Заложник дара

Глава 1

Симферополь, 8 апреля 1959 года.

С первыми сиротливыми и кроткими каплями дождя на землю ступила матушка-Весна. Как ласковая мать, она будит своё дитя, ту самую природу, страстно извиняясь за свой запоздалый визит тёплым дыханьем и тихим шёпотом над кронами каждого деревца, над поникшей травой. И нет прекраснее и заботливее этого мгновения в целом мире. Жаль, что не каждый прохожий чувствует это природное таинство и не может им насладиться в полной мере. Он словно ещё спит, одолеваемый потоком своих мыслей, как в коконе. Над ним разливается молочное небо, с которого начинается новая грань во времени года, новое зарождение жизни во всём одушевлённом. Он идёт и не ощущает новых ароматов, не слышит новых звуков, не видит обновления, наивно полагая, что в жизни есть более важные дела. Но Герман не был одним из них. Он был одним из немногих, кого радовала эта музыка и картина Весны. Медленным шагом юноша приближался к парку на окраине городка, не замечавший гвалта и какофонии людского мира. Тот никогда не привлекал Геру и не очаровывал, а скорее, наоборот, отпугивал и заставлял прятаться. Но Герман научился принимать его, как должное, научился ощущать и самого себя частью этого гвалта. Он абсолютно ясно понимал, что жизнь отшельника поработила бы его, и он бы не справился в одиночку со своим даром. А дар его был велик и уникален.

С виду Герман не отличался от обычного студента, живущего своими надеждами. Он увлекался музыкой и литературой настолько, насколько был бы в этом заинтересован среднестатистический юноша двадцати лет. Но в отличие от других он даже немного стеснялся своих увлечений и не афишировал их. Нотные тетради и наброски стихов, очерков пылились в его письменном столе наряду с конспектами по философии и теологии, ожидая рук хозяина в свой час. Он обращался к своим творениям в минуты одиночества и скуки. Кто-то просто ведёт личный дневник, а кто-то выражает свои мысли и переживания через лирику и аккорды, не освобождаясь при этом, а обогащаясь. «Личный дневник – личная слабость» – считал Герман. Ему легче было выговориться одинокому дереву на многолюдной аллее, чем рассказать о своих горестях человеку. Он знал, что даже в те моменты, когда человек жалуется на жизнь другому, его «слушатель» использует этот шанс, чтобы выплеснуть, в первую очередь, своё недовольство. Редкие мудрые люди умели по-настоящему слушать и понимать. Но юноша мало знал таких людей, да и не хотел навязываться им, так как считал это ниже человеческого достоинства. Когда был жив его дед, то он всегда говорил своему внуку: «Когда тебе плохо, и нет рядом никого, с кем можно было бы поделиться печалью, – иди в лес и выбери дерево, которое будет не выше тебя. Прислонись к его стволу и вслушайся. Оно расскажет тебе маленькую тайну и тебе станет легче, даже если ты не произнесёшь ни слова». Ах, если бы Герман знал тогда, будучи мальчишкой, сколько тайн хранят в себе эти величественные и безмолвные жители природы…

В первый раз мальчик услышал юную цветущую черёмуху, под ветвями которой спал. Ему было всего четыре года. Тот самый возраст, в котором всё кажется настолько естественным и долгожданным, что, если бы у него за спиной выросли крылья, он бы воспринял это, как должное.

Мать оставила его во дворе, и он уснул за собиранием мозаики. Сон подкрался настолько незаметно и так крепко заключил его в свои сладкие объятия, что невзначай малыш подумал о том, что голос, который он слышит, – это голос его тётки, которая должна была приехать накануне. «Спи так же сладко, как дремлют птенцы под крылом своей мамы-птицы.Пускай ветерок своим дыханьем не треплет твои локоны и не тревожит ресницы. Я укрою плечи твои благоухающей шалью, что согреет во сне и сбережёт от печали…»

Мальчик невольно улыбался, потому что тембр голоса был настолько ласков, необычен и высок, что порой он терял его в трели раззадоренных солнцем птиц. Но вскоре подул сильный ветер, принёсший с моря солёный холодок и мальчик, поёжившись, открыл глаза. Голос всё ещё звенел в его ушах, и он огляделся, чтобы понять, откуда шла песня. С удивлением осознав, что никого рядом нет, он прислушался. В нарастающем ветре вкрадчиво зашелестели ветви черёмухи. Солёный морской воздух смешался со сладким ароматом нависшего деревца, и он явственно услышал над собой: «Будет дождь… Поди домой, твоя мама скоро хватится тебя…» Мальчик оторопел, но не испугался. Детская наивность и любопытство взяли верх, и он робко спросил: «Ты живая?..» На что услышал: «Мы все живые… Иди скорее, ветер усиливается…» Её ответ настолько поразил его сознание, что он и не думал уходить. Ему хотелось узнать, как такое возможно. Он привстал и осторожно потрогал взволнованные погодой ветви. Он пытался понять, откуда шёл этот необычный голос. Ветер трепал его тёмные волосы, обдувал раскрасневшиеся щёки, но это вовсе не волновало его. Он чувствовал себя в безопасности под хрупкой кроной черёмухи, вдыхая её терпкий аромат. Мальчик исследовал каждый листочек и веточку, в надежде добраться до желаемого источника голоса, но вскоре прибежала его мать и унесла его второпях, не обращая внимания на бормотанье сына про дивный голос и песню. Тем же вечером он поделился с женщиной своим маленьким открытием, но она лишь улыбнулась и сказала, что ему послышалось из-за сильного ветра. Но мать подтвердила, что всё вокруг в живое: всё растёт, цветёт и увядает по законам природы. Но, увы, не умеет общаться и, тем более, петь. Мальчик пытался доказать ей обратное, при этом, по-детски обижаясь на родительницу. Только дед, Демьян Макарович, сидевший всё время у печи и точивший трубку, таинственно улыбнулся и тихо произнёс: «Гера, не приставай к матери. Всему своё время, неугомонный мальчишка! Лучше иди и помоги деду.»

В то светлое для Германа время в стране свирепствовала война. Его отец уже три года был на фронте, но время от времени от него приходили вести. Мальчик не осознавал всей тяжести происходящего. Его манила таинственная природа, а особенно - необыкновенное Ялтинское море, у которого он любил встречать рассветы, собирая редкой красоты ракушки и камни. Он приносил их матери, которая делала из них причудливые фигуры и мечтала о том, чтобы быстрее кончилась нужда. Первое время им хватало денег и провизии. Его дед, когда чувствовал себя лучше, любил брать внука на дикие поля и рассказывать о травах, об их целебных свойствах и особенностях. Мальчик с упоением слушал его и вдыхал пряный горький аромат, прислушиваясь к вкрадчивому голосу любимого деда, порой не понимая, когда тот что-то нашёптывал к растениям, прежде чем сорвать их. Это время настолько сильно отпечаталось в его памяти, что много лет спустя он часто видел эти разноцветные поля во сне и даже слышал их ароматы. Но к этому прибавились и тонкие еле слышимые звуки, как стрекотание кузнечика в жаркий безветренный полдень.

Только со временем он начинал понимать, что это за звуки: это голоса трав и цветов.

После происшествия с черёмухой во дворе Герман неоднократно пытался заговорить с ней снова, спрашивал о том, слышит ли она его и почему раньше не говорила с ним. Но очень долго она молчала, тихо качая осиротевшими ветвями словно в полудрёме. Его мать, развешивая бельё во дворе, замечала эти странности сына, но списывала всё на его разлуку с отцом и неожиданную войну. А дед лишь брал его за руку и уводил в дом, занимая мальчика домашними делами и ругая за мальчишескую лень. Только однажды он обмолвился: «Не надоедай древу своими глупыми расспросами. Она всё равно тебя не слышит. Лучше иди и убери со двора сухие листья и ветки. И поухаживай за стволом, скоро весна, ей худо придётся, всякое зверьё с леса набежит полакомиться. В лесу половодье стоит». Мальчик вопросительно посмотрел на деда, но тот улыбнулся и легонько подтолкнул к двери. Только чуть позже уже повзрослевший Герман понял, почему черёмуха не отвечала ему. Она лишь спала, поражённая суровой Ялтинской зимой 1943 года. Со скорбью в душе мальчик осознал всё уже потом. Война уже давно прошла, отец вернулся с фронта, лишившись правой руки по плечо. Он ясно помнит заплаканное лицо матери и её дрожащие горячие руки, прижимавшие их с отцом к исхудалой груди. А дед лишь крепко поцеловал сына и поспешил за травяной настойкой в сенцы, подтрунивая над оробевшим Герой. Тот ведь совсем не помнил отца. Мальчик знал, что он где-то под Киевом, защищает родную землю и скоро должен вернуться. Но вскоре его отец умер. На фронте, в тяжёлых военных условиях, он заболел сыпным тифом. Не замечая (или не желая замечать) ухудшающегося состояния здоровья, он вернулся домой. Вернулся, чтобы увидеть родных людей и умереть.

Вскоре, после похорон отца, семье Германа пришлось уехать в Симферополь, где жила двоюродная сестра матери. В Ялте на тот момент царил тиф, который пришёл с фронта вместе с долгожданными мужьями, отцами и братьями, цеплявшийся за плечи, как призрак поверженного германского фюрера. Они так спешили домой, что даже тяжёлая болезнь стала им неким знамением. Знамением победы. И каждый гордился, что видел и ощущал час победы всем своим нутром. Да, они погибали. Но не от рук врага. Многие сбегали в то время из военных госпиталей, чтобы увидеть родных, чтобы умереть на родной земле. Слёзы счастья смешались с горечью утрат. Герман много думал над этим временем уже в отрочестве и, за тёплой беседой с матерью, понял, что тогда никто не мог осудить солдат.

В Симферополе, в маленькой двухкомнатной квартирке ютились две семьи - две судьбы. В комнате, где спал мальчик с матерью, пахло холодным кирпичом и сыростью. Кое-где образовались трещины и целые дыры на стенах из-за бомбёжки соседних зданий. Как раз одно из таких напоминаний о тяжёлых годах находилось рядом с кроватью мальчика – глубокая зияющая тёмным оком дыра посередине малиновых обоев. Как рана. Часто по ночам, когда совсем не спалось, мальчик водил пальцами по трещинам, змейками расползающимся от этой дыры, будто сглаживая их. На ладошках оставалась кирпичная пыль и Гера сразу заметил, как схожа она по запаху с морским песком. Он вдыхал этот сырой, солёный запах и засыпал, прижав запачканные ручки к груди. А в его ушах звучал мелодичный вальс песка и прибоя. И колыбельная черёмухи в покинутом дворе. По своей первой «собеседнице» он особенно тяжко скучал. После отца на родной земле он оставил и её. Он считал деревце родным, путеводной звездой, которая открыла ему дорогу в мир неизведанного и прекрасного. Как ему казалось тогда.

Дед Геры после смерти сына и переезда долго хворал, не поднимался с лежанки целыми днями. Мальчик рассматривал его тревожное, нахмуренное и исхудалое лицо, пока тот спал, и гадал, отчего же больше дед страдает: от потери сына или от чего-то другого. Чего-то такого, что страшнее смерти единственного ребёнка. И Герман не понимал, хотелось бы ему узнать ответ на этот вопрос или же нет.

В минуты, когда не было дел по хозяйству и мама не сидела с больным, мальчик садился рядом с дедом и ждал, пока тот откроет глаза. Он гладил его большие, жилистые руки и громко шептал: «Проснись. Ты мне нужен сейчас. Поговори со мной… Мне страшно». Дед словно чувствовал волнение внука и размыкал ссохшиеся губы, не открывая глаз: «Ну что?.. Не трусь, сорванец, я ещё встану, и будем мы гулять как прежде. Только погоди… И не ходи далеко от дома, где всякая дичь бродя...» Дичью дед мог называть и зверей, и растения, что росли у подножия сухого липняка[1]. Только в те моменты Демьян Макарович забывал о том, что они уехали в другое место. Где нужно опасаться людей.

Но хворый мужчина так и не встал на ноги. В ночь, когда измождённый Демьян Макарович сделал свой последний вздох, Герману снился необыкновенный сон. Мальчишке явился дед, стоящий посреди цветущего луга и зовущий внука к себе. Во сне Гера явственно ощущал сладковатый запах цветов, забивший жёлтой пыльцой его ноздри, и слышал сотни, а может быть, и тысячи тонких голосков, звенящих отовсюду. Это были голоса луговых трав и цветов. Полуденное солнце слепило глаза, а горячие потоки воздуха словно толкали детское тельце назад. Но Герман твёрдо шагал вперёд, прищуренным взором различая вдалеке сгорбленную фигуру деда. С каждым шагом босая нога мальчика утопала в прохладной и скользкой траве, как в болоте. На мгновение мальчику показалось, что вокруг стоящего вдалеке силуэта заискрилось золотое свечение, которое, подобно морской волне, поглотило Демьяна Макаровича. Гера остановился и, поднеся ладошку ко лбу, пытался рассмотреть, машет ли ему по-прежнему дед. Но через секунду знакомая фигура словно растворилась, а вместе с этим стихли и голоса. Лишь ветер шелестел в некошеной траве, да трель лесных птиц доносилась издалека. Проснувшись, Герман не почувствовал ни тревоги, ни беспокойства, ни грусти. Яркий сон понравился мальчику, и тот поспешил поделиться увиденным с дедом, чтобы вместе разгадать его, но лежанка оказалась пуста.

– Ну что, Герка, остались мы с тобой одни… – услышал он тихий голос матери за спиной. – Ушёл на рассвете Демьян наш, даже попрощаться не успели толком. Иди ко мне…

Герман выбежал босиком во двор и спрятался за шершавым стволом сухой яблони, пытаясь унять мелкую дрожь. Дрожь то ли от октябрьского ветра, то ли от осознания потери. До него смутно доносились уговоры матери и голос, звучащий сверху, словно из самого сердца позолоченной яблоневой кроны: «У меня больше не осталось плодов для тебя, мальчик. Зачем же ты будишь меня? У тебя холодные руки, поди прочь! Я готовлюсь к зиме, я хочу спать, спать, спааать…» По сравнению с ласковой черёмухой, яблоня оказалась своенравной и сердитой. В тот момент мальчик пожалел о том, что слышит их голоса, и зажал уши ладонями, щурясь от хлынувших слёз.

Уже повзрослев, он вспоминал то осеннее утро вспышками, как старое немое кино. Герман ещё в детстве смирился с потерей отца, когда тот ушёл на войну, но смириться со смертью деда он не мог вплоть до своего отрочества. Сон в канун смерти Демьяна Макаровича не затерялся в мальчишеской памяти, но так и остался неразгаданным. Правда, со временем Герман осознал лишь одно: дед пришёл с ним попрощаться, но так и не успел. Не успел сказать того, что хотел при жизни. С тех пор дедушка больше не приходил мальчику во снах. Хотя иногда ему снился родной отец, который тихо улыбался и трепал Германа за волосы, как в далёком детстве. Один раз Гера набрался смелости и спросил отца во сне о дедушке, но тот лишь покачал головой и, нахмурившись, ушёл.

***

Бродя по парку в апрельском тумане, повзрослевший Герман размышлял о предстоящих экзаменах. Он чувствовал себя уставшим и брошенным, как в то самое утро, когда лишился последнего мужчины в роду. А возможно ли вообще чувствовать одиночество среди шепчущих деревьев? В начале апреля деревья только просыпаются и набираются сил для цветения, поэтому голоса их слабы и еле различимы в людском говоре, в лае собак или в шуме машин. До Германа доносятся лишь короткие фразы: «Ветки ой как замёрзли… Да, рановато нам ещё… Ветер грубый… Туман густой и тяжёлый, сил нет!»

…Каждой ранней весной Германа атакуют недовольные и надоедливые голоса деревьев, тяжело переносящих холодную пору и не отошедших от долгого сна. Конец марта и весь апрель юноша проводит в четырёх стенах за книгами, занятиями музыкой или своими рукописями, плотно закрывая окна. Каждый день с ним занимается родная тётка, преподавая мальчику письмо, арифметику и литературу. Тишина в такую пору становится для Германа долгожданным подарком, который он старается распаковывать по ночам, чтобы услышать свои собственные мысли. Иногда и от них мальчик изрядно устаёт. Мать, Софья Саввовна, поначалу не понимала стремления к уединению своего подрастающего отпрыска:

– Гера, ты так себе болячки заработаешь, сидя в темноте да духоте! Выйди погуляй, с мальчишками, вон, побегай! Глядишь – и повеселеешь хоть… Загоришь, ну?

Мальчик всё отмахивался и ссылался на плохое самочувствие, а порой и неохоту. Общение со сверстниками не приносило ему радости, да и общих тем для разговора у них не находилось. Свора ребят во дворе интересовалась деревьями даже больше, чем он сам. Они лазили по старому разросшемуся дубу, пытаясь построить домик на дереве. В апреле дуб долго не проявляет никаких признаков жизни. Начинает распускаться он поздно, когда остальные деревья уже заметно позеленели, а некоторые почти полностью оделись листвой. В это время дубы в лесу можно сразу узнать среди других деревьев. Они выделяются своими голыми, безлистными кронами. Может показаться, что эти деревья погибли, засохли. Но только Гера знал, что это не так. Выходя во двор, мальчик каждый раз слышал стонущее дерево, которое насильно будили мальчишки своей навязчивой, а порой и неаккуратной игрой. Из его веток они делали рогатки, чтобы стрелять в птиц или кошек, а с могучего ствола обдирали кору для игры в «почтальона». Однажды тётка заметила хмурый взгляд Геры в сторону дворовых ребятишек и спросила его:

– Они что, тебя обижают? Почему не идёшь к ним играть?

– Они не меня обижают… А старый дуб. Мне такие игры не нравятся.

– А почему ты думаешь, что они его обижают?

– А тебе бы понравилось, что по тебе прыгают без спроса, когда ты сладко спишь?

Тётка передала свой разговор с племянником Софье, после чего добавила:

– Герка твой необычный мальчик… С чуткой душой. Так тонко всё чувствует и с трепетом относится к обычному дереву. Ни один ребёнок даже не задумается об этом!

– Это от отца у него, – задумчиво говорила мать. – Он тоже к деревьям относился по-особенному… Ухаживал за ними, как за животиной.

Шло время, а Герман так и не научился общаться со своими сверстниками. Он их просто не понимал и не стремился быть похожим на них. Ребята росли на его глазах, учились дружить с девочками, гуляя с ними за руку, а ночами пели песни во дворе. Майскими вечерами Герман подолгу не мог заснуть, слушая горячие споры пьяных ребят на улице. Иногда дело доходило до драки, и девчонки визжали, пытаясь разнять своих братьев или товарищей. Когда на свой семнадцатый день рождения Гера получил в подарок от тётки губную гармошку, то переносить такие вечера стало легче. Правда, насыщенный и «густой» звук музыкального инструмента не всегда заглушал людской крик. Однажды он написал в своём личном дневнике: «Если бы люди слышали то, что слышу я, то они бы научились ценить тишину. Шум – это неуважение к окружающему миру. Если бы люди умели сопереживать деревьям, что растут рядом с ними, они бы научились сопереживать друг другу. Эгоизм свойственен лишь человеческому существу. Нам есть чему поучиться у природы».

Отношения с матерью по мере взросления переросли в некую дружбу, со своими полосами ссор и примирений. Характер юноши носил флегматичный оттенок, он то замыкался в себе, ночами размышляя о своей стезе, то открывался с новой силой, выплёскивая сыновью любовь и свои мальчишеские откровения на мать. Софья Саввовна радовалась за Геру, когда тот искал у неё поддержки, совета или отклика. Она всё ещё видела в нём недолюбленного маленького мальчика, который слишком рано повзрослел. Но женщина не понимала, что это трудное время сыграло в его жизни лишь полезную и благодетельную роль. Юноша научился с детства ценить то, что ему дано. Природой и семьей. А если у него и отбирали что-то или кого-то, то он с лёгким сердцем это отпускал. Исключением стал только родной дед, которого Гера ещё хранил в своём сердце.

Мать ещё тогда подметила в мальчике интерес к знаниям, природную любознательность, творческие задаткии особую манеру изложения своих мыслей. Что в устной речи, что в письме. Софья нередко говорила сыну, чтобы он не терял времени даром и развивал свой талант, писал столько, сколько ему нужно, и шёл с рукописями в местное издательство. В то время ценили свежие мысли, новаторские идеи и необычные мечты. Но Герман только отмахивался:

– Мама, ну что ты говоришь?.. Все мои строки не имеют ни сюжетной линии, ни кульминации, ни патриотического пафоса, который, кстати говоря, сейчас ценится больше… Это ведь так… Чисто для себя! Мне нужно учиться, прежде чем я смогу показать свои наброски в крупном издательстве. Да и то, что я пишу, тревожит только меня…

– Ох, Гера, зря ты так думаешь! А вдруг покажешь – и люди заинтересуются, помогут найти свой слог и стиль, найти себя. Я же всё-таки учитель и вижу, с каким терпением и кропотливостью ты грызёшь карандаш перед тем, как написать что-то.

– Вот ты забавная! А откуда ты знаешь, что я пишу? А вдруг это петиция властям на все эти послевоенные новшества, и я готовлю маленькую революцию?

Женщина засмеялась, но сердце отозвалось грустью.

– Даже если так, то я хотела бы посмотреть на твои петиционные речи…

– Не стоит… – мягко оборвал её сын. – Я пока не могу позволить, чтобы мои рукописи увидели чужие глаза. Это больше напоминает записки сумасшедшего.

– Но ты же говорил, что хочешь стать журналистом?

– Да, но публицистика – это другое! Там всё строго и выверено… Но всё же я иду именно на это отделение, чтобы научиться общаться не с карандашом и бумагой, а с людьми.

После этих слов сердце женщины и вовсе сжалось. После смерти деда мальчик долгое время не мог прийти в себя. Он лишился человека, который заменил ему отца. Да и что тут лукавить – и ей тоже. Их трепетные отношения напоминали ей некую птичью ласку и привязанность. Дед, как мудрый и старый ворон опекал мальчика. Он учил жить его по-своему, по-особенному оттачивая каждый его поступок, как оттачивают полёт вместе с родительским крылом неопытные птенцы. Демьяна Макаровича не стало настолько внезапно, что и она, и Гера ещё очень долго после его похорон не могли ужиться вместе, как осиротевшие дети, накрывая на стол на третью персону, ужиная молча. Только тогда, когда Софья Саввовна увидела, что её птенец достаточно оперился и готов для самостоятельного жизненного полёта, она с тяжестью осознала, как ей страшно отпускать его, в душе благословляя на неизведанное.

На свой восемнадцатый день рождения Герман осознал, что ему не избежать людского общества, ведь пришла пора поступать в институт. Юноша ждал момента зачисления, как рождения новой путеводной звезды, которая должна была не обмануть его и указать верный путь.

Симферополь, 11 мая 1957 года.

Герман ясно помнит день поступления на подготовительные курсы в государственный институт, когда вереница юных и раскрасневшихся лиц толпилась у дверей кафедры, возбуждённо обсуждая предстоящее выступление ректора Дяченко. Был душный майский день, и девчонки резво обмахивались белёсыми листочками и афишками, в их руках казавшимися большими бабочками. Парни же стояли в сторонке и бурно обсуждали предстоящие экзамены и весну, на исходе которой у каждого из них случилось своё приключение. Герман чувствовал себя неловко в окружении будущих одногруппников. Он не знал куда себя деть и к какому лагерю прибиться, да и что им рассказать? Как провёл всю весну в гордом одиночестве, довольствуясь учебниками и книгами?

Стоя особняком поодаль от незнакомой стайки молодых людей, Герман понемногу начинал ощущать себя частью общества, которого сторонился все эти годы, особенно после смерти деда. Переминаясь с ноги на ногу у открытого окна, он бросил взгляд в институтский двор и увидел цветущую черёмуху. Её белокурые цветущие кисти, осыпавшие каждую веточку, напомнили ему кружева на свадебном платье невесты. Невинной невесты, удивительно красивой и нежной. Герман улыбнулся и облокотился на подоконник, рассматривая её и пытаясь услышать её голос, чтобы понять, о чём же она думает. За спиной слышалось щебетанье девушек и басовитый смех парней. Только сейчас он понял, насколько человеческие голоса и голоса деревьев различаются по своей природе, тембру и звучанию. Даже самая тонкая и высокая мелодия не сравнится с музыкой растений.

– Эй, паренёк, а ты журавль? – неожиданно послышалось за спиной.

Герман вздрогнул:

– Не понял Вас?..

– Нуууу, журфак то есть? Ха-ха…

– Ааа… Да, я жду начала подачи документов…

– Ясно. Слушай, помоги мне пока с билетиком за магарыч, а? – парень зашуршал кипой листков, наспех вытащенных из маленького потрёпанного портфеля, ища заветную бумажку.

– Да я и так могу… Без каких-либо ухищрений! – попытался пошутить Герман.

Парень оживился:

– О, ты мой спаситель! – облегчённо улыбнулся он и добавил: – А «ухищрения» ты эти брось, я простой работяга, как-нибудь сочтёмся! Кстати, я Леонид.

– Герман.

Молодые люди пожали друг другу руки. Гера отметил для себя, что у его нового знакомого очень крепкое рукопожатие, а значит, перед ним и вправду бесхитростный человек. По крайне мере, юноше хотелось в это верить.

Молодые люди погрузились в изучение ненавистного билета, и время словно остановилось. Правда, только для Германа. Он старался отвлечься от всеобщего гомона и найти нужные слова, чтобы поскорее объяснить незнакомцу невыученный материал. Парень, в свою очередь, хлопал белёсыми ресницам и хмуро кивал, блуждая растерянными глазами по институтскому коридору.

– Слушай, пойдём покурим, душно тут! – неожиданно выпалил Лёня.

– Я не курю. – кротко ответил Герман. – Но выйти на свежий воздух не против.

На улице Леонид посетовал на свою неудачу: ему попался тот самый билет, который не успел выучить накануне. Он много жестикулировал, смеялся и тут же хмурился, глубоко затягиваясь папиросой и, запрокидывая голову, пуская в небо плотные кольца табачного дыма. Герману он показался довольно эмоциональным, но при этом рассеянным парнем, но тем не менее дружелюбным. Как оказалось, Леонид хотел поступить в институт ещё в прошлом году, но провалил экзамены. Потерянный год он потратил на ремонт дома, да на уход за больной матерью. Но учиться парню удавалось с трудом, хотя и запал был.

– Я ведь все подготовительные отпахал ещё прошлой весной! – с досадой говорил Лёня. – Хорошо, что декан вошёл в моё положение и позволил сдать индивидуальный экзамен в мае. Ну, чтобы дома за лето закончить все дела, кровлю с забором подлатать. Сдам – я студент! Не сдам – работать пойду! Хочу в городе задержаться…

– Понимаю. Лучше синичка в руках, чем журавль в небе. – с улыбкой ответил Гера. – А по Вашим рукам видно, что Вы много трудитесь по хозяйству.

– Так, давай на «ты», а то меня с роду так никто не называл! Слушай, а я тебя тут раньше не видел? Лицо у тебя знакомое…

– А у меня тут тётка работает, я к ней иногда захожу. – недолго думая, ответил Герман. – Она меня сюда и пристроила.

– Ааа… – с ухмылкой протянул Лёня. – По блату, значит-с! Какие мы важные персоны!

– Ну, я просто занимаюсь с ней с самого детства…– смущаясь, начал Гера. – Она до войны директором школы прослужила, поэтому грамотно меня подготовила к поступлению. А в Крымском институте она работает уже полтора года и на хорошем счету у ректората. – он с трепетом поймал себя на том, что начал оправдываться перед Леонидом.

– Да лааадно тебе, я ж не в обиду! – протянул Лёня, похлопав Геру по плечу. – Я сам не на все подготовительные ездил, если честно. Я же птица не местная. Но хочу попытать удачу! Во второй раз…

– Вы всё запомнили по билету? – засуетился было Гера, когда услышал голос из верхнего окошка, звавший Лёню в здание.

– Что-то да, а что-то нет! На месте видно будет! Ладно, побегу я, а то ещё и, вдобавок, на электричку опоздаю! – отвечал на ходу парень. – Спасибо тебе, журавль!

– Удачи Вам! – успел выкрикнуть вслед убегающему парню Герман.

Вдруг подул сильный ветер, который заставил застонать цветущую черёмуху поблизости. Её тонкие ветви, на которых благоухали увесистые гроздья белых цветов, шумно зашелестели. Герман обернулся к ней и почувствовал на своих щеках легкое прикосновение. Это осыпались белоснежные кисти. Он услышал: «Подойди ко мне!» Гера спрыгнул со ступеней и подбежал к дереву, внимая громкому шёпоту: «Тяжело мне… Ветви гнутся. Оборви с них цветенье!» Герман обернулся, дабы убедиться в том, что у ворот института никто не стоит.

– Но я не смогу оборвать все! Их слишком много на тебе!

Но дерево умоляло его освободить свои гнущиеся ветви от тяжести цветущих кистей. В тот день Герман пришёл домой с пышным букетом ароматной черёмухи. Софья восприняла это как хороший знак, хотя и заранее знала, что Германа примут в студенты. Сам юноша не догадывался о том, что незадолго до этого за ним внимательно наблюдали из окон третьего этажа.

[1] Липовая заросль или роща.

Глава 2

Симферополь, лето 1957 года

Летними вечерами Герман уединялся в своей крохотной комнате, больше похожей на мрачный трюм, чтобы остаться тет-а-тет с тишиной. Иногда он зажигал жёлтую свечу, позволяя плясать живому огоньку прямо посреди письменного стола, подолгу наслаждаясь то его ровным высоким пламенем, то хаотичным танцем. В такие редкие моменты Германа не посещала ни одна мысль, словно все думы его и тревоги сгорали в священном пламени восковой свечи. Карие глаза юноши сосредоточенно, не мигая, смотрели сквозь огонь, словно заглядывая внутрь своей мирно дремлющей души. В этой тягучей тишине Герман хотел найти ответы на вопросы, которые не под силу было отыскать среди хлопот дня. И так ему было спокойно и хорошо, даже сердце стучало реже, как во сне.

Каждый день в институте давался Герману с трудом. Огромное здание, наполненное говором и шумом, смехом и гулом голосов, казалось ему чем-то вроде интеллектуальной фабрики, вырабатывающей нового человека для новой жизни. Но юноша не чувствовал себя вовлечённым в этот бурлящий поток студенческой жизни.

На подготовительных курсах Гера мог немного передохнуть от людского гомона и суеты, окружавших его в тёмных и тесных коридорах института. Ребята вокруг сидели тихо и смирно, и Герман, забавы ради, делил их на две группы: одни сидели неподвижно и, приоткрыв рты, ловили каждое слово преподавателя, а другие усердно конспектировали, не поднимая головы. Гера не относился ни к тем, ни к другим. Он со скукой слушал знакомые лекции, рисуя в тетради шипастые розы и высокие тополя, словно наслаждаясь их безмолвием.

На улице также нельзя было спрятаться. Июль того года выдался особенно сухим и жарким, и природа вокруг изнемогала, надолго покинутая дождями и ветром. Летняя пора в Симферополе, к радости всех жителей и гостей города, но к горькому сожалению природы, всегда начинается с середины мая, а заканчивается лишь к началу октября.

Некогда пышная черёмуха у главного корпуса института совсем поникла, листья её пожухли и начали опадать, а плоды, напоминавшие в начале июля россыпь сверкающего чёрного жемчуга, к середине августа сморщились и усыпали собой весь двор. Каждое утро, когда Герман шёл мимо деревца, голова невольно поворачивалась в сторону осыпавшейся кроны, а губы шептали: «Потерпи ещё немного, милая, скоро прольётся дождь и смоет с твоих веток мёртвые листья и созревшие ягоды». Иногда он подходил к дереву, делая вид, что срывает с ветки чёрные плоды, а сам прислушивался к нему, участливо наклоняя голову и закрывая глаза. Но ослабевший голос черёмухи был едва различим в окружающем шуме.

В личном дневнике Герман напишет: «Что бы сделал человек, если бы услышал зов и просьбу дерева? Со временем мне всё больше начинает казаться, что люди не умеют понимать друг друга и не видят дальше своих носов. Природа наградила их умением слышать, а вот слушать, увы, они не хотят». Такие неутешительные выводы юноша сделал, наблюдая за сверстниками в свободные от конспектов минуты. Девушки наперебой щебетали о сокровенном, напоминая стайку бестолковых воробьев. Они действительно походили на этих суетливых и шумных пташек. Совсем по-иному выглядели представители мужского пола. Одни юноши, засовывая руки в карманы, ходили хмурые и задумчивые, погружённые в себя, не откликаясь сразу на собственные имена. А другие парни, наоборот, были открыты и веселы. Они бурно рассказывали забавные истории из своей молодой жизни, с упоением слушая рассказы своих товарищей.Но так казалось лишь на первый взгляд, ведь украдкой они поглядывали на застенчивых девчонок. В одну минуту юноши могли, не сговариваясь, разом вскочить и высыпать всей гурьбой на улицу, чтобы «подышать свежим воздухом». Хотя под этой фразой зачастую подразумевалось предложение выйти покурить.

Клубы едкого папиросного дыма поднимались вверх и нередко попадали в открытые окна верхних этажей, где располагался деканат. Тогда до Германа доносился строгий женский крик: «Последний раз вам говорю: отойдите от стены! И так уже дышать нечем, а вы тут цибарите[1] стоите!» И вся толпа покорно двигалась во двор, к одиноко стоящей черёмухе, укрываясь под её сохнущей кроной от палящего солнца. В такие моменты Герман часто подходил к открытому настежь окну и с сожалением смотрел на то, как черёмуха задыхается, окутанная удушливым дымком. В безветренную погоду дереву было не спастись от назойливых курильщиков. «Воды… Слышите? Подайте мне немного воды. Не могу дышать, пока вы тут топчитесь по моим плодам», – умоляла и жаловалась она, но её не слышал никто. Герман боролся с собой, дабы не броситься вниз и не разогнать эту глухую толпу. Но его человеческий разум всегда брал над ним верх, хотя даже в своей голове он не мог оправдать этих ребят. Всё, что он мог сделать для сохнущего деревца, – это выбежать незаметно во двор, пока остальные усаживались на свои места, чтобы полить неё. В своём портфеле, помимо тетрадей и ручек, он всегда носил гранёный стакан. И ему нечего было стыдиться, разве что пришлось сказать матери, что разбил самый большой стакан в доме, которым та отмеряла муку да крупы.

Леонида он больше не видел. Ни в стенах института, ни на подготовительных курсах. Герману было любопытно, справился ли его новый знакомый с билетом или нет, хотя что-то ему подсказывало, что бесхитростная натура Лёни помогла ему избежать провала. Герман часто ловил себя на мысли: «Смогу ли я найти общий язык с кем-то из ребят?» Гера заметил, что сверстники поглядывали на него с интересом, но, казалось, что никто не решался к нему подойти и заговорить. Правда, как-то раз, к нему осторожно подошёл один из ребят, позвав его «подышать свежим воздухом», на что Гера ответил, что не курит. Потом юноша корил себя за то, что, возможно, в его голосе прозвучала грубость.

Однажды Герман решился поделиться своими наблюдениями с тёткой, на что та со смехом ему ответила:

– Так они тебя боятся, Герка!

– Отчего им меня бояться? – нахмурившись, спросил Герман.

– Ты – их главный конкурент на место! Признавайся, ты кому-нибудь говорил, что твоя родственница работает в институте?

– Было дело… – задумчиво ответил Гера. – Но что с того? Неужели они думают, что я имею какие-либо привилегии?

– Ты просто плохо знаешь людей… – вздохнув, сказала тётка. – Они слышат звон, да не знают, где он! Один ляпнул, что среди них затесался племянник тётки из деканата, и все остальные сразу навострили ушки.

– Так ведь я только одному парню проболтался! И то по глупости...

– Запомни, Гера: мужики – сплетники похуже женщин.

После этого разговора Герман долго размышлял о том, стоит ли ему винить Леонида. Но он быстро пришёл к выводу, что всё это пустое.

В личном дневнике он напишет: «На что я рассчитывал, когда шёл в общество людей? Рано или поздно я бы стал изгоем или отшельником, так зачем же тешить себя глупой надеждой на то, что я подружусь с кем-то? Очеловечусь? Нужно сказать спасибо Леониду за то, что сразу очертил границу между мной и будущими одногруппниками. Мы разные. И я никогда не буду похожим ни на одного из них».

Софья Саввовна гордилась сыном, хотя, по скромному мнению Геры, у матери не было веских причин для этого.

– Эх, мама, впереди экзамены, а в моей голове такая каша! – сокрушённо говорил юноша матери. – Не оплошать бы мне в первый же день…

– Сынок, ты слишком строг к себе. Не забывай, что ты с самого детства только и делаешь, что учишься! Знай, они тебе – неровня!

– Одним гранитом науки сыт не будешь! – деловито вмешалась тётка. – Гер, тебе бы подружиться с кем-то из ребят, а там глядишь – и все колебания уйдут. Тебе не наша бабская поддержка нужна, а дружеское плечо…

Мать лишь махнула рукой, сухо обронив: «Успеется ещё!». Но слова тётки, как шипастые занозы, глубоко засели в душу Германа. Его человеческое сердце подсказывало ему, что она права, но вот нечеловеческая натура его металась в сомнениях.

В ночь перед первым вступительным экзаменом Герману не спалось. Он сидел за письменным столом, на котором лежали рукописные конспекты по литературе. Он знал их практически наизусть, как излюбленные стихи Лермонтова или поэмы Байрона. Глаза его задумчиво бегали по деревянной глади стола, минуя тетрадь, мимолётно задерживаясь на оранжево-синем пламени плачущей свечи. Поначалу огонёк горел ровно, плавно покачиваясь в прохладном воздухе, но спустя пару минут начал дёргаться и извиваться, подобно горящей змее. Свеча начала издавать слабый треск, а после и вовсе источать тёмный дымок. Герман заметил, что свеча закоптила, лишь тогда, когда его ноздрей коснулся резкий запах горелого фитиля. Юноша быстро заморгал и, потерев уставшие глаза, прищурившись, с недоумением посмотрел на свечку.

– Странно, никогда не коптила… – прошептал Герман. Он поспешил приоткрыть окно, чтобы впустить в свой «трюм» прохладного ночного воздуха. Когда юноша обернулся, то сердце его тревожно застучало: свеча погасла! Гера вплотную подошёл к окну, выставив вперёд оголённую руку. «Точно не сквозняк!» – пронеслось в мыслях. Он мотнул головой, словно освобождаясь от липкого наваждения и, захлопнув конспекты, упал на кровать. Несмотря на тревожное предчувствие, Гера воспринял потухшую свечу как знак того, что пора предаться заслуженному сну.

На рассвете Германа разбудила мать, осторожно присев на край кровати. В задумчивом взгляде матери притаилась тихая грусть, но уголки её губ были приподняты.

– Вот видишь, не одна я, сынок, горжусь тобой, – непривычным вкрадчивым голосом произнесла она. – Демьян наш приходил ко мне во сне сегодня…

– Дед? – встрепенулся было Гера. – А что он тебе сказал? Помнишь?

– Сказал, что приходил на тебя посмотреть, а ты от тетрадки глаз оторвать не смог... Всё зубрил да зубрил, как заведённый. Вставай давай, а то опоздаешь, студент!

***

Вступительный экзамен начинался ранним утром, но Гера попал на него ближе к полудню, с последней группой. С билетом он справился быстро, но не решался первым выйти к экзаменаторам – суровой женщине в чёрном да седому мужчине с козлиной бородкой. Если первая то и дело метала колкие недоверчивые взгляды в ребят, то второй тихонько дремал себе, водрузив большие морщинистые руки на вздымающийся живот. Герман вовсе не боялся эту колоритную пару. Юноша затаился, потому что хотел как можно меньше привлекать к себе внимание ребят.

На следующий день Гера молчаливо стоял позади распалённой толпы, терпеливо ожидая, когда сможет протиснуться мимо ребят к доске с заветными результатами. Он наблюдал, как девчонки нервно шикают на наглых парней, которые без тени смущения пихали их в стороны от длинного списка. Проходящий мимо преподаватель, с улыбкой спустив очки на переносицу, громко проговорил: «Да не убежит никуда ваш список, будьте уважительней друг к другу!» Обратив внимание на мирно стоящего поодаль Германа, мужчина обратился к нему: «Сдали, дружок?» Юноша, кинув растерянный взгляд в толпу, ответил: «Буду надеяться!» Мужчина протянул вперёд руку, и Гера тут же ответил на лёгкое рукопожатие. «В любом случае, поздравляю!» – сказал преподаватель и, вернув на место свои очки с толстыми линзами, двинулся дальше в путь по тёмному коридору.

– Сдал?! – вдруг выпалила раскрасневшаяся девушка с косичками, вперив в Германа свои круглые серые глаза. Тот от неожиданности опешил, блуждая глазами по лицу девушки, дабы вспомнить незнакомку, но всё было тщетно.

– Я… Хотел бы сам это узнать, – смущённо начал было парень, поглядывая на далёкий список.

– Так, скажи-ка свою фамилию! – деловито приказала девушка, прищурив взгляд, от чего стала похожа на хитрую лисицу.

– Поплавский. Герман Поплавский.

– Сейчас проверим! А то ты тут до вечера стоять будешь как истукан!

Девушка быстро нырнула в толпу, и Герман остался её ждать в полном недоумении. Сердце его гулко забилось.

Спустя несколько минут девушка вынырнула с заискивающей улыбкой и засеменила к Герману.

– Поздравляю! Твоя фамилия в списке имеется! Первый экзамен успешно сдан! – задорно и по-пионерски отчиталась незнакомка. Герман благодарно кивнул ей, с облегчением выдохнув.

Предприимчивую девушку звали Люба. Она назвала себя старостой будущей группы, хотя впереди были ещё несколько экзаменов и сложный творческий конкурс. Рукопожатие её оказалось крепким. Люба долго и методично трясла руку Геры, что вызвало лёгкую испарину на лбу юноши.

– Слушай, мы хотим пойти всей группой и отметить наш первый экзамен, пойдёшь с нами? – затараторила девушка.

Герман улыбнулся, в очередной раз опешив от такого предложения. Ему казалось, что ребята избегают его или, по крайней мере, относятся к нему настороженно. Поначалу Герману эта затея показалась не столь привлекательной, учитывая то, что у него не было с собой ни копейки, да и матери он обещал вернуться до обеда, чтобы помочь съездить на рынок. Но напористость Любы не оставила ему шансов, тем более в разговор вмешались остальные ребята, которые во время беседы с громогласной девушкой окружили их с Герой. Юноша заметил на себе любопытные изучающие взгляды парней и услышал свистящий шёпот девушек.

– Сегодня мы тебя угостим, а завтра ты нас! Нам ещё учиться вместе, не забывай! – сказал рослый рыжеволосый парень по имени Степан. Его веснушки почти потерялись на загорелом щекастом лице, а смеющиеся голубые глаза смотрели по-доброму.

– Не могу с тобой не согласиться. Будем знакомы, – сказал Гера и ответил на его мощное рукопожатие.

– Вот и хорошо! – с радостью заключила Люба. – А то всё играем с тобой в гляделки, пора бы всем познакомиться!

Девушка юрко взяла Германа под руку, широко улыбнулась, обнажив щербинку между передними зубами, и по-пионерски скомандовала: «Вперёд, мой славный отряд!»

Юноша не успел опомниться, как оказался в ближайшей городской аллее. Шумная компания молодых людей окружила деревянную скамейку, залитую послеполуденным солнцем. Девушки, кучкуясь, устроились сидя, разглаживая свои ситцевые юбки, а парни облокотились позади на высокую спинку. Кто-то из ребят побежал за провизией в гастроном поблизости, а Гера так и остался стоять, чувствуя себя смущённо и неуютно. Ещё вчера он ощущал большую пропасть между собой и ребятами, а сегодня оказался среди них, вовлечённый в общее празднество. Герман старался сосредоточиться на разговоре своих одногруппников, но то и дело слышал со всех сторон: «Солнце беспощадно! Эй, кто-нибудь, дайте попить! Корни почти высохли, не чувствую ствола. Кора кровоточит уже который день…» Гере казалось, что он улыбается и кивает ребятам невпопад, и с каждой минутой человеческая речь становится всё тише и неразборчивей на фоне шума деревьев. Юноша задирал голову и, закрывая глаза, просил про себя капли тишины.

– Ребят, а с собой случайно никто стакан не носит, а? – со смехом спросил один из ребят. – А то всучили с собой только стаканчики из-под мороженого! Смехота! Зато хоть бесплатно…

С Германа тут же сошла дурацкая улыбка, и он осторожно опустил смущённые глаза на портфель, в котором покоился гранёный стакан.

– Герман, держи свою порцию! – обратился к нему Степан, протягивая руку со стаканчиком пенящегося пива.

– Ой, а я не пью… – опомнился юноша, растерянно оглядывая ребят.

– А у нас тут только девчонки не пьют, – сказал темноволосый парень, с прищуром поглядывая на Геру. Его скулы выделялись на худощавом и вытянутом лице, а в поджатых губах дымилась папироса.

– Ты чего, если первый не обмоешь, то второй и третий не пойдёт! – со всей серьёзностью проговорил Степан, тряся перед ним стаканчиком.

– Чего к человеку привязались? – вмешалась Люба, строго поглядывая на одногруппников. – У меня отец вот тоже не пьёт!

– Что, даже пиво? – Стёпа с неподдельным удивлением глянул на девушку. – Полезный и освежающий напиток, между прочим, – добавил он, но уже с обидой, уходя со стаканом в руке.

– Полезный и освежающий напиток – это лимонад! Гер, ты ситро будешь?

Герман с охотой взял в руки холодный стаканчик с душистым напитком и, поднеся к губам, выпил его залпом. Ребята осушили свои стаканы и радостно захлопали, поздравляя друг друга с успешной сдачей первого экзамена. Прохожие с улыбкой поглядывали на молодёжь, а мальчик лет восьми, дёрнув маму за руку сказал: «А тёти с дядями пиво пьют! На ууулице…» Женщина, бросив пристальный взгляд на компанию ребят, строго ответила: «Кто же пьёт? Они, вон, мороженое едят! Видишь стаканчики с ягодками в руках?» Мальчик, обиженно нахмурившись и поджав губы, ответил: «Я тоже хочу.» Женщина поинтересовалась: «Мороженого?»«Пива», – услышала она в ответ и метнула в сына удивлённый взгляд.

Ребята в это время принялись активно обсуждать выпавшие билеты и предстоящую творческую работу. Они не забывали хаять экзаменаторов за их предвзятость и строгость, попутно жалуясь на то, что просидели за билетами всю ночь.

– Слышали, что творческий экзамен Чехов будет принимать? Этот мужичок нам точно спуску не даст!

– Чехов? – с удивлением переспросил Герман. – Не Антон ли Павлович?

– Это Дубровин, заведующий кафедрой. Мы его между собой Чеховым прозвали! – ответила одна из девушек.

– Да, да! – подтвердила Люба. – У него борода и усы точь-в-точь, как у этого, Антона Палыча! И очочки у него такие дурацкие, без дужек, которые! Как же их…

– Пенсе, Любочка, пенсне! – насмешливо произнёс один из юношей.

– Да? – Люба удивлённо вскинула брови, не глядя на своего подсказчика. – Неважно! Издалека – ну вылитый Чехов! Ходит по институту так тихо и незаметно, словно призрак…

– Ага, точно! – согласились ребята. – Всё видит и всё слышит!

– Странно, а я его раньше не видел в институте… – задумался было Гера.

– И правда, странно, – вмешался скуластый парень с дымящейся папиросой. – У тебя же тётка работает в деканате? Ты их всех в лицо должен знать.

Люба, взметнув короткими косичками, обернулась на одногруппника, что-то процедив ему сквозь зубы. Но тот даже не взглянул на девушку, сверля Германа холодным взглядом.

– У меня действительно тётя работает в институте. Секретарём, – спокойно ответил Гера. – Но мы не обсуждаем с ней её коллег или преподавателей. Да и мне это не интересно.

Наступило молчание, в котором Герман различал лишь недовольный говор деревьев и ловил на себе озадаченные взгляды ребят.

– А что мы сидим, пиву греться нельзя! – послышался звонкий голосок Любы, которая, крутя своей русой головой, метала во всех улыбку.

– Охотно соглашусь! – отозвался Степан, после чего серьёзно добавил, нагнувшись к девушкам. – Но пора делать ноги, тут по близости милицейский патруль марширует.

– А что они нам скажут? Мы с мороженым сидим!

– Ага, от которого пьянеют и несёт хмелем за версту…

– А куда пойдём? – встрепенулись девушки.

– Могу предложить у меня во дворе дома посидеть, – отозвался один из парней. – Я свою шестиструнную вынесу и настойку домашнюю, посидим ещё немножко, да по домам, к экзаменам готовиться…

– А компотик домашний есть? – поинтересовалась Люба.

Юноша кивнул, гордо добавив:

– Из вишнёвых яблочек.

Девушки замычали от предвкушения холодной сладости.

– Ты с нами? – обратился к Герману Стёпа. Все замерли, глядя на юношу с неподдельным любопытством.

– Сегодня не могу, – покачав головой, ответил Гера. – Обещал до вечера помочь по хозяйству матери.

Кто-то из ребят вполголоса произнёс: «Мать – это святое!». Люба одобрительно закивала, участливо бормоча: «Точно, точно!»

Пропустив второй стакан лимонада, Герман попрощался с каждым из ребят: кивком с девушками и быстрым рукопожатием с парнями. Вся толпа молчаливо провожала юношу цепкими настороженными взглядами.

– Чудной он какой-то!

– Ага, пил, даже не чокаясь…

– Так и знал, что он пригретый в деканате.

– Да хватит вам! – прикрикнула Люба. – Не забывайте, что сейчас каждый может поступить в вуз! И свой, и чужой. Главное – это экзамены…

– Каждый. Но на всех, Михалёва, мест не хватит… – процедил парень, туша папиросу о подошву ботинка.

– Вась, чего ты так на него взъелся? – обратился к темноволосому юноше Степан.

– Не люблю тех, кто по блату лезет, вот и всё! – отозвался Василий, хмуря свои смоляные брови.

– Иди лучше к экзамену готовься, Лошагин! – протянула Люба, пристыдив парня укоризненным взглядом. – Или боишься, что он твоё место займёт?

Под громкую перебранку толпа всё-таки выдвинулась в сторону дома одного из товарищей, заметив вдалеке патрулирующий милицейский патруль.

Герман в это время быстрым шагом направлялся к дому. Несмотря на выпитый лимонад, в горле у него пересохло, а белая рубашка липла к взмокшему телу. Солнце нещадно жгло затылок, но прятаться в тени деревьев ему не хотелось, так как от их нескончаемого гомона болела голова. Германа раздирали противоречивые чувства, а в голове, словно бы насмехаясь, звучали фразы: «Не оплошать бы мне в первый же день…»… «Они тебе – неровня!»… «Мы разные. И я никогда не буду похожим ни на одного из них».

***

Ночью, накануне второго экзамена, вдалеке слышалось нарастающее грохотанье грома. Кроны взволнованных шепчущих деревьев участливо кланялись ветру, который властно наводил порядок на земле, разгоняя сухую листву и мёртвые ветви. Герман невольно вздрагивал от каждого тревожного и раскатистого звука, поднимая голову от конспектов. Юноша совсем отвык за долгое засушливое лето от оглушительного рокота, но душа его ликовала: скоро деревья и цветы напьются влагой и оживут. Когда по подоконнику, наконец, забарабанили первые крупные дождевые капли, Гера не удержался и, метнувшись к окну, открыл его настежь, подставив разгорячённые щёки блаженной прохладе. В нос ударил запах пыльной дороги и свежесть разряженного озона. Насыщенный аромат перед проливным дождём не спутаешь ни с чем, хотя сам дождь благоухает по-разному. За городом это всегда сочный, яркий запах влажной лесной почвы или разбитой сельской дороги. После дождя в деревнях всегда пахнет небом. Жителям городов повезло куда меньше: им часто бьёт в нос запах мокрой резины или же раскалённого асфальта. Но в этот раз Герман наслаждался… Он предвкушал прохладу моросящей ночи и ждал, как ребёнок, колыбельную дождя.

– Не спится? – громко спросила тётка, показавшись в дверном проёме. – За окном так громыхает, что сон как рукой сняло…– она сладко зевнула, кутаясь в вязаную шаль.

– А мне сегодня не до сна, – протянул Гера, устало кивнув на конспекты и книги, разложенные на кровати.

– Ты меня изумляешь! – женщина всплеснула руками. – Ума не приложу, зачем тебе экзамены, ведь без них же мог спокойно поступить… И голову себе не морочить!

– С твоей помощью? – с вызовом перебил её парень. – На меня и так в институте смотрят как на белую ворону.

Тётка недовольно затихла, и Герману показалось, что она набирает воздуха в грудь, чтобы разразиться горячей тирадой. Все возмущения родственницы юноша снёс молча, опустив голову и прислушиваясь к тому, как усиливается за окном волнующая мелодия дождя.

– А кто такой Чехов? – выпалил Герман, бросив прищуренный взгляд на тётку.

– Здрасте! – женщина оторопела. – Русского прозаика не знаешь?!

– Русского классика мы с мамой изучали, а я тебя про заведующего кафедрой спрашиваю.

Тётушка, рассмеявшись, протянула:

– Ааа, всё никак не привыкну к тому, что его так студенты прозвали! Это профессор наш, маститый учёный в области лингвистики, в прошлом – трудился в Ленинграде, где и получил учёную степень, – важно проговорила тётка, а затем, с придыханием, добавила: – Ооочень серьёзный человек на кафедре. К его мнению прислушивается даже сам ректор!

– А почему я его ни разу не видел в институте?

– Потому что летом он носа на работу не кажет. Считает, что ему нужен заслуженный отдых... Иногда забегает за важными бумагами да чтобы подпись поставить. У него дача за городом, там он и живёт до начала лекций... А почему ты спрашиваешь?

– Хм…– на секунду задумался Гера. – Разве не он будет творческий экзамен принимать?

– Ничего от вас, желторотых, не скроешь… – покачав головой, посетовала тётка. – В этом году он лично вызвался принимать творческую работу и собеседовать поступающих, хотя раньше подобных дел не касался. Всё время твердил, что для этого есть другие люди. Но никто ему перечить не осмелился. Надо – значит, надо! Кто знает, что там у него на уме…

Герман нахмурился, подперев подбородок. В голове наперебой зазвучали тревожные голоса одногруппников.

– Знаешь, а его ведь все наши боятся! Он правда такой… грозный?

– Он справедливый и неподкупный, – заключила тётка и, немного подумав, тихо добавила: – Хоть и немного с чудинкой. Он всегда обращает внимание на правильную постановку речи и на грамотное письмо. А тебе-то чего бояться, а, Гер?

Юноша громко вздохнул и обернулся к открытому окну, словно ища ответа в говорливой ночной непогоде. Сердце его стучало в такт музыке дождя, а в душе томилось тревожное предчувствие. Затем вполголоса он промолвил:

– И сам не знаю…

***

Вступительные испытания пролетели за полторы недели, и вскоре была назначена дата самого важного экзамена – творческого. Консультацию перед ним неожиданно отменили, чем обескуражили и без того напуганных абитуриентов. Пошёл слух, что экзамен станет решающим, и тот, кто с ним не справится, на очное отделение в этом году уже не попадёт. Слишком много было желающих поступить на факультет журналистики и периодической печати. Герман, наконец, почувствовал себя вовлечённым в кипящую институтскую жизнь: он переживал наравне с остальными.

– Зачем тогда нужна была череда вступительных, если одним экзаменом всё и решится! – громко возмущались одни ребята.

– А кто вообще знает, к чему готовиться-то? Статья, эссе или очерк? – растерянно вопрошали другие, крутя головами в разные стороны.

Герман стоял посреди недовольной толпы и, почёсывая затылок, задавался иными вопросами: «Почему именно Чехов вызвался принимать экзамен? Он ли отменил консультацию? Зачем? Чего он добивается?»

– Хотите, я всё разузнаю на кафедре? – вдруг выпалил Гера, сделав шаг вперёд из толпы.

Вокруг замолкли все, даже громко перебивавшая всех Любовь. Герман, оказавшись в центре всеобщего внимания, физически ощутил, как десятки изумлённых глаз впились в его багровое лицо. Наконец отовсюду послышались смелые возгласы: «Хотим! Мы в долгу не останемся!»

– Хочешь, я с тобой пойду? – вызвалась Люба, сделав шаг к Герману. Но тот лишь покачал головой, сославшись на то, что сначала обратится к проверенному человеку –тётке.

Поднимаясь на второй этаж, Герман чувствовал давящую тяжесть на своих плечах. Юноша никак не мог отделаться от ощущения, что своим поступком он старается угодить ребятам. Но перед дверьми деканата он убедил себя в том, что и сам не меньше остальных заинтересован в этой информации. Дождавшись, пока вереница молодых людей покинет коридор, Герман без стука юркнул за дверь.

– Гера, что хотел? – женщина посмотрела на него поверх своих элегантных очков на цепочке.

– У меня к тебе серьёзный вопрос… – выпалил он, подлетев к столу, усыпанному бумагами и папками.

– Ясно. А почему шёпотом? Сверхсекретная операция? – обеспокоенно поинтересовалась тётушка, вскинув брови.

Герман замялся, тяжело вздыхая. С каждой секундой ему всё сильнее казалось, что затея его провальна.

Женщина пытливо вглядывалась в лицо племянника, нетерпеливо ожидая ответа.

– Так, у меня работы с первокурсниками невпроворот, а ты моё время крадёшь! – громко проговорила она, рывком скидывая очки на грудь.

Вдруг синяя дверь бокового кабинета отворилась, и перед ними, как показалось юноше на первый взгляд, предстал призрак самого Чехова. Те же густые усы, борода с проседью, опущенные уголки проницательных грустных глаз, над которыми несколько нависали верхние веки, аккуратный нос с загнутым кончиком, широкий лоб и две борозды задумчивых вертикальных складок на переносице… От неожиданности Герман плюхнулся на стул перед тёткой, позабыв поприветствовать вошедшего и не сводя с него широко раскрытых глаз.

– Катерина Львовна, что за шум, а драки нет? – невинно поинтересовался мужчина, переводя пристальный взгляд с секретаря на юношу и обратно.

– Платон Николаевич! – встрепенулась тётка. – Мы вам помешали, да? А мы тут… с абитуриентом решаем вопросы о поступлении…

– Нет, нет, я как раз собирался выйти на обед… – взгляд профессора остановился на Германе, отчего юноша потупил свой взгляд. – А вы, молодой человек, куда поступаете, позвольте узнать?

– На отделение журналистики, – протараторил Гера, вскочив со стула и наспех приглаживая волосы.

– Вот как, – без тени удивления произнёс мужчина и бросил многозначительный взгляд на наручные часы. – Если вы никуда не спешите, то зайдите ко мне, как решите все вопросы с нашим секретарём. Договорились?

Герман быстро закивал, наспех выдавив из себя: «Конечно!»

Мужчина так же бесшумно, как и появился, скрылся за дверью своего кабинета. На двери красовалась позолоченная табличка с витиеватой, словно от руки, надписью: «Заведующий кафедрой журналистики и литературы, профессор Дубровин П.Н.»

Герман обессиленно рухнул на стул, ощущая, что тяжесть, давящая на плечи, становится непомерной. В голове будто кричал незнакомый голос: «И как теперь быть?!» Женщина растерянно молчала, напряжённо наблюдая за племянником, высокий лоб которого стремительно покрылся испариной.

В дверь деканата робко постучали.

– Признавайся, ты засланный казачок от своей группы? – наспех зашептала Катерина. – Заставили проникнуть во вражеское логово, чтобы разузнать секретную информацию?

– Какая теперь разница… – обречённо пробормотал Герман. – Я не хотел попадаться ему на глаза. А теперь… всё пропало!

Скрипучая дверь деканата медленно приоткрылась, и в проёме показалась растрёпанная голова незнакомки.

– Можно? – бодро выкрикнула заглянувшая девушка.

Катерина Львовна лишь махнула на неё рукой, поджав губы и нахмурившись. Голова быстро скрылась, а тяжёлая дверь громко захлопнулась. В коридоре началась возня и послышались недовольные возгласы.

– Не так страшен чёрт, как его малюют! – вполголоса произнесла женщина, наклонившись к племяннику. – Иди к нему и не тушуйся! Если позвал, значит, так надо. Держи марку…

– На что я ему сдался?! – испуганным шёпотом перебил Гера. – Он же видит меня в первый раз! А вдруг начнёт что-то спрашивать, а я… Я не готов!

В дверь снова настойчиво постучали.

– Да что же это такое… Ты что, на экзамен идёшь? – не унималась Катерина Львовна.

– Лучше бы на экзамен, чем в кабинет к Чехову! – успел молвить Гера, как дверь деканата снова отворилась и показались сразу две головы, нетерпеливым тоном вопрошавшие про зачётки и журнал посещений. Женщина быстро вскочила с места и, метнув в племянника укоризненный взгляд, направилась к двери, на ходу приговаривая: «Как птенцы неугомонные, ей-богу! Иду я, иду! Не пищите только!» Герман глубоко и прерывисто вздохнул, покосившись на дверь со сверкающей табличкой, словно за ней его ждал не профессор, а палач. В голове юноши пронеслось: «Перед смертью не надышишься! Сам пришёл – самому и отдуваться». Перед тем, как войти, он занёс кулак для стука, но тётка успела дёрнуть дверную ручку за него и толкнуть Германа в спину.

– Здравствуйте, Платон Николаевич! Можно? – громким взволнованным голосом произнёс Гера, замявшись в дверном проёме. Профессор неподвижно стоял лицом к высокому узкому окну и, казалось, глубоко размышлял о чём-то своём, сокровенном. К юноше он обернулся не сразу, лишь вполоборота и, не глядя на него, тихо и медленно произнёс:

– Входите, входите… Усаживайтесь.

Герман еле сдвинулся с места. Его ноги будто налились свинцом, а в горле резко пересохло. Нервно сглотнув, он засеменил к стоящему поодаль от большого дубового стола невзрачному стульчику. «Не туда, дурак!» – вдруг послышалось со стороны окна. Герман вздрогнул и испуганно произнёс:

– Что, простите?

– М? – непонимающе нахмурился Чехов, устало посмотрев на юношу.

– Вы что-то сказали? Я, я не туда сел? – с беспокойством спросил Герман.

Сбоку послышался хриплый смешок, и Гера наткнулся взглядом на высокий зеленеющий папоротник в чёрном горшке. Вмиг он осознал, что ненароком услышал голос растения, и, как назло, спутал его с голосом профессора. Внутри у Германа всё разом оборвалось, он был готов провалиться сквозь землю.

– Садитесь туда, куда вам удобно, юноша, – ответил, наконец, мужчина. – Место ничего не определяет… А вот ракурс, – профессор поднял указательный палец, – решает многое.

«Ты уселся на место неудачников! – с вызовом выпалил папоротник. -На этот стул садятсябессовестные студенты, которых отчисляют, да негодные работники, которых увольняют!» Голос папоротника был удивительно схож с голосом Чехова, но отличался высоким тоном, грубой интонацией и издёвкой. Герман незаметно бросил нахмуренный взор в сторону пышной кроны и проговорил про себя: «Я тебе ещё покажу, кто тут неудачник». Но «неблагополучный» стул Гера всё-таки решил покинуть, пересев на другое место, ближе к профессору.

– Будьте добры, назовите своё полное имя… – усевшись в скрипучее зелёное кресло, начал Чехов, устремляя взгляд в свои документы. – И как я могу к вам обращаться?

– Поплавский Герман Олегович. Обращайтесь, как вам угодно!

«Я буду звать тебя трусишкой! Трясёшься, как баба на первой свиданке!» – послышался сбоку ехидный голосок папоротника. Герман закашлялся и, выпрямив спину, незаметно попытался унять дрожь в руках. Мужчина в это время внимательно изучал длинный список абитуриентов, сосредоточенно водя пальцем по белому листу.

– Расскажите немного о себе, Герман, – не глядя на юношу, попросил профессор. – Я пока отыщу ваши документы, которые были поданы, хочу кое-что уточнить.

Герман набрал в грудь побольше воздуха и с придыханием начал:

– Родом я из небольшой рыбацкой деревушки близ Ялты, осенью мне исполнится девятнадцать лет, живу я с матерью в доме её двоюродной сестры на улице Лескова, пишу с четырнадцати лет…

«Сразу видно – маменькин сынок! Надо было её с собой позвать, чтоб за ручку подержала, а то глядишь – и в обморок хлопнешься! А-ха-ха-ха…»

– Небольшие заметки, воспоминания из детства, зарисовки из жизни… Можно считать, что я – самоучка. Мне с детства нравится всё, что связано с художественным словом и письмом…

– Это, несомненно, прекрасно, – мягко и с улыбкой прервал его профессор, подняв глаза от своих бумаг, – тем более, для молодого человека. Но вы должны быть знакомы с публицистическим стилем в первую очередь. Вы читаете газеты, Герман? У вас есть любимое периодическое издание? А может быть, журналист, которым вы восхищаетесь?

– Эээ, да, конечно! – быстро ответил Гера и, на секунду задумавшись, продолжил: – Я читаю не только местные газеты, но и «Советскую культуру», «Пионерскую правду», «Известия». Меня привлекают статьи об искусстве и культуре. А вот с любимым журналистом я пока не определился… Но есть любимые писатели и публицисты!

«Врёшь! – громко оборвал Германа папоротник, отчего тот вздрогнул. - Стеблями своими чую, что не листаешь газетёнки! Сразу видно, ты – книжный червь, я прав?!»

– А какие местные газеты вы знаете, Герман? – спросил профессор.

– «Крымская правда» и…и… – юноша глубоко задумался, прищурившись.

«Южные вести», дурила!» – пискнул папоротник.

– И «Южные вести»! – гордо выдал Герман.

– Да? – Чехов удивлённо посмотрел на юношу поверх своих пенсе. – В нашем крае есть такая газета? Не слышал…

И вновь со стороны окна послышался мерзкий хохот с хрипотцой, а затем последовало самодовольное: «Я же сказал – газет не читаешь! Нечего тебе тут делать, простачок!»

Герман стыдливо прикрыл глаза. Ему хотелось взвыть от негодования и обиды.

Когда профессор вышел из кабинета, чтобы попросить у секретаря личное дело юноши, Гера решил воспользоваться его отсутствием:

– Чего ты ко мне пристал?! Что я тебе сделал? Зачем ты мешаешь мне и сбиваешь меня с толку, а? – наклонившись к окну с папоротником, свистящим шёпотом пробубнил Гера.

Но в ответ прозвучала очередная грубость: «Не люблю неудачников и врунов!»- От этого необоснованного обвинения Герман оторопел. С таким наглым и бесцеремонным комнатным растением он сталкивался впервые.

– Хочешь, чтобы я тебя в окно выкинул?! – со злостью произнёс Герман, решая пойти в наступление.

