Заметки и один исследователь (Часть Первая. Заметки)

Глава первая. И очнуться ото сна

Холодная зимняя ночь, безлунная, пустая, укрывала собой Равнинный Дэль, делая окрестности непроглядно тёмными и пугающими. Не такая холодная, разумеется, как где-нибудь в центре Ривер-Неммской Империи, но всё же заставляющая дрожать обескровленные пальцы и оборачивающая воздух вокруг лица клубящимся белым паром, в который и превращалось горячее дыхание, вырвавшееся на свободу. Снег, что стремительно выпал за пару-тройку дней, так же стремительно и растаял, являя взору именно тот пейзаж, к которому и привыкли местные жители – голые деревья, чёрная земля, жухлая, жёлто-зелёная трава, до сих пор пробивающаяся кое-где. Но ночью всего этого было не видно, и, возможно, к лучшему – больше пространства для воображения, можно нарисовать любую картину краше.

Одинокий путник вёл за поводья старого мула, глаза которого не могли различить хоть что-то в подобной обстановке, но животное беспрекословно доверяло хозяину и покорно двигалось вперёд. Наконец, уже за полночь, на горизонте показалось то, к чему и стремился пеший странник последние несколько недель. Замок. Вернее, дворец, сохранивший за собой право именоваться замком в угоду былым временам и минувшей значимости. Эль’Кавре.

Верный и преданный друг, один, посреди беспросветной ночи, рассекающий её гулкую тишину. Он мог бы пронзить ей мглистое чрево, выпотрошить его и обезопасить дорогу для всякого искателя. Именно это он и планировал сделать. Мечтал. Надеялся. Но как исполнить задуманное, не имея на вооружении даже надлежащего клинка? Сверкающего меча? Которого не существует больше, но только в руках вчерашнего затворника.

Когда-то путник звался Владыкой, совсем недавно, ныне же мог похвастаться лишь властью над отшельничеством. Преуспел? Принц уединения (одиночества). Продвигался по жизни от голодного кошмара к кошмару, возничий чудовищной колесницы. Слишком страстно желал и потому не настиг? Знал же, к чему приводит страсть, и что недаром у этого слова общие корни со «страданием». Единое происхождение.

Высокое лунговское происхождение – лучший спутник, провожатый или поводырь? Путешественник не знал ответа, да и знать его не особенно желал. Ведь теперь это не имело значения.

Добравшись до крыльца чёрной лестницы, предшествующей кухне, отшельник настойчиво застучал в дверь. Никто не открывал, оно и понятно, стояла глубокая ночь, и даже огней в окнах замка не наблюдалось. Но путник всё стучал и стучал, почти равнодушно, не придавая происходящему большой ценности и не впадая в гнев или же отчаяние. И дело возымело успех, а упорство принесло свои плоды – за дверью раздались шаги, некая возня, и вот, наконец, она заскрипела и отворилась, выпуская из глубин кухни немного тёплого света, но всё же достаточно едкого для такой темноты.

— Старик, тебе чего надобно? – недовольно пробурчала белобрысая молоденькая девушка заспанным голосом.

В одной руке она держала подсвечник о трёх ногах, другой же усердно пыталась закутаться поплотнее в вязаный платок, отороченный бахромой.

— Ты как сюда пробрался мимо привратников? Убирайся прочь, попрошайка! – прошипела она, как только последние следы сонной пелены с глаз упали и позволили видеть картину чётче.

— Желаю беседовать с хозяйкой замка, пригласи её, будь добра.

«Старик», отчего-то говорящий на редкость красиво и благозвучно, растянул губы в улыбке, обнажая при этом жемчужные зубы, такие, каких явно не могло водиться во рту столь дряхлого и помятого дедка. На белой, зеркальной поверхности эмали заиграли блики от свечей. В сердце служанки закралось подозрение на маленьких, пружинистых лапках, совершенно бесшумно и даже неузнаваемо. Девица не могла различить во тьме ночной и под пологом капюшона лица незваного гостя, излишне настырного для незнакомца. Но сомневаться она начала.

— Ночь на дворе! Или ты слепой, старик? Хозяйка спит. С чего ты взял вообще, что я бы стала приглашать её и тревожить появлением какого-то бродяги? Тебе чего надобно, ты кто такой?

— Просто иди, и пригласи её. Скажи, что старыйдруг желает её видеть.

Чужак звонко рассмеялся на слове «старый». Служанка недоверчиво поморщилась, явно неспособная отважиться на какие-либо оживлённые действия, и потому продолжила допрос:

— Ты кто такой? Кем будешь для повелительницы? Имя назови.

— Не могу, молодая госпожа, так ты мне всю затею испортишь.

Старец надменно и плутовато хмыкнул, вызвав тем самым очередную волну подозрительности в прислужнице Зэле. Она помялась недолго на месте, затем осознала вдруг, что одна голова хорошо, но две-то лучше, и решила позвать кого-нибудь на подмогу.

— Так и быть, дедушка… будь здесь, – уже более снисходительным тоном объявила юная служанка, но дверь всё же заперла на ключ, не пустив старика и на порог кухни.

Проскакав по лестнице бодрым шагом до покоев Эрдаумны Корны, Зэла принялась настойчиво стучаться в дверь. Точно так же, как недавно делал это гость нежданный. Ей открыла Корна, едва разлепившая очи, но уже успевшая прилично испугаться всех тех вестей, которыми могла ошеломить её прислужница, ибо в Эль’Кавре творилось непомерно много разного в последнее время.

Девушка, успокоив управляющую замком и заверив её, что всё относительно тихо и находится почти в полном порядке, вкратце обрисовала произошедшее у чёрного входа во дворец. Корна, вооружившись ещё одним подсвечником, братом-близнецом того, что пребывал в руках Зэлы, вздумала сама взглянуть на назойливого старикашку, оценить его и затем прогнать восвояси. Во всяком случае, Корна – чистокровная эльфийка высокого происхождения, третьего по высоте в Мирсварине, и её слово уж точно весит более и больше ценится, чем приказы какой-то там смертной девчушки, смиренной прислужницы. И если она не сумеет совладать с дряхлым чужаком, то разве имеет право занимать столь значимый пост?

Одинокий путник, ошибочно принимаемый каждым встречным за старика, услышал ровно то же, что и в первый раз: шаги, суету, поворот ключей в замке, движение засова, скрип двери, и вот на него смотрели уже две пары пытливых глаз.

— Ты кто такой? – сердито и недоверчиво провозгласила статная эльфийка в просторном ночном платье, обладательница длинных и вьющихся каштановых волос.

— Нет, не эту хозяйку… Зови другую, глупая. Ту, которая лунг, Металлию Дрейк, – пропел изворотливый господин, не уделяя внимания расспросам управляющей поместья и обращаясь исключительно к уже знакомой Зэле.

— Ты кто такой, изволь вначале ответить, – настаивала Корна, поднимая вверх одну тонкую бровь, непонимающая, каким образом такой скверный и обветшалый на вид тип очутился внутри таким бесцеремонным. – Не думаешь ведь ты, старик, что я побегу исполнять твои приказы здесь и будить госпожу, когда она первый раз уснула за четверо суток, а тебе не придётся и имя своё назвать?

Гость нахмурился, но мимолётно, вновь выдавливая из себя чванливую улыбку. Никто из присутствующих и не отметил бы столь беглой перемены в его настрое, но сведения насторожили путника, хоть он и пытался это скрыть. Почему та, к которой он явился, и ради которой так ревностно тужится разыграть некое представление, не спала четыре дня и ночи?

— Именно так я и думаю, госпожа Корна. Она знает меня, и знает довольно хорошо, и не откажется принять в любой неудобный час, – огласил во всеуслышание бывший отшельник, ныне проситель у кухонных дверей.

Корна искривилась, желая возразить нечто весомое, однако этот пришелец казался ей до боли знакомым, но, отчего-то, совсем неузнаваемым. Старик? Нет, едва ли. Это – светлоокий лунг, во плоти и крови, пусть и весьма дряхлой и поношенной плоти, так не свойственной древним. Эрдаумна ничего не ответила, просто захлопнула дверь перед носом наглеца и увлекла за собой Зэлу вглубь кухни.

— Что ему надобно? Может, объедки от ужина ему отдать, и он провалит к демонам? – полушёпотом поинтересовалась прислуга.

Эльфийка не говорила, лишь наматывала свои длинные локоны на указательный палец, как зачастую и поступала, испытывая смятение или волнение.

— Каков проныра, а! Уродлив, как демоническое отродье, а мнит о себе невесть что, – всё больше распалялась молодая женщина. – Постоянно улыбается этой… этой… мерзкой, нахальной ухмылкой. Простите, что разбудила Вас, госпожа, но что-то меня заставило подчиниться ему…

— Это – лунг, Зэла, – протянула Корна вполне бесчувственно, устремляя взор сквозь стену и ища тем временем в пучинах памяти имя, подходящие для наглеца у порога. – Иди, приляг. До рассвета ещё далеко, я сама разберусь.

Зэла послушалась и эльфийку, и посеменила из кухни. Иногда она молча оборачивалась, в надежде предсказать поступки управляющей по выражению лица, но всё было напрасно, и девушка так ничего и не смогла угадать. Корна же не знала до конца, следует ли будить Металлию или нет, когда шла по коридорам дворца, когда приближалась к дверям покоев владычицы и даже когда еле слышно стучала в них. Но как только эльфийка очутилась у кровати, посреди опочивален Дрейк, покрытых мраком и тишиной, хозяйка спальни подскочила на подушках так, словно её клеймом прижгли. Корна недовольно повела бровями, сочтя, что времени на раздумья выдалось слишком мало, и что госпожа пятый аркан слишком чутко спит для той, которой посчастливилось забыться так недавно, но так долгожданно.

— Что-то случилось? – встревоженным голосом поинтересовалась Металлия, вглядываясь в размытые и полупризрачные контуры своей управляющей. Впечатление, созданное обрывками снов и белой ночной одеждой женщины. – Что-то с Валентором?

— Нет, госпожа, всё нормально. Человек спит, мирно и беспробудно. Тут другое дело… Тут к Вам пришёл кое-кто. Очень странный тип, одет чуть ли не в лохмотья. Мы думали вначале, что он – простой попрошайка, но как же попрошайка добрался бы до дверей нашей кухни и стал взывать к Вам? В целом, он не называется, Вас выжидает. Прогнать его прикажете?

Металлия вяло и бессильно провела рукой по глазам, потёрла их, до конца ещё не осознавшая, кто именно явился к её порогу. Но затем встряхнула головой и принялась утомлённо подниматься на ноги. Корна водрузила подсвечник на подставочный столик и подала хозяйке замка её излюбленное пальто – длинное, чёрное, чешуйчатое и лоснящиеся, словно шкура исполинской змеи.

Уставший от долгого путешествия и неприятного ожидания странник услышал всё то же самое, привычное. Шаги. Стук каблуков. Засов. Скрип двери и скрежет. И вот на него опять неодобрительно взирали две женщины, одна из которых – как раз та, которую искал он.

— Майлун! – изрёк гость и улыбнулся.

Металлия насупилась, поджала нижнюю губу. Она поняла всё, или же думала, что приснилось ей это? Да и как тут можно что-то не понять, ведь всё очевидно. Разве многих она знает, столь уродливых и искривлённых ныне, но остающихся при этом неуместно самодовольными?

— Элезгор! – воскликнула госпожа пятый аркан и набросилась на пришедшего с крепкими объятьями.

Элезгор! Не может быть! Вот это имя, именно это имя Корна не осмелилась сопоставить с неказистой фигурой полночного гостя, ведь в просителе не смогла приметить ни единого сходства с Владыкой Архива. Но, раз уж хозяйка опознала в старике стародавнего друга, то, видимо, так оно и есть, и теперь-то управляющая имеет законное право отправиться в свои опочивальни и продолжить отдых. Судя по всему, она всё сделала правильно. Тем не менее, врождённое любопытство и страх за благодетельницу не позволяли темноволосой эльфийке удалиться на покой.

— Что за нелепые игры?! – сурово спросила Металлия, пытаясь изобразить возмущение. – Ты зачем досаждаешь моим слугам и скрываешь истинное лицо?

— Пойдём, женщина! У меня вроде имеется должок перед тобой, желаю возместить его немедля!

Элезгор вцепился в запястье подруги и повлёк её в сторону ночной мглы, но та сопротивлялась.

— О чём ты?

— Как же? Те цветы, что я обещал показать тебе, как только выберусь из башни. Помнишь? Не важно! Помню я. Пойдём. Первое дело.

Он поволок её по двору, и длинные полы ночного свободного и безыскусного платья развевались, чуть прикрытые и сдерживаемые плотной и упругой кожей пальто.

— Элезгор! Зима на улице! – насмешливо одёрнула его Металлия, всё-таки позволившая отвести себя от дома, пусть и на толику. Не на веху вовсе.

— Да, точно, – твёрдо и сухо ответил Владыка, теперь же известный, как «Никто». – Наверное, поэтому я принёс с собой это, как думаешь?

Он извлёк из потайного кармана истрёпанного камзола узкую колбу и протянул подарок подруге. Сосуд оказался на удивление тёплым, ещё сохранял температуру тела своего носителя. Через тонкое и прозрачное стекло искусной работы Металлия разглядела засушенный бутон солнцецвета, того самого прекрасного растения, любимого более других первым арканом Архива, Повелителем. Женщина даже не заметила, как её усталые губы расплылись в лучезарной улыбке.

— Аман-Тар… – прошептала она. – Это так… глупо.

— Но я же обещал. И как только сезон обернётся тем, что нужно, что благоприятствует росту, я первым делом провожу тебя до оговоренной поляны.

Она посмотрела на гостя исподлобья и хмыкнула. Вот где были эти нелепые обещания, когда Металлия их так ждала? Заблудились? Задержались на долгой дороге?

Уже вдвоём, два верных друга пришли обратно, на кухню Эль’Кавре, где Корна успела развести камин. При свете Металлия смогла разглядеть, что Элезгор изменился, но незначительно, совсем не так, как ей хотелось бы. Разве возможно вернуть столь великолепный облик в один взмах ресницами? Утратить его порой очень легко, без всяких утомительных маханий и счёта, и это чересчур хорошо было известно госпоже пятому аркану. Когда-то давно, на пути длительной жизни, той самой, о которой она почти три ночи рассказывала чужаку из Империи, Валентору (и который затем крепко спал), Металлия тоже лишилась привычного облика, соприкоснувшись с демонической кровью впервые. С кровью арашей. Но возвратить прежнюю внешность ей не удастся, это имкас[1].

[1] Имкас – то, чему суждено быть (хатр).

Недовольная, она окатила суровым взором Элезгора, который сотворил этот отталкивающий кошмар с собой самостоятельно, вручную, так сказать, и не нашла подходящих слов, чтобы отругать его как полагается, и как своенравный друг того заслуживает.

— Ну, что, стоило оно того? – измученным голосом спросила Металлия, опускаясь на деревянный стул рядом с Элезгором и подпирая подбородок рукой.

Хозяин снов, что всю жизнь мечтал и чаял обернуться владыкой слов, и наверняка даже грезил этим по ночам, тоже приметил некие изменения в госпоже пятом аркане Мирн Хатра. Цвет её лица стал более выразительным и здоровым, более живым, и она уже не напоминала бледного и обескровленного мертвеца. Услышав, что Дрейк так долго не спала, Элезгор решил было, что виной тому кровь аранов, но теперь, воочию, не видел причин и дальше так полагать. И блеск. Появился особенный, искрящийся блеск в глазах, который ничем нельзя подделать – ни новомодной косметикой, ни магией, ни окутыванием самого себя насильно покровом великолепности. Блеск, идущий всецело от души. Всё это говорило владыке о многом, и во многом же обличало его подругу, Аман-Тар.

— Ты знаешь меня, – задумчиво протянул Элезгор, – знаешь, какой я упрямый. Я никогда не осмелюсь сказать, что ничего не настиг в своих странствиях и скорее сочту, что, всё это, все мои поиски и скитания в Тчелане, уединённость, обусловлены чем-то важным, но пока что неведомым. Сокрытым. Что это было необходимо. И не зря.

Металлия тяжело и обречённо вздохнула.

— То есть, ты не нашёл пути в Редел? И заклятье тоже? Почему тогда покинул башню? Что заставило тебя сорваться с места?

Элезгор сверкнул глазами и насмешливо выдохнул. Имелось у него кое-что в запасе, то, что он не хотел обнародовать несвоевременно. Обнажать здесь и сейчас, даже перед ней.

Корна, всё это время приглядывающая за хозяйкой и её неоднозначным гостем, надумала удалиться и оставить владычицу замка наедине с кем-то получше, нежели смертный, убогий парнишка из Ривер-Немма. Удовлетворённо, и коварно улыбнувшись, она ушла бесшумно, как тень.

Металлия поднялась на ноги и побрела в сторону длинного разделочного стола, порыскала по нему недолго, желая предложить истомлённому путнику что-нибудь съестное и, не находя достойных претендентов, продолжила расспросы:

— Что молчишь? Опять надеешься ничего не говорить в ответ или же планируешь отделаться от меня иносказаниями? Не выйдет на этот раз.

— Почему ты не спала четыре ночи?

— Элезгор! Ты невыносим! Отвечай сперва мне!

Собеседница гневливо ударила кулаком по деревянной поверхности стойки, чем только вызвала лёгкую улыбку друга. Что-то звонко дрогнуло. Взгляд госпожи задержался на небольшой банке с вареньем, заготовленным самой Корной, и Металлия приняла это яство за хорошее подспорье в деле.

— Ты ужасно выглядишь, – иронично усмехнулась хозяйка замка, – и, наверняка, безудержно голоден. Есть у меня для тебя кое-что изысканное, но весьма странное. Тебе понравится.

Древняя прихватила банку со сладостью и украшенную ложку, и выставила эти сокровища перед Элезгором, и следила за тем, как разгорается огонь желания в глазах старого друга. Голод. Сколько лет он не ел нормально? Что вообще ел там, в этой худой и промозглой башне, чтобы отсрочивать прибытие неминуемого кошмара? Его голод, он должен быть нестерпимым. Но повелитель хорошо держится, впрочем, как и всегда, сверкая редким среди лунгов самообладанием.

— Это – варенье из лепестков шиповника из местного сада. Диковинное блюдо, крайне пахучее, само воплощение аромата.

— Вот видишь, стоило нагрянуть к тебе с цветами, пусть и засушенными, как ты посреди ночи разыскиваешь на кухне, месте не подобающем для такой почтенной особы, подходящие для моего состояния блюда. В наряде, однако, не столь утончённом, прозрачном, какие я привык наблюдать на дамах в сей поздний час.

Собеседница тревожно пробежалась ловкими руками по взъерошенным волосам, пытаясь придать им некую обтекаемую, и не столь объёмную, форму, а Элезгор смотрел, как утопают в разрозненных прядях её тонкие пальчики, и улыбался.

— Не обольщайся, тан чатар[2], – выговорила Металлия, растягивая губы и являя свидетелю неестественного рода оскал.

[2] Мой друг (хатр).

В ней что-то изменилось, определённо. Вернее, стало прежним, тем давным-давно ушедшим и утраченным, и вот возрождённым вновь. Элезгор, откупорив банку с вареньем и отправив себе в рот первую ложку вполне утончённого угощения, достойного его почтенной особы, отчаянно старался не закатывать от удовольствия глаза и не причмокивать так жадно. Попутно он рассказал, что после того, как набрался мужества и оставил поиски безопасной тропы в Редел через Тчелан (вместе с отголосками заклятья врат), то обнаружил, что все его роскошные одежды либо прогнили и истлели, либо их поразила плесень.

Недовольный, но не поверженный, он столкнулся с иным препятствием – ножницы, служащие лунгу для подравнивания собственных волос, не справились с его закостеневшими когтями. Обломав те кое-как, сторож одинокой башни узрел, что и его клинок проржавел, совершенно покинутый и заброшенный хозяином, к сожалению, выкованный не из тайлина.

Пребывая в Дэле Лог’Тчангра, Элезгор перебивался от одного червя к другому, от одного жука к следующему, мхом, грибами, скудной растительностью, ведь даже бессмертный лунг не способен ничем не питаться долгое время и находиться в сознании. Кошмары неминуемы при подобном рационе, но они даже привлекали владыку жутковатой возможностью среди бредовой мглы разглядеть нечто сущее и существенное. Не трудно представить, что кое-какая снедь, припасённая на случай выхода владельца из затворнического бытия, тоже напрочь испортилась.

Раздражённый, истощённый, вооружённый лишь связкой проржавевших (и отнюдь не золотых) дайнов, Элезгор выполз из своего убежища на свет белый и с прискорбием открыл, что снаружи царит зима. Сезон, который, вроде бы, привык всё выбеливать, но только не в Пределе, где вместо красивого и яркого, хрустящего снега под ногами всюду хлюпала бурая грязь. Обречённый даже не наестся и напиться так, как он того хотел, Владыка Архива направился первым делом в близлежащее поселение. Но единственным ездовым животным, которое ему всё-таки удалось там выменять на цельные деньги, что пощадило время и влажность топей, оказался лишь старый, дряхлый мул. Не оправдывающее ничьих надежд пополнение в силах, скверный товар. На нём-то Элезгор и добрался до Эль’Кавре, попутно крайне аккуратно и вдумчиво поглощая всё мелкое и съедобное, что встречалось ему на тропах. След из крошечных, но многочисленных смертей тянулся до самого светлого замка, не иначе.

Металлия смотрела на рассказчика сердито и неодобрительно, но на самом деле она радовалась. Разным, призрачным вещам. Вроде тех, что круг её друзей вновь сомкнётся, и если всё никогда не станет прежним, ибо это невозможно, то уж точно лучше, чем сейчас, чем было до сего момента. Ведь самый великий в мире упрямец, по совместительству и величайший в Мирсварине лунг, одумался и вернулся к жизни. Невероятно. Но, если случилось даже это… то, возможно… возможно…

Вскоре Элезгор отослал старинную подругу спать, продолжая любовно облизываться на пустеющее тело банки с вареньем. Правда, он хорошо знал, что если пожадничает и поддастся вожделению, то его снова вырвет, и долгий путь к исцелению собственной оболочки придётся начинать с нуля.

Безмятежных и целительных сновидений – именно этого он и пожелал для Металлии Дрейк, не зря именуемый владыкой грёз. От слуг он узнал затем, отчего древняя так долго не могла отдыхать даже без аранской крови – виной всему жалкий смертный. Шиэндин, что побывал в одинокой башне, полнящейся птицами. Валентор. Исполнив какую-то трудновообразимую глупость, не поддающуюся осмыслению вовсе, человек угодил в лапы демона и чуть было не лишился жизни. Но ему повезло. Поражение плоти не властно над теми, кому не посчастливилось явиться в Митсилан с бессмертием в руках. Так ведь? По крайней мере, так считается. Вскоре это прояснится.

Теперь чужестранец, имперский гражданин, лежит на втором этаже, в беспамятстве, с умело залатанной спиной, умащённый различными мазями, а хозяйка замка ожидает, очнётся тот или нет, скитаясь от угла к углу, без успокоения.

Сказать честно – совсем иного ожидал Элезгор, когда наведывался в гости к Металлии. Недавно и ему приснился сон. Почти волшебный, магический, пропитанный майном насквозь. Он видел свой меч. Его след, тень? Нет, настоящий меч, Сверкающий клинок из окаменевшего льда, из Тисна, что почил во времена Ранд’юра на просторах Эль’Тариота и так и не был найден.

Лилейно-розовое предрассветное небо, покрытое рябью рваных, кружевных облаков. Белокаменные плиты под ногами. Поступь отдаётся от них гулким стуком каблуков сапог. Облака сгущаются и опускаются наземь, оборачиваясь где-то на горизонте образами могучих, прекрасных лошадей, застывших в прыжке. И меч. Один, среди мраморных плит и утренней дымки. Несмотря на то, что весь сон окутывал молочный туман, он казался Элезгору кристально-чистым. Ясно всё.

Металлия же, проспав довольно долго и распахнув глаза далеко за полдень, приняла здравое решение просто перевернуться на иной бок и накрыться одеялом с головой, создавая себе тем самым личную, продлённую ночь. Она не хотела сталкиваться с реальностью при свете свежего солнца и проверять, что из произошедшего за последние суток восемь случилось на самом деле, а что было лишь видением, слепленным из обрывков желанного. Ещё рано для таких подвигов, нужна передышка.

Элезгор, скоротав ночь в гостевой комнате в обнимку с початой банкой варенья, поутру обнаружил, что слуги так и не смогли добыть для него наряда, более соответственного высокому происхождению и положению нового постояльца, чем его привычная истрёпанная ряса, да прохудившейся камзол.

Вообще, Великого Проводника ожидало ещё ни одно неприятное открытие. Ворвавшись в покои Металлии, беззастенчиво и самоуверенно, он вдруг натолкнулся на двух аранских дев, похожих между собой, как и приличествует благородным вампиршам. Они истошно визжали, но проворно и живо вытолкали негодяя из опочивален, а Элезгор недоумевал, что же эти бестии забыли в спальнях хозяйки. Сами спальни не особенно интересовали владыку, он стремился в каменную ванну – единственную в Эль’Кавре. Как же раздулось удивление древнего, когда он узнал и осознал, что теперь лучшие комнаты в замке принадлежат вовсе не владычице, а её наречённой подопечной – Дамине Манназ, столь скверной персоне, о «добронравии» которой ходят легенды на просторах Мирсварина.

Элезгор даже встретился взглядом с Миной в то утро. Кровавая повелительница не имела представления, кто такой, этот старик, и окатила его невероятно презренным взором, задержавшись на долю мгновения на банке варенья в руках незнакомца. Искривившись и насочиняв себе различного рода «извращений», которыми мог увлекаться новый недостойный гость госпожи, Мина просто уплыла в дальние комнаты. Разумеется, ни о каком доступе к ванне не могло идти и речи.

Мало того, что, стоило Элезгору лишиться своей обезоруживающей окружающих внешности, наравне с дорогостоящими нарядами, как с ним моментально прекратили считаться, ещё и Металлия зачем-то уступила комнаты, прежде принадлежащие ей, Мизраэлю и Норвагорну, затем ей и Мизраэлю, и затем просто ей, этой никчёмной, самовлюблённой девчонке, делая наилучшую часть дворца непригодной к использованию.

И Норвагорн, старый чёрный пёс, застрял где-то в пути, чем тоже изрядно раздражал Владыку Архива, да, ко всему, лунг-отшельник потерял ложку, выданную в комплекте с вареньем, и теперь обмакивал в липкое содержимое банки свои новенькие костлявые и когтистые пальцы мертвеца, облизывая их не без наслаждения. Что за странное, продлённое удовольствие, правда, с неприятным послевкусием старины?

* * *

— Тайли! – прокричал он имя, что так хорошо усвоил за последнее время, и подпрыгнул на кровати, приняв наполовину сидячее положение, от которого могла бы закружиться голова после длительной болезни.

Никто не ответил, голос проскакал по каменной кладке стен, отразившись от них пару раз перекатистым эхом, но даже не осмелился разбудить спящую на кресле светловолосую служанку. Зэла, приставленная следить за состоянием парнишки днём, вместо добросовестного исполнения возложенных на неё обязанностей, предпочитала мирно дремать, ведь за выздоровление иноземного гостя не ратовала. Прислужница изначально полагала, что от «молодого господина» ожидаются только лишь проблемы, и что, если он и не навлечёт падение и крах на Эль’Кавре, то хозяйку замка точно огорчит, и не раз.

Чужестранец прижал горячую ладонь к потному лбу, будто проверяя, остаётся ли тот на законном месте, и пару раз встряхнул головой, желая избавиться от последа неприятных снов. Там, в болезненном бреду, он видел себя со стороны. Вернее, собственный скелет, покоящийся на безудержно яркой, изумрудной траве среди голубых и белых бутонов колокольчика. Через кости прорастали блестящие кристаллы, постепенно замещающие собой весь остов, который медленно превращался в минеральный особняк. Отвратительно, отталкивающе, несмотря на то, что очень красиво сверкает на солнце.

Всё то, что имперец слышал от Металлии в заключительный день трезвости, это правда? Или привиделось ему в мареве болезни? День?.. Скорее ночь, не день вовсе. Или же больше, вернее, дольше? Сколько прошло времени? Утешало одно – Ривер-Неммский гражданин помнил всё. Обещания, данные лунгу не менее чётко, чем зароки, предоставленные себе самому.

Юноша чувствовал себя гораздо лучше, чем прежде, находясь в сознании. Ему померещилось даже, будто он проснулся обновлённым, усовершенствованным. Этого не может быть, разумеется. Поражение плоти миновало его пустую голову, как и лунная жатва, за что следовало бы бесконечное число раз воздать хвалу и жертвы богам Ривер-Немма. Но новоиспечённый молодой господин принялся сомневаться, способны ли такие действия облегчить участь и паломника куда более прилежного и верующего, чем он.

В конце концов, Зэла открыла глаза и узрела, как гость хозяйки замка восседает на краю кровати, бледный, но выглядящий очень даже неплохо для того, кого она заочно считала погибшим несколько дней. Удивительно, но не сулит добра.

— Надо же… очнулся, – сухо выдавила из себя прислужница, не спешащая на радостях выбегать из комнаты и рассказывать о случившемся вышестоящим.

— Где твоя госпожа? Она в замке? То есть, наша. Где наша госпожа?

И всё же, говорящий не до конца окреп, и слова его не обрели уверенность. Хотел бы он добавить примечание: «прежнюю уверенность», но разве таковая вообще имела место в Мирсварине? Хоть когда-то в его жизни? Кажется, чужестранец только-только отыскал следы её благотворного влияния на бытие перед погружением в долгий сон, но не сумел вынырнуть из забвения на руках с заветным призом. Правда, слишком мало времени прошло, и он не мог ещё судить достоверно о том, что же это был за выигрыш на самом деле: истинная уверенность или же просто тусклый отпечаток той?

— В замке. Сидела с тобой несколько дней, рассказывала что-то, пока ты бодрствовал. Не помнишь этого? Потом ты потерял сознание, она всё равно сидела тут и ждала.

На этих словах молодой господин счастливо улыбнулся, чем вызвал непонимание и некого рода неприятие на лице Зэлы.

— Ты хоть имя-то своё помнишь? – нахмурившись, поинтересовалась служанка.

— Безусловно, помню, женщина! Моё имя – Валентор.

Девушка подумала, что подопечный, вверенный ей, довольно бойко изъясняется для больного при смерти, и отправилась на поиски Корны с доложением.

Слухи о том, что Валентор пришёл в себя и находится в добром здравии и не менее добром уме, достигли ушей Металлии только ближе к вечеру, когда за окнами уже стемнело. Она обсуждала с Элезгором планы на будущее и рассказывала другу обо всём том, что успело приключиться за примерно тридцатилетние башенное затворничество Проводника, когда взволнованная Корна проникла в залу и прошептала владычице последнюю весть. Металлия оставила позади все имеющиеся дела и выбежала из комнаты. Пока древняя продвигалась по мрачным коридорам дворца, едва освещённым, никак не могла усмирить и приручить собственное сердце, что намеревалось то выпрыгнуть из груди и помчаться вперёд хозяйки, то опуститься до пят увесистой глыбой, словно преградой, и потянуть обоих на дно.

Валентор не осмеливался самовольно покинуть покои и отправиться на розыск госпожи, потому, что не знал, что следует сказать первым делом. Он искал верные слова, единственно правильные, те самые, призрак которых ежедневно преследует каждого лунга, знакомого историку. Теперь и имперец сделался добычей их злого духа, и без всякого соучастия назойливого счёта до двадцати пяти по три раза. Или наоборот?

Путешественник желал метаться по комнате, желал вытоптать себе колею в твёрдых, каменных плитах пола, но предпочёл не суетиться, и замуровал все тревоги в душе, сурово наставленный непреклонной Зэлой не совершать лишних телодвижений. Только в зеркале, значимость которого прежде недооценивал, Валентор осмотрел свою спину, теперь способную покрасоваться изящными и аккуратными шрамами, вполне многообещающими.

Он приметил, что и сам изменился как-то, внешне. Или же молодому господину почудилось эти перемены? Такое вообще возможно? Вряд ли. После болезни, по обыкновению, меняются в худшую сторону. И что это за кровь лунгов такая магическая, которая за один приём смогла не только отогнать смертельный недуг, но и обернуть больного в лучшую версию себя самого? Нет, это просто наваждение. Или Валентор чрезмерно рад, что проснулся живым и здоровым, в замке той, которую избрал для себя навек? Именно радость, упоение и самодовольство заставили его взглянуть на личное отражение по-новому, свежим, ясным взором, доступным прежде исключительно лунгам. Что, если он всегда таким был, просто никогда этого не замечал?

Оставив спину в покое, Валентор долго всматривался в особенности своего лица, цвет которого, должно быть, тоже вылинял в лучшую сторону. Ровная, светло-бежевая кожа, чуть золотистая, как и полагается среди уроженцев его семьи, высокие и хорошо оформленные скулы, прямой нос, скошенный, плоский подбородок, тем не менее, не портящий общую картину. Тёмно-ореховые, почти карие глаза, миндалевидные, не слишком маленькие, не слишком крупные, но такие, как до́лжно. Густые, правильные брови, отменно подчёркивающие остальные черты, и каштановые волосы, спереди длиной до скул, сзади же опускающиеся почти до плеч. Недурно, разве всегда он считал себя таким заманчивым?

Улыбнувшись и проведя рукой по бороде, вернее по подбородку, тому месту, где когда-нибудь обозначится борода, Валентор вернулся в постель, которая успела ему надоесть за долгий день одиночества, и начал размышлять. Иногда к нему захаживала Зэла, или другая служанка, черноволосая, имени которой выходец из Империи никогда не знал. Заглядывала даже Корна с целебными напитками. Она подозрительно посматривала на молодого господина, пока тот поглощал зелья. Только никак не появлялась та, которую он ждал, и тревога всё усиливалась с каждым прожитым мгновением. В голове Валентора крутились сотни противоречивых мыслей, наперебой горланящих неприятные, опасные доводы, вроде: «она не желает тебя видеть», «она доверилась тебе оттого, что рассчитывала на твою смерть», или даже: «ты сам всё выдумал, у вас нет ничего общего». Но человек отгонял их, как назойливых, вредоносных, плотоядных мух, ведь ещё не умер и достойной их пищей не располагал.

Зэла с привычным для неё безразличием покрывала шрамы гостя особенной мазью, совершившей то ещё путешествие по Мирсварину, куда более длительное и захватывающее, нежели сам потерпевший. Валентор только закончил ужинать и уже ровно ни на что не рассчитывал сегодня, как дверь скрипнула и отварилась, пропуская в затхлые покои стройное тело хозяйки замка. Она желала изобразить что-нибудь, разыграть больного, подкрасться к нему и напугать, посмеяться, может и не над ним, но в целом – определённо. Поступить так, как и привыкла делать, испытывая некие неудобные чувства, но ничего не вышло, ведь после проникновения в комнату тут же встретилась с Валентором глазами. Он восседал на краю кровати, гордо расправив спину и предоставляя её поверхность во власть служанки, без рубашки, склонив голову на грудь, так на себя не похожий. Но стоило ему заслышать шаги, скрип, как голова устремилась вверх, а глаза вперёд, и обнаружили они в дверном проёме растерянную Металлию, саму так и не нашедшую нужных слов. Слова – проклятье, бремя, благодать для лунгов.

Валентор ничего не вымолвил, ни приветствия, ни клятв, ни обещаний, только растянул бледные губы в особенно довольной улыбке. Не такие обескровленные, какими Металлия целовала их в первый и последний раз перед тем, как выложить перед имперцем все карты на стол (а, вернее, одну – карту собственного пути и долгой жизни), но всё ещё недостаточно здоровые. Она подошла к человеку сзади, попутно изымая из рук прислужницы банку с мазью, и тихо объявила: «дальше я сама». Разве Металлия, Великий Дракон Предела, из породы тех, кто отрекается от сделанного и в страхе скрывается от чар какого-то смертного, совсем не смертоносных для неё? Нет, не бывать этому, она же майндзур[3] и чары здесь не имеют власти. Зэла бесшумно покинула свой пост и оставила хозяйку наедине с гостем.

[3] Тот, на кого не действует магия, «немаг» (хатр).

Шрамы выглядели весьма недурно. Предварительно обработанные умелым врачевателем и аккуратно зашитые, ныне уже без нитей, они заживали сравнительно быстро, и день ото дня из лилово-красных выцветали в менее насыщенный оттенок, близкий с общим тоном кожи пострадавшего. Металлия опустила два пальца в густую, пахучую мазь, заключенную в непримечательную для такой драгоценности баночку, зачерпнула чуток и стала втирать её в отметины. Увлеклась, положила вторую ладонь на спину того, кого уже успела назвать другом, водила руками без особой цели. Прикосновения, столь долгожданные для Валентора, едва не оставляли за собой истинный, прожжённый след.

— Я жду твоих наставлений, – иронично проговорил молодой господин.

— И не подумаю тебя поучать, – с усмешкой ответила женщина.

— Тогда расскажи мне, Аман-Тар, что приключилось с вратами, после… ну… сама знаешь, после чего. Того, что я устроил. Выяснилось, кто их открыл?

— Ничего выдающегося не приключилось, всё, как всегда. Мы запечатали их, никаких подозрительных следов обнаружить не удалось. Верится мне, то и был тот самый «верный способ убеждения», что Ткач владеет необходимым Лассе заклятьем, именно то, о чём и говорил мне эльф Брилиан, тенерукий братец Разора.

— А Вирсан? Та зеленокожая иларка? Жемчужная Вирсан, казнь покупательницы чертежей которой я имел… «честь»… наблюдать. Вы выяснили, связана ли она с заклятьем врат и происходящим ныне на южных границах Предела?

Металлия самодовольно хмыкнула и улыбнулась, посчитав, что рассказала Шиэндину многое из того, что вообще бы не следовало никому говорить, и теперь он задаёт неудобные вопросы о ситуации, которая не имеет к нему никакого отношения. Зачем она это сделала?

— Выяснили только то, что имелось у неё одно запретное совершенное заклятье – о подчинении духовных рабов, и она его, почему-то, бросила. Брилл говорит, что среди вод Лассы тоже ходит один илар – Рубиновый Джнев. Что он там делает? Он же лунгидзур[4]! Вирсан – его дальняя родственница, и, видимо, чертёж вообще не её собственность, она его выкрала. Этот Джнев – известный погонщик рабов, заклятье принадлежало прежде ему и как-то связывало этих двоих? Не знаю, похоже, Вирсан просто пыталась обналичить чертёж в звонкие дайны. То, что она нам поведала, сама о том не подозревая.

[4] Не лунг, представитель иного происхождения (хатр).

Пока Металлия говорила всё это, медленно и почти безучастно, она добралась пальцами до шеи Валентора и зачем-то принялась её разминать. Тогда не в меру любопытный имперец развернулся, ухватился за запястья женщины и легко и ловко уложил её себе на колени.

— Что ты делаешь? – воскликнула древняя не скрывая улыбки. – У меня руки грязные…

— Раз так, оставь их при себе и не мешай мне.

Валентор всё это время держался, как мог, но чувствовал он одно – сокрушающую всякие жизненные силы неуверенность. Сомнения всё портят? Сомнений нет, это – истина. И чтобы как-то переступить через такое болезненное состояние, невыносимое, просто сделал то, о чём и мечтал долгое время, находясь подле своей госпожи, обнимая её во время сна. Поцеловал. Она одобрительно сомкнула пальцы, перепачканные в мази, у него за головой и отдалась порыву всецело.

— Видишь, я снова сдержал своё слово, – напыщенно изрёк Валентор, отпрянув от лунга и двусмысленно улыбаясь. – Не сдался. Я здесь, Металлический Дракон, чью броню я разобью всего лишь стуком пальцев по поверхности.

— Замолчи, – с усмешкой отозвалась Металлия, отводя взор в сторону. – Разве есть у нас время на эти глупости? И право? Разве ты не знаешь, что ожидает Предел впереди?

— Мне на это наплевать.

Так человек и заключил. Ему плевать на это. На Предел, на нависшую угрозу, на опасности, на всё, кроме одного. Того самого, единственного, что так долго оставалось недоступным для Металлии, существа воистину могущественного, но не более удачливого, чем иной страждущий под светом Дион и Цер. Возможно, ей в жизни посчастливилось всё же более других, особенно смертных, просто сама она упорно не замечала личного везения, лишившись однажды «правильного», лунговского глаза. Валентор ещё точно не решил, он предпочитал в тот момент вообще поменьше думать, не в меру уж печальное занятие, наводящее тоску. Сомнения.

Поцеловал её снова, и она ответила тлеющей взаимностью, руки его почти успели проскользнуть ей под камзол, но в комнату без стука и церемоний ворвалась Корна, вооружённая тазом горячей воды, свежими полотенцами, губкой, что добывали в водах Залива Змеи, и другими принадлежностями для мытья. Именно это и планировал сделать Валентор ещё до прихода Металлии – помыться.

— О, нет! – вскликнула управляющая, предосудительно поглядывая на этих двоих в объятьях друг друга, даже не соизволивших принять надлежащие позы. – Нет, не трогай госпожу! Она заразится от тебя человеческим смрадом! Вонью!

— Оставь нас, – скомандовал Валентор, но эльфийка и с места не сдвинулась.

Хозяйка замка хихикнула, но разомкнула кисти и поднялась на ноги. Ухватившись за принесённое полотенце и вытерев о него руки, она планировала всё-таки покинуть покои своего гостя, хотя бы на время, до утра.

— Твои записи здесь, если вдруг о них беспокоишься, – проговорила древняя, игриво улыбаясь.

Записи! Как Валентор вообще посмел позабыть о заметках и дневниках?!

— Надеюсь, ты их не читала, – растерянно прошептал он. – Я там разных вещей о тебе написал, не очень приятных, порой. От незнания. Но теперь я знаю всё.

Но теперь он знает всё. Металлии следовало бы рассмеяться на этой реплике, но она этого не сделала. Возможно, ей также следовало прочесть всё то, что успел настрочить чужестранец за своё короткое пребывание в Мирсварине, но и этого она не сделала тоже. Правда, человеку Дрейк об этом не скажет, нет. Вновь улыбнувшись, на этот раз немного коварно, госпожа пятый аркан направилась в сторону дверей, но Валентор её окликнул:

— А моя одежда? Где моя одежда?

— Зачем она тебе? – недоумевающе поинтересовалась Металлия.

— Мы её сожгли! – безжалостно объявила Корна.

Валентор чуть было с кровати не подскочил от удивления. Сожгли – это очень плохо, очень!

— Нет! Демоны побери! Там же было кое-что! – завопил он. – То самое, что я пытался предложить тебе, как плату за помощь в нашу первую встречу в Сверкающих горах! В Одинокой таверне! Сохранил это в потайном кармане!

— Успокойся. Оно у меня. Я верну тебе «это», – сказала древняя.

Уже, будучи в дверях, она зачем-то добавила:

— Элезгор в Эль’Кавре.

И ушла.

То, о чём так беспокоился Валентор – небольшой амулет, маленькая семейная реликвия, имеющая огромную ценность лично для него. Стилизованное изображение черепашки, с почти прямоугольным, однако закруглённым по краям панцирем, что усыпали спиральные узоры и завитки, и глазами в виде концентрических кругов, было вырезано из голубовато-зелёного, потрясающе лёгкого минерала, именуемого по-разному, в зависимости от того, в какой части Империи находишься: зелёный кремень, малахитовый кремень, Кирлатский камень, золотой клей. Эту уплощённую фигурку ещё прадед Валентора привёз в Ривер-Немм, там мастер просверлил отверстие в её рту и нанизал черепаху на тонкую золотую цепь. Впоследствии, прадед Валентора основал имперские Палаты Славословия, а частный талисман сделал эмблемой организации.

Изначально, Валентор предполагал, что именно амулет помог ему преодолеть перевал в Сверкающих горах, найти путь до Одинокой таверны, встретиться с Металлией, своей благодетельницей и покровительницей, пройти через все перипетии, что выпали ему на дорогах Мирсварина, и так и не сгинуть, несмотря на отчаянное стремление довести личную историю до гиблого конца. Он никогда не упоминал черепаховый талисман в своих записях, потому, что среди люда Ривер-Неммской Империи бытовало поверье, будто такие действа способны ослабить охранные возможности оберега или же указать злым духам, как проще подступиться к нему. После всего услышанного от Металлии, Валентор уже страшно сомневался в том, что талисман вообще имеет хоть какую-то магическую силу, не сосредоточенную в его собственной голове. Несмотря на то, что сами лунги верят в талисманы. Нет, не так. Дрейк говорила, что они знают о могуществе тех.

Валентор же узнал иное – судьбу маленькой черепашки, вырезанной из просвечивающего голубовато-зелёного минерала небывалой красоты он решит самостоятельно. Человек уже определил эту судьбу. Славно, что поделка не досталась огню.

Значит, Элезгор распрощался с постом отшельника и вернулся к числу живых и живущих? Металлию должны порадовать эти сведения. Валентору думалось, что так его возлюбленная станет меньше печалиться. Норвагорн ведь тоже дал слово, что подтянется в Эль’Кавре и поможет? Слово лунга нельзя нарушить. Это Валентору нравилось. Ему безудержно нравился новый мир, в котором человек очнулся сегодня. Впереди ещё много труда, много работы. Но о тяготах имперец избрал не раздумывать. Не сейчас.

Он надеялся, что Металлия явится к нему в покои под покровом ночи. Но та не пришла. Не терпела всякого рода покрывал и укрывательств с тех пор, как выскользнула из-под тени Разора.

Валентор опять засомневался. Не в ней. В себе. Разве он настолько хорош и неотразим, чтобы сравниться с лунгом? С любым из них, пусть то будет хромой, безрукий, юродивый? Но когда дело дойдёт до Элезгора, воистину великого и великолепного, на какие задворки шкала сравнения выбросит незадачливого путешественника человеческого происхождения? И даже по-настоящему увесистое сердце не в силах предотвратить столь дальний отлёт от желанной отметки «идеально подходящий спутник», предназначенный только для неё одной.

Элезгор, так и не раздобывший в замке пристойного убранства для себя, полулежал на одноместной кушетке, разодетый в приличные лохмотья, и мог бы выглядеть вполне внушительно, если бы не обветшалый наряд. Если бы ни тощее тело мертвеца, если бы ни глубокие морщины на лице и нездоровый, серо-синий цвет кожи, если бы… что уж там. Если бы не вся его оболочка. Лунгидзуры больше не подмечали в повелителе нечто неземное, или, по меньшей мере, достойное уважения, но содержание-то не изменилось. Не изменился и он сам. Металлия очутилась права. С каждым прожитым днём вне башни, Владыка Архива всё отчетливей осознавал, что та несомненно права, а Элезгор – прежний, но не совершенно.

На низеньком столике перед лунгом, который по обыкновению использовался для игры в карты или кости, выросла целая вереница из узорных стеклянных баночек, наполненных различными сортами варенья. Элезгор даже и не подозревал, что у его подруги, Металлии, имеется в доме столь утончённая утварь. Но, скорее всего, к этому приложила руку Корна, эльфийская управляющая, которая и расставила все виды сладкого кушанья частного производства перед Проводником, заметив в том оживлённый интерес к её кулинарным способностям.

Она околдованными глазами смотрела на Элезгора и видела не истерзанную кожуру отшельника, но того самого лунга, каким он слыл когда-то. Серебряного Быка. Повелителя. Властителя чар, музыки и снов. Хозяина Сверкающего клинка изо льда, холодного, словно сердце его господина. За этот взгляд Элезгор и полюбил общество Корны… Не то, чтобы именно «полюбил» – скорее терпел с гораздо меньшим недовольством, чем привык испытывать среди выходцев из менее благородных и родовитых семей эльфов. Всё это предрассудки, безусловно, и напускное высокомерие. Но, в конце концов, он ценил в окружающих иные качества, а не такие, что превозносили в лунге дамы. Впрочем, как и остальные, ограниченные и приземлённые, ослеплённые лживым сверканием личины, но не личности. Все те, кто водружают плоть на наивысший пьедестал.

Во всяком случае, в глазах Корны Элезгор узрел прежнего себя. И ему это нравилось. Ощущение сладкое и пьянящее, слаще и ароматней любого варенья из лепестков роз. Нечто подобное можно было уловить и в лучистых, разноцветных очах Металлии, но теперь там горит иной блеск, яркостью своей способный размыть, затереть всяческое отражение. Но, всё-таки, повелитель ведь не совсем тот же самый. Не до конца. Это невозможно, лунг-отшельник прошёл слишком много дорог, целая жизнь, и целая бездна отделяла его от образа минувших лет.

Так что ждёт его впереди? Что будет дальше, когда одно сложится с другим, и тело древнего восстановит былой облик и могущество, дополняя своими силами обновлённый дух внутри?

Покамест Элезгор смиренно примерял внешность больного и немощного старика – загадочное предприятие, доступное далеко не каждому бессмертному. «Смиренно». Вряд ли можно выразиться подобным образом в сторону хоть одного лунга. Располагая неиссякаемым запасом свободного времени для раздумий и почти полным отсутствием мирских забот, кроме бремени дряхлого тела, Проводник решил, что настал час возвращения в Архив. Давно пора. Он знал, что Металлия имеет несколько странные идеи, как справиться и с Лассой, и с Ткачом. Теперь владыка тоже их имеет, только свои, собственные. Отличающиеся от мыслей Великой Госпожи, но вот отличные ли – покажет лишь новый оборот колеса.

Все прошлые дни этот человек, Валентор, шатался по замку без дела, по мнению Элезгора, и лунг старательно избегал встречи с ним. Негоже прославленному древнему бояться маленького, беззащитного смертного, лунгидзура. Элезгор и не боялся, отнюдь, просто не успел ещё составить представление о чужеземце, выработать плана действий и набросать персональный тактический свод.

Когда Норвагорн, прекрасный черноволосый мастер меча, хозяин мрачного близнеца Тельмасс, въехал в предместья Эль’Кавре, о его приближении уже было доподлинно известно Элезгору. Прочная связь не может лгать.

Норвагорн, горделиво распрямляющий спину в седле, одетый по обыкновению в чёрное и тёмно-серое, вёл за собой ещё одну навьюченную поклажей лошадь. Проводник Архива нагрузил его массой поручений, несмотря на то, что друзья не виделись очень давно.

Элезгор лично оповестил Металлию о том, что член малого круга снова замелькал на горизонте, пусть уже и не как померкшее и жестокое светило Предела, но как горящий метеор. И она поверить не могла, что всё это происходит на самом деле. Вместе лунги покинули стены замка и вышли во двор, дожидаться дорогого гостя. Быть может, не хотели предоставлять возможностей непосвящённым хоть что-то усвоить из грядущего разговора, или не желали терпеть дольше разлуку, но остались только вдвоём наблюдать за прибытием Норвагорна. И заняли позиции стражей дозора недалеко от старой заводи западного крыла, поодаль от клеток неводных, под кровом лысой кроны дерева, которое не больно-то преуспело в достижении заоблачных высот и так и не разрослось.

Металлия, сама одетая в излюбленный чёрный плащ и тёмные штаны, опиралась спиной на гладкий ствол и всматривалась в размытую точку на пыльной дороге, которая вскоре преобразовалась в фигуру мастера мечей, её бывшего учителя, теперь просто чатара, духовного близнеца.

— Ха! – громогласно усмехнулся Элезгор, выглядящий ещё немножко краше прежнего. Лучше с каждым днём. – Его причёска не изменилась. Поразительно! Никаких разительных отличий от того, что я помню.

— У тебя всё ещё плохо получается, повелитель, – недовольно проворчала собеседница.

Чёрные, блестящие волосы Норвагорна всегда выступали жертвой непреодолимой тяги хозяина к переменам, но только в убранстве головы. Теперь же, мастер меча, прозванный друзьями чёрным псом, ничего не менял в своей причёске долгие годы – всё тот же высокий хвост, собранный на затылке и имеющий привычку раскачиваться при быстрой ходьбе, словно маятник, две пряди до ключиц, опущенные у висков, и негустая чёлка, обрамляющая белый лоб. Неужто бывший третий аркан Мирн Хатра выбрал себе новую именную печать?

— Он не изменял ей со времён Ранд’юра. Думаешь, просто так? – как бы случайно обронил Великий Проводник и получил лёгкий удар кулаком в плечо от пятого аркана Хатра.

У Металлии имелось в запасе множество малоприятных реплик, вроде: «посмотри на себя», «ты сам желал жить в придуманном мире», или: «ты только делаешь вид, словно зришь в будущие, сам же грезишь о былом», но она не спешила обнажать их лезвие и натачивать его поострее, выбирая наиболее колкие и удачные слова. По крайней мере, до тех пор, пока верный друг её, Элезгор, сам не окажется в силах обнажить собственное оружие, словесное, или не очень.

— эр’Аман-Тар! – торжественно изрёк Норвагорн, подъехав к лунгам и выпрыгнув из седла.

Его волосы, предмет пристального внимания друзей, рассыпались по плечам, метнувшись в сторону, и призывно блеснули в лучах холодного, почти белого зимнего солнца.

— Что, хвастаешься силой, ловкостью и притягательностью? – ядовито поинтересовался Элезгор, скрещивая руки на груди.

— Не приходится, – самодовольно ответил Норвагорн, подходя к стародавним друзьям и заключая в объятья вначале Элезгора, сильно похудевшего и похилевшего, к ужасу хозяина мрачного близнеца.

Попытавшись не выдать смятённых чувств и расстройства ни лицом, ни глазами, мастер меча перенаправил внимание на Металлию. Подставив сжатый кулак к груди и низко поклонившись, он проговорил:

— Моя госпожа. Ты волшебно выглядишь, поистине, избавление от аранской крови – лучшая, из твоих затей.

Дрейк рассмеялась и добавила:

— Ты слишком долго сидел в уединении и теперь странно изъясняешься, не свойственно себе самому. Вы местами решили обменяться?!

— Надолго ли? – усмехнулся Элезгор, и тут же по губам его пробежала та самая улыбка. – Лучше скажи, ты привёз всё то, о чём я просил тебя, тан чатар?

— О, да разве я посмел бы показаться без всего того, что успел наобещать? – хмыкнул Норвагорн и направился к навьюченной добром лошади.

Именно из-за этих «поручений» мастер меча так задержался в пути и прибыл даже позже Великого Проводника. Проскользнув по поклаже руками в кожаных перчатках, искусно пошитых из самой тонкой и мягкой кожи, Норвагорн извлёк вначале несколько свёртков одежды и предложил их для ознакомления Элезгору. Тот провёл пальцами по поверхности ткани, бегло рассмотрел цвет и узор, и затем состроил недовольную мину. Металлия насмешливо покачала головой, а хозяин мрачного близнеца насупился и прошипел:

— Ну, прости, тан чатар! Куда уж мне до твоего изысканного вкуса! А вообще, знаешь, бери, что предлагают. Или ходи в своём… рубище. Или, ещё лучше, в тех огрызках, что оставило время от твоих запасов одежд в сыром Лог’Тчангре.

— Сойдёт, до Эль’Тариота, – выдавил сквозь зубы Элезгор.

Черноволосый возмущённо наморщил нос и вынул из сумки следующее подношение.

— Достал это с великим трудом! – пояснил Норвагорн, протягивая Проводнику ёмкость, наполненную какой-то невнятной субстанцией, отдалённо напоминающей ярко-зелёный мох.

— Что это ещё за мерзость?! – воскликнула Металлия, перехватывая подачку. – Ты вздумал поощрять его увлечения всякими порошками и грибами?! Взгляни на него! С него уже достаточно.

— Расслабься, повелительница, – загадочно улыбаясь, чуть ли не пропел Элезгор. – Это – драконья плесень. Могу и с твоим смертным поделиться, но не знаю, не сведёт ли она его с ума.

Драконья плесень – очередной жутковатый грибок Мирсварина, произрастающий на чешуе самого малочисленного вида крылатых ящериц. Некоторые из зелёных драконов, мельчайшие среди сородичей, удалились когда-то с предгорий и скал во влажные леса широколиственных Дэлей, обосновались там и начали меняться внешне. Теперь они залегают в спячку на зиму, в небольших пещерах и расселинах, и чешую их поражает грибок. Кое-какие исследователи полагают, что именно грибок позволяет этому виду не улетать в более тёплые края и помогает переживать непогоду. Как дела обстоят на самом деле – неизвестно.

Местные жители прозвали этих рептилий каменными драконами, ибо в состоянии оцепенения они очень напоминают замшелую глыбу. Грибок, или же плесень, собранные с тел ящериц во время зимней спячки, считаются отменным восстанавливающим средством среди лунгов и эльфов. Добыть его, правда, очень трудно, ведь вид крайне редок и застенчив. Остальные происхождения всеми силами стараются держаться от грибка подальше, потому, что избегают живых драконов и майна, текущего в их чешуйчатых телах, или потому, что нечасто выходцы из смертных могут позволить себе такое бодрящее средство.

— Лучше не надо, – нахмурившись, прошептала Металлия.

Одно дело есть мясо мёртвого и хорошо прожаренного дракона, почти бескровного, другое – лопать непонятный грибок с его живого хребта. Валентор вообще не питает любви к различного сорта грибам, он их опасается, как и большинство людей.

— И, главное! – возвышенно провозгласил Норвагорн, подбираясь к хорошо припрятанным среди поклажи новеньким ножнам.

Обхватил черенок умелыми пальцами, потянул, и меч зазвучал едва уловимым металлическим шёпотом. Обнажив оружие, бывший третий аркан Хатра поднёс его к собственному лицу и блаженно улыбнулся.

— Вот он! Твой новый меч, Повелитель, – Норвагорн разместил клинок на двух вытянутых пальцах, будто хвастаясь его балансировкой, и Элезгор аккуратно принял артефакт. – Лучшая кильтерианская сталь. Я сам его выковал, как ты хотел.

— И как его имя? – поинтересовалась Дрейк, взирая на сверкающий, девственный металл клинка, что ещё не успел напиться крови и словно изнывал от жажды, моля всякого взглянувшего на зеркальную поверхность поднести ему желанный дар.

Блеск, что всегда манил её больше, чем любой другой.

— Не знаю, – улыбаясь, отозвался Владыка Архива. – Ты мне скажи?

Поиграв с мечом недолго, Элезгор спрятал клинок в ножны, вручённые ему Норвагорном, и оставил позади вопрос наречения новообретённого оружия. На какое-то время.

— Благодарю, тан чатар. А то Металлия полагает, что я утратил свой острый ум в тот же день, когда лишился самого острого в Пределе клинка – Сверкающего. Но его не вернуть, он ускользнул. Настала пора для нового.

Норвагорн неодобрительно посмотрел на сереброволосого друга и сурово протянул:

— Ты бы о себе подумал в первую очередь. Зачем тебе меч? Ты его и держать-то долго не сумеешь.

Посчитав, что более удачного момента и не представится, и что лучше не давать поводов этим двоим обсыпать друг друга упрёками и нравоучениями, Металлия отрешённо заговорила:

— Кстати, о смертном. Я должна вам признаться кое в чём.

Мужчины настороженно переглянулись и уставились на неё в ожидании дальнейшей речи. Но Элезгор не выдержал и произнёс первым:

— Только не говори, что скоро наш дракон станет настолько тяжёлым, что уже и не взлетит вовсе. Долгое, долгое время… ну… – он поднёс левую руку к области живота Металлии, изображая при этом, что там наличествует нечто округлое, выпуклое. – Ну, ты понимаешь, о чём я?

Резким движением она ударила его по шаловливой руке и в гневе сверкнула глазами.

— Нет же! – злобно прошипела женщина. – Что за второсортная выходка?! Это больше ему приличествует, чем тебе, – Дрейк кивнула в сторону бывшего учителя. – Хочу вас предупредить о том, что я всё рассказала Валентору. О своей жизни, не о вашей. Впрочем. О вашей он узнает сам.

— Валентору? – шёпотом спросил Норвагорн, приближаясь к лицу Элезгора вплотную, так, будто подруга и не расслышит вовсе, что он говорит. – Какому ещё Валентору?

— Тот смертный, что вьётся вокруг нашей щедрой и добродушной госпожи, – вышептал Элезгор, искоса взирая на Норвагорна.

— И не вздумайте его травить, вы оба. Или втягивать в свои недостойные и жестокие игры. Ясно? – свирепо поглядывая то на одного, то на другого, объявила Металлия.

— Яснее некуда, – обречённо выдал Элезгор, смыкая руки на груди в замок.

— И, к твоему сведению, владыка, у нас ещё ничего такого не было. Того самого, от чего бы я смогла стать непомерно тяжёлой, как ты выразился.

На этих словах древней двое собеседников сделали такие поражённые удивлением лица, что она едва стерпела, дабы не рассмеяться.

— И чего ты ждёшь? – уже серьёзно и покровительственно возвестил Элезгор. – Когда он состарится и станет немощным и ни на что не способным уродцем? Прямо как я сейчас! Поверь, это произойдёт в один взмах ресницами для тебя. Ты бессмертная, а он…

— Довольно! – Металлия поместила указательный палец к носу настырного друга, так, как лунги и имели привычку поступать. – Довольно! Лучше помолчи, я сама всё знаю. В нём течёт сатарийская кровь, его жизнь ещё только началась. У него ещё даже борода не проросла…

— И что?! А сколько с него окажется «довольным»? Сто лет? А тебе сколько, женщина? Сейчас тебе мерещится, будто сто – это неплохо, потому, что ты не знаешь, что такое пятьсот или тысяча… Впрочем, ты права. Довольно, – сказав всё это Элезгор устало водрузил собственную руку на лицо.

— Теперь понятно, отчего он на нас всё время из окна так пристально смотрит, – с усмешкой заявил Норвагорн. – Ревность медленно вскипает на огне.

— Иди лучше к нему. Сколько нам всем здесь осталось? В Мирсварине? Возможно, происхождение уже не играет ролей, – безрадостно подытожил Великий Проводник.

Повисло обременительное и тревожное молчание, но тут Норвагорн, мастер и владыка мечей, вдруг возомнил, что знает точно, как следует разбавить напряжённую обстановку, и заговорил очень быстро и возбуждённо:

— Если ты считаешь это смешным, тан чатар, то самое, что по твоему нелепому предположению могло приключиться с Тайли в такие коротки сроки… то я скажу тебе кое-что иное, не мене забавное. Дим Ран… она… носит дитя. Моё.

— Ха!

Одинокое «ха», вот и всё, что посмело вырваться из раскрытого рта Элезгора. Прошло какое-то время, прежде чем он согнулся пополам, упёрся руками в колени и принялся безудержно и громогласно смеяться. Металлия же просто закрыла лицо рукой.

Вначале Элезгор долго не мог сообразить, кто такая, эта Дим Ран. Потом вспомнил, что упомянутая – прислужница Норвагорна из большого деревянного дома на берегах Кура, безродная озёрная эльфийка, истинная дикарка и невежда, среди лунгов более известная, как Демира.

— Почему ты молчал всё это время? – успокоившись, после недолгой передышки прошептал Элезгор.

— Сам недавно узнал.

— Постой. А Мизраэль знает? – здесь почему-то Элезгор вновь начал смеяться, но то скорее был нервный смех безысходности и отчаяния, нежели неистовое веселье. – Я хочу поглядеть на его лицо, когда ты объявишь сию «чудесную» весть. Незабываемое зрелище, доподлинно!

— Как там Джол поживает? – язвительным тоном вставила Металлия. – Они не передерутся за тебя с Дим? Всё уже не будет драгн[5], да, Сэн?

[5] Драгн – «хорошо» на примитивном наречии озёрных эльфов.

— Замолчите, вы, оба! Это подло! Зачем я вообще это сказал вам?

— Нам бы правильнее было порыдать всем вместе, но посмотри на меня, – прохрипел Элезгор, – я весь иссох, словно старое бревно, и нет во мне излишней влаги. А наша женщина, отлитая из тайлина, ни единой слезинки за всю жизнь не обронила, так что ты хочешь? Этот смех – небольшое возмещение.

Металлия отставила напускное веселье и обратила взор как раз на то окно, из которого на троих лунгов пристально поглядывал Валентор. Зачем он следит за ними? Не доверяет снова? Удручённо вздохнув, Дрейк направилась в сторону дворцовой кухни.

— Не стройте из себя чудаков и лицедеев! – строго наказала владелица замка. – И не пугайте моих слуг!

Одно желание почти сумело воплотиться, но отчего тогда настолько тяжело и печально хозяйке ясного близнеца теперь? Свежие сведения, свежие невзгоды, затаившиеся беды, стремящиеся освежевать чуток зажившую душу вновь. Можно как-то избавиться от этого раз и навсегда? Как жаль, что она не маг. Нет надежды на скорое освобождение посредством чар и какого-то волшебного слова.

— Ты слышал это?! – прошипел Норвагорн, вот-вот готовый сорваться, как только Металлия скрылась в чреве замка. – Ещё один смертный! О чём она думает?! Может, лучше сразу его прикончить? Оборвать мучения, и делу конец?

— Успокойся. Не кипятись. Чья-то ревность, возможно, вскипает медленно, но ты начинаешь бурлить за одно мгновение. Это вредно для твоего призвания мастера мечей…

— Он испортит ей жизнь! Испортит умело и ловко, с небывалым удовольствием! Сам сгинет в пучине времён, а её душа так и останется искалеченной навсегда! Я этого не хочу. И не допущу.

— Может, он и не так плох, – глубоко вздохнув, медленно проговорил Элезгор и отвернулся в сторону.

Норвагорн подошёл вплотную к другу, ухватился за потрёпанное, отшельническое одеяние того и начал злобно отчеканивать:

— Какая разница? Он ей не ровня.

— Конечно. Ты же всегда полагал, что её никто не достоин, кроме вас двоих. Остынь. Всё не так уж и плохо. А если будет плохо, имеется у нас и на это верное средство.

Элезгор смахнул руки мастера мечей со своего тела, и, твердыми пальцами обвивая ножны нового меча, направился к замку.

— Это неправда, и ты это знаешь, – оскорблённо возразил Норвагорн. – Я всегда полагал, что её достойны только мы трое. И ты – первый, среди лучших, Аман-Тар, н’тал.

— К твоему сведению, – остановившись и едва обернувшись, изрёк Элезгор, бросая последний взгляд на собеседника, – я намереваюсь её поддержать. Это правильно, так должно поступать любому лунгу.

Освободившись от влияния болезни и нарядившись в свеженькие одежды из причудливых плотных тканей, наподобие бархата, расшитых россыпью мелких тёмных камней, Валентор самодовольно изучал своё отражение в зеркале, и думал о том, что все эти убранства ему небывало идут. Демонически. Молодой господин? Сатарийский принц, не иначе! И новый день начался, залитый очищенным холодами светом.

Пока в замке ничего не происходило, несмотря на то, что прибыли уже две главные составные части малого круга – Элезгор и Норвагорн. Мизраэль до сих пор отсиживался в Эль’Тариоте, не желая оставлять позади старые обиды, и из прошлого вступать в будущее, или, хотя бы, в настоящее. Эльф Брилл Эйан по прозвищу Брилиан проживал где-то подле светлого господина, и они поочерёдно пытались следить друг за другом с изменчивым успехом. Мизраэля беспокоило ещё и то, что Вед Шарим Ласс, первый аркан Покрова, Великий Конструктор заклинаний, перестал доверять хранителю врат и второму аркану Мирн Хатра, о чём всё-таки рассказала последнему Металлия вслед за историей с Вирсан, вызывая поток ярости на себя, неповинную. Таков уж чертёж характера светловолосого лунга, с этим ничего нельзя поделать, и друзья давно смирились с гневливой натурой того и его несдержанными выходками.

Рокатор же, то ли дракон, то ли лунг, то ли кто-то средний, особенный, вообще предпочитал держаться в стороне большую часть времени, и, желательно, где-нибудь поодаль, вне досягаемости проникновенного взора Металлии и прочих древних. Он получил от жизни то, что ищет почти каждый, и расставаться с этим не хотел даже под страхом потерять весь Предел. В этом Валентор отлично понимал крылатого, но как бы поступил сам на его месте, имперец не знал, и загадывать боялся.

Одним утром, ясным и не в меру тёплым для зимы, Валентор вдруг вспомнил преинтересную картину. Она всплыла сама перед глазами, казалось, ничем не вызванная и не приманенная. Сколько раз историк имел «удовольствие» наблюдать, как Дамина Манназ, подопечная госпожи замка, хвастается перед ним обновками. Сколько раз, пока в Эль’Кавре отсутствовала Металлия, Мина выкладывала на стол, прямо поверх бумаг Валентора, свёртки роскошных тканей или коробочки с драгоценностями, которые даже не носила затем? А сколько раз она покупала бесчисленные накладные пряди и косы для своей невообразимо сложной причёски? Однажды Повелительница крови приобрела какой-то стеклянный сосуд с пахучим маслом для тела, стоящий почти столько же, во сколько мог обойтись небольшой домик в приличном людском городе Мирсварина, подобный тому жилищу, в каком Валентор и коротал свои дни в Лемне. И надо ли отмечать, что сама аранская принцесса не привыкла платить хоть за что-то?

Валентор, будучи обычным человеком, всё же чувствовал особенно остро, что задолжал своей госпоже, Металлии, непомерно многое. Он не обязан был ничего ей выплачивать, ведь древняя не просила с чужестранца расписок и обязательств, и отлично понимала, что тот мало что имеет за душой. Вернее, ничего, помимо самой души. Возможно, Дрейк такая цена устраивала, и она никогда не вела счёта деньгам, но, гость её, несмотря на то, что значился в Империи простым писателем, умел считать, и неплохо. И, примерно прикинув в уме, сколько же Дамина растрачивает господских денег в одну только луну, Валентор ужаснулся.

Стребовав с Корны все расходные и приходные книги, он захотел проверить, на что именно уходят средства и ведётся ли хозяйство надлежащим образом. Имперец немногое может сделать для Металлии, для малого круга, для Мирсварина, столь возлюбленного ею, но это – однозначно в его силах. Дрейк не ценит денег, и никогда их не оценит, даже если однажды они дерзнут закончиться бесповоротно, но дайны и кардны могут пригодиться ей в скором свете. Пригодиться в борьбе с Лассой, с Ткачом. Интересно, она понимает это? Возможно, стоит перестать растрачивать монеты на аранскую принцессу, ибо та и без золотых рек непозволительно щедрого дракона недурно устроилась в тепле?

Обдумав всё это и покинув, наконец, собственные покои, Валентор направился в библиотеку и под предлогом обыденной работы занялся «расследованием» и поиском чего-то подозрительного на пролинованных страницах учётных книг дворца. Лунги чрезвычайно доверчивы. Сколько раз в жизни Металлии вскрывалось, что кто-то из приближённых обсчитывал её друзей или саму Великую Госпожу?

Первым делом Валентор решил, что следовало бы возвращать торговцу селуровые бутылки из-под вильтеарского вина, любимого для повелительницы, ведь таким образом можно порядочно сэкономить, и получить скидку на последующую партию. В кладовой немало скопилось пустых бутылей, и имперец пришёл в неподдельный ужас, узнав от Корны, что прежде госпожа любила бросаться сосудами в попытках сбить снарядом другие ёмкости, расставленные в ряд. Так было раньше, когда ещё в замке проживал кто-то, помимо Металлии. Что это, причудливая выходка богатой и знатной особы, опасная и глупая игра или лишь способ отогнать злых духов громким шумом – Валентор не знал и знать не желал. Вместо поисков ненужных ответов, он просто распределил часть бутылок по двум ящикам, что не выбросили с прошлой партии, и оставил те на кухне дожидаться торговца.

Идея эта, что искрилась лучистым светом на отполированных гранях прекрасных винных пузырьков, посетила летописца уже относительно давно, около семи дней назад, и Валентор, загруженный исполинскими томами в библиотеке, с нетерпением выжидал, когда же явится купец. Тогда имперец обменяет два ящика с пустыми бутылками на один с полными по сниженной цене, ведь и сами сосуды стоят чуть ли не целый дайн. Такая мелочь, незначительная, маленькая разница, разве можно из подобных неловких шажков соорудить устойчивый мост с берега «расплата» на благодатное поле «восстановления»? Человек свято верил, что да. Пожалуй, и оттого, что думал, будто ни разу в своей жизни и ровно никому ещё не принёс никакой пользы и выгоды. Необходимо же с чего-то начинать?

Как только подступило назначенное время, Валентор помчался на кухню, к чёрной двери в замок, по пути не приметив ни единой души. С трудом оттащив один из ящиков с пустыми бутылками на крыльцо и принявшись за второй, он неожиданно столкнулся на кухне с тем, с кем отнюдь не ожидал встретиться – с хозяйкой дворца.

— Если желаешь выпить, то лучше возьми наполненную, – настороженно прищурившись, проговорила Металлия. – Что ты делаешь?

— Ничего особенного. Ты знала, что за каждую возвращённую селуровую ёмкость из-под вильтеарского вина полагается скидка на полную бутыль? В размере разницы цены самого напитка и стекла? Эти сосуды очень дорогие, я верну их поставщику, и…

Ещё на середине рассказа Металлия изменилась в лице, в худшую сторону, и твёрдой поступью направилась к имперцу.

— Кто тебя просил втискиваться в мои расходы? – сурово скорчив брови, спросила госпожа.

— Никто. Я сам подумал…

Она хотела выхватить ящик из рук Валентора, но тот не желал отдавать сие сокровище, и вцепился в него, как в спасительный плот. Приложив чуток усилий, Металлия всё же выдернула предмет раздора у гостя, но человек проявил свойственное ему непреклонное упорство, и попытался отнять ящик обратно.

— Это глупо, – усмехнулся Валентор в меру добродушно, пока спорщики продолжали передёргивать короб из стороны в сторону. – Отдай мне, так будет лучше.

— Нет нужды совать свой нос во все мои дела!

Её крик, сдержанный лишь стенами небольшой для таких дворцовых площадей кухни, быстро сбил спесь с молодого господина, и он резко разжал пальцы, из-за чего злополучный ящик упал на пол и драгоценные бутылки побились, издавая назойливый, долгоиграющий звон.

— Давай, – злобно прошептал Валентор, взирая пристально в глаза соперницы и не понимая, из-за чего приключилась эта перемена в ней, – сделай это снова. Ты отталкиваешь всех, кому есть до тебя дело, освобождая место для тех, кто тобой пользуется!

— Возомнил, будто знаешь меня? Понимаешь без слов?

Она приблизилась ещё, ступая по осколкам, и стекло хрустело под её сапогами, будто свежий, рыхлый снег. Валентор нервно сглотнул, он слышал, как бурно дышит древняя. Горячее дыхание, маленький дракон. Огонёк скользнул в глазах, и одновременно, не сговариваясь, они обвили тела друг друга тугими объятьями, скрепляя жест примирения раскалёнными, но влажными поцелуями. Он подхватил её на руки и усадил на стол, стоящий неподалёку и словно выжидающий дальнейших событий. Вскоре ладони Валентора оказались под её одеждами, она сладострастно стонала, что-то шептала неразборчиво ему на ухо, прижимаясь к плечу наглеца. Расстегнув ремень и ослабив шнуровку на штанах Металлии, он столкнулся с неслабым сопротивлением материала, который никак не хотел поддаваться и высвобождать стройные ноги своей хозяйки.

— Вот поэтому… именно поэтому на тебе должно быть платье, – хмыкнул Валентор, но владелица замка помогла ему в неравной борьбе с одеждой.

Вскоре её чёрные кожаные штаны очутились в руках имперца, и он швырнул их в сторону противопоставленной стены. Двое слились на шершавой, деревянной поверхности стола, разделяя пополам радость от самого изысканного блюда, вкус которого Валентор познал исключительно в Мирсварине – безудержно желанного соития с тем, кто дорог сердцу. И точно так это и приключилось впервые.

Корна, обладательница длинных и чутких ушей, ровно таких же, как и все её родичи, сразу заподозрила на кухне неладное. При приближении она подумала, что там опять хозяйничают негодные орлаки, и даже вооружилась метлой на такой случай, но стоило женщине, уже настроенной на нешуточный бой, переступить порог, как рот её открылся, обнажая мягкий, розовый язык. Встрепенувшись, выбежав из помещения прочь и заперев за собой дверь, Корна повстречалась в коридоре с Зэлой, которая всю дорогу безвольно плелась за управляющей. Рот эльфийки никак не захлопывался, но она успела выставить руку перед собой, ограждающую служанку от продвижения к цели.

— Помнится мне! – громко объявила женщина слова, ставшие почему-то утвердительным, и даже восклицательным предложением, сумевшие утвердить лишь непонимание на лице Зэлы. – Да, помнится мне, госпожа просила сменить простыни в её спальнях. Немедленно. Иди скорей… и займись этим. Да-да. Да.

Прислужница хмыкнула и подняла вверх одну бровь, неодобрительно. Ведь совсем недавно занималась сим нелёгким делом, а Металлия вообще на её памяти ни разу не требовала сменить постельного белья.

— Да! Иди же! – Корна скрестила руки на груди и приняла угрожающую позу, полностью перекрывающую вход на кухню, всё ещё с метлой наготове.

Зэла поняла, что от неё определенно что-то скрывают, наморщилась, отряхнула передник пару раз, но отправилась исполнять нелепый приказ своей госпожи под номером два. Или три? Мина считается? Корна же продолжила сторожить кухонную дверь, отчаянно перебирая в голове всё то, самое правдоподобное, что сможет наплести затем владыке Элезгору, если лунг явится за очередной порцией съестного. Он не станет слушать смехотворные отговорки покорно и сговорчиво, как слуги, и уж точно его не остановить метлой или сказками об разгулявшихся орлаках. О чём вообще Металлия думает?!

Спустя какое-то время, потраченное Корной на бдительную охрану подступов к беззаботно развлекающимся, в коридорчике показались и госпожа, и человек, её гость. Оба растрёпанные и помятые. Эльфийка делала вид, что на них не смотрит, не замечает их, при этом усердно орудуя метлой и натирая без того чистый пол. Как только угроза миновала, управляющая прошла на кухню и обнаружила там ужасный беспорядок: вся утварь, прежде мирно и безмятежно покоящаяся на центральном столе, валялась разбросанной по полу. Мало того, ещё и посреди залы возвышался ящик из-под вина, полнящейся разбитыми бутылками, и вокруг него блестели россыпи осколков. Корна раздосадовано вздохнула, подумав, что не выпускать метлу из рук ей будто бы повелели боги.

Ближе к ночи, уже лёжа в постели, Валентор теребил цепь того самого амулета, голубовато-зелёной черепашки, вырезанной из малахитового кремня, и размышлял, почему же Металлия так и не пришла к нему в покои. От чего она бегает? От этого не убежать, как быстро не переставляй ноги. Он слышит её, слышит, когда они оба совершают путешествие в Покой, и прежде никому ещё не посчастливилось различить там её звучный голос. Разве можно спрятаться от такого, и, главное, зачем? Она ведь это знает, и знание ничем не вытравишь.

Устав ждать и испытывая некое разочарование в себе самом, не сумевший совладать с чувствами тогда, когда того требовали обстоятельства, Валентор поднялся с ложа и побрёл прочь из спальни, прихватив масляный светильник. Если госпожа не хочет идти к нему, то придётся сделать это лично, ведь у имперца попросту не было такого количества времени в запасе, как он того желал. Да и сколько ещё продлится праздное безделье в замке?

Наверное, Валентор в ту пору был единственным постояльцем Эль’Кавре, не уступившим под натиском очарования праздности – он занимался и трудом о Мирсварине, в частности, рассказом госпожи пятого аркана о собственной жизни (и труд этот грозился знатно раздаться вширь), и учётными книгами, и счетоводством, и даже выпросил повелителя Норвагорна показать ему пару приёмов боя на мечах. Имперец перечислял всё это в памяти, как новое заклятье или навязчивую скороговорку. Все свои свежеиспечённые увлечения, так ловко отвлекающие от неизвестности, на самом деле – лишь способы унять чрезмерную оживлённость, и не позволять ни рукам, ни телу, ни сердцу пускаться без толку в пляс.

Он не стал стучать в её покои. Просто отворил незапертую дверь и шагнул в гостиную. Миновал тёмную парадную скоропалительно, как и последующую комнату, заваленную боевыми трофеями и коллекцией оружия, проник в спальню, не расценённый Игн Сехом как нечто, заслуживающее внимания, и вскоре уже стоял у высокой кровати хозяйки замка. Та спала, или делала вид, что спит, утыкаясь носом в одеяло. Её светлые волосы, рассыпанные по подушкам, едва заметно мерцали в обрывках ночного света, сочащегося из неприкрытого занавесками окна. Валентор обошёл постель и замер с другого края, отделяя Металлию от оконного сетчатого стекла и жёлто-оранжевые лучи лампы окрасили её обнажённые руки в тёплые, почти горячие тона.

— Тайли? – прошептал ночной посетитель.

Владычица спален оторвалась от подушек и обернулась на говорящего, являя пришедшему без приглашения глаза с поволокой и припухшие от сладостной истомы губы. Что снилось ей?

— Ты права, – заговорил визитёр, – мне не следовало влезать со своим мнением в твои дела. Это же твой замок. И твои деньги. Ты вольна делать с ними то, что пожелаешь. Я просто хотел быть полезным, хоть в чём-то.

Она почему-то ничего не отвечала, только присела и обхватила колени руками. Валентор водрузил масляный светильник на близстоящий столик и опустился на край постели.

— Я принёс тебе кое-что, – загадочно заявил имперец, и его глаза игриво блеснули в тусклом освещении.

Он протянул личный амулет в виде черепашки Металлии, и та молча приняла дар.

— Подвес достался мне ещё от деда. А тому от отца, моего прадеда, основателя Палат Славословия в Ривер-Немме. Видимо, дед желал, чтобы я тоже стал главой Палат когда-нибудь. Но не срастётся. Ты и сама видела, какой «великолепный» раб из меня выходит. Готов получать тумаки и затрещины каждый день, но не скрывать своих мыслей. Думаю, Империю такая сделка не устроит.

— Это твой талисман, зачем ты отдаёшь его мне?

— Нет, это твой талисман. Тот самый, которого у тебя никогда не было, но который ты ждала. Он прошёл весь этот путь именно затем, чтобы однажды оказаться в твоих руках. А мне талисманы не пригодятся более, ведь у меня есть ты. Ты – мой Тайлисман.

Историк почти коварно ухмыльнулся.

— Не надо этого делать. Колоть меня моими же словами, – сердито прошептала женщина.

Валентор не стал разубеждать её, что не было здесь и места для различного сорта колкостей, только лишь для жеста доброй воли и одного слова, так приглянувшегося писцу. Его он и начертал пером первым, с тех пор, как очнулся от чудовищного сна, который разделял тонкой полупрозрачной пеленой бытие и ничто.

Он поцеловал Металлию снова, отчётливо давая той понять, что теперь древняя вообще не сумеет отделаться от чужестранца хоть как-то, и проскользнул дрожащими, трепетными пальцами по её выточенным ключицам, на коих сверкали золотые нити от завязок ночного одеяния небывалой красоты. Вначале молодой господин не обратил внимания на то, во что одета Дрейк, но теперь словно прозрел и приметил просвечивающие ткани платья, по подолу расшитые камнями и блёстками, с более плотным узорным золочёным лифом, держащимся на бретелях, что завязывались сзади на шее. Платье!

— Имкас, не иначе, – прошептал он двусмысленно, развязывая эти самые лямки.

Металлии уже было всё равно, что этот человек (вполне вероятно её избранник ныне) за неудобные речи произносит и поступила так, как и поступали лунги – окунулась с головой в сокрушительный поток, что обрушивался на неё.

Валентор же никогда не испытывал подобного, ведь впервые заботился о чьём-то удовольствии в этом действе, помимо своего. Стремился сделать ей приятно, обласкать её, вместо того, чтобы грабительски и единолично присвоить все сладострастные чувства. Понял, что именно в этом и заключается смысл сего дела. Понял то, что для большинства людей навсегда останется страшно запрятанной тайной где-то внутри, вынуждающей идти на измены и поиски чего-то иного на стороне. Бездна желания и чаша блаженства, что неожиданно выросли перед ним, одна удовлетворяющая другую полностью, буквально позволяли почувствовать счастье на кончиках пальцев и ощутить его языком.

Почти засыпая, обнимая вожделенную так долго подругу сзади, Валентор раздумывал над всем тем, что говорил или думал о Металлии прежде, в самом начале пути. Судил, не разобравшись.

Пелена с глаз спала, и он словно увидел древнюю впервые. Без жуткого, наводящего страх и сомнения шлема, доспехов, демонического коня и отвратительного рлаш’йода рядом. Увидел её настоящую. Выговори Валентор это вслух, Металлия лишь самодовольно улыбнулась бы, но даже тогда он не заметил бы больше на её лице ни высокомерия, ни надменности, которые мерещились раньше чужеземцу так навязчиво. Пелена спала, или просто сменился наряд, цвет и степень прозрачности?

Что происходит под тяжёлой бронёй? Поражение плоти в самом сердце? И ведь даже это не страшно, не смертельно, и излечимо. Валентор знал слова совершенного конструкта. Он думал, что знал. Но не спешил произносить их, мечтая, чтобы царящая в покоях ночь никогда не заканчивалась, и новый день не смел обрывать счастье, показавшееся на горизонте не едва уловимым призраком, а вполне очерченной явью. Такой, которая остаётся абсолютно безразличной к яркому свету или непроглядной тьме, ведь ей попросту нет дела до времён и суток. Но которая всё же изменчива и уклончива, неумолимо стремится вперёд, в вечность, прочь из рук обладателя с каждым прожитым мгновением. С каждым новым витком.

— Это и есть твой прославленный план? – нерешительно протянул Норвагорн, попутно прочёсывая рукой собственные волосы.

Вчетвером, они сидели на стульях с высокими спинками. Стол, на котором уместились локти троих из участников беседы, располагался напротив длинного и широкого окна, и от стёкол веяло морозным воздухом. Валентор даже периодически начинал дрожать, не так хорошо и стойко переносящий холод, как лунги. Он поглядывал то на сосредоточенное лицо Металлии, то на белоснежный лик черноволосого мастера мечей, то на уродливое и всё ещё сморщенное подобие личины Элезгора, и внезапно осознал, что друзья частенько принимают схожие позы и даже морщат нос как-то одинаково.

— А у тебя имеются другие предложения? – задала встречный вопрос Металлия, поднося к губам два сомкнутых указательных пальца.

— Всё же, это странное решение. Ты и Брилл – это не Разор. Даже не думай, – продолжил бывший учитель.

— Даже не думай, – повторил Элезгор, загадочно улыбаясь и поднимая одну бровь вверх, будто намекая на что-то. – Двое – это слишком мало.

— Почему же двое? Ещё тебя вплетём, Владыка Архива, Аман-Тар. Ты всё равно был связан с Разором, отрицать бессмысленно. Терять тебе нечего, кроме Предела, разумеется.

— Предела, и всех моих конечностей, когда я начну рассылать тх’Ар’Ли[6] в таких количествах, как это делал Нитарх, искалеченные ниеды в медных и бронзовых масках, Аман-Тар.

[6] тх’Ар’Ли – «послание тебе» на хатре; особенное тайное послание с наложением чар, которое может прочесть исключительно получатель.

— Ты, как всегда, хорошо осведомлён для неповинного, – усмехнулась женщина. – А Рокатор? Он – отличное приобретение для Разора.

— Да забудь ты о своём Разоре! – в нетерпении прокричал Норвагорн, нашедший утешение в перебирании пальцев. – Сколько времени уйдёт на его восстановление? Тем более, ты не желаешь властвовать над ним. Ты желаешь, чтобы этим Элезгор занялся, будто у него без того забот мало. Нет у нас времени на Разор, и на поиски в Тчелане. Как показали опыты, там можно блуждать целую вечность, так ничего и не отыскав, не разузнав.

— Не «не желаю», а «не в силах»! – злобно прошипела Металлия в сторону чёрного пса. – Хорошая идея, отправлять на охрану путей Тчелана того, кто и пробраться-то туда едва способен. Слепой соглядатай ничего не просмотрит, да?

— Может, оно и к лучшему? Тебя не слышат лунги, зато ты их можешь. Предположительно, – тут черноволосый прикрыл глаза и улыбнулся.

— Оставим эту тему, – подытожил Элезгор, никогда не разделяющий сильной любви к Мирн Разору, в отличие от Металлии, которая, по его мнению, всего лишь поддалась пьянящим чарам старых, сладостных воспоминаний (немного забродивших от прошедшего времени, потому и ядовитых). – Вторая твоя идея – это побежать вслед за Лассой, к Справало́ну, или того хуже, к Отма́рне? Что будет с Мирсварином в это время? Если ты… если все мы двинемся туда? Ты подумала над этим? Что же до червоточин? К тому же, нас очень мало, что мы противопоставим врагу? Имеется, конечно, кое-что… но всё же…

— Сейчас, где Ласса, там и Ткач, – рассудительным тоном проговорила хозяйка замка. – Это – отменная возможность отловить и тех, и других, и решить всё «дело» ещё до его зачатия.

На последнем слове Элезгор почему-то злобно хихикнул, из-за чего Норвагорн одарил его свирепым взглядом.

— Да, всё прекрасно, моя дорогая! – воскликнул Проводник. – За исключением одного: для такого похода необходимы силы, которых у нас нет. Давай, нарядим твоих крестьян в худые доспехи и вооружим их чем придётся, кухонными ножами, например, примотанными к палкам, и отправим на верную смерть, сражаться с противником, который сильней, могущественней, ловчее. Прозорливее.

— Именно поэтому, – вдруг заговорил Валентор, до сего момента упорно молчавший, – будет совершенно не лишним, если Тайли «пропадёт», так сказать, со сцены Мирсварина на какое-то время. Вы, лунги, долго и безропотно прикрывали спины иных происхождений, защищая их от демонов, да настолько хорошо и слаженно, что те даже перестали видеть угрозу как в арашах, так и во вратах. Они не боятся демонов, и это – ваша заслуга, но и ваша проблема. Если бы они боялись, то давно бы уже передавили Лассу, ещё в зачатке.

— Опять это слово всплывает! – злобно прошипел Норвагорн, перебивая смертного и вызывая приступ смешливости в других присутствующих древних.

— Довольно скверная идея, Шиэндин[7], – неодобрительно нахмурившись, произнёс Элезгор.

[7] Шиэндин – симпатичный мальчонка (хатр).

— В довольно скверные времена, – добавил Валентор. – Ваша проблема в том, что вы не умеете лгать. Но я-то умею.

— Худая ложь не способна решить даже незначительное дело. Она только лишь отсрочивает неизбежность. Затем правда оказывается на поверхности, – убеждал слушателей первый аркан Архива.

— Может, это как раз то, что сейчас требуется? – самоуверенно возразил имперец. – Тем более, я знаю коего-кого, кто очень сильно задолжал Металлии. Пора бы ему вступить на путь расплаты.

Валентор недавно вспомнил особое событие из истории Ривер-Неммской Империи. Прежде, когда та ещё не стала империей во всей своей красе, существовало одно независимое королевство на юго-западных границах уже объединённых земель. Своенравное и непокорное, оно ни уговорами, ни силой не желало примыкать к Ривер-Немму. Но стоило появиться угрозе пострашнее монарха на троне – дикарским племенам на рубежах, что прославились своей разрушительной и необузданной жестокостью – королевство это всё же решило, что Ривер-Немм не так уж плох.

Лунги, конечно, вряд ли примутся слушать рассказы Валентора, затаив дыхание, и тем более не ринутся следовать его советам, зажмурив глаза. Во всяком случае, это не в их стиле и даже не соответствует сложным представлениям древних о чести и достоинстве. Последние, однако, вполне самобытны и подвижны, в свод правил которых можно втиснуть почти что угодно, имелось бы желание. Поэтому историк просто озвучил имя того, кто действительно сумел бы помочь малому кругу, но только тогда, когда трое участников беседы с нетерпением впились в него взглядом:

— Лайан.

— Лайан! – захохотал вдруг Норвагорн. – Это неплохо, ага, неплохо! Вампирский мальчишка за нашей госпожой в Тчеланские врата готов бежать без подготовки, стоит только поманить его пальцем.

Элезгор злокозненно улыбнулся, выставляя таким действом собственную именную печать под знаком «одобрено» на предложении чужеземца. Или, хотя бы, «принято на рассмотрение».

— Вероятно, он прав, и тебе не помешает попросить Лайана помочь нам, – отметил Проводник Архива, чуть прикрывая глаза и посматривая на Металлию через занавес ресниц. – Вождю, держателю венца над Аум, такое предприятие тоже может оказаться выгодным. Молодой повелитель восстановит честь, достоинство и доброе имя всего происхождения перед Кругом, перед Мирн Касом.

— Круга больше нет, коли ты не слышал, владыка, – насмешливо обронила госпожа пятый аркан, всячески уклоняясь от рассуждений касательно персоны аранского правителя.

— Он, наверное, свою жену стрижёт под Металлию и заставляет её надевать похожие наряды! Жаль только, ни одна аранка не сойдёт за нашу Великую Госпожу из-за характерного, узкого и немного раскосого разреза вампирских глаз, – издевательски прощебетал мастер мечей.

Здесь упомянутая Металлия не выдержала, поднялась на ноги, подошла к Норвагорну со спины и закрыла ему рот обеими руками со словами:

— Замолчи, нечестивец. Или я сама зашью твой грязный рот.

— О-о-о, давай! Это может мне понравиться! – отозвался черноволосый, бережно отнимая руки подруги от своего лица и заискивающе поглядывая на неё. – Мм-м, так сладко.

В этот момент Элезгор словил один взгляд, исходящий от Валентора и предназначающийся Норвагорну, и нахмурился. Слишком часто повелитель видел подобную гримасу на лицах лунгидзуров и безошибочно угадывал все чувства под ней, даже умело запрятанные. Но, кажется, имперец не подозревал о том, как сильно облик и движения могут выдать мысли, и маскировать ничего не пытался. Пренебрежение. Неприятие. Отвращение.

— Интересная идея, тан чатар, – заявил Проводник. – В своём письме я предложу её Лайану для ознакомления. Возможно, Повелитель крови пожелает воспользоваться таким отменным советом. В обмен на помощь нам.

— А если серьёзно? – спросил бывший третий аркан Хатра, по-прежнему держащий подругу за руку. – Тайли, ты бросишь Мизраэля одного в Пределе? Наедине с арашами? И как ты желаешь добраться до Справалона неузнанной? Это неосуществимо! Твой конь, твой глаз, твоё лицо. Как ты такое скроешь? Прикинешься караванщиком? Бродячим артистом? Это же бред. Такой бред, словно наш владыка, Элезгор, напился нэла с горчичными грибами, уснул под палящим полуденным солнцем лета и ему привиделся сей мутный кошмар.

Металлия только малость приоткрыла рот, но ничего не произнесла. Она не знала ответа, так же, как и верного способа обыграть каждого противника в этой партии, и определённо не представляла, как оставить собственную знаковую личность где-нибудь в Эль’Кавре, среди стен гардеробной, наподобие дорогого и замысловатого пальто. Когда она ходила промеж теней Разора, то не обладала инородным оком зелёного дракона, заметным издали, и таким большим количеством чешуек вокруг бровей, скул и висков, которые вряд ли удастся замазать хоть чем-то, будь то белила или же самое чёрное вещество на планете.

— Мизраэль… – протянул Элезгор. – Не пекись об этом, тан чатар. Вернее, не подпекайся. Считаешь, он сам захочет отсиживаться в стороне от собственного заклятья врат? Тайли говорит, что светлый господин единолично думал отправиться к Ткачу, на поиски. Благо, хватило здравомыслия этого не делать. Лучше определись с тем, как затереть ваши наиглупейшие разногласия.

С последним звуком речи жутковатый внешне лунг ударил по столу пятёркой пальцев правой руки.

— Я всё равно желаю посетить Архив. Имеются кое-какие мысли. Эль’Тариот впереди. И, друзья, поверьте: мне не составит труда войти туда неузнанным. На этот раз, – усмехнулся Элезгор, никогда не стремящийся прослыть чересчур серьёзным.

— Мрачный и ясный близнецы Тельмасс! – неожиданно воодушевлённо вскрикнул Норвагорн. – Они скучают. Скрестим их! Что скажешь, хозяйка?

Дрейк утвердительно кивнула, сама давно мечтающая сразиться снова с мастером клинков. Лунги почти выбежали из просторной залы, и Валентор последовал бы за ними, в тайне тешащий себя надеждами, что Металлия пустит кровь этому черноволосому наглецу, но юношу окликнул суровый Элезгор:

— Погоди-ка, Шиэндин. Поговори со мной.

Историк нехотя вернулся и уселся напротив владыки.

— Незадачливый странник, что угодил в сети лунговского сат, – надменно вымолвил Элезгор, поднося к подбородку сомкнутые в замок руки.

— Сат – это не какое-нибудь ядовитое колдовство. Не аранское очарование.

— Ты можешь говорить, как лунг, или одеваться, как лунг, но это не сделает тебя лунгом. Я видел, как ты смотрел на Норвагорна.

— Просто хотел осудить его пыл! – выпалил Валентор, и лишь спустя мгновение осознал, что именно произнёс, и раскраснелся. – Остудить! О-сту-дить его в отношении Металлии.

Элезгор чванливо улыбнулся и хмыкнул.

— Не думай только, будто сам умеешь лгать. Не умеешь. Всё твоё нутро восстаёт против лжи, – спокойно и рассудительно прошептал сереброволосый древний. – И обличает тебя. Мы шутим, чтобы облегчить вес оков. Обогнуть то неудобное, что назревает в душе между двумя, стоящими невыносимо близко, рука об руку. И мастер меча – не исключение. Ты смотришь на него с презрением. Отторгаешь его, не принимаешь. Зато с радостью и упоением присваиваешь уроки, что он тебе отдаёт безвозмездно. Разве это поступок лунга? Нет. Всего лишь человека. Обычного слепца. Вора и мародёра.

Ещё луну назад от подобных обвинений Валентор бы только в гневе всплеснул руками, недовольно фыркнул, выскочил из помещения, оставляя неприятный разговор позади, и напрочь забыл бы о случившемся. Но не теперь. И не сейчас. Вот он сидит напротив Элезгора, главного своего соперника (как почему-то сам постановил), но, возможно, и лучшего союзника? В словах Проводника имеется смысл, и Валентора по-настоящему накрыл стыд. Имперец всей душой осуждал Норвагорна, особенно привязанность того к умышленному членовредительству и вялотекущую страсть к самоистязанию. Но почему? Оттого ли, что раньше человек не сталкивался с чем-либо, хотя бы отдалённо напоминающим влечения лунга? Или полагал, будто мастер меча повлиял на Металлию, и та по вине учителя нездорово полюбила боль? Или потому, что от похожих замашек и желания Норвагорна без личной ответственности расстаться с жизнью Тайли так печалилась и грустила?

Или потому, что имперец просто ревнует? И будет продолжать ревновать к каждому лунгу, счастливому обладателю сат и относительного бессмертия, однозначно краше внешностью, лучше и сильнее Валентора? Или не к каждому, но только к друзьям Металлии? Это ещё хуже. Он не может просить Дрейк вычеркнуть их из жизни, и никогда бы всерьёз даже не задумался о таком поступке, но, будучи человеком, не понимал природы отношений между древними. И не принимал их. Но отчаянно желал всё изменить. Какая-то неприятная, постыдная ловушка. Замкнутый круг, но не из змеи, пожирающей собственный хвост. Скорее из книжного червя.

И если Элезгор желает протянуть человеку руку, по непонятным для второго причинам, то не стоит плевать в неё и тем более удирать, поджав в страхе хвост. Когда долго ходишь по кругу, то вытаптываешь колею, и с каждым новым оборотом повышается шанс в конечном итоге оказаться в настолько глубокой борозде, что уже не удастся выбраться из запади одному.

На бой хозяев близнецов Тельмасс Валентор в тот день так и не взглянул.

В послеполуденное время, завершающее, проведённое в Эль’Кавре, Металлия и Элезгор, уже набравший некий вес и ставший менее хрупким на вид, заканчивали составлять письмо для Лайана Манназзара Дра Лэйг, сершана Дэля Луны-оборотня, держателя венца над Аум, верховного вождя Алых кланов.

— Помнишь то рубиновое платье с золотыми цветами, в котором ты была на пиршестве у Тагинвайр когда-то давно? – внезапно спросил Элезгор, нависая над стулом Дрейк и перегибаясь через её плечо.

— То, что осталось у тебя в заложниках? – безразлично отразила Металлия, не отрывая взгляда от бумаг. – Признайся, ты надевал его и не раз, когда вёл затворнический образ жизни в своей прогнившей башне?

— Помнишь, как мы танцевали в ту ночь? Твои волосы украшали белые цветы марночника.

— Нет, владыка, – усмехнулась женщина. – То были лилии.

— Нет, это был марночник.

— Когда я проснулась, они лежали перед моим носом. Думаешь, я не запомнила их?

Она посмотрела на приятеля сурово и раздражённо, но он знал точно, что Металлия ошибается. Он помнил те цветы, их разновидность, запах, возможно, смог бы даже вспомнить количество лепестков на каждом бутоне, но спорить дальше не стал – заметил, как в зал проник Валентор. Человек слегка поклонился в приветствии, лунг улыбнулся и чётко проговорил:

— С тобой теперь желает станцевать кое-кто другой. Сш’э ис нэр усидис те ли[8].

[8] Он в тебя влюбился (хатр).

И Элезгор бодрым шагом направился к коридору, минуя растерянного Валентора.

— Что это значит, Владыка? – жалобно прошептал молодой господин вслед уходящему древнему, но тот не пожелал отвечать. – Это не очень-то вежливо, говорить на хатре в присутствии тех, кто его не понимает.

Интересно, Проводник Архива тогда улыбался?

Валентор подошёл к Металлии, делающей скучающее и равнодушное лицо, уселся перед ней и задал вопрос повторно:

— Что это значит? Что он сказал?

— Сказал, что ты в меня влюбился, – холодно ответила она, не поднимая глаз. – Это правда? Ты в меня влюбился?

Вначале Валентор побледнел, почувствовав некого сорта ужас, затем сильно покраснел, ведь следом поспело смущение, и только спустя какое-то время взял себя в руки и твёрдо провозгласил:

— Да, это так. Именно так. Я в тебя влюбился.

Металлия тут же устремила на него пылкий, гневный взор, будто на проклятого преступника. Нет, она не ждала подобных откровений, только не сейчас.

— Нет, это же шутка! – запротивилась она. – Ты должен был отпираться! Возмущаться! Нервно хихикать, но никак не соглашаться сразу!

Великая Госпожа положила ладонь на лицо, пряча его ото всех и каждого.

— А зачем? Зачем мне отпираться? Ты знаешь, что это правда. Я знаю, что это правда. Твои друзья это знают, что можно вообще от них скрыть? Скоро весь Мирсварин узнает. И если я по какой-то нелепой причине просто не буду этого произносить вслух, оно не возымеет меньше власти надо мной. Или над тобой. Элезгор прав, я не лунг. И я не стану лунгом в одночасье. Или даже во «многочасье». Никогда. Но в том, что я всего лишь человек, имеются и свои достоинства – я не обязан скрывать от тебя самые важные, дорогие слова: я люблю тебя. И не боюсь их произнести.

— О, крылья Ра’Ума…

— Нет! – Валентор взял обе её ладони, отнимая их от лица собеседницы. – Сколько бы ты не пыталась защититься от этого рукой в перчатке – ничего не выйдет. Я уже всё сказал…

— И сколько у тебя было женщин до меня?

— Что? – неловко хмыкнул историк, подумав, будто несносная госпожа опять принялась за неуместные вопросы ради прихоти своей. – Какое это имеет отношение к делу?

— Такое, что ты даже не знаешь ещё, кто ты такой…

— Да мне не нужно для этого испробовать сотню-другую женщин! Все они одинаковые, помимо тебя.

— Ты просто наивный дурак. Отвечай на вопрос.

Валентор смущённо замялся, но продолжил, собравшись с мужеством:

— Те продажные особы считаются, к которым ты лично меня отвела?

— Не считаются.

— Давай лучше их тоже посчитаем. Тогда будешь пятой. Ты же любишь это число – пять. Иначе, без них, останется всего три, с тобой. Тройку ты ценишь не так высоко.

— О, звёздный свет! Да задрожат звёзды! Во что я влипла…

— Я не прошу тебя говорить мне что-то в ответ. Вернее, я даже не хочу этого. Предпочту, чтобы ты никогда не говорила мне самых ценных лунговских слов, эту именную клятву. Она больно дорого для тебя обходилась всегда, и я такого тебе не желаю. Это дар, а не выгодный обмен, так прими же его молча. Без пререканий.

Потерянная и обронившая былое веселье в бездну сомнений, Металлия откликнулась только через какое-то время:

— Ты сам-то в это веришь?

— Я это знаю.

И пыльный рассвет, и марево закатного солнца болезни остались для имперца позади. Пройденные, теперь они лишь в воспоминаниях. Навек. На веху…

Вечером Валентор сделал свежую пометку в дневнике, дожидаясь того, как наступит последняя ночь, которую он проведёт на чистых, дорогих простынях в замке Эль’Кавре, в опочивальнях своей возлюбленной, отныне попутчицы:

«Свой двадцать седьмой год я встретил где-то на рубеже между бодрствованием и забвением, между сном и реальностью. Что (где) правда, а где фантазия на горизонте моих воспоминаний? Только сейчас, в этом немалом для обычного человека возрасте, я вдруг проснулся и узнал одно великое слово, нерушимую клятву древних из пяти букв для двоих. Сидис, что означает «любовь» на хатре.»

Глава вторая. Как обрести мне покой, когда рядом ты?

«Талисман Предела…»

По дороге к Эль’Тариоту, находясь в седле и готовясь вывалиться из него от усталости, Валентор вспоминал, как написал именно эту фразу – талисман Предела – первой в чёрной книжице с идеальными, выбеленными пергаментными страницами. Заметки о Древних Землях пера некого Гиншира из Королевства Лушкнар стали настоящей заветной мечтой для имперца сразу, как он узнал об их существовании. Металлия отдала томик новому избраннику без лишних разъяснений в свободное пользование, ибо полагала, что уже и так одарила человека многим, и маленькая книжка ничего не изменит на весах. Да, прежде рукопись казалась хранительнице врат особо ценной, значимой. Заглавной буквой в рассказе жизни, но древняя вручила её в полновластное владение Валентору без промедления. Для хозяйки ясного близнеца Тельмасс дневник очутился путевым, но не путеводным.

Валентор помнил, как Металлия выдвинула потайной ящик в письменном столе, прежде закрывающийся на специальный затвор, теперь же хлипко болтающийся во все стороны, и продемонстрировала скромный внешне журнал другу. На вопрос, что приключилось с замком, древняя ответила крайне просто: «ключ постоянно терялся. Я решила эту проблему раз и навсегда». И протянула просителю заметки. И имперец, чужестранец, Ривер-Неммский гражданин знал, что следует с ними сотворить. У него имелся собственный план на будущее.

Следом молодому господину в голову пришли менее приятные воспоминания, о последнем разговоре с Даминой Манназ в замке. Повелительница аранов и без того пребывала не в духе в связи с тем, что Металлия Дрейк начала тратить гораздо меньше времени в её дружеской компании, не нуждалась более в затуманивающей разум вампирской крови, и потому не желала и дальше водить хрупкий «источник спокойствия» за собой на поводке по Мирсварину, да ещё и этот проходимец, выскочка низкого человеческого происхождения, вздумал ограничить расходы мнимой принцессы. Узнав об этом от прислужниц, Мина потребовала от Валентора оставить её дела и траты в покое, иначе она «найдёт верный способ извести его и рассорить с госпожой», «испортить жизнь» и всё в подобном русле, то, что обычно разъярённые женщины вещают, охваченные горячкой бешенства. Во всяком случае, Дамина сидела в замке, а не в седле, в Эль’Тариот её никто не приглашал, и пока что Валентор мог вздохнуть спокойно. Всё равно, он увещевал Корну тщательней смотреть за вампиршей.

Вечерело, и одинокие, крупные снежинки опускались на плотный капюшон шерстяного пальто Элезгора, отороченного мехом. Владыка всё ещё усердно прятал лицо, искажённое отшельничеством, но теперь эти ужасающие последствия уединения в башне не казались ему столь обременительными – он узрел и пользу от них. Никто, кроме близких друзей, не признает в нынешней оболочке Элезгора того самого Серебряного Быка Предела, а в сложившейся ситуации, это может принести выгоду малому кругу. Всё потому, что Металлия хочет добраться до стоянки Лассы как можно скорее, добраться неприметной. И не примеченной никем.

Элезгор, не желающий даже верхом расставаться с вареньем, выданным ему Корной на дорогу, погружал временами палец в банку и затем облизывал его. Не больно-то утончённая манера поглощения пищи, не достойная такой знатной особы.

— Ты оставишь эту липкую, яблочную дрянь в покое?! – возмущённо поинтересовался Норвагорн, будто это его рука постоянно пачкалась в сиропе.

— Варенье не врёт, – загадочно провозгласил Проводник, прикрывая глаза и показательно облизывая палец.

— Хоть когти свои обрезал, – усмехнулась Металлия. – А то ходил по замку, словно эльф-белоручка.

— Враренье, – хмыкнул Норвагорн, зачем-то скрестив два слова, произнесённых другом. – Тебе просто эльфийка понравилась, да, тан чатар?

— Мой голод велик. Готов съесть что угодно. Главное, меньше трудов на жевание и больше пользы от проглоченного. Но та яблочная эльфийка, нет. Она мне не по вкусу. И на вкус не очень.

Норвагорн хихикнул.

— Так это да или нет, Аман-Тар? – язвительно переспросил мастер меча.

— Говорят, смертные женщины частенько соблазняют мужчин изысканными блюдами. Это правда, Валентор? – протянул Элезгор, как всегда обращающий внимание лишь на те реплики, что избирал сам.

— Увы. Это истина, мой господин, – печально отозвался историк, считающий взмахи ресницами до того момента, когда же путники остановятся на привал.

И с Валентором случилось именно это, то, что описал Элезгор. Дамала, смертная женщина, что дожидалась человека в Империи и носила его дитя под сердцем, воспользовалась такой скучной, и ничем не приправленной хитростью. Сколько обедов и ужинов она заботливо доставила желанному жениху? Теперь Валентору было ужасно стыдно, ведь он посмел продаться за стряпню «дамы», вполне пряную, и всякий раз, когда вспоминал о Дамале, голова смертного отзывалась резкой болью.

— Знаешь, почему так происходит? – спросил Проводник, и Валентор устало покачал челом из стороны в сторону, водружая на лоб руку. – Потому, друг мой, что удовольствие от соития у мужчин длится несоизмеримо меньше по сопоставлению с женским. Я имею в виду тот самый яркий пик. Удовольствие от еды – просто возмещение за это.

Металлия громко и звонко рассмеялась.

— Бредовая идея. Но, хотя бы, в твоём стиле. Теперь я тебя узнаю. Поток заранее заготовленных, двусмысленных, но бестолковых, поддельно мудрых изречений возобновлён!

— О чём ты, женщина?! Заготовленных?! – воскликнул Элезгор, посмотрев в сторону Металлии дикими глазами.

— Я полагала, ты вгрызёшься в иное слово.

Не поддельных, но подлинных? Элезгор таинственно улыбнулся.

— Рад, что ещё могу тебя удивить.

Лагерь лунги разбили рядом с останками обветшалой стены и приземистой, но широкой в основании башни, что когда-то именовались Кор-Нара́т и располагались на левом берегу Ас-Клиомхейд. До времён Ранд’юра строения эти являлись частью небольшого замкового комплекса, возвышающегося над тройкой смежных деревенек, но Нин, госпожа проклятый маг и могучая повелительница костяной армии, навсегда изменила течение реки жизни близ Эль’Тариота. Многие поселения навечно покинули обитатели, бросая накопленное имущество во власти стихий и времени, разрушаться и украшать живописными развалинами обширные пространства близ земель светлого города древних.

На большую часть путешествующих руины наводили тоску, но Валентору они почему-то нравились. Загадочные и романтичные, обломки создавали неповторимую обстановку, и человек представлял себя одним из героев книг, что любил читать в детстве, пока ещё имел волю для воображения, свободное время и силы на мечты.

Зима близ Эль’Тариота протекала довольно мягко и безболезненно, особенно для кого-то родом из более суровых краёв, вроде Империи. Но сон на холодной почве и под открытым небом – отнюдь не весёлое и забавное развлечение, вынуждающее брать в путь гораздо больше вещей. Например, непромокаемый тент, защищающий от снега, дождя, непогоды. Плотный материал, покрытый смесью, секрет создания которой ревностно охраняется изобретателями, прибыл в руки Металлии с полуострова Рангамир, что славился изысками и новаторством в области ткачества.

И под навесом все участвующие в походе, разумеется, спали совместно, бок о бок. Валентор вначале не разделял великой радости от общего лежбища, ведь прекрасно знал о прошлом Металлии, о её странных связах с друзьями, обо всём этом… сомнительном и многозначном скарбе, который древняя несла с собой, за плечами. И всякий раз, когда Элезгор или Норвагорн укладывались подле Дрейк, историк смотрел на них с подозрением, так и не разобравшись с противоречием чувств. Иногда он даже жалел о том, что Металлия рассказала ему слишком многое и подолгу печалился. Зачем она рассказала ему… по долгу, однако, уже своему?

Но постепенно имперец привыкал и втягивался в происходящее, увлечённый образом стойкого странника, который отпечатался на его воображении ещё в юношескую пору. Закалялся сам, а, точнее, подмораживался, наращивая сверху толстую корку, свежую личную броню. В ту ночь Элезгор и Норвагорн сражались в карты, Металлия играла на лирне, что привёз с собой Великий Проводник из Лог’Тчангра. Тот самый лирн, полюбившейся Валентору, прозванный «Радость дарующим» историком, на просторах Мирсварина носил иное имя – Вердли́н – Красная Струна, и даже когда-то мог похвастаться наличием оной, но не теперь. Изначальные струны давным-давно пришлось заменить. Валентор водил по бумагам дашром, лунговским приспособлением для письма, и наслаждался красотой Металлии. В итоге, какое значение имеют холод, снег, дождь и все неудобства дороги, когда продвигаешься под руку с другом, точно вперёд?

Перед отбытием из Эль’Кавре, Валентор перебрал почти всю коллекцию холодного оружия Металлии в поисках одного меча. Ваархасшира, Гром-и-Молнии. Человек надеялся, нет, он свято верил, что клинок этот обнаружит в его отражении духовного близнеца, но загаданное, почему-то, не сбылось. Оружие не вспыхнуло золотыми искрами, не забрезжило ни единого огонька. Оно не пело и не шептало, равнодушное к чужестранцу. Такое разочарование. Валентор мечтал, что меч споёт ему песнь, подтверждающую, будто и в имперце имеется нечто уникальное, отличное от остального числа жителей Мирсварина людского происхождения. Но не сложилось. Всё-таки, Металлия из всех выбрала Валентора. Это значит хоть что-то? С позволения прежней хозяйки, историк взял меч себе и без магических, согласных напевов. Пригодится в дороге.

Костёр почти догорел, и Валентор уже спал, когда Норвагорн улизнул на прогулку. Добрёл до полуразрушенной стены, желая на неё забраться. Вернее, лунг желал большего, желал покорить ту, вскарабкаться на её надкусанное Ранд’юром ребро и ринуться наутёк, оставляя Эль’Тариот и тени от острых городских шпилей за спиной. Но не сделал ничего. Просто смотрел на шероховатую поверхность бледной Дион, налившуюся полным кругом сегодня.

— Я знаю, что ты следишь за мной, – прошептал мастер меча, Поборник закона и правды, владеющий силой.

— Хотела бы следить, ты бы ничего не заметил.

Металлия подошла к другу со спины и ухватилась за его предплечье.

— У тебя пальцы весь вечер дрожали.

— Боишься, что я снова сбегу? Правильно боишься, – злобно прошипел черноволосый, держа руки скрещенными на груди, вглухую отвернувшись. – Ближе с каждым шагом к бездне. Он не простит меня…

— Давно простил. Но гордыня не позволяет признать это.

— …никогда не посмотрит в мою сторону. И справедливо поступит. Я сам себя ненавижу за то, что сделал. Проклинаю себя. Что было в моей голове тогда?

— Ему придётся простить. Я знаю, что было в твоей голове. Ты просто устал от всего этого, оно сделалось невыносимым.

Металлия положила ладонь на светящиеся лицо бывшего учителя, которое всегда казалось ей похожим на светлую, зимнюю Дион, будто кем-то освобождённую от влияний цвета.

— Я знаю, что именно он хотел услышать от меня после Ранд’юра. Но я не сказал. Не смог. Струсил, как всегда.

— Это к лучшему.

Дрейк всегда полагала, что для второго и третьего арканов Хатра не говорить «это» – лучшее решение, несмотря на то, что оба они знают правду, ровно так же, как и их окружающие. Потому, что тогда «оно» именно, что возымеет большую силу и над Норвагорном, и над Мизраэлем, заколдует их окончательно, только не благотворными, исцеляющими чарами, а чем-то тёмным и зловещим, изводящим, обрекающим на вечное неудовлетворение. С другой стороны, и нынешняя жизнь не приносит ничего, помимо боли. Неужели здесь нет правильного выхода? Металлия никогда не верила в безысходность, и всегда уповала на то, что рано или поздно сумеет понять и открыть для себя всё «правильное», благо времени на розыски она имела бесконечно много. Но что же до её друзей?

— Только не говори ему о Дим Ран. Я сам скажу, – усмехнулся Норвагорн, сжимая в ладонях пальцы подруги, словно остатки былой уверенности.

— Ты оскорбляешь меня своими предостережениями.

Мастер меча ещё о многом хотел спросить и от многого предостеречь Металлию, особенно от того, что касалось внеочередной связи со смертным, но он тоже заприметил в её глазах что-то старое, давно забытое и отложенное, но благодатное, и просто замолк. Пустил всё на самотёк. Во всяком случае, у него на поясе дожидается назначенного мига мрачный близнец Тельмасс, который с удовольствием напьётся крови любого клятвопреступника и изменника, даже в самую мерклую, безлунную и тучную ночь, обернув час расплаты в свой звёздный.

— В Кален-Цоп? – спросил Норвагорн, восседая верхом на рыжей лошади, которую обступала разношёрстная толпа улиц Эль’Тариота.

— Нет, не следует, – спокойно возразила Металлия.

Граждане, закутанные в тёплые наряды, проходили мимо, не обращая никакого внимания на недавно въехавших в город. Валентор изучал их точно так же, как в два предыдущих раза, когда он имел честь и довольство посещать узловой оплот древних. Имперец тихо смеялся сам над собой, ведь в последний визит твёрдо уверовал, будто тот был заключительным в его жизни.

— В «Серебряный ручей»? – продолжил список домов мастер меча.

— Даже не знаю… Тайна личности, неизвестность, – протянул Элезгор. – Понимаешь, о чём я?

— Тогда куда? К Веду? В «Аметистовое зеркало»? – поморщился Норвагорн, ведь на его лицо опускались холодные снежинки и тут же таяли.

— Что решит Великая Госпожа? Это же её план, – торжественно возвестил Проводник Архива.

«Аметистовое зеркало» – поместье Веда Шарима Ласса и его подруги Морки Варшарны, помимо того, что являлось весьма известным и вычурным, ещё и обернулось настоящим проходным двором в последнее время, после того, как владельцы заняли первый и второй арканы Покрова соответственно. Постоянные очереди из жадных и пронырливых магов, ищущих личной встречи с владыками и выгоды, различного рода учёные, бесчисленные работники магической трети Круга, участники Улья и многие, многие другие обивали пороги каменного двухэтажного жилья Веда. Металлия не хотела ввязываться ни во что магическое, и уж тем более селиться в столь оживлённой усадьбе, пускай и на пару дней.

Имелись у неё определённые представления на счёт того, где лучше будет разместиться в Эль’Тариоте, но озвучивать их госпожа пятый аркан не спешила, опасаясь вызвать волну недовольства среди спутников.

Добравшись до одного захудалого домика ближе к вечеру, когда по улицам бродили световые смотрители, ответственные за розжиг масляных ламп на столбах и огня в жаровнях, путники раздосадовано переглянулись. Узкое двухэтажное здание, втиснутое между двумя более пристойными постройками, находилось ближе к портовому кварталу, и лошадей пришлось определить в местную конюшню.

— Что это за гнусный притон? – злобно рыкнул Норвагорн, стоя рядом с Металлией, когда та отчаянно колотила в дверь.

— Не гнуснее твоей охотничьей хижины на берегах Кура. Здесь мы хотя бы не так быстро погорим.

Элезгор безразлично и покорно дожидался дальнейшего развития событий, как всегда холодный и терпеливый. Валентор недоверчиво скрестил руки на груди и закутался в собственный уютный плащ. Даже он ничего не знал о том, куда привела их Великая Госпожа, хранительница врат, и что творится у неё на уме на самом деле. Имперец закинул голову и принялся изучать чернеющее небо, едва подёрнутое серыми, рваными облаками, и приметил одну небольшую, тускло-белую точку – Бледного странника, планетку, что появляется зимой на закате. Улыбнулся, подумав на мгновение, что сие – хороший, благодатный знак, но затем сурово отругал себя в мыслях, ведь в Мирсварине в подобные глупости верили исключительно суеверные, необразованные люди. Всякий сброд.

Наконец, маленькое окошко продолговатой формы на двери отварилось, являя зрителям два недовольных глаза, и обладатель их осипшим голосом прохрипел:

— Чего расшумелись?! Назовите верное слово, тогда отворю.

Неожиданно для окружающих Металлия обнажила меч, ясного близнеца Тельмасс, и направила его остриё в массив двери.

— Вот моё слово, – сурово и зловеще проговорила она жутким голосом, таким не похожим на её собственный. – Желаешь ознакомиться ближе? Испытать его?

Взгляд привратника изменился, перелившись плутоватым огоньком, дверь открылась, и Дрейк шагнула первой в тёплое помещение, из которого лился жёлто-рыжий свет прямо на продрогшие улицы города.

— Дурацкие у тебя шуточки, – прошептала древняя, убирая меч в ножны.

— Во всяком случае, мне ещё в детстве разъяснили, что колкие и острые предметы – не лучшая вещица для игрищ, сестра, – размеренно и как-то надменно отвечал привратник.

Валентор прошёл в дом последним и потому не сразу разглядел, что негостеприимный хозяин оказался длинноухим эльфом. Его светло-русые волосы сдерживала тугая коса, одежда выглядела малоприметной и небогатой, отсутствовали какие-либо украшения, столь любимые, к примеру, лунгами или же местной знатью. Эльф не обладал никакими признаками, способными выделить его среди других представителей такого выдающегося происхождения – и именно это и послужило основной чертой мужчины и предопределило ход его жизни. Внешне напоминающий собственное убежище, он мог втиснуться куда угодно, оставаясь почти незаметным.

— Это – тот самый эльф, которого ты грозилась привести ко мне в башню? – беззастенчиво и громогласно воскликнул Элезгор, упирая руки в бока и занимая всё свободное в коридоре пространство.

— Брилл Эйан из славного рода Актерн, к Вашим услугам, Повелитель, – отчеканил тенерукий братец Разора, низко поклонившись и приставляя сжатый кулак к груди.

— Именно так, тан чатар, – взмахнула пальцами Металлия. – Как видишь, он подцепил в Эль’Тариоте страшную хворь – дурные манеры и прогорклое остроумие. Дерзит мне прилюдно, – сказала Дрейк, снисходительно улыбаясь и затем обратилась к эльфу. – Этот страшный и сморщенный сухофрукт – господин Артог из Лог’Тчангра, мой стародавний друг. Ещё с нами владыка Норвагорн, третий аркан Мирн Хатра…

— Бывший третий аркан, как мне верится, – иронично ухмыляясь и скрещивая руки на груди, проговорил Брилиан.

— Прости его, тан чатар. Он совсем распустился. Забыл, как вести себя прилично, – усмехнулась Металлия, поворачиваясь к бывшему учителю, но черноволосый лунг и бровью не повёл, слишком занятый совместной поклажей. – А человека именуют Валентором, он – исследователь и писатель, из Ривер-Немма.

Брилл только открыл рот, желая поинтересоваться, как же в компанию лунгов затесался человек из Империи, пусть и высокий, и статный для слабого происхождения, но по роду занятий своему явно малополезный для их общего дела, как Норвагорн ядовито объявил:

— Теперь вот этот счастливец исследует изгибы нашей распрекрасной госпожи, – и провёл рукой рядом с пальто Металлии, как бы обозначая её фигуру в воздухе.

Валентор не произнёс и звука, только раскраснелся, а эльф двусмысленно поглядел на бывшую тенерукую сестрицу и лукаво ей подмигнул. Мастеру меча тут же прилетела тяжёлая затрещина, сотрясшая его очаровательную голову, увенчанную копной блестящих волос.

— Помолчи, червь, – прорычала женщина, состроив презрительную гримасу, чем только рассмешила зачинщика.

Рассредоточившись по площади небольшой гостиной комнаты, не способной похвастаться ни изысканной мебелью, ни утварью, лунги переглядывались, а Брилл стойко молчал. Вскоре Металлия огласила:

— Мы остановимся у тебя, на какое-то время, братец.

Брилиан утвердительно кивнул, подумав, что для Предела вся ситуация становится чрезвычайно серьёзной, и поплёлся на кухню, желая радушно поделиться с гостями ужином собственного приготовления. Он всегда стряпал слишком много для одного едока, привыкший заготавливать пищу на несчётных посетителей таверны, и теперь не мог так легко и просто позабыть старую манеру. Постояльцы пришлись кстати. Разложив по простым деревянным мискам рагу, приготовленное из рассыпчатых злаковых (гхрат), лучших из доступных на рынках Эль’Тариота, душистых трав и доброй порции мидий и моллюсков, эльф протягивал каждому прибывшему угощение одной рукой, в то время как второй приглашал жестом сойти в подвальное помещение поместья.

Металлия одобрительно хмыкнула, принимая сразу две миски, для себя и Валентора, и сноровисто спустилась вниз по хлипкой лестнице, не держась при этом за что-либо вообще. Имперский исследователь бросил подозрительный взгляд на хозяина обиталища, но всё же последовал за лунгами. Цепочку замыкал эльф, предварительно закрыв за собой люк в катакомбы.

— Что же это за тайное логово? – насмешливо проговорила Великая Госпожа.

— Я привык прятаться, так мне уверенней, – отозвался Брилл. – Тем более, с недавних пор выяснилось, что Великие Стоки – самое благонадёжное место в Эль’Тариоте. Предпочитаю держаться от них в шаговой доступности.

— Верно. Боюсь только, что шестой аркан Мирн Хатра, Безупречный Великий Строитель, Дэйр Саисс Орла, не оценит твоих зодческих видоизменений.

— Что ты, Металлический Дракон, здесь всё так и было, до меня. Эти гигантские подвальные туннели выстроили ещё прежние владельцы. До меня. Они занимались чем-то связанным с вином… В общем, тебе лучше не знать. Это эльфийские дела. Я просто соединил коридоры со Стоками, всего-то…

Металлия недоброжелательно взглянула на собеседника. Ей лучше не знать. Как же!

— Послушай, Брилл. Я – пятый аркан Мирн Хатра. Что это значит, мне лучше не знать? Что там у вас творится?!

— Важное дело, раз касается вина, – усмехнулся Валентор, плетущийся неподалёку.

Стены коридора украшали светящиеся кристаллы эльтекрима в рисунчатых, кованых оправах, развешанные наподобие ламп, доставшиеся Брилиану точно так же, от прежних хозяев. Они порождали причудливые, витиеватые тени, которые спешили наградить каждого прошедшего мимо затейливым узором поверх одежд и собственной кожи.

— Это всё из-за вина… Вильтеарское… Арктенское… ну, ты знаешь, госпожа, – нехотя заговорил Брилл, с таким чувством, что предаёт семейную реликвию, раскрывает сокровенную тайну. – Вильтеарское – самое дороге, но далеко не самое вкусное, всегда изготавливал правящий род Аэн, а арктенское – Актерн, соответственно. Рецепты и технологии ревностно охраняются, но Актерн никак не могли избавиться от ощущения, что их вино – лучшее, просто не столь модное и достославное. И тут ещё Аэнам вздумалось изготавливать собственное, якобы «арктенское»… в общем, здесь винокуры экспериментировали с рецептурой вильтеарского.

Металлия устало закатила глаза, разочарованная, ведь никогда не разделяла такой сильной привязанности к винам и их сортам, как эльфы. Но её излюбленное, безусловно – вильтеарское.

— Звучит омерзительно, Брилл, – подытожила Дрейк, когда вся компания прошла в просторную комнату, освещённую эльтекримами.

Пол устилали приятные на вид ковры, посреди залы возвышался роскошный стол на фигурных львиных ножках, вырезанный из массива тёмно-коричневого дерева. Металлия с громким звуком опустила миски на лакированную поверхность и уселась на табурет, никак по стилю и мастерству исполнения не сочетающийся с прочей мебелью, и продолжила речь:

— Знаешь, на что это похоже? На контрабанду и подделку. Надеюсь, вы никого не потравили из-за глупых распрей с вином.

— Я здесь не причём, – хмыкнул эльф. – Правда, моему роду понравилось бы, если бы лунги начали закупать вино для пиршеств у нашего семейства. У Актерн.

Норвагорн устало вцепился в волосы и застонал:

— Вино для пиршеств… о чём ты толкуешь, эльф?! Ты взгляни на то, где теперь мы собираемся! Какое, к демонам, вино?! Будто тебе не известно, что творится на границах Последнего Южного Рубежа? Какая ныне разница, кто и какое вино примется пить? Что будет, когда Ласса явится в Предел и раскроет повсеместно червоточины? Я тебе скажу, что: мор, бедствия, разрушения. Дикий майн, лунная жатва, поражение плоти. Плач и стенания, и, наконец, воцарится всегубительная смерть, молчаливая. Безмолвная тишина и пустота затем.

Металлия с блаженной улыбкой облокотилась на стол и слушала мастера меча затаив дыхание, будто славную сказку на ночь, и затем прошептала:

— Складно поёшь!

— Я-то знаю, что творится на Последнем Южном Рубеже… – печально проговорил эльф, – …вот только моему роду нет до этого дела… Вино ему важней.

— Мизраэль к тебе часто захаживает? Он слышал эту дичайшую историю с эльфийским вином? – поинтересовалась Дрейк.

Все уже давно сидели за столом и жадно поглощали содержимое мисок, но только не Валентор. Историку изначально не понравился аромат, исходящий от угощения, но он списал этот странный, неоднозначный дух на подвальное помещение и близость к стокам. Опустив нос поближе к еде, человек нахмурился и вскоре отпрянул в страхе – он никогда прежде не пробовал морепродуктов, имеющих, к слову, резкий и неприятный запах для непосвящённого.

— Слышал. Но что он сделает? Круга больше нет, ты сама это объявляла. Приходит временами, суёт свой нос, словно высеченный из алебастра, в мои дела. Это ты его следить за мной приставила? Не доверяешь мне.

— Эй, не зарывайся, эльф! – повысил голос Норвагорн. – Ты слишком многое о себе возомнил!

— Спокойно, друг, – терпеливо произнесла Металлия, положив два пальца на плечо черноволосого. – Что с тобой сегодня?

— Ласса – это не коварные и злокозненные вредители, – прошептал Брилиан, уставившись пустым взором в пол. – Я говорил тебе, Аман-Тар. Они не хотят огорчить вас, не желают вам зла, кому бы то ни было, особенно возлюбленному Пределу. Они просто хотят домой. В Редел.

— Вы уж простите, но я это есть не буду, – выдал Валентор, презрительно отодвигая в сторону миску с рагу. – Больно скверно пахнет. Вы отравить меня решили, бессмертные господа?

— Попробуй, это вкусно, дурачок, – шепнула ему Металлия. – Нос зажми и вперёд.

— Ласса, – внезапно заговорил Элезгор, до сего момента молчавший и игравший собственными, не в меру костлявыми, пальцами, – это тебе не мирное сообщество по интересам, почтенный господин-эльф, Эмин-Тар. Редел – сокровенная мечта для каждого лунга, но путь к нему вымощен долгими поисками, страданиями, самопознанием. Смирением. Всем плохим и хорошим, что имеется в мире и что отражается в нашей душе. В Ределе ты становишься частью чего-то настолько великого и незыблемого, что неподвластно ни времени, ни пространству, обретаешь абсолютный покой и гармонию. Путь к Ределу тернист и ухабист, он сложен и должен быть едва выносим, необходимо ни одну пару сапог стереть, чтобы достичь цели. А эти культисты желают простую дорогу, упуская из виду главное. Они желают сломать суть, надругаться над смыслом. Получить всё, не предпринимая ничего. Взять Редел штурмом. Хороша цель? Славная дорога домой?!

В глазах Проводника вспыхнула неподдельная ярость и гнев, такие, каких Металлия там не наблюдала ни разу, а Норвагорн не замечал очень давно.

— Но не переживайте… если Шиэндин не хочет это есть, я съем за него с превеликим удовольствием, – закончил Элезгор на радостной ноте, забирая миску Валентора себе. – Однако, человек прав. Если подношение скверно пахнет, мы не обязаны покорно поглощать предложенное.

— Говорят, в жреческом классе митриникийцев нехватка соискателей после Ранд’юра, – поднимая вверх одну бровь, заносчиво отбил языком Норвагорн. – Пойдёшь в проповедники, тан чатар?

— Ласса связана ныне с Ткачом. Она знает, где искать последнего, – с тяжестью на сердце добавил Брилиан. – Посему, я буду с вами, ясноокие, великолепные лунги, проводники света в этот мир и посланники богов.

Поскольку дом Брилла не славился ни размером, ни пустующими пространствами, Элезгор занял свободные комнаты в подвальном помещении, сам избравший для себя приземлённую долю. Металлия даже подумала было, будто Владыка Архива согласен на исполнение её плана – воскрешение Мирн Разора и главенство над тенерукими. Норвагорн затерялся где-то между неказистой гостиной первого этажа и примыкающими к ней мелкими комнатушками, а госпожа пятый аркан Хатра, на пару со свежеиспечённым попутчиком, обосновались на втором этаже, во вполне приличных покоях, с кроватью, письменным столом, стульями и полноценным, открывающимся окном. Перед тем, как отправиться на отдых, наверх, к Валентору, который уже должно быть устал выжидать её, Металлия тревожно посмотрела на Элезгора, перебирающего бесчисленные книги на полках, то ли брошенные первыми хозяевами, то ли принадлежащие Бриллу, и взгляд этот Проводник оценил.

— В чём дело, моя госпожа, Аман-Тар?

— Да ни в чём, – выпалила древняя, направляясь твёрдым шагом к коридору, но всё-таки замешкалась на полпути.

— Говори уже, – мягко спросил с подруги сереброволосый лунг. – Довольно игр.

Она подошла ближе, открыла рот и упёрла указательный палец в грудь Элезгора, но так ничего и не произнесла. Он начал злокозненно улыбаться, растягивая губы, с каждым днём всё менее напоминающие пасть мертвеца.

— Говори.

— Валентор вытребовал у Норвагорна уроки боя на мечах, неведомым мне образом. Но я боюсь, что последний убьёт его. Не умышленно, случайно. По незнанию. Меня бы точно убил, не будь я лунгом. И я подумала… может… лучше ты что-нибудь покажешь имперцу?

— Это и есть то страшное, что Великая Госпожа, Металлический Дракон Предела, не осмеливалась мне сказать? Покажу, отчего нет? Только на многое не рассчитывай… сколько ему? Многовато для смертного. Чему он научится теперь, сама как считаешь?

— Лишь бы брюхо себе не вспорол, пока меч из ножен вынимает, – усмехнулась Металлия. – Кстати, как твой новый меч? Ты дал ему подходящее имя?

— Желаешь взглянуть на него ещё раз? Или, может, сразиться? – хмыкнул первый аркан Архива. – Нет у него покамест имени. Может, ты назовёшь этот клинок?

Дрейк не откликнулась на провокационный вопрос, один из тех, что так любил задавать Элезгор, неуместно. Но она и сама прекрасно понимала, что просить старого друга о подобной услуге – самое неуместное предприятие в её жизни. Просто поблагодарила за участие и удалилась.

Из темноты лабиринта книжных шкафов вынырнул Норвагорн и метнул свирепый взгляд на древнего приятеля.

— Элезгор! Прекращай предлагать ей давать имена твоим вещам. Зачем ты так поступаешь? Только мучаешь себя и взращиваешь в ней чувство вины!

— Что поделать, если это уже имеется между нами? Как избавиться? Или же хочешь, чтобы я отразил назидательные речи собственным советом, как тебе усмирить и обезоружить твоё взбушевавшее сердце? И обыграть его в сердцах?

Но мастер меча молчал, и Великий Проводник быстро пробежался обнажёнными пальцами свободной руки по щеке друга.

— То-то же.

Это самое сердце, надоедливое и неспокойное, у Норвагорна весь день напролёт неистово билось, выжидая встречи с тем, кого лунг отважился однажды предать. Но свидание так и не приключилось в первый вечер в Эль’Тариоте, и мастер меча не знал, что следует предпринять – идти ли в Кален-Цоп самому в поисках Мизраэля, написать ему очередное письмо, обречённое остаться безответным, а, вероятно, даже незамеченным, или слоняться по улицам в поисках знакомой тени.

— Неужели ты всерьёз думал измотать Шиэндина до победного конца? – с издёвкой добавил Элезгор.

— Тайли полагает, что я хотел и её довести до предела. Но это не так! Я никогда не желал ей плохого! – сорванным голосом прокричал Норвагорн, будто оправдываясь перед собой же.

— Тихо. Я знаю. Она знает. Один ты этого никак не можешь узнать, – после недолгой паузы лунг продолжил рассуждать. – Довести до границ Предела. Да, это было бы чудесно, особенно сейчас. Может, тогда ты дашь имя моему клинку, новой звезде на небесах Митсилана, о, прославленный в песнях чародей и кузнец?

Мастер меча просто фыркнул и покинул Элезгора, позволяя рассыпаться в высокопарных, колких заявлениях, которые теперь примутся слушать только жирные городские крысы, безмолвные и безучастные к происходящему, как звёзды на небосводе. Но, лучше бы грызунам держаться подальше от Проводника, ибо голод его всё ещё велик и нестерпим, и всякая попавшаяся под руку тварь рискует превратиться в закуску. Жаль, с неугодными звёздами нельзя проделать то же самое – просто пожрать их, обесценивая и оставляя не у дел любые досадные прорицания. Утешало одно – лунги не разделяют веры в пророчества, предсказания, неизменную, роковую судьбу.

В уютной и укромной комнате на втором этаже невзрачного дома Брилла Эйана, Валентор расположился в потрёпанном кресле и с суровым лицом, пристально и внимательно, вчитывался в собственные записи. Металлия, плотно прикрывая за собой дверь, водрузила на стол миску, наполненную различными остатками от прошлых трапез хозяина – хлебом, сыром, копчёным мясом. Затем она забралась в то же самое кресло, усевшись Валентору на колени, и изъяла у него из рук дневники.

— Я принесла тебе менее пахучей еды.

— Славно, благодарю, моя госпожа, – немного насмешливо ответил человек.

Её влажные и тёплые руки скользнули под камзол молодого господина, но вскоре вынырнули наружу и, будто чем-то принуждённые, взялись ловко высвобождать пуговицы из удавок петель.

— Весь вечер ждала, когда же ты сможешь вновь приступить к исследованиям моих изгибов. Перевалов… лощин…

— А… теперь это тебе смешным кажется.

Валентор провёл большим пальцем по щеке желанной женщины и бережно поцеловал её, но в глазах его ничего не изменилось, и напарница почувствовала неладное.

— Мне… – прошептал человек, – …следует признаться кое в чём.

— В чём же? – игриво проговорила Металлия, обвивая руками его шею. – На самом деле, ты – Тёмный Ткач, мрачный хозяин проклятого заклятья? Явился для того, чтобы разрушить благоденствие лунгов? Мир, что я люблю?

— Та мнимая наложница, что мы повстречали близ Воркумны. Помнишь? Нэр Ялль?

— О, крылья Ра’Ума… довольно уже об этом. Я всё сказала ещё тогда.

— Нет, послушай меня, – Валентор положил палец на нижнюю губу Дрейк, такую нежную, мягкую. – Я не хочу, чтобы между нами были какие-то тайны, вы, лунги, подобного не терпите. Да и я не разделаю великой радости от притворства… В общем, она подсыпала что-то в воду, я не знаю, что это было. Настойка на аэльшане? Омиртетия? Не знаю. Но отравленный стакан я сам поднёс тебе. Я дал его тебе. Тогда я просто не смог сказать этого, произнести вслух, признаться. Всё дальнейшее приключилось по моей вине, я подвёл тебя, предал…

— Успокойся. Кто я, по-твоему, глупая девчонка? Сама всё знаю. Догадалась. Вернее, подозревала.

— Так что это было? Жестокая игра? Урок? Испытание? Всё равно, мне очень жаль…

Металлия ничего не ответила, просто медленно прикоснулась губами ко рту Валентора, запечатывая поцелуем все его речи в устах. И пусть из окна на них полюбуется Бледный странник, немой путник пояса Дион, щедро присуждённый Великой Госпоже народом Предела и принятый её новым другом, словно собственное родовое знамя. Куда светило держит путь, если из года в год возвращается на отведённое место на небосводе Митсилана? Или же, только кажется, что странник никуда не приходит, потому, что точка зрения неподходящая? Путешествие длинною в вечность или через неё?

Те из жителей Эль’Тариота, которым довелось хотя бы раз побывать в центральном Архиве, занимающем добрую часть Кален-Цопа, не понаслышке знали, сколько же бумаг и документов хранится в нём. Иные, кому посчастливилось получить доступ к таблицам душ, видели воочию, насколько многочисленны такие дощечки. Сколько смертных поколений понадобится на то, чтобы бегло просмотреть каждую?

Единственные существа в Пределе, которые хоть как-то внятно могли ответить на поставленный вопрос, и которые чуток приблизились к разгадке – соктнауны, известные так же, как соктны. Правда, словно «внятно» не очень-то подходит для описания речи любого представителя данного малого происхождения, ведь родной язык соктнов изобилует щёлкающими и свистящими звуками, и, посему они все поголовно шепелявят, растягивают отдельные согласные, коверкая и уродуя часлнат.

Синекожие обладатели клювов, чем-то напоминающих черепашьи, чешуек, отдалённо похожих на драконьи, соктны трудолюбиво и со всей самоотдачей работали в Архиве, и зачастую должности их передавались из поколения в поколение – от отца к сыну. Собственно, к такой породе и принадлежал нынешний главный просеиватель – Ограк, сын Улона, внук Подвина. В семье его прижилась интересная традиция – всё свободное время посвящать изучению таблиц душ. И, вероятно, только выходцы из обозначенного рода в целом Мирсварине смогут рано или поздно чётко объявить число, гласящее, сколько именно смертных жизней требуется для того, чтобы просмотреть хранящиеся в запасниках дощечки. Какой в этом прок? Неведомо. Соктны – странный народец, высоко ценящий любое написанное слово, пусть то будет даже некая непристойность или одинокое, грустное междометие.

Великий Проводник, Владыка Элезгор, едва ли не эпохи главенствовал в Архиве над прочими арканами, петлями и множеством служащих-соктнов. Когда повелитель решил отдалиться от жизни мирской и пуститься в странствия по Тчелану, он так и не сумел найти себе достойную замену – желающих среди лунгов просто-напросто не нашлось. Ни второй аркан Архива – Хранитель, приведший в порядок записи по имени Ретран, ни третий – Безупречный хранитель таблиц душ Ниоль, ни четвёртый, и, тем более, пятый, не желали занимать важный пост Элезгора, и большая часть задач управления организацией легла на низкорослого Ограка, главного просеивателя. Откровенно говоря, ничего необычного в этом не было, ведь как раз просеиватели и поддерживали Архив в рабочем состоянии долгие годы. Элезгор прекрасно это понимал, так же отчётливо, как и то, что с его исчезновением со сцены Эль’Тариота в центральном хранилище ничего не изменится, но вот если пропадёт один из высокоранговых просеивателей – смело можно ожидать любые бедствия и невзгоды.

Остальные лунги никогда бы не сознались, что некто столь мелкородный, незначительного, низкого происхождения, подобный соктну, способен управлять огромной системой, и управлять успешно. Круг никогда бы не одобрил Ограка как первого аркана Архива, Проводника, ведь он не был лунгом, но, если бы Элезгору предложили немедленно выбрать замену, то повелитель назвал бы именно это имя.

В Эль’Тариоте мало кто по возращении владыки признал в нём Серебряного Быка, только прозорливый и не в меру осведомлённый эльф Брилиан сразу понял, что перед ним стоит никакой не Артог из Лог’Тчангра, а первый аркан Архива. И вторым, посвящённым в тайну возвращения «великого и величественного» древнего сделался не кто иной, как главный просеиватель Ограк.

На самом деле, соктна-непризнанного хозяина Архива предки нарекли далеко не Ограком, такое прозвище на часлнате использовалось по большей части для удобства обращения, и Элезгор знал истинное имя старинного приятеля, ровно, как и наречие синекожих. Пользоваться им, однако, владыка не желал без надобности – лунги не жаловали всякого рода притворства, и ненавидели иностранные языки, способные похвастаться наличием особого выговора. Хатр не требовал специального произношения, так же, как и часлнат, а вот изображать речь соктнов – ещё то «удовольствие».

Вечером, когда солнце послушно укатилось за горизонт, выворачивая небо на изнаночную, чёрную сторону подкладки, расшитую звёздами, на одной из белокаменных лестниц, уводящих в Архив, встречались двое. Большинство работников уже покинули кабинеты и разбрелись по приветным домам, харчевням или постоялым дворам, но главный просеиватель Ограк не торопился оставлять любимое место службы. Его маленькая, немного сгорбленная от возраста фигурка смотрелась довольно нелепо на фоне другой, высокой и широкоплечей, возможно, самой рослой во всём Мирсварине.

— Аааа! Владыка! – протянул соктн, приветственно и уважительно кланяясь бывшему начальнику. – Безззз Васссс дела идут не вазззно.

— Незачем пытаться делать вид, что я здесь – незаменимая особа, почтенный Ограк, – насмешливо проговорил Элезгор в своей обыденной манере, и синекожий соктн одобрительно улыбнулся, внезапно осознав, что скучал без Проводника. – Всё выглядит неплохо. Как и прежде. Возможно, как мы пройдём внутрь, я обнаружу, что с моей отставкой ситуация даже улучшилась, как думаешь, друг?

— Исссключенно! Безззз Васссс, Владыка, всссё – не то…

Главный просеиватель, вооружённый масляным фонарём на шесте, отварил ключом небольшую выбеленную дверь и двое отправились блуждать по извилистым коридорам Архива, на встречу делам, что задумал Элезгор.

— Верится мне, если повесить на дверь центральных покоев Проводника таблицу с надписью «не беспокоить», то никто бы даже не приметил моего отсутствия, – язвительно обронил древний, шагая по мраморному, блестящему в тусклых лучах света, полу.

— …как-то расссс к нам захазззивали маги из Покрова, – весь путь Ограк докладывал повелителю обстановку и отчитывался за работу хранилища, не обращая внимания на самобичевания хозяина, – некто Фриград Вайлирн, эльф, зелал изззъять труд о травах лекаря Убируна Рызего… Изззъять! Нет, я твёрдо сказззал, цто есё в незззапяматные времена Архив отсудил право хранить этот труд у себя! Представляете, Владыка? Цто эти маги Покрова о себе думают! Разззительно!

— Поразительно, – нехотя поправил собеседника лунг.

— Дассс! Дасс! Разззительно! Потерялась пароцка отцётов… ну, зззнаете, как оно бывает… теряются, находятся. Они где-то ззздесь, это тоцно! Много проблем, сссуета! Орлаки и крысссы нассс узе не беспокоят, Владыка, как презде. А с трактатом Этомма Сорака всё отлицно! А Вы бессспокоились, повелитель. Боялисссь, цто он и зимы не перезивёт, а с ним всё отлицно! Приходили рессстовраторы, разззумеется, но всё обослось!

Элезгор – один из немногих древних, не выходящих из себя в присутствии соктнов из-за их неблагозвучной речи. Наоборот, в этот раз Великий Проводник получил незабываемое удовольствие от прогулки по мрачным, ночным коридорам Архива в компании старого приятеля. Слепая темнота не смогла бы разглядеть в лунге разительных перемен, и точно бы не поразилась его новому, непривлекательному облику. И владыка полностью позабыл о неприятном происшествии с внешностью, он словно совершил путешествие в прошлое, слушая рассказы Ограка о делах центрального хранилища и собственную гулкую поступь.

— …Ваша дракоценносссть! – завершил свою историю просеиватель, имея в виду, безусловно, трактат упомянутого Это́мма Со́рака, но посетителю померещилось нечто иное.

«Драко и ценность» – повторил он в мыслях, ухмыляясь любопытному слову, кем угодно из низшего происхождения принятому бы за внеочередное знамение.

Добравшись до личного кабинета, того самого, в котором когда-то давным-давно Металлия впервые ознакомилась с картинами, написанными Элезгором, тесного, пыльного и неприметного, Проводник взял из рук провожатого связку ключей и произнёс:

— Благодарю, друг. У меня имеется для тебя кое-что ещё.

— Поруцение, Владыка?

Древний извлёк заранее заготовленное кольцо-печать и протянул главному просеивателю.

— Цто? Цто это зззначит? – расстроенно залепетал соктн. – Вы не вернётесссь в Архив? Ваш сссстол в центральной приёмной Проводника узе ломится от почта, хозззяин!

— Вернусь, Ограк, но не сегодня. А, пока что, ты – признанная замена Великого Проводника и первый аркан Архива.

— Цто?! Вы сссс ума… с ума сосли! Я не лунг! И тем более узе ссстар! Круг никогда не примет такого ресения! Никогда!

— Мнение Круга никого не интересует более. Это не важно, просто сделай то, что я тебе велю.

— Я всссё, всссё равно не смогу ницего опецатать этим кольцом, Владыка! Именная пецать Проводника!

— Оно поддельное, – Элезгор покачал головой из стороны в сторону. – И повесь упомянутую таблицу «не беспокоить» на мои главные покои… на приём можешь записывать отныне посетителей, но не пускать их. Меня же не будет. В целом, ты знаешь, как это работает здесь получше меня.

Соктн стрельнул недовольно крошечными чёрными глазками на повелителя, не очень-то одобряющий ту странную игру, что замыслил Великий Проводник, но приказы поспешил исполнить чётко и безотлагательно.

— Благодарю, главный просеиватель, многочтимый Ограк, – проговорил Элезгор, слегка кланяясь низкорослому работнику и ожидая, когда тот удалится и первый аркан окажется в одиночестве.

— Владыка? – неожиданно обернувшись, бросил соктн. – Цто происссходит? Цто-то зловесие? Мне луцсе увесссти семью из Эль’Тариота?

— Я не знаю, что именно происходит, – резво ответил Проводник, не желающий притворяться и выгораживаться. – Но, верится мне, светлый город пока что – самое безопасное место в Пределе. И, ты не должен никому говорить, на что я похож теперь. Спросят – Владыка Элезгор всё тот же сладостноликий, хозяин потерянного Сверкающего меча, Серебряный Бык.

Ограк поклонился и медленно побрёл по коридорам Архива, наружу, к безопасным городским улицам оплота и твердыни древних, нерушимого светлого города, вотчины лунгов. Мягкий, размытый свет одинокого фонаря, покачивающегося на шесте, затирал скрюченную фигуру соктна, его мрачный балахон и небогатые одежды.

— Нет, воисссстину, Владыка вссссё тот зе! Вссссё тот зе! – продолжал бормотать старик, оставляя Элезгора в полной темноте.

Но Проводника не страшило это, лунги неплохо видели ночью. Отварив, наконец, дверь давно покинутого личного кабинета, Элезгор вынул из-под тёплой накидки склянку, наполненную пылью от кристаллов эльтекрима. Она вспыхнула ярким синим свечением, разрезая тьму, лунг прицепил сосуд к поясу за специально предусмотренный крючок и нырнул внутрь.

Быстро отыскав в одном из ящиков стола то, за чем он и явился – коробку с таблицами душ, вызывающими наибольшие опасения, Элезгор отобрал три из них и сунул себе в карман. Знал бы старина Ограк, что планирует сотворить Великий Проводник – самовольно вынести имущество Архива без какого-либо разрешения, документов, заполненных форм с бессчётными печатями и подписями – то не стал бы так радушно встречать хозяина.

И ещё кое-что занятное хранилось припрятанным в кабинете первого аркана Архива. Вытянув низкий и узкий ящик за ручки с верхней полки шкафа, Элезгор отварил его, сорвав замок, ведь напрочь запамятовал, куда положил ключи. Теперь это – самая запутанная тайна, пострашнее личности Тёмного Ткача. Как только серебристая, мерцающая пыль рассеялась, владыка встретился лицом к лицу со знаменитым луком Мирсварина – Драбндевом. Прежняя хозяйка его, Катрива Мадиас, пала жертвой костяной армии Нин на улицах Эль’Тариота, а сын её, ицоль по имени Диасвир, никогда не интересовался стрельбой и не пожелал оставлять именитое оружие себе, даже как напоминание о почившей матери. Тогда лук перешёл к Элезгору, в котором он тоже не особенно-то нуждался, но Проводник счёл, что когда-нибудь отыщет достойного хозяина для Драбндева.

И вот, под покровом чёрной ночи, но отнюдь не среди магического Покрова (что, безусловно, понравилось бы сереброволосому лунгу гораздо больше – он любил словесные забавы) Элезгор удалился из Архива, словно маленький, пронырливый призрак-хититель, прихватив с собой таблицы душ и прославленный лук. Перед этим он успел собственноручно заверить документы, которые просила подготовить Металлия. Но, воистину, повелитель считал, что вверенное дело не будет в итоге стоить потраченных сил.

Следующим днём Валентор натолкнулся на Металлию, сидящую за письменным столом Брилла и разбирающую какие-то бумаги. Когда всё было закончено, последняя роспись поставлена на надлежащее место и заверена именными печатями, Металлия встряхнула пару раз большим листом в воздухе, смахивая остатки песка с него, и молча протянула имперцу.

Когда дело доходило до подобных сцен – Великая Госпожа, сама что-то написавшая и запечатавшая, безмерно серьёзная, и протягивающая результат работы пера подопечному – Валентор начинал нервничать и знал уже наверняка, что дальнейшие события он не расценит, как приятное времяпровождение. Приняв из рук лунга подношение, историк быстро проскользнул глазами по строкам, но говорить начал задолго до подступов к чтению:

— И что это такое? – замешкался на какое-то время, осознав, что со страницы на него взирают слова на хатре. – Я здесь лишь твоё имя уяснил и пару местоимений. Только не говори, что это – внеочередная замена моего имперского листа путешественника. Кстати, что ты сделала с тем письмом, которое пыталась вручить мне до отъезда в Сатару? Я желаю видеть его, ты же трудилась и выводила послание.

— Письмо я сожгла, забудь о нём. А это – документы, утверждающие, что отныне ты мой законный приемник и имеешь право наследовать всё моё имущество…

— Что? Ты отраву майна подцепила?! – прокричал Валентор, взмахивая руками в воздухе и брызгая слюной.

В тот же миг в голове его выстроились некрасивые тождества и пересечения с первым избранником Металлии человеческого происхождения, Исмаоном Сомнетом. Что она думает? На что рассчитывает? Обезопасить себя, откупиться?

— Мне всё это не нужно! – яростно добавил Валентор.

— Так у тебя будет беззаботная жизнь, что бы ни случилось. А случиться ныне может что угодно. Что с тобой произойдёт, когда меня не станет?

— Когда тебя не станет?! – повторил имперец, подойдя вплотную к Металлии и нависая над ней. – Когда тебя не станет?! Ты что, голову сложить планируешь в этом походе?

— И такое может быть.

Человек побледнел. От злости, негодования и неожиданного осознания того, что дело, в которое ввязываются лунги – не шутка, и не игра. И предприятие может обернуться самым скверным образом, таким, что бессмертная Металлия действительно ознакомится со смертью лично гораздо раньше него, обычного имперца. Валентор никогда не допускал мысли, будто такое вообще реально, что такая вероятность имеет право существовать, и горечь от простейшего умозаключения так испортила ему жизнь в один миг, что летописец оцепенел.

— Что? – прошипела женщина. – То есть, коли я тебя потеряю со временем, то это – нормально, да? Неизбежность и цена? Ты с этим смирился, потому, собственно, что смиряться-то не с чем? А на моём месте тебе уже не нравится сидеть?

Ненароком Валентор пробежался пальцами по карманам, но те были совершенно пусты. Он не смог бы найти подходящего ответа тогда ни в суме, ни в кармане, даже если предварительно заполнил бы все вместилища своими дневниками, всевозможными конструктами заклятий или научными томами, которых в изобилии в Эль’Тариоте, тьма, и не трудно раздобыть хотя бы один.

— Тебе лучше вернуться за границы Мирсварина. В Ривер-Немм, – продолжила Металлия, изучая, как скользит ярость по лицу друга. – Не навсегда. На время. Сам понимаешь, тебе не место среди нас. Это опасно, и тяжело. Ты не готов, и вряд ли будешь готов в скорые сроки. Я найду тебя, как всё закончится…

— Ну да! Найдёшь! – распалялся молодой господин. – Избавиться от меня собралась, словно от неудобной обузы! Ещё и полечь где-нибудь посреди поля брани ради общего блага! Одно только упустила из виду – ты обещала мне, что я смогу быть подле тебя, пока провожу исследования. А я их буду проводить до последнего вздоха. И никуда не уйду.

Он свирепо выдохнул, и наполнил бы комнату обжигающим паром, словно какой-то полноправный дракон, если бы происхождение улыбнулось ему при рождении и хорошо подошло по фигуре, характеру… Впрочем, порой и имя за должную шкуру сойдёт.

— Чтобы я этого вздора больше не слышал!

— Валентор! Я обещала тебе поцелуй в твой последний день! Куда я теперь денусь?! Поступи разумно и правильно, и укройся в безопасном месте! Иначе этот последний день слишком рано за нами придёт.

Историк ринулся к выходу, готовый снести на своём пути любую преграду и прокричал:

— Вы, лунги, в очередь выстраиваетесь к смерти, и горланите наперебой: «я первый!». Но, когда дело касается сердца, всегда робеете и идёте назад, по проторенной дорожке, – он задержался в дверном проёме и тихо и разочарованно прошептал. – Ничего хорошего там нет, ты же была на той стороне, и прекрасно это знаешь. Видела сама. Не отрекайся от меня. Довольно содроганий, это удел звёзд. Я остаюсь. С тобой.

«Беззаботная жизнь» – зловеще шептал он, пока продвигался вниз по лестнице.

Металлия устало взялась за голову.

Валентор промчался по гостевой Брилла скоропалительно и безостановочно, подобно тёплому дню в разгаре зимы, и выскочил наружу. И вот уже стоял один, посреди однотипных улиц Эль’Тариота, покрытый ярким полуденным светом. Раздражённо фыркнув пару раз, будто строптивый жеребец, неожиданно для самого себя оказавшийся в тугой узде, историк направился в ближайшую таверну, не решившись слоняться по городу лунгов без дела. Кто бы теперь ему запретил? Имперец ведь твёрдо постановил, что он не тряпка вовсе, как считал долгие годы, и за все поступки ныне отвечает лично, собственной пустой головой, без упований на богов Ривер-Немма и счастливые звёзды.

В чистой, залитой светом таверне наблюдалась нехватка посетителей, и человек страшно удивился тому, что двоих из немногих он по-настоящему знал. Подойдя к длинному столу-прилавку, Валентор взобрался на высокий стул и уселся рядом с Норвагорном, который молча распивал вино из глиняного кувшина на пару с Брилианом. Мастер меча окинул пришельца снисходительным взором, усмехнулся, но ничего не произнёс, просто пододвинул сосуд с зельем забвения и всепрощения в сторону новоприбывшего. Вместо того, чтобы наброситься на напиток с радостным воодушевлением, как он имел привычку поступать прежде, молодой господин заворчал, изливая из себя поток нечленораздельных звуков, запустил пальцы в волосы и взъерошил их. Норвагорну такое поведение показалось смешным, он даже улыбнулся и проговорил:

— О, нет… мы все падём и пропадём. Лучезарный Лемнский принц померк… Что приключилось?

— Металлия хочет, чтобы я вернулся на родину, – сквозь зубы процедил Валентор. – Проклятье!

Трактирщик принёс ещё один чистый стакан и тогда Повелитель меча собственноручно налил человеку выпивку.

— Бесспорно, трезвая мысль! Лучшая из тех, что посещала прелестную головку твоей ненаглядной попутчицы за последнее время. Что ты можешь сделать толкового? Сможешь ли постоять за себя? Хочешь, в один счёт докажу тебе, что ничего? Поражу тебя твоим же клинком прямо здесь, ты и пискнуть не успеешь.

Норвагорн хотел было показательно щёлкнуть пальцами перед носом Валентора, но сжалился над ним и решил не выступать сегодня задаром. Человек же помрачнел ещё страшнее, пригубив вино.

— Думаешь, мне действительно стоит вернуться? – угрюмо прошептал историк. – И что тогда у нас останется? Пара дней? Ты бы сам… вернулся?

Норвагорн изумлённо поднял обе брови высоко вверх, непонимающий, отчего кто-то, настолько малознакомый, интересуется его мнением в таком тонком, частном вопросе.

— Не спрашивай меня, – нехотя протянул мастер меча. – Что я знаю об этом? Не знаю даже, что Тайли тебе рассказала обо мне, но и с такого угла зрения любому будет очевидно, что я не добился великих успехов на обозначенном поприще. Я боюсь потерять, как и она. Но и сделать что-то, чтобы не потерять, тоже не хватает воли.

Безрадостный, бывший третий аркан Мирн Хатра затих. Брилл ничего не говорил, он даже не смотрел на двоих беседующих, устремляя взор в стену впереди и медленно осушая стакан за стаканом.

— К слову… – стеснённо вымолвил Валентор, – эта клятва лунгов из пяти букв на хатре, сидис, настолько ли она незыблема и опасна, что действия вопреки неё разрушают душу? Или же это лишь сказки для лунгидзуров?

Норвагорн едва совладал с вином, что находилось в его рту на момент оглашения «сидис», слова, которое черноволосый так редко слышал в долгой жизни. Но устоял, сдержался, приложив все усилия, не поперхнулся жидкостью или речами. И даже не выпрыснул наружу яда, ни виноградного, ни своего.

Глазами, полными ужаса и отчаяния, мастер меча впился в Валентора, и тот успокаивающим голосом изрёк:

— Нет же, она мне ничего подобного не говорила… я интересуюсь, на будущее. Знаешь, эта история с Исмаоном, этим гримъярлом… немного сомнительно выглядит. И пахнет точно так же. Так есть ли способ нарушить клятву, но не целостность души? А то, знаешь ли, все эти присказки, что лунгам никогда не бывает больно, или же что им не снятся кошмары, на поверку оказываются просто пустыми небылицами.

— Во-первых, нечего тебе вообще озвучивать проклятые имена, – заявил Норвагорн, злобно прищурившись. – Во-вторых, никакие это не сказки! Клятвопреступление, это тебе не забавная шутка незадачливого ярмарочного фокусника! Нужны подтверждения? Я прошёл четыре покрова, и так никому и не подарил это заветное слово. Стал бы всю жизнь свою молчать, если бы всё было так просто, как ты нарисовал?!

Затем древний хмыкнул, признавая поражение и дивясь тому, как умело и просто далёкий и по духу, и по происхождению человек развёл его на неуместные откровения.

— Лучше бы тебе, Валентор, вообще не лезть в ту историю. Она тебя не касается. Она в прошлом. Забудь. В-третьих… гримъярл?! Откуда тебе известно столь недостойное словечко? Какие ещё знаешь ругательства на хатре?

Брилл неловко хихикнул, заслышав непристойность, на которую вряд ли мог рассчитывать посреди дня в приличной таверне Эль’Тариота.

— Верул… – прошипел имперец через силу. – Укат…

— Ну, укат, это на аранском. Это тебя Металлия обучила?

— Господа, довольно сквернословия, – вставил, наконец, эльф, – вон тот посетитель, знакомое лицо, не правда ли?

Все трое одновременно отогнулись в сторону и уставились в одну точку, ту самую, на которую указал Брилиан плавным поворотом. В углу восседал богато одетый господин, очевидно, аранского происхождения, ведь голову его покрывал светлый платок, небрежно наброшенный, с перекрещенными концами, перекинутыми на спину через плечи. Владелец явно пытался сделать вид, что наряд этот так и был задуман когда-то, и не существует в Эль’Тариоте никаких законов, обязывающих вампиров прятать под тканями венец своего облика – макушку. Его прекрасное лицо с рельефными скулами и чётким, прямоугольным подбородком громко твердило зевакам о том, что хозяин отнюдь не какой-то там жалкий обыватель. В Мирсварине, в отличие от Ривер-Немма, знать всегда выглядела краше и достойней, нежели простолюдины, невзирая на одежды и драгоценности.

— Знакомая особа? – тихо поинтересовался Брилл.

— От этой семейки одни неприятности… и отчего они неизменно вьются вокруг нас? – раздосадовано покачав головой, простонал Норвагорн. – Высокородный братец его долгие луны следовал по пятам за Металлией, словно она безмозглая, или слепая, и не видит наглеца! Но нам было весело, мы просто смеялись, не выказывая «приспешнику» никакого внимания. Того предки нарекли Лайаном. А это – его младший брат, Слао́н.

— Я видел его день назад, – прошептал Брилиан. – Он слонялся около Кален-Цопа, около «Кольца Небесной Странницы», центральных конюшен. Кажется, он слышал, что госпожа пятый аркан в городе, и всё из-за её проклятого, демонического коня…

— Конь отменный! – сердито вставил Валентор. – Прекрасное животное!

— Чего не скажешь о Лайане… и его нерадивом братце, – подхватил Норвагорн.

— Что он тут выискивает? – настороженно нашёптывал тенерукий эльф.

— Сейчас это выясним, – громко провозгласил лунг, допивая залпом содержимое стакана и с грохотом опуская тот на стол.

Затем резко поднялся на ноги и направился к аранскому господину размашистым шагом.

— Ты можешь остаться здесь, – неожиданно сказал Брилл Валентору. – Подождать, пока всё не завершится в моих винных туннелях.

— Вино в венах, – шепнул имперец.

Молодой господин изрёк это, как заколдованный, не отдающий себе отчёта, почему вообще проговорил вслух странные слова. Это соответствие, возникшее у него в мыслях между длинными туннелями под домом Брилиана и венами, полными не крови, но того самого вина, что упорно старались подделать эльфы. Хозяин имения неоднозначно взглянул на чужестранца, расценив произнесённую фразу, как занятную. Весьма.

Валентора часто именовали червём в его прошлой жизни, но и дальше прятаться в земляных норах человек не желал. Лучше провести всё доступное время подле возлюбленной, чем выжидать в темноте и сырости будущее, которое может даже не настать. У лунгов всегда имелась в запасе бесконечность, у людей же в распоряжении было только «сейчас».

Слаон Раанзар из клана Рифн Лэйг рассказал Норвагорну нечто куда более занятное, чем несвязные слова смертного парнишки, отдалённо напоминающие частицу конструкта заклинаний. Нечто, что заставило великого мастера мечей привести вампира в поместье тенерукого эльфа, превратившегося в настоящий постоялый двор за какие-то пару дней с лёгкой подачи подруги его, Металлии.

Стоило только Норвагорну открыть парадную дверь и протиснуться внутрь жилья вместе с Валентором, как рядом с головой бывшего третьего аркана Хатра, Поборника закона и правды, разбилась о стену винная бутыль. Напротив входа возвышалась Дрейк, сердито корчащая забавные гримасы. Конечно, сама она, преисполненная гневом, никогда не пожелала бы показаться в этот момент забавной, и даже чуток миловидной, но именно так подумал хозяин мрачного близнеца, наигранно обиженно прикрикнув:

— Эй! Я же хотел это выпить!

— Опять сбежал при малейшем неудобстве!

Слова её предназначались Валентору, за которого Металлия отчего-то принялась нестерпимо сильно волноваться, когда не смогла обнаружить в доме. Не привыкшая переживать вообще ни за кого, даже за себя, будучи лунгом – вполне могущественным существом, она испытала нечто новое, непознанное, что злило её безмерно, выводя при каждом удобном случае из равновесия, и заставляло вести себя опрометчиво и необдуманно. Глупо.

Валентор и Норвагорн удивлённо переглянулись, и мастер меча прошептал человеку, пока двое других мужчин топтались у порога:

— Однажды она убьёт тебя в приступе гнева. Готовься.

Брилл вздохнул, бросив взгляд на кровавое, липкое пятно, оставшееся на стене. Смотрел, как закатное солнце играет бликами на осколках от разбитого стекла. Великолепный, яркий отсвет. Искра. Но убирать всё это «великолепие» придётся ему. Металлия не привыкла печься о подобных «мелочах», она могла как угодно рьяно крушить все предметы и вещицы вокруг себя без ропота размышлений о последствиях, о, счастливица!..

Поскольку древняя уже открыла рот и собиралась изречь что-нибудь обидное и колкое, Норвагорн ловко подпрыгнул к ней, заключая в объятья и не позволяя произнести и звука.

— Покричишь позже, – шепнул он на ухо духовному близнецу. – Без посторонних.

И на этих словах в помещение шагнул Слаон Раанзар, статно выгибая спину и стремясь показаться и краше, и достойней, ведь привык вести себя точно так, будто подначиваемый знатным родом и горячей кровью. Металлия на миг нахмурилась, отстраняясь от мастера мечей, обезоруженная, ибо ей почудилось, что это Лайан так молниеносно примчался в дом Брилла. Но женщина обозналась, ведь великий и благородный господин, второй после брата в Алых кланах, непозволительно и очень неуместно напоминал Лайана лицом, оставаясь притом немного ниже ростом. Все араны походили друг на друга, но эти походили особенно остро.

Чары кратковременного миража рассеялись, являя окружение таким, каким оно и было – это Слаон, а не Лайан, прошёл в хозяйское поместье Брилиана и стал невольным свидетелем смехотворной выходки древней. Металлия облегчённо выдохнула, совсем не горящая желанием выступать перед истинным сершаном Дэля Луны-оборотня без маски неприступности, холодности и безразличия, и отодвинулась от прохода, пропуская пришедших вперёд.

— Великая Госпожа, Аман-Тар, – проговорил вампир, почтительно склоняя голову перед Металлией и пытаясь избавиться от тени смешливой улыбки, что всё назойливей прилипала к его устам по мере того, как младший брат вождя осознавал приключившееся.

— Слаон, из клана Рифн Лэйг, алкинор Дэля Перевёрнутой Луны, сын Шада и Арнины, что привело тебя сюда? – размеренно спросила Дрейк, делая серьёзное лицо и скрещивая на груди руки. – Тебя Лайан прислал? Так быстро? Он уже получил наше послание?

— Не знаю, о каком послании идёт речь, моя госпожа, Аман-Тар, – учтиво отвечал знатный господин, проходя в гостиную и попутно срывая ненавистный светлый платок с головы. – Если брат и получал его, то уже после моего отбытия. У меня для Вас имеются известия. И это.

Слаон вытащил из кармана богато расшитого, тёплого пальто запечатанный конверт и подал его Металлии. Затем самовольно расселся на диване.

— Давай, не стесняйся! Расскажи ей об известиях, – несколько игриво вымолвил Норвагорн, обыскивая каждую винную бутылку в помещении на предмет наличия последних, залежалых капель спиртного.

И что, спрашивается, его благоверная подруга не могла разбить нечто пустующее? Следовало выбрать непременно единственный сосуд, сохранивший в себе ещё ту жидкость, которую мастер меча распивал вчера вечером, перед тем, как уснуть в кресле сидя? И эти её слова о побеге при наличии малейших неудобств, кому точно они предназначались? Валентору или, всё-таки, ему, трусливому чёрному псу Предела?

— Брат мой, Владыка Алых кланов, Возлагающий Венец Аум, сершан…

— Обойдёмся уже без церемониала, – насмешливо фыркнула Металлия, упираясь спиной в книжный шкаф. – Я чуть тебе голову не разбила, да и ты уселся без приглашения, неучтивый мальчишка. Выкладывай прямо на стол то, что принёс.

— В нашем Дэле творится неладное, – озабоченно и крайне сурово произнёс Слаон, направляя за мгновение погасший взор себе под ноги.

— Это не великое открытие, – вставил Брилл. – Там всегда творилось… нечто неладное.

— Где нынче творится «ладное», поведай мне? – сказала Металлия, очевидно, не воспринимая всерьёз ни слова, ни сам визит аранского князя, необычный, нежданный.

— На этот раз всё очень тревожно. Брат отослал меня по двум причинам – чтобы я просил помощи у Вас, и забрал нашу опороченную сестрицу домой. Знать её не выносит, но народ, в противовес, превозносит, – на последнем слове вампир усмехнулся и блеснул бледной улыбкой, всё больше поведением своим и речами напоминающий древней верховного вождя. – Теперь же обстоятельства повернулись так, что это может оказаться не просто полезным, а решающим.

Металлия нахмурилась. Все эти уродливые тени, рассеянные по городам и Дэлям, нанесённые чьей-то рукой, начали складываться во вполне узнаваемый узор для неё.

— Ко всему, Лайан сообщил мне, что у него есть важные сведения, которые смогут сослужить Вам. Вы просили его, когда-то давно, разведать кое-что… И, кажется, в том деле появились новые подвижки. Он не напишет этого, не говорит об этом, ни с кем не обсуждает. Даже со мной. Так что, Великая Госпожа, Аман-Тар, самолично всё выясните уже в нашем туманном Дэле…

— С чего ты решил, что я побегу в твой Дэль по первому зову? Что же такое там произошло? – прищурившись, прошептала Металлия, и в комнате воцарилась тишина.

На самом деле, она знала уже ответ, просто хотела заставить Слаона произнести всё вслух, чётко и доходчиво.

— Это связано с кланом Фир Тарг, и его главой. И ещё с изоляцией Дэля, и с тем, что кое-кто из знати считает, будто это Рифн Лэйг во всём виноваты, а не один только Шад Юсмаул Дра. Фир Тарг полагают, что время власти Рифн Лэйг затянулось, и масса простолюдин согласятся с ними. Думают, что пора бы сменить курс направления, сместить Возлагающего Венец Аум, посадить на трон обновлённую, свежую кровь, которая и разрешит все былые неурядицы, возвестит новые, благодатные дни. Вампиры любят туманы, поймите меня правильно, это – отличительная черта нашей родины, но то чёрное, подкопчённое марево, что навило над Дэлем после чудовищного поступка моего отца и непокорности сестрицы, ни одному арану не по нраву пришлось. Многие мнят ныне, что Владычица Атен не благоволит более Лэйг, потому и приключились все эти беды. Но ведь нам благоволите Вы, и это даже лучше, не правда ли? – Слаон злокозненно и надменно улыбнулся в конце, обнажая ровные, белые зубы и угрожающе острые клыки.

— Это ты так помощи пришёл просить, юный брат вождя, владыка? – ядовито спросил Норвагорн, так и не сумевший сыскать в гостиной хоть что-то крепкое и пьянящее, что смог бы немедленно приговорить. – Ты – не твой брат. Нечего тут зубами сверкать и потчевать нас двусмысленными, высокомерными заявлениями. Аман-Тар, моя госпожа, может, снесёшь ему голову ловким движением умелой руки, тогда посмотрим, не укатится ли под стол его надменный, самовлюблённый оскал?

Слаон насторожился и заёрзал на месте, и ткань его роскошных одежд жалобно зашелестела. Никогда прежде не водящий бесед с Металлическим Драконом, он не знал, чего ожидать, и боялся, что проиграл всё возложенное на его знатные плечи кланом, родом и старшим братом, всего лишь потому, что вёл себя слишком дерзко, но, всё ещё по заветам своей семьи.

Металлия хмыкнула и обнажила клинок ясного близнеца Тельмасс, устремляя остриё в нос аранского господина. Валентор прикрыл рот рукой и отвернулся, заглушая смешок, который стремился вырваться наружу, сразу распознавший, что именно задумали лунги.

— Или лучше нос ему отрезать? – безразлично поинтересовалась Дрейк. – Больно уж он длинный, и настырный. Лезет, куда не следует. Как ты нашёл меня, щенок?

— Я? – растерянно переспросил Слаон. – Я не находил Вас, моя госпожа, повелительница. Это они меня нашли, – и кивком указал на друзей древней. – Прибыв в Эль’Тариот, услышал слухи, что Вы где-то здесь, но не смог отыскать Вас в привычных местах. Лайан приказал не возвращаться без разговора с Вами, и без Дамины, и я не мог покинуть светлый город. Сершан просит Вашего соучастия, Вашей поддержки. Молит о них.

— Молят обычно на коленях, а не поглядывая на всех свысока, рассевшись, словно особа королевских кровей в присутствии верных и подданных.

— И что с вашим семейством такое? – насмешливо вопросил черноволосый лунг. – Ваши родители случаем не состояли в близком родстве, прямо как в легендах о потомстве Атен?

Бедный вампир поперхнулся, вызвав лишь ещё более ревностную ухмылку на лице Норвагорна, сказавшего своё колкое примечание вдумчиво и намеренно. Зло.

Госпожа пятый аркан хихикнула, спрятала меч в ножны и приступила к чтению письма от верховного вождя Алых кланов. Всё то время, что она бегала глазами от строчки к строчке, Слаон места себе найти не мог и перекидывал одну ногу на другую и обратно, полностью погрязши в «увлекательном» ритуале.

В послании говорилось о том, что Лайан просит отпустить Дамину Манназ в Телль’Дион, благодарит Металлию за всё, что владычица сделала для него и его семьи, и настойчиво приглашает лунга посетить Дэль Перевёрнутой Луны, ибо сершан опасается междоусобной войны. Обстоятельства тяжелы, грузны и серьёзны, вынуждают считать, будто кровопролития не удастся избежать, и в ответ заставляют с собою считаться. Также вождь упоминает какие-то интригующие сведения, поделиться которыми осмелится только при личной встрече. В конце, повелитель заочно извинялся за поведение младшего брата, ведь безрассудство – отличительная метка их рода.

Металлия скомкала письмо и бросила его в камин, сожалея притом, что не может проделать того же со Слаоном, и объявила:

— Давай, аранский господин, Ран-Тар, возвращайся к делам своего многочтимого рода. Можешь забирать Дамину, даю тебе дозволение, даже в письменном виде предоставлю. Она сидит без дела в замке Эль’Кавре посреди Равнинного Дэля, думаю, тебе известно это. Что же касается второй твоей просьбы, нам следует всё обдумать и посоветоваться, так что, изволь оставить нас.

Младший брат вождя подскочил на ноги, поклонился, и, когда присутствующие условились о том, что необходимые документы будут доставлены Слаону со всполохом в местную гостиницу, он поспешно покинул лунгов, сочтя, что лишь чудом выбрался живьём из драконьего гнезда.

Валентор и Брилл тут же взялись обсуждать ушедшего и его высокопарную манеру держаться, как и многое о себе мнить, в дерзких, нелестных выражениях, словно базарные торговки, а Металлия незаметно вцепилась в одежды мастера мечей и увлекла того поодаль, в другую комнату.

— Что ты думаешь? Ты поедешь к нему? Откликнешься на зов о помощи? – зачастил Норвагорн.

— Я поеду? Мы. Мы поедем? Не знаю. Это подозрительно, однако, любопытно. Тем более, туманный Дэль нам почти по пути.

— По пути куда? До Отмарны?!

— Хотя бы до Справалона, для начала. И, если двигаться не по Марнельской тяге, а через Телль’Дион, Одинокую Пустошь, Нан’Н…

— Нан’Н?! – возмущённо вскрикнул мастер меча.

— У тебя какие-то возражения? Или предложения?

— Тайли, признайся, без помощи Лайана у нас ничего не выйдет. Нам нужна сила, реальная, плотская. А не одно твоё безрассудное рвение. И взять её попросту негде, помимо аранов и Дэля Луны-оборотня. Но там свои неурядицы, и, если мы не поможем вампирам, то они нам тоже вряд ли помогут. Допустим, это даже к лучшему. Мы поддержим Лайана, как законного наследника, и он будет обязан поддержать нас в походе против Лассы, Ткача.

— Послушай, утром я наведалась в «Серебряный ручей», – шёпотом заговорила госпожа пятый аркан, – по поручению Элезгора, желала забрать его наряды и кое-какие вещи. Меня там никто не ждал, разумеется, но управляющий – эльф Кальцидон – был на месте, ровно, как и двое других неизвестных мне представителя рода Актерн. Кальцидон стребовал с меня расписку, закреплённую печатями о том, что это я беру вещи господина взаймы. Но, что там у эльфов происходит? Ты ничего не чуешь?

— Смеёшься? Под нами стоки Эль’Тариота, как я могу ничего не чуять?

— Не старайся, – проворчала Металлия, но губы выдали её, растянувшись самовольно в улыбке. – Сначала клан Фир Тарг против правящего Рифн Лэйг у аранов, теперь Актерн что-то замышляют против Аэнов…

— Видимо, если мы уберёмся из Эль’Тариота вовремя, то только небывалую услугу себе окажем! Так мы поедем в туманный Дэль, родину твоего коня?

Она замолчала ненадолго, отведя взор в сторону, прочь с зелёных глаз собеседника, желая подумать. Но вскоре приблизилась к нему вплотную и прошептала:

— Времени больше нет. Тебе пора. Иди к нему немедленно. Завтра уедем. Нет, послезавтра.

Норвагорн попытался выскочить из комнаты, ничего не отвечая, но Металлия его окликнула:

— Где вы были? С Валентором?

— Шатались по коридорам храма любви среди блудниц. Не иначе, – лукаво усмехнувшись, протянул хозяин мрачного близнеца и издевательски поклонился на прощание. – Не дёргайся, и всё будет в порядке, Аман-Тар, сестра.

— Заканчивай пить! – крикнула она ему вдогонку. – От тебя несёт кислятиной за веху!

«Жук ядовитый» – шептала она, поднимаясь по лестнице вверх и продвигаясь к комнате, где её дожидался читающий Валентор.

— Моя госпожа, – беззаботно выговорил он, – ты слишком добродушна, следовало всё же отрубить этому вампиру нос. Или, хотя бы, самый кончик оного. Создавая тем самым новую метку для непокорных. Клеймо позора. Брр!

— Куда ты сбежал? – сердито вопросила она, подходя к избраннику и захлопывая его книгу.

— Сбежал? Я вышел наружу, остыть и подумать. Укрылся в ближайшей таверне, вон, её из окна видно, – он пальцем указал на стекло. – Ты могла бы сама выйти и проверить, если на то дело пошло.

Если на то дело пошло… Вышеупомянутое дело, неужели оно способно довести величественного лунга до такого, чтобы та стала рыскать по захудалым харчевням в поисках человека, который, кажется, намеревается её с ума свести, словно какую-то безродную и пустоголовую бабу? Нет, так дело не пойдёт. Металлии это «дело» совершенно не нравилась, и она не знала уже, как совладать с ним. Просто устало опустилась на край кровати и заключила голову в тески плотно прижатых ко лбу пальцев.

— Ты каждый раз будешь в меня бутылками швыряться, когда рассердишься? –несерьёзно поинтересовался Валентор, отгибаясь назад на стуле и балансируя на задних ножках.

— Если бы я пожелала попасть в тебя, то не промахнулась бы, поверь.

— Брилл предложил мне переждать с ним в Эль’Тариоте смутное время. Оказывается, он тоже интересуется исследованиями различных, отдалённых от Мирсварина земель. Он даже вёл заметки о нравах и обычаях поселенцев Отмарны.

Металлия с надеждой посмотрела в глаза историка, но тому и говорить ничего не требовалось. Женщина поняла сразу, что именно имперец решил, и какую судьбу избрал себе вручную.

— Но я не останусь в этих катакомбах, уж прости, только лишь для того, чтобы тебе было спокойней. А ты подумала обо мне? Что я буду чувствовать, переживая о твоём здравии каждый миг существования? Ты опять не спешишь ничего ставить на кон, желая выиграть всё. Но, Металлия, это невозможно. Вероятно, у нас вообще не будет времени на то, чтобы побыть вместе. Того тихого и спокойного времени, которое ты жаждешь заполучить. У нас имеется только это. Только сегодня, и никаких завтра. И я не собираюсь жертвовать тем, чем владею, ради пустой вероятности. Смирись. Пусть это будет первым, с чем ты смиришься в жизни, прошу тебя. Даже если ты тайком ускользнёшь, я отправлюсь следом за тобой, помни это. Какой ещё имеется выход?

Он тепло улыбнулся, закончив свою обдуманную речь, но лицо собеседницы так и не просветлело, полное тоски и сожалений.

— Имеется ещё вчера, – мрачно подытожила она.

Тем же вечером, разрываясь между восторженным ликованием и леденящим душу, калечащим унынием, Норвагорн пустился в прогулку по тёмным улицам светлого города, на встречу тоже с кем-то светлым. Прозванный когда-то давно ясным господином, и белым волком, Мизраэль даже не знал, с кем именно идёт вести беседу, полагая, что это бывшая попутчица Металлия назначила ему тайное свидание, непонятно, правда, для чего. Ведь она уже успела в красках обрисовать и собственный план, и стремление броситься в погоню за заклятьем врат, и второй аркан Мирн Хатра даже поддержал её, выказав желание составить компанию и примкнуть обратно к малому кругу. В конечном итоге, это он нанёс проклятый чертёж врат на превосходный пергамент, он был в ответе за всё случившееся в дальнейшем, и уж точно он должен приложить все имеющиеся усилия для того, чтобы разобраться с угрозой, возникшей на границах Мирсварина.

Мизраэль скрывал это ото всех, но в глубинах истерзанной души он продолжал свято верить, что ситуация способна решиться сама собой – Культ Лассы просто покинет Предел, не причиняя вреда кому-либо, а Тёмный Ткач… что до него? Возможно, заполучив желанные материалы, он самоустранится, или же, совладать с ним станет не так проблемно чуть позже, присовокупив все прочие великие происхождения к делу.

Владыка размышлял обо всём этом, продвигаясь от Кален-Цопа к высокому, скалистому побережью Залива Змеи, укрытый от холодных взглядов ночных звёзд перекладинами между колоннадой, которые увивал ветвистый скелет стелящегося растения. Летом, в пышноцветную пору, оно радовало всякого прохожего изумрудными листьями и гроздями светло-сиреневых цветов, полностью пряча от взора деревянную решётку между балками, по которой и расползалось. Добравшись до круглой беседки с куполообразной крышей, поддерживаемой статуями в виде оформленных, соблазнительных дамских особ, Мизраэль недовольно повёл бровью, вместо Металлии обнаружив на условленной точке мужскую фигуру. Ох уж эти женщины… подходящие ли они опоры для тяжеловесных куполов и сводов… или пусть всего лишь для тайных разговоров, что ничем не легче валунов?

Безусловно, неизвестный – это Норвагорн, никаких сомнений. Предсказуемо, и как-то даже пресно. Выжидающий чааруна лунг обернулся, преданный себе и облачённый в тёмную кожаную куртку и похожие штаны, неловко улыбнулся и снял капюшон, являя собственный лик во всей красе.

— Весь чёрный. Верен себе, – Мизраэль нарушил тишину первым, чем поразил старого друга. – Да и только…

— Давай, задень меня побольней, – усмехнулся в ответ Норвагорн, чрезмерно довольный тем, что чатар вообще заговорил с ним спустя долгие годы смакования обиды. – Послушай. Прости меня, прости. Я умоляю тебя. Каждый день, я каждый день сожалею о том, что сделал, сам себя никогда не прощу, но может ты найдёшь в себе больше сердечности, и претворишь в жизнь мою заветную мечту…

Мастер меча медленно приближался в Мизраэлю, но тот пятился назад с той же скоростью, и расстояние между ними так и не изволило сократиться.

— Я знаю… знаю, что ты хотел услышать от меня после Ранд’юра…

— Замолчи! – свирепо прошипел светлый господин, чаарун Норвагорна. – Мне это не интересно, ровно так же, как и прежде!

Кровь второго аркана Мирн Хатра вот-вот готовилась забурлить, и он стал метаться из стороны в сторону, вокруг былого друга, но уходить, почему-то, не думал.

— Ответь мне, – сквозь ровные зубы выдавил Мизраэль. – Ответь чётко и понятно, зачем ты сделал это? Зачем ты предал нас? Объясни.

— Я… я устал от твоей ревности, выходящей за все грани преемственного. Устал от претензий и обвинений, устал от осознания того, что никогда не смогу быть счастливым, что бы не делал. Никогда. Ты мне попросту не позволишь. Да и нет возможности получить то, чего мы оба хотим! Я искал в той певичке нечто несуществующие… в любой другой. Искал в ней не твоё отражение, но тебя самого! Ты это знаешь! Там… там было столько майна… тёмная, дурная сила, она будто заглянула мне в душу и вывернула её наизнанку, и я всё почувствовал с небывалой остротой! То, что упущено, что никогда не будет принадлежать мне!

— Заткнись! Майн тут не причём! Ты сам всё испортил! Вина всецело принадлежит тебе! Ты предал меня! Предал Тали! Предал наш союз! И хочешь всё вернуть на былые места?! Да нет в мире таких сил…

— Это ты! – истошно завопил Норвагорн, сверкая раскрасневшимися щёками, столь нехарактерными ему. – Это ты испортил наши отношения! Ты, не я вовсе!

— Я – бывший хозяин ясного близнеца Тельмасс, или выбывший? – надменно и коварно улыбаясь, заявил Мизраэль.

— Вот! Именно это! Твоя всеразъедающая ревность отравила наш союз. Ты хотел Тайли только для себя, и меня только для себя…

Внезапно, Норвагорн замолк, неспособный более и слова произнести, уподобляясь каменным статуям, что окружали и подслушивали их разговор.

— Та клятва… – прошептал мастер меча спустя какое-то время, – …ты забыл её и навсегда покинул среди желтеющей листвы в предместьях Эль’Тариота? Тогда отчего вообще беседуешь со мной? Стал милосердным?

Мизраэль поджал нижнюю губу, прищурился и стремительно, уверенным шагом, направился к Норвагорну, так быстро и твёрдо, что у последнего сердце замерло, ибо он, наконец, позволил себе поверить во что-то хорошее. В благоприятный исход.

Светлый господин приблизился к мастеру меча вплотную, так, что между ними и волос не протиснулся бы.

— Ты хотел, чтобы я дал тебе ту самую клятву из пяти букв на хатре, так?.. – простонал надломленным голосом Норвагорн, и в глазах его, небывало красивого, притягательного, светло-зелёного цвета, заблестели слёзы. Нет, отражённые звёзды!

Неожиданно, второй аркан обхватил крепкими пальцами голову друга и притянул его ухо к собственному рту, держась за хвост из волос.

— Клятва истлела, – мучительно медлительно прошептал Мизраэль. – Я оставил тебя. Ты волен быть счастливым. Или несчастливым, как пожелаешь. Иди, вперёд.

Затем резко отпустил приятеля и отпрянул, развернулся и двинулся прочь, оставляя Норвагорна одного, посреди ночи, самому разбираться с собственным горем и предательством. Черноволосый лунг мог крикнуть другу вслед, что тот страшно жесток и затеял недостойную игру, но не считал себя достойным лучшего обращения. Он был рад и тому, что чаарун просто заговорил с ним. Заговорил первым.

Но, всё-таки, этого слишком мало. Пройдясь пару раз туда-сюда и так не выбрав правильного пути, Норвагорн устремился ближе к обрыву, обнесённому каменной решёткой. Следуя её извилистому, узорному хребту, хозяин мрачного близнеца заметил небольшой выступ, перебрался через заборчик, подошёл к самому краю и принялся внимательно и пристально изучать движение лоснящихся, обсидиановых ночных вод, так похожих теперь на его собственные волосы. В руках он крутил амулет, который когда-то изготовил, с начертанными на поверхности словами «сатнурн» и «сатнун» на хатре, что означали расплату и восстановление соответственно. Сколько бывший третий аркан так простоял, неведомо, но вдруг раздались знакомые и приятные шаги, и он громко произнёс, не оборачиваясь:

— Что, услышала стук моего сердца с иного конца города?

Бывшая ученица его, Металлия, опять взялась выслеживать мастера меча, обеспокоенная долгим отсутствием друга. Найти Норвагорна на краю обрыва она не ожидала, несмотря на то, что прекрасно знала, что в своих мыслях и мечтах он давно стоит в похожем месте, вросший в скалу.

— Что ты задумал? – искривившись, прошептала женщина.

— Ничего, – равнодушно отвечал лунг, держа руки за спиной и вращая между пальцами злополучный талисман.

Металлия сразу увидела этот амулет, его цвет казался особенно ярким в ночной мгле. Она тут же рассердилась, да так неистово и отчаянно, что решила сама раз и навсегда избавить друга от напоминаний, которыми он продолжал терзать себя и тем, что выльется из ран, жадно упиваться. Выполнив широкий и размашистый шаг и перемахнув через ограду одним рывком, Дрейк подошла к Норвагорну и зашипела на него:

— Сколько можно? Что ты делаешь? Ведёшь себя, как неразумный мальчишка! Отдай мне это.

Вместо того, чтобы отследить ответные действия, она просто вцепилась в куртку мужчины и попыталась отнять амулет силой, но учитель расценил происходящее, как игру, и ловко увернулся.

— Отдай мне это! – злобно провозгласила Дрейк, и крик её поскакал по отвесным скалам.

Норвагорн только улыбался, выкручивая женщине руки. Нефритовую бусину он так и не отдал, повернулся лицом к сопернице и показательно запихал талисман себе в штаны.

— Теперь-то ты туда не полезешь? – иронично заметил лунг, поднимая вверх одну бровь и уводя руки за спину.

Металлия злобно выдохнула, схватила его за ремень, привлекла к себе и бесцеремонно просунула ладонь в штаны приятеля, отвернувшись притом в сторону и не желая смотреть в его наглые глаза.

— Ого! Да… вот здесь… Ищи усердней!

Поняв, что Норвагорн обманул её, и нет никакой бусины рядом с достоинством древнего, хозяйка ясного близнеца сердито толкнула лжеца в плечо и отпрянула от него. Мастер меча едва на ногах устоял.

— Женщина, ты в своём уме? Посмотри мне за спину, там бездна.

— Куда ты его спрятал? – злобно и серьёзно прокричала Металлия, разочарованная и сама потерявшая равновесие в миг. – Прекрати меня расстраивать!

— Это цена за близкие отношения. Будто ты не знала?!

Норвагорн оскалился, но Металлия только взмахнула руками в воздухе, развернулась, и отправилась подальше от черноволосого. Он же проводил её взглядом, убедился, что вновь остался один, и приступил к верчению бусины в пальцах, сомкнутых за спиной в замок. Она хотела, чтобы Сэн[1] выбросил эти два слова в море, но тот не мог пойти на подобное пока что, предпочёл бы выброситься в воду сам.

[1] Сэн (т.е. Сэнмаон из Искатора) – истинное имя Норвагорна.

Перед отправлением в Дэль Перевёрнутой Луны, в день под грифом «последний за стенами Эль’Тариота», обновлённый малый круг запланировал встречу с Ведом Шаримом Лассом и Дэйром Саисс Орлой, верными союзниками. Рокатор так и не явился к дому Брилла, более того, он даже не желал отвечать на письма, и Металлия беспокоилась, как бы чешуйчатый друг их самовольно не покинул намечающуюся игру. Нечестивую партию в кадрон, как шутили лунги. Наводящая ужас оболочка Рокатора, весь его свободный майн, магическое пламя, неистовая сила зверя – всё это могло бы очень пригодиться в борьбе с Культом, но дракон, видимо, решил, что с него довольно, и оставался позади. Вернее, в данном случае определений в пространстве уже впереди, ибо он засиживал Рильское поместье на пару со своей избранницей, Самирной. Металлия верила, что чудовищный товарищ её не покинет, и не отступит от убеждений из-за наличия каких-то там чувств. Но она боялась, что Рокатор постепенно стал забывать собственную двухчастную сущность, особенную, неповторимую, с каждым годом всё большее предпочтение отдавая драконьему обличию. Но он не дракон, как Самирна. И не лунг, как она сама. Он – всё сразу, и ничего по отдельности.

Вместо Рокатора к малому кругу примкнул Валентор, желая влезть в самую глубь неприятной истории, в которой постепенно принимался тонуть весь Предел, пока что, незамечающий подступающих к горлу сточных вод. Запирать пытливого юнца в доме Брилла, не допуская к беседе, уже казалось лунгам бессмысленным, ведь Металлия и так посвятила смертного во все тонкости предстоящего дела.

Лишь Валентор и шёл на встречу окрылённым в тот день, и эти невидимые крылья рвения могли бы в точности сойти за огненные, те, что принадлежали Рокатору[2] по праву имени. Чем не полномерная замена?

[2] Рокатор – огненные крылья (хатр).

В одной из малопосещаемых библиотек квартала магов уже расположились Вед Шарим, первый аркан Покрова, Великий Конструктор заклинаний, и Морка Варшарна, второй аркан, Совершенный маг. Они сидели в глубоких мягких креслах, обитых плотной бархатной тканью и отделанных золотистой каймой, беззаботно листающие местные книги и отпускающие двусмысленные шуточки друг для друга. Дэйр Саисс, Безупречный Великий Строитель, шестой аркан Мирн Хатра, восседал в точно таком же кресле, гордо демонстрирующий суровое выражение лица и устремляющий неумолимый взор на небольшой, низкий столик, почти затерявшийся в пустоте между сидениями. В центре стола возвышался прекрасный образчик розового кварца, не наделённый никакими магическими силами, а используемый лишь как украшение.

Дэйр ненавидел магический Покров всей душой, и частенько вступал в горячие перепалки с Великим Конструктором, чем только вызывал задорный, заливистый смех рыжеволосой попутчицы последнего. Чем Строителю так не угодили маги? Возможно, тем, что магов, соприкасающихся с майном слишком близко, винили и в Ранд’юре, и в обострении и наращивании конфликта при втором Беспокойном покрове лета, и, уж определённо, кое-кто из них (в частности Эр Данаар) был причастен к ряду иных злоключений. Но, может статься, что Дэйру просто не нравилось высокомерное отношение магов к его роду деятельности, тоже напрямую связанного с майном – строительству? Таких, как шестой аркан Хатра, отчего-то, в Покрове считали за «недоволшебников», наподобие лекарей, но никогда не отказывались от возможности добавить в свои обширные коллекции чертежи и тех, и других.

Майн не может послужить первопричиной настороженного отношения к Покрову, это Дэйр знал чётко и отчётливо, силясь разглядеть в ярко-голубом, бугристом стекле окна тоже что-то вычерченное. Поистине, лунги любят майн. Но и боятся оного.

Великий Строитель ненавидел Покров, но не мог позволить себе ненавидеть и н’талов, ходящих под ним. Сам Йоден[3] всегда оставался для Орлы неким порочным и изрядно разросшимся сорняком среди благообразного сада порядка лунгов, и шестой аркан Хатра полагал, что зловредное растение это пора бы выкорчевать. Кто знает, какие именно планы члены Покрова вынашивают в своих болезненных головах после того, как вкусят вдоволь майна?

[3] Йоден (Йоджен) – Покров (хатр).

— эр’Аман-Тар! – возвестил Вед Шарим, как завидел в коридоре приближающихся древних приятелей. – О, звёздный свет! Элезгор, да на тебе лица нет, – чванливо усмехнулся он и тут же получил тычок от Морки. – В чём дело? Увидел безымянного?

Владыка Архива сохранил полное, безукоризненное хладнокровие, выглядящий уже значительно лучше того дня, когда явился в замок Эль’Кавре посреди ночи.

— И твоей распрекрасной мины хватит на сегодня. Тем более, не знаю, о чём ты, Великий Конструктор. Повелитель Элезгор сидит в своём кабинете в Архиве, а я же просто Никто, никакой не хозяин потерянного Сверкающего меча, и так далее…

— Да. Очень многообещающе, – недовольно пробурчал Шарим, складывая руки в замок под подбородком.

Здесь его взор задержался на неизвестном молодом парнишке, кажется, малого человеческого происхождения. Вед вопросительно посмотрел на Металлию, затем на незнакомца, затем снова на Металлию, и та раздражённо спросила:

— Ну что ещё?

— Это, позволь поинтересоваться, кто такой? Ваш личный просеиватель? Будет записи вести о том, как пройдёт наша беседа?

Норвагорн хмыкнул, не решившись лично представить имперца повторно. Мастер меча заполз в самый тёмный угол залы, занимая противоположное место в пространстве относительно Мизраэля, который тоже пожелал показаться на встрече. И ни слова более не подарил чааруну, суровый светлый господин.

— Это – Валентор, – протянула Металлия, присаживаясь на каменную скамью неподалёку. – Ты уже встречался с ним, однажды, но, очевидно, не придал этому значения.

Наступило молчание, и никто не выказывал желания первым нарушить тишину. Госпожа пятый аркан, Великая хранительница врат, опасалась, что Вед Шарим вновь начнёт осыпать её колкостями и шуточками, или, того хуже, просто громогласно расхохочется, что прочие присутствующие примут за повод повеселиться. Но ничего этого не приключилось, все мирно сидели и ждали некого знака, приглашения к беседе, и тогда Дэйр выступил первым:

— Я бы на вашем месте не рассчитывал на Покров. Ничего хорошего от него нам не добиться.

— У нас, как и у всех среди Круга, малость неспокойно, – насупившись, проворчал Ласс, – но не более, чем у других. Но, могу заверить вас твёрдо, друзья, мы прикроем ваше отсутствие так ловко, как только сумеем. Впрочем, надеюсь, что этого не понадобится вовсе, и червоточины не разверзнутся где бы то ни было. Право слово, завладеть конструктом врат – сейчас первостепенная задача, а если у госпожи пятого аркана, или же господина второго, появятся иные дела, малозначительные, мы сами ими займёмся. Вернее, Улей, не мы. Но, всё же, разве не разумней будет остаться владыке Мизраэлю подле нас? Кто ещё сможет запечатать врата, помимо него?

— Верно, поэтому он нам нужен. Нужнее, – лукаво улыбаясь, сказал Элезгор.

— Я всё ещё в Пределе. В Мирсварине. Никуда не бегу, не исчезаю и не растворяюсь. Буду ждать вестей от вас, – выдал светлый господин.

— Почему бы тебе, Вед Шарим, не приказать своим ищейкам-магам попросту нацелиться на Последний Южный Рубеж и обыскать его? – негодующе вставил Саисс Орла.

— Нет, не всё так просто. Видишь ли, Покров огромен, и мы с Моркой не руководим тем, куда он упадёт непосредственно. Многие в нём вообще не видят возможных бед от конструкта врат… лунгидзуры, – последнее слово маг произнёс особенно брезгливо, цокнув в довершение языком.

— Вед не видит возможных бед… – прошептал Элезгор, обладающий и терпением, и холоднокровием, но только не тогда, когда дело касалось слов.

Казалось, оставшись невысказанными, они способны отравить Великого Проводника изнутри, даже самые отвлечённые и малозначительные. Но это не слишком-то удивляло лунгов, ведь те отменно знали, что слова – неотъемлемая частица конструкта любого заклятья, «слово майна», и каждое имеет в себе скрытую возможность стать вплетённым в сеть совершенного чертежа. Именно поэтому их следует озвучивать. Лучше, конечно, шёпотом. Украдкой.

— Вед видит всё, – передразнивая первого аркана Архива, проговорил по слогам Шарим Ласс.

— Помимо того, что расположилось у него перед носом, – насмешливо вымолвил Дэйр.

— Может это… вам двоим скрыться где-нибудь на пару мгновений, а? – ядовито подметил Норвагорн, изображая руками нечто неприличное. – Я чувствую тугое напряжение. Не волнуйтесь, мы смиренно подождём.

— Да! Вестник благого! Посмотри-ка на себя вначале…

На дальнейшую перебранку Валентор вообще перестал обращать какое-либо внимание. Он послушался странного внутреннего зова, который раньше не особенно-то примечал, поднялся на ноги, и те сами понесли хозяина вглубь книгохранилища. Молодой господин бродил среди узорных полок, бросая испытующие взгляды то на один том, то на иной свиток. Где-то раздался звонкий смех Металлии, искрящийся и лучистый, как всегда наполняющий комнаты теплом уверенней любых тлеющих углей в жаровне. Эхом он проскользнул по белому каменному полу, настенной лепнине, стёклам, не касаясь поверхности, и осел где-то внутри Валентора несмываемым золотым зернением.

Имперец остановил взор на одной незначительной книжице, потянул за переплёт, та поддалась без каких-либо уговоров и быстро очутилась у него в руках. Он открыл томик, провёл взглядом по страницам и узрел на них нечто необычное.

Что Валентор на тот момент знал о магии, о колдовстве, о майне? Как-то Металлия показала ему сборник заклятий проклятой иларки Вирсан Утайн, но забыла упомянуть, что тот был подложным – бестолковой подделкой, подсунутой Жемчужной эльфийке Ульем, как наживка. Та, радостно разинув рот, заглотила её, не в силах распознать истинный дневник, что Морка и Металлия успели изъять близ Ббудна, заменив на похожий, бессмысленный. Следом, Вирсан вернулась в домик как только услышала, что подозрения с неё якобы сняты, а пятый аркан Мирн Хатра, Молот закона и правды, отчалила восвояси. Заполучив дневник обратно и не увидев разницы, зеленокожая поспешила отыскать покупателя на свой сомнительный товар, но вместо этого осеклась, и ударилась о Покров. Тогда участь её была решена.

Валентор не знал всех этих тонкостей, он даже не понял, что в прошлом Дрейк выдала ему несуществующий свод чертежей для того, чтобы, в какой-то мере, оценить реакцию иноземца, и, по большей части, отвадить от «колдовства». Теперь же с пожелтевших, ветхих листов на человека взирали все составные части исправного конструкта – слово майна, знаки майна и имя майна, обозначенные на бумаге разрозненными символами, чертами, рисунками, буквами, фразами, способными сложиться в действенный чертёж исключительно в душе смотрящего. Пробежавшись по нутру ниеда малого человеческого происхождения, родом даже не из Мирсварина, словно желанный смех попутчицы, частицы заклятья воссоединились в правильную форму. И Валентор, сам будто околдованный, провёл пару раз по спиральным завиткам на страницах, пробубнил нечто не особенно внятное, как безграмотный соктн, коснулся двумя сомкнутыми пальцами левой руки – указательным и безымянным – брови и переносицы, и изрёк в конце всего действа: «впрягись, чтобы мчаться быстрее». Эта последняя фраза, зачастую малопонятная, величалась именем майна и являлась важнейшей деталью чертежа заклинания, основополагающей сердцевиной, вокруг которой сгущались силы колдовства.

«Даже не думай» – как-то Норвагорн, куда более умелый маг и заклинатель, произнёс такие слова над шлемом чааруна, сделав доспех непригодным для использования другими на день. Любая реплика имела в себе потенциал стать завершающей в цепочке заклятья, последним, замыкающим звеном в сети ритуала, и только случай и воля колдующего могли безошибочно определить её для точно взятого мгновения.

Именно связь с собственным сердцем и отклик от него обещали чтецу вероятность колдовства, делали заклятье существующим, реальным. Невозможно воспроизвести даже самый простой и притом совершенный конструкт, не заглянув внутрь себя и не оставшись там в уединении на всего-то один взмах ресницами.

Валентор в тот момент вообще не знал, что он делает, и, главное, зачем. Но, как только последняя фраза прозвучала, последнее действие свершилось, воздух вокруг него наполнился приятными, завораживающими, золочёными искрами. Майн, не иначе! Металлия описывала поток майна точно так, и вот теперь историк получил редкий шанс не просто поглазеть на чары, словно деревенский зевака на рынке большого города, а соприкоснуться с небывалой, могущественной энергией напрямую. Пожалуй, более древней, чем бессмертные лунги, чем сама жизнь. Что, если звёзды на небе, которые, безусловно, никто не зажигал, тоже сотканы из майна? Нет, не может быть. Всего лишь глупая, мимолётная мысль, возникшая под натиском впечатлений от колдовства.

Тем временем искорки, порождённые заклятьем, сгущались и оформлялись, переливающиеся белыми и ярко-медными отблесками, и вскоре приняли обличие маленьких, крылатых существ с длинными усиками. Феи, будто вышедшие напрямую из простодушных, имперских детских сказок. Валентор смотрел на них, зачарованный, и в его глазах отражался яркий магический свет. Призрачные, блистающие создания осели на страницах книги, что исследователь держал в руках, освещая округу получше свечей и масляных ламп. Но, внезапно поддавшись странному порыву, человек захлопнул томик, феи встрепенулись, и рассыпались в пыль. В воздухе продолжали витать искры, как метка волшебства, как напоминание. Что это было? Один миг, и не осталось и следа.

Валентор почувствовал себя необычно, но необычно по-плохому. Зачастую, с подобных ощущений и начинаются самые страшные, затяжные болезни. В какой-то момент молодой господин вообще потерял связь с происходящим, а когда пришёл в себя, то обнаружил, что над ним нависают лунги, беседовавшие до этого друг с другом с переменным успехом, а сам он лежит на полу, промеж длинных, высоких книжных полок. Голова его нещадно кружилась, и историк даже руку не мог поднести ко лбу, потому, что не очень-то понимал, где находится его лоб на данный период.

— Вот именно поэтому, именно поэтому сюда не пускают всякого страждущего! – возмущённо проговорил Вед Шарим, склоняясь над смертным.

— Ч-ч-что это было? – неразборчиво прошептал Валентор.

Элезгор отнял у имперца книжицу, которую тот всё ещё ревностно прижимал к груди, пробежался ясными очами по страницам и насмешливо изрёк:

— Бестолковые чары иллюзорного света – сае. Возможно ли, что Шиэндин не настолько бесполезный, как мы считали прежде? – выждав наигранную паузу, он твёрдо отрезал. – Нет! Сомнительно. Исключено!

— Ты! – вдруг выговорил Валентор, не уделяя внимания словам Владыки Архива и устремляя взор на Металлию, занимающую центральную позицию в круге осматривающих юношу древних. – Металлический привкус… он до сих пор у меня во рту. Самая прекрасная женщина во всём Мирсварине! Но твоя опека тяготит меня и удручает! Я вовсе не маленький мальчишка!

Молот закона и правды, пятый аркан Мирн Хатра, тут же принялась делать то единственное, что выдавало её безотлагательно, и что она никак не могла обучиться контролировать за долгую жизнь – краснеть. Поскольку, Металлия мало общалась с представителями низких происхождений, она никогда не видела, на что люди походили после первого тесного соприкосновения с майном. Женщина замерла и удивлённо открыла рот, в то время, как Валентор прямым потоком выдавал всё то, что у него имелось на уме, невысказанное:

— А ты! – указал он пальцем на Элезгора и скорчил такую гримасу, словно очутился посреди туманных полей Тчелана в полном одиночестве. – Ты, сморщенный, старый гриб, сморчок! Прекрати осыпать мою женщину двусмысленными заявлениями! Оставь её в покое!

Элезгор закрыл глаза рукой и коварно захихикал, вначале желающий отхлестать Шиэндина по лицу злополучным заклятьем, но теперь решивший, что с чтеца и без того хватит с лихвой.

— А ты, принц бродячих псов Мирсварина, – имперец переключился на Норвагорна. – Ты, перестань её лапать! И ты тоже! – бросил он суровый взгляд на Мизраэля. – И ты! – досталось и Веду, ни в чём неповинному. – Хоть я тебя и не знаю, но ты тоже держись от неё подальше. А ты… рыженькая… тебе можно, – горделиво объявил он, сам не понимающий, что несёт.

Лунги, все, кроме Металлии, расхохотались, особенно Морка Варшарна, которая получила дозволение на доступ к телу хозяйки ясного близнеца, предоставленный даже не истинной владелицей столь ценных сокровищ. И комнаты библиотеки магов наполнились гулом.

Замолчав, Валентор осознал, что его страшно мутит. Он присел, и Дрейк, делая всё более и более напуганное лицо, притянула его за плечи, норовящая обнять и успокоить, но человек отстранился, шепча при этом привычным, естественным голосом:

— Меня… меня… Прошу простить, меня тошнит.

Он подскочил на ноги, вернее, только попытался подскочить, на самом же деле едва поднялся, будто тяжеловесное чудище, выбирающиеся из засады в болоте. Отловив след равновесия, направился в ту сторону, где, по его мнению, притаился коридор, ведущий на выход, попутно шатаясь и врезаясь в каждую полку.

— Сестра, давай я тебя поцелую, – выдавила сквозь смех Морка. – Правда, верится мне, он желает на это взглянуть.

Металлия недовольно заворчала.

Когда лунги немного очнулись от веселья и пришли в себя, в состояние умеренной печальности, малый круг решил откланяться. В дверях Вед Шарим отловил Металлию, замыкающую вереницу из древних.

— В Покрове всё не так успешно, как мне бы хотелось рассказывать вам. Многие не доверяют семи арканам, стоящим во главе, и даже петлям, всем тем, кто лунг или ицоль по происхождению.

— Меня это не удивляет, – мрачно выговорила Великая Госпожа, смыкая руки на груди в замок, и кожаный плащ её заскрипел. – Проследи за эльфами пристально. Пристальней, чем обычно. Не подведи.

Она усмехнулась.

— Твой человек уже довольно поиграл со словами на сегодня, может, на том и остановимся?

— Да, тан чатар, прошу простить его. Он же лунгидзур, – хмыкнула Дрейк, передразнивая недавние пренебрежительные слова Великого Конструктора. – Боюсь, он не успел добежать до выхода и выплеснул всё скопленное удивление от майна прямо тут.

— Смотрители крайне подивятся, поутру обнаружив сей «чудный дар», – добродушно добавил Ласс, почёсывая подбородок.

Металлия Дрейк слегка поклонилась на прощанье и направилась к выходу. Вед же всё стоял и смотрел на её фигурку, облачённую в чёрное пальто, сверху прикрытое тёплой, обширной накидкой, отороченной мехом. С каждым шагом та мельчала, и Шарим не мог понять, отчего так и не посоветовал древней самой последить пристально, за Мизраэлем, к примеру. Великий первый аркан Покрова не доверял белому господину, благодаря улыбкам неразумных звёзд написавшему и заклятье открытия врат, и запечатывания оных. Как он один сумел сделать многое, не будучи даже полноценным магом? Не идя под Покровом? Металлия не желает слышать об этом, она всецело верит старому другу, но Вед не верил уже никому. Почти никому. Что же до эльфов, лунги по обыкновению не интересовались их семейными делами и межродовым соперничеством. Но майн течёт, а времена меняются. Песочные часы приходится переворачивать, чтобы отследить новый промежуток, и неважно, как давно последняя песчинка коснулась стеклянного дна.

Металлия нашла друзей на крыльце библиотеки. Норвагорн и Элезгор неистово смеялись, словно соревнуясь друг с другом в громогласности. Мизраэль же пытался делать вид, что он – великий и могущественный лунг, и не увлекается первым опытом содействий с майном у какого-то смертного чужестранца, и особенно похмельем после знакомства того с колдовством. Но и на суровом лице светлого господина легко угадывался призрак игривой улыбки, стоило лишь приложить крупицу усилий. Сам же виновник всеобщей радости самозабвенно опустошал желудок, укрывшись за поворотом здания.

Вечерело по обыкновению рано в зимние дни, и на светло-фиолетовом небе, будто выкрашенном некачественной, разведённой краской, зажигались белёсые звёзды.

— Мы вроде бы желали съесть что-нибудь необычное? Примечательное? – чуток успокоившись и совладав с голосом, произнёс Элезгор.

— Последний день на земле? – ехидно отметила Металлия. – Ты слишком усердно думаешь о пище, друг мой.

— Последний день в городе. Разве нет? Разве ты сама так не думаешь, написавшая завещание? – уже с серьёзным видом отразил Проводник.

— Что? Это правда? – добавил Норвагорн, вытирая рот перчаткой. – Рано ты сдалась. Вообще, подобные мысли не в твоём стиле, оставь их.

— Да. Они в твоём стиле, поборник бесконечной расплаты, – устало возвестила древняя.

— Тебе-то не за что платить, – мастер меча прошептал это очень вдумчиво и рассудительно, упираясь рукой в плечо подруги. – О! Мне же запретили тебя «лапать», прошу великодушно простить!

Он вновь рассмеялся, спрятав руки в карманы длинного чёрного пальто из дублёных шкур мараюмов, расшитого шёлковой тесьмой, и шагнул первым с лестницы библиотеки, навстречу темнеющим улицам города.

— Что желаешь вкусить ты, тан чатар? – проговорил Норвагорн, не оборачиваясь, но обращаясь к Элезгору. – Как жаль, что ныне негде раздобыть драконятины. Разве что, Рокатор всё же явится, и тогда мы пожрём его хвост… На что ему сдался этот скверный отросток?

— Мы в «Кольцо». Ждём вас там, – тихо объявил Серебряный Бык, бросив на Великую Госпожу взор покровительственного сорта, один из тех, что она никогда не любила.

И двое пошли вперёд, оставляя Металлию и Мизраэля наедине, сторожить Валентора. Хозяйка ясного близнеца смотрела вслед уходящим, и улыбнулась тому, что, хоть Великий Проводник Архива, Владыка, не сумел пока ещё стать прежним, сколько бы изысканных обедов и ужинов не поглотил, сколько бы варенья не слопал, но вот тень, что он отбрасывает – та уже принадлежит былому Элезгору.

По тихим улочкам квартала магов раскатывались неприятные звуки рвотных позывов, и редкие прохожие, что миновали библиотечное крыльцо, вопросительно поглядывали на двоих лунгов, стражников смертного.

— В чём дело? – вдруг спросил светлый господин. – Отчего ты опять хмуришься? Ведь всё идёт как раз к тому, что ты и загадала. Разве нет? Малый круг вместе, свобода от врат, ты, наконец, сбежишь из Мирсварина и с ненавистной должности. И этот пень, – Мизраэль улыбнулся, но не насмешливо, отнюдь. Добродушно и по-дружески, столь себе несвойственно. – У тебя теперь есть этот имперец… Посмотри!

Лунг заботливо положил ладонь на спину Металлии и указал пальцем в небо.

— Звёздный свет, что нам всего дороже. Арамаль-Ум освещает дорогу. И Дион, и Цер, и пояс – все здесь, смотрят на тебя с довольством, так отчего ты опять не радостна?

— Майн… – беспощадно прошептала она.

— Майн? Что тебе майн? Ты же майндзур. Пройдёшь сквозь него и даже не заметишь этого. Улыбнись, женщина.

Он хотел было провести пальцем по её губам, но не стал, ведь где-то за углом выворачивало наизнанку попутчика Металлии, а лунги хорошо знали, что для всякого дела имеется нужное время и нужное место. Взамен этого Мизраэль уныло побрёл к центральной таверне под названием «Кольцо Небесной Странницы», заведения, более любимого приезжими, чем жителями Эль’Тариота, но только там существовала вероятность получить то самое блюдо, о котором грезишь, в любой день, любой год.

— Ты простишь его? – окликнула Металлия друга.

— Когда-нибудь! – он обернулся и звонко ответил знакомой речью, улыбаясь широко и радушно. – Однажды.

Вскоре, тревожные спазмы прекратились, и из-за угла дома показался Валентор, растрёпанный и бледный, потирающий рот рукой. Он подошёл неспешно к попутчице и начал оправдываться:

— Мне так стыдно. Я опять «отличился». Не следовало мне трогать эти проклятые чертежи! Прости меня, Великий Металлический Дракон Предела.

Женщина снисходительно взглянула на него через пелену ресниц, улыбнулась, взяла за запястье, перекинула руку имперца себе через плечо и повела его прочь.

— Мне невыносимо стыдно за всё то, что я наговорил там… прилюдно… вернее, при лунгах! Ну, ты разобралась. Прости, Аман-Тар, – причитал Валентор, нескромно посматривая на спутницу.

— Ах, стыдно тебе? И как самочувствие?

— Словно вновь осушил три стакана нэла залпом… Вернее, так оно и было после того, как я поднялся на ноги, но теперь всё прошло. Лишь слабость. Куда ты ведёшь меня?

— На ужин.

— Да, мне не помешает выпить, – возвестил историк со счастливой ухмылкой на лице.

— О, нет. Теперь тебе нельзя пить какое-то время ничего дурманящего. Но, не переживай, тан чатар. Я выпью за тебя.

Его ноги всё ещё плохо слушались приказов владельца и то и дело запинались о неровности мощёной дороги, но Металлия взяла всю ответственность на себя и с надёжностью провела Валентора по улицам города, до таверны. Благо, это ей не составило большого труда – люди легче, нежели лунги. Путники смотрели исключительно друг на друга, не замечая окружения. Не обращая внимания на самый прекрасный город Мирсварина, столицу и оплот древних, на звёздный свет, на небеса. С глазу на глаз, только так. Последняя ночь в Эль’Тариоте, запланированная совсем для других занятий, для созерцания совершенно иных картин.

Громадная, приветная таверна, которая уже разок благодушно распахивала двери перед Валентором, и на этот раз не подвела, оправдав ожидания. Чистота, воздух, насыщенный приятными ароматами свежеприготовленной пищи, роскошное убранство, вежливая и опрятная прислуга, и сами посетители – всё это оставляло любой трактир Ривер-Немма далеко позади, уподобляя его свинарнику, полному нечистот.

Члены малого круга уже заняли один из столов на втором этаже заведения, небольшой и уединённый, отделённый от прочего пространства расписной ширмой. Валентор очень чётко и досконально запомнил узор на перегородке в тот вечер, несмотря на то, что обычно не обращал внимания на подобные мелочи. На шёлке размытыми пятнами были выписаны огромные, изящные бутоны нежно-розовых пионов, пронизанные ярко-малиновыми прожилками и увенчанные в сердцевинах охровыми тычинками. Вокруг цветов вились маленькие пчёлы, а свободное поле заполняли отвлечённые завитки и чёрточки, сильно противостоящие по манере исполнения общему стилю рисунка. Имперцу всё это напомнило конструкт заклинания, он уселся напротив ширмы и уставился на неё, не бросив даже взгляда ни на стол, ни на едоков. И только когда в руках Металлии засверкал стеклянный кубок с вином (судя по всему, вильтеарским, её любимым), Валентор встряхнул головой и очнулся от марева, что наслал на него майн.

— Я… не должен был этого делать, – виновато проговорил он тогда, когда все лунги были увлечены трапезой и не замечали его. – Но решил, что случится плохого, если просто посмотрю на книгу изнутри одним глазком?

Никто ему не отвечал, и тогда историк потупленным взглядом нацелился на блюда, расставленные по столу. Странное, не внушающее доверия зрелище. Валентор всегда сторонился незнакомой еды, старательно избегая её и уворачиваясь, словно от отравленной стрелы, но вот настал знаменательный момент, когда все возможные жуткие яства Мирсварина выстроились перед ним в ряд.

Здесь были и засоленные (или маринованные – без пробы на вкус не определить) белые и плотные соцветия, самые лютые на вид грибы, когда-либо виденные имперцем – морщинистые, волнистые, с тёмно-серыми тельцами и искривлённой поверхностью шапочек, усыпанной белыми точками, и ещё кое-что. Это самое «кое-что» вообще выглядело несъедобным, скорее походящим на драгоценные камни, огранённые в форме яиц. Молочно-голубоватые, с яркими синими и жёлтыми переливами внутри, шарики ловко играли всем доступным в таверне светом, и по состоянию своему напоминали студень.

— Это…. Что ещё за дрянь? – негодующе вопросил имперец, уставившись на Металлию требовательным взором.

Та молча поглощала кусок оленины, приправленный каким-то зелёным соусом из сушёных трав.

— Это, уважаемый Шиэндин, – ответил Элезгор, простирая ладонь над блюдом со странными яйцевидными сферами, – вир шиад, икра исполинской рыбины, редкое блюдо Мирсварина.

— Я этого даже под пытками не буду есть, – рыкнул Валентор, скрещивая руки на груди и делая почему-то оскорблённое лицо.

— Ты слишком разборчив для смертного, – заявил Норвагорн, залпом осушая кубок с вином.

— Просто не хочу так несообразно расстаться с жизнью. Вы, лунги, способны съесть что угодно, и вряд ли разбираетесь в том, что следует пробовать людям, а чего им лучше избегать.

— Такого, к примеру, как майн, да? – искривив губы и подняв вверх одну бровь, вставила Металлия.

— Послушай, я тебе слово даю, что не буду больше лезть в чертежи, – заверил историк. – Знаю, как тебя это отвращает и расстраивает, и на веху не подойду к колдовству и чарам.

— Отрадно это слышать, но оно так не работает, Шиэндин, – опять откликнулся за пятого аркана Элезгор. – Однажды испив майна, ты уже не сможешь без него прожить. Разлука с ним будет отравлять твою душу, терзать её, уродовать. Окунувшись раз в поток, и не повредившись рассудком, лишь сказав три раза «двадцать пять», ты становишься навсегда связанным с этой энергией. Отгораживаться от неё – дурная затея, и вернее любого нэла и арака приведёт к безумию. Маг, отчуждённый от майна, испытывает невероятные душевные муки, несравнимые с самыми суровыми телесными наказаниями. Даже с поражением плоти. Собственно, поэтому никакой член Покрова никогда и никому не посоветует прикасаться к майну впервые. Лучше просто не искушать судьбу, и не вкушать… сей сладкий дар.

— Воистину! – подхватил Норвагорн с набитым ртом. – Как думаешь, отчего замок-тюрьма Ар Амаум был из пал-силбани? Это не только предохраняло от побега узников и препятствовало их путешествиям в Тчелан, ведь, по сути, и меттерновой клетки хватило бы. Или же, можно просто сковать преступника цепями, утяжелить чем-нибудь, наподобие камня, и отправить на дно морское до скончания лет. Бесконечно долгий кошмар, прерывающийся лишь на мгновение, и тут же подхваченный свежим продолжением. Ужасный сон, границы которого размоют едкие воды. Но разлука с майном хуже. Это – страшное наказание. Наистрашнейшее.

— Да. Так что, замолкни, но рот раскрой пошире, и отведай, наконец, вкус всех тех блюд, что приготовил для тебя Мирсварин, – насмешливо провозгласил Элезгор. – И далеко не все из них отдают чем-то металлическим.

Норвагорн собственноручно водрузил на тарелку Валентора пару «икринок» вир шиада и несколько грибов, всё то самое, чего имперец боялся больше.

— Майн сокращает бытие колдующего. Он отнимает жизнь, – внезапно к беседе подключилась мрачная Металлия.

— Не всегда, Аман-Тар, – поправил её Великий Проводник. – Порой, происходит обратное, и майн её продлевает смертным. Вопрос в умеренности. Не следует злоупотреблять им. Иначе, впереди лишь одержимость. Майн – это не только страшнейший яд, но и услада, благодатный нектар. Источник вдохновения.

— Не следует злоупотреблять им? – иронично и раздражённо переспросил Мизраэль. – Это вообще возможно? Ты сам, ровно, как и каждый из нас, уже злоупотребил им, в большей или меньшей степени. То, о чём ты говоришь – идеально, посему, неисполнимо. Особенно, для смертного.

Рассуждения эти каким-то образом натолкнули Валентора на воспоминания о представлениях, бытующих в Империи. О злой и доброй смерти, к примеру. Хорошая смерть – быстрая и безболезненная, она не страшная, не тяготящая, но освобождающая. Плохая же, наоборот, превращается в мучительное, длительное испытание, сродни затяжной болезни, что уродует дух, и может даже искалечить загробное существование. Или скверное соитие и славное – некоторые лекари Ривер-Немма полагают, что «плохое» соитие без радости и удовольствия сокращает жизнь мужчины, «хорошее» же, напротив, полезно для здоровья, продлевает долголетие и приумножает дни. Сам Валентор уже не верил в любые бездоказательные заявления, но подумал, что, вероятно, дела с майном могут иметь что-то общее с этим, схожее. Одновременно плохое и одновременно хорошее, в едином слове.

Все замолчали, уставившись на икру исполинских глубоководных рыб, извечную жертву колкости взглядов.

Металлия, будучи майндзуром, почти единственная из лунгов избежала прочной порочной связи с майном, и посему не могла достоверно посвятить Шиэндина во все тонкости, сплетённые с этой энергией. Но теперь имперцу негде укрыться от течений магических вод, негде спрятаться, и даже если он убежит на самый крайний север Ривер-Немма, подальше от Мирсварина и уз с чарами, печаль и отчаяние, порождённые разлукой с глубоким потоком майна, обточат его душу изнутри в острые скалы, изотрут в песок.

— И нечего давать нашей госпоже несбыточных обещаний, – нахмурившись, полусерьёзно заключил Норвагорн, разрывая тем самым замкнутый круг тишины. – От майна не скрыться и на дне океана.

На этих словах четверо лунгов, будто сговорившись, подняли вверх бокалы и звонко сомкнули их над столом. Красное вино колыхнулось, капли брызнули в стороны, потекли по стенкам сосудов. Валентор, единственный, не распивающий в тот вечер ничего пьянящего и дурманящего, как и полагалось, просто приступил к поеданию всего того, что мастер меча возложил ему на тарелку. Видимо, время пришло оставить старые предрассудки позади, и отведать новый вкус. Новое миропредставление для обновлённого человека. Для того, кем Валентор проснулся в покоях Эль’Кавре после трудной болезни, затянувшейся, изводящей его ещё с отрочества и начавшейся когда-то давно посреди Империи, когда он перестал верить, надеяться, мечтать. Слышать самого себя, свой внутренний голос.

Брилл Эйан предлагал древним оставить его дом перед рассветом, пройти по длинным подземным коридорам, спустившись в Великие Стоки, и выбраться на поверхность с любой угодной стороны города. Так в поместье эльфа вошли бы четверо путников, но никто бы не покинул его чутких стен. Во всяком случае, зримо. Лунги посчитали, что подобные предосторожности излишни и глупы, ведь тогда бы стоило не брать в Эль’Тариот, скажем, Бротизара – знакового жеребца Металлии, не посещать открыто «Кольцо Небесной Странницы», и не делать ещё многих, многих вещей. В конечном итоге, жителям Мирсварина всё равно станет доподлинно известно, что малый круг держит путь в Дэль Перевёрнутой Луны, в Телль’Дион. И уж точно они прознают, что и госпожа пятый аркан Хатра, и господин второй прибыли в столицу аранов, наравне с бывшим третьим арканом, Поборником закона и правды, и двумя малопонятными спутниками мужского пола – одним молодым и другим, старым и немощным.

Поэтому, открыто ступив на крыльцо дома Брилиана в преддверии золотистого рассвета, не омрачённого почти ничем, помимо редких, наливных облаков, из которых то и дело опускался на землю лёгкий снег, Валентор устремил взгляд на Эль’Тариот. Круглые, невесомые снежинки, медленно и плавно скользящие по городскому пейзажу напоминали ему россыпи причудливого, мелкого речного жемчуга на фоне тонкотканных полотен сизовато-серых оттенков с примесью густой синевы и фиолетового цвета. Снег – как замороженный белый свет, что так по сердцу лунгам, его немой посланник. Он словно подарил имперцу ледяной воздушный поцелуй на прощание, то ли в надежде никогда не лицезреть более недостойную фигуру чужака на улицах славного и доброго града древних, то ли, наоборот, шепча вслед: «скорее возвращайся домой».

Металлия старательно закрепляла поклажу на спине навьюченной кобылы и даже не замечала пристального внимания Валентора. На тёмный капюшон её мантии, подбитый серым мехом, опускались снежинки и замирали там на какое-то время, распластавшись и вытягивая лучи во все стороны, наподобие звёзд на небе. Затем таяли, вода испарялась, освобождая место для новых белых мух. Но не это зрелище увлекало имперца больше прочих, а яркие, разномастные глаза древней.

Вскоре рядом с Валентором показался Элезгор, и дверь дома Брилла за ним захлопнулась. Этот звук, незаметный, обыденный, будто возвестил для Валентора совершенно новые времена, начало иной жизни. Проводник Архива, искажая губы в своей неповторимой улыбке, приставил к груди историка длинный лук.

— Ты, наверное, мнишь себя будущим великим мастером клинков, но говорю тебе, этого не будет, – тихо произнёс владыка Архива. – Посему дарую тебе это. Его величают Драбндевом. Прославленное оружие Мирсварина и твой лучший друг на все покровы вперёд.

На этих словах Элезгор хихикнул, ведь сам успел запамятовать, что ведёт беседу со смертным.

— На все века. Так? – исправился древний.

— Лук? Знатные женщины Империи порой соревнуются друг с другом в умении метко стрелять, это – одно из немногих их развлечений, – разочарованно пробормотал Валентор, не осмелившись добавить, что, частенько, стрелковые подразделения Ривер-Немма формируются из безродных крестьян.

— Тогда будем надеяться, что ты хотя бы женщинам Империи не уступишь в меткости, – язвительно проворчал Элезгор, устремляя взор на лунгов.

Но нечто заставило повелителя повернуться к человеку, хоть Серебряный Бык и отчаянно не желал смотреть ни в карие зенки имперца, ни даже мельком глядеть на его образ. Молодой господин, попутчик Металлии Дрейк, выбравший себе довольно опасную стезю и, по мнению Проводника, заигравшийся со смертью в великого героя, в левой руке сжимал знакомую чёрную книжицу. Маленький свод заметок путешественника, побывавшего в Мирсварине в незапамятные времена. Элезгор сразу узнал эту книжицу и не мог отвести глаз от неё, тогда Валентор объяснил:

— Она отдала мне это, как материал для моих исследований. Просто скучные, однотипные заметки о Мирсварине, пестрящие ошибками.

Элезгор состроил забавную, крайне заинтересованную гримасу и стал внимательней вслушиваться в человеческую речь.

— Но у меня имеется план на них, куда более увлекательный и многообещающий.

— И какой же?

— Металлия всегда думала, без какой-либо внятной на то причины, что эта книжица связана с её жизнью и заключает в себе великую силу. Я знаю, что смертен. Также хорошо, как и то, что я неумел и неловок, и не чета вам, лунгам, и вашим противникам. Знаю, как легко обрывается жизнь, и что после меня не останется ничего. Но, на самом деле, это неправда. После меня может остаться кое-что значимое. Когда-то я жаждал совершить открытие и поделиться им со всем миром, теперь же хочу одного – в этой самой книге написать что-то важное, только для неё. Лучшие слова, лучшее время, что мы провели вместе. И никакой магии. Когда меня не станет, она сможет окунуться снова в события, которые мы наблюдали вдвоём, в счастливые дни. Понять, что это было реально, и что я всё равно рядом, в её мыслях, воспоминаниях. Так её странное желание исполнится, и эта книга обретёт ценность. В конце. После всего.

Элезгор поглядывал на говорящего и тревожно, и неодобрительно, и, вместе с тем, как-то поддерживающее и понимающе. Прошло пару мгновений, прежде чем владыка осилил произнести:

— Да.

И только. Просто «да», без наказаний, увещеваний, предостережений, подозрений. Несмотря на то, что Проводник отменно знал, насколько легко снимаются любые людские клятвы и обещания, ровно, как и украшения, надетые по обету, он пожелал поверить. Что, если действительно не все люди такие уж скверные? Он и сам встречал парочку достойных, например, Чтеца движений звёзд по прозвищу Мал’юг. Обычный человек, порождённый обычными предками, с необычной, бессмертной душой лунга? Что ж. Может быть. Может статься. Хорошо бы.

Это самое «да» возвестило приход золотого рассвета, наступление нового дня, и начало пути. Пора в дорогу, вперёд! Вороной конь Металлии уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу, зачастую лучше других понимающий и расценивающий настроение своей хозяйки, но Великая Госпожа не хотела торопить друзей. Как и знать, о чём беседовали эти двое на крыльце дома Брилиана.

Мизраэль и Норвагорн уже неспешно двинулись, каждый вёл позади собственную нагруженную лошадь. Держа почтенное расстояние друг от друга, они ехали молча, но, тем не менее, на одной улице, на одной мощёной дороге к восточным вратам города. Устремляясь туда, где только что появилась новорождённая заря, свежий свет.

Валентор же, забравшись в седло пегой кобылы и направляясь вслед за лунгами, занял положение между Металлией и Элезгором. Тем утром он не верил в предсказание Великого Проводника и слепо надеялся, что и в его руках вспыхнет яркими искрами майна какой-нибудь меч. Лучше бы, разумеется, тот самый меч, что покоился у летописца в ножнах на поясе с момента отбытия из Эль’Кавре – Гром-и-Молния. Вот бы клинок Ваархасшира запел для него… Когда-нибудь. В одно прекрасное время.

А лук… лук, хоть и великий, и прославленный, он не одобрил, посчитав оружием женщин и простаков. Валентор, несмотря на прежние заявления, никогда не являлся ни первым, ни вторым, выйдя из вполне именитой семьи Ривер-Немма, когда-то близко стоящей к трону Императора. Чужеземец ничего не знал о небесных стрелках, разящих точно в цель, а ведь плотно интересовался всевозможными мифами. Какое досадное упущение.

Вечером, добравшись до таверны, одной из многих, коими кишели узловые тяги Мирсварина, усталый Валентор сделал запись в дневнике:

«Теперь в моих руках великий лук Драбндев, сокрушитель нежити, проредитель костяной армии Нин, свидетель событий страшного Ранд’юра, изготовленный бывшей хозяйкой, лунгом по имени Катрива Мадиас. Достоин ли я его? Стану ли когда-нибудь достойным? А моей попутчицы Металлии, Великого Дракона Предела?

И, неужели у смертных имеется только сегодня, и небольшая песчинка вчера, образ которой затуманивают воспоминания? Не верю в это. Не поверю. У меня будет и завтра. Полный набор, уж получше того, что выдаёт смертным жизнь (или Всевышние) при рождении.»

И, своим знаменитым, аккуратным и выверенным почерком, добавил свежие строки на белый пергамент путевых заметок, не видевших новых слов чуть ли не весь покров:

Вчера, сегодня, завтра.

Взгляд в будущее сквозь времена.

Совершенное заклятье на удачу для той, на которую не действует магия.

Эль’Тариот, самый прекрасный, величественный и утончённый город на свете остался позади. Но и в нём я видел только твои глаза.

Мне повезло, я – истинный избранник судьбы, а ты – мой талисман, отнюдь не всего Предела.

Глава третья. Истолкуй меня, Дион

«Любопытно, но в некоторых старинных аранских источниках Дион – ясная луна, спутница Ассалгота бо́льшего размера – упоминается как "неверное толкование", или же "неправильно истолкованная"».

Когда Слаон Раанзар настиг предместья Эль’Кавре, солнце высоко стояло в небе, знаменуя этой отметиной, что день продлится ещё долго. Юный брат вождя Алых кланов, после восхождения на престол Лайана получивший множество громких званий, полномочий и дозволений, по-прежнему оставался лишённым того единственного, чего он желал более всего под светом звёзд и лун – права на свидание с опальной сестрой. И вот, наконец, бессердечная и жестокая Атен Аум, чью душу, должно быть, тоже поразили черви тления, сжалилась над светлооким аранским господином, своим наречённым сыном, и предоставила ему возможность вновь увидеть драгоценный лик Дамины воочию. Лайан Дра не решался покинуть собственного Дэля, опасаясь худшего, и велел самому доверенному лицу – Слаону – побеседовать с Металлией Дрейк, что благоволила вампирам долгие годы, и привезти на родину сестрёнку правителя с запятнанной репутацией. Привезти её в тайне.

Стоило поступи коня утихомириться на слегка заснеженной дороге близ лунговского замка, и Слаон забыл обо всём. Сердце повелителя крови металось из стороны в сторону – от торжества к скорби и обратно за одно только мгновение, не давая хозяину ни отдыха, ни передышки. Чтобы как-то разрядить обстановку и успокоиться, Слаон задумал разыграть сестру, и посему не предупредил её о прибытии. К тому же, так радость от встречи обретёт поистине ошеломляющую мощь.

И какой из смертных посмел смастерить неумелую легенду о том, будто вампиры не живые и в их груди вовсе не бьётся сердце? Нет, там было сердце, самое неистовое и пылкое, неугомонное, такое, какому мог бы позавидовать любой страждущий, если бы хотел и дальше страдать. Но, как это ни плачевно, люди имели свойство завидовать именно тем, у кого сердца не наблюдалось. Ведь им не нужен орган, глухой к любым словам и уговорам, зато способный обречь своего «счастливого» обладателя на нестерпимые муки в один только миг.

Объяснившись с привратником, с настырной служанкой у чёрной двери в замок, и ещё с Корной, управляющей, что успела стребовать с прекрасного странника все возможные документы, именные печати и прочие вещицы, удостоверяющие положение и правомерность намерений гостя, алкинор Дэля Луны-оборотня был допущен в Эль’Кавре. Затем он повстречался с одной из личных прислужниц Дамины Манназ, Рку́нной, которую знавал когда-то, передал заранее подготовленное письмо и велел немедленно преподнести его владычице, живому воплощению Атен Аум.

Дамина сидела напротив открытого окна в глубоком кресле, искусно причёсанная, накрашенная, с двумя сходящимися дугами над бровями, выложенными драгоценными камнями и приклеенными на вязкую смесь, которую доставляли в Эль’Кавре прямиком из Рангамира. Она куталась в шубку из меха серебристой лисицы и всматривалась вдаль печальным взором, представляя, что видит перед собой изумрудные кроны деревьев её родины, покрытые лёгкой белёсой мглой.

На подставочном столике рядом с дочерью почившего вождя, сестры нынешнего, покоилась стопка свежеприобретённых тканей, которые она уже оценила по достоинству, в момент знакомства теряя былой к ним интерес. Мина обмахивалась округлым веером из иссиня-чёрных перьев, но не потому, что ей было жарко, скорее невыносимо скучно. И она желала прогнать тоску и однообразие дней, словно удушающий зной, лёгким движением руки.

На лице красавицы аранки с трудом читались какие-либо чувства, помимо безразличия, брезгливости и скорби. Однако, сегодня Манназ не проявляла даже их, и восседала перед окном с выражением полного, безоговорочного отсутствия. Как и отступления перед равномерным течением загустелой обыденности, тугой на подъём. В тайне, Мина мечтала, чтобы Атен сжалилась над ней и поразила собственное воплощение грозовым разрядом, снимая всю ответственность за жизнь и смерть с плечей принцессы. Молила, чтобы вампирская богиня прервала её муки. Интересно, Атен хотя бы на это способна, она умеет метать испепеляющие молнии?

Внезапно в покои проникла одна из служанок Кровавой госпожи, общение с которой ещё более усиливало вкус безысходности и пресности после гибели Малоаны. Поэтому, Мина предпочитала держаться отчуждённо и порой даже не разговаривала с прислугой, хотя прежде сыпала на девушек угрозами, сквернословием, временами награждала тех пощечинами и затрещинами.

— Госпожа, Вам послание, – торжественно провозгласила Ркунна, опускаясь на колени подле повелительницы и протягивая натёртый до блеска серебряный поднос с письмом посередине.

Дамина одарила прислужницу безучастным взором, точно таким же, какого удостоилось и письмо, нехотя протянула пальцы к конверту и приняла его. Но распечатывать подношение госпожа не спешила, она просто положила руку, уже держащую послание, на прежнее место, к груди, уставилась в окно и продолжила обмахиваться веером.

— Госпожа, – пролепетала служанка, страшась разгневать вампиршу, – не прочтёте ли? Вдруг, там нечто значимое? Возможно, хозяйка Вам пишет и вызывает в Эль’Тариот?

— Значимое? Брось… нет для меня ничего значимого более. Никогда ничего не меняется.

— Хотя бы на печать посмотрите. От кого это послание?

Мина просто поджала нижнюю губу, не желая вообще ни на что смотреть, помимо пейзажей за окном и новоприбывших нарядов, украшений, тканей, косметики… Всего того, что помогало заменить дамам её положения острую нехватку обыденного, природного счастья и приносило, пусть и мимолётное, но удовольствие.

— Ни от кого… – устало и с великим трудом произнесла Дамина, возвращая письмо обратно девушке. – Смотри сама, раз тебе так интересно. Прочти вслух для меня.

Поскольку Манназ не двигалась и упорно отказывалась обращать внимание хоть на что-то в мире, происходящее вне её головы, то не сподобилась заметить, что, вместе со служанкой в её покои прокрался и гость. Он стоит теперь, сложив руки в замок, выжидает, когда же вампирша вскроет и прочтёт послание, начертанное его благородной рукой. Рукой отпрыска клана Рифн Лэйг. Стоит и нарочито самовлюблённо улыбается, так и не сумевший совладать со стуком собственного сердца, и будто пытающийся прикрыть шум маской неприступности, совсем не подходящей для этого. Всё безуспешно. Занятно, Мина – глухая, раз не слышит рокота, гудящего в грудной клетке по соседству, прямо за её спиной?!

— Госпожа, здесь личная печать Вашего второго брата, – осторожно проговорила Ркунна. – Мне сломать её?

Вначале Мина вообще не поняла, о чём идёт речь, ведь Лайан настрого запретил ей всяческие связи со Слаоном, родным братом, и вот теперь последний отчего-то пишет ей без дозволения? Без надлежащих причин?

— Не разыгрывай меня! – сурово изрекла Кровавая госпожа, и стены замка задрожали бы, не будь столь надёжно выстроены.

— Что Вы, я не посмела бы никогда…

Ркунна предложила письмо повторно, и Дамина взялась за конверт уже проворней. Воистину, заверено лично рукой Слаона, его печатями, и им же подписано. Неужели… неужели иногда всё же происходит нечто? Меняется? Имеет право на сдвиг… на ход?

— Это… это и правда письмо от брата… – прошептала Мина очень тихо, надламывая сургучную печать и вслушиваясь, как сладко та хрустит от приложенного давления.

Предвкушение… с осознанием неизбежности испития – вот лучшая часть бытия. Вовсе не тот момент, когда испытываешь невыносимую жажду и удовлетворяешь её требования студёной водицей из родника, а когда только лишь прикасаешься губами к прозрачной поверхности, зная, что сейчас свершится самое сокровенное событие в жизни.

Дамина вдумчиво водила глазами вдоль строчек, с каждым словом всё более и более попадая под чары послания. Вот оно, истинное совершенное заклятье освобождения для неё, неужели, что-то действительно изменится? Разве она осилит покинуть дворец лунга, ровно, как и позабыть собственные переживания, горестные воспоминания, её частную тюрьму на одного? Слаон обещал, что сбудется всё. Уверял, что старший братец, Лайан, сам дал добро на возвращение сестры, а также утверждал, что вождь больше не станет препятствовать общению Кровавой госпожи с членами её же семейства.

Мина, поглощённая и возвышенная чтением, не обращала внимания на то, что служанка её, Ркунна, как-то подозрительно бодро улыбается.

— Это правда письмо от Слаона! – громко прокричала дочь Шада и Арнины, уже не стесняющаяся своей удачи и радости. – И более того! Даже более того! Он просит меня вернуться в отчий дом, в Телль’Дион! Ты в это веришь? Веришь? Что это значит? Я прощена?

— Дорогая сестра, рад единолично поднести тебе эти великолепные вести! – объявил Слаон, не способный более терпеть и притворятся. – Знала бы ты, какая это услада, услышать твой голос заново.

Вероятно, Мина и предположить не могла, что второй брат её, самый близкий среди всех вампиров, стоял у неё за спиной всё это время. Она обернулась, являя ему огромные, чёрные глаза с поволокой, принадлежащие, бесспорно, когда-то давно самой Атен, уронила на пол письмо и веер, восторженно завизжала, позабыв обо всех приличиях, подпрыгнула на ноги и поспешила в родные объятья. Слаон подхватил Манназ за талию, приподнял её в воздух и покружил немного, после чего бережно поставил на место.

Ркунна скромно ютилась поодаль. Озарённая улыбкой, она опустила взор на пол и старалась не заглядываться на господ.

— Поверить не могу, что это правда! Письмо… и вот ты здесь, держишь меня за руки. Разве такое могло приключиться со мной?

— Придётся поверить. Глазам своим, чернее ночи…

— Оставь нас! – властным голосом скомандовала Мина.

Служанка удалилась, и как только тяжёлая дверь за ней затворилась, Слаон поднёс холодные, дрожащие пальцы Дамины к своему лицу.

— …или же губам своим, горячее любого огня, как мне всё ещё помнится, – лукаво добавил алкинор Дэля Перевёрнутой Луны. – Мина, величайшая услада – это снова касаться тебя.

Вместо того, чтобы поцеловать её целомудренно, в лоб, щёку или невинно дотронуться до губ сомкнутым ртом, Слаон впился в уста возлюбленной сестры таким образом, на какой вряд ли бы закрыли глаза даже лунги, хоть те и сами постоянно именуют друг друга кровными родственниками.

— Слаон… – шептала она в беспамятстве, сама притягивая в объятья гостя. – Что ты тут делаешь? Это сон? Я умерла?

— Письмо красноречиво не поведало тебе, что именно я тут делаю? – двусмысленно пробормотал нарушитель покоя. – Это – явь. Собирайся. Мы сегодня же отъезжаем. И не нагружай себя бестолковыми нарядами и безделушками, нам всё равно придётся одеться довольно бедно, чтобы не привлекать чрезмерного внимания на дорогах.

— Смеёшься? Я – черноволосая аранка. И не привлеку внимания в Мирсварине? Не торопи меня. Дай чуточку времени, я желаю поверить в эту сказку. В то, что мы сможем добраться до Дэля Перевёрнутой Луны и не выдать себя. Сможем побыть вместе, вдвоём, теми, кем нас друг другу назначила не судьба, но назначили лишь наши чувства.

Мина затихла в объятьях того, кому звёзды предсказали при рождении быть ей просто братом, но того, кого она отважилась полюбить совсем не по-братски. И кто ответил ей когда-то взаимностью. Что за суровая насмешка? Говорят, всё вампирское поголовье произошло от нечестивого союза лунга и Тчеланского демона, породивших близнецов, которые и зачли затем аранов. Раз это дозволено их мифическим предкам, почему тогда не позволяется им?

У Слаона имелись хорошие вести, щедро приправленные неприятными. Да, он обеспечит своей ненаглядной некую степень неузнанности в путешествии, они даже проведут какое-то время исключительно вдвоём, предоставленные в дороге только свободе и личным представлениям о допустимости. Но вот прекрасные волосы сестрице придётся оставить в замке, их лучше обрезать, ибо алкинор привёз светлый парик для неё. Глаза, их цвет скрыть труднее, и, видимо, Мине на этом этапе лучше ослепнуть для окружающих. Госпожа вампиров предпочла бы, чтобы ослеп каждый, обступающий её и Слаона, особенно старший брат Лайан, который никогда не позволит быть вместе влюблённым. Если узнает правду обо всём. Если.

Как хорошо, что воплощённая Атен Аум и не подозревала о том, что Лайан знал это «всё», и давно. Если и существовал хотя бы один аран, над которым не имели власти силы наречённой черноокой богини, так это – её старший брат, истинный владыка Алых кланов, Возлагающий Венец, сершан, верховный вождь.

Никогда ничего не меняется, или же, напротив, меняется всё?

Этот вопрос беспокоил Лайана не меньше. Ему никогда не нравились закостенелые устои собственного общества, старые, уже непригодные для использования законы, обычаи, правила. Будучи верховным вождём, вампир желал изменить их, перекроить, превращая старомодный наряд в нечто свежее и впечатляющее. К примеру, бестолковый порядок среди знати не сходиться с иными происхождениями, даже бессмертными. Даже лунгами, самыми могущественными существами Митсилана. И что же это за глупость? Считается, будто того хотят местные божества. Но что могут знать далёкие аранские боги, обитатели одного из пластов Тчелана (или же туманных садов Срединного мира) о современном ритме жизни? Особенно, если принять во внимание то, что сами они – плоды преступного союза, что вступили в ещё более кощунственный брак? Тогда какое право имеют боги запрещать аранам связи с другими жителями Мирсварина?

Если учесть то, что передовые лекари Дэля Перевёрнутой Луны полагали, будто аранское тление – загадочная болезнь – как раз вызвана длительным кровосмешением внутри народа вампирского, то возникало ещё больше опасений по поводу этой неправомерной, отжившей своё время, традиции. Лайан Дра, мать которого погибла именно от тления, сам не раз читал работы именитых врачевателей и начинал сильно сомневаться в оправданности этого строжайшего правила. Чем же его оправдать теперь, когда на неписанный закон льётся свет из всех щелей просвещения? Лайан собирался отменить запрет, дав дозволение на выбор спутника по желанию и простым гражданам и благородным господам.

Почему араны так долго придерживались столь неестественного обычая в высших слоях знати? Боялись упустить и разбавить след мифической Атен, всеми силами стараясь ограничить вливания, как и влияние, любой крови извне. Возможно ли, что эта особенность и сослужила злую услугу вампирам?

Вся жизнь аранов вертелась вокруг крови. Они пили кровь, питались ею, ежедневно вливая в себя всё новые и новые порции, при этом одержимо стремились сохранить собственную неразведённой. Временами делились ей с собратьями, что считалось делом греховным, но, тем не менее, практикующимся. Порой под видом одурманивающих зелий принимали всяческие вещества, выделенные из крови других существ, например, драконов. Иногда, во время боя, вампиров охватывало знаменитое на весь Мирсварин кровавое безумие, в бордовом мареве которого воин уже не различал ни своих, ни чужих, ведомый исключительно жаждой смерти за руку, словно черенок меча в его пальцах превращался в древко костяной косы. Кажется, Лайан слышал подобные предания, когда ходил среди людей. И даже верховное божество аранов – Кровавая госпожа Атен Аум, связана с красной драгоценной жидкостью в умах подданных вернее любого араша с Тчеланом. И, разумеется, демоническая линия предков – тлетворная, скорбная кровь струилась в жилах каждого из Алых кланов.

И, как только Лайан занял кресло верховного вождя, он стал размышлять и строить планы, как же разомкнуть это порочное кровавое кольцо, подпитываемое само собой, страхом перед внешним миром и суевериями. Страх. Разве его искорёженный, теневой узор на белоснежной коже заставлял аранов вести более скрытный и отчуждённый образ жизни, в отличие от остальных происхождений Предела? Или просто древние обычаи? Или предубеждение иноземцев против вампиров? Что?

Лайан Дра желал всё изменить, желал, чтобы его Дэль из замершего и устаревшего, зацикленного на самом себе, обернулся в достойного брата для всех прочих провинций Мирсварина. Недаром же он зовётся оборотнем. Взять хотя бы родовой замок правящего клана – Маур. Его никогда не перестраивали, не облагораживали, и здание так и осталось почерневшим, гнилым клыком, будто проросшим одиноко и горделиво в дряхлом, пустом рту какого-нибудь отшельника вампирских кровей. Ничего общего с другими замками-дворцами Хеймана, наподобие волшебного Амсета-на-Ритне в эльфийском Инлир Ли Оне, или, хотя бы, Эль’Кавре. Маур – лишь пережиток прошлого.