«Только попробуй!Мой хозяин с меня пылинки сдувает! Я – его любимчик, и моё слово для него – превыше всего» – заявил зелёный наглец.

– Что? Да он тебя даже не слышит! – недоверчиво бросил Герман. – Ты – всего лишь бесполезный веник! И толку от тебя нет!

В кабинет вошёл профессор, держа в руках белую папку. Герман тут же уселся на место, дрожа от негодования. Профессор озадаченно почёсывал свою треугольную бородку и всё приговаривал:

– Так, так, так… Я вижу, что в вашей биографии имело место домашнее обучение. Почему не посещали местную школу, позвольте узнать?

«Тьфу, ещё и неуч!» – не удержался от едкого комментария папоротник.

– Дело в том, когда моя семья переехала в Симферополь, я был довольно болезненным ребёнком… – начал Гера, силясь не обращать внимание на провокации со стороны вредного растения. – Тем более, мне было семь, и первый класс к тому времени я уже пропустил. Но вы не подумайте, я умел читать с четырёх лет! Моя мать до войны работала школьным учителем и, несмотря на тяжёлое время, находила в себе силы заниматься со мной! А в Симферополе нам было трудно обосноваться первое время… Ведь на учебники, тетради и чернила нужны были средства… – Герман замялся.

Он не знал, как рассказать уважаемому профессору о том, что матери пришлось просить денег у чужих людей, чтобы похоронить деда по-человечески. Юноше было стыдно вспоминать страшное время, полное нужды и голода, когда книги находили в заброшенных домах и на улицах, чтобы спасти их от растопки печи и учиться по ним читать.

«Только посмотрите на него… Ещё и оправдывается! Жааалкое зрелище, хозяин».

– Герман, мне ясна Ваша мысль, – вздохнув, сказал профессор, закрывая личное дело юноши. – Но вы должны понимать, что домашнее обучение хоть и дало базовые школьные знания, но не обеспечило вас аттестатом. Ведь этот документ важен для каждого гражданина, а тем более - при поступлении в высшее учебное заведение…

Герман слушал слова профессора с опущенной головой, как приговор. Ему казалось, что в следующую секунду Чехов произнесёт страшные слова о том, что без школьного аттестата его не примут в ряды студентов. Папоротник всё не унимался, насмехаясь над пунцовыми щеками и смиренным видом юноши. Гера почувствовал себя маленьким мальчиком, который не в силах противостоять безжалостным фактам и суровой реальности. Нос его предательски защипало, губы задрожали, а влажные ладони сжались в кулаки. «Нет, я просто так не сдамся!» – отчётливо прозвучало в его голове, и он отважно вскочил с места:

– Я сдам все необходимые экзамены, чтобы показать вам свой уровень знаний и подготовки! – неожиданно для себя громко выпалил Герман. – Я буду ходить в вечернюю школу, навёрстывать упущенное, а если нужно – буду учиться заочно!

В кабинете наступила гробовая тишина. Казалось, даже в институтском коридоре перестали сновать и шуметь люди. На секунду Герман ощутил блаженное облегчение: вредный куст папоротника больше не зудел над ухом. Но уже спустя пару мгновений он поглядел на замершего поодаль профессора и увидел в его глазах неподдельное удивление.

– Видите ли, в этом нет необходимости, – осторожно начал Чехов, двинувшись к своему креслу. – Наш институт не вправе выдавать аттестаты и проверять студентов на знание школьной программы, понимаете меня?

Герман закивал, осознав, какую оплошность допустил. Он тут же извинился перед Чеховым и сел на своё место, опустив напуганный взгляд на ладони, лежащие на столе.

– Но наш институт вправе принимать молодых людей, не имеющих аттестата зрелости. – Чехов немного помолчал и внимательно посмотрел на Германа. – Но только в том случае, если у поступающего имеется опыт в написании статей. И не просто опыт, а талант.

– Не буду вам врать, Платон Николаевич, я не успел набраться подобного опыта… – как можно спокойнее произнёс Герман.

Папоротник на удивление молчал.

– Как вы думаете, Герман, какие качества присущи настоящему журналисту? Кроме, разумеется, образованности и эрудиции, – после недолгой паузы спросил профессор, не сводя пытливых глаз с юноши.

– В первую очередь, социально-гражданские, – недолго думая, ответил Гера. – Профессиональный журналист должен быть принципиальным, честным, объективным в своей оценке и упорным в умении отстаивать истину…

– Но ведь вы обладаете такими качествами, – решительно перебил юношу профессор.

– Вы, правда, так считаете? – Герман поднял на мужчину глаза, полные надежды и... недоверия. Чехов стоял, облокотившись на высокую спинку своего кресла, и с любопытством смотрел на Германа. С ответом он не торопился.

– У вас есть свой неповторимый стиль и слог, которые, хоть и требуют огранки мастера, но по природе своей интересны, – задумчиво начал Чехов, медленно скрестив руки на груди и сделав шажок к окну. – Я ознакомился с вашей последней работой на тему противостояния человека и окружающей природы. В «Науку и жизнь», конечно, рановато посылать такой материал, но он однозначно заслуживает внимания.

– С моей работой?! – удивленно спросил Герман и обескураженно замер.

– Ах да, предвосхищая дальнейшие вопросы, хочу сказать, что ваша тётушка любезно предоставила мне ваши рукописи, – невозмутимо ответил Чехов, повернувшись к Герману.

Юноша не верил своим ушам… Мгновение назад он был готов принять поражение, но сейчас не находил слов, чтобы ответить профессору на его отзыв о своей «работе».

– Платон Николаевич, вы… – запинаясь, начал Герман. – Вы первый, кто увидел мои рукописи и… оценил их так… достойно.

– Осмелюсь сказать, что вы в столь юном возрасте замечаете то, что не замечают другие, – с задумчивой улыбкой сказал Чехов. – Вы находитесь на месте простого человека, но смотрите на вещи немного с другого ракурса, понимаете, о чём я? А для журналиста это очень важно! Он должен суметь донести до народа свою уникальную мысль или идею, изложенную логично, убедительно и грамотно. Ваша работа, Герман, не только интересна своим содержанием, но и отличается своеобразным стилем изложения, как я уже успел отметить. Да и ошибок я в ней не нашел! Это, несомненно, свидетельствует о том, что уровень вашей подготовки высок.

– Платон Николаевич, спасибо! Я согласен с вами относительно задач журналиста! – восторженно закивал Герман.

«Пф, да из тебя журналист, как из меня ромашка! Не зазнавайся, простачок!» – подал голос затаившийся папоротник.

Но для Германа его едкое замечание было уже не столь важно. Профессор кинул беглый взгляд на свои часы и торопливо сказал:

– Что ж, собеседование объявляю оконченным! Вы приняты, Герман Олегович! Пока что в ряды студентов первого курса отделения журналистики! А там… посмотрим!

Улыбка тут же сошла с уст юноши, а папоротник недовольно запротестовал. Герман молча наблюдал за тем, как Чехов собирает документы со стола, не в силах сказать ни слова, а его челюсть словно парализовало.

– Принят? – робко переспросил юноша. – А как же… экзамен?

– В экзамене нуждаются лишь те, в ком я не уверен, – строго ответил профессор. – Лично вам я готов дать шанс.

Герман ошарашенно хлопал глазами и пытался собраться с мыслями. Его переполняли сразу несколько противоречивых чувств: злость на тётку за её опрометчивый поступок (А вдруг она отдала бы НЕ ТЕ рукописи?!), радость от поступления на заветное отделение (Я точно такого не ожидал, но я так счастлив!) и страх перед объяснением с одногруппниками (Как они отнесутся к тому, что я прошёл без экзамена?)

– Ах да, – профессор отвлёкся от стола и поднял глаза на притихшего юношу. – Передайте уважаемым абитуриентам, что их ждёт написание статьи на тему «Гражданин и государство» и, конечно же, собеседование на тему: «Почему я выбрал профессию журналиста?» Вопросы есть?

Герман лишь замотал головой, быстро моргая, чтобы прийти в себя. Ещё будучи в состоянии смятения, он неуверенно начал:

– Платон Николаевич, я… я несказанно рад, но…это так неожиданно, что…

«Как же ты мне надоел, мямля! Надеюсь, хозяин пожалеет о том, что взял такого размазню…»

Герман бросил уничтожающий взгляд на папоротник и медленно встал, ощущая в себе недюжинный прилив смелости и решительности:

– Платон Николаевич, я благодарен вам за доверие и шанс, который вы мне предоставили! Но позвольте мне сдать экзамен наравне с остальными! Я хочу, чтобы вы убедились в том, что я не занимаю чужое место!

Профессор снял очки и с недоумением уставился на Германа, изучая его серьёзное нахмуренное лицо и сжатые кулаки. Затем он выпрямился и, бросив пенсе на стопку бумаг, вкрадчиво спросил:

– Вы уверены, Герман? Всё-таки не каждому я предоставляю такую возможность…

– Да, Платон Николаевич! – без нотки сомнения отрезал юноша.

– Что ж, в таком случае не смею вас отговаривать, – развёл руками профессор. – Жду вас на творческий экзамен вместе с остальными абитуриентами. Подготовьтесь как следует, пожалуйста.

Герман поблагодарил профессора и, попрощавшись, удалился из кабинета. Чехов медленно опустился в своё кресло и, положив ногу на ногу, задумчиво поглядел в окно.

«Ой, дурааак! – обречённо протянул папоротник. -И зачем только ты его взял? С ним хлопот не оберёшься!»

– А парень-то прошёл мою проверку! – усмехнувшись, произнёс Чехов – Посмотрим, справится ли со второй…

[1] Курите (диал.)

Глава 3

Симферополь, 20 сентября 1957 года

Путь от родного дома до старорусского городского кладбища Герман обычно преодолевал примерно за час с небольшим. Это время он предпочитал тратить на книгу, погружаясь в неё с головой. Лишь изредка он отвлекался от чтения, поднимая уставшие глаза, когда троллейбус проезжал живописную зелёную зону неподалёку от железнодорожного вокзала[1]. Через плотное стекло троллейбуса Гера не слышал говора деревьев, но любил наблюдать за тем, как их зелёные пышные убранства меняют цвет с глубиной и течением осени. Неизменным оставалось лишь болото в самом сердце сосновой рощи, образовавшееся от слияния двух рек: Салгира и Малого Салгира.

У входа на территорию кладбища уже который год возвышается безымянный склеп в готическом стиле, больше похожий на маленькую часовню без купола. Над его узкой прямоугольной аркой изображён Ангел. Смиренно сложив руки, он встречает и провожает всех посетителей погоста. Герман замечает, что с каждым годом зелёный плющ, пожирающий склеп с правой стороны, так и норовит поглотить Ангела своим ядовито-зелёным языком. Юноше кажется, что непрестанная борьба Ангела и плюща – это борьба добра со злом. В этот раз Герман остановился у склепа и, привычно поприветствовав Ангела, с задумчивой улыбкой спросил, высоко задрав голову:

– Кто же всё-таки победит… Дикий плющ или каменный Ангел?

«Человек! – незамедлительно послышалось сверху. - Нас обоих победит человек!»

Герман, опустив голову, тихо вздохнул и молча тронулся в путь. Он задал плющу риторический вопрос, вовсе не ожидая услышать ответ.

В сентябрьскую пору на погосте обычно пахнет отсыревшей древесиной, жухлой травой и холодным безмолвием. Ближе к концу сентября в воздухе всё сильнее ощущается запах увядающей листвы и влажной земли, а сквозь плотный цветастый опад[2] под ногами небольшими клочками пробивается зеленеющая травка. Ветер на кладбище в это время года особенно порывистый и зябкий. А на брошенных тёмных лавочках пёстрыми пятнами виднеется россыпь крупных кленовых листьев, которые словно укрывают собой их деревянную наготу. Повсюду тихо кружат свой бесконечный вальс листопад и ветер. Но не каждый прохожий замедлит свой шаг, дабы понаблюдать за этой красотой осеннего танца. Не то место и совсем не то время. Герман был одним из немногих, кто всегда очаровывался осенним пейзажем, где бы ни был. Но юноша с детства не любил погосты, хотя и старался чаще навещать могилу деда. Деревья, выросшие в рыхлой кладбищенской почве, всегда особенно говорливы, так как человек – нечастый гость на этой земле. До Геры на этот раз мимолётно доносится недовольное бормотание рябины вдалеке: «Расти тут – одно наказание!Эта кислая почва отравляет меня…» Ольха ей тут же вторит: «И моим корням тесно в этой каменистой земле… Что за люди такие?! Хоть бы спрашивали, где нас сажать!» А клён с осиной с насмешкой им отвечают: «Ха, будут они с вами, деревянными, советоваться! Радуйтесь, что не срубят вас раньше времени, а глядишь – и сберегут!» И только невозмутимая пушистая ель никогда не жалуется на свою участь: «А мне здесь спокойно и хорошо. Для человека я – память и украшение! Ветви мои лишь птицы тревожат, да и то – по надобности. А мои плоды студёной зимой кормят нуждающихся зверят. Так что вниманием я не обделена!» Берёзы ей сердито бубнят: «Куда ж тебе, хвойная, жаловаться! Ветки твои, колючие да пахучие, не только от людей тебя берегут, но и от всякой хищной живности! А вот нашей коре и ветвям ох как по осени тяжко придётся! И никто за нас не вступится, и никто грызуна-обидчика не прогонит! Снова будут тревожить наш чуткий сон, эх…» Ель спокойно выслушивает жалобы берёз и радостно молвит: «Что бы вы ни говорили, а я всё равно восхищаюсь вами! Вы боитесь набега зверей и равнодушия человека, но зато вам не страшны ни холода, ни заморозки! Зимой вы такие же стойкие, как и я. Но щедрее вас для зверей и людей в нашем мире не отыскать!»

Герман, услышав слова мудрой ели, решил вмешаться в горячий спор хвойной красавицы и берёзок.

– Послушайте, а она права! – сказал он, обращаясь к белоствольным деревцам. – Люди вас ценят и любят, вы нужны им! Не забывайте, что ваши листья — полезны для здоровья, ветви — незаменимы для веников, кора для письма, поделок, дёгтя и разведения огня, а древесина – для тепла в человеческом доме. Веками вы кормите не только людей, но и животных. А на кладбище вас никто не тронет! Круглый год здесь столько людей ходит, что животные тут нечастые гости! Будьте спокойны.

Услышав слова юноши, ветви стоящей рядом берёзы будто склонились над Германом под порывом осеннего ветерка. Подобно длинным женским рукам, они хотели заключить его в свои ласковые объятья. Гера, поклонившись дереву, шагает дальше в путь.

Могилка Демьяна Макаровича не выделяется среди остальных: ни высокой кованой оградки, ни добротного памятника, ни даже таблички с эпитафией. Голый деревянный крест да холмик, обросший луговой травой, – вот всё, что осталось от него. Даже фотографии не нашлось, чтобы поставить на могилку. Но было то, что всегда удивляло Геру и его мать, да и всех, кто проходил мимо холмика. На могиле часто росли луговые цветы: клевер, василёк, зверобой и ромашка. Иногда они усыпали собой даже узенькую тропинку, ведущую от главной дороги к могиле. Цветы словно отдавали дань уважения и памяти некогда их доброму покровителю и защитнику. Герман всегда опускался на одно колено и здоровался с пёстрыми жителями погоста. «Хорошо вам тут?» – часто спрашивал он. «Хорошо, да скучно!» – жаловались цветы, беспечно покачиваясь на летнем ветру. «Если я вас сорву раньше времени, то сгублю вас зря. Погрейтесь ещё на солнце, а потом я смогу забрать вас домой. Тогда и глубокой зимой вы нам пригодитесь!» – приговаривал Гера. Юноша знал, что из них получится добротный сбор или памятный гербарий. При жизни дед всегда говорил маленькому внуку: «Не чурайся кладбищенских цветов и трав! В них больше жизни и мудрости, чем в тех, что выросли подле человека… Вот на Руси, Герка, могилы засаживали земляникой, и каждый путник, отведав вкусную ягодку, поминал добрым словом умершего! А зверьё да птицы, полакомившись плодами, рассказывали Богу о благочестивых деяниях близких, совершённых во славу покойного…» Дедушка сетовал на то, что сейчас люди позабыли о добрых традициях своих предков, не желая возиться с цветами и растениями на могилах. Их заменили безжизненные пластмассовые венки.

Однажды, ещё будучи в здравии, Демьян Макарович обмолвился подрастающему внуку о достойном наставнике. Гера непонимающе посмотрел на деда и переспросил его, на что Демьян обречённо и с грустью ответил:

– Мой век подходит к концу, Гера… А мне столько нужно тебе поведать о том, как устроен наш мир! Столько знаний передать тебе охота… Но вот беда: ты ещё слишком мал, чтобы познать и запомнить всё. Я думал, что меня заменит мой сын, но у судьбы на него оказались иные планы… Старики объявили войну, а умирать пошли… молодые!

– А как же мама? – спрашивал Герман. – Она не сможет стать мне этим, ну… наставником?

– Она не из наших. Не дано ей… ни слышать, ни говорить, – хмуро ответил дед, а затем строго добавил: – Да и у неё другая задача теперь: сберечь тебя и воспитать как следует! Так что слушайся мать, Гера, понял?

– Понял, понял… И что же нам делать, дедушка? – взволнованно вопрошал мальчик.

– Что, что… Не плошать! – весело отвечал Демьян, хрипло смеясь. – Когда придёт время, то найдётся на прилежного ученика и достойный учитель. Я буду просить за тебя, Герка, у самого Господа! Буду неустанно молиться всем святым о твоём спасении…

– А как я его найду? Как узнаю своего учителя? – не унимался мальчик.

– А я тебе помогу, – тихо сказал дед и с прищуром посмотрел на внука. – Только будь внимательным мальчиком! И не упусти! Знака моего… Я буду присматривать за тобой, – Демьян поднял указательный палец, ткнув им в небо, – оттуда!

На могиле деда повзрослевший Гера сожалел о том, что не может поговорить с дедушкой так, как говорил с цветами и деревьями. Все вопросы юноши, как казалось ему, оставались без ответа и одобрения ушедшего Демьяна.

Но была ещё одна вещь, о которой юноша очень горько сожалел. Его дед, родившийся ещё в 1881 году в бедной деревенской семье, не умел ни читать, ни писать. С ранних лет ему приходилось работать и помогать старшим, а когда в отрочестве появилась возможность посещать церковно-приходскую школу в соседнем селе, мальчик не смог найти общего языка со сверстниками. Первым учителем для Демьяна, как и для его внука, стала окружающая природа: от деревьев, цветов и трав он узнавал куда больше о мире и жизни, чем из уст взрослых. Родителям он говорил, что идёт в школу, а сам протоптанной тропинкой углублялся в сосново-берёзовый лес и с особым усердием выведывал тайны у его величественных и радушных жителей. Но несмотря на это, Демьян всю жизнь желал научиться грамоте, и ему представилась такая возможность, когда в его семью вошла образованная невестка – Софья Саввовна. Женщина ещё до войны взялась за обучение любимого свёкра и даже с рождением сына да с появлением новых забот не оставила свою благородную затею. Часто она шутила: «Демьян Макарович, вы – мой самый прилежный ученик! Заниматься с вами – одно удовольствие!»

Но с началом войны и с уходом на фронт мужа, отца, единственного сына им пришлось учиться другому: выживанию. И до обучения грамоте руки женщины попросту не доходили. А теперь Герман часто размышлял о том, что было бы, если бы дед оставил ему рукописные тексты. Это стало бы для него самым большим сокровищем… С тех пор мальчик с особым усердием познавал письмо и чтение, словно учился за двоих: за себя и за дедушку.

– А я в институт поступил! Если расскажу тебе как, то не поверишь! – тихо говорил Герман, склонив голову к земляному холмику. – Профессор наш оказался человеком благородным и добросердечным! Хотел меня принять без экзамена и аттестата, представляешь? Но неправильно это было… по отношению к ребятам. Тем более, не так меня мать воспитала: на всё готовенькое садиться… А на экзамене я трясся как осиновый лист! Всё боялся, что он передумает либо… сам оплошаю. И когда я остался в последней пятёрке, он сам меня вызвал к себе и начал спрашивать со всей строгостью, будто и не было у нас с ним разговора в кабинете… Хорошо, что этого проклятого папоротника поблизости не было! Иначе бы я точно сорвался… Проиграл бы не своему страху, а выскочке в горшке.

В это мгновение исповедь Геры слушала стоящая неподалёку дикая яблонька, ожидая своего часа.

– После экзамена он подошёл ко мне в коридоре, пожал руку и сказал, что я успешно прошёл его проверку, – продолжал юноша. – Оказывается, весь этот разговор до экзамена он затеял с целью проверить меня! На честность, силу воли, неподкупность, находчивость иии… благородство. По его словам, мол, настоящий глашатай современности должен быть именно таким. А ещё – любопытным и бесстрашным! Ведь я был единственным из всей группы, кто обратился к нему, чтобы выведать темы для конкурса…

«Огонёк потух однажды… Твой был огонёк?» – послышался тонкий голосок позади. Герман поднял голову и оглянулся, озираясь по сторонам.

– Какой ещё огонёк? Кто ты? – спросил он, встав с колена.

«Я здесь! Узнаешь меня по плодам!» – ответило деревце. Герман наткнулся взглядом на яблоню, сиротливо стоящую у главной дороги. Её тонкие ветви усыпали маленькие рдеющие яблочки. Юноша тут же направился в её сторону. «Огонёк свечи… Ты не задувал его, а он взял да потух! Это неспроста… Это был знак».

– Какой знак? Почему неспроста? – Герман нахмурился, с тревогой вспомнив случай в ночь перед первым экзаменом.

«Знак того, что тебя заметили», – коротко ответило деревце. Гера замолк, теряясь в смутных догадках. Он задавал всё новые и новые вопросы, кружа около яблони, но та упорно молчала.

«Сорви с моей ветки самое большое яблоко, которое только найдёшь! Оно тебе ещё пригодится», – наконец, ответила яблоня.

Герман испуганно забормотал:

– Но зачем? Я должен его съесть? Что мне с ним надо делать?

«Ты должен отдать это яблоко тому, на кого укажут другие! И спеши, иначе его коснётся гниль, и оно потеряет свою силу… Не могу тебе больше ничем помочь. Ступай!»

В тот день Герман покинул погост в растерянности и смятении, забыв попрощаться на выходе с одиноким Ангелом. В его кармане лежало холодное ароматное яблоко, нехотя сорванное с ветки загадочного дерева.

***

– Что за яблочко наливное на столе лежит? – кокетливо поинтересовалась тётка из-за спины, пока Герман перебирал стопку книг в своей комнате.

– С кладбищенской яблони сегодня сорвал, – буркнул под нос юноша, не глядя на женщину. Он совсем не умел врать или придумывать.

– Герка, ты что, нельзя ничего с кладбища домой брать! – встревоженно произнесла Катерина, но племянник метнул в тётку прищуренный взгляд, полный негодования.

– Ты что… Обижаааешься ещё? – вздохнув и потупив взгляд, протянула Катерина. – В институте избегаешь меня, словно мы – чужие люди!

– Обижаюсь ли я? – захлопнув рывком книгу, громко спросил Герман. – Ты зачем взяла без спроса мои рукописи?! Кто тебя просил? Ты поступила по-своему, даже не посоветовавшись со мной! А что, если бы… – юноша осёкся, не желая выдавать то, что записывал и свои разговоры с деревьями, – мои личные записи попали бы в чужие руки?!

Катерина Львовна затихла, поджав губы и скрестив руки на груди. С минуту они обменивались колкими недружелюбными взглядами, пока тётка нехотя, но всё-таки призналась племяннику, что передала его рукописи в руки профессора по настоянию своей сестры.

– Это что, получается, у вас заговор против меня, да? – с возмущением выпалил Герман.

– На Софку ты зла не держи! Она же как лучше хотела… Это я, дура, не сказала тебе сразу о нашей с ней затее, – примирительно приговаривала тётушка. – Да и кто же знал, что профессор заявит тебе об этом лично!

Германа ещё долго досадовал на самого себя. Его беспечность в хранении рукописей и дневников могла принести ему много хлопот. Чуть позднее, при откровенном разговоре с матерью юноша строго просил женщину о том, чтобы та, впредь, не брала его тетради без разрешения.

– Твои сочинения не должны пылиться в столе, Гера! – защищалась Софья. – Личного дневника я не касалась, Богом клянусь! Я же не совсем из ума выжила, чтобы тащить твои сокровенные мысли в деканат, сынок…

Герман вздыхал и с укоризной смотрел на мать, качая головой.

– А я думал, что до общежития не придётся замок на письменный стол вешать… Вот что ты учудила? Да ещё и тётку подговорила…

– Сдалась тебе эта комната в общежитии, Гер? Чем тебе в родном доме немило? – лепетала мать, сдвинув брови и кружа наседкой вокруг сына. – Это ты из-за меня решил уехать, да? Ну, прости ты меня, дурную! Хочешь, хоть на дверь амбарный замок повесь…

– Вовсе нет, мама! – устало бросил Герман, усаживая встревоженную женщину на край кровати. – Я давно решил: если поступлю в институт, то буду жить в общежитии. Мне нужно быть на виду у людей, понимаешь? Я и так просидел в этом доме всё детство и юность, как стриж в коробке… Пришла пора покидать родные стены.

– А как же день рождения, сынок? – с надеждой вопрошала мать. – Может быть, дождёмся его вместе, а потом уедешь?

– Да оторви ты его от сердца, Софа! – строго вмешивалась Катерина. – Больно смотреть на твои крокодиловы слёзы! Словно не в общежитие его отпускаешь, а на чужбину, ей-богу!

– Да ну тебя! – сердито замахнулась платком на сестру Софья. – Мы каждый день рождения отмечаем всей семьёй… А как же… в этом году без тебя, Гер?

– А вот праздник свой я буду справлять в родных стенах! – ответил юноша и, повернувшись к тётке, стоящей в дверях, добавил: – Вместе с вами обеими.

– Вот и правильно! – заключила Катерина, строго поглядывая на Софью. – Зато у нас будет время в кои-то веки, чтобы тебе подарок организовать!

Герман одобрительно закивал, широко улыбаясь матери. В груди его в это время зарождались волнение и трепет. Это было нечто сродни ожиданию чуда. Как в канун Рождества.

***

Комната в общежитии института не разочаровала Германа: она была просторной, светлой и уютной. Недоставало лишь плотных шторок на окнах и настольной лампы, но Герман привык обходиться и без неё, отдавая предпочтение свечкам и керосинке[3]. Юноша ценил простоту в любой обстановке, так как это позволяло всецело сосредоточиться на мысли.

Сердцем комнаты был большой круглый стол у окна, на котором хоть и не оказалось скатерти, но места хватало сразу на двоих. А если изловчиться, то и на троих. Герман присел на узкую застеленную кровать, и скрипучий пружинный матрас тут же провалился под его весом. Но даже это не огорчило юношу, так как дома он привык засыпать на довольно жёстком ватном матрасе. Прямо над кроватью на стене висела пустая высокая полка, которую Гера сразу же решил облагородить томиками Лермонтова, сочинениями Герцена и Белинского. Увлёкшись этим делом, юноша вовсе не заметил, как в комнату вошли и, спустя секунду, из-за спины послышался удивлённый мужской возглас:

– Журавль, ты, что ль?!

От неожиданности Герман вздрогнул, и из его рук выскользнул увесистый сборник, глухо приземлившись на кровать.

– Лёня?! – слегка прищурившись, опешил Гера.

– Ба, вот это люди… – с широкой улыбкой протянул Леонид, надвигаясь на юношу и радостно приговаривая: – Я-то думал, что мы с тобой уже не свидимся! А ты теперь мой сосед, ха!

Лёня высоко занёс руку для рукопожатия, и Гера тут же охотно взялся за его мощную горячую ладонь. Леонид похлопал его по плечу, и улыбка, наконец, коснулась и губ юноши.

– Сам не ожидал тебя увидеть! – сказал Герман, поинтересовавшись: – Поступил-таки?

– Коли здесь, значит принят! – гордо ответил Лёня, а затем тихо добавил: – Но не в стаю журавлей, а в ряды наземных исследователей: географов. Извилин и опыта не хватило мне для журналистики, но я, собственно, и не жалуюсь!

– Ого, естественно-географический – это же здорово! – сказал Герман.

Леонид деловито присел на свою койку и осмотрелся, вытирая мокрый лоб и зачёсывая светлые волосы назад. Он расспрашивал Германа о поступлении и экзаменах, попутно рассказывая о том, как добирался от родного села до общежития на перекладных[4]. Узнав впоследствии, что Геру приняли сразу, Леонид громко выкрикнул свои поздравления, протянув руку для нового рукопожатия. Казалось, он куда больше светится от счастья, чем сам Герман в день зачисления.

– Не сомневался, что поступишь! – махнул Леонид рукой. – У меня, вон, головушка хоть и светлая, но мысли… эх, порой в кучу собрать не могу. Хоть метёлкой их сгребай! Мать сказала мне: радуйся, что хоть куда-то поступил! А я ей: это тебе не сельское ПТУ какое-то, а институт! Один из самых лучших в нашей республике, между прочим…

Герман молча слушал Лёню, подперев кулаком подбородок и наблюдая за тем, как тот неустанно достаёт из большой холщовой сумки пол-литровые банки с соленьями, вареньем, квашеной капустой и компотом. В один момент Леонид с опаской оглянулся на дверь и, наклонившись к Герману, недовольным шёпотом сказал:

– На вахте бабку видал? Во всех сумках рыщет, как овчарка на узбекской границе! Там целая очередь из ребят уже выстроилась! Мою бутылочку «Агдамыча»[5] сразу конфисковала… Говорит, нельзя, мол, в студенческое общежитие со спиртным! Ещё раз увижу – доложу куда надо! Орала на весь коридор, что я, видите ли, молодёжь разлагаю… Сама, небось, моего «Агдамыча» сегодня же приговорит! Хорошо, что я ещё дома догадался домашнюю наливку в банку из-под компота перелить… – с этими словами Лёня достал литровую банку с насыщенной бордовой жидкостью и, взболтав её, гордо поставил в центр стола. Герман оторопел и ткнув в неё пальцем, тихо поинтересовался:

– Это что, всё наливка?

– Она самая. Вишнёвая, между прочим! Мать ещё в том году делала. Так что отметим сегодня и заселение, и поступление, и нашу встречу, журавлик! – потирая руки, с довольной улыбкой сказал Лёня.

– Да я не пью… – покачал головой Гера, но парень его тут же перебил:

– Стой, а как же обещанный магарыч? Или ты это… стесняешься?

– Вовсе нет, просто… не предпочитаю спиртное. Как по мне, так лучше чаю с пирогом попить. У меня и то, и другое с собой имеется.

– Чай – это хорошо, а пирог – ещё лучше, – тряся головой, сказал Лёня. – Но домашняя наливочка – это совсем другое дело! Тем более, здесь она на вес золота… – а затем со смехом добавил: – Вот в общаге поживёшь и согласишься со мной. Тут непьющих и стеснительных днём с огнём не сыщешь!

Герман вздохнул и взглянул на свои неразобранные сумки, в которых лежали личные вещи со стопкой чистых тетрадей, пара свечей, свежий пирог да немного домашней еды. А между рубашками покоилась икона Божьей Матери, которую Софья берегла как зеницу ока. «Будешь, сынок,и тампод присмотром Божьим. Смотри, не потеряй! – говорила она. – Это единственное, что от деда сохранилось…» Затем Софья долго его крестила и, взяв за плечи, заглядывала в сыновьи глаза и говорила напутственные речи: «Смотри, не связывайся там с кем попало! Присматривайся да прислушивайся хорошенько… Деньги получше прячь, в подушку! В карты не играй, ради Бога… Дурная это привычка! И не ведись на поводу у этих девок и пьяниц!..»

Катерина Львовна, не в силах больше слушать материнскую «проповедь», вмешивалась в горячий монолог сестры со словами: «Вот был бы дед ваш жив, он бы тебя, Софка, точно отчитал: что ты сына стращаешь? Он уже взрослый мальчик, без тебя разберётся, где плохое, а где хорошее! Иди, Гер, иди!» Герман с улыбкой обнимал обеих женщин и приговаривал: «Что бы я без вас делал, защитницы мои!Ждите меня скоро в гости!»

Теперь, сидя на кровати в оживлённом общежитии, Герман вспоминал слова матери и тётки, размышляя о том, а способен ли он отличать хорошее от плохого? И где эта грань между добром и злом? В тот момент он отчётливо ощутил себя смиренным каменным Ангелом, которого вовсе не страшит покрывало ядовитого плюща. Ведь даже под его натиском он не перестанет быть самим собой: посланником Бога. Гера вглядывался в загорелое живое лицо Леонида, который беспрестанно шутил, вскидывая выгоревшие брови и радуясь тому, что стал студентом, хоть и не с первой попытки. Его смеющиеся серые глаза бегали по комнате. Он театрально любовался привезёнными банками, ловко переставляя их с места на место мускулистыми рабочими руками. В нём было столько жизни, шума, запала, гордости, добра и надежды, что Герману нестерпимо захотелось почувствовать себя хотя бы на минутку счастливым и безмятежным, как обычный молодой человек. Или, по крайней мере, как рядовой студент.

– А знаешь что? – вдруг выпалил Гера, пристально взглянув на Лёню. – На свой день рождения не откажусь от твоей наливки!

– Опа, – выдал Лёня, со смехом округлив глаза. – А на тебя уже, смотрю, дух общаги повлиял! Только ты гляди, до твоего дня рождения может и не остаться…

– Не переживай, он у меня скоро, тридцатого сентября.

***

Симферополь, 29 сентября 1957 года

«Я так долго прятался от людей, совсем позабыв о том, что и сам являюсь человеком. Таким же юным и мечтательным, жадным до жизни и впечатлений. Правда, не таким беспечным. Но это не самое пугающее откровение… Между нами, безусловно, есть разительное отличие. Но я ни в коей мере не пытаюсь возвысить свою личность над другими и, тем самым, принизить их персону. Разумеется, я признаю величие, красоту и силу человека. Ведь именно людям подвластно то, что не в силах сотворить ни одно растение на земле: научные открытия, произведения искусства, плоды любви, война (?)… Самые прекрасные и страшные вещи в мире были сотворены рукой или мыслью человеческой. Мне одновременно радостно и страшно от этого. Но я продолжаю надеяться на то, что, со временем я перестану видеть ощутимую грань между мной и людьми. Я хочу взглянуть на мир их глазами, услышать город их ушами и почувствовать жизнь их сердцами. Я буду стремиться понять их так же, как когда-то стремился познать суть каждой травинки. Но, к сожалению, пока я ни на шаг не приблизился к своей цели. Хоть и внедрился в их прекрасное общество. Как подлый шпион. Пока я понял только одно: жизнь человека не столь продолжительна, нежели век дерева. Но в отличие от растений люди живут так, словно и не собираются умирать. Иногда мне кажется, что они вовсе не размышляют о смерти... В общении же с растениями я часто слышу упоминание о некоем «перерождении». И если человеку лишь остаётся верить в жизнь после смерти, то деревья знают о том, что она существует! И в отличие от первых, вторые жаждут переродиться, утратив свою древесную оболочку и сменив среду обитания...»

От записей в дневнике Германа отвлёк приход соседа. Лёня громко поздоровался с юношей и споткнулся о стоящее у кровати пустое ведёрко, которое с грохотом покатилось по комнате. Гера лишь терпеливо прикрыл глаза, хотя хотелось зажать уши. Он успел подметить то, что вместе с Леонидом дружно, бок о бок, бродят шум, гам и суета.

– Как настроение, именинник?! – бодро спросил Леонид, вскинув вихрастую голову.

– Лёнь, если мне не изменяет память, то день рождения у меня только завтра, – с нарочитой серьёзностью произнёс Гера.

Но парень его тут же перебил:

– У нас в селе вообще начинают за три дня отмечать! Разогреваться же нужно, понимаешь ли…

– Хм, если за три дня начать разогреваться, то и сам праздник так можно пропустить. Да и в селе обычно свадьбу три дня играют…

– Свааадьбу? Три дня? – удивлённо протянул Лёня и усмехнулся. – Неделю, знаешь ли! Вы, городские, уж совсем позабыли об исконных традициях!

Герман молча наблюдал за тем, как его сосед по-армейски заправляет свою койку и бойко принимается за уборку своей части комнаты. Уже спустя минуту в руках Лёни заплясали веник с совком, а облако пыли, поднявшись вверх, невесомой вуалью оседало на столе и полках. Гера ненароком подумал о том, что после такой уборки потребуется ещё одна. Влажная.

– Ты это, давай закругляйся со своей писаниной, надо на стол накрывать! Да и меню на вечер нужно составить, – деловито скомандовал Лёня, оглядываясь на Геру.

– Каких гостей? И что ещё за меню? – нахмурившись, спросил юноша, с напряжением наблюдая за тем, как непривычно суетится Лёня. Тетрадь, однако, Гера предпочёл закрыть и отложил ручку в сторону, осознав, что неугомонный сосед всё равно не даст ему покоя. Да и пыль уже добралась до письменного стола.

– Каких, каких… Наших! Я всех с этажа позвал. Это, между прочим, хороший повод с остальными дружбу завести! Да и у нас с тобой еды не так уж и много, а они обещали свою принести, подсуетиться, так сказать…

– Погоди, а как же твои домашние заготовки? Их же ещё вон сколько… – спросил Гера, заглядывая под стол.

– Так, мои заготовки нам ещё пригодятся! Мне матушка их на целых полгода вперёд отдала, так что ты про них молчи, – быстро проговорил Лёня, пряча банки под свою кровать. – А вот огурчики точно сегодня лишними не будут…– добавил он, взболтнув баночку с соленьями.

– Хитрый ты лис, однако! – посмеявшись, ответил Гера.

– Кто? Я? – вскинув белёсые брови, удивился Лёня. – Ты не подумай, что я жадный какой-то, я о нас ведь беспокоюсь! И пойми, что в общаге первым делом домашняя еда уходит, а у нас впереди ещё куча праздников! Тем более, день рождения – грех не отметить!

– Да не подумал я ничего... Так, просто аккуратно подметил, – улыбнувшись, пожал плечами Герман, после чего строго добавил: – Только ты не забывай, что завтра я обещал своим дома быть, чтобы с ними посидеть.

– Вот поэтому я и организовываю сегодня небольшой междусобойчик. Чтобы завтра без тебя шороху не наводить.

– Плохая это примета, Лёня, заранее отмечать… – пробормотал Герман, после чего словил на себе неодобрительный взгляд Леонида.

– Ты что, бабка деревенская, чтобы в приметы верить?! – буркнул парень, размахивая руками. – Мы все – люди современные, так что ты это брось! Байки свои травить… Ты мне лучше скажи, кого звать будешь из своей группы?

– Хороший вопрос… – задумчиво протянул Герман. – Я ещё толком не успел подружиться ни с кем… Хотя есть пара ребят, которых я обещал угостить как-то раз. Летом ещё.

– Вооот, это уже другое дело! – оживился Лёня. – А девчонки там будут?

– Староста наша точно будет. Любаша.

– Эх, между прочим, Любовь – мое любимое женское имя! – мечтательно произнёс парень, после чего судорожно начал хлопать себя по карманам. – Ручка есть? Дай-ка мне, будем сейчас меню составлять…

Герман с интересом принялся наблюдать за соседом. Лёня старательно выводил что-то на листке бумаги, прикусив нижнюю губу. То и дело парень поднимал взгляд и, прищурившись, бормотал: «Так, этот картошечку жареную принесет… А они селедку обещали, ага… Чудненько! Так, водка-то, водка? А вспомнил…» Праздничный стол обещал быть богатым, отчего на Лёнькином лице блуждала довольная улыбка, а в глазах искрилась радость.

Вообще этот простой сельский паренёк чувствовал себя в стенах общежития, как карась в речной воде. Герману он успел посетовать на то, что в родном селе ему не доставало общения со сверстниками, так как жили там, в основном, старики да старухи. За своё недолгое пребывание в статусе студента, Леонид завёл дружбу почти со всеми ребятами с нескольких этажей, не считая свою группу. Парня полюбили за лёгкий характер, общительность и почти детские лучистые глаза. Ещё никто в общежитии, даже наблюдательный Герман, не видел парня хмурым или же рассерженным. К сожалению, его природному обаянию не поддавалась лишь пожилая и строгая вахтёрша. Она помнила выходку Лёни в день заселения. И дружелюбный нрав парня не производил на нее совершенно никакого впечатления. Уж очень не понравилось этой притязательной женщине, как паренёк выпрашивал у неё обратно бутылку коньяка. Видимо, добытую не лёгким трудом. С тех пор Леонид каждый день, проходя мимо Клавдии Ивановны, громко здоровался с ней, а иногда, и делал ей комплимент, отчего женщина лишь недоверчиво осматривала парня с ног до головы. «Это ты будешь гимназисткам в скверах зубы заговаривать, а я прекрасно знаю, как выгляжу! В свои то годы. Не надо меня вводить в заблуждение, Леонид!» – приговаривала та, сверля парня глазами. Но настойчивый Лёня не терял надежды расположить к себе и Клавдию, терпеливо соблюдая распорядок дня и правила общежития. Герман, откровенно наблюдая за своим соседом, понимал, что они с ним – полные противоположности. Это было весомым подспорьем для общения с Лёней, так как Гере было интересно с ним, хотя и юноша частенько уставал от взбалмошного соседа. Его спасало то, что Лёня редко находился в своей комнате. Чаще он прогуливался по «гостям». С кем-то парень мог до позднего вечера «расписывать пулю[6]», с кем-то играть на гитаре, а с кем-то и выпивать, толкуя о радостях и горестях студенческой участи. При своём стремлении побездельничать, Лёня никогда не забывал, в каком углу стоит веник, и ему не приходилось напоминать о том, что настала его очередь убирать общую кухню.

Порой Гера ловил себя на мысли, что Леонид, без долгих раздумий, взял юношу под своё распахнутое крыло, опекая его и обучая правилам настоящей, «взрослой» жизни.

Сейчас, сидя напротив Леонида, Герман почувствовал колкое волнение и решил осторожно напомнить:

– Лёнь, а ведь день рождения у меня не сегодня, а завтра…

– Так, цыц, журавль! Сомнения оставить! – шутливо скомандовал Лёня. – Сегодня они нас накормят, завтра – мы! Ты что, ещё не понял принцип общежития?

– Да неудобно как-то… Я же их почти не знаю – пожимая плечами, растерянно бормотал Гера.

– Так вот и познакомитесь! Перестань тушеваться, тут все свои… Так, а ты чего сидишь? На пары свои не опоздаешь?

Герман бросил взгляд на часы в дальнем конце комнаты и быстро засобирался. Леонид вдогонку напомнил соседу о том, чтобы тот не забыл позвать одногруппников. Сентябрьский вечер в канун девятнадцатилетия Германа обещал быть весёлым и шумным. Это был очередной шанс почувствовать себя человеком. Юным, и, возможно, беспечным.

***

Герман долго собирался с духом в тот день, чтобы подойти к Любе с приглашением, но та, к радости и удивлению юноши, обратилась к нему первая. Девушка хотела привлечь Геру к выпуску студенческой газеты, будучи наслышанной о его талантах. Герман не смел ей отказать.

– Люба, а что ты делаешь сегодня вечером? – осторожно начал Гера.

– А ты что, на свидание меня зовёшь? – громким звенящим голоском спросила Люба. На них тут же обернулись притихшие ребята. Герман сконфуженно опустил голову и, чувствуя, как пылают его щёки, тихо пробормотал:

– Нет, нет, просто… у меня завтра день рождения! Но… так сложилось, что я решил отметить сегодня. Хочу позвать вас всех…

Люба тут же ойкнула и, смеясь, извинилась перед ним, поинтересовавшись, где же пройдёт само празднество.

– Тебе повезло, я точно сегодня свободна! – радостно ответила девушка. – Погоди, сейчас у остальных спрошу!

Люба выбежала в центр аудитории, хлопая в ладоши и прикрикивая:

– Ребята, прошу минутку внимания! У нашего с вами товарища и сокурсника завтра день рождения! Но Герман приглашает отметить сегодня, в своё общежитие всех желающих, а в особенности: Стёпку, Мишку, Николая…

– А Ваську? – выкрикнул кто-то из ребят.

– Я сегодня пас, – глухо отозвался парень с задних рядов.

– Вот и отлично! – обронила Люба, сухо добавив: – Лошагин будет учить лекции! Это ему только на пользу.

По аудитории прокатилась волна смеха и перешёптываний. Герман затаился, как в окопе, в надежде на то, что Василий окажется не единственным, кто откажется от этой затеи. Юноша то и дело метал в девушку умоляющие взгляды, но та разошлась не на шутку, громогласно вещая, как на партийном собрании.

– Жду ответа от остальных! Катька – ты с нами? Геннадий? Семён? Что молчим?

– А для меня найдётся местечко на этом празднике жизни? – в аудиторию вошёл Чехов, поправляя свои круглые очки.

Люба испуганно ойкнула и отошла в сторону, приветствуя профессора. Все разом притихли, а Герман облегчённо выдохнул.

– Платон Николаевич, в нашем дружном коллективе определился первый именинник! – залепетала Любовь – Я, как староста группы, никак не могу обойти это событие стороной!

– Надо же... Как похвально, – в своей привычной манере «удивился» профессор, кивнув девушке на парту. – Позвольте узнать имя нашего первого счастливчика.

– Завтра день рождения Германа Поплавского! – ответила Люба, усаживаясь на своё место в первом ряду.

Чехов устремил свой взгляд поверх пенсе в аудиторию, поискал глазами смущённого юношу и добродушно произнёс:

– Кому-то повезло родиться на рубеже бабьего лета и царствования осени? Моя излюбленная пора – конец сентября… Мне вспоминаются чудные строки: «Зазолотилось взгорье за окном, в стеклярус капель дождевых одето. С плодами, с хмелем, с молодым вином[7]…» – Чехов затих, словно в нетерпении ожидая продолжения, но в аудитории царила благоговейная тишина. Никто не решался её нарушить, кроме:

– В свои права вступает бабье лето, – вполголоса ответил Герман.

На него сразу обернулись одногруппники, а Чехов лишь молча кивнул, не глядя на юношу. «И-мен-но!» – донеслось из уст профессора. Затем он поднялся на кафедру и долго изучал бумаги, наклонив над ними свою голову с проседью. Студенты, затаив дыхание, наблюдали за ним, а Герман устремил взгляд в окно, за которым мелькал обильный кленовый ливень. Он размышлял о предстоящем вечере и о том, как быстро «оголяется» клён.

– Товарищи, а почему бабье лето получило такое оригинальное название? Кто мне поведает об этом? – начал Чехов, не поднимая головы.

Герман знал ответ, но предпочёл не привлекать к себе лишнего внимания.

– Платон Николаевич, изначально выражение «бабье лето» обозначало период женских полевых работ! – решилась, наконец, ответить Люба. – А уже немного позже его стали соотносить с определёнными погодными условиями.

– Любовь, вы правы. Но это выражение имеет разные интерпретации. Одна из них гласит, что бабье лето названо по тонкой, легкой паутинке, летающей по полям и лесам и, собственно, предвещающей сухую осень. Эта паутина ассоциируется с едва заметными седыми прядями волос у женщин, а время теплых, погожих дней – с возрастом, который предшествует пожилому и характеризуется относительным расцветом. Кто не знал об этом, может себе пометить! Но, как обычно, я не настаиваю.

По аудитории прошёлся тихий шелест тетрадных листков, и только Герман с умницей Любой не дотронулись до своих конспектов. Чехов громко и вкрадчиво принялся читать свою лекцию по истории журналистики, и все погрузились в муторный учебный процесс.

Герман терялся в догадках о том, сколько же человек сегодня согласится посетить его скромное торжество. «Точно получу нагоняй от Лёньки за не согласованную толпу», – с досадой думал он. Но уже спустя некоторое время мысленно махнул рукой, словно отгоняя от себя рой назойливых мыслей. «Сам, между прочим, заварил эту кашу, вот пускай и расхлёбывает. Что за дурацкая привычка отмечать заранее?»

Когда лекция закончилась, Чехов попрощался со студентами, которые, любезно дождавшись выхода профессора из аудитории, тут же повскакивали со своих мест. Герман успел подбежать к Любаше перед тем, как та вернулась к своей излюбленной роли вещающего члена партии.

– Люба, спасибо за то, что приняла моё приглашение! Но, видишь ли, я бы хотел собраться той компанией, которой мы были в аллее? Помнишь?

– Ааа, когда мы первый экзамен отмечали, да? – вспомнила девушка.

– Ну вот, а наш паровоз по имени Любаша всё вперёд летит! – смеясь, проговорила стоящая рядом девушка, собирая тетради.

– В Коммуне остановка! – бодро подхватил её слова подошедший Степан и поздоровался с Германом.

– Угу, ведь иного нет у нас пути – в руках винтовка[8]… – закончил парень по имени Николай, после чего обратился к Гере:

– Где отмечать собрался?

– В комнате общежития.

– А без пропусков то нас пустят? – спохватился Коля.

– Какие ещё пропуска? Начало учебного года… – сказал Стёпа.

– А как же девчонки? Их разве пропустят в мужской блок? – встрял в разговор Михаил.

– Да на месте придумаем что-нибудь, что вы уже крик подняли! – вертя рыжей головой, сказал Степан. – Пойдёмте уже, время-то не резиновое.

Ребята быстро договорились о месте и времени встречи, а затем попрощались в пустеющем коридоре института. Герман поспешил в общежитие, чтобы поделиться с Лёней хорошими новостями.

***

Клавдия Ивановна, с недоверием поглядывая на толпу ребят сквозь свои толстые и мутные линзы, нехотя потянулась за журналом учёта посетителей.

– А почему вы в институте не занялись своей газетой? Места, что ли, не нашлось? – обратилась она к Герману, пока все по очереди склонялись над расчерченным листом.

– В институте же сегодня короткий день, Клавдия Ивановна! – с улыбкой начал Гера. – Да и сами знаете, как там всегда шумно… А в общежитии сегодня не так многолюдно, половина ведь разъехалась на выходные в родные края.

– Да вы не волнуйтесь, Клавдия Ивановна! – вмешалась Люба. – Мы не будем нарушать всеобщего покоя! Тихонько поработаем над статьёй и до десяти вечера…

– До полдесятого, будьте так любезны, – перебила девушку вахтёрша. – А то ко сну тоже, знаете ли, надо хорошенько подготовиться. У нас тут режим.

Люба лишь покорно кивнула, освобождая место у маленького окошка для последнего человека. Когда все отметились в журнале, Клавдия, привстав со своего места, взглянула на сумку в руках парней.

– Так, а там что?

– Там книги и пособия для статьи! Взгляните сами… – Люба быстро выхватила сумку из рук одногруппника и раскрыла её перед дотошной вахтёршей, удовлетворив её неуёмное любопытство.

– Вижу, вижу… Хорошо, что Лёньки нету, а то от него одного столько шума, как от целой толпы! Проходите уже.

Ребята, переглянувшись, молча зашагали по лестнице. Уже на первой ступеньке все заметно выдохнули. Все, кроме Германа. Юноша знал, что сейчас всё только начинается, и если Клавдия Ивановна что-то заподозрит, то ему не жить. От того, что пришлось пойти на обман, в груди его противно скребло. Но Гера слабо утешил себя тем, что это ложь была во благо.

В это время в тесной комнатке общежития на втором этаже суетились четверо, накрывая на стол. Леонида среди них действительно не было: он дежурил снаружи – у самых окон здания. В зубах у него дымилась папироса, а руки нервно поглаживали вспотевшею шею. Он то и дело поглядывал наверх, расхаживая взад и вперёд, щурился от дыма и ругался себе под нос. У его ног лежали две авоськи, набитые буханкой хлеба, колбасой, спичками, папиросами, бутылками вина и пива. У стены стояла шестиструнная гитара, принесённая одногруппником Германа. С каждой минутой Леонид всё чаще оглядывался по сторонам, задирая голову вверх и недовольно что-то бормоча под нос. Наконец, в окне второго этажа показалась чья-то голова и послышался лёгкий свист. Лёня тут же бросил недокуренную папиросу и взял в руки первую авоську с продуктами. Парень в окне кинул вниз джутовую верёвку, которая ловкой змейкой поползла вниз, прямиком к Лёне. Тот, поймав конец верёвки одной рукой, быстро и ловко обвязал её вокруг тонких ручек авоськи и подал знак. Его дыхание замерло, пока он наблюдал, как медленно, покачиваясь в воздухе, поднимается вверх особо ценная провизия. То же самое проделали со второй авоськой, которая каждый раз звякала, ударяясь о кирпичную стену, отчего у Лёни сжималось сердце: в ней были пшеничное пиво и крымское вино. С гитарой пришлось повозиться, так как обмотать верёвку вокруг грифа оказалось проще, чем её завязать. Лёня боялся, что инструмент сорвётся на полпути и наделает много шума. Лишнее внимание в тот момент ему точно было не на руку. Когда гитару аккуратно подняли наверх и её сверкающий бок скрылся из виду, парень перекрестился. Сверху ребята замахали ему руками.

– Ребят, может и меня тоже поднимите, а? Как альпиниста? – сложив ладони вокруг рта лодочкой, крикнул им Лёня.

– Куда ж тебя?! Верёвка ведь не выдержит! – крикнули ему сверху. – Давай лучше внизу жди. Работаем по нашей схеме!

Парень быстро закивал и отошёл от стены, заметно хмурясь: предстояла самая опасная часть операции. А именно – пройти незамеченным мимо бдительной Клавдии Ивановны. Ведь проницательная вахтёрша понимала, что там, где Лёня – обязательно будет веселье и «балаган». Зная, что он находится в стенах общежития, она бы не пустила посторонних ребят, поэтому ему пришлось пожертвовать собой. За полчаса до прихода гостей во главе с Германом, Леонид демонстративно прошёл мимо сонной женщины со словами:

– Клавдия Иванна, я в институтскую библиотеку! Вам принести какой-нибудь дамский романчик? А то, смотрю, вы тут заскучали…

– Спасибо, конечно, за внимание, но я такой ерунды не читаю, – сухо процедила женщина, вперив глаза в газету.

– Что ж, как хотите! – пожал плечами Леонид и бросил через плечо: – Буду поздно!

– Так, до отбоя чтобы явился! – крикнула вслед убегающему парню женщина, выглядывая в окошко, как нахохлившаяся сова из дупла. Когда Лёня скрылся из виду, Клавдия, поправив свои очки и тряхнув газетой, тихо произнесла, сдвинув седые брови: «Ага, в библиотеку он… конечно! Она вон закрывается через пару часов, а этот где-то будет шляться до самого вечера. Кого он одурачить хочет? Ума не приложу…»

А в комнате общежития уже царила особая праздничная атмосфера. Миша настраивал свою гитару, кончиками пальцев ловко пробегая по струнам. Люба с подругой по-хозяйски нарезали овощи и добытую колбасу, а Герман помогал носить табуретки из соседних комнат. У самой двери, в этот момент, напряженно переговаривалось четверо парней. Они решали, как бы поскорее вызволить Лёню к столу. Герман взволнованно поглядывал на них, остановившись посреди комнаты с табуреткой в руках.

– А она не заснёт случайно, ребят? – спросил Стёпа.

– Это сколько ждать надо, пока она в своей каморке начнёт носом клевать! – отозвался один из парней у двери. – С такой вахтёршей только шапка-невидимка поможет! И то, её зоркий глаз даже муху, пролетающую мимо поста, выследит.

– Вы точно уверены, что ваш план сработает? – спросил Миша, не отрываясь от гитары.

– Должен, – отозвался Герман и серьёзно добавил: – Иначе моя головушка с плеч.

***

Когда дверь общежития резко распахнулась и в дверном проёме появился Лёня, все разом замолкли и уставились на его босые ноги. Он вбежал в комнату и плотно закрыл за собой дверь, бросив у своей койки пыльные ботинки. Леонид остановился посреди комнаты и отвесил театральный поклон:

– Прошу любить и жаловать: неуловимый Леонид! – продекламировал он и с улыбкой добавил: – Можно просто Лёня.

Все тихонько похлопали, приветствуя молодого человека, пока тот здоровался с юношами и аккуратно касался ладоней незнакомых девушек.

– Как всё прошло? Иванна ничего не заподозрила? – спросил его один из соседей, когда Лёня, наконец, уселся за общий стол.

– Всё прошло как по маслу, – поспешил его заверить тот. – Я сначала тихонько подкрался к двери, всё боялся, что не услышу трель телефона, поэтому ухом приложился и замер… Всё молился про себя, чтобы никто дверь резко с той стороны не открыл, а то бы я кубарем покатился с лестницы!

– А почему вы босиком? – поинтересовалась Люба.

– А это чтобы вахтёрша не услышала топота! У ботинок же подошва деревянная, и когда в них бежишь быстро по ступеням, то эхом по всему вестибюлю разносится! Пришлось вот пробираться босиком.

– Наверное, у вас большой опыт в таких делах! – с напускным восхищением произнесла девушка.

– Да какой опыт? Смекалочка! – постучав указательным пальцем по голове, произнёс Леонид.

– А это ваша была идея по отвлечению вахтёрши? – спросила другая девушка, обращаясь к Лёне.

– Нет, – вмешался в разговор один из парней, – сначала мы хотели, чтобы Генка спустился к ней, держась за живот, Ну, мол, разболелся он у него сильно, а таблеток в комнате нема! Но потом мы вспомнили, что аптечка-то может и на вахте хранится, а не в её комнатке…

– Угу, и план бы с треском провалился! – подтвердил парень по имени Геннадий. – Но потом Гера предложил блестящую идею! Позвонить ей в каморку якобы из деканата и срочно позвать к трубке паренька с третьего этажа. Мол, решить насчёт документов срочный вопрос, вот.

– А кто звонил-то? – в один голос спросили девушки, удивлённо вскинув брови.

– Сестру мою старшую пришлось просить, – ответил сосед Гены по имени Юра. – Теперь я – её должник!

– Вот это да! – протянули обе девушки, а Люба, смеясь, произнесла: –Зря только бедную женщину гоняли на третий этаж! А Гера всё-таки голова…

– Ну, а что, я знаю, что тётка в деканате по пятницам постоянно задерживается… – смущаясь, проговорил Герман. – Да и голос у неё моложавый, легко подделать.

– Так, а чего мы сидим? – спохватился Лёня, оглядывая всех. – У вас уже был первый тост?

– Нет, мы тебя ждали! – отозвались ребята.

– Ну, в таком случае, время не ждёт! – потирая ладони, проговорил Леонид и кивнул на Германа: – Первый тост за виновника торжества! Кто согласен?

Все дружно закивали и придвинулись к столу, сверкающими глазами осматривая добытые яства. Герман в очередной раз напомнил о том, что его день рождения наступит только завтра, а Лёня напомнил юноше о том, что тот обещал попробовать его наливку.

– Никакие отговорки сегодня не принимаются! – строго отрезал парень, разливая терпкий вишнёвый напиток по стаканчикам и чашкам. – Где же твоя кружка, журавль?

Перед тем, как пригубить напитки, все разом подняли свои чашки и стаканы вверх, и глядя на Германа, в один голос произнесли: «За тебя!» Гере ударил в нос яркий аромат пряной вишни, а с первым глотком он ощутил приятную сладость, хоть и горло словно обожгло чем-то перчёным. Юноша поморщился и отставил в сторону свою чашку. Лёня не упустил возможности подшутить над ним:

– Ну как? Не захмелел? Тю, ты даже сто грамм не осилил?

Гера поспешил похвалить наливку за её насыщенный и необычный вкус, хоть её крепость оказалась для него не столь приятным открытием. Остальные тут же подхватили слова юноши, одобряя угощение Леонида. Молчали только девушки, которые предпочли попробовать домашний компот.

– Я знаю Германа чуть больше месяца! – послышался сквозь общий гомон голос Любы. – Такого застенчивого и талантливого человека я ещё не встречала, ей-богу! Твои родители должны тобой гордиться, Гер.

– А я с ним дольше твоего знаком, – вмешался Лёня, поглядывая на Любу. – Он тот ещё скромняга! А умом блещет, как учёный или писака!

Слушая ребят, Герман гадал, от чего же у него больше горят щёки: от выпитой наливки или от похвалы. Благодарная улыбка не сходила с его уст, а в ореховых глазах мелькала неподдельная радость. Он ловил себя на мысли, что никогда не слышал таких слов от своих сверстников. Ему хотелось верить в то, что они говорят это от чистого сердца, а не по случаю его личного праздника.

– У меня родился тост! – встал со своего места Стёпа, держа в руках стакан. – Я хочу выпить за то, чтобы у каждого из нас была своя мечта, которая непременно сбудется до конца нашего обучения! Гера, а твоя мечта пускай сбудется раньше наших! А мы тебе в этом поможем!

Лёня бурно поддержал рыжеволосого парня, обновляя свой стакан и чашки товарищей. Чокались они как можно тише, хоть и ребят распирало от чувства сплочённости и радости. Второй глоток дался Герману легче, он резко ощутил, как мыслей в голове стало куда меньше, а грудь перестало стеснять беспокойство. Ему хотелось быть среди этих весёлых людей, а не бежать от них, как он делал прежде. Ему хотелось слушать их, видеть их и ощущать свою причастность к ним. Он молча наблюдал за тем, как они машут руками и смеются, травят анекдоты и с упоением рассказывают о себе. Когда Миша взял в руки гитару, то все, не сговариваясь, притихли в предвкушении задушевной мелодии гитарной струны. Парень поднёс длинные пальцы к струнам и, закрыв глаза, тихонько запел: «Люди, не можем достичь мы предела, – лучшее слово и лучшее дело. Всё ещё впереди, всё ещё впереди…»[9] Не прошло и минуты, как все вполголоса запели в унисон. Все, кроме Германа, который никогда в своей жизни не пел и стеснялся своего голоса.

– Ребят, кто на перекур? – вскочил Лёня, когда ребята затихли.

Почти все, кроме девушек и пары юношей, встали со своих мест. Герман тоже решил покинуть комнату, чтобы добежать до кухни. От наливки в его горле быстро пересохло, и он хотел сделать глоток прохладной свежей воды. Когда все гурьбой вышли из комнаты, один из гостей пересел на койку Германа, облокотившись о стену. Под его весом пружинистый старый матрас просел, и из-под подушки выкатилось яблочко. Тот взял его в руки, покрутил и, потерев о рубашку, выложил на общий стол. Люба тут же потянулась к нему со словами:

– Обожаю дичку, а где ты его взял?

– Да на кровати валялось, видимо, забыли на стол выложить! – пожав плечами, ответил юноша.

Когда Герман зашёл в комнату, Люба уже доедала его яблоко. Но он совсем этого не заметил. Позади послышались шаги: это возвращались остальные ребята с перекура. Леня уселся на свое место и, набравшись смелости, негромко обратился к девушке:

– А вы знали, что Любовь – моё любимое женское имя?

– Да? Не знала, представьте себе! – кокетливо ответила она.

– А позвольте узнать, какое же у вас любимое имя среди мужских? – так же тихо спросил Лёня, подливая ей в чашку смородиновый компот.

– Василий! – резко выпалила Люба и поперхнувшись, покраснела.

Её подруга, улыбнувшись, произнесла:

– Ого, вот это открытие! Только не говори, Любаш, что тебе наш Васька нравится!

– А что тут такого?! Нравится! Ой… – громко, не своим голосом ответила та и осеклась. Все обескураженно посмотрели на испуганную девушку. Герман увидел в её руках недоеденное яблоко, и сердце его гулко и тревожно застучало. В горле пересохло пуще прежнего.

– Понял. Не дурак, – вздохнув, сказал Лёня и отвёл глаза.

– Что ты сказала?! Мы не ослышались? – удивлённо спросил Степан. – Ты ж его недолюбливаешь…

– Он мне давно нравится! Пускай он грубый и колючий! Но зато честный! Как только я взглянула в его зелёные глаза, поняла, что пропала…

– Люба! С тобой всё в порядке? – перебил её Герман, видя, как на её широко распахнутых глазах выступают слёзы, а лицо багровеет с каждой секундой. Губы её дрожали, а взгляд стекленел. Она словно боролась с неведомой силой, которая охватила её, завладев голосом.

– Нет! Я! Я вовсе… – вскочив, начала Люба, но начала задыхаться. Её подруга взволнованно приподнялась с места, а Леонид взглянул на Германа. В его серых глазах юноша впервые увидел смятение и страх. А ещё через мгновение глаза Любы закатились и, уронив голову на грудь, она упала без чувств посреди комнаты. Все бросились к ней. Герман застыл, не в силах сдвинуться с места. Взгляд его был прикован к огрызку яблока посреди праздничного стола.

[1] Ныне парк имени Юрия Гагарина.

[2]Отмершие части растений (листья, ветки, цветки, плоды и т. п.), опавшие на поверхность почвы.

[3] Керосиновая лампа.

[4]С пересадками, автостопом. (диал.)

[5]Портвейн «Агдам».

[6]Сыграть в карточную игру или партию в преферанс. (диал.)

[7] Строки из стихотворения А. Суркова, советского поэта и критика.

[8]Строки из революционной песни «Наш паровоз».

[9] Строки из песни М. Бернеса «Всё ещё впереди»

Глава 4

Симферополь, 30 сентября 1957 года

В ту холодную сентябрьскую ночь Герману не спалось. Он то и дело ворочался, одеяло сбилось в холодный колючий комок под ногами. Глаза невольно открывались и упирались в потолок, на котором блуждали неясные тени. Его голова переполнилась тревожными мыслями и начала болеть, а на грудь сдавило чувство вины за случившееся накануне. Страх перед неизведанным заставлял сердце юноши трепетать и неистово биться, как пойманная голыми руками птица. Перед его глазами то и дело вспыхивали кадры, как из немого кино: багровое лицо Любаши, её закатившиеся глаза и суета ребят возле её обмякшего тела.

Герман ясно запомнил, как чей-то испуганный голос глухо донёсся до него: «Нашатырь! Есть у кого нашатырь?!» Кто-то пробежал мимо, задев его застывшее плечо. Ореховые глаза сосредоточенно, не моргая, сверлили огрызок яблока, словно желая его испепелить. Веки юноши заметно потяжелели, и он медленно закрыл глаза, чтобы не наблюдать эту пугающую картину. Звуки вокруг него то усиливались, то затихали, превращаясь в неразборчивый гул. Стальные незримые оковы будто сковали его тело, мешая даже глубоко вздохнуть. «Очнулась!» – услышал он визгливый голос. Подруга звала Любу по имени и, кажется, трясла её за плечи. Кто-то из ребят попросил не тревожить девушку и расступиться. Генка уже спешил открыть форточку, бесцеремонно наступая кому-то на ноги. Герман, наконец, полной грудью вдохнул поток свежего ночного воздуха и, чувствуя, как по телу разливается спокойствие, открыл глаза. Люба, быстро моргая, смотрела в потолок и начала покашливать. Казалось, что все вокруг одновременно выдохнули, но ненадолго. Кашель девушки усиливался, она морщилась и жмурилась, медленно перекатываясь на бок. Её подруга снова схватила девушку за плечи, то и дело метая в ребят вопросительные взгляды.