Но, молодой и честолюбивый вождь не мог даже представить, на какое сопротивление натолкнутся любые его потуги хоть что-то изменить в среде благородных семейств. Не удивительно теперь, что отец сершана, обезумевший Шад Юсмаул, постоянно выглядел таким печальным и угрюмым. Может, он и держал когда-то венец над Аум. Однако, при этом, все иные вожди держали его самого, и самостоятельно Шад не сделал бы и шагу, так как ноги правителя всегда находились в руках посторонних мужчин.

Ситуация только ухудшилась после Ранд’юра. Многие Дэли теперь сторонились родины Лайана, отказываясь вести с аранами торги или же выстраивать деловые связи. Разве что, соседский, Правобережный Дэль Дана, не отвернулся от вампиров, да и не посмел бы, нуждающийся в непрерывных поставках местной древесины и угля для домен. И, ко всему, сершаном упомянутого Дэля был Кель Олмир, один из редких лунгов, что всё ещё стоял у руля собственных владений. Лицо самовольное, незапятнанное предрассудками.

При вступлении на престол Лайану пришлось принять массу сложных решений, множество тяжких выборов осуществить. Но одним из самых трудных для вождя свершений стало и самое закономерное – он должен был взять себе жену. Сершан никогда не хотел идти на такие «великие жертвы», ведь все его свободные мысли, разум, как и сердце, были подарены когда-то давно лунгу, созданию, никак не подходящему вампиру по происхождению, по имени Металлия Дрейк. И, несмотря на то, что Хранительница врат отвергла притязания юного наследника, желая уберечь того от роковой ошибки, вольнодумие и своенравие Лайана только усиливались с каждым прожитым годом, ровно, как и неразделённые чувства к древней разрастались ввысь и вширь. Она покровительствовала ему, улыбаясь, лёгкой рукой провела через многие невзгоды, по-видимому, ощущая тяжесть ответственности за собственное сат.

Возможно, преодолев всё это и так и не добившись единственно значимой женщины, новый хозяин трона постановил отменить нелепый «законный» запрет сходиться с иными происхождениями. Здесь на вождя Алых кланов повлияли и свежие открытия лекарей, потеря родительницы, как и любых надежд на связь с тем, кто дорог сердцу: всё то, что оставило в душе Лайана червивый, страдальческий след. И его сестра. Ещё его младшая сестра была причастна к делу – Дамина Манназ, возомнившая, что может связать свою полубожественную судьбу с простым смертным, на что не имела никаких прав в те времена, и что, если и не разрушило правящую семью клана Рифн Лэйг, то подточило – несомненно.

Итак, из всех почтенных дам выбор владыки аранов пал на некую Сери́д Ин, дочь одного из незаметных вельмож Фир Тарг. Решение это вызвало первую волну негодования в рядах вампирской знати. Верховный вождь, следуя обычаям, должен был избрать супругу из собственного клана, если, разумеется, на момент его обручения не найдётся девица с проявившейся печатью Атен. Лайан же предпочёл почти безродную Серид, не способную похвастаться ни отметинами кровавой богини, ни великими богатствами или связями, представительницу иного клана, просто потому, что она показалась сершану самой достойной из всех претенденток.

Теперь именуемая как Просе́йда Ин Жиа́на, Серид обладала скромностью, добронравием, безоговорочно слушалась мужа и во всём его поддерживала, даже потакала, вопреки тому, что знала прекрасно о неразделённой любви Лайана к древней (о чём шептался любой простолюдин, завсегдатай таверн). Серид ничего не просила, ничего не требовала, не вожделела ни почестей, ни дорогих нарядов, никогда не открывала рта без спроса, и всецело посвящала себя супругу. Не сказать, что Лайану как-то нравилась эти черты характера новообретённой жены, отнюдь. Он всегда превозносил другие качества в женщинах, не безропотность и покорность, и даже малодушная сестрица Дамина устроилась бы ближе к образцу мечтаний вождя. Но Серид отменно подходила на роль жены правителя и все её особенности могли бы послужить на общее благо, помочь Лайану в деле. Просейда с радостью и одухотворением стояла бы у трона, именно там, где и предписывалось место аранской женщине, в отличие от той же Мины, желающей единолично воссесть на престол.

Воистину, и сам Лайан Дра Лэйг не отказался бы от подобного подарка судьбы – отдать трон тщеславной сестрице, сделаться странником и уйти прочь из туманного Дэля, желая повстречаться-таки в конце пути с горизонтом. В идеале, под руку со своей истинной возлюбленной – Металлией. Но, этому не суждено было произойти. Судьба и благодатные звёзды, что назначают стезю каждому новорожденному арану, всё определили сами, за сершана. К тому же, местные вожди никогда бы не потерпели женщину во главе кланов, даже формально. Даже принимая во внимание, что та – неподдельное воплощение богини Атен Аум, Кровавой Госпожи.

Что уж там, князья не желали отдавать Лайану вообще ничего, не малейшего кусочка закостенелого трупа вампирской общности, и с готовностью боролись с новым вождём за каждую мелочь, отвечающую за порядок и быт.

Повелительница крови, Серид, слишком молодая для жены вождя, обладательница небывало ярких для аранки голубых глаз, словно два морских кристалла, всю свою преданность подарила Лайану и новому клану, Рифн Лэйг, хоть и принадлежала к Фир Тарг. Что для вампиров выглядело неприемлемо, порочно и странно. Даже мать сершана, Арнина, прародительница Атен Аум, причисленная после кончины к сомну богов, никогда не меняла родового имени и так и осталась навечно Сул Афин. Таков порядок вещей в Дэле Перевёрнутой Луны – женщины выдавались замуж за представителей других кланов и родов, однако, всегда больше принадлежали своим прежним семьям и дому, чем мужу, что и разжигало лютую вражду.

Лайан избрал Серид в первую очередь за её непоколебимую преданность, удивительную и редкую среди вампиров.

Положению молодого верховного вождя вообще никто бы не отважился позавидовать, и для Лайана всё могло закончиться довольно печально, не успев толком начаться, но жена его, наречённая Просейдой, поднесла своему господину занятные сведения, как коронное блюдо, на коронованный стол новобрачных.

Фир Тарг, клан, к которому она причислялась, и которым руководил беспощадный Мен-Наре́б, по прозвищу Стальной Упрямец, замышлял нечто недоброе против правящего аранского рода. Дело в том, что издревле Фир Тарг занимали наименее богатые земли, распростёршиеся от берегов Ас-Соглотар на севере до берегов реки Гилистёклы на юге, с запада ограниченные Марнельской тягой, а с востока горой Ценд, с некрупным городком близ её южного склона, заселённым любопытными существами, которые, в свою очередь, досаждали Фир Тарг просто наличием. Наделы эти, лишённые и богатой растительности, и живительных туманов, и рудоносных жил, соприкасались тканью рукава реки Гилистёклы с Одинокой Пустошью – никаким не Дэлем Предела.

Разумеется, подобная позиция на карте Мирсварина – вовсе не повод для обострения клыков в сторону собственного повелителя, но неплохое подспорье в таком непривлекательном деле. А, снабжённая весомой долей недоверия, подозрений, личного честолюбия и неприязни, вполне сойдёт за предлог. Далеко не все жители Дэля Луны-оборотня разделяли передовые идеи Лайана, и чем дальше запутанные тропы уводили от столицы, тем больше встречалось недовольных. Страшащиеся разлуки с привычным укладом жизни, провинциалы предпочли бы видеть на троне кого-то другого, не похожего на старшего сына Шада и Арнины. Более зрелого, по их мнению, более подходящего – закостенелого, несговорчивого с нововведениями. Возможно, пустого? (ведь в таком случае ему будет значительно проще служить опорой).

Мен-Нареб точно сумел бы разыграть эту партию удачней, он и сам верил, что рождён для какой-то большей цели, нежели руководство кланом и захудалыми землями. Алкинор полагал, что знает гораздо лучше верховного вождя, в чём заключается величие вампиров. Вот так в противоположной чаше весов и скопились основания, подтверждающие, что Стальной Упрямец подумывает, как бы объединить всех несогласных под личными знамёнами, и двинуться на Телль’Дион.

Поэтому Лайан отправил Слаона за Даминой – наличие настоящей богини на стороне вождя если и не разрешит конфликт мирно, то уж точно сподобится перевесить доводы Фир Тарг. Мину проклинали благородные вампиры, но не простой народ. Лайан прекрасно знал, кто отдаёт команды на поле брани, и кто их исполняет (или не исполняет).

Щедрая на подачки Серид поделилась с мужем и ещё кое-чем. Неоднозначным. Чёрным. Зловещим. Тем, что Лайан спешил как можно скорее обсудить с Металлией, и тем, что в одиночку не желал даже озвучивать в стенах собственного дворца, собственных опочивален.

Когда же сершан Дэля Перевёрнутой Луны получил составное письмо от лунгов, его тревоги только усилились. Металлия сама просила вождя оказать ей услугу и посодействовать в усмирении Культа Лассы и некого Тёмного Ткача. Но у Лайана просто не имелось в запасе достаточных сил. По правде говоря, войск не хватило бы, чтобы защититься от Фир Тарг в одиночку, без помощи.

Поэтому, он не мог найти покоя. Хозяина крови терзали различные мысли, начиная от того, кто же из имеющихся вождей поддержит его, непокорного и своенравного, до того, что владыка примется делать лично, когда в дом его ступит нога женщины, о которой он грезил слишком долго. Лайан не мог есть, не мог сидеть смирно, заниматься привычными обязанностями, и даже спать по ночам, откладывая все обыденные дела и успешно забывая о них. Его постель, огромная и холодная, давно не встречалась с хрупким телом молодой жены, да и сам вождь не спешил наведываться к Серид в опочивальни, но знал, что ему необходим наследник.

Большую часть свободного времени повелитель Алых кланов проводил перед окном в ночных бдениях, силясь разглядеть на пустынной дороге размытые фигуры наездников: лунгов, или, хотя бы, младшего брата и сестрицы, которым предстоит совершить то ещё «чудесное» путешествие до возвращения домой. На границах земель туманного Дэля двух всадников должны повстречать союзники из клана Сул Афин, близ Незнаемого леса. Лайан молил Атен о благосклонности, выпрашивал, чтобы Дамину никто не узнал. Одноимённый лес если и не помощник в этом деле, то точно – добрый знак судьбы.

Дорога от Эль’Тариота до Телль’Диона весьма утомительная и далеко не близкая. Продвигаясь от светлого города лунгов на юго-восток по пересечённой местности и небольшим просёлочным путям, следовало достичь Сатарийской тяги, придерживаться её петляний и въехать в Одинокую Пристань, людское поселение на берегах Белого Моря, близ Риля. Далее, необходимо было от Пристани добраться до Марнеля – важного лунговского города, зачастую именуемого пограничным, притом не являющегося столицей какого-либо Дэля и ни с чем особенным не граничащего. Через Марнель проложены две крупные тяги – одна сквозь Се́тра те Миндаро́к (ущелье Зачарованные Крылья), и вторая, узловая, в направлении нужного Дэля Перевёрнутой Луны, проходящая между скалами Когти Дракона с запада и Незнаемым лесом с востока – негласной чертой, разделяющей аранские владения и Правобережный Дэль Дана. У западной кромки леса от главных путей ответвлялись ещё две дороги, лесная, тянущаяся вдоль мерклых и густых чащоб, и лунная, устремляющаяся прямо в сердце провинции, к её столице. В целом, ступая в Марнеле на одноимённый тракт, можно с уверенностью считать, что уже почти стоишь у врат Телль'Диона.

И во всём этом долгом странствии Валентор сделал всего три пометки в своих дневниках. Так сложилось по разным причинам: и от того, что он не имел в запасе должного количества чистой бумаги, и потому, что большую часть свободного времени проводил либо в занятии крайне необычном и новом для себя – силовых тренировках, либо упражнялся в стрельбе. И, конечно, из-за того, что теперь никакой лист, даже самого превосходного, выбеленного пергамента, не сравнился бы по привлекательности с лицом возлюбленной имперца. Она здесь, рядом, и каждый день сулит лишь очередные открытия, и никаких тревог.

Время, именно, что потраченное на дорогу до Телль’Диона, оказалось бы пустым и непримечательным для многих путников, куда более искушённых, чем Валентор, но только не для него самого. В ту пору молодой господин считал, что жизнь летит слишком быстро, издавая тихое шуршание, словно страницы чрезмерно увлекательной книги, которые историк всегда ценил высоко. И если взять в руки подобную книгу и пролистать её в ускоренном темпе, то взору нередко открывается нечто спрятанное, незаметное прежде, наподобие движущихся рисунков на полях. Не трудно догадаться, что для человека такие отметины, существуй они на самом деле, сложились бы в один узор – в имя. Её.

Первая запись появилась на страницах дневника во время вечернего отдыха на привале между Сатарийской тягой и Одинокой Пристанью, в Левобережном Дэле Дана. Посреди живописного, изумрудного, правда, чуток повядшего леса. Как и полагалось, путники сошли с дороги подальше и обустроили стоянку на поляне, защищённой двумя исполинскими деревьями с громадными, гладкими стволами и раскидистыми кронами. Разведённый костёр вздымал свои обжигающие языки высоко вверх, пытаясь облизать ими темнеющее небо, и порождал тонкую струйку серого дыма. Чем глубже лунги и имперец продвигались на юго-восток, тем менее ощущалось присутствие зимы в воздухе. Валентор даже сожалел, что в его родной Империи погода не столь благоприятствует странствиям и времяпровождению вне стен домов. Летом там было жарко, в то время как зимой, наоборот, слишком холодно.

Историк расположился на чудесном спальном мешке, выстланном овечьими шкурами, ночевать в котором было тепло и приятно, особенно, если разделить имеющееся место с тем, кто дорог сердцу. Валентор, взятый в плен разбросанными записями, пытался зарисовать серьёзное лицо Элезгора, сидящего напротив, на поваленном бревне, лоснящиеся волосы которого подравнивал Норвагорн. Имперец долгое время поверить не мог, что видит всё происходящее собственными глазами. Сияние прядей древнего, искорки от маленьких прозрачных камушков, чередующихся со звеньями цепи из тайлина на его шее. Свет, отражённый от глянцевой поверхности браслета Мизраэля, праздно бродящего неподалёку. Многочисленные амулеты и талисманы на груди Норвагорна под расстёгнутой курткой и расшнурованной рубахой (единственный лунг, любящий сверкать обнажённым торсом по делу и без). Всё то, о чём рассказывала ему Металлия в стенах своего замка.

Однажды, Мина заявила, что человеку тайлин не светит, что он никогда не сможет насладиться неповторимым ореолом белого металла, рудного бриллианта Предела. И что теперь? Вот Валентор, посреди сине-зелёного леса, а вот мерцающий тайлин. Он не светит… он горит! Играет переливами горячего костра древних, искрами, что его и породили… может и не совсем так… Лишь переплавив, отлив, перековав в оружие и украшения, изменяя внешний вид, лунги запечатали внутри металла неземной след происхождения, его звёздный призрак. Пламень чародеев-созидателей, что насытил небесным блеском отполированный тайлин, но смотрящий никогда бы не насытился им…

И теперь эти сверкающие блёстки рыжими и алыми вспышками наполняют рощу Левобережного Дэля, и реальность Валентора, не только лишь его сны.

— Почему бы тебе не оставить волосы в покое? Опустить их? – поинтересовался имперец украдкой, не отрываясь от рисунка. – Постоянные стрижки – это мука, когда впереди вечная жизнь.

— Когда-то у него были длинные волосы, – загадочно улыбаясь, протянул стригаль-Норвагорн, пожёвывая во рту трубку Металлии. – Целая серебряная грива седого льва! За неё удобно было держаться, знаешь ли, – лукаво добавил он, показательно вцепляясь другу в затылок.

Мастер меча не смог оценить отвращение, что успело проскользнуть по лицу Валентора, даже приметить его, потому, что смотрел только на Мизраэля. Но светлый господин занимался собственными делами, не обращая никакого внимания на чааруна и его вольные выходки.

— Завершено! – торжественно объявил Норвагорн, убирая походные ножницы в специальный чехол. – Теперь же изволь расплатиться со мной и сделать то, что обещал.

Элезгор, восседающий в невероятно благородной позе, такой вычурной, что имперцу трудно было представить, как её вообще возможно принять в лесу, верхом на бревне, лишь многозначительно хмыкнул.

Наконец, с восточной стороны подлеска выскользнула Металлия, как проворная тень самого высокого шпиля башни, что возникает на заре раньше своих сестёр, и с первыми же лучами солнца начинает омрачать белые, каменные плиты столицы. Хозяйка ясного близнеца ушла одна, довольно далеко, желая развеяться и разведать обстановку. Общество друзей никогда не тяготило Дрейк, но женщина ценила уединение больше прочих. Вероятно, даже больше Элезгора.

Древняя скиталась без толку по зарослям, в поисках неведомо чего, и, в конечном итоге, всё же наткнулась на это. Развалины. Старые руины, поросшие мхом и увитые подмороженными, стелющимися растениями. «Останки какой-то башни», подумала вначале она, заметив постройку издалека, но потом вынесла иное суждение – это арка. Да! Точно такая мысль посетила её в очередной неуклюжей попытке услышать кого-либо (в частности, старика-Толкователя снов Эома Нарнира) в Покое, при дворе эльфов семейства Аэн, в Инлир Ли Оне. Странно, страшно, необычно. Это случилось так давно, но Металлия отчётливо помнила то самое видение. Первое.

Она подошла ближе, устремляя взор на чёрные, гигантские блоки, из которых и складывалась арка. Хорошо подточенные друг к другу, так, что между ними не протиснется и волосок. Это что-то значит? Должно значить? В Мирсварине множество руин, и арки сравнительно долго держатся без постороннего надзора и вмешательства извне. Встретить здесь полуразрушенную арку – не великое приключение. Ничего существенного. Проведя пару раз рукой по шершавым камням на прощанье, Металлия двинулась назад, к стоянке.

Норвагорн, завидев её, произнёс:

— Наконец-то! Ты в Тчелан ходила? У меня рот уже онемел, – мастер меча протянул подруге трубку. – Всё равно она потухла.

— Руины здесь неподалёку, что там когда-то было? – немного встревоженно спросила Дрейк, указывая пальцем в нужном направлении.

— Не знаю. А что, на них твоё имя начертано? – продолжил Норвагорн в игривом ключе. – Это не имеет значения. Прибудем в Телль’Дион – порыскаешь в старых картах. Пока же важней иное: Владыка Элезгор не желает давать мне за стрижку то, что причитается с него.

Мастер меча демонстративно стянул с себя куртку и отбросил её в сторону. Валентор поглядывал на всё это недоумённо, откровенно опасаясь того, чему может сделаться свидетелем. Хозяин мрачного близнеца подошёл к своему оружию, взял в руки ножны и неспешно обнажил клинок.

— Давай же, повелитель, сразись со мной. Теперь-то я тебя с лёгкостью одолею, как думаешь? Сморчок. Сморщенный гриб, – Норвагорн насмешливо повторил слова, извергнутые человеком в библиотеке магов Эль’Тариота.

Элезгор нехотя поднялся на ноги, отряхнулся, и тоже стал расстёгивать пальто и камзол. Неприятие на лице Валентора резко сменил живой интерес, и он даже записи отложил в сторону. Металлия уселась рядом с ним и прошептала:

— Тебя же притягивают всякого рода древности, не желаешь прогуляться со мной до руин?

— Непременно. Но сначала я желаю посмотреть на бой самого прославленного в Мирсварине мастера клинков и величайшего из живущих лунгов, уж прости, – усмехнулся он в конце.

Металлия, видавшая всевозможные схватки и сама не раз участвовавшая в них, знала наперёд, что произойдёт дальше и к чему приведёт эта глупая затея бывшего учителя. Хмурая, она встала на ноги и поползла в сторону костра, в надежде разжечь потухший арак в трубке, и потешить себя ядовитыми парами дурмана. Валентор не одобрял её пристрастия к араку, как и друзья, но выступать против они пока что не смели. Совсем недавно древняя освободилась от аранской крови, и от вредоносной привычки отравлять ночи и дни одноразовыми свиданиями с незнакомцами. Оставила позади сожаления о былом. И Элезгор, ровно, как и чёрно-белая парочка, предпочли бы, чтобы Тайли выкурила за раз весь арак Предела, и выпила весь его нэл, чем снова посмотрела назад и захотела вернуться к старым обычаям. В этом плане, зелье сгодится. Хорошее подспорье в деле. Наравне с чужеземным парнишкой.

Когда блестящие клинки двух именитых лунгов соприкоснулись, порождая и звон, и яркий отсвет на перекрестии, сердце Валентора замерло в нетерпении. Он внимательно следил за каждым движением мастера мечей и окрепшего, похорошевшего (но всё еще недостаточно сладколикого) Великого Проводника, и не мог решить, кому же отдать своё предпочтение. Нет, безусловно, и Элезгор, и Норвагорн двигались искусно и отменно владели мечами, как и собственными могучими телами, но нельзя же поддерживать сразу обоих? Вскоре, первый аркан Архива изобразил нечто сказочное и выбил оружие из рук черноволосого, из-за чего тот злобно всплеснул руками в воздухе.

На самом деле, эта неприятность произошла только потому, что Норвагорн опять упорствовал и заглядывался на Мизраэля, стараясь отследить на суровом лице друга проявление хоть каких-то чувств. Второй аркан Мирн Хатра вёл себя слишком строго с чааруном, и даже лишним словом не обласкал его за всю дорогу от Эль’Тариота. Элезгор знал это, и он отчётливо видел, куда смотрит его противник, несосредоточенный. Воспользовавшись положением, Серебряный Бык просто вложил все имеющиеся силы в одно движение, в единственный удар в наиболее удачный момент. Его излюбленный приём.

Норвагорну это не понравилось, и он вышел из себя. Вспомнил все те эпизоды, когда пытался одолеть Элезгора, Ксе́верового Погонщика Пустошей, ещё в Тисне, не существующем более, занесённом песками забвения, размытом волнами прошлого.

— Проклятье! Ещё раз! Я хочу ещё раз! – прокричал мастер меча, чем только вызвал смешок Металлии, которая уже сидела рядом с Валентором и держалась за его предплечье.

Элезгор стоял, гордо расправив спину, и осторожно улыбался.

— Только не смей мне читать проповедь! – злобно прорычал хозяин мрачного близнеца, устремляя кончик указательного пальца в нос сереброволосого друга. – Ещё раз. Нет, погоди. Я знаю!

Неожиданно воодушевление разбавило гнев Норвагорна, он поднял и спрятал собственный меч, и направился к Металлии.

— Знаю. Моя ученица поразит тебя, вот так. Она уже это делала. И сделает снова. Давай, Тайли, – лунг подал руку Дрейк, но та не спешила откликаться на его приглашение к бою, тогда мужчина зачастил, – давай, давай. Давай-давай-давай. Надери его напыщенный сат! Отомсти за меня.

Металлия хмыкнула, скалясь, но руку свою протянула, и бывший учитель выдернул её с места и поставил на ноги.

— О! Волшебно! Это будет бой тысячелетия! Ну, столетия, уж несомненно, – возвестил Норвагорн. – Делаем ставки, господа! Я ставлю на Тайли кардн, она уже побеждала.

Мастер меча подкрался к чааруну, тот извлёк из потайного кармана серого пальто монету с круглым отверстием посередине, вырезанную из полупрозрачного зелёного камня, и поднёс её другу. Норвагорн, вместо того чтобы взять деньги, уцепился вначале за запястье Мизраэля, ловко пробежался пальцами по его руке и только затем изъял кардн.

Валентор, пристально наблюдающий за этой сценой, негодующе фыркнул, и внезапно решил, что осознал всё. Что ему открылся источник правды, некое маленькое, второсортное откровение – то самое, что Металлия утаила от попутчика, пожалев его неокрепший душевный покой и желая обойти личные тайны друзей стороной по возможности.

— Я ставлю на Элезгора, – медленно проговорил Мизраэль низким голосом. – Прости, Тали.

— Вставка принимается… то есть, ставка! – сказал черноволосый, оговорившись.

Как же он ненавидел свой язык в подобные мгновения! Проворный, не знающий усталости, но предающий, и, почему-то, постоянно обличающий того, кого обязан покрывать. Храбрясь, мечтая сохранить остатки крошащейся на глазах маски, Норвагорн не стал наделять приключившееся ещё большим весом, и шлёпнулся на настил рядом с Валентором.

— Ну, а ты? Молодой господин-исследователь? Давай, поставь на Элезгора, сделай мой вечер. Хочу выиграть сейчас.

— Я… я не буду ставить, – отозвался Валентор смущённо. – Как по мне, так это недостойная забава. Посему, я не буду ставить, особенно на Тайли.

— Недостойная? – отчеканил Норвагорн, корча притом лицо некого безумца. – Лунги непрерывно ставят. Таковы правила игры. Ставь, если хочешь поступать как лунг. Если у тебя не водится карднов, я тебе займу. Не хочешь ставить на Металлию – поставь против.

— Не всегда следует поступать, как лунги. Норвагорн, я не буду ставить, – твёрдо отразил Валентор, и его собеседник раздражённо взялся за голову.

— Всё предприятие мне испортил, – буркнул мастер меча, складывая руки на груди и откидываясь спиной на поваленное дерево, что служило защитой от гуляющих ветров.

Металлия и Элезгор, покорно и молча выжидающие окончание ставок, сошлись в поединке. Под лязг холодного оружия Норвагорн сквозь зубы проворчал:

— Это весело. Лунги делают ставки.

— Она – моя возлюбленная, моя богиня, если хочешь посмеяться, и я не буду ставить на неё, – шёпотом ответил Валентор.

— Ты – суеверный сосуд для вливания божественной глупости. Ей не нужны поклонники, но кто-то равный. Придётся подняться с колен и поставить. На что угодно. На что-нибудь своё.

Промолвив это, Норвагорн отвернулся от чужеземца, мотнув длинным хвостом из волос в его сторону, едва задевая шёлковыми прядями людское плечо.

Вначале Валентор задерживал дыхание всякий раз, когда Металлия оказывалась в сложном положении. Вскоре, правда, лёгкие его справились с ситуацией и дыхание приняло прежний, ровный ход. Ибо бой так страшно затянулся, то и дело доходящий до предельного накала страстей, и всегда отыскивающий самый неожиданный им выход, что имперец откровенно заскучал. Как и каждый, кто наблюдал за лунгами. В итоге, оба выдохшиеся и опустошённые, противники провозгласили ничью, и Норвагорн не сумел в тот вечер ни выиграть лёгких денег, ни проиграться заново, ни отомстить Элезгору руками патнира.

Второй памятный случай, который Валентор отметил в записях, произошёл уже меж Одинокой Пристанью и Марнелем, в месте, чем-то напоминающем предыдущую стоянку. Говоря откровенно, все они походили друг на друга, несмотря на то, что природа вокруг менялась, становясь более впечатляющей и вдохновенной, или же наоборот, менее выдающейся. Но, когда проводишь столько дней посреди небывалых красот, начинаешь свыкаться с ними, сердце будто ужесточается и перестаёт обращать на живописные холмы, деревья, луга и горы какое-либо внимание.

Лес, предвечерняя пора, свежесть и звенящий, кристальный воздух. Имперец отправился на поиски сухих веток, Металлия же, на какое-то время задержавшаяся подле друзей, решила последовать за избранником, но Элезгор её окликнул.

— Не хоти за мной, – строго заявила она, оборачиваясь и глядя на Проводника исподлобья, но по-доброму.

Элезгор самодовольно хмыкнул и ответил:

— Могу только не ходить за тобой. Но хотеть пойти ты мне не запретишь.

Женщина ничего не сказала, и, когда её тёмная фигура скрылась в зарослях травы, Норвагорн, бродящий неподалёку, подметил:

— Видимо, твоя сверкающая личина набирает прежнюю силу, тан чатар, Аман-Тар. Раз всех вокруг заставляет терпеть бедствие и оговариваться.

Элезгору следовало бы порадоваться и улыбнуться, ведь он и сам скучал по собственной ослепительной внешности, но, отчего-то, владыка только скорчил суровую гримасу, плотно обвивая рукоять безымянного меча.

Металлия без труда отыскала Валентора, тот слишком громко дышал. Сперва она затеяла напугать его, но затем посчитала, что подобная выходка может обернуться против неё же и порушить все планы. Древняя проскользнула промеж высоких растений и аккуратно присела на небольшое поваленное дерево, притягивая к себе исследователя за рукав.

— Что ты задумала? – тихо проговорил он, расплываясь в улыбке, но всё ещё держа у груди собранные ветки.

— Брось это.

Он повиновался и заключил узкие плечи Металлии в объятья, и она тут же взялась вожделенно целовать раскрасневшиеся губы имперца.

— Что ты делаешь? Твои друзья нас услышат. Они всё слышат, – усмехнулся Валентор, способный противостоять подруге лишь на словах, но не в действиях.

— Какое огорчение! Они же полагают, что мы с тобой только невинно держимся за руки и целуем друг друга, не размыкая рта.

В этот момент губы Валентора уже соскальзывали по шее Металлии к ключицам, а руки проворно расстёгивали пальто, приноровившиеся к такому занятию на уровне мастера. Расшнуровав завязки на рубахе и обнажив пышную, белую и упругую грудь с маленькими, изящными сосками, человек обхватил добычу пальцами, едва умещающуюся в ладонь. Тонкая золотая цепь с подвесом в виде резной черепашки, что он преподнёс женщине, призывно звякнула, поддакивая.

Но, даже обладая всего лишь одним лунговским глазом, Металлия заприметила впереди инородный свет. Насторожившись, она принюхалась, и серьёзным тоном прошептала:

— Здесь странно пахнет… Это… человеческий смрад.

— О, прости, любовь моя! Боюсь, всё потому, что я забыл вчера вечером помыться. Видишь ли, мы в лесу, где нету ванн, – не отвлекаясь от дела, язвительно изрёк Валентор.

— Нет, но зато что-то другое есть…

Дрейк бережно отстранила настойчивые кисти попутчика, поднялась на ноги и направилась к источнику свечения, не способная договориться с собой и унять тревогу. Разочарованно вздохнув, историк поплёлся следом.

— Ты жестокая. Не можешь просто забыть об этом?

Вскоре они вышли на незаметную просёлочную дорогу, старую и пыльную, продвинулись по ней немного и на съезде, между деревьями, обнаружили две добротные, крытые повозки с округлыми крышами, на дверях которых весели узорные фонари, излучающие тот самый свет, что и увидела Металлия, слегка разбавленный отблесками костра. Вокруг огня сидели, судя по всему, владельцы скромного каравана: двое крепких мужчин, чем-то похожих между собой, один тощий и неопрятный юноша, без устали мечущийся от точки к точке и не занимающийся ничем дельным, и дама, поедающая содержимое миски. Рядом паслись могучие пепельные волы, разводимые жителями Правобережного Дэля Дана.

Металлия, не питавшая большой любви к странствующим торговцам, таящимся на малолюдных путях, нахмурилась, заподозрив в незнакомцах нечто зловещие, некий грязный секрет в их сердцах. Не похожи они были на тех, кто мог располагать четырьмя здоровыми пепельными волами, не то, чтобы деревянными повозками. Но Валентор, чутко уловив изменения в настроении попутчицы, обхватил её за предплечье и повлёк обратно в лес.

— Всё, ты выяснила, кто это. Вроде, безобидные малые. Пойдём прочь, у нас имеется незавершённое дело, – тихо произнёс молодой господин.

Но Дрейк посмотрела на него проникновенным взглядом и тот сразу уяснил, что делу этому ещё очень далеко до завершения. Медленным и уверенным шагом хозяйка ясного близнеца двинулась в сторону чужаков, единожды пообещавшая себе не проходить мимо и не отворачиваться от всего, что может причинить неудобства.

Валентор расстроено развёл руками, но затем и сам потопал навстречу каравану. Будто он не знал, с кем связался?

Пришельцев засёк странно одетый, беспокойный парнишка, под капюшоном, украшенным серебристыми бляшками, скрывающий взъерошенные волосы и неуёмные глаза безумца. Он узрел незваных гостей ещё издали и насторожился, потому и начал прыгать от места к месту и бормотать себе под нос всё то, что приходило в голову. Высокая, светловолосая стройная женщина в чёрном блестящем пальто, вооружённая, вызвала у юнца приступ нестерпимого ужаса, и он принялся потирать руки, что и делал всё настойчивей и усердней с каждым её шагом. За женщиной неспешно следовал мужчина, темноволосый, хорошего телосложения для человека, ростом примерно с напарницу, тоже вооружённый – кинжал и меч в ножнах на поясе. Малец раздувал ноздри, наворачивая круги рядом с кострищем, и причитал. Никого из присутствующих его выкрутасы не волновали, наравне с приближением незнакомцев.

— А-а-а-а! – громогласно завыл паренёк, в миг избавившись от чудно́го поведения, стоило ему встретиться с суровой Металлией глазами. – Посетители! Босяк Римн рад приветствовать вас у нашего костра! Тёмная, безлюдная дорога! Тёмная, безлюдная ночь! Но посетители!

Самопровозглашённый Босяк Римн, обряженный, к слову, во вполне пристойные сапоги, тёплые, свободные штаны, застиранный камзол и нелепую куртку, расшитую красной тесьмой, заискивающе посмотрел в лицо лунгу, но тут же взгляд его соскользнул на её распахнутые одежды, открывающие половину одной аппетитной, белоснежной груди.

— Тёмная, безлунная ночь! Но что я вижу! Полнолуние! Или растущая луна! Желаю увидеть полнолуние в Мирсварине! Две белые луны-близняшки на ночном небе для Римна! Покажи мне их.

— Почему этот наглец говорит о твоих прелестях поэтичней, нежели я? – насмешливо прошептал на ухо равнодушной Металлии подоспевший имперец.

Валентор знал, что спутница его всегда смотрела на людей сквозь густые ресницы, особенно на жалких и убогих, к которым, непременно, относился этот «босяк», обутый сразу же при рождении, судьбой лично.

— Ты кто такая? – изменённым голосом завопил Римн. – А это кто, с тобой? Твой младший братец?

— Заткнись, пройдоха! – почти что крикнула женщина, подбежавшая к компании, и огрела парнишку увесистой оплеухой.

Одетая тоже странно, в пышные и многослойные наряды, выполненные, однако, из дешёвых тканей, с длинными серьгами в ушах и кудрявыми, чёрными волосами, собранными в мудрёной причёске и перемотанными тонким, бордовым шарфом, женщина эта создавала впечатление не менее отталкивающее, чем Римн. Узкие плечи её покрывал тёплый шерстяной платок.

— Уважаемые, простите этого проходимца, он немного не в своём уме и говорит всё, что в голову взбредёт. Мы держим его лишь потехи ради, некоторым гостям он интересен. К тому же, на ярмарках и рынках неплохо зазывает посетителей, – извинительно проговорила женщина, отпихивая настырного Римна, который бесстыдно хватал её за юбки. – Он – вполне безобидный, хоть и выглядит устрашающе. Но… как я вижу, мальчишка-безумец вас не испугает, вооружённые странники. Воины.

— Нет, мы не воины, – ровным тоном ответила Металлия, без отблесков каких-либо чувств.

— Тогда кто же вы? – недоверчиво спросила незнакомка, скрещивая руки на груди.

— Разные глаза! У неё разные глаза! И чешуя на лице! Че-шу-я! – застонал напуганный Римн, прячась за спиной соратницы и поглядывая на Дрейк из-за женского плеча.

— Да никто, просто путешественники. Идём в Марнель, – плавно ответил Валентор. – И попроси своего босяка не отзываться нескромно о моей спутнице! Она терпеливая, но всему имеется предел.

— Младший братишка! – громогласно и торжественно изрёк Римн, глядя на историка.

— Простите… – покачав головой, протянула женщина. – Может, тогда, желаете взглянуть на наши товары, путешественники? У нас много интересного имеется. Редкостные диковинки…

Кудрявая поманила собеседников жестом в сторону кибиток.

— …со всего Мирсварина. Великое множество чудных безделиц, наряду с крайне нужными и просто необходимыми вещами! Талисманы, ракушки, сонные кристаллы пирна, бодрящие зелья и успокаивающие мази, которые, как я вижу, вам не повредят…

На этих словах караванщицы Валентор и Металлия недовольно переглянулись, покорно следующие за женщиной к одной из повозок, расписанной тёмно-зелёными узорами в виде вьющихся листьев по светло-бирюзовой основе. Двое мужчин у костра продолжали сидеть молча, поедая одновременно похлёбку и наблюдая за каждым движением чужаков.

— …нокты в клетках, целых три зверька, что сгодятся и как жертвоприношение, и как домашние любимцы, и, если к тому пойдёт, в харчи… Ах! И, конечно, драконье молоко! – объявила дама, взбираясь по шатким навесным ступенькам.

— Драконье молоко! Драконье молоко! – ликующе подхватил Римн, выписывая руками в воздухе различные партии, будто актёр неумелой постановки.

— Госпожа, мы не желаем смотреть на твои «роскошные» товары, особенно, на «драконье молоко», – уже пренебрежительно вставила Металлия.

Драконье молоко – это отвратительная субстанция, извлекаемая из инородных гигантских опухолей, от произвола которых страдают ящеровидные травоядные существа в Мирсварине. Быстрые, четвероногие гиди́рны, увенчанные костяными гребнями на головах, ничего общего не имеют с драконами, помимо чешуи, покрывающей их тела, даже майн не плещется в их крови, ни капли. Но, кое-какие мошенники отлавливают больных созданий, добывают из их опухолей, отдалённо напоминающих вымя, жидкость, и продают улов всяким глупцам под видом «драконьего молока».

Металлия хорошо знала о подобных случаях, и сразу заподозрила кочующих торговцев в нечестивой игре. Вообще, древняя полагала, что те вырезали истинный караван, отняли чужое имущество и заняли место жертв, исполняя роль мирных путников, преследуя тем самым разнообразные цели.

— Драконье молоко! Драконье молоко! Драконье! – заладил без устали Босяк Римн, и Валентор начинал злиться, ведь Дрейк не спешила прикрывать собственную сверкающую в ночи грудь, а оборванец только туда и пялился. – Это ещё кто? Это ещё кто? Кто?

Металлия обернулась, пока кудрявая лавочница извлекала из вагончика деревянный поднос на кожаных лямках и раскладывала на нём безыскусные побрякушки, неказистые и некачественные, не способные не то, чтобы приманить к владельцу удачу, скорее отпугнуть последнюю своим ничтожным видом. К каравану гордой походкой приближался Элезгор.

— Кто это ещё такой?! – продолжал изводиться Римн.

— Наш друг, – спокойно ответила Дрейк, глазами выискивая нечто, что могло обличить местных дельцов.

— Ваш папаша? Ваш старик-папашка? Красивые плечи, сморщенное лицо! Красивые плечи, сморщенное лицо! Ваш замшелый папаша!

— Заткнись, а то я тебя высеку! – прокричала хозяйка талисманов, пригрозив парнишке кулаком.

Элезгор, не обращая внимания на смертных, встал между Металлией и Валентором, упёршись руками в бока и не издав ни звука. Ни приветствий, ни: «как дела?»

— Что ты тут забыл? Я же просила тебя не ходить за нами, – отчитала его госпожа пятый аркан, недовольно искря глазами.

— Я не услышал… никаких звуков, и забеспокоился, – едва ощутимо объяснил ей Проводник. – По обыкновению, Шиэндин дышит, как загнанный зверь. Что тут происходит?

— Загнанный зверь?! – негодующе прошипел Валентор, уже подходящий к границам собственного терпения. – Ну извините!

— А-а-а! – воскликнула черноволосая женщина. – Ещё посетители! Так чего изволите, господа? Рекомендую брать молоко, пока оно свежее и имеется в наличии. Ему сто применений, не менее! Также любому из вас с лёгкостью предскажу судьбу по благодатным звёздам! Я – знатная гадалка. Умелая.

— Что за шум?! Я же приказал вам сидеть тихо!

Из второй повозки выбрался господин, устало прикладывающий руку к голове, облачённый более сносно, пристойно, в добротный камзол и двубортное пальто до щиколоток. Длинноволосый и светлый, он напоминал внешностью аранов, но только лишь напоминал, особенно лицом, и Металлия сразу догадалась, что перед ними предстал один из полукровок-вампиров, не многих в Пределе числом. Истинный владелец каравана с лёгкостью бы развеял любые сомнения древней, ведь всё же в нём текло бессмертие, магическая кровь высокого происхождения, наделяющая силой и ценностью всякое слово того, чьи жилы сама наполняла. Стоило всего-то разок взглянуть в глаза незнакомца, выудить из него единственный слог…

— Лунги… – прошептал смекалистый распорядитель. – Добро пожаловать, эр’Аман-Тар!

— Лунги! Лунги! Лунги! – возбуждённо запел безумец Римн, наматывая круги около гостей и заглядываясь исключительно на Металлию. – У этой два роскошных, снежных холма, благодатные горы! Пусть она мне покажет их! Даст пощупать!

Господин искривился, будто от боли, размашистыми шагами подлетел к парнишке, бесцеремонно вцепился ему в куртку и завёл в личный вагончик, ловко протащив по ступенькам. Скрылся на пару мгновений вместе с Босяком, затем вернулся в одиночестве и запер дверь на ключ. На плечах у него уже размещались ремни от двух бурдюков.

— Госпожа, Аман-Тар, молю Вас, великодушно и милостиво простите моего подопечного. Иногда он полностью теряет связь с миром, и вещает и делает всё, что вздумается, – заговорил незнакомец, словно благородный. – Он не побеспокоит Вас более. Что ж, располагайтесь у огня, приличия велят мне угостить путников ужином.

Караванщик распростёр руку над скудными владениями и направился в сторону костра, увлекая за собой лунгов.

— На самом деле, мы простые искатели удачи и продаём зевакам разное барахло… вернее, всевозможные занятные вещицы, – усмехнулся в конце реплики полукровка, обнажая острые клыки, но не такие, как у аранов. – Поэтому на ужин у нас только похлёбка из старых кур и корений. Желаете?

— Благодарю, Ран-Тар, – вступил Элезгор, едва поклонившись, так, как обычно и делали древние, ведя беседу с кем-то достойным. – Мы просто проходили мимо, завидели издали свет, и решили осведомиться, кто же здесь плутает. На этой старой, забытой всеми богами дороге в предместьях захудалого Дуу́ма.

Хозяин тем временем раскладывал рагу по деревянным мискам, переданным ему одним из здоровяков. Раздал еду гостям и предложил испить того самого вина, что вынес в бурдюках из кибитки.

— Ран-Тар? – переспросил караванщик. – Нет, я не Ран-Тар. Мой отец был Ран-Тар, а мать, как видите, ею не являлась… ну, да не важно. Я вполне сойду за безродного обывателя, странствующего от места к месту в поисках забавных развлечений и мелкой наживы. Растрачиваю остатки отцовских денег вполне безыскусно.

Вампир располагающе улыбнулся, и все расселись вокруг костра на брёвнах.

— Моё имя – Инну́ Шиа́сс, если вас вдруг интересуют такие подробности, – добавил распорядитель. – Не держите зла на парнишку. Славно, он хотя бы штаны не спустил и не принялся хвастаться своим достоинством, вполне достойным внимания, но далеко не всегда и не всюду уместным.

На этой ноте лоб Валентора покрылся гневливой испариной, и он уже совершенно не понимал, отчего Металлии и Элезгору вздумалось задержаться посреди подобного балагана. Но попутчица сочувственно положила ладонь на колено имперца, и тот слегка усмирился.

— Вы продаёте «драконье молоко», – загадочно и протяжно сказала Дрейк. – Эту омерзительную жидкость. Думаешь, сие есть благородное и «достойное» дело?

— Я же говорил, что не благороден вовсе, – усмехнулся Инну. – Всем разумным существам Предела известно, что такое, это драконье молоко… Вы бы, к примеру, стали его покупать?

— Это называется: «двойная игра», – изрекла древняя. – Вы просто обманываете доверчивых покупателей.

— Со мной они платят за самый страшный грех – глупость, – ядовито и бесстрашно заявил Инну.

— Это не глупость. Лишь невежество, – задумчиво возразил Элезгор.

— Послушайте, эр’Аман-Тар. Мы не делаем ничего скверного, просто странствуем, и зарабатываем по мере того, легко и без натуги. Посмотрите на тех двух бугаев, – хозяин указал на двоих людей, теснящихся у расписанной повозки. – Они ничего не говорят, зато отменно делают всё, что их испросят. Я повстречал их в одном людском поселении и сердобольные местные не подходили к ним и на веху. Эта женщина, что наверняка успела досадить вам расспросами и предложениями, сбежала от нежеланного брака и прибилась ко мне, теперь изображает из себя великую прорицательницу. А мальчишка… его я давно нашёл, он когда-то бродил по улицам Марнеля, беспризорный.

— Не слишком усердно ты пытаешься выкрутиться, господин Инну Шиасс, – заключила Металлия, делая многозначительное лицо.

— А зачем? Имеется смысл? Я не пытаюсь скрыть того, чего не испытываю. И лишь это – надёжный способ утаить что-то от лунгов. Я говорю правду. Теперь мы держим путь на северо-восток, в Эрнарин. У меня есть кое-что на продажу. Хороший товар, неподдельный. Одного прошу, не гневайтесь на паренька.

— Не беспокойся об этом, – заверил его Элезгор, – лунги терпимо относятся к чужому безумию. Впрочем, к собственному тоже.

— Вот что забавно! – неожиданно, увлечённым голосом, заговорил вампир-полукровка. – Вы слышали, наверняка, истории об оборотнях: людях, что принимают личину исполинских крацов и бороздят просторы тёмных ночей, ведомые полной луной в поисках добычи. Римн – вот истинный оборотень, утром здравомыслящий человек, вечером – лишь зверь, знающий разумную речь. Бывают дни, когда он совершенно нормальный, помнит былое, выносит толковые суждения, беседует со мной на равных, как обычный паренёк. Но, внезапно, что-то будто перевёртывается в его голове, и он становится иным, на себя непохожим. Другим, чужеродным. Болтает и делает дикие вещи, не отдавая себе отчёта ни в чём. И знаете, что самое странное? Дион действительно влияет на его поведение. Полнолуние обостряет недуг. Как это объяснить? Настоящая магия без капли майна.

— Необъяснённое, но не необъяснимое, – наставническим голосом возвестил Элезгор.

Металлия поднялась на ноги, так и не притронувшись к угощению, в то время, как Валентор доедал последние крохи, решив, что и старые куры недурно вышли, однако.

— Благодарю за гостеприимство, Ран-Тар, – произнесла Великая Госпожа, – мы и так достаточно злоупотребили им, пора откланяться.

— Я никакой не Ран-Тар, уверяю вас, – настаивал караванщик.

Лунги побрели в сторону собственной стоянки, но дерзкий хозяин окликнул их:

— Поведайте мне, эр’Аман-Тар, как там в Круге дела? Мне лучше ускользнуть из Предела? Тёмный Ткач и Ласса, о них слышно повсюду, но и всюду молчат, недоговаривая. На каждой дороге, в каждой таверне. Всё замерло, закончилось или же нет?

— Не возьмусь судить, – пожал плечами Элезгор.

Как только друзья отошли на приличное расстояние в направлении костра, который, должно быть, давно разожгли Норвагорн с Мизраэлем (и хорошо бы не поубивали друг друга при этом), Валентор начал причитать:

— Могли бы и фонарь нам выделить.

—Шиэндин, – громко изрёк Элезгор, совершая затейливый жест рукой, – на что тебе фонарь в компании лунгов? Наши глаза отменно видят в темноте. И, вдобавок, я написал для тебя это.

Проводник пробежался пальцами по камзолу и извлёк небольшой клочок бумаги, с чертежом заклинания на нём.

— И что же это, о, повелитель? – высокопарно протянул имперец, подыгрывая приятелю.

— Чары иллюзорного света, знакомые уже тебе. Я сам их начертал, для тебя. Давай, прочти же, и проведи нас.

— Элезгор! – возмущённо вскрикнула Дрейк.

Но вместо того, чтобы взглянуть на заклятье, Валентор продолжил сокрушаться:

— Видят Всевышние, убил бы наглеца-оборванца…

— Успокойся, – ласково отозвалась Металлия. – Всё, что он насочинял – просто удачно отразилось от твоего воображения и фантазий, в твоей же голове.

— А ты, вместо того, чтобы дразнить его, могла бы застегнуться. Бедняга теперь спать не сможет. Всё будет твердить о твоих белых лунах-близняшках, благодатных горах.

— Застегнуться? – она даже остановилась и посмотрела на попутчика столь грозно и требовательно, что тот невольно сглотнул. – Будешь теперь решать, что оголять мне дозволяется, а что – нет? Ещё раз такое скажешь, и я стану полуголая ходить.

Металлия рассержено поспешила вперёд, отрываясь от мужчин.

— Прошу, запрети ей расстёгивать и верхнюю пуговицу на горловине, – усмехнулся Элезгор.

— Давай, неверно истолкуй меня! – нервно крикнул историк вслед подруге и затем обратил внимание на заклятье.

Удачно прочтя его и озвучив завершающую фразу только на четвёртый раз, Валентор узрел нечто, похожее на искрящихся, золотистых фей из библиотеки магов в Эль’Тариоте. Но эти чары ему пришлись по нраву больше – просто вереница ярко-зелёных, разноразмерных огней, блуждающих на небольшом расстоянии от колдующего и озаряющих путь.

— На самом деле, тем людям повезло, – печально подытожил Валентор, когда Металлия находилась уже далеко впереди. – В Ривер-Немме их не ждало бы ничего хорошего. Никакого шутовства и забав. Огромных мужиков бы запрягли в плуги, вместо тягловой силы, или заставили бы выполнять иной непосильный труд за гнилой хлеб и тухлую воду, и так до самого конца. Мальчишку бы родная мать прокляла, как одержимого, и он скитался бы по улицам в одиночестве, воистину босой, терпящий побои и издевательства «сердобольных» горожан. А про девицу я вообще молчу… Притон, кишащий вшами и клопами – лучшее из мест, где бы ей предоставили пищу и приют.

Элезгор вздохнул и положил свою увесистую руку на плечо говорящего в знак доброй поддержки.

— Не хочу, чтобы Тайли об этом знала. Но, она знает, сомнений нет, – прошептал человек.

— Лунги не верят в страшное зло, лишь в слепое невежество.

— Но… неплохо иногда было бы превратиться в сумасшедшего и говорить всё то, что у тебя на уме.

— Мы и так знаем, что у тебя на уме, – иронично отметил Элезгор на подступах к лагерю, припоминая старые слова имперца. – Ты – не маленький мальчишка, но ревнивец, что страшится каждого, кто посмеет неровно вздохнуть в сторону Металлии.

Ещё один шаг, и свет костра ударил по фигурам беседующих, разрушая бесхитростные чары. Иллюзорный огонь погас, не осталось и следа, и Дрейк так и не взглянула на проявление майна в ту ночь, с которым её новый попутчик сумел-таки сговориться.

— Д-р… дф… – бубнил сосредоточенный Валентор, внимательно смотря на узкую, металлическую табличку душ, исписанную старым хатром, плохо знакомым ему.

— Ду. Ду-на-вейт, – по слогам прочла Металлия.

— Дунаве́йт?! – негодующе подхватил Норвагорн. – Поэтому мы сюда свернули?!

Компания стояла на небольшой дороге, мощённой светлыми, чуть розоватыми плитами, на одной из ответвлений от узловой Марнельской тяги, которая уводила на юго-запад, к подножью скал Когти Дракона и знаменитому уплощённому валуну под названием Плохой Камень. Обычно, с такого расстояния можно было легко разглядеть странные, вертикально возвышающиеся, наподобие столбов, горные образования тёмно-сероватых оттенков, но в это утро в низине стелился густой туман. Плотный, молочный, непроницаемый. Скрывающий всё.

Лошадей друзья привязали на месте ночлега, ведь Элезгор запланировал очень неоднозначную и подозрительную встречу, являться на которую лучше всего пешком. Норвагорн нахмурился, расценив скорый спуск в мглистую долину как опрометчивый и безнадёжный поступок, как ошибочный шажок, и продолжил выказывать сомнения:

— Дунавейт мёртв.

— Откуда знаешь? Видел его голову? – улыбчиво отразил Великий Проводник, вынимая из рук имперца табличку душ.

— Всем это известно, – объявил Норвагорн, щёлкая пальцами.

Щелчок, наводнив звучанием окрестности, забарабанил по полотну туго натянутого марева, будто по ткани облаков.

— Ты полагаешь, что это Дунавейт завязан как-то с Ткачом? – встрял более серьёзный Мизраэль, старательно пытающийся разобрать хоть что-то сквозь туман.

— Мне так и не удалось найти образца его почерка… Впрочем, я знаю, у кого следует поинтересоваться насчёт владыки Ду. Говорят, у Плохого Камня прячется один из толкователей-первопроходцев, созданий Дунавейта.

— Чего? Каких-каких толкователей? – переспросил Валентор, прищурившись, словно его слепит яркое солнце.

— О… – подобрался к главному Элезгор, засматриваясь куда-то вверх. – Толкователи-первопроходцы – преинтересные существа. Творения безумца Дунавейта, лунга, что давно потерялся для Круга. Созданные и запланированные как говорящие дорожные знаки, знающие все тропы Мирсварина, все пути, мосты и дороги, они должны были облегчить жизнь странникам и всегда верно указывать курс. Выглядят весьма впечатляюще, однако отталкивающе – тощие, с безмерно длинными конечностями и костлявыми пальцами, завершающимися острыми когтями, в перьях и лохмотьях, с массивным клювом, скорее походящим на вытянутую и зауженную крокодиловую пасть. Уродливые обладатели круглой головы, без глаз, с лицами, завешанными тяжёлыми масками. Дунавейт сшил толкователей из тел различных тварей… Загадочные чудища. Что под их масками? Чертежи всех пересечений звёзд и узловых дорог, тайных троп Предела? Или же… – лунг взглянул на Валентора пристально и вдумчиво, – …твоё лицо, отражение? Отпечаток личной мечты?

— Толкователи-первопроходцы так и не указали никому верной дороги. Они вообще предпочитают не говорить и прятаться, – печально сказала Металлия.

— Нет, не надо пугать нашего суеверного друга, – добавил Норвагорн, обвивая руками плечи застывшего Валентора. – Ты забыл упомянуть одну важную деталь, тан чатар – это миф. Толкователи-первопроходцы – лишь сказка.

— Их видели, – возразил Мизраэль.

— Безумцы, – лукаво улыбнувшись, произнёс мастер меча.

— Плохой Камень засиживает один из них, – заявил Элезгор. – Хочу справиться о том, где сейчас их хозяин. Эти порождения Дунавейта отлично маскируются, никогда не покидая своих гнёзд. Вероятно, для того им маски и выдали… хм, и, вроде как, умеют насылать туманы…

— Да, ибо, по слухам, ваятель не обошёлся без помощи Тчелана и демонической крови. Туманы, привязанность к определённому месту… напоминает арашей, так? – рассуждал Норвагорн.

— Нет. Только легенду об арашах, – усмехнулась Металлия.

— Мы идём, – твёрдо провозгласил Великий Проводник. – И… эти твари изъясняются загадками, так что, говорить буду я.

Норвагорн лишь злобно хмыкнул и дёрнул головой.

— Да, я желаю взглянуть на это, – вдруг, изрёк Мизраэль и первым шагнул в направлении густой мглы.

— Не потеряйтесь, – добавил Элезгор и последовал за светлым господином.

— Кстати, – злокозненно улыбаясь, отчеканила Металлия. – Валентор боится птиц.

— Нет, я не боюсь птиц. Я их ненавижу. Это разные вещи, – объявил историк громогласно.

— Я видел, и не раз, как ты ешь птиц, – приметил Норвагорн.

— Когда я ем их, на них уже не наблюдается ни перьев, ни клювиков, ни лапок… они не трепыхаются.

Хозяин мрачного близнеца поспешил догнать Элезгора и Мизраэля, оставляя человека и Металлию наедине. Женщина взяла руку попутчика и крепко сжала её, опасаясь, что он один сумеет потеряться, не обладающий ни ясным лунговским взором, ни чутким слухом древнего.

— Ты в это веришь? – задумчиво выговорил Валентор. – В создания Дунавейта?

— Да, отчего нет?

— Араны считают, что туман – это ловушка духов. Или же врата в потусторонний мир. В Тчелан… В это тоже веришь? – спросил молодой господин, когда они приблизились к размытым, белым границам марева.

— Не следовало мне учить тебя хатру, – улыбнулась Металлия. – Очередные бестолковые верования, подхваченные из книг.

— Разве я уже выучил язык? В хатре слишком много слов… для любого предмета и всякого явления. Как выучить всё это? В мире слишком много всевозможных вещиц.

— Нам сюда, – прошептала Металлия, скользнув пальцами по запястью имперца и освобождая его от хватки.

Ей вдруг показалось, что она видит тёмную, призрачную фигуру впереди, возможно, Норвагорна. Пройдя по следу, Дрейк уткнулась носом в выступ скальной породы, едва успев затормозить.

— Нет, не сюда, – проворчала госпожа пятый аркан.

Обернулась, и уже не нашла рядом Валентора. Испугавшись в тот же миг, Металлия неосознанно округлила глаза и стала звать пропавшего:

— Валентор? Валентор! Ты меня разыгрываешь?

Посуетившись чуток на месте, она бросилась назад. По крайней мере, туда, где мог располагаться обратный путь по её мнению. Опять мелькнула тень от чьей-то фигуры, бороздящая туманные просторы, словно крошечная лодка воды неспокойного Моря Снов. На мгновение Металлии представилось, что эта незнакомая тень – вовсе не принадлежит незнакомцу, а тому самому зачарованному бродяге, старику из её снов, страннику с Тчеланских дорог. Он неоднократно примерял маску на своё чело, птичью личину, схожую с тем, что описывал только что Элезгор. Позабыв обо всём, женщина побежала за отблеском видения, продолжая повторять одно и то же слово:

— Валентор?

Что же это такое творится? Марево и вправду родом из Тчелана? Почему оно порождает мираж волшебного старика? Или это всего лишь воображение? Рассказ Элезгора о толкователях-первопроходцах с жуткими, длинными клювами и натолкнул Металлию на воспоминания о скитальце? А дальше всё проделали обрывки зрительных образов и больная голова?

Валентор не сразу обратил внимание на то, что Дрейк разомкнула объятья и уплыла куда-то вперёд. Историк медленно брёл по каменной дорожке, боясь оступиться или же споткнуться обо что-нибудь. И вот он тоже рассмотрел такое, на что никак не мог рассчитывать – силуэт сутулого и худого человека, совершающего пространные и размашистые шаги. Вначале, молодой господин счёл, что ему всё примерещилось, и нет никакого человека пред ним, протёр глаза, но картина никак не изменилась, и тогда Валентор обратился к встречному:

— Э… доброе утро, господин! Не укажете нам верный путь? Эй, господин?

Вместо того, чтобы поприветствовать прохожего, сутулый силуэт вздрогнул и зашевелил ногами энергичней, стараясь скрыться из виду, стуча каблуками сапог. Тогда Валентор тоже ускорился и помчался за незнакомцем.

— Эй! Погодите! Кажется, мы немного заблудились… не укажите нам путь?

Внезапно силуэт замер и резко повернулся, обращая к свидетелю безумно горящие глаза на лице моложавого парня. Имперец с трудом успел остановиться, предотвратив тем самым столкновение.

— Ты кто такой?! – настойчиво поинтересовался парнишка голосом безумца-Римна.

— Босяк Римн? – недоумённо откликнулся вопросом Валентор, увеличивая и очи свои, и тон.

— Я – простой искатель удачи. Или же, прожорливый сказитель удачи. А ты кто, кто, кто такой? Что тебе надо? Указать тебе путь? Верный путь?

— Ты сам заблудился? Отстал от каравана? Пошёл неверной дорогой? Где… твой друг, Инну?

Сумасшедший ничего не сказал, лишь натянул на голову капюшон, на этот раз обрамлённый перьями, и побежал прочь.

— Постой! – крикнул Валентор. – Ты же заблудишься!

Летописец ринулся за мальчишкой, но вместо того, чтобы настичь беглеца, узрел впереди возвышающуюся тёмную башню: могучий столб, окутанный дымом, по видимости, высеченный самой природой, во что, правда, верилось с трудом (но гораздо проще чем в существование порождений Дунавейта). На вершине взьёма восседало некое творение, сгруппированное на манер птицы. Чёрное, в тёмно-синих и грязно-бордовых лохмотьях, с проступающими кое-где перьями, создание напоминало в точности то, что и обрисовал Элезгор. Оно обладало длинным клювом, а всю голову его покрывала кожаная маска из лоскутов, перемотанная и скреплённая цепями. Чудище чуть колыхнулось, плавно поднимая левую, непропорционально длинную руку, и тощим пальцем указало на чужака. Валентор открыл рот от удивления. Одно движение, и мелкие, но безумно яркие камушки, что усыпали всю личину творения, сверкнули бесцветным огнём. Должно быть, белый свет Суллуна именно такой. Пламень предвечных звёзд, Арамаль-Ум. Или невзрачного Бледного странника?

— Нтук-тук. Поранна. Цоп-цоап, – прощебетало чудище, наводя уродливым перстом на Валентора. – Что ты хочешь? Верный путь? Указать тебе верный путь? Цоп-цоп.

Имперец чувствовал себя так, будто окунулся в сон, и не может теперь понять, что происходит на самом деле, а что ему лишь привиделось. Эта жуткая тварь говорит человеческим голосом, на чистом часлнате. Это вообще может быть правдой? Отчего нет, ведь Металлия верит в существование толкователей-первопроходцев. Она верит во всё, что озвучивает Элезгор. Вот Валентор не верит, хоть и собственными тёмно-ореховыми глазами смотрит на монстра, словно сошедшего со страниц детской дорогостоящей книжки, снабжённой картинками.

Туман обнажил пик узкой, морщинистой башни, вершину которой занимало чудовище, и завился вокруг посетителя изящными клубами, словно обволакивая его дымом от изысканных благовоний. Мгла едва мерцала белыми искрами, напоминающими драгоценные камни с маски толкователя, только в стократ тусклее. Майн. Магия.

— Нтук-тук. Поранна! – громко возвестило порождение Дунавейта и поманило исследователя пальцем к себе. – Цоп-цоап. Что ты ищешь? Цоп-цоп.

— Что я ищу?.. – осторожно вымолвил имперец, боясь спугнуть птице-зверя, ведь Великий Проводник упоминал, что они прячутся, и беседовать с кем-либо не особенно хотят. – Не знаю, что я ищу… Наверное, тебя, толкователь-первопроходец. Создание легендарного Дунавейта.

Валентор медленно и вдумчиво посеменил к столбу, и чудовище пошевелилось, сотрясая туловищем и переминаясь с ноги на ногу, по подобию жирной и важной вороны, тем не менее, владеющее обычными людскими ногами, чрезмерно длинными и согнутыми в коленях.

— Поранна! Что ты ищешь? Цоп-цоап. Нтук-тук. Дорогу к бессмертию? Лунговское тело? Просто… просто сделай это…

Историк всё больше искривлялся, будто зачарованный проницательными словами создания Дунавейта, и подходил всё ближе к столбу. Откуда этой твари что-то известно о том, что у него на уме? Действительно, что скрыто под маской зверя? Лицо зверя? Или же зеркало для искателя?

— Просто сделаешь это и станешь бессмертным? Цоп-цоп.

Сам того не осознавая, Валентор подобрался слишком близко. Толкователь-первопроходец резво протянул свою тёмно-серю руку, увитую рубищем и перьями, словно кандалами, обхватил пришельца за плечо и притянул к себе.

— Вынул осколок. Рана затянется. И она станет свободна? – загадочно вещало порождение всё то, что имело огромную ценность для чужестранца, оставаясь для стороннего наблюдателя просто набором несвязанных слов. – Глупец! Слепец! Нтук-тук. Цоп-цоап. Правильно… не всегда можно поступить правильно, ведь ты просто человек. Чело… век… Чело… Век… Раб. Чернь. Дрянь.

— Та… Тайли! – закричал в ужасе Валентор, когда толкователь уже плотно прижимал гостя к столбу, на котором восседал сам, и водил костлявыми пальцами по лицу и голове молодого господина. – Металлия!

Он попытался вырваться, но даже двинуться с места не сумел.

— Нтук-тук. Поранна! Если у тебя глаза лунга, то иди и проведи. Яркий свет маячит впереди. Цоп-цоп.

— Металлия! Элезго-о-о-о-р!!!

Отчаянный крик потерпевшего разнёсся по округе, отталкиваясь от скал своими лязгающими, хрустальными крыльями и устремляясь во все стороны на поиски подмоги. Валентор уже не слушал, что шептало ему чудовище, имперца поглотил первобытный страх. Нестерпимый, выворачивающий естество наизнанку. Туман будто вобрал в себя испуганный голос чужака, зазвенел и лопнул, надорвавшись. Принялся рассеиваться, пропускать контуры земли, песка, вздымающихся ввысь чернеющих скал и прочих объектов. Где-то загромыхали шаги.

— Нтук-тук. Поранна, – продолжал гудеть первопроходец. – Когда небо упадёт на землю. Цоп-цоап. Цоп.

— Элез… гор! – задыхаясь, простонал человек.

— Оно уже упало, мы на небесах, посреди облаков! – чётко выговорил призванный Элезгор, преисполненный достоинства, обозначая в воздухе остатки тумана, ведь его и понимал под облаками.

Лунг уверенно расправил плечи, пытаясь показаться для толкователя ещё больше и выше, чем был на самом деле. Он держал пальцы на рукояти меча, готовый в любой момент обнажить клинок, но не делающий этого. Норвагорн, подбежавший к правому плечу друга, уже сверкал обнажённым мрачным близнецом, но Проводник положил ладонь ему на плечо в знак того, что лучше не совершать поспешных, необдуманных телодвижений. Следом подоспели Металлия и Мизраэль, все поголовно с разинутыми ртами.

— Почтенное создание Дунавейта, моё имя – Элезгор.

— Нтук-тук. Поранна, – пропело чудовище, отпуская Валентора. – Цоп-цоп.

Имперец выскользнул из когтистых объятий и подскочил к Металлии, потирая горло и щёку вспотевшими ладонями.

Толкователь-первопроходец снова переступил с ноги на ногу, словно исполинская птица, и вместо крыльев сложил руки по бокам.

— Цоп-цоап. Элез… гор… Сверкающий хозяин, сверкающий клинок. Цоп-цоп.

— Скажи мне, друг, а где твой хозяин? Владыка Дунавейт? Ты видишь его? Когда ты его видел последний раз?

— Вырви глаза себе и прочти эту книгу, что ты увидишь тогда?! – неожиданно громогласно вопросил первопроходец, устремляя палец к лицу Элезгора.

Слишком проникновенно, и по спине лунга побежали мурашки. Как же славно, что всё это происходило там, под бронёй… то есть, под простой одеждой, не выставленное на всеобщую оценку и не примеченное никем. Вместо проявления истинных чувств, Великий Проводник лишь надменно хмыкнул.

— Нтук-тук. Сорок дней. Девять дней. Что ещё не отбрасывает тени? Цоп-цоп.

— То, что покоится глубоко в земле… – растерянно прошептал владыка Архива.

Туман редел, уступая место истинному пейзажу, обнажая серо-угольную плоть Плохого Камня. Внезапно, толкователь-первопроходец распрямился, твёрдо становясь на массивные ступни, подпрыгнул и очутился уже на скале, ничего не сказав на прощание. Элезгор, обступленный поражёнными друзьями, обнажил меч, выкованный мастером-Норвагорном и несущий отпечаток бессмертной души создателя на своём острие. Поднёс клинок к лицу и окинул взором небо при помощи отражения, и размыто произнёс:

— Воистину, его творец мёртв. Лети высоко, Дунавейт, чудовище, которое стало мифом.

— Что… что это было?! – рассерженно спросил Валентор, держащийся за собственное горло уже обеими руками.

— Не знаю, как удалось тебе приманить его… но благодарю, Шиэндин, – отозвался Элезгор, никогда не отвечающий на вопросы, которые предпочёл бы вовсе не слышать.

— И почему… почему бы не спросить это напрямую о том, что нас истинно волнует? О Ткаче, к примеру? Если эта тварь такая провидица и знает всё? – ещё задыхаясь, прохрипел историк.

— О, нет. Она не знает всего. Толкователи знают только то, что известно самому просителю. Или же, было известно когда-то, но затем забылось… Исключение составляет их хозяин, отец-ваятель, с которыми создания объединены прочной связью, не меньше. Или, составлял исключение… – мрачно объяснил Серебряный Бык.

Повелитель потерянного Сверкающего клинка из Тисна направился прочь, к дороге, с которой путники и свернули ради краткой и малопонятной беседы с порождением. Элезгор двигался вперёд, стуча каблуками сапог, в то время, как остальные стояли возле Валентора, давясь собственным недоумением, не в силах произнести и звука. Туман рассеялся.

— И что это значит? – уже расстроенно прошептал имперец, когда Мизраэль и Норвагорн удалились в сторону стоянки.

— То, что и озвучил Элезгор: Дунавейт мёртв. А раз он мёртв, то не может быть связанным ни с Ткачом, ни с заклятьем, – печально откликнулась Металлия. – Это значит, что мы опять движемся в неизвестном направлении, наугад. У Элезгора нет больше сносных предположений.

— А две другие таблицы душ? Разве они – не те самые предположения?

— Лучше скажи мне, друг любезный, о чём тебе поведало создание? – тихо проговорила Металлия, беря вросшего в почву попутчика под руку и подталкивая его к тропе.

— Спросило меня о том, что я ищу. Вернее, бессмертие – это то, что я ищу? И добавило, что я должен что-то сделать… но что? Ты знаешь, что?

— Откуда я могу знать? Это только для тебя.

Имперец хмыкнул и выбросил из головы этот дурной утренний сон, помещая его у подножья Плохого Камня.

— Вроде, лунги не верят в предсказания, так? – заискивающе улыбаясь, поинтересовался он.

— Это не предсказание. Скорее то, о чём и говорил Элезгор – отражение твоего лица, спрятанное под маской первопроходца.

— Да… об этом и толкую. Предсказание, – самодовольно изрёк Валентор, и Металлия решила, что он слишком вдумчиво вживается в предложенную роль лунга.

Однако, как бы ни сложилось будущее – он всё равно не лунг. Он – лунгидзур. Но какое это имеет значение, если эти двое уже посреди облаков, их неуёмные погонщики? А когда спустятся на землю, то всё переменится? В тайне, Металлия сожалела о том, что сама не побывала в провидческих лапах первопроходца. Возможно, это – именно то, чего она искала всегда. Кто-то посторонний пробежался бы по её мыслям, воспоминаниям прошлого, и изрёк знаковую фразу, вбирающую в себя самый сокровенный смысл. Вылепил из увиденного драгоценный кристалл небывалой прозрачности, что и сам бы не отбрасывал тени, и, Металлический Дракон, разок взглянув на мир через его нутро, всё уяснила бы и поняла.

Но всё, это что? Кто она на самом деле такая? Собственный хальт? Язык для общения с душой, выучить которой трудней, нежели современный и старый хатр, вместе взятые?

Скорее всего, таких ответов просто не предвидится. Они не запланированы, и уж точно не предоставляются в дар и не даются взаймы жуткими тварями, созданными безумцем-Дунавейтом из обрывков тел и душ ниедов в незапамятные времена, на заре Предела. А, даже если ответы и существуют, то шанс получить оные для Металлии, майндзура, чьи мысли непроницаемы для лунгов и большинства существ высшего происхождения, столь ничтожны и непримечательны, что разумней было бы подарить право выслушивать их кому-то другому. Тому, для кого подобные откровения окажутся более ценными. Тому, кого она выбрала сама. Ведь, в конце концов, у Дрейк имеется в запасе ещё и завтра. Умозрительное, но вполне бесконечное число «завтра», в которые можно вложить и надежду, и веру. В хорошее. В лучшее. Пусть и запрятанную глубоко, запертую на девять (на сорок?..) замков.

— Пора́нна? Что такое поранна? – неожиданно прошептал Валентор, когда парочка уже поднялась из низины к нужной тропе.

— Имя возлюбленной Дунавейта, – угрюмо отозвалась Металлия.

— И что с ней приключилось?

— Умерла.

Так что такое таят в себе мистические создания, толкователи-первопроходцы? Что они скрывают под масками? Частички тела или же души Поранны, или самого мастера Дунавейта? Или лунговские глаза?

Как быть, если у Металлии и Валентора всего один светлый и ясновидящий глаз великого древнего на двоих, из должного числа в четыре штуки? Куда это приведёт, если в тумане, пусть то наваждение отчаяния или радости, не видно ничего, даже когда ты полностью зрячий? В самые чёрные, мутные ночи и белый свет Дион не может озарить путь ищущего. Лик луны прекрасен, как и её сияние, но не в силах развеять чары сумрачной дороги, тёмной чащобы, пробраться сквозь кроны деревьев и озарить окружение, делая его безопасным. Знакомым. Выбелить тени, уничтожить видения. Дион – лишь отражение, она бесполезна, здесь требуется истинный огонь. Имелся бы в запасе источник неподдельного света, а не только лишь иллюзия его.

В тот же день Валентор корпел над дневником, желая описать сжато и в то же время всеобъемлюще, что приключилось у подножья Плохого Камня. Третий знаменательный случай на отрезке Эль’Тариот – Телль’Дион.

Редкий лес из лиственных, искривлённых растений. Одни маленькие и низкорослые, иные, наоборот, раскидистые и толстоствольные. Едва уловимое, мглистое, сине-голубое свечение где-то на заднем фоне, размывающее контуры объектов. Она спускалась по винтовой лестнице, образованной из примятой почвы и корней исполинского древа, продвигаясь к цели, вниз. Впереди высились руины, поросшие лишайником, заброшенные. Возможно, та самая злополучная арка. «На ней что, начертано твоё имя?!», звучал голос Норвагорна, её духовного близнеца. Голова гудела.

Имя. Хорошо бы, на строении и вправду оказалось выведено знакомыми буквами её имя. То самое, сокрытое от неё самой, что она никогда не знала. Что не знал никто, бродящий под светом Дион и Цер, солнца. Днём или ночью. Голова гудела и немного кружилась, превращая картину мира в оттиск изысканной именной печати, правда, выставленный на посеревших страницах дрожащей рукой. Но краска досталась некачественная, разбавленная, и всё вокруг поплыло.

Добравшись до арки и встав ровно под ней, Металлия обрушила взор себе под ноги и заметила, что на сырую землю капает что-то блестящее. Оно течёт тёплыми струйками по её одеждам, по подолу пальто, по шее, от горла. Медленно подтянула руки и нащупала огромную, зияющую рану. Кровь покидает её, вручая тело хозяйки на (не)милость судьбе, выливается вся до последней капли. Вначале пульсирующая боль в висках, дикое вращение, затем немеют конечности. Колени сгибаются, и она опускается на них, непроизвольно. И вот обрубки мыслей, будто отсечённые клинком ясного близнеца Тельмасс, теряются, вывешивая вместо себя перед глазами чёрный занавес с вибрирующими на нём зелёными узорами. Сил нет, почва, разъеденная кровью, выплывает из-под ног, и не оставляет в наследство ничего, помимо осознания того, что это – конец. Коленопреклонная перед роком, и никакого имени на камнях.

Резкий вздох, и она хватается рукой за собственное горло. Удостоверившись, что ничего не произошло, и вся кровь осталась там, где ей самое место – в теле, Металлия судорожно оглядывается по сторонам. Опять кошмар, но ведь лунгам не должны сниться дурные сны.

— Что-то не так? – прошептал Валентор, всматриваясь в бледное лицо попутчицы.

В одном спальном мешке на двоих, в крепких объятьях друг друга, посреди первых мгновений новой зари, но ей всё равно снятся кошмары. Не такого начала последнего дня пути до Телль’Диона Металлия ожидала. А имелись ли вообще хоть какие-то ожидания?

Проведя всё утро среди мыслей, холодных и мутных, прямо как окрестности, древняя не заметила, как цепь из четырёх лунгов и одного человека подобралась к предместьям столицы Дэля Перевёрнутой Луны. Как же давно она здесь не бывала, на родине вороного жеребца, стража туманных гор, развалин Ноктра, соглядатая прошлого? Столько времени прошло, или только кажется так, а на самом деле всё, что приключилось на землях вампиров, было вчера?

Рядом с узловым городом Дэля Луны-оборотня, несомненно, водилось множество постоялых дворов и гостиниц, но древняя опять предпочла обустроиться под просторным небом Мирсварина, возможно, мечтая однажды использовать его взамен одеяла, точь-в-точь как во снах имперца. Почему? Почему она всегда хотела коротать ночь на свежем воздухе, вместо того, чтобы занять вполне удобное ложе? Особенно, когда имелось с кем разделить все прелести кровати.

Миновав вереницу невыдающихся, разрозненных домов и фермерств, путники преодолели врата Телль’Диона и вступили в город. Валентор весь этот день никак не мог убедить себя, что всё, что он видит – реальность, и сам имперец неотъемлемая её часть. Молодой господин с воодушевлением разглядывал то прохожих, то запутанные улочки города, то лицо возлюбленной женщины, чрезмерно сосредоточенное сегодня на дороге. Давненько он не видел Тайли такой. Что послужило первопричиной помрачения? Лайан?

О, Лайан – это отдельная повесть. Имя это могло бы предвосхищать подступы к целой главе в книге Валентора, если бы писарь, конечно, даровал бы сершану подобную вольность. Но он не позволит хозяину крови забраться так глубоко в чужую историю.

Имперца интересовал верховный вождь, хотелось сравнить его истинный образ с тем, что описала Металлия, хотелось сопоставить две эти картины и, наконец, заключить: «да, всё происходит на самом деле». Но, в то же время, хорошо зная и о неразделённых чувствах Повелителя крови к его женщине, и о том, сколько слухов витает вокруг этих двоих, Валентор вообще был не уверен, что желает знакомиться с вождём Алых кланов. Насколько упомянутые чувства неразделённые, к слову? Нет, человек не стремился проверять. Ведь, как ни крути, даже вампир – попутчик для лунга куда более образцовый, чем обычный смертный.

Лайан Дра славился тем, что легко мог предугадывать мысли и действия тех, кто стоял ниже его по происхождению. Во всяком случае, насчёт этого Валентор не переживал. Пусть аранский господин заглядывает в иноземную людскую голову сколько влезет, нет там ничего порочного. Никаких тёмных планов. Имперец даже жаждал пройти проверку взглядом сершана – затем, оправданный, собрал бы все высокомерные подозрения, которыми его несправедливо обсыпал Мирсварин, и заткнул бы их за вычурный пояс.

— Не верю, что я здесь... – прошептал Валентор на подступах к замку.

— Обожаю, когда смертные заявляют, будто не веруют в то, что реально, при том упорно веря в то, чего нет, – насмешливо изрёк Норвагорн. – Кстати, какой сегодня день? Какого именно Имперского божества, луна под покровительством которой из богинь? Не поведаешь, друг?

— В подобном противоречии замечены не только лишь одни смертные, – отрешённо добавил Элезгор, заглядываясь на самые возвышенные точки замка Маур. – Вампиры тоже не отстают, ведь так, Тайли? Расскажи нам, верил ли господин Лайан Дра, владыка, в существование демонического коня Телль’Араша? Поведай?

Металлия наморщилась, предвкушая гнилостный вкус всех тех издёвок и колкостей, что ей предстоит выслушать от друзей по поводу персоны правителя Дэля, и отправилась вперёд.

— Элезгор, лучше заткнись, – сурово выпалила она.

Проводник устремил взор прозрачных, но тем не менее ярких, глаз на Валентора и продолжил:

— Конь – истинное демоническое существо, вне зависимости от вероисповедания смотрящего. Такова наша реальность, Шиэндин.

Дурные сны, под знамением которых процессия вошла в город, это тоже реальность? Или они всё же где-то там, застряли на перекрестии миров?

— Не подсуживай черноволосому, – внезапно, вмешался Мизраэль. – Вампиры не верили лишь потому, что земли их меж Гилистёклой, Ас-Соглотар и подножьями Ценд полнятся могучими лошадьми особой породы. Вороными, по большей части. Аранские конюшни знати запружены ими, местные разводят быстрых скакунов. Жеребца Телль’Араша считали мифом и потому, что он ничем не выделялся на общем фоне, только размерами, и привязанностью к туманной Ценд. Но туман и тут мог обмануть глаза аранов и исказить истинный вид зверя. А истории о демоническом жеребце всегда считались развлечением для низкого сословия. Ко всему, откуда тебе знать, насколько вампирский парнишка верил в коня или нет? Тебя там не было.

Светлый господин язвительно улыбнулся и последовал за Металлией.

Валентор тоже искривился, не уверенный в том, насколько стойко сможет выносить бессчётные шутки лунгов о безответной страсти Лайана, и сумеет ли не уронить лица прямо посреди аранского двора, выйдя однажды из себя из-за какой-нибудь глупости и устроив истерику в лучших людских традициях. Рано или поздно, ему придётся взглянуть главному страху в лицо, в отполированную поверхность почерневшего изнутри зеркала, и твёрдо признаться:

«Да, я страшусь того, что получил слишком многое, и не считаю себя достойным этого. Я думаю, что каждый, кто стоит рядом с моей возлюбленной – претендент, куда более достойный, нежели я сам. Знаю, насколько велико её сат, и понимаю, что нет в этом вины обладательницы, но отчаянно боюсь, что достаточно мне отвернуться, как сразу обнаружу её в чьих-то объятьях. Чужеродных, иных».

Уже вечером, после славного ужина в компании новообретённых приятелей-лунгов, Валентор предавался мечтаниям о том, чтобы новая жизнь его никогда не посмела закончиться, и он так и провёл бы всё время в странствиях по Митсилану, разыскивая те или иные откровения на дорогах (второсортные или не очень). Свет от свечей в ту ночь виделся ему огнём, исходящим от очага культуры лунгов, не иначе. А умозрительный щит, что прикрывает пламень от затухания, поддерживался изящной рукой Металлии, внешне далеко не такой могущественной, какой та была на самом деле.

Уже в покоях, отведённых ему и попутчице, имперец записал последние строки в дорожной главе:

«Неужели я – суеверный сосуд для вливания божественных сил, ведомый счастливой (несчастливой) звездой? Таким ли я остался? Не способный прослыть главным героем собственного повествования на страницах захудалого дневника? Потому я до сих пор её недостоин, не равен ей? И что же мне делать?

Не знаю теперь, есть ли белый свет в Суллуне, но во мне ему найдётся место. Стремлюсь приютить этот свет. С глазами древних только рождаются, и я не могу поставить на это. Но глаза и взгляд, не одно и то же, верно?»

И добавил, как и было заведено, в путевые заметки слова, предназначающиеся исключительно для Металлии:

Мы с тобой одного роста, не правда ли, женщина?

Теперь же, на раздутых парусах волшебного вдохновения, планирую вплыть в вечность (бессмертие), для тебя одной.

Я с тобой, и я весь твой.

И толкование, и толкователи не имеют значения, когда я произношу «сидис» на языке, что хорошо знаком нам обоим. Понимаешь, о чём я?

Тёмный лес, безлюдная дорога, туманы у подножья скал, и мы прошли всё это, рука в руке. Дион, это твоё око, отнюдь не то самое, о чём вещал безумец Римн.

Глава четвертая. Наверно, это не верно…

«Если не нравится этот узор, просто отойди в сторону…

Хозяин крови, Возлагающий Венец Аум, верховный вождь по имени Лайан Манназзар Дра из клана Рифн Лэйг, так и не вышел в тот вечер к лунгам. И что на него нашло? Разве это гостеприимный поступок? Достойный?

Зачем тогда, спрашивается, повелитель Алых кланов провёл множество ночей и добрую половину дней, стоя перед окном и выискивая на путях всадников, если даже не соизволил появиться затем перед ними и, хотя бы, поприветствовать? Разве не тяготит его та тайна, которой поделилась с ним молодая жена, Просейда, и разве Лайан не спешит избавиться от неподходящей ноши как можно скорее?

Размышляя обо всём этом глубокой, безлунной ночью, Лайан никак не мог уснуть. Он пытался найти положение в постели, способное облегчить муки, но безуспешно, и только сминал вокруг себя простыни и бельё. Можно накрыться с головой одеялом, но что это изменит, в конце конов? Отсрочит новый день? Или на оборотной стороне покрывала проявятся нужные слова, строки, руководства к действию, написанные чьей-то заботливой рукой? Хорошо бы.

Внезапно, дверь слегка скрипнула, и в покои без спроса и разрешения кто-то проник. Лайан отчётливо слышал шаги, он затаил дыхание, страшащийся худшего, но надеющийся всегда на лучшее, приподнялся и одёрнул плотный балдахин. На середине опочивален верховный вождь обнаружил светловолосую женщину, едва прикрытую просторным ночным одеянием. Его сердце замерло, но только на мгновение, ведь она – совсем не та самая, желанная. Это было бы слишком хорошо, и слишком волшебно даже для вампира, которому впору любая сказка, всякий миф.

— Серид? Что ты тут делаешь?

— Ты так и не присоединился к нам за ужином, господин. Не вышел свидетельствовать своё почтение гостям… Что с тобой? Ты ведь ждал этого.

Женщина подошла ближе, подобрала подол сорочки и присела на край кровати, вглядываясь в выцветший, обескровленный облик мужа своего. Она протянула пальцы к его лбу, повинуясь какой-то странной идее, и убрала пряди волос, что опускались на глаза сершана. Лайан не шелохнулся.

— Ничего. Всё нормально, – сухо ответил он. – Мне есть над чем подумать. Необходимо время.

— Мы хоть и бессмертные, но сейчас не можем похвастаться наличием излишнего времени. Не проспи главное. Правда, ты не спишь уже очень давно, тогда какой смысл лежать в постели? – печально проговорила женщина, заглядываясь в бесстрастное лицо Лайана.

Да, Серид никогда не видела на нём страсти, во всяком случае, в отношении неё. Глаза верховного вождя горели ясным огнём только когда тот рассуждал о нововведениях, запланированных для всего народа аранского. Иногда, он делился соображениями с женой, но не более того. Повелительница крови неловко двинулась, и ночное платье сползло, обнажая её маленькое, худое плечо. Бархатистая кожа, мягкая и влажная, тут же отловила пару отблесков голубоватого света кристальной чистоты, будто жаждущая им насытиться. Напиться. Но Лайан остался незаинтересованным, как и всегда, холодным и белым, истинным символом Дэля – бледной, безучастной Дион.

Серид Ин поднялась на ноги и неспешно поплыла к окну, желая взглянуть на прелести ночи из покоев мужа. Хотя бы раз.

— Иди и скажи ей всё, что у тебя на уме, всё, что на сердце, – ровным тоном изрекла она, прислоняя маленькую ладонь к ледяному, продрогшему стеклу.

— То, что у меня на уме, и то, что на сердце – две совершенно разные тропы. Они не соприкасаются, не пересекаются и даже не пролегают рядом.

— Тогда выбери, наконец, лучшую.

Лучшая. Как можно знать, что есть лучшее? Лучшего никогда не знаешь, пока не сходишься с ним лицом к лицу и, порой, не разбиваешь себе нос в этом столкновении. Но, всё же, Лайан не зря избрал Серид Ин в жёны. Сейчас он предпочёл бы побеседовать с братом, Слаоном, но тот далеко, и даже не пишет, ведь так и было оговорено, для безопасности.. Просейда могла бы стенать и извиваться, и почти любая на её месте поступила бы так, но она всеми силами хотела поддержать мужа, ибо считала, что это – её единственная задача и высший долг. Подобное положение вещей напоминало Лайану духовное рабство, самый страшный вид подневольничества в Мирсварине. Просейда Ин Жиана верила, что рождена исключительно для таких целей, и верховный вождь твёрдо решил, что обязан всё изменить. Хотя бы, ради неё. Разве она не заслуживает счастья? И почему счастья именно, что требуется заслужить, будто все вокруг его угодливые рабы и слуги?

Так какой разговор из двух оказался бы лучшим? Со Слаоном, который, однозначно, собственным пальцем указал бы старшему брату на одну из троп, или же с женой? Время рассудит всё, но времени как раз больше нет в запасе. Утром, верховный вождь первым делом надумал навестить лунгов.

Те распределились по тёмному и сырому залу, поглощая предложенное угощение без затей. Металлия, держа на коленях миску, почти не притронулась к еде, сидящая на длинной скамье у окна. Через стекло, одно из первых новшеств, введённых в замке Маур, она разглядывала происходящее во дворе. Скорее, пыталась разглядывать, но мысли уносили её куда-то далеко вперёд, за безоблачный горизонт, туда, где был бы пейзаж поживописней, интересней, и хоть какие-то объекты на холсте небес, белые, бледные, или подкрашенные утренним солнцем в золотистый (в серебряный?) цвет.

Валентор опустился на лавку рядом с древней и увёл взгляд в ту же отстранённую точку, затем переключился на женщину, тепло улыбнулся ей, и тихо произнёс:

— Ты плохо спала. И я оттого плохо спал, несмотря на то, что мы теперь в месте, более удобном для таких дел. Что происходит? Что тебе за кошмары снятся?

Его голос, настойчивый, но мягкий, вывел Металлию из оцепенения. Валентор взял ладонь Дрейк, уже запрятанную в перчатку, и притянул к себе. Сейчас даже через искусно выделанную кожу убранства чувствовалось тепло её рук. И кто поверит, что совсем недавно её пальцы были холодными, словно это морозное утро, при любых обстоятельствах. В любое время суток.

— Расскажи мне. Я всё равно узнаю правду, если мы надумаем отправиться в Покой. Я же тебя слышу, забыла? Что тебе снилось сегодня?

Хозяйка ясного близнеца Тельмасс посмотрела на попутчика разноцветными глазами, невероятно яркими, подпитанными свежим солнцем туманного Дэля, что обошлось сегодня без пелены. Дрейк и так рассказала попутчику многое, слишком многое, в те ночи, проведённые в Эль’Кавре, и назад для них хода уже не было. Возможно, ныне молодому господину известно даже больше, чем самым близким друзьям древней, потому, что между этими двумя помимо страсти, привязанности, влечения прочно затесался ещё и Покой.

Возлюбленные, прежде лишённые доступа к столь тихому и умиротворённому месту, с радостью и увлечением предавались внезапно открывшейся возможности двинуться на пару в незримый путь. И какой смысл что-то скрывать от того, с кем у тебя общая дорога по землям Предела, как и единый маршрут сквозь бездну облаков?

— Мне снилось, что я умерла, – сдавленно прошептала Металлия, и скорбь сверкнула чёрным блеском где-то в углу почти незаметно, за её спиной.

Валентору даже на мгновение почудилось, будто женщина сама верит в предсказание сна. Но он произнёс беззвучно три раза «двадцать пять» и эту идею отогнал. Нет, сны так не работают, они не дают прямых ответов, что бы ни несли в себе – пророчество, след былого дня, картину желаемого или же прямой путь в Тчелан. Даже так, прорвавшись сквозь сон в Междумирье, нельзя судить с уверенностью, что же означало всё виденное в действительности.

Дверь отварилась и в помещение кто-то просочился. Металлия и Валентор одновременно повернулись и уставились на гостя.

— Доброе утро, приветствую Вас, эр’Аман-Тар, в стенах своих скромных владений. Надеюсь, Вам пришлись по нраву опочивальни и угощение. Араны – не великие кулинары и стряпчие.

Лайан возвышался посреди залы, сложив руки за спиной в замок – в позе довольно характерной для каждого, самого обладающего властью, тем не менее, вынужденного беседовать с кем-то, облечённым большей. Один, без стражи, придворных, свиты. Металлия подумала, что вампир стал ещё краше того прежнего хозяина крови, который тайком навещал её в замке и упрашивал принять у себя непокорную сестру. Верховный аранский вождь, одетый в три слоя драгоценных нарядов, преимущественно густо-вишнёвых и тёмно-серых тонов, почтенно поклонился, и его светлые волосы, сдерживаемые на лбу узорным обручем, дёрнулись, точно так же, как и серьги в ушах. Раздался приветственный звон украшений.

— Верно, всё неплохо, благодарю, Ран-Тар, – ответил первым Элезгор, подступая к неподвижной Металлии.

Валентор уже поднялся и выпрямился, не знающий точно, полагается ли ему сидеть в присутствии кого-то, настолько знатного, или лучше будет держаться на ногах. Он сложил руки на груди и медленно подошёл к Великому Проводнику, то ли пытаясь укрыться в его массивной тени, то ли, наоборот, планируя выставить себя напоказ в сияющих лучах древнего.

— Лица, все знакомые мне, – протянул Лайан и улыбнулся, обнажая острые, длинные клыки, без лишних слов намекающие любому, что проще с их хозяином не спорить и не враждовать, особенно, когда ты смертный. – Помимо Вашего лица, дорогой гость, господин, знающий меня, в то время, как я его – нет.

Вождь медленным, размашистым шагом направился в сторону Элезгора, и шлейф его пышной мантии зашуршал о неровную поверхность пола.

— Господин длинный и господин короткий, неизвестные, – проговорил Лайан, поглядывая то на владыку Архива, то на Валентора, и хитро ухмыляясь.

Тут Металлия не выдержала и захихикала. Её веселье подхватили и Норвагорн, и сам Элезгор. Даже Мизраэль растянул непроизвольно губы в улыбке, обычно незамеченный в вольных выходках под присмотром двора.

— Лайан, это – Элезгор, – произнесла Металлия, подходя к Серебряному Быку и затрагивая плечом его пальто. – Или ты не узнал старого приятеля?

Физиономию вампира исказил ужас и почти что отчаяние, он бы даже раскраснелся, если бы вся природа аранов не противостояла подобному проявлению стыда. Лайан потерялся, и не знал более, что сказать.

— Не такой уж я и короткий, – вставил Валентор без дозволения. – Для человека. Я очень даже высок для представителя собственного происхождения!

На этих словах неловкое хихиканье древних обернулось настоящим хохотом, лишь по мощности своей сравнимым с громом. Гул, заполнивший пустые залы приёмной, никому не грозил разрушительными ураганами и молниями, а только высвободил хозяина крови из приличествующих его званию должностных тисков.

— Прошу простить меня, Владыка Элезгор, Повелитель, – извинительно прошептал Лайан, склоняя голову.

Диадема, что носил на голове сершан Дэля Луны-оборотня, заискрилась в солнечных лучах всеми цветами радуги, усеянная по ободу разноразмерными опалами белёсых, полупрозрачных и голубых сортов. Вождю следовало только возлагать корону на чело Аум, но венец и на нём сидел безупречно.

— Ничего не поделаешь, Ран-Тар, – откликнулся улыбчивый и надменный Элезгор, – распространённая теперь ошибка – принимать меня за кого-то чужого, и твоей вины в этом нет. А этот господин, – Проводник положил руку на плечо Валентора и слегка потрепал историка, – наш спутник, наследник и приемник Великой Госпожи, Металлического Дракона Предела.

Валентор сурово взглянул в серо-голубые глаза Лайана, так, будто собирался прожечь властителя близлежащих земель насквозь, но поклонился на манер лунгов, приставляя к груди сжатый кулак правой руки.

— Честь имею, – звучно возвестил имперец и направился к выходу. – Я покину вас.

Проходя мимо верховного вождя, человек пронзительно смотрел в лицо соперника, не отрывая взора, словно сам мог проникнуть в мысли арана и разведать всё, что тот таит под высокомерной улыбкой. Уже за дверью Валентор утешал себя, что этот поединок он выиграл, и счёт на данный момент за ним, и неважно, что историк даже не умел толковать движения собеседника, как и не знал толка в них, не то, чтобы вдруг обучился прокрадываться в чью-то голову.

— Приемник? – настороженно повторил Лайан уже после того, как человек скрылся из виду.

— Сейчас не об этом речь, – остановила его Металлия. – Рассказывай, зачем нас выписал. И мы кое-что тебе расскажем.

— Выписал? Не знал, что можно проделать подобное с лунгами. Очень многообещающая особенность! – усмехнулся вождь, подступив к Дрейк и позабыв о том, что за ними наблюдают ещё трое.

Сершан прогулялся по залу, добрался до кувшина и наполнил кубок, вырезанный из цельного кристалла хрусталя в форме перевёрнутой виноградной грозди. Затем протянул напиток Металлии со словами:

— Присядь, госпожа, и выпей. Ты знаешь уже, зачем я тебя пригласил и зачем прошу твоей поддержки, как и твои друзья знают. Разве нет? Сегодня вожди других кланов настроены против меня, замышляют нечто скверное, завтра же они поднимут знамёна и двинутся к стенам Маура, желая захватить трон и присвоить власть себе. Что думает об этом Круг?

— Круг? – переспросил Норвагорн, сидящий у окна, в коконе из скуки, и подпирающий голову рукой. – Круга больше нет, нечего испрашивать теперь его мнения, как и дозволения. И, сверх того, насколько помнится мне, вас, аранов, лишили права голоса на Мирн Касе, так что вы вольны обходиться собственными суждениями, ровно, как и силами, без участия иных происхождений. В своём частном, туманном Дэле Луны-оборотня, где сегодня утром всё предельно ясно и туманов нет…

Последние слова мастер меча произнёс особенно печально, любуясь зеленеющими кронами деревьев вдалеке.

— Это верно, Повелитель закона и правды, хозяин клинков, третий аркан Мирн Хатра. Или, правильней будет сказать: бывший третий аркан? – усмехнулся Лайан, легко уловивший суть лунговских забав с языком.

— Брось, Норвагорн, – одёрнул друга Элезгор. – Брось в окно свои упаднические мысли. Круг есть. Круг – это мы. И мы здесь. Мы поможем тебе, владыка аранов. Тем, чем могут помочь четверо лунгов и смертный парнишка. Имеется ещё Покров, разумеется, но магам нет дела до перевёрнутого Дэля, пока никто не трогает их мантии и не переворачивает миропорядок и убеждения, настоявшиеся на майне. Думаешь, твой подопечный Дэль справится с такой непростой задачей? Доколе, мы поможем тебе, сершан. Затем ты поможешь нам, возвращая должок, и восстанавливая тем самым доброе имя собственному происхождению, Дэлю, семейству. Что скажешь? Дело я говорю?

Лайан подошёл к окну и сам устремил взор куда-то далеко, за пределы замка, личных владений.

— Это – моя мечта, Повелитель, Владыка Элезгор, Аман-Тар, – задумчиво изрёк он, избрав для себя тропу.

Далее верховный вождь долго рассуждал о перипетиях клановых связей, не забывая отметить, какой именно вампир стоит во главе какого семейства, и какие чувства испытывает как ко всему Рифн Лэйг, так и к новому правителю непосредственно. Норвагорн заскучал ещё более, уже опустошивший в зале всё, что поддавалось испитию, так и не обратив должного внимания на слова хозяина. Эти игры с короной давно приелись ему и вместо азартного вкуса ощущались какими-то прогорклыми и пресными. Мастер меча считал их ребячеством, несмотря на то, что сам не редко впадал в мальчишеский настрой, который, однако, распространялся лишь на глупые, беззаботные дурачества и уж точно не вовлекал в себя жителей целого Дэля, не причастных к размолвкам сильных мира сего. И, вдобавок, может ли знать Лайан о том, что будет лучшим для его народа? Разве один вообще может знать такое?

Норвагорн всегда полагал, что истинный и единственно верный ответ здесь – нет. Взять, к примеру, Элезгора, ведь владыка и верный друг хозяина мрачного близнеца убеждённо верил, что знает лучше всякого н’тала, как удачней выстроить, вылепить для лунгов следующий день, век, покров. Всегда бился за эту идею до последнего и пожертвовал многим для её воплощения… и к чему всё привело? К демоническим вратам, источающим на каждого приблизившегося тлетворное дыхание разложения и дарующим поражения плоти взамен бессмертной молодости. Печально.

Лайан Дра долго рассказывал лунгам о нестабильной ситуации в Алых кланах, описывал собственные соображения и подозрения, отнюдь не беспочвенные, и обречённо заключил следующее: он вообще не знает, кто из представителей знати его поддержит, кто открыто выступит против, а кто пожелает ютиться в стороне. В одном сершан был уверен – клан Фир Тарг во главе с Мен-Наребом собирается ополчиться на держателя венца над Аум и обжаловать его право на трон. И всё это началось ещё при жизни отца Лайана – Шада Юсмаула.

— …у Стального Упрямца созрел план давным-давно, ведь однажды он заполучил очень сомнительную вещицу, – здесь хозяин крови уже подобрался к тому, ради чего и пригласил Металлию. – Думаю, это и было то, что вы ищите, эр’Аман-Тар. Заклятье врат.

— Что? – недоверчиво и сурово вопросил Элезгор, по-прежнему обладатель морщинистого лица человека средних лет, которое будто бы обостряло твёрдые и непоколебимые качества в лунге, позволяя им всплыть на поверхность и выделиться внешне.

— Однажды, – продолжил Лайан отвлечённым голосом, касаясь подбородка указательным пальцем и уводя взор в стену, – во владения Мен-Нареба, вождя клана Фир Тарг, явился некто по прозвищу Иноходец. Юродивый, искривлённый. Хромой. Я не знаю, лунг ли это был или же, скажем, эльф. Иноходец хотел проводить какие-то исследования на аранских землях. Моему отцу уже до этого дела не было, он сидел посреди собственных чертогов, неустанно оплакивал мать. Вначале Иноходец рассчитывал на кое-какую сделку с отцом, но отказался от этой идеи. По разным причинам, от затворничества Шада и его безразличия ко всему, вне столицы Дэля, до отсутствия у Иноходца хоть чего-то, чуточку ценного для отца. Но с Мен-Наребом Иноходец сумел сторговаться, предлагая вождю копию того, что намеревался разыскать. Некое неповторимое заклятье. И выслеживать чертёж неизвестный собирался среди земель клана Фир Тарг, у южного подножья Ценд, в поселении Масанре́б, или же дальше, за восточным склоном горы, в Кор-Мартоги́не…

— В Кор-Мартогине?! – усмехнулся оживлённый Норвагорн. – Давненько я этого наименования не слышал. Очередная сказка… сами знаете для кого.

— Для кого же, мастер мечей? – надменно поинтересовался Мизраэль, долгое время молчавший.

— Для лунгидзуров, как метко выразился наш низкорослый спутник, человек.

— Сказка или нет, но это – то самое, что и искал Иноходец, – вновь вступил Лайан. – Вернее, не развалины древнего замка, не Кор-Мартогин, а его обитателя. Морока.

— Ну да! – рассмеялся хозяин мрачного близнеца.

Затем, правда, посмотрел в угрюмое лицо Элезгора и удивился тому, что прочёл по глазам старого друга.

— Знаю, знаю, – шутливо отразил владыка Алых кланов, – это тоже сказка. Вернее, миф о нашем древнем предке, пращуре, если хотите. Отце Мороке, Уз-Мерили́се, отроке Атен и Телль’Араша, брате и божественном супруге Яркой (Жаркой) Звезды, За-Ярциа́ны. Но это – именно то, что и разыскивал Иноходец. Он встретил кого-то, близ легендарного Кор-Мартогина, выдающего себя за Морока или являющегося им – это не важно. Важно лишь то, что калека получил от встречи. Заклятье. То самое заклятье врат, если верить слухам. И невероятно щедро поделился перепиской чертежа с Мен-Наребом, за многое. Средства, пути, тропы, право оставаться неузнанным и неупомянутым.

— Откуда тебе известно это? – спросила Металлия, изобразив нечто поистине суровое на лице.

— Неупомянутым… – протяжно вторил Элезгор, – неудачная сделка, если учесть то, что ты сейчас упомянул Иноходца, и не раз.

— Я знаю об этом, эр’Аман-Тар, исключительно благодаря случайности чистой воды. Я взял в жёны Серид Ин, девицу из клана Фир Тарг. И, когда-то, она прислуживала при дворе Мен-Нареба. Так у аранов заведено, такой порядок вещей. Дочери вельмож и знатных господ идут в дом вождя для услужения, чем выше положение в обществе, тем лучше и проще работа. Серид находилась в библиотеке, заменяла старые свечи на новые, но тут заслышала приближение хозяина. У Мен-Нареба скверный характер, в общем, не суть, но Серид решила укрыться и дождаться, когда тот уйдёт, чтобы избежать столкновения со своим господином, а потом продолжить работу. Она спряталась, и очень удивилась, когда поняла, что Стальной Упрямец пришёл в библиотеку не один. С ним была владычица Нинлендилль, первый и второй аркан Покрова, Великий маг и Совершенный конструктор, ныне же просто проклятый маг Нин. Мен-Нареб рассказал ей и об Иноходце, и о Мороке, они обсуждали конструкт. Вождь ничего не знал о нём, не представлял, насколько тот важен и значим для лунгов и всего Предела, и предложил чертёж Нин, в обмен на «мелкую» услугу.

— Ты уверен, что жена твоя смогла бы узнать Нин? – подала голос Металлия, растерянная, как никогда.

Что же чувствовать по поводу услышанного, что думать теперь?

Конструкт не проявлял себя так долго, без трёх мгновений вечность, и вот он здесь… только на языке, как грязное ругательство, но, он здесь, закрался мрачной недомолвкой в уголки рта Лайана, постаревшего Элезгора, сбитого с толку Мизраэля… Отметиной тревоги лёг на её собственные уста.

— Нет, разумеется, не смогла бы. Она ни разу не покидала Дэля Перевёрнутой Луны, и не встречалась с Нин. Но те двое звали друг друга по именам. Серид вообще не понимала долгое время о чём говорили вождь и Великий Конструктор. Потом, правда, поняла, пообщавшись со мной. И рассказала это.

— Зачем кому-то, кто охотится за заклятьем врат, будь он лунг или же эльф, делиться чертежом с первым встречным араном? Следопыт должен осознавать ценность того, что ищет, нет? – добавил Мизраэль, с трудом сохраняющий спокойствие.

Он держит только слово, но себя в руках не держит. Нет.

— Не знаю, Аман-Тар, второй аркан Мирн Хатра, Владыка закона, – пространно отозвался Лайан. – Возможно, стоит пригласить Серид Ин, и вы сами побеседуете с ней?

— Это не имеет смысла, сершан, – хладнокровно ответил задумчивый Элезгор.

— Я бы лучше побеседовала с этим Мен-Наребом, – выговорила Металлия.

— Это было бы прекрасно, моя госпожа, боюсь только, он вас не примет. Даже вас, зная, что вы связаны со мной, – извинительно прошептал хозяин крови.

— Не примет? Ты ума лишился, вампир? – перешла на игривый лад Дрейк. – Я – должностное лицо высшего порядка, как он посмеет не принять меня, пятого аркана Мирн Хатра, Металлического Дракона Предела, Великую Госпожу, хранительницу врат и спасительницу Эль’Тариота? Всех отговорок на пяти языках Мирсварина не хватит, чтобы какой-то захудалый алкинор смог исхитриться и не принять меня, если я пожелаю его видеть.

— Владыка мечей прав, мы, араны, теперь не в чести у жителей Предела и должны обходиться собственными силами. Мирн Кас исключил наше происхождение из совета, если ты вдруг запамятовала, госпожа Металлический Дракон, – усмехнулся верховный вождь. – И, коли он не пожелает тебя принять, он тебя не примет. Мы ведь больше не под щитом лунгов, забыла?

— Глупости! – несерьёзно объявила древняя. – Я как-нибудь изловчусь, и найду способ повидаться с ним.

— Надеюсь, при этой встрече ты не планируешь познакомить Мен-Нареба как можно ближе со своим мечом? – тихо поинтересовался венценосный вампир.

— Отчего нет? Прекрасная идея, – она растянула губы в коварном оскале и Лайан издал нервный смешок.

— Не стоит этого делать… это… лишь навредит, – вдумчиво вышептал сершан, упираясь локтями в колени и стягивая руки в плотный замок.

После недолгого продолжения беседы лунги начали разбредаться по разным направлениям, ведь каждый хотел подумать о своём, и Лайан Дра вызвался проводить Металлию в библиотеку лично. Они продвигались вдвоём по длинному, мрачному коридору, на расстоянии друг от друга, как и полагали приличия. Всё происходящее напоминало Дрейк ситуацию в её садах у Эль’Кавре, в её конюшнях…

— И что же дальше? – осторожно спросил верховный вождь.

— Не знаю. Нужно поразмыслить.

— Желаете ли вы, господа светлоокие лунги, петь, пить и танцевать сегодня ночью?

— Есть у нас дозволение совести на то? – хмыкнула Металлия. – Пить и танцевать? Ты шутишь, верно?

— Ну, а что? Неизвестно, долго ли мне ещё предстоит возглавлять славное аранское происхождение, и не лишнем будет использовать любую возможность, хотя бы для веселья. В довершение всего, как часто прибывают лунги к моему двору? Особенно, после Ранд’юра? Считаю, это – хорошая идея. Укрепит позиции.

— Единственное, чего я сейчас желаю – так это залечь на дно кадки с горячей водой, – размеренно и отвлечённо протянула Дрейк.

— Что весьма легко устроить, ибо в моих покоях имеется первоклассная и вместительная ванная. Угощайся, – подмигнул ей аран.

— Пить… лунги всегда превозносили это дело среди других развлечений, не правда ли? – отразила женщина, минуя неудобные реплики вождя стороной.

— Я думал, изначально выбор падал на иное… «дело». Что же ты хочешь отыскать в моих старых и пыльных книгах, госпожа?

— Кое-что… касательно развалин в Левобережном Дэле Дана.

— Развалин? – усмехнулся Лайан, не обращая взора к собеседнице, страшась ещё больше попасть под влияние её сат. – С каких пор тебя волнуют развалины? В такие смутные дни…

Металлия ничего не ответила ему, только скорчила недовольную гримасу, да и та не угодила в поле зрения вампира.

— Тайли, этот человек… ты серьёзно? Тебе прошлого раза не хватило? – неожиданно твёрдо отрезал Лайан назидательным тоном.

— Замолчи. Не надо меня поучать, ведь это я видела тебя ещё спящим в материнском чреве, не наоборот.

— Какое это имеет значение? Если ты делаешь глупые вещи, вовсе не я? Наоборот… Мы в Дэле Луны-оборотня, тут всё переворачивается с ног на голову. Не забывай.

— Остановись, верховный вождь Алых кланов. И в речах своих, и в действах. Нет нужды меня провожать, я знаю дорогу. Это же замок Маур… – проговорила Металлия изменившимся голосом.

Она отошла поодаль от спутника, затем раскинула руки по бокам, обозначая знакомый поворот коридора, и возвестила:

— …здесь никогда ничего не меняется!

— Не надо говорить со мной, как со смертным, – как-то сладко и добродушно прошептал Лайан.

Металлия молча удалилась, оставляя статную фигуру хозяина крови за своей спиной. Он думал о том, что древняя всегда так поступала, пытаясь отгородиться ото всех высокомерными речами «в стиле лунгов», кладя их между собой и лунгидзурами, будто сохраняя расстояние за счёт произнесённого. Только вот Лайану нравилось её поведение, ровно, как и госпоже пятому аркану пришлась по сердцу врождённая дерзость сершана, так он предполагал. А человек… что же до него, то здесь всё однозначно, и всё просто, никаких двойных толкований. Человек смертен, и это – хорошо. Тем более, Лайан Дра выбрал иной путь, отдав предпочтение не собственным страстям, но роду, клану, происхождению. Мечтам. И дерзновенным речам, как маленькой, не в меру притягательной утехе, позволяющей хотя бы на мгновение оказаться в лучшем месте. Надёжней любого нэла и арака уносящей в страну грёз, без горечи и следов всяческого яда на губах.

Валентор, который провёл весь долгий разговор верховного вождя и древних во дворе, тем не менее приметил, что кое-что изменилось в Мауре. Нет, разумеется, он никогда прежде не бывал в этих местах, если не считать путешествия, совершённые по волнам воображения на хлипком паруснике, предоставленном рассказами лунгов во главе с Металлией. Друзья упоминали, что родовой замок правящей семьи аранов выглядит в точности, как замок, а не нечто невообразимо вычурное дворцового типа, наподобие прочих внушительных строений Предела. Теперь же и Маур шагнул в эпоху преображений, и во внутреннем дворе его появились такие новшества, как совершенно бесполезный садик. Скорее даже клумба, замысловато обустроенная и оформленная массивными друзами минералов местного промысла – лазурными камнями и длинными призматическими кристаллами, зачастую двуцветными, будто надрезанными продольной штриховкой.

Драгоценную, искрящуюся композицию опоясывали травянистые заросли, не такие ухоженные, каких хотелось бы видеть во дворце, зато с проступающими кое-где колосовидными кистями. Усыпанные бело-жёлтыми, круглыми и пышными образованиями, соцветия издали напоминали ягоды и словно подманивали к себе. Но стоило подойти ближе, и становилось ясно, что это вовсе не ягоды, а необычные, изменённые лепестки. Помяв немного бутоны между пальцев, Валентор поддался порыву, обнажил лезвие меча и срубил пару растений лёгким взмахом руки, представляя, что отсекает голову вампирского вождя от его удалого тела, будто выточенного из скалы.

— Ваархасшир… разве для такого вот сей славный меч прошёл четыре покрова? – раздался чей-то надменный голос, и имперец в ужасе обернулся.

Позади него стоял Норвагорн, довольно улыбающийся и как всегда делающий вид, что у него всё отлично. Лучше всех.

— Наверное, стоило дать приют этому чудесному оружию ещё тогда, когда Тайли предлагала его мне. Дабы оно не попало в твои неумелые руки и не использовалось во вред.

Валентор окатил лунга злобным, негодующим взором, но убрал меч в ножны без промедления и лишних звуков.

— Оставь цветы в покое, зимой и так не часто можно встретить подобную роскошь, – насмешливо прошептал мастер меча, подходящий к человеку всё ближе.

— Ты можешь забрать Ваархасшир себе, если пожелаешь. Я не выказываю на него притязаний. Металлия – по-прежнему его полновластная хозяйка, а я так, мимо промелькнувший владелец на сегодня, – выдавил сквозь зубы Валентор, краем глаза заприметивший, что и Мизраэль покинул стены замка.

Но вместо того, чтобы направиться к знакомым, тот расположился на небольшой скамье у другого конца двора в галерее и уткнулся носом в какую-то книгу. Ветер небрежно разбросал его золотисто-платиновые волосы, никогда не знавшие идеального порядка, в отличие от причёски Норвагорна. Почему-то, Валентор пристально вглядывался в лицо светлого господина, такое суровое, и как у каждого лунга, такое красивое, но думал сейчас о другом блондине.

— Он смотрит на неё, как оголодавший пёс на кусок свежего мяса, – выпалил историк, имея в виду Лайана, не Мизраэля вовсе.

— Скажи мне, кто из бессмертных не оценил бы её по достоинству?

Норвагорн фыркнул. Стоя плечом к плечу с имперцем, он тоже вытаращился на безразличную фигуру Мизраэля. Тяжело вздохнув, черноволосый попытался придать голосу нотки насмешливости, обхватил рукой Валентора, размещая его шею на сгибе собственного локтя, в довольно опасном положении для смертного, хоть и обманчиво безобидном на первый взгляд, и заговорил:

— Прикасаться к ней никому теперь не разрешается, смотреть тоже нельзя. Да ты – угнетатель и собственник, не иначе, юный господин. Или же просто сам отхватил кусок, что не в силах прожевать?

Мастер меча поднял вверх чётко оформленные брови и скорчил удивлённую мину. Валентор лишь хмыкнул, но затем, пару раз нервно дёрнувшись, и так и не освободившись от хватки лунга, затараторил:

— А что, если она мне не всё рассказала? О Лайане? По разным причинам. К примеру, не хотела говорить откровенных вещей? Как я могу знать точно, насколько чувства вампирского повелителя безответны? Она же мне не рассказала… – тут имперец указал на сидящего Мизраэля кивком, – …не рассказала о вас. Так откуда мне знать правду?

— О ревности я почти ничего за жизнь свою не усвоил, кроме того, что её пары ядовитей нэла. О нэле скажу одно – он мне так и не помог. Побеседуй об этом с Мизраэлем, с его высоты видней.

Валентор до последнего момента надеялся, что ошибся, и принял невнятное «что-то» за обличительное «кое-что», но Норвагорн не собирался отпираться или изображать картину так, будто между ним и его чааруном ничего не было. Отпираться от очевидного – это не в стиле лунгов, ко всему, они просто не находили ничего предосудительного в подобных отношениях. Каждый древний, так или иначе, вступал на похожую тропу хотя бы единожды, ведь как можно пройти жизнь, близящуюся к бесконечности, и не испробовать всего того, что предлагает тело?

Но, хоть лезвие это и обоюдоострое, предпочтение зачастую отдаётся одной стороне почти у всех лунгов, помимо, скажем, Элезгора, который за личностными качествами избранника никогда не замечал его пола. Разумеется, некоторые вещи лучше сочетаются с другими и лучше к ним подходят, но когда речь идёт о выборе сердца, как можно руководствоваться исключительно желаниями плоти, ставя похоть во главу? Точно так и считал Норвагорн, однако, именно упомянутая похоть и влечение к безродным эльфийкам не давали ему вздохнуть свободно, раз и навсегда совершить заветный выбор и произнести пять букв на хатре для кого-то одного. Так влечение в культуре лунгов было второсортным актёром на сцене или же, напротив, исполняло ведущую роль?

Норвагорн, пытающийся ничуть не измениться в лице, всё-таки выдал себя хитрыми искорками в глазах. Прижав историка плотнее и ближе, он прошептал:

— Не веришь ей, её словам? Тогда иди, вперёд! – он развернул Валентора к поднятым воротам замка, за которыми просматривался тракт, не покрытый сегодня туманами. – Вон, прямая дорога и все пути свободны. Иди и провались сквозь землю, самостоятельно. Сейчас. Чтобы потом мне не пришлось заботиться об этом.

— На что ты намекаешь? – встревоженно прошипел человек.

— Я не изъясняюсь намёками, но говорю прямо. Я же не Повелитель Элезгор, чтобы на что-то намекать.

— Дорога, может, и прямая, но вскоре её укроет туман. И ничего не будет видно. Она не для меня, эта дорога…

Норвагорн резко разомкнул объятья, скользнул кистью по одеждам Валентора и устремился обратно в замок, распределив вначале обе руки по карманам пальто. Он не бросил беглого взгляда на имперца, даже на неподвижную и крайне сосредоточенную фигуру чааруна, но затем поднял в воздух два пальца и взмахнул ими, обозначая жестом, что наблюдает за историком, пусть и расположен к тому спиной.

Отказавшись от песен и танцев в пользу почти безмолвного уныния, малый круг не отрёкся от выпивки. Сидя за длинным, деревянным столом в просторном и холодом зале, Норвагорн и Валентор тихо поедали предложенные угощения, обильно запивая каждый кусок красным вином, друг напротив друга, оба хмурые и суровые. И словом не обмолвились за весь вечер. На мастера мечей спустилась густая и тягучая мгла отчаяния, та самая, в которой он периодически основательно вымачивался, выныривая из неё помятым и истрёпанным, словно нежный овощ с тонкой шкуркой, извлечённый из едкого рассола на беспощадный белый свет. Повелитель клинков не желал говорить, он даже не горел желанием слушать, что обсуждают его друзья – Металлия, Мизраэль и Элезгор, упорно нащупывающие верный путь в «вампирском вопросе».

Хозяина мрачного близнеца Тельмасс давно перестали трогать подобные заботы, и он согласился бы с любым решением малого круга, будь то отрубание головы властителю крови, держателю венца над Аум, или что угодно ещё. Всё равно, даже ясноокие лунги, «посланники богов», не смогут поступить правильно, потому, что единого правила здесь просто-напросто нет. Имеется только престол – извечный плод раздора, те, кто желает сидеть на нём и те, кто хочет стоять возле трона. Неужели это вообще верный ход вещей?

Норвагорн корчился и сердито кривил брови. Одетый в тёмное пальто из дублёной кожи, подбитое курчавым коротким мехом, он неспешно очищал один орех за другим руками в перчатках, что было весьма неудобно, и отправлял начинку твёрдой скорлупы себе в рот. Валентор следил за черноволосым лунгом, размышляя, а не по его ли смертной вине произошли эти перемены в настроении древнего. Имперец вообще любил повиниться, особенно, перед подачей судьям промариновавшись в вине.

— …и что же мы будем делать тогда? Кто отправится к землям Фир Тарг? – звучал раздражённый голос Мизраэля.

— Безусловно, я хочу поговорить с Мен-Наребом, – отметил рассудительный Элезгор, – но и приукрасить тайной свою истинную личность хочу не менее того. А кто я без своего звонкого имени для лунгидзуров, тан эр’чатар[1]? Да никто, лишь Артог со сморщенным лицом, отшельник из старой башни. И, спора нет, светлый господин, второй аркан Мирн Хатра, тоже жаждет побеседовать с алкинором вампиров, ведь, по слухам, тот не только видел копию конструкта врат, а держал её в руках. Это предсказуемо, и понятно.

— Может, всё же, лучше тебе с нами пойти? – спросила Металлия. – Ты самый спокойный из лунгов, а я… я легко выхожу из себя. И я выйду, будь уверен.

Элезгор усмехнулся.

— Или же, я легко могу вспомнить былое, пробраться к заговорщику и перерезать ему глотку, – всё рассуждала женщина, вполне наглядно меняя оттенки тона. – Обжигающе ледяной прощальный поцелуй от Разора. Сокрушение холодом.

— Взмахнёшь мечом и полетит голова? – неожиданно вступил Норвагорн, притворно воодушевлённый. – Может, лучше пригласить Мизраэля, нашего светлого господина, белого волка? У него превосходно получается рубить с плеча, не разобравшись толком. Просто так.

Дрейк даже рассмеялась, но упомянутый светлый господин сурово свёл брови в знак неодобрения.

— Нет, Тайли. Лайан прав, не стоит разжигать пламень неприятия и враждебности, – спокойно заключил Проводник. – Как и не следует делать из Мен-Нареба жертву и, соответственно, символ жестокосердия лунгов, что прибыли в Дэль Перевёрнутой Луны и перевернули всё так, как им самим было удобно. Так кто из нас двинется к крепости Фир Тарг? Изберёт жребий?

— Жребий? Ты верно шутишь, повелитель? – брезгливо прошептала Металлия.

— Ты ведь уже знаешь правильный ответ. Жребий – лишь надёжный способ выудить его на поверхность.

— Выудить? – усмехнулась древняя. – Это скорее к нему, – и указала на Норвагорна, известного под прозвищем Удильщик из Искатора пару покровов назад.

Когда беседа завершилась, Элезгор поспешил на отдых, набив брюхо всем, чем только можно, а Металлия улизнула под руку с Валентором. Удильщик из Искатора оказался наедине с безмолвным белым волком, что при тусклом свете свечей продолжал заглядываться в страницы книги, названия которой мастер меча не рассмотрел, как ни старался. И прославленный взор лунгов сегодня ему не подыграл.

Пришла прислуга убирать со стола, и одна миловидная аранская дева, грудь которой перетягивал узкий лиф платья, наклонилась над Норвагорном и почти уткнулась ему в лицо ложбинкой между своими плодородными холмами. Произошло ли это намеренно, или же совершенно случайно – хозяин мрачного близнеца не знал, он даже не заметил приключившегося, ведь пристально изучал лицо Мизраэля, ожидая от того каких-либо действий.

Прислуга исчезла где-то в коридорах, и второй аркан Хатра задумал подшутить над другом, желал предложить ему посетить на выбор самые сомнительные таверны Телль’Диона со скверной репутацией и заняться тем, чем черноволосый и любил заниматься – поиском одноразовых встреч с точно такими же одноразовыми попутчицами. Но Мизраэль так и не смог пересилить себя и вымолвить хоть слово, даже ругательство или проклятье, не то, чтобы скабрезную шутку. Опять ведя войну с собственными чувствами, он счёл, что проиграл им, поднялся на ноги и небрежно отбросил книгу на стол, перед Норвагорном, и удалился, оставляя чааруна одного, без лишних слов. И без необходимых.

Поборник закона и правды снял перчатку и положил обнажённую ладонь на корку тома, как только стук от каблуков сапог светловолосого лунга растворился в ночной тишине. Протёртая кожа переплёта всё ещё хранила отпечаток горячих рук чтеца. Невидимый след, но и не требующий видения, участия зрения. Норвагорн боялся, что никогда больше не ощутит этого спасительного тепла. Он широко улыбнулся. На обложке книги красовался замкнутый круг, исполненный в золотом тиснении витиеватыми переплетениями, и никаких слов, и мастер меча решил, что это – хорошее знамение. Нет, лунги не верят в жребий, и в знаки, в предсказания. Зато веруют в то, что всё перечисленное – просто метод выудить на поверхность сознания то, что скрывается в болотных озёрах тайников души. И коли полученный ответ пробегается по всему существу, словно рябью, то это – истина чистого образца, настолько прозрачная, что никогда не отбросит тени. Недаром Норвагорн носил звание удильщика, способный приманить и подсечь любую рыбину и вытянуть её из самых мутных и нерадушных вод.

Металлия сидела перед столиком с большим зеркалом и как пленённая смотрела на куцый свёрток. Протянув изящные, длинные пальцы, так не подходящие кому-то, кто владеет могучим и именитым мечом, она аккуратно и бережно освободила от чёрной бархатной ткани гребень. Воистину образчик прекрасной работы камнереза и золотых дел мастера, изготовленный из рога, он увенчивался двумя крупными, эмалированными цветками белокрыльника, что устроились на зелёном, овально-сердцевидном блестящем листе. На цветке застыл толстый жук, спинка которого была вырезана из цельного драгоценного камня и испещрена продольными желобками, а на растениях тут и там сверкали полукруглые бело-голубые илим-талаумы, так похожие на настоящие капли росы. Живописное и очень правдоподобное воссоздание обитателей природы Дэля Перевёрнутой Луны. Да, дамы любят довершать причёски цветами, но вот насекомыми – вряд ли. Тем не менее, именно бледно-жёлтый жук нравился Дрейк большое всего.

Металлия получила этот гребень в дар от Лайана, когда-то давно принадлежавший её подруге Арнине, и никогда не надевала его. По разным причинам. И вот прошло столько времени, она потрудилась привезти вещицу из Эль’Кавре обратно, на родину, ради целей, непонятных ей самой, и теперь молча взирает на подношение, тогда, когда древнюю уже дожидаются занятия повеселей. Собравшись с мыслями, хозяйка ясного близнеца ловким движением завернула волосы в пучок на затылке и закрепила этим гребнем, едва справляющимся со своей прямой задачей и скорее пригодным для использования в роли украшения, нежели основы для плетений.

Древняя поднялась на ноги, и ткань её длинной, атласной мантии с расклешёнными рукавами, плотно подпоясанной на талии и скроенной по аранским обычаям, зашелестела, разбавляя шептанием тихий и однообразный треск свечей. Дрейк проскользнула по комнате, наполненной приятным, умиротворяющим светом, и бесшумно шагнула за ширму, отгораживающую скромную деревянную ванну с горячей водой, устланную простынями, что стояла перед камином.

В воде уже отмокал купальщик, сосредоточенно глядящий в книгу, поглощённый трактатом и ничего не замечающий. Металлия медленно развязала пояс, затем распахнула мантию, демонстрируя отсутствие ещё какой-либо одежды под ней. Балахон плавно опустился на пол, облизывая её тело и издавая при этом соблазнительный шорох, но даже подобные звуки не заставили мужчину поднять глаза, прикованные к страницам.

— Эй… найдётся тут место для двоих?

Валентор, наконец, захлопнул книгу, отложил её в сторону, на небольшую тумбу, где возвышался горсткой хрусталя полу-опустошённый бокал вина, и окатил попутчицу любопытствующим взглядом.

— Насчёт двоих не уверен, – протянул молодой господин, пытаясь при этом чуток потесниться. – Но нам с тобой отыщется.

Металлия ступила в воду, раздался лёгкий плеск, и горячий, оранжево-красный свет от камина пробежался по её фигуре, выделяя те или иные участки. Валентор внимательно смотрел на её лицо, на плечи, бёдра, всё то, что усыпали болотно-зелёные пятна, покрытые чешуйками, и думал о том, как же он любит эти отметины. Их узор был для имперца чем-то неповторимым, самым красивым сплетением рисунка во всём Митсилане. Но гордая владелица не разделяла любви к меткам, она скорее их ненавидела, хоть никогда и не подавала вида, надеясь скрыть истинное положение дел за привычной для лунгов маской «у меня всё в порядке». Совершенно бесполезной возле кого-то, настолько близкого. Прозрачной, и без препятствий позволяющей прочесть болезненные знания, которых теперь Валентору не избегнуть.

Металлия попала в объятья друга, и он провёл пальцами по её влажной спине по направлению к шее и добрался до волос, уцепляясь точно за гребень.

— У тебя много чудных вещей… – загадочно прошептал человек, медленно вынимая гребёнку из причёски попутчицы и освобождая блестящие, светлые локоны. – Только не нужны они тебе, в отличие от прочих женщин Мирсварина.

Волосы рассыпались, прилипая к спине, плечам Металлии, к рукам Валентора, но древняя не возражала против такой их вольности. Историк повертел в руках украшение, молча оценив его изящество и искусную работу, и отложил на тумбу, поверх книги. Ему редко доводилось видеть нечто подобное, женственное, на теле попутчицы, но, когда дело подступало к ночи, и к тому ложу, которое они смогли бы разделить вдвоём, и без свидетелей, Валентор вообще не желал видеть на этом теле что-то, помимо собственных рук.

— Я знаю, ты не веришь в это, и от того мне ещё тяжелей.

Но вот историк, он твёрдо верил, что лучшее её украшение – всего-то улыбка, как и обезоруживающий, желанный блеск очей.

На другом конце замка Лайан Дра, владыка и властитель аранов, Возлагающий Венец Аум, сершан Дэля Луны-оборотня, тоже принимал горячую ванну в роскошных и дорого обставленных опочивальнях. Возможно, слишком дорого. Дороже, чем стоит любой здравый смысл, но комнаты достались ему ещё от отца. Сидя в обширной купальне, в какой смогло бы поместиться всё его многочисленное семейство, хозяин крови созерцал дверной проём тоскливыми глазами. Вскоре в нём показалась та, за которой он и посылал.

Худощавая, но привлекательная, с одухотворённым лицом и слишком яркими глазами, облачённая в точно такую же мантию из атласной чёрной ткани с алой изнанкой, как и госпожа пятый аркан в ту ночь, Серид Ин искрилась от счастья. Распоясавшись и распахнув полы одежд, она игриво провела рукой по женственным изгибам туловища. Совершила один шаг, оставляя наряд позади, другой, что привёл её на ступеньку, и вскоре погрузилась в воду, занимая положенное место для аранской знатной дамы – подле мужа своего. Её бледные волосы, немного волнистые из-за дня, проведённого в тугой и сложной укладке, ничто не сдерживало более, и те быстро намокли и расплылись по сторонам. Повелительница крови прильнула на широкую грудь мужа, обхватив его мускулистые руки тонкими пальцами, но вождь не потрудился даже приобнять супругу, пришедшую по зову его. Продолжал смотреть в одну точку, затерянную где-то во тьме за дверями, или же среди едкого дыма воображения, не способного более ни затуманить, ни что-то скрыть, ни одурманить или обезболить дальнейшую жизнь.

Брилл Эйан из рода Актерн, ещё с давних пор известный как Брилиан, не отправился с лунгами в Дэль Перевёрнутой Луны лишь по единственной причине – желал задержаться в Эль’Тариоте, и находиться поближе к власть имущим и к гуще событий, что намечались впереди. В сердце своём он каждый день сожалел о том, что не последовал в вампирские владения лично, ведь именно там и сложила голову его сестра, Гвиднен Лун, наречённая Мерцающей в кругах павшего Разора. Но что может сделать один? И вообще, кого винить в смерти родственницы? Противника Разора? Культ Лассы? Или же новую тёмную звезду, взошедшую над Пределом, Ткача? Пока ответ казался размытым и неясным, ровно, как и обстоятельства развала самого мрачного и секретного Мирна. Какой во всём этом был смысл? И кто получил наибольшую выгоду в итоге?

И… Бриллу нравилась идея Металлии. Он сам всегда питал странные, не поддающиеся трезвому объяснению, чувства к Разору, и испытывал неподдельную гордость от того, что принадлежит к незаметным полчищам тенеруких. Посему, возможность (или, хотя бы, шанс) возродить возлюбленное общество окрылила его не менее, чем будущая расправа над убийцей сестры. А что, если эльф не только поможет подняться с колен Разору, но и сам станет руководящим тенями, неузнанным, одним из глав в медных масках? Слишком заманчиво, слишком притягательно. И не потому ли запретно для него?..

Изо дня в день кочуя от таверны к таверне, от гостиницы к постоялому двору, через доки и иные «достопримечательности» Предела в светлом городе, Брилиан встречал всё больше старых знакомых, тоже тоскующих по Разору и временам, что утекли давным-давно в великий сток, в трубу. Нет, приятели никогда не писали ему, и почти никогда не выходили на связь самовольно, но обстоятельства сложились так, что вдруг многие очутились в столице в нужный момент. Что это? Проведение благодатных звёзд? Удача? Эльфы, хоть и сохраняли в себе едва уловимый налёт суеверности, всё-таки принадлежали к числу высоких происхождений Мирсварина, третьих по высоте, и Брилл предпочитал вообще ничего не думать о спорном вопросе судьбы, предназначений, звёздных откровений. Он просто шёл своей дорогой, зачастую, молча.

Переселенцы с островов Сиэрши (так называемые синекожие, несмотря на то, что цвет их тел скорее напоминал тёмное серебро, и приобретался, должно быть, из-за употребления пресной воды из источников на материнской земле), несколько тенеруких эльфов и митриникийцев, парочка ицолей – вот и весь свод заинтересованных, дополненный Брилианом. Список не существенный, и в реальном мире не существующий вовсе, однако, нашедший вполне чёткое оформление в эльфийской голове. И, между прочим, гораздо содержательней, чем пустота или два одиноких имени – самого Эйана и Металлии Дрейк. Ещё Брилл надеялся на поддержку одного соктна по кличке Солнцекрад, который обосновался в старом порту Эль’Тариота в судне, пришвартованном уже добрую половину вечности. Брилиан не знал истинного имени остроклювого проныры с Кифского архипелага, да и не хотел знать, ибо язык соктнаунов считался и неудобным, и дикарским, слишком сложным для произношения прочими жителями Предела.

Однажды, бывший тенерукий брат оказал небольшую услугу Солнцекраду, и тот задолжал эльфу, чего предпочитал никогда не делать. Поэтому-то «компания» знакомого, состоящая ещё из пятерых точно таких же дельцов-соктнов, с радостью и участием принимала Брилла у себя на корабле. Разумеется, сам Брилиан ничего не разбалтывал Солнцекраду, и словом о Разоре не обмолвился, лишь ходил по городу, как голодный хищник, и высматривал подходящих кандидатов под обновлённую разорову тень, пока что, не имея даже строгого плана действий. Но слушал чешуйчатого бандита чутко, выделяя особый, отточенный интерес любым сведениям о Лассе и о Ткаче.

Именно Солнцекрад поведал Эйану о том, что Ласса покинула Отмарну и двинулась дальше, на север, завершившая городские дела. Сам главарь соктновской «группировки» и не подозревал о том, что это означает, но вот Брилл, Брилл имел ясное представление о ситуации. Потому что, будучи в Отмарне, не раз беседовал с Серкудной, идейной ревнительницей Культа. Женщина рассказала ему многое, и в этом многом постоянно всплывали лишние фразы и слога, которые затем отлавливал тенерукий и складывал их по порядку. Случалось это оттого ли, что культисты владели большим количеством духовных рабов и расщепление души подтачивало их разум и трезвомыслие, оттого ли, что неосознанно ждали наказания для себя за нарушение гирсов и посему норовили оступиться, или же Серкудне приглянулся миловидный эльф, Брилл точно не знал. Помимо подчерпнутого от лунга, он и лично кое-что подслушал в пещерах Эприна и мог судить с уверенностью, что Ласса раздобыла всё необходимое для сделки с Ткачом, для обмена ресурсов на билин (или на конструкт заклятья врат, откровенно говоря).

Да, вот так. Металлия планировала как раз при этой встрече Ткача и Лассы прижать обе тлетворные длани к столу и отсечь их, а не гоняться за призраками, для чего ей нужна была поддержка четвёртой стороны. Кого-то, кто обладает силой и властью, настоящей армией, и не зависит от решений Круга и Мирн Каса. Лайан Манназзар Дра – отличный выбор госпожи пятого аркана, вот только Брилл слышал в тавернах, что сейчас творится в Дэле аранского владыки, и не знал, сумеют ли лунги исправить положение и подготовить ответный удар своевременно, до сделки Лассы и Ткача.

Солнцекрад в красках обрисовал Брилиану, что и мифического Ткача видели, и не раз, с незначительным войском из преданных ему представителей высоких происхождений, в частности, эльфов. Правая рука Ткача, во всяком случае – однозначно эльф, уже имеющий известность Иноходец. Ещё говорят, будто вокруг смутьяна смыкается частный культ идолопоклонников из менее образованных и благородных жителей Предела. Сперва эту честную компанию замечали между Справалоном и Отмарной, но теперь же Ткач двинулся к Нмэ, и даже чуть северо-западней, подальше от узлового тракта Последний (Заветный) путь, где планировал развернуть строительство.

Брилиан не понимал, как относиться к вестям, что получил от Солнцекрада. Чему верить стоит, а чему нет, и, в особенности не представлял, зачем Ткачу понадобилось вообще вести какие-то строительные работы в Пределе. Не под носом Круга и Мирн Каса, разумеется, ведь Нмэ довольно далеко от центра, но всё равно… Об одном жалел эльф, что услышал всё это от соктна с ужасным произношением, страшно коверкающим согласные звуки. Хорошо, что делец ничего не говорил о Серкудне, эльф бы не потерпел столь бесцеремонного надругательства над именем той, о которой думал каждую ночь. Фу, мерзость, равносильно кощунству!

Брилиан пылал страстным желанием разделить эти сведения с Металлией, он хотел даже бросить свои происки и двинуться в сторону Телль’Диона, но заинтересованные в поднятии Разора всё прибывали, и тенерукий брат решил отложить путешествие. Он многое уже выложил Великой Госпоже и её друзьям о Культе, даже назвал имена тех лунгов, с которыми столкнулся в Отмарне, но никогда не упоминал Серкудну, оставляя её за тканью повествования, словно маленькую, грязную тайну. Личную, весьма неприличную тень. Брилл не знал, насколько серьёзно может повредить преступление гирсов лунговскому разуму, бессмертной душе, он предпочёл не думать о плохом, но просто проверить, что уготовила ему жизнь. Возможно ли, что эльфийская дорога снова пересечётся с древней тропой хозяйки клинка по имени Дирван (Крысолов)?

Серкудна обмолвилась как-то, что Ласса и сама понятия не имеет о том, что стряслось с Разором. Но эльф, убеждённый, будто падение сообщества тесно связано с его дорогой сестрой, собирался выследить виновников и разобраться во всём. Эйан хотел выяснить, кто подвёл целый Мирн, хотел насладиться «Мерцающим» мигом расплаты и расквитаться за гибель Гвиднен Лун. Но больше всего он мечтал вновь сойтись с Серкудной на обширных трактах Предела, дабы проверить, насколько та лишилась ума, или уже он вправе зваться более сумасшедшим?

В Эль’Тариоте обстановка обострялась нарастающей неприязнью и соперническими подвижками между двумя знатнейшими эльфийскими родами – Аэнами, неизменно снабжающими трон наместниками, с твёрдым фундаментом дома в Инлир Ли Оне, и Актернами, к числу которых и принадлежал Брилл, выходец из Крам Аэля. Как не странно, но м’трины, возглавляемые неуёмной Фай Малан, сохраняли равнодушие и незаинтересованность, а ведь именно они и вызывали наибольшие опасения среди всех великих происхождений, в то время, как эльфийские семьи считались безмятежной, стоячей водой. Пока караваны и суда Фай бороздили просторы Предела и приносили прибыль, она сидела смирно. Но Брилиан подозревал, что и здесь дела обстоят не так благодатно, как хотелось бы, к примеру, лунгам.

Один из старых знакомых Эйана, тоже эльф, ходил под Покровом и причислял себя к ледяным магам Предела, повелителям холода. Он сообщил Брилиану за кружкой-другой хмельного напитка, конечно, по секрету, что и в магической организации всё не так подчёркнуто чинно, как прежде. Казалось, Покров вот-вот надломится, словно некачественный стеклянный шар, растрескается изнутри и разлетится на множество осколков всех форм и сортов. Члены Йодена уже не доверяли труды свои и работы верхушке власти, то есть лунгам и ицолям с арканами и петлями в руках. Зато маги с удовольствием распределялись по своевольно избранным направлениям, и каждый лично тянул одеяло Покрова. Хватило бы единственного разрыва, и всё это первоклассное волшебство полетело бы к демонам, во врата, уподобляясь злополучным осколкам. Острым, порой вредоносным, когда не замечаешь и наступаешь на них, но уже не целостным. Малополезным обломкам, среди которых всякий выступал сам за себя.

В чародейских башнях зазвенело даже такое слово, которое не часто можно слышать от поклонников майна и колдовства – деньги. Кардны, дайны и ри – всё то, что не так высоко ценится магами, как сырьё для их мастерства – удачные чертежи заклятий, буквы, знаки, жесты, фразы, рисунки, слога… В былые времена в Мирсварине вообще весьма затруднительно было обнаружить колдуна, способного выразить стоимость совершенного конструкта в деньгах, а теперь им приятней дребезжание монет на связках, чем звучание красного словца? Где это видано, чтобы должностные лица Покрова взялись открыто торговать заклинаниями, чарами и услугами волшебного образца? Что всё это значит?

Промелькнут годы, броги опустеют, точно так же, как и хранилища бесценных артефактов, сопричастных с майном, и вскоре можно будет узреть какое-нибудь именитое ожерелье на ключицах тёмной и невежественной, перепачканной дикарки, чей муж сколотил состояние на рабских плечах? Нет, так дела не пойдут. Лунгам подобный курс не по нраву придётся.

Да и эльфам тоже. Но, как ни прискорбно, знакомый ледяной маг уверял Брилла, что все эти предпосылки посыпались с лёгкой подачи знатного эльфа из рода Актерн; с его холёных пальцев, как поддельные, раскрошенные кольца, как песочные перстни… Так говорят в Покрове. Как кто-то, наделённый гордым титулом великого эльфа, вообще сподобился опуститься до презренных выходок и настолько жалких сделок? Трудно представить. Ни один уважаемый эльф никогда не ценил денег выше, нежели знания или искусное умение мастера, и вряд ли бы согласился продавать перечисленное первому встречному, что предложит лучшую плату. Не благородное это ремесло. Кардн… на что на самом деле он способен?

Имперские Всевышние, живи они на самом деле, могли бы чётко узреть, как лунги не хотели брать с собой Валентора в поездку к землям клана Фир Тарг. Да и сам историк, будучи обычным смертным, вовсе не ясновидящим богом, осознавал это, несмотря на то, что толкователь-первопроходец провозгласил его слепцом. Металлия желала, чтобы попутчик её укрылся в замке Маур, рядом с Лайаном, в относительной безопасности. Нет, в действительности она надеялась, что Валентор добровольно вернётся в Эль’Тариот, а ещё лучше – в Эль’Кавре. Или же, что она проснётся однажды в сказке, а всё предстоящее дурное, заготовленное им, улетучится и обезвредится, словно по волшебству, и эти двое спокойно надышатся воздухом подле друг друга.

Но, стоило Валентору заслышать о том, что после посещения узловой крепости Фир Тарг компания двинется в сторону горы Ценд (ибо Элезгор собирался воочию убедиться, что никакого Кор-Мартогина не существует вовсе, точно так же, как и Морока) и путешествие это пересечёт Масанреб – городишко, заселённый любопытными созданиями – не оставалось больше сил во всём Митсилане, способных переубедить имперца и заставить отправиться домой. Домой. Где же теперь его дом?

Воодушевлённый скорым столкновением с неизвестной ему культурой (или же полным бескультурьем, как считали господа-лунги), Валентор даже не стал возражать против того, что его передали на попечительство Норвагорну сразу при вступлении в предместья Гамина́рна, города, в сердце которого возвышалась крепость Ар Топкро́н – оплот Алого клана Фир Тарг и родовое гнездо Мен-Нареба. В воротах Гаминарна путников встретили довольно холодно и нерадушно, но всё-таки пропустили вперёд, не нашедшие достойных причин не делать этого. Далее Валентор и мастер меча побрели разыскивать подходящий ночлег среди таверн и постоялых аранских дворов, в то время, как Металлия, Мизраэль и Элезгор размеренной поступью тронулись вверх, на холм, к замку.

Лунги так и не решили, кто из них должен объявиться в приёмной зале мятежника, и жребий не помог, поэтому двинулись все вместе. Элезгор по-прежнему притворялся кем-то другим, не раскрывал собственного имени, но больше других из малого круга желал побеседовать с Мен-Наребом. Он и помнил больше, то, что пребывало под пеленой давно минувших покровов, но так и не проржавело до основания. К примеру, саму Атен. Плохо, смутно и спутано, но всё же помнил. Мизраэль не мог позволить себе упустить возможность посмотреть в глаза наглецу, державшему в руках копию конструкта врат, и, к тому же, светлый господин оставался должностным лицом, представителем Мирн Хатра, наравне с Металлией. У Норвагорна, отказавшегося от поста третьего аркана, было меньше всего причин показываться в Гаминарне и требовать встречи с алкинором. Мастер меча вполне мог не покидать замка Маур, но он всё равно последовал за друзьями, предпочитая находиться в кругу лунгов, а не вампиров. И чем бы его присутствие подсобило Лайану? Вместо своей древней плоти и магических костей, лунги предоставили сершану Дэля пару связок карднов – неплохое замещение почти для любого жителя Хеймана.

Итак, трое из круга, верхом на лошадях, направились к замку клана Фир Тарг, а Норвагорн, не особенно довольный компанией назойливого смертного, лично избрал приглянувшуюся таверну. Валентора поразило, что местные харчевни не имели полноценных названий в привычном, людском понимании, а обозначались рисунками звёздных скоплений и знаками иных небесных светил. И гостиница, на которую пал выбор мастера меча, устроилась под светом созвездия «Кристаллические Врата». Всю дорогу до стола ненасытный имперец упорно расспрашивал уставшего хозяина мрачного близнеца о Масанребе, будто не знающий других методов дождаться момента, когда сам увидит поселение.

Масанреб, расположенный на южном склоне горы Ценд, стоял особняком во всём вампирском Дэле, ведь населяли его отнюдь не араны или простой смертный люд. Там проживали качнигре́вы, или буквоповторятели, как их именовали местные – крупнотельные, массивные существа, серокожие, отдалённо напоминающие жаб, обладатели огромного рта, выпученных глаз и странных кожистых наростов на спинах, с возрастом склонных к ороговению и чем-то похожих на лабиринт из складок. Среди качнигревов жир считался привлекательным, и самые успешные представители происхождения старались как можно страшнее отъесться. Женские и мужские особи сильно отличались в размерах. Самцы всегда вырастали намного крупнее самок, и, в большей степени, раздавался их главарь – вождь, самопровозглашённый король. Поскольку Норвагорна не слишком волновали уродливые создания с предгорий Ценда, которых и араны-то терпели исключительно за счёт того, что испокон веков качнигревы занимались изготовлением ценных красителей, многого Шиэндину древний не рассказал. Однако, и тех крох, которыми мастер меча выкупил себе спокойствие, историку хватило сполна. Увлечённый новой идеей, человек даже позабыл о том, куда именно ушла Металлия.

Стоя где-то на стене, стражник замка Ар Топкрон, один из доброго десятка, целился из лука прямо в лоб госпоже пятому аркану, но та и бровью не повела. Очевидно, не зря лунги потрудились облачиться в кольчугу. Только шлем Дрейк не надела, но с собой прихватила, словно весьма увесистый довод.

— Давай, вампир, пусти мне в голову стрелу, – громко объявила Металлия, пристально глядя на лучника. И этот взгляд промчался до цели быстрей любого снаряда, поразив жертву глубже сердца, души, зарождая ужас в ней, – и сюда явятся мои н’талы. Это – всё ещё Мирсварин, и вы всё ещё в Пределе досягаемости.

Элезгор улыбнулся. Голову его скрывал капюшон, он не желал сверкать на всю округу яркими волосами и давать зевакам повод опознать себя. Правда, кто теперь поверит, что этот рослый и хорошо сложенный мужчина с лицом человека средних лет – величайший лунг на свете? Да никто. Тем не менее, Проводник повесил за спину лирн, словно маской заслонился, примеряя на себя образ владельца имени, что было выбито на металлической таблице душ, одной из трёх в его кармане. Меч, выкованный Норвагорном и до сих пор безымянный, тоже ютился рядом с хозяином. Почти под рукой, он прятался за полами пальто. Скорее всего, оружие придётся оставить при входе в замок, но, если дело примет скверный оборот, Элезгор отыщет верный повод подарить клинку грозное, наводящее трепет, имя. Вампирский душегуб, к примеру.

Стражники не стали ни огрызаться, ни ввязываться в бой. Не мудрено, не разумное предприятие – нападать на лунгов, двое из которых носят звания арканов Круга. Миновало какое-то время, прежде чем ворота поднялись, приглашая путников пройти через себя.

После встречи с глазу на глаз с наконечником аранской стрелы, Металлия вспомнила, как когда-то давно, посреди Архива, ещё при первом её назначении на петлю хранительницы врат, Элезгор показывал подруге длинные списки тех, кто пал в битве с вратами, арашами, поражением плоти. Огромный свиток, противоположный конец которого ускользнул бы за дверь центральных приёмных покоев Архива, переполненный именами лунгов, ицолей, эльфов, митриникийцев, что сложили голову на тлетворном демоническом поле. Все эти бессмертные жизни на одной чаше весов – и личная судьба Металлии на другой. Почти каждый день хозяйке ясного близнеца снился сон, что она лишается самого ценного, её имя кто-то вписывает в последнюю строчку документа, и заверяет свёрток, обмакнув печать в её густую, свернувшуюся кровь, знаменуя тем самым всеобъемлющий конец Предела.

Как и предполагал Элезгор, оружие пришлось отдать на подступах к главному залу. Металлия страшно не хотела разлучаться с ясным близнецом Тельмасс, но в итоге вручила меч охранникам. Так, лунги явились во владения противника вооружёнными воинами, но в дом его вошли с пустыми руками, только с лирном за плечами на ремнях.

Мен-Нареб ожидал гостей. Один. Он восседал на троне, будто хвастаясь личным мнением о собственном достоинстве, украшенный налобным обручем и серьгами, на аранский манер, но в чешуйчатом доспехе, прикрытом просторной бархатной мантией. Дрейк только усмехнулась, сочтя, что никакой доспех не остановит её руку, если древняя пожелает вырвать чьё-то червивое сердце, особенно, когда противник – лунгидзур, и не ровня ей. Но ведь ни к этому стремится малый круг?

— А… Великая Госпожа, пятый аркан Мирн Хатра, каким чудотворным звёздам обязан чести Вас лицезреть? Да ещё и в компании второго аркана, Владыки закона и правды. И ещё… одного тайного господина, – высокомерно отчеканил Мен-Нареб, сохраняя неподвижность, блюдя окостенение позы господства.

Его лицо выглядело таким молодым, но это – всего лишь мираж. Глаза выдавали возраст. Примерный ровесник почившего Шада Юсмаула Дра, тем не менее, Мен-Нареб никогда прежде не встречался с пришедшими к нему лунгами.

— Моё имя – Зар Нефициан Марг, и никаких тайн, – ответил Элезгор, передразнивая наигранный, высокопарный тон алкинора.

— Наш стародавний приятель. Прославленный музыкант. Разве не слышал о таком? – проговорила Металлия, подбираясь всё ближе к лестнице, на возвышении которой и покоился престол хозяина замка.

— Лунг с искривлённым морщинами и старостью лицом? Небывалое дело! – двусмысленно заявил Мен-Нареб.

— Неужели? Значится, ты ещё не видел такого? – спокойно поинтересовался Мизраэль.

— Не видел. Вопрос сейчас иной: отчего я вижу перед собой вас, эр’Аман-Тар, когда аранское происхождение исключено из Мирн Каса? Круг передумал?

Наконец, вампир шевельнулся и подпёр подбородок тяжёлой рукой.

— Это Вас мальчишка прислал, Великая Госпожа, Аман-Тар? Любопытно.

— Лайан Дра не мальчишка вовсе, а твой законный правитель, верховный вождь Алых кланов, сершан Дэля Перевёрнутой Луны, Возлагающий Венец Аум, – возразила Металлия.

— Возлагающий Венец – титул для сайлуна, но он – не сайлун, и никогда им не был. Благодаря его проклятому отцу, и всему позорному семейству, – злобно прошипел Мен-Нареб.

— По истине, мы здесь, в твоих чертогах, алкинор, не для того, чтобы Лайана обсуждать, – вмешался Элезгор. – И даже не для того, чтобы увещевать тебя не ступать на путь изменничества и предательства. Клятвопреступления. Поверь, почтенный господин, мы могли бы затеять похожую беседу, расписать тебе в лучших красках Мирсварина, к чему может привести подобное поведение, и все твои необдуманные решения, но разве ты нас услышишь? В то время, как мы сами жаждем кое-что услышать от тебя.

— Необдуманные?.. Необдуманные?! Возможно, вам, лунгам, стоит спросить с Шада Юсмаула за необдуманные решения? А что его сын собирается сотворить с нашими вековечными традициями? Истинное кощунство! И как только Атен осмелилась благословить своим присутствием это богомерзкое семейство!

— Послушай, господин-вампир, – свирепо прошептала Металлия, наклоняясь к трону и всматриваясь в лицо противника. – Что ты слышал обо мне? Как думаешь, что из этого правда, а что всего лишь кривые толки? Желаешь проверить на собственной шкуре? Я отдала ясного близнеца твоим сторожевым псам, но и мои пять пальцев способны на многое, – она показательно медленно сжала кулак перед носом арана, и тот наблюдал, как последние лучи солнца, пробравшиеся через окно, заглядывают в пылкие глаза древней. – В итоге, именно моя рука сжимает черенок меча, без неё он бесполезен. И именно моя рука отняла жизнь Нин, и подарила ей последний вздох в период Ранд’юра.

Страх зародился в очах вампира, словно нежданный шторм посреди чистых, прозрачных вод спокойствия, пусть и только на мгновение. Металлия и Элезгор поделили одну на двоих коварную улыбку.

— Нин… знакомое имя, правда? – протяжно вышептала Металлия, склоняясь над вампирским троном всё ниже и ниже. – Что тебя связывало с Нин, Ран-Тар?

— Ты что, угрожаешь мне, Аман-Тар, моя госпожа? – твёрдо проговорил алкинор, умеющий отменно исполнять без малого любые роли. – В моём собственном замке? У моего престола? До чего скатился Круг… и лунги… печально.

— Я бы с великим удовольствием погрозила тебе пальцем в назидание, господин, но жаль только, такие занятия не интересуют лунгов, да и Лайан хочет, чтобы всё обошлось без крови.

— Обошлось без крови? – хмыкнул Мен-Нареб. – Мы же араны. Без крови тут никак не обойтись.

Металлия отпрянула от вождя и заняла положение между Мизраэлем и Элезгором, предоставляя им свободу действий, пока вампир бессовестно хихикал.

— эр’Аман-Тар, лунги, вы посреди моих владений. И вас всего трое. И вы безоружны. Что вы можете противопоставить мне? Даже если и прервёте мою жизнь, это ничего не изменит, и вам самим не уйти отсюда невредимыми. У меня целый гарнизон вооружённых воинов наготове, и двое сыновей, что занимают соседние замки в Дэле. Многие вожди поддерживают меня, большая их часть, думаете, вам столь бесславное дело принесёт какую-то пользу?

— Тяжело убить бессмертного, – надменно изрекла Дрейк.

— Лишь того, кто умеет отращивать головы. Ты умеешь, госпожа?

— Довольно! – воскликнул Элезгор, представившийся как великий музыкант, но слова его на этот раз прозвучали до чрезвычайности сурово, будто приказ могущественного полководца. – Мы вовсе не придворные шуты, как тебе могло почудиться на первый взгляд, Ран-Тар, и явились к твоему креслу не для того, чтобы развлекать тебя. Прошу, мирно и чистосердечно ответь на все наши вопросы, и мы уйдём. Оставим тебя в покое, наедине с твоими верными слугами. То есть, воинами.

— Кстати говоря, как думаешь, кому они выкажут большую преданность и почтение? –заговорил Мизраэль, изымая из кармана тот самый кардн, что в пути до Телль’Диона частенько становился ставкой, но так и не был проигран, точно так же, как и не принёс прибыли. – Тебе, или же волшебной, почти всемогущей монете? Мы – не единственные лунги в Пределе.

— Разве? Да… Вам бы того хотелось, эр’Аман-Тар. Говорите же, за чем пожаловали. Огласите свои вопросы. Я отвечу с чистым сердцем и рукою на груди, – протянул Мен-Нареб, решивший сохранить худой мир и не ввязываться в потасовку.

Во всяком случае, он не считал лунгов своими врагами, как и Круг. Вампир просто хотел, чтобы древние убрались с его земель. Раз и навсегда.

— Что у тебя водились за дела с Нин? – повторила Металлия имя проклятого мага.

— Это личные дела, моя госпожа. К Кругу не имеют отношения, и к вам тоже. И, какая теперь, позвольте спросить, разница? Нин мертва, забыта, посрамлена. Я не имел отношения к Ранд’юру.

— Но имел к заклятью врат, не так ли? – улыбаясь диковато и жутко, вопросил Мизраэль. – За одно лишь это мы можем выписать на тебя запечатанный лист, господин-вампир.

— Да неужели? – насмешливо переспросил Мен-Нареб. – Может, ради такого и в Мирн Кас всё аранское происхождение обратно примите? Вы здесь не властвуете более, господа-лунги. Ни вы, ни ваши листы с печатями. Казните меня, и мой престол займёт наследник, и так до бесконечности, что прошепчет вам, уходящим из Дэля Перевёрнутой Луны, вслед: «здесь ничего не меняется, увы».Во всяком случае, я не предлагал Нин учинять разгромы и бесчинства, и не знал о её намерениях. Она просила чертёж взамен на соучастие в борьбе за кресло верховного вождя, это правда. Но, если то заклятье было настолько важным, она могла отнять его силой, и ничего не предлагать взамен, и, тем не менее, не сделала этого. Теперь же у меня и этого нет, и отнимать вам, лунгам, уже нечего. Если меня следует судить за такое «злодеяние», то уж определённо не Кругу, но всем вождям Алых кланов. И, поверьте, их приговор вам не оценить точно так же, как и мне тот несчастный конструкт. Нин сама избрала Шада в помощники, без моего ведома, я ей не подсобил здесь. Ну… разве чуток. Подвёл за руку к решению неаккуратной фразой, – алкинор жадно улыбнулся на последнем слове.

Мизраэль оскалился и гневно рыкнул, подскочил к трону правителя и почти прокричал:

— Тебе кажется это смешным, владыка? Из-за твоей честолюбивой выходки пало целое происхождение сатарийское!

— Что мне до сатарийцев? Не интересуют. Или же, интересуют исключительно как изысканное и редкое угощение. Но Шад испортил всё, угодив в паучьи сети Нин так легко и с упоением, без сопротивления, безмозглая дичь. Видит черноокая Атен, я совсем не желал того, что уготовил для нас Мирн Кас после Ранд’юра. Я желаю лишь славных, ясных дней всем вампирам, процветания им. Думаете, я бы предложил Шада в подмастерье к Нин, и ей в соучастники?! Кто мог подумать, что чертёж окажется испорченным?!

— Расскажи о заклятье. О чертеже, – спокойно попросил Элезгор, сопровождая слова лёгким жестом.

— Я не понял чертежа. И не запомнил. Ничего сказать не могу. Мне его Иноходец подарил, он проводил тут… исследования. Искал кое-что. Возможно, этот самый чертёж. Или же хранителя конструкта. Вначале, я не поверил ни его россказням, ни в твёрдость намерений, но этот проходимец отчего-то вызвал расположение к себе, и речи его зазвучали так убедительно, хоть и нескладно. Иноходец ничего дорогостоящего не просил, и я решил согласиться на поиски. По разным причинам. Шад Юсмаул ему отказал, но я дал добро. Исследователь мечтал повстречаться с Мороком, божественным предком всех аранов.

— Да-да, – увлечённо подхватил Элезгор. – Непроглядный мрак ночной, Уз-Мерилис. Дряхлый чёрный ворон, что спит, сидя на вехах бесконечности.

— Иноходец уверял меня, будто повстречался с Мороком, – продолжил рассказ Мен-Нареб, первый раз за беседу поменявший положение собственного тела и разомкнувший сведённые конечности. – Поделился в конце поисков копией чертежа заклятья врат, как выяснилось, неточной перепиской, и преподнёс мне сведение первой важности. Знак судьбы. Пророчество. Прорицание самого Морока о том, что Атен проявит свою печать на аранском дите, но Повелительница крови Аум не благоволит более правящему клану Рифн Лэйг. Она желает избрать нового верховного вождя, из нового клана. И покамест трон засиживает нежеланный правитель, вампиров будут преследовать неудачи и злоключения. Так оно и вышло.

— И вот ты решил, что ты – тот самый новый правитель? – усмехнулась Металлия.

— Это не имеет значения, Ран-Тар. Всё сказанное – лишь пустая легенда, – прошептал растерянный Мизраэль.

— Пустая легенда?! – возмущённо крикнул Мен-Нареб и ударил кулаком по подлокотнику трона. – Воистину, это правда чистейшей воды, словно глаза знатной аранской девы! Мой прадед лично беседовал с Мороком, точно, как и прадед Шада Юсмаула Дра. Лучшие друзья при жизни, они заключили сделку в былые времена, что если в одном из их семейств родится девица с печатью Атен, то вождь другого возьмёт её в жёны! Сам Морок наложил на наречённых братьев этот гирс, это его знамение! Дамина должна принадлежать мне! А что сделал Лайан? Он спрятал воплощение Атен, вероятно, сохранив её для себя. Сам желает жениться на девчонке…

— Ты что такое несёшь? – сердито прошипела Металлия, скользя по залу вперёд, к трону, звеня кольчугой на всяком шагу, обозначая тем самым каждый преодолённый рубеж между ней и аранским вождём. – У тебя вроде бы уже имеется жена, что родила тебе двоих сыновей. И у Лайана тоже есть супруга. Более того, Дамина – его сестра, а не предмет спора и договоров. И моя подопечная.

— Добро пожаловать в аранские земли, госпожа пятый аркан, – хмыкнул алкинор. – Моя жена уступит место воплощению богини, не пекись о ней. Её мнение здесь не стоит ничего.

— Лучше расскажи нам о заклятье, вождь, – прервал назревающий спор Элезгор. – Ты хоть что-нибудь о нём помнишь?

— Откуда нам знать, что всё сказанное – не выдумка больного смутьяна? – угрожающе повысил голос Мизраэль, занимая позицию рядом с подругой.

— Сам чертёж я не видел, только переписку, эр’Аман-Тар. Помню одно. Вернее, два. Лишь два слова: «возвращайся домой».

На этой ноте светлому господину почудилось, будто сквозь тело его промчалась молния. Левый глаз его дёрнулся непроизвольно, и, скорее всего, даже настолько мелкую, малозначительную деталь заметили рядом стоящие лунги. Слова, именно эти слова Мизраэль вывел когда-то неспокойной рукой на идеально выбеленном пергаменте. Не единственные, но одни из частей конструкта. Да, воистину, хранители врат напали на точный след чертежа. Должно быть, алкинор говорит правду, иначе как он мог узнать тайные подробности?

— Расскажи об Иноходце. Кто он? Имя, происхождение, где нам искать его? – допытывал Стального Упрямца Элезгор, старающийся не изменять личному спокойствию.

— Не скажу точно, владыка. Может эльф, а может лунг или ицоль. Я не видел его без капюшона, но скажу одно – он хромой на правую ногу, передвигается с трудом, да и лицо его изуродовано и испещрено морщинами. Совершенно не похож на добросовестного и надёжного исследователя, но, тем не менее, так всё и было. Немощный, но мощный духом.

— На кого он похож? Его имя? Неужели ты не знаешь, с кем имел дело?! – негодующе вскликнула Металлия.

— На кого похож… да на вашего спутника, моя госпожа. Аман-Тар, – заносчиво выдавил Мен-Нареб, указывая пальцем с увесистым перстнем на Элезгора. – Очень напоминает вашего друга, почтенные арканы, господина Нефициана Марга. Имени не знаю, ничего не знаю. Он всегда был один.

Лунги испуганно и недоверчиво переглянулись, но и в присутствии столь тяжких вестей не дрогнули и не содрогнулись. Дрожь – удел небес.

— Он ходил к поселению качнигревов, и выше, в предгорья Ценд, на северо-восток, сквозь Костедревень и его туман, через врата духов до самого Кор-Мартогина. Я знаю, там ничего нет, лично обыскивал те места и не раз. Но, эр’Аман-Тар, мне так и не посчастливилось пройтись через Костедревень под пеленой туманов, и, возможно, что путь к Мартогину лежит уже в Срединном мире, а не на реальной тропе? – закончил алкинор на загадочной ноте.

— Лжёт, лижет и лежит, – прошептал Элезгор, чем только вызвал безотчётную улыбку Металлии.

Но старый вампир на троне не услышал его.

— Благодарю, Ран-Тар, – уже во весь голос произнёс Элезгор, приставляя сжатый кулак к груди и слегка кланяясь на прощенье непокорному вождю. – Мы откланиваемся теперь, как и обещали. Слово лунга твёрже тайлина. И кулака Тайли. Великой Госпожи пятого аркана Мирн Хатра, я хотел сказать.

— Кстати, о нём. Держи своё знамя предательства крепче, вампир, а корону благородства туже, – выставляя коварную улыбку напоказ, прошептала Металлия. – А то вскоре тебе придётся пасть ниц, с твоими-то притязаниями. И вовсе не передо мной или же Лайаном, твоим законным правителем, но перед кем-то, наподобие Фай Малан, что ловко завертит целым Пределом, когда всему вокруг назначит удобную, подходящую цену, а лунги отчалят в тень. Встанешь на колени перед ней и ресницами взмахнуть не успеешь, поклонишься, и слетит твой венец с чела. Один, посреди собственного, отчуждённого от прочих земель, Дэля, как ты то и загадал сейчас.

Члены малого круга уже направились к высоким, створчатым дверям, но в самый последний момент Мен-Нареб, пробежавшись по карманам, всё-таки отыскал нужный ответ:

— Я никогда не упаду на колени перед женщиной, Аман-Тар. Будь то лунг, Дамина, или же Фай Малан. Единственная женщина, которой я готов всецело служить и поклоняться – это Атен Аум. Но ты не она, не так ли, госпожа? Даже несмотря на то, что мальчишке-Лайану бы очень того хотелось. Ты – не она. Можешь убить меня голыми руками, светлоокий лунг, посланница богов, точно так же, как мою Нин. Мнение вождей аранских тебе не изменить, не переломить и не перевесить, покуда ты не Атен, но Кровавая Госпожа Аум на моей стороне. Изволь передать сие послание Лайану.

Металлия успела скорчить сложную гримасу из смеси составных, мрачных цветов непонимания, гнева и уязвимости, но так и не предъявила получившуюся картину вождю. Просто ушла, следом за друзьями, а Мен-Нареб вглядывался в спину пятого аркана, и представлял, что метает в неё горящие стрелы, не иначе.

Уже за воротами замка Ар Топкрон, лунги, вернувшие себе оружие, начали повторно переглядываться. Мизраэль перескакивал от воодушевления и восторга из-за вестей о конструкте врат до глубокой печали и сожалений о содеянном когда-то, Элезгор одухотворённо перебирал в голове все возможные варианты дальнейших действий, и только Металлию беспокоили слова Мен-Нареба и касательно Мины, и Лайана, и всего аранского происхождения.

— Я ему глотку перережу этой ночью… тихо, бесшумно, – шипела она, взбираясь на Бротизара. – Он не прав относительно всего, что мы только не задевали в беседе. И аранов в целом, и Лайана. И Дамины. Неужели все вампиры должны следовать старым заветам предков и жить по ним, лишь для того, чтобы таким, как он, «благородным мужам», было удобно делать всё, что в голову взбредёт?

— Он не прав во многом, моя госпожа, – остудил её Элезгор, устремляясь к нужной таверне, через прочную связь с Норвагорном знающий уже верный путь. – Но стоит ли за это перерезать горло? В чём-то он, всё-таки, прав. Лайан никого не слушает, и гнёт свою линию, не принимая во внимание советов и мнения прочих вождей. Сам делает только то, что считает верным. Но знает ли он достоверно, что будет лучшим для целого народа?

— И что ты хочешь сказать? – недовольно изрекла Металлия, хмурясь, чем только вызывала добродушную ухмылку Великого Проводника.

Он так любил её манеру проявлять все чувства без утайки и прикрас. Все эти странные ужимки и искривления бровей, что некоторые зрители могли принять за судороги неумехи-лицедея, попросту лжеца, но только не Серебряный Бык.

— Нам стоит поддержать большинство вождей, но не Лайана? Лишь потому, что они числом перевешивают? Но ведь Лайан прав, у аранов слишком много отсталых правил и порядков, – возмущённо, едва ли не по слогам выговорила хозяйка ясного близнеца. – Вожди не правы. Это то же самое, что происходило в Круге, когда поклонники Лассы, культисты, решили отделиться от н’талов и уйти в Редел, наплевав на Мирсварин, гирсы и здравый смысл. Тебя рядом не было. Они не правы, и мы это знали, и знаем, но их больше. Нам следовало и их поддержать, ведь это выбор большинства? Что теперь скажешь, повелитель?

— Уверена? – заигрывающим тоном шептал Элезгор. – На самом деле, я сам не знаю. Когда-то… думал, что знаю ответ, и что смогу написать его правильно. И к чему всё привело? Успешное выдалось дело? Но для кого? Для тех лишь, кто всюду ищет выгоду, и теперь мы в оковах у самого бытия, хотя прежде были свободными…

— Мы и сейчас свободны. В душе, – возразила Дрейк, лучисто улыбаясь, смотря только вперёд, но не на собеседника.

— Я не знаю правильный ответ для лунгидзуров, Тайли. Усвоить бы такой для нас, лунгов, и не запамятовать на долгой дороге…

— Забвение путешественника! – самодовольно причмокивая, выдал молчаливый Мизраэль.

— Воистину, тан чатар! – подхватил Элезгор уже на подступах к нужной таверне. – Забвение путешественника, сей дар или же проклятье, используй его чары на себе, и прости уже черноволосого, светлый господин. Время настало, и это – правильное время. Это я могу сказать с уверенностью.

Мизраэль дождался, пока Металлия и Элезгор спешатся и направятся к конюшням, но сам выбираться из седла не торопился. Его рослый друг, высокий и довольно высокомерный Элезгор, как всегда сыпал вокруг искусно вырезанными из воздуха, идеально прозрачными кристаллами слов, никогда не зная нужных при этом, не в силах подобрать необходимые, применить к себе самому и сказать кое-кому нечто, не менее ценное. Но высокомерие никогда не причислялось к порокам в лунговской среде, и понятие это переняло неприглядную, грязную окраску лишь после близкого знакомства с иными происхождениями. Особенно с людьми, перемазанными чернью.

Древние думали, что высокомерие – это хорошо, и последняя ступень обязана быть высокой и недостижимой, иначе к чему стремиться на подступах к концу? Все отрицательные черты упомянутое слово полностью раскрывало только в устах людей. Ведь, зачастую не обладающие ничем, помимо материального достатка из карднов или родовитого происхождения, смертные шуты полагали, что перечисленное наделяет их какой-то неповторимой жилкой, делая лучше других. Лунги не верили в подобное, их высокие представления распространялись исключительно на нравственное, на духовное, незыблемое и бессмертное, такое же, как они сами.

Мизраэль нашёл в библиотеке Лайана книгу, первую попавшуюся, и загадал, что по ней и определит, как надлежит поступить с Норвагорном – простить его немедля, или же продолжать мучительную пытку предателя (которая, возможно, даже нравилась чуток мастеру меча). Содержание, сюжет, развязка – всё это подскажет Владыке закона, всегда держащему слово, правильный путь. Ответ. Лунги так не делают или, хотя бы, не должны так делать, ибо всё описанное смахивает на второсортное гадание, но ведь сейчас малый круг в аранских владениях, где жизнь и судьбу всему назначают именно, что звёзды. А разве Норвагорн достоин иного обращения, чем обычный лунгидзур? Заслуживает ли лучшего обхождения?

Помеха заключалась в том, что Мизраэль потерял свою «книгу судеб». Ответ оставался скрыт для второго аркана Хатра под пеленой времён, или же под ветками из вех бесконечностей, на шалаше из которых гнездится ворон-Морок, охраняющий конструкт заклятья врат. Но ныне у лунгов были дела поважнее, чем какое-то там чернокнижное гадание.

Элезгор планировал пройти через Масанреб и побеседовать с городским правителем, в надежде на то, что удастся выведать нечто новое об Иноходце. Костедревень, о коем говорил Мен-Нареб, это культовый объект качнигревов, сейчас всего лишь остов могучего, раскидистого дерева, в одиночестве растущий на возвышении плата Ценд, в середине которого время проело огромную, зияющую дыру. И теперь сквозь дыру эту спокойно бы протиснулся и высокородный аран, и Элезгор, и даже безразмерный владыка земель Масанреба. Собственно, расселину в Костедревне звали вратами духов и принимали её за червоточину, через которую можно проникнуть в Срединный мир (или в Тчелан, как выразились бы лунги), но только при наличии густых туманов, зимой, по обыкновению, минующих Ценд. Разумеется, зима близилась к концу, но вряд ли Элезгор захотел бы ждать первой весенней мглы в вампирском Дэле, да он и не особенно доверял рассказам суеверных лунгидзуров. Тем не менее, что-то там всё же скрывалось.

Тропа, что пролегала сквозь сердечник Костедревня, уводила далеко на восток, а затем чуть северней, к местам предположительного расположения Кор-Мартогина, легендарной аранской крепости, принадлежащей когда-то давно самому Мороку и его сестре-супруге – детям Атен и Телль’Араша, первым вампирам во всём Митсилане. Сейчас в тех краях невозможно повстречать что-либо примечательное, помимо груды старых, почерневших камней, и Проводник всё это понимал.

Но те слова, те самые слова о возвращении домой – разве мог алкинор знать их, никогда не сталкиваясь с заклятьем врат лично? Нет. Он видел конструкт, держал его в руках и даже заучил пару строчек. Такое не угадать, не выдумать так точно, и уж определённо не прочесть по пересечениям звёзд на ночных небесах. Если и не существовало никакого Кор-Мартогина, а Морок давно лежит лицом вниз в землице сырой, то что-то всё же отыскал Иноходец в тенях от горы Ценд. И следовало тщательно проверить, что именно. Воистину, загадочный исследователь – первый из величайших путешественников по незримым мирам, полям Тчелана, вовсе не Эвола. Она никогда бы не обнаружила конструкт врат, ведь сама чувствовала острую, опаляющую ответственность за создание чар. Вернее, за толчок Мизраэля на путь к сочинительству проклятого чертежа. Элезгор был хорошо осведомлён об этом с самого начала и никогда не верил в успех н’тала, первого аркана Хатра, сайлуна лунгов.

Масанреб представлял собой довольно неказистое деревянное селение, обнесённое частоколом, многие здания которого покоились на высоких столбах, наподобие построек Ббудна. Именуемый иногда Влажноземьем, или же просто Смраком, городок не подчинялся напрямую аранским вождям, с древнейших времён занятый качнигревами – представителями ещё одного малого происхождения Мирсварина, которых было затруднительно повстречать где-то помимо родных земель.

Качнигревы, которых злые на язык вампиры нарекли «буквоповторятелями» (за умножение согласных звуков, лишённое всяческого смысла), управлялись самопровозглашённым владыкой, так называемым Хрыч-Королём. Старейший среди своих собратьев, но далеко не всегда так же продвинутый по лестнице образованности и ума, Хрыч-Король носил ветвистую корону хозяина до последнего вздоха. Затем, когда его раздутое и тучное тело односельчане всё-таки сдвигали с трона, вырезанного из великолепного пня, на место взгромождался приемник почившего. Как говорится, за здравие короля!

Но только самый увесистый качнигрев, прямой потомок и наследник безвременно погибшего, имел право претендовать на звание нового главаря. И ключевым доводом здесь становился размер. Поэтому, даже от скромнейшей и любезнейшей качнигревской женщины никто бы не заслышал вздора, что якобы размер не важен и не значителен. Размер (но совсем не тот, что так заботил людей) для буквоповторятелей был краеугольным камнем, как и неподъёмной крышкой на их саркофаге.

Женская же часть населения Масанреба по величине не превышала рослых соктнов и занималась почти всей работой: разведением крупных мокриц и мотылей, которые горожане с аппетитом употребляли в пищу, выращиванием колючих кустарников, ради съедобных клубней, возделыванием плантаций белокрыльника, чьи корневища также шли на прокорм и использовались по-разному. Качнигревы промышляли изготовлением двух очень важных красителей для Предела – индигового, стойкого к выцветанию и добываемого из переработанного растительного сырья, и лазурного, что производился из перетёртых минералов одноимённого оттенка. Вот эти-то минералы и слагали своими яркими пластинами самую насыщенную историю вблизи откосов Ценд.

Определённая доля жителей Масанреба с незапамятных времён поражалась загадочной болезнью, так называемым Ши́бром, и обитатели предгорий всегда подвергались мору больше соседей с низин. Считается, что виновником заболевания выступают крайне мелкие вредители, такие, коих невозможно разглядеть, но можно лишь представить. Они заставляют кожу качнигревов грубеть, наращиваться, изменяют предпочтения в питании – с насекомых больной переходит на избранный вид растений. Почти все мыслительные процессы затухают, и несчастливец превращается в безмозглый сосуд для Шибра. В конечном итоге на коже заражённого проступают кристаллы лазурного камня, и только ради них за захворавшим и присматривают, ибо из этих самых минералов буквоповторятели и изготавливают ценнейший краситель. Сочный, ослепительный, словно свежие, обновлённые весенние небеса. Больных часто именуют рабами Шибра, или же каменными калеками Шибра, их содержат в загонах, подобно скоту, и сие предприятие, прогремевшее дурной славой на весь Мирсварин, величают «Плантациями Шибра». Но, должно быть, нет худа без добра, потому как араны терпят таких зловонных тварей, вроде качнигревов, лишь благодаря Шибру и даже позволяют тем сохранить топорную самобытность.

При приближении к Масанребу по хлипким бревенчатым дорожкам, проложенным сквозь топкие луга, Валентор всё более предавался мечтаниям и живо воображал то, что откроется ему за невысокими деревянными вратами городка, которые украшали гирлянды из местных цветов и раковин улиток. Поселение занимало обширные земли, исконно возникшее возле ключевого болота, что расплывалось по плато у склона горы Ценд и давало начало реке Гилистёкле (здесь известной, как Дикий Крёс). Впрочем, и сами качнигревы способствовали заболачиванию окружных почв – они возводили перекрытия и плотины, пытаясь отгородить свои растительные плантации и угодья мокриц от посягательств неводных – бессменных спутников каждого в Дэле потока, каждой лужицы и озерца. Неводные держались близ воды, тем не менее, всегда сторонились прямого соприкосновения с ней. Да и нетопыри реже пробирались за укрепления Масанреба, защищённого трясиной, попросту тонущие из-за любого неверного движения, ведь деревянные мостики можно было легко разобрать на ночь грядущую.

Имперец ничего не ждал от обветшалого селения качнигревов, не очень-то крепкой твердыне посреди трясин и болот, но обманулся, на этот раз – в высшей степени успешно. В сумерках трудно было разобрать мелкие детали, и неуклюжие домишки местных скрывали занавесы из свисающих ветвей низкорослых деревьев, уже усыпанных нежно-розовыми и сиреневыми бутонами, в преддверии весны. Тут и там из рыхлой почвы вздымались вверх белоснежные цветки белокрыльника – символа Дэля Перевёрнутой Луны, наряду со смазанным полумесяцем («кровоточащем», или же «вымоченной в крови Дион»).

Деревянный путь до города, как и весь Масанреб в целом, освещали преинтересные «факелы» – огромные букеты из крошечных цветков, закреплённые на длинных столбцах вертикально. Выдержанные в специальном, секретном растворе, цветы эти побуждали светлячков виться вокруг, роиться и искрить, вне зависимости от времени года. И этот свет, самый естественный, природно-зелёный, стал завершающим мазком на полотне впечатлений, и приветственным огнём на первых шагах в личную сказку историка, где строения обдавало неправдоподобное дыхание старины, а поселенцы вели почти первобытный образ жизни. Во всяком случае, именно так нафантазировал Валентор. Разве не об этом он когда-то мечтал?

Тёмно-синий, почти чёрный маслянистый блеск болотных вод, с отражающимся на глади зеленовато-жёлтым свечением насекомых, изумрудные листья и травы, опоясывающие Масанреб, белый, бледно-розовый и сиреневатый: точно в таких красках Валентор и пожелал запомнить город качнигревов. И никакой лазури. Три четверти луны всходили над горизонтом, добавляя своих холодных оттенков в общую картину, вырисовывая на лице Металлии странные тени и яркие лучистые блики. Молодой господин представлял попутчицу в венке из цветков белокрыльника и улыбался этому видению, и древняя улыбалась ему в ответ, ничего не подозревающая о человеческих выдумках. Возможно, вымоченная в крови Дион – не так уж и плоха, и вампиры, связанные неразрывными узами с алым и бордовым, вечно тяготеют к чему-то выбеленному. Белоснежному. Такому, на чём не остаётся никаких следов, в отличие от запятнанной линии предков, демонического происхождения, и дурной репутации, полученной благодаря Шаду и Дамине. На луне пятен нет, во всяком случае, кровавых. Никаких подтёков. Лишь размытый, нечёткий мираж прекрасного города из давно забытых снов имперца.

Но он растаял вблизи. Растворился, просто примерещился историку издали. Как же Валентор поразился, когда выяснилось, что местное население далеко от идеала простодушных и приветливых дикарей, не обременённых условностями быта. Они не вели жизнь вольную и независимую от материальных благ, наподобие озёрных эльфов Предела, но лишь делали вид. Как только по улицам города разнёсся слух о том, что в Масанреб завернули путники, да к тому же лунги, жители выбрались из своих шатких домов, вооружённые деревянными подносами, и наперебой предлагали гостям товары собственного производства, вроде грубых бус и безыскусных фигурок божков. И, разумеется, первенство в хаотично вырастающих лавках отводилось красителям, в любой форме и под потребности любого – от сухого порошка до теней для век. Валентор смотрел на происходящее, поневоле широко раскрыв рот, уподобляясь тому самому ротозею, коим его и называли порой недоброжелатели. Лунги оставались предельно равнодушными, не проявляя интереса к происходящему, или только не подавая признаков оного.

В Масанребе имелось несколько домов-гостиниц, обустроенных вполне сносно и приемлемо для всего народонаселения Мирсварина, потому как в город частенько заглядывали родовитые аранские дамы, семьи которых отправляли сюда своих дочерей писать маслом цветы, растения, пейзажи. Аранским женщинам редко дозволялось получать полноценное образование и единственное, чему их учили – так это несложной манере живописи, игре на музыкальных инструментах, танцам, вышивке и всему тому, что после замужества сможет усладить тонкий вкус их будущих супругов.

Безусловно, и здесь всё зависело от клана, и некоторые семьи давно избавились от всевозможных устаревших традиций, но общий порядок вещей всё-таки придерживался законной позиции, и Масанреб служил неким аванпостом для тоскующих вампирских девиц. Благо, что производство индигового красителя было вынесено далеко за границы города, ведь от котлов с варевом распространялась нестерпимая вонь на всю округу, такая, с которой не каждый лунг сумеет совладать, не искривившись, куда уж там чувствительным, знатным вампиршам.

Смекалистые качнигревы быстро сообразили, что скучающие путешественницы падки на всё броское и необычное, ибо им вряд ли посчастливится посмотреть на что-то, помимо стен кланового гнезда и полога колыбели, и приноровились клепать на продажу жалкие поделки. Аранские дамы, как правило не великого ума, зато с увесистыми связками дайнов на поясах, радостно скупали этот хлам, и затем привозили его в замок или поместье, словно бесславный военный трофей. Вот таким путём буквоповторятели обернули целое поселение, свой родной дом, в выгодное предприятие.

Разместившись в одном из постоялых домиков, члены малого круга обустроились на первом этаже за длинным столом и ожидали ужина, но Элезгор не мог терпеть и сразу побежал к Хрыч-Королю. Один. Однако, как бы первый аркан Архива не пытался вытребовать (или выторговать у заправских дельцов – качнигревов) немедленный приём у трона правителя, стража была нема и глуха к уговорам древнего. Стены «Великого Дворца», по сути лишь сарая из глины и веток, засвидетельствовали поражение Проводника, Серебряного Быка, тогда, как тот почти никогда не проигрывал и брал штурмом любые укрепления, возводились ли они на дни, на века или на целые тысячелетия. Элезгору хватило бы единожды топнуть ногой о твёрдую почву, дабы обречь сей оплот на крах, на обвал. Жаль только и на веху вокруг не найти подобных сокровищ – всюду мягкая, слизкая грязь и вода. Но из королевской резиденции выбрались вельможи и заверили чужака, что следующим днём его радушно представят Властелину городка. И лунг побрёл обратно с пустыми руками.

Подходя к нужному крыльцу, Элезгор заметил, что имперец почему-то опять опустошает желудок близ жилища, и нахмурился. Оказалось, что до этого Валентор с превеликим наслаждением лопал похлёбку, в которую хозяйка таверны настрогала щедрую порцию хрум-кирпича специальной тёркой.

Многое можно сказать об этих хрум-кирпичах, но многого говорить и не требуется, особенно кому-то впечатлительному и со слабым животом. Ведь этому «кому-то» почудится вдруг, что слышал он достаточно, даже чрезмерно, сверх сил своих наелся слухов. И с высоты свежеприобретённых знаний, когда он взглянет на произошедшее, всё представится ему каким-то не съестным, дурно пахнущим, и вот его уже мутит и голова идёт кругом, а проглоченное просится наружу, подступает к горлу и спешит покинуть «здание».

А что, если этот «кто-то» – Валентор?

Хрум-кирпичи – это просто слепленная, высушенная и спрессованная масса из перетёртых корневищ растений, которую размачивают и трут в пищу. Брусочки не слишком-то аппетитны внешне, но на вкус они неплохи, в большей мере как приправа, как дополнение. Другое дело «мясные» хрум-кирпичи, приготовленные из измельчённых мокриц и мотылей. И именно такой «изыск» угодил в миску Валентора. Имперец ел и довольно улыбался, пока не поинтересовался у Металлии, а что же на самом деле он поглощает. Она ему, конечно, не ответила, только многозначительно увела взгляд в угол – лунги не то, что складно лгать, они и умалчивать-то добросовестно не умеют. И тогда Норвагорн выдал всю правду и с пристрастием расписал историку процесс изготовления хрум-кирпичей. После чего Валентора неминуемо объяла тошнота, человек не смог с ней справиться и выбежал на улицу.

Помимо съедобных брусочков, вонючего варева из корневищ белокрыльника, мокриц и гигантских мотылей маха качнигревы выращивали ещё один примечательный фрукт – так называемый лу́рмин-ру́ми, знаменитый на весь Предел. Продолговатый, овальный плод покрывала тонкая, светло-персиковая кожица, прорывающаяся по бокам и пропускающая через себя вязкую, липкую субстанцию тёмно-бордового цвета, напоминающую капли драгоценных каменей. Прорывы растягивались вдоль фрукта упорядоченно и закономерно, вторя форме его тельца, придавая плоду облик необычной, дорогостоящей безделушки. Металлия очень хотела, чтобы Валентор попробовал лурмин-руми, чья сочная мякоть с утончённым, сладковатым привкусом могла унести едока в мир иной, но до конца зимы фрукты не доживали, исключительно в сушёном виде, лишённые былой неповторимости, наравне со всей влагой.

Пару диковатых блюд спустя, неважно приспособленных для чужестранцев, лунги выбрались наружу. За постоялым двором высился небольшой насыпной холм – клочок устойчивой почвы посреди болотищ. Холм, укрытый от любопытных взоров поникшими ветвями раскидистого деревца, что готовилось вот-вот зацвести, устилали добротные ковры, сверху припорошенные шёлковыми подушечками. Здесь приезжие дамы любили отдыхать и делать зарисовки. Теперь же на горе из подушек нежился Элезгор, едва утоливший голод. Он раскурил трубку с араком, позаимствованную у Металлии, смачно затянулся и выпустил густые клубы дыма, будто возвращая привычные туманы Дэля Перевёрнутой Луны на первозданные места. Проводник глядел вдаль, на мерцающих насекомых, лунные лучи и отблески в мутной воде, на то, как Валентор обсуждает что-то с буквоповторятельницей, орудующей лампой на шесте, голову которой прикрывал грязно-красный капюшон. Они оба бурно жестикулировали, качнигревка то и дело разводила руками по сторонам и указывала на какую-нибудь постройку и следом что-то торопливо объясняла гостю. Тогда Шиэндин вносил пометку в свои бумаги при помощи дашра, предмета, созданного собственноручно Элезгором.

К Проводнику размеренно подошла хозяйка ясного близнеца в расстёгнутом пальто, в лаковых чешуйках коего отражался тусклый свет болотной ночи. В руках она держала кувшин, доверху заполненный отвратительным пойлом, тем единственным хмельным напитком, что удалось ей отыскать на прилавках таверны. Сваренная из прокисшего сока фруктов и гниющих цветов, брага эта славилась другим дурным ингредиентом – червячками, живущими на дне ёмкости и придающими питью «сложное благоухание». Металлия молча протянула сосуд Элезгору, но тот так же молча отстранил её руку с «даром».

— Здесь не подают вильтеарского, господин. Вот досадно! – забавным тоном изрекла Металлия, присаживаясь на подушки рядом с другом.

— Благодарю, моя дорогая, но мне болотная вода более по духу близка, нежели… это… Посмотри, твой парнишка неплохо вписался в пейзаж, может, здесь его и оставим? – усмехнулся Элезгор, поворотом плеча указывая на Валентора, всё ещё разговаривающего с коренными жителями, которых прибавилось возле паренька.

— Да… здесь, хотя бы, безопасно. Я бы хотела его оставить в Масанребе до нужного момента, отменное место для него, по вкусу, а ещё лучше, где-нибудь в Империи. Но ведь он на такое не согласен.

Голос её прозвучал обстоятельно и вдумчиво. Проводник посмотрел на женщину, прищурился и слегка двинул головой, из-за чего его серебристые волосы рассыпались и заблестели.

— Тайли, я же шутил. Говорил несерьёзно. Но если ты настаиваешь, давай побеседуем всерьёз. Я считаю, что это – скверная затея. Ты не сможешь отлучить его от жизни, соответственно, и от всех опасностей уберечь. Зачем ты всё усложняешь? Расслабься. Рад был бы посодействовать в этом, но разве теперь тебе интересно такое? – он поиграл бровями, печально хмыкнул и прикрыл веки.

Металлия только злобно фыркнула.

— Но, если мы откровенны друг с другом, – молвил Элезгор, заглядывая в нутро собеседницы своим именитым пророческим взором, – то я вынужден добавить ещё кое-что. В лучах полуденного солнца обычные капли водицы блестят изысканней любого бриллианта. Но что будет, когда солнце сядет и воцарится мрак?

— О, нет. Довольно, – взмахнула она рукой. – Этого мне и без тебя хватает. Нравоучений.

За спиной Металлии зелёные огни блуждающих светляков мерцали ярче и назойливей майновых искр.

— Наловить светлячков и запереть их в банке. Светлячки умерли, свет погас, – поучительным тоном выговорил повелитель Архива.

Затем глубоко вдохнул арачного дыма из трубки подруги в последний раз на сегодня и вернул вещицу владелице.

— Доведу до твоего сведения, владыка: не будет никакого мрака. Только свет.

— Ну, раз так, – переведя всё в шутку, хмыкнул Элезгор. – Если будет только свет впереди, то я пойду за тобой без промедления и без сомнений даже с завязанными глазами, лишённый ног.

— Что? Нет! – засмеялась древняя. – Это же не мой личный свет. Не ходи за мной. И не хоти идти. Я заведу тебя в трясину, или в зыбучие пески времени. Тьма всегда со мной, и я беру её с собой, куда бы ни пошла.

Она произнесла это раскачивая головой, подчёркивая неодобрение, но игриво скалясь.

— Не мой свет, – загадочно прошептал лунг. – Немой свет, немой конструкт. Не мой.

— Прекращай… тебе и пить, право, незачем. Ровно, как и сходить с ума.

— А, вот она, наша Атен Аум! – громогласно объявил Норвагорн, подкравшись к парочке.

Металлия выдала мастеру меча кувшин, и он без раздумий принял выпивку. Совершив пару могучих глотков, бывший учитель присел рядом с бывшим патниром, взял в руки собственные волосы и приложил их к лицу Металлии, примеряя обновку к образу Дрейк.

— Вот, поглядите! Теперь никакой разницы. Во всяком случае, Лайан точно не заметит.

— Раз так, то мы лучше тебя нарядим в платья и причешем на манер аранской женщины. И предложим в роли невесты Мен-Наребу. Ну, или же Лайану. Как свезёт, – ответила Великая Госпожа, старающаяся не огрызаться на друга, но всё же зубы ему показавшая.

Будто Норвагорн не знал, как в былые времена хозяйка ясного близнеца переживала, полагая, что она сама – демон, родом из Тчелана, наподобие Телль’Араша. Или же не демон вовсе, но Атен? Та тоже была майндзуром, связанная с вратами прочной порочной связью, и с аранами тлетворным участием и расположением к ним. И конь. Даже жуткий Тчеланский конь Металлии, возможно, след не Телль’Араша, но отпечаток Атен? И Мен-Нареб случайно узрел истину, просто угадал? Дрейк не верила в это, но лишь потому, что не хотела верить. Как всегда.

— Она – не Атен. Я знавал Атен, и она – не Атен, – твёрдо заключил Элезгор, почувствовав перемену в пятом аркане Хатра.

Великий Проводник пожалел, что рассказал Норвагорну слишком многое о беседе в стенах замка Ар Топкрон.

— Разумеется, – согласился черноволосый. – Это забавы ради сказано. Вы что такие мрачные?!

К компании подошёл Мизраэль, держащий руки сомкнутыми на груди. Не произнёс и звука. Все четверо уставились вначале на Валентора, затем на луну, что высоко взошла над горизонтом на фоне города чужих светил.

— Здесь… так тихо, – мечтательно проговорила Металлия.

— Да. Тебе всегда нравились болота, – подтвердил Норвагорн. – Ты тяготела к ним. Помнишь, как мы вдвоём на худой лодочке охотились за белоснежными змеями Пакка с радужной чешуей в запрудах Ам-балас, недалеко от Кура?

— Конечно, помню, тан чатар. Забвение – не мой удел.

— В том твоя беда, – усмехнулся мастер меча, поднося к губам кувшин с дурманящим напитком.

— Постой, ты брал её с собой на охоту в Ам-балас?! – неожиданно сурово выпалил Мизраэль, устремляя на чааруна взор сапфировых глаз, об острые грани которых порезаться проще простого. – Меня ты никогда не приглашал.

— Что? Вздор! – рыкнул Норвагорн. – Это ты никогда не хотел лезть со мной в мутную воду. Там, видите-ли, сыро и грязно, и твое белое господство непременно замарается. Я множество раз упрашивал тебя отправиться со мной в Ам-балас, только ты всегда отказывал. А Тайли и просить не надо, она любит подобные места.

Мизраэль всплеснул руками, разъярённо засопел и удалился. Хозяин мрачного близнеца устало вцепился пальцами себе в загривок и взъерошил волосы, вместо того, чтобы пуститься вдогонку.

— Покину вас, – прошептала Металлия, положив ладонь на плечо мастера меча. – Пора прогнать этих попрошаек, пока они не опустошили карманы Валентора подчистую.

Она указала на толпу качнигревов, что обступили имперца и уже хватали его за одежды, перетягивая полы пальто то туда, то сюда.

— Неужели там залежалось что-то ценное, не одна лишь пустота?! – язвительно прокричал Норвагорн вслед уходящей, пробуя держаться, тужась не рассыпаться до конца.

Он чувствовал себя каким-то жалким и ничтожным, так, будто это его сейчас крючком отловили на живца. Чувствовал, что ещё чуть-чуть, ещё одно грубое слово, ещё один пренебрежительный взгляд, и он рассыплется зёрнами, словно прекрасное жемчужное ожерелье на шее аранки. Удушающее, обвивающее горло кольцами из блестящих змей Пакка, смыкающееся звеньями-петлями, ряд за рядом, и тугое, и тяготящее убранство. Но непрочное. Вдруг порвётся нить и разлетятся все жемчуга. И даже если мастер меча соберёт затем бусины и составит из них украшение, вернёт ожерелью первозданный вид, так, что посторонний не заметит ни узелков, ни сколов, ни трещин, Норвагорн будет знать, что жемчужины никогда более не займут прежние, истинные места в цепи. Последовательность нарушится, и ничего уже не поменять. Нет… не мастер он ныне, а сущий дилетант…

— Иногда пустота – и есть самое ценное, – зачем-то проговорил Элезгор.

Норвагорн нехотя поднялся на ноги и побрёл прочь с холма, на поиски белобрысого. Обнаружил его под небольшим, поникшим деревом. Лунг любовался неполным диском Дион через обрывки ветвей.

— Зимняя, морозная луна Предела осталась позади, где-то над Эль’Тариотом, или севернее, – шепнул мастер меча, пряча руки за спиной. – Эта же – прогорклая, взошедшая над гниющим цветком болот.

— Продрогшая мне по нраву больше, – внезапно ответил задумчивый Мизраэль. – Продрогшая луна не прогоркнет даже здесь.

— В отличие от твоей обиды, – уязвлённо отметил Норвагорн, вглядываясь в лицо друга и ища на нём одобрение… или ободрение? – Не прогоркнет, но подгорит.

— В Телль’Дионе я читал книгу, что увлекла меня, впервые за долгие годы. Но затем где-то потерял её, и теперь не могу вспомнить, как и где. Не знаю, к чему всё привело.

— Ни к чему. Вопрос неизменен, вопрос открыт. Это – кольцо, а может и спираль, но только сверху? Тебе яснее, ты чаще на всех свысока взираешь. О лунах я в той книжице идею подчерпнул.

Внезапно Мизраэлю всё стало предельно ясно – и куда пропала книга, и почему он не мог отыскать её, и когда видел в последний раз. Нет, она вовсе не провалилась сквозь ткань мироздания прямиком в Редел (или же в Тчелан), но угодила в недобросовестные руки его чааруна, что решил прочесть загаданное будущее и узнать ответ первым, не в силах дожидаться более милости небес.

— Зачем ты это сделал? – грозно повторил второй аркан Мирн Хатра уже надоевший вопрос о поведении друга во времена Ранд’юра.

— Хотел заполучить одного-единственного и сказать, наконец, то самое слово на хатре из пяти букв кому-то, ничего не страшась, не опасаясь. Или же желал, чтобы ты собственноручно отнял мою тяжёлую, больную, скверную голову от погнутых плеч? Не знаю. Ты мне скажи, тан чаарун.

Мизраэль свирепо выдохнул, всё ещё не верующий словам друга, и не способный понять первопричин предательского поступка того. Но, может, луна, взошедшая сегодня над Масанребом, превратится в свидетельницу начала примирения, которым и завершится долгий процесс разбирательства? Во всяком случае, Металлия права, и светлый господин уже давно простил мастера меча в душе своей, просто не желал сдаваться, хотел наказать виновного строго и с пристрастием. Так, как хозяин мрачного близнеца того заслуживал. Но впоследствии выяснилось, что ни судья, ни сам подсудимый не знали, как именно следовало это проделать, чтобы всем хватило сполна и все покинули зал справедливости удовлетворёнными. Прогорклая луна, или же продрогшая… это по-прежнему одна и та же Дион, что светит всему Пределу одинаково. Безразлично.

Мизраэль провёл большим пальцем левой руки по браслету из тайлина, на отполированной поверхности коего значилось заклинание о закрытии врат. Холодное, леденящее прикосновение к чему-то яркому и лучистому, так похожему на Дион. Или же более других вещей в Мирсварине луну напоминает жемчуг, звенящий, перламутровый, с розовыми и серебристыми переливами, которой если и рассыплется, то уже вовсе не собрать его?

Разве можно отвернуться от истинного друга, даже если тот намеревается отрубить тебе голову, или же дёргает за ниточки, словно дешёвую куклу, планируя разыграть партию нечестивца в кадрон для двоих? Нет, лунги так не делают, и тем самым славятся на весь Мирсварин. Мизраэль не обязан понимать поступков чааруна или принимать их, он не должен следовать его дорогой, если не одобряет избранного пути. Но и отворачиваться тоже не имеет смысла. Просто потому, что это невозможно. Белый господин со всей самоотдачей пытался отвернуться, чтобы увидеть свет. Но ничего не вышло, без Норвагорна, почти что хозяина мрака, он видел только тьму.

Когда прочие лунги разбрелись по комнатам, Металлия и Валентор заняли пустующий холмик. Имперец крепко обнимал возлюбленную, а та прижалась к его груди. Она просила его вернуться в Эль’Кавре, убеждала снова, на что молодой господин ответил спокойно:

— Тайли, хватит уже, не береди эту рану, иначе она никогда не зарастёт. Не заставляй меня повторять одно и то же до скончания лет.

— Одного раза мне всегда мало.

— Нет, не надо, – посмеялся он. – Не играй со мной. Мне только одна игра нравится с твоим участием. Но разве это – уместное время для неё?

Дрейк многозначительно хмыкнула, решив, что всё-таки отыщет нужную тропу сквозь эти топкие болота, по которой Валентор и двинется в обратный путь.

В свежее утро, которое выдалось влажным, но не сырым, приятным, древние гости Масанреба поторапливались на приём к местному правителю, к Хрыч-Королю. Посетителей, как правило, не допускали во дворец властелина, и исключений не делали даже для лунгов, посланников Круга (богов?). Потому как, если сделать исключение одному, вскоре придётся делать и второму, и вот у престола уже толпится вереница из каких-нибудь соктнов, или мартышек, и ресницами не успеешь взмахнуть. Недалеко от «Великого Дворца» простиралась насыпь из чистейшего, золотисто-белого песка, с масштабным креслом посередине, свободной площадкой для поклонов и скамьями, растянувшимися вдоль полосы.

Всё происходящее походило на театр, весь этот город, и нашёптывало Валентору два нелестных слова: «ярморочный балаган». Трон, сооружённый из громадного и разветвлённого пня, пустовал, тогда как Масанребскую «сцену» уже заполняли вельможи, принцы низшего порядка и часть имеющихся жён короля.

Перед появлением правителя низкорослый и худощавый распорядитель церемоний, постоянно прижимающий к груди короткий посох, что завершался увесистым маслянисто-жёлтым, полупрозрачным камнем, наставлял лунгов, как следует вести себя в присутствии венценосной особы:

— Славный господин, великий владыка, иногда очень долго п-п-п… П-п-п…

Элезгор всем своим видом показывал терпеливую заинтересованность, как и полную неспособность предсказать то самое, что силился произнести качнигрев.

Валентор же смотрел только на исполинский трон, между иссохшими корнями которого древесные грибы выпячивали свои сморщенные, ороговевшие тела размером с голову имперца.

— П-п-п… П-повторяет одну и ту же букву, но вы никогда не должны пе-п-п-п…

Металлия устало закатила глаза, но Проводник так же спокойно и миловидно улыбался, надеясь расположить к себе собеседника. Действует ли лунговское сат на столь жутких созданий? Вряд ли кто-то удосужился проверить.

— Пе-п-п… П-п-пе – тужился распорядитель, делая при том крайне сосредоточенное лицо несчастной жертвы пыток.

— Перебивать? – тихо, аккуратно предложил Элезгор.

— Перебивать! – воодушевлённо подхватил тощий прислужник Хрыч-Короля. – Никогда и ни при каких условиях вы не должны перебивать владыку, даже если солнце провалится сквозь землю! Даже если демоны подберутся к трону! Даже если нога Ваша западёт в Срединный мир туманов. Слово владыки главное и священное, и никак нельзя прерывать его благочтивую речь.

— Благочестивую? – прошептал Валентор, поглядывая на Металлию и вызывая её несдержанный, вольный смешок.

Хозяин церемоний ничего не услышал, только поманил за собой Элезгора и прочих посетителей искривлённым пальцем, и похромал ближе к трону. Качнигревы знатного происхождения любили навешивать на собственные одежды длинные связки скверно обработанных минералов, крепя нити с бусинами за специальные крючки, и от движений закостенелого и старого распорядителя разносился звон на всю площадку. Сидячие места на скамьях у насыпи занимали коренные обитатели города, ведь им редко представлялась возможность поглазеть на настоящих лунгов, к тому же, каждый буквоповторятель без всякого повода рад был посмотреть на Хрыч-Короля. Десятки возбуждённых, рыжеющих зенок следили за иноземцами, и от надзора этого не ускользнул бы самый крошечный выпад рукой. Теперь историку казалось, что он лично и члены малого круга превратились в жалких, ничтожных бродячих актёров, готовящихся дать долгожданное представление на задворках мира, заселённого разумными существами.

— Т-т-т… Только не следует вычернбрёжниваться и вывекабрежиться перед повелителем, – качнигрев продолжал давать ценные указания Элезгору, сыпля непонятными словами вокруг.

Валентор недоумённо поднял брови, будто переняв такую особенность у своих спутников, но никто немедленно не предоставил имперцу столь необходимые справки касательно речи жителей болот. Помимо того, что жабий народец заикался почти в каждом предложении, так он ещё и тяготел к созданию новых, нелепых и бессмысленных выражений. И любой говорящий с качнигревом рано или поздно неизбежно задавался вопросом: а что всё это значит? Владыка Элезгор, вызвавшийся единолично беседовать с Хрыч-Королём, счёл, что сие не значит ничего, и принял трезвое решение просто не обращать внимания на наборы букв, неизвестные ему до разговора, и несуществующие вовсе.

— Всё ясно, досточтимый господин, – сказал повелитель Архива в то время, когда ясным оставалось далеко не всё.

Вскоре нагрянула процессия правителя Масанреба. Необъятный, уродливый Хрыч-Король двигался первым, несмотря на то, что каждый шаг давался с великим трудом его массивной туше. Выше Элезгора, толще самого упитанного быка мараюма, король переступал с ноги на ногу, и Валентор почти чувствовал, как содрогаются земли. С ветвистой деревянной короной на голове, усыпанной лазурными кристаллами и пластинчатыми бронзовыми серьгами, покрытыми патиной, глава города создавал неприятное и отталкивающее впечатление. Из одежды на нём значилась только набедренная повязка, увешанная нитями из драгоценных камней и отороченная жёстким седым мехом. Неужели даже в Мирсварине, месте, удобном для жизни, не нашлось уборов, способных прикрыть заплывшие жиром телеса этого монстра?

Спину серовато-пепельного чудища испещряли спутанные лабиринты из ороговевших, шелушащихся наростов. И Валентор, которому следовало бы ухватиться за собственную нижнюю челюсть крепче (дабы та предательски не распахнулась и не изобличила его), разглядел промеж спинных складок Хрыч-Короля нечто. Нечто невнятное, неоформленное, то, что уже ни в какие рамки не лезло и не шло ни в какое сравнение с виденным историком до момента сего. Подвижное и янтарно-жёлтое, оно смахивало на икру или полупрозрачные яйца без скорлупы, и при перемещении владыки раскачивалось и колыхалось, словно едва застывший студень. Впоследствии лунги поведали ошеломлённому имперцу, что это – будущие качнигревы, полноправные жители топей Масанреба, пока что, правда, недозревшие. Когда-нибудь, как настанет для таких свершений время, головастики окрепнут, подрастут и покинут «отчий дом», уютно вписанный в спину правителя и его родственников мужского пола. Затем, однако, король и пожрёт большую часть собственного выводка, икру для которого отложила каждая из жён главы, но таков уж ход жизни качнигревов, чья пища, быт, ровно как и само существование, казались для гражданина Ривер-Немма неудобоваримыми.

Хрыч-Король воссел на трон, неизвестно как не проломившийся под таким весом, и окинул взглядом стоящих перед ним лунгов.

— Изумрительно! – воскликнул исполинский зверь. – Лунги явились к моему двору! Чего изволите, г-г-г…

Короля обступила свита из низкорослых дам, его супруг, украшенных деревянными венцами и тяжёлыми бронзовыми серьгами, наподобие тех, что находились на правителе. Позади женщин выстроились другие крупные мужчины, царские сыновья и внуки, что пережили долгий и сложный процесс «созревания» на спине отцов, не став затем закуской на пиру.

— Г-г-г… Г-г-г…

На дряблой груди Хрыч-Короля, пестрящей бородавками и язвами, блестел артефакт великолепной работы, выполненный из чистейшего золота. Круглой формы, он содержал в себе семь «лепестков», вырезанных из лучших драгоценных камней Предела – здесь был и рудас, и изумруд, и сапфир, и илим-талаум. Сердцевиной талисмана стал сияющий кристалл, огранённый полусферой – тёмно-бордовый и наливной, словно свежепролитая кровь, в чреве своём таящий серебряные металлические блёстки. Редкий, неопознанный владельцами минерал, скорее всего, представлял собой лишь разновидность илим-талаума и назывался ру́миндан. Качнигревы звали его руми-руми, без затей.

Хрыч-Король плохо говорил и туго изъяснялся, но до одури любил это бесхитростное дело, чем и доводил подданных до настоящей дурноты и истинного головокружения. Дамы теряли сознание в его почитаемом присутствии, но вовсе не из-за величия или лучезарной красоты правителя, как он сам считал.

Поэтому, ушлые вельможи и советники «изобрели» новый, весьма ценный ритуал, что свежим ветерком пронёсся по затхлым болотищам. Отныне и впредь всякое постановление владыки обязано было оканчиваться прикосновением когтистого, царственного пальца к минералу из подвеса, цвет которого и обозначал определённую команду для подчинённых, превращённую сим магическим действом в указ. В скором свете Хрыч-Король уже лично предпочитал общаться с прислужниками, как и с народом, при помощи артефакта на груди, и не тратить слов. И когда хозяин трясин дотрагивался до кровавого руми-руми в центре регалий, это знаменовало прекращение бесед и любых пререканий, и замещало собой приказ; «повелеваю, так тому и быть».

— Г-г-г… Г-г-г… – всё пытался вымолвить задуманное Хрыч-Король. – Господа! Чем обязан видеть Вас посреди скромных угодий моего прадеда, деда, отца? Владыки Предела перед Владыкой Масанреба!

— Многочтимый Властелин, мы явились к тебе не удовольствия ради, хоть видеть тебя для нас определённо отрадно, но по немаловажному вопросу, – заговорил Элезгор своим красивым, мелодичным голосом, плавно жестикулируя, как будто рисуя в воздухе ноты будущей песни. – Давно, возможно, ещё до твоего восшествия на престол, Хрыч-Король, господин, здесь бывал загадочный путник по прозвищу Иноходец. Хромой на правую ногу, со сморщенным лицом. Может лунг, а, может, эльф. Он разыскивал некое заклятье. Или же останки Кор-Мартогина. Его обитателей. Знаешь ли ты что-то об этом?

Повелитель города недовольно дёрнулся и засопел, будто обрюзгший, гигантский дракон при смерти. Распорядитель церемоний проворно подобрался к уху хозяина, воспользовавшись приставленной к трону лестницей, и прошептал: «перед Вами, Владыка, второй, третий и пятый арканы Мирн Хатра, участники Круга, и их уважаемые спутники, лунг-музыкант, и человек».

— З-з-з… З-з-з… З-знаю я что об этом? – громогласно, нескладно и хрипло повторил король. – Ч-ч-ч… Ч-что лунгам понадобилось у нас в Масанребе? Что я знаю о странном искателе заклятий?

Металлия недоверчиво нахмурилась, незаметно опуская пальцы на рукоять ясного близнеца Тельмасс. Кто в силах сказать, до чего владыке Элезгору удастся договориться с этим боровом, изменённым каким-то недобросовестным заклятьем, а до чего нет? И вообще, что на умах у жителей замкнутого селения? Сама она почти никогда не имела дел с качнигревами и не могла представить, на что позволительно рассчитывать теперь, а на что – лучше не надеяться.

— Н-н-н… Н-н-н… Негоже приминавешивать и бежеваться. Кое-что з… з-з-з… З-з-з…

Когда Хрыч-Король говорил, а, вернее, пытался сказать хоть что-то, незамутнённое бесконечными повторами звуков, все прочие качнигревы сидели или стояли смирно, недвижимые. Не способные даже дышать, как показалось Валентору.

— З-з-з… З-з-з… Знаю! – торжественно объявил правитель и лицо Элезгора просветлело в тот же миг.

Распорядитель церемоний взмахнул посохом, произвёл в воздухе пространный жест руками и поклонился, как будто подчёркивая значимость произнесённого правителем.

— Знаю, что это было очень давно… – продолжил Хрыч-Король на удивление ровным голосом, почёсывая собственный подбородок увесистой, когтистой рукой. – Был тут один увечный. Так его и прозвали мои предки – Увечный. Ходил, разыскивал. Вынюхивал. Высматривал. Он предложил моему прадеду очень ценную вещь.

— Очень ценную! – подтвердил хозяин ритуалов.

— Это руми-руми! Камень руми! Его не хватало нам. Так гласит легенда. Я н-н-н… н-н-н… не-н-н… Ничего не помню об этом, меня же тогда ещё не было… разумно… – король почесал бровь длинным, тёмно-синим когтём, или всего лишь поскрёб место над мутным глазом, где у нормальных ниедов располагается бровь. – Но говорят, то был истинный лунг, а не какой-то там эльф остроухий. Разве эльф мог владеть столь чудесным очарованием? И предложить его нам? Не думаю. Не знаю, чем вам п-п-п… п-п-п… п-п-п…

Элезгор слегла прищурился и мысленно приготовился к худшему.

— П-п-п… п-п-п… Помочь! – злобно прошипел Хрыч-Король, уже растративший, вероятно, всё своё прибережённое красноречие. – Но Бат поможет. Бат старая. Она всё видит, знает всё. Многое помнит, а то, что не помнит, то растолкует с помощью колдовства… Идите к ней, л-л-л… л-л-л… л-л-лу… Лунги!

— эр’Аман-Тар, – поспешно добавил распорядитель, вновь склоняя голову и взмахивая руками.

Исполинское чудище на троне задело пальцем тёмно-бордовый кристалл в центре нагрудного амулета, возвещая тем самым всем и каждому, что беседа окончена и хозяин своё слово изрёк. Затем король утомлённо прикрыл глаза и тут же сладко засопел, позабыв и о просителях, и о церемонии. Перетрудился, бедняга, провозгласив наилучшую, стройнейшую речь за долгие годы. Металлия и Норвагорн неоднозначно переглянулись, но припасли тычки, колкости и грязные остроты касательно увесистого правителя для частного использования, к ужину, под завесу дня. Во всяком случае, Хрыч-Король очутился более здравомыслящим, чем изначально представляла хозяйка ясного близнеца, и избрал верную дорогу – с лунгами не спорить и не пререкаться.

Худой распорядитель с покатыми плечами неспешно подобрался к Элезгору и снова поманил его жестом за собой. Серебряный Бык оглянулся на друзей, но пошёл за качнигревом. Примеру владыки Архива последовали и прочие гости, цепочку замыкали Металлия и Валентор.

Звучное «Бат» было вовсе не именем какой-то прославленной чудотворницы среди качнигревов, но должностью верховной жрицы, и единственным чтимым местом, отведённым женщине в обществе буквоповторятелей. Бат слыла проводником в мир усопших, звеном, что поддерживает связь между предками и живущим ныне поколением, соединением между небесами и землёй, и истинным гласом богов, стражем Костедревня. Теперь этот пост занимала старуха, чей возраст уже перевалил за девятый десяток и медленно и неспешно (или, наоборот, галопом?) стремился к звонкой сотне – небывалому для качнигрева числу. В дополнение, колдунья умудрилась на исходе лет подцепить болезнь Шибра, рассудок её покидал, и она стояла на пороге превращения в каменного раба и калеку, при котором тело её преобразилось бы в материнскую почву для прекрасных, пластинчатых кристаллов лазурного камня. Но заменять обветшалую Бат не торопились, несмотря на то, что вокруг неё вились целых три преемницы, с глазами, незамутнёнными возрастом, и трезвым умом с менее дряхлыми туловищами. Не имелось у замен главного – уважения и расположения городских жителей, и, в особенности, доверия правителя Масанреба.

Элезгор не предвкушал предстоящую встречу с духовным лидером Масанреба, считая Бат то ли безумной гадалкой, то ли потомственной обманщицей, выдающей себя за целительницу и проводника несуществующих богов. Но, желая более чётко прояснить ситуацию с Иноходцем-Увечным и прогуляться сквозь Костедревень, первый аркан Архива покорно следовал за распорядителем церемоний, которой лично вызвался проводить лунгов в нужное место, расположившееся выше в горах, ближе к Ценд.

Покинув Масанреб с малых, незаметных северных врат, лунги ушли на северо-восток по привычной деревянной дорожке, довольно быстро, правда, свернув с неё на тайную тропу. Поднимаясь всё выше к Ценд, они миновали и плантации Шибра – бессчётные загоны для больных качнигревов, бесчеловечные условия в которых произвели неизгладимое впечатление на Валентора. Наподобие грозы в разгаре снежной зимы, что если и случалась когда-то на самом деле, то всё равно жители Мирсварина оставались глухи и подозрительны к россказням о ней. Помимо прямых очевидцев, на коих несвоевременное буйство стихий налагало отпечаток до конца дней, в воспоминаниях сотворяя варево из страха, перемешанного пополам с любопытством.

— Неужели мы ничего не можем сделать для этих несчастных? – растерянно прошептал Валентор, взирая на рядом идущего Норвагорна.

Он продемонстрировал древнему потерянные глаза верной собаки, брошенной хозяином перед изваянием могущественных весов, на чашах которых начертано «милость судьбы» и «её произвол».

— А что тут сделаешь? – равнодушно вопросил Норвагорн, вообще не заинтересованный в происходящем. – Могу перерезать всех погонщиков рабов Шибра, ради тебя, прекрасная принцесса из Ривер-Немма.

Черноволосый надменно хихикнул, роняя кисть как бы случайно на рукоять возлюбленного мрачного близнеца Тельмасс. Лунг живо и трепетно представил, как обнажает клинок, как лезвие подмигивает ему в лучах тусклого предболотного солнца и как летят ниц головы качнигревов, в последнем, смертельном поклоне до пят для существ сильней и выше их, по заветам звёзд былых времён.

Возможно, имперец прав, и следует точно так и поступить, ведь это – справедливо и верно? Как поступил бы лунг прошлого, обыватель «былых времён», тот, что всё ещё живёт где-то внутри мастера меча и тот, кому до всего вокруг имеется дело? Тот, кто руководствуется исключительно личными представлениями о нравственности, возводит на пьедестал идолы, вырезанные из хрупких и мутных кристаллов незрелых, незримых представлений, надежд? Он стал бы молча проходить мимо, побежал бы вперёд, к другу-Элезгору, великому мудрецу Предела, осведомляться о его мнении, или же просто взмахнул мечом, объятый горячим порывом? Хорошо ли, что такой лунг застрял где-то позади? И насколько это позади далеко ушло от нынешнего Норвагорна?

Пожав плечами, бывший третий аркан Мирн Хатра, Поборник закона и правды, продолжил рассуждения:

— Но кто тогда позаботится о больных? Наверное, тебя здесь поселим, как няньку. Или в итоге мне придётся перерезать и погонщиков, и самих рабов. Но тогда, когда сюда явятся караваны вампиров за редким лазурным красителем и не отыщут необходимого, вряд ли аранские правители и дальше пожелают закрывать глаза на самоуправление Масанреба, и вряд ли позволят болотному народу спокойно вздыхать, без свиста и насмешек кнута. Есть ещё качнигревский индиговый, конечно, но этого мало, и производство его ужасно смердит, будто сами буквоповторятели… в общем, далее дорисуй картину сам. Тайли, вроде, говорила, что ты это умеешь, и воображение у тебя богатое.

Валентор только смущённо вглядывался в светлое и прекрасное лицо Норвагорна, и за спиной молодого господина мелькали безвольные каменные калеки, толкущиеся за загоном и монотонно мычащие, словно жуткой скот из живых мертвецов, что порос лоснящимися кристаллами лазурного цвета. Обломки былых себя, только и всего.

Неужели такое всемогущее создание, как лунг, вероятно, дитя самих золотых богов, столь же беспомощно перед ликом жестокой природы и перед природой жестокосердия разума, как и посредственный смертный? Владыка Элезгор мог бы выдать, что природа не жестока, она безразлична, и не упивается безусловным господством, ведь для подобных проделок необходим складно мыслящий мозг, но Проводник не слышал беседы двоих, идя за распорядителем церемоний, погружённый в собственные фантазии.

Взобравшись на небольшой каменистый склон, что разграничивал плантации Шибра и владения Бат, путники приметили силуэт Костедревня – толстоствольного дерева, отдалённо напоминающего эльфийский Мит Хакилин. Металлия даже подумала, что и тот, и другой принадлежат к общему виду, когда-то густо заселяющему весь Предел, ныне же почти вымершему. Мит Хакилин продолжал жить и благоденствовать на радость высокого происхождения эльфов, тогда как Костедревень давно умер, превратившись в сухую, исполинскую головёшку, более подходящую для растопки костров, нежели для ритуальных обрядов и жертвоприношений.

Гигантская расселина в дереве рассекала ствол ровно посередине, и иногда через неё можно было наблюдать, как золотистые и рыжие лучи солнца совершают своё путешествие сквозь врата духов. По обе стороны от древа, высящегося посреди тропы, покоились каменные жаровни на спирально закрученных ножках. Иногда в них разводили огонь, порой сжигали ароматные травы или возносились жертвы богам и духам. Жаровни эти своим видом напомнили имперцу о культе Полтинны в Ривер-Немме, который захватывал влияние и власть в Лемне. Но Валентор вспомнил о месте, которое прежде звал домом, и тепло улыбнулся ему.

— Бат! – возвестил распорядитель, скрестив руки на груди и навершием посоха указав на скромное жилище ведьмы. – З-з-з… З-з-з… Здесь проживает Бат! Великая провидица! Тольковательница!

— Толковательница?.. – осторожно переспросил Элезгор.

— Д-д-д… Д-д-д… д-д-д… Д-д-д…

На этом этапе Металлия вымоталась, и чуть было не водрузила руки себе на глаза, планируя таким неловким (и неучтивым!) методом прикрыть любое неблагозвучие от лунговского ясного взора, чуткого к неровностям и в речах, и в пейзажах. Ох уж эти качнигревы… впору учреждать турнир среди древних, где участникам предстоит продержаться как можно дольше под гнётом жабьей болтовни. Или лучше взять шепелявого соктна для испытаний?

— Д-да! Хозяйка плесени! Прошу, многочтимые лунги! Бат Вас примет. Выумно! Я удаляюсь…

Распорядитель церемоний низко поклонился, вновь взмахивая жезлом с полудрагоценным камнем наверху, схожем с выгоревшим на свету янтарём. Элезгор выказал ему лунговский жест почтения, затем качнигрев развернулся и поплёлся обратно, к городку. Стоило народиться крохам долгожданной тишины, как тут же из лачуги выбралась демонически старая буквоповторятельница, опирающаяся на посох с петлёй на конце, к которой подвешивались всевозможные украшения – минералы, птичьи перья, раковины улиток и сушёные травы. Старуху под руку вела другая женщина, тоже поражённая чарами старения, но более бойкая и юркая. Бат же вся сотрясалась при каждом шаге, руки её дрожали, глаза заплыли белёсой поволокой, словно она подцепила не один только Шибр, но и болезнь созерцателя Покоя. Укутанная в дряхлые, готовые вот-вот рассыпаться в прах, лохмотья, кажется её точные ровесники, Бат сразу приступила к допросам:

— Кто… кто пожаловал? Кого имею честь видеть? Правда… я уже давненько ничего не вижу, ха! – усмехнулась старуха, протягивая к пришедшим свой звенящий посох. – Но я многое слышу, и ещё большее чую.

Голову её покрывал кожаный капюшон, весь заштопанный, сшитый из обрывков и обрезков материала и дополненный витиеватыми рогами, первый из которых направлялся вверх, второй вниз.

— Бат, госпожа, хозяйка плесени, – громогласно и чётко изрёк Элезгор. – Перед тобой лунги, члены былого Круга, Мирн Хатра и Архива.

— Зачем… Зачем явились ко мне? – завывала колдунья противным голосом, стремясь нащупать фигуру Великого Проводника посохом, будто третьей, и самой надёжной, рукой.

— Имеются у нас кое-какие вопросы… о событии, что приключилось очень давно, до твоего рождения, как я полагаю, – Элезгор недоверчиво повёл бровью в сторону, сильно сомневающийся и в себе, и в верности собственных поступков и во всех своих решениях за последний период.

Что он вообще делает?! Он, самый великий лунг, ныне живущий в Мирсварине (пусть по заверениям только лишь его сердечной подруги-Металлии Дрейк и прочих друзей), стоит напротив какой-то немощной колдуньи-лицедейки, после очередного взмаха ресницами готовой преставиться и представиться своим предкам, и испрашивает у неё ответы на вопросы из аранских легенд. О каком-то загадочном Иноходце, мрачном хозяине заклятья врат, и не менее мрачном Мороке, мифическом прародителе вампиров. Где здравый смысл? Потерян на путях, приведших Владыку Элезгора уже на край Предела, в забытое всеми высокими происхождениями местечко? Или покинут в сырой башне Лог’Тчангра, где погряз в трясине и пошёл ко дну? Известия о Мороке заморочили голову первому аркану Архива?

— Бат, видела ли ты Иноходца-Увечного, дарителя кристалла руми-руми роду твоих правителей? Или, может, слышала что о его поисках здесь? О дороге к Кор-Мартогину?

Драгоценный руминдан – отдельная история. Хрыч-Король прав, вряд ли эльф мог предложить кому-то камень в знак благодарности, или же как плату за сведения, ибо эльфы превыше всего ценили иные сокровища и едва ли сподобились узреть нечто притягательное в необычном кристалле. Другое дело лунги, всегда питающие истинную любовь к прекрасным минералам, знающие им цену и высоко дорожащие изысканными образцами, особенно такими редкими, как кровавый руми-руми, словно созданный самой Атен и Телль’Арашем, как олицетворение аранского народа, но угодившего, почему-то, в лапы бесславных качнигревов. Стало быть, Иноходец – лунг?..

— О, да-да. Да-да-да… – запричитала старуха, не разделяющая привычки родичей повторять отдельные согласные звуки и заикаться, вместо этого твердящая одни и те же слова. – Путь к Кор-Мартогину! Он здесь! Он здесь! Надо пройти сквозь Костедревень! В туманы. Вступить на тропу Костедревня в туманное утро и идти до самого предела! Не оглядываясь!

Металлия и Норвагорн опять насмешливо переглянулись на последней реплике ведьмы. Хорошо, что она этого никак увидеть не могла, ни почуять, ни нащупать нечувствительным посохом.

— И Увечный был здесь! Мне рассказывала бабка кровная! Он был, и просил того же, что и ты, повелитель-лунг. Указать путь к Кор-Мартогину. Хромой на правую ногу, уродливый, тощее насекомое с дурными глазами! Дурной глаз! Не лунг более.

— До самого Предела… и не лунг более… – угрюмо подытожил Элезгор, прикусывая указательный палец левой руки.

— Всё равно теперича не пройти вам до Мартогина, – как-то одухотворённо запела Бат, – туманов-то нет! Они вернутся к весне. Но есть у меня средство, одно верное, верное средство. И сами можем призвать волшебный туман и раскрыть врата духов! Недаром я – великая Бат!

— Что ты хочешь взамен? – недоверчиво спросил Элезгор.

Он опасался, что представление, разыгранное качнигревами, окажется лишь небылицей, введением в местный миф, если не хуже того – мерзкой уловкой, способом выпроводить дотошных лунгов за городские границы.

Однако, если это сработает, то какая разница? Лишь истинный глупец боится выглядеть глупо. Элезгор страшился совершенно иного. Что, если он заведёт друзей в липкую и горючую смолу, и кто-то заботливо подпалит ловушку? И никаких решений, никаких ответов, или лекарства для Предела по рецептуре Металлии.

— Боги прислали вас ко мне, великие лунги! Сам Костедревень призвал вас сюда, разве могу я назначать цену за собственное призвание души и просить что-то для себя? Такова воля предков. Такова воля Тины-Дръяна, гниющего болотного бога, такова воля Древня и его старых Костей.

— Одна трезвая мысль на сегодня. Ничего – лучшая цена за подобную сделку, – прошипел недовольный Норвагорн, чем тут же вызвал поток гневливых взоров друзей в свою одинокую, ядовитую сторону.

Справедливо отметить: уже гораздо менее ядовитую, чем прежде – ведь черноволосого лунга более не пропитывали плотно испарения нэла, к которому он теперь и на веху не приближался.

Из лачуги Бат вынырнули ещё две её помощницы, следящие за беседой удалённо, и приступили к подготовке ритуала без каких-либо указаний своей госпожи. В жаровнях, высеченных из серого камня, испещрённого сетью белых прожилок, развели огонь, на который тут же водрузили снопы сухой травы, что принялась нещадно чадить, источая отвратительный запах. Бат, постоянно ведомая помощницей под руку, добавляла настойки в чаши, смеси из перетёртых минералов, и в этот момент обнажилась полоска кожи на её запястье, старой и сморщенной, уже покрытой лазурными, блестящими наростами. Синие чешуйки не внушали ужас и трепет, как наружность несчастных, подхвативших мор и само описание болезни, а смотрелись весьма заманчиво, даже красиво. Да и эта колдунья никак не походила на умалишённую, которая, того и глянь, распрощается с отголосками рассудка, она изъяснялась чётко и понятно, куда более упорядоченно, нежели остальные граждане Масанреба.

Когда-то давно, качнигревы общались между собой на собственном языке, в котором большое внимание уделялось жестам – удивительным позам, сообщающим наблюдателям разные сведения: и настроение, и положение в обществе, и интонацию. Но времена шли, колесо культур крутилось, пока не докатилось до предместий Масанреба и не выяснилось, что запустили его вампирские вожди – и качнигревы постепенно начали забывать родной язык, полностью перейдя на аранский. Затем и вовсе на часлнат, ведь именно на нём теперь говорило всё население Предела, по крайней мере, та его часть, что поддерживала хоть какие-то связи с внешним миром. Качнигревы, может и выглядели замкнутыми и сосредоточенными на самих себе, на самом деле всецело зависели от милости аранских господ, а их странная игра в самобытность – лишь отсвет той самой мечты об уединённой жизни, независимой и вольной, которую, как не поразительно, разделяли и многие вожди Алых кланов.

Возможно, что след былого языка качнигревов просматривался в их современной речи – те смешные слова, что они сочиняли – всего лишь призраки древнего наречия, а повторение звуков – замещение повторений одних и тех же положений тел. Кто знает, так это было или нет?

Бат взялась за конструкт заклятья, который начертала тут же, на песке перед проходом через Костедревень. Вслепую. Элезгор сильно удивился, когда глаза старой ведьмы вспыхнули неподдельными огнями, соглашаясь, что и в жилах старухи плещется майн. Истинное волшебство.

Ветер уносил едкий дым из жаровен за высохшее тело Костедревня, создавая тем самым обещанный колдуньей туман. Вот это – уже более смахивает на уловку фокусника, чем на настоящую магию. Бат неразборчиво шипела какие-то слова на невиданном наречии под обширный, сплющенный нос, усеянный бородавками, затем сотрясла пару раз посохом над чертежом заклятья, тот зазвенел в ответ. Женщина хлопнула ладонью по руке, сжимающей орудие колдовства, и огоньки майна медленно и плавно поползли вверх, словно искры и пепел из старого дымохода. Синие, они молниеносно изменяли цвет то на белый, то на сапфировый, и Валентор смотрел на их чарующий танец, думая, что прежде ничего прекрасней в жизни не лицезрел.

— Прошу, прошу, прошу! – торопливо объявила Бат, слегка поклоняясь лунгам. – Проходите немедля!

— Прими мою благодарность, госпожа, – произнёс Элезгор, улыбаясь.

Затем окинул друзей увлечённым взглядом, развернулся к вратам через Костедревень и шагнул вперёд, едва коснувшись сапогом начертанных на песке символов. Когда владыка проходил сквозь само дерево, он отчётливо слышал, как в нём жуки-вредители прогрызают норы, постепенно разрушая и без того ветхое изваяние природы, как прожорливые многоножки мечутся из стороны в сторону в поисках новой добычи, отловив жертву, поглощают её. Казалось, Элезгор даже видит блеск их чёрно-индиговых глаз. Или же это лёгкие, незримые голоса майна шепчут повсюду? Майн приукрасил картину и вышил яркие, подвижные очи блестящими нитями там, где значатся только крошечные точки, подобие зенок?

Проводник на миг обрадовался, поверив, что сумеет каким-то чудом, или силами чар ведовских, прорваться к загаданному. Тому заветному, что ищет давным-давно, вынюхивает и высматривает на туманных полях Тчелана. Но… но, но, но. Всё это – лишь отпечаток его собственной мечты, выгравированной на кончиках пальцев, вместо привычного спирального узора, и впереди, за гниющей сердцевиной Костедревня затаился вовсе не туман, а только подделка – дым от зловонной травы. И то, через что прошёл владыка – вовсе не врата духов, а обычный разъём в старом, истерзанном стволе.

В своём заклятье ведьма говорила что-то о плесени, недаром её прозвали хозяйкой этой отравы. «Влажные, зловонные ростки гнили прорастут и жизнь твоя истлеет…». Если плесень въестся в душу, то как её вывести оттуда? Отсекая поражённые участки кусок за куском? И что тогда останется? Лечение бесполезно. Как жаль, что всё это прекрасное на первый взгляд, вычурное, искрящееся колдовство очутилось сущей безделицей. Элезгор стоял на тропе, петляющей вдоль восточного склона Ценд и уходящей вниз, к её предгорьям, к мистическому Кор-Мартогину. Позади кривилось гигантское древо – гниющая изнутри кость качнигревов, не такая сухая на поверку, как полагал прежде повелитель, и целое плотное марево из мглы. Дальше – только чёрные камни, руины крепости, и никакой настоящей магии.

Сразу за Элезгором во врата нырнул Мизраэль, наступая на чертёж заклятья прямо посередине и вытаптывая на нём чёткий след – как и предполагалось создательницей конструкта. Металлия решила пропустить Валентора перед собой, но как только историк направился твёрдой походкой к цели, Бат преградила ему дорогу посохом и завыла омерзительным до дрожи голосом:

— Нет, нет, нет! Людям нельзя! Эта тропа только для бессмертных, людям нельзя! Смертные сойдут с ума на ней! Издохнут! Прогниют! Не пропущу!

Валентор сурово нахмурился, ведь неудобное происхождение опять «сослужило» ему.

— Ладно… – прошептала Металлия Норвагорну, – тогда я подожду здесь. Иди с ними.

— Ну, нет. Это ты иди с ними, я буду здесь, – отозвался мастер меча. – Вернее, мы вернёмся в город за вещами и лошадьми, обойдём Костедревень и встретимся на тропе ниже, с востока горы.

Хозяйка ясного близнеца растерянно взглянула вначале на попутчика, затем на бывшего учителя, но время двигалось вперёд, в отличие от них, задерживающихся, и теряться в догадках стало некогда. Она кивнула утвердительно и шагнула к воротам, запечатлев и свой след на песчаных знаках.

Норвагорн внимательно смотрел, как за границами арки просвечивались фигуры его друзей сквозь дым, который уже не застилал пейзажи густым слоем. Мастер меча знал, что эти трое связаны с демоническими вратами куда прочней, а он – всего лишь случайный прохожий, наблюдатель. Посторонний, желающий, и одновременно не желающий более держаться в стороне. Валентор только раздражённо пыхтел, и бывший третий аркан протянул руки перед собой, соорудив из пальцев рамку, в пределы каковой вписывались неподвижные тела обсуждающих что-то вдали лунгов. Всех лазурных и индиговых красителей Масанреба не хватило бы, чтобы достоверно изобразить, что эта картина значила для него и какую обрела ценность. Норвагорн наморщил нос, ухватился за пальто имперца и поволок вверенного к селению. Прочь от поисков друзей в незримых мирах. Среди лунгов бытовало мнение, что найти там нечто поистине важное сможет лишь тот, в чьём сердце сосредоточен мирской покой. И если троим осветлённым древним искателям далеко до равновесия, то уж ему, хозяину мрачного близнеца, и подавно. Разумно будет удалить собственную теневую персону из общего полотна.

— Никаких очарований, никаких разочарований, – лукаво улыбаясь, объявил Проводник для Мизраэля и Металлии, уже стоящих рядом и вопросительно поглядывающих на него.

Дрейк зачем-то щёлкнула пальцами и побрела вперёд, ни на что не рассчитывающая и как всегда убеждённая, что все маги – полные безумцы, и что от магии один только вред, а пользы – с отсутствующий нос соктна. Мизраэль насмешливо пожал плечами, так всерьёз и не задумавшийся, будто друг его, разумный и трезвомыслящий Элезгор, мог попасться на худую наживку и поверить в существование особых материальных путей сквозь Мирсварин в Тчелан, к тому же с дверью не в произвольное место на ледяных полях, но в метко избранную точку. Но Серебряный Бык верил. Возможно, даже знал.

Собрав поклажу и запасшись провизией (в том числе и хрум-кирпичами), Норвагорн и Валентор отправились в условленное место, ведя за собой цепочку из привязанных лошадей. Только Бротизар отказывался участвовать в процессии, и имперцу пришлось забраться на него верхом, иначе конь и шагу не хотел делать, послушный исключительно для хозяйки, к прочим же лунгам выказывающий недоверие и враждебность.

По крайней мере, жеребец слушался историка, более или менее, и даже не пытался укусить нового наездника, когда тот взгромождался в седло, и Норвагорн улыбался широко от осознания того, что ему не придётся вновь воевать с диким зверем. Но только в душе, внешне мастер меча сохранял неприступность, ведь ему так надоело неаккуратным словом или жестом выдавать парнишке всё самое сокровенное, то, что обычно залегает у лунга на дне тонкой, тяжёлой и блестящей золотой жилой. Сколько человек проживёт? Зачем к нему привязываться? Металлия – настоящая сумасшедшая. Всё это оттого, размышлял её бывший наставник, что сама она не прожила ещё жизнь, соизмеримую с лунговской. С его личной, к примеру.

Встретившись на закате дня, компания заночевала в укромном месте, избрав для таких целей пещерный навес. Поблизости не наблюдалось нетопырей, даже их следов, и скучающая Металлия раздосадовано патрулировала лагерь без дела, ища себе противника, пусть и не ровню для неё. Куда же подевались все упыри? Вроде, и зима в этот год выдалась не слишком холодная, не способная заморозить и обездвижить их изуродованные тела. Никого так и не обнаружив, она вернулась к костру, оставляя кровожадный ясный близнец без ужина ещё на одну ночь, как провинившегося раба, ребёнка, слугу.

Спустя два дня путники выбрались к низине, на которой виднелись старые, почерневшие камни, кое-где поросшие мхом или лишайником. И это – тот самый величественный Кор-Мартогин из аранских легенд?! Даже Валентор сомневался в этом. Элезгор с каждым мгновением посматривал на спутников всё более извинительно, но раз уж они зашли так далеко (или же глубоко, заплутав в чужих предрассудках и суевериях), повелитель Архива думал, что просто необходимо встать лагерем у руин. Он уселся на один плоский валун, принимая позу завидного постоянства, и погрузился в размышления, намереваясь, должно быть, выйти в Тчелан.

Молчаливый и недвижимый, он сидел так более суток, и друзья ходили вокруг, недовольно заглядывая владыке в закрытые глаза. Вначале каждый пытался лично разыскать что-то промеж разрозненных камней, но, как только понимал, что сражение это тщетное и не сулит ничего доброго, помимо траты времени, то опускал руки ровно по бокам. Вечером лунги и человек распивали брагу качнигревов и играли в карты, а Элезгор всё сидел.

На следующее утро Норвагорн обеспокоенно вился вокруг сереброволосого друга. Мастер меча пристально всматривался в умиротворённое лицо Проводника, и тут его морщинистые веки поползли вверх. Норвагорн затаил дыхание, опасаясь, что ему может открыться помутневший взор приятеля, но всё обошлось – глаза повелителя Архива как всегда блистали яркой, незамутнённой талой водой.

— В моей мысли миллионы голов… – прошептал неразборчиво Элезгор.

Норвагорн улыбнулся, довольный тем, что владыка и сам оговорился, наконец-таки. Но затем изменил своё мнение, ведь глупо ожидать ошибок от Великого Проводника.

Элезгор следил, как члены малого круга собираются в дорогу на сине-зелёном фоне, разбавленном влиянием чернеющих пятен камней. Убедившись, что все заняты чем-то, он взглянул ещё раз на Норвагорна и очень тихо прошептал:

— Скажи мне, ты помнишь Роматта?

— Что? – гневно переспросил мастер меча. – Конечно, я его помню, но зачем ты называешь проклятые имена?

— Это ты его проклял, не я, – усмехнулся собеседник.

— Я его не проклинал. Его прокляла собственная душа, когда тот решил нарушить священные узы патнира и учителя, и сбежал от меня! – злобно отчеканил хозяин мрачного близнеца. – Мы не говорили об этом целую вечность, зачем ты сейчас вспоминаешь попранные имена? Здесь?

— Зачем – это верный вопрос. У тебя не сохранилось переписки, дневника, заклятий, которые мог начертать Роматт?

— Нет, не сохранилось! – оскалился Сэн. – И к чему это теперь? Он давно уже где-нибудь сгинул, лишившись самого ценного – души. Всё это было так давно. Очень, очень давно. Скажи мне, тан чатар, как бы он смог пройти сквозь все покровы с искалеченной душой, и вынырнуть сейчас невредимым? Это невозможно. Каждого лунга, преступившего смертельный гирс, ждёт неминуемая гибель, вызванная разложением изнутри. Теперь он, его почерк, заклятья, не имеют значения и не играют никакой роли. Они канули, погибли. Погребены.

— Как – это уже вопрос иной. Не невредимым, но повреждённым временем. Без лунговского взора, без могущественного тела, без бессмертной души.

— Ты ума лишился. Однозначно. Подцепил отраву майна, – заключил Норвагорн, недовольно скрещивая руки на груди. – Разве бессмертие делится пополам?

— Я не говорил о равных долях.

Рома́тт Туарлато́р – второй ученик мастера мечей, срединный, знаменующий центр тяжести между погибшим Исром Останом, посмертно покрывшим себя лучами славы, пусть и блёклыми теперь, и Металлией Дрейк – любимой последовательницей, что ещё при жизни обессмертила собственное имя при Ранд’юре. Способная, упорная и ловкая, она обращалась с оружием, вероятно, лучше самого наставника. Норвагорн никогда не упоминал о Роматте по многим причинам. И главная из них – за дезертирство с должности патнира лунга приговаривали к проклятью и забвению, отнимая звонкое имя и расщепляя душу на части. С такими увечьями невозможно долго прожить, и обречённый всегда вскоре (по меркам древних) несуразно и бестолково складывал беспокойную голову, что доказано ещё раз на примере Эоле (известной прежде, как Ульлиллана Таннаум).

Норвагорн не понимал, как описанный Роматт умудрился бы выжить, ибо даже при благоприятных обстоятельствах Туарлатор не обладал этой самой мудростью. Как он может быть связан со всем, что происходит в последнюю пору в Мирсварине, и, особенно, с пропавшим заклятьем врат? Неужели, это он – хититель запретных чар из брога Энора Эморатт? Не может быть. И всё ради того, чтобы отомстить учителю? Вздорный бред.

— Друг, это – полный бред. Ты пьян от майна, не можешь зреть отчётливо, – рассудительно увещевал Элезгора мастер меча.

— Не вижу большого вреда от бреда… А если серьёзно, то скажу одно: я кое-что выяснил в своих странствиях среди туманов и тайных троп Тчелана. Тогда, в Лог’Тчангре. Наткнулся там на след калеки. На то, что описывал каждый, повстречавшись с Иноходцем – не лунга более, обладателя скрюченного, юродивого тела, хромого, со скверным взором. Тощее насекомое без лица. Я видел его, но не догнал. Он – воистину первый и лучший среди путешественников по туманным полям.

— Тогда разочарую тебя – это точно не Роматт, тот ни в чём не был первым. И слова такого не знал никогда.

— Может быть, это уже не совсем Роматт? По большей части, оболочка, и только.

Норвагорн ехидно хмыкнул.

— Тогда, вероятно, нам не помешает обратиться к Джол? Кто быстрее неё сумеет догнать твоего призрака? – издевательски улыбаясь, предложил хозяин мрачного близнеца. – Ах, да. Тебе же не по вкусу плата, взимаемая ей… охотницей за лунговским семенем. Моё вот не прижилось, может, с тобой ей больше повезёт? Она только и грезит, что о тебе… И во время наших с ней упражнений, стоны её слагаются в звонкий лозунг: «ах, Элезгор»!

Серебряный Бык очень сердито взглянул на говорящего.

— Ну, а что? Постарайся ради нас всех и обведи её вокруг чего-то, посерьёзней пальца! – усмехнулся черноволосый, припоминая старые речи Проводника.

— Мне следует вернуться в Эль’Тариот, – провозгласил Элезгор, запрятывающий тревогу внутри себя.

Друзья его уже закончили сборы и нетерпеливо смотрели на беседующих. Владыка Архива поднялся на ноги, но те затекли от долгой неподвижности, и Элезгор пошатнулся. Норвагорн придержал плечо повелителя снов, дабы предотвратить неминуемое падение того, чьи нравы и идеалы никогда бы не обрушились наземь, рядом с костями, но вызвал только в потерпевшем печальный вздох. Лишь «ох», и никакого мечтательного «ах…».

Что будет, когда заботливого, участливого мастера мечей не окажется рядом? Нет, Проводник должен сам раздобыть необходимое количество сил, чтобы выстоять в одиночку против всего, что он узрел за горизонтом, в какую сторону бы не направил голову в тот день. Узрел не как пророчество, узрел не бельмами провидца, ни как мираж, но как явь. И хоть Норвагорн не убедился в причастности Роматта, Элезгор видел это имя начертанным на поверхности каждого близлежащего камня.

Лайан занимался привычным делом – стоял напротив окна и внимательно всматривался в происходящее за стеклом. Что он пытался разглядеть? Желанное, загаданное, будущее, знак или долгожданную развязку затяжных распрей с другими вождями? Хотел ли он сложить венец с головы на трон и со спокойным, безразличным сердцем уйти в тень, вверяя Дэль Перевёрнутой Луны на попечение кого-то более подходящего? Уже нет. Ведь Атен избрала его, а не другого. Жаль, что Металлия не Атен, но с этим ничего не поделаешь.

Рядом с верховным вождём возвышался в точно такой же позе его младший брат – Слаон, что недавно вернулся, добросовестно исполнив все поручения своего повелителя и по совместительству лучшего друга. Они оба следили за тем, как ворота сторожит, замерший в одном положении, рогатый и уродливый рлаш’йод по кличке Игн Сех, вперившийся краснеющими глазками в тракт.

— Прости, мы пытались избавиться от этого чудища, но он прочно увязался за нами, будто всё поминал и знал заранее, – извинительно и тихо проговорил Слаон.

— Не велика цена, – усмехнулся Лайан. – Я удивлён, что вы вернулись домой. Оба. В Сохранности. И не сбежали. Я о тебе и Мине, не о сехе…

— Как ты можешь такое говорить? – возмутился собеседник. – Не было и мгновения, чтобы я размышлял над возможностью побега! Я бы никогда так не поступил, не предал бы тебя…

Обиженно развернувшись, Слаон принялся резво удаляться прочь от брата, так и не осмелившийся признаться ему, что, хоть сам второй сын Шада и Арнины всегда хранил верность истинному правителю Алых кланов, но вот Дамина не раз предлагала совершить побег и оставить Лайана в одиночестве разбираться с проблемами короны, семьи. Однажды Слаон и Манназ так разругались на этой почве, что не разговаривали друг с другом более двух дней в пути.

Но, в итоге, и Мина, наречённая Атен Аум, темноокая богиня, новорождённая чёрная луна, приползла в родовой замок. Лишённая своей неповторимой гривы, она изводила каждую знатную аранскую деву в Мауре, что по несчастью угодила в услужение дочери вождя, сестры вождя, и сама с нетерпением ожидала, когда же мастера сделают ей накладки из локонов, которые вампирша остригла, но не бросила в Эль’Кавре, а прихватила с собой. Правда, рассчитывать не приходилось, что нрав принцессы изменится в лучшую сторону после водружения копны волос на место, ведь даже постоянное присутствие Слаона, как и его пылкие объятья по ночам, не смогли это провернуть. А если и главное в списке желаний не исправило ситуацию, то куда уж там каким-то лёгким, невесомым волоскам.

— Я одного прошу: ведите себя пристойно, – произнёс сершан уходящему вслед. – Не давайте поводов для сплетен.

Но двери, обитые железными пластинами, неприятно лязгнули, не наградив Лайана внятным ответом.

Вскоре Игн Сех, сидящий перед поднятыми воротами уже несколько дней кряду, и покорно высматривающий хозяйку, что-то заметил на дороге, или же только почуял. Он подскочил на могучие лапы, помчался вперёд и скрылся из виду. Сердце Лайана дрогнуло, ведь на мгновение повелитель крови подумал, что рлаш’йод не выдержал и сбежал на свободу. Но следом пришло облегчение, и верховному вождю тоже открылась причина ликования Игн Сеха – Металлия въезжала во двор в окружении прочих лунгов и одного человека. Значит, она тоже решила вернуться, вместо того, чтобы заняться исключительно личными делами. Но чем она сумеет помочь Лайану, когда к его воротам подойдут войска юго-западных вождей? Если. Если подойдут.

Весь долгий путь до Телль’Диона, начавшийся ещё в светлом городе лунгов, и от Масанреба до замка Маур, Валентор ни на миг не забывал об одной странной, сомнительной вещи, что он взял в дорогу. Перемазанная склянка – походная чернильница-непроливайка, заполненная прахом вампира по имени Малоана, служанки и близкой подруги Дамины Манназ, всегда напоминала имперцу своим маслянистым, почерневшим блеском о данном когда-то обещании расквитаться с этим делом. Всякий раз, когда молодой господин бросал взгляд на чернильницу, лежащую посреди прочих вещей, он мысленно повторял: «да, да, я обязательно сделаю это, но не сегодня». Откладывая скверное предприятие на завтра, Валентор объяснялся сам с собой, что ещё недостаточно хорошо разобрался с верованиями аранов и не решил, куда следует пристроить почившую даму. Произносил знаковую фразу: «когда-нибудь, но не сегодня». И вот это злополучное сегодня наконец настало.

Историк, разряженный в прекрасный кафтан из серебристо-серого бархата, расшитый бисером и каменьями, в высоких кожаных перчатках тонкой работы и со лбом, перетянутым венцом, стоял перед дверями, уводящими в запретные покои Мины, где он никогда не бывал. В руках гость сжимал чернильницу с прахом вампирши, рассчитывающий совершить обряд захоронения прямо здесь, в замке, в стенах Круга духов. Валентор долгое время не виделся с Миной и ещё дольше с ней не говорил, и обусловился о похоронах через слуг.

Нервно вздохнув, имперец постучал пару раз в дверную створку, но никто не ответил и не отварил, тогда человек проделал всё самостоятельно. Проникнув в помещение, он позвал пару раз хозяйку, услышал эхо от собственного голоса, нахмурился, предвкушая нечто неприятное, и уверенно отправился на поиски негодницы.

Отпихнув очередную дверь и никого не обнаружив в комнатах, Валентор готовился взорваться от гнева, но оказался явно не готов к тому зрелищу, что вдруг разыгралось перед ним в опочивальне: Мина, отпрянув от Слаона и выскользнув из его объятий, резво отпрыгнула на иной конец маленького диванчика, обитого блестящей, светлой тканью. Собственно, имперец не видел доподлинно, что происходило, и мог только догадываться, но по суматошным движениям Манназ, тому, как она заохала и заворчала, попутно поправляя смятые одежды, сделал вывод, что та занималась чем-то совершенно неподобающим с братом. С родным братом!

— О… это ты! – смущённо пискнула Мина, безуспешно пытаясь придать голосу нотки привычной брезгливости. – Уже время пришло? Мы заболтались, прости. Я отослала слуг… и…

Она явно не знала, что лучше сказать в оправдание и только бегала тонкими пальчиками по прядям коротко остриженных волос, едва задевающих её челюсть. Валентор в негодовании свёл брови, презрительно приоткрыл рот, демонстрируя клыки, далёкие по внушительности до аранских, и запыхтел, будто бык. Он понял всё.

— Я покину вас, – отчеканил Слаон, подскочивший на ноги и запрятавший свои шаловливые руки за спину.

Едва поклонившись, алкинор поспешно выбежал из комнаты. Мина, впиваясь в Валентора испуганными чёрными глазами, сама похожая теперь на жертву, не хищника вовсе, медленно привстала с дивана, захватила расшитое бледное покрывало для головы и направилась к гостю.

— Ты… – наконец, выдал пришелец. – Вы… что вы тут делали?! Он же… твой брат! Ты совсем обезумела, женщина! В тебе нет ничего светлого!

— Тихо! – завизжала Мина, подскакивая к Валентору и длинными ноготками вцепляясь ему в запястья. – Тихо! Замолчи! Ты ничего не видел! Не смей вспоминать об этом! Не допусти Атен, Лайан узнает об этом через тебя! Так что, даже думать не смей. Не сочиняй…

— Он – твой кровный брат! – зашипел историк, сотрясая в руке чернильницей с прахом подруги Манназ и отчаянно желающий врезать вампирше по лицу этой самой урной. – Дверь закрывать не пробовала на засов?! Или хочешь, чтобы весь мир узнал?

— Ты ничего не знаешь! Не лезь в мои дела, жалкий, ничтожный смертный! Ты в дорогостоящих перчатках, но твои руки по-прежнему перепачканы в чернилах. Чернь, грязь! Червь.

— Замолчи, я хотя бы не лобзался с родным братцем! У тебя язык змеи и паучье жало.

— Заткнись! Не говори этого! – всё яростей шептала Мина.

Она хотела кричать истошно, пожалуй, даже чуток побиться в истерике, но не могла того себе позволить. Не могла допустить того, чтобы слуги её почти что даром получили лишний повод презирать, судить и осуждать свою госпожу.