– Кажется, она подавилась чем-то! Что вы сидите, надо по спине постучать! – закричал Степан. Ребята осторожно, взяв девушку под руки, усадили её на кровать, и Стёпа принялся методично хлопать Любу по спине. Подруга нервно убирала русые косички назад, а Люба, глубоко хватая ртом воздух, с надрывом кашляла в свой маленький кулачок.

– Это не поможет! Ну-ка, расступитесь! – рявкнул Леонид, вскочив с места. Все замерли. Обхватив девушку за талию и крепко прижав ее к себе, Лёня принялся резко надавливать сложенными кулаками на ее живот. Один, второй, третий…

– Ну давай, давай же… – сосредоточенно шептал Герман, не сводя напряжённого взгляда с Любы, которая продолжала хрипеть и задыхаться. Кулаки Геры крепко сжались на столе, а ногти больно врезались в плоть. Резкие отрывистые толчки продолжались. Четвёртый, пятый, шестой… Вдруг изо рта девушки выскочил кусочек яблока размером с грецкий орех. Он упал к её обессиленным ногам, и Люба, хватая ртом воздух, задышала. Лёня осторожно усадил девушку на кровать и обернулся к испуганным гостям.

– Однажды это спасло жизнь моему товарищу. – объяснил он и отошёл.

Подруга уселась рядом с ней и, обнимая за трясущиеся плечи, участливо заглядывала ей в глаза. Крупные слёзы размером с бусину стекали по раскрасневшимся щекам Любаши. Она выглядела измождённой и испуганной.

– Что… что происходит? – тихо спросила Люба, глядя на подругу, отчего та растерянно захлопала глазами, не зная, что и ответить.

– Любаш, ты… яблоком подавилась, – ответил Миша, присаживаясь перед ней на корточки.

Стёпа протянул ей синий носовой платок со словами:

– Ты помнишь, что с тобой случилось? Мы все за тебя перепугались!

– Я помню… яблоко вроде ела, – спустя минуту сбивчиво ответила Люба. – А потом… потом ничего. Как пустота какая-то. И темень, хоть глаз выколи.

Ребята обескураженно переглянулись между собой. По их лицам тяжёлой тенью проскользнуло смятение вперемешку с тревогой.

Лёня незаметно опрокинул стакан с водкой и быстро захрустел огурцом, глубоко вздохнув и глядя в пустоту. Казалось, он не до конца осознавал то, что спас незнакомой девушке жизнь. Тишина и напряжение заполнили комнату до отказа. По глазам ребят было видно, что никто не решался взять на себя смелость рассказать Любе о событиях, случившихся перед тем, как она потеряла сознание. Все боялись, что девушки снова рухнет в обморок от услышанного.

– Ты как сейчас себя чувствуешь? Нормально? – суетливо начал Миша, но Люба быстро закивала, лишь попросив глоток воды.

Один из ребят побежал на кухню. Гена громко спросил:

– А раньше с тобой такого не случалось?

– Да она всю жизнь яблоки ест и ничего! – ответила за неё подруга, бросив укоризненный взгляд на парня.

Тот пожал плечами и отвернулся. Всем было ясно, что этот вечер закончен. На этой печальной минорной ноте.

Когда ребята проходили мимо вахты, прощаясь с Клавдией Ивановной, та обратила внимание на нездоровый вид Любаши.

– Только начало учебного года, а так измотались… Что же дальше-то будет? – приговаривала женщина, качая седой головой и чёркая что-то в журнале.

В это время наверху молча сидели жильцы соседних комнат, подавленно глядя на накрытый стол. Лёня, не выдержав и пары минут в молчании, встал и, прокашлявшись, начал произносить очередной тост. Но Герман тихо проговорил:

– Я бы спать лёг, голова что-то раскалывается…

Лёня покорно кивнул и быстро опрокинул стакан с прозрачной жидкостью. Ребята предложили покурить перед тем, как разойтись. Все молча вышли из комнаты, оставив Геру одного. Как только за последним закрылась скрипучая дверь, Герман уткнулся горячим лбом в сжатые кулаки и почувствовал накатившее бессилие. Ему неистово захотелось провалиться в сон и забыть события этого вечера.

Лишь под утро юноша смог ненадолго заснуть. Его сон был тяжёлым и тревожным, как сама сентябрьская ночь. Гера не видел ничего, кроме темноты, но потом он разглядел мужской силуэт вдалеке. Юноша заметил неопрятную фуфайку и чёрную шапку-ушанку, из-под которой торчали поседевшие космы. Издалека Гере казалось, что лицо незнакомца было измождённым и вымазанным то ли землёй, то ли сажей. Приблизившись, он, наконец, понял, кем был этот мужчина. Отцовские щёки и подбородок покрывала густая неровная борода. Мужчина стоял посреди осеннего леса, вымокшего под затяжным дождём. Его силуэт был окутан не то молочным туманом, не то серым папиросным дымком. А Гера был окутан липким чувством тревоги, будто он – это не сын вовсе, а немец, крадущийся к своему заклятому врагу. В пожелтевших пальцах отца была зажата папироса, которая почти не дымилась, а еле тлела. Он не подносил её к губам, а держал на уровне шеи, напряжённо всматриваясь вдаль. В уголках его немигающих глаз чёрной линией прорисовалась глубокая морщина, идущая к запятнанному виску.

– Папа, что ты тут делаешь? – вымолвил растерянный юноша спустя целую вечность.

Он сказал это так тихо, что не был уверен в том, что отец его услышит сквозь плотный купол дождя и тумана.

– Воюю, – сипло ответил отец, не поворачиваясь. – А тебе тут делать нечего, Гера. Ступай с Богом. Я тебя прикрою.

Голос отца был чужим и незнакомым, отчего у юноши лишь усилилось чувство волнения. Он и не мог вспомнить, когда в последний раз говорил с ним. В жизни, да и во сне. Наконец Герман разомкнул сухие губы, чтобы возразить отцу:

– Но куда мне идти? От кого ты меня прикроешь?

– Ступай на попово гумно. Я укрою тебя от врага.

– От какого врага?

– Есть враги видимого фронта. Они слепые и злые. А есть невидимого. Они зоркие и опасные.

– Я не понимаю, папа… – дрожащим голосом сказал Герман.

– Время придёт, сам поймёшь.

Юноша стоял, не в силах сдвинуться с места, наблюдая за тем, как понурую фигуру отца поглощает непроглядный туман. Он открыл рот, чтобы прокричать отцу на прощанье, но звука так и не последовало. Вскоре Гере начало казаться, что он стоит в плену сгущающихся вязких туч, которые так и норовят взорваться над ним ледяными и колючими каплями. Он зажмурился и укрыл голову руками, всё повторяя как заклинание: «Я не понимаю, папа».

– Эй, вставай! Слышишь? – послышался далёкий, но знакомый голос. Он словно сочился сквозь густую туманную броню, отзываясь эхом внутри нависшего купола. Герман лишь крутил головой, пытаясь понять, откуда идёт этот голос. Он тщетно пытался говорить, а потом кричать, ощущая всем телом, как нарастает нервная дрожь.

– Журавль, подъём! – послышалось над самым ухом, и Герман словно упал в собственную кровать с неимоверной высоты. Голова кружилась, а тело было тяжёлым и холодным. Над ним нависло помятое и недовольное лицо Лёни. Тот, увидев, что юноша, наконец, открыл глаза, незамедлительно рухнул в свою койку с недовольным возгласом: «Еле разбудил».

– Который час? – смог вымолвить Гера, хлопая тяжёлыми веками и медленно пытаясь сесть в кровати. Голова шла кругом, а в горле першило.

– Петухи уже запели… – сонно буркнул парень, потирая ладонями лицо. – Ты под утро начал ворочаться и бубнить что-то во сне. Я терпел, терпел, да потом не выдержал. Матрас у тебя скрипучий, ей-богу, мёртвого поднимет!

Гера извинился за то, что разбудил соседа в такую рань. Но тот лишь махнул рукой, проговорив:

– Ты сегодня именинник, сегодня тебе всё можно! – а затем буднично добавил, неуклюже обувая ботинки: – Так, я чайник пойду поставлю, всё равно уже не усну.

Герман бросил заспанный взгляд в окно. От вчерашней солнечной погоды не осталось и следа: дождевое небо провисло над сонным общежитием, укрывая серыми клочками облаков рассветную лазурь. Гера поёжился. Ему казалось, что в комнате заметно похолодало, отчего руки и плечи покрывались холодными мурашками. Юноша с головой укрылся еле тёплым одеялом и, свесив ноги с кровати, уставился на стол. Едва тронутая буханка хлеба в центре выглядела покинутой и чёрствой. Конфеты и фрукты, хаотично разбросанные по столу, нагоняли грусть, словно вчера за этим столом кого-то поминали. Герману казалось, что дружеское застолье с безудержным смехом, оживлённым ребяческим говором и песнями под гитару было так давно, что он совсем позабыл чувства сплочённости и беззаботности. Ещё никогда день рождения Геры не начинался с сожаления, тоски и грусти. Даже вошедший Лёня не сразу смог осветить комнату своей лучезарной улыбкой и бодрыми шутками.

– Кто рано встаёт, тому Бог подаёт! Мне не впервой просыпаться так рано, я же деревенский… А ты чего унылый такой, а? У тебя, между прочим, день такой важный, а ты сидишь, как цапля в болоте. Нахохлился, ноги вон поджал… Не выспался, что ли? Или из-за погоды взгрустнул?

От обилия вопросов у Германа зазвенело в голове, и он поморщился.

– Определись уже, я журавль или цапля, – тихо проговорил юноша, освобождая голову из плена тяжёлого одеяла.

Лёня рассмеялся, не спеша с ответом. В обеих руках он держал дымящиеся кружки, а на его лице не осталось и следа от недавнего сна. От Лёни пахло табаком и крепким чаем.

– А может, похмелье тебя замучило? – задал очередной вопрос Леонид, ехидно и с прищуром поглядывая на Геру.

– Я ж и ста граммов вчера не выпил… – обиженно начал юноша, но Лёня тут же его остановил примирительным жестом.

– Ладно, ладно, не серчай уж на меня! Ты вот не осилил, а сокурсница твоя словно пол-литра самогона выхлебала. Никогда не видел, чтобы баба такое вытворяла…

– Да не пила она. Я своими глазами видел! – хмуро выпалил Гера. – Она вообще к алкоголю не притрагивается.

Лёня недоверчиво взглянул на юношу:

– А отчего она тогда в обморок грохнулась, а? Пока мы курить выходили, точно не одну стопку опрокинула…

Герман взялся за кружку, но тут же обжёгся, и нервно потряхивая рукой, вскочил. Юноша еле сдержался от того, чтобы громко не выругаться, то ли с досады на свою оплошность, то ли из-за упрямства Лёни.

Если этот парень вбил себе что-то в свою светлую головушку, то пиши пропало: и лопатой не выбьешь.

– Лёнь, давай тему сменим, ладно? – процедил сквозь зубы Гера, сверля соседа неистовым взглядом.

Лёня застыл с бутербродом в руках и открытым ртом, наблюдая за краснеющим лицом юноши. Пожав плечами, Леонид лишь произнёс вполголоса:

– Как скажешь.

Следующие минуты они пили чай в полной тишине, которую нарушало лишь громкое чавканье Лёни и шум, с которым он дул в кружку перед каждым глотком. Герман грел замёрзшие руки о накалившиеся алюминиевые бока и то и дело прокручивал в голове события вчерашнего вечера. Его понурый задумчивый вид вскоре привлёк Лёню, который осторожно поинтересовался, почему его сосед не трапезничает. Гера, наконец, сбросил со своих плеч тяжёлое наваждение, буркнув Лёне: «Не хочется». Сосед тут же молча принялся нарезать хлеб для нового бутерброда. Уже спустя минуту Лёня по-отцовски скомандовал:

– На, бери и нос не вороти! А то бледный совсем, так и захворать можно.

Гера посмотрел на бутерброд в руках Леонида и, вздохнув, взял его со словами благодарности. С первым глотком тёплого чая юноша понял, как был голоден и слаб.

– Как планируешь день рождения провести? К своим в гости пойдёшь? – спросил Леонид, открывая форточку, чтобы покурить.

– Домой надо бы зайти… – задумчиво протянул Герман, серьёзно добавив: – Обещал с ними отметить день рождения. Хоть и не хочется ничего…

– Может, поспишь ещё? И шести нет на часах. Да и дождь сегодня будет, облака вон как низко. Ласточки почти по земле скользят…

– Мать всё равно рано просыпается, будет меня с самого утра ждать. Хотя я сначала в другое место забегу. Там меня тоже ждут.

– С утра пораньше? – удивился Лёня, ловко скручивая папиросу.

– А они всё равно не спят. Почти никогда.

***

На погосте царствовала тишина, от которой у обычного прохожего зазвенело бы в ушах. При каждом вдохе на ноздрях ощущалась прохладная сырость, как от моросящего дождика. Герман по-прежнему слышал шёпот деревьев, заглушавший его быстрые шаги, но уже не вслушивался в него. Он уверенно шёл по направлению к могиле деда, не встретив на своём пути ни единой живой души. Ветер хлестал его по щекам, обдувая раскрасневшиеся уши. Своей холодной воздушной лапой то и дело дёргал за воротник рубашки, отчего по телу пробегала неприятная дрожь. Но для Германа в то утро не существовало холода, ветра и преград.

– Мне нужно другое яблоко, – тяжело дыша, выпалил Герман, остановившись у дикой яблоньки.

В ответ ему лишь просвистел вдалеке ветер, нырнувший в поредевшие посадки берёз. Юноша настойчиво повторил свою просьбу. «Я не могу дать тебе то, что ты хочешь», – послышалось со стороны деревца.

– Но… я не смог отдать яблоко в нужные руки! Как мне теперь быть? – в голосе юноши зазвенело отчаянье.

«Ты не дождался знака?» – спросила яблоня.

– Я не знаю… – обречённо покачал головой Гера. – Я бережно хранил его, прислушиваясь к каждому дереву вокруг, но я ничего не услышал! Или не успел…

Повисла тишина. Одиноко стоящую фигуру юноши настиг сильный порыв ветра, метнувший его тёмные вихры в стороны. Ветер будто злился на незваного гостя этих земель в столь ранний час. Он со злобой сорвал золотистые листья с деревьев вдалеке и унёс их с собой в хаотичном танце. Герман опустился перед яблоней, будто сражённый воин, склонив взъерошенную голову. Он не сдался ветру, но сдался самому себе.

– Дедушка на меня злится, да? Даже во сне ко мне не пришёл, а отца послал… А тот велел мне идти сюда.

«Иди к могиле. Возможно, там тебя ждёт ответ на твой вопрос. Я тебе не смогу ничем помочь, увы», – ответила яблоня и затихла.

Герман покорно поднялся и направился в сторону земляного холмика. Ещё издалека он увидел, что травы и цветы на могиле деда поникли после прохладной ночи и наклонились к земле. Ромашка уже совсем отцвела, молочные лепестки её поредели и пожухли, а жёлтая сердцевина покрылась тёмными пятнами. Некогда пушистые яркие бутончики клевера потеряли свой цвет и опустили головки. То же самое случилось с небесно-синим васильком, бутон которого почти осыпался. Жёлтые цветки зверобоя захлопнулись и окрасились в грязно-ржавый оттенок. Герман подошёл к могиле и тихо поздоровался. В ответ он расслышал еле различимый писк. Юноша опустился на колени и прильнул ухом к холмику с цветами. «Забирай нас скорее домой, за ночь почти все погибли! А дождь нас и вовсе к земле прибьёт, мы совсем тут ослабли…»

– Заберу я вас, заберу, не кричите… – проговорил Герман, поднимая голову. Ему хотелось поговорить с дедом, но он упорно не знал, с чего начать. Ему было стыдно за то, что он не смог выполнить его наказ. Немного помолчав, он тихонько начал:

– Я виноват. Среди шумного людского говора я совсем перестал вслушиваться в голоса деревьев. Да и нескончаемая вереница человеческих лиц вскружила мне голову… Я так хотел стать одним из них, хотя бы на один вечер. Вот что из этого получилось.

– Ступай домой быстрей, сынок! – послышался позади хриплый возглас.

Герман быстро обернулся и увидел незнакомого пожилого мужчину на дороге. Тот указывал своей тросточкой наверх и всё повторял:

– Вскоре ливень начнётся, а ты, вон, в рубашке одной…

Гера поднялся с земли и быстро поблагодарил мужчину за беспокойство. Затем поспешил сорвать травы и цветы и положил их в небольшой газетный свёрток из чемоданчика. Когда Герман обернулся на дорогу, то мужчину он уже не увидел.

– Я тебя не подведу, дедушка. Только приди ко мне во сне, подскажи мне, как быть, – проговорил юноша и, поклонившись, быстрым шагом направился к дороге. Тучи над ним сгущались, а усилившийся ветер всё подгонял в спину юного незваного гостя.

***

– Ты что в одной рубашонке-то вышел, Гера?! – спохватилась Софья, увидев сына на пороге. – И весь промок, поди, ну? Эх!

– Я только у самого крыльца под накрапывающий дождик попал, а ты уже причитаешь, – ответил Герман, запирая за собой дверь и вытирая подошвы ботинок.

– Неужто у самого крыльца? – с недоверием спросила мать, оглядывая сына. – А волосы почему такие мокрые? Разувайся быстрее, я тебе тёплые вещи дам! Так, а почему столько грязи на ботинках? Ты через дворы, что ли, шёл?

– Я на допрос пришёл или домой? Иди лучше сделай горячего чаю. Из дедушкиного сбора. Я сам пойду переоденусь, не маленький.

В доме было жарко, суетно и ароматно. Запахи сладкой выпечки и жареной картошки с грибами вскружили Герману голову, а под ложечкой стремительно засосало. Пройдя в свою комнату, он первым делом разложил одну часть сорванных трав на газетке под своей кроватью, а другую часть на подоконнике за занавеской. В окно всё настойчивей и отчаянней стучался дождь. В этот момент Герман вспомнил разговор из своего детства с дедушкой:

– Деда, а когда травку срывают или цветочек, они что, умирааают?

– Запомни, Герка: перед тем, как сорвать любое растеньице, ты должен спросить его разрешения. Тогда оно тебе долго прослужит и принесёт весомую пользу. И не стоит срывать цветок без лишней надобности… А то люди привыкли обрывать целые луга и поляны, лишь бы себя потешить или побаловать кого-то! А в этот момент хрупкая жизнь растеньица тлеет зря… Они сохнут да быстро отмирают. Другое дело, когда цветам суждено умереть от зверья да от холода. Так они сами просятся в руки человека. Каждая травинка или цветок рады продлить свой жизненный срок в целебных напитках, лекарственных сборах да снадобьях. Нужно уважать чужую жизнь! Пускай в них не бьются сердца, и они не похожи ни на человека, ни на зверя. Вокруг всё живое… Дышит, чует да развивается.

Слова Демьяна Макаровича так поразили маленького мальчика, что тот за всю свою жизнь ни разу не сорвал цветов и матери запрещал обрывать её любимые ромашки. Только сорняки на огороде она нещадно вырывала, пока сын не видел. От воспоминаний детства Геру отвлёк зов матери из глубины дома:

– Иди чай пить, пока горячий!

Уже в коридоре Герману в нос ударили ароматы мяты, лимона и сладкого пирога. Он часто слышал эти запахи, когда жил дома, но именно в то утро они показались ему настолько вкусными, волшебными и волнующими, что у него закружилась голова. Улыбающаяся Софья стояла посреди маленькой кухоньки, вытирая полные руки о цветастый передник. Герман отметил, что она выглядела по-особенному красиво. Высокая причёска в стиле «бабетта» открывала её румяное лицо и обнажала ямочки на щеках. Жемчужные бусы, спускавшиеся на грудь, удлиняли шею, а маленькие серьги-калачи, подаренные отцом, добавляли шарма женскому образу. Герман не удержался от комплимента в сторону матери:

– Ты выглядишь сегодня как с обложки любимого журнала «Работница»: просто, но так красиво. Глаз не оторвать!

Софья рассмеялась, заметно засмущавшись. Но уже через мгновенье она снова засуетилась, напоминая сыну, что всё неминуемо остывает. Герман поспешил её успокоить, усаживаясь за стол, на котором стояла дымящаяся сковородка с ароматной картошкой, нарезанный ломтиками домашний хлеб, оладьи с вареньем да крупно нарезанные мясистые помидоры, щедро посыпанные зелёным лучком и политые постным маслом. На печке кипел и шипел бурлящий суп.

– А где тётя? – поинтересовался Гера.

– В институт пошла, у неё там рабочие вопросы какие-то… Но обещала к одиннадцати вернуться. Ты ешь давай, скоро щи будут готовы. Ах, чай! Про него уже забыла совсем… Тогда вместо холодного компота выпьешь чайку!

– Мам, садись со мной, попей чаю. Я настаиваю.

Софья быстро сняла передник, поправила причёску и достала ещё одну чашку для себя. Они с улыбкой переглянулись, пока Гера наполнял пузатые чашки горячим чаем из трав, собранным руками любимого деда. За неторопливым чаепитием мать и сын расспрашивали друг друга о делах насущных да о здоровье. Софья с тревогой поинтересовалась о самочувствии Геры, подметив в нём несвойственную ему бледность. Тот лишь отмахнулся, ответив, что плохо спал накануне. Женщина тут же посетовала на то, что в общежитиях покой студентам лишь только снится. Софья аккуратно, но настойчиво советовала сыну подумать о том, что можно было бы вернуться в родной дом, где ему всегда было спокойно, сытно и хорошо. Гера быстро сменил тему и похвалил мамину стряпню, с аппетитом уплетая оладьи с малиновым вареньем, запивая уже второй чашкой чая. Софья, вздохнув, замолчала и, подперев аккуратный подбородок, наблюдала за сыном.

– Ты таким голодным никогда не был, всегда кушал медленно и мало. Вас там что, совсем не кормят?

– Кормят нас, да ещё и соседи угощают вдобавок. Просто никто не умеет готовить так вкусно, как ты, – тут же ответил Герман, засучивая рукава рубашки.

Софья, казалось, поверила словам сына и успокоилась, допивая остывающий чай.

– Вот смотрю на тебя и думаю, какой ты всё-таки красивый стал… Пошёл в отцовскую породу: чёрные волосы, брови густые, тёмные глаза вишенки, заострённый нос, губы полные…

– Красииивый, скажешь тоже, – оборвал хвалебную трель матери Герман. – Настоящий мужчина к комплиментам должен быть равнодушен. Да и мне уже почти двадцать, а щёки как у подростка: ни борода, ни усы не растут, посмотри! А у половины общежития уже бакенбарды, как у Пушкина. Несправедливо…

– Тебе только девятнадцать исполнилось. Да и у твоего отца тоже поздно начали щёки зарастать. Да и не этим мужская красота измеряется, сынок.

– А в чём же мужская красота заключается? В густых бровках и тёмных глазах?

– В поступках и словах, в первую очередь. И в твёрдом благородном характере.

– Соглашусь, – кивнул, не задумываясь, Гера. – А в кого я характером пошёл?

– В деда, – быстро ответила Софья. – У него был твёрдый дух, не сломленный ни тяжёлым детством, ни войной. Такого мудрого и справедливого человека я ещё не встречала в своей жизни.

После этих слов глаза Софьи заблестели, и она быстро заморгала, отводя их в сторону. Герман протянул свою руку через стол и взял мать за свободную ладонь. Он сжал её и спросил:

– А что во мне от тебя, мама?

– Ой, а я и не знаю! – улыбнувшись, пожала плечами Софья, растерянно добавив: – Не задумывалась как-то…

– Хочешь, я скажу? Прекрасная память, доброта и чуткость. И вообще, у меня твои губы и улыбка, – Герман широко улыбнулся, и сердце Софьи дрогнуло.

Она поднялась со своего места и подошла к сыну, чтобы заключить его в свои крепкие материнские объятия. «Я так тобой горжусь, сынок. Мы воспитали хорошего человека», – приговаривала женщина, прижимаясь к груди Германа. В этот момент юноша не смел возражать матери, ощущая, как сердце в груди с волнением трепещет. «Почему я так редко обнимаю её? Нужно это делать чаще», – лишь пронеслось в его голове.

Усевшись на свою табуретку, Герман с удовольствием наблюдал за тем, как с аппетитом ест Софья, рассказывая ей о скучных студенческих буднях. Он не забыл поведать матери о строгой вахтёрше, которая днями и ночами бдит на посту, и об отважном Лёне, который решил ей бросить вызов.

– Мне Катерина сказала, что ты недавно на кладбище был. Ты к Демьяну ходил? – неожиданно спросила Софья, когда Герман замолчал.

– Да, решил навестить деда перед днём рождения.

– А почему мне не сказал? Вместе бы сходили…

– Решил тебя не тревожить. Я же знаю дорогу как свои пять пальцев.

– А яблоко ты оттуда принёс? С кладбищенской яблони?

– Тётка меня, значит, с потрохами сдала, да? Наябедничала… – вздохнув, недовольно проговорил Гера.

– Она городской человек, не забывай, – в защиту сестры ответила мать.

– Городской человек, который верит в приметы. Это же глупо, ты так не считаешь?..

– Дело не в приметах или суевериях, сынок, – перебила Германа мать. – Послушай меня. Я тут вспомнила, что Демьян, ещё будучи в здравии, попросил меня об одной важной для него вещи. Это было уже в Симферополе, сразу после нашего переезда. Он будто предчувствовал свою скорую кончину… Однажды он подошёл ко мне и попросил меня посадить на его могиле яблоню. Даже семечко мне дал…

Тут сердце Геры дрогнуло, а лицо невольно вытянулось. Он нервно сглотнул и продолжал ловить каждое слово матери, которая буднично продолжала:

– Сказал мне, мол, посади его в горшок сейчас, а когда оно прорастёт, то я умру. И тогда пересади его на мою могилу. Я тогда так на него обозлилась, подумала, что тот шутит! Ведь он всегда таким крепким был мужичком, здоровым. А тут о смерти вдруг заговорил… Я даже хотела выкинуть это семечко от греха подальше! Ну, а потом он слёг…

– Что дальше было? Ты, ты посадила эту яблоню? – дрожащим голосом спросил Герман, затаив дыхание.

– Погоди… Всё вышло так, как он и сказал. Как только это семечко проклятое проросло, то его не стало. Конечно, я исполнила его наказ! Это была последняя воля умирающего человека, я не могла его ослушаться…

– А где ты посадила эту яблоню? Не у дороги ли, случаем? – не сводя пронзительного взгляда с матери, выпалил Герман.

Софья не спешила с ответом, она растерянно блуждала испуганным взглядом по напряжённому лицу Германа, невольно начиная поддаваться накатывающей тревоге.

– У дороги… – тихо проговорила женщина, кивнув. – Мне не разрешили сажать на его могилке, побоялись, что корни на соседнюю могилу прорастут. Так ты… с этой яблони то яблоко принёс?

– Да. С этой, – после продолжительной паузы произнёс Герман. – Что же ты мне раньше об этом не сказала?

– Да я и позабыла совсем, сынок… Я и посадила её не сразу, мне не до этого ведь было! Столько дел навалилось тогда, что голова шла кругом!

– Я не виню тебя, мама, – мягко оборвал Софью Гера и нервно запустил руку в волосы. – Просто… яблоко это особенное было! Если бы я раньше знал, то раньше бы сорвал. А сейчас…Что уж говорить.

– Гера, я ничего не понимаю! Почему поздно-то? – взволнованно и с придыханием начала мать, заглядывая сыну в опущенные глаза.

– Долго объяснять, давай не в мой день рождения? – попытался уйти от ответа Герман.

– Так я из этого яблока пирожки испекла уже… – начала Софья, но тут же осеклась, увидев, как Герман метнул в неё недоверчивый взгляд.

– Из какого… яблока… ты… испекла? – вкрадчиво и медленно спросил Гера, не сводя настороженных глаз с матери.

– Гера, ты меня пугаешь, ей богу! – нахмурившись, произнесла Софья. Герман тут же подсел к матери и, мягко заглянув ей в глаза, серьёзно спросил:

– Из того яблока, которое я тогда принёс? Небольшое такое, красное с зелёными полосками?

– Ну да! – уверенно ответила женщина.

– Как такое может быть… – Герман отвёл от матери ошарашенный взгляд и замолк, взявшись за голову.

– Как, как... Катерина подменила яблоко твоё, да и всё! Она верит в кладбищенские приметы, испугалась за тебя, дурёха. А я не стала яблоко выкидывать, решила из него пару пирожков сделать. В память о нашем Демьяне, да и ты любишь пирожки с яблоками. Что не так, сынок?

– Вот я ей устрою… – прошептал Герман, метнув взгляд на часы, стрелка которых приближалась к одиннадцати часам.

***

Вопреки напряжённому ожиданию домочадцев, Катерина Львовна переступила порог родного дома, когда на настенных часах перевалило за полдень. Услышав сбивчивый стук каблуков в коридоре, Софья испуганно взглянула на сына. Юноша сидел неподвижно, понуро опустив голову. Губы его были поджаты, взгляд холоден и сосредоточен, а на переносице проявилась глубокая борозда. Напряжение в нём выдавали лишь кулаки на столе, крепко сжатые, словно перед боем или допросом. Софья ненароком поймала себя на мысли, что в этот момент разглядела в сыне черты мужа.

– Прошу меня извинить! Дождь меня, окаянный, на полпути застиг! – зазвенел голос Катерины в коридоре. – Пришлось переждать его в кондитерской лавке! Зато гостинцев с собой принесла, ух…

Женщина замолкла, появившись в дверях, настороженно разглядывая неподвижную фигуру племянника и напуганный лик сестры.

– Тааак, а вы чего такие... хмурые? Случилось чего?

– Да мы засиделись просто… Заждались тебя… – начала Софья, поспешно поднимаясь из-за стола и надвигаясь на Катерину, дабы увлечь её с собой обратно в темень коридора.

Герман остался сидеть на своём месте. До него доносился свистящий шёпот матери, неясная суета и шелест то ли газеты, то ли упаковочной бумаги. За эти короткие мгновения юноша принял единственно верное решение, учитывая просьбы матери о снисхождении к Катерине и день своего рождения. Герман вздохнул, поднялся со своего места и направился к приоткрытой двери, за которой прятались обе женщины.

– Надеюсь, ты принесла моих любимых косолапых[1]? Иначе за стол не пущу, – качая головой и скрестив руки на груди, громко произнёс юноша. Его губ коснулась усталая улыбка, а с переносицы сошла глубокая морщина.

– Герка, обижаешь! – выкрикнула тётка, махнув на него рукой. – Мишек взяла в первую очередь! Полкило, как ты любишь! Ну, иди-ка сюда, именинник! – она раскинула руки в стороны и с широкой улыбкой пошла навстречу Герману.

Юноша поддался напору тётушки и ответил на её крепкие объятия. Софья, тихонько стоя позади, одобрительно кивнула сыну, поймав его взгляд.

– Подумать только: девятнадцать лет! – отстранившись от племянника, начала Катерина, оглядывая юношу цепким женским взглядом. – Защитник ты наш! Эх, чудесная пора наступает для того, чтобы наслаждаться юностью, мечтать и учиться! Все двери перед тобой открыты, Герка! Ты это понимаешь? – она взяла его за плечи и, крепко сжав, потрясла, как любила делать прежде, когда тот был мальчишкой.

– Любой возраст для этого хорош, – отрезал Гера, добавив: – Да и от кого вас обеих защищать? Разве что от поклонников?

Софья снова поймала себя на мысли, что слышала подобные слова от собственного мужа. Она улыбнулась, хоть сердце её дрогнуло в печали от того, что отец не увидит, как растёт его родной сын.

– Софка, вот кому достанется наше с тобой сокровище, а? – не унималась Катерина, обернувшись на смущённую сестру. – Посмотри, какой статный молодой человек! Умный и скромный к тому же. Вот ты не знаешь, сестрица, а я тебе скажу: все студентки смотрят ему вслед, покуда тот по институтскому коридору топает…

– Ещё одна туда же… – устало закатив глаза, произнёс Гера, убирая руки тётушки с плеч и увлекая её за собой. – Пойдёмте за стол, ради Бога! Мне срочно нужно разбавить ваши приторные речи крепким чаем!

Все со смехом двинулись к столу, на котором по-прежнему стояли сковородка жареной картошечки и тарелки с оладьями, соблазняя своим ароматом и видом. Софья поспешила накрыть на третью персону, пока Катерина активно расспрашивала Германа о его «молодых делах». Сам именинник размышлял о том, как же ему теперь поступить. Рассказывать за столом о случившемся накануне ему не хотелось... Да и он не понимал, что стало причиной необычного поведения сокурсницы. «Если Люба съела совершенно другое яблоко, то почему решилась рассказать ребятам свой секрет? Могла ли она действительно случайно подавиться яблоком? Почему упорно не помнит того, что с ней случилось после?» Вопросы кружили в его голове, как стая ворон, мешая своим неугомонным криком сосредоточиться на вопросах любопытной тётушки. Пару раз ответив ей невпопад, Гера посетовал на то, что плохо спал, оттого и был таким рассеянным.

– Из-за погоды, наверняка! – покачав головой, сказала Катерина. – Такая жара стояла весь сентябрь и тут ливень хлынул… Зато прохладней стало, наконец. Земля пропиталась...

– Даже холодно, я бы сказала, – вмешалась Софья, поглядывая в окно. – Этот ливень принёс с собой настоящую зябкую осень… С ветром да моросью.

– Гер, иди-ка поспи, – сказала Катерина, глядя на уставшего племянника. – В такую погоду спится ой как хорошо. В общежитии, поди, шумно, а дома и стены родные баюкают. А мы с сестрицей тихонько пошушукаемся тут о своём, о девичьем.

Герман не стал спорить с тёткой. Ему на самом деле хотелось прилечь да отдохнуть от мыслей и утренней суматохи. Вдобавок он надеялся на то, что увидит во сне дедушку и сумеет получить от него подсказку. Или же прощение.

Вставая из-за стола, он попросил не трогать пирожки с яблоком, сославшись на то, что заберёт их с собой в общежитие. Обе женщины покорно кивнули и отправили юношу отдыхать. Хоть на сердце у Германа и было неспокойно, уснул он быстро. Его сон был крепок и спокоен. В нём ему явились лишь непроглядная темнота и тишина.

***

В общежитии Герман появился уже на следующий день, ближе к вечеру. Всё это время он с нескрываемым удовольствием наслаждался домашней едой, полуночными разговорами с матерью и подарками в честь своего девятнадцатилетия. Домашний хлебный квас ему показался вкуснее вишнёвой наливки, кольца из заварного теста таяли во рту и были выше всяких похвал, а сон в родном доме придал юноше сил и принёс долгожданное успокоение. Правда, впереди его ожидала долгая бессонная ночь, ведь когда он проснулся, за окном уже сгущались серо-фиолетовые сумерки. Вечерело… В комнате было холодно и влажно, а сладковатый запах луговых трав и цветов напоминал о стремительно ускользающем лете. Герман нехотя поднялся с кровати и, потянувшись, поспешил на кухню.

Казалось, что обе женщины не покидали своих мест. Стол по-прежнему был празднично накрыт, но уже на две персоны. Появление сонного юноши в дверях словно застало сестёр врасплох. Они тут же вскочили со своих мест и суетливо метнулись мимо обескураженного юноши в глубину дома. Как оказалось, за подарками, были припрятаны и ожидали своего часа в комнатах женщин. Герман лишь успел пробубнить себе под нос, потянувшись к кувшину с водой: «Будто не я пришёл, а глава делегации явился…Чего они ещё удумали?» Не прошло и минуты, как обе сестры появились на кухне с загадочными улыбками. Софья Саввовна связала ко дню рождения сына шарф песочного цвета и торжественно повязала вокруг шеи юноши. Гера почувствовал, что от вязаной обновки пахнет сладкой выпечкой и с улыбкой пошутил:

– Когда захочу вдохнуть аромат родного дома, то обязательно возьму в руки этот шарф!

Катерина, в свою очередь, раздобыла для племянника синюю фланелевую рубашку в клетку. Перед тем, как вручить подарок юноше, она с гордым видом подметила:

– В таких в институте, между прочим, только сыновья деканов щеголяют!

Герман, неодобрительно цокнув языком, принял подарок тётушки и не стал ей возражать. Рубашка оказалась ему впору, и Гера поймал себя на мысли о том, что эта вещь окажется самой яркой в его повседневном гардеробе. Все остались довольны этим вечером, и Катерина поспешила удалиться, чтобы оставить мать и сына наедине.

– Мама, а мне отец приснился. Он ко мне так редко приходит… С чего бы это? – немного погодя сказал Герман, когда они сидели за опустевшим столом.

– Не мудрено, ты же его почти не помнишь… Да и мне он редко снится, сынок. Значит, душа его упокоена.

– А расскажи мне о нём! – пристально глядя на мать, выпалил Гера. – Каким он был?

– Ну, таким же, как и ты сейчас… – пожав плечами, ответила Софья. – Чернявым, кареглазым. Правда, смуглым. Бледная кожа тебе точно от меня досталась! – сказала она и рассмеялась.

– А характер? Какие у него были привычки? Я помню, что он тоже читать любил и вёл свои дневниковые записи… А вдруг я чего-то ещё о нём не знаю? – продолжал старательно выпытывать у матери Герман.

– Он немногословным был. Совсем, – с грустью в голосе ответила женщина. – В кругу семьи или друзей всегда я трещала без умолку, а он словно… наблюдал за всеми, следил. Прислушивался как будто… Хотя… – женщина прищурилась и с опаской взглянула на сына, – было кое-что в его жизни, о чём я тебе точно не рассказывала… Это ещё на фронте с ним случилось.

– Расскажешь? – оживился Гера.

– Только я об этом услышала не со слов отца, а слов деда нашего, Демьяна. Не думаю, что он стал бы мне врать… Твой отец рассказал ему, когда ещё был жив. А Демьян поделился со мной, когда Олежки не стало… Так вот, когда Олег примкнул к отряду партизан и шёл с ними по лесу, неподалёку от крымского села, то понял, что на них надвигаются немцы. Олег тогда к командиру подошёл и сказал ему, что нужно срочно идти в обход, иначе они попадутся прямо в лапы к этим… зверям. На что командир только отмахнулся от него, мол, время тоже терять было опасно.

– Погоди, как это… Понял, что на них надвигаются немцы?

– Ох, не знаю, как тебе сказать, сынок, – Софья замялась и потупила взор, но затем полушёпотом произнесла: – по словам Демьяна, Олегу сообщили о враге… деревья. Мол, они кричали о том, что нужно возвращаться и идти на север, туда, где можно будет переждать полчище немцев!

– Отец доложил об этом командиру? Ну, о деревьях, – казалось, Герман не был удивлён признанием матери.

– Да как же он об это скажет, Гера? Тем более командиру?! Тот бы его точно сумасшедшим посчитал! Сколько же тогда солдат с ума посходило на фронте, ой! Их ждала одна участь – пуля! И то, от своих же, чтоб не мучились…

– Нет, отец не был сумасшедшим…– уверенно мотнул головой Гера. – А дальше что случилось?

– А что дальше… Дальше всё случилось так, как и сказал Олег. Немцы их заметили первыми и расстреляли почти всех на месте. В том числе и командира… Спаслись только трое. Двое ребятишек и Олежка. С простреленными руками, но они убежали. Немцы ещё собак спустили, чтобы те добили сбежавших, но Олег сумел спрятать ребят в заброшенном рву в глубине леса. И тоже, по словам Демьяна, благодаря подсказкам деревьев.

– Ты в это веришь? – с дрожью в голосе спросил Герман, не глядя на мать.

– Поначалу, подумала, что у Олега что-то с головой случилось… Как разум, что ли, помутился от того, что он испытал. От того, что видел там. Но потом я подумала: как же он всё-таки сумел предугадать появление немцев? Это ведь, наоборот, нужно быть внимательным и собранным! Да и Демьян так убедительно ругал командира партизан, что тот не послушал Олега и загубил свой отряд… Ох, не знаю, сынок. Давно это было, и я уже не помню рассказа дословно. Но ведь не могла я тебе, мальчишке, об этом рассказать!

Герман заверил мать в том, что всё хорошо, и поблагодарил её за открывшуюся тайну об отце.

Юноша оставался под впечатлением от услышанного ещё долго, и ему захотелось записать этот рассказ в свой дневник. В тот вечер он попросил фотографию отца и долго сидел с ней, мысленно спрашивая мужчину о том, что же тот хотел ему сказать. «Есть враги видимого фронта. Они слепые и злые. А есть - невидимого. Они зоркие и опасные», – крутилось у него в голове зловещее предостережение отца. Юноша записал его в дневник и шептал как заклинание или молитву, пытаясь понять истинный смысл этих слов. Герману казалось, что отец старается его предупредить точно так же, как когда-то командира партизан, о неминуемой опасности. От осознания этого по спине юноши бежали холодные мурашки, а в сердце прокрался незваный гость – страх. «Получится ли у меня уйти от врага? Кто этот враг? Может быть, мне тоже пойти в обход? Или вовсе спрятаться?» – с этими вопросами Герман пережил ту холодную и тёмную ночь, сдавшись к раннему утру со словами: «Утро вечера мудренее!»

***

Герману казалось, что Лёня обрадовался вовсе не его приходу, а двум авоськам с домашней едой. Сосед тут же кинулся помочь Гере с провизией, бережно разворачивая промасленные газетные свёртки и громко вдыхая запах копчёного сала, свежей селёдочки с укропом, домашних котлет и свежих блинчиков на коровьем молоке.

– Я смотрю, ты, журавлик, посвежел, подкрепился да ещё и принарядился! – приговаривал Леонид, рассматривая яркую рубашку и вязаный шарф. – Отыне буду звать тебя… денди! Ну что, тяжко было возвращаться в обитель безделья, голода и холода?

– Не ёрничайте, товарищ. Ты лучше угощайся давай, а то передумаю! – сказал Герман, метнув в Лёню грозный взгляд.

Тот, покорно усевшись за стол, потянулся было к пирожкам, но тут же получил по рукам от Геры.

– Так, я не понял! Мне было велено угощаться, значит, а меня по лапам теперь хлещут, как непрошеного кота!

– Извини, Лёнь, но пирожки с яблоком у меня для института припасены. Блинчики, вот, тебе чем не угодили?

– Эх, так уж и быть… – протянул Лёня и отправил в рот первый блинчик, обильно макнув его в сметану. – Не, я точно кот! Так радоваться домашней сметанке могу только я!

Они рассмеялись, а Герман опустился на пружинистый матрас и ойкнул, позабыв о том, какой он скрипучий. Юноша тут же вспомнил вечер перед своим днём рождения и невольно поёжился: ему хотелось позабыть всё, что было связано со случившимся с Любой. Герман догадывался о том, что уже завтра увидит ее в стенах института, и от этого на душе было еще неспокойнее. «А вдруг за время выходных ей стало хуже? Или она вообще не придёт на лекции?» – проносилось в его голове.

– Послушай, я совсем забыл тебе сказать: спасибо, что Любаше помог, – произнёс Герман.

– Да не за что! – выпалил Лёня, вытирая губы. – Я же видел, что она подавилась яблоком… А эти поглаживания по спинке ничего бы ей не дали. Городские, конечно, к жизни совсем не приспособленные!

– Ты думаешь, что она могла бы умереть? – с недоверием спросил Гера.

– Я не врач. И уж тем более не провидец. Но на застольях такое случается. Тем более, когда ешь впопыхах или говоришь с набитым ртом. И всегда в таких случаях мой батя, царство ему небесное, так делал. И никто ещё не умирал. Все только благодарили.

На этом Герман замолк. Он поглядел в окно, за которым висело тяжёлое пасмурное небо с грязно-синими мазками облаков. Юноша запустил руку в шарф и уткнулся в него носом, закрыв глаза. На душе немного, но посветлело. Совсем скоро песочная вязь пропахнет табаком и сыростью. Но пока в ней хранится заветный запах дома. Затем Герман достал из портфеля книгу, в которой покоилась полустёртая фотокарточка отца, и поставил её на полку. Он обернулся к курящему и сытому Лёне со словами:

– Завтра обязательно зайду в библиотеку и возьму справочник по оказанию первой медицинской помощи.

***

Вопреки ожиданиям Геры, в понедельник утром Любовь была в привычном расположении духа: весела и беззаботна. Юноша обрадовался такому положению дел, хоть и не до конца был уверен в том, что она совсем ничего не помнит после того, как подавилась злосчастным яблоком. Но заводить с ней разговор на эту тему ему явно не хотелось. После первой лекции они столкнулись в тесном оживлённом коридоре. Сердце Геры тревожно забилось. Вопреки этому юноша улыбнулся, поприветствовав девушку, после чего не забыл поинтересоваться и о её самочувствии, с облегчением услышав:

– Всё прекрасно, поводов для волнения нет! Но от яблок я пока точно откажусь! – рассмеявшись, бодро констатировала она и, по-детски закусив губу, продолжила: – Слушай, тогда из-за меня пришлось так быстро уйти, что я не успела подарить тебе подарок!

После этих слов Люба достала из-за спины книгу, обвязанную синей лентой, и протянула Герману. Тот, опешив, взял её в руки, прочитав про себя название: «На Западном фронте без перемен».

– Ремарк, надо же! – воскликнул Герман. – Всегда мечтал его почитать! Спасииибо. Я ведь до этого довольствовался лишь отрывками его произведений в выпусках «Роман-газеты[2]»…

– Ну вот, теперь тебе принадлежит цельное произведение! – радостно воскликнула Люба, а затем серьёзно добавила: – Сколько же оно шуму понаделало в своё время на родине…

– О да, Ремарка невзлюбили нацисты, даже публично сжигали его книги… – Герман взглянул на Любу и с некоей долей опаски произнёс: –Почему-то я думал, что ты не интересуешься подобной… мужской литературой.

– Почему же? – тряхнув русой головой, произнесла Люба. – Хоть это книга моего старшего брата, но я влюблена в ту правду, о которой написал Ремарк. Именно за эту правду он в Третьем рейхе был объявлен врагом нации, но не побоялся пойти против нацистов… Я считаю, что он первый из зарубежных писателей решился сказать нечто важное и о войне, и о людях, которые воевали. Об этом должны знать не только мужчины, но и женщины.

– «Мы останемся в изоляции и будем расти, мы будем пытаться; кто-то будет тихим, а кто-то не захочет расстаться с оружием»[3]…– заворожённо произнёс Герман, но затем быстро выпалил: – Извини, перебил! А твой брат не будет против, если ты подаришь мне его книгу?

– Нет, он давно уехал из дома и ему нет дела до чтения.Что ж, надеюсь, моя вина искуплена?

– Твоя вина? Но… в чём? – нахмурился Герман.

– Ну, в том, что испортила нам вечер, а тебе твой праздник… – замявшись, начала Люба.

– Ты же не виновата в том, что случилось! – перебил её Гера. – С каждым такое могло произойти. Тем более, на застолье! Нашла из-за чего себя чувствовать виноватой…

– Передай тогда Леониду мою благодарность. Так неловко вышло, он мне помог, а я ушла и даже не сказала ему спасибо. Так приличные девушки не поступают.

Герман задумчиво кивнул и замолк, не решаясь задать девушке главный вопрос, мучавший его. Но увидел, что коридор заметно опустел и их никто не услышит, решился:

– Слушай, а ты правда… ничего не помнишь?

– То, что было до того, как я откусила яблоко – отлично помню! – заверила его Люба, – Но потом, словно… помутнение какое-то. Возможно, стало душно в комнате или я съела что-то не то, не могу точно сказать. Помню напуганные лица ребят и как виски сдавливает тисками. Вот даже сейчас, когда пытаюсь вспомнить, голова начинает болеть… Со мной такого никогда не было! Ей-богу…

– Не стоит тогда вспоминать, извини! – спохватился Герман и с улыбкой поспешил изменить тему разговора: – Спасибо тебе ещё раз за такой подарок! Ты такая интересная собеседница! Жаль, что у нас не так много времени было в общежитии…

– Ещё увидимся! Особенно когда ты прочтёшь книгу! Будет, наконец, с кем её обсудить.

Ребята попрощались, и Герман поспешил в столовую, ускоряя шаг. Он стремительно приближался к окну, за которым виднелась поредевшая крона институтской черёмухи. Жухлые листочки, словно покрытые рыжеватой ржавчиной, еле держались на тонких ветвях, а холодный ветер нещадно срывал с деревца последние краски. Герман остановился у окна, не понимая, что могло привлечь его внимание. Он присмотрелся к дереву и нутром почувствовал, что оно… зовёт его. Тонкие изогнутые ветви черёмухи, подобно длинным рукам, размахивали за окном, подзывая юношу к себе. Руки юноши сами потянулись к окну и открыли его настежь. В лицо ударил хлёсткий порыв осеннего ветра. «Герман! Спустись ко мне! Слышишь?» – послышался жалобный голос со двора. Юноша быстро обернулся и, не увидев никого, захлопнул окно и бросился по лестнице вниз. В это время студенты шустро прятались по аудиториям, так как сверху глухо затрещал звонок, но Герман уже не видел и не слышал ничего. Приблизившись к черёмухе, Гера дотронулся до холодного дугообразного ствола и произнёс:

– Я здесь! Что ты хотела сказать?

После этих слов черёмуха заговорила: «Это яблоко предназначалось тебе! То, что лежало под твоей подушкой».

– Ничего не понимаю… Ты можешь мне объяснить?

«Оно бы не убило тебя, но заставило бы раскрыть свою сокровенную тайну против твоей воли».

– Тайну? Но… кому это нужно?! Подожди, подожди… мне это яблоко моя родная тётка подсунула! Ты что, хочешь сказать…

«Нет, не она. В её руках яблоко действительно было, но она не знала о его силе. Не могу тебе больше ничего сказать, прости».

– Почему не можешь? Но я совсем ничего не понимаю!

«Я помню твою доброту ко мне… Но хозяин запретил мне заговаривать с тобой. Я не могу ослушаться его. Но и тебе не могу не помочь. У тебя чуткая душа и великое сердце».

– Хозяин? У тебя есть хозяин?

«Да, это он посадил меня маленьким кустарником на этом месте и ухаживал за мной все эти годы».

– Я знаю его?

«Он запретил мне называть его имя. Но он сейчас смотрит на тебя».

Герман резко обернулся к кирпичному зданию института и замер. Его испуганные глаза бегали по закрытым занавешенным окошкам в тщетных попытках наткнуться на чей-то пристальный взгляд. В окнах второго этажа кто-то быстро мелькнул, мимо окон третьего скользнул чей-то тёмный силуэт, на четвёртом горел свет, но в окнах было пусто…

– Не вижу, я не вижу его… – шёпотом произнёс Герман, плотно прижавшись к стволу. – Скажи хотя бы, мужчина это или женщина. Умоляю.

«Не могу! Тебе не стоит тут оставаться, ступай! Только помни одно: девушка, съевшая то яблоко, – даст тебе подсказку».

– С чего бы ей давать мне подсказки?! – не унимался Герман.

«Это яблоко ещё долго будет ей поперёк горла… Это не просто обычный плод, а заговорённый на правду. Энергетический след, оставленный на нем, приведёт девушку к тому, кто заговорил яблоко. Не упускай её из виду».

Герман обернулся к дереву и отчаянно выпалил:

– Твои загадки и советы сведут меня с ума! Сколько времени пройдёт, пока я их разгадаю? И есть ли у меня вообще время?

«Не бойся. Я уверена, что на твоей стороне многие мои собратья. И у тебя хороший защитник по роду отца. Он тебя в обиду не даст. Ступай же и не печалься ни о чём!» – прозвучал спокойный голосок черёмухи, и Герман услышал за своей спиной неторопливые шаги. К дереву приближалась толпа хмурых незнакомцев.

– Огоньку не найдётся? – обратился к юноше рыжий паренёк. В руках и за ушами у всех виднелись самокрутки.

– Нечего у дерева пыхтеть! – неожиданно для себя выкрикнул Гера.

– Ты чего? – опешил рыжеволосый парень, – Не куришь, что ли?

– Не курю, – отрезал Герман и добавил, глядя на остальных: – Идите к институтским воротам, подальше от дерева, и там пускайте в воздух свой яд.

– Так дождик накрапывает же! И вообще, где тут написано, что курить запрещено?

– О таком надо знать! Зря только себя губите и природу.

Под недовольные возгласы ребят Герман быстрым шагом направился к дверям института, процедив сквозь зубы: «Проклятое яблоко раздора». К началу лекции он уже прилично опоздал, поэтому бегом взлетел по лестнице на третий этаж. Забыв постучаться, юноша рывком распахнул дверь аудитории со словами:

– Прошу прощения за опоздание! Можно…

Всеобщий гомон стих, и вся группа с интересом уставилась на Германа. Юноша бегло обвёл глазами аудиторию и понял, что преподавателя на месте нет. Он выдохнул и быстро взбежал на третий ряд, плюхнувшись на свободное место. В аудитории снова зазвучал неторопливый говор студентов.

– А где преподаватель? – поинтересовался Гера у сидящих рядом.

– Самим бы интересно узнать, Чехов почти никогда не опаздывает!

Спустя пару минут в аудиторию вошла Катерина Львовна и сообщила, что Чехову пришлось отлучиться из института по серьёзным делам в Крымский культпросвет[4]. Она попросила старосту раздать всем лекции и дополнительные материалы. Герман подошёл к Катерине и, потянув её за локоть, прошептал:

– Нужно поговорить! Сейчас же…

– О, Поплавский, ты мне как раз нужен! – бойко перебила его женщина. – Платон Николаевич желает тебя видеть сегодня. И, к слову, не в кабинете деканата.

– Что? – опешил юноша, позабыв о своих намерениях. – А где? И зачем?

– В домашнем кабинете. Он попросил взять с собой твои последние работы и тетрадь с ручкой. Возможно, решил устроить для тебя индивидуальное занятие. И не спрашивай меня больше ни о чём, я сама ничего не знаю… И надень мою рубашку и пиджак отца! Ты должен выглядеть прилично.

Продолжение следует...

[1] Конфеты «Мишка косолапый»

[2] Советская и российская книжная серия, выходящая на территории СССР с 1927 г.

[3]Цитата из книги Э. М. Ремарка «На Западном фронте без перемен».

[4]Подразделения органов исполнительной власти в РСФСР и, позднее, в СССР, ведавшие вопросами культуры и просвещения.

Глава 5

Симферополь, октябрь 1957 года

Герман держался за вымокший под моросящим дождиком клочок бумаги как за спасательный круг. Адреса, аккуратно выведенного тётушкиной рукой, словно не существовало. Гера то и дело озирался по сторонам, крутя головой с взлохмаченными вихрами и потирая лоб до болезненной красноты. Юноша всё плутал в сосновой чаще, не решаясь спросить дорогу к нужному дому у сонных деревьев, окутанных невесомым покрывалом тумана. Узкая тропка под уже давно исчезла, и ноги утопали в сырой и грязной земле, усыпанной охапкой «ржавых» иголок и каменных шишек. На пути от автобусной остановки до густых посадок ему не встретился ни один прохожий. Только сгущающийся туман, морось и шёпот сосен окружали его. Щёки и губы стали влажными и холодными, а ноздри со свистом втягивали тяжёлый октябрьский воздух, подобно загнанной лошади.

Вскоре Гера вышел к железной дороге и тут же вспомнил слова тётки: «Как только выйдешь к железнодорожным путям, то иди вдоль них, налево. Первый же дом, который увидишь, будет дом Дубровина». Юноша остановился перед пустой дорогой, не решаясь переступить через мокрые рельсы. Отсыревшие деревянные шпалы напоминали ему позвоночник бестелесного гигантского змея, от которого исходила неясная опасность. Пара шагов – и он окажется внутри этого выжидающего хищника… Всё вокруг в тот промозглый октябрьский вечер казалось бездыханным, чужим и настороженным. В тот момент Герману ничего не оставалось, как пойти вдоль железной дороги, ругая себя за свою заминку и бурную мальчишескую фантазию. Внезапно его голову пронзила мысль: «Странно, откуда тётке знать, где находится загородный дом профессора? Хотя они же работают вместе… Может быть, он сам об этом обмолвился?»

Неожиданно Герман услышал приглушённый хриплый возглас за спиной. Он вздрогнул и обернулся. Вдалеке стоял старик и махал ему длинной тёмной тростью. Юноша прищурился, пытаясь разглядеть лицо незнакомца, но тот вдруг двинулся ему навстречу.

– Ты куда путь держишь, сынок? – взволнованно спросил старик, не дойдя до Германа пары шагов.

– Здравствуйте! Мне бы выйти к дому профессора Дубровина! Я знаю, что нужно идти в том направлении…

– Нет! – бесцеремонно перебил Геру незнакомец. – Ступай обратно!

– Я вас не понял… Я выбрал не то направление? – нахмурившись, спросил юноша. В груди кольнула тревога. Он вглядывался в лицо старика сквозь пелену мороси, пытаясь понять, откуда ему знаком его голос.

– Ступай к остановке и езжай домой, – отрезал старик. – В такое время опасно тут ходить… Кесслеровка[1] совсем рядом, а там всякая дичь бродит, неизвестно кого… тут можно повстречать. Ты разве не видишь, как ты весь промок? Мать твоя, небось, волнуется…

Герман стоял в полной растерянности, не зная, что и ответить незнакомцу на его тревожные замечания. Наконец, юноша понял, что теряет драгоценное время в беседе со странным мужичком.

– Спасибо, дедушка. Я, пожалуй, пойду, – тихо произнёс Гера, пятясь по скользкой щебёнке. – Вы сами бы шли домой, а то скоро дождь усилится. И к тому же похолодает.

Старик ничего не ответил Герману. Он лишь стоял, опершись на свою трость, сердито покачивая седой головой. Герман ускорил шаг, приглаживая мокрые волосы и пытаясь унять нарастающую тревогу. Неожиданно из густого тумана показалась женская фигура в синем платке. Незнакомка быстрым шагом двигалась в сторону Германа, неуклюже переступая через высокие рельсы. Резиновые калоши, казалось, были ей сильно велики, а длинные рукава мужской телогрейки скрывали ладони. Заметив Геру, женщина всплеснула руками и замахала ему что есть мочи. Герман остановился, настороженно глядя на незнакомку, пока та не окликнула его по имени:

– Герман Олегович? Вы? Батюшки! А мы вас потеряли!

– Добрый вечер! – наконец, откликнулся юноша и пошёл навстречу запыхавшейся женщине.

– Тётушка ваша звонила, Катерина, волновалась о том, как вы добрались! А вас всё нет да нет. Платон меня послал за вами, просил вас проводить… Ему самому нездоровится со вчерашнего дня.

– Прошу меня извинить за неудобства, я …

– Да что вы, не извиняйтесь! – взволнованно заговорила женщина, хватая его за локоть. – Все в этой местности плутают! Тем более в сумерках! Пойдёмте скорей, вы ведь промокли… Вот незадача-то, а, в такой туманище шли, да ещё и под дождём… Без головного убора, к тому же, эх!

Герман обернулся на то место, где совсем недавно стоял незнакомец. Но глаза юноши утонули лишь в мрачной октябрьской пустоте.

***

В кабинете Чехова царило бодрствующее великолепие. Высокий потолок с массивными вставками и этнической лепниной, безмолвно шепчущей каждому посетителю о крестовых походах и вольных племенах, производил неизгладимое впечатление. Если бы не письменный стол из красного дерева, покоившийся в центре турецкого ковра, то Герман подумал бы, что зашёл в музейную комнату. Панорамное окно, выходящее на задний двор, было заплаканным снаружи и запотевшим изнутри. Высокий дубовый шкаф со стеклянными дверцами хранил в себе десятки художественных книг, среди которых можно было заметить учебники по истории, зарубежной литературе и журналистике. Плотный цветастый книжный ряд всегда приковывал к себе восхищённые взгляды посетителей, коих было немного. Лишь вечно спящий у дверей кабинета доберман и Мария Григорьевна, встретившая Германа у дороги. Юноша так и не успел понять, кем была эта особа: то ли добросовестной экономкой Чехова, то ли его дотошной супругой.

Герман вспоминал, как по дороге к дому женщина беспрестанно сетовала на ненастную погоду, не давая Гере сказать толком ни слова. Она любезно забрала его намокшее пальто, чтобы повесить просохнуть, и дала гостю маленькое полотенце, чтобы обтереть лицо от дождя. Наконец, спросив его о самочувствии и удостоверившись в том, что всё хорошо, Мария Григорьевна с улыбкой сообщила, что гостей, особых и не очень, Платон всегда принимает в гостиной. В домашний кабинет приглашает только тех, с кем предпочитает «вести смертные беседы» за чашечкой «коньячного кофу», как сам это предпочитал называть.

– Видите ли, я – его студент, – не растерявшись, ответил Гера. – Я приехал по приглашению профессора. Получается, что я – из третьей категории.

– Что ж, студентов у нас ещё не было! – с интересом разглядывая гостя, проговорила женщина. – Пойдёмте за мной, я вас провожу.

Герман почувствовал себя неловко и сконфуженно, когда Мария Григорьевна предложила ему войти в кабинет Чехова и расположиться в кресле возле небольшого камина. Самого профессора в кабинете не наблюдалось. «Мдааа… Мокрый журавлёнок, пробравшийся в гнездо сытого орла. Что может быть абсурднее?» – растерянно размышлял Гера, заинтересованно озираясь по расписным углам. К своей радости, юноша не обнаружил в кабинете ни единого цветочного горшка. Его блуждающий взгляд вскоре наткнулся на старенький комод с резьбой, стоящий в углу неподалёку от рабочего стола. На левой его дверце были изображены два длинноногих журавля, стоящих в камышах, а на правой – тетерев с пышным вздёрнутым хвостом. Работа была выполнена очень искусно и тонко. Герману захотелось прикоснуться к этой резьбе, почувствовать подушечками пальцев каждый листочек, стебелёк или же перышко этих чудесных молчаливых птиц. Вдруг в его ладонь, смиренно лежащую на подлокотнике кресла, упёрлось что-то мокрое и тёплое. Герман ойкнул и дёрнулся, а с его колен полетели вниз тетради.

– Познакомьтесь с моим старым верным приятелем Борисом. – послышался в дверях знакомый, но хриплый голос. Чехов, укутанный в зелёный бархатный халат, вошёл в кабинет, шаркая по паркету домашними тапками. Пенсне держалось на кончике его тонкого носа, а в правой руке сверкала именная чашечка. При виде хозяина пёс заметно оживился, виляя коротким заострённым хвостом. Герман громко поздоровался с профессором, наспех подбирая с ковра распластанные тетрадные листки. Боря бесцеремонно прошёлся по ним своими когтистыми лапами, направившись в сторону профессора. Германа охватила досада за свою невнимательность: пара страниц успели помяться.

– Обычно Борис ведёт себя смиренно и тихо, нагоняя лишь смертную тоску на моих редких гостей, – невозмутимо произнёс Чехов. – Но вы, голубчик, ему приглянулись. Вероятно, от вас пахнет чем-то вкусненьким.

После слов профессора Гера с опаской покосился на свой портфель, в котором лежали мамины пирожки. «Если кто-то заглянет в мой портфель, то наткнётся на пустой стакан и холодные пирожки, приняв меня не за студента, а за пьянчугу. Стыдоба!» – подумал Гера. Чехов, не глядя на своего гостя, продолжал:

– На этот раз вы, Герман, привнесли живости в это строгое расписное великолепие. Мы с Борисом вам рады. Хоть кто-то смог расшевелить старого пса… – Чехов, прикрыв глаза, тихо засмеялся, а Герман терзался в сомнениях: улыбаться ли ему или же выдерживать строгий вид.

Юноша ещё не заставал профессора в таком расположении духа. Видимо, в стенах этого домашнего кабинета спадают все маски. А Борис в это время продолжал тыкаться длинной мордой в ладонь Геры, требуя от растерянного юноши свою долю внимания. Герман не выдержал и улыбнулся, протянув руку к нетерпеливому псу.

– Боря! – строго рявкнул Чехов, отчего улыбка тут же сошла с уст юноши, а его рука упала на подлокотник кресла. Висячие уши собаки, как по команде, тут же взметнулись вверх, и он посеменил в сторону хозяина, который тихо, но строго отчитал своего любимца: – Мой гость устал, не докучай ему, пожалуйста! И вообще, выпрашивать внимание неприлично…

– Платон Николаевич, да всё хорошо! – отозвался Герман. – Я совсем не против познакомиться с Борисом! Я не видел воочию собак этой породы никогда в жизни и… мне любопытно, как и любому мальчишке.

– Спешу вас заверить в том, что вы ничего не потеряли! – проговорил Чехов, махнув рукой. – Это не чистокровный доберман, а метис, помесь с дворнягой. При такой помеси, безусловно, теряется вся аристократичность, присущая доберманам. Обратите внимание на уши, лапы, да и рост… А про характер я вообще молчу! Во время войны, между прочим, собаки этой породы самоотверженно и бесстрашно воевали на всех фронтах! Они был незаменимы в разведке, были собаками-связными, собаками-подрывниками, собаками-саперами… А мой Борька… так, чисто комнатный питомец. Я его нашёл затравленным щенком в лесополосе у железной дороги. Причём с разбитыми передними лапами. Видите ли, хотел помягче приземлиться, когда летел из поезда на полном ходу…

– Кто мог так поступить с маленьким щенком? – нахмурился Герман, рассматривая миловидную морду Бориса, который с любовью смотрел в глаза своего хозяина.

– Я задал тот же самый вопрос, когда увидел его скулящим и беззащитным в мокрой высокой траве… Но, к сожалению, я не понимаю языка братьев наших меньших, – Чехов перевёл взгляд со своей собаки на Германа и спросил: – А вы?

– Я? – растерянно проронил Гера. – Нет, нет… Если бы я только мог…

Чехов вдруг рассмеялся, зажмурив глаза и поправив пенсне указательным пальцем. Борька непонимающе наклонил свою голову и взглянул на хозяина. В его глазах читалась собачья настороженность.

– Герман, знаете, я позвал вас сюда не лекции про доберманов читать… – со всей серьёзностью промолвил профессор. – Но перед тем, как начать, я бы хотел извиниться перед вами за столь неудобное положение. Вы промокли и, очевидно, растерялись в незнакомом для вас месте. Я многого не учёл, когда давал распоряжение Катерине Львовне…

– Что вы, Платон Николаевич, я задержался исключительно по своей вине. Я решил срезать путь и пойти через сосновый бор, в котором меня и настигли туман с дождём. Ещё я упустил тропинку из виду… Ведь никто из нас не предвидел ухудшения погоды. Обычно в начале октября в нашем крае сухо и солнечно.