— Ты всего-то смертный, ничего не смыслящий в нашем укладе жизни. Суеверное ничтожество! Твой бог выплюнул тебя, подобно комку обычной грязи!

Валентор не выдержал, вырвался из цепкой хватки Дамины и залепил ей пощёчину. Неожиданно она замолкла, прижимая маленькую ладонь к раскрасневшейся щеке. В дверном проёме показалась прислужница, вопросительно поглядывающая на двух спорящих господ, и склочники отчего-то сделали пристыженные, смиренные лица.

Чуть позже они расположились напротив стены в лабиринтах Круга духов, где в свободную выемку и надлежало замуровать прах павшей Малоаны. Оба мрачные, свирепые, и в то же время расстроенные, не обмолвившиеся более и словом друг с другом. Мина скрывала лицо за платком.

Молча стояли в одинаковых позах перед культовой стеной, пока Валентор собственноручно не опустил чернильницу в углубление. Вначале он думал передать сосуд Мине, но теперь же вообще не собирался обращаться к ней, ни речью, ни взором.

— Как ты выторговал у Лайана право захоронить Малоану на родине? Здесь, среди предков, в Круге духов? – несчастным, сорванным голосом спросила Дамина, опуская глаза, налитые слезами, в пол.

— Прочти это в моих мыслях, Мина, – надменно ответил Валентор.

Он закрыл отверстие специально отведённым для таких целей камнем и направился прочь. Изначально, молодой господин, облачённый в лучшие одежды аранской знати этим днём, планировал прогуляться по Кругу духов до кайруна, плутая среди лабиринтов, прикасаясь рукой к мелькающим чёрным плитам. Но то, что он увидел в опочивальнях Дамины, и то, что он затем чувствовал, никак не давало покоя имперцу, а только с каждым мгновением жизни переполняло его сердце огнём. Сейчас Валентор даже последнего слова не произнёс бы для изрядно заждавшейся собственных похорон Малоаны. Он и так протянул руку помощи ей. Более верную, чем лучшая подруга погибшей больной, бессердечная Дамина Манназ, Серебряная Звезда Предела.

— Валентор! – чуть слышно окликнула его Мина. – Прошу, не говори об этом… Я люблю его.

— Я же совсем запамятовал, что ты не умеешь слышать мыслей низких происхождений. Людей, или даже червей.

Если бы она умела делать то, чем славился другой брат непокорной аранской полубогини – Лайан, то осознала бы, что верховный вождь ничуть не противился идее Валентора похоронить Малоану согласно всем традициям. Человек ничего не предлагал взамен сершану, ему и уговаривать правителя не пришлось. Лайан предоставил подобную возможность безвозмездно. Но не ради чужака, а ради сестры.

В тот же день имперец метался, словно лев в тесной клетке, перед обширной кроватью, которая возвышалась на пьедестале и обрамлялась плотным тёмно-красным балдахином. Знакомое полотно, распространённое в Мирсварине. Напоминает кое-что. Металлия сидела на ложе посреди разбросанных по краям простыней и одеял, и пыталась скорчить сосредоточенное, вполне серьёзное лицо и не хихикать над попутчиком.

— …проверить не могу, что это всё правда! И ты меня даже не изволила предупредить! Это… это отвратительно! Мерзко! – распалялся человек, на каждом шагу взмахивая руками в воздухе, в знаке единения со своим возмущением.

— То, что имеется между Мизраэлем и Норвагорном тебе не нравится… Между Миной и Слаоном – тоже не нравится, – немного насмешливо ответила женщина, почёсывая собственную шею указательным пальцем и уводя взор.

— Ладно эти двое! Но Мина! И это… это же её родной брат!

— Да будет тебе, успокойся. Тебе какое дело? На тебя это тени не отбросит, а даже если и так, и тебе не по вкусу придётся полученный узор, то просто отойди в сторону.

— Просто отойти в сторону?!

Валентор пробежался ещё пару раз по знакомому маршруту, но затем аккуратно присел рядом с подругой и взглянул ей в глаза, желая донести чётко и ясно всё то, что его на самом деле не устраивало.

— Именно. Отойди, – подтвердила Металлия. – Тебя это как задевает? Никто не ищет здесь твоего одобрения, и тем более не тянет поучаствовать. Это всё – твои старые имперские предрассудки. Давай упакуем их в посылку и отправим обратно на родину.

— Ты так говоришь только потому, что у тебя самой брата нет, – уже шутливым тоном изрёк молодой господин.

— Неужели? А как же Норвагорн?

— Это не считается, – он махнул рукой на Дрейк. – Он тебе не настоящий родственник. Это… ваши лунговские штучки.

— Да ну? Почему же? А другие н’талы? Разве не все лунги между собой братья и сёстры? А мы с тобой? Хочешь сказать, ты не чувствуешь между нами близкое родство? И какая разница?

Валентор внушительно посмотрел на древнюю. Он недовольно прищурился тем мыслям внутри себя, что значились похожими на описанное, и вскоре отозвал их от сознания с пометкой: «неудобоваримые», и выдал уже известное:

— Просто ваши лунговские штучки.

— Может, не стоит примерять на себя всякое попавшееся под руку платье?

— Тогда, как я смогу это познать?

Они затихли на какое-то время.

— Мина и Слаон не росли вместе. Её воспитывала старшая сестра, – утомлённо запрокидывая голову назад, начала рассказ Металлия. – В мире, где женщинам не дозволяется почти ничего, Манназ всегда разрешалось всё. Она привыкла к тому, что окружающие готовы удовлетворить любой её каприз, и самый скверный и сумасбродный. Слаона она не знала до вступления в совершеннолетний возраст, даже ни разу не встречалась с ним, затем, при представлении нашей принцесски аранскому двору, брат был назначен в учителя для своей богоподобной сестрички. Он должен был учить её хатру, но в итоге сложилось так, что научил совершенно иному языку…

— Замолчи, – рассмеялся историк. – Опять твои шуточки в месте, не очень-то удобном для оных. Помнится, ты что-то такое уже говорила… и, возможно, даже тогда это прозвучало пикантно, но я ничего не понял.

— Куда уж тебе, – усмехнулась она.

Валентор сделал побеждённое лицо и недовольно выдохнул. Разве имеет смысл спорить с этой несносной, несговорчивой женщиной? Металлия дотронулась до венца имперца, составленного из тонких серебряных узелков и хитросплетений. По центу лба вниз свисали ряды из каменных бусин длиной до бровей, и Дрейк провела пальцем по драгоценному занавесу из них, вызывая рябь и волну лёгкого звона тем самым.

— Эта вещица ужасно неудобна, – отметил попутчик древней, снимая злополучное украшение с головы. – Но не сравнится с теми безумствами, на которые согласны дамы в угоду красоте. Ты даже не представляешь, на какие ухищрения идут имперские женщины, чтобы сохранить молодость. На что только не готовы, неразумно полагая, что красоту можно обменять на счастье.

Металлия медленно провела горячим пальцем по щеке Валентора и прошептала:

— Может не счастья, но спокойствия? Много ты об этом знаешь, разумный человек. У тебя было слишком мало женщин, чтобы ты вообще мог заполучить дозволение рассуждать о них.

— Слишком мало женщин – это только в мире лунгов смертельный грех, – смеясь, отразил имперец. – Когда мне исполнилось двенадцать, матери было уже за пятьдесят два… отнюдь не свежая смородина, не сочная ягода, знаешь ли… Что она только не делала, чтобы уцепиться былой красоте за хвост…

— Прежде, знатные аранские дамы пропитывали оборотную сторону своих венцов, проклеенную кожей, в ядовитом соке растений, – проговорила Металлия, взяв в руки налобное украшение. – Для того, чтобы, сняв по вечерам убранства, на теле оставался красный, нестираемый след от обода. Бессмыслица, но здесь считалось привлекательным и подчёркивало положение. На поверку же – просто нездоровый узор из мелких, красных волдырей.

Валентор перекосился, и Дрейк отбросила вампирский венец в сторону со словами:

— Теперь же, обещай мне сделать то, о чём я тебя прошу.

— Не хочу я тебе этого обещать. И делать тоже не хочу, – поцедил он, притягивая возлюбленную в свои объятья. – Не смогу, меня сожрёт заживо ревность и неуверенность в разлуке с тобой.

— Тогда просто сделай. Сделай во имя вчера. Я же дала слово, что буду лишь с тобой, единственным. Разве ревность возымеет теперь власть над нами?

— Во имя вчера? Или же завтра? Что из этого нам по размеру… поистине для нас?

Металлия ощущала нарастающую тревогу и разочарование, прощаясь у ворот замка Маур с Элезгором и Валентором (которого всё-таки удалось уговорить последовать за Великим Проводником и не совать любопытный нос в гущу варева, что бурлило где-то между Справалоном и Нмэ и помешивалось Ткачом и Лассой). Странно, ведь должно быть иначе. Древняя выудила из попутчика обязательство укрыться в безопасном месте как раз для того, чтобы ощутить определённость, уверенность в следующем дне, но всё обернулось крахом. Кажется, её духовное опустошение запустилось, но Дрейк никак не желала признаваться себе либо окружающим в совершённой ошибке.

Она смотрела, как две столь разные фигуры, очень значимые для неё, мельчают на горизонте, и вспоминала те времена, когда наблюдала что-то похожее в садах Эль’Кавре, после внезапного визита Лайана, теперь гордо стоящего рядом.

— Тайли, он из иного мира. Хороший ли он попутчик тебе? Или же лишь ведомый? И тогда… куда ты его заведёшь? – тихо вопрошал верховный вождь Алых кланов, но госпожа пятый аркан ничего ему не ответила, только протянула тёмный свёрток и удалилась со двора.

Лайан суматошно развернул подношение в присутствии свиты и стражи, и чуть громогласно не охнул, едва обуздав всё странное и страстное внутри, уберегая себя от позора. Из складок тонкой бархатистой ткани на него смотрел гребень искуснейшей работы, изображающий цветочный символ Дэля, принадлежащий матери хозяина крови. Когда-то давно Лайан преподнёс украшение в дар Металлии, но теперь она вернула ему драгоценность, словно неуместно откровенные письма, или же дерзкие и настойчивые требования вождя аранов назвать его имя при первой личной встрече с древней. Хотела бы вернуть все те чувства, что заняла у сершана в душе, но это невозможно. Точно так же, как невозможно извиниться в меру за то, что сотворило с владыкой Маура сат хозяйки ясного близнеца. Даже ежедневно расплачиваясь за наличие сат угрызениями совести, муками, увесистым, отягощённым сердцем, никак не возместить подобных долгов.

Вечером, под покровом и под покровительством роскошной и негостеприимной тьмы своих покоев, Лайан долгое время изучал гребень для волос. Он мечтал выбросить его, разбить, уронить на пол и разломать, избавиться или запрятать как можно дальше и позабыть обо всём, но не сделал этого. Отдал той, кому по праву предназначалась подобная ноша – супруге. Серид Ин. Во всяком случае, она не виновата в том, что муж никогда не любил её, не разделял к ней тёплых чувств. Даже не старался разделить их.

И какое это имеет значение ныне? Ведь Лайан – не Бледный странник. Он – яркая, жаркая аранская звезда.

Верхом на лошадях удивительной породы, выведенных лучшими конюхами клана Рифн Лэйг и дарённых хозяином крови, быстрых и выносливых, Элезгор и Валентор спешили вернуться в светлый город лунгов. Владыка избрал для этого новую дорогу, незнакомую ещё имперцу, но того перестало задевать происходящее, ведь он погрузился в печаль и тоску, и весь мир для него неожиданно выцвел.

— Ты стал свидетелем кораблекрушения моих грёз о надежде… – скорбно и тихо прошептал человек, но Проводник Архива услышал.

Лунги слышат всё.

— Счастье не может быть постоянным, – размыто вымолвил Элезгор в ответ, – иначе терялся бы любой смысл жизни, любая цель. Недовольство и несчастье заставляет двигаться дальше, вперёд. Счастье – замереть.

— Отчего тогда я топчусь на месте или вовсе иду вспять?

Элезгор улыбнулся и хмыкнул.

Зимой света становится всё меньше, дни мельчают, мир тускнеет, и ты уже ничего не можешь разглядеть среди несвежей белизны и оттенков серого. Только в короткие мгновения под ярким солнцем цвета появляются вновь, рождённые отражёнными и преломлёнными лучами, что осилили протиснуться сквозь снег. Или ясной лунной ночью, ледяной, когда стеклянная Дион промёрзнет, треснет и разлетится осколками поддельных алмазов, ты довольствуешься всего двумя красками – чёрным и белым, не чувствуя себя притом несправедливо обделённым, и любуешься тем, что есть.

— Скажи мне, – вдруг крайне сосредоточенно заговорил Элезгор, – почему жизнь принуждает нас искать всё больше и больше способов забыться? Расстаться со страданиями? Или только кажется, что она делает это? Возможно ли, что смысл самого пути именно в страданиях и забвение – не подходящий удел, и не предел мечтаний для путешественника? Что-то идёт не верно? Сам путь проложен неправильно, или же идущий не в силах совершить нужный шаг? Избрать подобающий темп?

Валентор только болезненно вздохнул.

Если весь смысл в страданиях, то зачем вообще нужно такое существо? Страдания назначают цену счастью, словно уродство красоте, а благодатные слова проклятьям? Или же это нечто единое и целое, нераздельное, судя по представлениям повелителя-Элезгора?

Если же счастье – это остановка, то выходит, что весь тракт впереди вымощен камнями, высеченными из закостенелой боли? Хороша дорога домой?

— Что ждёт лунга без души? – мрачно поинтересовался Валентор, хмурясь половчее умельца-Норвагорна.

— Славный вопрос, Шиэндин. Не знаю, углубится ли несчастье оттого, что счастье станет недоступным. Растерзанная душа клятвопреступника вручную обречёт тело на скорую смерть, или же это только пустые речи? Слова не значат ничего, или они значат всё?

В первые дни всадники ещё ночевали в тавернах, и имперец успел оставить запись в личном дневнике, не покидая границ Дэля Перевёрнутой Луны:

«Она просила меня сделать это во имя вчера, но вкус вчера ещё свеж и неплохо различается на моих губах сегодня.

Я не хочу всю жизнь думать одни и те же мысли, ходить одной и той же привычной тропой. Это омертвляет. Или сводит с ума. Что предпочтительней? Элезгор постоянно твердит о каком-то забвении путешественника, но я не желаю ничего забывать. Ни плохого, ни хорошего, когда это касается меня и Металлии. Я хочу помнить всё таким, каким оно было, без искажений».

Среди заметок, в маленькой чёрной книжице, молодой господин вывел примечание только после того, как он, на пару с лунгом, выбрался за границы Дэля Луны-оборотня, и рана немного остыла, нанесённая чем-то горячим, потому и не вызвавшая гибели путём истечения кровей:

Имеются скверные дни, и благодатные, но все они принадлежат нам.

Может быть, расстояния действительно не играют роли, когда на каждой вехе пыльных дорог нанесён узор из следов от твоего сапога?

Самые стойкие красители Мирсварина не способны передать всё то, что есть между нами, и всё то, что припасено ещё для нас. Для этого рисунка я, пожалуй, предпочту клеймение, ведь страдания придадут терпкий привкус воспоминаниям,

будущим мечтам.

[1] Друзья мои (хатр).

Глава пятая. Слепящий город

«Эль’Тариот – памятник его мечте. Многие могут похвастаться чем-то схожим? Правда, делалось всё не бахвальства ради. Неужели – это оно, то самое зеркало для величия?..»

Проснувшись рано утром, ещё до рассвета, Металлия выбралась из большой и пустой кровати в студёную, полупрозрачную плёнку сизого свечения, обволакивающую все объекты, как и принято в преддверии зари. Служанка ещё даже не приходила вычищать камин, и древняя, шлёпая босыми ногами по каменному, ледяному до дрожи полу, подобралась к окну. Её утончённое тело, вытесанное долгими, мучительными тренировками и выплавленное лунговским естеством, прикрывала просвечивающая ткань алого одеяния, скроенного и игриво, и женственно, вполне вольно. Где ещё она могла позволить себе облачиться в нечто, столь разоблачённое, нескромное? Постель – лучшее место для таких снаряжений, где нет забот, нет тревог, где шелка и перья идут в бой первыми, взамен мечей и кинжалов, что всегда были в большем почёте у неё. По плечам бежал влажный след от холодной испарины, и женщина нетерпеливо смахнула капли рукой.

У окна она узрела, что ночь нехотя уступала права на господство над небом и миром тусклому утру, и неровно вздохнула, будто испытав истинное облегчение от того, что всё осталось позади. У Металлии так долго не имелось заветного «вчера» в запасе, и теперь она одержимо цеплялась за него, вероятно, замедляя тем самым любые подвижки.

Она опустила взор вниз, на обрамление окна, и обнаружила, что на тёмных плитах почерком Валентора было выведено: «радость жизни». Всего два слова, ни её имени, ни его, фраза, столь не похожая на то, что обыденно высекают в камне люди.

В эту ночь, проведённую за долгое время в одиночестве, хозяйке ясного близнеца снился красивый, но, почему-то, малоприятный сон. Она спускалась вниз по длинной винтовой лестнице, поросшей зеленеющими, пышными снопами травы и гроздями цветов, готовящихся вот-вот распуститься. Алое платье, что тянулось прозрачным шлейфом за носительницей, бледнело и теряло цвет с каждым шагом, превращаясь в белоснежный покров. Последняя ступень лестницы, захваченная пружинистым мхом и занесённая павшими листьями, знаменовала скорое вступление на вымощенную дорожку, проложенную сквозь искусно возделанный сад. Ветви деревьев казались настолько густыми, что закрывали своим плотным, тёмно-коричневым полотном с изумрудными прожилками все небеса, смыкаясь над головой Металлии. Там, где она проходила, цветы высвобождали из мерцающего, светлого чрева сонных бабочек и светлячков, а бутоны, налитые силой и влагой, моментально распускались. Тропинка завершалась у исполинского древа, перед которым распластался жертвенный камень. На жертвеннике – жаровня с бушующем пламенем, с полыхающим магическим огнём, огнём жизни… на хатре – вален тор. Пока Дрейк шла по лестнице, то шептала что-то, но пробудившись, совершенно позабыла, что именно.

Теперь же, стоя перед окном и смахивая последние капли пота, она решила, что, то были слова, начертанные когда-то Эоле в письмах для её чааруна, Эра Данаара. Что-то о добровольном самосожжении в костре страсти. Неужели с Металлии уже не достаточно различного сорта непримиримых огней, не поддающихся обузданию и управлению? Раскалённым сердцем, вырезанным из рудаса, Эоле прожгла огромные, зияющие дыры в руках Дрейк, и что вообще задержится ныне в таких ладонях, не провалившись насквозь?

Хотя бы, ей больше не снился смертельный конец, последняя капля крови.

Собравшись с мыслями, Металлия заметила за окном Норвагорна, полуобнажённого, замершего в неудобной позе. Хмыкнув, она сменила ночной наряд на более подходящие, удобные одежды и отправилась наружу, желая присоединиться к бывшему учителю.

Но стоило только древней покинуть стены опочивален, переполненные тревогами и сомнениями, она позабыла о любых волнениях, словно запамятовала перед праздным походом на рынок прихватить кошель – такой необходимый, и такой бесполезный. Великая Госпожа бурно выдохнула, и лицо её окутало тонкое облачко пара. Рассвет блеснул первыми лучами прохладного солнца на кануне весны, окрашивая новорожденное облачко в искрящийся, палевый цвет. Металлия поднесла к нему руку и представила, что где-то там, посреди дорог Мирсварина, попутчик её тоже взглянет на небесные разводы, вспомнит о возлюбленной, и так они соединятся на один взмах ресницами в мыслях своих.

— Ты чего не спишь, госпожа? – сдавленным от натуги голосом поинтересовался Норвагорн, приметивший подругу боковым зрением ещё издали.

— Непривычно спать одной.

— Тогда, может, я посторожу твой сон сегодня ночью? – усмехнулся мастер меча, ловким, единичным движением выходя из сложной стойки.

Металлия только взглянула на него осуждающе и неодобрительно. Норвагорн пробежался рукой по лбу, стряхивая хрустальные капельки пота, фыркнул и объяснился:

— Не серчай. Это – шутка, и всего-то.

Собеседница приблизилась к нему медленно и плавно, пристально поглядывая в глаза друга, пока тот обтирал торс собственной рубахой.

— Только не говори мне, что уже выдала для смертного самую ценную клятву.

— Нет. А ты выдал Мизраэлю правду о своей прислужнице и её положении? – ехидно спросила Металлия, прищуриваясь и искажая губы в забавной ухмылке.

— Эй, не надо так, Аман-Тар.

Они оба встали рядом, устремляя взор сквозь замковые стены, и каждый представлял личные просторы, вольные луга.

— Он только начал со мной говорить без призрения. Не знаю, как рассказать это, – мрачно отозвался черноволосый спустя какое-то время.

— Просто скажи, пока ещё не поздно. Здесь нет твоей великой вины, и злого умысла нет тоже.

— О, ты такая наивная и милая! За что тебя и обожаю! – радостно посмеиваясь, объявил Норвагорн. – Будто ты Мизраэля не знаешь, – но завершил он речь на низкой ноте.

Норвагорн подхватил с ближайшей скамьи свою многострадальную куртку и натянул её прямо на голое тело.

— Давай лучше пробежимся наперегонки, до первого каменного столба на дороге? – предложил вдруг хозяин мрачного близнеца и Металлия вспомнила, зачем вообще покинула утробу постели, когда-то казавшуюся столь удобной, но более не способную похвастаться подобным достоинством.

— Да ты собьёшься на середине! Посмотри на себя, – взмахнула она рукой, играя надменность, и следом ткнула пальцем в взопревшее плечо третьего аркана Хатра.

— Да ну? А ты сопьёшься! – огрызнулся Норвагорн.

Словно прочёл по глазам патнира, что та с первых мгновений нового дня только и грезила, что о кровавых и терпких объятьях вина. Вино помогает забыться на самом деле, или же только умело делает вид? За всё и вправду приходится платить, или это просто нечто гнилое и скверное изнутри нашёптывает нам проклятья и наговоры?

Лунги всё-таки побежали, всегда использующие всякую возможность посоревноваться друг с другом в мелочах, и жаждущие получить вполне пьянящую порцию победного чувства превосходства, пусть и на долю, не сравнимую даже с тем, что дарует вино. Зато без дурного послевкусия.

Замок Маур остался позади, хотя бы на мгновение, окутанный лёгким маревом тумана и скрывающий в своих нечётких недрах многое. К примеру, письма, что присылал Рокатор, в которых объяснялся, отчего не торопится присоединяться к малому кругу, и в которых обещал нагнать друзей на средине пути. Кстати, а когда же он начнётся, этот путь до предполагаемого аванпоста Лассы? Сколько ещё времени придётся потратить впустую, так неумело?

Лунги никогда не могли уследить за бесшумной временной поступью, но теперь таким худым отговоркам не послужить более на посту веских оправданий. Металлия желала отправиться к границам Нмэ и Справалона втроём, позволяя Лайану и Мине разбираться с аранскими делами без присмотра, но предварительно вооружить до зубов уже вооружённых зубами вампиров всем необходимым: припасами, снаряжением, удалённой поддержкой и близкими средствами древних. Только прочие участники предполагаемой вылазки считали этот план либо бессмыслицей, либо безумием. Или всем сразу. Отвлечься и испить сладостный вкус победы не получилось, даже когда Дрейк коснулась столба первой. Её мучали обрывки от полчищ мыслей с недружеским настроем, и, тяжело дыша и обтирая пот со лба рукавом, она постоянно была под их осадой, не свободная.

В предместьях Эль’Тариота, несмотря на последствия Ранд’юра, разрослось значительное множество мелких, разнообразных селений, особенно вдоль узловых дорог. Пестрящие однотипными названиями, строениями, жителями, тем не менее, деревеньки эти почти всегда могли похвастаться наличием сносной еды в постоялых дворах, и, конечно, неплохим вином. Валентор давно не пробовал излюбленного напитка. Вообще-то, он даже не мог точно сказать, когда пил его в последний раз. Посему, в вечер, в который очередной день близ светлого города лунгов превратился в дождь, как заявил охочий до слов Элезгор, и путники укрылись в первом попавшемся скромном городке, Валентор сам вызвался принести от стойки хозяина стаканы с вином, ибо не желал ждать, когда на то сподобится трактирщица.

— Прошу, повелитель, – возвышенно объявил человек, водружая на стол перед промокшим Элезгором высокий глиняный стакан, полный красного вина. – Арктенское, вильтеарского у них нет.

— У таких, как мы, и не может водиться свободных денег на вильтеарское, – усмехнулся владыка Архива, кутаясь в плащ и попутно представляя, как неплохо было бы сейчас раскурить трубку Металлии, сидя перед пылающим камином в сухих и чистых одеждах, одних из тех, что ждут покорно владельца в поместье «Серебряный ручей».

Валентор опустился на стул перед лунгом, прикрыл глаза и попытался сделать долгожданный глоток вина, но затем почему-то передумал. Поставил стакан на место, взглянул на Элезгора и проговорил:

— Хозяин спросил, отчего мой отец выглядит краше и достойней меня, молодого господина. Я рассмеялся и заверил его, что ты мне не отец вовсе, а господин Артог, к которому я пошёл в услужение. И что подобные домыслы оскорбляют больше моего повелителя, чем меня. Не очень-то тут любезны с путешественниками. Или же, просто у нас слишком жалкий вид.

Элезгор, уже вернувший себе узнаваемые очертания почти полностью, всё ещё лицом походил на сорокалетнего мужчину, пусть и изрядно притягательного, и низшие происхождения по-прежнему не могли с лёгкостью опознать в нём лунга. Но что уж там, если в таверне близ Эль’Тариота подобное приключилось даже с Металлией, которая никогда не теряла очарование вечной молодости, то в этом случае Валентор ничуть не удивился. Должно быть, местные трактирщики посещают специальные ученические заведения, где в них взращивают дерзость, поощряя строптивый нрав и укрепляя норов.

— Ты не сломал ему нос? – насмешливым тоном справился Элезгор, отпивая из стакана первым. – Или же опять всю работу придётся делать мне одному? И тогда меч, выкованный Норвагорном, то есть, я хотел сказать, моим стародавним приятелем, назовёт сам себя Потрошителем невежд и лицедеев.

— Нет, что ты, хозяин. Я на такое не способен, как, собственно, и ты не способен лечь с кем-то из смертных, дабы получилось столь ничтожное существо, вроде меня. Та дама с подносом, – имперец, наконец отпив вина и слегка закатив глаза от удовольствия, указал поворотом головы на работницу с тонкой, белой шеей, блестящую кожу которой открывали небрежно собранные тёмные и кудрявые волосы. – Она спрашивала о тебе. Заявила, что ты сладок, словно пирожное со сливками, и белолик, и источаешь благовоние карамели.

Историк зажмурился и сморщился от неприязни, но быстро продолжил:

— Когда она успела обнюхать тебя?

Валентор хихикнул, и Элезгор, занимая привычную, крайне благородную позу, кладя одну руку на стол и распахивая полы плаща, скорчил недовольную гримасу и заговорил:

— Ох уж эти чревоугодники! Люди, которые во всём находят еду, будто иного в жизни не видели вовсе, того, что залегает чуть дальше тарелки от носа. А тарелка своим диском затмила им и свет, и солнце, луну и звёзды. Но и заурядные пошляки ничем не лучше тех, кто в сладостях ищет сладострастные чувства. Для них всё проще, в любой пещере они усматривают глубинный женский мир, а любая длинная палка обретает достоинство… Вот – достоинство в десницах тех, кто даже не знаком с ним.

Историк вновь усмехнулся, только не вовремя, и в итоге слегка поперхнулся вином. Что бы Элезгор не источал, ароматы сладостей, что стелились от него по залу, словно шлейф из драгоценных камней, или кислые и колкие остроты, залипшие навечно у него на языке, эти докучливые взгляды горожан вернее истончат терпение лунга, чем возбудят в нём интерес.

Наконец, служанка поднесла кое-какие угощения и кувшин с заказанным напитком, ведь единственным стаканом человек не желал ограничиваться в такой промозглый вечер. Женщина неравнодушно и нескромно поглядывала на Элезгора, но он и бровью не повёл в её сторону, являя всей таверне образчик выдержки, эталон того самого достоинства.

— Но, если ты вдруг считаешь, что я никогда не был со смертными – то ошибаешься, Шиэндин, – изумил его Проводник, едва ли не скалясь. – Однако, этой особое нечего ждать от меня благосклонности, увы. Видишь ли, если мне не по нраву её внутренний мир, я вряд ли захочу оказаться внутри неё, и пусть всё моё тело взмолится об обратном. Даже угодив на порог голодной смерти, не возжелаю отведать подобных «пирожных».

Валентор, пытаясь подавить смех, возразил:

— Ты ведь её даже не знаешь, как можешь так скоропалительно судить о начинке? Для тебя, все, кто не высшего происхождения – заведомо тебя не достойны. Это имкас. Все они – грязные носители червивых сердец, заразные, распространяющие скверну тления. Это не справедливо.

— Нет, это для тебя так, – торжественно объявил первый аркан Архива, подпирая подбородок рукой в перчатке и ухмыляясь. – И вообще, не следует тебе вступать в дремучий лес справедливости. Вряд ли выберешься целым из схватки с его обитателями. Справедливость – несуществующая магия, совершенный конструкт для идеального мира, который не начертан даже на воздухе. Если бы она существовала, каждый нёс бы ответ за свои действия, и на любой скверный поступок приходил бы столь же скверный счёт на оплату. Тогда никому не пришлось бы делать нечто неприглядное, злое, бесчестное. Мы бы с тобой не торчали тут. И вообще…

Повелитель замялся на мгновение, пригубил вновь напиток – вполне сносное вино сорта арктен, которое он не пил долгие десятилетия – и продолжил:

— …разве справедливо то, что после всего, через что прошла Тайли, она повстречала тебя, а не какого-нибудь бессмертного, могучего героя-воителя? Что это, её награда? Осознание того, что, получив нечто столь долгожданное, очень быстро придётся распрощаться с заветной мечтой? Справедливо? Так что, даже не говори мне больше о справедливости…

Валентор помрачнел и отставил стакан в сторону, в миг лишившись и жажды, и аппетита, и даже желания жить. Тут Элезгора захватили в плен угрызения совести и вина, наперебой горланящие, зачем он всё это высказал парнишке, которому и без того сейчас довольно тошно. Как будто имперец в чём-то провинился лично перед владыкой, помимо того, что не сумел родиться, хотя бы, скажем, эльфом.

— Как прикажите, господин Артог. Не изволите снять Ваши перчатки, по словам Металлии, именно такое… – Валентор оглянулся по сторонам и принялся тихо нашёптывать, – …именно такое и выдаёт лунга громче всяких «Аман-Тар».

Серебряный Бык спокойно стянул перчатки с рук, придвинул к себе кувшин с вином и подлил напиток в стакан сотрапезника-человека. Тот поднял опечаленный взгляд на древнего и едва улыбнулся.

— Что, воспоминаниям не утонуть в вине сегодня? – спросил Элезгор привычным для себя голосом подстрекателя.

— Когда-то вино было моим лучшим другом… Теперь мы рассорились из-за женщины.

— Так примиритесь. Или сердцевина слишком тяжёлая, не по силам более поднять?

Валентор так и не понял, что действительно Великий Проводник произнёс: «сердцевина», или: «сердце вина». Ко всему, лунг так злокозненно и коварно улыбнулся, что историку почудилось, будто в мимолётной вспышке яркого света, порождённой то ли свежим паленом в камине, то ли попросту воображением, на кроваво-чёрной винной глади отразился тот самый Элезгор, о котором и рассказывала Металлия. Прекрасный обладатель почти божественно неотразимого лица без изъянов, сам того не замечающий, или же, наоборот, безмерно гордый хозяин редкого сокровища, улыбающийся любому зрителю неповторимым, ядовитым образом. Взмах ресницами, и мираж растаял, обличая обыденность, не способную так легко и ловко измениться до неузнаваемости за один только миг.

— Ты же… не будешь испытывать на мне влияние своего сат? – неуверенно прошептал Валентор, прищуривая левый глаз.

Интересно, он поистине что-то видел, или же лишь думал, что видел нечто? Очень напоминает совместное посещение таверны на дорогах к Ббудну с Металлией. Это и есть проявление великолепного сат, присущего исключительно древним, и будто бы позолоченного, и золотом пронизывающего владельца насквозь? Но, всё-таки, с хозяйкой ясного близнеца всё было по-другому…

— Ты, вроде бы, бойко убеждал меня, что сат – это не какое-нибудь второсортное аранское колдовство. Тем более, разве оно так работает?

— Верно. На мне и без того слишком много сат Металлии осело, – усмехнулся Валентор, тем не менее, продолжающий метать недоверчивые взгляды в собеседника.

И если звезда Металлии чёрная и мерклая, это не делает её блеск менее влиятельным или притягательным, чем безукоризненное сияние Элезгора. Вообще, Валентор лишь пожалел бы того незадачливого первопроходца, который дерзнул промчаться меж двух столь разных и столь великих огней – его разорвало бы на части, смолов в такую мелкую муку, что невозможно было бы различить и крупинку. И даже майну подобная пыль не пришлась бы по вкусу, он выплюнул бы её, не поглотил, не распознавший ни сладости, ни горечи, ни иных оттенков в дарованном продукте. А ведь майн любит пыль.

Оторвавшись на мгновение от лица собеседника, историк окинул взглядом таверну, и подивился. Ведь каждая из присутствующих женщин, так или иначе, глазела на Элезгора утайкой или совершенно откровенно. Вначале кажется, что подобному раскладу карт судьбы можно позавидовать, и только, однако, при приближении всё виделось в противоположном свете. Имперец чувствовал, как лунгу тяжело стоять под весом всех этих пристальных взоров, и впервые в жизни человек задумался над тем, отчего не так давно (но, всё же, до рождения Валентора), Элезгор затворил за собой дверь в башне, уединяясь с мыслями, без лишних соглядатаев. Оставляя все назойливые взгляды позади, за чёрным, непрозрачным стеклом, которое не пропускает сквозь себя лучей чужих зениц, а только нагревается от них. Возможно, желая позабыть и первопричину невзгод таких – чрезмерно привлекательную внешнюю оболочку. Ту, которую имперец даже не знал. Которую мог пока лишь представить.

— Господин Артог, я понимаю, почему порой никто хочет стать кем-то… – задумчиво сказал Валентор. – Но отчего кто-то, настолько могущественный, хочет прослыть никем, вероятно, никогда не пойму.

Элезгор ничего ему не ответил, только многозначительно поднял стакан в воздух, а затем выпил содержимое залпом. Исследователь родом из далёких земель, правда, не таких далёких, как многим бы хотелось в Мирсварине, впервые задумался, а что же именно владыка Архива искал в Тчелане, и что сумел там найти. Зная повелителя всего-то по рассказам Тайли и тому недолгому времени, что они провели вместе, Валентор и этим малым твёрдо убедился, что хозяин потерянного Сверкающего клинка никогда бы так легко не отступил, и решением своим не поступился. Было у него что-то на руках, или в рукаве, отловленное и припрятанное ещё в Тчелане. Какой-то достоверный результат.

— Почему ты вернулся из Лог’Тчангра? – серьёзно и настойчиво проговорил имперец, так, словно Элезгор сильно задолжал ему при последней встрече.

— Я хотел спасти весь Мирсварин для неё, наивный, малодушный дурак. Затем осознал, что лучше спасу её от Мирсварина.

— И это всё? Я не верю.

Утром, проведя ночь, уткнувшись носом в подушку и представляя то лицо возлюбленной, то странствия в незримых мирах, в которые ради неё пустился другой (несомненно, более достойный), Валентор возобновил свои расспросы о Тчелане. Холодный, чрезмерно влажный воздух, перенасыщенный всеми теми дождями, что обрушились на землю в первые весенние дни, окутывал тёмные и потрёпанные фигуры всадников, планирующих войти в Эль’Тариот через восточные ворота уже сегодня в полдень.

— Хочешь знать, как это было? – снисходительно усмехнувшись, молвил Элезгор. – Опасно. Странствия в Тчелане – это всегда опасно, они стремятся обернуться бесцельными скитаниями, желая одного – лишить глупца зрения, завести его в омут безумия. Продвижение по острой, туго натянутой и раскалённой струне, отнюдь не моего возлюбленного лирна. Тонкая нить, разделяющая опустошённую бездну бесконечности и ядовитые, пересолёные воды бессмертия, Лассы, что сотрут любого в порошок. Или же петляния с петлёй на шее, и никаких указателей на дороге. Вот как это было. В итоге для наблюдателей я стоял на месте, но, всё же, я двигался вперёд.

Рассказчик хмыкнул, окидывая ясным взором знакомые окраины, и им же в знак приветствия улыбнулся. А, может и не так, и лунг улыбался чему-то иному… Этот человек, паренёк-Шиэндин, задавал интересные и весьма животрепещущие вопросы, которые пришлись бы впору кое-кому повыше и посильней, к примеру, самым близким и древним из друзей Элезгора. Металлия просила не поощрять нездоровую тягу Валентора к заклинаниям. Но ей ведь известно, что иначе дух людской затухнет, уже разок напившись из колодца с майном. Любой дух бы затух… В городе Элезгор уготовил для спутника нечто любопытное.

— Может, однажды ты напишешь путеводитель по Тчеланским просторам, точную карту, достославный исследователь призрачных троп? – полушутливо предложил Валентор, надеющийся если и не на положительный ответ, то, хотя бы на дельные советы от мастера-первопроходца.

Но взамен слов имперец удостоился лишь жгучего взгляда.

— Если бы всё было таким, каким я это описываю, мне не пришлось бы об этом писать. Что же до тебя, то в Тчелане тебе однозначно делать нечего. Наша госпожа такое не одобрит.

Проводник искривился и вырвался чуток вперёд. Валентор же, наоборот, задержался на месте. Он скорчил коварную мину, представляя, как всё-таки выудит из Элезгора нужные пароли для несуществующих стражей врат вечности, выкрадет карты занесённых забвением тропинок, и сам двинется в дорогу. На розыски того, что и необходимо каждому лунгу во времена четвёртого покрова осени, застоя на рубеже со свежим зимним покровом.

Должно быть, Элезгор – воистину величайший из ниедов, коли прожил столько лет среди туманных полей Тчелана и умом не тронулся. Не расстался с ясным лунговским взором. Или же он просто не отыскал нужного пути, с которого легко и быстро можно скатиться в пропасть?

В изысканном кубке, вырезанном в форме виноградной грозди, на этот раз доверху наполненном тёмным вином, отражался потолок, свечные блики и левый глаз Металлии, хозяйка которого заглядывалась на тонкую, зеркальную поверхность бордового миража, словно в колодец откровений. На столе, за место скатерти устланного оправдательными письмами от Рокатора, в последних строках всегда щедро осыпающими читателя несбыточными заверениями и обещаниями, вытянулась целая вереница из подобных кубков. Металлия пыталась представить, что позади собственного отражения видит силуэт отосланного имперца и чужака, что он явился назад своевольно, так же, как и делал всё в этой жизни до последнего момента. Что её ошибка останется непризнанной никем, неприметной, обесценится вовсе. Но этого не произошло.

После долгой беседы с Лайаном и Слаоном, наглядно расставляющей войска аранских вождей на карте Дэля Перевёрнутой Луны, лунги всё ещё не знали, что следует предпринять. С юга река Гилистёкла отделяла вампирские владения от Одинокой Пустоши, которая даже не входила в состав Предела, далее, за степными равнинами, возвышались рыже-красные Холмы Ира́нты, за тенью которых раскинулся Крайний Южный Дэль с узловым городом под названием Нан’Н, более знаменитый окрестностями – храмом Полуденной Луны, и монументом «Испепеляющая Дион». Туда-то и планировала направиться Металлия.

Провинцию эту ограничивали упомянутые холмы, обширное пресноводное озеро на юге, тракт Заветный путь с запада, с проездным городом Нмэ – заключительным крупным селением на границах Предела, ведь дальше по дороге значился только Справалон, уже сбросивший с себя лунговскую общность: для кого-то щит, а для кого-то надоедливые оковы. И где-то здесь затаились тёмные силы, или лишь те, что принято считать таковыми – и Ткач, и Ласса постоянно курсировали между Справалоном и Нмэ. Ходил слух, будто след Лассы просматривается и в самом Нан’Не. Во всяком случае, так говорил Брилл, а Бриллу нет выгоды лгать лунгам.

Металлия не хотела дожидаться разрешения ситуации с Алыми кланами. Она боялась, что вожди оживятся только к середине весны, в итоге растянув и без того запутанную и истерзанную нить, лишь благодаря улыбкам счастливых звёзд вообще привязанную к пальцу Ткача. Растянут её так, что та лопнет, и превратится в бесполезную ветошь, не способную более указать хотя бы предположительное местоположение угрозы. Пара боёв с аранами, которые теперь не входят в состав Мирн Каса, неужели она готова возложить весь Предел на чашу в противовес трону Лайана?

— Белые драконы не желают подсобить нам, что не удивляет, право, – немного иронично отметил Мизраэль, перебирая обнажёнными пальцами письма от Рокатора, и от Онгуана, Властителя холода, Покровителя снежных бурь.

На указательном пальце левой руки Владыки закона ярко блеснул золотой перстень с чарующим арашвиром посередине – окаменевшим, бледно-жёлтым светом очей Тчеланского зверя (или его сердечником), как шутливо выражались друзья белого волка.

— Их интересует исключительно то, что касается Риля напрямую. И уж вряд ли Ткач возжелает прикоснуться к удалённым и возвышенным крепостям города драконов, ведь тот насквозь пропитан майном, словно прилипчивым сиропом, а Ткача не волнует майн, раз он запасается пал-силбани, – продолжил рассуждать второй аркан Хатра.

— Мы не можем этого знать, – равнодушно и холодно возразила Металлия, по-прежнему наблюдающая за багряной жидкостью в кубке.

— Не можем, – подтвердил Норвагорн. – Что мы вообще можем втроём? Ты даже возвращения Элезгора не хочешь дожидаться.

— Позвольте отметить, эр’Аман-Тар, вы далеко не втроём, – покровительственно изрёк Лайан, занявший раскидистую позу на высоком кресле, как и полагалось созданию его положения, верховному вождю. – Я мог бы отправить с вами Слаона, если пожелаете. Вы думаете, что от аранов мало толка, но ведь это неправда.

— Нет, – строго отрезала Дрейк. – Мы не будем присваивать твоего главного союзника.

— Отныне мой главный союзник – Мина, – объявил хозяин крови, совершая утончённый жест рукой и проскользнув пальцами в воздухе.

— Нет, сершан. Лучше решай свои дела скорее, и следуй за нами в полном составе, будучи первым среди Алых кланов, во главе достойного войска.

Металлия, так и не притронувшись к напитку, который сегодня слишком сильно напоминал ей кровавое зеркало, поднялась на ноги и подошла к окну. Лайан, недолго помедлив, последовал за госпожой пятым арканом Хатра.

— Как пожелаешь, Аман-Тар, – тихо вышептал вампир только для неё.

— Мы оставим здесь кое-что. Покинем твой дом неприметными путниками, – проговорила Металлия.

— Как угодно. Ясного близнеца тоже оставишь?

— Нет, – твёрдо отбила языком древняя, смятённая странным и нелепым предположением друга. – Я никогда его не оставлю. Тем более, тогда мечи лишатся могущества. Они должны всегда находиться в руках тех…

— …кого связывают истинные чувства. Да, я знаю. Разве их не могут опознать?

— Как? – хмыкнула Дрейк. – При очной ставке? Которая окажется для созерцателя и предсмертной? Я бы на такое не рассчитывала. Ко всему, неужели не известно тебе, Ран-Тар, Владыка, Повелитель крови, сколько раз внешний облик комплекта Тельмасс копировали? Может, это просто подделка? Одна из тех, что гуляет по свету, принарядившись в личину мрачного или ясного близнеца, дня или ночи? Только ленивый оружейник не повторял формы Тельмасс.

Лайан добродушно улыбнулся.

— И то верно. Откуда первому встречному знать, что у тебя просто не имеется свободного места для подделок?

— Эй, женщина! – прокричал Норвагорн, опустошив кубок подруги. – Я не буду прикидываться караванщиком или беспечным торговцем. Даже не думай. Я клялся в этом самому себе.

Металлия направилась к двери. Проходя мимо мастера меча, она приобняла его за плечи и прошептала на ухо:

— Совсем не так. Ты клялся, что никогда более не будешь торговать, но мы ведь не прибыли ради распахнём двери нашего походного предприятия.

Норвагорн поморщился, нервно выдохнув, чем вызвал располагающую ухмылку Мизраэля, но возражать не стал. Где же взяться веским поводам для пререканий? Уж не на донышке стакана, как и не на дне бутылок, и ни в основе, то есть, ни в основании всякого бурдюка со спиртным, где скорее затонул бы повод для драк, стычек и непримиримых обид. Коих в Пределе ныне и без Сэна – изобилие и избыток.

Металлия всегда собиралась в путь лично, не доверяя даже самой близкой и надёжной прислужнице – Корне, настолько важное и ответственное дело. Однако, в этот раз, сборы, обычно вызывающие в женщине воодушевлённый трепет и предвкушение, наплавили на древнюю прочный налёт тоски. Ещё больше вех от заветной цели, ещё больше вех, разделяющих с возлюбленным, расстояние, которое уже не перечёркивается одним лишь смыканием век и взмахами ресниц… Постойте! Возлюбленным? Неужели она выразилась, пусть и негласно, именно так? Не избранником, не попутчиком, не… что там ещё сойдёт, что ещё придётся кстати? Но ничего не вспоминалось, помимо поцелуя, оставленного Валентором на её губах перед прощанием.

Испуганно забегав глазами из стороны в сторону и прикусывая палец, Металлия застыла, приговорив к смерти любые унылые подвижки в сборах, но в покои без стука и разрешения проник кое-кто. Древняя ожидала перед собой увидеть Норвагорна, который обычно так и поступал, или же Мизраэля, но вместо этого узрела Дамину Манназ, облачённую в неудобный и неуместный наряд.

Аранская госпожа крови, самовлюблённо упирая руки в бока, вышагивала на встречу лунгу, хвастаясь новообретёнными доспехами – всего лишь панцирем, причудливо выкованным, вторящим формам соблазнительного женского тела, и замысловатым шлемом, который венчали крылья летучей мыши, сходящиеся над головой подобно обручу, мрачному, личному ореолу. Плюмаж замещал собою длинный хвост из чёрных волос, должный внятно обозначить того, чей именно череп защищает металл – воплощённую Атен Аум, Новорождённую луну.

— Посмотри на меня! Хороша я? – взволнованно пропела Дамина, не обращая внимания на смятённое лицо Металлии.

Повелительница крови раскинула руки в театральном жесте, и полы её тяжелого, бархатного плаща, отливающего тёмно-синими отсветами, разомкнулись, лучше и чётче отмечая убранство госпожи, завершающееся алой летящей юбкой. Разумеется, всё это облачение сгодится лишь на то, чтобы создать впечатление и потешить чуток извращённый вкус хозяйки. Многим оно поможет Мине на поле брани? Металлия надеялась, что принцесса там никогда не окажется. Древняя сомневалась, что вампирша сумеет в подобном виде хотя бы взгромоздиться в седло, не то, чтобы устоять при атаке врага.

— Ну, что скажешь? – прощебетала Манназ, снимая с головы шлем.

К её ногам подскочил радостный Игн Сех, то и дело вынюхивающий нечто непознанное среди складок одежд старой приятельницы. Дамина разочарованно посмотрела на Металлию, которая стояла напротив в невзрачном камзоле, штанах, и в старом, бежево-коричневом пальто с капюшоном – как полная противоположность горделивой аранки, и притязаниям той к нарядам знати.

— Кажется, теперь я твоя законная наследница, – усмехнулась вампирша.

— Да, и ты последишь за Сехом. Или это он за тобой последит. Как получится. Настоящая воительница, хозяйка зверя. Богиня, – добавила Дрейк не без насмешки. – Лучше мне Игн Сеха с собой не брать.

Металлия надвинула на левый, драконий глаз кожаную повязку, чем вызвала гримасу недовольства на личике Манназ.

— Только не это! – возмущённо воскликнула принцесса. – Оно тебя портит. У меня имеется кое-что получше. Пойдём, – она бесцеремонно схватила Металлию за руку, будто одну из своих служанок, и потащила в сторону личных опочивален.

Приведя лунга в комнаты и при помощи слуг высвободившись из неудобных доспехов, Манназ достала из одной шкатулки отрез чёрной кружевной ленты, пропускающей достаточно света, чтобы можно было разглядеть происходящее сквозь полотно.

— Вот, – проговорила Дамина, протягивая Металлии изящную повязку. – Ты будешь видеть всё. Ну, либо почти всё, но твой глаз не разглядит никто. Малоана носила однажды такую, после одного происшествия… ну, да не в этом суть.

Хозяйка ясного близнеца нехотя приняла очередной подарок вампиров, скорчилась и строго изрекла:

— Думаешь, внешний облик нарушит мой покой посреди пыли и грязи дорог, на опустошённых улицах Нмэ? Я примусь облачаться в кружева?

— Думаю, да, – игриво ответила Мина.

Она аккуратно придвинулась к своей наречённой покровительнице и уткнулась носом ей в плечо. Один вздох, и Дамине почудилось, будто неказистое пальто подруги уже пропиталось затхлым запахом со старинных южных трактов, но аромат древности шёл драконам, был им к лицу, словно модные, сложносоставные духи, что слышались на всякой придворной даме.

— Давай, береги себя, моя госпожа, чёрная ведьма, – шутливо произнесла Мина, смыкая пальцы за спиной Металлии.

— А как же. Ты же изволь не допекать старшего брата своим несносным характером, принцесса.

— Как повелишь ты, Аман-Тар, – слишком откровенно и чувственно прошептала Мина, закатывая глаза. – Поцелуешь меня на прощание, но не по-дружески, великолепный лунг, прелестная посланница богов?

Дрейк разочарованно хмыкнула, отстраняя руки Манназ и высвобождаясь из её цепких объятий, в меру сдержанно, без ущерба для обеих.

— Не бывать этому между нами. Я тебе говорила прежде, потружусь повторить опять. Жаль только, что сегодня это мои последние слова для тебя.

Металлия резво пошагала к двери, но Мина надменно бросила ей вслед:

— Может, тогда угостишься моей кровью на дорожку? А, Великая Госпожа? Когда-то тебе это очень нравилось… ты так стонала…

Мина могла ещё много разнообразного сказать, но древняя не желала ничего более слушать. Аранская кровь – чудесное зелье забвения. Но, как и всё магическое в этом мире, вызывало ужасающую зависимость, духовную слабость, разложение, допустим, только по мнению госпожи пятого аркана. Возможно, Металлия рада была бы вновь поддаться искушению и окунуться в личный источник спокойствия, но не теперь, когда от её действий и решений зависело многое. В конечном итоге, если повелительница именитого меча не сложит голову в битве с Ткачом и Лассой, то всегда сможет вернуться в Дэль Перевёрнутой Луны за порцией нектара, ведь она хорошо знает дорогу. Мина – не единственная вампирша на свете. А их кровь вся на вкус одинаковая.

В последние дни Брилл метался по Эль’Тариоту, разрываясь между эльфийской частью Кален-Цопа, что отводилась под проживание сайлуна Саволида Аэн, небольшим питейным закутком в храме Даннун, частенько засиживаемым другими Аэнами высокого положения, и скромным, но очень приятным трактиром посреди рыночного квартала, который избрали для себя владыки рода Актерн. Семейство Брилиана принадлежало к последним, но сам он никогда не разделял ни взглядов, ни притязаний Актернов и оставался верным скорее для Аэн.

Для любого выходца из знатного эльфийского рода подобная расстановка дел сошла бы за точно такую же знатную, изощрённую проверку нравственности, ведь никаких выверенных руководств для ярых приверженцев правды не было, ровно, как и знаков, указующих перстов. Кому теперь дарствовать преданность и как теперь самому не предаться измене? Дороже семейства, родового гнезда нет ничего? Или важнее закон и справедливое правление? Или лучше избрать «благочестивые» убеждения и чистые идеи? Что здесь наиболее надёжное, верное, и что следует вынести в первую шеренгу?

Проведя приличный срок на службе Разора, Брилл Эйан усвоил, что правда зачастую у каждого своя, и её трудно обобщить под единый стандарт, ничего не теряя при этом в достоверности.

Если араны явственно знали, что клан всегда важнее правителей, а лунги – что всеобщий Круг н’талов гораздо значимей любой «семейной», личной компании, то эльфы вынуждены были раздираться на куски, меж двух огней обгорать, в голове храня верность собственным идеалам. Брилл решил для себя одно – если род Актерн затеял нечто недоброе, то тенерукий не обязан слепо поддерживать жадных и голодных господ, вельмож, даже будь те его родными братьями и сёстрами. Что точно творится у Актернов, Брилиан так и не сумел выяснить, но он знал определённо – Кругу это не понравится. Вино… неужели всему виной какое-то там вино? Поддельное арктенское, за производство которого ухватились особые «мудрецы» из Аэнов, владея при этом самым важным рецептом – вильтеарским? Нет, Брилл не верил в такие рассказы. Не рассказы… россказни! Расклад этот казался ему наигранным, подставным.

Главным образом родом Актерн руководил Крайциа́н Себр, появившийся в этом славном мире под светом звёзд и лун, как и большинство старых представителей линии, в Крам Аэле. Теперь, правда, он занимал прочную и устойчивую позицию посреди Эль’Тариота, владея землями и близ Инлир Ли Она – исконной вотчины Аэнов. Нити эльфийских межродовых связей пронизывали всю центральную область Мирсварина, опутывая западный и восточный берега Моря Снов, углубляясь затем в материковую часть, в великие и рослые леса Северо-восточного Дэля. Но что-то тихо, почти бесшумно лопнуло от натуги, по швам, и нити начали расходиться, а драгоценные бусины, нанизанные на них, словно на подвесы по бокам хурда, рассыпаться. Брилл очень давно не надевал на голову хурд, и он не знал, даже предположить не мог, куда укатятся злополучные бусины, и что именно послужило причиной разрыва.

И как же поразился эльф, когда в столь неподобающий час на его пороге объявились двое, очень сомнительные двое, коих он не ждал, и не больно-то хотел встречать радушно и потчевать. Удивительно, как те ухитрились отыскать Брилла и настигли его в неслыханном месте – дома. Что вообще заставило тенерукого подняться на усталые ноги, отварить дверь, а затем всё-таки пустить внутрь утомлённых путников? Любопытство? Гостеприимство? Долг?

Одним из пришедших, или, правильнее будет сказать, вернувшихся, оказался худой и рослый смертный мальчишка, Валентор. Тот самый странный странник с севера, пригретый госпожой пятым арканом Хатра. Брилиан недоверчиво посмотрел в растерянное и бледное лицо имперца, и подумал, что парень как-то изменился. Возмужал. Не такой уж он и худой более. Плечи его расправились, выдвигая вперёд широкую и вполне мужественную грудь, мускулатура рук окрепла и обозначилась, выделяясь теперь даже под одеждой. Ныне молодой господин точно так просто не втиснулся бы в поношенный камзол Металлии, пусть и большой для неё по размеру. Брилл, само собой, ничего не знал о злоключениях с одеждой на первых шагах имперца по «Диким Землям», но всё равно отметил перемены в юноше.

Вторым, однозначно и высоким, и широкоплечим, скрывающим превосходную фигуру под потрёпанным и невзрачным плащом, был лунг. Но гость прятал лицо, прятал очень ревностно, под капюшоном и маской-шарфом, стремясь затаить собственное ослепительное великолепие как можно тщательней. Лил дождь, который досаждал почти каждую весну жителям Эль’Тариота и ближайших деревень, и путники промокли и потемнели, как и всё окружение. Зато, потоки воды удачно смыли едва ли ни всех горожан с переулков, оставляя происходящее без пристального дозора и наблюдения. Солнце, закутываясь в толстый, непроглядный слой облаков, видимо, покрытых свинцовой поволокой, только что миновало самую высшую точку на небосводе, доступную на сегодня, и покатилось к западу, но фонари на улицах светлого города уже радовали единичных бродяг своим успокаивающим, рыжим свечением, будто размытым прохладными каплями.

— Приветствую, тан чатар, Эмин-Тар, – проговорил Элезгор, стягивая с лица ткань.

Он совершенно открыто подставил свой облик, уже полностью узнаваемый, на эльфийский досмотр. Но Брилиан и без того всегда имел чёткое представление, кто именно находится под всеми преградами из личин, подложных имён и полотнищ.

— Позволишь нам войти?

Почему Повелитель Элезгор, Аман-Тар, в очередной раз не захотел возвращаться домой, в поместье «Серебряный ручей»? Может, потому, что всё ещё не настала подходящая очередь для этого действа, и не подвернулся ещё удобный момент для того? Во всяком случае, лунг не собирался и далее играть роль тёмной лошадки, он полагал, что его тело, обрётшее первоначальную внешность, знало лучше него самого, когда все обстоятельства повелят древнему распрощаться и с Артогом, и с Кагорошем.

Кроме того, дорога домой дорогого стоит…

— Почему я чувствую, что вы принесёте беды в мою обитель?! – с издёвкой спросил эльф, отворяя дверь и отступая от прохода, приглашая путников пройти в тёплое помещение. – Наравне с грязью… Этот дождь – скверное знамение.

Брилл хмыкнул. Он никогда не разделял большой веры в знаки, как и многие образованные и благородные представители его происхождения, но, несмотря на это, даже на эльфах сохранялся теневой узор решётки суеверий, от коего просто отойти в сторону каждый так и не смог. Эльфы верили в богов, и вверяли богам собственную жизнь без остатка.

— Знаки ничего не значат, – объявил Элезгор, словно извлекая из-под кровати пыльную, давно потерявшуюся истину. – Как дождь может служить добрым или скверным знамением, если случается постоянно?

Хозяин ничего не ответил, лишь безвольно пожал плечами, уступая Элезгору права на речи и рассуждения, ведь эльф был прекрасно осведомлён о том, кто такой, этот Великий Проводник Архива, и чем тот славится. Лучше не ввязываться в его словесные забавы, иначе загонишь себя в тупик своим же языком, и оружие взять окажется неоткуда, помимо головы. Пустой, по обыкновению. Элезгор слыл не только умелым словоплётом, но и великим воином в былые времена, и разумней вообще не пересекать его тропы, но держаться рядом. Заодно.

— Мы могли бы войти через иной ход, менее приметный, или воспользоваться услугами лабиринта из подземных коридоров, тех, что ближе к Стокам, но это было бы не слишком учтиво, взять и бесцеремонно нарушить чьё-то уединение, не так ли? – как-то двусмысленно протянул первый аркан Архива, будто проверяя, попадётся ли простак-эльф на крюк из червячка.

— Никакого беспокойства, Аман-Тар. Вечерами я один, это верно. Иногда, это тяготит. Прошу, располагайтесь.

Валентор понятия не имел, что это за спектакль разыграл его спутник, и что он планировал разведать с помощью нежданного визита на порог Брилла. Вряд ли древний подозревал в чём-то эльфа, но и вряд ли бы он доверился хоть одному из тех несчастливцев, которым не повезло явиться на земли Митсилана в теле лунгов. Как бы там ни было, расписывать Брилиану причину столь неожиданного приезда Серебряный Бык не стал. Что уж там? Он не поведал целей собственного возвращения в Эль’Тариот даже человеку, но имперец и не стремился засунуть нос глубже во властелинские дела Проводника. Имперец знал одно – он сам следует за Элезгором исключительно потому, что того хотела его драгоценная возлюбленная.

Драгоценность… Талисман. Жаль, Валентор лично не засвидетельствовал ту оговорку, которую допустил главный просеиватель Ограк, произнеся однажды при Элезгоре среди тёмных, мраморных коридоров Архива: «дракоценность». Ведь затем уже два слова превратились бы в нечто совсем иное, дополняя свежими нотами звон выставки из «дракоценностей», и «Тайлисманов», обогащая коллекцию орудий для развлечений с именем той, которая настрого запретила подобные шалости всяческим имперцам, попросту чужакам.

За нехитрым, зато очень даже содержательным и вкусным ужином, состоящим из кусков оленины, тушеных в бурой подливе, и пресных лепёшек, Элезгор и Брилиан расслабились и разговорились, Валентор же молча наблюдал за господами, набивая брюхо ретивей, чем Проводник после того, как оставил пост затворника башни.

— …нет, я тебе говорю, Аман-Тар, Иноходец – не лунг вовсе. Это имкас! Все толкуют об этом. Все мои достоверные источники. Коли не веруешь мне, я сам сведу тебя кое с кем из порта, из соктновской гильдии, – настойчиво и внушительно вещал эльф, наполняя стакан гостя вином.

Безусловно, арктенским. Брилл мог не разделять мрачных предрассудков и стремлений рода, но он всегда испытывал гордость от того, как звучит его полное имя, и весьма заносчиво отзывался обо всём, в чём преуспели Актерны, в том числе и о виноделии. В его доме просто не было места для вильтеарского сорта, точно так же, как не было места у госпожи пятого аркана для всевозможного сорта подделок.

— Благодарствую! – усмехнувшись, отразил Элезгор, уцепляясь длинными, изящными пальцами за стакан. – Не утруждайся, Эмин-Тар. Но у меня имеются иные соображения на этот счёт…

— Никаких личных соображений, господин Артог. Иноходец – эльф, это всем известно. Подручный Ткача, главнокомандующий худого войска, но отнюдь не Ткач. Его величают Щитоносцем золотой истины, хранителем хрустального горна славы, Многогривым Львом, лишь лизоблюды, разумеется.

Валентор подумал, что и сам в одном взмахе ресниц от того, чтобы стать лизоблюдом – историк ничего не мог сказать о способностях Брилла на поприще теневого ловчества в Разоре, но вот приготовление блюд эльфу удавалось отменно, сомнений нет! Если бы ни блуждающие взгляды присутствующих почтенных особ, имперец точно вылизал бы всю тарелку.

— Можешь звать меня по имени, господин-эльф, – высокомерно улыбаясь, объявил Проводник. – Мне более нечего скрывать. Теперь я и похож на себя самого … а твой Многогривый Лев… кем бы он не был, всё равно – вусар, лишь насекомое, но не зверь вовсе! Вот это – имкас.

Все трое скверно засмеялись. Вусар – вошь на хатре. Маленькая, едва заметная, чуть-чуть зловредная, но незначительная. Даже если и посмеет когда-то поселиться на золотой и царской гриве лунга, издохнет после первого укуса, напившись колдовской крови досыта, однако, в последний раз. Под занавес.

— Не знаю… – усмиряя смех, проговорил Брилл, давно ни с кем не водящий праздных бесед. Эта, конечно, выдалась не особенно-то праздной, но получше тех, в которых ему приходилось принимать участие на днях. – Кем бы он не был, эльфом, или лунгом, должен заметить, что меня больше тревожит строительство Тёмного Ткача недалеко от Нмэ. И что только эти бездельники и ленивцы из Улья делают?..

Элезгор невольно дёрнул головой, оглядываясь в поисках окна, совершенно позабыв, что трапезничать мужчины расположились в замкнутом пространстве, под домом Брилла. Проводник хотел бегло посмотреть на безмятежные крыши соседских строений, только и всего, увидеть, как из бесчисленных труб клубится дым, в душной пелене которого можно представить уют и радушие жилища, дорогого сердцу для каждого горожанина. Кто бы понимал, ещё тогда, очень давно, на заре эры лунгов, во что именно превратится славный светлый город, оплот культуры и единства? Мечты мечтами, Элезгор всегда знал, на что они способны и чем отличаются от желаний, но подобного он не ждал, не загадывал никогда.

Тёмным вечером, распределившись по двум куцым комнаткам, гости эльфа, наконец, смогли остаться без посторонних взглядов. Валентор устало сидел на постели, не зажигая света и не желая даже пальцем шевелить. В приоткрытой двери он приметил движение, и, распознав в размытом силуэте Элезгора, побежал за ним.

— Ты покидаешь меня, владыка? – шёпотом поинтересовался встревоженный историк, увидев Проводника в полном облачении, с мечом на поясе.

— Намереваюсь навестить одну особу. Даму. Тебе со мной не следует идти, – пространно объяснил лунг, взмахивая кистью в воздухе и затем кладя её на плечо человека. – Хотя… тебе бы там могло понравиться. Под крыльями у Даннун.

— Я там был, – равнодушно ответил Валентор.

Элезгор удивлённо поджал губу, но тьма узкого коридора скрыла этот неловкий жест. Что он делает? Что творит? Великий древний, Владыка, пытается отловить имперца на жалкий трюк, а затем рассчитывает гордо показывать добычу зевакам (вроде Металлии), радостно вторя: «я же говорил»?

— Мне не по нраву то, что зачинается меж двумя величайшими эльфийскими родами, и дама эта принадлежит к одному из них. Но, если ты был в храме Даннун, то прекрасно знаешь, что всё сказанное – пустые отговорки, и понимаешь, для чего я туда иду. Видишь ли, моё тело изволило вернуть себе прежнюю форму, и теперь неустанно твердит и напоминает о том, что приносило ему незабываемое наслаждение. И я сейчас не о пирожных или же варенье. Посему, посиди здесь, эльф за тобой приглядит.

Элезгор хмыкнул, скользнув ладонью по плечам Валентора, и направился к лестнице, водрузив руку на привычное для Эль’Тариота место – навершие меча.

— Я – не маленький мальчишка, за мной не надобно следить, – прошептал историк для мрака, будучи уже один.

Он вернулся в тесную комнату, опустился на кровать и отодвинул с запястья манжеты рубашки и камзола, заслоняющие остатки рисунка, которые нанёс на кожу сразу после отъезда из Телль’Диона. Металлия так сильно сжала на прощание руку Валентора, и держала её так продолжительно, что от пальчиков остались отметины. Тайком, молодой господин обвёл эти отметки едкими чернилами, которые имели свойство надолго задерживаться на коже, особенно вокруг ногтей, чем и вызывали нарекания непосвящённых, со стороны создавая впечатление, будто неаккуратный писарь скорее убил кого-то с чёрной кровью или же усердно рылся в грязи, но не занимался собственным ремеслом, мирным и тихим. Однако, отпечатки почти исчезли, и имперец уныло вздохнул. Пальцы дрогнули вместо звёзд, на глазах застыл призрачный след слёз, но выпустить виновников на волю он так и не решился.

Лесна Лануна – та самая дама, на встречу к которой и ринулся Элезгор, вовсе не принадлежала к Аэнам или же к Актернам, но являлась дочерью славного рода Шриват, преданного Крам Аэлю, и, скорее всего, Актерн. Она могла знать что-то о сложившейся ситуации в эльфийских кругах, ведь к ней часто захаживали крайне высокопоставленные должностные лица, не довольные, отчего-то, собственными жёнами, выданными им положением в обществе, семьёй, их отцами, но не душевной, тёплой привязанностью, расположением… любовью, страстью, чем угодно горячим. Все те, которые называли верной основой для брака лишь холодный расчёт.

И, пожалуй, Лесна что-то да и знала, но захочет ли женщина, уже взгромоздившаяся на ранг выше и сменившая пресеребряный покров на расшитые позолотой наряды, делиться сведениями со своим старинным приятелем? Да, она добилась благосостояния не без помощи Серебряного Быка, но ведь между этими двумя сверкающими персонами с напылением металла прошёл кое-кто, не менее яркий, блестящий, и точно так – ярко и слепяще – Лануна помнила их мрачный, сердечный обвал. Заливисто, с ненавистным придыханием она произносила имя той, которая разлучила жрицу Даннун с её тягловым Быком.

Элезгор просто не мог выбросить из головы эти мысли, он жаждал пролить свет на вопросы, но не только лишь света он ожидал от Лесны в ту ночь…

У Металлии, безусловно, самый чарующий аромат во всём Мирсварине, и не важно, какие цветы украшают её причёску – марночники или же обыденные лилии, и наличествуют ли бутоны вообще. Но она избрала другого, а Лесна… Лесна казалась Элезгору приятной, вполне прелестной, как метко выразился Норвагорн, автор и рукотворец нынешнего меча древнего, его нового лучшего друга на все покровы вперёд. И имеются у эльфийки, едва ли не рабыни похоти Даннун, «особенные» дарования, всегда высоко ценимые Проводником. Но что бы она не делала, как бы живо не извивалась на ложе, как бы трепетно не шептала хвалебные речи, как бы ни стонала с напарником в унисон, ей никогда не сравниться, и ей никогда не сравняться с той, которую Элезгор желал поистине. Или он обознался, и перепутал желание с неподдельной мечтой?

Нет, настоящая мечта должна нести в себе нечто большее, некую крупицу благородства. Мечта – ювелирное украшение, что невозможно снять, и что никогда не потеряет свежести, в отличие от цветов. Повелитель Архива хорошо это знал, точно так же уверенно, как и то, что необузданные желания разлагают душу. То, что он хочет, отвлекает его от того, что ему нужно на самом деле.

Расположившись в богато обставленных покоях Лесны, Элезгор дожидался благоверную подругу, созерцая, как тени и тусклые отсветы ночи пляшут на окружающих предметах, самых начищенных и самых блестящих в Мирсварине; медных, золотых, серебряных. Забавно, а среди народа ходит мнение, будто это драконы тащат в собственные гнёзда всё глянцевое, стеклянное и металлическое. На маленьком подставочном столике, вырезанном из белого мрамора, поверх широкого подноса вздымалась целая гора из эльфийских сладостей, но Элезгор был сыт сполна и не проявил никакого интереса к угощению. Всего лишь луну назад, возможно, две, первый аркан Архива без стеснения и малейших сомнений приговорил бы к уничтожению все эти изыски, ведомый исключительным голодом после своих диких экспериментов, но теперь в нём мало что из еды разжигало ушедший аппетит. Лунги, по правилам возвышенного, бессмертного тона, с большей самоотдачей и увлечением наслаждались пищей для ума, а повседневную снедь воспринимали исключительно как топливо для тела. Как поступать с сердцем, просящим то чего-то насущного, горючего, то чего-то бестелесного, из области чувств – всякий древний определял вольно. Элезгор опустился в кресло и тихо высматривал хозяйку спален в дверном проёме.

Занавеси из стеклянных бусин, нанизанных на нити, задрожали, и в помещение проникла Лесна. Вообще-то, она была очень занята, развлекая утончённой беседой важных лиц, но как только до острых ушей жрицы, обременённых увесистыми серьгами, дошли слухи о том, что вдруг в храме объявился Элезгор и теперь желает видеть лишь старую знакомую, Лануна побросала все дела и побежала в объятья к лунгу.

— О, светлоокая Силлаба! О, Даннун! Аман-Тар! – ошеломлённо произнесла женщина, едва удержавшая в руках изящный светильник. – Поверить не могу, это воистину ты… и сидишь здесь, среди мрака моих опочивален.

Элезгор улыбнулся чуть нахально, поднялся на ноги и слегка поклонился, совершая жест почтительности. Лануна стояла неподвижно, не способная поверить, что в жизнь претворилось то самое, то сокровенное событие, сотню раз загадываемое ей на всевозможные звёзды и вымаливаемое у всех имеющихся в Эль’Тариоте богов. Приоткрыв пухлый ротик, она чуть подёргивала влажными губами в страхе и нетерпении, словно неопытная, стеснительная девица. Облачённая в чёрное бархатное платье, расшитое бисером и каменьями, закутанная в светло-серую накидку, Лесна даже не напоминала себя, ведь Элезгор привык видеть её в нарядах куда более откровенных, как и удобных для ремесла эльфийки, подходящих для тех упражнений, о которых недавно твердил Сэн, мастер Норвагорн.

— Должен поздравить тебя с новообретённым рангом, госпожа, – проговорил Проводник, скользя по зале промеж окна и хозяйки. – Уже ближе, но, всё ещё не то, что тебе хотелось бы.

— Элезгор… – прошептала жрица, имеющая так мало поводов позвать его по имени.

Водрузив на столик светильник, она придвинулась к покровителю, размещая белоснежные ладони на груди владыки, залпом вдыхая запах его. Густые, вьющиеся каштановые волосы женщины собирались сзади в плотный пучок, замысловато уложенный и украшенный завитками из прядей, через которые протискивалась шёлковая алая лента, с левого бока щедро сдобренная цветами. Сложную причёску дополняли длинные золотые шпильки с гроздьями подвесов на концах. Элезгор протянул руку к бутонам и с разочарованием обнаружил, что те хоть и выглядели в темноте ночной как настоящие, на проверку очутились просто тканной подделкой, пусть и искусной. Не время сейчас для живых цветов.

— Господин, что за лохмотья на тебе надеты?! – с ноткой негодования отметила Лесна, очнувшаяся от колдовских чар встречи, что так долго ждала. – И твоё лицо… Оно изменилось… постарело…

Жрица пробежалась по щеке визитёра пальцами, искрящими различными кольцами на двух фалангах.

— Не нравлюсь я тебе таким более? – ехидно спросил Элезгор, кладя свою массивную ладонь поверх маленькой ручки эльфийки.

— Что ты с собой сделал? Что приключилось? Я слышала, что ты в городе. Я ходила к тебе в Архив… Ходила в «Серебряный ручей»…

Проводник хмыкнул и отстранился, направляясь к столику у стены опочивален, на котором едва мерцал хрустальный кувшин с вином. Но Лесна опередила его, подскочив к напитку первой, сама наполнила бокал и подала его посетителю.

— …но меня нигде не приняли! В поместье этот ужасный, грубый, неприветливый эльф почти прогнал меня! Не знаю даже, кто хуже, он, или же синие, чешуйчатые обрубки исполинских птиц из Архива!

— Тебе не следовало там появляться, – процедил сквозь зубы Элезгор, поднося кубок к губам. – Я же запретил тебе это делать. Мы же всё обговорили. Ты согласилась.

— Но господин! – воскликнула женщина, и несдержанный крик её отразился эхом от каменных и гладких стен залы, приученных более к звукам иного рода.

По цвету и запаху вино смахивало на вильтеарское, столь любимое древними, и первый аркан Архива блаженно прикрыл очи, предвосхищая глоток, но взамен знакомого вкуса он ощутил кислые нотки, горечь, сурово свёл брови и просто выплюнул всё то, что набрал в рот, обратно в бокал.

— Не знаю, что это за отрава, но держи сие питьё от меня поодаль, женщина, – недовольно изрёк Элезгор, возвращая жрице бокал с вином.

Лесна без лишних раздумий сама отпила из кубка, пытаясь распробовать, что же так не полюбилось её господину, и только недоумённо закатывала глазки, причмокивая.

— Ну, да… – протянула последовательница Даннун, – …возможно, оно не так хорошо, как истинное вильтеарское, но это только не сегодня. Оно изменится в лучшую сторону, его изменят. Обещаю.

Элезгор, стоя спиной к подруге, вопрошающе перекосил брови, насторожившись ещё острее относительно напряжённости между Актерн и Аэн, которые принялись отчего-то подделывать лучшие сорта вин друг друга. Затем владыка натянул привычную, холодную гримасу надменности и приступил к расстёгиванию ряда потрёпанных пуговиц на своём старом камзоле. Быть может, вот оно и настало, время для полного разоблачения, обнажения, срывания любых покрывал и полотен? Жрица быстро распознала шорох, зашла за спину мужчине и обхватила руками его могучий торс, отнимая и присваивая работу по раздеванию гостя.

— Нет, я сама это сделаю, господин. Особенно, когда моё вино и поведение не угодили тебе, постараюсь всеми силами исправить положение.

Вскарабкавшись по лестнице рангов в храме розовокрылой и перламутровой Даннун на одну ступень выше и став позолоченной, Лесна и покои сменила на более роскошные, пышно обставленные, в которых раньше Элезгор не бывал. Но, проведя там всего одну ночь, Великий Проводник сделал несложный вывод, что прежние опочивальни Лануны ему нравились больше. Владыка лежал на громадной, круглой кровати, окружённый смятыми шёлковыми простынями и беспорядочно разбросанными подушками, тогда, как на его груди дремала выдохшаяся, но довольная жрица, и наблюдал, как накануне рассвета серое небо за пределами святилища выкрашивается в свежие и яркие цвета. Да… эти залы и дороже, и посматривают на всех снисходительно с высоты третьего этажа, но из них никогда и никто не сумеет увидеть неподдельный диск солнца, ведь его затмили другие надстройки храма, вовсе не облака. Единственное, на что имеет право рассчитывать пытливый паломник, жадный до света небес, до пылающего, вечного огня – так это на отблеск, отсвет, отражение солнца, лучей его, от чужих стёкол, от окон соседей-незнакомцев. Лишь на призрак дневного, животворного тепла. В прошлых спальнях всё было иначе… всё было не так, как теперь. Как сейчас.

Элезгор провёл рукой вдоль позвоночника Лесны, слегка прикасаясь к колдовской плоти в храме плотской любви, затрагивая кожу женщины, что всё ещё волновала его, во всех смыслах, и проговорил:

— Ты ни в чём не нуждалась, пока меня не было?

— Нет, отчего же, повелитель? Ты назначил мне щедрое содержание.

Эльфийка приподнялась на локтях, заглядывая в умиротворённое лицо Владыки, Великого Проводника, и прошептала:

— Ты придёшь навестить меня сегодня, господин, Аман-Тар? И воздать хвалы и почести Даннун? В целом, уходить не обязательно, оставайся здесь, отдыхай…

— Нет, женщина. У меня имеются дела.

Элезгор, не сомкнувший век той ночью, тут же подскочил на ноги и двинулся на поиски потрёпанной одежды, не подходящей кому-то вроде него, совершенно не достойной прикрывать настолько божественные формы, по мнению Лесны. Жрица счастливо улыбалась, наблюдая, как по спальне бродит нагой повелитель, благосклонно сошедший к ней на ложе прямо посреди храма, спустившийся с Двойных Небес Незримых, в мареве из благоуханий, и грезила о новых свиданиях с почитаемым превыше всего. Элезгор – вот истинный бог, что надевает величие на голое тело!

Словно прогуливающийся беззаботно по малолюдным улицам Эль’Тариота, на самом же деле спешащий в дом Брилла до рассвета, Элезгор размышлял о том, что смог выведать в стенах вычурных покоев Даннун, в которую он, несомненно, не веровал. Владыка нашёл там кое-что, и не только тягучие и сладостные женские ласки, но и обрывок сведений, след, намёк, утопший в мёде. Слишком невнятный, чтобы послужить доводом, но достаточный для зарождения и вызревания подозрений. Будто оплавленный осколок витража, окатанный прибоем и обнажившийся затем в песке на побережье, не самый значимый, к слову. Такой, по которому невозможно восстановить общую картину. Обломок цвета вина.

Мало того, что выяснилось, будто подле Тёмного Ткача бродит иноходью некий неопознанный эльф, главнокомандующий его худой армии из высоких и низменных, из происхождений всякого роста, объединённых верой, так теперь совершенно неясно, кто из этих двоих «навещал» Морока в мистическом Кор-Мартогине и беседовал с Мен-Наребом. Непонятное строительство Ткача близ Нмэ, внушающее не меньшие опасения, почему-то ровным образом ничего не внушало Кругу. Незаинтересованные н’талы с каждым протянутым годом делались всё более и более равнодушными, отстранёнными, и владыка снов сам взялся бы за битьё головой о каменный пол в приступе раскаяния, если бы не то редкое сокровище, что лунг всё-таки обрёл на Тчеланских просторах. Никто о сим сокровище доподлинно не знает, ни лучший друг – Норвагорн, удовлетворившийся лишь иносказаниями, ни Металлия, придержанная в неведении, ни настырный парнишка из Ривер-Немма, упорно подозревающий нечто, сам не способный осмыслить, что.

И ещё эльфы. Актерн, сытые господством и владычеством Аэнов, надумали ухватиться за судьбу и будущее собственными руками. Лесна почти ничего не выдала Элезгору, да ей и не требовалось что-то выдавать, ведь повелитель отменно умел читать умалчиваемое женщиной по её неловким шажкам. И, в конечном итоге, он же не слепец, а истинный лунг с ясным взором, глаза коего примечают всякую малозначительную деталь, и без ведома хозяина откладывают отпечатки действительности куда-то за стену сознания, порой извлекая их оттиск в удачный момент. Разумеется, знаки ничего не значат сами по себе, но они обличают многое, неожиданно подманенные и будто призванные внутренним голосом всплыть на поверхность, для того, чтобы что-то подчеркнуть, обрисовать. Это было известно каждому лунгу, и каждый лунг верил в это. И Элезгор видел, что в городе древних затаилось нечто неладное, скверное. Тут и там толпились прежде неприметные эльфийские господа, не очень-то умело маскирующие под одеждами блеск кольчуг и чешуйчатых доспехов, и Великий Проводник надеялся, что для Эволы, ровно, как и для Веда с Моркой, не секрет, что творится в остроухих кругах.

Но сегодня у Серебряного Быка были другие планы на день, и он не спешил делиться наблюдениями с кем-то из высоко стоящих друзей. Вместо этого, уже под крышей Брилла нарядившись в приличествующие его положению кафтан и тёмно-зелёный плащ, переброшенный через левое плечо, Элезгор отправился в покои, к смертному парнишке, коего прозвал когда-то Шиэндином.

Валентор, не способный ночью полноценно уснуть и успокоиться, разрываемый противоречиями и тревогами на почве расставания с подругой, испуганно всхлипнул, когда обнаружил первого аркана Архива на стуле возле своей кровати. Имперец почти подскочил на месте, но Элезгора это ничуть не смутило, он даже не шелохнулся, как всегда погружённый в свой личный мир. Ранним утром перебросившись парой фраз с Брилианом, Проводник решил навестить Центральное Книгохранилище, и прихватить с собой парнишку, ведь обещал Металлии приглядывать за ним.

— Поднимайся, нам пора, – объявил задумчивый лунг таким голосом, что историк не отважился бы что-то оспорить, имея в запасе целый запечатанный лист возражений.

И если в сне нет ни отдыха, ни покоя, ни расслабления, но одни только мучительные образы и кошмары, миражи, зачем тогда вообще нужно такое видение? Валентор без лишних размышлений распрощался с его испарениями и покинул постель.

Продвигаясь по образцово выстроенным улицам города плечом к плечу с новым приятелем и попутно жуя предложенный лунгом ломоть хлеба, имперец слушал всё, что вещал для него проводник по дороге к Архиву… то есть, провожатый, Великий Проводник, Элезгор.

— Многие, далёкие от гласа рассудка, неразумно полагают, что тайная цель всякого чертежа заклинания – свести колдующего с ума, но это лишь заблуждение, – вдумчиво выговаривал древний, затеявший что-то относительно смертного паренька. – С таким же успехом можно заявить, что чрезмерная увлечённость любым делом доводит до помешательства. Скажи мне, как часто ты наблюдал печальную картину, когда вполне умелый и образованный, предположим, учёный, на поверку оказывался полным безумцем и просто дураком?

— Слабоумие и старость – лучшие друзья, – куда более заинтересованный едой, нежели беседой, отвечал Валентор.

— Не верно, Шиэндин! – возразил Элезгор, после чего даже остановился, чтобы подчеркнуть важность сказанного. – В корне неверное представление. Сколько, по-твоему, мне лет? Я не стар только потому, что не выгляжу дряхлым? Если я недостаточно стар для того, чтобы обернуться слабоумным в рамках твоих представлений, то таковых в Пределе не отыщется вовсе. Навязчивость и одержимость одной идеей, пусть и самой чистой и благородной, неизменно сводит с ума. Она – та самая тропа к сумасшествию. Старые духом частенько забывают обо всём, полагаясь лишь на нечто единое, избранное ими и важное тоже только для них, изо дня в день вытаптывают мыслями глубокую колею, тюрьму для рассудка, ловушку. Лишаются зрения, потому, что видят лишь этот бесконечный, замкнутый, зацикленный путь. С заклятьями ситуация похожа.

Горожане, выбравшиеся на улицы и куда-то торопливо семенящие, наверное, по своим делам, точно так же, как и двое пешеходов, не обращали внимания на окружение, на окружающих: ни на иноземца, ни на сопровождающего его лунга, тонущие в заботах, в раздумьях. В идеях. Возможно, в том самом, лично избранном и великом «едином», что вскоре сведёт их с ума, превратив в глухих и слепых скитальцев на подступах к обочине жизни.

— По правде, Валентор, с заклятьями всё серьёзней, ведь они связаны напрямую с майном, энергией могущественной и неподвластной ниедам. Могущественней, чем всё живое и всё мёртвое. И для большинства магов безумие – последняя стадия болезни. Но может сложиться иначе.

Дорога до Кален-Цопа, в длинных, узорчатых стенах которого и располагался лунговский Архив, лежала не близкая. Солнце поднялось над горизонтом, освещая улицы Эль’Тариота и окрашивая преимущественно белые фасады зданий в золотисто-жёлтый, теплый цвет. Ночной священный спящий город остался позади, в прошлом, днём же оплот древних приобретал оттенки нестерпимо яркие, иногда болезненные для неподготовленных глаз.

— Однообразное прочтение чертежей, пусть и выверенное, крайне вредоносно для трезвости ума, – строго наставлял человека Великий Проводник, превосходно знающий толк в том, о чём говорил. Всегда. – Прочтя самый обыденный конструкт сотню-другую одним и тем же способом, собственноручно подтачиваешь разум и добровольно расстаёшься с чёткостью рассудка. Каждое заклятье – маленький ритуал, стремящийся отловить твой разум в свои силки, в невод. Следует всё делать осторожно, дабы не угодить в ячейку и не застрять там. Сгниёшь, подобно рыбине в сетях, начиная с головы. Со своего рта, что произносит одни и те же слова конструкта. Чертёж, даже совершенный, необходимо читать различными путями, искать новые доступные тропы, методы, возможности, ведь он никогда не даёт чётких указов, будто заносчивый, властолюбивый хозяин скадов. Конструкт – всего лишь череда дорожных знаков на узловой тяге майна, а знаки, как известно, не значат ничего, – закончил Элезгор речь на избранной точке.

Валентор представлял, как сотни и тысячи чертежей заклинаний, что мирно спят на полках брогов и в других хранилищах Предела, только и грезят о том, как бы свести с ума какого-нибудь простака, не вооружённого ценными советами повелителя Архива. Затем думал, как ловко и умело воспроизвёл бы самые сложные и тонкие из них, окунувшись вдруг в сладостную негу честолюбивых мечтаний, почти в истому. Но, к личному сожалению и на радость попутчице, имперец пока не очень-то сноровисто управлялся с конструктами и совладал бы разве что с простейшими из них, но и те прочёл бы не с первой попытки.

Элезгор широко улыбнулся, и луч солнца отразился на белоснежной эмали его зубов, таких ровных, появление которых во рту смертному не светит. За блеском имперец разглядел зелёно-голубые, глазурованные купола Кален-Цопа, под чьими сводами уже побывал и под надзором коих провёл несколько дней и ночей, но путники прошли дальше, до необъятной лестницы Архива. Преодолев створы массивных, увесистых дверей, они вступили в новые для Валентора помещения, и чужестранец дыхание затаил.

Впереди простирался огромный зал, утыканный отдельными письменными столами, на поверхностях коих возвышались великие бумажные башни, архивные «броги» с документами. Стены загораживали книжные полки до самого потолка, везде мелькали складные лестницы, перемещаемые работниками туда-сюда, и множество низкорослых, суетливо бегающих соктнов разбавляли общую пыльную картину пёстрыми цветовыми пятнами. Вначале чешуйчатые и синие даже внимания не обратили на посетителей, ведь за долгую службу в Центральном Хранилище обучились поступать именно так, и приобрели непробиваемую привычку пренебрегать всяк пришедшем в их владения. Продолжали заниматься рутинными делами, не отрывая крошечных глаз от бумаг, но внезапно кто-то из сотрудников подметил, что на порог явился сам хозяин, Элезгор. Соктн распушил свой хохолок из перьев и испустил пронзительный щебет, напугавший Валентора до глубины души. Имперец даже вздрогнул и собирался ринуться наутёк, но Проводник вовремя положил ему на плечо несгибаемую руку, что и предотвратила стремительный людской исход из Архива. Между тем, все присутствующие соктны нахохлили свои перья на головах и начали издавать приветственный клич, радуясь, что наконец-то смогли увидеть повелителя воочию.

Вскоре к замершим посетителям подпрыгнул проворный Ограк, главный просеиватель Архива, поклонился и взволнованно просвистел:

— Владыка! Госссподин! Надо зе… Надо зе! Рад вассс видеть! Наконец-то!

Далее шли нечленораздельные возгласы на смеси часлната и соктновского наречия, суть которых не усвоил даже Элезгор, недурно знающий и тот язык и другой. Первый аркан поднял вверх руку в жесте расположения для работников и потянул Валентора в сторону правого крыла, к узлу коридоров, главенствующий из которых вёл в центральные приёмные покои Проводника. Соктны угомонились так же резко, как и загалдели, возвращаясь к тишине и к ежедневным обязанностям.

Когда же Ограк распахнул перед повелителем Архива и имперцем двери приёмной, человек невольно ахнул, поражённый небывалой роскошью и величием обстановки. Первое место, без условностей, занимал стол, достоверно описанный ещё Металлией для гражданина Ривер-Немма – вырезанный из цельного полупрозрачного кристалла, по цвету переходящего от неокрашенного в бледно-фиолетовый, инкрустированный медными пластинами, на которых изображались различные мифические сюжеты; он моментально обезоруживал каждого вошедшего – лишал посетителя самого ценного и для архиваторов, и даже для магов – дара речи.

Стол высился перед огромным окном, застеклённым витражом из прозрачных, белых и зелёных деталей, складывающихся в сложные геометрические узоры – круги, вписанные в треугольники и наоборот. Символы, олицетворяющие весь тот порядок и упорядоченность, которым надлежало царить в Архиве. Стены залы занимали уже надоевшие книжные полки, иногда возле деревянных шкафов с резными дверками теснились кованые подставки с крупными конкрециями эльтекримов ярко-голубых тонов. Где-то в дальнем правом углу пылился старый диван, обитый тёмно-бордовой бархатистой тканью, на поверхности которого отдыхало нетронутое, шёлковое покрывало. При желании здесь можно было легко заночевать, и прежде Великий Проводник, увлечённый той ли иной работой, не стеснялся проделывать это в течение недель и целых лун, пока кто-нибудь заботливый из друзей не отводил его домой, или, хотя бы, в городские бани, для водных процедур.

— А где таблицы душ?! – негодующе вопросил Элезгор, раздосадованный тем, что просеиватели без его ведома растащили все кручи и горы, которые успели соорудить когда-то второй и третий арканы Архива при помощи Металлии.

Проводник по-хозяйски важным шагом направился к столу, расстёгивая плащ в попытке избавиться от навязчивого неудобства убранства. Ограк пошлёпал следом, извинительно оправдываясь:

— Но госссподин! Не поссссволительно, цтобы таблицы душ лезали не на месссте! Не бывать! Не бывать этому, покуда я на посту! Вассс зе не было, и мы решили… Цто они тут попуссссту захламляют пространссство?! И рассснесли всссё по мессстам! Вот так!

Элезгор устало водрузил руку на глаза, перебирая в голове причины и поводы, из-за которых вообще снова сунулся в Архив, его центральные покои. Ограк протянул кольцо, вручённое ему владыкой при их последней встрече, тайной, и прошептал:

— Вот васа пецать, госссподин. Какие будут распорязения, хозззяин? Вас почт! Просения! Стол ломится от просений! От почта! Прикажете расссобрать?

— Нет, благодарю, Ограк. Мне необходимо чуток уединения, требуется время всё обдумать. Сориентироваться. И избрать нужное направление.

Главный просеиватель недовольно хмыкнул, но низко и почтительно поклонился, и удалился, с трудом смыкая за собой узорные двери приёмных залов. Напоследок он несколько искривил надбровную дугу, вернее выпуклое образование, замещающее брови соктнам, подумав, что владыка и так слишком долго просидел в одиночестве и теперь окончательно лишился ума. Столько лет провёл в отшельничестве, и опять требует какое-то там уединение. И это посреди Архива?! Небывалое дело, коему тут и не бывать! Только не тогда, когда на посту Ограк!

На столе в высоком гранёном графине поблёскивала свежая вода, рядом в маленькой мисочке рябела горсть орехов, перемешанных с засахаренными, сушёными фруктами. Будто Элезгор и не отсутствовал вовсе, кто-то заботливо наливал для повелителя воду и каждое утро обновлял порцию угощений, как в былые времена. Даже неприхотливый цветок в горшке с обширными тёмно-зелёными листьями не думал погибать, но разрастался, поливаемый смотрителем центральной приёмной. Какая бессмыслица, пустая трата и средств, и сил. Словно Великий Проводник – дорогой почивший родственник соктнов-работников, капризному духу которого жалуют напитки и яства, дабы не выводить его из себя, и из тех загадочных миров, куда тот угодил после смерти по чистой случайности. Сереброволосый лунг опечаленно вздохнул, протирая лицо рукой, и приступил к усердным раскопкам на поверхности стола. Отыскав что-то, он заприметил Валентора, судя по всему, так и не справившегося с удивлением от избытка роскоши, и настойчивым тоном произнёс:

— Проходи, не стесняйся. Располагайся, прошу. У меня имеются дела, так что…

Элезгор ловко подскочил к книжному шкафу, забрался на низкорослую, изящную лестницу, высеченную из полосатого мрамора, уверенно выхватил нужный том с полки и протянул его человеку.

— …займись здесь чем-нибудь не слишком разрушительным. И помни то, о чём я говорил тебе утром. Всё, что отыщешь – твоё.

Проводник направился к выходу, продолжая нагружать историка указаниями:

— Основная наша задача: по возможности избегать встреч с прочими арканами Архива и воздерживаться от различного рода разъяснений для них.

— Элезгор, что происходит? Избегать встреч с твоими н’талами? С каких пор ты хочешь избегать с ними встреч? И что будет, если они здесь объявятся? Что мне им сказать?

— Не знаю. Придумай что-нибудь. Солги, – уже из-за двери отчеканил владыка, улыбаясь. – Ты вроде бы хвалился, что умеешь это. И не увлекайся сладостями… толкуют, будто у людей от них зубы портятся. У лунгов – нет.

— Как прикажешь, повелитель.

Проводник состроил гримасу хитреца и ускользнул, запирая за собой двери. Он стремился поскорей очутиться в недрах более скромного, но и куда более частного кабинета, затерянного среди тугих хитросплетений коридоров Архива. И, хоть Элезгору чем-то приглянулся парнишка, но пока что приглашать того в личное убежище он не спешил, ровно, как и не поторапливался звать погостить в собственную голову.

Валентор, оставшись один в таком впечатляющем месте, кое и представить никогда не осмелился бы, взятый в кольцо занебесными полками, заставленными бессчётными трактатами, облегчённо вздохнул. Но облегчение его не продлилось долго… Прошлой ночью имперец размышлял над тем, а вернётся ли вообще Элезгор в дом Брилла, за ним. И если не вернётся, то что же делать дальше? Куда идти?

— Конечно, у лунгов ничего не портится. И куда мне до вас? – злобно прошептал юноша.

Валентор присел на диванчик, держа в руках книгу, вручённую повелителем, но так и не уделил внимания ей. Очевидно, Металлия полагает, что она не вытянет многого, не проходит под светом Дион и Цер больше пары лет. Завещание написала, отослала попутчика от возможного источника опасности, бед… но что остаётся ему самому? Уповать на завтра? А сегодня всецело вверять жизнь другим, более могущественным и власть имущим, сравнимым с имперскими богами? Так чем же это лучше суеверности, ставшей настолько пресной в Мирсварине, растратившей жгучий, бодрящий вкус?

На обложке книги заглавными буквами значилось: «Заметки о колдовстве для начинающих, тех, кто на первых подступах к содействию с потоком майна».

— Прелестно, – выдал имперец, решивший вначале хорошенько изучить содержимое центральной приёмной Архива, но не томика.

Кто знает, а вдруг это он живёт последний день?

Вскоре свив себе подобие гнезда из извлечённых с полок и просмотренных трактатов и сборников, человек позабыл о тревогах и возможностях печального будущего, погружаясь в мир грёз. Гнездо для соктна – дом родной, или больше подходит драконам? А может оно и для историков удобней всего? Напоминало те отдалённые юношеские годы Валентора, когда он любой свободный миг посвящал чтению, обкладываясь книгами, словно коконом. Однако, ныне на него взирали буквы из хатра, языка сложного и не до конца усвоенного имперцем, но полюбившегося ему, как никакой другой. Тихие, беззвучные слова в тексте вовсе не были такими уж безмолвными, они сообщали и рассказывали многое, иногда шепча на ухо наговоры, советы, а порой просто крича во весь голос. И уж эти повести Валентор слушал с удовольствием.

В середине дня с подносом в руках объявился Ограк. Главный просеиватель поставил рядом с чужаком миску прямо на пол, недоверчиво взглянул на того, но не стал задавать каких-либо вопросов и что-то произносить, хотя бы окликать его. Да, Владыка Элезгор всегда казался другим ниедам, будь то эльф, соктн, или же иной лунг, немного странным и чуток помешавшимся, но Ограк доверял повелителю безоговорочно. И если сам Великий Проводник не против того, чтобы паренёк рылся в его личной библиотеке, то, наверное, и просеиватель не имеет права одёргивать нахала.

В миске Валентора дожидалось традиционное зимнее блюдо – кусочки мяса, вперемешку с луком и кореньями, тушеные в собственном соку в закрытом котелке на медленном огне. Таким образом все запахи и вкусы перемешивались, а мясо, пусть не самого лучшего качества, размягчалось и расползалось на волокна так, что для успешного поедания не требовался даже нож. Разве существует в Пределе народ, не имеющий похожего рецепта? И где-нибудь в Ривер-Немме можно отведать нечто подобное, но уже без изысканных приправ и пряностей.

Элезгор возвратился только под вечер, когда за окном уже смеркалось, и обнаружил человека, спящим на том облезлом, обшарпанном диване, что не единожды служил приютом на ночь и для него. Хмыкнув и улыбнувшись в дань привычкам, древний разбудил имперца и повёл его прочь из Архива, на встречу ещё более неизведанным краям – поместью «Серебряный ручей». В последний раз, когда лунг бывал в собственном доме, к нему захаживала госпожа пятый аркан, желающая выторговать у верного друга отсрочку от Лог’Тчангра, не больно честным путём. Но ничего не вышло, в итоге осталась лишь эта самая боль…

Управляющий поместьем по прозвищу Кальцидон, который отличался суровым и беспощадным характером, не ожидал явления владельца, да ещё и в компании неизвестного, и оказался совершенно не готов к подобному стечению обстоятельств. На кухне повелителя, обращённой в точку тайных встреч для Кальцидона и его приятелей и всегда больше принадлежавшей эльфу, чем лунгу, расселись ещё трое господ, что играли в карты и кости на деньги. Ошеломлённый распорядитель, завидев в дверях хозяина, начал беспомощно хлопать ртом, словно рыба в золотой чешуе, выброшенная на берег приливными силами. Распрощавшись с гостями очень поспешно, эльф отправился облагораживать спальные покои для повелителя и его гостя, в то время, как Элезгор помрачнел. Он был уверен, что уже видел когда-то этих троих с кухни, но никак не мог вспомнить, когда именно и где.

Проведя ночь за знакомыми стенами, Проводник так и не вспомнил ни имён, ни должностей игроков-эльфов, тоже, без сомнений, не незнакомцев для него. Переворачиваясь с бока на бок без устали, лунг решил встать пораньше, ведь всё равно не мог спокойно лежать, нутром ощущающий какой-то подвох. Тем более, лучше бы ему лично приступить к поискам Роматта Туарлатора, второго ученика Норвагорна и первого в списках на звание Ткача в глазах Элезгора. Правда, если Иноходцем-посетителем развалин Кор-Мартогина всё-таки очутится эльф, то это порушит все планы владыки. Во всяком случае, жизнь покажется куда приятней, когда древний раздобудет образчик почерка Роматта, сравнит его со злополучной фразой с письма Эоле, те не сойдутся, и повелитель вздохнёт полной грудью свежего морского воздуха прямо из открытого окна центральной приёмной. Освобождённый.

Пожалуй, не помешает и повстречаться с Ведом Шаримом Лассом, и поинтересоваться, что известно тому о нарастающих эльфийских противоречиях. Пока Элезгор одевался в свои наряды, выполненные из самых лучших тканей и расшитые самым умелым образом, он ехидно ухмылялся, вспоминая, как малый круг всегда с подозрением поглядывал в сторону митриникийцев. Особенно, в сторону дома Ун, и Фай Малан, сайлуна м’тринов, Великого Мастера Караванов. Но стоит отметить, что Фай пока сидит очень тихо, о ней ничего не слышно, она всё менее и менее заметна после Ранд’юра. Прячет остатки следов собственной порочной связи с сатарийцами и их складами исиры[1]? Или же блеск неподвижной Арамаль-Ум померк? Кто знает наверняка…

[1] Исир(а) – порошковая зажигательная смесь.

Валентор, покинутый среди множества комнат «Серебряного ручья» без присмотра (ведь даже эльф куда-то подевался вскоре после отбытия Элезгора) и предоставленный сам себе, приступил к тщательному обыску дома. Промелькнув по многим помещениям без остановок, имперец надолго задержался в одной зале без окон и источников естественного освещения.

Во-первых, там пригодились нехитрые навыки по прочтению заклятий иллюзорного света, начертанных владыкой Элезгором, хозяином поместья, и имперец придумал новый способ, как воспроизвести чертёж, по старому наставлению лунга. Во-вторых, комнату заполняли одеяния поразительной красоты и исключительного качества исполнения, и Валентор, не разделяющий когда-либо пристрастий к пышным убранствам, бродил среди этого волшебного леса из кафтанов, камзолов, накидок, пальто, плащей и прочих деталей гардероба, зачарованный магическим мерцанием драгоценных камней, металлизированных нитей, атласа и шёлка. Казалось, историк должен был учиться исправно читать заклятья, но вместо этого вычурный блеск тканей, драпировок, отделки околдовал его самого. Если бы Ривер-Неммский Император увидел, во что наряжается знать Мирсварина, то сразу бы лишился былого высокомерия, слинявшего бы с него, словно старая кожа со змеи. Знати… разве Элезгор – знатный господин? Непременно, но себя он таковым не считает. Элезгор вправе именоваться, как того пожелает, хоть правитель Эль’Тариота, хоть никто с сырого болота… Обозвать его королём? Властелином? В устах лунгов всё перечисленное скорее обернётся ругательством, чем звонким титулом. Не зазвучит!

И только на пути к маленькой библиотеке Валентор очнулся от чар, однако, лишь для того, чтобы стремительно попасть под новое влияние. Что-то пряталось здесь… Что-то здесь было. Висящая на стене, прикрытая обширным отрезом материи, который ещё не успела снять прислуга, картина манила имперца тонким, назойливым голоском, пробирающимся сквозь кожу и вшивающимся в существо без разрешения. При каждом стежке нечто воображаемое в душе болезненно вздрагивало, пронзённое острой иглой подозрений.

Валентор медленно и вдумчиво потянулся к пологу и так же внимательно стащил его, не отрывая взгляда от полотна. И вот она предстала перед зрителем, ничем не заслоняемая более, эльфийская богиня в причудливом хурде на голове и нежно-сиреневых платьях, обладательница лица и тела Металлии, наравне с её глазами. Имперец дёрнулся. Он так страстно желал увидеть её снова, но не сейчас, и не в этом месте, и не таким образом. Вот она, неприкрытая правда, что таилась под стыдливым покровом перед библиотекой хозяина дома. Внезапно на Валентора нахлынули скверные мысли. Он может запретить Элезгору прикасаться к Дрейк, даже смотреть на неё, но чувствовать то, что чувствует древний – пресечь не в силах. Запрет бесполезен, он никогда не претворится в жизнь. Сердце глухо к уговорам, слов не различает. Видимо, поэтому его чары не снять, не обезвредить иным колдовством, сколь совершенным не было бы противопоставляемое заклинание.

Растерянный молодой господин долгое время стоял неподвижно, но затем улыбнулся портрету возлюбленной, и заботливо окутал картину тканью, не желая смущать владельца поместья таким громким, неподобающим открытием. И кто же ему в итоге Элезгор? Надсмотрщик? Наставник? Учитель, знающий толк во всём, и в стрельбе из лука, и во владении клинком, и в мастерстве управляться с пером и дашром, кистями и красками, разбирающийся в заклятьях, первый среди первых, только вот не избранный единственной? Соперник? Разве соперники ведут себя так? Протягивают руку помощи? Или же он воистину проводник?

Спустя один продолжительный и отнюдь не плодотворный день, что потерялся за бесконечными архивными записями, во множестве встреч, Элезгор вернулся в поместье затемно. Он долго не мог отыскать Шиэндина, уже было начал беспокоиться о том, куда тот сподобился провалиться, но обнаружил неуловимого человека на скромной террасе, выход на которую лежал за створчатыми окнами библиотеки. Посреди веранды стояла высокая жаровня с круглой бронзовой чашей, в чреве которой полыхал огонь. Валентор сидел напротив, укутанный в тёплый плащ, в правой руке держащий полупустой кувшин с вином, в левой – личные записи. С безучастным лицом имперец сжигал их одну за другой, никак не реагируя на вошедшего.

— Где Кальцидон? – настороженно спросил Элезгор.

— В покоях. Выбирается из логова с завидным постоянством, чтобы взглянуть на меня презрительно, сурово и с осуждением.

Элезгор вытянул руку, и историк передал ему пустеющий винный кувшин, тулово которого некий умелец выдул из прозрачного алого стекла. Ещё одна диковинная и причудливая вещица из выставки великолепного дома лунга. Серебряный Бык занял вторую кушетку перед кострищем.

— Что ты сжигаешь? – как бы между делом обронил Элезгор, отправляя себе в рот первые капли вина за день.

— Рисунки. Вернее, наброски.

— Чем они заслужили такое обращение?

— Они ничтожны. Куда им до твоих.

Помимо пышных одежд и дорогого оружия, живописного портрета любимой женщины, Валентор натолкнулся на целую свалку из картин Элезгора, его зарисовок, выполненных в различных техниках, и это знакомство стало для имперца неподдельным откровением. Он вдруг прозрел в одночасье, извлёк все собственные рисунки, осмотрел их недоверчиво, и увидел только сборище ошибок, но не более того. Затем решил сжечь следы позора, предать его огню, или же прокалить прошлое, пожертвовать всем недостойным, приказать себе забыть о нём.

Элезгор сочувственно хмыкнул и весенний ночной ветер растрепал его наспех уложенные волосы.

— Никакое мастерство не сделает из тебя художника, – загадочно молвил Проводник. – Уверенного рисовальщика – да. Но не более чем. Усердие и прилежность, преданность работе способы старателя превратить лишь в мастера, но не творца. Никогда.

— Тогда что мне поможет? – безрадостно отозвался Валентор, вручая очередной лист жаровне, на съедение огню, на его произвол.

Хозяин поместья лукаво искривился, прищурился и слегка двинул головой.

— Здесь нужна магия. Та самая, что и Металлия одобрит, без чертежей, без заклинаний.

Молодой господин снова подал руку языкам пламени с рисунком наготове, но Элезгор подметил, что на бумаге весьма неплохо изображена была упомянутая особа. Лунг подскочил на ноги и резко выхватил лист у Валентора со словами:

— Этого я тебе не позволю сжигать в моём доме.

— Ты ведь не берёшь меня в расчёт, так? Полагаешь, что я одноразовый? Но я люблю её!

— Да… Любишь сегодня.

— Это «сегодня» может продлиться вечность! – воскликнул имперец.

Элезгор не захотел отвечать, что-то разжёвывать, спорить, и воцарилась тишина. Что, если… (а, скорее всего, так оно и есть), именно тишина обозначает безбрежную вечность? Молчаливую, холодную, пустую… Вряд ли человек понимал то, о чём взялся судить.

— Что вы двое сделали с Исмаоном Сомнетом? – неожиданно жутким голосом прорычал Валентор, припоминая историю клятвопреступника и былого возлюбленного Металлии минувших лет.

Владыка нахмурился и подошёл к парапету веранды, облокачиваясь на него и устремляя взор в глубокую ночь.

— Что мы с ним сделали… – неспешно повторил лунг. – А в чём твой интерес? Желаешь прогуляться по следам от его стоп? Не советую. Норвагорн выследил его, а я… я надёжно решил проблему. Это было легко. Очень легко. Даже смешно, насколько. Так же просто, как и для человека нарушить своё слово, не сдержать его. Ничтожество, разбудившее во мне худшие качества. Те, что не излучают света и не отражают, лишь поглощают всякий лучик, что коснётся поверхности, превращая его во тьму. В ничто.

Элезгор забылся, и каждое последующее слово гремело всё громче, всё яростней, пылко и горячо, удобренное отложенными, неприятными и запретными чувствами. Нелицеприятными, такими не подходящими кому-то, столь величественному и благоразумному, но, тем не менее, по-прежнему являющимися частью его натуры.

— Отлично. Хорошо, – в гневе подытожил имперец. – Я бы сам убил его. Не так умело и изысканно, как ты, повелитель. Где-нибудь за таверной, тяжёлой кочергой ударил бы по затылку пока тот оправляется, всего-то и делов! На что-то более утончённое и возвышенное я не гожусь, увы. Я знаю, на что способен, а на что – нет. И знаю хотя бы это.

На какое-то время человек предался размышлениям, взахлёб упиваясь идеями, что хоть один в этом мире получил по заслугам, жаль только, не с избытком, не вполне. И вообще, разве смерть, поднесённая в стремительных руках прекрасного, лучезарного Элезгора – это наказание?! Ничуть… Нисколечко!

— Почему ты вернулся из башни?

— Потому, что осознал одну крайне важную вещь, – уже спокойно ответил лунг. – Нет нужды становиться отшельником и погружаться в раздумья, ведь они всегда во мне, куда бы я не пошёл. И если я уделю какое-то время телу, то не предам тем самым душу, ибо это глупо. Тело и дух едины и неразъединимы. В Митсилане, или в целом Ассалготе.

Элезгор вернулся на место и присел на кушетку, забрасывая ногу на ногу и продолжая рассуждать:

— Мы же тяготеем к гармонии. А какая может быть гармония там, где тело приносится в жертву душе, словно кровожадному божеству? Стремясь странствовать по Тчелану, покидая тело позади, лунги полагают, что лишатся всех проблем, страстей, страданий. Но так ли это? Почему нам должно быть хорошо без плоти, если мы не знаем, и никогда не узнаем, каково это? Ведь никто ещё не возвращался из Редела в Ассалгот. Жизнь здесь и сейчас, в костях, в крови, в поте, среди всего этого – вот то единственное, что у нас есть. Почему же мы так жаждем избавиться от имеющегося, словно от неудобных оков? От бремени? Будто тело – это аркан, петля? Не бремя вовсе, но могучее оружие, средство, помощник и верный друг. Один лишь способ достичь просветления – это добиться примирения между враждующими началами. Но весь бой мнимый, он только в голове.

Валентор недовольно ухмыльнулся и скрестил руки на груди, плотно кутаясь в полы плаща.

— Тебе легко рассуждать. Ты прекрасен во всём, Аман-Тар, светлоокий лунг, мой господин, – потерянным тоном вышептал имперец.

— Прекрасен? Я бывал по обе стороны, но до сих пор балансирую на избранной черте.

— Ну, и поведай мне, как решить сие противоречие между духом и телом, великий древний? Что делать, если отражение в зеркале не отражает сущность, и для чего вообще нужно такое отражение?

— Отражает, – хмыкнул Элезгор. – Оно отражает переменчивую правду, но не твои представления о ней, о себе. Понимаешь, о чём я? Свет и тьма, но мы всегда где-то между ними. Склоняемся к разным чертам, всё же сохраняя хрупкий баланс, не лишаясь при этом рассудка. Это – та самая настоящая гармония, непостоянная, вовсе не тождество оболочки содержимому. Они по сути своей не равнозначны друг другу, но оба равно значимы для постижения самого себя.

Шиэндин уже начал добродушно улыбаться, но по-прежнему полагал, что все эти россказни – очередная порция «лунговских штучек», или, в лучшем случае, свежий свод сказок для лунгидзуров пера ещё того сочинителя, Элезгора, Повелителя.

— Отражение, как и череда дневных поступков, решений, суждений – они обличают тебя только на сегодня. На сейчас. Но весь ли это ты?

— Не весь я… но я только на сегодня… – вторил «сказочным» речам впечатлённый слушатель. – Заманчиво. Ты что же, хальт свой раскрыл, великий и величественный Элезгор, Сверкающий господин клинка из окаменевшего льда?

Правильные решения, неверные решения. Хорошее тело, скверное отражение, благодатные, добрые мысли, злые намерения, болезненное поражение плоти – всё это ты, но только на сегодня? Удобно и просто, оправдательный приговор для подсудимого, обречённого после усвоения подобных начал никогда более не очутиться у порога страшного суда. Но то ли имел в виду Владыка Элезгор, и правильно ли его понял человек? Некоторые вещи лучше смертным не доверять. Нет… не лучше. Проще.

— У неё впереди бесконечность, а у меня – только сегодня?! – уже расстроенно всхлипнул Валентор, надеющийся, что, возможно, Великий Проводник втолкует ему в голову что-нибудь вразумительное по такому важному вопросу.

— Сегодня – ещё лучше. Значит, всегда существуешь только один ты, равный сам себе, в гармонии. Не о чем жалеть, не к чему стремиться.

— Не уверен, что мне такое по нраву придётся. Когда не к чему стремиться…

— Тогда страдай далее, как все мы! – шутливо провозгласил Элезгор, взмахивая рукой в пространном, показательном жесте, и щёлкнул пальцами.

Повелитель отправил человека в дом, доверяться мягким, податливым подушкам и перинам, а сам созерцал мирные городские пейзажи и улыбался, радуясь тому, что, произнеся многое, так и не выделил главного. Того, о чём изначально спрашивал смертный. Того, что Владыка сумел найти даже среди молочных туманов Тчелана, обладая лишь ясным взором, не видя в мареве собственных рук, вполне плотских, телесных, без верёвки на вооружении, без петлей и без арканов.

Весь следующий день над Эль’Тариотом сгущались тучи, но не только лишь обычные тучи, видимые каждому мирянину на небосклоне без усилий и труда. Долгоиграющая гроза, что пришла с запада, с Залива Змеи, разинула чудовищную пасть, из которой то и дело вылетали яркие, бело-голубые молнии. Следом звучал оглушительный гром. О разноцветные окна ударялись массивные капли ледяного дождя, сумевшие-таки перемахнуть внушительную террасу и добраться до стекла. Элезгор, наблюдая за небесами в безопасности центральной приёмной Архива, ещё утром заподозрил нечто зловещее и наказал Валентору сидеть в поместье наготове, собрав все пожитки, необходимые человеку в пути.

Недавно Проводник получил весточку от стародавнего друга из Покрова, передавшего ему небольшой клочок потемневшего и истерзанного пергамента с набросками неумелого заклятья. Такого незначительного, что удивительно, как оно не затерялось среди основательной коллекции чертежей магов. Элезгор нервно перебирал мягкую кожу конструкта за спиной, разминая её между пальцами. Род Актерн действительно решился на воплощение честолюбивых планов, но у повелителя имеются дела позначительней дележа власти для остроухих. Ведь, случись то, в чём Элезгор подозревал Ткача, Пределу вообще будет предельно безразлично, кто из эльфов занимает кресло сайлуна на Мирн Касе, и какими безнравственными путями «счастливец» добился желанного, потому, что никаких тронов не останется, помимо одного.

По длинному коридору спешно семенил главный просеиватель Ограк, несущий в руках заветную таблицу душ, и звонкие шаги его раздавались бы на добрую часть Архива, если бы не гроза. Шаги эти предупредили бы нетерпеливого Элезгора, охочего сейчас до известий, он заслышал бы приближение приятеля издали, но гром всё испортил, наделяя происходящее почти недоступным для лунгов эффектом неожиданности. Вот Ограк, наконец, проник в залы, вручил Владыке таблицу вместе с письмом, что ещё рано утром подготовил для начальника старый переписчик из отдела надзора за личными документами древних. По совместительству также приближённый к Элезгору.

Лунг распечатал послание, прочёл его, сопоставил с письмом из собственной кожаной папки, довольно улыбнулся, мысленно себе подмигнув. Собрал все детальки и направился к выходу, но в дверях налетел на одну особу, встретить которую на рабочем месте никак сегодня не планировал.

— Что ты здесь делаешь, Эмин-Тар, моя госпожа? – выговорил Элезгор, стараясь запрятать удивление и разочарование как можно глубже от поверхности.

— Мой господин… – встревоженным тоном прошептала Лесна, да так тихо, что Проводник едва смог её расслышать.

Промокшая и потрёпанная ветром, она держала в руках фонарь, ведь на Эль’Тариот опустилась чуть ли не настоящая грозовая ночь, весьма несвоевременная, так некстати. Эльфийка впилась пальцами в плотный камзол повелителя, на этот раз всецело соответствующий её высоким вкусам и требованиям к мужской одежде.

— Давай… да-давай затворим за нами двери, и побудем наедине. Вдвоём. Без Даннун, без храма, без твоих соктнов, без работы. Ты только вернулся, но слишком… сли-слишком много работаешь.

Она часто запиналась на полуслове и Элезгор нахмурился, туже прижимая к груди папку с документами, второй рукой отстраняя от себя навязчивую даму.

— Что ты задумала? Ты, или же твоя нечестивая семейка? – строго отчитал пришедшую первый аркан Архива.

— О чём ты?! Меня… меня сжигает страсть, неужели не ясно?! Ты – истинный слепец, повелитель! – Лесна взялась бесцеремонно пропихивать Элезгора внутрь кабинета, ибо хотела как можно скорее запереть двери изнутри. – Ты такой холодный! Бессердечный! Ледяной глупец! Не будь так жесток ко мне!

Элезгор только искривился, ухватил Лесну за запястье и запихнул её в покои сам. Захлопнул дверь и закрыл Лануну на ключ. Она, разумеется, принялась неистово стучать и выкрикивать проклятья, браниться, но этого бы в тот день не услышали и самые чуткие, древние уши. Великий Проводник выпотрошил папку с бумагами, распределив ценное по потайным карманам камзола, бросил жертву истязаний на пол, и помчался наружу, крепко сдавливая рукоять меча. Вперёд, к поместью «Серебряный ручей», для начала.

Валентора порой до костей пробирал первобытный ужас от мощи и разрушительных сил стихий, которым даже не было нужды обрушиваться на макушку имперца, хватало и простых представлений о них. Но в тот день Шиэндина сковал истинный страх из-за черноты пришедших с запада туч, неистовства вспыхивающих молний и раскатистых звуков грома. Человек наблюдал за происходящим в городе через окно гостевой спальни «Серебряного ручья», полностью одетый, снаряжённый, и готовый к путешествию. Валентор умолял Суллуна избавить его от участи трогаться в дорогу в такой скверный день, обременённый подлинным штормом. Элезгор благоволил юноше и подарил ему походную суму, выполненную из тонко выделанной кожи мараюма, пропитанной в особом древесном соке, из-за которого предмет становился почти непромокаемым, как и крайне полезным в странствиях. Но даже такая вещица вряд ли способна надолго защитить записи от потоков воды, хлынувших с небес на мощёные улицы Эль’Тариота сегодня. Стекло дрожало под их натиском.

Валентор приметил странные подвижки снаружи. Мимо дома пронеслась компания одинаково одетых неизвестных, чьи головы покрывали капюшоны плащей.

— Воистину, ты кто такой будешь?! – раздался свирепый голос управляющего.

Историк испуганно обернулся. Напротив окна возвышалась крепкая фигура Кальцидона, облачённого в кольчугу и держащего обнажённый клинок. Несмотря на тьму, человек не разводил огня в камине, не зажигал свечей, масляных ламп, но отчётливо видел, как неистово блеснули эльфийские глаза. Искра, порождённая далёкой молнией, пробежалась по краю лезвия меча. Валентор тревожно сглотнул.

— Как это, кто? – спокойным тоном ответил имперец. – Я – гость хозяина, Элезгора. Мы уже встречались. Тут ему в нос устремилось остриё клинка.

— Ладно! Хорошо! – встревоженно продолжил человек. – Я – маг из Покрова низшего порядка, меня приставили к повелителю, дабы я собрал сведения о его жизни, былой и нынешней, и описал её для грядущих поколений! Эльф самовлюбленно улыбнулся, опуская меч, и неспешно направился к Валентору.

— Не надо лгать, мальчишка, – Кальцидон надменно покачал головой из стороны в сторону. – Всем известно в Эль’Тариоте, кто ты такой на самом деле. Зверёк госпожи пятого аркана Мирн Хатра. Или думаешь, что я глупец, коих свет не видывал?

Валентор был бы рад попятиться, но позади него расположилась плотная каменная кладка из блоков, идеально подточенных друг другу. Через такую щель ничто не протиснулось бы, ни тоньше волоса, ни крепче тайлина. Куда уж там его крикам?

Элезгор выбежал из Архива через один из чёрных ходов с опасной стороны Залива Змеи, отгороженной от острых берегов обрыва тонкой галереей, которую поддерживала изящная колоннада. Только оставив стены здания за спиной, лунг обнажил меч, всем колдовским существом предчувствующий предстоящие мрачные события. Но, в какой-то мере, Проводник испытал облегчение, ведь он не ощутил в воздухе присутствие майна. И, чтобы не приключилось сегодня в светлом городе лунгов, вряд ли оно осмелится сравниться по масштабам и бедственности с Ранд’юром. Вскоре промокший Элезгор повстречал на пути малочисленный эльфийский отряд под знамёнами Актерн. Солдаты прошли мимо. Первый аркан Архива двинулся своей дорогой, на запад, к жилым кварталам лунгов, в числе которых значился его собственный дом. Он только на мгновение соприкоснулся взглядом с эльфом-командиром, но и того хватило, чтобы последний невольно вздрогнул от подобного столкновения и повержено отвёл взор.

Приказа атаковать лунгов мятежники не получали, ровно, как и ввязываться в заведомо проигрышные бои. Восстание, подготовленное Актернами и главнокомандующим Крайцианом Себром, только запустилось, прикрытое шумным пологом грозы. Удачно. Видимо, эльфийские боги действительно благоволят роду Актерн более, чем Аэнам. Пока Мирн Кас очнётся и спохватится, дело уже будет сделано. Вначале Фай Малан, Мастер Караванов и сайлун от митринов, поддерживала Актерн, словом и средствами, но стоило только планам начать воплощаться в жизнь, а доспехам лязгнуть разок, она ушла в тень, пристыженная, или же попросту напуганная. Немногочисленным войскам Актерн должны были помочь митриникийцы, но те, без указов Фай, безучастно растворились.

Элезгор бегом продвигался по длинной и скользкой галерее, против ветра, по направлению к своему имению. Но уже на углу дворца Кален-Цоп, на небольшой площадке, оформленной беседками и резными каменными скамьями, он сошёлся с солдатами предателей снова.

— Господин, Аман-Тар! – прокричал изо всех сил один из эльфов. – Прошу, возвращайтесь в укрытие. Здесь опасно. Скользко. Скоро всё завершится.

— Эмин-Тар! – издевательски заискивающим тоном отозвался Элезгор, уводя левую руку за спину и надменно кланяясь. – Прошу, не вставайте у меня на пути. Я тороплюсь в дом родной.

— Нет, Аман-Тар! Мы настоятельно просим Вас вернуться в Архив. Ваш дом в полной безопасности.

— И всё же, я желаю видеть это собственными глазами. Эмин-Тар.

— Тогда… мы вынуждены будем задержать Вас, применив силу.

— Да будет так!

Элезгор вновь поклонился, на этот раз ниже, чем следует, и злостно оскалился. Он совершенно не желал выходить на поле брани против разумного существа, не араша, и так бессмысленно, бесславно отнимать чью-то жизнь. Бессмертную жизнь.

На что рассчитывают эти глупцы?! Выбраться победителями из схватки с Элезгором?!

Пятеро на одного – недурно, особенно, когда речь идёт не о безмозглых упырях, гниющей кровью которых поила день ото дня свой клинок Металлия в Дэле Луны-оборотня. Ей пришёлся бы по нраву этот бой у стен Архива, а ещё более он полюбился бы Норвагорну. Но только не Элезгору. Зато меч Быка рвался в битву, мечтал о новом имени.

Трое из солдат были вооружены алебардами, ведь они планировали вести сражения в узких залах Кален-Цопа, но не на подступах к нему. Двое эльфов, сжимающих черенки мечей, быстро лишились один руки, другой левой ноги, и в итоге покинули бой, не сумев задеть ни тело лунга, ни его совесть (лишь чуток запятнав её кровью из отрубленных конечностей). С алебардщиками Элезгору пришлось бы изрядно попотеть, но шёл настолько обильный ливень, что никто бы не заметил и лёгкой испарины на лбу заклинателя лирна, вчерашнего великого воина, как бы тот не взопрел теперь. Дождь его прикрыл по старой дружбе. Одного противника Элезгор ранил, но лунга уже оттеснили к краю обрыва. И тут раздался знакомый голос:

— Довольно спеси, повелитель. Мой благосклонный господин, – громогласно изрёк Матуан Валир по прозвищу Кальцидон.

Он улыбался, опоясанный подоспевшими войсками. Матуан одной левой крепко сжимал рукоять меча, остриё которого указывало в сторону Элезгора, второй же припирал к себе кого-то с холщовым мешком на голове.

— Сложи оружие, Аман-Тар. Побеседуем на равных. И почему я знал, что от тебя будут одни проблемы?! – высокомерно протянул Кальцидон, передразнивая манеру изъясняться своего хозяина и направляясь твёрдым шагом к Проводнику.

Элезгор ничего не отвечал эльфу, он просто выпрямился, стоя на краю обрыва, ведущего в бездну Залива Змеи. Небольшой эльфийский отряд окружал лунга, но Матуан остановил их жестом.

Ловким движением Кальцидон сорвал с пленника мешок и тут же все надежды Элезгора, вместе с его планами, утонули в близлежащих бурлящих морских водах.

— Знакомый человечишка, не правда ли, Аман-Тар? Червяк, грозящий небесам. Так что, давай, бросай оружие, или я его раздавлю. Как червяка.

У Валентора во рту находился кляп, а запястья его перевязывала тугая, несговорчивая верёвка. Матуан водрузил увесистую и могучую руку в латной перчатке не голову имперцу и принялся сдавливать оную, словно спелый фрукт.

— Я – первый аркан Архива. И десятый Мирн Хатра. Начинающий и замыкающий. Зачем ты встал у меня на пути, эльф? Знаешь, как это назовут потомки? Изменой.

— Может, ты хотел сказать, переменами? – усмехнулся Кальцидон, убирая меч в ножны и заменяя его на кинжал.

Отполированное до блеска лезвие быстро очутилось у носа Валентора, но кинжал рассёк повязку на рту пленника, не причиняя вреда.

— Как по мне, так ты просто напыщенный, гогочущий гусь. Нечто среднее между соктном и лунгом, – продолжил эльф. – Бросай оружие. Последний раз прошу. Вернее, великодушно предлагаю.

Элезгор отшвырнул меч в сторону, покрытый кровью, потерявший свой первородный блеск. Металл звякнул при столкновении с каменными плитами. Должен был звякнуть, но звук исчез в клубах шторма. Кальцидон, блаженно улыбающийся, подошёл ещё ближе, затем зачем-то разрубил кинжалом путы Валентора, но вместо того, чтобы отпустить человека, со всей силы подтолкнул узника в плечо, придав тому ускорение. Само собой, имперец сделал шаг в направлении Элезгора, но следом пришлось совершить ещё один, и ещё, и чужестранец даже не заметил, как уже со всех ног мчался по мокрому, отполированному мрамору к обрыву. Он честно и усердно пытался затормозить, но ничего не вышло, Валентор проскользил мимо Элезгора, едва не сбив того с ног, и полетел вниз со скалы.