– Насчёт погоды я с вами соглашусь, – кивнул Чехов и направился к Герману, заведя обе руки за спину. – Но, ради Бога, не берите на себя лишнего и позвольте мне загладить свою вину. Я не прощу себе, если один из моих лучших студентов сляжет в начале учебного года с серьёзной простудой. – После этих слов профессор повернул голову в сторону двери и прокричал: – Мария! Зайди ко мне в кабинет, пожалуйста!

За дверью послышались быстрые приглушённые шаги, и вскоре в дверь вошла Мария Григорьевна, озарившая своей улыбкой тёмный строгий кабинет. Вместе с ней в комнату пожаловало ощущение спокойствия и безмятежности. Но Герман был напряжён. От любезности профессора ему было не по себе, словно он был не рядовым студентом, а почётным гостем в поместье Чехова.

– Будь добра, погрей ужин на одного и принеси для нас обоих горячего чаю с лимоном, – дал распоряжение Чехов.

– Вам снова крепенький? – спросила женщина, чуть подавшись вперёд своей пышной грудью.

– Я думаю, как всегда, – буднично бросил ей профессор, поглаживая Бориса между ушей. Женщина кивнула и быстро вышла вон, тихонько прикрыв за собой дверь. Гера только открыл рот, чтобы возразить, но Чехов строго произнёс:

– Никакие возражения не принимаются! И ещё, Герман, могу ли я обращаться к вам на «ты»? Понимаешь, в моём кабинете я привык видеть людей, близких мне по духу. А с ними я предпочитаю общаться в неформальном стиле.

– Платон Николаевич, если вам будет так удобно, то пожалуйста!

– Благодарю за понимание. – с улыбкой кивнул Чехов, усаживаясь перед юношей за большой круглый стол, заваленный папками и книгами. – А между тем, приступим к делу. Видишь ли, на сегодняшнем заседании Культпросвета решили, что именно я удостоился чести заменить доцента Ефетова[2] на давно запланированной международной конференции в Керчи. Его здоровье, особенно в последнее время, не позволяет преодолевать такие расстояния. Даже во имя науки и культуры. Уезжаю я уже завтра, так что мы никак не могли бы встретиться на лекции, а решать такие вопросы через третьих лиц я считаю просто неуместным. Собственно говоря, поэтому ты и находишься здесь.

Герман, затаив дыхание, ловил каждое слово профессора, нервно ёрзая в кресле. С каждой секундой казалось всё сильнее, что Чехов тянет время перед чем-то исключительно важным. А неизведанное всегда заставляет трепетать. Но профессор безмятежно продолжал говорить спокойным и деловитым тоном, словно, не замечая напряжения своего безмолвного гостя напротив:

– На конференции будет мой давний близкий товарищ, редактор и опытный журналист. Он уже давно сотрудничает с журналом «Огонёк» и хорошо знаком с самим Софроновым[3]. В своё время через руки товарища прошли сотни статей, авторских публикаций и творческих работ. Поверь мне, он умеет разглядеть даже в самом юном авторе будущего талантливого журналиста. Я бы хотел показать ему твои последние статьи, Гера. Я беру на себя ответственность заявить о тебе как о студенте, одарённом в области современной словесности. Я считаю, что он должен оценить тебя и, по крайней мере, дать рецензию на одну из твоих статей. А там, глядишь, и напечатают в одном из выпусков «Огонька» или «Смены». Как ты на это смотришь, дружок?

Когда Чехов закончил свой монолог, устремив пытливый взгляд в сторону юноши, у Геры перехватило дыхание. Его глаза округлились, губы медленно разомкнулись, а грудь начала вздыматься, но воздуха через расширенные ноздри так и не поступило. Притихший Борька, дремлющий всё это время под убаюкивающий голос хозяина, вдруг открыл глаза и вскочил, громко подав голос.

– Боря, тебя не спрашивали! Не отвечай вместо моего гостя! – строго обратился к собаке Чехов и, взглянув на Германа, рассмеялся. Юноша заметно выдохнул, и губы его растянулись в виноватой улыбке.

– Конечно, я не против, Платон Николаевич! О чём речь? Для меня, как для самоучки, это большая честь!

Чехов одобрительно кивнул и произнёс, подняв указательный палец:

– Между прочим, сам Толстой начинал с интенсивного писания дневника и плавно перешёл к художественной прозе и к авторству. Только ты теперь не самоучка, запомни это. Ты – мой ученик, а я – твой наставник. И поверь моему опыту, за столько лет преподавания я научился различать хорошую подготовку от подлинного таланта.

В этот момент в дверь вошла Мария Григорьевна со словами:

– Только похлёбку нужно есть горячей! И в чай обязательно добавьте мёда с имбирем, так вы укрепите свой организм, юноша.

Она поставила большой поднос на журнальный столик у камина. Кабинет сразу же наполнился свежими ароматами лимона, мяты и имбиря, а чечевичная похлёбка с кусочком мяса и ломтиком ржаного хлеба вызвала у Германа острый приступ голода. Только в тот момент Гера осознал, насколько был слаб и голоден всё это время. Он сердечно поблагодарил Марию Григорьевну, которая молча кивнула ему и направилась к профессорскому столу, чтобы поставить на него пузатый белый чайник и прозрачную пиалу с тёртым имбирём, лимоном и мёдом. Чехов попросил Марию забрать из кабинета любопытного Борьку, который возбуждённо водил по воздуху носом, учуяв целый букет волнующих ароматов.

– Что глядишь? – бодро обратился профессор к Герману. – Ешь давай, а то остынет! Мария может отчитать меня за то, что я тебя не покормил как следует. А я не выношу женских криков на ночь…

Герман уже и сам не мог сопротивляться обуявшему его чувству голода. Он отложил свои тетради и чуть не съел одним махом мягкий ароматный хлеб, наспех прикусив себе левую щеку. Чехов встал, подошёл к деревянному комоду с резьбой и достал оттуда стеклянный графин, больше напоминавший колбу. Он налил в гранёный стакан до половины вязкой бардовой жидкости и поднёс его к носу, вдохнув терпкий хмельной аромат.

– Только не сдавай меня, Гера, – обернувшись, тихонько произнёс профессор. – В последнее время подолгу не могу заснуть. Дождливая погода нагоняет тучи и сон на всех жителей нашего города, а на меня она действует как раздражитель нервной системы.

– Не волнуйтесь, Платон Николаевич, – заверил его юноша, доедая похлёбку. – Во мне окончательно гибнут чужие секреты, – и недолго думая, он добавил: – Как цветы без воды.

– Приходится хлестать этот мятный чай с лимоном, чтобы заглушить запах крепкой настойки, иначе мне несдобровать! – нахмурившись, сказал Чехов и сделал маленький глоток, чуть поморщившись. – Ты не пьёшь, Гера?

– Нет. Но от чая я не откажусь.

– Знаешь, я тоже в твоём возрасте не пил ничего, крепче кофе, –задумчиво начал Чехов, вертя в руке сверкающий стакан. – До тридцати лет я не понимал, что особенного люди находят в алкоголе? Любой праздник, личный или же народный, не обходится без чарки водки, а горе, маленькое или большое, привыкли заливать мутными от самогона стаканами… Пьют, когда счастливы, пьют, когда несчастны, пьют, дабы спастись от скуки. Эх, противоречивый народ… Я всегда ценил трезвость сознания, крепость духа и силу воли. А потом… потом жизнь мне крепко так дала по шапке, и я, наконец, понял, в чём же вся прелесть хмельных напитков.

– В забытье? – поинтересовался Герман.

– Если принимать в больших количествах, то да… Но в моём случае это всё равно не помогло бы, а только усугубило бы моё положение. Но с тридцати лет я перестал относиться к алкоголю как к яду. Наши мысли, знаешь ли, нас отравляют сильнее…

Герман внимательно слушал Чехова, наблюдая за тем, как в его печальных застывших глазах мелькают отблески пламени из камина. На мгновенье Герману показалось, что в глазах профессора блеснула слеза. В тот момент он будто вспомнил нечто личное, что заставило его на миг пошатнуться. Но Чехов быстро моргнул и, приподняв брови, сделал очередной маленький глоток, отвернувшись от Геры.

– У тебя же был день рождения в конце сентября? Прими мои поздравления! – профессор поднял стакан, и его губы дрогнули в улыбке. Затем он залпом осушил его, с громким стуком опустив на стол, и потянулся к пиале с тёртым имбирём и лимоном.

– Спасибо, Платон Николаевич, – ответил Герман, наблюдая за тем, как профессор отправляет в рот полную чайную ложку жёлтого «варенья», после чего он поморщился сильнее, чем от настойки.

– Как ты провёл его? В кругу друзей или же семьи? – немного погодя поинтересовался Чехов.

– Друзей у меня нет, поэтому я отмечал дома, с родными.

– Как мне сказал один из моих первых наставников: ищи не друзей, ищи союзников! Это я говорю тебе не для того, чтобы тебя поддержать, а для того, чтобы ты не терял время.

– Я понимаю, о чём вы говорите, Платон Николаевич. Я сам много размышлял на эту тему, но, понимаете, человек – существо социальное. Нам свойственно жить и развиваться в обществе себе подобных. В моём случае – в обществе студентов. К счастью, у меня много с ними общих тем для разговоров.

– Только с обществом нужно быть избирательным и осторожным. Чаще всего тебя неправильно поймут или извратят твои слова так, что захочется провалиться сквозь землю! Вот, яркий пример! – Чехов подошёл к столу и взял в руки увесистую книгу, поспешно открыв её на одной из страниц. Он вынул из неё листок, сложенный вдвое и аккуратно развернул его, попутно бормоча: – Мой старый друг лечился в Ташкенте ещё в начале 50-х, и его соседом по палате оказался весьма мудрый и интересный человек со сложной судьбой… Его звали… так, так, вот! Александр Исаевич! В военные годы его считали дезертиром и предателем, который весьма нелестно, и я бы сказал, ругательно высказывался о Сталине в переписках с одним из своих товарищей. Несмотря на запрет, он вёл фронтовой дневник и писал своим друзьям. Эти письма вызвали подозрение военной цензуры и там понеслось: арест, следствие, лагеря... Но моего друга поразило то, с какой смелостью и отвагой Александр Исаевич рассказывал о всей правде, с которой пришлось столкнуться на войне. Да и в жизни тоже! И вот однажды, Александр Исаевич произнёс фразу, которую мой друг записал мне в письме, вот, послушай: «Чем хрупче удался человек, тем больше десятков, даже сотен совпадающих обстоятельств нужно, чтоб он мог сблизиться с подобным себе. Каждое новое совпадение лишь на немного увеличивает близость. Зато одно единственное расхождение может сразу все развалить[4]». Сколько смысла в этих строчках, Гера, сколько житейской мудрости. И правды. Только за эту правду пострадало достаточное количество народа…

– А вы не думали, что наш народ сейчас не готов к этой правде? Если так подумать, то люди лишь встают с колен, оправляются после всего ужаса, который им пришлось пережить. Они хотят жить в мире, а не в правде.

– А когда же народ будет готов жить в правде, Гера? Ты не думал, что стране нужны козлы отпущения? А на правду им… – профессор махнул рукой и продолжил: – Самое отвратительное, что из контекста вырываются отдельные высказывания, по сути – реплики, которые абсолютно безграмотно либо сознательно злонамеренно отождествляются с личной позицией человека, ведущего дневниковые записи, видимо, слишком сложные для постижения нынешними умами.

– Вы правы, нынешние умы и сердца людей не в состоянии принять откровения чужого им человека за чистую монету. Учитывая то, что его обвиняли в дезертирстве и лицемерии. Но это вовсе не от безграмотности населения, а в опасении… узнать правду. Но то семя, которое этот человек посеял в глубине общества, я уверен, что прорастёт. И кто знает, пускай не наше поколение, а другое всё же осмелится принять эту правду? И осмелится взглянуть в глаза человеку, которого считали предателем родины.

В этот момент дверь кабинета отворилась и в комнату вошла Мария Григорьевна, вытирая свои пышные белоснежные руки о передник. Она сразу направилась к столику, на котором стояла пустая тарелка. Чехов тут же засуетился и убрал книгу в стол, поправляя свои очки и кашляя в сложенный кулак, будто его застукали за чем-то скверным.

– А почему чаю гостю до сих не предложили? – удивлённо обратилась Мария к профессору.

– Каюсь, заговорились! – бросил Чехов, не глядя на неё. – Ты же знаешь, я готов запоем обсуждать и доказывать… Лишь бы собеседник был достойнейший.

– Знаю! – перебила Мария Григорьевна. – Время, однако, уже позднее. Вы сами будете гостя провожать? И вы совсем позабыли про свой режим сна?

– Гриша отвезёт! Он у меня в долгу с прошлой недели. А ты совсем позабыла, что я плохо сплю в такую погоду?

– А кто такой Григорий? – вмешался обеспокоенный Герман. – Может быть, никого не придётся просить, и я сам спокойно доберусь? Правда, мне придётся ночевать в доме матери, в общежитие меня вряд ли пустят после одиннадцати.

– Эээх, Мария, смотри и гордись: молодёжь стесняется! – Чехов засмеялся и махнул рукой. – Гриша – мой сосед, мы всегда друг друга выручаем по-соседски. И до одиннадцати успеем! Я позвоню на вахту и попрошу тебя пропустить, если вдруг задержимся. А теперь садись за мой стол, нужно немного поработать над твоим текстом, пока у нас есть время!

Герман, под многозначительным взглядом Марии Григорьевны, взял портфель под мышку и подошёл к столу. Разливая ароматный чай по чашкам, женщина вдруг принюхалась и спросила:

– Выпечкой запахло! Точно… Сладкими пирожками! Чувствуете?

– Я только слышу мяту и лимон… – подняв левую бровь, ответил Чехов. Он перевёл взгляд на Германа, который растерянно опустил глаза.

– Я… я просто в обед не успел их съесть, – замявшись, ответил Гера и вытащил из портфеля небольшой промасленный свёрток.

– У тебя нюх, как у ищейки! – засмеявшись, проговорил профессор, глядя на женщину.

– Знаете ли, аромат выпечки ни с чем не спутаешь, – горделиво ответила Мария Григорьевна и, метнув строгий взгляд на Чехова, добавила: – Как и запах крепкого алкоголя, между прочим.

Чехов перестал улыбаться и перевёл взгляд на свёрток.

– Давно не ел домашних пирожков. А с чем они?

– С яблоком, – отозвался Герман, чувствуя, как затрепетало его сердце.

– Мария, у нас весь задний двор усыпан дичкой, почему бы тебе завтра не испечь шарлотку по маминому рецепту? Хочу взять с собой в дорогу.

Мария Григорьевна заверила Чехова, что завтра утром всё будет готово и строго добавила:

– Настоятельно советую воздержаться от выпечки на ночь глядя. Хотите, чтобы перед поездкой обострился ваш хронический гастрит?

– Так, мы сами разберёмся, иди. А то время не резиновое, знаешь ли!

Женщина в очередной раз бросила на Чехова неодобрительный взгляд и, взяв поднос, пожелала приятного чаепития. Когда за ней затворилась дверь, Чехов потянулся к одному из пирожков. Герман, затаив дыхание, смотрел, как тот берёт его в руки, подносит его к носу и вдыхает сладкий аромат.

– Ты же не против, Герман? – обратился мужчина к застывшему юноше.

– Нет! – выпалил Герман, но суетливо добавил: – Правда, они не свежие… Может быть, не стоит испытывать… ваш желудок?

– Ой, и ты туда же… – посетовал Чехов, сведя рыжие брови к переносице. – После настойки мне уже ничего не страшно. Всё равно уже не избежать бабских нотаций.

Профессор откусил небольшой кусок, запив его глотком тёплого чая. Герман не мог отвести напряжённого взгляда от того, как тот поедает пирожок со злосчастным яблоком. «Оно продолжает приносить мне одни неприятности! Что же теперь будет?!» – отчаянно вопрошал он у себя в голове. Чехов поймал на себе сверлящий взгляд гостя и кивнул в сторону второго пирожка.

– Бери, а то ещё неделю у тебя в портфеле пролежит и точно выкидывать придётся. Не пропадать же добру. М, а где же начинка?

– Мама умудрилась из одного яблока испечь два пирожка. Привычка со времён войны, – выдавил из себя Герман, схватив последний. Он только поднёс его к губам, как заметил, что Чехов отложил надкусанный пирожок и принялся изучать его записи, похлёбывая чай. Спустя несколько минут, профессор указал юноше на то, что следовало бы переписать, дабы придать художественному тексту свойственные публицистике логичность и выразительность. Он дал Герману ручку и чистый лист бумаги, попросив переписать начало статьи под его диктовку. Пирожок оставался лежать на блюдце Чехова, чем отвлекал внимание Германа. Юноше оставалось надеяться лишь на чудо.

Через некоторое время дверь тихонько отворилась, и в кабинет бесшумной поступью прошмыгнул Борис. Поджав хвост и водя своим блестящим коричневым носом по воздуху, он подкрадывался к столу хозяина. Завидев собаку, Герман в очередной раз пожалел о том, что не умеет разговаривать с животными. «Хоть бы ты меня спас!» – пронеслось в его голове. Чехов, увлечённый вычиткой письменной работы Германа, не замечал присутствие в своём кабинете третьего лишнего. Тем временем Боря сел почти у самого края стола и облизнулся, увидев лежащий пирожок. Он то и дело переводил жалостливый взгляд с хозяина на лакомый кусок и обратно. Герман всеми силами делал вид, что не замечает собаку, опустив голову над столом. Напряжение достигло предела, когда Чехов взял пирожок с блюдца и начал махать им в воздухе, обильно жестикулируя. Борис внимательно следил за каждым движением руки профессора, чуть подавшись вперёд. Казалось, он был готов к «нападению» и выжидал подходящего момента.

– Я считаю, что этот абзац можно сократить, иначе получается очень грузно. Опять же, тут обилие сложных речевых оборотов, там – сложносочинённых предложений, а эти сравнения ребят в глазах… Ты так не считаешь? – после этих слов Чехов поднёс пирожок к губам, но Борис тут же подал голос. Его лай оказался таким громким и внезапным, что профессор вздрогнул, а пирожок упал к его ногам. Боря не растерялся и, клацнув зубами, схватил его и выбежал пулей из кабинета, поджав хвост.

– Бессовестный! Это… просто… невообразимо! Будто его плохо кормят! Вот зараза… Нет, ну ты видел, как он надо мной издевается?! Мария! Почему ты не следишь за собакой?

Герман заметно выдохнул. Он ослабил хватку, и ручка выпала из дрожащих пальцев рук. Ему казалось, что он был спасён.

***

В камине баюкали своим треском ароматные берёзовые поленья, охваченные ярким танцующим пламенем. В столь поздний час Чехов решил раскурить трубку. Профессор обожал эту незамысловатую вещицу из алжирского древовидного вереска, на стаммеле[5] которой была искусно вырезана голова мудреца с длинной бородкой. Обычно Чехов курил трубку исключительно из философских побуждений: данный процесс вводил профессора в некий транс и помогал «красиво и витиевато» мыслить. Ему нравилось тщательно и подолгу разминать ароматный болгарский табак кончиками пальцев на журнальном столике, аккуратно засыпать его в табачную камеру, постукивая по стенкам чаши, и контролировать плотность набивки подушечкой большого пальца. Обычно он занимался этим «таинством» в одиночестве, дабы лишний раз не отвлекаться и быть максимально сосредоточенным. Но на этот раз компанию профессору составила Мария Григорьевна, мирно сидящая в кресле напротив. Руки её были устало сложены на коленях, а задумчивый взгляд устремлён в закоптившуюся арку камина и словно подёрнут сонной дымкой. Как и всё в тот октябрьский вечер. Всё мирно дремало и готовилось к финальному аккорду осени – торжественному ноябрю.

– Надеюсь, ты не утомил его своими категорическими суждениями о проблемах современного общества… – устало проронила женщина, не поднимая глаз. – Ты мог его спугнуть.

– Почему я, собственно, должен был его спугнуть? Что за вздор?! – с недовольством пробормотал Чехов, оторвав возмущенный взгляд от трубки. – Он эрудированный студент, тактичный собеседник и к тому же в меру любопытный юноша. Мне интересно послушать мнение молодого поколения!

– Тебе лучше знать, – безучастно бросила Мария. – Но я бы на твоём месте была осторожна. Настанет время, и твои речи обернутся против тебя самого…

– Ты что, заглядывала в будущее? – саркастичным тоном произнёс Чехов, прищурившись.

– Не нужно быть ясновидящей, чтобы предугадать конфликт двух поколений. И сословий в том числе.

Мужчина хмуро пробубнил себе под нос что-то невнятное, облизав пальцы и покрутив трубку в руках. Мария Григорьевна перевела взор на профессора и немного погодя спросила:

– Ты правда считаешь его талантливым? Или это была лишь пыль в глаза?

– За кого ты меня принимаешь? За пройдоху?! – Чехов нервно дёрнул рукой, державшей трубку, отчего табак из чаши просыпался на столик. Профессор незамедлительно выругался.

– Ох, да не суетись ты! – Мария, наконец, распахнула глаза и переложила руки с колен на подлокотники кресла. – Платон, я не пойму, почему ты ищешь в моих вопросах подвох?

– А чего от вас, женщин, ещё ожидать?! – тут же парировал Чехов, с вызовом глянув собеседнице в глаза.

– Понимаю твоё напряжение и нервозность, но я должна знать, кого ты привёл в наш дом! И знаешь, учитывая опыт прошлых лет, я не вмешивалась в твои дела за пределами дома, да и в нём тоже! Вспомни, чем это всё окончилось?! И не забывай, что мы должны быть осторожны и внимательны! Наш козырь – это выжидание, а ты…

– Не была бы ты моей сестрой, я бы тебя не терпел… – не глядя на женщину, недовольно процедил профессор, раскуривая трубку.

Мария Григорьевна обречённо вздохнула и качнула головой, поджав полные губы. В кабинете повисла выжидательная тишина. Лик Чехова с застывшими усталыми веками окутал густой дым. И, казалось бы, безмятежность. Но ровно до тех пор, пока Мария не заговорила язвительным тоном:

– Если бы не я, Платоша, ты бы отравился этим яблочком!

– Боже правый, снова это жужжание… – скривился от негодования профессор. – Каким ещё яблочком?

– А которое в пирожке том было! Я тебе, между прочим, запретила его кусать!

– С чего ты взяла, что оно для меня опасно?

– Ты забыл, что мой нюх как у лисицы – наточен на опасность? Если бы в этих пирожках была другая начинка – я бы и носом не повела…

– Значит, это ты подговорила Борьку выкрасть этот злосчастный пирожок?

Мария кивнула и задумчиво произнесла:

– Кто-то помогает ему… Это – бесспорно. Причём использует моё же оружие. Яблоки! Что-то тут нечисто… Этого мальчика совсем недавно оповестили об угрозе.

– И кто же эта таинственная Эрида, подкинувшая нам яблоко раздора? Вопрос, скорее, риторический… Но ведь Герман явно не догадывается о том, кто есть я?

– В этом ты прав. Но если так и дальше пойдёт, то ты сам себя сдашь с потрохами!

– Кстати, о яблочках… Почему же твоё так не сработало? Его подбросили ещё перед его девятнадцатилетием, а уже начало октября, дорогуша.

– А ты спросил у него, как прошёл его день рождения?

– Да, но, увы, он не поведал мне ничего особенного…

– Врёт! – отрезала Мария и забегала глазами по кабинету. – Точно в тот день что-то произошло! Иначе бы ещё раньше явился к нам. Сам!

– Ну, а что карты говорят?

– Карты не говорят, а показывают! И они ясно показали, что яблоко побывало в чьих-то руках. Но, боюсь, что не в его.

– Ой, да чёрт с ним, с этим яблоком! – оторвав трубку от уголка рта, раздражённо бросил профессор. – Мы же оба знаем, что он – именно тот, кого мы ищем!

– Я бы всё равно проверила свои догадки, – мотнув головой, произнесла Мария.

– Ну а что тут ещё проверять?! Орляк, между прочим, ещё до зачисления подтвердил мои догадки! А невестка лишь укрепила мою веру в него.

– Ничего удивительного… Ты веришь своим помощничкам, а я – своим силам. Тем более, ты точно так же говорил про тех двух студентов, которые, как оказалось, не имели никакого отношения к тебе. Ты помнишь, что пришлось с ними сделать, дабы сохранить твою репутацию?

– Ты не понимаешь! – не выдержал профессор, вскочив со своего места. – В них был уверен я, но никак не мои помощнички, как ты изволила выразиться. Да, я жестоко ошибся! Причём дважды… Я это признаю! Но… не в этот раз, Маша, не в этот! Я чувствую, как ускользает драгоценное время… Будто речной песок сквозь пальцы! Я вынужден действовать быстро, иначе…

– Быстро, но не осторожно! – строго произнесла Мария и указала брату на кресло. – Сядь и успокойся! Я не хочу ломать ещё одному парню жизнь, понимаешь? Я желаю удостовериться сама! Дай же мне эту возможность, упрямый ты!

– А, чёрт с тобой, будь по-твоему! – выкрикнул в сердцах Чехов и плюхнулся в кресло напротив, сжав зубами трубку. – Ты мёртвого заставишь воскреснуть и умереть снова! Надоедливая муха…

Мария Григорьевна рассмеялась, зажмурив глаза и качнув головой вперёд. Её медные локоны упали на глаза, и она привычно их сдула с лица.

– Хоть и возраст тебе к лицу, Платон, но капризный мальчишка с годами только укоренился в тебе… – сквозь тихий смех проговорила она, добавив: – Ты ещё ножкой топни! Ей-богу, вот умора!

– Капризный мальчишка, как ты говоришь, чаще всего оказывается прав, нежели занудная дотошная барышня напротив, – с нарочитым спокойствием парировал Чехов, перекинув ногу на ногу.

Мария перестала улыбаться, и её левая бровь взметнулась вверх, отчего на румяное добродушное лицо упала грозная тень. С минуту брат и сестра обменивались колкими неодобрительными взглядами, пока профессор не отвёл глаза к камину, пустив вверх облако сизого дыма.

– Давно хотела тебе сказать, но всё откладывала. Сейчас, думаю, самое подходящее для этого время, – серьёзно промолвила Мария, скрестив руки на груди. – И тебе решать, права я или нет. Время покажет! Был бы ты, братец, поосторожнее с этой Катериной. Она та ещё актриса. Не забывай, что для неё этот мальчик – родной человек. А вот ты… – она замолчала, скользнув цепким взглядом по окаменевшему лицу брата, – не более, чем статусная игрушка в её ловких руках.

– С чего такие однозначные выводы? – спросил профессор, не глядя на собеседницу. – И я что, по-твоему, совсем глуп?

– Карты показали её довольно хитрой дамой. Такие всегда себе на уме. Она давно преследует свои цели, о которых не признается вслух.

– Благодаря ей мы узнали про Германа. И она помогла мне подкинуть твоё яблоко…

– Не обольщайся, – оборвала речь брата Мария, мотнув головой. – То, что она выполняет твои поручения по работе и не только, вовсе не означает, что она на твоей стороне. Рассказав тебе об одарённом племяннике не от мира сего, она лишь хотела удачно его пристроить. И у неё это получилось. Пойми же, наконец, ты – мужчина. И порой это вовсе не твоё преимущество.

– Что бы я делал без тебя, сестрица моя? – с долей сарказма произнёс профессор, откладывая трубку на столик. – И поругаешь, и приголубишь, и жизни меня поучишь…

– Ой, вот только не ёрничай! – нахмурилась Мария и махнула рукой. – Ладно, пойду я спать. Устала сегодня что-то. Визит этого мальчика отнял у меня последние силы…

Мария Григорьевна медленно поднялась, посетовав на опухшие ноги и ноющую поясницу. Уходя, она посоветовала брату не засиживаться и поскорее ложиться спать. Тот лишь рассеянно кивнул, проводив женщину задумчивым взглядом, и прикрыл бледные веки, наслаждаясь наступившей тишиной.

Спустя некоторое время Чехов открыл глаза и быстро заморгал, словно освобождаясь от липкой дремоты. Он потер лицо ладонями до лёгкой красноты и поднялся с кресла, чтобы взять в руки холодную кочергу. Быстрым отточенным движением профессор перемешал обуглившиеся, но не сгоревшие кусочки древесины, приговаривая про себя: «Капризный мальчишка! Кто бы мог подумать, что я услышу такое на старости лет… Я ведь точно знаю, что в этот раз не ошибся. Вот вздорная баба, только бы поспорить со мной!» Отложив кочергу, Чехов, крякнув, выпрямился и направился к письменному столу. Он тихонько приоткрыл ящик и достал оттуда фотографию в потёртой деревянной рамке. С чёрно-белой фотокарточки на него смотрела улыбчивая белокурая девушка с лисьими глазками. За её изящными плечиками возвышалась прибрежная скала, на фоне которой она казалась хрупкой и маленькой. Ямочки на её щеках, еле заметные веснушки, курносый нос и повязка с бантом на голове шептали о юности, невинности и почти детской красоте. Профессор вздохнул и, не отрывая взгляда от фотографии, опустился в кресло. Он подпёр пальцами висок, устало наклонив голову, и долго всматривался в застывшие лисьи глаза. Его неподвижный взгляд смягчился, губы дрогнули и растянулись в полуулыбке, а по лицу украдкой скользнула тень тоски, затаившись в глубоких изгибах морщин в уголках его глаз. Спустя минуту трепетного молчания профессор тихо произнес:

– Не волнуйся, Анечка. Потерпи ещё чуть-чуть, моя нежность. В этот раз всё должно непременно получиться.

***

Симферополь, 8 октября 1957 года

Устало шагая по пустующему коридору института после учебного дня, Герман наткнулся на любопытную картину: Любаша стояла спиной к стене и, задрав голову, натянуто улыбалась нависшему над ней Леониду. Тот, в свою очередь, оживлённо о чём-то рассказывал, размашисто жестикулируя и смеясь, запрокинув голову. Гера замедлил шаг и, почёсывая затылок, юркнул в соседнюю аудиторию, которая только что опустела. Он надеялся, что остался незамеченным для ребят. В последнее время юноша старался не упускать из виду свою старосту, запомнив слова институтской черёмухи о том, что Люба должна была привести Германа к человеку, заговорившему яблоко.

Вот уже несколько дней Герман неотрывно наблюдал за Любашей, рискуя быть пойманным с поличным. Он старался каждый день ненавязчиво советоваться с ней по вопросам студенческой газеты и общаться на отвлечённые темы. Благо, господин Ремарк давал юноше такую возможность, ведь Любаша с удовольствием обсуждала с ним каждую прочитанную им главу. Но увы, в словах и поведении девушки Герман не видел и не слышал ни одной подсказки. Но его упорство с каждым днём лишь росло.

Что касается тётушки, Катерины Львовны, то Гера напрямую задал ей изводящий его вопрос:

– Где ты взяла яблоко? Ну, которое подкинула мне вместо кладбищенской дички. И не отпирайся, я знаю, что это твоих рук дело!

– Господи, к чему все эти допросы? – нервно дёргая плечами, возмущалась она. – Если тебе так интересно, то взяла на работе полкило! У коллег этого урожая по осени уже девать некуда. А что, невкусные?

– А что за коллеги? Я их знаю? – прищурившись, вопрошал Гера. Внутри у него скреблось недоверие к словам тётушки. «Точно юлит… Вон как глазки бегают. Но зачем? Похоже, я уже совсем с ума схожу, если подозреваю собственную тётку», – вертелось в его голове.

В тот день он так и не добился ответа от родственницы и на время решил отступить. Ещё больше его волновала черёмуха, которая открыла ему тайну яблока и тайну своего происхождения. Очередная волна вопросов захлестнула его возбуждённый разум с новой силой: «Кто её хозяин? И зачем он наблюдал за мной? Он подкинул мне яблоко? Что ему нужно от меня?»

Герман ясно понимал одно: в последнем разговоре черёмуха дала ему весомую подсказку, которую юноша решил использовать во благо. Однажды он специально задержался в аудитории допоздна, чтобы подкараулить уборщицу. Юноша намеревался выведать, кто же посадил пышное деревце в институтском дворе несколько лет назад.

– А зачем тебе знать-то, внучок? – сдвинув седые и густые брови, спросила женщина, недоумённо добавив: – Покуда тут работала, никто из учащихся этого не спрашивал… Сейчас молодым и дела нет до этих деревьев!

– Видите ли, у меня дедушка долгое время занимался садоводством, да и вообще деревья любил, – неуверенно начал Герман. – Я с малых лет с ним рядом бегал, помогал ему в этом нелёгком деле. Я просто заметил, что черёмуха уже достаточно вымахала, и у неё загустилась крона. А этого лучше не допускать, нужно постоянно прореживать её. Возможно, тот, кто её посадил, не знает об этом.

– Не слыхала о таком, – пожав плечами, ответила женщина. – Я давненько забросила свой сад, да и черёмухи у меня никогда не было… Вроде наша растёт и растёт, а что ей сделается-то? Да ты не переживай, я завхозу передам! Авось и попросит кого её подрезать…

– Буду вам признателен! Так кто же всё-таки её посадил? Не могли бы вспомнить?

– Послушай, я могу, конечно, спросить у сторожа нашего, у него память покрепче моей будет! Но зачем тебе это, не пойму? А я тебе не скажу, внучок, я ж не видала…

Герман обрадовался предложению женщины и, не раздумывая, принял его. Уборщица лишь закивала и, взяв в руки швабру, выпроводила любопытного студента из аудитории. В тот момент Герман поймал себя на мысли о том, что не всё ещё потеряно. Но каждый раз, проходя мимо молчаливой черёмухи, юноша с трудом сдерживал себя, дабы не подойти к ней. Он боялся попасться на глаза её хозяину. Боялся привлекать к себе лишнее внимание.

Прячась в той же аудитории спустя несколько дней, Герман вдруг вспомнил о разговоре с уборщицей. «Нужно снова её поймать и разузнать всё, пока не забыла про меня…» – закралась в его голову мысль. Вдруг он увидел, как мимо дверей прошагал Лёня, что-то весело насвистывая. Гера высунул голову в коридор и, убедившись в том, что Люба спускается по лестнице, выбежал вслед за соседом.

– Не свисти, а то денег не будет! – пробормотал Гера, похлопав Лёню по плечу.

– У меня или у института? – с усмешкой отозвался парень, протянув руку для пожатия.

– Ты какими судьбами в главном корпусе? У тебя же здесь нет занятий!

– А я в библиотеку иду, мне книжонку одну надо раздобыть… – уклончиво ответил Лёня.

– Правда? – удивился Герман. – Неужели за ум решил взяться?!

– Я не для себя, – сказал парень, гордо добавив: – Я для дамы.

– А эту даму, случайно… не Любовью зовут? – осторожно спросил Герман.

– С чего ты взял? – нахмурившись, проронил Леонид.

– А не с ней ли ты приветливо ворковал минутами ранее? – с улыбкой проговорил Герман и перевёл взгляд на смутившегося Лёню.

– Воркуют только голуби, это раз… – со всей серьёзностью начал парень. – А на голубка я совсем не похож, это два. Из нас двоих пернатый тут только ты.

– Я удивлён твоими познаниями в орнитологии… – сказал Герман и прыснул со смеху. – Лёнь, хватит отпираться, я вас видел.

– Так я и не отрицаю, что встретил её по пути в библиотеку. Перекинулись парой фраз, не более. Я спешил, вообще-то.

– Ну да, ну да, спешил он. Как бы не так! – не унимался раззадорившийся Герман. – Она, бедняжка, даже слова вставить не могла в твой бурный оживлённый монолог…

– Так, я не пойму, ты меня прижучить пытаешься? – Лёня остановился и сердито сунул руки в карманы, глядя на Геру свысока прищуренным взглядом.

– Да не сердись ты! Даже не думал, ей-богу! Ты чего хмурый такой?

– Озадаченный, а не хмурый, – сухо констатировал тот и двинулся дальше по коридору. – А ты чего весёлый такой?

– Да так… Потом расскажу. Боюсь сглазить.

– А ты суеверный, но не сломленный? – с усмешкой проронил Лёня.

– Эх, точнее и не скажешь, – качая головой, промолвил Гера. – А что, собственно, за книга тебе нужна в библиотеке?

– Да я с тобой посоветоваться хотел… – почёсывая затылок, начал Лёня. – А чем вообще сейчас, ну, девчонки интересуются? Какими книгами?

– Девчонки? – переспросил Гера. – Я и сам, по правде говоря, не знаю. Ты же в курсе, сейчас туго обстоят дела с хорошими книгами. Да и с журналами тоже. Мне кажется, что того, чем они действительно интересуются, нет в доступности. Книжные магазины вообще завалены непродаваемой макулатурой, не то, что библиотеки…

– Это плохо, – задумался Лёня. – Думаешь, зря я иду в библиотеку?

– Почему зря? Возьми себе что-нибудь почитать! Могу посоветовать какой-нибудь исторический или научно-фантастический роман…

– Да я же говорю, я не для себя беру… – перебил его Лёня, остановившись. – В общем, тут такое дело… Пообещай, что не будешь смеяться!

Герман еле сдержал саркастическую улыбку, прикусив губу, и уверенно кивнул товарищу. Леонид быстро обернулся и, взяв Германа за плечи, отвёл его к окну. Запрыгнув на подоконник, парень нагнулся к Гере и со всей серьёзностью вполголоса начал:

– Один мой знакомый, по совместительству сосед по этажу, поведал мне одну интересную, а главное, действенную вещь! Я сам до этого точно бы не додумался… Там всё до одури просто! Берёшь в библиотеке или у друга хорошую книгу, которая сейчас нарасхват, и ходишь с ней на большой перемене в курилку. Главное, чтобы девчонки видели, как ты увлечённо читаешь, вникаешь в сюжет, вальяжно покуривая папироску и перелистывая страницы, не замечая никого вокруг… Понял? Сначала они обращают внимание на книгу, это как…

– Приманка! – подняв указательный палец, подсказал Гера.

– Точно! А потом обращают внимание на того, в чьих она руках! Только нужно до последнего держать марку, не стреляя глазищами раньше времени…

– И не перелистывать страницы чаще, чем одну в минуту. А то они что-то заподозрят... – понимающе кивнул Герман.

– Конечно! Надо делать вид, словно они для тебя не существуют!

– Это заденет их женское самолюбие… – прищурившись, ответил Гера.

– Думаешь? – напрягся Лёня.

– Так ведь так и надо! В этот момент они и клюют на твою наживку. Для девушек быть незамеченными – это страшнее всего.

– А ты, я погляжу, знаешь в этом толк! – оживился Лёня, расправив плечи и просияв широкой улыбкой.

– Я представляю, как они идут мимо тебя и сворачивают свои длинные шеи, заметив в твоих крепких рабочих руках томик Шолохова, Рыбакова, а может быть, Джека Лондона? А ещё лучше, Хемингуэя или Шекспира! Это же настоящая мужская литература! Только вот в чём беда, Лёня…

– В чём?

– Как ты с ними разговор-то будешь поддерживать? Не зная даже имён главных героев?

– Как откуда? У тебя выведаю! Расскажешь мне по порядку, что и как, кто с кем и там дальше по сюжету…

Лёня не успел закончить фразу, как Герман рассмеялся, зажмурившись и хлопая себя по ноге. Леонид тут же соскочил с подоконника и, озираясь по сторонам, начал шикать на смеющегося юношу.

– Ну вот что ты за человек, а? Просил же серьёзно к этому отнестись! – запричитал Лёня, размахивая руками.

– Как я могу серьёзно отнестись к тому, что ты мне сказал? – держась за живот, отозвался Герман. – А этот товарищ точно над тобой не подшутил?

– Да точно! – обиженно выпалил Лёня. – Он сам, между прочим, так познакомился с одной миловидной барышней со второго курса… Теперь они вместе читают одну книгу на двоих. Чем не романтика?

– Лёнь, не путай романтику с заблуждением! И я тебя сразу разочарую: в нашей библиотеке ничего, кроме учебной литературы да полного собрания сочинений Ленина, ты днём с огнём не сыщешь.

– И что мне теперь делать посоветуешь? – сунув руки в карманы, буркнул Лёня.

– Могу, конечно, из своей библиотеки любезно одолжить один очень ценный экземпляр…– после этих слов лицо Леонида просияло и его ладони сжались в победные кулаки. – Как раз такую барышню, как Любаша, он точно заинтересует!

– Да что вы ко мне пристали со своей Любашей? – опустив руки, сердито выдал Лёня. – Что, кроме неё в институте девок больше нету?

– Вот как ты не поймёшь! Тебе же хочется не просто пескариков ходить ловить, а за раз целую золотую рыбку приманить?

Лёня с недоверием взглянул на Германа и остановился на его хитрой улыбке, осторожно спросив:

– А ты это… точно мне расскажешь сюжет книги? Чтобы я не оплошал перед ней?

Герман уверенно кивнул, отчего каштановая прядь упала на высокий лоб. Он быстрым движением руки убрал её с лица, выжидающе глядя на соседа, который переминался с ноги на ногу. Геру забавила метаморфоза Леонида: из уверенного авантюриста он стал превращаться в робкого и неуверенного в своей затее скромнягу.

– Надо подумать, – наконец, буркнул Лёня. Герман с улыбкой подошёл к нему, собираясь заверить товарища в своей помощи, но вдруг услышал позади шаркающие шаги.

– Так, ребятня, освободите мне лестницу, мне надо тут протереть быстренько… – запыхавшимся голосом сказала женщина. Это была та самая уборщица, с которой Герман разговаривал днями ранее. Улыбка тут же сошла с его уст и внутри всё затрепетало. Он быстро повернулся к Леониду, пробормотав:

– Иди в общежитие, я тебя догоню. Мне нужно самому ещё в библиотеку забежать.

Лёня кивнул и быстро удалился. Герман отошёл от лестницы и, поправив воротничок рубашки, громко поздоровался:

– Здравствуйте! А вы меня помните? Мы с вами…

– А? – громко отозвалась женщина, не поднимая головы от ведра с водой. – Чего ты там балакаешь?

Герман повторил своё приветствие и фразу ещё громче, пока уборщица выжимала тряпку над ведром. Затем она медленно выпрямилась, охая, и наткнулась взглядом на стоящего рядом Геру.

– Внучок, я говорю, отойди с прохода, мне тут, видишь, протереть надо… – суетно начала бормотать она, но неожиданно замолкла и изменилась в лице: – Батюшки! Лицо у тебя знакомое больно… А это не ты меня про черёмуху во дворе анадысь[6] спрашивал?

– Я! Рад, что узнали! – выдохнул Гера. – Так вы не поинтересовались у сторожа, кто её посадил?

– Вот головушка моя седая, а! – запричитала женщина, хлопая себя по бокам. – Вот ведь правду люди бают[7] – старость не в радость! Запамятовала я, внучок!

– Ничего страшного, я подожду, – сказал Гера. – Когда вы сможете у него спросить?

– Тогда нечего нам тут галдеть, давай я быстрёхонько свои дела сделаю, да вместе и спустимся…

– Знаете что, я вам другое предложу! – перебил юноша говорливую женщину. – Я сам тут помою. Мне несложно, а вы передохнёте немного. Только спросите сейчас, пожалуйста.

– Да ты что, а вдруг замараешься! Иль чего хуже: начальство увидит! Ой, а потом мне выговор будет!

Герман молча снял свитер, оставшись в рубашке. Он быстро закатал рукава и взял швабру в руки, попутно приговаривая:

– Не волнуйтесь вы так, все уже покинули этот корпус, никто меня не увидит! Да и мало ли, может быть, я тут что-то пролил!

– И ведь охота тебе за меня батрачить? Неужто так тебе нужно знать, кто это дерево посадил, а? Ладно, твоя взяла! Одна нога здесь, другая там! И тряпку потуже выжимай!

Спустя некоторое время, когда Герман домывал последнюю ступень, он услышал знакомые шаги. Быстрыми, семенящими шажками к нему приближалась уборщица.

– Узнала! – крикнула она ещё издалека. – Черёмуху эту посадили ровно шесть лет назад!

– Кто? – Герман замер, вцепившись в швабру, чувствуя, как гулко забилось сердце в его груди.

– Никитич сказал, что это был студент последнего курса. Кажись, с аграрного хозяйства…

– А имя или фамилию не спросили?

– Внучок, да он сам не знать не знает! Он всех студентов и не упомнит. Сторож ведь появляется чаще всего в не учебное время! Это мне ещё свезло, что сейчас его на месте застала!

– Спасибо вам. Держите швабру, я всё помыл, – Герман чувствовал горький укол разочарования. Он понуро зашагал по лестнице вверх, чтобы взять в руки свитер, пока его голову не пронзила резкая мысль. Он застыл и рывком обернулся к уборщице.

– А он случайно здесь не работает? Этот бывший студент?

– Послушай… А ведь Никитич мне сказал напоследок, что видал его. После выпуска. Право, не знаю, работает ли он у нас или нет, но…

– Благодарю! Вы меня выручили! – радостно выпалил Герман, подскочив к женщине. – Как вас зовут?

– Эээ, Вера меня зовут! Вера Михална! – с оторопью ответила она. – И ты мне помог, внучок! Как тебя зовут-то?

Но Герман уже бежал по тёмному пустому коридору, прижимая растянувшийся свитер к груди. Вера Михайловна покачала ему вслед головой и пробормотала: «Интересное кино. А продолжения, как всегда, не будет…»

[1] Кесслерский лес – природная достопримечательность в Крымской области.

[2] С. Б. Ефетов - советский востоковед и лингвист, доцент Крымского педагогического института имени М. В. Фрунзе.

[3] А. В. Софронов - русский советский писатель, поэт, переводчик и драматург, общественный деятель, журналист. В период с 1953 г. по 1986 г. являлся главным редактором журнала «Огонёк».

[4] Строки из романа А.И. Солженицына «Раковый корпус», написанного в 1963-1966 годах по воспоминаниям о лечении писателя в онкологическом отделении больницы в Ташкенте в 1954 году. Впервые произведение было опубликовано в журнале «Новый мир» в 1990 г.

[5] Деревянная часть курительной трубки.

[6] На днях, недавно, намедни (устар.)

[7] Говорят (устар.)

Глава 6

Симферополь, 11 октября 1957 года

В те короткие дни золотого октября в Симферополь возвратились тепло и южное солнце, в ласковых лучах которого грели свои пёстрые спинки резвые птахи. Пока они не сбивались в стаи и не торопились улетать в тёплые края. Хотя многие певчие пташки уже покидали город, лишая жителей весёлой трели на долгое время. Но зато скворцов с грачами ещё можно было увидеть на улицах городка. Они ещё тревожили своим пронзительным криком засыпающие деревья.

Люди скинули с плеч тяжёлые пальто, пиджаки и тёплые свитера. Земля ещё не успела высохнуть под тяжестью разноцветного ковра, а на небе ускорили свой бег массивные кучевые облака. Порывистый влажный ветер больше не врывался в поредевшие кроны деревьев. Он спустился вниз, чтобы мирно поиграть в догонялки с сухими листочками, рассыпанными под ногами.

Окна деканата были распахнуты, и кабинет понемногу наполнялся ароматами октября: прелой листвы, дымком костра и сладостью спелых яблок. Но Катерина Львовна ощущала лишь ароматные пары чая с бергамотом, увлечённо листая журнал мод «Божур». Её карие глаза внимательно скользили по шубке из каракуля, по элегантному приталенному пальто с воротником из чернобурки и маленькой шляпке карамельного цвета. Катерина закусила нижнюю губу и, сдвинув брови, с сожалением процедила:

– М-да, представителю интеллигенции с моими скромными доходами такого себе не позволить… А жаль, вот эта шляпка смотрелась бы чудненько с моим осенним пальто, – женщина засмотрелась на очередную модель шляпки, но уже с вуалью, и неосторожно сделала большой глоток горячего чаю, тут же обжёгшись. Неожиданно, в дверь настойчиво постучали. Неистово махая одной рукой возле горящих губ, другой она торопливо прикрыла увесистой папкой журнал и выкрикнула:

– Секундочку!

Но дверь быстро отворилась, отчего Катерина наспех попыталась надеть очки на цепочке, но промахнулась.

– Тьфу ты, Поплавский! – откинув очки на грудь, раздражённо констатировала та. – Что тебе вдруг понадобилось в деканате под конец рабочего дня?

– Я тебя отвлекаю?

– Не то, чтобы отвлекаешь… – она медленно убрала папку с «Божура» и потянулась к чашке. – Но я была вовлечена в приятный процесс.

– Ах, вот оно что! – опустив глаза, сказал Герман. – Любуешься моделями одежды из стран социалистического лагеря? Или работами западных модельеров?

– Бог ты мой, из твоих уст это так прозвучало, словно я занимаюсь чем-то неподобающим на рабочем месте… – фыркнула Катерина в сторону племянника.

– Это праздное мужское любопытство, ничего более! – ответил Гера, присаживаясь поближе к тётушке. – Всего один вопрос, и я испарюсь!

– Слушаю, – устремив взгляд на страницы журнала, произнесла Катерина.

– Мне нужны данные о студенте с факультета сельскохозяйственных наук, который окончил наш институт около шести лет назад. И, возможно, который работает у нас…

– А адрес его тебе не выдать? – перебила племянника Катерина Львовна, бросив на него укоризненный взор. – Зачем тебе это понадобилось? И ты не забыл, что я не могу разглашать личные данные студентов, даже окончивших учебное заведение так давно!

– Я понимаю, но… я же не чужой тебе человек?

– Поплавский! – сердито оборвала его женщина. – Что ты себе позволяешь? Да хоть сын родной! Ты догадываешься, чем мне это грозит?

– Знаю. Но ты можешь быть во мне уверена, я никому не выдам эту информацию! Это очень важно сейчас… Я тебя ни о чём никогда не просил…

– Я не понимаю, а зачем, собственно, тебе это нужно? – сложив руки на груди, спросила Катерина, не спуская внимательных глаз с Германа. Тот на минуту замялся, опустив взгляд на дощатый пол.

– Не могу сейчас ответить, – мотнув головой, проговорил Герман. – Пойми же, я доверяю тебе, поэтому… не хочу тебе врать. Я сам не уверен, что это именно тот человек, которого я ищу.

Герман не мог не заметить внезапное замешательство тётушки и, поддавшись вперёд, накрыл своими ладонями её руки:

– Мне больше не к кому обратиться! Обещаю, я расскажу тебе всё, но не сейчас! Если бы я мог, то подарил бы тебе все шляпки этого мира! Или… или настоящее зимнее пальто! Разных цветов и фасонов…

– Вообще-то, я мечтаю о шубке из настоящего котика… Ну или хотя бы о румынках, – кокетливо произнесла Катерина, устремив мечтательный взор к потолку. Но затем она быстро выдернула свои руки из-под ладоней племянника и строго глянула на него.

– Так уж и быть, посмотрю… Но! Не обещаю это сделать быстро, нужно выкроить время…

– Ты не представляешь, как выручишь меня! – выкрикнул Герман, но тут же опасливо втянул голову в плечи.

– Не кричи ты, – шикнула на него тётка, махнув рукой, – не дома! И вообще, теперь ты у меня в долгу. Иди! У меня вон… чай стынет!

Герман учтиво поклонился и быстро выбежал из кабинета. Катерина Львовна задумчиво посмотрела ему вслед и, вздохнув, проговорила:

– И зачем только я во всё это ввязалась? Хотела, чтобы племянник был под присмотром, а теперь он пользуется моим служебным положением.

***

В тот ясный будний день Герман шёл вдоль безлюдной улочки Беспалова неподалёку от института. Он шагал, угрюмо опустив голову, погружённый в нескончаемый поток размышлений. Под ногами шелестели бурые высохшие листья клёна и редкий опад с тополей, а послеполуденное солнце слепило глаза и грело плечи. После обеда выдалась пустая пара, и Герман решил не идти в общежитие, а прогуляться до местного парка, в народе именуемого «Воронцовкой[1]». Его выбор пал на это живописное место не случайно. Геру всегда привлекало природное величие этого лесопарка, который царственно раскинулся на берегу реки Салгир. На его территории можно увидеть оригинальные архитектурные постройки конца 18 - начала 19 веков. Среди пышных высоких деревьев прятался «маленький дворец» графа Воронцова. Его можно узнать по необычной и смелой по замыслу, раздвоенной террасе, ведущей к центральному входу, с лежащими мраморными львами вдоль нижнего пролета лестницы. Фасад дома украшен изящными дорическими колоннами, поддерживающими массивную крышу. Весьма примечательна и усадьба Палласа[2]. С трех сторон она огорожена стенами из природного камня, а цоколь главного входа украшен благородной деревянной балюстрадой. Издалека можно восхититься этим аккуратным одноэтажным зданием с кровлей из оранжевой черепицы и пинаклями – маленькими тонкими башенками, увенчанными фиалами.

Но этиархитектурные памятники радовали глаза местных жителей и туристов, но Геру они вовсе не интересовали. Его восхищение вызывали несколько вековых дубов, росших по всей долине Салгира. Там же рос столетний лондонский платан, посаженный самим академиком Палласом. Только дважды юный Герман решился потревожить своим разговором один из вековых дубов, приютившись у его мощного коренастого подножия. В первый раз величественное дерево поведало мальчику историю своей удивительной жизни, а во второй – сам Гера решился открыть исполину свои секреты. Мальчик признался, что всегда остро ощущал отрешённость и грусть в городе, вдали от первозданной природы. Особенно глубокой осенью. Вместе с увядающей природой словно увядал и он, неконтролируемо и верно. Хотелось забыться в суматохе дней и ворохе учёбы, чтобы не осознавать приближение затяжной и студёной зимы, которая укроет тяжёлым забвеньем леса, городские парки и его собственные плечи. Герман знал, что по весне не все деревья и растения выходят из спячки. Но за вековые дубы он не волновался, так как они пережили больше сотни, а то и тысячи людей. Наоборот, зимой они отдыхали от людей и набирались сил. Но на этот раз юноша грустил не только по причине приближающейся зимы.

Сердце Германа начинало тревожно биться от одной лишь мысли о том, что его творческая работа находится в руках главного редактора известного литературного журнала. Ему казалось, что его статья не готова быть напечатанной в таком авторитетном издании. Перечитывая свою работу раз за разом, он находил в ней новые и новые изъяны. Чем больше он об этом думал, тем быстрее шагал вперёд, словно намереваясь сбежать от этого наваждения.

В тот день он поймал себя на мысли, что ему надоело каждодневно следить за Любой, выпытывая у бедной девушки некие подсказки. «А существуют ли они вообще? И какова вероятность того, что я их уже не пропустил? – думал он. - Не могу больше ей навязываться, выдумывая дурацкие предлоги… Её подруги уже косо на меня смотрят. Глядишь, и сведут нас ненароком. Слухи пойдут по всему курсу... Необходимо менять тактику!»

Правда, однажды между ними состоялся любопытный диалог. Это случилось после того, как юноша «застукал» их с Лёней в коридоре института.

– Мне так неловко перед Леонидом, – призналась Любаша. – Он мне, считай, жизнь спас, а я ему отказала в простой прогулке! Хотела ведь согласиться, а губы сами произнесли «нет».

– Лёня простой парень! Я уверен, что он совсем не обидчивый, – успокаивал девушку Герман. – Правда, он настырный немного. Но ты же не отказала ему в простом человеческом общении?

– Знаешь, я заметила, что в последнее время мне стало очень сложно… выдумывать что-то. Лгать или юлить. Раньше с лёгкостью врала и не краснела! А сейчас словно… мешает что-то. Вот так и тянет меня брякнуть правду!

– А как давно с тобой такая… метаморфоза случилась?

– С конца сентября.

– Получается, после моего дня рождения? – осторожно спросил Гера.

– Ой… – девушка испуганно посмотрела на Геру. – Получается, что так.

После этого разговора юноша ещё больше убедился в том, что яблоко под его подушкой было «отравленным». И что бы случилось, если бы оно досталось ему? Он всё чаще стал задумываться о том, что дедушка словно предвидел этот эпизод его жизни. И плод с кладбищенской яблоньки хоть и не попал в нужные руки, но сберег его от непоправимой ошибки. А вдруг всё так и задумывалось?

В последнее время юношу тревожило и то, что он перестал вести свои дневниковые записи. Ему стало сложно сосредоточиться на единой и плавной мысли. Но он исправно носил в своём портфеле карандаш и тетрадь на случай того, если внезапно его осенит. Гера подолгу сидел за письменным столом в комнате общежития и методично стучал ручкой по пустой странице, словно отгоняя тягостные думы. Застывший взгляд его был устремлён вглубь себя. Иногда ему удавалось написать пару строчек, но затем мысль предательски ускользала, и Гера начинал размышлять в совершенно ином направлении, путаясь в своём сознании, как в дремучем лесу. Даже чтение, которое до этого приносило ему успокоение, больше не увлекало его с прежней силой. Слова матушки о том, что литература – это действенный способ сбежать от реальности в другой мир, словно потеряли свой истинный смысл. Перед глазами Германа будто нарочно то и дело скакали ровные печатные строки, а целая страница книги плыла, сливаясь в серое пятно. Юноша долгое время сидел с открытой книгой и хмурым отрешённым взглядом, чем привлекал внимание дотошного соседа.

– Вот смотрю на тебя, журавль, и понимаю: чтение творит с людьми страаашные вещи! – нарочито обеспокоенным тоном говорил ему Лёня. – У тебя лицо такое вымученное, как будто ты труды теоретиков соцреализма штудируешь.

– Скажешь тоже, я до них ещё не дорос. Я просто сосредоточиться не могу... – сетовал Герман, потирая покрасневшие глаза.

– А мне вот всегда папироса помогала мозговать…

– Не хватало мне ещё за сигареты взяться, – ответил Гера, захлопнув книгу.

– Это у вас сигареты, а у нас – папиросы. Да ты просто всей науки не знаешь! Смотри! Мы крепким ногтем вскрываем пачку «Беломора», вытряхиваем оттуда, значит, папироску, продуваем обязательно, придержав за кончик, а то табак может вылететь напрочь, чиркаем особым образом спичкой, дабы укрыть ее от ветра, прикуриваем – и этот дым таким удивительным образом проникает в легкие, что тут же кровь начинает бежать быстрее, а мысли сразу выстраиваются правильным образом! Или наоборот, неправильные мысли укрепляются в своей неправильности, становятся убеждениями... Но это уже совсем другой разговор. Все благодаря папиросам!

– Поразительно. Прямо не наука, а целая папиросная философия! Но мне её так же не суждено познать, как труды великих теоретиков, – с ироничным сожалением проговорил Герман, с улыбкой спросив: – Сам сочинил? Хоть бери и используй для рекламной кампании.

– Нет, дед любил папиросы. И разговоры. Вот я, малой, с ним сидел, слушал его, на ус наматывал. У меня память, между прочим, не с гулькин нос! Хочешь, стих один расскажу? Наизусть!

– Валяй, – махнул рукой Герман и устроился поудобнее на кровати.

Есть в голосе моём звучание металла. Я в жизнь вошёл тяжёлым и прямым. Не всё умрёт. Не всё войдёт в каталог. Но только пусть под именем моим Потомок различит в архивном хламе Кусок горячей, верной нам земли, Где мы прошли с обугленными ртами И мужество, как знамя, пронесли. Мы были высоки, русоволосы. Вы в книгах прочитаете, как миф, О людях, что ушли, недолюбив, Не докурив последней папиросы[3].

Как только Лёня замолк, в комнате воцарилась тишина. Казалось, оба юноши крепко о чём-то задумались. Герман отрешенно смотрел в потолок, сложив руки на груди, и на его юном бледном лице блуждали тревога и осмысление… Лёня же сидел за столом и неотрывно смотрел в окно, подперев небритый подбородок. Перед ним стояла консервная банка, служившая пепельницей, и остывший чай без сахара. На загорелом Лёнином лице застыла грусть, а глаза медленно моргнули и закрылись, дабы удержать в своей холодной синеве скупую слезу. Вдруг Герман вскочил со скрипучей кровати и, словно повинуясь неведомой силе, подбежал к столу. Леонид еле успел убрать кружку с пепельницей. Он молча и растерянно наблюдал за тем, как его сосед нервно листает тетрадь в поиске чистой страницы, а затем берётся за ручку. Лёня, нахмурившись, произнёс:

– Ты стих, что ли, записать хочешь?

Герман мотнул головой и молча продолжил писать. Ручка в его правой руке плясала, не отрываясь от бумаги, а глаза, не моргая, бежали за строкой. С минуту Гера наспех писал, а затем взглянул на Лёню. Его ореховые глаза цепко впились в его вытянувшееся лицо, словно гадая о чём-то. Леонид, в свою очередь, нервно сглотнул и, быстро хлопая глазами, с подозрением глядел на соседа. Юноша вдруг моргнул и вернулся к письму. Ещё через минуту он наконец захлопнул тетрадь и, откинув ручку, устало облокотился на стол. Он будто превратился в марионетку, нити которой ослабил кукловод.

– Хорошая у тебя память, Лёнь, – тихо отозвался Гера, отстранённо глядя в окно. – А я почти не запоминаю стихов… Только даты, имена или исторические факты. Я же с двумя учителями вырос.

– А мне эти строки в память врезались знаешь почему? Потому что отец мне их рассказал перед смертью.

– Твой отец писал стихи? – спросил Герман, переведя на Лёню удивлённый взгляд.

– Нет. Мой отец воевал. А стих этот ему рассказал политрук их роты, с которым служили в одном пулемётном полку. Он в этих строках свою смерть предсказал.

– Прости, не знал, – ответил Герман, отведя глаза. Он вспомнил и о своём отце. Юноша хотел сказать, что война сделала и его безотцовщиной, но, взглянув на мрачного Лёню, решил не поднимать больную тему. Немного погодя Гера бодро заговорил:

– Если у тебя память хорошая, то давай пройдёмся по западному фронту? Покуда там без перемен. Не передумал ещё?

Лёня повернулся к Гере, и на его губах заиграла благодарная улыбка:

– Ты же знаешь: к знаниям всегда готов!

Сидя спустя пару дней на отдалённой лавочке в Воронцовском парке, Герман держал в руках тетрадь, в которой в тот вечер записал строки: «Всё началось не со дня моего девятнадцатилетия, а с поступления в институт.«Врага» надо искать среди людей, с которыми меня свела судьба совсем недавно. Иначе быть не может… Тётушка что-то знает, но упорно молчит. Почему? Нужно спешить, иначе все деревья, которые могут помочь мне, впадут в долгую спячку. Сны лучше записывать сразу, иначе я забываю важные детали или фразы. Нужно на время отойти от людей и вернуться в мой мир. Но как быть с Любой? Возможно, с ней мне может помочь Лёня? В то время, пока она не под моим присмотром, за ней сможет приглядеть он? Если она больше не может врать, то точно проболтается… При любом раскладе медлить нельзя». Герман раз за разом перечитывал эти торопливые строчки, словно они были написаны не его рукой. Он оторвал пытливый взор от тетради и вгляделся в зеленоватую неподвижную гладь реки. Вода у каменистого берега была усыпана разноцветьем опавших листьев. Осень заботливо укрывала не только землю, но и водоёмы. Среди ещё бодрствующих деревьев, покрытых живописной росписью, Гера ощущал себя не столь одиноко. Но в этот раз он был растерян. Иногда он отвлекался на редких прохожих: на одиноких курящих мужчин, на шумных школьниц на том берегу и дам в цветастых джемперах на высокой резинке. Его взгляд скользил по их спокойным и беспечным лицам, по стройным фигурам, мимолётным улыбкам, а тонкий слух улавливал разговоры и смешки. На мгновенье Герману страстно захотелось стать их частью, превратиться в обычного «глухого» прохожего, который наслаждается осенним погожим днём. Который бесцельно бродит по парку, жмурясь не то от яркого солнца, не то от папиросного дыма, важно заведя руки за спину. А может быть, он будет ждать кого-то? Кого-то, кто тихонько подкрадётся к нему со спины и, прильнув всем телом, закроет ладошками глаза, тихонько прошептав на ухо: «Угадай, кто?» А он улыбнётся и поймает эти ладони, как сделал незнакомый парень вдалеке, за которым Герман неотрывно наблюдал. И тут его губ коснулась искренняя улыбка, наверное, впервые за всё это беспокойное время.

«Почему ты грустишь?» – неожиданно раздалось со спины, отчего Герман вздрогнул. Он отложил тетрадь на край лавки и обернулся.

«Я здесь. Мои ветви почти касаются земли...» – после этих слов Герман наткнулся взглядом на одинокую плакучую иву. Она стояла особняком от посадки деревьев и стайки оголённых кустарников. Её тонкие янтарные ветви напоминали длинные бусы и переливались на ярком солнце, заставляя щуриться от одного взгляда на неё. Бесспорно, золотая ива была украшением этого места. Герман взял свою тетрадь и присел рядом с деревцем на пустой портфель.

– С чего ты взяла, что я грущу? Я же сидел к тебе спиной.

«Обычно на этой лавке так долго не засиживаются… По моим наблюдениям, счастливым людям на месте не сидится. Им некогда грустить».

– А по моим наблюдениям, счастье – явление эфемерное. Мне просто захотелось побыть одному, – опустив голову над тетрадью, произнёс Герман. Он водил карандашом вверх-вниз, рисуя длинные ветви ивы, чтобы спрятать от прохожих своё лицо.

«А я бы всё отдала, чтобы испытать это мимолётное человеческое чувство», – молвила ива. Рука Германа остановилась, и он медленно поднял голову. Ранее он не слышал ничего подобного ни от одного дерева или растения. Обычно они не завидовали людям и не желали оказаться на их месте. Многие древесные считали человеческую жизнь ничтожной и тлетворной. Юноша замолк, не решаясь спросить причину такого необычного желания представительницы ивовых. Но деревце невозмутимо продолжило:

«Я помню, как сидела на той же лавке, что и ты, вместе с моей мамой, сёстрами и братом. В середине жаркого июня 1941 года… Я была такой непоседой. Всё время вертела головой и качала ногами, так как не доставала ножками до земли. Я помню, как меня это забавило и одновременно злило. Сёстры с мамой касались земли, а я – нет. Я была младшенькой в семье... Что ж, зато теперь я касаюсь земли неотрывно».

Герман заворожённо слушал спокойный и размеренный голос ивы, не в силах произнести ни слова. На его памяти ещё ни одно растение не делилось с ним воспоминаниями о человеческой жизни.

– А что ты ещё помнишь? – Герман не узнал свой изумлённый голос. Он отложил тетрадь и всмотрелся в склонившиеся над ним золотистые ветви. Не веря своим ушам, он искал среди них сидящую на суку маленькую притаившуюся девочку.