Матуан коварно скалился. Валентор и с жизнью не сумел бы вовремя распрощаться, но Великий Проводник ухватился ему за шиворот, пошатнулся сам, но выстоял. Нашёл точку равновесия снова, удерживая имперца на одной руке над волнующимся морем. Кальцидон приказал войскам не приближаться, и лично подобрался к Владыке Архива на безопасное расстояние.

— Ну, давай. Отпусти его. Отпусти его, пусть познакомится с водами залива. А сам подхватишь меч и сразишь меня единственным ударом. Ты же этого хочешь, да? Мастер одного точного удара? Погонщик пустошей? Так тебя величали когда-то?

Немногословный Элезгор старался лишний раз не двигаться и не нарушать шаткого баланса, и рта не разевал, не тратил энергию напрасно. Матуан шагнул вперёд, ещё немного ближе к повелителю, но чутко соблюдал осторожность, всегда приберегая промежуток, который не позволил бы проворному и гибкому лунгу ухватиться за его броню. Правая нога Элезгора принялась предательски подкашиваться и сползать, и он отчаянными взмахами свободной рукой вырывал чуток устойчивости для себя и Валентора, что глазами, полными ужаса, взирал смерти в лицо, облачившейся сегодня в морские, пенные наряды.

Прочие воины удалялись, отосланные лёгким жестом командира, ведь тот считал, что битва выиграна, и что на его челе сегодня покрасуется не парадный латный шлем, не праздничный хурд, но венец победителя, пусть и иллюзорный.

— Ну, отпустишь крысёныша? И тогда мы сразимся? – цедил слова Матуан, смакуя каждое, взращиваемое внутри годами. – Одолеешь меня лишь левой? А своей демонической шлюхе скажешь, что человек случайно погиб, ведь со смертными такое постоянно происходит. Займёшь место подле неё, ведь ты только тем и живёшь, только об этом грезишь, что всему Пределу известно. Что скажешь? Ничего? Мой великий покровитель, милостивый и благосклонный, некоронованный властелин высоких мер?.. Ты свой выбор сделал.

Сереброволосый лунг сохранял выдержу и ничего не произнёс, но Матуана начинало злить подобное поведение. Он насупился и толкнул Элезгора в грудь ножнами, тот проскользнул дальше по откосу, но не удержался на влажных камнях, и тогда оба претендента на сердце, отлитое из тайлина, полетели со скалы в пучины моря. Разумеется, с великим Элезгором было не так-то просто справиться, он уцепился за выступ где-то на первой трети пути, и сумел не отпустить Валентора. Но горная порода слишком намокла за день под дождём, и Проводник даже не знал, не мог предсказать, как долго он протянет в таком хрупком, жалком положении. Лунги – могущественные, но не всемогущие, что бы там ни говорили эльфы… (люди?). Они вовсе не боги.

Матуан, ведомый тщеславием, аккуратно и методично спустился до того места, где повис Элезгор на пару с историком. Он наклонился над потерпевшими и с трепетом нашёптывал для Проводника речи:

— Вам, лунгам, пора убраться с дороги. Эль’Тариот теперь наш. Он будет нашим. А вы злоупотребили гостеприимством как города, Кален-Цопа, так и Мирсварина в целом.

Эльф обхватил рукой трещащие от натуги пальцы Элезгора и приступил к прочтению заклинания. Его глаза вспыхнули бледно-розовыми искрами, свечение протиснулось сквозь зрачки чтеца и вылилось в виде потоков магической энергии вокруг его кисти, создавая прочные оковы для Элезгора из камня. Нет, Матуан не думал убивать древнего, вряд ли он одолел бы его, хотя бы на словах. Обезвредить и выставить собственную удаль напоказ – вот основные эльфийские цели в тот час.

— Проваливайте в Редел или провалитесь к демонам! – торжественно провозгласил Валир, когда заклятье было завершено, а рука Элезгора прочно приковалась к скале. – Повиси тут, Владыка. Остудись. Подумай. Оставлю тебя на покров, может, другой… Фа!

Пренебрежительно бросив лунгу «пока» на хатре, будто заключённому объедки, и так и не получив взамен ответа, Матуан удалился, осторожно продвигаясь по отвесу скалы. Даже здесь имелись скрытые ходы и лестницы, известные далеко не каждому. Элезгор, не перестающий сурово и негодующе сводить брови, полыхающий изнутри, но ещё неспособный выпустить гнев наружу, начал раздумывать, что же стоит дальше предпринять, и чего же это будет стоить в итоге.

— Валентор! Живой? – воскликнул Серебряный Бык.

Гроза усмирилась, но небо покрывал свод серых, густых туч, не пропускающих и единого луча света. Дождь затих, почти затух, обернувшись назойливой и противной моросью.

— Да! – раздался сдавленный от ужаса человеческий вопль.

— Давай, попробуй ухватиться за меня, – приказал ему Проводник.

Валентор извернулся так, чтобы взяться за торс владыки, и кое-как проделал задуманное.

— У тебя… имеется кинжал? Меч? – задумчиво поинтересовался Элезгор.

— Откуда? Они всё отобрали! Благо, мои записи им не приглянулись. Зачем… зачем тебе кинжал?

— Он бы сейчас весьма пригодился… отсечь руку, например, – бесстрастно объяснил Элезгор, так, словно выбирал угощение на званом ужине.

— Что? – возмущённо взвыл имперец. – Отсечь руку?! Ты… ты ума лишился?! Безумец! Что тогда с нами будет? Поглотит Залив Змеи…

Элезгор, успевший пристально изучить обстановку и отметивший, что волны утихли, заявил:

— Всё… всё будет хорошо, приятель. Просто искупаемся… или… демоны побери! Ты его слышал?! Сколько нам тут висеть?!

Бровь Элезгора нервно дёрнулась, но никто не видел этой слабости. Великий и величественный не знал, сколько ещё сможет строить из себя благородного мужа и господина невозмутимости.

—Давай, попробуй ухватиться за выступ скалы, – наставническим тоном продолжал увещевать лунг скованного ужасом Валентора, не способного и единичным взглядом соприкоснуться с водами Моря Снов. – Соберись, держись за моё тело, мне-то теперь не приходится держаться!

Элезгор попытался пошутить, но у него ничего не получилось. Валентор, совершенно не желающий делать задуманное другом по несчастью, всё-таки приступил к поползновениям в сторону влажной скалы, ведь иного выхода не предвиделось. Тем более, освобождённой правой Элезгор проделал за смертного большую часть работы и почти положил того брюхом на крупный, щербатый выступ. Недолго трепыхавшись, пытаясь совладать с непослушными, испуганными ногами, имперец забрался на камень и замер.

— Теперь… мне нужен кинжал. А лучше меч.

— Зачем?! – прорычал человек, оборачиваясь лицом к Элезгору и выпячивая на него глаза. – Чтобы ты руку себе отрубил?! Я этого не допущу. Нет, нет спасибо. Металлия и без того постоянно печалится, а после такого… после этого она вообще никогда не просветлеет!

— А какие у нас ещё возможности? – равнодушно спросил первый аркан Архива.

— Не знаю… заклятье?! Заклятье поможет? Давай, взмахни ресницами, три раза скажи «двадцать пять», щёлкни пальцем… камень треснет, что там?! Ну?

Элезгор искренне рассмеялся.

— Нет, мил господин. Мне подобные заклятье неведомы. Боюсь, что конструкты немного не так работают… и… у меня никак не выйдет сосредоточиться в похожем положении.

Лунг хмыкнул, но Валентора такие речи вовсе не переубедили. Он сцапал первый попавшийся булыжник и со всей силы ударил им по скалистой перчатке, созданной колдовством и сковывающей левую кисть древнего. Действия эти не возымели никакого результата. Не смогли бы возыметь, даже повторяй их человек до того дня, когда потухнет солнце. Лёгкая улыбка сочувствия на лице Проводника – вот и всё, что высек имперец из камня.

— Быть может, ты лучше укроешься где-нибудь? Правда, я думаю, что нас внизу поджидают гости…

— Замолкни! – сердито отрезал Валентор. – Я думаю! Вознамерился с рукой расстаться, глупец. Твои жертвы… никому не нужны! Их никто не оценит! Проклятый «спаситель».

— Давай, беги отсюда! – уже злобно прикрикнул Элезгор на парнишку. – Чем ты мне поможешь?

— Может, тогда я прочту заклятье?

— Чтобы прочесть сие заклятье вначале требуется его сочинить, – устало проговорил Элезгор, и внезапно в голове Валентора яркими огнями вспыхнула безумная идея.

— Сочинить! Конечно! Разумеется!

Элезгор бы отвесил оплеуху воодушевившемуся без причин Шиэндину, но человека снова спас случай: лунг, каким ловким и умелым бы не был, всё же не выкрутился бы теперь так, чтобы огреть глупца по затылку. Имперец извлёк из непромокаемой сумки, подаренной владыкой, дашр, инструмент для письма, изобретённый им же. Именно эти две особенности историк и задумал вложить в свой первый, единственный пока что конструкт. Он нетерпеливо пробежался по влажным глыбам дашром, сжимая его дрожащими пальцами, но тот, как и полагается, следа не оставлял. Тогда Валентор обтёр поверхность собственной рубахой, обмакнул кончик в свежую рану на лбу и кровью начертал на каменных оковах те символы и знаки, что пришли ему на ум. Элезгор скорчил расстроенную, кислую мину, не верующий в успех, в сами способности имперца, но вдруг глаза последнего вспыхнули ярким золочёным огнём. Майн был здесь. Валентор в ускоренном темпе произнёс все те фразы, что счёл необходимыми для конструкта, щёлкнул пальцами и прикрыл веки. Прозвучало последнее слово, воздух дрогнул, двинулся, и по валуну проскакала трещина.

Вначале, лицо Элезгора озарила счастливая улыбка неверующего, наступившего на хвост единорога, но затем владыка понял, что всё не так уж радужно. Трещина, молниеносно расходящаяся от начертанных символов, расколола его оковы, да, но и весь тот отвес, на котором держались двое. Внезапно падение повторилось, Элезгор едва успел ухватиться за Валентора и с силой оттолкнуться ногами от утёса, попутно отгораживаясь от острых краёв скал, и в итоге жертвы неумелого колдовства шлёпнулись в воду, а сверху сей суп присыпали расщеплённые булыжники и осколки породы. Здравствуй, Море Снов, прощай сознание.

Но окунуться в воды забвения по-настоящему им так и не удалось – место попалось слишком удачное, в меру глубокое, в меру безопасное, и никто не ударился о каменное дно, не получил в назидание по макушке обломком. Элезгор не отпускал Валентора, пока размеренно грёб одной левой до берега. На подступах к пляжу мужчинам подсобил прилив, почти выбросив их обоих на гальку. Проводник улёгся на спину, раскинул по сторонам конечности, словно морская звезда, и устало устремил взор в небеса, считающий, что едва не проиграл. Не то, чтобы владыка имел дурную и одурманивающую привычку постоянно одерживать верх в любой схватке, но этот заносчивый эльф изрядно подействовал ему на нервы. Не многие существа в Митсилане способны выдавить из непоколебимого Серебряного Быка хоть какие-то чувства, что и говорить о бурном излиянии эмоциональных токов, но у Кальцидона на этом ристалище отлично продвинулись дела.

Валентор, застывший не в столь живописной позе, поджимающий под себя руки и ноги, болезненно шипел и кашлял. Всё его тело стонало и содрогалось от такого тяжкого для смертного приключения.

— Ты – сумасшедший, – выдал безучастно Элезгор, совсем недавно намеревающийся по доброй воле расстаться с дланью, что прошла с ним сквозь четыре покрова.

В сомнительного сорта грёзах, он шутил сам для себя, что тогда, уже искалеченный, прозвал бы собственный меч Стальной Новой Левой с печатью создателя – Норвагорна-кузнеца. Но меч лежал где-то в городе, рядом с Кален-Цопом, вероятно, тоже потерянный на века. А рука… рука была здесь, на месте, оставалась частью цельного, невредимого тела. Лунг взглянул на пальцы, слегка перебрав ими воздух в пустом ночном пространстве.

— Я? Это я-то сумасшедший?! Не я желал отрубить себе руку! Чудесную руку, что, замечу, удержала нас обоих от краха и гибели! О чём ты думал?!

Имперец окатил приятеля суровым взором, наморщил нос и продолжил высказывать накипевшее:

— Зачем ты вручил мне ту книгу о магии? Разве не за тем? Конечно, это чудо, что у меня получилось! Но на что ещё опираться, когда твоё тело тебя не слушается? Когда оно подводит тебя каждый день, каждый миг?

Валентор вновь чувствовал, что подвёл окружающих. Это он подвёл их к пропасти, а не лишь безмозглая оболочка из костей и кожи. Если бы только не его немощность, не плоть простого смертного, то всё могло сложиться иначе. С самого зачина, с заглавного листа дневника. Первому аркану Архива и десятому Мирн Хатра, начинающему и замыкающему, пришлось сигануть с обрыва ради спасения малозначительной жизни, уступая Матуану во всём, только потому, что кое-кто не смог постоять за себя лично.

Элезгор смотрел в небо, которое готовилось вот-вот просветлеть. Вернее, сегодня оно уже светлее не станет, ведь под плотным занавесом из туч произошли все события на горизонте за сутки – и восход, и закат, и сумерки, и наступление ночи. Если же тучи рассеются, то обнажат ещё более тёмные небеса, но уже прорезанные звёздным светом, чистого, звенящего цвета.

Измученный неприятными ощущениями, Валентор обхватил руками собственные плечи, в попытке унять беспокойство и боль. Он повернул голову так, чтобы видеть безмятежное лицо лунга, который, кажется, вообще ничего не собирался делать дальше – так и болтался бы тут, прибитый волнами к пляжу.

— Послушай, Шиэндин. Гармония с собой и довольство собственным телом – не одно и то же. Не следует воспринимать всё буквально и искать наслаждений от внешнего блеска. Вспышка ослепляет, может продержать в замешательстве надолго. Но, всё же, это не то, что мы ищем, в противовес прозрению. Посмотри, что стало с Эль’Тариотом. Внешний блеск, доля удобства, но не более того.

— Сейчас самое время для твоих пророчеств, мой господин! – колко прокричал человек, краем глаза заметивший, однако, подозрительную искру справа от себя. – Вставай же, чего разлёгся, будто в одиночку умял целый пир?

Валентор считал, что все «высокомудрые» заветы Элезгора всегда заготавливались исключительно для пропитания лунгов, но он-то – человек, ему нужно что-то более насущное. На столь возвышенных, тонких и бестелесных харчах он просто-напросто умрёт с голоду. Людям трудно понять, особенно подле кого-то, по внешней форме своей наиболее приближённого к богу, как можно отбросить тщеславные притязания к собственной оболочке. Время смертного слишком быстротечно, он малое знает о вечности либо кончине, хоть и без устали твердит одно и то же и с аппетитом рассуждает о них. А что до тела, то там вообще полное отсутствие просветлений. Никаких перспектив, никаких надежд, только мимолётное облегчение со вкусом страха завтрашнего дня, а затем старость, что сотрёт следы любой привлекательности с лица и туловища историка.

Может, и душа погибает так же, как и тело, всё более уродуясь день ото дня?

— Довольно! Не называй меня т-так… – усмехнулся Элезгор, но сбился на последнем слове, ведь увидел тот редкий момент, в который облака расступаются и обнажают свежие, натянутые небеса и яркую, Пылающую Арамаль-Ум. Прорыв именно там, где пряталась путеводная звезда.

— А кто ты мне тогда, если не господин? Учитель? Перст указующий? Как мне тебя называть… – Валентор поднялся на ноги и направился к горке, где и приметил манящий блеск, опустился на колени и взялся расчищать гальку. – Элезгор, тут что-то есть.

Великий Проводник нехотя оторвал взор от чарующего света Арамаль-Ум и увидел небывалый пейзаж: имперец раскопал некий меч, совершенно не поеденный ржавчиной и неповреждённый водами морскими. Знак, который что-то, да и значит?

— Может, это твой? Он упал вместе с нами?

В этот миг Элезгор уже понял всё. Всё сложилось для него в идеальную мозаику, и тайный отблеск клинка знаменовал своими переливами обнаружение последней детальки картины, соединившей в себе безмерно многое: и поиски посреди туманных, ледяных полей Тчелана, и долгие, бессонные ночи раздумий, все слова и имена, все знаки. Владыка всегда любил стекло, считая его кристаллом, созданным вручную, с отпечатком лунговского пальца. Этот кусочек, выловленный из вод далеко не мастером, не умелым удильщиком, завершал точную карту тонкого, давно утерянного и невероятно сложного витража. Словно сон, которым не единожды грезишь, но по пробуждении никак не можешь вспомнить, о чём же тот вещал. И вдруг всё слагается в первоклассное, яркое видение, всё встаёт на предначертанные места. Валентор извлёк меч, сияющий в тусклых лучах звёздного света, и направил остриё на лунга.

— Ты можешь в это поверить? – озадаченно спросил историк.

— Арамаль-Ум укажет нам путь! – проговорил Элезгор, подскакивая на ноги.

Он подлетел к Валентору, вооруженный глазами истого безумца, чуток пугающими, принял у смертного из рук находку и расхохотался.

— Ха! Ха-ха! – громогласный гогот властелина разнёсся по пляжу, стоило ему только обвить промёрзшую рукоять пальцами. – Лучше, чем когда-либо! Лучше прежнего!

— О чём ты? – прищурившись, прошипел недоверчивый Валентор.

— Это же мой меч! Мой Сверкающий клинок из Тисна! Всё время был здесь, рядом! Ветры Ранд’юра просто унесли его в залив!

Элезгор смотрелся в зеркало возлюбленного орудия, выкованного специально для него, и не мог унять трепет ликования в сердце. Он не только сохранил дорогую руку, но и вернул себе былого друга, легендарный артефакт, ничем не заплатив за сделку с судьбой. Не подарив ей и ломанного ри взамен. Знаки ничего не значат, а символы ничего не символизируют, но только, когда оболочка пуста.

— Поднимайся! – радостно возвестил Элезгор, ухватываясь за плечо Валентора и помогая ему встать. – Мы уходим.

— Погоди… это – тот самый меч, что потеряла Металлия? Меч, выкованный из тайлина? Невообразимо! Тайлин ко мне так и липнет! – усмехнулся человек.

Лунг посмотрел на него вначале поражённо и неодобрительно, но затем широко и приветливо улыбнулся.

— Прости, я не это хотел сказать… – смущённо прошептал имперец, но Элезгор схватил его за руку и поволок вдоль берега, в западную часть Залива Змеи, ведь только там можно было подняться наверх, на плато.

Вскоре им на пути встретился небольшой вооружённый отряд эльфов из рода Актерн, под командованием знатного незнакомца. Элезгор закрыл спутника собственной спиной, расправил плечи и поднёс лезвие меча к лицу, изображая из себя нечто зрелищное и впечатляющее.

— Господа, мы просто уйдём из города. Вам не помешаем, да и вы не мешайте нам, – прикрыв глаза, зловеще вымолвил Владыка.

Он готовился к худшему. Готовился выпустить на волю того зверя, что держал в клетке внутри себя. Личного араша, наличием коего может «похвастаться» почти каждый разумный житель Митсилана. Но Элезгор всегда выбирал равновесие, и всегда предпочитал находить баланс между враждующими началами. Он никогда не боялся собственной тени, словно глупое животное, и потому от неё не бежал.

Эльфы не думали отступать, явно мечущиеся по побережью в поисках двоих ин’юров – тех, от кого одни проблемы. Воины сжимали оружие твёрдой рукой, не дрогнувшей даже в присутствии Великого Проводника. Элезгор хмыкнул, опустил длань вниз, устремляя остриё Сверкающего клинка в мелкую гальку, и на кончике лезвия загорелся огонёк, вскоре разросшийся в клубящееся, искрящиеся майном колдовское пламя яркого, белого цвета. Лунг открыл глаза, теперь тоже светящиеся белоснежным сиянием, и эльфы попятились назад. Всё вокруг вспыхнуло белым, но никто не слышал ни магических слов, ни имён, никто не видел знаков майна. Чары будто родились сами собой, и затем вылились из глазниц Элезгора. Для каждого отдельного заклятья существовали отдельные, идеально подходящие фразы, но разные во всякий момент прочтения чертежа, и хозяин ледяного меча вдруг осознал, что слова не такие уж славные помощники. Элезгор всегда умел колдовать, используя лишь язык свой, но на этот раз язык прозябал без дела.

Лунг улыбнулся, эльфы, не сталкивающиеся с подобным прежде, отпрянули назад. Валентор задержал дыхание, его удивлённое лицо озарял лучистый ореол, исходящий от Владыки, Повелителя, но вскоре свет потух. Элезгор выписал в воздухе мечом полукруг, и затем размеренно произнёс:

— Настоятельно вам советую просто удалиться.

Ответа не последовало, зато вдали показались ещё вооруженные всадники, на этот раз, принадлежащие Аэнам, и среди них числились два верховных мага Покрова – Вед и Морка, оба в боевом облачении. Элезгор загадочно кивнул друзьям, схватил парнишку за камзол и потащил своей дорогой, оставляя Эль’Тариот за спиной. Битвы не случилось, Актерн не решились нападать на Проводника в имеющемся составе, вдобавок, мятежников взяли в тиски Аэны и лунги из Покрова. Поражённые, вероотступники молча переглядывались, изучая то место, где стоял Элезгор, будто от него сохранился отпечаток, хоть что-то объясняющий. Дэйр Саисс Орла, шестой аркан Хатра, Безупречный Великий Строитель, и Эвола, первый аркан, сайлун всего древнего происхождения, разбирались с ситуацией в стенах города, возглавляя элитные подразделения стражей, не подкупленные родом Актерн.

Валентор долгое время озирался по сторонам, засматриваясь на высокие шпили и башенки города, всё ещё светящиеся белым, даже ночью, словно вырезанные из света Дион. Затем остановился, высвободился из хватки спутника, всплеснул руками и прокричал:

— И что это было? Мы что… так просто уйдём?! Ты не вернёшься в город? Сражаться?

— Нет, – улыбаясь, ответил лунг.

— А… мои вещи?! Они же отняли и Ваархасшир, и Драбндев! Славно, что мои записи при мне, да… но, а деньги? Мы что же, просто так двинемся, куда глаза глядят? Без провизии, запасов, лошадей?

— Не думай об оружии. Если ваша связь истинна, если вы действительно выкованы временем друг для друга, то непременно воссоединитесь вновь. Расставания и расстояния не имеют значения. Если же нет связи – жалеть вообще не о чем.

— А Эль’Тариот?! – возмущённо вскликнул имперец, указывая пальцем на силуэт светлого города. – Подаришь его на блюде неприятелю?

Элезгор ухмыльнулся.

— Негодный эльф решил, что я для него враг. Я же так никогда не считал, и просто шёл своим путём. Кальцидону вздумалось покрасоваться. Мастер единого совершенного заклятья, что оттачивалось веками. У нас сейчас иная цель, Шиэндин, и мы обязаны стремиться к ней, закрывая глаза на всё, кроме неё. Покров не видит в Ткаче угрозу, он полагает, что истинная угроза здесь, в городе. Посему, положимся на него в обозначенном вопросе и оставим белые стены позади. Что же до наименований, то зови меня просто «тан чатар», не господин, не повелитель и не хозяин. Друг.

Валентор усмирился и добродушно кивнул.

— Нет, в тебе определённо нет и капли тьмы, Элезгор, – заявил имперец, с трудом поспевая за новым другом, следующим вдоль береговой линии размашистым шагом. – Тебе бы очень этого хотелось, дабы прибавить себе тайную нотку, тонкую демоническую деталь, изъян. Но в тебе такого нет, увы. Лишь безграничный свет, и только.

А, может, и не было никакого зверя, он давно погорел в кострах праведных идей, страстей минувших лет.

Созерцать всё то, что высшие происхождения сотворили с его мечтой, превознося денежный достаток и властолюбие, для Элезгора превратилось в истинную пытку, приносящую чуть ли не ощутимую телесную боль. Сильнее сильного. Невыносимей нестерпимого. И почему он один должен бороться, когда н’талы его отошли в тень собственного величия, отреклись от мира?..

Нет, он не один. И он не одинок, пусть даже бой этот по большей части мнимый, с самим собой, с копией, полностью тождественным духовным близнецом, возглавляющим армию кровожадных, прожорливых демонов. И если один когда-то может выстоять против целого войска, то это – именно тот случай.

Истина всегда где-то посередине, но не на точно выверенной длине, а на центре тяжести двух начал (или концов). Равновесие, но не равноразмерность.

Элезгор удалялся всё дальше от Эль’Тариота. Завоеватель мечты? Воин-мечтатель. Позади сгорало прошлое, и огонь пылал в его душе. Праведный. Всепоглощающий. Белый.

— Валентор, – серьёзным тоном заговорил Проводник, остановившийся недалеко от цепочки гротов западного склона скал, – ты никому, никому не должен говорить о том, что видел сегодня на берегу Залива Змеи, пока время не настанет подходящее. Даже Металлии. Не выходи более в Тчелан, не выходи в Покой вместе с ней.

— Но… она расстроится…

— О, звёздный свет! Что тебе дороже, её спокойствие или же весь Предел?

— Боюсь, ответ тебя не обрадует, – хмыкнул имперец, перебирающий в сумке практически не пострадавшие записи.

— Дай мне слово, что ничего не скажешь. Даже ей.

— Я не лунг. Забыл? Многого нынче стоит моё слово на местных рынках?

— Нет, друг. Лунг – это не только происхождение, но и высокое положение души, как умело обрисовала для меня долгая жизнь. И как показывает современность, далеко не всякий лунг достоин именоваться н’талом. А теперь дай слово.

И если бы каждый при рождении имел право выбирать, в каком теле ему очутиться, разве хоть кто-то указал бы на смертное, бренное, человечье, обделяя вниманием и обходя стороной лунговское обличие? Всё это – лишь везение, (не)удачный расклад судьбы, где имеются две карты: «немощность» и «сила».

Валентор польщённо растянул губы в улыбке. Безусловно, Элезгор – никем и никогда не рождённый, но, тем не менее, самый благородный из всех мужей Мирсварина.

— Даю слово! Да потухнет мой взор, тс’ра, разум затопит майн, а плоть пожрут демоны, если нарушу его!

Но Элезгор, уже не воспринимающий собеседника, проверял содержимое карманов. Письмо, начертанное давным-давно рукой самой Эоле, проклятого огненного мага Покрова, на полях которого кто-то выполнил маленькую приписку, сильно повредилось. Буквы поплыли, размылись, ткань расползлась на волокна. Но даже это не имело большого значения, ведь где-то в Архиве хранились копии документа. И текст, основательно досадивший Элезгору, отскакивал от зубов лунга, слога отложились на изнанке его век. Да. «Давай же вместе насладимся этим огнём», фраза, начертанная, однозначно, Роматтом Туарлатором. Открытие, которое отвечало на очень скудную порцию вопросов, но взращивало новые, не менее тлетворные. Как на дрожжах, как на спорах плодились домыслы, множились, будто грибницы на хребтах упырей.

— Не забывай, ты души лишишься, если клятву нарушишь, и до двадцати пяти три раза досчитать не успеешь, – наставническим тоном изрёк Элезгор, вонзая указательный палец в плечо Шиэндину. – И затем сгниёшь в пучине времён, обездоленный.

Это – то самое, что и обязано было постигнуть Роматта, знатного клятвопреступника, ещё в незапамятные покровы на любой известной дороге. До того, как Тайли ступила на земли Мирсварина. Но отчего же волна расплаты не накрыла его, как всякого иного лунга? Как было должно, заведено?

Зачастую, ответ лежит на поверхности. Очевидный, но неузнанный, непринятый в расчёт, словно тенерукий братец Разора. И ему не нужны слова, точно, как и сердцу; на него не действуют уговоры.

— Спасибо, что не отпустил меня, Аман-Тар, – тихо прошептал человек.

Валентор, вышагивая, самодовольно улыбался, решив, что вынырнул почти сухим из бурных потоков разъедающе-солёных вод, не умея даже плавать. Ему подсобил Элезгор, конечно, но кто теперь об этом узнает?

— Брилл подарил мне свой дневник, что вёл в Отмарне, – туманно проговорил Валентор, нащупав упомянутую книжицу в сумке. – В переплёте неприятного цвета запёкшейся крови… Желаешь ознакомиться? Там и о Лассе имеются строки.

Трое всадников покидали двор повелителя аранов, и никто не посматривал им вслед, никто не провожал их взглядом. Одетые непритязательно, они уходили на юг, к реке Гилистёкле, за переправой через которую раскинулась Одинокая Пустошь, никогда не принадлежащая к составу Предела. Теперь же, на подступах к броду через Гилистёклу, более известную в этих местах, как Дикий Крёс, Металлия вспоминала своё прощание с вампирской черноокой госпожой, Серебряной Звездой. Хозяйка крови, Новорождённая Луна, так и не изволила тогда спуститься и произнести напутственные слова для покровительницы, возводя новую стену из обиды между древней и собою. Мнимо оскорблённая, Дамина всё-таки подошла к окну и понаблюдала за тем, как Металлия пересекает замковый двор, и у ног сестры и дочери верховного вождя безутешно вился рлаш’йод. Но Дрейк подняла взор и заметила пристыженную принцессу, улыбнулась и подмигнула ей. Мина, отставляя напускную важность, улыбнулась тоже, оборачивая этот едва заметный оскал в прощальный дар для дорогой подруги. Слова… разве смогли бы они сказать всё то, что вкладывалось в эту улыбку? Что они вообще могут передать?

Металлия надеялась, что Мина не окунётся с головой в тяготы битвы, войны. Принцесса довольно легкомысленно рассуждает о противостоянии аранских кланов, но она и понятия малейшего не имеет, что это такое на самом деле – кровавый бой. Хозяйка ясного близнеца мечтала о том, чтобы вверенная ей дама никогда этого и не узнала. Вряд ли такое представление по нраву ей придётся, угодит её сердцу, оправдает ожидания, исполнит какие-то желания. Даже сражение с арашами отнюдь не развлечение и беззаботная забава, что уж говорить о схватке с другими ниедами. Коварными. Жестокими. Подлыми.

Мизраэль отправился вперёд, выяснять, настолько ли предстоящий речной брод мелок и безопасен, как полагается всякой надёжной переправе. С запада растянулось небольшое озерцо, созданное когда-то из старого русла Гилистёклы, и Металлия внимательно изучала искрящуюся водную гладь. На горизонте виднелись пунцовые, пылающие облака, раскалённые дыханием заходящего красного солнца. Затем светило провалится в воду, попав в сачок озера, и резко остынет, как горячий металл, превращаясь в закалённую сталь. Светопредставление завянет, укрытое мглистым, прохладным занавесом, поднимающимся вверх и сотканным из испарений, ну а пока…

Норвагорн, одетый первый раз за долгие годы во что-то не чёрное и не мрачное, держал вороного коня Металлии за поводья, стоя рядом с ногой подруги. Он корчился и наигранно злобно рычал на жеребца, тот извивался в ответ, пытаясь укусить смутьяна. Фыркал и разгневанно ржал.

— Ещё удивляешься, отчего он тебя «недолюбливает», – едко отметила Металлия. – Прекрати немедленно.

— Если уж ты взяла эту тварь, отчего не захватила с собой Сеха? – неспешно отозвался Норвагорн, по-прежнему дразня зверя.

— Зачем? У нас же теперь имеешься ты, чёрный пес. Ко всему, пусть лучше Сех проследит за Миной.

— Ты и так многое сделала для этой омерзительной девчонки. Я бы её высек. Прилюдно.

— Не надо лепить из неё злодейку.

Норвагорн устремил взгляд на суетящегося Мизраэля, сам раздосадовано фыркнул, но так и не решился упоминать о том, что это Мина «радушно» предложила Металлии испить собственной демонической крови в момент отчаянья. Кто прошлое помянет… или как там у смертных говорится?

— Элезгор считает, что Роматт – это Тёмный Ткач, – неожиданно выдал мастер меча всю подоплёку скорого отъезда Серебряного Быка.

Металлия недоверчиво хмыкнула, но рассмеяться по-настоящему у неё так и не получилось.

— Нет, этот клятвопреступник давно сгинул, бездушный.

— Не знаю, Тайли. Разве Элезгор часто обшибается? Но ждать осталось недолго, скоро начнётся лето, взойдёт Сатамор, Звезда-Ткачиха, и всё прояснит. Мы узрим её яркой, или же то, что блеск её померк…

Пятый аркан Хатра покачала головой, не понимающая, где же друг её, печально известный, понабрался подобных речей, но Норвагорн продолжил удивлять Великую Госпожу. Он раскинул пальцы над простирающейся впереди картиной мирных пейзажей и проникновенно произнёс:

— Посмотри, сейчас мы совершим пару шагов, будто по водному зеркалу, и окажемся уже там, за Пределом. У рубежа.

— Запределом… – повторила за духовным близнецом Металлия, глядя на природные красоты. – Запределье – так имперцы величают Редел…

— Тебе, конечно, не особенно-то интересно, но моё мнение следующее: не следовало парнишку отсылать.

Металлия, вновь сражённая словами друга, обернулась и уставилась на него круглыми, потерянными глазами.

— Ты хотела обезопасить себя, это понятно. Но ничего не выйдет. Дело не выгорит, оно прогорит. Смотри, как бы хоть что-то после пожара уцелело. Больно будет в любом случае, и искусственное огораживание от всевозможных проблем – не выход, но их усугубление.

Мизраэль дал пространный знак рукой, что путь приемлем, и безопасен, и пора бы двигаться дальше. Металлия же понадеялась в тот миг, что после всех огней и разрушительных лесных пожаров останутся хотя бы два тлеющих уголька, прикипевших друг к другу, которые вполне можно будет как возложить в чашу жертвенной жаровни, так и во чрево личного, домашнего очага. Много тепла они не произведут. Зато распалят искру.

Противоречащий с наименованием, спокойный поток брода Дикого Крёса был пересечён, а Дэль Перевёрнутой Луны пройден, и теперь маячил за спинами путников. Закат завершился и на сиреневато-пурпурном небосклоне замерцали звёзды, молчаливые небесные странники. День закончился, клятвенно обещая стремительное начало очередного витка. Надоедливое сегодня сулило как по волшебству превратиться одновременно и в новое завтра, и в минувшее вчера. Стоило только сомкнуть усталые глаза на ночь, пусть те уже и не совершенно лунговские. И всё это – без единой капли майна, как она любит.

В дневнике Валентора после событий у Эль’Тариота появилась следующая запись, сделанная плохо пишущим дашром, что пострадал в битве с водами Моря Снов:

«Я – малозначительная, расходная фигура на доске игрищ для могучих сил жизни, смерти, небытия. Властелинов и властителей, созидателей и губителей, ледяной, безразличной, постоянной и неизменной вечности и бесконечности, где всё моё существо – мельче, нежели самая малозаметная гранула песка. Но этого мне будет достаточно. Ведь в неплодородном песке я отыскал кое-что бесценное.

Лучше руководствоваться светом мечты, а не блуждать в облаке ядовитых испарений желаний. Но чрезмерно яркий свет порой ослепляет.

Прощай, Эль’Тариот. Прощай, Ваархасшир. Прощай, Драбндев. Увидимся в Ределе?»

Но в тонкой книжице, умело заполняемой имперцем для любимой женщины, на сей раз новых записей не появилось, ведь человек потерял перо, а отмечать что-либо дашром он не хотел, потому, как бледный, стираемый след того нарушил бы целостность композиции. Но разве не в том заключается основная особенность любой жизни, черта, что возвышает и низвергает единовременно – в переменах? Меняется всё, и не всегда выходит вписать в ткань повествования идеально выверенные слова безупречным почерком тем инструментом, который ты изберёшь лично, без оговорок и без наговоров случая.

Вот слова, что занимали мысли Валентора тогда, но впоследствии историк запамятовал их, оставляя одну страницу под заглавием «снова Эль’Тариот», не тронутой:

Лунный свет путешествует так высоко, пронзая серебром небеса, но я не знаю никого, кто бы странствовал рядом с богами. Смеркаться закончилось, и впереди нас дожидается глубокая и беззвёздная ночь. Но, вообще-то, рядом с тобой ночь предпочтительней. Каждое моё сегодня – для тебя.

Глава шестая. Это – ещё не Предел

«Из нашего далёкого странствия по землям, мне неясным и неведомым, по отчуждённым мирам, я хотел бы привезти жёлудь, что сумею посадить когда-нибудь рядом с личным домом. Чтобы затем следить за его ростом, развитием, и знать, что всё это приключилось на самом деле, но не лишь привиделось мне…»

Норвагорн горячо ненавидел Одинокую Пустошь, как и большинство лунгов, проживающих в Пределе, но и любил её столь же преданно, однако оборотной, тёмной стороной. В этих угодьях таилось мало хорошего – ни удобных дорог тебе, ни разборчивых указателей, ни таверн на узловых тягах. Всевозможные разбойники и негодяи, что сумели избежать наказания и выбрались из-под щита лунгов, поджидали за первым попавшимся поворотом извилистого и непонятного пути. Население всякой деревеньки, куда не заявись с вопросом, неизменно говорило на собственном наречии, чудно́м и неблагозвучном. Жалкие, грязные городишки, беспорядочно разбросанные по наделам и неумело выстроенные, походили на выставочные образчики всего худшего, что только может предложить человечество. Человечество… этим словом пропитана каждая веха Одинокой Пустоши, и каждый древний считал, что та невыносимо отталкивающе смердит.

Но имелось тут и нечто благодатное, светлое. Например, совершенная, безграничная свобода от горизонта до горизонта на обширных пространствах незаселённых земель, размытая сиянием солнца. Почти полное отсутствие высотных построек, мощёных дорог с полчищами путников, унылых торговых караванов, плетущихся вдоль трактов и облепленных стайкой стражников, жужжащих и важных, будто рой мух… Первозданная природа блистала яркими, незамутнёнными пятнами в этих краях, поистине диких, нетронутых и не обогретых светочем развития обществ, факелом передовых культур. Никаких тихих намёков на надзор и вмешательство извне, никакого ропота руководства сверху. Только тишина, молчаливая, неграмотная, вообще не знакомая с разумной речью, не то, чтобы с часлнатом. Это нравилось мастеру меча так же, как и его спутникам – Металлии и Мизраэлю.

Они снова двигались втроём, словно возвращаясь в прошлое, и не было в новом походе никакой печали, горести или неприятных оттенков старых невзгод. Норвагорн невольно начинал ловить себя на мысли, что именно этого ему и не хватало долгие годы, именно к этому он и стремился всегда с остервенелым упорством.

Несмотря на то, что область носила гордое название «Одинокая Пустошь», просторы её заполняли далеко не одни только неплодотворные, высушенные степи. На самом деле, наименование касалось скорее облагороженного, ненатурального содержания пограничной полосы промеж двух Дэлей – Луны-оборотня и Крайнего Южного, и «пустошь» наводняли негустые лиственные леса и низкие обломки старых гор, наряду с долинами мелководных рек. Вполне приятный и увлекательный маршрут для путешествий, скрытый от посторонних, осуждающих взоров цивилизации.

И тут возникал резонный вопрос: как в таком очаровательном, живописном месте, изобилующем различного рода ресурсами, могло произрасти нечто настолько отвратительное, мерзкое, колеблющее честное слово и саму суть всяческих культурных достояний, как Крёсет?

Город, основанный подле пересечений немногочисленных дорог, более напоминал семя разложения в самом чреве возделываемых лунгами порядков и нравственности. Никто, хотя бы проездом бывавший в Хеймане, не желал заглядывать в Крёсет без надобности, и Мизраэль, светлый господин и последний в Мирсварине хозяин безымянных, решил вдруг, что у него такая надобность имеется. Беловолосый лунг вспомнил о стародавнем приятеле, маге-самоучке, проживающем в Одинокой Пустоши с незапамятных времён, и вздумал переброситься с тем парой словечек, раз уж подвернулась подобная возможность. Кто в здравом уме станет селиться в Крёсете, будучи выходцем из Марнеля? Ответ очевиден – никто, для похожего предприятия требуется крайняя степень запущенного безрассудства.

Мизраэль, чувствовавший невероятную тяжесть от всего того, что принялось день за днём приключаться в Пределе не без его участия, отчаянно искал способ как-то исправить положение, лично. Не то, чтобы он надеялся присвоить каждый глоток славы себе – о славе здесь вообще не может идти речи, ибо в бессмертной стихии великих происхождений конструкция врат представлялась делом бесславным, как и любые свершения, сплетённые с ней. Древние отличились ещё сильней, по законам бытия впереди планеты всей – они только высматривали тропы к побегу в Редел, и никогда не озирались достаточно усердно для того, чтобы обнаружить пропавший чертёж. Для н’талов белый волк, бывший хозяин ясного близнеца, скорей сам оказался бы вероотступником и нечестивцем, чем кем-то, кого ведёт благородная звезда благих намерений. И сколько не испивай сей напиток, всё тщетно, им никогда не напиться, не утолить жажды, и даже глоток сходной «славы» отдаёт крепким раствором едких солей. Если и хлебнёшь его, то навредишь лишь себе.

Но Мизраэль никогда не собирался вредить кому-то, и уж точно он не хотел, чтобы за его ошибки расплачивались другие, друзья и приближённые, например. И особенно тот, кто дороже целого мира. Любых чертежей, всякого майна, каждого кардна на свете и наиболее живописных красот на земле. Справедливо ли то, что второй аркан Хатра – не единственный, кто несёт бремя ответа за содеянное? И за что же самый увесистый груз достался неповинным вовсе, тем, кто ему ближе всех?

Изначально, Владыка закона не желал так просто покидать Предел, наряду со своей зоной ответственности, но уже поздно было что-то менять посреди Пустошей. Да и пусть знает каждый, что этот исход очень проблемно наречь простым, безопасным путём.

Войдя в обветшалый и потрёпанный городок, окружённый необжитыми низинами, лунги направились к дому эльфа-полукровки, товарища светлого господина. Над крыльцом болталась обшарпанная и выцветшая вывеска, украшенная гирляндой из раковин улиток – небольшое напоминание и тихо прошёптанный «привет» от далёкой родины хозяина, благополучного Хеймана, места, где похожих вывесок было не счесть даже самому упорному соктну, пристрастному к переписи всего и учёту всех. Здесь же, в гордом одиночестве, единственный на целую улицу, знак гласил о том, что путники вторгаются во владения прославенного Чтеца пересечений звёзд, лекаря и целителя, по совместительству могучего колдуна. Доска с надписями шумно скрипела, раскачиваемая ветром, и Металлия нахмурилась ещё суровей, не испытывающая большого довольства ни от столкновения с Крёсетом, ни от скорого знакомства с очередным колдуном-самодуром (или попросту обманщиком, как решила она без всяких на то причин).

Одинокая Пустошь, может, и обладала неплохим набором полезных ископаемых, наравне с прочей, вполне годной для Мирсварина утварью, но на землях её проживал настолько лютый и недружелюбный народец, что благоразумные лунги, после множества множеств попыток как-то обустроить и приручить данное место, сдались и отступили. Вернее, обступили его, оставляя во власти дебоширов и склочников-людей, более заинтересованных в раздувании кровной вражды из-за косого взгляда соплеменника, чем в градостроительстве, законодательстве, науках и искусствах, торговле и ремёслах, майне. Хотя… последнее – вездесущий майн, укореняющийся всюду, так и не обогнул крюком Пустошь, но обернулся здесь неприглядной, червивой стороной, извращая и увеча всё живое и прекрасное. Ведь майн ничего не огибал, но с заботой сгибал каждый прутик, что попадал к нему в поток.

Именно здесь гнездилось средоточие «чёрных» магов Мирсварина. Чернокнижники распределились по пещерам, пустотам, тайным логовам, расползлись по оттеснённым ложбинам этих суровых, необузданных и мрачных краёв, чуждаясь заселённого. Одинокая Пустошь всегда более радушно и приветливо поддерживала контакты с народонаселением Последнего Восточного Рубежа, чем Предела, однако и тут всё же выросло что-то, отдалённо напоминающее город.

Крёсет. Без стоков, без мощёных, отлаженных дорог, без какого-либо продуманного ночного освещения, без надзора патрульных и стражей, без общего плана застройки и единого стиля, город превратил сам себя во вместилище всевозможных отходов, как бытовых, так и менее буквальных, но более оживлённых. Для Металлии знакомство с перекрёстком Крёсета стало зловонным откровением, и она уже не знала, на что теперь походила Отмарна, или Справалон, давно покинутые лунгами.

Проходить в дом эльфа никто кроме Мизраэля не изволил, и госпожа пятый аркан с отвращением исследовала жуткие, тёмные улочки. Вскоре на противоположной стороне дороги показалась молоденькая особа, разряженная в первосортные лохмотья; неподобающе пышное платье и корсет, выпячивающий мелкую грудь вперёд. Она прикрывала обнажённые плечи изношенным платком, немытую кожу которых усеивали то ли родинки, то ли веснушки, то ли просто пятна грязи, и шлейф её перемазанной юбки устало волочился по земле, собирая о все свободные от дел нечистоты. Металлия изучала безразличную физиономию оборванки, и тут последняя замерла и уставилась в ответ на неё. Глаза, незамутнённые, блестящие и подвижные, приглушённо-серые, такие же, как и у всех, как и у любого ниеда в Митсилане. Дрейк глубоко вздохнула, желая прогуляться по этому тонкому мостику, переброшенному взглядом из странного мира, где тощее, измученное тело продажной девицы ещё чего-то стоило, тогда, как её жизнь с самого момента рождения не стоила вообще ничего, но тут Норвагорн обхватил руками плечи Металлии и развернул подругу лицом к себе.

На что он рассчитывал? Закрыть хозяйке мрачного близнеца обзор или нарисовать перед ней иной пейзаж, правда лживый, с помощью собственного, белого и прекрасного лика? Он не знал… что делать? Что говорить? Как разогнать тучи, что нависли над соратницей, и те, что заволокли остальных? Дождь неминуем, дождь неизбежен, но разве дождь в силах лунгам навредить? Мастер меча посмотрел на прохожую, и та, поражённая жестокостью и свирепостью взора, поспешно сбежала, будто ошпаренная зелёным огнём, даже не предложив своих услуг красавцу, коих ещё никогда не встречала.

Мастер меча крепко сжал плечи бывшего патнира, словно пытаясь удержать её, уберечь от дальнейшего продвижения на юг, как будто совсем недавно сам не убеждал подругу, что от искусственного огораживания проблем не оберёшься. И не потому, что Тайли была женщиной, ведь лунги никогда не придавали полу великого значения, нет, просто не хотел, чтобы она видела всё то, что лично имел «удовольствие» когда-то наблюдать.

Что же хорошего в этих наглядных, достоверных картинах? Не пройти мимо, не разрешить ситуацию, но и не отвернуться, ведь шее что-то мешает… что-то, похожее на хомут. Поднесёшь руку, дотронешься пальцем – вроде нет ничего, но… что же там тогда натирает? Разочарование, опустошение, боль. Хозяин мрачного близнеца, в ущерб общему мнению, никогда не желал патниру боли, хоть и не единожды жаловал её. Однако, надеяться, что Металлия до сего момента нежилась в блаженном неведении относительно смертных и их образа жизни – наивно, безнадёжно. Смешно. Норвагорн открыл рот, жаждущий откровенно и всеобъемлюще извиниться за то, что не сумел с другими н’талами изваять из мира нечто более приличествующее и достойное, но слов не нашёл. Так и стоял, хлопая большими, светло-зелёными очами, цвет которых всегда казался для Металлии самым редким. На все времена.

— Что, не побежишь за ней? Вроде, в твоём вкусе, идеально грязная! – язвительно прошептала она, мечтая как-то разрядить обстановку, и совершенно не расположенная к буйному потоку опеки, который Норвагорн готовил вот-вот излить на плечи подруги.

Она никогда не сносила излишней опеки и предпочла бы что угодно взамен, пусть даже жестокость. Боль.

— Нет, благодарю, Аман-Тар. С меня таких довольно, – усмехнулся Норвагорн, ослабляя хватку и выпуская Металлию из рук.

Так и не сказал задуманного. Всего того, что накипью осело на кромке сознания, и никак не желало покидать завоёванных мест.

— То-то ты чрезмерно доволен в последнюю пору, – хмыкнула женщина, отстраняясь от мастера меча и смыкая руки на груди.

Между двумя хозяевами самых прославленных в Мирсварине мечей, комплекта Тельмасс, появился Мизраэль, вышедший из эльфийского убежища и сверкающий белобрысой макушкой на всю округу, за место Элезгора[1], и не менее плодотворно, нежели упомянутый Проводник.

[1] Элезгор переводится с хатра как Сверкающий пик (макушка).

— Прикрой своё чело, – проворчал Норвагорн, накидывая на голову чааруна капюшон от пальто. – У людей не бывает таких волос, как у тебя. А мы теперь значимся простыми смертными, выходцами из разрушенной Сатары, не более.

— Мой приятель ничего не слышал о Ткаче здесь, о Лассе ему известно лишь немногое, – не обращая внимания на действия друга, произнёс Мизраэль, – но он слышал кое-что поинтересней. То, что теперь якобы по нашей части.

Трое хранителей врат, долгое время занимающиеся общей работой, не рискнули надевать на себя личины странствующих торговцев-караванщиков. Ведь для того, чтобы претворяться, будто собираешься что-то продать, нужно для начала иметь нечто, выдаваемое за товар, а лишний скарб – плохой и неудобный спутник в любом путешествии. Норвагорн, мастер меча и бывший третий аркан Хатра, рад был назваться кем угодно, только не караванщиком. Да и главное препятствие заключалось в том, что лунги от природы не способны лгать складно. Их ложь всегда неумела, ненадёжна и легко поддаётся разрушению даже от прикосновения рук не самых пытливых и одарённых умом. Посему, друзья выбрали более уместную на их взгляд легенду, в которой Мизраэля обозвали магом, охотником за редкими и необычными заклятьями, а двух других просто назначили его охранниками. Во всём этом хотя бы закралась крупица истины, и врать почти не пришлось бы, чтобы заткнуть рты любопытствующим и настырным в дороге. Но, пожалуй, в месте, подобному Крёсету, на роль кляпа куда вернее сгодится острый меч, чем толковое, дельное слово.

— Он слышал о зеленокожем эльфе, – продолжил Мизраэль, – иларе, без единой веснушки на лице, тщательно скрывающем такую отличительную метку. Он торгует не то, чтобы странными чертежами заклятий… Даже передать это не могу дословно. Эти заклятья – будто суть всего тёмного, скверного, нечестивого и извращённого, попирающего жизнь, свет. Но сам конструктор никогда чертежи не читает, не произносит вслух. Он их только… пишет… сочиняет.

Металлия серьёзно и недоверчиво взглянула на бывшего попутчика. Она сталкивалась уже с похожей историей о зеленокожем эльфе по имени Рубиновый Джнев, и даже пересказала её Мизраэлю после всех событий близ Ббудна с участием Жемчужной Вирсан. После того разговора между двумя лунгами опять вспыхнула пылкая ссора, невольным свидетелем которой и стал Валентор, сам о том не подозревающий, но зреющий на размолвку сквозь дверную щель.

— Да, Металлия, тот самый илар. Джнев. Пока что, не ясно, то ли он продаёт проклятые заклятья, то ли, обратно, разыскивает их, уже кем-то проданные. Я знаю одно, то, что заявил мне старый знакомый – все его заклятья совершенные. И все они идеальны в своём могущественном, мрачном, разорительном колдовстве. Кое-кто из Покрова даже мог бы заявить, сподобился бы, что сей Джнев – величайший маг Предела, жаль только, в противовес тому, что мы с вами вкладываем в это высокое понятие.

Металлия рассерженно вдавила себе в лоб ладонь в перчатке, страшащаяся, что неспроста этот проклятый Джнев объявился на границах Предела, рядом с Ткачом и Лассой. Если каждое его заклятье настолько чудовищно и настолько совершенно… возможно ли, что он – именно тот приглашённый гость, которого так долго ждал Культ? Рубиновый эльф в один взмах ресницами составит новый, улучшенный конструкт врат для лунгов-безумцев, или своей тлетворной дланью исправит уже имеющийся чертёж, улизнувший из-под пера Мизраэля? А что до Ткача? Что необходимо Ткачу?

— Нет, забудь сейчас об этом. Уже ночь взяла над нами верх, – отстранённо объявил Норвагорн, вновь обнимая патнира за плечи, прижимая её фигуру к себе. – Не время теперь об этом размышлять. Пойдём лучше выпьем. Это ведь Крёсет, в конце концов. Ужасная дыра, кишащая клопами и вшами… но ни те, ни другие не причинят нам серьёзный ущерб. Кто знает, когда ещё мы сумеем беззаботно выпить?

— Мы и без того слишком мало думали об этом, и вот куда нас загнала беспечность. Я хочу прояснить ситуацию, а не забываться, – возразил Мизраэль, остановив чааруна за локоть. – Я должен всё исправить.

— Как? Как ты всё исправишь? – сдавленно проговорила Металлия. – Только нам привидится, словно мы нашли первоисточник бед, так оказывается, что к одному распутанному клубку нитей был привязан следующей, скомканный не менее тщательно.

В итоге, лунги двинулись на поиски лучшей таверны города. За длительный, насыщенный период, который Владыка законов, беловолосый Мизраэль, провёл под светом Дион и Цер, он побывал много где: в различных закутках Предела, на юге и на севере Мирсварина, объездил и обскакал верхом чуть ли не целый континент. И поскольку Крёсет вздымался рваным, чёрным дымом на перекрёстке узловых дорог Одинокой Пустоши, древний наведывался и за его кривые стены, навещал тусклый, подкопчённый огонёк его таверн. Но здесь всё изменилось с последнего визита второго аркана Хатра, и даже от трактов сохранился только выцветший, блёклый след на земле. Лунг всё шёл и шёл, но когда-то облюбованная им, знакомая харчевня так и не вырастала на пути.

Уже сидя за сальным столом трактира, светлый господин никак не мог отделаться от прилипчивой мысли, будто Рубиновый Джнев отыщет и исправит злополучное, несчастливое заклятье врат, пропустив его через себя и переработав, но на выходе получится нечто столь отвратительное, смердящие и неприятное, такое, о чём никто из н’талов и подумать бы не смел. То, что по обыкновению происходит с прекрасно оформленным праздничным пирогом после его поедания, переваривания и удаления из тела, и именно то, на что походит весь Крёсет. Правда, от загаданного гораздо меньше вреда и бед, несмотря на неоднозначный «запах».

Норвагорн, у стойки дожидающийся заполнения трёх гигантских кружек напитком, который местные смело и спесиво именовали пивом, не разделял беспокойств чааруна и патнира. Даже Элезгора, прочная связь с которым совершенно неожиданно лопнула, насторожив мастера меча, но не напугав должным образом. Такое уже происходило, и не раз, за долгую службу на поприще дружбы этих двоих, и происходило с обеих сторон. Могло приключиться что угодно, но подносить новоприбывшие сведения Металлии черноволосый не спешил. Дрейк и так не в силах спать спокойно, будто ей станет легче, если друг поведает о том, что не может более связаться с Проводником и, соответственно, ничего не знает о положении Валентора.

— Вы не местные, – очень «наблюдательно» отметил тощий хозяин с провисшими, тёмно-синими мешками под глазами. – Кто вы такие будете?

— Вон тот удалый-малый, – Норвагорн указал пальцем на Мизраэля, развалившегося на неудобном, деревянном стуле, – странствующий маг, охотник за редкими заклятьями. А я – его личный охранник. Мы скоро уходим, не переживай, старик.

— Ты – охранник этого бугая?! Ха! Да ты больно миленький для такого дела! А та баба, что с вами? Она кто?

— Она – тоже охранница, – безразлично и скучающе ответил Норвагорн, держа в руках уже две кружки и покорно выжидая третью.

— Эта баба с узкими плечами – охранница?! Да ну ты брось! Парнишка, не может быть, зуб те даю! Ты лгёшь.

— Лжёшь, – уже немного раздражённо поправил спорщика мастер меча, жалеющий, что рядом не нашлось Элезгора, способного в два счёта обыграть любой сброд на их условиях, их языком. – И нет, я не лгу. Взгляни, что там у нее на поясе? Думаешь, это трость? Меч, не иначе. Не зли её, она сразит тебя одним взмахом руки? Нет! С тебя и взмаха её ресниц хватит.

— Ага, как же. Это тебе уже не Предел, господин, – пренебрежительно причмокивая, изрёк мужичок.

Хозяин мрачного близнеца получил последний стакан и повернулся к друзьям, но не утерпел и напоследок бросил трактирщику:

— Или, ещё. Может так статься? Лучше держи свой гнилой язык за такими же гнилостными зубами, старик. Последние целее будут, и не придётся их предлагать первому встречному как зарок.

Трактирщик ничего не ответил, только посмотрел осуждающе и дерзко на мираж малолетнего смельчака, который в его глазах заместил собою истинного Норвагорна, Повелителя мечей, владеющего силой, светлоокого лунга, ловкого, могучего и умелого, чуть ли не позолоченного, едва ли не посланника богов. Лишь мираж… и ни крохи колдовства на веху!

Самым забавным здесь было то, что Мизраэль из всех троих наименее смахивал на мага – суровый, с лицом, словно выточенным из острой глыбы алебастра, крепкий и широкоплечий, высокий ростом. Выше, чем свора его мнимых «охранников» из длинноволосого, смазливого красавчика с неуместной причёской и хрупкой женщины, по внешнему виду которой можно легко заключить, что той вообще не следовало бы появляться в местах, близких или даже граничащих с Одинокой Пустошью.

Норвагорн расставил кружи перед друзьями и плюхнулся на стул.

— Давайте сыграем во что-нибудь? – предложил мастер меча.

— В «сделай это»?.. – двусмысленно улыбаясь, прошептал Мизраэль.

— О, нет. Нет, благодарю сердечно, эр’Аман-Тар, – усмехнулась Металлия. – Я с вами более ни во что играть не собираюсь, вы доведёте меня до разорения и бесчестия. Особенно, в «сделай это!»

На последнем слове она приметила, что к скромному угловому столику древних направляется компания завсегдатаев таверны, разношёрстных, но с однородно грязной шерстью.

— Норвагорн, прошу, не выдавай нас и не открывай своего неуёмного рта без дела, – внушительным тоном изрекла женщина, кладя ладонь на руку бывшего учителя.

— Я, может, и болтаю лишнее, но меча никогда не обнажаю без необходимости и веского повода. Ибо стоит только блеснуть лучу света на поверхности клинка мрачного близнеца, как день клонится к закату, а солнце погибает, затмлённое чёрной тенью Тельмасс! – произнёс он, щёлкая пальцами в конце речи.

— Знаю. Мы сыграем в то, кто из нас троих вскипит первым, – легкомысленно и беззаботно возвестил Мизраэль, скрещивая руки на груди.

Капюшон от кожаного пальто ниспадал ему на глаза, препятствуя чёткому рассмотрению целостной картины, но второй аркан Хатра, ныне же просто безызвестный маг с большой дороги, знал наперёд, что произойдёт дальше. Сколько раз всё то же самое случалось с его братьями и сёстрами-лунгами, где-нибудь за Пределами щита. И он был хорошо осведомлён о продвижении и исходе подобных историй.

— Не наделайте за собой следов из трупов, – выдала Металлия, принимая ставки и одобряя их, планируя держать себя в руках до последнего.

— Эй, ты! Ты, черноволосый мальчишка! – раздался чей-то хриплый голос.

Огромный, более напоминающий составную скалу из малоподходящих друг к другу кусков мышц, словно сшитых неким «умельцем» воедино, мужик взирал на гостей из Хеймана свысока, вскинув брови и голову вверх. Будто мясистый… нет, мясной голем с внутренностями из обычной глины (грязи). Кто сотворил с ним этот гнусный кошмар? Кель, Чёрный Врачеватель? Нет же, Кель – великий искусник своего ремесла, воистину мастер, и все его творения если не совершенны, то хотя бы приятны на глаз.

— Да, ты! – повторил великан, как только Норвагорн на него обернулся. – И это ты-то чей-то личный охранник? Возомнил себя мужчиной, заполучив один жалкий шрам на девичьем личике! Ты похож на бабу, и бьёшься, наверняка, как баба. Моя жёнушка не так хороша на мордашку будет, как ты!

— Что ж, мне жаль тебя и твою жёнушку, – ядовито скалясь, протянул Норвагорн. – Оставь нас, мы заняты и не заинтересованы в беседах с незнакомцами.

По толпе покатился мерзкий смешок, подхваченный всеми людьми, и Металлия насупилась, подумав, что уже встречалась с похожими обстоятельствами когда-то давно, но до добра они никого из участников не проводили.

— Я вижу, у вас есть настоящая баба, получше тебя, – продолжил тужиться предводитель. – Одна на двоих. Может, и с нами поделитесь? По-братски?

Весёлое расположение Норвагорна начинало стремительно улетучиваться, словно пары нэла из откупоренной бутылки, зелья, когда-то любимого им, что приносило смирение… устойчивость? Может быть, изымая всё это из конечностей, награждая неуклюжестью взамен, зато насыщало разум ровным спокойствием. Но мастер меча не мог более находиться в тихой лодке, посреди безмятежного моря.

— Тогда мы не поделим по-братски тебя. Скорее всего.

Вроде бы, ничего страшного не случилось. Металлия продолжала хихикать и расслабленно улыбаться, но вдруг в голове черноволосого что-то щёлкнуло и переключило течение всех имеющихся мыслей из хладнокровного и незаинтересованного русла в сторону лютой враждебности. Он резво подскочил на ноги, задевая при этом кружку с пивом и разливая содержимое по столу, и без таких передряг довольно гадкому. Пенящийся напиток стекал на пол, и каждая добавочная капля преисполняла Норвагорна небывалой яростью, гневом, такими, которые он не сумел бы сдержать, даже вылезая вон из кожи.

Лунг развернулся лицом к зачинщику, и тот с ужасом для себя обнаружил, что жертва провокаций очутилась выше, чем он мог предположить, выше, чем он сам. Выше любого из мужчин, виденных главарём до этой злополучной стычки в таверне.

— Что ты там сказал о нашей спутнице? – прошептал мастер меча, и по харчевне пробежались волны натянутого напряжения.

— Сэн! Сядь! – окликнул его Мизраэль, уже играющий между пальцами ярким, блестящим колдовским пламенем, будто бы подтверждающим легенду о маге-искателе чертежей.

— Никогда! – прокричал Норвагорн, всплеснув руками, и выскочил прочь из гостиницы.

Бугай и его команда так и не решились отправиться следом за древним, смутьяны потеряли всяческий интерес к незнакомцам. Они владели лишь худыми клинками и кинжалами из недобросовестно обработанного железа, вряд ли готовые хоть что-то противопоставить истинной магии, которой только что сделались свидетелями. Оставили чужаков, занимая привычные, насиженные лавки у длинного стола.

— Ну вот, а я хотела поулыбнуться этим нетопырям, чтобы Сэнмаона подразнить.

— Он опять проиграл. Судьба наделила его тёмной меткой, – надменно проговорил Мизраэль для Металлии, – чёрными волосами, и он изначально проиграл во всём.

— Не говори так. Это его задевает, – осуждающе одёрнула Дрейк приятеля.

— Но ему нравится, когда я его задеваю. Ко всему, это лишь шутка, – подытожил Мизраэль, растирая между пальцами несуществующий, иллюзорный колдовской огонь.

Речи о том, чтобы заночевать в таверне или хотя бы в городе уже никто не заводил. Даже допить кислую брагу не получилось, лунги поднялись на ноги и двинулись на выход, на поиски беглеца.

Тем же вечером, под покровом тьмы отыскав неплохое местечко для стоянки за городскими предместьями Крёсета, Норвагорн сидел перед костром и внимательно вглядывался в языки пламени. Сосредоточенный, хмурый и суровый. Тогда он попросил Металлию заплести его прелестные, блестящие волосы в косу на сон грядущий, и Великая Госпожа с ехидной ухмылкой занялась предложенным делом. Мимо проходящий Мизраэль заметил необычайно ожесточённое и кровожадное выражение лица друга, рассмеялся и проговорил:

— Видела бы ты его мину!

Утром, ещё до появления первых лучей солнца, Норвагорн испуганно подскочил на том месте, где провёл прошлые часов восемь – между патниром и чааруном, отдышался, и устремил взор на горизонт. Всю ночь он грезил, как бы изощрённо расправился над главарём банды из таверны. Видел, как с обугленного человеческого черепа сползают надутые, пузырящиеся лоскуты кожи. Слышал запах горелой людской плоти, не понаслышке знакомый ему. Ужаснувшись собственным жалким мечтаниям и протерев лицо рукой, мастер меча повернулся к мирно спящей рядом Металлии. Ей на лоб упали растрёпанные пряди волос, и бывший третий аркан хотел убрать нарушителей, даже протянул было руку, но Дрейк тогда точно проснулась бы, всегда слишком тревожная и настороженная. Вообще, Норвагорн не был уверен в том, что она уже не проснулась, не любящая опеки, не терпящая заботы. Но и то, и второе – неотъемлемые части близких отношений, подобно расстройству из-за бед друга, его тяжёлого, мрачного духа. Его проблем, его невзгод. Иначе Норвагорн просто не мог. Знала ли Металлия, что у расплаты столько различных оттенков вкуса?

Глядя на её бледное, умиротворённое лицо, хозяин мрачного близнеца почувствовал нечто странное. Такое, что давным-давно покинуло и его тело, и разум, и душу, и всё существо – желание бороться. Вдруг, однажды Металлия проснётся и обнаружит, что границы благополучного, радушного и порядочного Предела сузились до размеров её головы, и всё прочее окружение состоит из городов, похожих на Крёсет? Нет, этого мастер меча не хотел, и он даже не мог допустить такого. И Норвагорн, и Сэнмаон, все его имена и личины, наконец, пожелали одного – сражаться.

Тихо поднявшись на ноги и отойдя поодаль, он присел на плоский камень у небольшой речушки и собственным мечом, возлюбленным клинком мрачного близнеца Тельмасс, обрезал прекрасную, длинную и густую косу. Лучший друг – отличный пособник в любом деле. Тот, кто никогда не знал предательства от Норвагорна и тот, кто никогда не предавал своего хозяина и создателя в ответ, прикоснулся к его знаковой гриве последним. Слишком долго однообразная причёска задержалась в гостях древнего, знаменитого тягой к переменам в убранстве волос. Простой со времён Ранд’юра. И, если уж с повелителя мечей довольно грязных, одноразовых женщин, то уж определённо довольно и напоминаний о прошлом, не самом радужном. Пора подняться с четверенек, сбросить лоснящуюся шкуру, и из чёрного пса превратиться обратно в прямоходящего, в лунга, всегда верного нерушимому слову. Не поступающему скверно, без раздумий готового расстаться с жизнью за достойные цели.

— Нет, что ты наделал? – рассерженно спросила Металлия, нашедшая вскоре друга, который уже заканчивал подравнивать короткую стрижку ножницами.

— Сообщу тебе, что сражаться с ниедами с такой копной не больно-то сподручно. Ты этого не знаешь ещё, зато я знаю.

Металлия расстроенно покачала головой и сложила руки на груди.

— Ты мог их просто заплести, как я, – насмешливо проговорила она, указывая пальцем и на свою новую причёску, сдерживающую в тугом переплетении кос не только все пряди, но и неизменную чёлку Дрейк. – Незачем было рубить.

— А! Замолчи, женщина! Вечно ты жалеешь о моих волосах! Забудь о них, они ничего не значат.

— Только не говори мне, что сделал это из-за слов какого-то дикаря, ничтожного человечка.

— Тогда… – он повернулся и посмотрел ей в глаза, хвастаясь свежим обликом, – …тогда я лучше промолчу, дабы уберечь твоё спокойствие. Я хочу… чтобы всё было, как прежде. До Ранд’юра. До Сорканны, – неожиданно печально и серьёзно добавил Норвагорн.

Подруга подошла к мастеру меча и положила ладонь ему на плечо со словами:

— Нет. Ты хочешь, чтобы всё было иначе.

Госпожа пятый аркан обречённо хмыкнула. Она жалела и Норвагорна, и Мизраэля, как жалели чёрно-белую парочку все друзья и приближённые. Отвратительная, горестная несправедливость, что настигла их на пути, оставляла вкус пепла во рту каждого, кто говорил, или только думал о первоначальных хозяевах Тельмасс, о тех, для кого и ковался комплект, «двуличный» набор. Два одиноких странника, что повстречались на трудной дороге, но совсем не так, как происходит в мечтах. Скитания по туманным просторам, и без Тчелана, бесконечные поиски друг друга, и ответы эхом на эхо. Почему всё так приключилось? Вовсе не такой результат пророчили сны…

Они снова были втроём, но это не означает, что всё так, как прежде. И даже не означает, что когда-то это «всё» сможет вновь стать таковым. Мизраэль всегда говорил, что тренога – конструкция крайне выносливая, и то, у чего три опоры – гораздо устойчивей, нежели нечто, покоящееся на двух столбах. Но в данном случае монета рока пала иначе: не тёмной или светлой стороной, но краем. Своим ребром. Стоять на четвереньках для лунга – плохо и оскорбительно, но и на трёх ногах не очень удобно. Получается отнюдь не треножник, а лишь калека. Увечный с тростью. Далеко он не продвинется вперёд. Он не ищет, но просто ждёт подаяний, выпрашивает у прохожих милостыню.

Где-то, недалеко от Эль’Тариота, посреди пересечения тракта Солаис с Сатарийским, в подкосившейся гостинице, наполненной множеством посетителей, (которые имели привычку сгущаться в настоящую толпу после заката солнца), Владыка Элезгор дожидался Брилла Эйана, и эльф явился точно в срок. Он должен был захватить с собой кое-что, необходимое Проводнику в путешествии к границам Предела, и принёс не только обещанное, но и вести.

— Твой дом во власти Кальцидона, друг, – проговорил Брилиан, усаживаясь перед лунгом и протягивая ему свёртки.

Элезгор, безразлично постучав безымянным пальцем по губе, улыбнулся. Кольцо на его руке, венчающееся внушительным кристаллом намеренно необработанного илим-талаума, призывно блеснуло в тусклом свете таверны. Ещё день-другой, и повелителю пришлось бы расстаться с украшением, прошедшем на его персте около половины покрова, но даже это не играло теперь ролей. С кольцом расстаться проще, чем с рукою. Но чего не сделаешь ради шага вперёд?

— Надолго ли? – насмешливо спросил Элезгор, продолжая постукивать пальцем по губе. – Что ещё?

— Оррр… – зарычал эльф и откинулся на спинку скамьи.

Сегодня Брилл выглядел необычайно суровым, хмурым и настороженным, но эти чувства шли ему больше безразличия. Правда, подобные перемены преображали тенерукого, и из безликого рядового жителя лепили привлекательного и заметного мужа, статного господина. Распущенные, длинные волосы Эйана светло-русого цвета, немного подмокшие от лёгкого дождя снаружи, лишь выделяли резковатые черты, заостряя внимание на том, кто хотел бы избежать внимания вовсе, остаться без свидетелей любой ценой.

— Двойные небеса! Актерн! Пожри их плоть демоны! – проворчал собеседник, пряча взор и обхватывая пальцами стакан с вином. – Что за небывалый позор?! Противоположность той доблести, к которой я привык и которой столь гордился когда-то…

Элезгор терпеливо выслушивал стенания и списки разочарований эльфа, огорчённого произволом рода, к которому сам жалобщик и принадлежал. Но Брилл предпочёл сторону законных правителей – Аэнов, с Саволидом во главе. Трудно сказать, что восстание провалилось по полной. В итоге оно запустило цепь событий, иных, и пока что гнилые всходы не проклюнулись сквозь примятые почвы ложных троп. Но, несмотря на повышенную плотность земли под ногами, положение казалось весьма шатким.

— Актерн засели в Инлир Ли Оне. Бо́льшая часть местных алкиноров и вельмож, так или иначе, являются выходцами из этого рода или же связаны с ним, тогда, как Аэны сохранили позиции в Эль’Тариоте. Позиции и благосклонность Мирн Каса. Но, проклятая Манса́р, Инлир Ли Он – вот вотчина эльфов, и их столица, не светлый город!

— А Фай? – ровным тоном поинтересовался лунг.

— Фай… она в тени, она всё отрицает. Связи нет, или связь просто незаметна. Никто её за руку не ловил, и в решающий момент она безразлично отстранилась, не поддержав Актерн.

— Да, и любопытно, отчего?

На какое-то время владыка задумался, медленно отпил из кружки, вопросительно поднял брови и уставился на Брилла.

— И что планирует твой род делать далее, друг?

Эльф только брезгливо пожал плечами, вонзил глаза в стену и затем принялся за еду. После окончания ужина, собеседники направились в конюшни, где, по словам тенерукого, Элезгора и Валентора дожидался ещё «подарок». В стойлах две прекрасные лошади нетерпеливо перебирали копытами, преподнесённые странникам в Дэле Луны-оборотня верховным вождём. Кобылы скучали без работы в Эль’Тариоте, под навесом пристроек к «Серебряному ручью», и Брилл заботливо увёл скакунов из города для приятелей.

Валентор, одухотворённый воссоединением с лошадью, которая начала ему доверять, поглаживал морду животного и радостно шептал:

— Чудесно, Белогорлая снова со мной…

— Ещё держи это, – Брилиан, коварно скалящийся, протянул человеку его же лук, знаменитый Драбндев. – Ваархасшир вызволить не получилось. Видимо, меч приглянулся Кальцидону. Но ещё не вечер. Я оставил ему предупреждение.

— Не вечер, но начало ночи, – усмехнулся Элезгор, едва ли согласный добровольно промолчать.

Предупреждение, о котором говорил эльф – подобие запечатанного листа, только подписанное и проштампованное самим Бриллом. Небольшая подделка, лишь для того, чтобы напугать вероотступника. Ведь, существуй в Эль’Тариоте настоящий Разор, то Матуан Валир за своё участие в бунте против законных правителей получил бы именно это – смертный приговор. Однако… существуй в Эль’Тариоте настоящий Разор на тот момент, никакого бунта не случилось бы…

— Давайте, уезжайте, – требовательно произнёс Брилл, вручая поводья Элезгору. – Увидимся вскоре. Я мечтаю вернуть доброе имя, честь и доблесть опорочившему себя роду Актерн. Так что, у меня имеются здесь нерешённые дела. Я вас догоню.

— Честь хочет возвратить тот, кто на службе Разора, не знающий чести и не знакомый с ней, бьющий из укрытия теней. Вот это насмешка! – подметил Элезгор, запрыгнувший в седло и готовый тронуться в путь.

Брилл расслабленно улыбнулся и накинул капюшон на голову, желающий ступить обратно в материнскую среду – в мрачное укрытие ночи. Эльф уже долгое время провёл подле лунгов, и недурно понимал их запутанную речь. Вряд ли первый аркан Архива намеревался оскорбить малозначительного ловчего, просто выказывал личное негодование оттого, что всё вокруг внезапно вывернулось наизнанку. И там, где трудно прежде было уличить хоть песчинку чести, залежались целые барханы оной, а там, где доблесть и благородство являлись неотъемлемой частью жизни, долгом перед ней – не осталось и капли от этих понятий. Ни слога, ни буквы, ни следа на песке. Разве сынам славного рода Актерн пристало зачинать восстание выгоды и властолюбия ради? Жадность не ржавеет, подобно золоту, причине такой болезни, не заржавеют и жертвы разгульного аппетита и ненасытности той. Впрочем, Элезгор верил всегда, что именно Фай Малан, Великий Мастер Караванов, сделана из чистого золота, но никак не эльфы, которые тоже навязчиво блестят на солнце, однако, скорее как кристалл, порою мутный, а порой чистый, прозрачный.

Брилл смотрел на то, как двое всадников удаляются от трактира, покидают небольшую, безызвестную деревушку, прощаются даже с наёмками на Эль’Тариот. Два тусклых фонаря, раскачивающихся на шестах, вот и всё, что осталось от лунга и имперца. Лунги… они любят путешествовать в кромешной тьме, невзирая на трудности, на предостережения, на запреты. Обходя стороной изъян зрения лошадей, любых ездовых животных, их неумение глядеть сквозь мрак и врождённый страх перед ним. Прочная связь с кобылой вела Элезгора вперёд, точно так же, как и его менее родовитого спутника, ведь хозяин Сверкающего меча видел дорогу за обоих.

— Элезгор… – тревожно прошептал Валентор, когда они отъехали от поселения и выбрались на узловой тракт. – А мне что прикажешь делать? Вернуться в Эль’Кавре? В Ривер-Немм?

Проводник расплылся в улыбке.

— Ты идёшь со мной. На самом деле, я никогда не разделял мнения Металлии, будто тебя следует запрятать как можно глубже под землю, вплоть до спокойных времён. От долгой выдержки ты лучше не станешь, ты же не вильтеарское вино!

— Тогда почему ты ей раньше этого не сказал?! – возмущённо воскликнул имперец, минуя колкости друга. – Ты – единственный, кого она слушает.

— О, нет! Не надейся даже. Она меня слышит, но неужели слушает?!

Элезгор подчерпнул из дневника Брилла новую тему для беспокойств и раздумий, и имя её звучало, как «Рубиновый Джнев».

— Почему мне больше нравится наблюдать, как ты одеваешься, чем как сбрасываешь одежды? Я – извращенец? – насмешливо поинтересовался Валентор, подпирая рукой голову.

Он лежал, растянувшись на скромной кровати посреди не менее скоромной комнатушки, снятой ещё Металлией до приезда имперца в Нан’Н. Смотрел, как Дрейк застёгивает пуговицы на пальто песочного цвета, довольно пыльном и поношенном, несмотря на то, что за окнами догорала весна, жалующая всех и каждого тёплой и уютной погодой. Лунги любили наряды, любили облачаться в несколько слоёв одежд, и даже тёплый или жаркий сезон не мог отнять у них такой привычки, как и не срывал верхние покровы бессмертных, один за другим, обличая сердцевину. И у кого в Мирсварине хватило бы сил на подобное свершение, кроме самих могучих созданий – древних? Но в этом городе, пусть и узловом для Крайнего Южного Дэля, его центре, расположенном всё-таки на границах Предела, об изысканности убранства не могло идти и речи. Особенно в устах кого-то, кто хочет не раскрывать истинного положения и не спешит явно обозначать своё лицо.

— Не говори так. Это скверное слово, – хмыкнула Металлия.

— Сквернее, чем гримъялр и ботма́р?

— Сквернее, чем эле’кери́т.

Она натянула на нос тонкий, полупрозрачный шарф из тёмно-зелёной материи, расшитый серебряными звёздами, и её улыбка – это последнее, что узрел Валентор и вся комната в завершении дня.

— Поднимайся, – скомандовала женщина и вышла из помещения.

Стены домов, будь то жилища или управленческие сооружения, неизменно давили на неё, и она стремилась как можно больше времени проводить подальше от их натиска, под небом Мирсварина, всегда разном и всегда одном.

Нан’Н мало чем напоминал Крёсет, но и он не показался бы достаточно добротным для любого выходца из Эль’Тариота. Имелись здесь черты, общие для всех больших городов Хеймана, к примеру, затейливые и изощрённо выстроенные здания, увитые кистями цветущих, ароматных растений, белокаменные дороги, мелкое представительство от магов Покрова с ученическим заведением близ него, даже почтовая служба. Но, Металлия всё равно ощущала тонкую, едва уловимую отчуждённость этих краёв от единства великих городов Предела.

Летом на южные границы спускалась невыносимая, удушающая жара, и возможно из-за неё коренные жители Нан’На славились своей медлительностью, нерасторопностью и ленью. Праздные бездельники, как величали местных поселенцы других, более умеренных Дэлей, уже после полудня закрывали всякие предприятия и сворачивали торговые лавки. Сперва замышлялось, что как только солнце чуть утихомирится и припадёт к горизонту, так любые общественные двери распахнутся для посетителей вновь. Однако, большинство владельцев, разморённые зноем и бездействием, погружались в сон в своих тёмных глиняных домишках, и попросту не выходили в свет повторно. Поэтому-то в летний, послеобеденный час было весьма трудно сыскать в Нан’Не хоть что-то в рабочем состоянии. Маловероятно, что похожие традиции приведут к процветанию. Но, благо, лето ещё не наступило, однако уже наступало на пятки весне.

Имперец, прибывший только прошлым вечером и выбравшийся из укрытия на закате следующего дня, желал осмотреть город, в частности, его рынки, которые до сих пор принимали гостей, невзирая на то, что солнце успело порыжеть и клонилось к закату. Тёмный людской силуэт появился в узкой арке одного из постоялых домов. Тропа сквозь ворота, под перекрытием арки, вела как раз на северо-запад, и яркий охровый свет растянул тень историка до невообразимых масштабов. В руках человек держал посох, что стал привычной опорой в путешествии до Крайнего Южного Дэля, после того, как Валентор потерял лошадь. Металлия, выжидающая его возле колодца, хмыкнула, подумав, что три ноги не только у калек, коих не счесть у порогов храма Полуденной Луны, но и у гордых, благородных странников, властителей и хозяев посохов, искателей земных чудес, певцов небесных красот. Но вряд ли это применимо к имперцу, чужестранцу, путнику с севера. Да, он далеко уже отошёл от снегов и холодов, но всё ещё не подобрался к главному источнику тепла.

Встав друг подле друга, они страстно переглянулись, и направились к площади. С запада от города, в двух вехах по проложенной дороге, высился огромный храм, второй по размерам и значению на землях Мирсварина – святилище Полуденной Луны. Местные поклонялись дневному облику Дион и наделили его человекоподобной личиной – наружностью прекрасной девы, которую звали Ха́рстас. Ещё западней от храма, на бескрайней пустоши, вздымался монумент Испепеляющей Дион – очень честолюбивое, и весьма неоднозначное сооружение. Культовый объект этот натворил множество бед, хоть и выглядел со стороны как молодая, совершенно безобидная женщина с формами, достойными лишь восхищения, держащая над головой лунный диск. Паломники и верующие со всего Хеймана собирали средства на возведение памятника, наняли какого-то умельца, потомка высокородного эльфийского семейства, и тот изваял прекрасный образчик изящества и искусности, вырезав диск Дион из настоящей конкреции хрупкого минерала – полупрозрачного, серо-белёсого, сияющего изнутри голубыми переливами, так походящего на истинную луну. В народе даже прозванного в её честь.

Здесь и начались неприятности. Когда покров с диска Дион был сброшен, и через его чрево проскользнул первый луч яркого солнца Нан’На, разумеется, зрители ахнули от восторга и удивления. Но идея казалась хорошей исключительно в воображаемом мире, на поверку же – дурной затеей. Собранные лучи света, прошедшие через полупрозрачный шар, послужили причиной множества возгораний, что иногда разрастались в буйные пожары, будто и без того в границах Крайнего Южного Дэля не наблюдался избыток выжженных, неплодородных земель. Теперь же, в ясные дни, коих здесь всегда выдавалось больше трёх четвёртых частей за год, никто не осмеливался подойти и на веху к монументу Испепеляющей Дион, как её нарекли шутники. Валентор, продвигаясь от Эль’Тариота с Элезгором по узловым тягам до самого Нан’На, имел честь наблюдать это сооружение издали, и поразился, сколь ярко и ослепительно сверкает «лунный» диск. Тогда он решил, что отменная вышла насмешка у богов над почитателями – поклонники желали приблизить свет обожаемого объекта, но вместо милости получили ожоги.

Городской рынок пестрил цветастыми крышами тканевых палаток торговцев, которые неохотно зазывали к своим лавкам посетителей – вечер клонился к завершению, дающий полноправный повод для отдыха на всех рубежах, не только в досужем Нан’Не. Лишь Валентор чувствовал себя невероятно бодрым, провалявшись почти целые сутки в постели с возлюбленной. Теперь их дожидались остальные лунги, перед главными западными воротами поселения, в корчме. Имперец, одухотворённо глядящий на лицо Металлии и твердящий мысленно, что не может поверить в свою удачу, крутил в кармане истрёпанного камзола один из желудей красноствольного дуба, чрезвычайно редкого, что он заполучил по пути.

Мимо мелькали всевозможные товары, местные или привезённые издалека, они вытягивались в ровные цепи на столах под навесами, или же выстраивались рядками на коврах перед роскошными шатрами. Валентор старательно изучал странные, зеленоватые и маринованные ягоды, которые горожане ели с неизменным аппетитом, недорогие вина, наливки из плодов, сами фрукты, пряности, ткани, по большей части рыжих и красных оттенков – ведь производством этого красителя славился Крайний Южный Дэль. И, безусловно, главенствующие место на прилавках занимали минералы. Различного вида, цвета, прозрачности и качества, они привлекали в Нан’Н потомственных ювелиров даже из Билингора, что самолично выискивали лучшие образцы, вышагивая по окрестностям в окружении свиты, разодетые в пышные и напыщенные убранства, будто диковинные птицы, распустившие хвосты. Валентор круглыми глазами смотрел на всё это откровенное, неприкрытое великолепие тонов, форм и очертаний, блистающее радужными искрами в последних лучах.

Имперец задержался перед россыпью землистых, окатанных сфер, на вес очень тяжёлых для своих размеров. В миг подлетел продавец и принялся клятвенно уверять покупателей, что глыбы эти без малого драконьи яйца, но даже кому-то из отдалённых, северных земель Ривер-Немма, обладателю худого по меркам Предела образования, было очевидно, что перед ним всего лишь жеоды. Замкнутые полости породы, при распиле которых открывались невообразимые картины – чарующий внутренний мир камней, столь приятный взору. Ни Металлия, ни Валентор не попытались разубедить торговца, ведь тот сам свято верил, что предлагает посетителям будущих летающих ящериц, пышущих огнём, как и всё в Нан’Не.

Надо полагать, всякому жителю Мирсварина доподлинно известно, что древние любят драгоценные и полудрагоценные каменья, но не скупают их наспех, в припадке жадности пошире раскрывая карманы, сокровищницы с дайнами, рты. Норвагорн, по прибытии в Нан’Н, ежедневно грезил о том, как бы лично отправился выше, на север, к красным Холмам Иранты и к побережью Охровой Вирна́нки, на добычу лучших образцов. Представлял, как проникнет в тайные расселины и пещеры, приметит краем глаза тусклую игру света, собственными руками извлечёт из породы виновника сверканий, найдёт особенный, неповторимый кристалл. Сам же обработает его и преподнесёт в дар близкому другу или превратит в талисман для себя. Вот такие минералы по сердцу лунгам, а вовсе не те, что вразвалочку лежат на столе дельцов и ждут облагорожения, новых хозяев, или просто улыбок от счастливейших звёзд.

Поэтому-то Великую Госпожу не будоражили разномастные горы из товаров, она просто провела избранника по рынку, потворствуя его тяге к неведомым новинкам, глупо улыбаясь на каждом шаге, сегодня довольная и им, и собой, и судьбой. Вдруг, и перед глазами женщины всплыло кое-что занятное. Зрелище взволновало древнюю, и Металлия вновь ощутила, как мерзкий холодок на иглистых ножках пробегается по спине, стремясь осесть и затаиться где-то в пятках. Впереди маячила фигура незнакомца, но разве вид незнакомца может столь сильно встревожить кого-то, вроде неё?

Дрейк покинула попутчика и бросилась вперёд, пробираясь сквозь толпу, разгоняя преграды руками. Она хотела скорей настигнуть странника в тёмном балахоне, обогнать встречного и взглянуть на него. Чтобы понять, что обозналась. Чтобы успокоиться. У прохожего были длинные, чёрные волосы и эльфийские уши, и Металлия поверить не могла, что признала в нём того, кого признала.

— Тайли! – окликнул её растерянный Валентор. – В чём дело?

Но она не ответила, только быстро подпрыгнула к эльфу, положила прохожему ладонь на плечо, тот вздрогнул и обернулся. Его глаза, почти чёрные, напитанные страхом, против разноцветных её, таких же напуганных. Она разочарованно (или облегчённо?) выдохнула, шёпотом извинилась и направилась обратно к Валентору.

— Кто это был?

— Никто. Я думала, что некто, но ошиблась, – женщина помедлила, но всё же решила честно признаться дорогому сердцу другу. – Мне мерещилось, будто это Галангор.

— Галангор? Тот эльф из Инлир Ли Она? – Валентор брезгливо фыркнул и скрестил руки на груди, но Металлия протиснула свою кисть между ними. – Что ты ему сказала тогда, при прощании? Расскажи. Поведай мне.

— А ты расскажи мне, что приключилось в Эль’Тариоте, – трепетно прошептала Дрейк на ухо имперцу, так, словно они до сих пор были в спальне, под одеялом… или без него, но однозначно истомлённые желанием, без одежды.

— Не могу. Я обещал Элезгору, что ничего и никому не скажу. Поклялся. Не проси меня нарушить клятву, но прости за это.

Она усмехнулась.

— Я пообещала ему тогда, что выплачу сполна свои долги. Видимо, мне просто суждено стать клятвопреступницей. Такова воля моей мерклой звезды. Мне никогда его не отыскать, и, соответственно, не расплатиться.

Валентор нахмурился, хоть и понимал, что спутница его шутит и насчёт клятвопреступлений, и мерклых звёзд, но подобные разговоры он никогда не одобрял, даже в качестве забавы.

— Ты уже расплатилась, сделав то, что сделала во времена Ранд’юра. Или на службе пятого аркана Мирн Хатра. Или…

…или вот-вот расплатится в будущем, претворив в жизнь задуманное, одним ударом избавив Мирсварин и от Лассы, и от Ткача. Но чужестранец не озвучил этого. Он этого боялся. Точно так же люто, как и того, что заставило Металлию заговорить о долговой раздаче, и в рядовом эльфе увидеть именно Галангора… стука в висках неотвратимости, безысходности. Последнего дня, последнего боя. Но последние слова ещё не выбраны, их никто ещё не произносил.

— Пойдём же! Нас ждут! – возвестила она, удаляясь с рыночной площади на запад, к воротам.

Теперь её искажённая тень удлинялась, рисуя чёрным силуэтом тропу для историка. Но он знал, что это не страшно, и ничуть не опасно, наступить на подобный след и совершить прогулку по нему. В дороге может быть даже безумно приятно…

Ещё до того, как начался вечер в полной мере, Элезгор и Норвагорн прогуливались рядом с Храмом Полуденной Луны – известным на весь Предел центром врачевателей и лекарей, который приманивал орды паломников, чахлых и хилых, разных увечных и всяческих калек. Прекрасное, белокаменное здание, окружённое с четырёх сторон колоннадой и лестницей, со стенами, покрытыми деревянной решёткой, усеянной цветами и вьющимся плющом, создавало благоприятное и успокаивающее впечатление, но толпы страждущих в лохмотьях, что после долгого пути располагались прямо перед храмом, всё портили.

Они дурно пахли, дурно выражались, бранились и сквернословили, просили милостыню (причём у точно таких же прихожан, ведь здесь трудно было повстречать кого-то ещё). Заботливо распространяли болезни, привезённые из далёких земель, блох и клещей, заражали как местных жителей, так и странников с противоположного края Мирсварина, не способных справиться с хворью из-за чужбин. Вот он – настоящий, неповторимый и особенный сувенир из незримых миров, преподнесённый совершенно бесплатно, в дар. Свора паразитов, что поразит любого. Будто настырные, наглые и раскормленные серые голуби, больные засиживали бесчисленные ступени храма, его площадей и предместий, желая сотрапезничать с самой Харстас. Её голодные, убогие вши.

Элезгор исказил лицо в гримасе осуждения и отвращения, и смотрел на происходящее через узкую щель почти зажмуренных от боли век. Видел он таким образом немногое, лишь крохи от целостной картины, но и обрывки реалий надёжно омрачили хозяину Сверкающего клинка весь настрой.

— Не хмурься так, тебе не идёт это более, – насмешливо пропел Норвагорн, беря за скулы обновлённого друга, полностью восстановившегося, и вертя его голову из стороны в сторону, словно игрушку. – Краше прежнего! Верный отпечаток былого себя!

— Неужели насилие и жестокость – неотъемлемые части разумного существа? – отвлечённо спросил Элезгор, опять не слушающий того, что ему говорят.

Он обнажил лезвие тайлинового меча из Тисна. Блестящий. Праведный, разящий, быстрый. Сегодня на его отполированной поверхности отражался только храм, и только бесчисленные ущербные попрошайки. Проводник вспоминал бой перед Кален-Цопом, в котором впервые за долгое время он вышел против разумного создания, против ниеда, и сам стал тем, кто обрёк бессмертного на влачение жалкого существа, изувечив. Отнял конечности, но не отнял жизни.

— Моего – определённо! – несерьёзно объявил Норвагорн. – Или, всё-таки, не такой, как когда-то? Жаль, что меня не было рядом с тобой в Эль’Тариоте. Я бы не стал никого щадить.

— Да… не проси о том, о чём примешься жалеть после, тан чатар.

— Невероятно, что твой меч нашёлся! Этого не может быть! Но, быть может, расскажешь, что именно там произошло?

Мастер меча прищурил одно око, вторым впиваясь в просветлённый лик первого аркана Архива, будто древнему хватит с лихвой и такой пытки, и он тут же сдастся и расколется под осадой единичного взгляда.

— Нет? Тогда скорее восстановим прочную связь, и я сам всё выясню, – хихикнул Норвагорн, но Элезгор неодобрительно пожал плечами.

— Время ещё не настало. Ты нетерпелив и горяч, как и прежде. Как и всегда.

— Расскажи мне, что ты видел в Тчелане, – вдруг предложил мастер меча, поднимая старинную тему, как будто забытую книгу из пучин пыльного шкафа.

— Марево, мглу, океан из молочных вод, словно покрытый испариной. С майновыми светлячками над гладью морской. Глядел на воды и знал точно, что не переплыву на иной берег, ибо того не существует вовсе.

Оба лунга замолчали, всматриваясь друг другу в глаза. Зелёные, неспокойные озёра наперекор безмятежным и морозным, кристально-чистым прудам. Кто утонет, кто захлебнётся первым? Бывший третий аркан Хатра заговорил сам:

— Не могу поверить в твою угрюмую догадку о том, что за маской Ткача прячется мой ученик… Этого не может быть, он погиб, давным-давно. И безмолвные волны океана бессмертия его поглотили, наравне с именем.

— Бессмертие, что пожирает само себя…

— Что? – недоверчиво переспросил хозяин мрачного близнеца. – Зачем ты меня сюда притащил?

— Возможно ли, что имеется способ как-то продлить своё существование, даже будучи бездушным?

— Мне такой способ неведом, – усмехнулся Норвагорн, утомлённый наводящими подсказками друга.

— Что вообще такое, эта душа? Наши мечтания, желания, стремления? Оплот ценностей и цен, мироощущение, сознание, воля? Нрав, нравственность и то, что нравится? Жизненный опыт, помноженный на представления, знания, привычки, обычаи? Воспоминания? Неповторимая особенность, отличающая от таких же ниедов, даже от братьев-сестёр близнецов? Посмотри вокруг. Как думаешь, что таится в душах обречённых калек, смертельно больных, безнадёжно увечных? Много там хорошего, доброго, светлого?

До встречи с мастером меча, Элезгор вёл беседу с настоятелем храма и с главным врачевателем тоже поболтал, и выяснил одну странную, подозрительную вещь. Среди больных, особенно пришедших с юга, из-за Последнего Рубежа, ходит тёмная легенда о демоне, что питается душами недужных, отверженных обществом и отринутых семьями, самим бытием. Толкуют, будто этот проворный демон поджидает в безлюдных местах, скрываясь за пологом ночи, а затем просто высасывает начинку, оставляя пустую, безвольную оболочку, которой неведомо что-либо, помимо желания есть, пить, освобождать от съеденного кишечник, спать и слоняться.

— Что, если… – Великий Проводник очень осторожно подступился к озвучиванию личной, сомнительной догадки, – …имеется такое заклятье, позволяющее присвоить чужую душу себе? Поживиться ей, восполняя тем самым недостаток для лунга из-за проклятья?

И коль глаза Элезгора – это лёд, то, когда он растает внезапно, не снесёт ли всякого, стоящего рядом, поток?

— Что? Не-е-е-т! – протянул Норвагорн, вертя головой в такт собственному несогласию. – Не может быть! Никто не слышал о подобных заклятьях! Бессмыслица! Тан чатар, я тебе сотню раз объяснял, что Роматт – образчик посредственности, который не сумел бы создать подобный конструкт, завись от этого жизни тех, кого он беспредельно любит. И существуй такие «счастливчики».

— Заклятье мог написать кто-то другой. Роматту же достаточно было лишь присвоить его, – задумчиво пробурчал Элезгор скорее для себя, нежели чем для черноволосого. – Одно я знаю точно: надпись на том самом письме Эоле сделал Туарлатор, не кто иной. И, замечу, случилось это не так давно.

— Но всё же очень, очень давно.

— Для смертного. Не для лунга.

— После клятвопреступления лунг становится смертным, можно выразиться так, – продолжал настаивать Норвагорн на своём и держать оборону, ведь даже на миг поверить не мог (не хотел!) что его второй, срединный ученик, когда-то вполне закадычный приятель, и есть виновник всех несчастий Мирсварина, его неурядиц со вратами.

Роматт – тот ядовитый паук, сидящий в сердцевине свитой изо лжи и уловок паутины, ожидающий, когда незадачливая и простодушная добыча к нему в лапы приползёт добровольно? И сколько тогда в произошедшем ответственности со стороны Норвагорна? Он сделал что-то не так? Всё?

— Что тут слышно о Рубиновом Джневе? – вдруг спросил Элезгор.

Каждый невежда знает, что Нан’Н – столица для двух крупных и почтенных семейств иларов, богатейших в Пределе зеленокожих эльфов, которые и заправляют всеми сколько-то доходными предприятиями в городе, требующими немалых влияний денежных средств. Но Джнев, ровно, как и Вирсан, и здесь оставались никому не известными отступниками, гостями из-за далёких, отчуждённых от Мирсварина земель. Если этот господин, всадник на бауне, прославленный погонщик рабов, воистину столь могущественный маг, сумел бы он сконструировать подобное заклятье? И сумел бы Роматт вовремя отыскать чертёж? Ведь грехопадение последнего приключилось много лун тому назад, много лет, много веков… много. Но достаточно ли для того, чтобы все наследие преступника исчезло? Даже имя его стёрлось?

— Если такое заклятье впрямь существует, то оно пострашнее будет, чем любая червоточина из Тчелана, – безрадостно подытожил Норвагорн, когда двое лунгов уже седлали коней.

Они размеренно ехали вдоль тракта, ритмичной поступью коней продвигаясь к городу против небесного хода солнца, с запада на восток, ведь за воротами, в одной из знаменитых корчем Нан’На под названием «Угодное Харстас», друзей дожидались другие участники малого круга, приглашённые на встречу с кое-кем.

Упомянутая корчма стояла на узловой дороге, прямо перед второй, не менее оживлённой, под именем «Светличное Озеро», и постоянно соперничала за посетителей и право зваться лучшей со своей однотипной сестрицей. Наверное, по ранним утрам хозяева заведений выходили на крыльца и гневливо грозили друг другу кулаком. Но, никаких недостойных попыток переманить люд из соседней таверны не наблюдалось – ни отравлений, ни заражений вредителями, ни поджогов и грабежей, ни нападений, даже никаких грязных слушков владельцы не распускали, в надежде избавиться от неприятеля при содействии страшного оружия – дурной славы. Ничего такого, что входит в привычки, если ни в правила, у завистливых и злобных трактирщиков где-нибудь в Империи Ривер-Немма. Или в Крёсете, дабы не пришлось ходить далеко.

Весь путь Элезгор злокозненно поглядывал на Норвагорна, пока тот нахваливал внешность той, к которой они оба спешили:

— …местные зовут её львицей. Всё из-за золотистой гривы, отливающей медью в лучах красного солнца Нан’На. Она – маг, посему и жестокая охотница, жадная до новых, вычурных слов. Как любой представитель Покрова.

— Латни – словесная хищница? – усмехнулся Проводник, не понаслышке знакомый с обсуждаемой особой.

— Именно! Свежа, мила и очаровательна. Желаешь потешить себя и потренировать на ней собственное сат?

— Что? Я кто, по-твоему, девица на выданье? Нет, благодарю сердечно за предложение, но вряд ли смогу расслабиться в компании женщины, что зовёт Шарима Ласса «дядюшкой Ведом».

Норвагорн звонко рассмеялся, выпрыгивая из седла и ухватываясь за поводья друга.

— Где твои волосы? – несколько осуждающе выговорил ему Элезгор.

— В моей суме. Желаешь их себе? – надменно хмыкнул мастер меча. – Я думал предложить их Тайли, пусть совьёт из них настоящее драконье гнездо. Но могу и тебе уступить, раз интересуешься.

Норвагорн наигранно свирепо нахмурился, подождал, пока Владыка Архива выберется из седла и затем повёл лошадей в конюшни, подозрительно поглядывая в сторону приятеля.

Латни – одна из ключевых фигур дочерней организации Покрова, так называемого Улья, которым руководил её родной брат – Занкарок. И Занкарок, и Латни, оба – дети лунга и простой смертной женщины, ицоли, унаследовали от отца самое сокровенное – бессмертную жизнь. Златогривая Львица обосновалась в Нан’Не не случайно, перед этим долгое время бродящая за Южным Рубежом в поисках следов заклятья врат. Теперь же восседала на третьем этаже именитой корчмы, в комнате, обставленной основательно и в соответствии с её вкусом, принимала лично бесчисленные доносы на относительное новшество Предела – магов, незаконно сбывающих, либо приобретающих запретные чертежи. Она-то уж точно слышала о Джневе. Возможно, даже видела его, пребывая в Справалоне, Отмарне, Нмэ.

После недолгой беседы с трактирщиком, для которого не выражаться означало не выражать вообще ничего, раздосадованный Элезгор поднялся по деревянным ступенькам выше, вплоть до львиного логова, в сопровождении мастера меча. В просторной и ясной комнате, залитой остатками солнечного света, растянулся обширный, красновато-бурый ковёр, изобилующий хитрыми узорами и символами, и по бокам украшенный вязью; один из тех, что так любили жители Дэля, только искусней и лучше во всём. На ковре, напротив окна, стоял монументальный письменный стол, по обе стороны от которого бдела стража – две вытесанные из белого камня скульптуры львов. Видимо, вот откуда на самом деле взялось прозвище Латни. У противоположной стены на диванчике уже чинно восседал Мизраэль, на пару с Металлией.

Элезгор ласково взглянул на Великую Госпожу, волосы которой находились в потрясающем беспорядке, наспех собранные сзади и заколотые неприметным гребнем. Проводник решил, что такая причёска подруги ему нравится даже больше, расплылся в любезной улыбке, и, не выдержав, тягуче изрёк:

— Ты чарующе выглядишь, Аман-Тар, моя госпожа. Впрочем, как и наш мнимый маг-ищейка, – усмехнулся он, устремляя взор на светлого господина, ответившего приветственной, тёплой улыбкой.

— Владыка! Первый аркан Архива и десятый Мирн Хатра, Великий Проводник, любящий истину, Повелитель музыки и стихов, лирна, сотканный из снов! Аман-Тар, – раздался мелодичный женский голос.

Только тогда Элезгор заметил хозяйку залы, корпящую за письменным столом – хрупкую даму, облачённую в лёгкое, струящееся и воздушное белое платье, сшитое на манер южан, через ткани которого угадывались очертания тела, стоило приложить лишь каплю фантазии. Главное, не прикладывать к этому наряду и капли воды, ведь тогда он станет просто прозрачным, изобличая всё под собой. Длинные, пышные волосы женщины, и впрямь едва отливающие медью, собирались в сложную причёску скорее в стиле древних.

Элезгор, разочарованный собственной бестактностью, поклонился, приставляя сжатый кулак правой руки к груди, вторую же уводя за спину, и громко произнёс:

— Ман-Тар! Госпожа Латни, прошу простить мою грубость, не узнал тебя.

— Да… – обронила дама, всё ещё не поднимая глаз и не отрываясь от кипы документов, на полях которых делала пером пометки. – Коренные жители одержимы идеями превосходства моды и традиций Нан’На над иными городами Предела, и осмелься только показаться на центральных улицах в нарядах, скроенных не местными портными, мало не покажется. Здесь женщины убеждены, что если ты на юге, то обязана выглядеть и наряжаться, как южанка. Приходится изворачиваться, господа.

Проводник недовольно поморщился, и Латни продолжила:

— Да. Знаю, Аман-Тар, мне и самой противно. Что за жалкая, ничтожная спесь? Наигранная, необоснованная гордыня за принадлежность к таким унылым землям. Но причёску они меня не заставят сменить…

Последнюю фразу ицоль прошептала очень тихо, запуская тонкие пальчики, увитые золотыми кольцами, в волосы, словно проверяя, там ли её заветные локоны до сих пор.

Норвагорн бесцеремонно уселся на диван, распихивая по бокам друзей, оглянулся по сторонам и осведомился у Металлии:

— Где смертный?

— Внизу. Пробует домашние вина.

— Да! Решил не совать своего носа в наши дела, когда стало уже слишком поздно! – рассмеялся мастер меча и все лунги взглянули на него предосудительно.

— Госпожа, Ман-Тар, ты слышала что-то о Рубиновом Джневе? – первым к допросу приступил Элезгор.

— Слышала? Я даже видела его!.. И его заклятья. Вернее, одно, то, что раздобыли Великая Госпожа и второй аркан Покрова близ Ббудна. Лишь копию, но и она впечатлила меня до глубины души и впечаталась в неё навсегда. Прелестный конструкт! Жаль только, что кощунственный.

— Вы уверены, что этот чертёж не выведен рукой Вирсан? Что его создал Джнев? – поинтересовалась Металлия, тоже осмотревшая упомянутое заклятье, но ничего в нём не понявшая.

— Скорее всего, – спокойным тоном проговорила женщина, вновь ухватившаяся за разбирательство бумаг.

Скорее всего – это не точно. Далеко не лучший ответ, и совсем не тот, на который рассчитывал Элезгор.

— Послушайте, эр’Аман-Тар, на подступах к горе Дагор всё утихло. Шахты в Гирис Доланор вновь покинуты, и опустошены. У Лассы имеется всё необходимое, но заклятья у них нет – это имкас. Пал-силбани и меттерн нужны Лассе лишь для того, чтобы выменять обозначенное на чертёж врат. Но Ткач, он не такой, как Ласса. Он неуловим, он мрачен, растворяется в тенях, словно сам им принадлежит, и как только приближается к чёрному, будто возвращается в чрево, в материнскую среду, где и затихает. Мы знаем о нём, но не видим его. Мне так и не удалось его настигнуть. Никому ещё не удалось. Моя работа только множится в последние дни. Повсеместно стало известно о двух презренных кучках отщепенцев, о Лассе и Ткаче, и ныне каждый маг, не сумевший добиться пристойных успехов, норовит сочинить дурные заклятья и предложить их на чёрном рынке как товар. По большей части все эти чертежи – бездарные подделки, ни на что не годные. Но ходит слух и об иларе, о Джневе. Он написал когда-то целый свод чертежей, собранный исключительно из самых тёмных, но и самых удачных, совершенных заклинаний. Книгу растерзали на части, и теперь продают по страницам за безумные деньги. Якобы. Что он делает в рядах Лассы? Возможно, сочиняет для них новый чертёж врат. Я знаю, что его лучший, верный друг в Культе – лунг по имени Миск Литой. Вот и всё.

Златовласая дама сосредоточенно писала что-то, пока излагала посетившим её лунгам сведенья, раздобытые Йоденом, Ульем, ей самой.

— Ты удостоверена в том, что заклятье по подчинению духовных рабов начертал Джнев? А не Вирсан? Она могла просто солгать, желая выгородиться. И придумать предание о «великой и жуткой» книжице сородича, – недоверчиво наморщившись, спросила напряжённая Металлия.

— Я ни в чём не удостоверена, Великая Госпожа, Аман-Тар. Это всё Покров, – Латни разочарованно усмехнулась и, наконец, отложила перо. – Делюсь с вами тем, чем они со мной делятся. Объедками с господского стола, обносками с царственных плеч, пока ещё не разделили их самих. Покров… он уже не такой, как когда-то. Растягивается, искажается, надрывается в самых прозрачных местах. Арканы и петли не владеют ситуацией, не сумеют сейчас взять Йоден под контроль. Забавно, что лунги никогда не желали подобного контроля, но вот к чему всё привело – члены хранят друг от друга тайны, ища личную выгоду, и эти эльфы… Вражда между родами всё только усложнила. Знаете, эр’Аман-Тар, у нас в Инлир Ли Оне находится крайне важное отделение, да вот только теперь приходится ждать ответа из него непомерно долго. И, что хуже, ответ может не прийти вовсе, а документы теряются на полпути в дороге. Не приходится ныне мечтать о сплочённости. Туго быть в чём-то уверенной сейчас, но в том, что Вирсан Утайн не способна сочинять заклятья, я свято убеждена. Она – бездарность, коих полно, но где-то ведь сумела сыскать совершенный чертёж по подчинению духовных рабов? Зачем ей лгать нам? Да и кто бы осмелился нам солгать после всего? Что же касается книги… я сама не верю в подобные россказни, их сеет сброд, когда семян в руках нет, а всходы собраны, и заняться нечем. Джнев – простой погонщик рабов, и даже если он действительно талантливый конструктор, то вряд ли бы осилил создать нечто столь масштабное, но вероломное.

Латни облокотилась на стол, водрузила усталую голову на согнутую руку, ставшую опорой, и мечтательно вздохнула, посматривая в пустое место перед собой.

— Хотя… – молвила женщина, – мне бы хотелось взглянуть ещё раз на тот конструкт своими глазами. И на другие чертежи этого великого творца… Они столь прекрасны… Теперь заклятья эти и есть основная цель Покрова, его не волнует более конструкт врат. Но меня волнует, и брата тоже. Весь Улей. Мы на вашей стороне, эр’Аман-Тар.

— Напрасно! – ответил Элезгор, ехидно скалясь. – На нашей стороне холодно, одиноко. Опасно.

Золотая Львица взором пробежалась по списку, извлечённому из потайного ящика стола, и продолжила беседу:

— Вырезанное на изумрудных кубиках тх’Ар’Ли, что получила когда-то госпожа проклятый маг Ульлиллана, или Эоле, по свидетельству пятого аркана Хатра, что именно там были за изумруды?

— Мы их не нашли, – отозвался Великий Проводник.

— Понимаю. Но, кристаллы были яркими, прозрачными, насыщенными? Такими, что добывают на полуострове Рангамир? Или же… испещрёнными трещинами, сколами, бледного, тусклого цвета и неважного качества, похожими на местные образцы?

— Скорее второе, – задумчиво протянула Металлия. – Но месторождение камней не играет роли. Ныне камни путешествуют больше и дальше, чем мы. Разве нет?

— Я сведу вас с одним дельцом и отменным знатоком минералов, – как-то слишком воодушевлённо заговорила Латни. – Он безошибочно определяет происхождение любого камня в короткий срок. А сам – всего лишь сатариец, к слову. Его называют здесь Туром Малиновым.

— Какой нам с того прок? – сердито вопросил Мизраэль, прикусывающий указательный палец.

— Лишним не будет, – добродушно вставил Элезгор, и лунги поднялись на ноги, когда беседа подошла к концу.

Уже в дверях Латни подбежала к замыкающей вереницу древних Металлии, ухватилась ей за руку и прошептала:

— Твоя сердечная подруга, проклятый огненный маг, разве она не занималась производством косметики?

— Да, но какое это имеет значение?

— Ты знаешь, Великая Госпожа, из чего по большей части состоит краска для глаз, тени для век?

Металлия усмехнулась, никогда не интересующаяся косметикой в той мере, в какой следовало бы кому-то её положения.

— Они производятся из не очень-то приятных субстанций, Аман-Тар, – добавила ицоль. – Жира, различных масел, сурьмы, сажи, рыбьей чешуи… Но имеется там и нечто притягательное для лунгов. Например, истолчённые минералы, слюда. Слышишь меня? Минералы. Как полагаешь, с кем Эоле могла водить в этих краях тесную дружбу?

Хозяйка ясного близнеца Тельмасс ничего не ответила собеседнице, только недоумённо пожала плечами. Откуда она могла знать, с кем водила дружбу Эоле? Последняя была чрезвычайно скрытной, отдалённой, держала подругу на расстоянии, в то время, когда сама всецело желала получать отчёт о каждом шаге, каждом действии и любой всплывшей мысли Металлии. С кем же Эоле могла здесь обзавестись дружбой и совместными делами? Лунгов в Нан’Не вообще не наблюдалось, древние заглядывали сюда только проездом, по необходимости. Отец дочери Ульлилланы мог быть родом из этих земель? Он и «наделал» Эоле дитя по имени Даэль?

— Даэль… Ты нашла её? – тихо, но рассудительно спросила Металлия.

— Нет, прости, госпожа. Сдаётся мне, Даэль оставила вотчину Предела уже давно.

Металлия едва поклонилась и неспешно покинула залы Латни. Элезгор так и не рассказал Златогривой Львице о Роматте. Но, право, неужели имелось, что рассказать? Роматт зачем-то собственноручно подписал приметку на письме Эоле, и явно стоял близко к ней, ведь послание предназначалось для чааруна Ульлилланы, для Эра Данаара, заключённого в Ар Амауме, бывшей тюрьме лунгов. Который, в свою очередь, после всех приключений с рыжей колдуньей, вратами и демонами, был обнаружен погребённым под останками стен темницы, но уже без головы… Вот и всё. Ничего больше, никаких общностей, связей. Кроме одной – если Роматт и есть Тёмный Ткач, властелин кощунственного заклятья, значит, именно он предоставил Эоле испорченную копию с чертежа. Только зачем?

Металлия знала одно – она ничего не знала о своей подруге, несмотря на то, что часто находилась рядом, но лишь с телесной оболочкой женщины, и никогда с тем, что таилось внутри.

На первом этаже таверны Норвагорн уже прикупил пару бутылок скверного вина, и обе – про свою честь. Не лучший выбор, к добру ли такое решение или после распития несдобровать только вину? Когда рядом показался Элезгор, хозяин мрачного близнеца заносчиво изрёк:

— Серебряный Бык и некий малородный Тур Малиновый, в охотничьих угодьях Золотой Львицы!

— Львица, или же просто золотистая пчёлка Улья? – равнодушно и печально откликнулся Проводник, не получив в итоге никакой трезвой реакции от друга.

За комплексом Полуденной Луны расположилось храмовое Подворье, заселённое как жрецами и служками, так и некоторой долей паломников. Следом за хозяйственными сооружениями, чуть южнее, виднелся небольшой лесок из разросшегося кустарника, что в народе звался Дымными Башнями Ракитника (в следствии летних возгораний), а дальше – уже полноценная лиственная роща, за которой раскинулось огромное, пресноводное озеро на равнине – Та́мра. У берегов тёплых вод разместился старый форт по имени Рна́мнет, выстроенный из блоков довольно некачественной, тёмной породы, то и дело сыплющейся от укусов ветра и времени. Если пересечь почти бескрайнюю Тамру, то на юго-западном берегу уже недалеко будет до остатков крепости Ар Амаум, западнее – не за горами и сам Справалон, знаменующий завершение одних земель – славного лунговского Предела, и начала иных – Последнего Южного Рубежа. Далее – только лишь Отмарна, зловонная, не благодатная, кишащая крысами и болезнями, и места погрязней и похуже. Посередине Нан’На и Справалона, на узловом, ещё неплохо благоустроенном тракте "Заветный путь", приютился город Нмэ, облюбованный когда-то Тёмным Ткачом и его приверженцами. Или только затенённый мрачной легендой, что бежит галопом вперёд родника с чёрной водой.

Старый форт Рнамнет на берегах Тамры заняли последователи Культа Лассы, если верить слухам. Не Нмэ, не Справалон, а именно неприметный Рнамнет превратился в их бастион и обитель, в дом родной, на то время, что культисты планировали провести под светом Дион и Цер. Поскольку в рядах поклонников Вод Бессмертия наблюдался избыток желающих поскорей примкнуть к Ределу, пришлось наспех восстанавливать укрепления и возводить дополнительные постройки, новые. Но лунги никогда не горели желанием вести строительство вдали от сердца Предела, и вся работа легла на покорные плечи духовных рабов.

Близ белых вод Тамры, в зарослях колючих и высоких, светло-коричневых трав, сияли сотни бледных глаз порабощённых, устилая округу мистическим, скверным светом. Их бельма напоминали опустошённый взгляд слепцов, больных отравой майна. И словно маяки в Тчелане, созданные исключительно для того, чтобы запутать путника, сбить его с дороги и заманить в непроходимые дебри, в лабиринт, глаза эти наводили ужас, но и пленили столь же неотвратимо всякого мимо идущего, будь он ниедом, или лишь животным, необременённым чётким рассудком.

Духовные рабы – с одной стороны, бесспорно, это сила Культа. Они годятся на многое, беспрекословно исполняют работы, да ещё и держат любопытствующих на расстоянии за счёт личного ореола бесчеловечности, и отметают нужду пускать в ход копья, алебарды, мечи. Духовный раб не обладает ни личной волей, ни разумностью, ни отголосками честности, морали, былых воспоминаний или чувств, он едва ли не безмозглый. Раб рад ввязаться в заведомо проигрышные битвы, кинется плашмя на клинки, соорудит мосты и переправы из собственной плоти. Но он и не способен думать, размышлять, вычислять, прикидывать обстановку, выстраивать действия согласно предыдущим событиям, и всегда поступает только так, как ему хозяин велит. Справиться с духовным рабом, даже самым могущественным – плёвое дело, особенно, для кого-то, наподобие лунга. И ещё один важный момент: духовные рабы не могут читать заклинания, пользоваться чертежами, ведь майн, струящийся в их телах, уже подвластен иному чтецу, в соучастии с другим заклинателем. И, конечно, для истолкования чар весьма пригодится воображение, коего ощущается острая нехватка даже среди непорабощённых бедняг.

Духовные рабы никогда не жалуются, вершат лишь то, что угодно их властителям, у них не бывает дурного настроения и частных забот, и им не надо отсчитывать заработанные на службе ри и дайны. Но за всё приходится платить, правда? Во всяком случае, лунги верили именно в это. И плата очень велика за настолько тлетворные проделки с колдовством, ведь лишать разумное существо самого ценного для древних – отголосков души – страшный, преступный гирс. Подобная магия разрушает самого хозяина чар, чтеца, истончает его душу день ото дня. Преступник, ослабленный проклятым чертежом, словно ищет себе же наказание – оступается без видимых на то причин, принимает глупые, невзвешенные решения, повсеместно следит. Происходит в точности то, что и обрисовал умелый живописец Элезгор однажды на веранде собственного поместья: владелец рабских душ желает споткнуться и потому рыскает, высматривает неудобную ступеньку всюду, чтобы затем хорошенько о неё запнуться и покатиться вниз.

Возможно, поэтому Культ Лассы так беззаботно обосновался в форте Рнамнет, вовсе не за пределами границ щита лунгов, как обещал глава объединения, Чаттир Дан. Возможно, поэтому Лассу не особенно беспокоило близкое присутствие н’талов, как и Улья, магов Покрова, наравне с другими оплотами законности и порядка. Возможно, ситуацию ещё и усугубляли попытки культистов скрыть в подтопленных подвалах форта кое-что. Меттерн и пал-силбани.

Тогда, как пал-силбаническая порода считалась ценной на просторах Мирсварина, хоть и добыча её сопрягалась с тяжкими муками для смертных шахтёров, меттерн был повсеместно запрещён, ведь оказывал чудовищное влияние на все высшие происхождения, обременённые бессмертием. Даже на митриникийцев, смертных по сути своей, но крайне долгоживущих созданий. Хранить меттерн близ бессмертного существа – отвратительная, увечащая пытка. Именно из-за меттерновых решёток в замке-тюрьме Ар Амаум охрана сменялась так часто, пока темница ещё стояла на месте и грозила каждому неизбежностью наказания, наводила ужас на весь Предел.

Древние знали одно средство, которое ослабляло влияние залежей меттерна на высшие происхождения, даже усмиряло его испарения – это простая вода. Более или менее, большие водные массы помогали избавиться от появления язв на теле, оберегали разум от расщепления, мысли и взор – от замутнения, а сны от видений, но необходимо ни в коем случае не прикасаться к металлу. Поэтому лидер Лассы, Чаттир Дан, избрал обветшалый форт на берегах Тамры как конуру для своей своры бродячих собак, сбежавшихся в Предел со всех его рубежей, приплывших из-за океанов на зов вожака.

Металлия сама всё это видела, своими глазами, когда ходила на юг на разведку, без согласия и одобрения малого круга, ожидающего в Крайнем Южном Дэле войска Лайана Дра или хотя бы Рокатора с белыми драконами. Вспоминала пути и тропы, предоставленные ей в наследство Мирн Разором, и с превеликим удовольствием пробежалась по ним, замечтавшись о давнопрошедших временах. Но Металлия не вступала в схватки с кем-то из Лассы, сродная затея казалась слишком безрассудной, даже для неё.

— …наша достославная Великая Госпожа единолично гонялась по берегам Тамры за культистами Лассы и духовными рабами, – сердито и негодующе процедил сквозь зубы Норвагорн, выглядящий более внушительно и резко с новой причёской.

Все участники малого круга, в том числе и новоприсоединённый Валентор, занимали отдельное местечко вдоль длинного стола, расположившегося на чердаке личного домика Латни, перед красивым, витражным окном. Преимущественно зелёные кусочки стекла пропускали через себя небольшое количество света, обращая его в непонятные, тёмные оттенки, и заливая помещение изумрудными цветами с отблесками морских волн. Дивное зрелище, редкое и небывалое для горожан Нан’На, где красные, жёлтые и рыжие краски подавляли прочее большинство.

Элезгор и Валентор враз посмотрели в сторону Металлии на словах мастера мечей, впиваясь в негодницу взглядом.

— Лайан ещё не разобрался с беспорядками в Дэле Луны-оборотня. Что мы можем без его вмешательства? Без вмешательства Покрова? – раздосадовано прошептала Дрейк, постукивая сомкнутыми пальцами.

— Покров не даст дозволения на такое занятие. Не поддержит вас, ничего не предоставит, – вступила задумчивая Латни. – Мало того, что Культ Лассы состоит из одних лунгов и ицолей, изначально перечить которым не желал даже сам Круг, так теперь ещё и эльфийская родовая вражда ослабила Йоден. Каждый тянет Покров в свою сторону, и тот боится, что не выдержит и треснет от натуги. Он озабочен лишь собой, своей целостностью.

Предварительная беседа с Туром Малиновым, знаменитым скитальцем и торговцем драгоценными камнями, что жил за счёт выгодного обмена одних минералов на другие, ненадолго осевшим в Нан’Не, ничего не принесла лунгам, как и «предсказывал» Мизраэль. Да, скорее всего, изумруды Эоле с тайными письменами были добыты и обработаны где-то здесь, близ города, но что с того? Знаток смог бы обозначить ювелирную мастерскую и руку резчика, но для этого требовалось найти то, что давным-давно утеряно. То, что растворилось, утрачено на века.

— И Рокатор раскрошился в оговорках, словно дешёвая садовая статуя дракона в угодьях какого-нибудь тринского[2] дельца! – нервно проворчал Мизраэль. – Не желает явить нам свою морду и обрушить чудовищный пламень на стены Рнамнета.

[2] Т.е. митриникийского на старом хатре.

Латни в ужасе уставилась на светлого господина, второго аркана Хатра.

— Только не говори мне, владыка, Аман-Тар, что сие безумство и есть твой блестящий план.

— Не страшись, госпожа. Даже если и так, то никто и ничто не посмеет указать после возможной неудачи на тебя, – заверил обеспокоенную женщину Великий Проводник.

— Уж надеюсь, – протянула она, недоверчиво вскидывая вверх одну бровь.

— Ко всему, у Лассы нет того, что нам поистине нужно – чертежа врат, – заключил Элезгор, складывая руки под подбородком в замок и водружая на них собственную голову.

На самом деле, «блестящий план» обстоял несколько иначе: Элезгор рассчитывал совершить дерзкое нападение на представителей Культа, в надежде, что отвлечёт таким образом Лассу, пока Металлия, на пару с Бриллом, выкрадут чертёж врат, предварительно вскрыв местонахождение оного. Но, как выявилось впоследствии, у Лассы вообще нет чертежа, только пал-силбани и меттерн, из-за которого разумней вовсе не приближаться к форту. И для манёвра не помешал бы Рокатор, который лишь откладывал своё воссоединение с лунгами в дальний ящик письменного стола, сильней и сильней забивая его извинительными посланиями. Разве мог теперь хозяин Сверкающего клинка положиться на шипастый хребет ящера, снабжённого не одними острыми наростами, но и мягкими, покладистыми перьями?

Не трудно понять, почему Триждывеликий и Вселяющий ужас не хотел лететь к границам Предела, вдобавок, пары́ меттерна гораздо страшней отравляют его могучее драконье тело, насквозь вымоченное в майне. Для Рокатора, наверное, запретный металл и был самым зловещим в мире объектом, его явственным кошмаром. Однако, без огненного дыхания, колдовским пламенем способного растопить камни (хотя бы образно, на словах), Элезгор не отваживался наступать на Лассу. Даже отыскав в себе то, что обнаружил на побережье Залива Змеи... Придётся дожидаться Лайана? Но, кто знает, сколько ещё времени уйдёт на устранение межклановых распрей? Хватит ли того времени? Или окажется слишком поздно что-либо предпринимать?

В запасе ещё стыл не менее дерзкий, но более невероятный план Металлии: подкараулить сделку Лассы и Ткача и извергнуть на них праведный гнев древних, попутно низвергая всех нечестивых в бездну небытия. Но, и для этого необходимы силы поболее, нежели войско из четырёх лунгов, одного человека и одного огнедышащего чуда, которое не пришло на бой. При подобной расстановке выход только один – посредством небывалой удачи, провидением Пылающей Арамаль-Ум и благодаря улыбкам счастливых звёзд изъять-таки чертёж врат, уничтожить его, мимоходом жертвуя всем. Жизнями, мечтами, будущим.

Нет, Элезгор не желал такого конца для друзей.

После заката, рассекая сине-индиговую темноту городских улиц, едва разведённую тусклыми огнями в путеводных жаровнях, Металлия продвигалась под руку с Валентором к крыльцу гостиничного домика, в коем они и снимали комнату. Внезапно, женщина опять почувствовала нечто странное, тревожное, и, верная теперь собственному чутью, резко остановилась и обернулась. Она устремила взор на чуть заметную, искажённую тень эльфа, и уверенным шагом направилась к источнику мрака. Валентор недовольно развёл руками, подумав на миг, что опять его по пятам преследует призрак былого в лице некоронованного эльфийского правителя по имени Галангор, но вскоре понял, что попутчица уже беседует с общим знакомым.

Когда имперец подошёл к заговорщикам, его ушей достигла лишь завершающая фраза, изречённая Бриллом Эйаном:

— …госпожа, нам лучше поспешить в уединённое место. У меня зародился любопытный план касательно и Лассы, и Ткача. Тебе по нраву придётся. Боюсь только, что лишь одной тебе.

Металлия скрестила руки на груди и самодовольно ухмыльнулась, и по её обнажённому лицу промелькнули горячие, затушёванные блики отдалённых костров. Фантомы огней. Валентор огорчённо вздохнул.