«Много всего… Мы хотели поехать тем летом в Николаевку к моей бабушке, потому что я сильно тосковала по морю. Но в начале июля всё страшным образом изменилось. Помню, как мои сёстры спешно собрались и ушли из дома. Мама сказала мне, что они станут медсёстрами, чтобы помогать людям. Я тоже хотела пойти вместе с ними, но мама меня не пустила. А папа с братом однажды перестали появляться дома. Иногда они приходили, но мама сразу отправляла меня спать. Но я не засыпала. Я подглядывала за ними в дверную щель и долго рассматривала их уставшие, грязные лица. Родные лица. Но в те моменты я их не узнавала. Я даже не помню, о чём они говорили, но моя мама была немногословна. Она каждый раз передавала сумки с вещами и домашней едой. И каждый раз они прощались, почти не обнимаясь. Мне казалось, что если бы она тогда заключила в свои объятия папу или брата, то уже не отпустила бы никогда в жизни. Я боялась спрашивать, что происходит… Боялась услышать страшную правду. Но ещё сильнее боялась сделать маме больно. Она оберегала меня всё лето. Лишь однажды мама сказала мне: «Надо быть сильнее, дочка. Нам обеим. Ничего не бойся, и делай так, как я скажу. Будешь теперь дома за главную!» Я помню, как её слова одновременно напугали меня и заставили гордиться. А потом… потом я перестала видеть и маму. Чуть позже я поняла, что она заменила папу у рабочего станка на заводе».

Ива замолкла, словно переводя дух. Герман неподвижно сидел, боясь проронить хоть слово. Его сердце ускорило бег, а в горле пересохло. Он оглядел небольшую набережную неподалёку. По ней по-прежнему неторопливо прогуливались люди, наслаждаясь бабьим летом. Они словно не замечали ни наблюдавшего за ними Германа, ни красивую раскидистую иву в центре поляны. Недолго думая, Гера встал и, нагнувшись, нырнул в золотой купол ивы. Ему захотелось спрятаться от людей, не подозревающих, что творилось в его тревожно бьющемся сердце. Он присел на сырую землю, прислонившись спиной к стволу, и прикрыл глаза. Ещё отчётливее он услышал вкрадчивый голос сверху:

«Прости. Я заставила тебя грустить пуще прежнего. Я не желала расстраивать тебя».

– Тебе не за что извиняться. Я выслушаю тебя. По крайней мере, это меньшее, что я могу для тебя сделать. Ты слишком долго была не услышанной.

«Это правда. Ещё никто не отвечал мне. Наверное, это и есть счастье?»

Герман не знал, что ей ответить. Он вздохнул и открыл глаза. Немного подумав, он сказал:

– Что для человека счастье, то для дерева – пустой звук. А что для тебя теперь счастье?

«Для меня счастье – это увидеть моих сестриц, братца и родителей. Хотя бы издалека… Память о семье – это единственное, что у меня осталось».

– Память как якорь… – задумчиво произнёс Герман. – Для человека воспоминания – это одновременно наказание и награда.

«Потому что человеческое сердце – не деревяшка. Оно бьётся от страха или счастья, сжимается от боли или от любви. Воспоминания делают человека сильным и слабым одновременно. А меня они питают. Только воспоминания помогают не забыть о той, кем я была. Но есть то, о чём я мечтаю позабыть. Но не могу… Как бы ни старалась».

– О чём? – с опаской спросил Герман.

«Ты точно хочешь это знать? Уж поверь, мне не станет легче, если я этим поделюсь с тобой…»

– Не беспокойся о моих чувствах. Говори, – решительно молвил юноша, чувствуя, как стучит в висках.

Немного погодя, под крики резвящихся детей, мирный говор граждан и перекличку птиц, ива начала свою страшную исповедь:

«Я отчётливо помню тот день. И вопреки всему, он был самым страшным за всю мою маленькую жизнь. Я помню, как весь город разом замолк, погрузился в тишину. Даже птицы, и те перестали петь. Собаки забились под кусты городского сада. Не слышно было ни единого голоса – люди спрятались по домам, опасливо выглядывая в окна. Лишь одинокий сумасшедший старик, размахивая руками, бежал от Феодосийского моста в сторону базара и бессвязно что-то кричал. А навстречу обезумевшему старику, грохоча металлом по булыжной мостовой, надвигались танки с черным крестом на броне. За танками, словно шакалы, пригнув головы и держа автоматы наперевес, появились чужие солдаты. За несколько часов некогда солнечный и веселый городок постарел, померк и принял удручающий вид. Пришлые солдаты молниеносно заняли брошенные здания и начали грабить. Моя мама спрятала меня в пустой сундук и велела молчать, во что бы то ни стало. Я дрожала, а сердце билось так, что стучало в ушах. Я боялась, что она больше не вернётся. Не помню, сколько так просидела, но время тогда для меня остановилось. Только на ночь я выходила из своего укрытия. Мама сторожила мой сон, сидя у кровати каждую ночь. Наготове. А с рассветом уходила на завод, давая мне наказ сидеть тихо и заниматься домашними делами. Так мы и существовали в первые дни оккупации. Но так продолжалось недолго… Враги почуяли власть и начали расстреливать мирных граждан. Город надо было подчинить, а население запугать. Мама запрещала мне выходить на улицу, ведь для устрашения они вешали людей на деревьях и столбах. Вешали тех, кто укрывал неугодных, опаздывал на работу или просто косо смотрел в их сторону. Однажды они расстреляли маленького мальчика за то, что тот шёл по улице и распевал пионерскую речёвку. А другого мальчика повесили за то, что он сорвал при них абрикос, чтобы принести домой. А примерно через неделю оккупации мама не пришла домой… Я просидела несколько дней дома и тихо плакала, боясь даже выглянуть в окошко. Я готова была вытерпеть всё: голод, страх, холод, бессонные ночи, лишь бы она вернулась. Однажды я услышала шаги в сенях и спряталась в сундук, перестав дышать. Я думала, что за мной пришли враги. Но это оказалась наша соседка, тётя Това. Она забрала меня к себе. Хоть она меня не прятала, не кормила, не жалела, но я благодарна ей за правду. Когда я спросила её, где моя мама, тётя Това мне ответила: «Из оккупированного города твоя мать не могла уйти живой. В стране идёт война! Сейчас не время плакать, а время бороться! Я знаю, что ты должна сейчас учиться в школе, жить, радоваться, гулять с ребятишками по родному красивому южному городку. Но судьба распорядилась так, что придётся повзрослеть и позабыть юношеские забавы и игры. Придётся бороться!» После её слов меня, семилетнюю девчушку, словно бросили в ледяную воду. Как котёнка. Словно дали хорошую оплеуху. Я разом осознала, где мои сёстры, брат и отец. Где может находиться моя мама. Эта оплеуха была оглушительной, но зато отрезвляющей. Моя жизнь изменилась в конце июня того года, а осознание происходящего пришло только сейчас. И я осознала, что каждый новый день мог стать для меня последним…

Соседка научила меня шить и вязать, потому что была глубокая осень, а они забрали не только её сыновей, но и тёплые вещи из её дома. Даже старые матрацы. Помню, как не было даже простой ткани, и мы сшивали лоскутки колючей мешковины, заменяющие нам одеяла. Я научилась готовить из того, что было, тёте Тове удалось припрятать немного пшена и овощей с огорода. Но я помню больше голодных дней, нежели сытых. Мы выживали тихонько, не смотрели в сторону солдат, не говорили с ними, не перечили, старались не попадаться на глаза. Мы подчинялись новому порядку. Хотя порядком это никак назвать нельзя. Тётя Това каждый божий день ходила на работу и брала меня с собой. Вскоре стало ясно, что немецким солдатам не хватает жилья и пропитания в городе. И враг решил очистить Симферополь от части населения, чье жилье будет отдано солдатам…. Никогда не забуду оглушающие удары в дверь на рассвете, от которых затрясся весь дом и посыпалась штукатурка. Я помню большие и испуганные глаза тёти Товы, которая что-то быстро и невнятно шептала мне, выдёргивая меня из кровати. Она пыталась спрятать меня за печку. Но не успела. Она слёзно уговаривала вошедших немцев не трогать меня, кричала, что я не причём, что я не крымчачка[4]. Но один из них что-то громко выкрикнул на своём языке и сбил её с ног одним ударом кулака… Всю дорогу она прижимала меня к себе и просила прощения, говорила, что хотела меня сберечь. Она тогда ясно осознавала, что нас везут на казнь. А я не могла вымолвить ни слова. Я тряслась и жалась к ней в ответ, а моя макушка вся была мокрая от её нескончаемых слез. Несколько дней нас продержали без еды, воды и белого света в каком-то душном и тесном сарае. Я много спала у тёти Товы на коленях, а она тихонько напевала какую-то песенку на татарском языке. Казалось, она смирилась. Или просто не могла больше плакать. В ночь перед смертью мне приснилась мама… Я протягивала к ней руки. И кажется, плакала.

Когда распахнулись ворота, то началась давка и суматоха. Тётя Това крепко держала меня за руку, но в один момент моя ладошка выскользнула и… мы потерялись. Затем нас, как овец, затолкали в кузов автомашины и долго куда-то везли. Только потом я поняла, что это была восточная окраина города. Здесь нас, обреченных, выталкивали из авто и подводили к краю глубокого противотанкового рва. Солдаты смеялись и толкали дулами автоматов нам в спины. Споткнувшихся избивали и поднимали пинками. Кричащих от страха и холода детей били прикладами в голову. Других же отбирали у матерей и мазали им губы чем-то таким, отчего они тут же затихали. Обезумевшие люди поднимали руки к небу, прося у Бога защиты. Кто-то тихо шептал слова молитвы, кто-то в истерике падал на колени, кто-то молча смотрел в землю. А я только тихо шептала: «Мамочка, спаси». И тут… раздался страшный автоматный залп. Следующая очередь слилась в единый вой со стонами и криками. Я только зажмурилась и затаила дыхание, как перед прыжком в воду. И… все смолкло. На несколько секунд весь мир остановился и замолк. И вместе с ним, моё сердце. Не слышно было лающей немецкой речи, не слышно было гула машин на шоссе. Не слышно было ни стона. Души умерших поднимались в небеса... А моя душа осталась здесь. Меня звали Маша, мне шёл восьмой год».

Когда ива затихла, Герман уже не мог сдержать своих слёз. Внутри его всё клокотало, ныло и болело. Он зажал рот ладонью, опустил голову на грудь, зажмурился и тихо плакал. Только плечи его изредка вздрагивали. А вокруг по-прежнему светило солнце, гудели люди, кричали птицы. Неожиданно порыв сильного ветра ворвался в золотую крону ивы, и ветви её заискрились и взволнованно зашелестели.

«Прошу, только не плачь! Ты живой, юный, сильный и красивый! В твоей жизни нет бед и несчастий. Сейчас не время плакать, а время жить! Время учиться, радоваться, творить, влюбляться. За нас двоих. Слышишь? Как твоё имя?»

– Герман, – прошептал юноша мокрыми губами.

«Герман… Я буду каждый день о тебе вспоминать с теплотой. Пока не забудусь крепким сном. Уже очень скоро…»

– Позволь мне задать тебе последний вопрос. Ты помнишь, где ты жила в Симферополе?

***

Вернувшись в общежитие, Герман не застал в комнате Лёню, чему был несказанно рад. Он обессиленно рухнул на кровать, лицом в подушку и притих. Юноша чувствовал, как мертвецки устал. Но зато прежние мысли и вопросы, терзавшие его, больше не гудели в голове. Всё, что до этого казалось ему непоправимым, запутанным или фатальным, больше не имело над ним никакой власти. Маша была права: в его жизни не было бед и несчастий. Фашисты не дошли до его деревни, не отобрали у него мать. С войны возвратился отец. Хоть и ненадолго… Гера как сумел, но успел попрощаться с ним. Он не хлебнул и половины того, через что пришлось пройти маленькой беззащитной душе. Казалось, что у подножия плакучей ивы Герман оставил все свои сомнения, тревоги, отчаянье и страх. Он выплакал всё, что тяготило и отравляло его. Теперь все думы Геры заняла девочка Маша, душа которой была заключена в старой раките. Он размышлял о том, как ей можно помочь. Как можно облегчить её участь.

Тут он рывком сел на кровати и потянулся к портфелю, достал оттуда тетрадь и схватил ручку с полки. Несколько секунд он всматривался в пустой листок, пытаясь собраться с мыслями. Или набраться смелости. Вскоре он начал писать… Гера записывал всё, что услышал от ивы, стараясь не упустить ни единой мелочи. Когда уставала кисть руки, он быстро тряс ею и принимался заново за письмо. На глаза снова наворачивались слёзы, но он быстро вытирал их и, закусывая губу, упорно продолжал писать. Когда, наконец, он поставил последнюю точку, то вырвал листки из тетради и быстро сложил их треугольником. Затем засунул письмо в наволочку и лёг на подушку. Завтра он намеревался отправиться по адресу, который дала ему Маша.

***

Симферополь, 15 октября 1957 года

Ещё издалека взору Германа предстал аккуратный домик, который описывала ива. Он сразу узнал его по плоской кровле, кирпичной трубе и высокой деревянной лестнице, оплетённой густой цветастой паутиной девичьего винограда. Со временем крыша дома обветшала, в трубе образовались дыры, а время стёрло с оконных рам краску и побелку со стен, обнажив старый потрескавшийся кирпич. Садовая клумба под лестницей совсем заросла и зачахла. Она потеряла всю свою пышность, цвет и аромат. Октябрь обнажил и маленькую рябинку под окном, оставив на ней лишь ярко-красные гроздья-бусины.

Юноша шёл к дому с замиранием сердца. Он не знал, что скажет его жильцам. А вдруг в доме уже давно никто не живёт? С первого взгляда могло показаться, что домик заброшен. Гера всмотрелся в мутные стёкла, за которыми виднелась белая занавеска с красными пятнами. Это были размытые бутоны роз на потёртой ткани. Юноша замедлил шаг и взглянул на облупившуюся деревянную дверь. Глаза не наткнулись на увесистый замок. Но от этого легче не стало. Он остановился поодаль от дома, не решаясь идти дальше. В руках он сжимал конверт без обратного адреса, а в голову вдруг закрались сомнения. «Правильно ли я поступаю? – как пуля, влетела в его висок коварная мысль. - Я могу разбередить старую рану этой семьи. Но, в конце концов, они вправе знать, что произошло с их сестрой и дочерью! Если только они сами живы. Если только…»

– Сынок, ты али заблудился? – послышался дребезжащий старческий голос позади. Герман обернулся, спрятав за спину конверт.

– Э-э, нет! – как можно увереннее выдавил из себя Гера. Он оглядел незнакомца с ног до головы: блёклый берет, низко надвинутый на самый лоб, старенькая расстёгнутая фуфайка, редкая седая бородка и почти беззубый рот. Мужчина тоже держал руки за спиной, словно пряча что-то, и выжидающе смотрел на Геру.

– Тебе какой домик-то нужен? – спросил мужчина.

– Вон тот, – кивнул Герман в сторону нужного дома и решился спросить: – А вы не знаете, кто там сейчас живёт?

– Кудина со своим отцом, – быстро ответил старик и, усмехнувшись, добавил: – Как же так, идёшь в гости и не знаешь к кому?

– Я лично с ними не знаком. Мне просто нужно им кое-что передать… – замявшись, начал Гера, но губы сами произнесли: – Весточку от Маши, от младшей сестры. Она пропала без вести в сорок первом.

– Благое дело… – кивнул мужчина, поправив берет сухоньким кулачком. – Тогда ступай, покуда они ещё дома. Ступай, ступай…

Герман поблагодарил мужчину и, повернувшись, быстрым шагом направился к дому. Он уже занёс кулак для стука, как что-то заставило его обернуться. Вдалеке юноша увидел старика, который медленно шёл вверх по безлюдной улице, опираясь на трость. «Где я мог его видеть?» – пронеслось у него в голове. Но Гера быстро отогнал от себя непрошеные мысли и громко постучал три раза. На его костяшках осталась бурая крошка от краски. Но зато в голове больше не осталось сомнений. Через некоторое время дверь отворила миловидная девушка с длинной растрёпанной косой. Её зелёные глаза растерянно смотрели на пустую улицу. Она несмело выглянула, ступив босой ногой на порожек, и наконец, наткнулась взглядом на помятый конверт под ногами.

В это время Гера шагал по направлению к автобусной остановке. Он думал о том, что почувствуют отец и сестра, прочитав письмо от Маши. В нём он решился написать несколько строк и от себя: «Приходите почтить память Марии в Воронцовский сад. Найдите там одинокую плакучую иву у центральной лавочки напротив набережной. Это не её могила, но душа Маши всё ещё теплится там».

***

Герман был единственным студентом, который с нетерпением ждал возвращения Чехова из командировки. В его отсутствие значительно расслабились коллеги и подопечные в том числе. Катерина Львовна покидала рабочее место раньше обычного, а в обеденные перерывы могла себе позволить полистать журналы мод и насладиться «профессорским чайком». Студенты же могли себе позволить иные вольности. В свободные часы, которые молодые люди могли посвятить учёбе, чаще всего они сбивались в беспечные стайки и прогуливались неподалёку от института. Студенты наслаждались последними деньками уходящего бабьего лета: ели сливочное мороженое и пили сладкий «Дюшес». Герман почти каждый день забегал в деканат, чтобы повидаться с тётушкой и узнать у неё новости о загадочном студенте и заодно спросить о возвращении профессора.

– Как к себе на работу ходишь, Поплавский, – с досадой восклицала Катерина при виде племянника. – Скоро буду кабинет на замок запирать!

– Я знаю, где ты живёшь, – недолго думая, отвечал Гера. – И знаю, что мне незачем таскаться к тебе каждый день, но…

– Не можешь усидеть на месте, знаю! Тысячу раз уже слышала, – махая рукой, говорила она. – Платон Николаевич будет через неделю, а вот со студентом куда сложнее. Ты знаешь, сколько мальчишек окончило факультет в тот год? Я тебе должна фамилии каждого из них назвать? И нет, ни один из них у нас не числится среди работников или аспирантов.

– А как же тот факт, что один из них посадил черёмуху во дворе?

– Это мне ничем не помогло, – отрезала Катерина. – О таком не пишут в личных делах, понимаешь?

– Я уверен, что он бывает в институте, – с напором ответил Гера, чем вызвал лишь недовольство тётушки.

– Может быть, ты мне скажешь, наконец, зачем тебе понадобился этот, прости господи, садовник?!

Герман со свистом вздохнул и обречённо молвил:

– И сам не знаю.

Лёня с переменным успехом продолжал походы с Ремарком в общую курилку. Он зажимал дымящуюся папиросу зубами и, прищурившись, читал между строк, время от времени бросая короткие быстрые взгляды, проверяя тем самым обстановку. Один раз к нему подошёл однокурсник и, кивнув на книжку, спросил:

– Дашь почитать?

– Занято. На следующей неделе Воробьёву отдаю со второго этажа.

– Ты за неделю книжку осилишь? – вскинув брови, удивился парень.

– А то! – горделиво воскликнул Лёня. – Это ж дефицит! Надо читать, покуда не отобрали.

За пару дней Лёне без труда удалось завязать диалог со многими словоохотливыми курильщиками, но, к его сожалению, это были юноши. Девушки с любопытством посматривали на читающего Леонида, но не подходили. Со стороны этот плечистый парень казался им суровым и строгим, а книга Ремарка о войне добавляла ему загадочности и серьёзности. При «чтении» Лёня часто хмурился, усердно делая вид, что с головой погружён в сюжет. Многие попросту боялись отвлекать его от захватывающего чтива. Но всё-таки среди сторонних наблюдателей нашлась одна девушка, которая не постеснялась к нему подойти.

– Здравствуй, Лёня! – звонкий девичий голосок оглушил Леонида.

– Приветствую… Люба, – растерянно ответил Лёня, убирая книгу от лица.

– Ты читаешь Ремарка? – спросила она, рассматривая книгу. – Погоди, это же… «На Западном фронте без перемен»?

– Конечно, – гордо подтвердил тот.

– А можно мне взглянуть?

Лёня без задней мысли отдал девушке книгу, поглядывая на ребят, которые, стоя неподалёку, с интересом глазели на пару издалека. Люба в это время деловито открыла книгу, пробежав серьёзными глазами по титульному листу, и медленно начала её листать.

– На какой странице остановился? – спросила она, не глядя на парня.

– На какой странице? – задумчиво переспросил Лёня. – Так-с, где-то на двадцатой странице… Как раз на том моменте, когда Пауль со своими товарищами идёт к раненому однокласснику. Они же вчетвером попали в одну роту… Представляешь, из ста пятидесяти человек во всей роте осталось всего тридцать два! И призваны были не только вчерашние школьники, но и простой люд: крестьяне, рыбаки, ремесленники всех возрастов! В основном, конечно же, совсем юные и неоперившиеся. Они ж о войне ничего не знали толком… Только слышали. И то, либо из уст старших, либо из художественных книг. А знаешь кто их агитировал пойти добровольцами на войну? Их учитель! То есть классный наставник. В общем, человек, к которому они прислушивались! Имя ещё у него такое дурацкое… Кан… Канта… Кантопек! Или Канторёк. Эх, одурачил он ребят и забил им головы своими патриотическими речами… Из-за него первым погиб, кажется… Йозеф! Он ведь совсем не хотел воевать. И я его понимаю! С одной стороны, надо было отдавать долг родине, а с другой стороны – это как голову добровольно положить на плаху. Так-с, а на чём я остановился? А ты чего смеёшься-то?

– Это ты всё узнал, даже не дочитав до середины? Ты же почти весь сюжет книги пересказал!

– Да? – удивлённо спросил Лёня, почёсывая затылок. – Ну не весь, я концовку же не знаю.

– Признавайся, кто тебя посвятил в сюжет? Герман? – с улыбкой спросила Люба, закрыв книгу. И тут Лёня осознал, что ещё никогда не был так близок к провалу. Даже второй экзаменационный билет дался ему легче. По крайней мере, ему не приходилось врать перед экзаменатором. На его блестящем выпуклом лбу появилась испарина, а глаза забегали по земле в поисках ответа.

– А как ты узнала, что я с ним обсуждал книгу? – пошёл в наступление Лёня, облокотившись на бетонные перила. Наверное, чтобы не упасть.

– Так я ему её и подарила! Это же моя книга была, Лёнь. Я просто никак не ожидала увидеть её в твоих руках.

– Почему не ожидала? – нахмурился Лёня и вскинул голову, скрестив руки на груди.

– Ты не похож на человека, который интересуется литературой.

– Плохо, значит, меня знаешь! – с обидой в голосе произнёс тот.

– Не спорю,– сказала Люба, опустив глаза.

– Может быть, это пора, наконец, исправить?

Недолго думая, Любаша согласилась. Разговор с девушкой оставил странное послевкусие: Лёня не мог понять, можно ли считать согласие Любы признаком того, что его манёвр удался? Он с нетерпением ждал момента, когда сможет поделиться с Герой впечатлениями о диалоге в курилке. А ещё - как задаст ему трёпку за то, что тот не сказал ему, чья была книга на самом деле.

Но в комнате общежития Германа не оказалось.

***

В тот день Гера спешил к плакучей иве в Воронцовский парк. Ему неистово хотелось застать её ещё бодрствующей, чтобы узнать, приходили ли к ней родные. В его сердце теплилась надежда на то, что их свидание, вопреки всему, но состоялось. Помимо этого, Герману хотелось поговорить с ней ещё разок. Ему запала в душу история Маши и она сама.

На этот раз юноша отправился в путь не от института, а от дома матушки. В последнее время свободные от учёбы дни он старался проводить в родных стенах.

В тот день он обнял мать едва ли не с порога. Обнял необычайно крепко и с благодарностью, чем вызвал лёгкое недоумение у Софьи.

– Случилось чего? – взволнованно спросила она.

– Неужели что-то должно произойти, чтобы я по тебе соскучился? – восклицал Гера. – Ты же у меня одна. О Боже, а пахнет кааак… Показывай скорее, что ты наготовила!

– Ой, да как обычно! – смущённо махала она руками.

Софья Саввовна каждый раз готовилась к приезду сына как к празднику. Накрывала стол, на котором обязательно стояли любимые блюда Геры: печёная картошечка с укропом, крымский салат с жареными грибами и фасолью да пышные оладушки с домашним повидлом. Единственное, что менялось, так это шали или платки на её плечах, которые Софья заимствовала у Катерины. Её «выходной наряд» всегда оставалось неизменным: длинное синее платье с отделкой белым шнуром и сутажной вышивкой. Герман знал, что это было её единственное платье, которое она берегла ещё со времен Ялты. Но ему хотелось, чтобы матушка не довольствовалась малым.

– Ох, да куда ж мне ходить в этих нарядах? – отшучиваясь, говорила Софья. – Мне и в этом хорошо! Зато не полнею с годами. А то не замечу, как перестану влезать в своё любимое приталенное платьице.

– Отсутствие торжественных мероприятий – ещё не повод отказываться от нарядов. – отвечал Гера. – Вот накоплю деньжат и пойдём выбирать тебе обновку. И не желаю слышать никаких возражений!

– И много ты накопишь со своей стипендии, а? Ты лучше ешь давай, вон как щёки впали. И вытянулся весь… Вас там что, не кормят?

Герман отшучивался тем, что делит комнату с вечно голодной и шумной чайкой по имени Лёня, которая отбирает еду.

– Эта особь весьма прожорлива и криклива. Особенно по утрам. Но, к счастью, не агрессивна. С радостью идёт на контакт и обладает неуёмным любопытством. Также наивно полагает, что я – из семейства журавлиных. Хотя чайки ведь не особо умные птицы, верно?

Но при этом Гера напоминал матери о том, что нужно делиться, ведь она сама его учила этому с детства. Софья звонко смеялась, запрокидывая голову, и одобрительно кивала, кутаясь в вязаную шаль.

Уходя, Гера скрыл от матери, что собирается наведаться в парк. Попрощавшись с ней, он запрыгнул в быстро подъехавший автобус и устроился в самом конце у окошка. Всю дорогу юноша клевал носом, каждый раз озираясь по сторонам в страхе пропустить свою остановку. Гера уже проехал большую часть пути, как к нему обратилась пожилая женщина:

– Мальчик, помоги мне сумки с рынка до дому донести? Поясницу прихватило, сил моих нет… А я тебя угощу домашним вареньицем!

Герман согласился, бодро подхватив обе авоськи.

– Дорогу только покажите!

Они вышли на улице Лесхозной и двинулись в сторону Битака[5]. Гера плохо знал эту местность с россыпью низеньких домиков и частым пересечением узких пустынных улочек. Но он точно знал, что от Воронцовского парка они уходили всё дальше и дальше. Солнце стремительно опускалось за горизонт, и глубокое синее небо без просветов нависло над ними. В потёмках женщина шла медленно, сильно подавшись вперёд и шаркая ногами в старых калошах по каменистой дороге. Гера её не торопил, неспешно шагая рядом. Он старался запомнить дорогу.

Когда они свернули в переулок Ближний и стали углубляться в частный сектор, октябрьские сумерки окутали извилистые улочки сизой дымкой, и все домики стали похожи друг на друга.

Где-то вдалеке угрюмо залаяли собаки и послышались отголоски мужского говора. В прохладном воздухе запахло кострищем, дорожной пылью и гнилой тыквой. Бабушка всё сетовала на больную негнущуюся спину, ноющие суставы и опухшие ноги. После войны она осталась совсем одна и ей некому было помочь по хозяйству. А выживать как-то надо было.

– Пока живы молодые, старикам нечего бояться, – отвечал ей Герман.

– Всё, почти дошли! Вон мой дом, уже виднеется… – наконец сказала женщина, ускорив шаг. Они подошли к крыльцу, и старушка пригласила Геру домой, дабы отблагодарить его горячим чаем с домашними пирожками.

– Ничего не нужно! Только скажите, как мне теперь до парка дойти.

– До какого? Который на горе, что ли? Ааа, до Салгирки… Неужто по темени такой пойдёшь?

– У меня там дело срочное…– начал Гера, но, заметив понимающую улыбку на лице незнакомки, замолк.

– На свиданку, небось, спешишь? Ой, это дело молодое, нужное! Тогда не смею боле задерживать!

Герман лишь вынужденно кивнул и, внимательно выслушав бабушку, отправился в неблизкий путь. Женщина медленно перекрестила его и скрылась за хлипкой дверью, что-то тихонько бормоча себе под нос. Она вспоминала своих сыновей, которых вероломно забрала война, и оставила её доживать свой век в одиночестве.

Вскоре Гера с досадой понял, что заблудился. Он предпринял попытку вернуться к кладбищу и оттуда дойти до остановки, но быстро осознал, что это отберёт у него уйму времени. А сумерки всё сгущались: по земле медленно пополз тягучий туман, а небо потеряло все свои краски. Воздух стал влажным и промозглым, отчего нос и руки начали быстро мёрзнуть, покрываясь липкой моросью. «Если сейчас появится дед с тростью, то я не удивлюсь», – успел подумать Гера. Понемногу он начал поддаваться отчаянью, как вдруг вдалеке блеснул яркий свет... Ноги сами понесли его по направлению к нему, словно трепещущего мотылька на шальной огонёк. Подойдя ближе, он понял, что это было не обычное домовое окошко, так как свет мягко струился по высокому панорамному стеклу. Юноша подумал о том, что это мог быть местный гастроном, в котором ему точно подскажут дорогу. Но подойдя ещё ближе, он с удивлением обнаружил, что случайно набрёл на «обитель искусственной жизни»: большую цветочную лавку. Это место показалось ему оазисом среди мёртвой пустыни. Он уверенно двинулся вперёд, заворожённо, не моргая, рассматривая экзотические для себя растения причудливых форм и окрасок. Они выстроились перед ним в ровный ряд за сверкающей витриной и так и манили к себе. Герману страстно захотелось с ними познакомиться и взглянуть на их красоту поближе.

А в это время в глубине цветочной лавки, спрятавшись за увесистыми горшками с бархатцами и однолетниками, стояла молодая девушка с белокурыми волосами. На её голове красовалась синяя атласная лента, на которой белая витиеватая надпись гласила: «Цветочная лавка сестёр Ситцевых». Девушка увлечённо орудовала садовыми ножницами над стеблями комнатной герани, чуть наклонив голову набок и напевая песенку. Гера вовсе не заметил миниатюрную незнакомку, когда тихонько вошёл внутрь. Его холодные щёки обдало душистым теплом и невесомой влагой, и он услышал целый оркестр цветочных ароматов во главе с самым ярким – эфирным ароматом роз. От такого многообразия у него закружилась голова. На мгновенье Герману показалось, что он вдохнул аромат первозданной весны: чистый, нежный, настоящий. Так пахнет подснежник ранней весной. Так пахнут деревенские луга в начале мая и торжественно цветущая черёмуха. Так источает свой аромат сирень на пороге лета. Так пахнет сама природа! И сама жизнь.

Гера остановился напротив благоухающего и пышного куста с садовыми азалиями. Насладившись сладким сочным запахом садового цветка, юноша прислушался. Но к его удивлению, не услышал ничего, кроме тишины. Цветы загадочно молчали…

– Поговорите со мной, – тихонько проговорил он, чуть наклонившись к розовым бутончикам. Его взгляд привлекли тигровые лилии в высокой вазе на полу. Пёстро-жёлтые длинные лепестки раскинулись в стороны, обнажив тонкие зелёные тычинки и пестик, больше напоминавший миниатюрный рогоз. Гера подошёл к лилии и, опустившись на корточки, прислушался. Он напряг весь свой необычайный слух, чтобы услышать хотя бы словечко, хотя бы писк. Но не услышал ничего, кроме резкого пьянящего запаха, который источали огненные лепестки. Гера обвёл глазами другие цветы, словно ища среди них тот, который осмелится заговорить с ним. Тот, который подаст хотя бы какие-то признаки жизни. Он заметил кустовые, чайные и миниатюрные розы всевозможных форм и расцветок, пышные бутоны пионов, ярко-синий купол гиацинта, аккуратные бутончики тюльпанов, пушистые астры, яркие цветки герберы и множество других цветов и растений. Некоторые из них он уже видел ранее, другие только на картинках в учебниках по ботанике, а третьи и вовсе рассматривал впервые. И все они… молчали. Гера застыл, переводя растерянный взор с одного цветка на другой и гадал: лишился ли он слуха или нет. Вдруг до его ушей донёсся слабый звук, который шёл из глубины лавки. Гера неуверенно двинулся прямо по направлению к нему. Наконец, он смог различить слабое пение, но этот язык был ему незнаком. Он остановился и прислушался. Тихий тонкий голосок доносился прямо из большого садового горшка с бархатцами, стоявшего на столике с высокой кованой ножкой. «Кажется… Это французский?» – мелькнула догадка в его голове.

– Что вы меня дурите? – вполголоса произнёс Герман, хмуро уставившись на аккуратный куст с крохотными оранжевыми бутончиками. И тут до него донёсся пронзительный женский крик, от которого он опешил, отскочив в сторону и чуть не задев спиной другой столик с горшками.

– Вы… вы меня напугали! – с возмущением, запинаясь, произнесла белокурая незнакомка, которая неожиданно выскочила прямо из-за горшка. Её правая ладонь была прижата к груди, а другая крепко сжимала большие садовые ножницы.

– Я не хотел, правда! – воскликнул Герман. – Я сам испугался не меньше вас!

– Что вы здесь делаете? Я не услышала, как вы сюда вошли…

– Я просто… забрёл. Совершенно случайно!

– Что вы хотите? Мы… мы уже закрылись. На двери же табличка висит!

– Знаете, по правде говоря, я заблудился, – решил признаться Гера.

Девушка посмотрела на Германа с ещё большим подозрением. Она взялась за ножницы уже обеими руками и с опаской разглядывала лицо Геры: поджатые сухие губы, широко распахнутые тёмные глаза и высокий нахмуренный лоб. Юноша заметил на себе её изучающий настороженный взгляд и, опустив голову, произнёс:

– Я, наверное, пойду… Прошу прощения, что напугал вас.

Девушка растерянно смотрела ему вслед, не в силах сдвинуться с места. Как только за ним закрылась деревянная дверь, она словно очнулась.

– Постойте! – услышал Герман громкий возглас за спиной и обернулся.

– Извините за грубость! Может быть, зайдёте? Я подскажу вам дорогу.

Герман кивнул и направился к распахнутой перед ним двери. Девушка отошла в сторону, чтобы впустить его. На её лице уже играла приветливая улыбка, а острые ножницы покоились на рабочем столе.

– Я не всегда такая, уж поверьте! Просто дел выдался долгим и суматошным, и я забыла закрыть дверь, представляете! Хотя была уверена, что запирала. А тут вы… Прямо как джин из бутылки! Конечно, я перепугалась!

Под мягким потолочным светом Герман смог разглядеть незнакомку получше. У неё было миловидное широкоскулое лицо, серо-зелёные глубоко посаженные глаза, тонкий длинный нос с закруглённым кончиком и припухлые губы, почти бантиком. Тёмные нити бровей начинались почти от внутреннего уголка глаз, отчего создавалось впечатление, что она хмурится. Созвездия родинок, больше похожих на крупные веснушки, украшали её правую щеку, подбородок и шею. Пшеничные волосы с выцветшими прядями были заплетены в причудливую косу, которая спадала на одно плечо и выглядела растрёпанной. На вид ей было не больше двадцати, а голос был почти детским, чуть ломким. При этом на её переносице можно было заметить тонкую, но глубокую морщинку. А её строгие распахнутые глаза внимательно смотрели на собеседника почти не моргая. Словно держа его под прицелом. Девушка много кивала, пока выслушивала Геру, отчего непокорные пряди падали ей на лицо, и она каждый раз устало убирала их за уши, поджимая губы.

– Да вы до остановки не дошли буквально пару метров! Вот выйдете, пройдёте вперёд немного и увидите гастроном. От него двигайтесь влево и упрётесь в остановку. Правда, я не знаю, ходят ли сейчас автобусы до парка…

– Мне хотя бы до общежития добраться, – сетовал Герман.

– А до какого именно?

– При педагогическом институте имени Фрунзе. Мужской корпус.

– Серьёзно? – удивлённо спросила девушка. – А на каком вы курсе? Какой факультет?

– Только поступил на факультет журналистики. Первый год.

– Ой, ничего, что я вас вопросами так… завалила? – смутилась девушка. – Просто я тоже хотела поступить в Крымский пединститут, но… Кстати, меня Олеся зовут! Олеся Зуева!

– Герман Поплавский, – представился Гера и вдруг услышал за спиной:

«Дурочка! Тётка строго-настрого наказала ни с кем на работе не знакомиться!»

– Какая у вас звучная фамилия. Поплавский… Ой, а вы не внук того поэта, который эмигрировал в Париж? Бориса Юлиановича?[6]

«Ещё и комплименты ему отвешивает, посмотрите-ка на неё!»

– Нет, вовсе нет. Но, поверьте, я внук другого легендарного человека.

«И не говори, сестрица, это он должен отвешивать ей комплименты! Что за мужчины нынче пошли?»

– Правда? А какого? Это известный человек?

– Ммм, не совсем. Но он был лекарем и знахарем, помогал людям и оберегал природу.

«Сейчас расскажет, что был внуком подпольного врача, который спасал жизни ценой своей, или сыном героя… А нашей наивной Олеське только это подавай! Вон, уже ушки- то развесила…»

– Как… здорово, – восхищённо произнесла Олеся. – Мне ещё не приходилось общаться с внуками лекарей! Наверняка вы тоже переняли его богатый опыт?

Герман только хотел ответить, как услышал за спиной очередной строптивый возглас:

«Не пора ли ему домой, пока наша дурёха в обморок не упала от его хвастливых речей?»

В тот момент Герман пожалел о том, что слышит их голоса. Теперь из каждого уголка, из каждого горшка и вазы доносились возмущённые возгласы и крики. Юноша только успевал нервно переводить взгляд с одного цветка на другой, хмурясь и щурясь от негодования. Вскоре эта цветочная какофония заполнила собой всю лавку, и Герману пришлось заткнуть уши, чтобы не оглохнуть.

– Прошу прощения, мне пора! – успел он выкрикнуть Олесе, которая стояла и непонимающе хлопала глазами. – Спасибо вам за помощь!

«Олеська! Закрывай скорей за ним дверь, чтобы не вернулся! Чего стоишь, как вкопанная? Не видишь, он дурной!» – завопили истошным голосом ирисы.

«Она ещё не отошла от культурного шока!» – с издёвкой заявили гортензии.

«Мне показалось или она вешалась на него? А как же женское достоинство? Ей что, никто не объяснил, что воспитанность и доступность – это разные вещи?» – строгим тоном произнесли садовые розы.

Олеся стояла в звенящей тишине и смотрела вслед убегающему юноше сквозь прозрачную витрину. Затем она отвела растерянный взгляд и подошла к маленькому овальному зеркальцу, висящему за рабочим столиком. Придирчиво осмотрев своё отражение, она промолвила:

– Ещё ни один мужчина так быстро он меня не сбегал… Чем я его так могла напугать? Говорила мне ведь тётка, что я напористая. Ну и пусть! Бегать ни за кем не буду!

***

Всю дорогу до общежития Герман ругал себя на чём свет стоит:

– Вот почему, почему я всегда попадаю в такие дурацкие ситуации?! Сначала чуть не опозорился в деканате перед профессором! И, главное, из-за кого?! Из-за папоротника! Из-за неприметного куста в горшке… А сейчас! Такооой стыд… Она точно подумала, что я не студент, а сбежавший пациент местной психбольницы! И ещё эти цветы! Такие с виду красивые, благородные, помпезные! Но… такие злые! Вот что я им сделал? Напали со всех сторон, окружили как врага. Лишь бы напакостить и оболгать… Не надо было мне поддаваться на их провокации! Что тогда, что сейчас! А может… может, мне вернуться? И объясниться перед ней? Бог мой, но что я ей скажу?! Здравствуйте, я сбежал не от вас, а от наглых и невоспитанных букетов! Нет уж, она точно меня пырнёт садовыми ножницами… И правильно сделает! Чтобы больше не мучился! Болван!

Отчаянный монолог Геры донёсся до двух мужчин, мирно сидящих на лавочке под погаснувшим фонарём. Они притаились и слушали, пока один из них не посмел нарушить молчание первым:

– Слышал, Федь, парень от девушки, кажись, сбежал…

– Ага, вон как себя корит, бедолага.

– И правильно сделал, что дёру дал! Ты слышал, она же… красивая, благородная, но злюка!

– Точно… И он вроде как поддался на её провокации. А что он про букеты сказал, я не понял?

– Ну, без букета, наверное, пришёл. Вот она и… рассвирепела.

– Чуть ножницами его не пырнула! Во дают…

– Что за девки пошли?! Чуть что, сразу кидаются! Мужиков-то, сам знаешь, мало осталось! Надо ценить! Какой уж есть…

– Это верно, Ванька. А они, вон, зелены ещё. Стерпится - слюбится, как говорится.

– Главное, чтобы живой остался! С такой… сумасбродной бабой.

– А может, она это… От любви с ума сошла!

– Так покуда молодые, то пускай… головы теряют. Какая ж эта любовь, Федька, если всё иначе?

– Выпьем? За любовь!

– Выпьем. За молодых!

Когда Гера добрёл до общежития, была уже глубокая ночь. Он тихонько поднимался по лестнице, опустив голову и размышляя о случившемся. Но уже более спокойно и рассудительно. Проходя мимо дремлющей Клавдии, юноша по привычке поздоровался. Женщина встрепенулась, нелепо взметнув руками, и быстро разлепила глаза.

– Герман, ты? Ну-ка, постой!

– Извините, что так поздно, – безучастно пробормотал он. – Я дома задержался… А потом пришлось одной бабушке помочь, я не мог отказать…

– Тебе из деканата звонили!

– Кто?

– Катерина Львовна! Просила тебя завтра к ней обязательно зайти!

– А не сказала, по какому поводу? – оживлённо спросил Гера.

– Нет, сказала по учебным делам! Так что извольте явиться, Герман Олегович. Натворили чего?

Юноша пропустил мимо ушей вопрос вахтёрши, тихонько обронив «Благодарю». Затем под цепким взглядом Клавдии Ивановны он взлетел по лестнице на третий этаж. Сердце его застучало. Он с волнением предвкушал встречу с тётушкой. И долгожданную встречу с «хозяином».

Продолжение следует...

[1]Воронцовский парк, ныне Ботанический сад им. Н. В. Багрова Таврической академии КФУ им. В. И. Вернадского

[2]Пётр Симон Паллас - немецкий учёный-энциклопедист, естество­испытатель и путешественник на русской службе (1767—1810 гг.)

[3] Стихотворение поэта-фронтовика Н. П. Майорова (1919 – 1942 гг.)

[4]Немногочисленная еврейская тюркоязычная группа, представители которой проживали в Крыму

[5] Кладбище в Симферополе.

[6] Поплавский Б. Ю. – поэт и прозаик русского зарубежья (1903 – 1935 гг.)

Глава 7

Симферополь, 16 октября 1957 года

– Тук, тук, тук! Можно? – дверь деканата тихонько отворилась и в проёме показалась взъерошенная голова.

Катерина Львовна бегло взглянула на племянника поверх своих очков и жестом пригласила в кабинет. Она нервно листала объёмистую папку с документами, только и успевая слюнявить подушечку длинного указательного пальца. Женщина выглядела растрёпанной, уставшей и одновременно сердитой. Герман тихонько прикрыл за собой дверь и на цыпочках, подойдя к столу, медленно опустился на стул. Его скрип показался звонким в царившей вокруг тишине. А шелест и стон высоких и могучих тополей за окном и вовсе казался оглушительным. Но для Катерины Львовны время будто замерло, а звуки и вовсе перестали существовать. С минуту юноша отстранённо наблюдал за тем, как Катерина судорожно листала страницы, шепча что-то одними лишь губами, густо обведёнными кофейным карандашом. Наконец она остановилась и с силой зажмурилась, сняв очки и потерев переносицу до красноты.

– Ни свет ни заря поднялась, чтобы разгрести этот проклятый архив! Декану понадобился квартальный отчёт за прошлое полугодие, а куда я его сунула – ума не приложу! Тогда ещё дамочка молодая работала у нас машинисткой, вечно всё не туда совала, я за ней постоянно всё перекладывала и перешивала…Если к началу рабочего дня не найду, то головушка моя с плеч… А ты чего явился, Гер?

– Как? Я по первому твоему зову! Ты же вчера звонила на вахту в общежитие?

– Тьфу ты, совсем из головы вылетело! – встрепенулась она, хлопнув ладонями по столу. – Вот видишь: старость не в радость! Скоро уже личный помощник понадобится… Можешь прыгать от счастья, нашёлся твой… «садовник».

– Как ты его нашла?! – воскликнул Герман, чуть приподнявшись со стула.

– Производственная тайна, – отрезала Катерина, склонившись над другой папкой.

– Прошу, поделись! А вдруг не он? Ты уверена, что это нужный человек? – не унимался Гера, подавшись вперёд ещё сильнее.

– Тайнами не делятся, тайны разгадывают, – загадочным голосом констатировала женщина, не поднимая глаз. – Случайно наткнулась на дипломную работу одного из выпускников. И знаешь, что? Как оказалось, у каждого из них было своё деревце, которое они должны были посадить и выращивать, попутно делая заметки в свой ботанический дневник. Ну и на основе которого и писалась, собственно, выпускная работа…

– Не томи, кто же он?

– Да погоди же ты! – нахмурившись, махнула она рукой. – Сначала выслушай. Я внимательно прошлась по всем работам мальчишек того года и не наткнулась среди них ни на одно упоминание черёмухи! И вот что сааамое любопытное… Я решила взглянуть на работы милых барышень! И ты не поверишь, у одной из них в теме выпускной работы была указана… черёмушка.

– Что? У девушки? – Герман не верил своим ушам. – Ты… точно уверена? Не перепутала ли чего?

– Я собственными глазами видела, что у неё в дипломной работе черным по белому было написано: «Ботаническое описание черёмухи обыкновенной. Условия выращивания, уход и система распространения плодов по Крымской области».

– Не может быть, – выдавил из себя Герман. Он чувствовал себя так, будто всё время его искусно водили за нос. – А как же… слова охранника? Он же говорил про… паренька.

– Какого ещё охранника? – поинтересовалась Катерина. – Ты про Никитича, что ли? Герааа, я тебя умоляю, он имя собственной дочери порой не упомнит! И пьёт он как не в себя. Прости Господи. Откуда он может знать?! Тем более, я помню тот год, когда ребята эти выпускались. У Никитича тогда жена преставилась, он пил месяц, не просыхая… Слова тётушки уже доносились до Германа не так отчётливо, как раньше. Он сидел, склонив голову почти на грудь, размышляя о том, что он мог упустить. Радость от того, что он смог выйти на след «хозяина», смешалась с болезненным разочарованием, словно его, как маленького ребёнка, обманули, пообещав шоколадную конфетку, и всучив горькую пилюлю. – Поплавский! Ты меня вообще слышишь? – воскликнула Катерина, звонко щёлкая пальцами над столом. – Я не пойму, ты не оценил моё усердие? – Я благодарен тебе, безусловно… – растерянно отозвался юноша, запуская ладонь в шевелюру. – Просто… Я не ожидал такого …неоднозначного результата. – А чего ты, собственно, ждал? – дёрнув острыми плечами, молвила тётушка. – И вообще, какая тебе разница, парень это или девушка? Тебе нужен был тот, кто посадил черёмуху, ты её и нашёл… – Ещё нет, – отрезал Герман. – Я даже не знаю, как её зовут. – А вот это, мальчик мой, тебе ещё предстоит узнать. Но для начала помоги мне отыскать этот проклятый отчёт! Из-за тебя я, между прочим, потратила уйму времени, вместо того чтобы заняться делом! Герман вздохнул и молча поднялся со стула, одёрнув свой растянутый коричневый свитер. Тётушка тут же вручила ему увесистую папку и приказала внимательно изучить её содержимое, дабы обнаружить там заветный документ. Сама же она отправилась в кабинет Чехова в надежде отыскать там следы потерянного отчёта. Не прошло и минуты, как Герман услышал писклявый голосок, доносящийся из приоткрытой двери с позолоченной табличкой наверху. Он поднял голову и прислушался: «Эй, ты! Ты что, про меня совсем забыла? Женщина, ты знаешь, что не поливала меня целую вечность? Я просто поражаюсь твоей никчёмности… Ходишь и трясёшь тут своими пыльными бумажками! Я задыхаюсь, а тебе хоть бы хны! А знаешь, бестолковая ты женщина, что книжная пыль ядовита? Нууу, ты у меня ещё попляшешь… Я расскажу своему хозяину, как ты бездельничала сутками напролёт, трещала без умолку с другими бабами с кафедры и таскала чай из серванта, уж точно предназначенный не для твоей персоны!»

Герман с первых секунд узнал гнусавый голос папоротника, стоящего на подоконнике в кабинете. Даже будучи ослабленным и тихим, папоротник излучал дребезжащее негодование и злобу, буквально осязаемые в воздухе. Герман не знал, пожалеть ли ему бедное растение или же позлорадствовать, что тому не уделяют должного внимания. Но тут юношу осенило. Гера отложил раскрытую папку на соседний стул и подкрался к двери, чтобы попасть в поле зрения возмущённого цветка. «Боже правый, а ты что здесь забыл? Скройся с глаз моих долой, простачок…» – не заставил себя ждать раззадорившийся папоротник. Герман сунул руки в карманы брюк и, наклонив голову, посмотрел на тётушку, стоящую к нему спиной.

«Что ты задумал, дурачина? Ух, будь моя воля, я бы вас обоих взял бы за шкирку и выкинул отсюда! Ненавижу, когда по кабинету хозяина кто-то рыскает, как собака… Кхе-кхе-кхе…»

– Катерина Львовна! – громко обратился Герман к тётушке. – В той папке не может быть квартального отчёта! – С чего ты взял? Ты её всю проверил?

Герман утвердительно кивнул. – Ты уверен? Так, подожди, тогда дам тебе другую, я её хоть и пролистала с утра, но лучше свежим глазком ещё разок просмотреть… – сказала Катерина, пройдя мимо племянника.

Улучив момент, Гера юркнул в кабинет и, подойдя к папоротнику, быстро произнёс: – Говори, где отчёт, и будешь тут же полит и ухожен, иначе – туго тебе придётся. «Кто ты такой, щенок, чтобы мне угрожать?!» – казалось, что от накатившего возмущения у папоротника затряслись высокие пушистые листья. – Я? Я единственный, кто тебя слышит. И тот, кто может тебя спасти, – невозмутимо ответил Герман. «Да я… я всё расскажу хозяину, и он тебя…» – Твой хозяин приедет ещё нескоро, ябеда. Ему придётся задержаться в командировке ещё на неделю, а тебя, я смотрю, не опрыскивали уже очень долго. Твои листья еле держатся под собственной тяжестью, а земля в горшке потрескалась из-за засухи. Ты держишься из последних сил, дружок, и не в твоих интересах со мной спорить… «Брешешь! – выпалил папоротник, и Герман услышал, как от растения исходят звуки, похожие на кашель. – Погоди, я до тебя ещё доберусь, хамоватый крысёныш…» – Ну, как знаешь. Моё дело – предложить, а твоё – отказаться. Но с природой не поспоришь, ты – тропический житель, и в таких условиях тебе точно долго не протянуть… – Поплавский, чего ты там застрял, подойди ко мне! – послышался настойчивый возглас Катерины Львовны из приёмной комнаты. Герман последний раз окинул взором замолкший куст и медленно удалился из кабинета. Юноша надеялся, что папоротник примет его условия и, во благо себе, согласится помочь в поисках документа, так как время предательски поджимало. Он сидел, пролистывая папку, и думал: «Всё равно придётся полить этого надменного идиота. Иначе он правда долго так не протянет. Или проучить его? Нет, это будет стоит ему жизни. Всё-таки я единственный, кто слышит его просьбы…» «Твоя взяла, простачок», – неожиданно послышалось из кабинета. Герман улыбнулся и перевёл взгляд на тётушку, которая, казалось, уже совсем отчаялась: – Нет, уж лучше меня вызовут на ковёр, и я получу по шапке, чем я буду так нервничать из-за какой-то бумажки… – Где у тебя опрыскиватель для цветов? – перебил её Герман. – Что? – казалось, тётушка опешила от неожиданного вопроса племянника. – Какой опрыскиватель? Какие цветы?! Ты вообще понимаешь, что я потеряла важный, а главное, нужный документ, за который меня могут турнуть с этого места?! «От дура! Её же и так уволят. За то, что она со мной сотворила!»– из последних сил завопил папоротник. Герман тихо, но настойчиво повторил свой вопрос и добавил: – Мы найдём отчёт, я тебя обещаю. Только ответь мне. Катерина рывком сняла очки и вперила возмущённый взор в племянника. Её тёмные, горящие от негодования глаза быстро скользили по его уверенному и спокойному лицу. Гера молча и выжидающе смотрел на женщину, а губы его замерли в полуулыбке. – Кажется… я оставила его в соседнем кабинете, у Маргариты Михайловны. – Отлично! Не сбегаешь за ним? Одна нога там, другая здесь? – Ты сдурел? Нет, ты… ты надо мной сейчас откровенно издеваешься! А я тебе, между прочим, ещё и помогала! – Если ты сейчас выйдешь и зайдёшь обратно в кабинет и у меня на руках не будет нужного отчёта – можешь мне не давать данные той девушки.

После слов племянника Катерина замолкла и с недоверием взглянула в его ореховые глаза, в которых заблестели доселе незнакомые ей огоньки. Тогда Катерина поймала себя на мысли, словно она заглянула в собственные глаза: таким проницательным, уверенным и настойчивым был взгляд племянника. Раньше ей часто говорили, как они похожи с племянником, но женщина долгое время не находила ничего общего между своей смуглой кожей, заострёнными чертами и бледным вытянувшимся мальчишеским ликом. В тот момент она, наконец, рассмотрела: у них с Герой был одинаковый разрез и цвет глаз, один и тот же испытывающий взгляд, а выражение их лиц было идентичным, если они не хотели отступать. – Вот ведь умеешь настоять на своём! – бросила она через секунду, поднимаясь из-за стола. – Ну гляди мне, Поплавский, если я сейчас выйду, затем вернусь и не увижу обещанного, так и знай, что ничего не получишь! И имей в виду, личные дела ребят я спрятала под замок! Поэтому даже не надейся заполучить её имя с адресом обманным путём… «Боже, дай мне сил… Эта баба просто невыносима», – скулящим тоном отозвался папоротник из соседнего кабинета. К тому времени, когда Катерина Львовна вернулась в кабинет, Герман стоял у самой двери, торжественно держа в руках стопку листков. На его лице блуждала победная улыбка. Сердце женщины забилось, и в порыве волнения, она лишь сумела вымолвить:

– Это что, тот самый… – Предлагаю справедливый обмен: ты мне – опрыскиватель, я тебе квартальный отчёт! – Но как… как ты его нашёл? Так быстро… – женщина не верила своим глазам, вырывая из рук племянника исписанные листы. – Он лежал в документах, которые ты относила Чехову на подпись в прошлом году. Видишь ли, я догадался методом исключения и, вуаля, это сработало! Но это не твоя вина, ты была права: это оплошность той молоденькой машинистки, которая работала у вас прошлой весной. – А, позволь спросить, зачем тебе понадобился опрыскиватель для цветов?! – воскликнула женщина

– Производственная тайна. – Так, мне сейчас не до шуток… – Когда мы были в кабинете профессора, я обратил внимание на любимчика Чехова – папоротник. Я заметил, что его листья поникли, и ему явно не хватает влаги в этом душном и пыльном кабинете. Ты же когда последний раз его поливала? Ну вот, ты ведь сама знаешь, как Чехов радеет о своих растениях. Не думаю, что он погладил бы тебя по голове за то, что ты угробила его зелёную драгоценность. Тем более, он бы догадался, что ты особо не следила за кабинетом в его отсутствие, ведь слой пыли на его столе явно покоится там не одну неделю. «Хватит там языком молоть, умник! Я задыхаюсь! Я выполнил своё обещание! Будь добр, теперь ступай ко мне и сделай то, что должен! Немедленно…» – в приказном тоне послышалось из кабинета. – Просто немыслимо… – растерянно молвила тётушка. – Ты ещё меня вздумал учить, как поливать цветы! Но за отчёт – благодарю. Ты заслужил награду. – Тётенька, я не учу тебя, а лишь напоминаю о прихотливости тропического растения в стеснённых комнатных условиях! Ах да, и где я могу налить чистой и тёплой воды?

***

Герман держал в руках тетрадный листок с заветным именем, боясь выпускать его из рук. Словно в следующую секунду он должен был выскользнуть и вылететь в приоткрытое окошко под порывом озорного осеннего ветра. Имя, аккуратно выведенное на листке, должно было открыть ему важную тайну, к которой он шёл так мучительно долго. Но пока самой большой загадкой было другое: кто же эта незнакомка? «Котова Ирина Леонтьевна, г. Симферополь, улица Академика Стевена, дом 42». Пока юноша знал только то, что она училась в педагогическом институте на отделении сельскохозяйственных наук и окончила его с отличием шесть лет назад. Гера долго всматривался в ровные строчки с именем и адресом, словно пытаясь нарисовать перед глазами образ незнакомки, чтобы «увидеть» её заранее. Чтобы прочувствовать её нутро. Гера намеревался пойти по адресу на следующий же день.

– Какую мне рубашку выбрать? Цветную или бледную? Слушай, а пиджак? Пиджак-то одевать? – неустанно тараторил Лёня, крутясь у зеркала как павлин. – Лёнь, надевать, а не одевать! Да и зачем тебе пиджак? Ты же сроду их не надевал… – устало отвечал ему Гера, пряча бумажку в карман. – И вообще, ты на прогулку с девушкой идёшь или на собрание первокурсников? – Не умничай! И причём тут какое-то собрание? – хмурился Лёня. – Это на собрания я сроду не хожу. Я, между прочим, человек занятой… А вот пиджаки я люблю и уважаю, но выгляжу в них шибко строго как-то…

– Этого ты не бойся… Для Любаши ты не будешь выглядеть строго, – с оттенком иронии в голосе произнёс Гера, после чего словил на себе непонимающий взгляд соседа. – Я не понял, это ещё почему? – Да потому что она знает, какой ты добряк и весельчак на самом деле! – громко произнёс Гера, поднявшись с кровати. – И никаким строгим пиджаком твою простую бесхитростную натуру не скроешь! А вот рубашку лучше поспокойней надень, чтобы не выделяться, как…

– Деревенский селезень, – буркнул Лёня.

– Весьма смелое сравнение, но тоже пойдёт. Их губы одновременно дрогнули и растянулись в улыбке, после чего маленькая тесная комната наполнилась громким ребяческим смехом. Герман поймал себя на мысли, что волнуется не меньше Лёни, так как встреча с Любашей могла многое прояснить. Как и для него, так и для Леонида. Он украдкой наблюдал за возбуждённым соседом, думая про себя: «Никогда не видел его таким… взволнованным. Ей богу, как школьник! Будто не на прогулку собирается, а на свидание… Может быть, ему стоит напомнить? Хотя нет. Стыдно отбирать у ребёнка леденец».

Ребята договорились встретиться в научной библиотеке в главном корпусе института. Любаше надо было подготовить материал к докладу по философии, после чего она была свободна ровно на полтора часа. В тот вечер дома её ждала матушка, которой девушка обещала помочь с праздничным столом перед юбилеем деда. Леонид уже спешил к назначенному времени к высоким деревянным дверям книжного храма, приглаживая на ходу свои выгоревшие на солнце вихры. Строгий пиджак так и остался висеть на спинке стула в комнате общежития, а сдержанная ситцевая рубашка в мелкую клеточку обтягивала его широкие плечи и выпуклую грудь, добавляя серым глазам голубого благородного оттенка. На его плечах покоились рукава тёплого свитера, который еле прикрывал его богатырскую спину. Этот куцый свитерок был ему мал, отчего со стороны фигура казалась ещё более могучей. Издалека он больше походил на старшекурсника, спешащего на свидание к даме сердца, но никак не на первокурсника, идущего в библиотеку.

Остановившись в узком дверном проёме, Лёня внимательно обвёл взглядом наполненный студенческим шёпотом зал с ровным рядом деревянных парт. Он без труда отыскал Любу. Девушку нетрудно было узнать по русым вздёрнутым косичкам и яркому шарфику на длинной шее. Она стояла у распахнутого окна, в лучах послеполуденного солнца, которое освещало её широкоскулое веснушчатое лицо. Люба жмурилась и смеялась, чуть наклонив голову набок. Её девичья улыбка, казалось, светила ярче солнца, озаряя понурые лица и тенистые уголки библиотечного зала. Но беспечная полуулыбка быстро сошла с уст Лёни. Люба была не одна. Он так и застыл в дверях библиотеки, не решаясь войти, пронзая внимательным взглядом стоящего к нему спиной темноволосого незнакомца. Худощавый высокий парень, прислонившись к голубой стене и спрятав обе ладони в карманы, внимательно слушал щебечущую Любашу, и лишь изредка кивал. И только по пляске сутулых мужских плеч можно было догадаться, что он тоже смеётся. – Молодой человек, не загораживайте проход, – обратилась к Леониду низенькая женщина в очках, придерживая подбородком стопку книг в обеих руках. – Я сейчас уроню новую партию дорогих учебников, знаете ли!

– Ой, извините… Давайте, я помогу? – не растерялся Лёня, подхватывая туго связанные тоненькой бечёвкой увесистые книги. Он последний раз обернулся на Любу, которая по-прежнему не замечала его. В нём боролись противоречивые желания: от желания бесцеремонно вмешаться в их разговор до порывов бегства с несостоявшегося «свидания». Он с раздражением осознавал, что этот чернявый паренёк отбирает у него драгоценное время. Но отбросив излишние сомнения, Лёня решил выбрать другую тактику. – Это последняя партия? – поинтересовался он у женщины. – Нет-нет, там ещё лежат на лавочке в коридоре! У окна. Будьте так добры… «Чего это я, в самом деле? – с досадой думал про себя Лёня, таская книги к библиотеке. – Она же просто прогуляться меня позвала, а я… Вдруг это её однокурсник? Хотя чего это она так с ним воркует тогда? Небось и забыла про меня давно». Тяжёлой уверенной походкой он направлялся с последней стопкой к двери, не заметив, как ему навстречу вышла пара ребят. Столкнувшись в проёме с хмурым парнем, девушка невольно вскрикнула, а Лёня чуть не выронил книги. – Прошу прощения! Ой… Лёня? – Люба растерянно хлопала глазами, переводя взгляд с Леонида на книги в его руках и обратно. – А ты… давно здесь? – Я? – переспросил Лёня, метнув взгляд на рядом стоящего незнакомца. – Да я только зашёл! Меня вот по пути попросили помочь новые учебники донести. А ты давно меня ждёшь? Люба успела мотнуть головой, как в разговор вмешался незнакомец: – Пожалуй, я пойду. Спасибо, что согласилась помочь мне со статьёй. – Да пока не за что! Тогда увидимся на лекциях, Лошагин. Только не опаздывай, Доцент Сукачев ой как не любит опоздунов… Василий быстрым кивком попрощался с Любашей и направился к двери, у которой стоял застывший как статуя Леонид. В тот момент Лёне хотелось уронить тяжёлый и острый «гранит науки» прямо на проходящего мимо Василия, который потупив взор, неуклюже пытался протиснуться в узкий дверной проём. – Это твой однокурсник, да? – положив книги у библиотечного стола, поинтересовался Лёня, тут же мысленно отругав себя за свой наглый тон. Он словил себя на мысли о том, что и сам не понимает, что же могло так его разозлить. – Да, это Васька Лошагин. Тот ещё гуляка и балагур. Решил взяться за ум в середине первого полугодия, кто бы мог подумать. – А ты тут причём? – буркнул Лёня. – Пускай сам и хватается за свой ум… Сам ведь виноват, что отстаёт! Медленным шагом они двинулись по коридору. – Лёнь, я же староста группы, не забывай об этом! Я несу ответственность за успеваемость ребят и атмосферу в студенческом коллективе. Тем более он сам меня попросил его подтянуть перед предстоящей сессией… – и тут непринуждённая улыбка сошла с уст Любы и та, прищурившись, спросила: – Постой, а скажи, пожалуйста, почему я должна перед тобой оправдываться? Лёня почувствовал кожей, что Люба явно начала догадываться о причинах столь странного его поведения. От былой уверенности и напора не осталось и следа. Парень нервно поджал губы, клацнув зубами, и запустил ладонь в волосы, дабы скрыть нарастающее волнение. Всё это время внимательные серые глаза напротив следили за каждым его движением, сводя его с ума и вгоняя в краску. – Я… да я просто интересуюсь! – наконец, запинаясь, выдал Лёня. –Я ж не видел его ни разу, вот и спросил. Любопытства ради! Да и вообще, вдруг он к тебе… приставал?! Или полез к тебе совсем с другой просьбой… – но тут перед глазами Леонида предстало довольное личико девушки, светившееся от счастья в момент разговора с одногруппником.

Лёня затих, порывисто вздохнул и, тряхнув головой, тихо произнёс:

– Прости, я выгляжу как болван! И несу такую… ерунду. Это твоё дело: с кем тебе беседовать и с кем встречаться… – Лёнька, ты такой смешной, я не могу! – пролепетала Люба и её заливистый смех окончательно сбил с толку без того растерянного парня. С минуту он наблюдал за тем, как Любаша, зажмурившись и хлопая в ладоши, смеялась. Его тяжёлый хмурый взгляд, казалось, должен был припечатать любого к стенке, не оставив и шанса даже на мимолётную улыбку. Но только не Любу. Эта девушка обладала неким «противоядием» против харизмы, чувства юмора и строгости Леонида. – Ты хохочешь так, словно я тебе анекдот или байку какую стравил… – обиженным тоном начал Лёня, скрестив руки на груди. – Ой! – Люба осеклась и замерла. – Извини, не сдержалась… Просто ты сказал это таким забавным мальчишеским тоном, отчего я почувствовала себя старшеклассницей, которая обещала мальчишке из соседнего двора свой ранец дать потаскать и отказала! У тебя же на лице всё написано, Лёнь. – Правда? И что же ты прочла по моему лицу? – То, что ты очень искренний и врать совсем не умеешь! Ну признайся, что ты увидел нас с Лошагиным в библиотеке и подумал, что я про тебя забыла? – Интересное кино, – насупившись, перебил девушку Лёня. – Как же я мог вас увидеть, если я в это время коридоре книжки таскал, а? Да и вообще, обидное, между прочим, сравнение: ты обозвала меня школьником, который выпрашивает твой ранец… – Да я не думала тебя обижать! – отозвалась Люба, сделав шаг навстречу парню. – Извини, не так выразилась! Неуместное сравнение, да, ты прав! Я в последнее время сначала говорю, а только потом думаю… Стыдно, правда. Ну, не обижайся ты на меня…

– Да не обижаюсь я. Просто, решил уточнить: на самом ли деле ты так думаешь про меня или нет. Люба помотала головой, отчего её косички взметнулись в разные стороны. Её взгляд смягчился, а губы растянулись в виноватой улыбке. – Мир? – спросила она, выставив правую ладонь с оттопыренным мизинцем вперёд. – Я смотрю, ты сама та ещё малявка. Я этими детскими мирилками перестал заниматься ещё до первого класса.

– Теперь я могу обидеться на твои слова! – промолвила Люба, убирая ладонь. Но Лёня успел поймать её руку и потянуть её на себя, отчего девушка оторопела. Какое-то время они стояли в коридоре института с переплетёнными пальцами, выжидающе смотря друг на друга как два бойца. – Ну, ты будешь говорить волшебные слова? – наконец отозвался Лёня.