Той же ночью, при свете немногочисленных свечей в куцей спаленке, человек нацарапал пером в личном дневнике заметку, когда его возлюбленная уже спала:

«Ну, вот и всё. Началось то, что, боюсь, не понравится мне. Дрожу от отголосков того будущего, в которое приведёт нас путь из настоящего, и особенно страшусь, что в нём не окажется её. Жёлудь дуба, даже разросшись в исполинское древо на холме у моего собственного дома, не сможет возместить такую утрату. Мне не нужен дом, даже роскошный дворец, когда в нём не будет Металлии. И пусть я сейчас любуюсь тем, как блестит пот на её коже, и блеск этот безусловно мне льстит, но ведь это ещё не предел наших скитаний… я так у звёзд попросил.»

Имперец долгое время не заполнял страниц чёрной книжицы, ибо не знал, что написать там.

Как расстаться со страхом, но не с воспоминаниями?

Помнишь, мы были посреди Нан’На когда-то, окружённого Красными Холмами Иранты с севера и Храмом Полуденной Луны с запада? А Испепеляющую Дион? Я никогда этого не вспоминаю, и потому оно не меняется. Калека, бесспорно, не лучший путешественник и исследователь, но и он может идти вперёд, искать, не только лишь дожидаться милостыни. Мёртвые – вот они хоть и ждут, но ничего уже не ищут. И ничего не найдут.

Только Валентор не упомянул, что никаких желудей красноствольного дуба у него уже не было, ведь он выменял их на нечто более ценное, как считал тогда, ещё в Нан’Не заключив сделку с Малиновым Туром. Так что, о разрастании и процветании великолепного древа, привезённого из далёких странствий, на завись всем зевакам Ривер-Немма, он с лёгкостью позабыл.

Глава седьмая. Без имени

«Два звонких, неверных шага пару раз в тень…

Илары, или зеленокожие эльфы, чья колыбель и отчизна расположены далеко за землями Мирсварина, но ещё на просторах Митсилана, по легенде произошли от одного запретного союза – обычной эльфийской женщины и прекрасного арана из почтенного клана. Эльфы среди прочих происхождений выделяются тем, что крайне редко приносят близнецов, но даже если это и приключается, то мать по обыкновению гибнет сразу после родов. Считается, будто она отдаёт последнему появившемуся на свет ребёнку всё своё тэсе’ра и кси и не может удерживаться дольше в этом мире, отправляясь под свет Двойных Незримых Небес. Даже мифические эльфийские боги не отличаются от остальных остроухих. Например, Манса́р, покровительница плодородия и материнства, ежегодного разлива рек, имела невообразимое число детей для высокого эльфа –двенадцать, но близнецов так и не родила.

А та, что вышла за арана, ослушавшись и предков, и уважаемых членов семейства, и запреты вековых традиций, разрешилась от бремени двумя девочками разом, да ещё и умудрилась выжить, ко всему. Богиня Мансар воспылала ненавистью к бедной женщине, сочтя, что подобное «поведение» уничижает её, попирает достоинство, высоту положения, саму суть небожительства. Она позеленела от негодования и злобы, и прокляла роженицу вместе с потомством. Кожа эльфийки, как и её дочерей, постепенно приобрела странный светло-зелёный оттенок, а на лице, ушах и груди проступила россыпь болотных веснушек. Истинные, светлолицые и «чистокровные» эльфы возненавидели зеленокожих сородичей, и эти самые веснушки они презирали больше всего.

Женщина, отвергнутая племенем и изгнанная из родных краёв, вынуждена была отправиться на чужбину. А Мансар, преисполненная завистливыми, ядовитыми чувствами, так никогда и не оправилась от собственного проклятья, навсегда став нечестивой вероотступницей, чьё имя теперь упоминается исключительно как ругательство. Говорят, что именно от трёх эльфийек с «отметкой Мансар» и произошли все имеющиеся илары – обычная легенда, коих водится великое множество на просторах Мирсварина, не подкреплённая ничем, помимо глубокой мнительности черни и их неисчерпаемой суеверности. И, опять же, всплывает и явственно проглядывается аранская, демоническая кровь, двойственная и непонятная, внёсшая в эльфийские ряды зеленокожих тоже нечто двойственное и непонятное – способность порождать близнецов, не жертвуя притом жизнью.

Упомянутые веснушки служили отличительной чертой каждого илара, гордящегося собственным великим происхождением, как и все бессмертные на славных землях Ассалгота. Но светлолицые эльфы ненавидели эти пятнышки в своих зелёных собратьях, слепо, неистово и отчаянно, с пылким рвением перебирая миллионы надуманных причин для того, исчислимых разве что мелкими точками на щеках и скулах объектов порицания, и точно таких же незначительных. Вовсе незримых издали. Что же до Рубинового Джнева Нарау́та, обладателя идеальной, чистой кожи, даже без намёков на «плевок Мансар», его не принимали ни первые, ни вторые. Для эльфов Предела он всё равно оставался лишь грязным полукровкой, плодом порочного союза падшей, развращённой и ненасытной блудницы и косоглазого носителя демонической скверны. А соплеменникам Джнев казался странным, незаконченным образчиком, заготовкой без надлежащих штрихов, «недоиларом». Но самому Джневу нравилось его лицо и его внешний вид, он всегда ощущал себя и цельным, и завершённым. В добавок, в округе форта Рнамнет не наблюдалось ни эльфов, ни иларов, способных хоть как-то повлиять на самомнение погонщика рабов с далёкого востока. Такой ли тот прославленный маг, как теперь толкуют в редких тавернах юга «знатоки», охочие до пикантных и острых историй с привкусом волшебства?

Металлия не знала ответа на этот вопрос, но Джнева, как и его незапятнанное лицо, она чётко видела подле берегов озера Тамры. Эльф неспешно и безразлично прогуливался между своих подопечных – духовных рабов, за которыми лишь приглядывал, но хозяином коих не выступал. Джнев никогда не читал заклятий, только изредка взирал на страницы книжицы, что носил с собой, или же засматривался на небеса, затянутые мглой. Металлия решила, что илар довольно беспечен и рассеян, и для выходца из высокого происхождения подпустил слежку непозволительно близко к себе, так ничего и не заметив в упор. Госпожа пятый аркан изучала эльфа ещё в те разы, когда совершала вылазки к форту Рнамнет в поисках уязвимых мест или следов заклятья врат, одна, без согласования с членами малого круга и уж определённо без их одобрения. Когда Валентор узнал об этом, то вмиг побледнел и покрылся тревожной испариной, сам ставший напоминать духовного раба потерянной и опустошённой физиономией. Но, всё обошлось без происшествий. Пока.

Пронзительно скрипнула входная дверь, тяжёлая и створчатая, обильно украшенная узорной вязью и вырезанная из добротного дерева (слишком добротного для таких мест). Лил дождь – дело небывалое для Нмэ в преддверии горячих, изнурительных летних лун. Сквозь причудливые отверстия сочился яркий свет, ускользающий из ловушки небольшой и малоприметной таверны, в то время, как снаружи давно стемнело. На город опустились ночь, и сон, и на улицах встречались только одинокие путники и заблудшие странники, наряду с простыми бездомными бродягами, чернью и всяческим сбродом, что шатались под проливным дождём и слонялись неприкаянно из подворотней в переулки. Брилл Эйан никак не мог собраться с духом и войти в таверну, и для него такие промедления были несвойственными. Странными.

Но дожидаться оставалось нечего, и некого, и он занырнул в потоки рыжего света, устремляясь в недра ещё рабочего трактира. Сразу же приметил за столиком её, одну из малочисленных посетителей, сидящую у ажурной деревянной перегородки (как и было принято в Нмэ), недалеко от медной трёхногой жаровни, в которой дотлевали угли. Огонь отражался бликами на её влажных губах, всё таких же розовых и манящих, какими он покинул их на пустынной стоянке тракта «Заветный путь».

Женщина подняла глаза, тут же опознала в вошедшем старого знакомого и приветственно улыбнулась. Бриллу показалось, что от этой улыбки у него коленки задрожали, а в спину кто-то вонзил тонкую иглу, и эльф чуть было не вздрогнул невольно, однако не мог он позволить себе совершить подобную оплошность, никак. Он невольник множества вещей: нужды постоянно скрываться и прятаться, собственного теневого положения, безлицый, без рода и семьи, без определённого имени; но не раб личных чувств. Лунги отменно распознают всё неудобное и недосказанное, всё, что хранится под маской, и лучший выход в общении с ними – ничего похожего не испытывать, но как же это провернуть, когда эльф уже поцеловал её, ещё в Отмарне, и не только там? Как выстоять, когда между ними уже не один лишь скромный поцелуй? У границ Предела её называли Серкудной, охотницей на крыс, хозяйкой клинка по имени Дирван.

Брилиан устало и безразлично опустился на низкий табурет перед Серкудной, она молча наполнила для пришедшего высокий глиняный стакан вином и радушно протянула гостю, сотрясая при каждом движении тёмно-русыми кудрями, сильно отросшими с последней встречи и теперь собранными в высокий хвост.

Эльф чуть прищурился, отпивая кислое вино, но даже такой некачественный напиток сегодня легко унёс трапезника в страну грёз, в которой напротив сидящая женщина виделась предначертанной для него всеми пересечениями звёзд и пророчилась в жёны великолепными эльфийскими богами. В мечты, где двое существовали лишь друг для друга и шли рука об руку, плечом к плечу. Она ещё ни слова не обронила, но Брилл страшился, что Серкудна и без того знает уже всё. Слишком многое о нём, непозволительное.

— Льёт, – растерянно проговорила древняя, и Брилиану почудилось, будто он застал момент, как дрогнул верхний уголок губы лунга.

— Воистину, моя госпожа. Едва отыскал тебя и это заведение за пологим занавесом из воды. Но дождь – это славно. Он отменно заметает любые следы.

Сейчас бы тенерукий ловчий хотел злокозненно ухмыльнуться и зубами блеснуть на манер Элезгора, довольный своей образцовой выдержкой, и тем, что всё-таки совладал с эмоциями и не упал в грязь лицом. Трудно, правда, выкинуть что-то сходное на мощёных и умеренно чистых улицах Нмэ, где нет в достатке грязи и помоев, но чего только в жизни не случается? Эльф прятал каждый раз удовлетворённую улыбку за стаканом вина, как отпивал из него.

— Лумниал… – прошептала собеседница.

— Зови меня, как полагается здесь. Ты ведь знаешь моё истинное имя, госпожа, Аман-Тар. Иначе, как смогла бы сыскать меня и отправить весточку? Приглашение?

— Лумниал, – подтвердила она саму себя, опечаленно потупив взор, – ты знаешь, отчего я тебя сюда пригласила?

— Даже подумать боюсь, – усмехнулся Брилл.

— Послушай, я хочу поручить тебе кое-что очень важное. Нет, не верно. Не поручить вовсе, но просить помощи. Ты ведь знаешь, с кем Ласса ведёт свои дела.

Тенерукий раздосадовано скорчился, уводя взгляд с прекрасного, светлого лица женщины, едва подёрнутого сияющим и нежным румянцем, на засаленное окно, но в последнем его дожидалось почти такое же зрелище. Ночь, известная фокусница и чёрная ведьма, превратила прозрачное стекло в маслянистое, тёмное зеркало, где отражались и говорящая дама, и сам он.

— Ты ведь знаешь, что Ласса не желает зла н’талам, Пределу, Кругу. Мы не хотим… совершенно не жаждем отдавать Ткачу во власть то, что он просит! То, что мы добывали для него так долго, так усердно, растратив на это почти все личные средства. Но, пойми, это наш единственный шанс заполучить билин. Заполучить то, что мы ищем. Все мы. У нас кое-что имеется для стяжателей Круга: целый свод из документов и материалов касательно Ткача и всего того, что нам удалось о нём разузнать. И мы намереваемся передать это Кругу, Мирн Хатру, в частности госпоже пятому аркану и господину второму. Но лишь после нашей сделки. Ты передашь это?

Отчего-то Брилиан разочарованно вздохнул.

— В целом, мы бы хотели пригласить госпожу пятого аркана к нам присоединиться. Она ведь майндзур, это полезно, да и демоническая скверна над ней не властна. Понимаешь? Она нам очень нужна.

— Ты хочешь, чтобы я предал старого и верного друга ради сомнительных записей? – процедил Брилл, скалясь, и его левая бровь чуть не дёрнулась от гнева, возмущения, треска порушенных надежд.

— Что? Нет же! Я… я этого не хочу! – сердито воскликнула Серкудна, ударяя кулаком по столу, и воздух содрогнулся. – Этого хочет Культ! Чаттир Дан этого хочет, но не я! Послушай, Брилиан, Эмин-Тар, кажется… верится мне, что именно Ткач стал первопричиной распада и уничтожения Разора. Возможно, даже гибели твоей сестры. Месть близко, час расплаты рядом. Ты ведь этого всегда хотел, желал, к этому стремился. Так все останутся в выигрыше. Ты отомстишь за возлюбленную родственницу, за Мирн Разор, свою названную семью, Ласса отправится в Редел, в безопасности, сопровождённая Металлией, а Ткач падёт, обличённый, запятнанный, но в зените того света, что мы выплеснем на него. Захлебнётся им. Прямо после нашей сделки, которая вот-вот должна случиться. Бессмертные отменно ждут, но не время, хоть оно и самое нетленное из нас. Круг прихлопнет Ткача, отнимая запретные материалы, и Предел будут ждать впереди ясные и безопасные дни. Невелика цена.

— Все в выигрыше, но не мы… – сурово возразил эльф.

— Такова сама суть великого происхождения! Приходится поступаться, чем-то жертвовать. Платить.

— И ты решила пожертвовать бессмертной жизнью, которой даже не хозяйка? И если Ткач в твоём раскладе выходит из игры запятнанным, то что же до меня? Во что после превращусь я? Не знаю, слышала ли ты, что в Пределе творится скверное. В аранских землях повсеместно вспыхивают бунты, Аэн и Актерн готовятся к полномасштабному военному противостоянию, отложив все прочие дела. Из-за беспорядков торговые сделки митриникийцев уже не проходят столь слаженно и ровно. Они жаждали наживы, больших заработков на почве войн. И, отчего-то, все планы Великой Фай порушились. Митрины не взяли в расчёт, что и на их караваны станет совершать набеги различного сорта сброд, уже не контролируемый столь тщательно Мирн Касом. Да и торгуют митриникийцы каменьями, украшениями, золотыми побрякушками, причудливыми тканями, вовсе не клинками и стрелами. Кто примется теперь покупать такое добро, у кого имеются свободные деньги на это? Ты об этом слышала? И как Круг совладает с Ткачом, когда сделка близко, но не подмога?

— Право, там не с чем справляться… У него в распоряжении лишь разрозненное, неумелое войско, горстка приближённых высокого происхождения, и скромная свора почитателей. Мы сами поможем вам разобраться с ним после сделки. Ласса проведёт Круг до его зловонной норы. Они… мы просим лишь Металлию взамен. Подумай над этим.

— Неужели… ты правда этого хочешь? – задался последним вопросом Эйан, открыто выставляя на обозрение личную неприязнь и отвращение к просьбе древней, выпячивая на неё глаза.

Женщина вдруг подскочила на ноги и кинулась к подсобным помещениям опустевшей таверны, в которой задержались ещё трое: владелец – её старинный приятель, и пара запойных с помутневшим сознанием. Бежала мимо длинных коридоров, мимо крошечных комнатушек, заставленных опорожнёнными ящиками и бутылками из-под вина, скорее, к тёмной двери, в отступление. Она чувствовала, как вспыхнули её собственные щёки, готовые без промедления выдать и предать хозяйку пылающей в полумраке краснотой. Но ловкий и умелый Брилл догнал Серкудну, вцепляясь ей в плечи, развернул к себе лицом и заключил в крепкие объятья.

— Я… не знаю, чего я хочу поистине! – истошно вскликнула узница. – Не уверена, что мне нужен Редел настолько…

— Сколько у тебя в услужении духовных рабов? – суровым тоном вопросил Брилл, всё страстнее прижимая ту, которую он вожделел и телом, и душой.

— Двое. Только двое…

— Но и это может быть в достатке и хватить с лихвой, верно?

— Просто… расскажи своей подруге о нашем плане, о сделке. Завлеки её. Я даю слово, нерушимое слово лунга, что помогу ей в пленении Лассы не стать частью плана Чаттира, не допущу её во чрево врат. Так мы сможем обыграть всех. И Ткача, и Море Бессмертия. У Культа будет возможность мирно вернуться в заветный Редел под вашим неусыпным наблюдением, а Ткач падёт. Чего я хочу поистине уже доподлинно тебе открылось, Эмин-Тар, разве нет? Но… ты верно мыслишь, чего ныне стоит слово кощунственной нарушительницы смертельных гирсов? Ничего. Это – риск посреди отчаяния. Пойдёшь на него, ловкий делец и хитрый игрок?

Эльф блаженно улыбался, глядя в колдовские глаза древней. У Серкудны до сих пор чистый, ясный взор. И если даже она поплатилась за подчинение духовных рабов целостностью души, и её неминуемое падение началось, то Брилл желал упасть вместе. Время, проведённое в затяжном прыжке со скалы подле друг друга – тоже неплохо. Лучше, чем ничего. Он запечатал ответ на губах Серкудны в виде горячего и влажного поцелуя, за место слов. Она не сопротивлялась, как и всегда, но вскоре выскользнула из мужских объятий и выскочила на улицу, где всё ещё лил дождь. Брилиан побежал за ней.

— Позволь, я провожу тебя? Хотя бы с почтенного расстояния прослежу за тем, чтобы ты добралась до безопасности?

— Нет, благодарю. Уходи же.

Женщина помчалась навстречу ночи, ливню, одиночеству мрачных улиц Нмэ. И, невзирая на всю ту воду, что небеса сегодня изволили обрушить на её голову, Серкудна уже не была уверена в том, что сможет когда-то оказаться достаточно чистой по меркам древних. Неужели ей настолько дорог Редел, чтобы лгать, строить козни, нарушать клятвы и гирсы, играть чужими жизнями, предавать и подставлять н’талов? Неужели Редел сотрёт это, как простую грязь, и на идеальной лунговской коже не проклюнется и пятнышка? Теперь она в это не верила, и она хотела быть с Бриллом.

Брилиан, известный на просторах Отмарны когда-то, как Лумниал, улыбался, посматривая ей вслед. Он желал получить всё. Бесцветное зимнее небо рассвета осталось позади, впереди дожидается обновлённый, полнящийся яркими красками, весенне-летний горизонт, что озаряет солнце. И если смертные знали, что некоторое лето вообще может не стоить того, чтобы переживать ради него опустошённые и холодные зимние дни, то для бессмертных всё выглядело немного иначе. Нмэ, ровно, как и Нан’Н – не Отмарна, и даже не Справалон, они всё ещё под щитом лунгов, в составе Предела. И если отдалённый город на границах Последнего Южного Рубежа всегда представлялся эльфу чёрно-красной кляксой, то Нмэ немногим лучше. Та же вуаль, разводы тьмы. Будто кто-то капнул в кристальный высокогорный источник чёрные и красные чернила, и они смешались в грязь. Но грязь – это не страшно, Брилл часто имел с ней дело и знал, как вывести почти любые пятна.

— Не бывать этому! – возразил Элезгор, с великим трудом сдерживающий все истинные чувства под замком.

— Отчего же? Мы ведь этого и хотели. А здесь выпала прекрасная возможность – словно билет на лучшее место редчайшего представления! – усмехнулась Металлия, но владыке казалось, что она ничего не осмыслила, и Проводник принялся сомневаться в том, смыслила ли вообще хозяйка ясного близнеца хоть когда-то и хоть что-то в происходящем.

Элезгор испытывал неподдельный гнев и почти истинную ненависть к представителям Культа Лассы, и сам не желал верить в рассказы Брилла Эйана, новоиспечённого главы Мирн Разора, о том, что в рядах Вод Бессмертия укрылись не одни только безумцы, сулящие Мирсварину разорение и упадок. Элезгор считал отступников именно, что сумасшедшими, и глупцами, разорвавшими вручную собственные души в клочья. Таким персонам веры нет, слово их не стоит ничего. И пусть многие высшие происхождения неизменно полагали, что дела заслуживают большего доверия, нежели слово, которое легко подделать и подорвать, лунги продолжали опираться на сказанное н’талами, и на речи уповать. Голословность не одобрялась ни эльфами, ни митриникийцами, однако всякий лунг выбирал обнажённую, ничем не прикрытую клятву собрата среди тысячи действий, залогов, монет и бумажных договоров. Но, когда тень сомнения и лжи задевала самого говорящего, всё тут же изменялось с ног до головы.

Любой озвученный обет гравировал на древнем оттиск именной печати и выводил личную роспись на его судьбе, и, если кто-то обернулся однажды клятвопреступником и нарушителем строжайших гирсов – больше ему веры нет, ибо нет в нём ничего верного. Как можно вручить подобному существу в распоряжение жизнь другого, дорогого сердцу, и пуще того, планы на будущее, исток разрешения ситуации в счастливом ключе? Великий Проводник, без шуток, всегда подозревал, что появление Металлии (или, быть может, возвращение) несёт в себе нечто большее, помимо недоумения, массы вопросов и загадок. Вероятно, он даже зрел какую-то особую, не уловленную ещё ценность такого события, которое пока лишь налагало выражение неприятия на лицо любого, столкнувшегося со вторым «рождением» древней вблизи. Имелось во всём этом что-то мистическое и одухотворённое, не подвластное разумному объяснению и истолкованию со стороны ни магов, ни богословов (коих, бесспорно, лунги не слушали вовсе), ни учёных естествоиспытателей. К тому же, Металлия была могучим, умелым воином, майндзуром – лучшим оружием в руках Круга. Разве можно передать противнику добровольно столь мощный меч, почти неуязвимый, но усердно язвящий неприятеля? Безропотно вложить орудие в руки врагу, да ещё и сомкнуть его пальцы вокруг рукояти, ведь длань того ослабла и потеряла всякую волю, стремление, цель?

— Это не забава, и не игра, – Элезгор сурово наставлял Металлию, устало потирая лицо от безысходности, чем только создавал себе неподходящий, беспомощный видок.

Он знал уже, что она решила, и знал наверняка, что не существует сил, способных заставить её передумать и поступиться загаданным.

— Я понимаю, что это такое, Аман-Тар, Владыка, мой господин. И мы так и сделаем. Что может произойти плохого? Во всяком случае, Лассе известно, что мы рядом, собираемся потягать их за хвост, но Культ не желает зла Мирсварину, н’талам, нам. Идея с обменом лучшая, чем простая попытка выкрасть чертёж, которого у них даже нет. Это можно провернуть во время сделки, и так мы получим шанс поглядеть в глаза Ткача, не придётся гоняться за его тенью по всему Пределу…

На самом деле, разговор тогда длился очень долго и проходил он крайне напряжённо, и Металлия уже не помнила точно, что именно насочиняла и изрекла, чтобы убедить Элезгора, Норвагорна, Мизраэля. Нечто внутреннее, потаённое, подсказывало ей, что стоит приложить все усилия и выторговать у друзей право на проведение «сделки», ведь это – единственно верный шаг на пути к Ткачу. Но верным ли окажется сам путь? Лунговское чутьё не обманывает, но обманываются его мнимым присутствием исключительно маги, уже отравленные майном. Что не грозит тому, кому не удаётся и губами дотронуться до кромки чаши с колдовским родником, тому, кто помечен знаком «майндзур».

Беседа эта, отягчённая предчувствием чего-то дурного, состоялась довольно давно, ещё в Нан’Не, до сборов и выдвижения на юг. У Брилиана имелись связи с Лассой, и он договорился о «передаче» Металлии под опеку Культа в одном тайном местечке, посреди редких лесов Крайнего Южного Дэля, у остатков старой деревни, когда-то значимой и известной всякому проезжему. Участники малого круга, так и не сумевшие дождаться подмоги хотя бы от Рокатора, поспешили в назначенный пункт, каждый положа руку на сердце и пытаясь тем самым утихомирить его, заглушить чуть ли не осязаемый скрип. Элезгор представлял, что во время этого путешествия его сердце вообще заледенеет и выкристаллизуется в огромную конкрецию рудаса, которое в последствии неминуемой гибели извлечёт Тур Малиновый, или некто иной, но схожего рода деятельности, и на драгоценных рынках Нан’На выгодно обменяет на что-то менее увесистое и печальное, но более удобное для перевозки. Но этого не произошло.

Пока в ожидании гонца Металлия перебирала в голове все те слова, что произнесла для друзей ради воплощения сомнительной затейки, а Элезгор скорбно и досадно вздыхал, Валентор излил непримиримую тревогу на небольшой камешек, барахтающийся в кармане его походного пальто. У дельца драгоценных камней, Тура, имперец выменял три жёлудя дуба, по непонятным причинам приковавшие болезненное внимание торговца, на нечто не менее выдающееся – маленький, округлый сгусток горной породы с огненным опалом посередине. Только бросив один-единственный взгляд на этот неповторимый образец, историк тоже ощутил нечто особенное, запретное. То, что долгие годы возбранял себе испытывать, отгораживаясь и отрекаясь от любых поползновений в сторону сознания из тёмного, непознанного угла естества, и то, чего приветственно выжидал теперь под небесами Мирсварина – откровение внутреннего голоса, магическое чутьё.

И кто же Валентор, если не истинный маг, деятель и сподвижник майна, избавивший владыку Элезгора от колдовских оков? Именно что. Поэтому, подобным уговорам следует внимать, а не отворачиваться от их проявления, не пресекать их шёпота, ведь иначе невозможно ни достичь связи с собою, ни что-то дельное воспринять от чар, ни воспылать неподдельным волшебным огнём.

Камень этот подмигнул Валентору ярко-зелёным переливом, порождённым в полупрозрачных, винных недрах кристалла, кажется, благодаря магии, вовсе не странным подземным процессам формирования. Точно также Металлии подмигивал клинок ясного близнеца Тельмасс, и человек увидел в огненном опале средоточие всего того, что не мог выразить словами, некую связь, проходящую цепью из этих самых зелёных искорок сквозь все события на просторах Мирсварина. Магическая зеница камня заигрывала со зрителем, избрав в любимчики имперца.

Опалы – это вечное радужное колебание в полупрозрачной, молочной воде, отражение северного сияния на блестящей поверхности чистого снега. И весь спектакль разворачивается у тебя в кармане, на пальце в перстне, в ушах, в шкафу на полке под колпаком, в безопасном и ручном формате. Красный опал – иное дело, он – будто застывший, но очень горячий глаз огненного дракона, пламенеющий взор из глубин земли, отблеск и отсвет самого Ра’Ума, взмах его крыльев, плеск вод Лассы, стекающих с чешуи. Таким и изобразил себя этот скромный окатыш перед Валентором, и все надежды историка высадить на личном участке красноствольный дуб померкли по сравнению с ним. Нечто живое, способное взойти, развиться и само дать жизнь, человек выменял на нечто противопоставленное: холодное, но отменно принимающее стороннее тепло. Неживое, но будто содержащее в своей утробе больше огней жизни, чем во всех семенах, видимых имперцем прежде. Хорош обмен, выгодной выдалась сделка? Камень не прорастёт ни на родине, ни на чужбине. Не даст пышноцветные всходы. Но разве в нём не заложена тоже крупица бессмертия? Опал не подарит жизни другому, но и его жизнь время не присвоит себе. Камню не страшны ни стихии, ни дожди и засухи, увядание и болезни не омрачат его существо. Выбор был нелёгким для Валентора, или же, напротив, не встречалось на путях решения очевидней и проще?

Уже начало смеркаться и взошла звезда Талион, как на горизонте вырисовалась чёрная фигура горделивого всадника верхом на бауне. Ожидающие, успевшие заскучать и даже чуток разочароваться, приметили пришельца ещё издали, сами мечущиеся у костра и отбрасывающие удлинённые тени. Валентор молча смотрел на то, как приближается наездник, временами поглядывая на Металлию, облачённую в тот вечер в свой излюбленный плащ, в глянцевых чешуйках которого отражались языки пламени. Она расплела волосы, снова носящая привычную, узнаваемую причёску, верная ей на протяжении долгих лет. Она опять прежняя, ведь Лассе хорошо известно, что произойдёт дальше, и древней нечего больше утаивать. Ну, почти нечего.

На встречу с представителями Лассы, помимо Металлии и Валентора, явились Элезгор и Брилл Эйан – связной с Культом. Норвагорн и Мизраэль заняли удалённую позицию на близлежащем холме, на возвышении которого когда-то росла смотровая башня, теперь же от постройки сохранились лишь жалкие груды камней, но и тех было достаточно, чтобы скрыть присутствие ещё двух лунгов от неприятеля. Норвагорн, не только прославленный мастер меча, танцующий с клинками, но и умелый охотник, сжимал в руках лук Драбндев, что ныне принадлежал имперцу. Небесный стрелок, разящий точно в цель, хозяин мрачного близнеца Тельмасс, почти не знал, что такое промах, и уж определённо не промазал бы по ушастой, напыщенной башке Рубинового Джнева, но исключительно в том случае, если что-то пойдёт не по заветной, накатанной тропе. Всё же, клятвопреступникам, попирателям слова и нарушителям гирсов веры нет, как и многим лунгидзурам, но и из Нмэ ведёт одна дорога – упомянутая. Заветная.

Погонщик рабов с востока, Рубиновый Джнев (как и всякий илар получивший своё драгоценное прозвище после достижения совершеннолетия), вначале прятал лицо под капюшоном плотной кожаной куртки, края которого кто-то расшил серебряными монетками. Свет от костра лунгов, попадая на отполированную, блестящую поверхность нашивок, отражался, словно подражая блеску далёких звёзд, и украшал чёрные одежды Джнева искрами. Наездник остановился чуть поодаль от лагеря малого круга и едва склонил голову, спокойный и преисполненный гордостью. Шею погонщика обматывал ярко-красный шёлковый шарф, и Металлия, надменно усмехнувшись, подумала, что на нём-то и вздёрнет наглеца, если тот примется неуместно шутить с ней.

Баун, что кротко возил хозяина на горбатой спине уже лет сорок-пятьдесят, звался Хакаморой, и всё благодаря глубокой прочной связи с владельцем. За долгие годы зверь приучился отменно отличать малейшие оттенки настроения своего поводыря, и всякое изменение положения тела наездника служило животному вместо словесной команды. Глаза бауна горели жутковатым, алым огнём, так похожие в ночи на два тлеющих угля, но это всё из-за особенностей колдовства и чар Джнева, мастера совершенных заклятий. Голову Хакаморы украшала устрашающая маска со свёрнутыми спиралью рогами по бокам, прежде принадлежащими иному зверю – варморо́гу, обитающему на родине илара. Джнев любил напускной блеск и своё наигранное мрачное великолепие, посему на поясе вместе с мечом носил скрученный кнут. Эльф никогда не пользовался его услугами, особенно, в компании духовных рабов, не приспособленных к непокорности и бунтам, но всегда брал орудие в дорогу, как дань личному занятию, прозвищу.

Подобравшись ближе, баун прилёг на землю, и наездник ловко спрыгнул вниз, попутно снимая капюшон и обозначая тем самым для каждого присутствующего, кто он есть такой. Светло-серые волосы, немногим похожие на гриву Элезгора, заколыхались на лёгком ночном ветру. Джнев прижал одну руку к груди и низко поклонился, по обычаю лунгов, но затем довольно высокомерно произнёс:

— Ясного вечера вам, господа, эр’Аман-Тар. Позвольте представиться – меня именуют Рубиновым Джневом На Раутом, погонщиком рабов, но я, кроме всего прочего, и величайший маг и конструктор заклятий во всём Митсилане. Теперь и под небесами Мирсварина!

На последнем слове илар усмехнулся. Элезгор скорчил неодобрительную мину, но на поклон ответил тем же, Металлия, напротив, осталась недвижима и непоколебима, вообще не желающая заговаривать с очередным выскочкой-магом, что больно многое о себе посмел возомнить.

— А! Владыка Элезгор, Великий Проводник, первый аркан Архива, десятый Мирн Хатра, властитель множества петлей, стольких, что и ночи не хватит, дабы перечислить их все… Прославленный воитель былых эпох, не менее славный и могущественный маг, тебя легко узнать. Ты похож на своё описание. Это честь для меня повстречаться с тобой.

— Видимо, для нас тоже величайшая честь держать беседу с тобой, коли ты столь силён в магии и конструировании чертежей, сколь этим хвалишься, – равнодушно отразил Элезгор и растянул губы в своей знаменитой улыбке, обнажая белые зубы, что вспыхнули ярче звёзд на небосклоне.

Джнев прищурился. Нет, разумеется, ничьи зубы не могут так ослепительно сиять, даже многочтимых богов, не то, чтобы какого-то там лунга. Просто померещилось, не более того. Погонщик раздражённо фыркнул.

Эльф повернулся к Металлии и поклонился ещё ниже.

— Великая Госпожа, Аман-Тар. Но, воистину, именно ты – самый доблестный воин Предела, Металлический Дракон, хозяйка ясного близнеца Тельмасс, хранительница врат, попирательница демонической скверны. Я небывало счастлив от того, что проведу подле твоего плеча какое-то время. Надеюсь, оно окажется лучшим в моей безрадостной жизни.

— Я бы на твоём месте на это не рассчитывал, – злостно протянул Валентор, даже не представившись.

Зеленокожий эльф не спешил отвечать на выпады неизвестного выходца из малого происхождения, но и ему тоже учтиво поклонился, чем только вызвал ещё одну волну гнева в имперце, гуще и разрушительней первой.

— Ха! – тихо рассмеявшись, прошептал Норвагорн для Мизраэля, старающийся выбрать такое положение в засаде, которое позволило бы ему читать по губам весь разговор для друга. – Этот Джнев – словно зеленокожее отражение Элезгора. Он демонически высокомерен и нарочито вежлив. Лучше ему оставить подобные забавы, они для лунгов, и только.

Светлый господин, второй аркан Мирн Хатра, не видел сцены сам, ибо взгляд его направлялся в иную сторону и следил за окрестностями.

— Отбрось шелуху, так чаарун. О чём они говорят по делу?

Норвагорн, невольно улыбнувшись, продолжил нашёптывать:

— Эльф расписывает, отчего заявился на встречу в одиночестве. Полагает, что раз лунги дали слово, то не нарушат его…

— В этом ему повезло.

— Но на юго-западе его возвращения ожидают другие культисты и вооружённые духовные рабы, посему лучше не принимать «поспешных» решений… теперь обсуждают тот конструкт по подчинению духовных рабов, что обнаружили Тайли и Морка в хижине Вирсан. Уверяет, что конструкт действительно принадлежал ему, что он и создал чертёж, но внёс тот в сборник заклятий, который заточил в надёжном месте, и не может взять в толк, как Вирсан раздобыла книгу… Элезгор сообщает, что надёжное место для подобных заклятий одно – это голова творца, самые потайные мысли…

Мизраэль молча слушал друга и опечаленно вздыхал, ведь тоже когда-то не удержался и начертал заклятье врат на превосходном пергаменте, то самое заклятье, что послужило причиной всех злоключений Предела (по мнению великого второго аркана Хатра). Если бы только белый волк смог остановить свою руку, осилил бы не дотягиваться до пера в тот вечер, но нет… К сожалению, если какой-то чертёж пришёл на ум магу, подельнику майна, то рано или поздно задумку придётся выразить в словах, символах, рисунках, иначе она сведёт с ума несчастного колдуна. Полностью впитает всё его существо, станет единственной идеей, всепоглощающей и разрушительной, затирающей границы разума и бытия. Поэтому многие маги неосознанно ступают на путь чёрного и нечестивого чародейства – когда заклятье водворяется в голову, избавиться от его влияния, от следа, очень трудно, не нанеся при этом чертежа на любую поверхность, чем угодно доступным, хоть по собственной плоти своей же кровью выписывая каждый знак.

С Рубиновым Джневом всё было не так. Всякий его конструкт мыслился как заклятье положительное, пропитанное благими намерениями, но на деле всё оборачивалось совершенно другой стороной, полной противоположностью. И что бы эльф не выводил на бумаге, чертёж постоянно превращался в могучее проклятье.

Почему-то считается, что творить зло гораздо проще, нежели вершить доброе. Джневу, наоборот, мрак всегда давался с великим трудом, но погонщик рабов по-прежнему сочинял лишь скверные заклятья, прилагая воистину гигантские силы, дабы переломить своё естество. Дух его грезил о прекрасном и светлом, но тень чёрного мага опережала владельца на три вехи вперёд. Разве при таких условиях прорастёт семя благодати, заботливо посаженное в самые плодородные почвы? Темнота – и призвание, и тюрьма, и тяжкое бремя для Джнева. Но он любил свет сильнее всего, сияние звёзд, блеск Дион и Цер, как и каждый представитель высокого происхождения.

— …да, это так, – скорбно подытожил илар. – Я действительно написал когда-то целую книгу с такими заклятьями, а уничтожить оные без последствий для создателя не представляется возможным, поэтому я её спрятал. Неудачно, видимо. Но это не великая беда, я разберусь со всем лично. Во всяком случае, это мои чертежи. Я их начертал, и отвечать за них перед судьбой, совестью, звёздами и богами тоже мне.

Элезгор и Металлия только хмурились на откровения Джнева, одинаково скрестив руки на груди.

— Ладно. Довольно, – вдруг прервала его Великая Госпожа. – Хватит рассуждений, пора заняться делом.

Она поверить не могла, что худшие слухи подтвердились, и едва ли не всякое опасение из раздела предчувствий перетекло в разряд того, чему быть. Элезгор выглядел неприступно. И, не поверженный, он будто знал каждое слово до того, как наездник его произнесёт.

Металлия, бросив последний печальный взгляд на Валентора, направилась к Джневу. Дойдя до эльфа, она протянула ему руки, словно предлагая сковать себя, чем вызвала игривую улыбку погонщика рабов.

— Хочешь, чтобы я руки тебе связал, Аман-Тар? – насмешливо изрёк Джнев. – А зачем? Чтобы ты разорвала путы в любой угодный момент? Могу сделать это лишь ради твоего удовольствия, коли тебя такое прельщает. – и скользнул бровью вверх.

Женщина ничего не ответила, даже искрить злобно глазами не стала на наглеца и одаривать его хоть каким-то вниманием. Илар передал Бриллу суму, до отказа забитую различными бумагами и документами, подскочил к собственному бауну, опережая Металлию, желая помочь ей взгромоздиться на спину животного. Но, как и в случае с Мизраэлем в далёком прошлом, госпожа пятый аркан безразлично и показательно обошла эльфа стороной, и уселась на зверя сама, без посторонней помощи, с противоположного края. Джнев на редкость заносчиво хмыкнул, сам взобрался в седло, и питомец его начал поднимать задние ноги, из-за чего Металлии пришлось крепко обхватить илара за торс, дабы удержаться на месте.

Валентор не смог долго любоваться тем, как эти двое удаляются от стоянки. Имперец приблизился вплотную к Элезгору, развернулся спиной к Джневу с Металлией, и тихо прошептал:

— И что? Ты позволишь ему уйти вот так просто?

— Таков и был наш план.

— Мне не нравится, как он себя с ней держит. Я не хочу отдавать её во власть этого проходимца.

— В его власть? – посмеялся Проводник. – Бедняга и три раза до двадцати пяти счесть не успеет, как всецело окажется во власти Тайли. Будто ты её не знаешь!

— Этого-то я и страшусь.

Элезгор уже привычно нахмурился и двинулся на возвышение к руинам башни, в то время, как Брилл тушил костёр.

Джнев, спокойно и твёрдо рассекая тьму на бауне, повёз Металлию прочь от друзей, от малого круга, от какой бы то ни было уверенности, бороздя заросли высокой, сухой травы, которая венчалась пушистыми, нежно-коричневыми кисточками и подтверждала своим наличием близость истинных вод. Однако и этого воображаемого моря из прибрежных растений оказалось достаточно, даже сверх меры, чтобы почувствовать одиночество. Бессмертие и одиночество – верные спутники друг другу и лучшие друзья, возлюбленные попутчики. Металлия никогда не спешила окунаться с головой в Лассу, вряд ли кому-то, даже ей, майндзуру, удастся выбраться сухой из настолько ядовитых ручьёв.

— Госпожа, отдай мне то, что лежит у тебя в кармане, не испытывай судьбу, – самовлюблённо пропел Джнев, пристально смотря вперёд и наблюдая за горизонтом.

Несомненно, разве мог Элезгор «так просто» отправить Металлию неизвестно куда, да ещё и в ненадёжном сопровождении? Нет, никогда. Она протянула эльфу кольцо великого Проводника, массивное и хитросплетённое, украшенное крупным и тяжёлым кристаллом илим-талаума, и Джнев аккуратно принял вещицу из рук женщины.

— Как безыскусно и уныло… – немного разочарованно вымолвил господин-погонщик рабов.

Посредственные чары отыскивания – это совсем не то, к чему готовился Рубиновый эльф, и совсем не то, чего он ожидал от талантливого и прославленного Элезгора. Скорее наездник на бауне предположил бы, что получит стрелу промеж глаз или в затылок при удалении от стоянки лунгов, как сомнительный прощальный подарок. Или, в крайнем случае, тычок от Металлии, от которого не сумеет так просто оправиться. Возможно, что этот подброшенный перстень – всего-то проверка способностей илара, в которых, бесспорно, принялся бы сомневаться каждый, не получивший надлежащего заверения его словам. Джнев надел кольцо на указательный палец, поверх перчаток, но то всё равно было слишком большим для погонщика. Посмотрел пару раз на неровные, необработанные грани минерала, превозносимого дальними светлолицыми сородичами эльфа, затем снова поднял взгляд на небеса, усеянные звёздами, и заговорил:

— Знаешь, госпожа, Ласса не желает тебе зла, и кому бы то ни было. Так что, прошу тебя, просто расслабься и наслаждайся поездкой, ведь я – величайший маг, а ты – первая, среди воинов. Неужто, это – не великая удача, что мы сидим вместе, в одном седле?

Хозяйка ясного близнеца, плотно опоясывающая одной рукой торс Джнева и тоже следящая за блестящими звёздами, огорчённо искривилась. Она, может, и желала в тот миг обнажить Тельмасс, позволяя небесным огням сверкнуть ещё раз на отполированной поверхности клинка перед тем, как меч напьётся непокорной крови и померкнет, но не могла позволить себе подобную роскошь. И почему каждый встречный на её пути мужчина непременно мнил себя самым дерзким и остроумным? На деле, что этот жалкий маг осилит противопоставить ей? Колдовство? Судя по его же заявлениям, Джнев всего лишь конструктор, не чтец вовсе. Однако, прочти он и все возможные заклятья Митсилана – те не смоги бы уберечь его чванливую голову и спасти от бегства с собственных плеч. Здесь вернее обращаться за поддержкой не к заклятьям, а к богам, которые тоже мало чем помогут против гнева древней.

— О, да! – насмешливо воскликнула Дрейк, невольно и нехотя ввязываясь в предложенную спутником игру, ведь это так «в стиле лунгов», хоть и происходит не в чисто лунговской среде. – Величайший маг вселенной! Звёзды задрожат, надуются от зависти и лопнут, лишь единожды взглянув на твой священный лик!

— Продолжай, Аман-Тар. Твои издёвки меня только ободряют, а путь предстоит не близкий. Не хотелось бы уснуть верхом.

— Все величайшие маги давно пали, погибли. Они сокрушены, полегли в безымянных могилах, рядом с такими же славными и могучими воинами… – уже опечаленно и удручённо выговорила Металлия, – …ещё задолго до того, как мы с тобой ступили на земли Митсилана, и уж точно до того, как разделили одно седло на двоих. Мы им не чета, даже не блёклое, размытое отражение. Так что, и не мечтай о величии, надежды целее останутся.

Джнев ухмыльнулся.

— Ты не веруешь мне, так? Полагаешь, я стремлюсь покрасоваться? Я…

— О, нет, прошу, избавь меня от подробных рассказов, взамен лучше вручи кинжал. Желаю лично вонзить его себе в грудь. Дабы не слушать твоё жизнеописание, эльф.

Илар громко и радостно рассмеялся, чем озадачил собеседницу. Затем обернулся назад, но не для того, чтобы взглянуть ей в лицо, просто хотел оценить обстановку. И, сочтя, что уже отошёл на приличное расстояние, с которого самые чуткие лунговские уши не смогли бы расслышать даже малейший звук, снял кольцо Проводника со своего пальца и равнодушно выбросил его в сторону зарослей.

— Эй! Что ты делаешь?! – возмутилась Металлия. – Элезгор очень любит это кольцо!

— Пожалуй, тебя он любит больше, – усмехнулся погонщик рабов, чем вызвал ужас и безмолвное оцепенение соседки по спине бауна. – Видишь, госпожа, в том, чтобы не быть лунгом, тоже имеются свои преимущества: например, поистине говорить всё, что пожелаешь. Это – свобода, вкус которой тебе познать не представится вовсе.

Джнев резко развернул своего питомца и двинулся на юг. Он высоко забрался, удобно располагаясь в седле, сделанном специально для заказчика, и часто задирал нос, желая поглядеть на пересечения звёзд, вверх. Но Металлия думала, что, постоянно смотря на небеса, легко можно пропустить маленький камушек у себя под ногами, который и послужит первопричиной губительного падения. С такой высоты вполне смертельного. Только не для лунга, разумеется, что никогда не высказывает всего, прибережённого на сердце, зато крепче держится за узду, и за жизнь.

По пути добротно поспорив о неоднозначности ситуации и приступив к обсуждению фигуры Джнева, лунги удалялись от развалин старинной деревни. Они хотели держаться поодаль от Лассы, в особенности от Чаттира Дана, главы культа, и от духовных рабов, но изначально недооценили противника, невзирая на то, что тот никогда не планировал именоваться врагом. Только Брилл старался прочесть хоть что-то из переданных материалов во тьме ночной. Неожиданно, сквозь смех и нервные, неровные шутки о Рубиновом погонщике рабов, Элезгор опомнился:

— А где Валентор?

Норвагорн, уже вдоволь истерзанный сомнениями и тревогами касательно и его последней ученицы, и предпоследнего патнира, выпалил:

— Я думал, он с тобой. Ну, нет! Мерзкий, наглый мальчишка сбежал!

Все присутствующие молчаливо и смятенно переглянулись, затем скользнули каждый ясным взором по округе, так и не выискав нужных следов и не расслышав желанных звуков.

— Нет, – сурово процедил сквозь зубы мастер меча. – Мальчишка отправился следом за Тайли. Он нам всё предприятие испортит! Он выдаст нас! Я иду за ним.

— Спокойно, – проговорил Мизраэль, водружая руку на плечо друга и слегка сотрясая всё его тело.

Светлый господин решил занять позицию невозмущения, стоило ему только раз взглянуть в хитрые глаза Элезгора, который если и не являлся пособником в побеге человека, то точно что-то по этому поводу успел сообразить.

— Он всё нам испортит! Провалит всё! – продолжил наступать возбуждённый Норвагорн. – Он нетерпелив и самонадеян, и напрасно! И в итоге где-нибудь в пыльных и захламлённых чертогах Архива соктны занесут в летопись мироздания: «всё погибло из-за имперца, за которым не уследили господа-великие арканы».

— Ты словно себя сейчас описал, тан чатар, – усмехнулся Элезгор, не изменившись в лице.

— Поистине, а что бы сделал ты на его месте? Не гневайся, лучше усмирись. Расслабься, – улыбнувшись, добавил Мизраэль.

Норвагорн недоверчиво скорчился и уставился на Великого Проводника, всем своим видом требующий немедля раскрыть, в чём тут заключался коварный умысел.

Но ответом ему сослужила лишь тишина. Одна на двоих, что с хозяином мрачного близнеца разделила в тот же миг его подруга Металлия, правда, уже в иных краях, за холмом, за густой травою, у берегов ручья (о чём черноволосый знать не мог, никак).

— Принц недомолвок и намёков, – пренебрежительным и брезгливым тоном вышептал мастер меча, обращаясь к первому аркану Архива.

— Принц? – насмешливо оскалился Мизраэль. – Да он – их отец-созидатель.

Отойдя от общего круга поодаль, но так и не ринувшись вдогонку за беглецом, Норвагорн взялся пожирать сам себя, вооружившись за место клыков осколками опасных раздумий. Что, если Ткачом окажется Роматт Туарлатор? Сколько в этом вины повелителя клинков? Ему следовало относиться мягче к подопечному? Быть уступчивей, внимательней, более сговорчивым? И из-за его ошибок под удар попал весь Предел? Неужели… неужели всего лишь такая незначительная малость, как жестокость в отношении с учеником, могла приютить на своём основании массу пороков, и дать прочный фундамент для их вызревания? Но ведь Норвагорн никогда не стремился намеренно, осознанно причинить кому-то боль, неважно какую… и если Мизраэль уверенно знал, что, покидая Предел, покидает и личную зону ответственности, то как тогда при схожем раскладе Сэну эту область позади оставить?

Второй аркан Мирн Хатра легко и безошибочно отыскал друга среди плотного кустарника и по одному взору на его бледный лик угадал все мысли чааруна.

— Там сказано… – прошептал Норвагорн, имея в виду кипу документов, что вручила древним Ласса, – …что Ткач – это лунг, сомнений нет. Изувеченный и изуродованный, едва передвигающийся без посторонней помощи. И что ныне его окружает культ из последователей малого происхождения, возомнивший вдруг тщедушное чудовище подлинным божеством. Отменный выбор объекта обожания! Как полагаешь, каковы его истинные намерения? Даже если… даже если у него наше заклятье врат, разве нужно оно ему? Нет. Его интересует что-то кроме чертежа. Меттерн и пал-силбани… что за мрачные цели у Ткача? И, неужели, я всему виной?

Мизраэль добросердечно усмехнулся и упёрся руками в бока.

— Ты, сомнений нет, великий и могущественный лунг, но отнюдь не центр мироздания. Не всё происходит потому, что как-то связано с тобой… А, что до Роматта, то он погиб очень давно. Иного выхода у него не имелось в запасе. Иного выхода клятвопреступнику не дано.

Задумавшись ненадолго и посчитав, что подобная речь – утешение малое и худое, светлый господин покачал головой и удручённо произнёс:

— Добро пожаловать на необтёсанную скамью вины и ответственности, присаживайся рядом со мной. Но, отчего-то, ответственность всегда остаётся немой и безответной, когда молишь её хотя бы подарить намёк на то, как можно исправить положение.

Друг сочувственно похлопал мастера мечей по спине и удалился, благодушно предоставив тому возможность побыть наедине с собой и собственноручно во всём разобраться. Или лишь освободил на время пространство: некий волшебный котелок, где бы заварились тяжкие и неудобные чувства. Одному, конечно, с ними не совладать, но, если разрешить бурлению стихнуть, а жиже дать отстояться, эту отраву будет легче расхлебать, не давясь. С чем Мизраэль ознакомился не понаслышке.

— Немая вина… но, лучше бы, не моя… – в одиночестве молвил Норвагорн.

Посередине ночи повстречавшись с лунгом-хозяйкой духовных рабов и одним ицолем, Джнев и Металлия продолжили движение на юг уже в компании из отверженных, будто с поражённой плотью, заведомо умерщвлённых. Госпожа пятый аркан никогда тесно не содействовала ни со скадами, ни, в особенности, с духовными рабами, и, завидев ещё издали мерцание их жутковатых бельм, невольно сжала в кулак руку, которой держалась за куртку Джнева. Тот, слишком проницательный и внимательный для лунгидзура, охотно улыбнулся, отметив такой неловкий жест. Возможно, он даже хотел бы возложить свою крепкую мужскую ладонь на изящную кисть Металлии, ободряя её тем самым, но мудро воздержался от подобных действий, ибо опасался последующей реакции той, которую неспроста прозвали Металлическим Драконом.

— Только не говори мне, эльф, что и этим смертным Ласса не желала ничего злого, ровно, как и ты сам, – шептала хозяйка ясного близнеца на ухо Джнева так тихо, как только могла, в надежде, что её речи останутся между ними, а не превратятся в общее достояние.

— Смертные… – высокомерно усмехнулся илар, – какое тебе дело до смертных, Аман-Тар, госпожа? Жестокая насмешка судьбы – даровать разумным сущностям жизнь, но быстротечную и, зачастую, проносящуюся мимо. Что это за жизнь такая? Разве способен целостный разум смириться с тем, что когда-нибудь его сотрёт безразличный и костлявый палец всепоглощающей смерти? Но жизнь людей проходит в муках и стенаниях. И я оказываю им милость, добавляя горестей своим кнутом. Так они хотя бы не жалеют о том, с чем расстаются. Они желают проститься с этим.

— Что ты знаешь о жестокости? – разгневанно прорычала Металлия.

Джнев ходил среди Лассы, хоть и не принадлежал этой стихии, тогда как Моря Бессмертия омывали лишь превосходные тела лунгов и ицолей – самых высоких по росту и по происхождению. Эльф может сколь угодно бегло сочинять поэзию на хатре, может изъясняться, как заправский древний, но сам от того не вылиняет в белый.

— Кое-что знаю, поверь. Но ты вроде как не желаешь слушать мои истории, предпочитая им болезнетворные объятья кошмаров. Боишься моего сат?

— Что? Это возмутительно! Сат – удел лунгов, и к тебе оно никакого отношения не имеет. Ну… разве что, срединной буквой соприкасается с тобою, однако с более звонкой заменой первого и последнего звука, напыщенный ездок.

Госпожа пятый аркан имела в виду эльфийское седалище, ведь лунги редко используют неприметные словечки, наподобие «зада», за исключением Норвагорна. Но Джнев понял всё и сердечно рассмеялся, не принимающий нападок Дрейк всерьёз, потому как долгое время провёл среди подобных ей, если не сказать, что почти всю осознанную жизнь. Сам стал частью иного мира, которым не был порождён. Не посчастливилось, не улыбнулись звёзды.

— Ты слишком высокомерен и заносчив для илара, – уже расслабленно и игриво отчеканила Металлия, нырнув в омут, исплаванный ею вдоль и поперёк. – И ужасающе легкомысленно отзываешься о том, чего толком понять никогда не сумеешь…

Джнев, окинув взором ярких, светло-голубых очей небольшой отряд вооружённых духовных рабов, давно расставшихся с отголосками веселья, и жестокости, и страданий, заявил:

— Члены Лассы растратили все свои средства на мечту. Многие твои н’талы пали, перевозя и добывая меттерн и пал-силбани. И всё ради того, чтобы прочие могли добраться до Редела. Но, разве это не благородно? Разве не такое поведение чтут и восхваляют лунги? Они пожертвовали своими сокровенными, бессмертными жизнями… а ты жалеешь каких-то смертных и печёшься о них.

— Путь в Редел – личностная тропа каждого, а не массовый ход безумцев! Не процессия уязвлённых поражением плоти!

Хозяйка ясного близнеца близилась к тому, чтобы закипеть и разъяриться, но и ночь близилась к завершению. На востоке забрезжил блёклый рассвет, небеса подкрасились осветлёнными, розовато-пунцовыми оттенками, и впереди женщина узрела необычайную постройку. Длинные, рослые руины маскировались на горизонте чёрным, устрашающим пятном. И, при подступе к воротам, Металлия недоверчиво нахмурила носик.

Перед путниками вздымались колонны, составленные из блоков тёмного гранита, устремляющиеся ввысь и смыкающиеся над макушками шествующих стрельчатыми арками, которые в свою очередь продольно соединяли перекладины. Основания столбов, что в обхвате превышали стволы самого исполинского древа Предела, уходили глубоко под землю, и кое-где предусматривались даже спуски к катакомбам. Вся конструкция именовалась могильным остовом, потому, что с высоты птичьего полёта напоминала объеденную грудную клетку, и служила когда-то для захоронений знатных господ у южных эльфов, культура и быт которых погибли с годами, но не это место. Металлия запрокинула голову, наблюдая, как раскачиваются на слабом ветру вытянутые обрезы ткани, когда-то бывшие настоящими знамёнами доблести, теперь же представляющие собой посеревшее, ветхое полотно.

— Мы пойдём сквозь могильник? – сердито спросила госпожа пятый аркан. – Здесь же воняет протухшим майном.

— Ты ведь не чуешь его призывный аромат, – усмехнулся Джнев.

— Да. Но хорошо знаю, что говорят о нём те, кто чует магию.

— Усмирись, госпожа. Я знаю, что делаю, и куда тебя везу, тоже знаю превосходно. Мы пройдём здесь. Видишь ли, у меня имеется договор с одним…

Поскольку многие участники Культа действительно растратили всё добро, как и всё доброе, что имелось у них в запасе (вплоть до душ) на добычу и перевозку запретных материалов, через которые Ласса надеялась достучаться до Редела, в рядах вероотступников ощущалась острая нехватка массы необходимого, даже первостепенных вещей. К примеру, крепкого и надёжного вооружения, доспехов.

Металлия сразу приметила, что клинки, коими наградили безмозглых духовных рабов, как-то странно загибаются, и профиль их не напоминает никакое другое оружие, ходящее по просторам Предела. Оказывается, Джнев выменял всё обмундирование для рабов у смотрителя могильного остова, взамен всего лишь на одно своё заклятье. Стража звали просто Молителем, и, в отличие от собственной культуры и происхождения, он никуда не делся, исправно следя за вверенным постом и ведя все необходимые службы в одиночку.

В давнопрошедшие, незапамятные эпохи, когда погода была более сухой и жаркой, эльфы южных границ Предела отменно бальзамировали тела умерших собратьев высокого ранга, выставляя трупы напоказ в длинных могильниках, словно перед самой природой хвастаясь и мастерством, и «истинным» бессмертием. Затем, в следствии изменений климата, моровых болезней и прочих неурядиц, коренные эльфы покинули близлежащие земли, породнившись и с высокоразвитыми ныне жителями Инлир Ли Она и Крам Аэля, так же, как и с дикими озёрными обитателями, став их общими предками. Но центральный могильник так никогда и не был заброшен окончательно, за ним всегда приглядывали отпрыски особенной семьи. Теперь должность верховного жреца занимал старый и бледный эльф – «Молитель», давно позабывший свое истинное имя, как и благотворное влияние солнечных лучей на кожные покровы, таящийся по большей части под поверхностью и выбирающийся наружу только в ночную пору. Один, последний из рода.

У него-то Джнев и сторговал за единственный чертёж множество доспехов и мечей славной, тонкой работы, наряду с правом беспрепятственно проходить через могильный остов и даже укрываться там по мере надобности.

— Ласса могла стереть погребальный комплекс с лика Мирсварина, но не сделала этого, – возвестил Рубиновый Нараут, будто стараясь оправдать объединение, что так нравилось ему.

— И что же ты предложил смотрителю взамен? Что за чертёж? – настороженно прошептала Металлия, но Джнев ничего ей не ответил, только коварно улыбнулся.

Если бы госпожа пятый аркан не сидела за спиной эльфа и видела ту улыбку воочию, то сразу бы всё поняла, получила бы убедительное подтверждение догадкам. Солнце на востоке блеснуло первый раз на сегодня, но для процессии настало новое тёмное время – время спускаться в подземную часть могильника, ведь именно туда и вела дорога сквозь остов.

За завершительной ступенью обширной лестницы перед всадниками распростёрлись подземные чертоги вечности. Мрачный обсидиановый дворец, в глянцевых поверхностях которого не отразится ничего, кроме обветшалого облика поддельной молодости, какой-то скованной, не свежей вовсе. Да, тела павших эльфов, ровно, как и их богатые убранства, неплохо сохранились благодаря умелым стараниям бальзамировщиков и однообразным условиям в туннелях, местному сухому воздуху, но всё-таки они уже не те, что прежде… при жизни, при свете дней. Кожа почивших посерела, кое-где приобрела удивительный синеватый оттенок, лица осунулись и иссохли, выпячивая каждую острую косточку. Этого желали ныне мёртвые, отправляясь в последний путь? Прослыть уродливыми статуями, обличающими гримасу смерти, осмотреть которые способен почти каждый зевака, заглянувший сюда «на огонёк»?

Прямо в стенах, посреди украшенных пустот, в царственных позах разлеглись (и, наверняка, крайне замедленно разлагались) многочисленные представители верхушки эльфийской власти второго покрова: великие короли и могучие воины, верховные вожди, их жёны, любимые дочери и сыновья, жрецы и жрицы, окружённые избранными слугами и полчищами рабов малого происхождения, которых принесли в жертву на смертном одре господ. Тусклые столбы белого света, проникающие в подземный город сквозь решётчатые выемки под потолком, размытыми полосами разрезали пространство, наделяя пыль белым ореолом, и она кружилась в танце, словно стайки крошечных медуз, взбодрённых солнцем.

Джнев разжёг пламя в малом светильнике на шесте и водрузил его в предусмотренный для таких целей паз седла, владелица рабов и ицоль взяли в руки по факелу. Продвигались через склеп напрямую, не петляя и не уходя с центральной галереи.

Вот уж точно, «это будет долго и медленно, и не без удовольствия я проведу тебя сквозь тьму» – неожиданно Металлия вспомнила древние слова, что примерещились ей однажды в Тчеланском путешествии под руководством шаманки Джол. Правда, сейчас ни о каких удовольствиях и речи идти не могло…

На подступах к главному перекрёстному залу, соединяющему две основные дороги могильного города, Джнев занервничал, точно так же, как и его баун Хакамора. По спине илара пробежался лёгкий холодок, как будто навеянный погребениями вокруг. Но, на самом деле, эльф хорошо понимал природу таких ощущений, незачем гадать по звёздам или угадывать вслепую – настораживал пробуждённый, недремлющий майн, его ропот слышался во всяком тихом, отвлечённом звуке. Немудрено, ведь чертёж Джнева понадобился Молителю вовсе не ради молитв и ритуальной шелухи…

Шагающая возле бауна хозяйка духовных рабов встревоженно обнажила клинок и принялась озираться в поисках причин общей напряжённости. Металлия, тоже почувствовавшая неладное, старалась держаться безмятежно и не подавать вида. Она не высвободила тут же ясного близнеца, не вырвалась из-под опеки надзирателей и не кинулась на разведку. Ибо кому нужен лишний повод для размолвок в своих же рядах? Но выученная правая рука сама упала на черенок меча, застывая на привычном месте.

Впереди виднелась огромная металлическая клетка, свисающая с потолка и по форме своей напоминающая виноградную гроздь. Её полость до краёв заполняли выпирающие из-за прутьев конкреции кристаллов эльтекрима, которые когда-то непрерывно излучали блёклое, сине-белое сияние, померкшее ныне. Очередной отпечаток былых лет, более славных и благополучных. На этот день минералы уже не одаривали могильник мистическим светом, только отражали бликами и переливами тот, что выливался из полусферических окон на куполе, по ободу испещряющих кружевом весь свод, добавляя ему невесомости. Кристаллы давно потухли, и их облюбовали маленькие белокрылые бабочки, проникшие в склеп через отверстия и воздуховоды и спящие на металлическом каркасе.

Прямо под светильником из эльтекримов сходились две узловые дороги могильника под прямыми углами, и в точке их сочленения значились сложные письмена, изящно оформленные и составленные в геометрические фигуры. Прежде они служили путникам своеобразной картой, теперь же на землях Предела не осталось никого, кто, зная язык местных племён и минувших народов, пожелал бы при этом заглянуть под землю и прогуляться по коридорам в компании мертвяков.

Джнев чуть наклонился к женщине, идущей рядом, и прошептал ей на хатре:

— Эр’рла мин доррис, – что вообще не имело дословного перевода на часлнат, и несло в себе скорее некое предупреждение, наподобие «будьте внимательны и держите ухо в остро».

Металлия усмехнулась, ибо даже без заговоров и просьб уши эльфа слишком остры по знаку рождения. Внезапно в глубинах залов что-то зашевелилось, зашуршало, и Дрейк улыбнулась, подумав, неужели ей опять придётся сражаться во имя собственных пленителей, которым отчего-то всегда выходило боком любое «содействие» с ней. Но, на сей раз, она нашла саму себя в более выгодном положении. Расселась вот на спине бауна, обвивая пальцами рукоять меча, вместо того, чтобы стоять на коленях с шеей, зажатой между вражескими клинками.

Сперва Джнев решил, что навстречу им вышел Молитель, но вскоре услышал вновь тревожные звуки где-то вдалеке, под пеленой кромешного мрака. Судорожные и бесконтрольные, они дополнялись звоном кольчуг и лязгом доспехов, и илар разочарованно нахмурился, сводя в гневе брови. Погонщик рабов потянулся к своему необычайному копью, наконечник которого был также чванлив и также разряжен, как его хозяин, хвалясь сразу и крюком, и изогнутым полумесяцем лезвием. Орудие, что его зеленокожие собраться выставляли против всадников, по большей части использовалось эльфом для разборок с подопечными, без надобности покидать седло и спускаться на бренную землю. И, как только Рубиновый крепко ухватился за древко копья, на перекрестие уже выползло отвратительное создание, едва волочащее собственные руки и ноги.

Пустые глазницы ведомого горели ярким синим огнём, искрящимся зелёными блёстками майна, и тварь эта, ничуть не заботясь о тайне присутствия и ничего не стесняясь, страшно шумела и хаотичными действиями спугнула праздных, сонных бабочек. Они вспорхнули мигом, словно один живой организм, наполняя пространство высоких, но весьма узких коридоров истончёнными, полупрозрачными тельцами. Чудесное зрелище растаяло так же скоропалительно, как и разыгралось перед глазами, и бабочки взмыли вверх, уносясь на волю сквозь решётки полукруглых окон купола. Занавес, созданный насекомыми на мгновение, поднялся и обличил невзрачную правду. Навстречу путникам вместо приветливого господина умертвий вышагивали сами мертвецы, почему-то больно живые, вертикально стоящие.

Синекожие и пепельно-серые, они по-прежнему обладали довольно неплохими телами, за редким исключением немногих, не столь умело забальзамированных и начавших гнить. Металлия, не единожды такое видавшая и изучившая нежить со всех сторон, насмешливо хмыкнула и надменным тоном изрекла:

— Молодец, эльф, великий вселенский маг! Что это за заклятье было, говоришь?

Поводырь рабов, лунг по имени Ривнига́ра Акация, или же просто Ри́вни, жестами внушила послушным питомцам, что тем пора бы заняться делом и расчистить путь для господ. Духовные рабы, люди по большому счёту, покорно и безвольно обнажили мечи наперекор нежити – первым владельцам артефактов. Будто оружие лично восстало против хозяев, эльфов-мертвяков, когда-то его же сковавших, и выдвигало вперёд своё острое слово – разящий клинок.

Джнев слегка улыбнулся, ведь происходящее напомнило ему о настольной игре, распространённой на востоке, его отчизне, где на разноцветном поле расставлялись фигурки, символизирующие то или иное военное подразделение, и затем статуэтки сражались друг с другом, перемещаемые рукой игроков, покровителей… господ. Богов? Перед эльфом теперь распласталась новая арена брани, на которой роль истуканов отводилась живым и неживым, а у них под ногами взамен чёрно-белых квадратов будто бы красовался его треклятый чертёж. Отпечаток конструкта, перемешанный с майновой пылью и золой от бумаги из сборника Джнева, вот оно – истинное удобрение для разрастания нечистот?

Вначале Металлия решила, что ничего серьёзного не приключилось – подумаешь, кучка смердящей нежити. Разве она осмелится просто сравниться, не то, чтобы соперничать с теми ужасами, которые развернулись на сцене Эль’Тариота во времена Ранд’юра? Тогда даже запах смерти, что пропитал светлый город насквозь, ещё долгие луны не мог выветриться под натиском солёных вихрей, непрерывно дующих с Залива Змеи. Стоит ли упоминать о влиянии майна? Куда этим эльфийским мумиям и ветхим человеческим трупам до костяной армии Нин?

Но, обернувшись пару раз и пристально осмотревшись, древняя проворчала:

— Взгляни назад, великий маг Предела.

Джнев, знающий уже доподлинно, что за картина его дожидается, перевёл взор за плечо Металлии, и ещё сильнее помрачнел, если такое вообще возможно. В тот момент отряд духовных рабов скрестил оружие с первой волной нежити, но Лассу окружали несвежие новобранцы мертвецкого воинства, многотысячным роем заполоняющие все четыре стороны перепутья. Коридоры подземного города затопил лязг доспехов и крики людей, ряды нежити всё смыкались, сужая исхудавший промежуток между пришельцами и гниющими останками. Ривни Акация, уцепившись за поводья Хакаморы, заявила:

— Ты должен во что бы то ни стало отвезти Великую Госпожу к Культу, – и, сверкнув разок полубезумными глазами, ринулась в бой.

Металлия, изобразив на лице нечто страдальческое и чуть ли не оскорблённое, обнажила клинок ясного близнеца и собиралась тут же выпрыгнуть из седла, явно давая понять, что не позволит культистам прикрывать собственную спину и не намерена пережидать стычку, бездействуя. Но Джнев задержал её могучей левой рукой, на редкость наполненной силой для лунгидзура-мага.

— Нет, мы уходим, не дозволю тебе блеснуть мастерством, ведь ты мне такой возможности не подарила, – лукаво произнёс он, натягивая поводья бауна и направляя зверя в тёмный, едва заметный туннель.

Джнев неплохо разбирался в сложном узоре коридоров и троп подземного города, ведь провёл здесь немалое время, заинтересованный обстановкой и той небывалой пеленой былых веков, что заботливо окутывала каждый камушек и каждый уголок, словно плотной и прилипчивой паутиной. Густоплетёной и белой, такой, в которую никто не пожелает угодить, ведь потом потребуется много сил истратить и много труда вложить, чтобы до конца очистить одежды от нитей. Но, как и любого мага, Рубинового Джнева вдохновляли странные вещи, и он мог днями бродить по длинным, безмолвным дорогам могильного остова в поисках чего-то неуловимого и прозрачного, погружённый в собственные мысли, в тишайшей компании родовитых и почтенных мертвецов. Будто бы чувствовалось чьё-то присутствие, однако, мнимое. Ведь трупы эльфов – лишь личины, иссушенные оболочки. Глаза, вроде бы, и есть, но уже не так ретиво видят, как при жизни – их заменили раковины и драгоценные камни, а голос изо рта изъяла смерть. И нечем его возместить.

Теперь знания карты катакомб пригодились зеленокожему, и он уверенно руководил бауном сквозь непроглядную тьму. В узком и затхлом проходе светились только красные зенки Хакаморы и одинокий фонарь Джнева.

Ривни Акация, на пару со спутником-ицолем, последовали за погонщиком рабов, отражая нападки нежити. Перед всадниками вспыхнули сине-зелёными огнями пустые глазницы поднятых мёртвых, которые простирали к ездокам костлявые руки, увитые лохмотьями из кожи и бинтов, и пытались вытянуть из седла ещё живущих. Илар отбивался от самых настырных копьём, без лишних раздумий и сожалений сносящий нарушителям головы, Металлия очищала от прилипших умертвий спину бауна, на удивление спокойного.

— Что им надо? – прорычала госпожа пятый аркан, но никто не ответил ей.

Всё равно, что вести беседу с безмозглым упырём! Спутники не обращали внимания на её возгласы, а мумии и скелеты просто смотрели своими мигалками из колдовского пламени сквозь женщину.

Рубиновый Джнев в тот момент и сам задавался тем же вопросом: что им надо? Да, за перечень услуг он предложил Молителю совершенный чертёж по поднятию мёртвых (догадаться о чём не трудно), но тот клятвенно уверял конструктора, что не собирается злоупотреблять подношением или чинить беззаконие и беспорядок. Ибо смерть, за которой издревле присматривает Молитель – это обитель порядка и закономерностей, их неотъемлемая природная черта, и хаос ей претит.

Хранитель катакомб желал призвать себе в помощь отряд стражей, подняв десяток-другой старых доблестных воинов, и Джнев счёл сие деяние как вполне допустимое и даже разумное, потому, как место это действительно стояло особняком на землях Мирсварина, всецело отличаясь от прочих религиозных и культовых построек. Помимо того, что остов заключал внутри будто бы истинное сердце эльфийского происхождения, являясь его первым истоком, колыбелью так сказать, так ещё и содержал за стенами многие вехи истории остроухих, наравне с ценностями материального мира. Несметные сокровища легко мог разграбить всякий жадный до наживы и приключений трюкач, особенно сейчас, когда границы Предела сужаются, а безнаказанность плодиться. И что же, позвольте спросить, пошло не так?

— Р-р-р! Гримъялр! – крикнула разгорячённая Металлия, отталкивая ногой одного мертвеца, вцепившегося в полы её пальто.

Сдаётся, когда-то он был почтенным правителем, властелином окрестных земель, и лоб его до сих пор украшали инкрустированные прямо в кожу красные каменья, окатанные полукругом и закованные в золотую оправу. Но, увы, не сегодня… не теперь. Поднятый чужой волей и преисполненный инородными идеями, этот славный господин получил от древней сапогом прямо в нос, из-за чего его голова не удержалась на тонкой, высохшей шее, и просто повисла на лоскуте кожи, перевалившись через плечо. Да, мужчины всегда теряли голову в присутствии Металлии, но не буквально же. Она не очень-то вдохновлялась неравным боем с почившими, рассыпающимися на ходу королями, не способными ни крепко сжимать оружие, ни распоряжаться членами, ни отвечать за содеянное.

— Заклинаю тебя, не покидай места! – злобно зашипел на наездницу-соседку Джнев.

— Довольно с меня твоих заклятий, змей!

Отрезанные от отряда вооружённых духовных рабов, культисты Лассы едва-едва продирались по узкому проходу через непрерывный поток нежити под руководством погонщика с востока. Впереди показался свет, но его явление никого не обрадовало, скорее удручило ещё страшнее. Коридор расширялся, в итоге перетекающий в залу каплевидной формы, и ходячие трупы множились, обступая присутствующих непрошеных гостей. Вскоре мертвяков уже не пересчитал бы самый прилежный счетовод, и Джнев прекратил сопротивление, желающий посмотреть, что же случится дальше, ведь противники не особенно спешили повредить посетителей.

Грозные воины минувших тысячелетий, по-прежнему хорошо сложенные и не истлевшие, обхватили ветвистыми пальцами поводья бауна и повлекли его в сторону залы с мерцающим огнём, гремя причудливыми доспехами. Туннель наполнился тяжёлым, тошнотворным запахом старой, горелой плоти. Этот смрад будто завитками сплетался с красно-рыжими лучами, и затем они уже вдвоём хороводили по спирали бешеный, кружащийся танец зари. Словно в конце коридора притаился алый рассвет, только какой-то скверный, дурной. Такой, коим верховодит оборотное, багряное солнце подземных миров, подогреваемое даже не костями. В нём сгорали надежды, мечты. Зарево сулило беду на всех языках Ассалгота, оно мерещилось Джневу знамением рока.

Но стоило только повернуть голову, и повсюду блестели яркие, синие и зелёные огни майна, заполняющие тела величественных, вчерашних господ, что сами в один взмах ресниц кукловода стали рабами. Нежить людского происхождения выглядела скромно и непримечательно, но и их костяные фигуры, уже не так искусно мумифицированные, облепили искры майна. Молчание и покорность – вот новые знамёна, под которыми теперь будет неустанно сражаться каждый, нашедший прежде в могильнике покой.

Когда Хакамора шагнул в залу, Металлия сразу поняла, чем именно так отвратно смердело – в двух крупных медных жаровнях дотлевали груды костей. Не настолько отлаженно и гладко тут ведутся дела, раз останки несчастных горят в очагах. Видимо, и после смерти имеется шанс досадить тем, кто выше и сильнее тебя. Чем же эти бедняги не угодили покровителю, отчего судьба их не отыскала отклика в сердце даже священнослужителя?

Сам повелитель подземного города, бледный, но живой, один из немногих здесь, в ком ещё текла настоящая кровь (а не лишь потоки майна), расположился на старом кресле, восседая на нём, будто на истинном престоле. На цепи рядом с владыкой, прикованная за шею, словно ручная собачка, растянулась синекожая эльфийская женщина. Богато украшенная, в изысканной короне, лучи которой вздымались вверх, она чуть прикрывала лицо занавесью из нитей с бусинами, выставляя при этом фигуру на всеобщее обозрение, не окутанная даже прозрачными тканями, ради приличий. Но поживиться взгляду там было нечем – всюду выпячивались кости, обтянутые задеревеневшей кожей, и вместо милого женского личика на любознательных взирала маска гарпии, будто отмеченная в довесок клювом – длинным, изогнутым и острым носом. Но волосы наложницы, чёрные и лоснящиеся, подпитанные майном, оставались невероятно красивыми, подвижными, и кукла увлечённо расчёсывала своё достояние тощей пятернёй.

Хозяин погребений, которого Джнев знал под прозвищем «Молитель», сейчас показался илару совершенно незнакомым, чужим. Инородным. Светлолицый эльф изменился, его изуродовал майн, пошатнуло расщепление духа и кощунственное заклятье по поднятию умерших. Из белокожего он обернулся смертельно бледным, все кости повелителя мертвецов проступили наружу: скулы, его крючковатый нос, надбровные дуги. Глаза, напротив, углубились, рисуя под собой густой фиолетовой тенью круги, будто вторя чертам внешности подопечных духовного труженика. Поношенную, но просторную и удобную робу монах сменил на вычурные наряды знати, снятые с кого-то из постояльцев могил.

— Славно! Славно! – жутковатым, высоким и надломанным голосом простонал Молитель, будто проклятую песнь. – Джнев! Джнев, господин! Мы рады тебя видеть вновь. У нас имеется к тебе свежее предложение!

Долгое время он провёл в исключительном одиночестве, и привык говорить о себе во множественном числе, и вот, наконец, Молитель получил законное основание для того, чтобы именно так и выражаться. Вся нежить, поднятая чтецом, всецело разделяла мысли кукловода, желания, чувства, и делала лишь то, что повелит хозяин. Теперь это точно и неоспоримо – мы. Откуда же гримъялр взял столько колдовской силы, чтобы оживить треть подземного города?! Металлия пребывала в закостенелом ужасе, бегая взглядом от одного объекта к другому.

— Дай нам свою славную книжицу с заклятьями. Мы желаем больше твоих чудных заклятий! Взамен даруем тебе жизнь, – Молитель ехидно улыбнулся, укутываясь в одежды из тёмно-кровавого атласа, накинутые поверх плотно обтягивающего наряда, сшитого из кожаных пластин.

Коронованная рабыня, сидящая возле трона на цепи, поднялась на ноги, зашла господину за спину и обвила своими птичьими лапками его плечи. Её роскошные, будто дышащие волосы прядями рассыпались по груди властелина.

— Мы так не договаривались, эльф, – рыкнул Джнев, прищуриваясь и гневно искря глазами.

«Эльф» он произнёс столь же пренебрежительно, как проговаривала это слово Металлия, стараясь то ли поставить на место погонщика рабов, то ли побольнее зацепить его.

— Мы договаривались только об одном заклятье, и вовсе не для того, что ты тут натворил! Я свою часть сделки выполнил, но ты забрал обратно доспехи и мечи, или мне стоит надеяться, что ты вернёшь их? Точно так же, как, полагаю, вернёшь живыми наших духовных рабов, что были вооружены твоими дарами?

— Живыми… здесь нет ничего живого, только мы, – коварно искривляя губы, продолжил Молитель. – Живому здесь не должно быть. Кровь здесь течёт лишь в наших жилах, для прочих это непозволительно. Отдай нам то, чего мы желаем, и уходи с миром. Или мы заберём это с твоего трупа, а останки твои приобщим к нашей семье, и всё равно воцарится мир.

— О чём ты толкуешь, эльф? – надменным тоном вступила Металлия, выгибаясь из-за спины Джнева. – Дороги твоего города полнятся жизнью. Пауки, жуки, крысы, плотоядные личинки, черви, что роют землю – всего здесь в избытке хватает, но ты слишком слеп, чтобы заметить подобное. Если ты так любишь смерть, то я познакомлю вас ближе. Её настоящее имя начертано на лезвии моего клинка! Как тебе такое «предложение»?

— Славно… – негостеприимный хозяин мёртвых протянул любимый зачин. – Женщина лунгов говорит! Джнев, мы теперь желаем твои заклятья и одну из женщин лунгов, что при тебе, – усмехнулся он в конце.

Молитель резко дёрнул цепь, на которой сидела его наложница, и та пала на колени перед господином.

— Великие короли и воины древности, которым мы исправно служили всю свою жизнь, теперь нас слушаются! – громогласно прокричал обезумивший маг. – Их жёны и дочери стали нашими покорными рабынями! Они исполняют всё, что мы испросим! Но мы желаем большего! Мы желаем лунгов!

— Нашёл, кому свои заклятья раздаривать, – прошептала Металлия на острое ухо Джнева. – Но с тобой я разберусь позже. Сразу, как срублю этому гримъялру башку.

Презрительно взглянув на Молителя через плечо илара, Дрейк обратилась к смутьяну заносчиво, так, как и поступают древние:

— Боюсь, старик, я не подойду тебе в наложницы. Ты любишь всё безжизненное, а лишённая головы, я вряд ли смогу ублажать тебя надлежащим образом.

— Ничего, мы пришьём твою голову обратно к шее, – мечтательно и как-то даже томно пролепетал неприятель, и от столкновения с настолько чужеродными фантазиями Металлию передёрнуло. Незаметно для присутствующих, тайно, под её чёрным пальто.

Молитель первым решил, что разговор не стоит свеч, или же тех трупов, которые догорают в жаровнях и играют роль лучин на его пирушке. Едва заметным движением длинного пальца он приказал своим войскам идти в наступление и силой изъять то, чего желал их господин.

— За твои непочтительные речи, лунг, убивать тебя мы будем очень медленно. У нас припасено множество вещиц для бальзамирования, странных орудий, которые можно использовать иначе, погружая в твою плоть, окуная в твою кровь. Вырвем твои зубы, они тебе не пригодятся более, прижжём мясо… – эльф блаженно улыбался, перебирая всё, посетившее его воображение столь внезапно и столь навязчиво.

Пока хозяин грезил о расправе над посетителями, его слуги вцепились в бауна Джнева и двух близ стоящих членов Культа, и поднялся такой шум, что слова Молителя безвредно растворились в гуще битвы. Но Металлия и без того не единожды слышала подобные речи, и если бы всякий раз ей выдавали кардн за угрозу, сказанную в пылу гнева врагом, то она стала бы богаче самой Фай Малан, Мастера митриникийских караванов и Тагинвайр, Госпожи-из-Золота, девятого аркана Хатра, вместе взятых.

Из-за неожиданности ни Металлия, ни Джнев не успели сориентироваться, и нежить повалила бауна наземь вместе с наездниками. Откатившись поодаль от горбатого животного, Дрейк подскочила на ноги, попутно разрубая очередное знатное тулово эльфийского господина пополам. Джнев, чудом сумевший выбраться из-под бауна, что всем весом придавил всадника, сноровисто отсекал головы противников своим копьём, отлично подходящим для такой грязной работёнки.

Ходячие мертвецы ухватились за плечи Ривни и потащили её к колдуну, но вскоре сами остались без рук. Ицоль скрестил оружие с настоящим командиром, представителем военной вершины, рослым и статным даже после кончины, но уже не таким ловким и юрким. Если бы участники зловонной постановки Молителя ещё дышали, если бы в них до сих пор теплилась жизнь, то у Лассы, включая Металлию, не завалялось бы в запасе и надломленного шанса на спасение, но кости нежити скреплял лишь майн, они плохо держались, и ещё хуже сражались, ведь властитель их ничего не мыслил в битвах.

Однако умертвия всё равно представляли серьёзную опасность. Они брали просто числом. И первым пострадал баун Хакамора, в бока и шею которого мертвецы вгрызлись при первой же возможности. Нежить раздирала плоть животного когтями и зубами, растаскивая его тело по сторонам на части, словно фигуру, вылепленную из песка. Несчастный зверь истошно выл, и хозяин его, Рубиновый Джнев, не смог отбить питомца от толпы свирепствующих костлявых.

— Разберись с трупами, эльф, – крикнула ему Металлия.

Она хотела добраться до Молителя, пока другие отвлекают армию мумий и скелетов на себя, ибо какой смысл воевать с теми, кто до стычки с лунгами уже умер разок, или, может, даже не раз? Мёртвые не чувствуют ни боли, ни страха, и ползут вперёд, лишённые всех существующих (и существенных) опор. В достатке владея и энергией, и концентрацией, можно поднимать павших едва ли не до бесконечности, и потому требуется устранить того, кто управляет разгулом нежити, распоряжается их загробным торжеством.

Прорубая дорогу сквозь толпы неказистых захоронённых рабов, Металлия заметила, как к трону Молителя продвигается нечто невообразимое. Выше любого лунга на голову и шире оного в два раза, чудище это всё же смутно напоминало эльфа, по-видимому, когда-то являющегося настоящим великаном. Сказания эльфийских простолюдин ещё хранили отголоски похожей легенды о победоносном рыцаре древних эпох размером с дом. Силуэт исполина Нилви́ра-Неве́ра простирался далеко вперёд, добираясь до мифов в четвёртом покрове, и чертил на них грандиозное пятно, что совсем не удивляло, если принять в расчёт масштабы тела воителя. Но разве мог кто представить, что этот герой окажется личностью вполне реальной, правда, усопшей давно? Теперь вот, заново топчущей тленную землю и её же уродующей своей искажённой, мертвецкой тенью? Кощунственное заклятье и майн изувечили некогда могучего воина, превратив его в чудовищную, отталкивающую груду высохших тканей. У эльфа не было волос, но майн вылепил ему из кожи на затылке ещё один лик, гадостней того, с которым великан появился на свет. Неусыпный страж с двумя парами глаз, вооруженный огромным, увесистым мечом, выкованным умелыми кузнецами второго покрова, медленно подошёл к креслу Молителя и зал содрогался от каждого шага этого монстра.

— Джнев! – рассерженно вскрикнула Металлия, сжимающая черенок ясного близнеца Тельмасс. – Что это за магия такая?!

Но погонщик рабов был слишком занят в тот момент, чтобы держать ответ перед госпожой пятым арканом Хатра за свои злодеяния с конструктами, потому как пытался отбить Ривни Акацию от волн нежити.

Неверующий Нилвир тяжёлой поступью хромал в сторону сражающихся, отгораживая от Металлии уязвимую фигуру Молителя, что даже не потрудился себя хоть как-то защитить, не надев и кирасы поверх шёлковых нарядов. Но плоть великана, не укреплённая нужным количеством мускульных тканей и сильно исхудавшая в следствии мумификации, едва могла справиться с собственным весом, не говоря уже о громадном двуручном мече. Замахнувшись пару раз на Металлию и промазав, воскрешённый Нилвир сделал неловкое движение, задел массивным корпусом громоздкий подсвечник, опрокинул его, затем сам же запнулся об уроненный предмет. Левая нога его неестественно искривилась, не вынесла ноши, кости надломились, прорывая тонкий серовато-синий кожный покров, и вскоре великий гигант Невер уже лежал на земле, беспомощно шаркая руками по полу в поисках потерянного оружия. Стало ясно, что могущество колдующего «героя» ослабло, он устал и начал терять хватку.

Металлия, подпрыгнувшая к поверженному, лёгким движением отрубила чудищу жуткую двуликую голову, и та поспешила куда-то, соскальзывая со ступенек округлого возвышения, на котором располагался трон Молителя. Тёмно-зелёные глаза повелителя нежити переполнились ужасом, и он неотрывно следил, как катится вниз «венец» с плеч гиганта, пусть и не венца его творения, но вершины, средоточия магических сил, предрекая всяким касанием пола скорое падение и для Молителя. Отсчитывая до конца ударами о плиты каждый миг. Металлия, всё это время озаряющая залу надменной улыбкой, принялась отсекать неугомонные, всюду шаркающие конечности Невера, после чего, гордо распрямившись, хотела направится к источнику злоключений в могильнике и выкорчевать корень зла.

Но не тут-то было, и ицоль, который ходил среди Лассы, подталкиваемый потоками нежити малого происхождения, медленно пятился, не обращая внимания на то, что происходит за его спиной. Безродных мертвецов, атаковавших мужчину, возглавляла странная и жутковатая особа – знатная дама, голову которой украшала замысловатая корона с вуалью, не вооружённая ничем, помимо почерневших ногтей. Богатые убранства её почти истлели, и ицоль отчётливо видел, как в чреве правительницы, полупрозрачном, словно наполненном густой слизью, упокоился не рождённый ещё (или уже?) наследник престола. Должно быть, майн проделал это с ними, жертвами второго Беспокойного покрова лета. Майн и заклятье Джнева. Культист Лассы долго не мог поверить собственным глазам, всё отступая назад, однако собрался с волей и вонзил остриё меча прямо в живот эльфийской повелительницы.

Она дёрнулась при ударе, и её корона соскользнула, обнажая приклеенные к щекам и скулам женщины самодельные веснушки из прозрачных драгоценных камней и слюды. Те, в свою очередь, сверкнули в лучах тёплого света по-колдовски притягательно и завораживающе, переманивая всё внимание бойца. След из слюды, по которому пробежался оттиск блеска звёзд… Но мимолётное наваждение прошло так же скоропалительно, как и разыгралось, забирая с собой истинный огонь концентрации воина.

Потекла на пол майнова слизь разложения, заполняющая пузыреобразное брюхо неживой госпожи. Победитель исказил лицо в гримасе отвращения, отпрянул, тоже запнулся об рогатый, разветвлённый подсвечник, споткнулся и упал, попутно выпуская из рук оружие. Он поскользнулся в липкой луже мертвецкой жижи, натёкшей из чрева нежити, так и не взявший в толк, что именно произошло. Всё могло завершиться нормально, ведь с кем не случалось оступиться, но ицоль угодил прямо на острую берцовую кость сражённого Нилвира, торчащую пикой, что и проткнула его насквозь. Ривни Акация, наблюдающая эту сцену издали и ничем не способная помочь соратнику, беспомощно хлопала глазами и ртом, и откровенно прохлопала личную безопасность, наравне с бессмертной жизнью. Её живот пронзил изогнутый клинок эльфийского господина, стоящего у женщины за спиной. Она взглянула на рану, колени её невольно согнулись, руки ослабли и выронили меч.

Металлия, как раз успевшая закончить с отсеканием конечностей великану Неверу и направлявшаяся в сторону Молителя, резко повернула, желая помочь н’талу. Но не успела, ведь мёртвый царь быстро обезглавил потерявшую сознание Ривни. Когда последняя искра жизни покинула древнюю, а брызги крови залили ещё трепещущее тело, бледное лицо Молителя просветлело, подсвеченное скверным огнём из глубин его мрачной души.

Внезапно в одном из небольших проходов, подводящих к зале и располагающихся за троном, раздался какой-то шум. Вскоре в проёме показалась тёмная фигура, отбрасывающая грозные и страшные тени, но затем приобрётшая очень даже узнаваемые очертания имперского историка из Ривер-Немма. На пути ему встречались лишь немощные останки людских рабов, выставляющие вперёд пустые рёбра без какой-либо начинки, и Валентор крушил тех лёгким клинком без особых усилий, словно матёрый вояка в битве с нерасторопными, грузными свинками.

Металлия, онемевшая от нежданного явления возлюбленного, тихо прошептала:

— Демоны пожри мою плоть!

Но внимательный Молитель эту реплику приметил, и оценил по достоинству. Он поднялся с трона, сбрасывая тёмно-красную атласную мантию и отпуская с привязи свою неживую и немёртвую наложницу. Обнажил искривлённый меч, явно позаимствованный у кого-то из погребённых, и направился к новоприбывшему, желая горячо поприветствовать гостя холодной сталью. Гримъялра по следам сопровождала черноволосая рабыня, приготовившаяся при первой возможности пустить собственные цепи и кандалы в ход. Большая часть нежити, что к тому моменту уже почти вплотную обступила Джнева и Металлию, двинулась за повелителем, позабыв о битве.

Дрейк, не придавая большого значения хватающимся за неё, помчалась сквозь толпу к Молителю так юрко и изворотливо, словно вновь окунулась в родную стихию мёртвых морей нежити Ранд’юра. Заклинатель уже выдохся, и подопечные его готовились вот-вот рассыпаться в прах, а майн жаждал возвратиться на волю, освободиться от инородного контроля, и из зелёных и синих искр перевоплотиться в невидимые, струящиеся потоки. Госпожа пятый аркан догнала кукловода, наступив на его длинный шлейф от наряда, тот не заметил случившегося, сделал ещё шаг, запнулся и упал. Металлия опустилась на одно колено, подтянула гримъялра к себе за одежды быстрым и уверенным рывком, от молниеносности которого застыла бурлящая кровь в жилах бледного эльфа, Джнев тем временем прикрывал спину женщины копьём от врагов.

Но и Рубиновый не вышел доподлинно целым из этой схватки, и рука его уже с трудом удерживала увесистое орудие, ведь второй приходилось зажимать кровоточащую рану на боку. Со лба погонщика крапал пот, бриллиантовыми каплями застывающий на кончиках прядей волос и сверкающий в лучах пламени, что разрасталось без надзора в истинный пожар. Огонь, разнесённый по зале, горел и коптил, поджигая все нечистоты вокруг, масло, бинты, властелинов и слуг. Клинок ясного близнеца, отловивший на своём лезвии жаркие искры, устремился в переносицу Молителя, но было уже слишком поздно, чтобы ликовать. Преступник гнусаво захохотал:

— Отпусти нас, женщина. Тогда мы прикажем не трогать его, – и указал чуть заметным поворотом головы на Валентора, окружённого нежитью. – Отпусти и дай слово, лунгам не позволяется лгать.

Мертвяки заволокли историка на высокий взъём, а рабыня Молителя накинула человеку на шею собственную цепь и стягивала её, приподнимая жертву над землёй и размещая над наконечниками стрел, которые торчали из разбитого остова полёгшего в далёкой битве. Останки ощетинились обломками острых рёбер и древков, что поймали на зазубренных, колючих краях и капельку имперского пота, соскользнувшую с носа пленника и добавившую столь необычному оружию стеклянный, почти металлический блеск. После смерти Молителя нежить рассыпалась бы, отправляя Валентора в падение прямо на стрелы и кости, суля тому если и не смерть в ответ, то серьёзные повреждения – определённо. Верхняя губа Металлии чуть дёрнулась, она отвела меч от лица неприятеля и отступила. Джнев разгневанным взором посмотрел на древнюю, не понимающий, чем простой человек дороже лунга и ицоля, уже почивших в бою с войском Молителя. Белый эльф, «страж» подземелья, поднялся на ноги, отряхнулся и заговорил:

— Славно. Отдайте нам то, чего мы желаем. Книгу с чертежами.

Металлия без лишних раздумий выхватила у Джнева книжицу, бережно хранимую им за пазухой, под курткой, и молча протянула томик Молителю, от чего глаза Рубинового стали ещё круглее, словно две полноразмерные луны былых времён, до проделок Ра’Ума с одной из сестёр-спутниц Ассалгота. Очи Молителя же, тонущие в липком безумии, вспыхнули отблесками того пожара, что разгорался за спинами противников. Он, позабыв обо всём, даже о вожделенной женщине лунгов, потянулся к книге. Нежить, лишившись контроля, ослабила хватку и плавно повесила обмякшие конечности по бокам, тогда Валентор и выскользнул из очередной западни неповреждённым, сумев-таки отыскать ногами твёрдую, надёжную почву в виде выступа под пятами и взойти на него.

Джнев, неожиданно передумав, аккуратно принял у Дрейк свой трактат, желая лично передать его неприятелю. Он прошептал для Металлии очень тихо, даже не прошептал вовсе, а отбил речь губами, знающий, что всякий лунг способен понять его:

— Я разберусь с этим сам.

Зеленокожий взамен книги вручил хозяйке ясного близнеца своё копьё и шагнул навстречу Молителю. Без оружия, но не с пустыми руками.

— Раньше я видел бело-золотое… Теперь же только проклятые, бездушные сине-зелёные огни… – на манер древних вымолвил илар нечто загадочное.

При первой встрече Джнев заметил под тёмным и пыльным балахоном Молителя чистейшие, белые одежды первосвященника, отделанные золотой тесьмой. Но от того ниеда ничего не осталось, изменилось всё.

Когда Рубиновый приблизился вплотную к Молителю и тот ухватился за томик, на какое-то время эльфы замерли, оба не способные отпустить заветный предмет. Джнев, сурово искривившись, подтянул к себе противника за книгу, и прошептал ему:

— Ты дал мне слово. И нарушил его. Возьму на себя смелость забрать назад и своё.

Илар резко обнажил тонкий, незаметный кинжал, вонзил его промеж рёбер Молителя, стремясь угодить в самое сердце, и… промахнулся. Но и недруг не остался в долгу, тоже вооружённый, в ударе он занёс руку на Джнева, но Валентор, опять очень опрометчиво поддавшись душевным порывам, срубил её одним взмахом клинка. Бледный эльф взвыл, погонщик рабов разжал кулаки, высвобождая врага, и тот медленно сползал наземь, наблюдая в затяжном падении как рассыпаются полчища его воинственных рабов. Джнев равнодушно отряхнул драгоценную книжицу, будто к переплёту мог случайно прилипнуть дух Молителя, просочившейся сквозь пальцы, и спрятал предмет раздора под свой чужеземный наряд.

— Ничтожество… – простонал хранитель подземелья, глядя на испуганного Валентора, – мы пали из-за ничтожества…

— Да. Из-за самого себя, – усмехнулась Металлия.

— Ты меня с кем-то путаешь. Я более не ничтожный смертный, – грозно процедил имперец, скалясь.

— Желаем смерти от рук достойнейшего среди вас. От рук Джнева, – прохрипел колдун.

Скованный стародавними эльфийскими предрассудками и выкованный ими же, Молитель свято верил, что никто и никогда не сумеет сравниться во славе и доблести с истинным воином, коим может быть только мужчина. И Джнев в его глазах отлично подходил на такую великую роль, уж куда прилежней, нежели грязный, вшивый человечишка или, того хуже, вооружённая женщина, пусть и лунг. Смерть от рук этих двоих – позорная кончина. Господин умертвий полагал, что женщины вообще лишь для одной цели сгодятся, и они бы ещё долго и упорно соревновались с имперцем за право зваться самым большим ничтожеством в его устах.

— Мечтай, – злобно отрезал Валентор и пронзил грудную клетку Молителю, чем вызвал приступ тревоги и недоумения в Металлии.

— Великая Госпожа, Металлический Дракон Предела, пятый аркан Мирн Хатра – вот достойнейшая среди нас, но ты слишком жалок, чтобы погибнуть от её руки, на острие Тельмасс, – Джнев выговорил это, будто очередное заклинание.

— Арканы и петли… – сдавленным голосом шептал поверженный, ощущая, как захлёбывается своими словами, которые почему-то превратились в обычную кровь, что хлестала изо рта за место проклятий, – …неспособны управлять нами… они не властны здесь, под землёй, среди мрака… в пучине времён, где помимо бесплотных теней нет… нет ничего…

Но речь его погасла, нечестивый блеск в глазах потух, Молитель сложил голову на плечо и так и замер. Вечность в столь неподобающей позе, стоя на коленях перед чужестранцем со склонённой головой. Джнев приблизился к погибшему и принялся бесстыдно обыскивать останки. Обнаружив, наконец, причину всех неурядиц – чертёж заклятья о подчинении мертвецов – илар прибавил истерзанный и запятнанный листок к сборнику конструктов и громко захлопнул книгу.

Валентор всё ещё разгорячённо и прерывисто дышал, когда Металлия подошла к нему и злобно толкнула в плечо.

— Отраву майна подцепил?! – прокричала она в гневе на весь зал. – Что ты забыл здесь?!

— Тебя. Я забыл здесь тебя, – на редкость холоднокровно ответил нарушитель.

Она разочарованно вздохнула и прильнула к имперцу, и тот обхватил дорогую сердцу женщину свободной рукой.

— Совершенно обезумел, идиот, – шептала древняя, уже заключённая в крепкие объятья.

Джнев, по пути раскидывающий ногами трупы, устало подобрался к тяжело сопящему бауну. Хакамора ещё держался, но илар решил, что раны слишком серьёзные, и не подлежат исцелению. Он заботливо снял маску с морды животного, погладил его промеж глаз, и резким движением вонзил в череп страдальца свой тонкий кинжал, только что побывавший в грудине тёмного колдуна. Зверь тут же обмяк и успокоился. Зеленокожий изнеможённо присел рядом с верным другом, упираясь спиной в его могучую, тёплую тушу, прикрыл глаза и прижал правую руку к израненному боку. Огонь продолжал захватывать всё больше пространства в залах, огонь плясал где-то между рёбер Джнева. Однако пожар никого не волновал.

Уставший от сражения, и, кажется, сражённый сам, эльф представлял, как на закате собственной жизни, такой, что выкует лично, придёт к заветному древу Хур-Нанле́ву в древнейших лесах Урго́дъя, и повстречает под его раскидистыми, первозданными ветвями преданного друга Хакамору. Долгожданная, радостная встреча останется позади, и путники продолжат странствие дальше, в чащобы загробного мира вдвоём. Там, под почти непроницаемой пеленой зелени на лице Джнева тоже появятся пятна, характерные для иларов, словно мозаичная тень от крон деревьев, щедро предоставленная ярким солнцем востока. А там, где пышные ветки не будут заслонять лазурные небеса от глаз, солнце засияет столь ослепительно, что разотрёт любые отметки и точки на коже других зеленокожих, уравнивая и размывая их.

Пока Рубиновый подозрительно улыбался, не размыкая век, Металлия проверила, жив ли поверженный ицоль, но процедура эта утешения не принесла, только подтвердила виденное прежде. Огонь всё разрастался, обещающий в один щелчок поглотить добрую часть помещения, и Валентор подумал, что лучше бы убираться отсюда как можно скорее, а то недолог час, как тройка живых присоединится к однообразной массе истлевших тел в городе смерти. Джнев, не желающий двигаться и сдавливающий левый бок, нашёптывал что-то бредовое себе под нос, и хозяйка ясного близнеца громогласно объявила, подобравшись к эльфу:

— Пора откланиваться. Поднимайся.

— Он, вроде бы, ранен, – тревожно выпалил Валентор, отзываясь за Джнева, который ничего вразумительного не изволил произнести.

Металлия опустилась на колени перед погонщиком рабов, попутно отнимая его закостенелую руку от повреждённого бока. Она склонилась над пострадавшим, и амулет в виде черепашки, выпущенный на волю расстёгнутым пальто, почти что коснулся кончика эльфийского носа, из-за чего по обескровленным губам мужчины пробежала лёгкая улыбка. Яркий бирюзовый камень с голубовато-зелёными оттенками добавил в общую картину происходящего нечто свежее и противостоящее прочим краскам, дуновение нового дня, и илар облегчённо вздохнул.

— Покажи мне рану, – требовательно проговорила Металлия.

— Нет, всё в порядке, Аман-Тар. Нам… действительно пора убираться, – прохрипел Джнев, но госпожа не удовлетворилась подобным ответом.

Однако оглянувшись, древняя согласилась первым делом сменить обстановку и только затем заняться раной погонщика. Дрейк повлекла эльфа прочь, Джнев даже самостоятельно поднялся на ноги, но пошатнулся. Тогда Металлия подхватила его под руку и повела в сторону коридора, из которого так нежданно выпорхнул Валентор.

— Нет, нам в другой проход, – одёрнул её илар, но вместо того, чтобы направиться к нужному туннелю, вырвался и ускользнул.

Он вернулся к бауну и начал лихорадочно перебирать поклажу, не желающий расставаться со скарбом на чужих условиях, но рассерженная Металлия последовала за погонщиком рабов, и поволокла бы его за шиворот куртки по коридору, к спасению, если бы бунтарь, этот вселенский маг, продолжил сопротивление. Не обращая внимание на негодование и гнев, она вытащила бы эльфа за шкурку, словно немощного щенка, что явно не послужило бы на пользу его высокому самомнению. Посему, ещё до приближения госпожи пятого аркана, Джнев накинул на плечи два бурдюка, один заполненный водой, второй – отменным вином с востока, и поспешил удалиться.

Валентор смотрел, как бледный, желтоватый огонь постепенно поглощает недвижимые, вновь упокоенные тела, принадлежащие когда-то и господам, и рабам, а густой чёрный дым столбами поднимается вверх, утягиваемый в круговое отверстие купола. Лишь момент, только миг и пламя пожрёт следы любого кощунства, зачеркнёт воспоминания о дурном, выжжет преступление Молителя, даже призрак его разотрёт. Пройдя сотню-другую широких шагов по чёрным коридорам, едва озарённым пожаром, спутники остановились в очередном помещении, уже близком к поверхности и потому залитом естественным светом, который проникал откуда-то с высоты, через решётки. Джнев, устало опёршись о стену, медленно сполз на пол и прямо тут и уселся, скрестив ноги.

Металлия, молча прислонив возле зеленокожего его же копьё, принялась бесцеремонно расстёгивать куртку пострадавшего, но погонщик больше не мешал ей. Дрейк распахнула одеяния Джнева и вдруг с мускулистой груди на неё взглянула жутковатыми глазками вытатуированная исполинская змея, выполненная красной краской. Гадина кусала собственный хвост, образовывая тем самым замкнутое колесо, и изгибы её украшала чешуя дракона, на пару с острыми кожистыми наростами, располагающимися вдоль хребта. Чешуйки испещряли странные письмена, выведенные рукой первоклассного мастера на языке, который древняя не знала. Рана спряталась слева, за закруглением змеи, минуя изображение.

— Не зарастёт, будет расходиться. Надо зашивать, – холодно заключила Металлия.

Но, как Джнев не старался, не сумел сохранить такую же невозмутимость. Да, он мог бы взяться отговаривать Великую Госпожу делать это здесь, и сейчас, в настолько ненадлежащих условиях, но тем самым вряд ли бы выторговал отсрочку от операции, только потерял бы маску благородства окончательно и безвозвратно. Без единого шанса сыскать пропажу назад.

Дрейк извлекла иглу (вещь, безусловно, крайне полезную в походах) из отворота сапога и сорвала шарф с шеи эльфа, шёлковый лишь по счастливой случайности. Вытягивая из изделия нить, она прошептала для Валентора:

— Будешь держать его, пока я зашиваю.

— Нет, это плохая идея, – испуганно проворчал имперец. – Лучше ты будешь его держать. Разве удержу я?

— А ты шить умеешь? – с издёвкой спросила Металлия, нескромно улыбаясь и уже пронизывая алую нить в ушко иглы.

— Ну… я прошивал когда-то листы в Палатах, – протяжно заявил Валентор, вздумав подразнить заносчивого эльфа, который уже переметал тревожный взор от одного говорящего к другому. – Делал переплёты. Не думаю, что это многим отличается.

Древняя только усмехнулась, вручая иглу и нить историку, даже не посмотрев ни в глаза ему, ни в лицо, всё ещё таившая злобу и непонимание, разочарованная действиями молодого господина. Затем протиснулась между стеной и спиной Джнева, крепко сжимая предплечья раненного и сковывая любые движения для того, предоставляя эльфу возможность понять истинную природу древней силы лунгов.

Валентор с дрожащими руками приступил к процедуре, но Рубиновый Джнев превосходно всё вытерпел, не пискнув, не обронив и слезинки, несмотря на неопытность и ошибки юного лекаря-хирурга. Только по лбу погонщика не прекращал струиться холодный пот, и Металлия самодовольно хмыкала всякий раз, как капелька подступала к бровям эльфа.

— Что в твоих бурдюках? Надеюсь, там нэл. Лучше будет для тебя, – сжалившись, изрекла госпожа пятый аркан, в попытке отвлечь илара от боли.

Однако где-то внутри неё теплилась приятная мысль о том, что виновнику на блюдо подаяний от судьбы пал хоть небольшой кусок прогнившей закуски под наименованием «расплата» на блюдо подаяний.

В местах игольных проколов выделялись маленькие бусинки тёмно-бордовой крови, словно болезнетворная роса, и вскоре катились вниз, оставляя после себя размытые дорожки, тракты воздаяния. Валентор, увлёкшийся всецело делом, никогда бы не подумал, что сможет найти в похожем занятии нечто прекрасное и увлекательное, но не заметил, как пролетели мгновения в таком незаурядном шитье.

— Вино и вода, Аман-Тар, – после недолгой заминки ответил илар хриплым, страдальческим голосом.

— Тебе следовало выпить вино до того, как мой друг взялся за иглу, – усмехнулась Металлия.

— Что ты, госпожа, это же лучшее вино под светом Дион и Цер. И оно вовсе не для того, чтобы напиваться и расставаться благодаря нему с рассудком и памятью, но наслаждаться каждым глотком… не… время сейчас.

Когда имперец зашил рану Джневу, и зашил довольно неплохо, Металлия ослабила хватку и разомкнула объятья, снова наделяя мага свободой действий. Рубиновый сам перевязал себя шарфом, зашнуровал рубаху, застегнул куртку и устало откинул голову на стену – свой нерадушный приют.

— Что мы будем делать с пожаром? – недоумённо сказал Валентор, присаживаясь рядом с Металлией.

— Просто пройдём мимо. Что мы можем сделать? Меньше не истлевших, мёртвых тел, меньше забот…

— Да, да, – с усмешкой подтвердил человек. – Помню. «Нет тела, нет забот». Или, может, этот великий маг наколдует для нас нечто пристойное? Ливень, способный вмиг затушить пожар, к примеру?

— Ливень? – едва слышно отозвался эльф. – Могу попробовать. Боюсь только, всё это как всегда обернётся против меня же, и мы попусту потонем здесь. Два неверных шага пару раз в день…

Последнее слово погонщик произнёс столь тихо, что имперец не разобрал его точно, и звук «д» превратился для него в менее звонкое «т».

— …и вот я уже у цели – причал моей печали, – шептал Джнев только для себя самого, изо всех сил цепляясь за таящее сознание.

— Что ты здесь делаешь, чужестранец? – надменно, но двусмысленным тоном справилась Металлия у человека. – Имперец? Ривер-Неммский гражданин? Где все прочие?

— О, они непременно объявятся вскоре, не сомневайся, – игриво выговорил Валентор, набрасывая руку на шею Великой Госпожи, словно ничего сейчас и не было вовсе, ни битвы, ни нежити, ни пожара в могильнике.

— Раз так, то нам бы поспешить… Правда, кажется, этому эльфу требуется отдохнуть. И как бы он не издох теперь на привале, – усмехнулась Металлия.

— Сова взирает на меня… но глазницы её пусты… – продолжал невнятно нашептывать Джнев, прикрыв глаза, и Дрейк встревоженно посматривала на илара через плечо попутчика, разделяющего их. – Взгляд бездны. Я гляжу во тьму, и тьма глядит в меня. Сколько уже во мне от тьмы и сколько в ней от меня?

— Ты спятил? – насмешливо, но немного опасливо вымолвил Валентор, с недоверием изучая болезненную мину эльфа.

Погонщик рабов показательно улыбнулся и открыл свои яркие, блестящие в темноте светло-голубые глаза.

— Да, я желал бы спятить. Желал бы упасть в объятья слабоумия и испить забвенья.

Металлия скорчилась и покачала головой, прошептав Валентору:

— Придётся всё же подождать. И чем же нам заняться, не подскажешь?

Человек притянул её ещё ближе, и сжал объятья ещё крепче, усыпая обнажённую шею возлюбленной поцелуями, пока она отчитывала попутчика строгим голосом, недовольная запущенным безрассудством и самонадеянностью того. Затем древняя пересказала имперцу, что на самом деле приключилось в городе мёртвых. Джнев смущённо отвернулся в сторону, не горящий желанием наблюдать любовные игры этих двоих – зрелище, уж точно не способное принести ему долгожданного забвения. После завершения истории, Металлия подскочила на ноги, отряхнулась и направилась поодаль, предварительно сообщив, что вскоре вернётся назад и настанет пора возобновить дорогу.

— Что, эльф, неудобно видеть нашу любовь? – разгневанно прошептал Валентор. – А то, что натворили твои заклятья, должно быть, удобно?

— Скажи ей, чтобы прекратила смотреть на меня таким заботливым образом, от этого мне ещё неудобней.

— Я не властен над этим, уж прости. И не льсти себе, она к каждому чрезмерно добродушна. Наряд поистине неподходящий для особы её положения, хозяйки мечей.

— Да… скрои сам себе удобную славу, по размеру, по вкусу, по нраву. Недурно ты разобрался с этим ничтожным белолицым эльфом. Путь закройщика только начинается, верно?

— И что ты «выкроил» для себя, бессмертный властелин? – резко спросил Валентор, не скрывая неприязни. – Твои заклятья – омерзительное, отвращающее дело.

— Нет, молодой господин… Писать отвращающие заклятья не возбраняется. Я ведь никогда не читаю их. А этот… этот… эльф, он просил всего-то охрану для своих угодий, и мне померещилось вдруг, будто его просьба вполне разумна, что это – хорошая идея. Я возжелал помочь.

Джнев мечтательно окинул взором коридоры усыпальниц величайших представителей эльфийского происхождения минувших покровов, которые хотел сохранить для потомков, но которым сам же нанёс неизгладимый урон, едва не уничтожив остов. Как же быстро майн свёл с ума слабого духом Молителя, в один щелчок пальцами, мигом перевоплотив того в Осквернителя. Один-единственный, чёткий, совершенный конструкт дал испить тому власти, как правило – губительной, и вот к какому опустошённому берегу прибилась ладья благих намерений…

— На месте Тайли, я бы без раздумий срубил твою скверную голову. Провинившиеся перед Мирн Касом падали ниц бездыханными и за меньшее, а ты продаёшь свои безбожные заклятья любому с подходящей ценой.

— Я и без твоих указов отменно знаю, какая сила вложена в мои чертежи, и что заточено в них, и верну каждый лист, изыму их все, дабы обезопасить мир, – закончил Джнев. – И пусть великочтимые боги проклянут меня, если нарушу слово. Да вскипит моя кровь, а плоть пожрут араши.

Погонщик рабов снова прикрыл глаза, в надежде отстраниться и от происходящего, и от любопытного человека. Достал из потайного кармана куртки засахаренный орех, привезённый из далёких земель, и отправил лакомство себе в рот. Всего один орех, но на что он способен? Воскресить в уме самые приятные и тонкие воспоминания о родине, полупрозрачные, как наряды знатной иларской девы на брачном ложе. Один орех, одно заклятье…

Рубиновый Джнев любил предаваться грёзам о стране, в которой появился на свет, но только тщательно вымаранным, и никогда не торопился возвращаться в края отцов и дедов. Может, солнце и встаёт на востоке, но смотрит оно в ту сторону лишь когда собирается укатиться за горизонт.

— Праведный Джнев, не иначе, – ядовито фыркнул Валентор. – Это имкас!

— О, да ты запомнил моё имя. Добрый знак, – так же пренебрежительно ответил погонщик рабов, когда Металлия показалась в зале.

Во времена второго Беспокойного покрова лета местные остроухие властители постоянно злоупотребляли колдовскими потоками. На самом деле, эта «скверная привычка» даже входила в состав обрядов и являлась неотъемлемой частицей высокого положения знати, и словно бы крупицами майна скрепляла троны и престолы для почтенных эльфов, вместо привычных и приличествующих для таких целей клея и гвоздей. Повелители, их жёны, дети, военные деятели, жрецы – все они испивали из отравленного колодца майна, после принятия должностей, причащения к власти. Чтение бестолковых заклятий, непременно одним образом, простейшим, церемониальное повторение бессмысленных ритуалов – всё это наделяло послушников магической жилкой, но и сводило их с ума, истончало ломкую плёнку, отделяющую разум от чёрного, покрытого мраком чародейского безумия, плещущегося где-то под кромкой сознания.

Многие полегли на полки могильника раньше отведённого богами срока для них, без участия мора, катаклизмов, войн и буйства стихий, но вот майн, майн определённо был повинен в гибели и подводил черту даже под бесконечными жизнями эльфов. Изначально планировалось, что великие творцы древности именно что упокоятся здесь, но майн решил иначе, наряду с Молителем, судьбой, недобросовестными звёздами, совершенным заклятьем Джнева. Волшебная энергия, пропитавшая тела и кости могучих когда-то эльфов, поклонников и обожателей колдовского огня, так и не испарилась из их праха до конца, но предала поднятой нежити особые, убийственные детали, изуродовав их почти до неузнаваемости.

Однако, как и культисты Лассы, Джнев никому и никогда не желал настоящего зла, напротив, погонщик рабов рассчитывал привнести в могильный остов лучик благодати, а не обрушивать очистительный пламень на туннели подземных чертогов. Все эльфийские божества свидетельствовали бы за илара, с великочтимой Мансар в первых рядах, только в суеверных кругах заклеймённой проклятьем.

Металлия резво собиралась в путь, но Валентор, всё ещё сидящий рядом с эльфом, уставился на книжицу в руках погонщика рабов. Зеленокожий усмехнулся и уже чуть ободрившемся голосом произнёс:

— Да. Это – оно самое. Чёрная книга заклятий. Ты интересуешься майном, человек? Могу позволить тебе взглянуть на мой труд мельком. Но учти, что каждый, кто прикоснётся к сим страницам – проклинается на вечность, отнюдь не на век, – его глаза сверкнули, и имперец подумал, что где-то уже видел подобный блеск.

Джнев безучастно протянул сборник Валентору, будто и без того скверная книжица эта не наделала хлопот повсеместно, где только не красовалась её на редкость невзрачная корка. Рубиновый эльф тоже ощутил нечто в историке, или это дурная, безвкусная шутка?

— Так написано на первой странице, за обложкой, – продолжил улыбчиво вещать Джнев, не спешащий подниматься на ноги и трогаться в путь, несмотря на то, что Великая Госпожа уже ждала двоих бездельников, не скрывая нетерпения. – А если так написано в моей книге и кому-то взбрело в голову прочесть начертанное, оно оборачивается явью.

— Твои проклятья не имеют надо мной власти, эльф, ибо я в них не верую, – твёрдо отразил историк, тем не менее, отвергая «угощение».

Проклятье! Да что этот напыщенный наездник на бауне мнит о себе?! Мало того, что ни один здравомыслящий лунг, ни кто-либо, приближённый к древнему, никогда не поверит в существование истинных проклятий (о чём были осведомлены и Джнев, и человек), ещё это очевидное, отвратительное предложение испытать на себе силу мрачных чертежей и добровольно отравиться их влиянием... Каков наглец!

Валентор, несмотря на нестерпимый интерес и зудящее любопытство, что разрывали его изнутри, изобразил невозмутимость и спокойно отвернулся, встал и последовал за Металлией. Ему неутолимо хотелось заглянуть в эльфийский сборник и проверить, настолько ли книжные заклятья хороши, как создатель конструктов привык хвалиться, но человек удержался от глупостей. Видимо, ему хватило на один день безумств и безрассудства. Валентор немногое знал о кощунственных чертежах и представить не мог, какой стремительной волной те способны пробежаться по душе читающего, что породить в ней, и чем отражаются в итоге.

Джнев выпрямился, стиснув зубы, и отправился за двумя впереди идущими. Когда илар догнал их, сравнявшись с Металлией, Валентор тихо проговорил:

— И я мечтаю создать нечто ценное, или даже драгоценное, в своей будущей жизни. Написать великую книгу, полупрозрачный намёк тысячелетия. И в ней нет места для всякого рода нечестивых проклятий, только лишь благие слова…

— Ты о своём труде о Мирсварине? – подхватила Металлия. – Включишь в него эти «приветные» края? Эльфы, что спали здесь веками, напившись майна до пьяна, что скажут они со страниц твоей работы спустя века… спустя покровы после смерти?

Древняя хмыкнула и перебрала пальцами воздух перед собой, до конца не осознав, что именно она имела в виду. Свою гибель, или его, или те времена, когда весь известный им мир погрузится во тьму.

— Отдай мне то, что у тебя в кармане, человек, – угрожающе прошептал Джнев для Валентора, не втянутый в пересуды о книгах.

— Это – твой девиз? – улыбнувшись, изрекла Дрейк.

Валентор нахмурился, но, пробежавшись по пальто руками, извлёк кольцо Элезгора, выброшенное погонщиком рабов в прибрежные заросли до входа в царские чертоги мёртвых. Илар исказил лицо в гримасе гнева, отнимая вещицу у имперца.

— Как ты его нашёл?! – поразилась хозяйка ясного близнеца.

— Не поверишь, – лукаво ответил Валентор, и тут Джнев просто вернул ему перстень.

— Не важно. Мы уходим, ты остаёшься, человек, – чётко и медленно выговорил эльф. – Мы идём к Лассе, и тебе с нами не по пути, ибо ты смертен. Ты – не лунг, и даже не эльф. Оставайся здесь, ведь за тобой и без того скоро явятся, так ведь?

— Нет. Нет, и не подумаю! – твёрдо возразил историк. – Я иду с вами. Я иду с ней, – и указал кивком головы на Металлию.

— Не идёшь, – отрезал беспощадный Джнев. – Ласса – удел бессмертия. Напиши ты хоть сотню благодатных книг, тебе никогда не достичь её берега. Иначе сделки не будет.

— Всё… – прошептала Металлия, ухватываясь за плечо Валентора и разворачивая его в свою сторону, – …всё нормально. Мы же обсуждали это. Ты согласился, что так будет лучше. Мы отведём тебя обратно, и я отправлюсь с Джневом…

Пока госпожа пятый аркан пыталась вразумить и урезонить попутчика, Рубиновый вырвал чистую страницу из своей книжицы и быстро заполнил её фразами, знаками и символами при помощи дашра, точно такого же, каким вооружался в каждом походе и Валентор. Затем погонщик рабов небрежно протянул лист бумаги имперцу, уперев тот прямо в грудь молодого господина, чем опять вызвал в чужестранце приступ гнева.

— Нет, он останется здесь. Ныне здесь безопасней, чем где бы то ни было близ границ Предела, – усмехнулся конструктор. – Но, даже если что-то пойдёт не так, как хотелось бы, человек сможет воспользоваться моим заклятьем для защиты. Правда, делать этого я не советую… Идёшь со мной, госпожа?

После недолгих раздумий и обсуждений, Металлия согласилась тронуться в путь тогда, как Валентор покорно подождёт на месте, в одиночестве у могильника, ведь казалось, что здесь и впрямь воцарился неподдельный мир. Тем более, вскоре сюда заявятся члены малого круга, и не долго историку скитаться в лабиринте погребального комплекса, в обществе мумий и разлагающихся тел, но даже в такой малоприятной прогулке человек усмотрел для себя что-то хорошее. Это – тоже своеобразное исследование и он рад был взяться за дело.

Вечерело, и Металлия с Джневом пешком покидали одни из центральных ворот подземного города мёртвых, противоположные тем, через которые входили во владения Молителя, будучи ещё на коне. Разумеется, не буквально на лошади, а верхом на бауне, но чем баун – не первоклассный скакун? Валентор, бравирующий и внутри мечущийся от отчаяния, провожал взглядом дорогую женщину и её надзирателя. Погонщик рабов, внезапно решивший снизойти до кого-то, настолько приземлённого происхождения, напоследок озвучил поучение:

— Скажи мне, человек, разве время – лучший лекарь для души? Неужели в ней всё само проходит, заживает, затягивается без следа и постороннего вмешательства? Или же с каждым прожитым днём лишь усугубляется, запускается, оборачиваясь раскрытой пастью болезни, в карканье которой слышится «смерть»?

— Твоим чёрным заклятьям не место в этом мире, даже если они – отражение твоей души. Даже когда они написаны для чьей-то защиты…

— Тогда избавься от чертежа. Впрочем, за тебя горой правда… Н-да.

Правда не нуждается в оправданиях, но, если бы, как и гряда скал, она была несгибаема и стояла на своём до конца… то что тогда?

Джнев шумно выдохнул, но ничего не сказал более, и направился за Великой Госпожой. Она шла вперёд, в объятья Лассы, которую презирала, но постоянно оглядывалась на Валентора. Попутчик лунга попытался придать себе вид горделивый и достойный, такой, будто он тут – хозяин положения. Имперец не собирался просить Джнева позаботиться о Металлии, ведь и просить эльфа не пришлось – тот, прозорливый маг, сам всё понял без слов. И, несмотря на то, что Валентор – всего лишь смертный человек, брошенный эльфом именно там, где (по мнению последнего) тому и положено быть – среди гниющих трупов былого, в прошлом, историк бы нашёл верный способ спустить с Рубинового шкуру живьём, если бы с Дрейк по вине погонщика что-либо произошло. Джнев это знал, и, кроме того, разве Валентор не зашил собственноручно ему рану, загоняя зеленокожего в неоплатный долг?

Смертный посреди смерти, бессмертные – в океан Лассы. Похоже на одно из нечестивых заклятий Джнева, но отчего тогда Валентор, невзирая на скованность ситуации, на ограниченность действий, чувствовал себя свободным, в то время, как Металлия, двигающаяся в будущее, шла, словно в кандалах? Перемены в цепях?

Когда на горизонте размытые силуэты двоих путников затёрлись, а закат сменился наступлением фиолетовых сумерек, Валентор, прекрасно изучивший чертёж и полностью овладевший заклятьем иллюзорного света, зажёг магические огни и разложил напротив себя, прямо на широкой лестнице могильника, путевой дневник. Он долго сидел неподвижно и вглядывался в открытые страницы книги, так и не сумевший собраться с мыслями и что-то записать.

Его побег по следам возлюбленной… глупый, ребяческий поступок… Металлия бы никогда не одобрила такой навязчивой опеки со стороны попутчика, но по-другому имперец просто не мог. Он шёл, руководствуясь зовом сердца, и чего достиг в итоге? Ступеней, ведущих на проклятое дно? Но ведь это не приговор, а только описание случая. И что тогда уготовлено Джневу? Что ждёт его за полосой, разделяющей облака и землю? Чёрное солнце кары небесной? Маяк из костров для тех, кто осуждён на сожжение?

Валентор достал из кармана великолепное кольцо Элезгора и на вытянутой руке поднёс украшение к небосклону, будто возмещая тем самым на иссиня-чёрном куполе отсутствующую сегодня ночью Дион. Интересно, сам Владыка снов когда-то вытворял нечто подобное, или же он слишком величественен и мудр для столь недостойных проделок? Илим-талаум искрился изнутри, лучше, краше любой луны. Следуя чарам отыскивания, скоро к порогу могильного остова явятся члены малого круга, но обнаружат не одного лишь смертного недотёпу. У историка теперь водилось нечто особенное, ценное. В рукаве, или в кармане, или в тайнике у сердца. Заклятье Джнева, которое можно использовать по-разному, даже против погонщика рабов, как сильнейший козырь, как победоносную карту в колоде.

Водрузив поверх дневника маленькую записную книжицу, имперец решил для начала заполнить её страницы, а к путевым отметкам подступиться позже, когда волнение и тревога проиграют бой и сдадутся на милость рассудка.

Я – безнадёжный идиот, но ты всё равно на моей стороне.

Прежде полагал, что счастье для смертных сосредотачивается, или, напротив, рассеивается по мелочам, но ныне думаю иначе. Счастье в мелочах лишь для мелочных. Мы же мечтаем о великом.

Звёзды никто не зажигал, они пожертвовали собой сами. И теперь свет от их погребальных костров озаряет путь странникам в наиболее страшное, мрачное время. Ночью. В иной день Луны и Цер нет на небесной дороге, но, если свод не скован пеленой облаков, звёзды всегда здесь, следят и ободряют светом.

Ночь может привидеться оплотом одиночества, когда ты впрямь один, в компании мертвецов, но и это – всего лишь видение. Тень. Мираж. И мириады звёзд шлют привет из глубин вселенной, самого чёрного цвета.

Всего-то пару неверных шагов, и я уже мрачнее тени.

Разве существует что-то объёмней и прожорливей одинокой тоски?

И чрезмерно яркий свет не обличает правды, не обнажает пятен, но лишь засвечивает их, оборачивая несправедливо белым всё, размывая границы.