– Нет. Я… почти их все позабыла, – озадаченно произнесла Люба, глядя на сплетённые мизинцы. Палец Лёни был вдвое крупнее, чем её аккуратный, почти детский мизинчик. Казалось, ещё несколько секунд, и он выскользнет из его увесистой мужской ладони. – Эээх, ты! Придётся мне отдуваться за нас двоих:

Мирись, мирись, мирись

И больше не дерись.

А если будешь драться,

То я буду кусаться.

А кусаться ни при чём

Буду драться кирпичом.

А кирпич ломается,

Дружба начинается!

– Ты же сказал, что перестал мирилками заниматься ещё в детстве! – Я не соврал. У меня память просто хорошая. Любины губы расползлись в насмешливой улыбке, а Лёня разразился раскатистым хохотом, запрокинув голову. Они расцепили пальцы и дали волю смеху, который прокатился по пустому коридору, эхом ударяясь о высокие стены. – Молодые люди, будьте так добры, не шумите у дверей библиотеки! – строго потребовала недовольная женщина в очках, появившаяся в дверях. – Ой, а который час? – испуганно обратилась к Лёне Люба. – Я же совсем забыла, что мне надо быть дома к четырём! – Ты далеко живёшь? Давай на автобусе тогда доедем, так быстрее будет… – Мне так неудобно… Мы же прогуляться хотели с тобой, и погода такая за окном хорошая… – начала лепетать Люба, но Лёня молча потянул её за локоть, и они побежали по коридору, стуча ботинками и каблуками так, что двери библиотеки распахнулись ещё раз, и женщина, сняв очки, произнесла, глядя им в спины: – Ей богу, не первокурсники, а дети малые!

***

– Что же было потом? Когда вы покинули институт? – спрашивал Герман, глядя на счастливую и довольную мину соседа тем же вечером. – Мы еле подоспели к подъехавшему автобусу. Я первый подбежал к автобусу: одна нога на ступеньке, а другая на земле! Ждал, пока она своими ножками просеменит до дверей. Ну не нести мне ж её было на руках? Хотя я б её махом донёс на двух своих рабочих… Сели мы, значит, в желтобокий, а он бииитком: бабульки с бидонами, бабы с авоськами, мужики с колёсами и чемоданами. И все, главное, жмутся, пихаются… Я, значит, солдатиком встал и за поручень взялся, гляжу: а Любка-то мелкая, на носочках пытается дотянуться до поручня и всё никак, ладошка соскальзывает, и пазик, как назло, из стороны в сторону мотает. Я ей говорю, мол, за меня держись! А она так на меня поглядела, как будто я ей что-то непристойное на людях предложил! И то ли из-за духоты, то ли из-за меня она аж покраснела вся. И тут автобус резко тормозит, и она, бедняжка, не удержалась и головой мне кааак в грудь впечаталась! Ха-ха-ха, видел бы ты её лицо: она пуще прежнего раскраснелась, а я стою, еле сдерживаюсь, чтобы не разгоготаться на весь пазик. И тут она извиняться начала, подумала, что мне больно сделала, представляешь? Я ей говорю, мол, мне в грудак и не такое прилетало, так что она – это самое лёгкое и приятное, что могло бы быть. – Ты правда ей так сказал? – сдерживаясь от смеха, перебил Гера.

– Ну, а что? Это же чистая правда! Я даже не почувствовал ничего, будто синичка врезалась, даже чирикнуть не успела. Благо, место освободилось рядышком, и она тут же на него плюхнулась. Пока мы ехали, народ-то понемногу схлынул, и я хоть выдохнуть успел. Сам еду – на неё тайком поглядываю и думаю: что же за мысли у неё в голове?

– Наверняка она размышляла: как же меня угораздило связаться с ним… – весело начал было Гера, но словил на себе негодующий взгляд Лёни, и улыбка мигом спорхнула с его лица. – Ну ладно, ладно, я в шутках не силён, как и в женских мыслях, выдохни! Рассказывай, что дальше-то было! Интересно же… – А я, в общем-то, сам себя на этой мысли и поймал. Я тогда прикорнул прямо на месте, да и отвлёкся от неё… Я всегда в духоту в автобусах дремлю как сыч. А когда зенки-то раскрыл, гляжу, а её и нет на месте! – Да ладно? – воскликнул Гера. – Люба-таки сбежала от тебя? – А вот не смешно, знаешь ли… Я дремал от силы пару минут, а она уже делась куда-то! И вправду, как пташка в окно выпорхнула: тихо да шустро. Я по сторонам головой верчу, а её и след простыл. Вот что бы ты подумал на моём месте? – Я бы подумал, что мне всё это приснилось… – Шутки в сторону, слушай дальше! Я подбегаю к бабульке, которая рядом с ней сидела, и спрашиваю: куда, мол, девка-то делась? На какой остановке вышла? Та и говорит, аккурат на Заводской, если сейчас выйду, то мне пару остановок до неё назад чапать. Ну я кричу на весь автобус: отец, останови! – Вот это кино… Не ожидал я от нашей Любы такого финта. Может быть, ей нехорошо стало? – обеспокоенно отозвался Гера. – Твоя мысль верна, но всё по порядку! Так вот, выбегаю я и дую назад на всех парах, а в голове такая каша, что я не знаю, за какую мысль ухватиться! А вдруг я обидел её чем-то? Или ещё чего… Чёрт знает, что у неё в голове было! И вижу я издалека её спину, сидит она на остановке, голову так склонила, будто плачет. Я аж опешил, с бега на шаг перешёл, а сам ну в полной растерянности… Подкрался к ней цыпочках, присел рядышком, заглядываю ей в лицо, а она будто… заворожённая какая-то. Глаза как у куклы, стеклянные и смотрят в одну точку. Герман жадно вслушивался в каждое слово Лёни, боясь упустить важное. В глубине души он словно ожидал услышать нечто пугающее. Ждал и одновременно боялся. А Леонид увлечённо продолжал: – Я от волнения начинаю тараторить: тебе, мол, плохо? Болит что-то? Почему вышла без меня? А она выдаёт мне какую-то несуразицу: «Меня позвали». Я спрашиваю: кто позвал? Знакомый, что ли? А сам по сторонам гляжу: нет никого… Да и рядом с ней ведь не сидел никто, когда я подошёл.

И тут Гере вспомнилась фраза, которую когда-то давно произнесла черёмуха: «Яблоко приведёт её к тому, кто заговорил плод». Неужели Люба либо встретилась с этим человеком? Неужели он где-то совсем рядом? Не в силах удержаться, юноша взволнованно спросил:

– Точно рядом с ней никого не было? Это очень важно, Лёнь…

– Когда я подошёл, она одна сидела, я же тебе говорю!

– Ну, а на остановке кто был? Можешь вспомнить? – А зачем тебе? – подозрительно прищурившись, спросил Лёня. – Это правда важно, я тебе обязательно объясню… Но потом.

– Что за тайны какие-то, не пойму? Обычные прохожие были: старушки, бабы да мужики, я и не упомню всех. У меня на лица память плохая. – Может, кто-то из института там был, не заметил? – Ей-богу, ты меня пугаешь больше, чем Любка. Нет, не видел. Я бы запомнил. А в чём, собственно, дело? Я чего-то не знаю?

– Я спрашиваю, чтобы самому понять… – ответил Гера и ненадолго затих: – Пытаюсь докопаться до истины, но пока не могу... – Ой, да какой там истины! Она просто переутомилась, а потом её затошнило от духоты. Испугалась и решила выскочить из пазика на свежий воздух от греха подальше. – Это она сама тебе так сказала? – не унимался Гера.

– Ну да. Да это и очевидно было, просто я поначалу переполошился как наседка, когда её из виду потерял. Ну поставь себя на моё место! – Хорошо, что всё обошлось. – Гера с досадой потёр разгорячённое лицо вспотевшей ладонью, не в силах скрыть своего разочарования. Он снова чувствовал себя обведённым вокруг пальца мальчишкой, который был в шаге от разгадки сокровенной тайны.

– Зато я познакомился с родителями Любаши! – вдруг Лёня засиял. – Как? Уже? – Гера предпринял попытку сделать удивлённое лицо, вскинув брови, но быстро понял, что это выглядит весьма комично при всей его угрюмости. Этакий удивлённый Пьеро.

– Можно сказать, на одной встрече убил двух зайцев сразу! – Лёня, к счастью, не заметил метаморфоз с мимикой соседа, продолжая гордо вещать: – Я сам предложил Любе проводить её прямо до порога, да она и не сопротивлялась вовсе. Знаешь, она выглядела такой… беззащитной! А ты знал, что у неё дед фронтовик? Старшиной был, почти до вражеского Берлина дошёл! Совершал в своё время большие марши, мимо него проходили тысячи немецких пленных… Ему исполнилось ровно шестьдесят пять лет. У меня аж дух перехватило, когда я ему руку жал. Это же настоящий герой!

– А… как она тебя представила-то своим? – невпопад спросил Герман. – Как институтского товарища. А кем надо было? – насторожился Лёня.

Герман лишь утвердительно кивнул Леониду и, махнув рукой, продолжил слушать рассказ соседа. Подперев висок кулаком, он размышлял: «Надо срочно отыскать повод для того, чтобы поговорить с Любой об этом происшествии. Она должна хоть что-то запомнить. Или кого-то… И не стоит рассчитывать на память влюблённого Лёньки. Он теперь, кроме Любы, никого не замечает. Вот это я попал… Всё начинается заново. Но как же так?! Быть в шаге и снова оступиться». – Завидую тебе, Лёнька, – тихонько произнёс Герман, чем весьма озадачил парня. – Чего это? – казалось, тот не поверил в слова Геры. – Ты уже успел влюбиться на первом курсе… – Чего сделать?! – Лёня вскочил со стула как ошпаренный и пересел на кровать, которая с возмущением скрипнула под его напором. Гера встрепенулся, словно ото сна, успев пожалеть о своей опрометчиво брошенной фразе. – Лёнь, это мысли вслух, не горячись!

– А с чего ты вообще решил, что я… втюхался в неё? Нет, погоди, а что бы ты на моём месте сделал, когда на твоих глазах девчонке стало плохо? Я уверен, что какой-нибудь зачуханный Васька с журфака просто усадил бы её на первый же автобус и ручкой бы помахал! А я так не могу… Я мужик, и я должен удостовериться в том, что девушка добралась домой. Целой и невредимой! Я ж её родным в руки передал, аки хрустальную вазу. Я просто… отзывчивый! И дело тут вовсе не в том, как я к ней отношусь! – Лёнь, я же тебя не упрекаю в чём-то, ты что? Я просто ляпнул, не подумав, извини уж… – Мне иногда кажется, что вы все вокруг знаете более моего и молчите! Словно я стеклянный! Или у меня на роже всё написано! – не унимался Леонид, с обидой хмуря смуглое лицо и почёсывая вспотевший широкий лоб. – Ну назови меня дураком или пристыди за то, что я чепуху несу! Только не держи на меня обиду! – А на дураков и не обижаются! – ответил Лёня, вскинув голову. – Ну и вот! Мир? – произнёс Герман и вытянул вперёд кулак с оттопыренным мизинцем. – Да ну вас в топку с вашими дурацкими мирилками! – разгоряченно махнул рукой Лёня и рывком встал с койки. – Пойду покурю, так хоть быстрее успокоюсь! Герман рассмеялся, успев подумать: «Коли обидел большого ребёнка – надо и мириться соответственно». – Раскурим трубку мира, значит-с? – С кем? С тобой, что ли? Ха, ты и папиросы-то в зубах не держал, салага… И ты хотя бы одну мирилку-то знаешь, умник? – закурив, с вызовом бросил через плечо Лёня. – Обижаааешь! «Чем ругаться да дразниться лучше нам с тобой мириться…» – бодро начал Гера и поднялся из-за стола, направившись к Леониду. – На тебе щелбан! Чтобы не ругаться и не дразниться. Герман схватился за лоб и плюхнулся обратно на стул, потирая ушибленное место. – Что ж, а наказание соответствует преступлению, – заключил он с виноватой улыбкой. Лёня лишь обиженно хмыкнул, глядя в окно и сосредоточенно пуская сизые кольца в форточку.

Тот вечер закончился для обоих юношей осознанием. Для Леонида – осознанием совершенно новых чувств, доселе ему незнакомых, а для Геры –того, как важно чувствовать и понимать тех, кто рядом. Люди ведь не деревянные, они умеют обижаться.

***

Симферополь, 18 октября 1957 года

В ту ночь Герману приснился Воронцовский сад, одинокая скамья, припорошенная золотыми листьями, и спокойная гладь озера. Он стоял один в окружении безмолвных деревьев в ярких осенних сарафанах. Ни человеческий голос, ни даже пение птах не нарушали царившие вокруг покой и умиротворение. Юноша медленно двинулся вперёд, и до него донёсся «шёпот» сухих листьев клёна, ясеня, дуба и тополей. Только они приветствовали его в этом безлюдном осеннем парке. Вскоре Гера заметил одинокую плакучую иву, которая стояла, склонив к земле свои янтарные ветви, посреди просторной поляны. Юноша ускорил шаг, и сердце его забилось от предвкушения встречи с Машенькой. Ему стало стыдно за то, что он так и не навестил девочку после того, как передал письмо её родным. Он подошёл почти вплотную, на ходу приветствуя ракиту. Но ответа от дерева так и не последовало.

– Ты обижаешься на меня? – немного погодя спросил Гера. – Эй, вообще-то я тут! – вдруг послышалось неподалёку. Юноша быстро понял, что детский голосок доносится не от ивы, а прямо… из-за скамейки. Спустившись с поляны, он увидел возле пустой скамьи маленькую девочку в синем платьице с воротничком. На её белокурых волосах красовался белый праздничный бант, а в детских ладошках был зажат мел. Она сидела на корточках и обводила мелком большие листья дуба и клёна. Гера опустился рядом с девочкой на колени, удивлённо рассматривая её. – Ты Маша? – спросил он, не веря своим глазам. – А кто ж ещё? – бодро ответила та. – Ты к кому пришёл? – К тебе… – растерянно ответил юноша. – Я тебя давно жду, а ты всё не идёшь и не идёшь… Но мне тут совсем было не скучно! Я вот, обрисовываю листики, играю с куклой, бегаю к пруду, собираю из камешков домик для лягушек и играю в прятки… – С кем? – С другими детьми. На, держи мелок, помоги мне этот листик перерисовать! У меня не получается, у него края неровные! – А тебе не холодно? Октябрь ведь на дворе… – Нет, мне уже не холодно! Но мне уже пора… Вдруг что-то вытолкнуло Германа из сна. Вздрогнув, он открыл глаза. Тело его было тяжёлым, руки затекли, а голова гудела. На часах было пять утра. До занятий в институте оставалось ещё около трёх часов, и юноша решил поспешить в парк, дабы успеть до первой пары. Лёня мирно сопел на соседней койке, когда Герман быстро оделся, как можно тише приоткрыл дверь и выскользнул в пустой коридор. В середине октября природа вокруг менялась на глазах: листья беспрестанно сыпались с деревьев пёстрым крупным дождём, устилая прохожим путь, а ветер приносил с собой пряный осенний аромат и ворох ненужных мыслей. В детстве маленький Герман всегда с особым упоением ждал глубокой осени как праздника. Осенью ему всё виделось ярким, волшебным и сказочным. А время словно останавливалось, прямо как в сказке. Даже прохожие замедляли шаг, чтобы полюбоваться «пылающей» рябиной, ярко-оранжевой осинкой, ясенем да багряным вязом. Будто эта осень была для них первой и такой долгожданной.

Да и маленькому Герману казалось, что цветастое убранство на деревьях больше украшает их длинные ветви, нежели пышная зелёная листва. Он часто подбегал к ещё бодрствующим деревьям, касаясь их могучих шершавых стволов своей маленькой ладошкой, и вопрошал, запрокидывая голову: – Вам нравится ваше золотистое платье? И ему снисходительно отвечали: «Видишь ли, мальчик, оно красивое только для вас, для людей. Для нас оно не имеет большого значения. С каждым днём мне становится всё холоднее, ведь я сбрасываю свою листву. Скоро проливные дожди застигнут меня врасплох, а к тому времени я останусь совсем голой и беззащитной. Нам остаётся надеяться на то, что до холодов мы заснём крепким беспробудным сном». Гера всегда расстраивался, когда слышал в ответ подобные речи: ему хотелось, чтобы деревья разделяли его детские радость и восторг. Ведь глаза ребёнка видели куда больше, нежели глаза взрослых. Дедушка Демьян всё смеялся, а Софья ругала сына за то, что мальчик выносил из дома старые отцовские фуфайки и матушкины шали с тёплыми платками, чтобы укрыть те деревца и кустарники, до которых он ещё доставал. – Зачем ты без спроса таскаешь вещи из дома и бросаешь их на улице, Гера? – недовольно вопрошала мать. – Ты что, не понимаешь, что ли? Они ведь там мёрзнут! – с возмущением отвечал мальчик. – Скоро они совсем останутся без листвы и им нечем будет укрываться от дождя и ветра. – Ну правильно! – сетовала мать, всплеснув руками. – А мне чем укрываться прикажешь, когда ты все мои тёплые вещи из дома вытащил, а? – Оставь его, Софа! – говорил с улыбкой Демьян. – Посмотри, какой у нас шустрый да добрый малый растёт. Но не забывай, сынок, что природа всё за нас давным-давно продумала. Деревья не чуют холода так, как люди. Не беспокой их попусту. Только слова мудрого деда могли успокоить и вразумить Германа. И с возрастом мальчик поменял своё отношение к осени. Былые очарование и восторг прошли, и осталось лишь сожаление о том, что природа засыпает перед долгой студёной зимой. Ему казалось, что он остаётся в целом мире совсем один, без общения с Матушкой-природой. Зимой его спасало общество любимых героев сказок и приключенческих книг. Жаль только, что поговорить с ними было нельзя.

В то раннее утро, когда Герман выскользнул на улицу из сонного общежития, его щёки обдало осенней прохладой. Он сунул руки в карманы пальто, втянул голову в плечи и быстрым шагом устремился в путь мимо спящих серых домов, обитатели которых были ещё во власти Морфея. В парке, как и в его сне, было безлюдно и ветрено. Только отдалённый говор деревьев слышался отовсюду, сливаясь с шелестом листвы под ногами. Герман не рассчитывал увидеть девочку в синем платье посреди парка, но он надеялся хотя бы услышать её голос. Он подбежал к плакучей иве, нырнул в её редеющую крону и увидел у подножия красивую куклу, старенький потрёпанный букварь, деревянную шкатулку и коробку шоколадных конфет.

– Здравствуй, Маша! Я вижу, что к тебе приходили твои родные! Ведь это они оставили для тебя все эти подарки? – спросил Герман, подойдя ближе к дереву и прикоснувшись к нему тёплой ладонью. Но дерево упорно умолчало. – Неужели я опоздал?! Ты здесь, Маша? – Гера запрокинул голову и вслушался в окружавшую его мелодию шелеста и шёпота. – Как жаль, что я не успею попрощаться с тобой…

«Ты не опоздал, ты как раз вовремя, –послышалось сверху. - Я ждала тебя». – Ты мне снилась сегодня! И я просто не мог не прийти. Прости, что раньше не явился, столько всего случилось в последнее время…

«Спасибо, что помог мне повидаться с папой и сестрёнкой! Для меня это было большим подарком спустя столько лет разлуки с ними. Для меня это стало наградой и одновременно наказанием». – Мне жаль, что тебе было… больно. «Вовсе нет! Боли я не чувствую уже очень давно… Скорее, это было сожаление о том, что я больше их не увижу». – Я уверен, что они навестят тебя ещё не раз! «Да, они будут приходить сюда. Но меня здесь больше не будет». – Все деревья скоро заснут… Заснёшь и ты. Но по весне ты снова проснёшься! Я обещаю. «Я больше не засну. Я покину это пристанище навсегда. Меня здесь больше ничего не держит…» Герман замолк. Он не знал, что ответить Маше. В его груди теплилась радость за освобождённую душу безвинно убитой девочки, вместе с тем он ощущал грусть от того, что Маши больше не будет. – В моём сне ты говорила, что играешь в прятки с другими детьми. Неужели здесь есть ещё заточённые души? «Да. Порой я слышу их плач и стон. Когда их души покинули тела не в свой срок, им негде было спрятаться. И они выбрали самое укромное место в городе: деревья. Чтобы доживать свой срок в них». – Это так странно! Я с детства слышу голоса деревьев и растений, но никто из них не говорил мне, что раньше был человеком. Или что доживает свой срок в дереве. «Потому что тех, кто помнит свою прежнюю жизнь, – очень мало. Это слишком тяжкое бремя. Поселяясь в древе, они быстро забывают себя и полностью растворяются, как сахар в воде. Для них это забвение – спасение. Помнишь, я тебе говорила, что тоже хотела бы многое забыть? Но у меня не вышло. Потому что я не хотела забывать себя…» – Благодарю тебя за это открытие! Я буду искать других. «Это я тебя благодарю! Ты дал мне возможность освободиться! У меня есть для тебя подарок. Возьми деревянную шкатулку и открой её». Герман опустился на колени и взял в руки маленькую прямоугольную шкатулку с резьбой. Она была холодной и влажной. Внутри неё лежала атласная ленточка, две красные потёртые пуговицы, белая брошка из кости с изображением птицы, расправившей крылья, брошка с голубоватым прозрачным камнем и колье. «Эти украшения достались бы мне от мамы и бабули в день восемнадцатилетия. Но, как ты знаешь, я не вырасту никогда… Из красной ленточки мама делала мне бант, когда я пошла в первый класс, а эти пуговицы отлетели от моего осеннего пальто, и она хотела их пришить обратно. Но так и не успела... А вот брошка из кости досталось мне от бабушки. Ей уже больше 100 лет: бабуле она досталась от ее матери, моей прабабушки. Мама мне говорила, что камень в одной из брошей – лунный. Недорогой, но всё равно полудрагоценный, поделочный камень. Когда моя мама читала для бабушки вслух один английский роман с названием «Лунный камень», я всегда почему-то представляла себе его именно таким, хотя в книге это был жёлтый алмаз… Гера, я хочу, чтобы ты забрал его себе! И вторую брошь, и колье. Забирай всю шкатулку. Подари украшения той, кому ты подаришь своё сердце. Не хочу, чтобы они попали в руки кому-то другому. Я знаю, что в твоих руках они будут сохраннее. И эта шкатулка будет напоминать обо мне. Ведь я знаю, как для человека важна память». – Мне так неловко, это же фамильные украшения… Я могу их закопать у твоего подножия, если ты захочешь. «Мне они больше не понадобятся. Да и я скоро покину это место навсегда. Бери, не отказывайся! Пускай они осчастливят другую живую душу». – Спасибо… – сказал Герман и поднялся с колен, закрыв шкатулку. «Прощай, милый Герман! И помни, что я тебе говорила: ты – живой! Дыши полной грудью, учись, люби и мечтай! Проживи жизнь за нас двоих достойно!» Герман ещё долго стоял под кроной уже замолкшей ивы, размышляя о прощальных словах Маши и о том, что она такая не одна. Деревянная шкатулка в руках успела согреться от тепла его ладоней, хоть на улице стремительно холодало. В парке уже слышались человеческие голоса и отдалённые шаги. Город медленно просыпался, не подозревая о том, что кто-то не проснётся больше никогда. Герману надо было спешить в общежитие, так как скоро начинались занятия. Чья-то маленькая жизнь оборвалась совсем недавно, а его стремительная жизнь не стояла на месте. ***

В тот день Гера намеревался пойти по адресу, который с таким трудом раздобыл у тётушки накануне. Сидя на скрипучей заправленной кровати и собирая конспекты для предстоящих занятий, юноша размышлял о том, как бы ему спокойно высидеть почти половину дня. Но мысли его прервал вошедший в комнату паренёк: – Поплавский на месте? – Это я, – отозвался юноша. – Тебя на вахту вызывают, говорят, звонят из деканата. – Ты чего напортачил? – поинтересовался сонный Лёня, не вставая с кровати. – Ничего такого… – пожал плечами Гера, но быстро отложил тяжёлый портфель в сторону и вышел из комнаты. На вахте его оценивающим взглядом встретила Клавдия Ивановна. Гера не успел поинтересоваться личностью звонящего, как женщина тут же молча протянула ему потёртую синюю трубку. – Слушаю… – Гера, это я! – Гера узнал взволнованный голос тётушки. – Дубровин хочет тебя видеть сегодня после занятий у себя. – В кабинете? – В домашнем кабинете, Гера. Ты меня понял?

– Так он должен был вернуться позже… – немного помолчав, произнёс Герман и добавил: – А с какой целью он меня приглашает к себе? – Ничего не знаю, я просто передаю тебе его указания. Более не задерживаю. Ступай. Гера не сразу отдал трубку вахтёрше, простояв несколько мгновений в полном недоумении. Он вовсе не ожидал, что Чехов вернётся из командировки так рано, да и с намерением сразу увидеться с ним. Юноша вспомнил о том, что отдал профессору свою творческую работу, с новостями о которой тот должен был вернуться из командировки. Гера допустил мысль о том, что Чехов хочет сообщить ему о судьбе статьи с глазу на глаз, отчего сердце его взволнованно забилось. Но почему так срочно? – Что-то зачастила к нам со звонками Катерина Львовна, – медленно произнесла Клавдия, забирая трубку из рук юноши. – С хорошими новостями али с плохими на сей раз? – Надеюсь, что с хорошими… – задумчиво ответил Гера, размышляя о том, что визит к незнакомке на улицу Академика Стевена придётся снова отложить.

***

На первой лекции Герман заметил, что Любаша отсутствует. Это взволновало его, так как он переживал за её состояние после странного случая на автобусной остановке. Если бы не внезапный звонок Катерины Львовны, он бы обязательно забежал к Любе домой под предлогом занести конспекты. А потом отправился бы по адресу, который ему дала тётушка. «Я не успею к трём людям за один вечер… Конспекты может и Лёнька занести, ладно. Он только обрадуется очередному походу к своей зазнобе. Да и Люба, может быть, ещё сегодня появится в институте. Надо подождать… А как быть с этой Котовой? Я никому не смогу доверить столь важную встречу. Да и к Чехову я никого не пошлю вместо себя… Эх, снова всё идёт наперекосяк! А вдруг я упущу драгоценную возможность и не увижусь с ней больше? Да и кто сказал, что она живёт по домашнему адресу? Вполне возможно, она давно переехала или вышла замуж, сменив фамилию. Да и что я ей скажу?! Нужно подумать, как мне к ней подступиться… Точно! Спрошу, не она ли посадила черёмуху во дворе института. Представлюсь ботаником или, на худой конец, садовником…» Неожиданно сосед по парте больно пихнул юношу в бок и кивнул в сторону кафедры. – Товарищ Поплавский, чем занята ваша головушка, позвольте узнать? – с иронией поинтересовался седой преподаватель философии, стоявший у доски. – К слову сказать, поза мыслителя вам очень идёт! Наверняка вы размышляете о трудах Гераклита из Эфеса. Назовите-ка мне его основной труд. – «О природе»! Первооснова всего – огонь, он является также элементом мира и методологическим принципом! – протараторил Герман, неуклюже поднявшись с места. Профессор одобрительно кивнул и двинулся к письменному столу, заведя руки за спину и продолжая свой монолог. Гера тихонько сел и оглядел аудиторию, ловя на себе взгляды ребят. После окончания занятия преподаватель подозвал Германа к себе и произнёс, не отрывая глаз от документа на столе:

– Сегодня ваша староста, Любовь, не явилась на моё занятие, я передам вам, Герман, журнал посещений. Я считаю вас весьма ответственным для таких важных документов. – Благодарю вас, Пётр Денисович! Буду хранить как зеницу ока. – Но сегодня вы витали в облаках дольше обычного, хоть и не потеряли былой хватки. Отстрелялись, как солдат. Что ж, похвально… – Такого больше не повторится! – торопливо начал Герман, но тут же осёкся: – Я, кхм, о витании в облаках… – Полагаю, вы успели занять свои мысли не только античной философией и подготовкой к предстоящей сессии, но и чем-то более важным? «Если бы вы только догадывались о моих мыслях и тревогах…» – успел подумать Герман, но твёрдо сказал:

–Для меня нет ничего важнее учёбы, Пётр Денисович. – Кого вы, голубчик, пытаетесь обмануть? – спокойно, но строго начал тот, подняв на юношу внимательные глаза. – Я наблюдал за сотней, а может быть, и тысячей юных ребят, которые превращались из активных первокурсников в задумчивых и печальных романтиков. Не бойтесь мне признаться, что влюблены! – после слов мужчины Германа словно пригвоздили к паркету. Он стоял и молча смотрел на профессора, который уже с улыбкой продолжал: – Но я крайне надеюсь, что вам это не помешает! Пускай ваша муза посещает ваши мысли вне моих занятий. Договорились? Как любил шутить один мой старинный друг: «Какие чувства чаще всего посещают студентов?» Как вы думаете, Герман? – Осмелюсь предположить, что… чувство долга и ответственности? – Герман предпринял провальную попытку широко улыбнуться, но на деле вышел оскал. Пьеро уступил место на сцене Щелкунчику.

– Чувство голода и чувство любви! – воскликнул Пётр Денисович и хрипло рассмеялся. Герман заметно выдохнул и улыбнулся. – Знаете, вы правы! Мой сосед по общежитию прямое тому доказательство! Чувство голода посещает его чаще, чем тяга к знаниям… – Что и требовалось доказать! Держите журнал. Уходя из аудитории, Герман тихо произнёс: – Уж лучше бы я погряз в любви, чем в чужих тайнах, собственном бессилии и в поисках правды.

Тогда юноша ещё не догадывался, что его ожидает за новым поворотом.

Продолжение следует...

Глава 8

Симферополь, 18 октября 1957 года

По пути к загородному дому профессора Герман с головой погрузился в тревожные думы, терзающие его с самого утра. На сей раз в его руках не было книги или же учебника. Даже чистый тетрадный лист с карандашом покоились в его портфеле. Но по привычке юноша сел в конце автобуса, спиной к водителю и вплотную к окну. От его прерывистого дыхания стекло покрывалось влажной дымкой и очертания вечернего Симферополя размывались под натиском его серьёзных ореховых глаз. Рядом с ним то и дело сменялись пассажиры, ёрзали непослушные дети и дремали старики. А Герман всё всматривался в запотевшее стекло, поджимая слегка обветренные губы. Иногда он щурился от яркого закатного зарева, тёплый свет которого румянил его бледный лик. «Жизнь была такой, казалось бы, предсказуемой и тихой до того момента, как я поступил в институт. Всё шло своим чередом, и я знал наверняка, что меня ждёт завтра. А в один момент всё словно остановилось, будто русло реки сковало крепким льдом. Я думал, что в этом моё счастье –стоять посреди оживлённой толпы и отстранённо наблюдать. А сейчас всё так резко переменилось, и мой прежний уклад жизни начал рушиться под напором событий. Непредвиденных событий, иногда даже пугающих. Казалось бы, столько людей вокруг, и никто не может ответить на мои вопросы. Раньше мне отвечали деревья, а сейчас дать верный ответ могут только люди. Но они не умеют быть честными, вот в чём загвоздка. Даже с самими собой. Зато лёд тронулся! Но я не знаю, куда унесёт меня эта хрупкая льдина... К каким же берегам меня прибьёт?»

– Ты изменился, сынок, – сказала Софья в одну из последних встреч с Герой.

– Правда? И в какую же сторону?

– Раньше ты был таким… смиренным. Много размышлял и созерцал. А сейчас в твоих глазах и движениях так много тревоги и суеты.

– Немудрено, мама! Из отшельника я превратился в студента. Сидя в своей комнатушке, я совсем одичал от одиночества.

– Наоборот. Одичал ты сейчас.

– Скажешь тоже… С волками жить – по-волчьи выть!

Тогда Герман лишь отшутился от слов матери, не придав им серьёзного значения. Но сейчас юноша стал понимать: раньше он сторонился людей и одновременно стремился быть с ними. Пускай даже невидимкой. Но когда ему представился шанс стать неотъемлемой частью студенческого сообщества, он не понимал, как правильно себя в нём вести. Но зато теперь, наконец, его заметили…

Когда Герман вышел из уже полупустого автобуса, он ожидал увидеть кого угодно, но только не… – Борька, ты что ли? – воскликнул юноша, озираясь по сторонам в поисках его хозяина. – Ты чего тут делаешь?

Юноша был уверен, что перед ним именно доберман Чехова: собаку такой статной породы не спутаешь с обычной дворнягой. Пёс подошёл к Герману, дав себя погладить, и настойчиво обнюхал его ладонь. Затем он облизнулся и, развернувшись, посеменил вдоль тропинки, ведущей от остановки к небольшой сосновой посадке. Герману ничего не оставалось, как поспешить за своим безмолвным проводником. Борис часто забегал вперёд на своих длинных и сильных лапах, но всегда останавливался, покорно дожидаясь юношу в собачьей стойке. Иногда доберман ложился на узкую тропку, и, высунув длинный язык, наблюдал за тем, как Герман ускоряет шаг, приговаривая:

– Как же тебя твой хозяин отпустил одного? Была бы у меня такая собака, я бы берёг её и никуда от себя не отпускал… Значит, он тебе доверяет? Эх, как жаль, что я не могу с тобой поговорить. «Зато ты вызволил меня из плена тяжёлых раздумий» – с благодарностью подумал Гера.

Ещё издалека юноша увидел неподвижную фигуру на террасе дома. По ореолу серого дымка вокруг головы он сразу понял, что это Чехов. Тот сидел в кресле, укрывшись пледом, и задумчиво раскуривал любимую трубку. Герману захотелось помахать рукой профессору, как своему старому товарищу, но он сдержал свой порыв, подумав, что это будет выглядеть неуместно. Будто прочитав мысли Геры, мужчина оживился и вскинул левую руку, приветствуя юношу и Бориса, который с громким лаем направился к хозяину. – Ну что, на сей раз не заблудился, мой юный путник? – с улыбкой начал Чехов, поглаживая подбежавшего Борьку по длинной довольной морде. – Здравствуйте, Платон Николаевич! – на ходу поприветствовал профессора Гера. – Как видите, нет. Борис меня довёл кратчайшим путём!

– Я смело доверяю ему самых ценных гостей. Боря отыщет путь домой из любой точки города! Да, мой храбрый вожак? Пойдём скорее вовнутрь, нужно наградить Бориса за прекрасно выполненную работу. За порогом тёплого высокого дома вошедших встретил густой аромат свежайшей выпечки. Юноше был до боли знаком этот запах, так как матушка часто выпекала домашний хлеб. Прикрыв глаза и вдохнув полной грудью это уютное благоухание, он на секунду почувствовал себя в стенах родного дома. Чуть позднее до него донёсся характерный дух пряностей: корицы и мускатного ореха, а следом и сладкий аккорд ванили, карамели и печёных груш. «Ммм, так это штрудель!» – пронеслось у Германа в мыслях, и он тихонько сглотнул подступившую слюну. Стакан несладкого чая да сухой бутерброд в столовой – это была его единственная скромная трапеза за целый день.

В домашнем кабинете профессора уже вовсю пылали и потрескивали поленья в камине, встречая гостей. На кофейном столике, расположенном меж двух мягких кресел, дымился чай в фарфоровых чашках. Во главе сервиза стоял пузатый белоснежным чайник. Рядом с ним примостились стеклянные пиалы с мёдом и вишнёвым вареньем, а в центре стола возвышалась ваза на длинной стеклянной ножке. Она была наполнена ароматными шоколадными конфетами. Чехов первым опустился в своё кресло, жестом указав на то, что стояло рядом с камином. Герман не мог и вспомнить, когда в последний раз тонул в таком мягком и пышном кресле. А тепло от кирпичного камина за мгновенье разморило его уставшее тело.

– Ты себе даже не представляешь, как я соскучился по уюту и умиротворению родных стен за время этой утомительной поездки, – с упоением произнёс Чехов, вдыхая аромат крепкого чёрного чая. – Прошу, угощайся. Это «Крымский десерт», между прочим, с фиником и фундуком.

– Могу представить, Платон Николаевич. Я тоже частенько скучаю по дому, – ответил Гера и торопливо потянулся к чашке. – Признаюсь честно, мы не ждали вас так рано…

– А я и не собираюсь пока являться в институт, – сказал профессор и сделал короткий шумный глоток, откинувшись на спинку кресла. – Мне нужно успеть разобраться с домашними делами и подготовить письменный отчёт о прошедшей командировке. Одним словом, заняться важной рутиной! А как дела в институте, Герман?

– Прекрасно! Всё идёт своим чередом: занятия, подготовка к сессии в поте лица, новые темы для стенгазеты, студенческие собрания…. Наша группа, кстати, успела по вам соскучиться!

– Неужели? По моему занудству или же по моей предвзятости больше всего? – спросил мужчина и хрипло рассмеялся.

– Нет, что вы. Скорее, по вашей подаче материала. Вы не подумайте, вас замещает достойный преподаватель, но только у вас получается удерживать интерес к лекциям до последнего. Вы так захватывающе рассказываете об истории журналистики, будто сами участвовали в этих событиях!

– Хм, сочту за комплимент! Значит, не зря мне доверяют выступления на международных конференциях. По правде говоря, я всегда считал, что оратор из меня отнюдь не самый лучший. Я с детства страдал заиканием и излишней робостью, что изрядно мне подпортило юношескую жизнь. – Надо же, ни разу не замечал!

– Может быть, потому что я умею прекрасно притворяться? – сказал Чехов и губы его растянулись в ухмылке, а в уголках глаз заиграл веер морщин. – Шучу! Ученик в учителе чувствует фальшь куда лучше, чем лисица полевую мышь, затаившуюся в норе. Я много работал над собой, прежде чем поборол этот скверный изъян. – Робость или заикание?

– Первое, конечно. Со вторым пришлось повозиться подольше, да и это заслуга больше на моя, а семейного доктора с логопедическим образованием.

– А мне кажется, что робость в какой-то степени дисциплинирует человека… – осторожно произнёс Герман, остужая чай.

– Ты путаешь с застенчивостью. Она как раз украшает молодых ребят, а робость – лишь мешает в жизни. От неё много хлопот… Знаешь, хоть затяжная война и позади, всё равно нужно оставаться сильным и смелым! Иначе твоё место займёт кто-то другой. Бойкий и целеустремлённый! Робость – удел ленивых персон. Прости, что я так категоричен. Но я с удовольствием выслушаю твоё мнение тоже. – Вы судите по опыту прожитых лет, поэтому я уважаю вашу позицию и не хотел бы с вами спорить. Но позвольте спросить: почему именно ленивых? – А потому что не хотят работать над собой! – отрезал Чехов и закинул в рот шоколадную конфету. Он сладостно замычал, разжёвывая её и покачивая рыжей головой с редкой проседью.

Герман задумался: стоит ли ему продолжать эту дискуссию или лучше тактично промолчать? К слову, он уже успел засомневаться в сказанной ранее фразе про робость. Чехов подметил замешательство юноши и громко произнёс:

– Видишь, я полон пороков! Ещё и упрямый до невозможности! А ты, друг мой, весьма застенчив. Но тебе это идёт, добавляет тебе этакой загадошности... Девушкам это нравится, хе-хе! Но ты, я смотрю, ни к одному угощению не притронулся, кроме чая. Герман смущённо улыбнулся и проворно зачерпнул ложкой тягучий янтарный мёд. – Я просто выпечку больше люблю, а шоколадные конфеты только по праздникам ем. Как-то отвык от них совсем…

– Какая самодисциплина... М-да, к дефицитным продуктам лучше не привыкать. А выпечку мы сейчас отведаем! – радостно воскликнул профессор, потирая руки. Кряхтя, он поднялся из глубокого кресла и, подойдя к открытой двери, громко крикнул в коридор: – Марииия! Неси десерт! Признаюсь, честно, Герман, я тоже выпечку люблю! А коробку конфет мне на конференции всучили. Не пропадать же добру! Но на крик профессора явился лишь возбуждённый Борька, хлёстко виляя коротким хвостом. Он сел по левую руку от хозяина и облизнулся, переводя умоляющий взгляд со столика на профессора и обратно. Чехов погрозил ему пальцем и с досадой произнёс:

– Ишь ты, сладкоежка! Тебе нельзя ни грамма сахара, Борис! Ты на диете. А вот нам очень даже можно… Для мозговой деятельности полезно. Ну где там наш штрудель?! К тому времени, когда Мария Григорьевна переступила порог кабинета, Герман успел узнать о том, что Борька пристрастился к сладкому ещё будучи щенком, хотя собакам строго настрого запрещено сладкое и мучное. Гера очень удивился, узнав, что четвероногих можно потчевать фруктами и ягодами, но Борька их не ест ни в каком виде. Однажды Мария Григорьевна спрятала бусинки спелой черники в ломоть свежего батона и угостила им Бориса. Через несколько минут ягоды лежали в миске совершенно нетронутыми. При этом рацион питомца был весьма разнообразен, и жаловаться тому не приходилось. Не только человеку, как оказалось, хочется чего-то поистине вкусненького, но вредного.

После этого Чехов принялся рассказывать о конференции. В Керчи, по его словам, было дождливо и скучно, а северный ветер прямиком с Азовского моря то и дело норовил схватить его любимую выездную шляпу и уволочь с собой. Профессор пожаловался на неудобные полки в купе поездов, ведь они испортили всё удовольствие от поездки, которую он так ждал. Чехов обожал поезда: под размеренный стук колёс мысли в голове выстраивались в стройный ряд, и думалось так охотно и хорошо! А осенью такие поездки становились куда краше с потрясающими крымскими пейзажами за окном. Но в этот раз ему не повезло: в купе Чехов оказался не один, а в компании некоего мужчины средних лет, который подсел к нему в Приморском. Незнакомец оказался весьма словоохотлив. В ходе завязавшегося разговора попутчик без зазрения совести сообщил профессору, что едет к своей давней любовнице, ласково величая ту возлюбленной. Чехова не спасли ни частые перекуры в тесном тамбуре, ни увлечённое чтение текста своего доклада.

– Так странно, что первый встречный доверяет тебе такие тайны. Будто у меня на лице написано, что я умею их хранить. – заворожённо глядя на танцующее пламя в зеве камина, приговаривал Чехов. – Сколько путешествую в поездах, впервые встречаю человека, столь откровенного.

– Может быть, он хотел поделиться с вами не тайной, а своим личным счастьем? – предположил Герман. – Вполне возможно, что даже его товарищи не догадываются о том, что у него есть жизнь на стороне.

– Какая честь… – иронично произнёс профессор и усмехнулся. – Я бы о таком помалкивал. Хоть многие и относятся к купе, как к этакой исповедальне, и свято полагают, что всё сказанное там – не вырвется наружу. Но я люблю хранить своё при себе. Так целее будет. А ты умеешь хранить тайны, Герман? – Да, – немного замявшись, ответил юноша и словил на себе пронизывающий взгляд профессора. – Но люди мне, правда, не так часто их доверяют. – Счастливчик… Чужие тайны – непрошеная ноша. – Утомили вы Германа Олеговича своими разговорами! – вдруг послышался строгий женский голос из коридора. Мария Григорьевна мягко вплыла в комнату с серебряным подносом в руках и сразу направилась к письменному столу. – Человек только после занятий, уставший, поди!

– Это ты утомила нас долгим ожиданием! – парировал мужчина, поднявшись с кресла, и прытко направился к столу. – Я всё равно его не отпустил бы без десерта. Герман Олегович, – вдруг обратился профессор к юноше со всей серьёзностью в голосе: – Неужто я вас утомил? – Что вы, Платон Николаевич! – встрепенулся Гера. – Я только с удовольствием…

– Слыхала? – с вызовом бросил Чехов в сторону женщины, которая невозмутимо убирала на поднос вазу с конфетами и пиалы с кофейного столика. – Когда баба вмешивается в разговор двух мужчин, начинается настоящая неразбериха! – Нет, ну а что? – не выдержала Мария. – Время-то уже позднее, а ему ещё в общежитие нужно успеть, да и ехать ему от нас не близко… Я же волнуюсь.

– Ты не море, чтобы волноваться! Так, я обо всём позабочусь, – строго отрезал мужчина и взял тарелку с горячим десертом со стола, торопливо приговаривая: – Дальше мы сами. Иди, иди, не мешай нам, ради Бога!

Мария Григорьевна обиженно хмыкнула и, поджав губы, молча вышла.

– Ты видел? Вздумала выгонять моих гостей! – сердито процедил Чехов, раскладывая пирог по тарелкам. – Я здесь хозяин дома или она?

– Думаю, Мария Григорьевна хотела, как лучше… – сказал Герман и тихонько добавил: – Или она просто не в настроении.

– Её настроение меняется со скоростью света, я за ней не поспеваю! Никогда не угадаешь, какой она будет через минуту. Я же специально оставил самое важное на десерт! – бодро сказал Чехов и приосанился.

– Я весь во внимании, Платон Николаевич! – замер Гера, чувствуя, как колотится сердце, а к горлу подкатывает ком.

– Не буду тебя больше томить, Герман, и скажу одно: твоя статья наделала много шума!

– Правда? В хорошем же смысле? – затаил дыхание юноша и чуть подался вперёд.

– Несомненно, – твёрдо ответил Чехов и, набрав в грудь побольше воздуха, вкрадчиво продолжил: – Но начну с того, что Софронов – человек строгих правил и консервативного ума. Не зря ему доверили руководство над одним из передовых литературных изданий нашего времени! Поэтому он довольно дотошно отбирает произведения, которые готов взять в печать. Ведь он сам человек не просто деятельный, но и творческий. Ты же знаешь, что Анатолий и прозаик, и поэт, и драматург. Да о чём я вообще говорю, он лауреат двух Сталинских премий в области литературы и искусства!

– Анатолию Владимировичу не понравилась моя статья, да? – предчувствуя неладное, спросил юноша. Сердце в его груди неистово колотилось.

– Нет, нет, не совсем! – Чехов замахал ладонями и замотал головой, словно отбиваясь от назойливых мух. – Он посчитал твою статью достойной, интересной и даже прогрессивной в рамках нынешнего времени. Услышать такую рецензию из уст Анатолия – это величайшая похвала, Гера!

– Но ведь есть то, что ему не понравилось, верно? – не унимался юноша. Он сразу подметил бегающие глаза профессора и его внушительное замешательство. Казалось, тот тщательно взвешивает каждое слово, прежде чем его произнести. «Если бы статью взяли, он бы сразу мне об этом сказал… Что-то тут неладно! – звенели мысли в голове юноши. — Только держи себя в руках. Не давай волю эмоциям!» – Видишь ли, Герман, мне очень близка твоя нравственная позиция, иначе я бы вовсе не стал затевать эти «смотрины». Твой текст искусно передаёт трепетное отношение к окружающему миру. И по нему заметно, как много ты работал, чтобы проанализировать и соотнести между собой многие исследования и гипотезы. Чего стоят выдержки из Ветхого завета, когда Творец обращался к Ною, чтобы спасти жизнь на земле после Всемирного потопа. Секунду, я сейчас их даже зачитаю! Погоди… – профессор вскочил и метнулся к рабочему столу.

Герман отрешённо наблюдал, как Чехов шуршит страницами в толстой папке, неразборчиво бормоча себе что-то под нос. Наконец, мужчина воскликнул: «Вот, вот, нашёл!» и, схватившись за пенсне, принялся выразительно читать: «…Ной повиновался Творцу, и вскоре все птицы, животные, насекомые и букашки были собраны на ковчеге парами, дабы обеспечить их дальнейшее размножение на новой земле. Но как же деревья и цветы? Как же травы и кустарники? В столь страшный час о них никто и не вспомнил… А ведь речь шла о спасении всего живого на земле! Получается, что в Священном писании весь окружающий природный мир не сравнивался с миром животным и вовсе не брался в расчёт. Покинутые деревья и растения должны были сгинуть в сокрушительных водах потопа? Или ждать чуда вместе с остальными неодушевлёнными предметами? Растения в представлении Священного писания были настолько ничтожными и неважными, что о них и не стоило беспокоиться. Но в дальнейшем я столкнулся с весьма противоречивыми фактами. Первый факт, который смутил меня, открылся ещё во время плавания, когда проливной дождь прекратился на пару дней и ковчег, наполненный спасёнными зверями, сел на мель. Ной послал голубя, дабы узнать, что творится в мире и есть ли поблизости хотя бы клочок земли. И вскоре птица возвращается, но не одна... В клюве у неё зажата веточка оливы, а это означает, что где-то над водой показалась суша. И это поистине благая весть! Значит, новая жизнь теперь возможна. И так близка… Отсюда я сделал вывод, что Ной прекрасно осознавал то, что без участия природы на земле жизни нет...» Это очень смело, Гера! Подвергнуть критике строки из Священного писания, ведь что мы видим потом? Высадившись на вершине горы Арарат, Ной ступает на сушу и выпускает спасённых животных с чувством выполненного долга! И что же он делает дальше? Сажает в землю виноградную лозу! Но спрашивается, откуда же она у него взялась? По всей видимости, он взял её с собой на ковчег ещё до плавания. Не состыковка! Получается, что Священное писание сообщает нам, что растения не являются живыми существами. И далее ты подтверждаешь это строками о том, что все три основные монотеистические[1] религии отрицают растения как живые создания. Как одушевлённые существа!

– Да, жизненная ценность растительного мира до сих пор остаётся непризнанной, и это несправедливо, – подытожил Герман и, набравшись смелости, спросил: – Простите мне мой напор, Платон Николаевич… Но я полагаю, что именно этот кусок и смутил господина Софронова?

Казалось, профессор не спешил с ответом. Он, поджав губы, захлопнул папку с бумагами, заблаговременно вынув из неё статью Германа, и отложил пенсе на край стола. Прошло несколько долгих и мучительных мгновений перед тем, как Чехов заговорил. Но для Германа уже всё стало ясным: ему не видать печати.

– Понимаешь, Софронов всегда думает наперёд, это его особая профессиональная черта. К слову, за которую я его и уважаю, – произнёс профессор, двинувшись неспешной походкой к окну. – Он всегда говорил, что любой литературный труд должен вызывать эмоцию и отклик в сердцах и умах читателей. И только тогда он возьмётся за материал. Твоя работа вызвала у него целый спектр чувств и впечатлений, но... – Чехов замолк и на носках развернулся к юноше: – Анатолий не осмелился за неё взяться. Он… побоялся.

– Но почему?! – ненароком воскликнул Герман, за что мгновенно мысленно себя одёрнул. – Признаюсь честно, мы долго и неистово с ним спорили, но он продолжал настаивать на своём, – пропустив вопрос Германа мимо ушей, продолжил Чехов. – И дело не только в том, что ты упомянул Ветхий завет в невыгодном свете, но и выдвинул теорию о том, что растения обладают душой, коллективным разумом и способностью чувствовать, воспринимать наш мир. Софронова поразило и то, что ты опирался не только на труды учёных и философов прошлых лет, но и на собственные наблюдения. Ведь у тебя нет ботанического образования, ты, по сути, самоучка. Анатолий посчитал твою статью очень фантастичной и, далее цитирую: «Она слишком нетипична для литературного журнала или простой газеты. Да, в ней присутствует доля художественного вымысла, но всё же это, скорее, попытка провести научное исследование. А для этого автору явно не хватает специализированных знаний. Да и в тексте затрагиваются псевдонаучные темы, и я не уверен, возьмутся ли за неё даже профильные журналы. Это новшество для нас. Публиковать это – большой риск». Софронов сказал, что ты опередил своё время. – Но ведь мысль о том, что растения обладают разумом, не нова! Об этом писали ещё древнегреческие философы и учёные… Демокрит, к примеру, приравнивал растительные организмы к разумным существам. А Аристотель хоть поначалу и отнёс растения к неодушевлённым предметам, впоследствии изменил свой взгляд на них. Ведь они умеют размножаться, а значит – у них есть примитивная душа. Есть свои потребности!

– Не спорю, мальчик мой, но этого ещё никто не доказал! – Люди ещё не готовы… Как не были готовы за несколько столетий до рождения Христа, так и после. Всегда было то, что отворачивало человечество от признания значимости природной среды. И её величия. А сейчас люди и подавно не хотят это признавать. Видимо, ещё не время… – Вот! Анатолий сказал то же самое. По его мнению, народу после тягот и лишений войны нужно нечто другое. Надежда и правда! Надежда на новый виток жизни и правда о войне. Будто нам всем её тогда не хватило… То есть для Софронова первостепенным и главным героем всех художественных, публицистических и научных трудов должен оставаться человек. К слову, те же шестидесятники, которые на собственной шкуре испытали, что такое фронт и смерть. Вот они в его глазах настоящие герои и нынешние передовики литературы. И ведь никто же не спорит! Они голос целого поколения, Гера! – Я не видел войну в анфас, и я не смогу об этом писать. Но я ни в коем случае не умаляю художественный труд и нравственный вклад шестидесятников в мир литературы. Я просто не умею писать о войне. – И в этом твоя сила! Писать о том, о чём люди давным-давно позабыли. Об истинной природе. О такой, какой её видишь именно ты. Если те же фронтовики стали посредниками между прошлым и настоящим, то ты можешь стать посредником между человеком и природой! – А есть ли в этом смысл? Сам Софронов сказал, что людям сейчас нужно другое.

– Он так сказал, потому что сверху следят, чтобы всегда было то, чем можно занять руки и голову. Если с производственной нагрузкой у нас в стране никаких проблем нет, то с интеллектуальной имеются трудности. Русскую классику перестали читать должным образом, да и кто её будет читать, если вчерашним детям пришлось воевать наравне со стариками? Только к началу пятидесятых уже взрослые лбы взялись за учебники! А сколько за годы войны было уничтожено общественных и личных библиотек! Ой, страшно представить… А сейчас у нас что популярно? Отнюдь не классика! Героические рассказы, военные стихи и песни, патриотические поэмы или, на худой конец, фельетоны на злобу дня... Чтобы либо скорбеть, либо хохотать до упаду! Вот так… Грубо, но зато правдиво. – Значит, если бы мою статью напечатали, она бы всё равно оказалась на задворках литературных журналов… – Как бы не так! Опыт последних лет показывает, что читательский голод сейчас лишь возрастает. Люди скупают всё, что печатается, и читают всё, что пишется. Но печатается только то, что выгодно для общественного сознания и просвещения. – Анатолий Владимирович тоже так считает? – Анатолий вообще сказал, что после выпуска статьи может подняться волна споров и даже буря негодования… Пускай верующие и не осмелятся высказать своё «фи»! Спасибо Никите Сергеевичу… Но зато представители науки точно не останутся в стороне! Видишь ли, они слишком ревностно относятся к своим гипотезам и открытиям. И к исследованиям коллег. Прости, Герман, я этого не предвидел. У меня более радикальные взгляды. Я, безусловно, обожаю новаторов, которые могут дать миру свежие и прогрессивные идеи, но наше общество не всегда готово их принять. И чёрт его знает, как им втолковать мысль о том, что созданное не по канонам – не значит плохое! Я бы хотел тебя обезопасить от ошибок, Герман.

– Что ж, это было весьма ожидаемо. Но для меня это был бесценный опыт, ведь я должен принимать в расчёт спрос и реакцию граждан, – как можно спокойнее произнёс Гера. Но внутри его бушевал огонь разочарования и обиды.

– Я вижу, что ты расстроен! – Чехов метнулся к своему креслу, крепко обхватив его спинку ладонями. – Анатолий предложил переработать статью, убрав из неё «опасные» куски, но тогда это была бы не твоя работа! Да и из песни слов не выкинешь! Что поделать, я отказался.

– Вы всё правильно сделали, Платон Николаевич. Я вам очень благодарен.

– Но это вовсе не значит, что тебе стоит отступать от своей благородной цели донести до мира свою идею. – Чехов опустился в кресло, наклонившись к Герману. – Я готов продолжать работать с тобой и редактировать твои тексты. Мне хочется знать, на что ты способен. Чёрт с ним, с этим «Огоньком», будем штурмовать «Науку и жизнь»! Кто-то же должен оценить по достоинству твои старания! Я уже оценил. – Это было бы здорово! – кивая, ответил Гера.

– Но только после первой сессии! – подняв вверх указательный палец, строго сказал профессор. – Учёба сейчас главнее всего, на первом курсе ой как легко вылететь. Но я в тебя верю!

В глубине дома, приблизительно из гостиной на первом этаже, раздалось приглушённое кукование, и Чехов прислушался. Когда кукушка затихла, профессор поднялся из кресла.

– Пойду водителю позвоню, он тебя отвезёт к общежитию! – обронил он на ходу.

Герман не стал отказываться, как прежде, а лишь молча кивнул, натянув улыбку в знак благодарности. Он так и не прикоснулся к пирогу, а остывший крепкий чай был даже кстати, так как в горле пересохло. Одним глотком он допил его и поморщился, будто хлебнул Лёниной настойки. – Герман Олегович, да на вас лица нет! – всплеснув руками, посетовала Мария.

Герман не заметил, как она вошла в кабинет, и немного смутился. Но женщина взволнованно лепетала дальше:

– И к штруделю так и не притронулись! Неужели не понравился? Я всегда его готовлю по маминому рецепту… А давайте я вам с собой заверну? На завтрак, ну? – Знаете, а я не откажусь. – отозвался Герман, поддавшись напору Марии Григорьевны.

– Простите мне моё женское любопытство: у вас что-то в институте случилось? Или дома? – осторожно спросила она, убирая со стола. – Могу я чем-то вам помочь? – Не берите в голову, – лишь отмахнулся Герман. – Я сам виноват. Нагородил себе в голове невесть что… Пострадал от собственных ожиданий. Нужно быть более приземленным.

– Тю, ещё успеете спуститься с небес на землю! И кто же посмел оборвать вам крылья? – спросила Мария и на мгновение на её румяном лице блеснуло нечто сродни озарению. Она быстро отложила звенящий поднос в сторонку и, подойдя на цыпочках к двери, выглянула в коридор. Затем тихонько прикрыла дверь и посеменила к креслу Чехова, подавшись грудью вперёд. – Не говорите больше ничего, я, кажется, всё поняла! – она быстро угнездилась в тесноватом кресле напротив озадаченного юноши и достала из кармашка в фартуке что-то маленькое и прямоугольное. – Платон удалился на свежий воздух на пару с трубкой, так что у нас точно есть пара минут! Сейчас мы с вами узнаем, чем же ваше сердце успокоится! – Это игральные карты? – удивился юноша. – Вы что, собираетесь мне… погадать? – Я предпочитаю называть это несколько иначе: прояснить ситуацию. Я не гадалка, и уж тем более – не ворожея. Моя бабуля по отцовской линии научила меня простым цыганским раскладам. Иногда они очень выручают!

– Надо же, я и не думал, что у вас есть… такие знания. – Гера воодушевился и не сводил пытливого взгляда с Марии Григорьевны.

Женщина, закрыв глаза, что-то шепнула потрёпанной игральной колоде и начала сосредоточенно выкладывать по одной карте на кофейный столик, красной рубашкой вверх. Юноша почувствовал себя героем баллад Жуковского и поэм Пушкина, которые он с упоением перечитывал в детстве. Его особенно привлекали, будоража воображение и мысли, описания крещенских гаданий и желания юных героинь узнать свою дальнейшую судьбу. Правда, там были зеркала и растопленный воск. Но само действо было для юноши особенно мистическим, загадочным, но в то же время невероятно притягательным. И сейчас, прямо на его глазах, совершались настоящие магия и таинство. Гера не знал, что хочет услышать из уст Марии, но с особым мальчишеским любопытством наблюдал за каждым отточенным движением пышной изящной руки. Когда женщина начала раскрывать карты, он замер в нетерпении. – Ох, в мыслях у вас, конечно, полный крах… Вы надеялись на что-то, но оно так и не исполнилось. И, кстати, продолжаете надеяться. В прошлом у вас был казённый дом: это, вполне возможно, институт или общежитие. В настоящем у вас – одни разговоры, а в будущем – встреча. Встреча с некой дамой. Для вас она закончится хорошо, это бесспорно! Карты выпали прекрасные, вы найдёте с ней общий язык.

– А что за дама? – спросил Гера, и в мыслях у него сразу всплыла незнакомка, к которой он намеревался пойти. – Карты, к сожалению, не могут дать точный портрет. Я даже не могу утверждать, знакомы вы с ней или нет. Но девушка незамужняя, молодая и белокурая, так как, видите, дама бубен выпала. Хочу сказать сразу, что она не простая… Очень своенравная, местами даже вспыльчивая, принципиальная. Но кокетка. Как вы помните, вы с ней поладите. Так, а что у вас на сердце…

Герман заметно выдохнул. Он уцепился за эти слова как за спасительную соломинку: «Если это она, та самая Котова, то это чудесно! Наверное, это единственная хорошая весть за день».

– А на сердце у вас так тяжело, словно якорь неподъёмный висит. Одна чернота вышла: трефы да пики… – сказала Мария и с опаской взглянула на юношу. – Чем же оно успокоится… Вот, встречей! И последующим разговором. Не принимайте близко к сердцу перипетии сегодняшнего вечера, ради Бога. Как говорят, утро вечера мудренее. Завтра вам уже будет спокойнее. И не пропустите встречу!

В коридоре послышались тяжёлые шаги, и Мария Григорьевна торопливо собрала карты со столика и поднялась с кресла.

– Ведёте светские беседы, дамы и господа? – сказал Чехов, входя в кабинет. – Скоро Геннадий заедет, собери пока в дорогу Герману сладостей. – Уже всё готово, Платон Николаевич! – отозвалась Мария и мельком подмигнула Герману. Юноша улыбнулся и отвёл глаза в сторону камина, в котором красиво дотлевали алые угольки. – Мы с тобой ведь обо всём договорились, Герман? После сессии жду от тебя новых блестящих работ. Ну, а пока: только учёба! И выше нос!

Юноша поднялся с кресла и покорно кивнул, поблагодарив Чехова за вечер, а Марию Григорьевну за австрийский десерт. И за новую надежду. Ведь правды он сегодня получил с лихвой.

*** Герман осторожно дёрнул на себя тяжёлую дверь в надежде, что незаметно юркнет в общежитие мимо дремлющей Клавдии Ивановны. Юноша догадывался, что в столь поздний час пожилая женщина либо читала, либо вязала. А в недолгих перерывах между рутинными делами вахтёрша клевала носом, естественно, навострив уши. Но все надежды пробраться незамеченным в «логово врага» рухнули в одно мгновенье, когда неподвижную вечернюю тишину прорезал взвизгивающий звук не смазанных петель. Герман опасливо зажмурился, словно перед казнью и, выдохнув, решительно шагнул в полутёмный вестибюль. «Эх, будь, что будет! Умирать, так с гордо поднятой головой», – мелькнула отчаянная мысль.

– Поплавский, ты? – послышался строгий возглас с вахты.

– Я, Клавдия Ивановна, не волнуйтесь! Простите за опоздание. Я вышел из дома вовремя, а автобус, будь он неладен, меня подвёл! Сами знаете, как они сейчас ходят… – пришлось соврать юноше. «Во благо!» – Вот надо было и оставаться дома. А то так мне весь первый этаж разбудишь! – с укоризной ответила женщина и смахнула с носа очки с толстыми мутными линзами.

– В следующий раз останусь. Ей-богу, обещаю!

– Ох, и не перестаёшь ты меня удивлять, Поплавский, – вдруг сменив гнев на милость, начала Клавдия, медленно потянувшись к нижней полке под столом. – Отошла сегодня в каптёрку на пять минут, возвращаюсь – а тут вон какой подарочек… – В руках женщины появился глиняный горшочек с маленькими фиолетовыми цветками с жёлтой сердцевиной. Яркое цветение обрамляли пушистые аккуратные листочки. – Кто это тебе такие посылочки шлёт, а, Гер? Девчатам, вон, ромашки не положат, а тебе приволокли целую фиалку в горшке! Да ещё и сорт такой, диковинный… Поди, дорогая?

Герман удивился не меньше вахтёрши, в маленьких юрких глазках которой так и светилось старческое заискивающее любопытство.

– Да вы что, Клавдия Ивановна! С чего вы взяли, что это мне?! – смутился юноша, не сводя заворожённого взгляда с цветка, который до сих пор таинственно молчал.

– Я не совсем из ума-то выжила! – сердито воскликнула вахтёрша и поставила перед притихшим юношей цветочный горшок. – Под ним лежал конверт с твоим именем! А у нас теперь так заведено: если звонят на вахту, то непременно тебе, принесли посылку – тоже тебе! И письма шлют тебе, Поплавский! Ты ж у нас личность известная… Можно сказать, знаменитость местного разлива, о! На конверт, читай, коль мне не веришь!

Женщина достала из потрёпанной книжки на столе запечатанный конверт с синим штампом. Гера бегло пробежался по нему глазами и заметил витиеватую надпись в графе «кому»: «Первокурснику Герману Поплавскому». Остальные поля пустовали.

– Извините, я… – едва успел смущённо обронить Герман, как услышал настойчивое: «Забери меня, наконец, от этой сварливой старухи! Она мне уже порядком надоела, как и местный сквозняк».

– Я, пожалуй, пойду. – Герман молча схватил цветочный горшок с конвертом, торопливо пожелав вахтёрше доброй ночи, и поспешил на свой этаж. Его спину прожигал колкий взгляд, а голову одолевали смутные догадки. «Кому понадобилось так глупо надо мной шутить?!»

В комнате Гера застал пустую не заправленную кровать Леонида да неубранный стол, на котором громоздились раскрытые учебники и тарелки с подсохшей гречкой. «О, у нас был званый ужин? Какая жалость, что я на него опоздал…» Юноша поставил фиалку на край стола и кинул конверт на свою кровать. Затем наспех стянул с себя тяжёлое колючее пальто и обессиленно опустился на койку, сомкнув глаза. Минуту он неподвижно сидел, прислонившись спиной к стенке и тяжело дыша, будто до этого пробежал целый кросс. Когда Гера повернулся в сторону окна и прижался левой щекой к холодной неровной стене, сознание его будто немного прояснилось. Он ощутил, как сильно гудит голова, как неистово хочется смочить горло да погрузиться в глубокую дрёму. Хотелось, чтобы этот день, наконец, закончился и сознание перестали терзать стервятники-мысли. Из-за стены он услышал приглушённые мужские голоса, которые то ли спорили о чём-то, то ли что-то яро обсуждали. Как обычно бывает, после захода солнца в общежитии только начинала кипеть бурная студенческая жизнь. Только старенькой вахтёрше всё время думалось, что её «владения» погружаются в крепкий сон аккурат после одиннадцати. Но на деле лишь она одна предавалась благостной дрёме прямо на посту. Дабы не нарушать «священный сон Клавы», как выражались местные ребята, жильцы с первого этажа перебирались на верхние, чтобы порой до глубокой ночи побалагурить с соседями. В такие длинные и шумные вечера Герман подолгу не мог заснуть, ворочаясь в неудобной скрипучей постели. Он прислушивался к разговорам, льющимся за тонкой стенкой, и иногда различал мелодию, которую дружно напевали всем скопом под гитару. Зачастую струнный инструмент был безобразно расстроен, но от этого звучал даже фактурнее, чем обычно. И Герман всё гадал, от чего ему было особенно тоскливо в такие моменты: от того, что он не мог забыться сном, или от того, что не мог быть частью этих посиделок. Но на сей раз юноша знал, что заснуть ему не помешает даже грохот несущегося на него поезда, а галдёж за стеной лишь убаюкивал его. Да и койка показалась ему мягким и воздушным облаком, а не пружинистой лавкой. «Нет, не могу себе позволить сейчас такую роскошь, как сон… Прежде всего надо выяснить нечто важное».