Глава восьмая. Я обрету покой, только когда рядом будешь ты

«Не свободна или всё же не одна? Я украду тебя украдкой…

Вначале, когда Валентор приметил нечто сверкающее в густых и колючих зарослях травы, так и норовящей посоревноваться в рослости с ним, имперец не придал произошедшему какой-то значимости и поспешил далее, по следам Джнева и Тайли.

Улизнув под шумок, так сказать, из-под назойливой опеки лунгов с Элезгором во главе, историк бросился за возлюбленной, не в силах расстаться с ней добровольно ни на час. Да, это не разумно. Да. Глупо. Да, чрезмерно самонадеянно, но что с того? Молодой господин, уже недурно владеющий лёгким мечом и довольно метко стреляющий из лука (который пришлось тогда отдать Норвагорну), отчётливо знал все перечисленные доводы в пользу рассудительности и здравомыслия, но знания эти всё равно не помешали ему последовать зову сердца. Маги всегда слушаются чутья, так? А кто он, если не истинный маг? И дело не только в каменных оковах Элезгора, в первую очередь Валентор под волшебством подразумевал те неповторимые чувства, что вспыхнули в его груди благодаря Металлии, захватив всецело душу и само существо имперца. Тем более, всего три пункта против сумасбродных поступков – это вам не «двадцать пять».

Но когда яркий белый блеск повторился, напоминая свет далёких звёзд (или одинокого Бледного странника), исследователь замер. Разрубив клинком плотно разросшиеся растения и расчистив площадку для поисков, Валентор опустился на колени и принялся шаркать руками туда-сюда по земле. Он опасался отстать безвозвратно от всадника на бауне, но упорно продолжал искать, будто принужденный к действиям всеми обстоятельствами, наравне с незримыми силами, льющимися на его плечи и извне, с небес, и исторгающимися изнутри. И неожиданно, даже для самого человека, это странное занятие увенчалось успехом. Из травы имперец извлёк выброшенное Джневом кольцо Элезгора, которое хозяин Архива вручил Металлии в почти бестелесной надежде на то, что Рубиновый эльф окажется всего лишь слепым самозванцем и не заметит чар на украшении. Валентор, привлечённый незамутнённым блеском илим-талаума в центре изделия, усмехнулся собственному везению и опустил находку в карман. Так тоже неплохо. Он по-прежнему намеревается проследовать за Лассой до логова отступников, провожая незримо попутчицу, чего бы то не стоило. И кто теперь проводник? Теперь он, жалкий смертный, проведёт великочтимых, светлооких лунгов до заветной двери.

Валентор рассчитывал, что сможет догнать подругу и Джнева и напроситься к ним в спутники, ибо он уже здесь, рядом с культистами, и гнать прочь настолько ничтожного противника просто нет смысла. Многим историк, не маг и не воин, сможет навредить Бессмертному Морю? А, усыпив бдительность Лассы, имперец возьмётся сам за ними следить. И вот тогда перстень Элезгора сыграет дополнительную партию ненавязчивого, еле слышного музыкального инструмента на великом пиршестве звуков, ведь Валентор имел нечто общее с Серебряным Быком, владыкой Книгохранилища. Нечто намного большее и значимое, чем дурацкое кольцо. Прочную связь. А от подобного невозможно избавиться, просто отбросив в сторону, как неугодную вещь, похоронить это в прибрежных зарослях. И непосвящённым практически нереально такую связь уличить.

То был бы отменный вариант – имперец просто присоединяется к Металлии, и к Лассе соответственно, и посредством прочной связи передаёт для малого круга все самые важные и животрепещущие сведения. Но не вышло, в итоге он хоть и нагнал Джнева с хозяйкой ясного близнеца, но так и не стал частью их группы и теперь восседал на ступеньках могильника, окружённый останками эльфийской знати. Однако, и такое зловонное общество – лучше, чем компания удушающих чувств. После ухода попутчицы из лагеря лунгов, Валентора захватили в плен нестабильность и неуверенность, которые, похожие, овладевают не только людьми, но и небесами. Особенно ранней весной, когда, неопределившиеся, они ещё не понимают точно, чем следует заняться: излучать на окрестные земли яркое солнце или же топить в промозглых, ледяных дождях всякую жизнь. Но стычка с Молителем завершилась, и от неуверенности не осталось и следа. Историк знал наверняка, что Рубиновый Джнев – вовсе не такой мерзавец, каким прослыл и каким хотел казаться каждому встречному.

Так он и передал малому кругу, добравшемуся до могильного остова с небольшим опозданием:

— Этот Джнев, он не такой уж однозначный. Много болтает о скверне и тьме, плетёт страшные чертежи и сам словно соткан из мрака, но отчаянно сопротивляется злу, – Валентор пристально посмотрел сначала в глаза серьёзному Элезгору, затем на хмурое лицо Норвагорна и протянул лунгам свой трофей битвы, конструкт. – Заклятья его воистину ужасающи, способны на многое, но маг клятвенно заверяет, что во всём разберётся и уничтожит чары, каждый конструкт.

— Ему не следовало вообще писать их, – в нетерпении вставил Мизраэль.

— Да… но… он всё же написал ещё одно, якобы для «моей защиты». Вот оно, – имперец потряс в воздухе листом бумаги, который древние не сразу оценили. – Что думаете, друзья, разве напрасно я побежал за Металлией? Разве я поспешил? Теперь у нас в руках заклятье Джнева, и, вероятно, рычаг управления им?

Когда-то давно, ещё в горячей опочивальне Эль’Кавре, сама хозяйка ясного близнеца рассказала чужестранцу о том, что ни один чертёж не должен быть уничтожен, ибо такое не проходит без последствий и разрушает душу конструктора. Да и уничтожение заклинаний – дело почти непосильное. Впоследствии, Элезгор наставлял Валентора на поприще магии и поведал имперцу то ли колдовской секрет, то ли волшебный слух: невзирая на огромные трудности, всё-таки имеется способ ликвидировать зловредный конструкт, и он доподлинно известен кое-каким умельцам из Покрова.

— Стоит ему оступиться… – коварно прошептал историк в то время, когда Великий Проводник уже внимательно изучал чертёж.

В тайне Элезгор надеялся, что почерк погонщика рабов точнее совпадёт с припиской на послании Эоле для Данаарна. Это было бы чудесно, и это было бы легко – никакого воистину бессмертного Роматта, никакого влияния Норвагорна, но… ничего. Ничего! Та фраза – явно не плод творчества Джнева. Вычурный стиль письма эльфа ничуть не напоминал ломаные буквы с любовных листов осуждённых. На Проводника своими глазами вытаращился чудовищный чертёж илара… Чудовищный, и чудовищно прекрасный. Совершенный конструкт. Элезгор судорожно вздохнул.

Норвагорн суетливо заглядывался на чертёж через плечо Серебряного Быка, тоже жаждущий снять подозрения с бывшего патнира, но тщетно. Судьба и звёзды, отчего вы так жестоки к лунгам? От того ли, что древние не веруют вашим наговорам и не жертвуют даров, не служат вам безответно? Ведь кому, если не Джневу, пристало прятаться за маской Тёмного Ткача? Самому великому нечестивцу всего Митсилана, чёрному магу и ваятелю кощунственных чар? Тогда… почему же это не он, если все детали конструкта столь безошибочно сходятся друг с другом? Все… но только не этот чертёж.

— Нет, тан чатар… – медленно и задумчиво проговорил Элезгор. – Заклятье могло стать прекрасным орудием, имейся у нас ещё и Покров на поводке, но увы! Покров, кажется, разорвался… Но чертёж всё равно полезен. Он наградил нас знанием, лучшим и сладчайшим трофеем.

— Шутишь? – проворчал Норвагорн, искря глазами. – Что нам эти твои знания? Что они нам преподнесли сейчас, кроме лишних тревог, разочарования, сожалений? Этот зеленокожий гримъялр ходит среди Лассы, думаешь, он не сочиняет для них схожие конструкты? Надеешься, что Лассу здравый смысл остановит? Культисты – нарушители гирсов, попранные клятвопреступники, не чураются всякого рода скверны и гнили. На что способен подобный сброд, могучий и бессмертный, вооружённый такими вот заклятьями?!

— Что? – возмущённо переспросил Валентор. – Нет! Я же говорю вам, Джнева не интересуют злодеяния… напротив…

— Знания… от них лишь боль, – немного невпопад и неуместно выдал белобрысый Мизраэль, чем вызвал недоумение у иноземца.

— Нет, друг, – воодушевлённым тоном возразил Элезгор. – Знания – это тебе не ритуальный кинжал для самоубийства. Это – первоклассное оружие. Получше арканов, петлей, заклятий, мечей, даже собственных рук, которые воплощают такие задумки в предметах. Воплоти во плоти…

Мизраэль поморщился, разочарованный тем, что лично предоставил пищу для повелителя Архива и будто поощрил того к словоблудию. Хозяин Сверкающего клинка улыбнулся неповторимым образом и прищурился, изливая на окружающих свет своих хитрых, колдовских глаз, явно задумавший нечто безумное. Или, наоборот, мудрёное и благоразумное, то, что стремглав обставит врагов, оставляя их в дураках.

Только Брилл Эйан воздержался от разговоров и угрюмо молчал, взирая с осуждением и разочарованием на то, что приключилось с могильным остовом – священным для эльфийского народа местом – по вине лишь одного глупца. Прошлое поистине погорало на кострах, но отнюдь не принесённое в жертву радужному, прекрасному будущему. В будущем «пророк»-Брилиан видел, как главы родов Актерн и Аэн сцепятся в смертельной схватке, и кровь из их ран брызнет во все стороны, растекаясь по Пределу и топя в багряной жиже любую жизнь, разумную или нет. Тенерукий был почти уверен, что Крайциана Себра, лидера Актерн, снабжает средствами не кто иной, как Тёмный Ткач. Именно такие сведения раздобыли члены медленно поднимающегося с колен Разора. И именно такие сведения Брилл изложил владыке Элезгору при последней их встрече в Нан’Не.

Элезгор же, привыкший всегда сохранять на лице маску невозмутимости и безмятежности, прятал нарастающую и усугубляющуюся тревогу под лукавой улыбкой. Владыка знал, к примеру, что Фай Малан тоже не пренебрегла дележом пирога по имени «Предел», желающая и для своего происхождения отхватить немалый кусок. Скорее всего, изначально она помогла Ткачу денежными средствами, рассчитывающая непонятно на что. На то ли, что нечестивец устроит грандиозную сумятицу, под шумок которой Мастер Караванов присвоит как можно больше власти в Эль’Тариоте. А, возможно, думала, что лунги отвлекутся на угрозу у Последнего Южного Рубежа и совершенно позабудут о грязных планах, которые митриникийцы уже давно вынашивали в своих рядах. Сатарийцы с их небывалыми запасами исиры, сон-огня… Всё это связано, но, к сожалению, получившаяся вязь никого из жителей Хеймана не порадует красотой и утончённостью… Каждый стежок пронизан острыми металлизированными нитями с шипами из меттерна. Он колок и колюч.

— За тебя, моя госпожа! – устало, но тем не менее торжественно возвестил Джнев, отпивая драгоценного вина из бурдюка.

День стремительно заканчивался, и перед тем как насладиться приятным, прохладным вечером – его закономерным завершением и вишенкой на пироге – эльф ходил на бесхитростную охоту, умело отлавливая гигантских лягушек, таких же зеленокожих, как и он сам. В сумерках этого сезона квакши по обыкновению затевали звучные песни, наполняющие гулом и дрожью все близлежащие прибрежные земли, и найти жертву для хищника не составляло труда. Затем эльф потрошил дичь, нанизывал лягушек на тонкую палку и прожаривал их над костром.

На его родине подобное кушанье считалось великим лакомством, изысканным и утончённым. Достойным королей. Посему Джнев и раскупорил своё вино, в бурдюк к которому ещё издавна подсыпал истолчённый порошок эльрума, дабы предохранить жидкость от скисания. Что ж, затея удалась – вино ничуть не потеряло во вкусе, став только краше и слаще. Эльф довольно протирал губы от неловко обронённых бордовых капель и вполне счастливо вздыхал, глядя, как на пурпурно-фиолетовом горизонте помалу зажигается Талион, вечерняя звезда. Пир, не иначе.

Металлия, вообще не питавшая ни привязанностей, ни оживлённого интереса к еде (помимо драконятины, разумеется, самой вкусной и самой опасной дичи Мирсварина, наряду с некоторыми фруктами) посматривала на спутника с подозрением, обгладывая длинную лапку исполинской лягушки, которую приготовил для нее погонщик рабов.

— Не много ли вина для одного? – сердито прошипела женщина.

Она жевала и одновременно произнесла свой укор, из-за чего слова получились неразборчивыми, тихими и скомканными, и илар услышал «вины», за место «вина». Он был убеждён, что древняя не говорила ничего подобного, что всё это – проделки совести, причём его собственной, но всё равно наморщился от отголосков привкуса «вины для одного». Магическое чутьё заставляло Джнева чуять совсем не тот аромат, который насыщал сегодня воздух. Отчего?

— Прости, Аман-Тар, где же мои манеры? – вымолвил эльф, предлагая спутнице напиток. – Право, полагаю, в компании этого человека ты и сама позабыла об учтивости.

Металлия, не выказав никаких чувств, отпила из меха, однако после первого же глотка постановила, что вильтеарское лучше, и ничего с этим не поделаешь, что бы там не вещал нахальный остроухий. Наверняка, даже самое могущественное заклятье Джнева не смогло бы изменить закономерное положение сортов на винном поприще Мирсварина. И, если вильтеарское вне всяких сомнений славнее, то значит ли это, что и род, производящий сей волшебный напиток – достойней? Аэн против Актерн… неужели всё это – из-за вина? Небывалое дело. И совсем не походящее на быль.

— С каких пор «человек» – это ругательство? – неодобрительно, но шаловливо отозвалась хозяйка ясного близнеца.

— В твоих устах даже «эльф» превращается в ругательство, – раздосадовано усмехнулся Джнев.

Беседующие сидели друг напротив друга на небольших поленьях, промеж которых трещал костёр. Рана, что доставляла погонщику рабов немалые неудобства весь день, наконец-таки перестала нестерпимо жечь, словно расплавляя ближайшие рёбра, и, кажется, настал этап, на котором эльф смог бы спокойно вздохнуть без боли, и, пожалуй, даже мирно уснуть. Но не тут-то было.

— Послушай, Великая Госпожа, я и сам не отказался бы обернуться лунгом, – протянул Рубиновый, устремляя взор на огонь, отрывая его от светлого лика древней. – Но… как видишь, звёзды не улыбнулись мне. За «эльфа» благодарю сердечно, ибо ни один представитель этого высокого происхождения, белокожий, за все сокровища мироздания не поставил бы меня, илара, на одну черту с собой. Мы для них хуже соктнов, потомки нечестивой Мансар…

Металлия, окончив трапезу и вытерев руки обо что-то лиственно-растительное, под них же попавшееся, натягивала обратно перчатку за перчаткой. Джнев, свыкшийся с таким обычаем, продолжил монотонно говорить, не обращая внимания на реакцию лунга и не принимая её присутствие в расчёт:

— Но и ты зришь меня ничуть не в лучшем свете, да? Я для тебя ещё сквернее, не так ли? Хуже самой гадкой черни, проклятый, будто Тчеланское отродье? Зверь?

— Сдаётся, не только прорицатели способны понять, что я думаю о тебе, чёрный маг. Эльф, – она хмыкнула на последнем слове, чем только вызвала волну улыбчивости в соседе.

— Прорицатели… Знаешь, Аман-Тар, они многое значат для нас, зеленокожих. Они ведут нас по жизни и предопределяют судьбу.

— Или назначают её? – небрежно бросила Металлия.

— Верно. Именно, что назначают, – непробиваемо серьёзно и сосредоточенно ответил Джнев. – Талмат, или же Тал Матт, прорицательница рода выбрала мне когда-то жену. Я покинул супругу, оставляя её наедине с тем, что ей и было нужно. Она хотела моё имение, и моё имя, но никогда не хотела меня. Всё равно… она была… слишком скованна и зажата, нам не по пути. Нет, никогда, – внезапно эльф нервно дёрнулся, отвернулся и захихикал. – И зачем я тебе всё это рассказываю? Не знаю. Наверно, тешу себя надеждами, что мы с тобой составим славную пару… боевых соратников, о, великий воин, майндзур, немаг! – добавил он впопыхах. – Что я, абсолютный маг и совершенное проявление майна, и есть твоё истинное зеркальное отражение, твоя тёмная сторона. Или же это ты – моя?

Металлия грозно свела брови. Только этого ей не хватало – непонятного чужестранного последователя, ничем с ней не связанного, иноземца, которому с самого первого дня светили инородные звёзды, вдруг возомнившего себя неотъемлемой частью древнего уклада жизни. Постойте… один такой у хозяйки ясного близнеца уже имеется в запасе, а третий, как выяснилось, всегда оказывается лишним, тем, кого не пригласили на танец. Металлия благоволила смелым, ровно, как и дерзким, но этому бесстыднику не посчастливится, увы. Им не по пути с эльфом.

— Почему у тебя в ухе женская серьга? – неожиданно даже для самой себя выдала госпожа пятый аркан, так и не расставившая нужных ударений в беседе с иларом.

— Что? Разве ты не желала собственноручно пронзить своё сердце кинжалом, лишь бы не слушать моих историй о былом?

— Пожалуй, я уже попала на этот крючок…

Украшение, что привлекло внимание Великой Госпожи, не представляло из себя ничего выдающегося: всего лишь небольшая подвеска продолговатой, каплевидной формы, завершающаяся гладко отполированным тёмным минералом, на вершину которого присела отдохнуть маленькая золотая бабочка. Ничего величественного либо впечатляющего, достойного кого-то, настолько могущественного и способного в конструировании заклятий, вроде Джнева.

— Серьга принадлежала когда-то моей младшей сестре. Всё это приключилось очень, очень давно… Тогда, когда и началось моё грехопадение в пропасть нечестивой магии. Была у меня единокровная сестра, и отчего-то ей безумно нравилось моё чистое лицо без единой веснушки. Она страстно желала такую же кожу… Ну, я и создал ради неё чертёж, поддавшись порыву. Она была ещё совсем малышкой, я же уже находился где-то посередине между ребёнком и юношей и постигал различные науки, приличествующие моему положению в обществе. Как можешь догадаться, затея с конструктом до добра не довела. Сестра прочла чертёж, но вместо того, чтобы лишиться пятен, она вовсе лишилась кожи, что слезла с неё лоскутами. Она умерла в муках.

Лицо Металлии изменилось, исказилось от сказанного… Однако, что бы Джнев не говорил, что бы древняя после его слов не ощущала – всё это малое утешение, и ещё худшее оправдание. Да поразит этих эльфов проклятье, и да пожрут их плоть демоны! Вечно они теряют собственных сестёр, а потом гоняются за призраками всю безмерно долгую жизнь.

— Отец тогда впал в яростное безумие. Он жестоко избил меня, а затем так высек, что я сам чуть не издох. Если честно, это был бы славный конец для всех, и лучше бы я отправился за сестрой в леса Ургодья… После такого несчастья мать заболела, слегла, и тоже почила. Но шрамы сошли, и так мы остались с отцом только вдвоём. Я пытался не писать больше заклятий… но, знаешь ведь, это почти неисполнимо для мага. Шли годы, и отец мой взял новую жену, тоже во вдовстве, с дочерью по имени Жемчужная Вирсан Утайн, что и стала моей новой сестрицей. Вирсан… она однажды заполучила мой трактат с заклятьями, растерзала его на части и пустила по свету гулять. Но зачем? Мы никогда не нуждались в средствах, и я никогда ей не перечил, не оскорблял ни словом, ни делом, – Рубиновый непонимающе покачал головой из стороны в сторону в такт собственным мыслям. – Говорят, будто в чертежах можно просмотреть отражение души заклинателя. Видимо, моя душа – это тьма, червивая бездна, отравленный источник, в котором черпают вдохновение все пропащие.

Никакая судьба, никакие звёзды не рисковали назначать лунгам круг общения по праву рода. Назвать для них предков, пращуров, отцов и матерей. Семью древние избирали лично, и Джнев нещадно завидовал настолько ценному дару. Скорее всего, оттого и мечтал однажды проснуться лунгом, дабы позабыть всё, что натворил он сам, и то, что совершил в ответ его отец.

— Не думай только, погонщик, что я – меньшая раба собственного происхождения, нежели ты. Нежели любой, – твёрдо отрезала Металлия.

Или только пыталась отрезать все те чувства, что без прав и дозволения испытала сегодня вечером, отрубить их словами, будто безмерно острым лезвием ясного близнеца Тельмасс. Избрать себе семью по нраву – это дар, да, но и возможность каждого разумного существа. Незачем пытаться присвоить чужое происхождение, брать его взаймы, красть иное прошлое – просто выбирай и живи в кругу дорогих сердцу, но не близких по крови. Так и создаётся нечто поистине прекрасное и невероятно прочное, такое, что тоньше волоса, но связывает крепче, чем сам тайлин. И никаких нерадивых родственников. Без надоедливых, властолюбивых и жадных приведений.

— Я гляжу во тьму… – прошептал знакомые слова опустошённый Джнев, склоняя голову на грудь, не в силах поднять тяжёлого взора на госпожу, – и тьма глядит в меня. Сколько уже во мне ото тьмы и сколько в ней от меня? Нисколько. Нисколько меня во тьме. Я – ничто. Просто кусок грязи, в котором имеется крошечный шанс отыскать что-то ценное, даже драгоценное. Но, всё же, по большому счёту, просто ничто.

— Если ты говоришь о чём то, то оно уже не «ничто», – добродушно усмехнулась Металлия.

Рубиновый Джнев, вернув прежнее самообладание в один взмах ресницами, так, как только лунги умели обращаться с состояниями, снял с пояса свёрнутый кнут. Затем прошептал, предлагая орудие Металлии:

— Хочешь наказать меня за все мои «злодеяния»? Что угодно, только не делай такое печальное лицо, прошу. Разве в итоге я не стал поистине «вселенским магом»? Мне не нужна жалость, даже из твоих великолепных, прославленных и прелестных рук.

Металлия скользнула предосудительным взглядом по туго переплетённому ремню чёрного кожаного кнута, и чуть приоткрыла рот, но Джнев не позволил ей что-либо сказать:

— Расслабься, Аман-Тар. Я просто дразню тебя. Неловко шучу.

— Что за чертежи ты пишешь для Лассы?! – настойчиво и гневливо спросила госпожа.

Ночь опустилась на земли, пеленая их в иссиня-чёрный небесный наряд. Только небольшой костёр, обрамлённый полукруглыми булыжниками, что обтесала вода, отливал тусклым, красно-рыжим светом, едва обозначая две неподвижные фигуры на берегу. Металлию Дрейк, Металлического Дракона Предела, хозяйку ясного близнеца Тельмасс, майндзура, Великую Госпожу и Рубинового Джнева На Раута, Погонщика рабов с далёкого востока, всадника на бауне, мастера совершенных, нечестивых заклятий. Все вуали уже были сброшены, или сорваны ветром, оставляя прежних владельцев и уязвимыми, и уязвлёнными, и безоружными.

И если существует где-то истинное зеркало для величия, то уж точно это – не воды близлежащей мутной речушки, и не небеса, в которых дозволено отражаться лишь свету. И уж определённо не лик противника\друга, с которым ты сидишь носом к носу, выискивая в чертах нечто общее. Где здесь величие? Одни только камыши и прибрежные травы, и широкие степи от горизонта до горизонта на подступах к Последнему Южному Рубежу, к Тамре, между Справалоном и Нмэ. И маленький, едва тлеющий огонь, не способный обогреть своим теплом не то, чтобы весь Предел, даже двоих путников.

Нмэ далеко не так хорош и статен, как Эль’Тариот, например. Но это всё ещё город лунгов. Он чист, приветен, однако не столь улыбчив со всяким странником, как полагается для оплота древних. Справалон – уже вотчина дикарства, хаоса и беззакония, уродство и мерзость, разросшиеся на руинах величественных лет, будто споры плесени на благородных, белых костях. Словно отблеск заклятий Джнева. Скверных и мрачных, возведённых на вполне бессмертной, незлобивой эльфийской душе; прекрасной, обворожительной, как и у многих собратьев илара.

— Я ничего не пишу для Лассы, – не менее твёрдо заявил Джнев, смотря Металлии прямо в глаза, вызывая её на поединок взглядов. – Мой верный друг, Миск Литой, давно мечтает покинуть Мирсварин, Митсилан в целом. И вернуться в Редел. Я же стремлюсь всеми средствами помочь ему в этом, за неимением личной мечты. Беру её взаймы.

Взаймы… или взамен?

— Не лги мне, эльф. У тебя имеется мечта. Я её вижу.

Они легли спать по разные стороны от пепелища. Разве могут на столь непритязательной стоянке притаиться сразу двое из великих мира сего, вершители судеб и творцы всемогущих конструктов? Нет, это была вера Джнева, Металлия никогда не думала о себе в подобном ключе. Она не верила в собственную неповторимость и величие, а лунги ничего не берут ни взаймы, ни взамен, покуда судьба не занесёт меча над их шеями.

Ночью ей снились ледяные поля Тчелана, запорошенные свежим, рассыпчатым снегом. Но снег лишь смотрелся белым и пушистым, на поверку же выжигал на коже ужасающие язвы, ядовитый, дурнее крови арашей. Он шёл наискось, занося любые следы и тропы, делая дальнейшее продвижение бесполезным. Невозможным. Но к утру снегопад завершился. Буйство стихий прекратилось и можно было спокойно идти на все четыре стороны.

На следующий день путники выбрались к берегам озера Тамры, которые окутывали всё те же неизменные, высокие и колючие растения. Стоя на небольшом возвышении, Джнев, уперев копьё в землю, наблюдал, как часовые-рабы бороздят прибрежные просторы. Количество их редело, словно отсчитывая по слогам мгновения до падения Культа Лассы, превознесённого духовными невольниками и поруганного ими же. Один, два, три… Четыре… Пять? Не густо для солдат на страже.

Белые огни пустых глаз марионеток светились, вселяя в души проходящих мимо неподдельный ужас. Хотя… не было здесь никаких «проходящих мимо», не место им подле форта Рнамнет, под боком Лассы. Присутствие чего-то скверного чувствовалось в воздухе… Меттерн близко, сомнений нет.

— Я упал на хвост твоей тоски и вмёрз в него, – надменно ухмыляясь, объявил Рубиновый Джнев очередную загадку для подоспевшей Металлии. – Чёрный снегопад из заледенелой копоти – всё, что осталось от моей души.

Высокая трава скрывала их фигуры, растирая границы двух тёмных силуэтов вертикальными серо-коричневыми штрихами длинных и гибкий стеблей, колышущихся на ветру.

— Не льсти себе, ты не такой интересный, как того желаешь, – с насмешкой ответила Дрейк.

— Послушай меня, госпожа. Аман-Тар. Ласса впереди, но это – не твоя судьба, я знаю. Тёмный Ткач – отнюдь не Ласса. Он – чудовище. Злодеяние. Отвратительное месиво из нечистот, созданное моим собственным заклятьем.

Хозяйка ясного близнеца испуганно вытаращилась на рассказчика, подумав сперва, что зеленокожий лично сотворил Ткача каким-то невероятным колдовским проклятьем.

— Да… не делай такое лицо. А то снова придётся выдать тебе кнут, – усмехнулся эльф.

Однако к тому времени Металлии было уже далеко не до шуток, она в один щелчок пальцами переселилась в страну тревог, сомнений, терзаний, хорошо знакомую её попутчику, Валентору. Воистину, Джнев, ты величайший из магов.

— Не в буквальном смысле. Не какой-то там жалкий голем, не искусственно составленное порождение плоти… в общем, он – обычный лунг с растерзанной душой и всё благодаря клятвопреступлению. Или необычный? Тот, кто сумел отыскать одно моё древнее заклятье, весьма значимое. Вы, светлоокие лунги, властители провидческого взора, никогда не хотели принимать чужие верования, ни в долг, ни взаймы, ни как дар. Моё заклятье позволяло поглощать инородные души, дабы восполнить образовавшуюся пустоту. Понимаешь, о чём я? Чужая душа лучше, чем вера? Вкуснее или приятней? Поглощая душу кого попало, какие верования попутно укроешь в себе? Какие мысли, идеи? Тот чертёж даже для меня слишком дикий и скверный… но тебе не трудно представить, зачем я его сочинил, верно?

Джнев, словно никогда сам так и не сподобившийся заглянуть за оболочку, вовнутрь, всегда полагал, что его душа – ничтожнейшая и гнуснейшая среди существующих, коли выдаёт раз за разом подобные заклятья. Он хотел заменить её на что угодно. На что-то более терпимое, что-то более подходящее, пусть то будет даже крысиный внутренний мир.

— Ткач теперь – лишь сосуд, наполненный чужими стремлениями, помыслами, желаниями. Гримъялр наоборот. Он поглотил сотни, возможно, даже тысячи душ, дабы продержаться в этом мире ещё немножко, самую малость. Что творится у него в голове? Тяжко хотя бы вообразить настолько безумное варево. Но и с этим я совладаю. Я справлюсь. Позабочусь об этом сам. Верну своё заклятье. Все свои заклятья… ведь этот беспредел приключился по моей вине. Ты к нему непричастна. Тебе нет нужды вмешиваться, моя госпожа. Мы на месте, сейчас разворачивайся и возвращайся к человеку, который так тебя любит. Воссоединитесь и бегите прочь из Мирсварина. Корабль тонет. Кормчий не видит более путеводных звёзд, у него нет лунговского взора, судно налетит на подводные скалы, опрокинется и пойдёт на дно.

Металлия сердито нахмурилась. Бежать, значится, с корабля? Выходит, что они с Валентором – крысы?! Вроде как, это Тёмный Ткач налопался мелкотравчатых душонок и совершил ужасающее кощунство, но вовсе не Великая Госпожа на пару с Ривер-Неммским гостем. И кто ныне стремится туда, где удобней, позабыв и о чести, и о долге? И разве Мирсварин – не самая удобная для жизни каюта, на которой рада ютиться всякая крыса? И, позвольте спросить, кого только что этот илар нарёк кормчим?! Ткача? Никогда!

— Мы идём к Лассе, Рубиновый Джнев.

— Как пожелаешь, моя госпожа. Но я бы посоветовал тебе удалиться, ведь у тебя с избытком тех вещиц, за которые лучше бы покрепче ухватиться. Правда, мне очень нравится идея, что, возможно, сами звёзды нас свели на дорогах. Может не один я должен решить всё это, но мы вместе? Я и ты.

Металлии так страстно захотелось влепить эльфу подзатыльник, чтобы тот перестал распаляться по пустякам и без умолку толковать о судьбе и звёздах. Если он живёт среди древних, и держит себя соответственно, то пора бы кому-то выбить все эти глупости из головы погонщика рабов. Все эти сказки для незадачливых простаков, лунгидзуров малого происхождения. Но хозяйка ясного близнеца устояла. Всё-таки, оплеуха от неё – тоже дар, не наказание вовсе. И страсть здесь неуместна, в отличие от холоднокровия.

Джнев чуть двинулся вперёд, навстречу Рнамнету и духовным рабам, но Металлия задержала его тихими словами:

— Вирсан Утайн угодила в сети Покрова и теперь томится в одной из колдовских темниц магов в Эль’Тариоте… Она ничего не рассказала нам о тебе, о твоих заклятьях. Поистине, тебя даже в её мыслях не нашлось. У неё нет более твоих чертежей, ни одного. И заклятья врат нет тоже.

— Да… я знаю, – эльф коварно улыбнулся, на половину оборачиваясь к Великой Госпоже. – Добро пожаловать в форт Рнамнет, тайник Лассы, сокрытый ото всех и неведомый каждому. Я проведу тебя, не отставай. И… никакого заклятья врат. Ничего о нём не знаю, не буду врать тебе.

Металлия разгорячённо выдохнула. Маги – по сути своей нестерпимые особы. И если хозяйка ясного близнеца сама не прочь была поиграть со словами, то маги делали это слишком часто и чрезмерно назойливо, доводя подобные забавы до нелепой и неблагозвучной грани, и чуть ли не до греха любого случайного слушателя.

Но, касательно «тайности» и «уединённости» форта Рнамнет эльф всецело ошибался. Да, пары́ меттерна отпугивают всё живое, особенно, наделённое бессмертием, но и приманивают в то же время. Громким звоном обличают собственное лежбище, яркой вспышкой рисуют на картах маршруты к убежищу для тех, кто не слеп, и не глух, и способен чувствовать. Металлии не составило труда «открыть» местоположение этого аванпоста Лассы. Она уже была здесь, и уже всё видела.

И если заносчивый эльф обманывается насчёт столь незначительной безделицы, то что же ещё могло предстать перед ним в ином свете сумерек, претворяясь совсем не тем, чем было когда-то создано?

— Расскажешь мне ещё о Ткаче? Уверен, что у него твоё заклятье? – прошептала Металлия, бредущая сквозь заросли травы плечом к плечу с Джневом.

— Сомнений нет. А чьё ещё? Разве есть в мире тот, кто сравнился бы со мною в мастерстве чернокнижника? – хмыкнул погонщик рабов.

— Видимо, есть. Сам Ткач, к примеру. Что он задумал? Как звучит его истинное имя?

— Не знаю, госпожа. Боюсь только, что теперь и он сам этого не может понять. Вряд ли разум одного справится с голосами тысяч, горланящими наперебой и требующими что-то для себя, удовлетворения каких-то личных нужд. Он перебивался душами малых происхождений, ведь моё заклятье не властно над бессмертием, так что, думаю, ничего благородного в его стремлениях даже ты не сумеешь отыскать. Чего хотят люди? Тебе видней. Спроси у своего попутчика.

Безвольные духовные рабы, промеж которых шагали Металлия и Джнев, не проявляли никакого интереса к пришедшим, а только слонялись и жутковато мычали себе под нос, заливая берега белым светом болезненных бельм. Колдовство слабеет, истончается, и с каждым днём польза от подневольных растворяется.

— О чём мечтают жалкие смертные? – продолжил зеленокожий. – О чём-то мелком, как и заведено природой… Их грёзы – грязь. Песок.

Зыбкий, но зыбучий.

Да, так и есть. Вернее, почти что. Металлия знала точно, что имеется и иная людская порода, в рядах которой всякий человек обзаводится неподдельной мечтой, размашистой и превосходной, достойной любого бессмертного, а порой оставляющей и лунга далеко за кормой, не у дел. Их мало, хозяев истинного сердца, прекрасного и всеобъемлющего, что качает по жилам будто и не кровь, а тот самый песок, не грязный. Золочёный. Так ткани сердца замещаются драгоценным металлом, бой его становится оглушительным, а вес – неподъёмным, давит на грудь, не позволяет вздохнуть. С ним тяжело бежать вперёд, но так легко тонуть, тонуть, тонуть…

— Если всё так, как ты описал, то я обезглавлю тебя, эльф. В конце, – беспощадно изрекла госпожа пятый аркан, сверкнув разок глазами.

Рубиновый Джнев тем временем уже стучал в неприметную дверь форта особенным, секретным образом, добавляя к действиям незначительную примесь заклятья. После ритуала водрузил увесистую ладонь на плечо Дрейк и чётко произнёс:

— Да. Так тому и быть. Но пока что я нужен тебе, Аман-Тар, не правда ли? Ты вроде бы зрела в корень моей мечты. Так позволь мне её настигнуть. Я не ради развлечения планирую собрать все свои чертежи. Что мне следует с ними сотворить, как думаешь? Знаешь может, как избавиться от них, не лишившись самого ценного?

Металлия смотрела на Джнева неодобрительно, но понимающе, в тот самый миг не понимая точно, что он по-настоящему имел в виду. Расплату собственной жизнью или же душой? Жизнь, бесспорно – ценное сокровище, однако и она иссякнет, непременно завершится, рано или поздно, даже у лун, у скал и гор, рек и ручьёв, у звёзд, нечего говорить о бренных телом. А вот душа… душа безгранична, неисчерпаема, нетленна, ей незнаком неминуемый конец. И если она и есть самое ценное, то почему тогда за преступления Джнева всегда расплачивались другие? Только потому, что он всего-то писал заклятья, не читая оных?

За плотной, немного отсыревшей дверью послышались шаги, затем раздался звонкий дребезг металла, ключ вошёл в замочную скважину и начал поворачиваться.

— Здесь всюду дух меттерна, мы стремительно сойдём с ума, не успеешь и три раза «двадцать пять» сказать, – прошептала Металлия.

— Не беспокойся об этом, госпожа. Сделка с Ткачом близко.

— Ясного дня! – объявила привратница, отварившая тяжёлую дверь, и растерянно уставилась на гостей, которых вернулось слишком мало.

На небе виднелась серая пелена из облаков, не пропускающая света и уж точно не помогающая хоть что-то прояснить, только сливающаяся с полотном прибрежных зарослей, лишённых цвета, с влажными камнями форта и белёсой водой озера Тамра. Металлии всегда казалось, что небеса, скованные таким сортом облаков, будто бы едва мерцают, заражая этой особенностью и всё то, что удосужатся собой накрыть. Тусклые искорки майна мигали в окрестностях, подмигивали ей в голове.

— Майлун, – сурово выдавила Дрейк сквозь зубы, скалясь, не угостив свою сестру-лунга более учтивым приветствием, но и не изрыгнула порцию проклятий ей в лицо.

Пока Джнев описывал женщине, что именно приключилось во время путешествия сквозь могильный остов, а ключница всё бледнела и бледнела, они втроём продвигались по извилистым коридорам Рнамнета, изрядно подтопленным. Тут и там стены поразила насыщенная и бархатистая плесень, но какая-то необычная, странная, в содружестве с вязким мхом, сверкающим крошечными блёстками, местами проглядывались настоящие грибные заросли, и Металлия невольно хмыкнула, решив, что Ласса уже угодила туда, где ей быть положено.

Нутро форта напоминало тупик в лабиринте Тчелана, из которого не имелось выходов, ни запасных, ни главных, и где странник лишь обманывался мнимой вероятностью на счастливое освобождение и долгожданную встречу с Ределом. Вот истинный Редел для Лассы – неприятная, неприветная ловушка, где клятвопреступники вечно терзаются муками. Больше сходствует с жертвенником душ – страшной бездной для проклятых, возведённой в противовес полям блаженства золотыми богами Ривер-Немма, и для Ривер-Неммского же верующего люда.

Спускаясь по одной из лестниц ещё ниже, и ещё ближе к побережью озера, хозяйка ясного близнеца задержала взор на гигантском насекомом, что, не обращая внимания на быт нынешних владельцев постройки, неспешно перемещалось вверх по стене. С множеством длинных усиков и лапок, чудовище это могло для всякого непосвящённого представиться настоящим Тчеланским демоном, если бы не огромные, блестящие майном крылья. Жук, зыркнув разок на древнюю крупными изумрудными глазами с фиолетовыми переливами, спокойно пополз дальше, явно полагая, что именно он – полновластный правитель сих земель. Что это за тварь такая?

Окинув взглядом окружающие её растения и грибы, Дрейк подумала, что они тоже какие-то недобрые, странные. Неужели… меттерн сотворил всё это с живым?!

В то время, как Металлия взращивала в голове честолюбивые мысли мщения Лассе за себя, своих друзей и весь Предел, её надзиратели уже сопроводили долгожданную гостью до небольшого зала без единого окна. Свет исходил только от камина и нескольких сильно коптящих лучин, закреплённых в покрытых гарью светцах, и чуть отражался от чаш с водой, размещённых под горящими прутьями.

— Да задрожат звёзды! – радостно и радушно воскликнул черноволосый лунг, одетый не особенно приметно, но всё ещё дорого, восседающий во главе длинного деревянного стола. – Великая Госпожа! Металлический Дракон! Мы ждали тебя, и звали тебя гораздо раньше присоединиться к нашим рядам. Ты многое пропустила. Присаживайся.

Он пространным жестом указал на спинку высокого стула, другой рукой поднося к губам простой глиняный кубок, наполненный разбавленным вином. Теперь на иные напитки, более славные, у Лассы средств не оставалось, и они перебивались запасённым вином, благоразумно пытаясь растянуть удовольствие и разводя его водой, порой в неприличных пропорциях.

— Чаттир Дан, – отчеканила Металлия, расправляя плечи так широко, как только могла.

Она не желала добавлять к речи ни одно лишнее слово. Никаких «майлун» и «Эль’Тамир», ничего, что могло потешить самолюбие главы Культа.

— Что ж, – улыбчиво ответил хозяин застолья. – Ты не стремишься выказать почтительность, ну да это скоро будет не важно. Садись же! – прорычал он и глаза черноволосого сверкнули бесовским огнём.

Металлия видела отблеск такого же скверного пламени, в своих снах, в своих кошмарах, что звали её располагаться поудобней у демонического костра. Похожий свет она наблюдала и в очах другой древней особы – Катривы Мадиас, прежней хозяйки лука Драбндев, на их первой совместной охоте на арашей близ берегов Белого Моря.

Помедлив, хозяйка ясного близнеца всё-таки приняла приглашение Чаттира и уселась на предложенный стул. Рядом с главой Культа устроился Миск Литой, один из идейных вдохновителей Лассы и лучший друг Рубинового Джнева.

— Скоро… – вновь заговорил Дан, и Металлия следила, как красно-охровые переливы медленно перетекали по его блестящим волосам, заплетённым в косу из двух прядей и уложенную на макушке в пучок. – Скоро мы все отправимся в Редел, многочтимая Металлическая госпожа, Аман-Тар, и все эти глупости и напыщенный вздор уважения останутся за золотыми дверями. В Ределе мы сольёмся в нечто единое и всеобъемлющее. В нечто цельное. Сбросим свои оковы.

Выделив последнее слово придыханием, Чаттир подтвердил весомость произнесённого стуком пальцев по столу. Блики света продолжали скользить по его прядям по мере того, как лунг совершал то или иное телодвижение, и Металлия невольно вспоминала гриву Норвагорна, похожую цветом на волосы Дана.

— Мы отправимся туда, с тобой или без тебя. Но ты нас проводишь. Пожелаешь – можешь вернуться обратно, в Мирсварин. Но кто из лунгов осилит такого пожелать возле Редела? Только не надо… – тут его голос из заигрывающего и высокопарного превратился в строгий, насквозь пропитанный жестокостью, – …только не надо сочинять небылицы и убеждать меня, будто Редел тебя не зовёт в свои чертоги вовсе. Он зовёт каждого лунга. Так что, я дарую тебе небывалый шанс. Блестящий, искрящийся. Радужный, подобный майну. Я дарую тебе путь домой, госпожа. И, при всём, совершенно бесплатно.

— О, благодарствую, мой великий повелитель, – отозвалась Металлия издёвкой. – Какая честь. Ты милостив, словно истинный бог во плоти. Лишь одно не учёл, мой господин, то, что заклятье врат – не совершенное, и все, кто пытался его использовать, пали на месте. Их разорвал твой возлюбленный майн. Перетёр в пыль. Я сама это видела. Своими глазами.

— Это всё от того, моя дорогая Аман-Тар, что у них не имелось нужного чтеца. У Лассы же… вернее, у Ткача… У Ткача он есть.

— Будто Ткач с тобой хоть чем-то поделится. Будто он отдаст тебе заклятье, – прорычала Металлия.

— О, он отдаст, будь уверена! Иного не дано! – Чаттир надменно рассмеялся. – Впрочем, твои опасения мне даже льстят, сестра. Н’тал. В целом, план таков: после обмена для нас раскроют врата, и мы отчалим в мир иной, взяв под ручку тебя. Если полагаешь, что я полный недоумок и сунусь во врата без надлежащей защиты от демонов, то это ты тут спятила. Мы уходим, твои друзья разбивают Ткача, уничтожают его, захватывая и весь меттерн, и пал-силбани… и, разумеется, драгоценное заклятье. Билин. Такова цена. Проводишь нас до Редела, и дальше уже будешь предоставлена сама себе. По рукам?

Чаттир протянул Металлии через стол свою ладонь в тёмной, потрёпанной перчатке, при этом улыбаясь, словно бездомный безумец из портового квартала Эль’Тариота, одержимый плутоватым божеством.

— Дай мне слово.

— Ты, вроде бы, убеждал Круг, что не сунешься с проклятым заклятьем на земли Предела, – отрезала Дрейк.

Дан покачал головой, прикрыв глаза, после чего продолжил растягивать губы и скалиться.

— Мы очень далеко от истинного Предела, моя госпожа, но с тем, что врата способны разверзнуться только в нём, мы ничего не в силах поделать. Даже Рубиновый Джнев, величайший маг. Ты ведь это знаешь сама. И Круг знает. Чего вы ожидали, наивные глупцы? Слово давай.

Она нехотя вложила свою кисть в ладонь Чаттира, соприкоснулась кожа, но лишь перчаток, зашуршала, и глава Лассы с усердием сдавил подачку.

— Прелестно! – торжественно возвестил Дан как раз в тот миг, когда в дверном проёме показалась лунговская женщина с обширным подносом в руках, на котором покоился кувшин, полный непонятной смеси, и шесть пустых стаканов.

Дама водрузила груз на стол посередине, и её тёмно-русые волосы, наспех собранные в пучок и отливающие медью в тусклом освещении, не выдержали и рассыпались по плечам. Древняя разлила жидкость по стаканам, подав питьё каждому присутствующему, и опустилась на стул.

— Теперь пей, – скомандовал Чаттир, запрокидывая стакан и опустошая его залпом.

Металлия пить такую зловонную гадость не желала, только наблюдала, как на ало-бордовой, бурлящей поверхности напитка образуются почти чёрные пузырьки и вскоре взрываются, разбавленные обесцвеченными каплями. Кое-где в жиже просматривались золотые блёстки, наравне с крошечными не растолчёнными листочками невиданных прежде цветков.

— Что это? – прошептала госпожа пятый аркан, недоверчиво взирая на присаживающегося подле неё Джнева.

— Не страшись, просто пей, – отозвался погонщик рабов, сам взявшийся за зелье. – Послушай, госпожа, ты знаешь, кем был лунг по имени Эйман Эр Данаарн?

— Знаю непременно, – с ноткой некой досады в голосе ответила Металлия, поглядывая на Джнева с большей благосклонностью, чем в этом зале доставалось другим от неё.

И почему имя бывшего владыки и первого аркана Покрова всё время в её жизни всплывает в крайне неудачные моменты, совсем не располагающие к беседам?

— Эр Данаарн когда-то проводил множество изысканий касательно меттерна, – перехватил слово Чаттир Дан. – И открыл немало удивительных свойств этого опасного металла. Знаешь ведь, госпожа, как тлетворно меттерн и даже близкое расположение оного влияют на ниедов, наделённых бессмертием? Проводить любые эксперименты с такой субстанцией – чрезвычайно неразумно, я бы сказал, что это – полное безумие. Но Эр выявил нечто важное. Первостепенное. Рецепт напитка, одного снадобья, что ослабляет действия меттерна на высшие происхождения, делая работу с ним возможной, хоть и по-прежнему зловредной. Так мы хотя бы не лишимся рассудка в один щелчок пальцами… посему, лучше пей.

— Здесь более ста составляющих, – добродушно усмехнулся Джнев, подносящий стакан к губам. – Некоторые из ингредиентов распространены повсеместно, другие же столь редки и необычны, что на их розыск и доставку в Предел приходится потратить немало трудов и времени. И, безусловно, денег.

От эликсира у уголков его рта оставались липкие, красноватые следы, и зеленокожий эльф отчего-то так ласково улыбался, смотря в глаза Металлии.

— Не представляю, как именно Данаарн добился таких успехов в рецептуре зелья и как он определял, что работает, а что нет. Кто был опытным образцом в его исследованиях? – тихо рассуждал Рубиновый, и взгляд его блуждал по комнате. – Видимо, за подобные эксперименты он и угодил в Ар Амаум.

— Ты слишком много знаешь об истории Мирсварина для невинного мага из-за Последнего Восточного Рубежа, – хмыкнула Металлия, после всех уговоров тоже попробовавшая отвар.

Ведь, если заявленное Чаттиром Даном – правда, и нечестивая процессия Лассы дойдёт до врат в Тчелан, то Металлии придётся последовать за культистами, как она и обещала, и уже будет не важно, что за мерзость она когда-то пила. Тем более, сойти с ума – отнюдь не её сокровенное желание. А меттерн – хуже майна, и всюду в форте проглядывается отчётливей, громче звенит в ушах.

— Ну… – наконец, в беседу вступил и Миск Литой, – не такой уж он и не невинный. И Последний Восточный Рубеж покинул много столетий назад. Ко всему, разве могло залежаться в Мирсварине то, что мы бы ещё не обсудили за долгую жизнь?

— Откуда у вас этот рецепт? – настороженно поинтересовалась Металлия, отставляя прочь опустевший стакан. – Эоле вам его предоставила?

— Что?! – разгневанно переспросил Чаттир. – Твоя медноголовая подруга? Нет же. Мы не имели никаких дел с ней, с этой клятвопреступницей и попирательницей лунговского слова. Никаких!

В глазах главы Культа отразилось презрение, и Металлия никак не могла осознать суть его природы, ведь, в её представлении Ласса тоже недалеко ушла от Ульлилланы, предавшей и себя, и всё своё происхождение. На самом деле, у культистов и госпожи проклятого мага гораздо больше общего, чем видел Дан с высоты личного, правда не очень рослого, трона. Пленение пятого аркана Мирн Хатра, например.

— И, самое главное, у Эоле никогда не было того, в чём мы нуждались. А рецепт… да, моя госпожа, Аман-Тар, немало трудов пришлось вложить в его поиски, – прошептал лидер, закатывая глаза, словно предаваясь воспоминаниям. – Но что труды и время, что все те средства и жертвы значат, когда имеется истинное желание? Когда оказываешься на одной ступени с ним? Рядом? Чувствуешь его сладостное, притягательное благоухание?

Он прервался ненадолго, скрестив руки на груди. А затем властным голосом повелителя возвестил:

— Располагайся, Великая Госпожа. Советую тебе отдохнуть. Мы неплохую комнату для тебя освободили, что, воистину, было не просто. Сама видишь, в какой тесноте приходится разворачиваться нам всем. Пока же, прошу, пройдём со мной. Желаю показать тебе ещё одну достопримечательность нашего логова.

Чаттир поднялся на ноги и жестом пригласил Металлию последовать за ним. Она, осторожно выйдя из-за стола и направляясь за Даном, всё-таки не удержалась и оглянулась на Джнева. Зелёное лицо того – единственное знакомое пятно на полотне отчуждения, скромно улыбалось, пытаясь передать женщине таким выражением, что страшиться здесь нечего. И некого, ведь Ласса – не безумный (и не бездумный) дикарский народ.

Дан повёл хозяйку ясного близнеца ещё ниже, до затопленных подвалов Рнамнета, в которых и хранился весь меттерн. За парой на почтительном расстоянии следовала привратница, звенящая при каждом шаге связкой ключей, безмолвная стражница замков и дверей. Добравшись до последней лестницы, большая часть которой находилась под водой, Чаттир взглянул спутнице в глаза и лукаво улыбнулся. Он держал руки за спиной, но Металлия видела происходящее иначе – владыка Культа будто простирал обе ладони над подземным озером, обозначая свои владения тем самым. Плоды своих трудов, коими безмерно дорожил и которыми гордился.

В мерцающей толще водоёма барахталось что-то живое, и Металлия тревожно смотрела на бледное лицо Дана, прекрасное, как у каждого лунга, но какое-то чужое, инородное.

— Вот он, наш пропуск в Редел, – протянул мужчина и зачем-то стянул перчатку с левой руки.

Он тут же присел на колени и обнажёнными пальцами дотронулся до жидкости.

— Что сотворил меттерн со всем живым в округе? – сердито прорычала Металлия. – Ты это видел? Замечал?

Дан выпрямился, размещая влажную кисть напротив лица и внимательно наблюдая, как капли растекаются по коже, оставляя поблёскивающий серебряный след за собой. Искры вспыхивали крошечными звёздочками, но тухли молниеносно, и на их месте тут же возникали болезнетворные, красные и надутые пузыри.

— Что сотворит он с Пределом? Ты об этом думал?!

— Не надо этого делать. Не пытайся убедить меня, не трать слова впустую. Я и так слишком расположен к вам, н’талам Круга, и решился на предательство того, кто сулит мне исполнение драгоценной мечты, билина, – Чаттир положил поражённую руку на плечо Дрейк и потрепал его, будто захваченный в бою трофей. – Я и так указал вам на всё, все особенности и возможности меттерна, провожу вас до берлоги Ткача, делюсь с вами мыслями, содействую в борьбе, что ещё тебе надо? И почему мне должно быть дело до Предела, когда его нет даже до собственной руки? Скажи мне, Аман-Тар.

— Я утоплю тебя здесь, Чаттир Дан. В ядовитых водах подвала твоего форта, словно в пересолёной морской пучине самой Лассы. Ты этого хочешь?

— Давай. Чего же ждёшь? Топи. Ты вся соткана из пустых угроз, грозная повелительница, хозяйка именитого меча. Даже моя смерть не способна что-то изменить. Ты обещала помочь нам. Пройтись с Лассой через Тчелан до Редела. А кто возглавит эту славную процессию, уже не имеет значения, правда?

Он сжал плечо Металлии крепче и притянул её к себе, попутно кладя вторую руку на спинку пальто госпожи пятого аркана и плотно за него ухватываясь.

— Это и есть единение лунгов. Разве нет, Аман-Тар? – прошептал он на ухо пленнице. – Ничего для себя, но всё для происхождения. В итоге я всё равно окажусь в Ределе. Так или иначе. И ты тоже. Все мы. Там и увидимся. Сольёмся в целое. И моя неприязнь к тебе не будет играть роли, она растворится, как и твоя ненависть к Культу, лично ко мне.

Дан моментально отпрянул, но Металлия не стала как-то возражать ему. Ни речами, ни кулаком, ни мечом, ни даже при пособничестве самых ядовитых и самых солёных вод озера, Великая Госпожа не вразумила бы владыку Лассы, ведь тот вконец обезумел. Впрочем, это закономерное стечение обстоятельств, и результат не удивителен, ничуть.

— Прощу, отдай по доброй воле своё оружие. Обещаю, никто к нему даже не прикоснётся.

Госпожа пятый аркан наморщила нос и хмуро свела брови, ведь совершенно не желала расставаться с возлюбленным мечом хотя бы на миг, но отстегнула ножны с ясным близнецом Тельмасс от пояса и молча протянула их Чаттиру. Тот с выражением полного безразличия на лице принял подношение и проговорил наставления уже для ключницы:

— Э́млет, проводи нашу гостью в покои. Ей пора.

Женщина, наречённая Эмлет и наряженная в просторную, бесполую робу, вполне способную сойти за поношенную рясу затворника из башни, возможно даже Элезгора, взмахнула рукой, приглашая Металлию за собой.

— Приятного отдыха, Металлический Дракон, – тихо и учтиво прошептал Чаттир Дан, за статной спиной скрывая обе руки, уже вновь облачённые в перчатки, и слегка кланяясь. Будто отдавал дань былому.

Отведя гостью на третий этаж одной из башен форта, оборудованную ныне под жилую комнату, Эмлет оставила Металлию в одиночестве, обустраиваться и свыкаться с новой ролью заложницы.

Древняя устало прошлась по небольшому помещению, застланному плотными шерстяными коврами и завешанному гобеленами, что покрывали и пол, и стены, должные защищать постояльцев от проскальзывающих меж каменных плит сквозняков. Преимущественно тёмно-бордовые на полу и индигово-коричневые на полукруглых стенах, они создавали интересную общую согласованность, объединённые между собой темой изображений и стилем, и чётко свидетельствовали о том, что у прежней владелицы опочивален имелся некий вкус, проявленный даже в столь трудных и стеснённых обстоятельствах. Правда, Металлия всё равно полагала, что вкус этот гнилой и горестный, ведь иного членам Лассы не дано.

Одноместная кровать, убранная шёлковым покрывалом насыщенного цвета тёмной крови, сверху драпировалась одеялом, сшитым из чёрных меховых шкурок. Рядом с постелью значился обширный письменный стол, занимающий массивным туловом из дуба практически каждый свободный клочок пространства и без того крошечных спален. Доверху заваленный различными бумагами и наработками, стол изобиловал диковинными сувенирчиками, наподобие спирально закрученных рогов одного мелкого животного с берегов Гитч-Лакара, внешне напоминающего больше крупного грызуна, нежели полноценного барана.

Проведя рукой по переплёту книг, стоящих без дела по многочисленным полкам, Металлия уселась на широкий резной стул, придвинутый к письменному столу, и уныло взглянула в окно. Та женщина, что размещалась здесь до неё, забыла потушить пламя в масляной лампе, и даже не потрудилась разрушить чары иллюзорного света, что в образе огромных стрекоз блистали красно-золотыми огнями посреди кованной клетки для птиц. Но, ещё пару взмахов крыльями, и чары рассеялись, погружая залу в почти непроглядную тьму, и только светильник мерцал во мраке, исправно нёс свою службу, сторожил на посту. Так вот каков он, последний приют.

Древняя расчистила от бумаг поверхность стола и облокотилась на него, запуская пальцы себе в волосы и рассерженно хмурясь. На окне не наблюдалось никакой решётки, дверь никто не запирал на ключ, но она всё равно чётко ощущала сдавливающую горло несвободу.

Просидев в странном оцепенении некоторое время и уже начав беспокоиться о влиянии паров меттерна на разум, Металлия внезапно приметила в дверном проёме фигуру Джнева.

— Ты голодна? – мягко поинтересовался погонщик рабов, держащий в обеих руках по плошке с едой.

— Не до твоих острот, эльф.

Он улыбнулся.

— Я принёс тебе ужин. Он совсем не острый, моя госпожа. Скорее, напротив, пресен и скуп на вкус.

Рубиновый прошёл без приглашения в опочивальни-камеру заключения, и возложил на стол напротив Металлии непривлекательное месиво из плохого и вызывающего массу сомнений мяса, крупы и овощей в подливе. С деревянной ложкой посередине. Дрейк нехотя отправила порцию «угощения» себе в рот, но вскоре обнаружила в жарком длинный крысиный хвостик. Подцепив его рукой и приподняв из миски, она вопросительно и насмешливо взглянула на Джнева, что опустился на небольшой табурет неподалёку и тоже принялся ужинать.

— Ну, а что ты хотела? И крысы – неплохая пища, когда другой дичи поблизости нет.

— И непременно надо было класть их в котёл вместе с хвостиками? – вскинув одну бровь вверх, спросила госпожа пятый аркан.

— У меня ещё припасена парочка подкопчённых лягушек, которых я ловил в пути. Желаешь их? – как-то разочарованно вымолвил эльф, будто это он был повинен в том, что жаркое не удалось, а блюдо не понравилось дорогой гостье.

Но Металлия не в гостях, а форт Рнамнет – не родовое поместье эльфа.

Дрейк показательно запустила улов себе в рот, коварно улыбаясь. Этот маг вообразил, что она никогда крыс не ела? Иной раз, в скверные дни, приходилось питаться вещями и похуже, с более дурной репутацией и поистине червивым нутром. В конечном итоге, это всего лишь еда, и лунг может поглотить и переварить что угодно живое. Живое… Хозяйка ясного близнеца тут же представила обезображенного Роматта Туарлатора, не брезгающего душами смертных – пищей, куда страшнее того, что пожирали лунги до него. Её слегка передёрнуло, и, завершив трапезу, она отложила посуду с приборами в сторону, после чего произнесла:

— Откуда ты только взялся? Жуткий маг с востока? Писарь поваренной книги для пожирателя душ? Никто ничего о тебе не знал, и вот ты уже – замковый камень в нашей мрачной постройке.

Эльф, осиливший съесть только половину варева, провёл рукой по волосам, отстраняя упавшие на глаза пряди, и заговорил в своё оправдание:

— Мои чёрные заклятья, хоть они и совершенны, и отменно узнаются любым чародеем, тем не менее, весьма трудны как для понимания, так и для прочтения. Лишь единицы могут воспроизвести их. Маг склеивает чертёж заклятья с реальностью, былью. Но, если клей не прочный, прелый, то всё волшебство рассеивается и распадается в миг, не способное ни набрать силу, не претвориться в жизнь… Жемчужная Вирсан, когда украла мой трактат и сбежала из дома, видимо, продала свод одному покупателю. Или не продала, но просто предоставила кому-то, дорогому сердцу? Кто теперь скажет точно. Я покинул родные земли, чтобы отыскать свой сборник, но долгое время ничего даже не слышал о заклятьях, не мог взять следа. Сведения о том, что чертежи стали всплывать то тут, то там, появились спустя многие годы. Но, кажется, «мастак», что расщепил мою книгу на части, очутился прав. Когда конструкты поштучны, проще найти умелого чтеца для каждого из них. Так что, никакой книги для пожирателя душ, Аман-Тар. Только одно заклятье. Я не знал… не думал, что кто-либо вообще сумеет прочесть их.

Он не знал. Как это мило! Металлия сердито усмехнулась, и Джнев невольно потянулся к зудящей ране на боку.

— Получается, ты оставил моего попутчика наедине с заклятьем, которое он бы и не прочёл никогда?! – негодующе воскликнула Дрейк, поглядывая на собеседника искоса.

— Что ты, Аман-Тар. Разве посмел бы я пытаться обмануть тебя? Ты просто недооцениваешь того человека.

На последнем слоге илар выдал какой-то особенно дерзкий и небрежный смешок, из-за чего древняя ещё страшней посмурнела.

— Я не желаю его оценивать, будто безделушку на полке лавочника. Главным образом на поприще майна… Майн – это яд. Он сводит с ума. И его тоже сведёт.

— Ты слишком сурова к майну, не будучи с ним знакомой, зная исключительно понаслышке. Ты ведь майндзур, что может быть известно тебе о майне? Он не всецело вредоносен, и не выписывает смертельных приговоров, всё перечисленное совершают сами колдующие… Маги.

Металлия рассержено скрестила руки на груди и увела взгляд с пронзительных светло-голубых очей Джнева. Порой казалось, что этот эльф обладает ясным взором лунга, но нет, не может быть такого. Этот блеск – не блеск, но тень мечты, всего-навсего мираж, заклятье иллюзорного света…

— Как твой бок? – случайно вырвалось из уст госпожи.

— Недурно. Не отважусь жаловаться.

— Покажи мне.

Эльф поднялся на ноги, ухватился за кожаную куртку и приступил к расстёгиванию множества пуговиц, высвобождая из петель одну за одной. Затем отбросил верхнее одеяние на кровать, распахнул рубашку и предоставил Металлии право обследовать шрам, кропотливо и аккуратно заштопанный алой нитью руками Валентора. И снова вытатуированная змея пристально взирала на Дрейк своими неживыми зенками, но женщина смотрела только на стежки, в каждом видя подпись и именную печать попутчика.

— Что… чем вы тут занимаетесь? – боязливо спросила другая древняя, первая хозяйка спален, заглянувшая в былые владения по делу, или без него.

— Изучаем рану Джнева, – без толики стеснения ответила Металлия. – Желаешь присоединиться?

Сам погонщик рабов в ужасе отпрянул от лунга, наспех зашнуровывая рубаху и спеша ухватиться за куртку, выброшенную прежде, но сейчас важную, будто спасительный прут. Он покраснел бы, не уродись иларом.

— Пожалуй, воздержусь, – усмехнулась внезапно пришедшая, та самая, что не так давно разливала целебный напиток в трапезной.

— Оставлю вас, эр’Аман-Тар, – смущённым голосом изрёк Джнев, заканчивая разборки с пуговицами. – Если понадоблюсь тебе, госпожа, то мои опочивальни на противоположном конце форта, в такой же башне. Я делю их с Миском. Необходимо спуститься вниз по лестнице, пройти прямо до зала с камином, затем налево, в коридор, и ещё… – эльф говорил слишком быстро и невпопад, поспешно стараясь удалить себя из поля зрения женщин и скрыться в дверном проёме. – Впрочем… зачем я это тебе рассказываю? Ты найдёшь сама, если пожелаешь, конечно.

Дама, первопричина сложившейся ситуации, весьма неловкой, но вышедшей боком исключительно Джневу, направилась к кушетке, на которой покоился склад её нарядов. Перебрав парочку, она извлекла нужный убор, перебросила одежды через предплечье, и атласная ткань зашелестела и залоснилась, угодив под лучи бледного света. Затем древняя, поправляя пальцами ниспадающие пряди тёмно-русых волос, блестящих рыжиной, медленно подошла к молчаливой Металлии и проговорила:

— Меня зовут Серкудна, Аман-Тар, Великая Госпожа… Ты меня не знаешь, ибо я почти целый покров провела вдали от Мирсварина, не то, чтобы от Предела, но я о тебе многое слышала. Однако, может, и ты слышала обо мне? Брилл… ничего не говорил тебе?

На руке женщины сверкнул широкий золотой браслет, усыпанный различными символами, главенствующие место среди которых отводилось гранату. Металлия видела некогда этот браслет, и глазам своим поверить не могла, что смотрит на него снова, спустя столько лет. Украшение, семейная реликвия эльфов, что раньше обрамляло запястье Мерцающей, возлюбленной сестры Брилла Эйана из рода Актерн, теперь заискивающе подмигивало зрителям с изящной конечности той, о которой Металлия ничего не слышала до сих пор. Может ли такое быть вообще? Брилл Эйан, вероятно, самый постоянный и непреклонный из лунгидзуров, мог ли он выказать столь великое расположение непонятной женщине? И… куда это расположение его завело? От таких неоднозначных вестей холодок пробежался и по горячей спине Дрейк, отразился от сердца тревогой.

— Нет, не говорил, – проворчала заложница, смыкая руки на груди в тугой замок и устремляя пронзительный взгляд двух пугающих, разноцветных глаз на собеседницу.

— Позволь… я сыграю с тобой в карты? Или, может, в кости?

Металлия только искривилась от недовольства. Наморщив нос, она уверенно объявила:

— Я тебя не знаю, и не желаю знать.

Серкудна обеспокоенно покрутила наряд, ожидающая, что Великая Госпожа изменит своё мнение, но та даже не шелохнулась, и хозяйка клинка Дирван медленно и разочарованно ушла из спален, теперь принадлежащих другой.

И Серкудна, и Чаттир Дан – все они изрядно ошибаются насчёт предположения, будто Ласса сумеет прорваться в Редел, минуя все положенные тропы испытаний. Такого просто не бывает. Это невозможно. Скорее они заблудятся, и ледяные туманы Тчелана поглотят их иллюзорные тела, ровно, как и разум. Скорее они потеряют цель из виду и забудут о ней, чем доберутся до заветного. Скорее их собьют с пути и не дадут пройти араши, или ещё какие неведомые силы. Скорее… скорее бы.

Но не может всё обстоять так, чтобы кучка отчаявшихся, бездумных идиотов проскользнула бы в святая святых, обойдя при том все существующие гирсы и клятвы лунгов, предавая на дороге н’талов, вредя невинным, жертвуя целостностью души. Просто не может быть. Да, Дрейк обещала прогуляться с Лассой до Редела… Но ни Элезгор, ни Норвагорн, ни Мизраэль им ничего не обещали.

Металлия сердито покачала головой. Затем потушила огонь в лампе, принялась стаскивать одежду, желая забраться в крошечную постель и посвятить себя сну, и хотя бы с помощью него улизнуть из обители умалишённых культистов. Она уже накрывала лицо меховым одеялом, однако всё никак не могла унять мысли о том, что же оставит в наследство для Валентора. Замки и имения? Звонкое имя? Или же целый океан печалей и сожалений? Как и все прежние, до неё, вступившие когда-то в похожие узы и вырвавшиеся из них посредством смерти. Покинувшие своих возлюбленных под небесами Митсилана, бросившие их в одиночестве, на растерзание скорби.

Скорби́, но память не оскорби… чем ещё заняться на ложе для одного? Один создан для одиночества.

Внезапно проснувшись следующим утром ещё до рассвета, Металлия, окружённая волнами лёгкой тревоги, подскочила на ноги и подобралась к окну, послушав веление сердца. Добрую часть пути она проползла по столу, засыпанному всяческим барахлом, и замерла у стекла, приподнявшись на коленях. Внизу, у подножья башни, она обнаружила отчего-то не спящего Джнева, беседующего с этой самой Серкудной, новообретённой «дорогой подругой». Небо, покрытое рваными и пушистыми серо-синими облаками, просветлело на востоке, и первые лучи горячего золотого солнца бликами осели на волосах женщины, вспыхнувшие в подобном свете настоящей, неподдельной рыжиной. Тут Рубиновый эльф обернулся и взглянул вверх, проницательный, словно лунг. Он ничего не сказал рядом стоящей, даже не отбил губами «ясного дня» для смотрящей прямо на него Металлии, не улыбнулся непозволительно пылко. Только поднёс указательный и средний палец к левой брови в жесте приветствия древних.

Хозяйка ясного близнеца могла бы спуститься по лестнице и выбраться наружу форта, ибо никто не преграждал ей дороги, могла бы встать рядом с этими двумя и, хотя бы послушать, о чём говорят те, кого она никогда не поймёт и не примет. Могла бы просто насладиться началом нового дня, и без завес, без сеток и лунного стекла проследить, как постепенно мельчают ночные тени, но Металлия лишь отпрянула от прохладного окна и направилась обратно в постель. Улеглась, глубоко вздохнула, и вновь сомкнула веки.

Она рассчитывала закрыть глаза и тут же прогуляться среди своих желаний, на лоне грёз, без тоски и без отчаяния, но вместо этого провалилась сквозь сон, сквозь сознание в подсознанье, и нашла себя в Тчелане, посредине дебрей. Мглы.

Волшебная, напитанная влагой и сизыми туманами чащоба мерцала золотыми и медными огнями светлячков. Иссиня-чёрные недра далей словно пульсировали, приглашая пройтись под густыми сводами исполинских веток, украшенных изумрудной листвой. Тчеланский дух, его запах слышался всюду.

Делать первый выпад навстречу неизвестному или нет – такой возник перед глазами вопрос. Но вопрос стёрся искрами, колдовскою лозой порос. Не стоял он больше комом в горле, и ещё меньшего стоил. Металлия шагнула к чащобе. Крошечный шаг – это ничего.

Преодолев арку из деревьев, сплетённых кронами в вышине, странница ворвалась в иной лес, не менее магический. Тут и там вспыхивали яркие блики, и вскоре стало ясно, что Металлию окружают не деревья, а их формы, светотени, состоящие из тел светляков, в чьём шарообразном брюшке, словно в пузырьке алхимика, кипел первородный майн. Листья любого растения засиживали настоящие мотыльки, только какие-то жуткие, вселяющие страх и трепет в сердца прохожих. Мотыльки-вампиры, жадные до крови путников, кою им не выдастся испить.

Завидев незваную паломницу, они встрепенулись и взмыли вверх, и бордовые черепа на их крыльях загорелись свежими красками. В висках стучала кровь, или пульс, и Металлия помчалась узкой тропой, лежащей под ногами и уводящей прочь из майновых зарослей. Мотыльки-вампиры следовали за ней, наблюдали и шептали на ухо, не раскрывая пасти, той самой, которой у них не было вовсе:

— Расскажи мне, растолкуй.

— Скажи мне. Дай ответ, – подхватывали их безротые сородичи.

— Что ты ищешь? Кто тебя ждёт?

— Пути нет. Пути нет.

— Расскажи мне… дай ответ… раскрой секрет…

Металлия взмахнула руками, чтобы разогнать навязчивый хор кровососов, но было уже слишком поздно, она добралась до тупика – уединённой лощины, огороженной с двух сторон выходом скальной породы.

Перед круглой и широкой миской восседала предсказательница, облачённая в многослойные одежды тёмных, мрачных цветов, под стать месту. Она не двигалась, склоняющаяся над головоломкой, которую задали ей пророчащие кристаллы, и не отнимала взора от них, охочих до внимания и до толкований. За спиной женщины стоял ещё кто-то, чёрный и размытый, скрывающий лицо от явившейся без приглашения и надлежащих представлений Металлии.

Хозяйка ясного близнеца обрадовалась, решив заочно, что странная чёрная фигура позади – зачарованный скиталец – её связной на полях Тчелана, и наконец она узнает всю правду о нём… или от него?

— Расскажи мне, растолкуй, – воспроизвела Великая Госпожа словесное заклятье мотыльков, багряно-чёрной тенью осевших на ближайших дубах.

— Рассказать тебе? – недоверчиво повторила предсказательница. – Ведь ты – истинный лунг, разве лунги веруют в гадания? Разве слушают они молвы пророков?

— Скажи мне. Дай ответ, – вторила Металлия провожатым вампирам, требовательно сверкнув глазами.

— Что ты ищешь? Кто тебя ждёт? – ответила знакомыми речами гадалка, так и не удосужившись осмотреть просительницу. – Свои ноги в тумане у пыльной дороги?

И вот, наконец, прорицательница отодрала взор от кристаллов, которые по всем правилам людских ритуалов соединялись в очертание одного из пересечений звёзд, вполне узнаваемое. Что это за пересечение? Что за созвездие?

Дама отогнула края тёмно-изумрудного капюшона, подставляя лицо редким бликам света, и подняла на Металлию светло-голубые глаза. В них отразился блеск её собственных, разноцветных, удивление, гулкое эхо от резкого вздоха пробежалось по склонам гор. На госпожу пятого аркана взирала… она сама, только до злоключений с вратами и демонами.

Растерянная и сбитая с толку, Металлия протянула руки и цепкими пальцами обхватила предплечья мнимой гадалки, которая неприлично высокомерно и коварно ухмылялась, поглядывая на бледное лицо гостьи.

— Что?! – гневно воскликнула Дрейк. – Это не ответ вовсе!

Трепля соперницу за плечи, Металлия злобно скалилась, но так и не вытрясла из жертвы ни слова. Кристаллы, что до проделок Великой Госпожи спокойно и мирно складывались в знаки, теперь лежали посреди миски в полном беспорядке.

— Что это значит?! Расскажи мне, прочти эти символы!

— Прочтение и порча, – тихо и безразлично возвестила Металлия номер два, освобождаясь из хватки негодницы и смутьянки, как будто вырвалась из-под гнёта мрачного близнеца.

Подскочив на ноги, Дрейк устремилась вперёд, за спину к предсказательнице. Неаккуратно переметнув через фигуру гадалки и сбив её с насеста, Металлия подлетела ко второму герою постановки, которая порядком вывела древнюю из себя, что, впрочем-то, не трудно, когда тебя уже два полноразмерных образца. Вцепившись в руки скитальца, женщина попыталась резким движением развернуть старика к свету, но вместо лицевой стороны вновь получила спину. Проделав всё то же самое несколько раз с неизменным результатом, Металлия прекратила старания, и тут же неизвестные разлетелись на сотню-другую мотыльков.

«Что ты ищешь? Кто тебя ждёт?», продолжало звучать в ушах Дрейк. Внезапно, она увидела пролом в скальной породе и побежала внутрь него.

С большим трудом прорвавшись сквозь узость расселины, путница ступила на очередную поляну, прикрытую ночным покрывалом. На земле значились символы, начертанные магической, сияющей светло-голубым цветом кровью. Они изображали огромный цветок лотоса, в сердцевине которого вместо тычинок располагался серый диск Дион. Встав в самый центр рисунка, Металлия вдалеке заметила Рубинового Джнева, одетого на манер диких племён озёрных эльфов. На его груди покоилась пышная шкура лисицы, и он смотрел на госпожу пятого аркана, ухмыляясь. Один из мотыльков-вампиров, последовавший за Металлией по туннелю, вылетел из пещеры, преодолел поляну и уселся на серьгу Джнева, должно быть, приняв минерал за капельку истинной крови. Единственный взмах крыльев, и мотылёк покрылся золотом и врос в украшение. Джнев улыбался.

Валентор резко и испуганно вздохнул, открыв глаза и пробудившись в миг. Словно окунулся в студёную воду, нежданно и негаданно. Следы сна холодным потом распластались по его побледневшему лбу, капельками ледяной испарины выделились на руках, осели на тюфяке. Казалось, что никакого сна и не было вовсе, но вот же он, здесь, отчётливо свидетельствует о собственном наличии в полный голос.

Имперцу что, привиделось, будто он был Металлией? Будто он блуждал по непонятному лесу в сопровождении отвратительных мотыльков-кровопийц? Или же… всё это случилось на самом деле? Не во сне вовсе, но на полях Тчелана? Как тогда, в замке Эль’Кавре, когда историк на ночь начитался о Покое, напился вина и угодил прямиком в Междумирье? Узрел там свою госпожу на троне, покрытом черепками мелких животных, прячущуюся за маской дракона с ушами оленя? За маской и хищника, и дичи?

Лунги, расположившиеся по разные стороны от скромного костра, ещё спали, не замечая отчего-то, что рассвет давно начался. Отогнав назойливый призрак тревожного сна вручную и вытерев лоб, Валентор поднялся на ноги, желающий размять конечности. И было ли когда-то столь великое свершение, чтобы человек просыпался прежде лунга? Неслыханное дело.

Но, заприметив в зарослях прибрежной травы возню и какие-то движения, Валентор осознал, что с выводами он поторопился. Проснулся раньше лунгов, но не эльфа. Брилл выбрался неповреждённым из плотной стены камышей. Отряхнувшись, он направился к чужестранцу, при каждом шаге размахивая связкой исполинских лягушек, точно таких же, на которых недавно охотился Рубиновый Джнев.

Валентор подобрался к Бриллу и тихо прошептал:

— Они ещё спят. Давай, отойдём.

Эйан смотрел на него и как-то насмешливо улыбался, из-за чего по позвоночнику имперца пробежался почти невесомый холодок. Историк в страхе обернулся, и обнаружил за своей спиной Норвагорна, заложившего больше пальцы за пояс и самодовольного, вновь сумевшего обыграть простака-человека в очередную лунговскую игру, забавную исключительно для древних.

— Не уверен, что они ещё спят, – ехидно отметил Брилл, чем вызвал поток беззвучного смеха из Норвагорна.

Повелитель мечей согнулся пополам, упираясь руками в колени, но вскоре прекратил корчиться, водрузив по ладони на плечо каждого из присутствующих и увлекая их в дебри тех зарослей, из которых только что вынырнул Брилл.

— Но кое в чём ты всё же прав, друг мой, – напевом произнёс мастер меча. – Элезгор, он точно спит. Давно не видел его таким безмятежным, что, впрочем-то, весьма подозрительно, если принять в расчёт, кто мы и где, и что впереди.

— Тогда, владыка, нам не следует его вообще будить, – безрадостно проворчал Брилиан, и две пары пытливых глаз устремились на него, в ожидании разъяснений. – У меня дурные новости, страж порядка и истины, владеющий силой, великий отвагой…

— Давай без этого, – строго возвестил Норвагорн, прищурившись и сильней сжимая плечо эльфа. – Просто скажи.

— Как же без «этого»? – усмехнулся Брилл. – Разве годится мне, тенерукому брату обновлённого Мирн Разора, обращаться к тебе, третьему аркану, без надлежащих почестей?

Вместо того, чтобы остроумно и шаловливо отражать нападки приятеля, мастер меча скорчил ещё более ужасающую гримасу, и тогда эльф нехотя приступил к делу:

— Теперь всё более очевидным для меня становится то, что Крайциана Себра, господина Актерн, снабжал средствами не кто иной, как Тёмный Ткач, лично. И Фай Малан… Мастер Караванов… она тоже была когда-то с ними повязана, правда, теперь всё иначе. В Инлир Ли Оне, где обосновался Себр с войсками, затевается нечто поистине грандиозное, и это не просто противостояние двух самых влиятельных родов эльфов за венец Владыки созвездий, Властелина горизонта, мой господин. Вести приходят дурные, и боюсь, как бы Себр затем не двинулся сюда, в объятья к Ткачу, ближе к Последнему Южному Рубежу.

— Что?! – гневно прокричал Норвагорн, до сего момента берегущий тишину, заодно с покоем друга.

Глаза черноволосого вспыхнули, ровно, как и щёки.

— Он явится к южным границам с эльфийскими войсками, во главе их. Ткач наобещал что-то Себру. Выходит, что все имели дело с Ткачом в Пределе, помимо нас. Инлир Ли Он едва ли не полностью во власти Актерн, несмотря на то, что это – родовое гнездо правящих Аэнов, кои укоренились в безопасности Эль’Тариота и пытаются укреплять позиции там. А вампиры… они не успеют в сроки к нам на подмогу. Отряды Стального Упрямца Мен-Нареба продолжают атаковать Лайана и пить кровь его воинов, их стычкам нет края, не известно, что Ткач и непокорному вождю наобещал. У нас одна надежда – надо немедленно просить о содействии Покров. Несмотря на его неоднородность, всё же в нём ныне больше спокойствия и порядка, чем в иных местах. Но и Покров никогда не успеет прибыть к форту Лассы в назначенный час. А сделка всё ближе. Я попытаюсь устроить так, чтобы время до неё растянулось, и отсрочить приговор, но Культ не будет ждать вечно. Он не может ждать. И… там, в десятке шагов от нас, притаился огромный красный дракон, делает вид, будто так незаметен и ловок, – Брилиан хмыкнул на последнем слове, обнажая белые и ровные зубы, стремящийся сохранить весёлый настрой, невзирая на всё то, что умело обрисовал только что.

— Думает, что мы не слышим его зловонное, оглушительное дыхание! – подхватил предложенную игру Норвагорн, скрестив руки на груди, будто запирая ими новые волнующие сведения внутри, не позволяя тревогам просочиться наружу.

Правда, сдерживать сока под коркой не так-то просто, когда сам ты изваян из решета.

— Зловонное?! – негодующе отозвался упомянутый дракон, в обличие ящера производящий поистине чудовищные звуки. – Моё дыхание полнится майном, вовсе не ядовитыми парами скверны.

Валентор, успевший отвыкнуть от необычного голоса соратника древних, обвил плечи руками, стараясь хоть как-то защититься от проникновения волн и вибраций прямо под кожу, что заполнили весь воздух в округе. Рокатор-дракон пугающе рокочет, да. Но разве кто дождётся от человека-Рокатора беспомощного ропота под ударами судьбы?

— Явился, – пробурчал Норвагорн, покачивая головой из стороны в сторону и прищуриваясь, с досадой поглядывая на ящера, выползающего из-под полога травы. – Триждывеликий… Вселяющий страх… Сеющий смуту…

— Да, явился. И несу с собой ещё кое-что тяжёлое, помимо собственной бренной туши, – отразил полудракон.

— Бренной? – язвительно выступил мастер меча. – Или же нетленной? Разве не тебя величают вращающим колесо тысячелетий?

— Заткнись, – пренебрежительно фыркнул Рокатор, пытаясь исказить драконью пасть в насмешливой улыбке. – Тебе не понравится то, что я сейчас скажу. Посмотрим, как ты следом будешь огрызаться и нахально скалиться.

Норвагорн желал возразить, мол, что огрызаться – не его прерогатива, особенно в компании кого-то, имеющего настолько острые клыки, но дракон начал свой рассказ без заминок:

— В Риле тоже всё скверно. М’трины и их караваны покидают Предел по причинам, коих я не знаю, но, вероятно, о которых поведаете мне вы. В Риле с каждым днём образуется нехватка провизии, словно кем-то искусственно вылепленная. Зубья голода подкрадываются к жителям ближе, вплотную, и уже наяву чувствуется его зловонное дыхание. Спрос на дорогие и изысканные товары падает, пока растут цены на продовольствие.

— Поэтому ты не привёл своих бледных прихвостней? – злобно прошептал лунг. – Видимо, они наивно полагают, что всё само собой решится, без их участия и вмешательства, но Ласса близко, за поворотом, буквально. И Ткач тоже будет близко. Ближе, чем им хотелось бы, поклонникам дневной луны.

— Норвагорн, они не придут, – уже печально и обречённо изрёк Рокатор, едва покачивая мордой в такт гуляющему по травам ветру. – У них имеются собственные заботы. Впрочем, неужели моё пламя не самое жаркое и коптящее, среди известных? Неужели я – не лучшая замена морозным вихрям, дующим из пастей белых ящериц? Я могущественней каждого из них, и не колдовской зверь, нагоняющий на собственное тело наваждение людской плоти.

Дракон встрепенулся, и по его хребту, увенчанному костяными наростами, пробежалась лёгкая дрожь, завершившаяся на кончике заострённого, юркого хвоста. Рыжий и чешуйчатый, так и не изволивший вылинять в человекоподобную сущность, двинулся к лагерю. Норвагорн, мастер меча, владеющий силой, наблюдающий за старинным другом, нахмурился и заключил:

— Ты и сам на четырёх лапах сегодня.

— Вам того хватит, уверяю, – хмыкнул удаляющийся Рокатор, желающий поприветствовать Элезгора, коего не видел дольше остальных.

Валентор подошёл ближе к черноволосому и заглянул в глаза лунга, но в их зелёном омуте отражались лишь мирские печали и тревоги, обтёсанные туманной идеей. Мыслями об Атен и её избраннике, которые нахлынули на удильщика из Искатора внезапно, словно одинокая, шальная волна посреди спокойных вод морских. Телль’Араш… демон-оборотень, вышедший напрямую из Тчелана, а, возможно, из самого Редела. Что, если…

Что, если Рокатор – точно такой же демон из Тчелана, наподобие ужасающего и отталкивающего всех бессмертных спутника Атен? Разве Норвагорн имеет право подозревать Рокатора, разве тот давал повод усомниться в его честном имени? Но после Ранд’юра хозяин мрачного близнеца мнил себя падшей особой, подлым предателем, что годен на малое число славных дел.

Валентор, всё это время внимательно смотрящий в отрешённые глаза мастера меча, почти отчётливо видел в них отображение неприятного вопроса «что, если», который продёргивала и сшивала нить майновых искр.

Уже вечером, под наблюдением далеко не дневной луны, Элезгор и Рокатор оканчивали затяжной разговор на безрадостной ноте:

— …думается, Фай и добивалась чего-то подобного. Не трудно представить, что для митриникийцев-караванщиков окажется крайне выгодным, если вдруг где-то, будь то Риль или же иной крупный город, возникнет нехватка продовольствия, – тихо и размеренно рассуждал Элезгор, взором уткнувшийся в языки пламени костра. – Ведь они обладают исключительными возможностями в торговле, в том числе и провизией, и немалыми запасами зерна, масел и вин. Но что-то пошло не так, и, судя по беседам, что я вёл в Эль’Тариоте с Ведом Шаримом и с Дэйром, некие особенно нечестивые сделки Фай Малан вскрылись, внутри семьи. И семье это не по нраву пришлось. Затем, небольшая утечка, и всё расплескалось по свету, по улицам Рангамира и Билингора. Нестабильность, беспорядки добрались и до безмятежных м’тринских столиц. Народ узнал о сделках Фай, он отвернулся от неё, поднялись даже мелкие бунты. Смешно… и крайне забавно для Фай всё обернулось. Её власть рассыпалась в прах, но из-за тех, с кем она никогда не считалась. Все эти грязные сговоры пошатнули крепкое основание дома Ун, даже сами выходцы семейного гнездовья не глядят больше в сторону Малан, которая уже не является путеводной звездой, непререкаемым держателем слова для митринов. Когда ложь сияет золотом, в неё легче поверить. Легче поддаться обману и уговорам, когда тебя облизывает золотой язык наговоров, но… что с того? На границах, разделяющих мир и спокойствие, и пропасть распрей, кровопролитий, никто не спешит кидаться в бой ради лжи, пусть и золочёной. Митрины – торговцы, никогда не умевшие держать оружие в руке, как подобает истинным воинам.

— Ты слишком простодушен, тан чатар, – вступил суровый Мизраэль, – и плохо знаешь других жителей Мирсварина. Полагаешь, что все вокруг наделены мудростью и рассудительностью, словно сам ты, Великий Проводник и господин Сверкающего клинка. Не замечаешь, на что ныне способен дайн и кардн, и на какие жертвы готовы пойти за золото те, кто причислял себя когда-то к высоким происхождениям. Закрываешь глаза на то, что можно купить за монету на современном рынке. Митринов остудило отнюдь не благоразумие. В распрях их владыки видели бы лишь источник дохода, а народ бы пожрал с аппетитом любую ложь, заботливо преподнесённую повелителями всего-то в золотистой обёртке, и без поддержки драгоценного звона. Малан и дом Ун остановило нечто иное.

— Я… – растеряно пошептал Элезгор, – я не хочу видеть этого, – и водрузил поверх сомкнутых век свою ладонь, покрытую тканью изысканной тёмно-синей перчатки, что обшивала блестящая нить по кайме. – Но на рынках по-прежнему не купишь того, что нам всем так необходимо сегодня.

— Хм… – задумчивый, но несерьёзный Норвагорн прервал скорбные размышления друзей, поднеся указательный палец к нижней губе. – Я, кажется, говорил уже, что тебе, Проводник, не помешает стать проповедником.

— Разумным не требуются проповеди. Глупцы к ним глухи, – едко ухмыляясь, проговорил Элезгор в ответ. – А я как-то не очень жалую последних. И не желаю им что-либо втолковывать.

— Воля твоя, прекрасный повелитель, – наигранно высокопарно отчеканил мастер меча, приставляя одну руку к груди и низко кланяясь зрителям. – Только не хмурься так, улыбнись для меня.

Мизраэль добросердечно рассмеялся, глядя на ужимки чааруна.

Затем Элезгор, Мизраэль и Брилл Эйан занялись любимым делом, вошедшим у них в привычку за несколько дней – развернули лист бумаги с заклинанием, начертанным Рубиновым Джневом, воистину великим конструктором, и долго и пристально изучали его, стремясь получить откровение, что задержалось в пути. Рокатор устало опустил морду на землю, промеж своих когтистых лап, и прикрыл жуткие глаза, и в его странной, неповторимой гриве, напоминающей нечто среднее между волосами и перьями, изысканно и тихо мерцали крупные жемчужины. Нанизанные и вплетённые Самирной, попутчицей полудракона и наследницей владыки Онгуана, правителя Риля, они служили и напоминанием, и отблеском как света Дион, так и каменного города крепостей посреди Белого Моря.

Печальный Норвагорн удалился прочь от стоянки, вспоминающий просроченные опасения Металлии касательно рыжего ящера. Хозяйка ясного близнеца не единожды упоминала в личных беседах с бывшем учителем, что боится за дух и сознание Рокатора, слишком тесно примкнувшего к рядам белых драконов, привлечённого к чужакам чувствами к женщине. Если, конечно, Самирну вообще хоть кто-то так наречёт. Женщина… нет, ни один уважаемый лунг никогда бы не сошёлся с кем-то из рода белых драконов, ведь на просторах Митсилана те всё-таки считались только животными, а, как говорил Элезгор, подобные отношения не греют древних, не подогревают их кровь. Даже Норвагорн не смог найти в похожих узах с озёрными эльфийками ничего надёжного, ничего, что было бы достойного его положения, его самого.

Но Рокатор… по-видимому, решил иначе. Счёл, что белая ящерица ему ровня, и избрал более удобное обличие – чудовищное, несмотря на то, что никогда прежде не выделял какой-то из своих покровов. И вот сейчас, лежит и сопит ноздрями, так и не сменивший образ на людской за целый день, чем только ещё больше распаляет огонь подозрений и нетерпимости в груди мастера мечей.

Черноволосый, добравшись до небольшого поваленного дерева близ рощицы, уселся на него и извлёк из нагрудного кармана куртки горсть арака, доставшегося ему ещё от Металлии. Хмурый и со всей самоотдачей сводящий брови, Норвагорн наполнил смесью трав маленький обрывок бумаги, скрутил его, поджёг и закурил.

Таким Валентор и нашёл бывшего третьего аркана Хатра – сидящим на дереве и нервно курящим, озлобленным, а позади лунга взошла на высшую точку небес пустая луна, низвергающая на поля с высокой травой свой бело-синий свет. И только крошечный уголёк тлел в руках древнего.

Имперец молча подошёл ближе и присел рядом, протягивая к Норвагорну руку и желая присоединиться к раскуриванию.

— Нет, тебе не полагается, – отозвался лунг ворчанием. – Это арак, сведёт тебя с ума скорее майна. Тогда Тайли меня точно убьёт.

Он немного отвернулся, пытаясь оградить человека от посягательств на курево (или защищая свой табак от притязаний человека), и густой серый дым обвивал его пальцы. Валентор насупился, озадаченный тем, что Норвагорн, очевидно, опять лазил по сумкам Металлии в поисках невиданных сокровищ. Но затем негодование и досада сменились стыдом.

Вопреки тому, что именно имперец обладал полным правом рыскать по всяким сумкам, являясь законным приемником и наследником Великой Госпожи, в душе он считал, что заслуживает такого преимущества меньше, чем кто-либо из друзей древней. И кому же, если не мастеру меча, владеющему силой, предоставить возможность пользования всем, что останется после Металлии? Её учителю, наставнику, духовному близнецу? Тому, с кем её связывают особые узы, не требующие ни магии, ни зароков, и которые невозможно ни разорвать, ни разрубить топором.

— Я чувствую себя тем стариком из ветхого брога посреди равнин, – неожиданно печально заговорил Норвагорн, – что не желает слушать стенания и опасения окружающих, даже верных друзей, ибо собственных бед хватает с лихвой, а годы берут своё. Слишком много горя для одного. Почему я так себя чувствую? Я что, уже непоправимо, безвозвратно стар?

— Какого ещё брога? – непонимающе переспросил Валентор, уставив два больших карих глаза на собеседника.

Отчего-то в тот момент имперец показался Норвагорну таким забавным и потешным, что лунг невольно издал радостный смешок. Давно хозяин мрачного близнеца не видел похожего взгляда, и лучше ему не вспоминать те времена и ту женщину, которая точно также глядела на него. Но как не вспоминать, когда это повсюду? Когда она повсюду, ровно, как и их общее прошлое? Везде? В диске Дион, на небесном поясе, в дыме арака…

— Одного брога, что нам пришлось посетить во времена поисков Тайли, когда та сбежала с Эоле, почти без предупреждения, а следом лишилась левого глаза… ну… да неважно, – похрипел Норвагорн, запрокидывая голову назад и стремясь избавить себя от неловких встреч со взором историка, проницательного, и непременно сующего свой людской нос в любые дела без спроса и уважения к «старшим».

Валентор ненавидел имя «любезной» подруги Металлии, Эоле, и его передёрнуло от отвращения к оглашённым буквам, точнее к звукам, после чего человек грозно вздохнул, будто это его величали Быком. Ведь красная лента Эоле до сих пор обвивает ножны Дрейк. Её лента. Разве можно с такими вот напоминаниями выстроить нечто устойчивое и долговечное на зыбкой почве из песка прошлых лет? Страшней имперец ненавидел только Исмаона Сомнета, о котором вообще предпочитал не размышлять лишний раз, чтобы не впадать в неистовое бешенство.

— Ты не стар. Не старее прочих, – ровно вымолвил Валентор, немного поникнув и склонившись. – Ты… уже рассказал Мизраэлю о… о положении своей… наложницы?

Хозяин клинков медленно и вдумчиво вернул голову на место и в ужасе раскрыл очи ещё шире, чем любопытствующий имперец мгновение назад.

— Нет, не надо воображать, что Металлия мне что-то разболтала. Я узнал это сам. В Покое. С ней, наедине. Понимаешь? – принялся осторожно оправдываться Валентор. – Разве вы не делаете того же, с Мизраэлем? Путешествие в Покой.

— Нет, не делаем, – проговорил Норвагорн, чётко отбивая языком каждый звук и подражая голосу чужестранца. – Во всяком случае, не делали очень давно. Ничего я ему не сказал. А сам-то ты разве не в схожем тупике? Как же твоя женщина, там, в Империи? И её дитя? Позабыл о них? Или что, считаешь, Металлии будет дело до этого… этого ублюдка? Или, быть может, ты хочешь вернуться к ним, а её оставить позади?

— Ты спятил? – насмешливо отрезал историк, даже не удостоив лунга беглым взглядом.

Что с него взять, старого чёрного пса Мирсварина? Он теперь хуже, чем пьян, не привыкший к дурману арака.

— Имеется у меня парочка идей, как можно со всем этим разобраться, – после затяжной паузы отозвался Валентор, решивший, что новый приятель волен задавать любые вопросы. В конечном итоге, кто первым начал? – Я разберусь, клянусь. И я не собираюсь бросать Металлию, я люблю её. Ясно?

— Ясно, – сдавленно ответил Норвагорн, задержавший дыхание как раз за тем, как набрал полную грудь дыма.

— И это не только дитя той женщины. Но и моё тоже, – заключил Валентор, выставляя на обозрение ту неприятную правду, о которой ни один из собеседников не желал думать, которую никто из них не торопился признавать.

Кажется, ввиду отсутствия избытков времени и пространства, имперец раньше древнего понял, что к чему, и догадался, что ни отрицанием, ни прятками, ни побегом проблем не исправишь. Их исправит противодействие. Бой лицом к лицу.

Норвагорн только хмыкнул и щелчком пальцев отправил непотушенный окурок в полёт, в направлении того места, кое изберут для приземления звёзды.

— Ты так станешь первопричиной пожара, – усмехнулся человек.

— Пожар – это хорошо. Славно, – мастер меча опустил руку на плечо соседа, как и любил поступать. – Под его прикрытием и пойду крушить Лассу. Один, или же с драконом на пару. Какая разница? Рубить врагов, пока сам не сложу головы. Пока мрачный близнец не затупится или не сломается, а когда это приключится – у меня ещё останутся руки. Чьи клыки самые острые здесь? Чей клинок самый разящий и праведный? Я не отдам никому то, что мне дорого, пока дышу. Так что, не переживай за это. И за Тайли тоже не переживай. Она всё переживёт сама, и подобного отношения не терпит.

Валентор хотел разразиться длинной, пылкой речью о том, что не переживать о возлюбленной он просто не в силах, просто не имеет права, точно так же, как и Норвагорн не способен сидеть и ждать сложа руки улыбок от счастливых созвездий, покуда его лучшая ученица в плену. Но молодому господину не позволил сам случай рта раскрыть, ведь к поваленному дереву вышел Мизраэль, сверкающий белой макушкой и ехидно улыбающийся.

— А-а-а! – протяжно воскликнул мастер меча, ещё крепче приобняв имперца. – Тан чаарун! Что, явился отчитать меня за слова об Элезгоре? Ревность гложет?

Мизраэль, подобравшийся вплотную, лишь снисходительно хмыкнул, смыкая руки на груди в замок и принимая статную, полубожественную позу.

— Ревность? – непонимающе переспросил второй аркан Хатра. – Ревность к чему? К правде? Элезгор воистину прекрасен, этого не отнять от Великого Проводника.

Норвагорн ослабил хватку и Валентор быстро выскользнул из-под увесистой руки лунга, отстраняясь в безопасность. Мизраэль навис над черноволосым, и тот ухватился за кафтан друга, привлекая его фигуру ближе к себе.

— Уходи, человек, – прошептал мастер меча, растягивая губы в коварной улыбке. – Мы желаем побыть наедине, без посторонних взглядов и без осуждения. Это «греховное» зрелище не для такого благочестивого Ривер-Неммского принца, как ты.

— Лицемерно благочестивого, – насмешливо добавил светловолосый так тихо, что издёвку расслышал только его чаарун.

Впрочем, все эти упрёки, колкости уже становились ненужными и излишними, ведь Валентор (несомненно, навсегда сохранивший звание имперца) принял волевое решение изменить мнение, касательно этих двоих. Касательно множества различных вещей, которые прежде оставались для него недоступными или вовсе запретными ввиду неудачного расположения родины человека на карте. Но, несмотря на то, что у историка и его возлюбленной был всего-то один лунговский глаз на двоих, он уверенно взял взаймы ясный взор древнего. Так можно поступить? Чужестранец не знал, и долговых расписок с судьбой не подписывал.

— Никакого осуждения, Аман-Тар, – недовольно пробурчал он, удаляясь от тайного места встреч для четы. – Тебе померещилось в лунном свете.

Ведь что на самом деле такое, эта греховная любовь? Разве имеется что-то поистине греховное в бесспорно трудных и запутанных отношениях мастера меча и Владыки закона, всегда держащего слово? А в связи Мины и её брата? Имеется? Что?

Валентор всегда был вольнодумцем, поэтому-то и угодил в немилость к хозяевам Палат Славословия. Но теперь, теперь бы он определённо прослыл в Ривер-Немме самым злостным и опасным преступником и попирателем божественного, безбожником, который единовременно достоин пожизненного заключения в темнице, пыток, каторги и смерти.

Ныне Валентор считал по-другому: гораздо больше греха и порока можно усмотреть в том, что происходило между Металлией и Эоле, или между Металлией и Исмаоном, но лишь с лицемерной стороны. Разве можно так легко и бессовестно обманывать, лгать, преследуя собственную выгоду, и только? Надругательство над светлыми чувствами, не иначе. Лунги обожают игры со словами, однако не с «сидис». Развлечение потехи и похоти ради с тем, кто тебя любит – вот поистине грязная игра.

Медленно, но верно, историк примыкал к тесному кружку тех, кто поглядывает на Норвагорна и Мизраэля издали и печально вздыхает, не понимающий, отчего всё для лунгов сложилось столь горько и несправедливо. Присоединялся к клубу соучастных и неравнодушных порицателей злодейки-судьбы, молящих о более счастливом будущем для чаарунов. Сожаления, сочувствие, жалость, никакого осуждения. Правда, вряд ли все эти жертвы, все эти «дары» помогли бы паре… или хотя бы по вкусу им пришлись. Мастеру меча (в точности, как и Металлии) не нужна была ничья жалость. С жалостью каждому из них было бы ещё тяжелее идти.

Побродив вдоль берега незаметной речушки, впадающей в бескрайнее озеро Тамра и пролегающей рядом с лагерем малого круга, Валентор дождался того, как Элезгор отделится от прочих праздных постояльцев скромного приюта у костра. Догнав Великого Проводника и, по сути, не дав ему как следует оправиться, имперец без промедления приступил к прочтению заготовленной речи:

— Объясни мне, о, великий и славный, светлоокий лунг, чела которого не касаются ни старость, ни болезни, отчего эти двое ведут себя, словно идиоты?

Валентор пылко взмахнул рукой, обозначая указательным и средним пальцем направление, в коем скрылись Мизраэль с Норвагорном.

Элезгор недовольно фыркнул, поспешив прибрать своё хозяйство и завязать штаны.

— Столько лет прошло, но ничего не меняется! От чего они бегут? Почему им ничего не ясно до сих пор, когда всё ясно мне, смертному, уроженцу далёких краёв, не прожившему под светом Дион и Цер тысячелетия? Без единого шанса на лунговский взор?

— Что ты предлагаешь? Разъясни, – протянул Проводник, подходя ближе и побуждая человека понизить тон и сбавить накал страстей.

— Ничего не меняется… – разочарованно повторил имперец. – Почему они не признаются друг другу во всём? Это же сидис, не иначе. Вы, лунги, никогда не говорите «люблю», опасаясь последствий, но как быть, когда последствия тишины и неразглашения ещё ужасней и хуже слов? Любых?

— Нет, друг. Это не лучший выход, – Элезгор перекинул руку через шею Валентора, как совсем недавно это делал Норвагорн, и повёл историка обратно, к костру.

Попутно хозяин Сверкающего меча очень тяжело вздохнул, будто готовился сам к чему-то скверному, и уверенно взялся за рассказ:

— Допустим, только лишь на мгновение, но допустим, что Норвагорн скажет это. И что произойдёт дальше? А дальше уже он обязуется хранить верность тому, для которого клятву и произнёс. Но что, если ни один из участников таких отношений не сможет удовлетвориться избранником? В плане плоти. Понимаешь? Лунги выбирают тех, с кем желают связать свою жизнь, но пола себе не выбирают, как и всякий в Ассалготе. Мало в таких узах счастья и радости.

— Удовлетворён?! И всё это – лишь из-за похоти? – сердито щурясь, прошипел Валентор.

— Когда всё вершится во имя похоти – это и есть простейший путь. Но лунгам простота не по сердцу. Не секрет, что мы изведали похоть и вширь, и вглубь, исследовали её вдоль и поперёк, рассмотрели со всех доступных углов. И сообщу тебе, что одним вожделением сыт не будешь, нужно здесь нечто большее. Нечто за пределами страсти, влечения, любого доступного развлечения и за рубежом самых мрачных предпочтений. Нечто за гранью плоти, наружности. Но что остаётся, когда вернейший напарник, тот, в ком твоя душа эхом отзовётся, оказался не то чтобы с неподходящими картами в руках. Он угодил за другой игральный стол, за другой расклад? Что тогда, Валентор? Не стоит недооценивать неудовлетворённость. Она знает, как вывернуть естество наизнанку и как упразднить крепчайший союз.

— И что же это получается? Получается, что решения для них нет?

Элезгор снял руку с плеча приятеля и заткнул её за пояс, поднял левую бровь вверх и улыбнулся, безмолвно вещая имперцу, что, мол, вот она, хвалёная «справедливость», в зените славы, обличённая, распростёршая тлетворную длань над горизонтом мерклого будущего.

— Я в это не верю, – твёрдо возвестил Валентор.

— Ничего никогда не меняется, либо меняется всё? – загадочно вопросил Проводник. – Всё изменится завтра.

— Или послезавтра, – добавил историк, довольно ловко уловив, что лунг толкует о скором «свидании» с Лассой и с Тёмным Ткачом.

Владыка снов подмигнул чужестранцу и уселся на своё прежнее место у костра, между скучающим Бриллом Эйаном и уже спящим и пыхтящим Рокатором. Валентор помялся чуток, улыбающийся внезапной и навязчивой мысли: Элезгор не терпит глупцов и не намерен им что-либо разжёвывать, но никогда не жалеет слов лично для него, молодого Ривер-Неммского господина. Следом на людской ум напрашивался нехитрый вывод о том, что, пожалуй, это чудно, когда настолько величественный лунг не считает тебя безнадёжным дураком. Валентор воодушевлённо хмыкнул.

И если один создан для одиночества, то для чего тогда созданы двое? Для отражений, отсветов, двусмыслиц и двоякого толкования? Или же чтобы идти по дороге, рядом друг с другом, поддерживая и подавая руку в нужный момент, сквозь одиночество? Без права услышать заветное слово, единственно верное, истинное, совершенное заклятье. Настоящее колдовство. Сидис. Узорами звёзд над головами выложенное на небесах, завистливых и коварных, посему и проклявших путников, на небесах, что выторговали у странников обет молчания взамен на близость того, кто дорог сердцу?

Неожиданно дверь скрипнула и отварилась, пропуская внутрь опочивальни затхлый воздух, переполняющий форт Рнамнет до краёв, и Металлия, погружённая до этого в размышления невнятной природы, дрогнула. Одно неловкое движение, и стакан, что она без толку разминала в руках, выскользнул и покатился по столу, попутно разливая красно-багряную жижицу. Странно, вроде бы, должны дрожать звёзды, отчего тогда эта напасть настигла ту, которая (если верить слухам) отлита из самого тайлина, непоколебима и несокрушима? Никакая магия, никакие заклятья на неё не действуют, майн обтекает стороной. Неужели?

В дверях стоял Джнев и проникать в покои не спешил. Вид у него был грозный, и Металлия приметила, что на эльфе красуются неплохие чешуйчатые доспехи. Древняя поднялась на ноги, и сама направилась к гостю.

— Ясного дня тебе, моя госпожа, – прошептал Рубиновый илар встревожено, и по виску его скатилась капелька пота.

Да, за окном давно проснулось медное солнце летних дней, в южных степях Последнего Рубежа Предела, но жара ещё не набрала силы, скорее наоборот, приятная весенняя прохлада слишком долго задержалась здесь, у воды. Потеть ещё рано, даже будучи облачённым в панцирь и поддоспешник.

— В чём дело? – настороженно, шёпотом отозвалась Металлия, складывая руки на груди и ожидая от эльфа недобрых вестей.

Джнев продвинулся глубже в комнату, и Дрейк пришлось чуток отойти, чтобы освободить для него место и благодаря такой слабой уступке не оказаться прижатой вплотную к эльфийской фигуре. Он был выше неё, и взирал на пленницу с заложенного природой возвышения, но без намёков на надменность. Отвечать пришедший не спешил, вместе со ртом он запер и дверь.

— В чём дело? – повторила Металлия, не подавая вида, будто её хоть что-то сейчас беспокоит, к примеру, собственное положение у кромки обрыва.

— Что, надела доспех равновесия, подняла меч баланса? – тихо произнёс Джнев, пытаясь запрятать нечто неприемлемое и трепетное внутрь себя, подальше от глаз, скрыть это за насмешливой улыбкой.

— Вы же отняли мой меч.

Погонщик рабов вынул левую руку из-под плаща и протянул Металлии её оружие – ясного близнеца Тельмасс, чьи ножны по-прежнему оплетала шёлковая красная лента из волос Эоле, уже испачканная и перемазанная, изорванная в клочья на концах. Именно по этой метке Джнев легко отыскал нужный артефакт во внушительной коллекции Чаттира Дана.

— Всё изменилось, Аман-Тар, – заговорщическим тоном прошептал эльф. – Чаттир всё изменил. Мы отправляемся сегодня.

С прошлого вечера госпожа пятый аркан безучастно наблюдала, как духовные рабы погружали меттерн и блоки пал-силбани на огромные телеги, запряжённые пепельными волами. Даже размышляла над тем, чтобы предложить Лассе свою помощь в погрузке, от безделья и скуки. Разумеется, она понимала, что сделка близко. Вцепившись в ножны с мечом, хозяйка ясного близнеца, вновь воссоединившаяся с возлюбленным орудием, шагнула вперёд, но Джнев не двинулся и беглянку не пропустил.

— Нет, ты остаёшься здесь, – сурово провозгласил он и внимательно следил за реакцией древней.

Что проявится на её лице первым? Гнев? Недоверие? Отчаяние?

— Прости, но я же говорил, что он всё изменил. Он не хочет брать тебя с собой на сделку, не желает тобой рисковать. Возомнил, будто ты и есть та самая последняя деталь мозаики, которой ему всегда не хватало. Теперь не может определиться, ты важнее для Культа или конструкт. Боится, что ты достанешься Ткачу.

— Что? Достанусь Ткачу?! Но… зачем тогда ты притащил моё оружие? Чаттир отдал тебе мой меч?

— Нет, безусловно. Пришлось его выкрасть, – эльф нервно хихикнул, знающий, с каким пылким неодобрением лунги относятся к кражам. – Не переживай, Дан ничего не заметит, в его-то состоянии. Он утро от вечера отличить не в силах более, куда ему до твоего меча?

— Но, видимо, он всё ещё знает, как надлежит умереть, – рассержено объявила госпожа. – А теперь с дороги, эльф. Я пойду за Лассой.

Она было положила руку на грудь илара, желающая отпихнуть стражника лёгким движением, но Джнев аккуратно и нежно обвил пальцами запястье древней, и та ничего более не предприняла.

— Они распорядились спровадить тебя в кошмар, дабы ты не выказывала излишнее… несогласие. Они доверяют мне. Но я этого делать не буду, как понимаешь. Ты можешь сейчас легко сразить меня и убежать за Культом по пятам, но за дверями этих опочивален поджидают другие твои н’талы. Стерегут тебя. Одолеешь всех разом или сама получишь удар кинжалом? У тебя имеется меч, это да, но одного меча против войска – мало. Не строй иллюзий. Лучше послушай меня. Я всё улажу.

—Думаешь, воровство у вора оправдывает тебя?

Металлия грозно нахмурилась и сжала захваченную Джневом руку в кулак, разместив тот по центру груди погонщика рабов.

— Знаю ли я, как умереть? – высокомерно сверкнув глазами, прошептала она.

— Не надо беседовать со мной, как с лунгидзуром, – почти оскорблённо отразил Джнев, хмурясь в согласии с Великой Госпожой. – Твоих друзей никто в плену не держит и не сковывает, они последуют за Лассой, как и было оговорено.

Рубиновый дёрнулся, но Металлия не позволила ему уйти, ухватившись за облачение гостя.

— Ты верно полагаешь, что это славный путь? – начала она шипеть на эльфа, словно исполинская змея.

«Обсидиановая змея» – именно так и нарёк её Чаттир Дан, когда Дрейк нарисовалась на пороге форта Рнамнет, разодетая в лаковое пальто из шкурок рептилий.

— Думаешь, твой друг, Миск, сможет прорваться в Редел по такой скользкой дорожке? Думаешь, вообще хоть кто-то из Лассы достигнет берегов совершенного света? Нет, они полягут, полягут все на чёрном поле, поражённом скверной тления. Так ты помогаешь другу? Что достойного в том, чтобы расстаться с жизнью настолько бесчестным, бессовестным образом и погубить заодно как можно больше бессмертия? Что ты вытворяешь?! Я говорю с тобой на равных, как ты того и хотел. Но если хочешь этого, то будь готов отвечать за поступки, согласно происхождению лунга.

— «Потеряй свой ясный взор» – это ты мне скажешь под занавес? Твоё пожелание на удачу для меня? – тихо изрёк Джнев, растянув побледневшие губы в улыбке. – Просто поверь мне, госпожа. Прошу, чтобы далее не приключилось, помни – я с тобой, на твоей стороне. Всегда.

Он снова попытался уйти, и снова его задержала Металлия. Эльф уже слишком много времени провёл в опочивальнях Великой Госпожи, слишком всё это становилось подозрительным. Нельзя забывать и о том, что в форте уши Лассы повсюду, а лунговские уши – не чета эльфийским.

— Ты мне все планы порушишь, Аман-Тар, – усмехнулся Рубиновый Джнев.

Хотел назвать её женщиной, но не осмелился. Или не сумел повернуть язык?

— Нет, постой. Ткач. Ты знаешь его? Как его имя? Его имя – Роматт? Что он затеял? Какова его цель?

— У людей в душе одно – лишь жажда наживы, власти, крови, за которые им не пришлось бы платить затем. От дикости смертных удерживает только страх перед высшими силами. Страх наказания, раздачи долгов. Но что происходит, когда страха нет? Они боятся богов, законов и властей, страшатся вас, лунгов. Но что приключается с тем, кого этот страх навечно покинул? Людские «надежды и мечты» в теле лунга, каково это? Скверный клей для скверных заклятий. Противник, с которым собираешься сражаться ты, велик и бесчеловечен, хоть и переполнен человечьими жертвами. Так что, тебе лучше выиграть. Постарайся, и победи. Подумай об этом, пока будешь здесь предельно тихо сидеть и выжидать подходящего момента судьбы. Вообще, я завидую тебе, госпожа. Ты из иного мира, но зачем-то добровольно ступила на дорогу людей.

— Не все… люди такие, как полагаешь ты.

— Но все, кто попадался Ткачу на пути, и все, кого он пожрал и переварил. Вот, держи.

Джнев отстранил хваткую руку Металлии и вынул из-за пояса небольшой свёрток бумаги, предлагая древней совершить обмен.

— Это – рецепт того зелья, что мы принимали здесь. Может пригодиться тебе. А что ты оставишь мне, как воспоминание о себе? На прощанье, сестра? – он самодовольно хмыкнул, но тут же осёкся.

Дрейк отпустила лёгкий удар кулаком в левый бок эльфа, туда, куда пару недель назад угодил клинок неприятеля, затем разомкнула пальцы и коснулась раны, будто в приветственном жесте. Илар и бровью не повёл, хотя по его телу растеклась волна горячей боли. Но, то ли ещё будет? Какая боль ему предначертана? А какую он сам для себя заготовил? И мука, которую он только что испытал, это так, лишь шутка. Недостойная забава, грязная игра.

— Кажется, у тебя уже имеется кое-что от меня, – шёпотом произнесла Металлия, и тут послышались тяжёлые шаги за стенами опочивален.

Джнев водрузил указательный палец на губы древней, как знак запрещения говорить. Погонщик рабов быстро выскользнул из покоев, и запер дверь снаружи на замок. Ключ в замке проделал последний оборот как раз тогда, когда по лестнице поднялся растерянный и нервный Миск Литой.

— Что ты там возишься? Почему так долго? – сурово спросил лунг, держа обнажённый меч наготове. – Всё в порядке?

— Всё в порядке, – подтвердил илар, своей спиной прикрывающий дверь.

— Тогда отчего так долго?! Ты же не делал ничего… недостойного? Не совершал такого, после чего мне придётся краснеть за тебя?

Однако от таких громких слов раскраснелся бы только Джнев, лично, если бы, конечно, он сумел справиться с ограничениями происхождения.

— Не забирался ей под одежды, не давал волю рукам, покуда она без сознания? – полушутливо поинтересовался ненасытный мужчина.

— Что? Что за мерзость? – рассерженно переспросил Рубиновый, и тут же оглушительно громко чихнул. – Ничего подобного!

По крайней мере, сделал вид, что чихнул. И под прикрытием звуков обронил ключ на пол и сапогом подпихнул его в щель под дверью.

— А… ну да! Будь здоров, приятель. Рассказывай! Выгораживаться перед своими богами будешь! Эй, госпожа, ты как там? – насмешливо прокричал Миск вдогонку предполагаемому кошмару пленницы. – Здесь кое-кто мечтает о свидании с твоим обнажённым телом!

— Перед кем красуешься? Она тебя не слышит.

Джнев направился к ступеням и, проходя мимо друга, выписал тому затрещину.

— Впрочем, тебе уже известно это и без меня, да, госпожа? – заключил Миск, последовавший за иларом.

Металлия, вовремя подобравшая ключ и припрятавшая его, запечатывала собственный рот рукой, чтобы случайно не расхохотаться. Недостойно потешаться над чьим-то расположением, но ничего, помимо весёлого и непринуждённого смеха она не могла предложить Джневу взамен его чувств. Никаких двусмысленных игр, никакого словесного соревнования, просто добрая улыбка.

Джнев – исчадие мрака, по его же заверениям. Все высшие происхождения, так или иначе, тяготеют к свету, а люди – к животной, беспорядочной, дикарской темноте. И даже если душа погонщика рабов идеально черна и пленяет внутри себя всё светлое, не пропуская наружу всякое свечение, Джнев всё равно стремится на сторону ярких лучей.

Когда душа лунга попадает в ловушку неподходящий оболочки, смертного, к примеру, или илара, эльфа – это печальнейший удел. Однако надежда берёт корни в безысходности. Но что, если могучее тело лунга, способное вынести почти любые испытания и претерпеть любые невзгоды, наполнится прогорклым духом ничтожных людей?

Человек с душой лунга далеко не так страшен, как лунг с мелочной, человечьей душонкой. Внутренний мир крысы предпочтительней в таком случае, он, хотя бы, не наряжается в маски благочестия и порядочности. Отчаяние укореняется в надежде, которую полностью заполняет ветвистыми побегами, после чего даёт опустошительные всходы. Вот он, демонический огонь в глазах зла. Неужели имя ему – Роматт? Отражение клинка и мастерства Норвагорна во власти недостойных людей?

Что, если? Неужели? Разве? Но… все эти вопросы накинулись на Металлию разом и принялись жадно и мучительно больно срезать плоть с косточек острыми, шершавыми языками. Рубиновый шарф на горле Джнева затягивается всё туже с каждым витком спирального колеса, как и удавка на глотке Дрейк с новым шагом древней, её кровавая лента. И алый шарф, и красная лента – не аркан для упущенных надежд, а петля на шею владельца. Так проще с прошлым не расставаться, так проще на прошлом повеситься!

Отвязав затхлый трофей с ножен, Металлия подержала отрез шёлковой ткани на вытянутой руке, а затем просто отпустила в свободное падение, распрощавшись с украшением. Время пришло двигаться дальше, вперёд. Довольно песка, теперь ей нужна только твёрдая почва под ногами.

Со стола на пол упала последняя капля зелья-предохранителя от паров меттерна, которые по-прежнему окутывали форт, и левая бровь Великой Госпожи невольно скользнула вверх, а уголок губ дёрнулся. Сегодня она не успела выпить лекарство от безумия, и вряд ли кто-то заботливо поднесёт ей повторную порцию. Опустившись на колени, Металлия начала собирать пальцами всё то, что столь опрометчиво и безответственно разлила, и спасённую жидкость отправляла прямиком в рот.

Капелька пота, пробегающая по виску Рубинового Джнева, напомнила своей формой его серьгу с тёмно-красным, гладко отполированным минералом. Капелька крови, или пота, обе они претворялись слезой.

Тем свежим утром, наполненным прекрасным золотисто-серым свечением, Брилл Эйан очень рано поднял на ноги малый круг. Встревоженный и растрёпанный, он объявил, что всё пошло прахом. Или обернулось крахом? Валентор уже не помнил, что дословно озвучил изумлённый эльф. И какая разница, что он тогда произнёс?

«Много слов, и ни одного лишнего» – убеждение и символ веры Элезгора, но не имперца. Историк по-прежнему тянулся к собственному триединству, нитарху – «грязь, чернь, дрянь». Некрасивые, непривлекательные конструкции, однако, составленные из пяти букв, а пять – число, которое превозносит Металлия выше прочих.

Брилиан огласил, что сделка Лассы и Ткача неожиданно перенеслась, будто раздобывшая небывалый чертёж пространственно-временных врат, и друзья страшно опаздывают на предстоящее представление.

Впереди двигался Норвагорн, в кольчуге, латном панцире, длинном кожаном поддоспешнике, и, на этот раз, в шлеме, с обнажённым клинком мрачного близнеца Тельмасс наготове. Перед ним – только безлюдные заросли трав, и где-то там, словно маленький скромный маяк, мелькал Брилл Эйан. Сэнмаон из Искатора, известный ныне, как мастер Норвагорн, представлял, как будет крушить врагов ради общего дела, и как единолично снимет голову с плеч Ткача, коли тот окажется Роматтом Туарлатором, освобождая при этом и свою лучшую ученицу, и возвращая утраченный конструкт о заклятии врат тому, кого поистине любит.

Следом могучей поступью шёл Рокатор, всё ещё наряженный в драконьи убранства – наилучший в Мирсварине доспех. И что бы ни говорил мастер меча, что бы он там не напридумывал, но сохранять для боя облик дракона – решение верное и рассудительное.

Мизраэль, выдерживающий незначительное расстояние от хвоста Рокатора, который не знал покоя и постоянно сотрясался на ходу, не мог поверить в то, что сам теперь так близко от исполнения мечтаний. И от конструкта врат, что начертал лично, и расправы над бременем ответственности, от избавления, от полного воссоединения с чааруном. Возможно ли, что для светлого господина времена расплаты и отчаяния тоже остались позади, а впереди судьба припасла ему толику истинного, и столь долгожданного света и между двумя наконец, и навек, воцарится мир?

Элезгор, который шагал рядом с Валентором и приглядывал за человеком одним глазом, старался ни о чём излишнем не думать, на многое не рассчитывать и не надеяться на моментальное исчезновение всяческих бед. Вокруг стояла поразительная тишина, такая, что любой случайный звук распространялся стремительней пожара в сухом логе по её натянутому полотну. Тишина весьма противоречива, и, ничему не давая речи, она одновременно наделяла силой грома даже самый незначительный, самый скромный шум.

Валентор, испуганно стреляющий взглядом то на спину Мизраэля, закованного в блестящие доспехи, то на хребет Рокатора, то на ясное лицо Элезгора, неровно дышал. Друзья нарядили его в кольчугу и панцирь Металлии, благо рост влюблённых почти совпадал, и даже вручили историку её жуткий шлем из черепа ярна. То-то Дрейк удивится, повстречав на поле брани… саму себя.

Брилл Эйан из когда-то славного, ныне покрытого позором рода Актерн, верховодил шествием, провожая членов Круга к форту Рнамнет. О чём думал он? О том, что жаждет коснуться влажной кожи Серкудны, потонуть в её страстных объятьях? Хороша последняя мечта? Или же это заветное желание, но вовсе не мечта? Может и мечта, но исключительно на одного…

А если так, то разве шёл бы он вперёд, практически наверняка на верную погибель? Разве раздавал бы щедро и уверенно указания новым тенеруким братьям и сёстрам Разора, жертвуя притом чем-то несоизмеримо ценным? И плёл бы он козни и рыл бы волчьи ямы на потаённой войне с врагом, в содружестве с Металлией? Если так, то тогда бы его пальцы не дрожали, оплетая черенок вполне добротного меча, Потомка Змея. Твёрдая рука – твёрдые намерения? Или наоборот?..

Имперец вспоминал бесхитростные наказы Норвагорна накануне стычки, рекомендующего никого не щадить, разить противника размашистыми рубящими движениями, и помнить, что для лунга попадание в корпус – не смертельно, а вот потеря любой из конечностей – вмиг лишит древнего и превосходства, и духовного рвения. Лунги не ведут боёв друг с другом в подобном стиле, но кому какое дело до стилей и до правил, особенно слабому человеку, когда на кону стоит большее, нежели жизнь?

Элезгор, напротив, увещевал историка в схватку не вмешиваться и держаться в стороне, подсобив друзьям стрельбой из Драбндева.

Валентор остановился и устремил взор в недра густой травы, той, из которой выбрался малый круг. Что он будет делать, если завяжется нешуточная битва? Молодой господин ещё не понял, ещё сам не постиг, не раскусил себя.

Сожаления… Жизнь без сожалений – нереальна и недостижима. Как быть, когда страшнейшие из сожалений накрывают с головой вовсе не из-за собственных неверных поступков или же дурных поворотов тропы судьбы? А из-за того, что нависло над теми, кто дорог сердцу, из-за того, через что они прошли?

Впереди маячат фигуры Мизраэля и Норвагорна, опять разделённые в пространстве телом дракона, и где-то маленький, ручной и не менее огнедышащий Металлический Дракон томится в форте Рнамнет, в самом чреве болот отчаяния, горечи прошлых лет. Но вскоре трава сомкнётся, словно пески времени, борозда в море сойдётся вновь, и через её завесу распознать картину былого станет невозможно.

Подобных сожалений не избежать тем, кто связал свою жизнь с иным разумным существом по примеру и подобию лунгов. Да и имеется ли смысл избегать этого любой ценой? Жизнь без сожалений – это не мечта, а лишь тень от лёгкого и простого бытия, не отягощённого ничем весомым, значимым. Всего лишь удобство, что мягкой полоской роскошного меха обивает изнанку оков вечного раба, но совсем не облегчает ноши.

И, как и предсказывал «пророк из Империи», высокая, сухая трава сомкнулась за путниками, и последними, что узрели колосья, стали карие глаза человека. Напуганные, но рвущиеся вперёд.

Ночью, перед тем, как погрузиться в сон накануне похода к Лассе, Валентор написал в своём дневнике:

«Забыл ли я о Дамале, как говорил мастер меча, Владеющий силой? О той женщине, с которой обручился, и с которой должен был прожить всю свою унылую и бестолковую жизнь, не завлеки меня «мутные» звёзды в Мирсварин? О ребёнке, которого она успела породить во время моего отсутствия в Ривер-Немме? Одном на двоих? Забыл? Что я тогда за зверь такой, что за животное? Интересно, любила ли она меня когда-то? А что, если да? Что, если ответом на этот жуткий вопрос окажется «да», и в этой истории я стану тем, кто играет со светлыми чувствами других, ведь сам никогда не испытывал к Дамале подобного. Верую ли я в богов Имперских до сих пор? В Милость Бледного Суллуна? О, Боги, я так не желаю превращаться в того, кто ведёт грязную игру. Я позабочусь о Дамале и нашем потомстве, но никогда не смогу быть подле неё, ведь люблю другую. Я знаю самое могущественное слово древних, всю его суть.»

Чёрную книжицу с записями имперец хотел оставить нетронутой, но затем невольно начертал немного ломаным почерком:

Я знаю слово силы и могущества. Не сидис, это слово – Ты. Украду его у тебя, для тебя его припрячу.

Продолжение Заметки и один исследователь (Часть Вторая. Исследователь) https://author.today/reader/142299/1156602