– Признавайся, кто тебя мне передал? – не открывая глаз, спросил Гера, но ответа не последовало. Юноша взял в руки конверт и присмотрелся к штампику в правом верхнем углу. От частых прикосновений краска успела размыться и некоторые слова стёрлись. «Или намеренно стёрли?..» Герман лишь смог различить пару слов, которые так и не натолкнули его ни на одну догадку: «лавка» и «сестёр».

«Так и будешь на него глядеть? Али сам всё узнаешь? Нечего меня попусту беспокоить» – недовольно откликнулась фиалка. Герман ещё раз посмотрел на надпись, словно пытаясь узнать в этом ровном аккуратном почерке что-то знакомое. Быстро вскрыв конверт, он достал маленькую записку и жадно впился в неё глазами:

«Здравствуйте, Герман! Я надеюсь, что Вы таки отыскали верную дорогу в тот вечер и сейчас пребываете в хорошем расположении духа. Прошу прощения за свою неприветливость - я вовсе не такая. Передаю через две пары рук горшочек с очень редкой и дорогой фиалкой. Считайте это моим извинением перед Вами за мою поспешную грубость. Это всё, что я могу подарить. Я считаю, что цветы тоже украшают мужчин. Но если вдруг вы не любите их, то можете передать фиалку в заботливые руки. Думаю, Ваша маменька будет в восторге от этого подарка! Пускай ароматный цветок порадует её в такое ненастное время. Согласитесь, в этом году осень пожаловала к нам в гости совершенно неожиданно. Только не отдавайте фиалку хмурой пожилой женщине на вахте Вашего общежития. Она мне показалась недоброй, да и условия там, мягко говоря, неподходящие для комнатных цветов. Я это точно знаю. И ещё... Фиалки чувствуют отношение к ним. Если сорт Вам не очень нравится, он не будет у Вас хорошо цвести. Зато понравившийся цветок будет цвести долго и ярко. Не только из-за хорошего ухода. Но и из-за отношения. Они ведь тоже всё чувствуют… Ой, слишком много лишнего, простите! Это профессиональная привычка. Не сочтите за наглость, но я хотела бы встретиться с Вами в эту пятницу вечером. Приходите в полседьмого в Центральный парк культуры и отдыха. Я буду ждать Вас на мосту, ведущем в сторону улицы Ленина. Нижняя часть его облицована мозаичной плиткой, он такой единственный в парке. Красивый и заметный. Не подумайте ничего дурного, моё желание – лишь невинный порыв любопытства. До встречи! Щедрая Олеся З.»

– Олеся?! – Герман подпрыгнул на кровати. Усталость как рукой сняло. Перед ним возникло её детское сердитое лицо, нахмуренные тонкие бровки и поджатые губы бантиком. Юноша вспомнил, как нелепо напугал девушку и стыдливо сбежал, сверкая пятками. Но он сбежал вовсе не от Олеси, а от цветочного гомона, который буквально окружил его. Он испугался такого напора… Тогда Гера надеялся, что судьба больше не столкнёт его с ней. А теперь Олеся сама желает видеть его. Но зачем?! Герман почувствовал, как на секунду запаниковал: ведь пятница уже совсем скоро, послезавтра. Что ж, нынешний день продолжал испытывать его на прочность.

«Я до сих пор не понимаю, почему она выбрала именно меня! Словно решила избавиться, как от нашкодившего котёнка. Здесь холодно и сыро… И вообще, мне тут не нравится!» – возмущённо запищала фиалка, и Герман вспомнил о её существовании.

– Почему она хочет видеть меня, скажи! – в нетерпении спросил он, взяв горшок в руки.

«А ну-ка поставь меня на место, мальчик!» – запротестовала фиалка. – «Меня весь день вероломно хватают, таскают по холоду и трясут. Я так устала! Мне нужен покой и тепло, иначе я здесь совсем зачахну…»

– Я обещаю, что отнесу тебя домой! – Герман лишь сильнее сжал глиняный горшок обеими ладонями. – И найду для тебя укромное и тёплое местечко… Только скажи мне, пожалуйста, зачем я ей понадобился?!

«Хм, а сладкая водица в этой пещере имеется?» – казалось, фиалка немного смягчилась.

Гера аккуратно потрогал почву подушечкой пальца и сказал:

– Так тебя поливали недавно, почва достаточно влажная…

«Да, старуха меня полила вопреки моему желанию. Но то была зябкая и невкусная проточная вода. А меня давно не угощали водицей с сахаром, а я дюже соскучилась по ней… Найдёшь для меня сахарок – так и быть, скажу, зачем ты ей понадобился».

– Ха, вот же наглая какая, а! – возмущённо воскликнул Герман и поставил фиалку на стол. – Что ж, пойду поищу для тебя сахар. Только знай, что мы находимся там, где он в дефиците!

«Уж какая есть… – отозвалась фиалка. – Буду тебе признательна за угощение, мальчик».

Герман спрятал конверт с письмом под подушку и принялся размышлять о том, где бы добыть сыпучую сладость. Позднее он вынул из портфеля конфеты и штрудель, которыми любезно угостил его Чехов, и с досадой спросил:

– А конфеты для тебя шоколадные не подойдут? – и, не услышав ответа от цветка, добавил: – Зато я точно знаю, кому они будут в самый раз… И где его, кстати, носит?! Этот проныра точно знает, у кого можно спросить щепотку сахара.

Обшарив все закрома на своей стороне комнаты, Герман сахару так и не обнаружил. Однако копаться в вещах соседа он не решился, хотя и был уверен, что, если бы у Лёни было такое богатство как сахар, он непременно поделился бы с ним. По крайне мере, в глубине души Гера на это надеялся. После тщетных поисков ему ещё сильнее захотелось пить. Юноша решил выйти за водой, и, прихватив трёхлитровую банку, вышел в коридор. Перед этим он заботливо поставил фиалку под тусклый свет настольной лампы. «Не солнечный свет, конечно, но хотя бы чуточку согреет эту капризную даму».

В тесном тёмном коридоре Гера увидел трёх ребят у дальней стены. Они негромко и увлечённо разговаривали между собой и смеялись. Парни вовсе не заметили Германа, когда тот безликой тенью прошмыгнул мимо них, прижав к себе пустую банку. В прохладном воздухе витали запахи гречневой каши, табака и крепкой заварки. Вернувшись в комнату, юноша застал в ней Леонида, который поспешно убирал со стола.

– О, журавль, мысли мои читаешь! – увидев Германа с банкой воды в руках, воскликнул Лёня. – А ты, я смотрю, из дома к нам пожаловал? Я этот запах ещё в коридоре учуял… Собственно, на него и пришёл! – Парень радостно расхохотался, предвкушая сладкий поздний ужин.

– Да, Лёнь, из дома… – Герману вовсе не хотелось лгать соседу, но он был настолько измотан, что решил не забивать Лёне голову лишней информацией. – Слушай, а ты не знаешь, у кого можно сахару попросить? Я бы чайку сладкого выпил перед сном…

– Зачем с сахаром-то? Вон сколько сладостей с собой притащил, и так попьём… – начал было Лёня, но услышал, как Герман тяжело вздохнул.

– Так это я тебе специально взял! Сам уже объелся этих конфет, что аж зубы сводит… Угощайся, Лёнь, а я не буду.

– Экая ты щедрая птица! Ну ладно, твоя взяла. Только надо на второй этаж к Симонову спуститься. Если у него не осталось, то тогда только к Клаве на вахту… У этой сердобольной старушки всё найдётся – и сахарок, и чаёк, и мыло. И люлей схлопотать можно за милую душу!

– Ты шутишь, наверное? До сердобольности ей ой как далеко… – нахмурившись, начал Герман. – Я вообще не хочу ей на глаза попадаться!

– А чего так, отчихвостила тебя, поди, за то, что пришёл не вовремя, да? – с иронией произнёс Лёня, не сводя глаз с кислой мины соседа. – Запомни, у неё одно правило для всех: хоть перебинтованным, хоть пьяным, хоть безногим, хоть хромым, но явись к порогу общежития вовремя! А иначе и жалобу может накатать.

– Ой, да ну её! – с обидой махнул рукой Гера.

– Послушай, а ты цветок из дома принёс или у Клавы свистнул? Я его, кажись, у неё на столе видал…

– Всё равно не поверишь! Лучше кипятильник неси, чаю страсть как хочется… – снова отмахнулся Гера от дотошного Лёньки. Меньше всего ему хотелось объяснять соседу, откуда взялась фиалка.

– Тогда я заодно и за сахарком сбегаю. Только больше одного куска не жди! Петька жмот ещё тот, зараза.

Герман остался в комнате молиться о том, дабы не пришлось спускаться на вахту. Испытывать терпение Клавдии Ивановны ещё никто не решался, а он и подавно. «Будто я специально стараюсь ей насолить! Ей лишь бы придраться… Да и неудобно было Чехову напоминать, чтобы на вахту позвонил. И так водителя своего потревожил…» – с досадой думал Гера, глядя на фиалку.

Когда Лёня, наконец, вернулся, Герман сидел на койке, поджав под себя ноги. Глядя на редкие капли, неровными струйками стекающие по тёмному стеклу, Гера тщетно пытался вспомнить, когда в последний раз ощущал запах дождя.

– В этом году дожди рано окропили наш город… – начал он, не отрывая застывшего взгляда от окна, и подумал: «Не хотелось бы, чтоб такая же погода была в пятницу…»

– О! Зато будет повод в общежитии отсидеться за учебниками, а не по улицам шастать. Сессия ж не за горами!

– Ты сахар принёс? – встрепенулся Герман, повернувшись к Лёне.

– А вы что, сомневались в добытчике? – засиял парень и, театрально занеся правую руку, аккуратно вынул из нагрудного кармашка клетчатой рубашки спичечный коробок. Он потряс им и положил на стол перед ликующим Герой. – Как раз тебе поклевать точно хватит!

Когда комната понемногу наполнилась густым ароматом чайной заварки, а окна заволокло влажной дымкой, ребята успели обсудить насущные институтские дела и новости со своих потоков. Лёня жаловался на нудные студенческие собрания, с которых постоянно норовил улизнуть. Зато в спортивной секции по футболу Леонид забывал об учёбе и проявлял особые рвение и инициативу. Он был одним из самых сильных и выносливых ребят, и требовательный тренер Горшков возлагал на него большие надежды. Тот частенько говорил: «Если и дальше будешь делать такие успехи, то возьму тебя в нашу спортивную команду нападающим!» Одни студенты смотрели на Лёню с завистью, а другие – с восхищением.

Выросший в суровых деревенских условиях паренёк рано научился бегать, правда, в особенности за домашней скотиной. Рано научился колоть дрова и таскать их в сарай, заполняя его доверху. И так же рано научился таскать тяжёлые вёдра из колодца, обливая себе босые ноги ледяной колодезной водой. Только плавал мальчуган с удовольствием да играл с местной ребятнёй в футбол, где вместо мяча использовали всё, что попадётся под ногу: кочан капусты, ржавые консервные банки, пеньки, башмаки, связанные между собой старым тряпьём… Правда, это бывало так редко, что Лёнька ждал выхода на «поле» как настоящего праздника! Поэтому выбор среди обилия спортивных секций был для него очевиден. А первым его детским воспоминанием был огород, на который его брала с собой матушка. И Лёня, сидя на тёплой отцовской фуфайке и жмурясь от полуденного солнца, с интересом наблюдал, как ловко она пропалывает грядки коротенькой тяпкой. Запах тяжёлой глинистой почвы и свежей ботвы до сих пор хранился в его памяти.

– Вот на картошку пошлют в следующем году, я там косточки-то свои разомну! Крылья-то расправлю! – мечтательно вещал Лёня. – Да и на вольном воздухе куда веселее, чем в душных аудиториях, скажи? Ты не поверишь: у меня аж суставы ломит, когда я долго на одном месте сижу. Иногда так хочется на волю: побегать, в реке поплавать, тяжести потаскать, чтоб каждый мускул проснулся да силой заиграл!

– А чему тут удивляться? Для тебя физический труд привычнее интеллектуального, – констатировал Гера. – Хотя иногда второй куда тяжелее будет, чем первый. Зато у тебя непременно есть большое преимущество перед нами – скучными интеллектуалами: голова никогда не болит!

– Почему это? – нахмурился Лёня. – У меня на погоду, знаешь, как череп раскалывается? Хоть на стенку лезь!

Гера улыбнулся, опустив глаза, и махнул рукой.

– Ты в курсе, что Люба приболела? Её на занятиях сегодня не было, – сказал он после недолгой паузы.

– Вот те на… – Казалось, Лёня был растерян. – А я думал, что обошлось. Значит, захворала всё-таки…

– Если хочешь, можешь передать ей завтра конспекты и домашнее задание. Заодно и узнаешь, как она. Ты же теперь знаешь, где Люба живёт?

– Я-то знаю, но… – замялся Леонид, пожимая плечами. – Но я даже не её однокурсник.

– И что? Так, я не понял: ты хочешь её увидеть или нет?

– Ещё спрашиваешь! – подхватил Лёня и заулыбался. – По правде говоря, я уже и соскучился за ней…

– Только Любе об этом не говори! А то ещё зазнается, – сказал Гера и засмеялся. Он еле успел увернуться от учебника, который кинул в него возмущённый парень с соседней койки.

– Эй, ты чужое имущество-то не порть! – бросил Лёне Герман. – А то вовек не рассчитаешься!

– А ты в следующий раз думай, что говоришь!

С недавних пор Леонид перестал скрывать от Германа то, что чувствует к Любаше. Эта смелая, честная, активная и миловидная девчушка определённо нравилась спортивному и бесхитростному парню. И Гера позволял себе в адрес влюблённого соседа невинные шутки, которые порой выходили ему боком. Германа пуще прежнего забавляла метаморфоза, происходящая с Лёней, стоило ему завести разговор о своей одногруппнице. Всегда шумный, весёлый и бойкий юноша опускал широкие плечи, отводил глаза и тушевался, а на лице бродила глуповатая улыбка. Он становился молчаливым и застенчивым, как школьник.

– Кому расскажешь – прибью на месте! – грозя увесистым кулаком, приговаривал Лёня, с нарочитой серьёзностью глядя на Геру. А тот смотрел на товарища снисходительным и понимающим взглядом, как смотрит родитель на маленькое дитя или старший брат на младшего.

– Вот кому мне рассказывать, да и зачем? – спрашивал Гера. –Угомонись! Я за тебя, дуралей.

Было решено, что завтра с утра Лёня отправится к Любаше, благо, занятия у него начинались с обеда. В такие благостные дни парень обычно отсыпался, но сегодня он попросил Геру утром растолкать его пораньше, дабы подготовиться к встрече с девушкой.

Герман не мог дождаться, когда наконец останется в комнате один. И такой момент наступил. Перед сном Лёня решил покурить с соседскими ребятами, и, как только за ним захлопнулась дверь, Гера сразу же вскочил. Он быстро отлил ещё тёплой воды из банки в пустой Лёнин стакан и высыпал туда остатки сахара из спичечного коробка. Шустро и громко размешав кристаллы сахара ложечкой, он, затаив дыхание, полил рыхлую цветочную землю.

– Ну что, теперь довольна? Говори, что Олеся от меня хочет? – выпалил юноша, грозно нависнув над фиалкой как на допросе. Но прошла секунда, затем минули вторая и третья, но Гера так и не услышал ни словечка. Он вплотную прильнул к цветку, уловив его сладкий пудровый аромат с тонкими нотками свежей древесины. Юноша настойчиво повторил свой вопрос ещё раз. Прошло ещё несколько долгих минут, в которые Герман пытался добиться от фиалки ответа, обхватывая горшок руками и переставляя его с места на место. Каждый раз он опасливо озирался на дверь, когда в коридоре слышались приближающиеся шаги, но все они проносились мимо.

– Обдурила меня, значит! – рассерженно бросил Герман, скрестив руки на груди и сверля фиалку недружелюбным взглядом. – Не ожидал от столь благородного цветка такой дерзости. Ну что ж, придётся тебе задержаться здесь подольше. И сладкой воды ты больше не получишь!

Юноша рывком встал со стула. Нервно разбирая постель, он услышал приглушённый смешок. Гера резко выпрямился и с возмущением взглянул на фиалку.

«Боже правый, какие же люди уязвимые и смешные, когда злятся! Вас так легко обидеть! Не злись, мальчик, тебе не идёт…»

– Ты играешь со мной?

«Ой, больно надо! – фыркнула фиалка и продолжила: – Если оставишь меня в этом ужасном месте, то в долгу не останусь: буду мешать тебе своей болтовнёй каждый день!»

– Ой, напугала! Отдам тебя обратно на вахту, где тебя никто не услышит. Там хоть серенады можешь исполнять во всю глотку.

«Ты так не поступишь! Хоть ты и нетерпеливый, да и невоспитанный в придачу, но сердце у тебя доброе. Я это чувствую…»

– Это я невоспитанный? – со злостью воскликнул юноша. – И это мне заявляет та, чей дурацкий каприз я исполнил! А ты не сдержала своего обещания! И ты даже не представляешь, какой гадкий у меня был день!

«Я не виновата в том, что у тебя был плохой день. И я не люблю, когда от меня что-то требуют сию минуту. Ты не дал мне насладиться долгожданным мгновеньем, когда водица начала питать и отогревать мои корни… Я только начала просыпаться от её нежного прикосновения, а ты сию же секунду пристал ко мне со своими дурацкими расспросами. Неужели самому трудно догадаться?»

– Ох, простите, ваше превосходительство! – Герман сделал низкий поклон, махнув рукой, и в изнеможении опустился на кровать. – Чёрт с тобой… Не хочешь – не говори… Меня уже ничем не удивишь.

Неожиданно дверь распахнулась, и в комнату вошёл Лёня, а вместе с ним пожаловал и ядрёный запах табака. Не разуваясь, парень рухнул на койку и, подложив ладони под голову, мечтательно уставился в потолок.

– Эх, я даже не думал, что так быстро увижу её снова. Только волнуюсь я чего-то, журавль… А вдруг с ней что-то серьёзное приключилось, а?

– Если бы правда что-то стряслось, нам бы в институте сообщили, так что выкинь из головы эти глупые мысли, – отозвался Гера, устало взбивая подушку.

– И то верно… А ты чего смурной такой? Вроде, когда уходил, ты был куда веселее.

– Да я спать хочу, устал сегодня как собака… Сил уже нет.

– Ааа… – протянул Лёня и сладко зевнул. – Ну, сегодня спать будешь, как младенец, эт точно! Вон, дождь за окном потихоньку накрапывает. А я в такие ночи сплю как убитый… Покойно так на душе, прохладно и дышится легко.

– Если дождь ночью усилится, то к утру задубеем тут, – поёжившись, отозвался Герман. Он потянулся к столу, схватив свой стакан с недопитым чаем, и сделал большой глоток. И внезапно услышал:

«Не пойму, что Олеська в тебе нашла? Ты такой занудный, как старик… На свидании с ней хоть не нуди, я тебя умоляю. Иначе она сама от тебя сбежит!»

Герман тут же поперхнулся. Холодный чай потёк по подборку и окропил колени. Неминуемый приступ кашля вцепился в его горло, и юноша, беспомощно хватая воздух мокрым губами, попытался откашляться. Лёня тут же встрепенулся от дремоты и уставился на покрасневшее лицо Геры в полном замешательстве. Но уже в следующее мгновенье он метнулся к юноше и принялся хлопать его по спине, аккурат между лопаток. В тот момент Герман не знал, от чего ему стало хуже: от того, что он не мог вздохнуть или от того, что Лёня со всей силы лупил его по спине. Гера быстро замахал руками, отстраняясь от нависшего над ним Леонида.

– Ну, ё моё, ты как так умудрился чаем-то подавиться?! – взволнованно спросил Лёня, сев на свою койку.

– Сам… не знаю! – отозвался еле откашлявшийся юноша, утирая выступившие слёзы. – Первый раз такое… – он покосился на замолкшую фиалку, борясь со жгучим желанием выкинуть её в окно.

«Беру свои слова обратно! Ты так смешон!» – с хохотом выдала фиалка. – «Возьми с собой на свидание что-то другое, а не свой понурый вид. И оденься поприличнее, Олеська ведь у нас барышня внимательная. И требовательная! Погоди, а ты на свиданиях-то был хоть раз? По твоему ошарашенному виду так и не скажешь!»

– Так, я спать, – хмуро отрезал Герман и отвернулся к стене. В нём кипело негодование, злость и… страх. Страх перед встречей с Олесей.

– Ладно, доброй ночи. Ты меня точно завтра разбудишь? – спросил Лёня, стаскивая с ног ботинки.

Гера лишь угрюмо угукнул. Ему так хотелось ответить наглой фиалке, но он сдерживал свой порыв изо всех сил. И только когда Лёня засопел, Гера повернулся к столу и выключил лампу, процедив сквозь зубы:

– Спектакль окончен, госпожа фиалка! Гасим свет. Аплодисментов не будет.

[1]Монотеистические религии происходят из древней традиции, восходящей к патриарху семитских племён — Аврааму. Это прежде всего иудаизм, христианство и ислам.

Продолжение следует...

Глава 9

Симферополь, 19 октября 1957 года

В то время, как на большую территорию страны уже ступила властная Сударыня-осень в своих красных черевичках, а где-то даже бесцеремонно выпал первый снег, в Симферополе ещё мало что предвещает близкие холода. Разве что в бледно-зеленых кронах деревьев проглядывают яркие мазки золота да недавнюю ночную духоту сменяет свежая прохлада. В эти приморские края холодная осень приходит поздно, мягкой поступью и тихо крадучись, словно осторожная кошка. Местные жители любят горячо повторять приезжим: «В Симферополевплоть до середины ноября бабье лето. А осень нас балует теплом и урожаем как родных деток! Хочешь – гуляй до заката, не замёрзнешь. Хочешь – без конца кушай спелые сочные фрукты и ягоды, будет ещё! Хочешь – одевайся в самый красивый и лёгкий наряд, солнце согреет! Красота! Уезжать не захочешь!»

А в жемчужине Крыма – Ботаническом саду Таврического университета – можно насладиться пышным осенним цветением. Даже симферопольцы вперемешку с туристами любят неспешно прогуливаться по парку, любуясь увесистыми бутонами роз, до сих пор цветущих в роскошном розарии. Вот-вот распустятся пушистые хризантемы, разноцветные астры, солнечный топинамбур и другие поздние цветы. А какой необыкновенный и густой там стоит аромат! Как в середине лета. И кажется, будто стужа не наступит никогда…

Когда в комнате общежития Герман еле разлепил глаза, то первой он увидел пёструю фиалку. Он сразу поморщился: «Значит, это был не сон». Затем он бегло глянул на будильник и осмотрелся. В комнате юноша оказался один. Кровать соседа была пуста и наспех застелена. Герман так крепко спал, что вовсе не услышал, как Лёня собрался и ушёл. Благо, нужные конспекты Гера выложил на стол ещё с вечера. Иначе бы дотошный сосед его непременно растолкал.

– А где Лёнька? – сам у себя растерянно спросил юноша, потирая заспанные глаза.

«Наконец-то ты проснулся! До тебя не докричишься! Уже давно встал и ушёл твой Лёнька… Ты это, укрой меня, а то зябко!» – тут же запищала фиалка со стола.

– Я не тебя спрашивал… – Гера рывком сел в кровати.

«А ты знал, что во сне ты отвратительно храпишь? Прямо как ржавая бочка!»

– Ты чего врёшь?! – воскликнул Гера, с возмущением глянув на цветок.

«Шучу!» – немного погодя ответила фиалка и захихикала.

– Уж больно много и ехидно ты шутишь для комнатного цветка…

«А когда ещё я шутила с тобой? Вчера я говорила чистую правду!»

– То есть Олеся таким образом пригласила меня на свидание? Человека, которого она вовсе не знает и видела раз в жизни? Я-то думал, она предпочтёт больше со мной не сталкиваться после моего… побега из лавки. Это же странно. Не находишь?

«Олеська – девка с придурью. Она слишком взбалмошна и непредсказуема. Никогда не угадаешь, что она выкинет завтра. Ну захотелось ей тебя увидеть! А остальное – секрет! Хотя вполне возможно, что она уже передумала…»

– М-да… Ты ещё и выражаешься крайне бестактно, – серьёзно молвил Гера и нехотя встал с кровати, с головой укутавшись в колючее тонкое одеяло. В комнате было довольно свежо, и он поёжился, ощутив босыми ногами холодный пол.

«Ой, ой, ооой! Вот только не надо из меня делать аристократическую чайную розу, мальчик! Да и твои манеры далеко не безупречны. Думаю, вы с Олесей сойдётесь».

Герман молча подошёл к окну и сердито захлопнул форточку. «Пыхтит Лёнька, а закрываю за ним я! Вот лоботряс…» Затем он включил лампу над фиалкой и тихо произнёс:

– Ещё никогда моё утро не было таким добрым…

К тому времени, когда Герман покинул холодные стены общежития, Симферополь уже проснулся и наполнился неторопливым людским потоком, тарахтением пыльных машин и застенчивой трелью птах. В это время года уже схлынул былой курортный ажиотаж, и теперь не нужно было выстаивать очередь за билетами на автобус до моря. Южный городок заметно опустел без шумных толп туристов и на улицах стало ощутимо просторней. Герман даже поймал себя на мысли, что гудение проводов над головой стало куда громче, нежели раньше.

Несмотря на то, что всю ночь накрапывал мелкий дождик, воздух был тёплым и влажным, а тротуар успел просохнуть. Только серые здания громоздились вдалеке, подставляя свои вымокшие за ночь кирпичные бока лику солнца. И оно им будто улыбалось, щедро отогревая.

Гера стянул с озябшей шеи вязаный шарф и задрал голову к небу, щурясь от яркого солнечного света. «Сегодня будет погожий день! Ах, как хорошо…» Отголоски вчерашнего вечера ещё тревожили его сонную голову, но утреннее солнце, подобно заботливой матери, осветило самые тёмные уголки души, прогнав оттуда все тревоги и тяжёлые предчувствия. Казалось, что всё пережитое им накануне было плохим сном, который больше не повторится.

Однако в институте Германа ждало лёгкое разочарование, которое впоследствии обернулось для него удачей. Оказалось, что две первые пары по всемирной истории, которые должна была вести молодая доцент Греченко, отменили. Замена, конечно же, была. Но заменяющий её старший преподаватель был срочно вызван в райком партии.

– Тю, я бы лучше поспал сегодня подольше! – воскликнул с последнего ряда раздосадованный Степан, когда из аудитории удалился «гонец» с плохой вестью.

– Вот-вот, сессия приближается, а сил на неё совсем не остаётся. А сон – лучшее лекарство от усталости и хандры, между прочим, – поддержал его сосед по парте и сладко зевнул.

– Лучшее лекарство от усталости – это пять грамм, – подмигнул товарищам Юра.

– Кому как. Пять грамм – это ещё и лучшее снотворное, не забывай, – ответил Стёпа. – Зато Лошагин сейчас сопит вовсю, как конь. Наверняка ведь знал, что пары отменят. Шустрый какой.

– Там, где подготовка к сессии, там Лошагин не валялся… – насмешливо отозвались со средних рядов.

– Угу, спит, он. Берите выше! Прогуливает! – вмешалась в разговор парней девушка по имени Таня с первого ряда. – Совсем не удивлюсь, если его ещё до первой сессии попросят из института…

– Наверное с Любкой и прогуливает! – вмешался в разговор Юра. – Её второй день нету на занятиях, вообще-то.

– Почему сразу прогуливает, товарищи? – отозвался Коля, друживший с Василием. – А никто не заметил, что у нас отсутствуют только два студента? Любка да Васька! Остальные-то на месте. Ну, сами догадаетесь или мне-таки огласить самую правдоподобную версию? Дабы прекратить ваш бесполезный спор.

– Так, перестань выдумывать, Селивёрстов! – сердито отрезала Маша – соседка Любы по парте. – Вот не надо таким наглым образом порочить честь нашей старосты! Люба приболела и скоро вернётся в наши ряды. И до неё обязательно дойдут ваши противные сплетни! Вот вам не стыдно?

– Ей-богу, фантазёры! – поддержала девушку Таня. – Правильно моя бабушка говорила: мужики сплетничают похуже нас! И откуда только в ваших бедовых головах такие домыслы берутся?

По аудитории пробежало недовольное улюлюканье, после которого юноши и девушки ещё немного подискутировали между собой. Девчата активно отстаивали свою позицию, защищая старосту и по совместительству их верную подругу. А парни пытались свести всё в шутку, кто втихаря, а кто в открытую посмеиваясь над серьёзными одногруппницами. Даже погружённый в изучение параграфа Гера поднял голову от учебника и принялся слушать обе стороны, как присяжный в суде. Покачав головой, он подумал: «Уже второй месяц учимся бок о бок в институте, но меня не покидает ощущение, словно каждый раз я магическим образом оказываюсь за школьной партой. Стоит только остаться без преподавателя…»

– Вот правильно мой дедушка мне говорил: женщины даже в самой невинной шутке увидят угрозу! – громко подытожил Юра. – Девчат, ну мы же шутим так, скажите? И вообще: никаких свиданок до сессии! Это уже я вам говорю, вместо старосты!

– А после сессии можно? – в один голос спросили несколько юношей, после чего разразились дружным смехом.

– Ой, даже нужно! Ну что вы, как дети малые? – с улыбкой подхватил Степан, и в аудитории послышались восхищённые аплодисменты, под которые Стёпа встал и сделал поклон. Насупленные девушки лишь отвернулись от них, покачав головами, увенчанными крупными косами.

– Так, товарищи, а я не понял: мы будем заниматься в аудитории или прогуляемся до студенческой аллейки? – спросил Гриша, который во время бурной дискуссии бесстрашно дремал на передней парте. – На свежем воздухе думается лучше, не находите?

– Айда в парк! У меня там сегодня сеструха работает, возьмём у неё сливочный пломбир на всех меньше чем за рупь! – радостно прокричал Коля ребятам. Те охотно подержали его, вскакивая со своих мест. Внезапно Германа осенило: «Я же могу пойти к Котовой. Прямо сейчас! Если не буду медлить, то успею туда и обратно!» Когда аудитория понемногу опустела, Гера достал свой портфель и начал вытряхивать всё его содержимое на парту перед собой. «Где же адрес? Он должен быть где-то тут, в тетрадях…»

– А ты чего с ними не пошёл? Не любишь мороженое? – обратилась к нему Татьяна.

– Почему же? Люблю! – с улыбкой ответил Гера. – Но первым делом учёба, а уж потом и сладости!

– Ах, вот оно что! – засмеялась девушка и радостно пропела: – «Первым делом, первым делом – самолёты, ну, а девушки? А девушки – потом!» Знаешь, иногда мне кажется, что ты из наших ребят самый… взрослый, – подперев кулачком маленький подбородок, сказала Таня. В её карих глазах читалось девичье любопытство, от которого Гера поначалу смутился.

– Сочту за комплимент, Татьян. Правда, у нас на курсе есть ребята гораздо старше меня.

– Есть, не спорю. Но ты видел, как они себя ведут? Оголтелые какие-то, на уме только мороженое и свиданки. И шутки у них глупые какие-то! Вот ты тоже считаешь, что Люба может пойти на свидание с таким, как Васька Лошагин?

– Честно говоря, я не знаю. Вася не такой уж и плохой человек, на первый взгляд…

– А вы знали, что он круглый сирота? – вдруг вмешалась в разговор доселе молчавшая Маша. – После войны совсем один остался. У него всю семью вроде как при нём же немцы расстреляли… Им изба нужна была, и эти изверги решили так от людей избавиться. Как от скотины.

– Господи, как страшно, – тихонько пролепетала Таня, прикрыв рот ладошкой. – А… ты откуда это знаешь? А я-то всё думаю, почему он такой… недружелюбный. Прямо как волчонок. И всегда смотрит так, исподлобья…

– Угадайте, от кого? От Любови нашей! Мне кажется, что после этого откровения она ещё сильнее в него втрескалась… Только тссс! Никому! – Маша с силой прижала указательный палец к пухлым губам и выразительно глянула на Геру и Таню. Те лишь опасливо переглянулись и закивали. – Наверное, только слепой не заметил, что он ей сразу приглянулся.

– Да ты что?! Она мне никогда об этом не говорила! – Казалось, Таня была удивлена. А Гера лишь задумчиво опустил глаза и прикусил нижнюю губу. «Ну вот, мои самые страшные догадки сбылись… Надо бы Лёне сказать».

– Ой, да она мне тоже не говорила, пока я её не прижала к стенке. Я сразу заметила, как она на него смотрит… Прямо как Татьяна Ларина, своим овечьим взглядом. Только вот Лошагин – ни разу не Онегин! А скорее Грушницкий!

– Да ладно тебе, Маш. Он же… сирота.

– Вот! И ты его начала жалеть, Танька! А я что, я не запрещаю вам этого делать. Просто для меня он – как закрытая книга на замочке. А ключика от него нет ни у кого. И никак по обложке не догадаться, что же в ней окажется: любовный роман, скучный учебник по механике или страшная мистика!

– Как ящик Пандоры, – отозвался Гера, который начал собирать свои вещи обратно в портфель. Заветного адреса он так и не нашёл.

– Точнее и не придумаешь, Гер! – закивала Маша и вздохнула. – Когда женщина вдруг вбивает себе в голову, что мужчину нужно спасать, то всё – пиши пропало! Никогда из этого ничего хорошего не выходило. Тем более Василий выпивает. Ладно сейчас, покуда молодой. Просто балуется. А что будет дальше, если пристрастится?

– А от чего его спасать-то? – спросила Таня, наклонившись к подруге.

– От одиночества! И от чувства вины. Он же единственный выжил при расстреле…

– Ой, а как же он выжил-то? Немцы его, что ли, пощадили? – дрожащим голосом спросила Таня. Герман тоже с интересом посмотрел на Машу в ожидании ответа.

– Эти нелюди? Пощадили? Ой, Танька, наивная ты… Среди убитых сестра его старшая была с ребёнком на руках. Так они даже её с новорождённым не пощадили. Мне самой страшно об этом рассказывать, но со слов Любы, на Лошагина отец завалился, когда пулю схлопотал, и заслонил его своим телом. Немцы подумали, что всех убили и вышли из избы. Чтобы мешки притащить для тел. Василий-то и выскользнул в окно и дал дёру в ближайший лес. А там он уже прибился к отряду партизан.

– Сколько ему было? – спросил Герман. Сердце его сжалось. Он сразу вспомнил Машеньку.

– Я не знаю точно… Лет девять, наверное.

– Какая жуткая история, – поёжилась Таня. – Война никого не щадит. А у Василия теперь такая травма на всю жизнь… Такое пережить, да ещё и в столь юном возрасте. Бедный.

– Война – это травма для всех. И на всю жизнь, – громко вздохнув, отозвалась Маша, и все трое разом затихли. Девушки устремили задумчивые взоры в окно, а Герман обронил взгляд на пустую парту. Он сразу вспомнил отца, который хоть и вернулся с войны, но сгорел очень быстро, как спичка. Которую зажгли на фронте, чтобы осветить путь другим. Гера и не знал, что бы с ним случилось, если бы на его глазах убили дорогих ему людей. Он даже страшился это представить… В тот момент он проникся сочувствием к Василию. И уважением к его мужеству и силе духа. «Любашу можно понять. Наверное, поначалу жалость и любовь порой можно спутать. Но вот красива и чиста ли его душа? Не озлобился ли он после лишений войны? Не оставил ли он себя там, в избе, полной убитых родных? Вот это вопрос… Да, всё-таки они очень разные с Лёнькой. Надеюсь, что Люба сделает правильный выбор. По сердцу».

– Ладно, девчат, я пойду, – тихонько, не желая нарушить священную тишину, произнёс Гера. – Надо бы ещё в общежитие забежать, учебники там оставить, да к следующему занятию подготовиться.

– Только смотри, никому не говори, о чём сегодня узнал! – сказала Маша, положив ладони на его парту. – Люба сказала, что тебе можно доверять.

– Можете на меня положиться, – подмигнул Гера и покинул аудиторию, провожаемый внимательными взглядами девчонок. Как только за ним закрылась дверь, они принялись с новой силой обсуждать чувства подруги к одногруппнику. А Гера в это время поспешил в общежитие за адресом, который дала ему тётушка. «А вдруг я не застану Котову там? Эх, плохие мысли в сторону! Не время сдаваться раньше боя».

***

Приближаясь к нужному дому, Герман чуть сбавил быстрый уверенный шаг. Он в последний раз сверился с адресом, написанным рукой тётушки, и спрятал бумажку в глубокий карман расстёгнутого пальто. Его начали одолевать сомнения и тревога, он несколько раз обернулся, будто в поисках подсказки или отступного пути. Или в поисках добродушного старика с костылём, который подбодрит его? Но его блуждающий взгляд наткнулся лишь на пару пожилых женщин, идущих вдалеке, да на котов, крадущихся из дальних домиков. По дороге он успел придумать легенду, с которой явится в дом к Ирине. Но почему-то именно сейчас она показалась Гере нелепой выдумкой, в которую вряд ли кто-то поверит. Он остановился в нескольких метрах от одноэтажного домика с черепичной крышей, не решаясь подойти ближе и заглянуть в низкие оконца. Свежая штукатурка персикового цвета придавала домику аккуратный и ухоженный вид, хоть и кое-где были видны неровности от шпаклёвки. Белые занавески скрывали обстановку в доме и жильцов, затаившихся в нём. «Хм, а есть ли кто дома? Не видно даже света…» Правой ноги юноши кто-то мягко коснулся, и Гера дёрнулся. Большой рыжий кот ластился к нему, хрипло мяукая и обвивая ногу пышным дёргающимся хвостом. Его ярко-жёлтые глаза смотрели на Германа с доверием и ожиданием. Юноша присел на корточки и коснулся ладонью маленькой пушистой головы, приговаривая:

– Мне нечем тебя покормить, котофей. А жаль. Похоже, ты сильно голоден?

Кот лишь уткнулся своим холодным мокрым носом в ладонь, обнюхав её, и затем отстранился, подставив свой полосатый бок для поглаживаний. Герман не смог удержаться и, выставив вперёд другую руку, начал гладить ласковую животинку. И тут, откуда ни возьмись, к Герману устремились другие кошачьи жители улицы, поднимая свои длинные хвосты и семеня мягкими лапками по пыльной дорожке. Они окружили юношу, водя по воздуху своими аккуратными треугольными носиками и настойчиво мяукая. Одни ставили передние лапы на его колени, заглядывая в его улыбающиеся глаза, другие тёрлись боками о спину, оставляя на тёмно-сером пальто светлые клоки кошачьей шерсти.

– Эй, товарищи, я сдаюсь! – смеясь, отвечал Гера, поднимая руки вверх. – Я бы с радостью вас всех угостил, но могу только погладить! Давайте по очереди, у меня ведь две руки!

Неожиданно со стороны дома, к которому недавно был прикован взор юноши, послышалось настойчивое «кыса-кыса-кыса». Гера поднял голову и спрятал улыбку. На крыльцо вышла женщина в тёмном переднике и в потёртом синем платке. В руках у неё были две жестяные миски. Разом все кошки и коты помчались к ней, толкаясь на бегу и перепрыгивая друг через друга. Гера выпрямился и вгляделся в незнакомку: на вид ей было за тридцать, из-под платка выбивались рыжие пряди, а загорелое широкое лицо покрывала заметная даже издалека россыпь веснушек. «Может ли это быть Котова? Не похоже. А вдруг?» Женщина неуклюже спустилась со ступенек и поставила миски с едой и водой в траву у клумбы с астрами. Затем она выпрямилась и устремила свой взгляд на Германа, вытирая руки о передник. Он тут же кивнул ей и слегка улыбнулся.

– Ты чей будешь? Я тебя тут раньше не видала, – прищурившись, крикнула она ему. Голос показался Герману грубоватым и низким, и он успел подумать, что ей явно больше тридцати. «Либо она приболела».

– Эээ, здравствуйте! Я тут не живу! – Гера двинулся по направлению к женщине. – Я ищу Котову Ирину. Вы не подскажете, она ведь тут живёт?

– А она тебе зачем понадобилась? – незнакомка пристально разглядывала юношу своими серыми глазами, окружёнными белёсыми ресницами.

– Вы знаете, она училась в том же институте, в котором сейчас учусь я… – замявшись, начал Гера, на ходу подбирая слова.

– Она уже как годов шесть назад его окончила. Если, конечно, речь идёт о педагогическом.

«Значит, живёт».

– Да, вы правы! Дело в том, что во время обучения, то есть в последние годы, она посадила в университетском дворе черёмуху, верно?

– Ну, может и посадила… Я уже и не вспомню, – пожала плечами женщина. – Так зачем она тебе понадобилась?

– Понимаете, её дерево хотят срубить! Руководство института решило заасфальтировать наш двор и поставить там лавочки для студентов. Да, дело благое. Но мы так успели полюбить эту черёмуху… Она стала главным украшением нашего двора! И было бы…

– Хм, странность какая, – перебив Геру, задумчиво молвила незнакомка. – Чем дерево кому помешало? Тем более его можно обнести вокруг асфальтом и сохранить. И так зелени в городе после войны осталось мало, а им всё рубить да рубить охота. Наоборот, сажать надо!

– Вот! И мы об этом подумали! Но наш упёртый завхоз решил, что легче деревце убрать, чем возиться с ним. Тем более за шесть лет оно сильно разрослось, и ему надоело его обрезать по осени. И поэтому мы решили сплотиться несколькими курсами и собрать подписи тех, кто был за то, чтобы оставить черёмуху. И я подумал, что подпись Ирины, которая, собственно, и высадила её, будет очень кстати! Мне кажется, она должна знать о судьбе своей подопечной. Ведь она иногда приходит к ней?

– Так, а давай-ка я за неё распишусь, – деловито бросила женщина и взяла края своего передника, наспех вытирая крупные веснушчатые ладони. – Её подпись не такая уж заковыристая, делов-то. Ради такого благого дела я на всё готова.

– Вы знаете… – Герман оторопел от напора незнакомки, сделав полшага назад. – А могу я всё же поговорить с Ириной? Понимаете, дело серьёзное и будет нужна её личная подпись, а не чужая… Завхоз ведь будет сверять её с документами.

– Да как ты с ней поговоришь, братец? – всплеснула руками незнакомка. – Уехала Иринка. Замуж вышла три года назад да укатила.

– А далеко?

– Далеко. Считай, на другой берег Каркинитского залива. В Одессу!

– Значит, я опоздал… – тихонько проговорил Герман и опустил голову. Рыжеволосая незнакомка ещё больше прищурилась, всматриваясь в разочарованный лик юноши. На её смуглое лицо упала тень недоверия.

– Так тебе нужна подпись или нет? – вдруг с вызовом спросила женщина, скрестив руки на груди и выставив вперёд левую ногу. – И точно ли ты сюда за подписью явился, а не за сестрой? Уж что-то больно подозрительную историю с этой черёмухой ты выдумал.

– Если вы мне не верите, я могу показать вам студенческий билет. Я действительно учусь в Крымском педагогическом институте имени Фрунзе. Который оканчивала и ваша сестра.

– А ты мне, хлопец, не билет свой покажи, а документ, в котором Иринка должна свою подпись поставить. – Незнакомка уверенной поступью двинулась к Герману. Тот осторожно сделал шаг назад, вскинув голову и выпрямившись как струна. Хоть сердце его тревожно забилось, но он был готов к атаке.

– У меня нет его с собой, – мотнул головой Герман и быстро сглотнул. В горле резко пересохло, но он старался не выдать волнения. – Я специально шёл поговорить с Ириной. Документ на подпись находится в институте. У старосты группы.

Незнакомка не спешила отвечать. Она медленно, но верно наступала на юношу. Не моргая, она сверлила Германа недоверчивым и цепким взглядом, под натиском которого он чувствовал себя пойманным на лжи, как мальчишка. Спустя мгновенье она скользнула глазами по бледным ладоням Геры, которые вцепились в потрёпанную ручку старого портфеля. Затем её белёсые ресницы вспорхнули вверх, и взгляд остановился на его открытой шее с вкраплением маленьких родинок. Острый кадык тут же дёрнулся: Гера снова нервно сглотнул. Когда её глаза снова встретились с распахнутыми глазами юноши, он разлепил сухие губы, но она опередила его:

– Последний раз спрошу: зачем тебе понадобилась моя сестра?

– Я вам всё сказал, – громко и твёрдо ответил Гера, вскинув подбородок. – Спасибо за разговор. Я пойду, иначе опоздаю на следующую пару. До свидания.

Едва развернувшись к ней спиной, Герман почувствовал облегчение: наконец он вырвался из плена осуждающего тяжёлого взора её очей. Тихонько выдохнув, торопливым шагом он удалялся от собеседницы всё дальше и дальше, шурша крупным гравием под ногами. Но лопатки ещё горели от её пронизывающего взгляда. «Ну вот, я совсем заврался! Она меня поймала на лжи голыми руками! Какой же я идиот… Лепетал как ребёнок. Надо было подготовиться и придумать что-то посерьёзней! Зато я выяснил, что Ирина там больше не живёт… И уже давно. Тогда выходит, что черёмуха мне соврала? Или тётушка дала мне не тот адрес? Боже, я уже совсем запутался!»

Женщина ещё долго стояла на месте, провожая юношу задумчивым взором. Вокруг её оголённых ног сновали сытые кошки, а на серьёзном и хмуром лице не было и тени сомнения в том, что она поступила правильно. Когда Герман свернул с извилистой дорожки в сторону автобусной остановки, скрывшись из виду, она что-то прошептала про себя, махнув рукой, и пошла в дом. Только стоящее неподалёку абрикосовое дерево вдруг молвило: «Ох и лгунья наша Лизка!»

***

– Сколько ты ей в итоге отстегнула? – непринуждённо спросил Чехов, похлопывая по губам белоснежной салфеткой.

– Достаточно, чтобы та молчала, – ответила Мария, нарезая ржаной хлеб маленьким ножичком. – На импортные осенние сапожки точно хватит.

– Ох, сапожки! – закатил глаза профессор и отхлебнул дымящийся суп из деревянной расписной ложки. – У баб только одно на уме. Нет бы отложить на чёрный день или на образование ребятишкам. Или, на худой конец, книгу полезную купить или театр посетить!

– Платон, некогда простым труженицам книжки читать да по театрам разгуливать. У них, вон, крыша давно протекает да старые сапоги сильно износились… У неё муж, между тем, на заработках на другом конце республики, так что выплат не дождёшься. Ну вот о чём ты говоришь? Хорошо, что я пошла с ней договариваться, а не ты. Интеллигент в пятом колене.

– Ой, как будто я не догадываюсь, чем нынче живёт пролетариат! – деловито бросил Чехов и щедро зачерпнул ложечку сметанки. – Деньги большим трудом достаются, я и без тебя знаю! Как и образованность, между прочим.

– Ты бы лучше со своей Катериной разъяснительную беседу провёл, – лихо отрезала Мария и, наполнив хлебницу доверху, села напротив брата. – Это ведь она дала племяннику адрес Котовой. А зачем ей это, а? Что она знает, Платон?

– Она знает ровным счётом то, что должна знать. Не суетись ты так! Мы же его, считай, опередили.

– Как это не суетиться?! – встрепенулась Мария. – Как ты вообще можешь быть так спокоен! Он же был в шаге от тебя. Ты же сам говорил, что нельзя допустить, чтобы мальчик всю правду узнал от кого-то другого!

– И вот что бы он узнал? – Чехов хмуро бросил ложку о края тарелки. – То, что не Ирина посадила эту несчастную черёмуху, а я? И что? Это преступление какое-то?

– От этой черёмухи он ведь что угодно мог узнать… – взволнованно молвила Мария, отведя глаза в сторону и сомкнув губы. Через мгновение она задумчиво добавила: – Если, конечно, это тот, кого мы ищем.

– Я позаботился обо всём, – уверенно сказал мужчина и строго взглянул на сестру. – Не разводи панику, Мария. Сейчас как никогда стоит сохранять спокойствие и уверенность в следующем шаге. Вспомни, как пару лет назад я слёг с гипертоническим кризом из-за твоей разведки в «логово врага». Ты и Катерину тогда извела своими дурацкими подозрениями!

– Извела? Скажешь тоже! – воскликнула женщина и с обидой кинула полотенце перед собой. – Эту даму ничем не пробьёшь! А я даже и не пыталась это сделать, я просто хотела поговорить с ней и выяснить, что между вами происходит. Как женщина с женщиной! Ведь чуяло моё сердце…

– Угу, зато потом она вцепилась мне в грудь, как дикая кошка, приняв тебя не за мою сестру, а за супругу! Это же как надо было во вкус войти, чтобы так искусно задурить голову? И вообще, не забывай, что с твоей подачи я обратил на неё внимание. Сначала как на человека. А уже потом как на женщину.

– Во-первых, ты сам скрываешь, что я – твоя сестра! – с обидой выдала Мария. – Как ты сам тогда сказал: «Для чистоты эксперимента!» Тьфу, тошно уже в этом всём участвовать… Это не эксперимент, а бесстыжая игра какая-то. Во-вторых, я лишь сказала, что Катерина должна указать тебе на нужного человека. Если верить трактовке карт. Тебе не обязательно было заводить с ней отношения втайне от меня!

– Ну, это уже мне решать, дорогая. Я уже не просто младший братец, которого надо опекать, а взрослый серьёзный мужчина. Да и вы меня чуть обе в могилу не свели! Одна – своей ревностью, другая – благими намереньями! Знаешь, куда дороженька-то выстлана, а? И не хочешь, не участвуй! Уйдёшь в шаге от такой долгожданной победы, а потом ведь назад проситься будешь… Но знай, что потом я тебя обратно не впущу!

– Ты что, меня пугать вздумал? – крикнула Мария, с укором взглянув на профессора. – Да я не из-за тебя живу здесь, дурень! Была б моя воля – давно бы развернулась и ушла! Мне Анечку с Тасей жалко! Они же мои родные люди…

– Не начинай, Маша, не начинай, ради Бога... – вдруг засуетился Чехов, нервно комкая салфетку в руках. Его глаза рассеянно забегали, а пальцы левой руки потянулись к верхней пуговке тугого воротника. Он поморщился в тщетных попытках её расстегнуть. Небритые щёки побагровели, а на лбу выступила испарина. Профессору явно хотелось закончить эту словесную перепалку.

– А ты знаешь, что Тася выходит замуж? – тихонько проговорила Мария, не глядя на Чехова. Казалось, она была выдержана и спокойна. На её румяном лице не осталось и следа от недавней бури негодования. Лишь пальцы нервно теребили кружево на кухонной прихватке.

– Что?! – громко переспросил профессор и его левая рука безвольно упала на стол. Нервная оторопь пробежала по лицу, которое охватило удивление вперемешку с ужасом. – Тася… выходит… замуж?! Когда? Маша, когда?!

– Да, твоя единственная дочь выходит замуж! – с вызовом бросила женщина, повернувшись к профессору. – Через месяц, Платон. Через месяц.

– Тааак… – Чехов предпринял очередную попытку расстегнуть пуговку, только правой рукой, с силой сжав зубы и приподняв подбородок. – Недолго блаженный покой баюкал мое сердце! Дай-ка я угадаю имя будущего зятя… – В нетерпении профессор вырвал из воротничка ненавистную пуговицу и бросил её на стол, чем вызвал лишь новую вспышку возмущения со стороны сестры:

– Пришивать сам будешь!

– Сашенька? – с победной улыбкой, похожей на оскал, выдал он, поправляя воротник. – Ну что, я прав? Ведь у моей единственной дочери больше нет претендентов на руку и сердце?

– Да, Платон. Это Александр.

– Хоть в чём-то она отличается завидным постоянством! – хлопнув в ладоши, съязвил профессор. Он поднялся со стула, с силой двинув его назад, и заострённые деревянные ножки с противным скрипом проехали по паркету.

– Ты бы хоть ей телеграммку отправил! – крикнула ему вслед Мария, прижимая к груди прихватку. – И не с сарказмом или насмешками, а с поздравлением!

– Боже мой, как я мог этого допустить?! – Чехов развернулся к сестре и его глаза переполнились отчаяньем и страхом. – Как ты могла этого допустить? Ты же всё это время переписывалась с ней и молчала о том, что она собирается поломать себе жизнь?! Во второй раз…

– Платон! Перестань драматизировать! – Мария схватила графин с минеральной водой и щедро плеснула в стакан: – На вот, выпей и успокойся! Я сама только вчера узнала об этой новости из её последнего письма. Да и зачем ты на Сашу наговариваешь? То, что ты его невзлюбил – ещё не говорит о том, что он сломает жизнь твоей дочери.

– Один раз уже сломал! – выпалил Чехов и плюхнулся на стул. Он схватил стакан и одним глотком выпил половину. – И я разбираюсь в людях! В отличие от тебя, сердобольной. Ты всегда привечала в нашем доме всех убогих и обиженных судьбой. Я, когда его увидел, сразу понял – он самозванец и повеса! Ты что, не помнишь, какими глазищами он смотрел на антиквариат и мебель, а? Я первые ночи глаз не мог сомкнуть, всё боялся, что он обнесёт наш родительский дом. А сам без роду и без плени, ни кола ни двора… Ты видела хоть раз его семью? Нет! Да потому что они кочевые цыгане! Карманники и пьяницы, коих гонят отовсюду!

– Она его любит! Для тебя это разве ничего не значит? – пыталась отбиться от горячих речей брата Мария.

– А он её нет! – Чехов стукнул кулаком по столу так, что подпрыгнула сестра и возмущённо зазвенела посуда. – Может тебе ещё напомнить, как он перед первой свадьбой испарился? И как Тася с ног сбилась, пока его искала по каталажкам, лечебницам и приютам для бездомных? А я ведь тогда оказался прав! Только меня слушать никто не захотел… Видите ли, я слишком предвзято относился к его персоне!

– Платон, ты же знаешь, что он примкнул к труппе бродячих артистов в Крыму, чтобы заработать денег на свадьбу! Ты же сам тогда поставил ему условие, дабы он не являлся на порог без гроша в кармане! И его арестовали за отсутствие документов…

– За отсутствие мозгов! Честный и благородный, а главное, образованный человек никогда в жизни не пойдёт рука об руку с этими попрошайками, которые нагло вымогают трудом и потом заработанные деньги у наивных граждан. Мне просто стыдно родниться с таким человеком!

– У него же такой талант! Ты слышал, как чисто и красиво он поёт?!

– Боже мой, ты себя слышишь?! Какой талант? Ты хоть знаешь определение этого слова, милая моя? Этим скабрезным воплем, которым обладает этот человек, себя-то не прокормишь, не то, что семью! Нет, я против! Я не могу снова допустить этой страшной ошибки…

– Она писала, что Саша устроился в филармонию и будет петь в ансамбле. На первых позициях, между прочим. Это же завидное постоянство и хоть какой никакой, но честный труд!

– В филармонию! Ха, посмотрите-ка на него! Как эту дворняжку вообще взяли в такое культурное заведение без музыкального образования?! Ну ничего, скоро они поймут, кого приютили, и вышвырнут его из своих рядов. Вот увидишь…

– Зря ты так, Платон, – покачав головой, заключила Мария. – Ты с Тасей так никогда не помиришься… А ей бы так этого хотелось.

– Не верю! – грубо отрезал профессор и обиженно отвернулся, закинув ногу на ногу. – Она до сих пор винит меня в том, что случилось с Анной. И ты это прекрасно знаешь! Сколько я предпринимал попыток наладить с ней отношения? Десять, двадцать?.. И всё было впустую…

– Начни с себя, дорогой. Ты же укоренился в своём нелестном мнении о людях. Помирись хотя бы с её будущем мужем, сделай первый шаг к нему…

– Нет! Тому не бывать! Не будет он её мужем и точка! – Чехов сорвался на хриплый крик и закашлялся. Мария тут же дрожащими руками подлила воды в полупустой стакан и осторожно подвинула его к ладони брата. Тот, немного помолчав и потерев вспотевшую шею, сказал: – Я всегда желал ей лучшей судьбы… Растил как умную, воспитанную, добрую и справедливую девушку с благородными манерами. Которая… уважает свою семью и чтит наши традиции. Которая любит искусство и… людей! Но я никогда не мог даже представить, что её выбор падёт на этого…

– Платон, выбирай, пожалуйста, слова…

– …никчёмного человека! Вот что ею правит, скажи?! Гуманизм, жалость, преданность? Глупость?! Нет, я никогда не был бы против артиста или музыканта, доцента или экономиста… Да, на худой конец, принял бы даже пролетарского офицера, который старше её много лет! Главное, чтобы у её избранника была семья, пускай не особо респектабельная и небогатая. Но, по крайне мере, семья советских тружеников! Или учителей. А ещё лучше – врачей или архитекторов… Чтобы был хороший пример для подражания. Дабы брачный союз держался на прочном фундаменте семейных традиций. Чтобы кровь свою не портить, понимаешь? Нет, нет, я вовсе не сноб! И не социально брезгливый человек. Но, пожалуйста, пускай мою дочь коснётся другая рука, а не цепкая ладонь этого лодыря и полукровки.

– Твою дочь коснулась сама любовь! Это ведь настолько светлое и чистое чувство, что всё другое – совершенно не важно! – ворковала Мария, сложив свои пухлые ладошки вместе, аки херувим. – И всё же я надеюсь на твоё благоразумие, Платон!

– Постой… – внезапно хмурый лик Чехова озарила загадочная улыбка, и он медленно повернулся к сестре. – Ты же можешь их… ну, разлучить? Навсегда?

– Побойся Бога, дурень! – благодать тут же сошла с лица Марии, и она сердито выругалась.

– Я советский человек, Маша. Я не верю в Бога. Не отказывайся так сразу, подумай! Слышишь меня?

– Я даже думать об этом боюсь! – вскочив с места, воскликнула женщина. – А ты?! Сердца у тебя нету! Знаешь, какую беду я на себя накликаю, если исполню твой дурацкий каприз? Да меня же распнут при жизни! Нельзя разлучать двух людей, искренне любящих друг друга! Даже не проси… – Мария, резко развернувшись, направилась к выходу торопливой походкой.

– Маша, ты моя последняя надежда! – умоляюще закричал ей вслед Чехов – Мария, вернись! Тася испортит себе жизнь с этим доходягой! Как же вы не понимаете…– Чехов схватился за голову обеими ладонями и с силой зажмурился, покачиваясь из стороны в сторону. Его губы горячо и неистово шептали слова сожалений и проклятий, пока в горле совсем не пересохло. Он схватился за графин и вылил остатки воды в стакан, прошептав:

– Жаль, что это не самогон…

– О, посмотрите-ка, дурнина наливает себе из графина! – послышался ехидный голосок со стороны маленькой кухоньки.

– Что ты сказала?! – подпрыгнул Чехов и с яростью глянул в сторону сестры: – Не забывай, что мне далеко не семнадцать!

– Вот именно! Не будешь кидаться стаканами в старшую сестру. – грозно заявила Мария, и её голова показалась в арочном проёме. – Да и негоже вести себя как обиженный мальчуган… Ах да, вам подлить ещё водички?

– Пожалуй, ядку мне подлейте! Чтоб не мучился здесь с вами, милосердными! – с сарказмом выдал профессор, прищурившись и поджав сухие губы. Затем он поднял стакан воды, будто намереваясь произнести торжественный тост и, запрокинув голову, выпил его залпом. – Всё! Теперь я готов писать завещание… Сестра, тащи сюда бумагу и перо, покуда не начал действовать яд!

Мария лишь устало качнула головой, усмехнувшись:

– Ей-богу, театр одного актёра… И зачем меня наградили таким горделивым братцем?!

Затем она скрылась из виду, сердито загремев посудой в мойке. Чехов остался наедине с опустошенным стаканом, который хотелось разбить вдребезги. Желательно о голову будущего зятя. Но он учтиво сдерживался, меча злобные взгляды по сторонам, будто в поисках мишени. Вдобавок, тот опасался получить нагоняй от без того раздражённой Марии, которая бы силой заставила брата на коленях собирать мелкие осколки с ковра. Голыми руками.

– Ну ничего, вы у меня ещё попляшете, товарищи лицедеи! – медленно проговорил он и аккуратно поставил стакан на край обеденного стола, стиснув зубы и сжав кулаки. – Я непременно посмеюсь последним.

***

В комнате общежития Германа поджидал Лёнька. Притихший и задумчивый, тот стоял у окошка. Его широкая спина была обтянута любимой клетчатой рубашкой, а голова запрокинута, будто он рассматривал плывущие по небосводу облачка. По стойкому табачному чаду в комнате Гера сходу понял, что сосед курит. И явно не первую папиросу.

– Привет всем курящим! – с порога поприветствовал товарища Гера и сбросил с плеч пальто. После поездки на улицу академика Стевена он был немного помят и весьма раздосадован. Леонид лишь слабо угукнул в ответ и, повернувшись, вытянул вперед правую ладонь для рукопожатия.

– Как всё прошло? Ты же ездил к Любаше с утра? – спросил Герман, устало опустившись на край своей кровати. Леонид молча кивнул, развернувшись к окну. Немного погодя Гера уточнил: – И как она? Жива, здорова?

– В боевом расположении духа, так сказать, – хмуро отозвался Лёня и затушил недокуренную папироску о почерневшую крышку жестяной банки. – Только вот экая оказия: не я один решил её проведать сегодня с утреца.

– Вот те на… А кто ещё там был? – с интересом спросил Гера и облокотился на колени. – Ну, не томи, рассказывай давай!

Лёня прерывисто вздохнул, облизнув высохшие губы, и схватился за деревянный стул. Затем он лихо развернул его и уселся напротив Геры, положив руки с белёсым пушком на высокую потёртую спинку.

– Рассказываю по порядку, значит-с. Иду я неспешной походкой к её дому, волосики приглаживаю, воротничок рубахи поправляю… А птички вокруг щебечут, солнце слепит, ветерок ласкает, в общем, добрее утра я и не припомню! Ну а как иначе? Я же к Любашке иду, а не на нудные пары. Топаю всё себе и представляю: вот сейчас я увижу её сонную мордаху, удивлённые серые глазищи и смущённую улыбку. И на сердце так… хорошо и светло сразу стало. Будто к себе домой иду. Где меня любят и ждут. И тут я замечаю вдалеке одинокий силуэт: сутулый такой, долговязый. Шаг я чутка сбавил и всё гляжу, гляжу, пока не вырисовывается это худощавое серое лицо, да тёмные нечёсаные вихры, которые ветер треплет из стороны в сторону. Думаю: где ж ещё я мог видеть этого товарища? Больно мне он показался знакомым… И тут сразу меня прошибло! В институтской библиотеке! Точно! Он ещё с Любой стоял тогда и мило так любезничал у оконца…

«Неужели Василий?» – насторожился Герман, и медленно выпрямил спину, не сводя внимательных глаз с соседа.

– …я первый, значит, подхожу к калитке и достаю папиросу из пачки, а сам с него глаз не свожу. И тут он меня, наконец-то, заметил… Сразу ноженьки замедлили уверенный ход, да лицо пуще прежнего вытянулось. А я что? Я стою, спокойно табак из папиросы выдуваю да по карманам себя похлопываю в поисках коробка. Делаю вид, будто к своему дому подошёл… А этот всё подкрадывается ко мне, прямо как дворовой кот. Ну, я не растерялся, киваю ему и кричу издалека, мол, какими судьбами здесь? Не заблудился ли? А он неуверенно так: я лекции своей старосте несу, а ты тут откуда? Когда уже со мной поравнялся, я спрашиваю: огоньку не найдётся? А он сразу на попятную: нема, говорит, в общаге спички с папиросами оставил. С собой, мол, такие ценности не ношу. Я так понимающе киваю, а сам про себя думаю: вот жмот, сам пыхтит как паровоз, да ещё и брешет в лицо, не краснея. Наверняка ведь с собой и то и другое таскает, знаю я таких… Одну спичку зажмут, а за папиросу так вообще - удавятся… Я спокойненько себе достаю коробок из штанины, трясу им и приговариваю: повезло мне, последняя спичка осталась! Тебя, мол, друг, не обдеру. И далее прикуриваю папироску, а сам всё на него поглядываю. Он, видать, сразу просёк, что я ему ответа не дам на его вопрос. Да и кто он такой, чтобы я перед ним отчитывался? Правильно?! Ну вот… Он потом кулачок свой поднял и в него громко покашлял. Я, видите ли, папиросы не той марки курю! Не те, что он, аристократ да ценитель. Хотя я уверен, что у него за душой ни гроша. Ну, в общем, не суть. Я стою, покуриваю и жду, что он дальше делать-то будет. А он вдруг мне так серьёзно выдаёт: мол, приятно было пообщаться, я пошёл к Любови, а то занятия скоро начнутся. Негоже на них первокурсникам опаздывать. А я не растерялся! Дорогу ему перегородил, дымком своей дешёвой папиросы его обдал, дабы порыв-то медвежий согнать. Говорю: а Люба мне ничего про тебя не говорила. Она меня сегодня с утра ждёт! Ты ничего не перепутал, адресом не ошибся? Он аж весь затрясся, прищурился так подозрительно и говорит: в каком смысле, не говорила? Я с ней в одной группе учусь, а тебя вообще знать не знаю. Это она мне ничего про тебя не говорила. Мы с ней условились, что я сегодня зайду, лекции передам, и мы свои дела заодно обсудим. А я спрашиваю: какие такие дела? Вот вернётся она в институт, там и обсуждайте! Нечего тут под её дверью шастать!

– Ты что, прямо так ему и сказал? – с удивлением спросил Гера, вскинув брови.

– А что? Я ещё слова подбирать должен? – широкие Лёнины плечи заходили ходуном, а руки нервно заплясали в воздухе. – Этот щегол уже давно возле моей Любки вьётся, я ему должен был сегодня уступить, или как?

«Эх, куда же ты так прёшь, Лёнька… Моя, моя. Ты бы не действовал так, нахрапом. Люба этот порыв точно не оценит».

– Ну, допустим, допустим… – Гера поднял ладони, смягчив свой голос. – Ты не кипятись только, рассказывай, что дальше было. Интересно, жуть…

– Так вот! – Лёня громко выдохнул, будто собираясь с силами. – Начал я его словесно выпроваживать оттуда. Дал понять, что тут ему не рады. Хоть и кулаки у меня чесались, но я их в ход пускать не стал. Да и зачем ими махать, когда словами можно всё решить, правильно? А он, знаешь, растерялся прям. По нему было видно, что напролом он точно не попрёт. Да и куда ему? Он на голову ниже меня, хиляк. Он просто отошёл, насупился так, как обиженный малой, и с гонором мне лопочет: я не знаю, какие у вас с ней отношения. Но я по делу пришёл. Люба меня ждёт. А я на него пошёл со словами: никого она не ждёт! Иди-ка ты откуда пришёл подобру-поздорову, а иначе я за себя не ручаюсь. И кулак ему показываю, ну дабы словам своим силу особенную придать. И тут у него выражение лица изменилось: с испуганного на такое, озлобленное. И голосок вдруг, знаешь, сразу прорезался. Головку свою малёхонькую, значит, вскидывает и выдаёт мне: это у вас в селе все привыкли кулаками решать. А я не такой, как ты. Я умею разговаривать с людьми и договариваться. А по тебе сразу видно, что ты неуч и дикарь.

– Да ладно?! – Гера опешил. – Я знал, что он не трус, но чтобы так… заартачиться!

– Не то слово! И тут я думаю: видит Бог, я не хотел. Я его тут же за грудки схватил и прям в лицо сквозь зубы сказал: сам напросился, гад… И тут позади меня калитка заскрипела, я сразу того отпустил, в сторонку отошёл… Еле сдержался, чтобы ему не вдарить.

– Неужели сама Любаша решила вас разнять?

– Да какой там! Дедушка её вышел с папиросой в зубах да в кителе на плечах, Лев Ильич. Я с ним сразу поздоровался, руку пожал ему. Ильич смотрит на нас обоих и говорит: тебя, Лёнька, я знаю. А ты кто такой будешь? А этот сразу стушевался и зенками своими так на меня глянул, будто испепелить хотел, ей-богу!

– И что он сказал?

– Этот слюнтяй, видимо, понял, что я тут бывалый. И не первый раз захожу. Ну он сухо представился и просил Любе передать, что заходил. А ещё пожелал ей скорейшего выздоровления.

– Неужели просто взял и ушёл?

– Ха, а что ему ещё оставалось делать?! Против меня не попрёшь!

– М-да, враг был повержен без боя, значит-с, – засмеявшись, ответил Гера и пересел ближе к стене. – А почему ты тогда таким грустным был, когда я зашёл?

– А ты дальше слушай! – Лёня дотянулся до стола, чтобы взять новую папиросу из початой пачки. – Постояли мы с Ильичом у калитки, потолковали чуток о том о сём. Он меня спросил про Ваську, а я просто плечами пожал. Мол, с ним не знаком и не знаю, чего он вдруг заявился с утра пораньше… – Леонид ловко чиркнул спичкой, и яркая вспышка озарила его серьёзное лицо. Он глубоко затянулся и, кинув коробок в центр стола, продолжил свой рассказ, подперев висок большим пальцем: – Когда в сенцы зашли, я башмаки снять не успел, как Любка выбегает из дому и натыкается на меня. Я, само собой, с широкой улыбкой здороваюсь с ней, а она смотрит на меня так удивлённо и глазками хлопает, будто вовсе не меня ожидала увидеть… Ну это ясное дело, я же её не предупредил о своём… визите. Она ещё на цыпочки встала и смотрела мне за спину, глазами искала кого-то. А я без задней мысли, шутя спрашиваю: ты не Ваську ли, случаем, высматриваешь? Она отвечает: да! Он не приходил? И тут Ильич встревает в разговор: приходил, мол, паренёк чернявый, но убежал тут же. А Люба говорит: как убежал? Куда? А лекции мне не передал? Я не растерялся и говорю: я тебе лекции принёс! И достаю из заднего кармана сложенные тетрадки. А она смотрит на них таким разочарованным взглядом… Знаешь, как ребёнок, который обещанные конфетки ждал, а подали пшённую кашу на воде. Без масла и сахара. И тут уже я не понял, что произошло. Говорю: не рада мне? А она сразу заулыбалась, руками машет и щебечет, мол, рада, конечно, ты чего! Просто не ожидала тебя увидеть! И Ильич меня подбодрил, по плечу так по-отцовски похлопал да в дом пригласил… Мол, если пришёл, надо угостить! Мать такие кукурузные лепёшки с утра испекла, язык проглотишь! А я правда, как язык проглотил… Только без лепёшек. Стою, смотрю на Любашу и понимаю, что она вовсе не меня ждала. А этого гада, понимаешь?!

– Лёнь, ну что тут скажешь… – Герман аккуратно подбирал слова. – Сюрприз не удался! Но это вовсе не твоя вина, пойми…

– А чья? – с вызовом бросил Лёня и тут же отвернулся, поджав губы и насупившись. – Я, между прочим, всю ночь не спал перед этой встречей. Всё думал да представлял, как она мне обрадуется… Пускай не на шею кинется, не обнимет. Но хотя бы улыбнётся, понимаешь? Чтобы я увидел, что не зря пришёл!

– А почему ты решил, что зря пришёл? Она что, сама тебе об этом сказала?

– Нет, не сказала. Но это на её лице было написано. Она словно огорчилась, когда увидела меня, а не его. И за столом, когда сидели, она почти не глядела на меня. Один раз спросила, как дела в институте, и всё на этом…

– А как она себя чувствует, кстати? – попытался сменить тему разговора Гера. – Когда вернётся на занятия?

– На следующей неделе уже выйдет. У неё пока слабость, кашель и температура. Похоже на обычную простуду. Ничего серьёзного, в общем.

– Это хорошо, а то мы волнуемся всей группой…

– Угу. Особенно ваш Васька. Уже тут как тут!

– Наш пострел везде поспел, – отшутился Герман, но Лёня был чернее тучи. Нетронутая папироса в его руках почти истлела, а неподвижный мутный взгляд был прикован к полу. Лишь желваки на скулах обеспокоенно дёргались. Было заметно, как Лёня борется с обидой и злобой внутри себя. И счёт идёт на равных.

– Лёнь, сейчас пальцы себе обожжёшь, выкинь ты эту папиросу…

– Лучше пальцы об окурок обжечь, чем сердце. О чувства, которые никому не нужны… – мрачно отозвался тот и, не дрогнув, затушил папиросу подушечкой большого пальца, испачкав его серым пеплом.

– Ты излишне драматизируешь! – воскликнул Герман. – Вам просто нужно поговорить с ней. Ещё раз и без лишних глаз и ушей…

– Да уже поговорили, – обречённо ответил Лёня, не поднимая глаз. – Когда она меня провожала, я её в сенцах остановил и напрямую спросил, зачем он к ней приходил. Она начала лепетать что-то про сессию, про помощь, про обязанность старосты… Мол, он самый слабый из группы, надо подтянуть бедолагу. А сегодня он просто решил ей лекции занести. Мол, чего тут такого?

– Ну, всё же логично?

– Возможно. Но когда я её прямо в лоб спросил, что она ко мне чувствует, то она не смогла внятно ответить… А просто покраснела и сбежала, пролепетав: прости, голова раскалывается, я пойду…

– Лёнь, вот ты серьёзно? – не выдержал Герман. – Вы сколько с ней знакомы? И сколько раз гуляли и общались? Нашёл момент, когда спросить её об этом! Тем более, когда она приболела. Это же ревность в тебе взыграла, вот ты и попёр! Но так нельзя ведь…

– А как можно?! – Лёня бросил сердитый взгляд на Германа. – Я парень простой, понимаешь? Не умею я хитрить, юлить, выжидать чего-то и ухаживать месяцами… Приглянулась мне девушка – я ей открыто об этом скажу! Не нравится – так и признаюсь! А чего мне надо было ждать, по-твоему? Пока рак на горе свистнет? Или пока у меня её свистнет этот пижон?

– Угомонись. – Герман решил, что под нервным и крепким Лёней скоро треснет стул, который надрывисто скрипел от каждого резкого движения. – Дай ей тогда немного времени… И себе тоже. Вам обоим нужно сейчас разобраться в своих чувствах. Мне кажется, что сегодня ты вспылил. И в отношении Лошагина, и в отношении Любы. Знаешь, на чём сейчас тебе стоит сосредоточиться?

– Да на учёбе! Знаю я! – Лёня вскочил со скрипучего стула и облокотился на край стола. – Ты прям как мать моя говоришь… Но я мысли в кучу никак собрать не могу, какая уж тут учёба. Лучше другим отвлекусь: спортом или трудом. Хоть пар выпущу. Мирным путём.

– Верно мыслишь! Это лучше, чем себя в угол загонять, – поддержал товарища Герман. Лёня лишь молча, но уверенно кивнул, затем опустил голову и тяжко вздохнул. На его плечах словно лежал грузный камень, под тяжестью которого было сложно выстоять и вздохнуть. Через некоторое время он всё-таки нашёл в себе силы, чтобы поднять голову и выпрямиться.

– Ладно, пойду я… Хочу свежим воздухом подышать перед началом занятий. Спасибо, что выслушал, журавль. И за дельный совет тоже.

Герман с улыбкой кивнул ему, и они пожали друг другу руки. Ладонь Леонида показалась ему неестественно холодной и влажной. Но он списал всё на волнение, которым был объят его друг. «Надеюсь, ты не наделаешь глупостей, когда встретишься с Васей в тесном институтском коридоре… Иначе тому несдобровать!» – успел подумать Гера, пока Лёня собирался на занятия.

– Ты что, загремел аккурат в собачью будку? Или по тебе стадо котов прошлось? – вдруг спросил Лёнька, надевая ботинки.

– Чего? – непонимающе переспросил Гера. Лёня кивком указал на пальто, лежавшее на Гериной кровати.

– Вот чёрт, меня мама прибьёт! – Он схватил полы пальто, усеянные клоками светло-рыжей и тёмной шерсти. – Это же выходное отцовское пальто!

– И где же ты подцепил столько добра, а?

– Да погладил на свою голову одну уличную кошку, вот потом ко мне и остальные сбежались… У нас есть чистая щётка?

– Ха, зато теперь теплее будет! А щётку в моей тумбочке поищи, на нижней полке. Всё, я убежал.

Пока Герман открывал тумбочку и рылся в поисках нужной вещи, фиалка вдруг заговорила:

«Советую тебе и ботинки почистить. Олеська ненавидит грязную мужскую обувь. Это моветон».

– Без тебя разберёмся! – крикнул Гера, не отрываясь от поисков.

«И открой посильней окошко! Тут невозможно дышать от этого едкого дыма!»

– Потерпи ещё немного! Завтра уже передам тебя в заботливые руки, которые отнесут тебя домой.

«Тебе легко говорить! Ты сколько уже живёшь в этой пещере? А я создана для других условий! Иначе цвести не буду и скину все свои листья… Так и знай!»

– Я же сказал тебе! – Гера со щёткой в руках поспешно опустился на край стула. – Уже скоро ты покинешь это злачное место! А мне здесь ещё несколько лет куковать… Хотя иногда я скучаю по своей комнате, которая напоминает мне келью. Маленькую, уютную и уединённую. Там я нахожу самого себя…

«То-то ты мне всё напоминаешь удручённого старичка-монаха!» – засмеявшись, ответил цветок.

– М-да, зря я разоткровенничался с комнатной фиалкой… – Гера принялся усердно очищать полы пальто. – Ты же не человек, тебе не понять.

«Да, я не человек. Я говорю правду. Не всегда удобную и сладкую! Человеческие уши к этому не привыкли, увы».

– Тогда скажи мне, честная фиалка, зачем я нужен Олесе? Что мне ждать от этой встречи?

«Пф, я что, похожа на Оракул? Олеся такой же человек, как и ты! Я не могу знать или догадываться, что ей истинно руководит. Но она определённо заинтересовалась тобой. Ведь другие мужчины наоборот – бегают за ней. Как ни странно, твоё неуместное поведение её и зацепило. Так что сохраняй интригу, дабы не потерять её интерес. Но не переусердствуй».

Герман замер со щёткой в руках. Слова фиалки натолкнули его на тревожные мысли:

– То есть ты просто предлагаешь мне быть самим собой? Вести себя как странный и отрешённый чудик? И вдобавок не пытаться ей понравиться?

Фиалка звонко захихикала и молвила сквозь смех: «Лучше юный чудик, чем скучный и старый монах!»

– Тогда я ещё больше боюсь этой встречи.

Продолжение следует...

Глава 10

Симферополь, 21 октября 1957 года

Профессор внимательно и выжидающе, словно домашний кот, наблюдал за суетливыми движениями Катерины. Та порхала по его личному кабинету, аки колибри: открывая и захлопывая дверцы архивного шкафа, торопливо перелистывая бумаги в папках, время от времени изящно сдувая выбившуюся из высокой причёски прядь. Она вовсе не подозревала, что уже давно находится под прицелом цепких мужских глаз.

– Где же этот протокол… – шептали её губы, а глаза сосредоточенно бегали по строчкам.

– Брось ты, наконец, эти пыльные бумажки! – откинувшись на спинку кресла, нетерпеливо проговорил Чехов. – У тебя что, нет дела поважнее, чем поиски иголки в стоге сена?

– Платон! Как будто мне одной нужен этот проклятый протокол?! – сердито выдала Катерина, не поднимая глаз. – Это же ты мне поручил найти его перед заседанием кафедры!

– Я поручил тебе найти протокол вчера, – равнодушно ответил он. – А сегодня… мне он уже не интересен. Да и заседание кафедры я перенёс на неделю вперёд. – Профессор снял пенсне и вытянул обе руки, жестом прося Катерину подойти. Та с раздражением кинула стопку бумаг на стол и повернулась к Чехову.

– Намекаешь на то, что я ни на что не способна? Ну конечно! Я же постоянно что-то теряю! – скрестив руки высоко на груди, заключила она.

– Боже правый… Когда я это сказал? – профессор разочарованно уронил руки на колени. – Ты способна разве что раздуть огромного слона из крохотной мушки! Так, я ничего не хочу слушать! Подойди ко мне…

Катерина Львовна, переминаясь с ноги на ногу, долго не решалась сделать шаг навстречу. Она с напускным равнодушием наблюдала за тем, как его ладони настойчиво манят её к себе. Ради приличия она выждала ещё пару мгновений и, задрав острый подбородок и громко выдохнув, сжалилась над профессором.

– Почему ты такая настороженная в последнее время? И неприступная, а? – спросил Чехов, обеспокоенно вглядываясь в её красивое обиженное лицо. Его руки аккуратно обхватили Катерину за талию, а её ладони мягко легли сверху, хотя отстранённый взгляд женщины был устремлён в окно. – Неужели пока старого солдата не было в строю, тоска не ранила ваше юное сердце?

– Не в этом дело… – тихонько обронила она и серьёзно добавила: – Я просто устала.

– Устала?.. Но от чего? От работы?

– Нет, работа тут ни при чём. Я устала от того, что нам приходится прятаться, как подросткам. И ещё, Платон: мне совсем не хочется водить своего племянника за нос.

– Постой… Не всё сразу! Мне казалось, что тебе нравится чувствовать себя юной и влюблённой. А главное – желанной! И с чего ты вообще решила, что водишь кого-то за нос?

– Вот именно, что поначалу это всё было заманчиво и необычно. – Катерина убрала его ладони со своей талии и присела на край стола, строго поглядев на Чехова. – А сейчас этот служебный роман выглядит неуместно. А лгать Герману уже выше моих сил. Зачем я это делаю? Ради чего? Ладно, наша с тобой тайна. Я была готова хранить её и дальше. Но зачем ты просишь меня врать племяннику?

– Та-а-ак, недолго, значит-с, на нашей улице музыка играла… – Чехов схватил пенсне со стола и увенчал им лоснящийся нос, дабы придать своему виду пущей солидности. – Катерина, послушай меня внимательно: я очень рисковал, когда заводил этот «неуместный», как ты выразилась, служебный роман. И, к слову, рисковал многим, не только креслом заведующего кафедрой. И помнится, мы условились о том, что пока это останется между нами. Так?

– Так! Но я и не подозревала, что эта молчанка затянется на годы!

– На годы?! – Казалось, Чехов поперхнулся её словами. – Дорогая моя, в твоём прелестном женском мирке время движется особенным образом? Чтобы ты знала: нашему роману исполнится год лишь в декабре!

– Ах, в декабре?! – Катерина театрально всплеснула руками. – Месяцем больше, месяцем меньше, да какая разница?! Я уже почти год молчу как рыба! Ты думаешь, что я и дальше буду играть в эти игры?

– Нет, а что ты предлагаешь?! Взяться сейчас за ручки, вприпрыжку выбежать в коридор и объявить всем о нашей помолвке? Во всеуслышание, да? А ничего, что я до сих пор женат? Ты вообще подумала о том, как это отразится на моей репутации?

– Вот именно, Платон! Ты до сих пор женат! Нет, я, конечно же, всегда знала об этом, но надеялась, что сие положение исправимо…

– Исправимо что?! – нетерпеливо перебил женщину Чехов, подавшись всем телом вперёд.

– Твоё семейное положение, – твёрдо ответила Катерина.

Профессор с силой откинулся на спинку кресла и закусил нижнюю губу, оскорблённо отведя взгляд в сторону. На его блестящем широком лбу выступила испарина, а небритые щёки раскраснелись. Глаза же словно остекленели и не двигались, впившись в пол. По лицу его бродило негодование на пару с закипающей злобой.

– Нет, тебе и правда, будто семнадцать лет…– горячо проговорил профессор, не глядя на Катерину. – Ты ждёшь, что я одним махом решу все свои проблемы и поведу тебя под венец.

– Господи, да при чём тут это?! – не выдержала женщина. – А ты меня спросил, хочу ли я под венец? Я хочу, чтобы ты, в первую очередь, был свободным мужчиной! Чтобы я могла со спокойной душенькой быть с тобой и не бояться чужого осуждения, понимаешь?

– Ах, так вас, голубушка, совесть замучила, да? – с издёвкой произнёс Чехов, пристально глянув на обескураженную Катерину. – Боишься, что народ тебя заклюёт, когда узнает, что ты крутишь шашни с женатым гражданином? Да ещё и неся столь благородную службу?

– Вот именно, что кручу шашни! Это вовсе не служебный роман… И даже не любовная интрига. А… – Катерина замялась, собираясь с духом: – а издевательство над чувствами влюблённой женщины!

– А на меня, значит, можно спустить всех собак, верно? Да волна слухов захлестнёт меня так, что я могу не только доверия партии лишиться, но и своей уважаемой должности! Которую я завоёвывал, между прочим, целых пятнадцать лет! А тебе есть что терять, дорогуша? Кроме протёртого кресла в приёмной кафедры и подачек профсоюза?

– Ну, знаешь ли… – Катерина растерянно подбирала слова, поджимая губы в тщетных попытках сдержать слёзы. – Это… это уже слишком. Я многое могу стерпеть, но только не служебную пощёчину. Ты действительно считаешь, что я ни на что не способна. Да, я протираю юбки в этом институте вот уже почти десять лет. А кто я? Всего лишь бывшая школьная учительница! В своё время бесхребетная и молчаливая, зато безропотная! Удобная работница, да? А сейчас я довольствуюсь путёвками в санаторий для стариков, ведь на большее у меня никогда не хватит зарплаты…

– Ты дура? – не выдержав, Чехов постучал указательным пальцем по виску. – Ты знаешь, сколько людей мечтают оказаться на твоём месте?

– Да, я дура! Мне действительно нечего делать в высшем учебном заведении! – как заведённая, затараторила Катерина. – Сейчас же пойду и напишу заявление по собственному желанию… – она развернулась, чтобы уйти, но профессор поймал её за запястье и дёрнул на себя.

– Угомонись! Сейчас же! – приказным тоном вскрикнул он, оглянувшись на неплотно закрытую дверь. – Твой главный недостаток лишь в том, что ты слышишь только то, что хочешь! Но эта дурь испокон веку укоренилась во всех женщинах! Но в остальном ты прекрасный квалифицированный работник, который трудится на благо образования! И тебя ценят в педагогическом обществе и, безусловно, ценю я! Тебя обожают коллеги и студенты, ты же это знаешь! Ты можешь найти общий язык с любым человеком! Ты – лицо моей кафедры. Всегда опрятная, выдержанная, воспитанная, умная, в конце концов…

– Почему ты назвал меня умной в последнюю очередь? – перебила его Катерина.

Профессор оторопел.

– Послушай, меня сейчас Кондратий хватит! Прямо в рабочем кресле! И всему виной будешь ты, Катерина! – отбросив её руку, со злостью процедил он. – Ты чего добиваешься?!

Катерина Львовна глубоко и прерывисто вздохнула, прикрыв глаза. Отточенным движением она поправила причёску и одёрнула приталенный кремовый пиджак. Казалось, ещё мгновение – и она разрыдается прямо в кабинете Чехова. Но вспышка гнева, которая обуяла профессора, тут же привела её в чувства. Впрочем, как и всегда.

– Платон, я понимаю, о чём ты говоришь… – спокойным смиренным тоном произнесла она. – Сейчас не время и не место для обсуждения столь откровенных тем. Поверь, я тоже боюсь пересудов за нашей спиной… Я беспокоюсь на только за свою репутацию, но и за твою. Я не желаю, чтобы наш… кхм, наши нерабочие отношения ударили по твоей карьере и жизни. Но ты же прекрасно знаешь, что шило в мешке не утаить.

– Если мешковина довольна прочна, а шило затуплено, то нам нечего бояться… – мрачно проговорил профессор.

– Ты о чём? – непонимающе переспросила Катерина, но Чехов лишь отмахнулся от вопроса и, смягчившись, взглянул на неё.

– Я всё понимаю, Катя. Но и ты войди в моё положение. Я не могу сейчас подать на развод. И на то есть веские причины. О которых я много раз тебе говорил…

– Отношения с дочерью и недуг жены? – как можно спокойнее спросила женщина, но в её глазах промелькнуло подозрение.

– Именно. – обречённо произнёс Чехов и снял пенсне. – Тася меня уже вычеркнула из своей жизни, а после официального развода так и вовсе меня распнёт… А во мне всё ещё теплится надежда на то, что она меня примет. Она ведь, дурёха, считает себя сиротой при живых родителях! Знаешь, каково мне, отцу, это осознавать?

– Но ведь твоя жена не приходит в себя вот уже столько лет. И мы оба знаем, что она никогда не станет прежней.

– Незачем мне об этом напоминать каждый раз… – с недовольством сказал профессор, поморщившись.

– Прости… Прости, Платон.

– Психиатры мне твердят то же самое. Она никогда не признает ни меня, ни дочь. Как врачи мне объяснили, её личность просто… закована внутри функционирующего тела. Я лишь плачу за её содержание в лечебнице. За дорогие лекарства, за процедуры, за психотерапию… За человеческое отношение, в конце концов. Ведь несмотря на то, что случилось, она подарила мне лучшие годы своей жизни. Она подарила мне дочь. Это всё, что я могу для неё сделать… Понимаешь?

В кабинете повисла неловкая томительная пауза. Катерина в который раз с жалостью смотрела на поникшего профессора. Тот с каждым мгновеньем становился мрачнее тучи. В его и без того грустных глазах, словно в озере, отражались обречённость и печаль, а уголки потрескавшихся губ подёргивались, словно от беззвучного плача. И женщине в который раз стало совестно за свою поспешную грубость, неуместный напор и крик. Её женские капризы показались ей издёвкой над семейной трагедией мужчины, которого она по-настоящему любила и уважала. Недолго думая, Катерина подошла к профессору со спины и, прильнув, обняла его за опущенные плечи. Чехов прижался головой к её рукам, и они одновременно прикрыли глаза. Им обоим не хотелось говорить ничего.

Для Катерины оставался нерешённым ещё один важный вопрос. Но она сомневалась, стоит ли его озвучивать прямо сейчас. Её женское чутьё подсказывало, что профессору точно стоит дать передышку. Ответы для неё были не столь важны, куда важнее спокойствие любимого мужчины. До поры до времени…

– И всё же… протокол последнего заседания кафедры мне нужен до конца рабочего дня, – сказал Чехов, чуть отстранившись от Катерины. – Пожалуй, я возьму его домой, поработаю там.

– Хорошо, я поищу его, – учтивым тоном ответила она, и на её лице появилась дежурная улыбка. – Могу сделать кофе, пока ты ждёшь.

– Нет, хватит с меня сегодня крепких напитков. Желудок надо беречь. И для всех остальных меня нет.

Катерина покорно кивнула и вышла из личного кабинета Чехова, оставив его наедине с тяжёлыми размышлениями и воспоминаниями.

– М-да, а Мария оказалась права… – тихонько проговорил Чехов, повернувшись к окну. – Я не в силах справиться с прытью этой женщины. Надо что-то делать… Но что?

«Если не можете с кем-то справиться, не легче ли от него избавиться?» – вдруг подал голос папоротник.

– Утихни! – раздражённо махнул на него Чехов. – Я не спрашивал мнения у зелёного подхалима. Тем более она мне ещё нужна.

***

Всё пятничное утро Герман был как на иголках. Он первым из группы прибыл на утреннюю пару по философии и теперь, растрёпанный и потерянный, кругами бродил перед закрытой дверью аудитории. Когда Пётр Денисович поздоровался с ним и спросил его фамилию, дабы похвалить за пунктуальность, Гера лишь отрешённо кивнул и невпопад проронил: «Да, сегодня пасмурно, сам не ожидал… Надеюсь, к обеду распогодится». Пожилой преподаватель лишь незаметно улыбнулся, покачав «снежной» головой. За время своей долгой педагогической службы он успел привыкнуть к сонным тетерям-первокурсникам.

На протяжении долгих занятий Герман упорно вглядывался в учебник, но строчки предательски ускользали от его задумчивого взора. Пальцы отказывались строчить в тетради длинные и скучные словосочетания, да и слова будто проносились мимо его ушей. Все мысли были заняты Олесей и предстоящей встречей с ней. Подобно наивному подростку, он хотел и одновременно боялся встретиться с девушкой, допытывая её цветущий подарок вопросами. Но яркая гостья, на удивление, загадочно молчала, лишь источая приятный фиалковый аромат. Только перед тем, как Герман собрался уходить, она неожиданно «ожила»:

«Дама назначила тебе свидание, а ты надел эту скучную рубашку, в которой только в институте и можно показаться! Девушки всегда обращают внимание на детали и любят находить в них сакральный смысл… Это как игра. Сегодня водишь ты, завтра она. Повяжи галстук, тогда она непременно подумает, что ты ждал встречи с ней, долго подбирая его».

Изумлению и возмущению юноши не было предела:

– С чего ты взяла, что это свидание? Чёрт возьми! Почему ты раньше не отвечала мне? Это так глупо и нахально с твоей стороны… Уж не думал, что вы, комнатные, такие скверные и вздорные.

Собеседница за словом в кармашек не полезла:

«Попрошу не оскорблять! Мы – капризные. Ты ещё с розами не вёл беседу, дружок».

Герман лишь презрительно фыркнул, но всё-таки заскочил к соседу за галстуком. «Лишь бы эта пёстрая самодовольная зараза не блаженствовала», – обиженно думал он через стенку, нервно затягивая на шее голубоватый в тонкую белую полоску галстук. Вид он принял поистине деловой, но элегантный, отчего сразу поморщился. Ему было непривычно видеть себя таким нарядным. «Словно на школьную линейку собрался, ещё букета астр под мышкой не хватает, тьфу…»

– А зачем тебе вдруг галстук понадобился? На свидание, что ли, собрался? – не без интереса спросил сосед по имени Толик. Все ребята в общежитии бегали к нему за партией галстуков, которые тот с удовольствием давал поносить либо за копеечку, либо за вкусную домашнюю еду. Дело шло хорошо, ведь отец Толика «поставлял» ему многие экземпляры прямо с фабрики в Севастополе, на которой тот числился на хорошем счету у начальства.

– Нет! – твёрдо ответил Герман. – На торжество. Домой. Мама хочет познакомить меня со своим ухажёром. Просила одеться… прилично.

«Когда я перестану врать? – задал себе вопрос Гера и тут же отыскал стойкое оправдание: – Лучше так. Иначе потом от слухов не отобьёшься. Общежитие хуже деревни».

Юноша пристально посмотрел на себя в овальное мутное зеркальце без оправы, висящее на стене. Впервые за девятнадцать лет Гера сделал это придирчиво и оценивающе. Его ореховые глаза показались ему неестественно тёмными, а кадык на длинной шее слишком большим и выпирающим. Захотелось его спрятать. Затем изучающий взгляд скользнул по широким густым бровям, которые юноша тут же «пригладил» подушечками пальцев. Ни-че-го не изменилось. Он повернул голову вбок и шмыгнул носом, отчего ноздри показались ему лошадиными, а сам нос тонким и не выдающимся. Гера снова взглянул на себя в анфас и прищурился, поправляя галстук. Он сделал попытку улыбнуться и обратил внимание на свои губы: «Почему они такие пухлые? Это нормально для мужчины? А что с моими щеками? Почему они такие впалые?» Гера словно не узнавал себя в зеркальце, с каждой секундой находя в своей внешности всё новые и новые изъяны. Будто Красная Шапочка в логове хитрого волка, он всё мучил и мучил себя каверзными вопросами. Только он не учёл одного: волком был он сам… Его волосы казались ему слишком длинными и вьющимися у лица, что придавало ему скорее мальчишеский, а не мужской вид. Несколько раз он пытался убрать их, зачёсывая ладонями непослушные пряди назад, но от этого они только сильнее пушились. Вскоре юноша бросил эти тщетные попытки. «Гадкий утёнок! – наконец, с грустью заключил он. – И что она во мне нашла? А вдруг она просто хочет посмеяться надо мной?»

Из кокона волнительных сомнений его вытащил голос Толика:

– Слушай, а коли ты на торжество идешь, бутылку вина мне не добудешь? Только красного, если можно. Тогда и денег с тебя за галстук не возьму!

– Я, конечно, иду не в винно-водочный, но постараюсь, – кивнул Герман и взглянул на будильник у кровати. – Всё, я побегу! А то мама не любит, когда я опаздываю!

Всю дорогу в Центральный парк юноша не мог смириться ни с дурацким аксессуаром на шее, ни со скверной погодой, ни с самим собой. Он не представлял, что скажет Олесе, хотя «свидание» назначила она. Стоя у моста, ведущего в сторону улицы Ленина, он повернулся спиной к бойкой басовой речи, цоканью каблучков, детскому смеху, повизгиванию намокших под моросящим дождём собачонок, покашливанию старичков… Герман спрятался в этой городской какофонии в ожидании своей спутницы. Он стоял, облокотившись на кованые перила моста. Слева громоздился город в серовато-ультрамариновых красках, справа ютился сонный красочный парк. Картина урбанистическая и ничем не примечательная, если не считать глянцевой лазурной глади реки, в которой утонул взгляд юноши, одолеваемого надоедливыми, как мошкара, мыслями. (Бу-бу-бу…) «Зачем я послушал фиалку?..» (Цок-цок-цок) «Она просто посмеялась надо мной…» (Хи-хи-хи…) «Вдруг у Олеси такой же вздорный характер, как и у неё?..» (Авь-авь-авь…) «Что это я? Меня же не должно волновать это…» (Кхе-кхе-кхе…) «Эх, если бы в кармане была свежая папироса – я бы закурил и притворился обычным горожанином, ждущим девушку на мосту. Беспечным и слепым от любви».

– Я не потревожила ваши мысли? Добрый вечер, Герман! – Девушка светилась раскрасневшимися от холода щеками, обрамлёнными копной светлых кудряшек, которые выбивались из-под сиреневой беретки.

– Здравствуйте, Олеся! – Герман тяжело оторвал замёрзшие руки от стальных перил. – Я бы сказал, вы спасли меня от моих мыслей.

– Ой, а отчего так? У вас что-то случилось? – в её голосе задрожало беспокойство.

– Ничего тревожного, просто осень как всегда неожиданно врезалась в душу, – меланхолично заметил Гера.

Девушка понимающе улыбнулась в ответ, смягчая звучащую нотку грусти:

– Всегда так, когда душа не закрыта на стальные засовы... Это был комплимент, кстати! – Она улыбнулась ещё шире и, казалось, солнце начало проглядываться из-за туч в ответ на её ямочки. – Вашей маме понравился подарок?

– Это милое создание поселилось пока у меня до маминого праздника, – слукавил Герман. – Но она примет его с радостью, ведь цветочные хлопоты – её стезя. Но всё же, мне теперь неудобно… Я должен был купить фиалку у вас, а получилось, что… выпросил…

Герман был вынужден оставить цветок у себя, так как к вечеру совсем испортилась погода. Всё-таки фиалки – теплолюбивые создания и октябрьский ветер стал бы для неё суровым испытанием. Да и юноша не хотел расстраивать Олесю, ведь он точно знал, что они не пойдут в цветочную лавку.

– Ничего подобного! Это был подарок и точка! – по-птичьи затрепетала и нахохлилась девушка. – Перестаньте придумывать себе лишние заботы и давайте уже наконец уйдём с ветра. С вашего позволения! – серьёзно закончила она, сложив ладошки перед собой вместе.

Они ловко влились в поток фланирующих горожан и девушка, наконец, раскрыла свою тайну:

– Я заранее прошу прощения за эту встречу, ведь понимаю, как это выглядит с вашей стороны… – Юноша только открыл рот, чтобы возразить ей, но Олеся уже завела свою трель: – Послушайте пожалуйста, мне важно сказать это сейчас. Я в вашем городе совсем недавно, живу с тёткой на окраине и пока у меня совсем нет возможности… – Девушка на секунду замялась: – обжиться и найти себя здесь. Работа отнимает почти всё моё время… так глупо и нелепо. Знаете, сидишь в этой лавке среди множества горшков и садовых зарослей и смотришь, как за окном мимо тебя проходит вся жизнь…

– У вас кто-то болен, и вы должны…

– Нет, нет, что вы, всё хорошо с моей тёткой… Это она, кстати, работу мне нашла. Без неё – я как без рук в чужом городе. Дело в другом… – Олеся нервно поправила лиловый шарфик на шее и продолжила: – Вы когда ко мне в магазинчик зашли, у вас из портфеля торчали конспекты и в углу стоял штамп Крымского педагогического института... Простите, но я прочитала несколько строк и поняла, что вы, скорее всего, учитесь на факультете журналистики… – Она прикрыла ладошкой раскрасневшиеся щёки. – Как стыдно теперь… А уже потом вы мне сами сказали, что учитесь там на первом курсе!

– Ха-ха, а вы наблюдательны! – Герман всё ещё не понимал, к чему клонит его собеседница, но он проникся участием к ней и не хотел, чтобы она подумала, что он может её за что-то осудить. Тем более за такую мелочь.

– Вы не злитесь на меня? Нет? Ну, слава Богу… А за то, что я вас сюда вытащила в такую погоду?

Юноша отрицательно покачал головой и сделал попытку улыбнуться, после чего девушка смело предложила:

– Ой, а давайте зайдём в этот буфет, нам там точно будут рады!

У Германа не оставалось выхода, как охотно согласиться и поспешить за бойкой девушкой, которая уже упорхнула к двери. Внутри маленького тёплого помещения с большой расписной витриной их встретил шум голосов многочисленных посетителей, а в нос ударили ароматы сладкой сдобы да крепкой чайной заварки.

– По пятницам здесь всегда столько народу! Будто во всём городе закончилась выпечка! – словно оправдываясь за галдящую толпу, заявила Олеся. – Но только в этом буфете есть маковые булочки с шоколадом, за которые я всё готова вытерпеть! Герман, а вы голодны?

– Нет, я успел поужинать перед выходом, – соврал юноша.

– Тогда ещё угощу вас горячим чаем! Я вижу, вы без головного убора, ещё простудитесь, не дай Бог, а я буду чувствовать себя виноватой!

Герман оторопел. Он наклонился почти вплотную к Олесе, чтобы перекричать стайку ребятишек рядом, которым не хватало на буханку хлеба:

– Я лучше вас угощу любимыми булочками! А чай сам себе куплю! – Он ощутил приятный цветочный аромат её волос. Так благоухает свежий букет садовых роз или куст увесистых поздних пионов. «Наверное, так пахнут все, кто живёт среди цветов? Или… только она?» – на секунду задумался Герман, но эти мысли вогнали его в краску. Олеся ничего не ответила, её горящие глаза с детским азартом уже искали блестящие шоколадные бока среди горок румяных пирожков и ватрушек, рядов вафельных трубочек со сгущёнкой и шоколадных колбасок, обилия поджаристых беляшей да коржиков из песочного теста. И это была лишь малая часть всего ассортимента!

– Дядечка, а у вас не найдётся три копейки? Нам на хлебушек не хватает… – настырно пропищал рядом детский голосок и за рукав пальто потянули. Герман опустил голову и столкнулся взглядом с мальчишкой лет шести. Тот умоляюще смотрел на него голодными серыми глазищами.

– Сколько-сколько тебе не хватает? Не расслышала… – с участием спросила мальчика Олеся, наклонившись к нему.

– Не надо, я уже нашёл! – Герман сунул ладонь в глубокий карман и вытащил оттуда горсть медных монет. – Держи пять, мельче нет.

«Теперь мне не хватит на булочку и чай…» – вздохнув, подумал он и украдкой взглянул на Олесю, которая уже весело болтала со второй буфетчицей, показывая на вожделенный десерт. Когда он пробрался через толпу к девушке, она со счастливым видом сообщила:

– Я уже взяла нам две булочки и чай! Правда, без сахара. Займёте нам местечко у окошка? В-о-о-он там… – Герман едва успел открыть рот, но предприимчивая девушка его тут же остановила: – Угостите меня потом! Я не против. Идите, а то место займут!

Ощущение неловкости и стеснения захлестнуло юношу с головой. Галстук, туго завязанный на шее, стал сдавливать горло, пустой желудок предательски заурчал, а голова гудела от людского гомона вокруг. Он еле-еле протиснулся сквозь скопление людей к высокому круглому столику на внушительной ножке, усеянному крошками. За окном тем временем стремительно смеркалось, и городской пейзаж стал похож на акварельное полотно, на котором ярким акцентом выделялись жёлтые светлячки, застрявшие в кронах деревьев, а прохожие слились в неясные плывущие в сизой мгле силуэты. Герману захотелось стянуть с шеи галстук, но он лишь ослабил его хватку, наблюдая за Олесей издалека. Она чувствовала себя как рыбка в речном водоёме, весело болтая о чём-то с буфетчицами и изящно лавируя между посетителями с тарелкой булочек в руках. Когда Герман опомнился, на столике уже стояли угощения, внушительный стакан с дымящимся чаем и салфетница.

– Мне так неудобно! Мало того, что я вас не угостил, да ещё и не помог…

– Герман, бросьте! Зато вы помогли ребятишкам купить хлеба! Смотрите, как они аппетитно его уминают, ну просто прелесть! Да и я сама попросила вас занять нам столик. Прекратите извиняться, иначе мне станет неловко!

Герман вздохнул, но перечить девушке не стал. Он улыбнулся и произнёс:

– Спасибо вам! В долгу я не останусь, уж поверьте. И приятного аппетита.

К тому времени, как маковые булочки были почти съедены, а крепкий чай в руках Германа перестал дымиться, буфет понемногу опустел. Герман отметил про себя, что дышать стало куда свободнее и витающее в воздухе напряжение потихоньку отступило. Пока Олеся молча лакомилась своим десертом, юноша незаметно наблюдал за ней. Она напоминала ему маленькую смешную девочку, которая вставала на цыпочки, чтобы дотянуться до салфетницы. Он учтиво подвинул её к девушке, и та благодарно кивнула ему, с аппетитом уплетая за обе щеки.

– А вы почему не кушаете свою порцию? – наконец, спросила она, вытирая уголки губ сложенной салфеткой.

– Я… как-то равнодушен к сладкому с самого детства, – пожал плечами Герман. – С радостью поделюсь с вами.

– Нет, мне больше нельзя, – поморщив курносый нос, замотала головой она. – Иначе потом покроюсь мелкой красной сыпью, и тётка сразу догадается, что я тайком уплетала сладкое… И не пустит меня ещё на смену в лавку, чтобы посетителей не распугивать.

– Извините! – Герман потупил взор. – У вас… аллергия?

– Угу. На шоколад. В детстве совсем всё было плохо. Я могла просто украдкой лизнуть шоколадную плитку и у меня раздувало язык… Говорить не могла, только мычала. Мама меня тогда в шутку называла «Му-му». Вот только мне не до шуток было! До сих пор Новый год для меня не праздник, а мучение какое-то! Помню, как всё время меня угощали чем-то пресным, солёным да кислым, пока остальным детям коробками дарили шоколадных зайчат... Вы точно не будете булочку?

Герман замешкался на несколько мгновений, а Олеся уже схватила тарелку и направилась с ней к приютившимся у полупустой витрины детям. Они уже почти доели свой хлеб с молоком, когда она вручила им булочку, строго-настрого наказав поделить её на всех. Ребятишки запищали от восторга, а самый старший, схватив угощение, с важным видом принялся его ломать. Олеся вернула пустую тарелку буфетчице, которая со смехом произнесла:

– Ты их разбаловала, Олеська! Уже приходят к нам и ждут, пока их угостят! Без еды не уходят! Как чайки, ей-богу…

– Да какие ж из них чайки, тёть Клав? Те наглые и шумные, а эти… как голубята! Да и чего добру пропадать? – ответила она и вернулась к столику.

– Вы часто здесь бываете? – спросил Герман.

– Да, тёть Клава – старинная подруга моей мамы. Поэтому частенько и мне что-нибудь вкусненькое перепадает, – сказала Олеся и подмигнула.

Герман понимающе кивнул и встретился с оценивающим взглядом пышной буфетчицы, которая усердно вытирала стакан полотенчиком, крутя его розоватыми крупными ладонями. Он отвёл глаза к окну и сделал большой глоток уже остывшего чая.

– А почему вы не любите сладкое? – подперев кулачком маленький подбородок, с любопытством спросила Олеся.

– Так вышло, что в детстве мой дом не был полон сладостей. А во время войны уж тем более. Я помню, что по праздникам был домашний хлеб, какие-то булочки, с капустой, с картошкой, кажется, или яйцом. Иногда была пшённая каша и полба. И почти всё мы ели с солью, с зеленью, с перцем. Для меня мама всегда припасала сахарную свёклу, а дедушка добывал немного цветочного мёда… И то он всегда твердил, что мёд – это не сладость, а лекарство, которое нужно есть с умом. Но вкус шоколада, сахара или даже варенья кажется мне каким-то… приторным. И совсем не аппетитным.

– Надо же… – вздохнула Олеся и задумчиво произнесла: – Я много знаю людей, которые в детстве были лишены такой роскоши, как сахар. А сейчас их за уши не оттащишь от сладкого. Прямо как вон тех детей. А вас эти сладости так и не пленили… Почему так?

– Я и сам не знаю… – с улыбкой ответил Гера и призадумался. – Мама всё пытается наверстать упущенное и каждый раз к моему приходу покупает шоколадные конфеты, печёт пирожки, варит варенье… Но в меня больше двух конфет или кусочков никогда не влезало. Она говорит, что я конституцией в отца пошёл. Такой же вытянутый и худосочный. Он тоже сладкое особо не понимал. Ему супы подавай, да понаваристей, или картошку печёную с солью. Или кашу ячневую и обязательно со сливочным маслом…

– Вот оно как! Надо было, значит, вас приглашать не в буфет, а… а в столовую! Где есть первое, второе и компот, да?

Они звонко рассмеялись, а Герман чуть вслух не произнёс: «Так это всё-таки свидание?» Но вовремя замолк, смочив губы горьким чаем.

– Так почему вас заинтересовало то, что я учусь на первом курсе педагогического института? – поспешил он сменить тему на более насущную. Но этот вопрос стёр широкую улыбку с лучезарного лица Олеси. Герман сразу заметил, как девушка посерьёзнела на глазах и спрятала взгляд.

– Видите ли, это непростой разговор для меня… – осторожно начала она, и Герман заволновался. – Но ради него я и позвала вас на эту встречу. Я надеюсь, что вы не сочтёте меня за… легкомысленную или взбалмошную особу. Я вовсе не хотела создавать у вас такого впечатления обо мне...

– Я даже не думал об этом! – поспешил успокоить девушку Герман, но Олеся будто не услышала его и продолжила, не поднимая глаз:

– Боюсь, это прозвучит глупо и по-детски. Просто я давно мечтаю… стать студенткой этого учебного заведения. А именно я стремлюсь к журналистике. Но в моём случае всё не так просто… Да и я не смогу совмещать учёбу в институте со сменами в цветочной лавке. А моя семья – мама, тётя и бабушка – нуждаются во мне и в моей помощи как никогда. Поэтому мне пришлось поступиться своей мечтой об учёбе. О высшем образовании. Но я готовлюсь к поступлению вот уже несколько лет. Занимаюсь преимущественно по вечерам и ночам, повторяю всю школьную программу заново. Хотя я точно знаю, что в достойный вуз поступает лишь малое количество бывших школьников. Даже тех, кто учился в школе на одни пятёрки! А я окончила школу уже давно… И позабыла почти все школьные предметы, но даже не в этом беда. Беда в том, что я боюсь провалить вступительные экзамены. Мама с тёткой всё твердят, чтобы я не теряла времени и поступала в училища или в институт попроще. Чтобы получить настоящую профессию, а не витать в облаках… Но я не хочу быть швеёй или поварихой, у меня точно руки не из того места растут. А работа на крупном заводе или фабрике меня страшит… Трудиться от звонка до звонка я не смогу, не то здоровье. Да и сила воли нужна, которой у меня нет. Но вы не подумайте, я очень уважаю людей труда! Но сама мечтаю о совершенно другом призвании... Единственное, что мне нравится с детства, и то, что я умею – это писать. Писать о людях, их судьбах, непростой, но такой удивительной жизни. Я бы с удовольствием встретилась с фронтовиками и написала бы с их слов правдивую историю о войне! Ведь обычные люди многого не знают об этих героях… А как же бабушки в глухих сёлах? Они разве не заслуживают нашего внимания? Ведь мало кто знает, как они выживали в голодное военное время. Я хочу быть ближе к обычным людям, а не к именитым политическим государственным фигурам. Вот вы, Герман, для чего пошли в журналистику?

– Я? – Гера растерялся от внезапного вопроса в лоб. – Я… тоже, как и вы, люблю писать. То есть записывать свои мысли, облекать их в красивые и стройные фразы. Люблю распутывать противоречивый клубок собственных размышлений в чёткую определённость… А ещё я люблю слушать людей. И, не побоюсь этого слова, умею. Мне нравится записывать всё сказанное ими, а потом анализировать, обдумывать, вычленять основную идею. За своим дедушкой я часто записывал, как личный секретарь. Он говорил поразительные вещи, порой даже волшебные… Но я точно уверен, что он это не сочинял. Он говорил чистую правду!

– Вот! Видите! Вы меня понимаете! Это какое-то чудо…– залепетала девушка, и её лицо снова озарила улыбка. – Я знала, что обязательно встречу такого человека, как вы! Вы же мой единомышленник! Вы даже говорите так вдумчиво и красиво, из вас слова так плавно льются, как ручеёк из истока… Мне вот так не удаётся…Но я работаю над этим!

Герман смущённо улыбнулся и опустил глаза. Ему было радостно слышать такую похвалу. «Только от мамы я слышал такие слова…»

– Позвольте задать один вопрос… – Гера старался не рассмеяться. – Как вы это поняли по нашей первой встрече? В цветочной лавке? Мне казалось, что вы сочли меня… за странного чудика.

– Ну мы же успели с вами поговорить перед тем, как вы сбежали! – с улыбкой ответила она. – Я помню, как вы тепло отзывались о своём дедушке, помню вашу звучную фамилию. Поплавский…

– А мне помнится, что вы хотели заколоть меня ножницами… – тихо сказал Герман и, увидев, как глаза Олеси округляются от удивления, рассмеялся.

– Да вы что! – сквозь заливистый смех проговорила она. – Я ножницы использую только по их назначению! Если бы я хотела вас тогда заколоть, я бы взяла садовые вилы! Уж поверьте, тётка их с усердием точит каждые выходные…

Герман не удержался и засмеялся в полный голос, наклонившись над столом. Приступ смеха скрутил его так, что он зажмурился, слыша сквозь него, как Олеся стучит ладошкой по столу. Все немногочисленные посетители буфета, дети с испачканными в шоколаде щеками у витрины, да строгие буфетчицы глянули на них с удивлением и недоумением. А через мгновенье ребятня начала смеяться в ответ, посетители заулыбались, а буфетчицы покачали белоснежными колпаками, поджав губы.

– Вообще-то… вы успели ретироваться… до того, как мой взгляд… упал на это орудие самообороны! – с прерывистым дыханием сквозь звонкий хохот проговорила Олеся, держась за живот. Герман успел выпрямиться, но его тут же сразил новый приступ смеха, и его шевелюра почти коснулась столика. Олеся еле успела убрать стакан с недопитым чаем в сторону и рассмеялась с новой силой.

– А всё-таки… за кого вы меня приняли тогда? Я же мухи не обижу! – спросил покрасневший от смеха Герман.

– А кто вас знает? Вы так подкрались ко мне незаметно, что я завизжала на всю лавку!

– Да, и завизжали так, что напугали меня… Я от испуга вам чуть горшок с цветами не снёс!

– Правда? Ой, а я и не заметила… – Олеся запрокинула белокурую голову в очередном приступе смеха. – Я помню, что так увлеклась обрезкой садовых роз, что чуть палец себе не оттяпала с перепугу! Я стою и вдруг слышу недовольный возглас за спиной… С кем вы там разговаривали?

– А я не помню… – быстро ответил Герман и со смехом добавил: – Я со страха всё позабыл!

Они смеялись в унисон до тех пор, пока Олеся не обратила внимание на недовольные мины буфетчиц.

– Герман, я предлагаю нам ретироваться отсюда, иначе нас тут заколют тупыми вилками, а это очень болезненная пытка… – наклонившись к нему, вполголоса произнесла она, стараясь не расхохотаться.

Когда они быстро просеменили мимо весёлой ребятни, то детские голоса дружно скандировали им вслед: «Жених и невеста, тили-тили-тесто!» Самый старший из них строго прикрикнул:

– А ну цыц! Чего раздразнились? Иначе не видать нам больше булок с маком!

Герман и Олеся ещё некоторое время пробыли в плену безудержного смеха, вспоминая их первую встречу в цветочной лавочке. Они шли по улице куда глаза глядят, перебивая друг друга и отпуская остроумные шутки одну за другой. Когда невзначай их плечи соприкасались, юноша тут же серьёзнел, но заразительный хохот Олеси брал над ним верх. Если бы не рост Германа, со стороны они были бы похожи на подростков, веселящихся на улице. Увидев вдалеке лавочку под уличным фонарём, Олеся важно обратилась к своему спутнику:

– Приглашаю вас присесть! А то ноги гудят страсть!

С минуту молодые люди сидели молча, переводя дух. Вокруг почти не было прохожих. Изо ртов валил густой пар, но они совсем не ощущали холода. Янтарный свет бил их по макушкам, оставляя причудливые тени от их силуэтов под ногами.

– А вы с первого раза поступили в институт? – вдруг спросила Олеся. Герман кивнул, чем вызвал её неподдельное восхищение. – Какой же вы счастливчик!

– Так что же вам мешает поступить? Работа в лавке? Или недостаточный уровень подготовки?

Олеся не спешила отвечать. Она понуро опустила голову, будто сама толком не знала ответа.

– Если с работой можно что-то сделать, то со вторым никак… Я сама не справлюсь. Мне нужен грамотный и образованный человек, который сможет… меня подтянуть. И который сам через это прошёл. Именно такой как… вы.

– Так вы хотите, чтобы я стал вашим… репетитором? – с улыбкой произнёс Герман. Он не до конца верил в слова девушки.

– Да. Я абсолютно серьёзно! – девушка повернулась к нему, выразительно заглянув ему в глаза. – Я для этого вас и позвала сюда! Чтобы предложить вам это…

С лица Германа медленно сползла улыбка, и он напряжённо сглотнул. Олеся тут же заметила, что юноша замешкался, и взволнованно затараторила:

– Нет, нет, я не настаиваю ни в коем случае! Я всё понимаю… Это всё так неожиданно. Даже для меня самой! Я всего лишь предложила, но решение только за вами! Я подожду столько, сколько нужно! Просто я… я так долго искала такую возможность! И вот вы… Вы сами меня нашли.

– Но я же обычный студент. Первокурсник! Как я могу стать для вас кем-то сродни опытному преподавателю? – Герман всё ещё не верил Олесе. Ему казалось, что она шутит над ним.

– Да, конечно, я понимаю! – твердила она как заведённая. – Я буду платить за каждое занятие, Герман! Я знаю не понаслышке, как скромно приходится жить студентам!

– Нет, послушайте, дело не в деньгах… – пытался перебить девушку Гера. – Я не уверен, что подхожу для такого… ответственного дела. Я же только начал обучение на первом курсе, что с меня взять?

– Но вы же сдавали вступительные экзамены и знаете, что там может меня ожидать! – не унималась Олеся.

– С этим я с радостью вам помогу! Но только не в качестве… репетитора.

– А в качестве кого? – её глаза засияли ярче уличного фонаря.

– В качестве… друга, – неуверенно ответил Гера, но, увидев, как лицо девушки вытянулось, поспешил добавить: – Но я ни в коей мере не навязываю вам свою дружбу!

– Нет, нет, это прекрасно! – залепетала со счастливой улыбкой Олеся. – Просто это так неожиданно… У меня ведь нет в этом городе друзей! Вы будете… первым! Боже, мне в это просто не верится… Герман, я не слишком эмоциональна? Или… навязчива?

– Честно? – Герману не хотелось врать ей ни на секунду. – Я ещё не встречал настолько экспрессивную девушку! Разве что в книгах читал о таких героинях… Или видел в кино.

– И… это плохо, да? – Олеся с обеспокоенным видом взглянула на Германа, а затем отвернулась, прикрыв лицо ладонями. – Боже, мне иногда кажется, что я веду себя, как клоунесса! Мы же с вами толком ещё не знакомы, а я… я так точно не отыщу друзей.

– Почему же? – участливо спросил её Герман. – Я не вижу ничего плохого в том, что вы очень естественны в проявлении своих чувств. Вы же живая! Вы дышите, чувствуете, вы полны переживаний! Это совершенно нормально!

– Я вас точно не пугаю? – осторожно спросила девушка.

– Вы напугали меня тогда в цветочной лавке! Думаю, хуже уже не будет…

– Давайте, наконец, сотрём из памяти нашу первую встречу, пожалуйста! – смеясь проговорила Олеся. – Мне так за неё стыдно…

По Центральному парку культуры и отдыха пронеслись отголоски звонкого юношеского смеха.

Тем временем по улицам незаметно поползла густая вечерняя мгла. Она обступала лавочку со смеющейся парой, так и норовя заключить её в свои непроглядные объятия. Но трещавший над скамейкой уличный фонарь мягко освещал беспечные лица и широкие улыбки, спасая Германа и его спутницу от нападок темноты. Редкие прохожие издалека с интересом поглядывали на юношу и девушку. Одни принимали их за давних знакомых, вторые за брата и сестру, а третьи и вовсе за влюблённую пару. И никому было невдомёк, что эти двое познакомились совсем недавно…

– Так что же вас привело в самое сердце Крымского полуострова? Откуда вы? – поинтересовался Герман у собеседницы, когда они устали смеяться.

– Я без оглядки променяла суровый северный город на южный. Я из Ленинграда! Бывали там когда-нибудь?

– Нет, никогда. Но много читал об этом городе в произведениях Пушкина, Гоголя, Достоевского… Это считается?

– Ой, да всё они врут, эти ваши классики! И приукрашивают. Лучше один раз приехать и увидеть его собственными глазами. Хотя… Сейчас точно не стоит! Там уже давно свирепствует холодная и промозглая осень.

– А вам нравится у нас? В Симферополе?

– Я и мечтать о таком месте не могла… – с придыханием ответила Олеся. – В этом городе пахнет солёным морем! Хоть оно и не рядышком. А сейчас, представляете, мне совсем не прохладно! В Ленинграде сейчас холод собачий… И у меня почти прошёл мой хронический кашель! Потому что воздух влажный, чистый и… вкусный. – Она сделала глубокий и шумный вдох и закрыла глаза. – Поэтому я настоятельно советую вам отсюда никуда не уезжать. Вы родились в райском месте.

– Это вы ещё в Ялте не были, в Крыму или в Севастополе. Вот там, я считаю, настоящие райские места. Дикие песчаные пляжи, первозданная южная природа, удивительная фауна… А вообще, я в Карелию хочу съездить или на Алтай. Хочу увидеть заповедные таёжные края лесов и озёр, северную природу и уникальные старинные достопримечательности… А Алтай – это вообще центр различных культур и этносов! Каждый хоть раз в своей жизни должен побывать на Алтае, дабы воочию, а не в энциклопедиях, увидеть хвойные леса, заснеженные горы, безлюдные степи и аккуратные поселения с простым и мудрым народом… А вы знали, какое обилие там лекарственных растений? На Алтай едут за целебной водой и грязью даже из других стран!

– Вы так самозабвенно рассказываете об этих краях, Герман, – отозвалась притихшая очарованная девушка. – Сразу видно, как страстно вы любите родную природу… Уверена, что она отвечает вам взаимностью! Желаю вам поскорее осуществить свою мечту!

– Куда мне… Я только поступил в институт, так что пока эти планы остаются только мечтами.

– И что? Учёба, это конечно, важно, не спорю, но что вы будущим летом собрались делать?

– А я об этом ещё не думал… – растерянно ответил Гера и задумался. – Если нас не повезут на полевые работы или не устроят летнюю практику, то…

– Поедете в Карелию! Или на Алтай!

– В таком случае, копить нужно уже сейчас. И сдавать обе сессии на отлично, чтобы стипендия была достойная.

– А я вам предложила подзаработать, – тихонько произнесла Олеся, не глядя на юношу.

– Нет, я не возьму с вас денег, – покачал головой Гера. – Я всего лишь студент-первокурсник, а не учитель. Могли бы просто попросить меня рассказать про вступительные экзамены и подготовку…

– Но ведь это не один день займёт! А как же… подбор литературы и теории, которую мне придётся зазубрить? Нам с вами придётся провести в библиотеках не один вечер.

– Так впереди у нас ещё целый год, успеем. Вы же собрались в следующем году поступать?

– Ой, а я и не знаю... А вы думаете, что за год я успею подготовиться?

– А я вам на что? – с улыбкой спросил Герман и взглянул на краснеющую Олесю. – Сколько вам лет, кстати?

– Неприлично у девушек спрашивать возраст, – с нарочитой строгостью проговорила она, отвернувшись. – Я старше вас.

– Совсем забылся, прощу прощения, – быстро пролепетал Гера. – Тётка меня постоянно ругает за то, что я каждый день её рождения пытаюсь вспомнить её возраст. Но, увы и ах, после двадцати пяти она якобы перестала его считать. И не открывает свою тайну до сих пор. Даже нам с мамой!

– Мне меньше, чем вашей тёте, – улыбаясь, проговорила Олеся. – Но придёт время, и я назову вам эту тайную цифру. Так и знайте.

Герман засмеялся:

– Не обижайтесь! Я не настаиваю.

– Как я могу на вас обижаться, Герман? Вы согласились помочь мне поступить в институт! Сегодня, получается, мы поделились друг с другом нашими мечтами. Знаете, это дорогого стоит.

Их взгляды на секунду встретились под тусклым светом фонаря. Добрые смеющиеся карие глаза и очарованные серые с зеленцой и хитринкой. Она, не моргая, рассматривала его глаза до тех пор, пока губы юноши не перестали весело улыбаться. Он вмиг посерьёзнел и, захлопав ресницами, скользнул взглядом по её румяному сосредоточенному лицу. Он видел, как она медленно разомкнула губы, чтобы что-то произнести, как вдруг… фонарь издал оглушительный треск и погас. Темнота тут же поглотила их с головой.

– Ой! Вы тут? Я… я ничего не вижу! – раздался обеспокоенный девичий возглас.

– Всё ещё здесь, – глухо отозвался юноша и почувствовал сквозь пальто осторожное прикосновение её руки. – Куда я мог испариться за секунду?

– Кажется, нам пора! – Герман услышал, как Олеся вскочила с лавочки. – Вы знаете, куда идти? В какую нам сторону?

– Вдалеке слева горят фонари. Там и дорожка, которая выведет нас к городу. Пойдёмте?

– Чувствую себя в темноте как слепой котёнок… – стыдливо пожаловалась она, и они тронулись в путь. – Побудьте моим поводырём в этом парке.

Герман сунул руки в глубокие карманы и ощутил, как к правому плечу прижалось её плечико. В его голове навязчиво крутились два вопроса: «Почему моё сердце так бьётся? А вдруг она услышит?» Но в уличной темноте звучали лишь глухие шаги по влажному тротуару и частое девичье дыханье.

– Вас проводить до дома?

– Ещё чего. Меня-то пустят домой в любое время, а вот вас в общежитие вряд ли! – встревоженно сказала она. – Я видела вашу вахтёршу. Весьма строгая и несговорчивая дама.

– А который уже час? – вдруг спросил Герман. Он понял, что напрочь забыл про время. – Я не ношу с собой часов, к сожалению.

Олеся лишь пожала плечами и прошептала что-то себе под нос, не отставая от Германа ни на шаг. Пока они шли вплотную друг к другу, Герман чувствовал себя вовсе не поводырём, а настоящим героем, спасающим прекрасную девушку от натиска темноты. Из смелой и шумной девушки она превратилась в испуганную скромную девочку, которую хотелось защищать и оберегать на протяжении всего пути до спасительного фонаря. Если, конечно, она это позволит. «Сколько же вам лет, если вы всё ещё боитесь темноты?» – с блуждающей улыбкой на губах гадал Герман. Ему захотелось подшутить над ней, но он, как хороший друг, сдержался. Гера вдруг вспомнил, что делают в таких случаях истинные джентльмены в кино: берут девушку под руку. Но он залился краской от одной лишь мысли о том, что ему придётся коснуться её руки. Впервые он был рад кромешной тьме: «Олеся не увидит моего дурацкого мальчишеского смущения.»

Когда они приближались к автобусной остановке, девушка с благодарностью произнесла:

– Герман, спасибо вам за то, что пришли… Я это ценю. Я прекрасно провела время… в вашем обществе. – она вдруг поморщились и по-детски выдала: – Тьфу, ненавижу все эти официозные речи! Мы же теперь… друзья!

– И вам спасибо за встречу, – с улыбкой ответил Герман. – Я не помню, когда в последний раз так задорно смеялся!

Впервые девушка смущённо улыбнулась и отвела глаза, поджав губы.

– Надеюсь, вы не опоздаете из-за меня в общежитие… Вам же есть куда поехать в случае чего?

– Да, конечно. К маме и поеду. Порадую её своим поздним визитом.

– Вот и хорошо. А то бы нам пришлось гулять до утра… Ой, а вон и мой автобус! – подпрыгнула на месте Олеся. – И вы не задерживайтесь надолго! До свидания! – прощебетала она, махая Герману рукой на бегу. Он стоял и махал ей с улыбкой в ответ, пока не опомнился.

– А когда мы… ещё раз встретимся? – прошептал он ей вслед. Но увидел лишь её счастливое лицо за мутным толстым стеклом. Она помахала ему ещё раз перед тем, как полупустой автобус стремительно увёз её в вечернюю туманную мглу. Герман стоял, обескураженно глядя ему вслед, и задавался вопросом: «Мы же увидимся? Ещё раз…»

Глава 11

Симферополь, 25 октября 1957 года

Из дневника Германа: «Октябрь… Холодный месяц, наполненный тёплыми встречами. И предвкушением долгих осенних прогулок по сонному парку. Любил ли я раньше осень так, как полюбил сейчас? Странно… Будучи мальчишкой, я ждал приближения осени с грустью и опаской. Ведь я остаюсь совершенно один в целом мире. Осенняя пора отнимала у меня верных друзей. И ни один яркий комнатный цветок не заменит мне мудрость и совершенство уличных деревьев. Старых и молодых. Свободных и статных.

Я всегда мечтал покинуть пределы страны в это время, стремился сбежать от осени. Переждать её на островах Новой Зеландии, где в это время года царит настоящая весна и природа только пробуждается. Или в самом сердце Южной Америки, блуждая по пышным тропическим лесам. Там красиво и опасно. Даже для меня. Но мне страшно любопытно, как меня примут растения иных континентов… Мне интересны их речи, характер и порода. Лишь бы не оставаться в одиночестве здесь, на родине. Эх, мечты, мечты… Сейчас лишь в своих снах или грёзах я смогу посетить экзотические уголки природы. Бедному студенту не суждено стать великим путешественником. Но Олеся так не думает. И меня это радует? Вопрос…

Сейчас же всё переменилось… Я не боюсь остаться один. Наоборот, мне хочется знать, что же будет дальше. Глубокой осенью и студёной зимой. Сегодня мне так хорошо и спокойно. Наконец я почувствовал себя обычным человеком, чей глаз радуется пейзажам осени как мировым шедеврам… Мне так хочется поделиться с кем-то своей тихой радостью, но я боюсь. Боюсь, что она ускользнёт от меня, когда я расскажу о ней...»

В тот день Герман спешил домой, дабы повидаться с матушкой. Он не видел её так давно, что успел соскучиться даже по материнскому волнению, которое порой лилось через край. Казалось, что каждый раз Гера возвращается не из стен общежития, а из лагерного барака. Ему всегда было неловко от причитаний Софьи. Но сегодня он был готов простить матушке всё.

Солнце слепило ореховые глаза, но уже не так согревало щёки и шею, как в сентябре. Одно дело мысли, которые грели изнутри. И предвкушение встречи. Только ветер настойчиво шептал о приближении ноября, прохладным дыханьем касаясь ушей. Скоро истинная осень вступит в полную силу, и южный городишко накроет куполом дождевой мороси, тумана и осенней хандры. «Пускай! Теперь мне всё по плечу!» Когда юноша свернул с главной асфальтовой дороги в тихий переулок, его ботинки мягко утонули в плотном янтарном ковре. В этой уединённой местности городской гвалт уже не так оглушал, и Герман мог расслышать отдалённые голоса приютившихся у кирпичных домиков деревьев. Одни были почти оголены и мирно дремали, а другие ещё перешёптывались между собой, переливаясь золотым убранством на полуденном солнце.

– Как ты изменился, сынок! – воскликнула Софья, увидев Германа в дверях. – Похудел, что ли, не пойму… Вытянулся, осунулся…

– Да, да, я тоже рад тебя видеть, мама! – с улыбкой подскочил к ней юноша и обнял что есть мочи. Он сразу ощутил прилив нежности и благодарности. А в растрёпанной Софьиной причёске таился густой запах выпечки и ощущались нотки ландыша – любимых маминых духов. Прямо как в детстве…

– Ну-ка, дай-ка я на тебя внимательнее посмотрю… – отстранилась женщина и обеспокоенно вгляделась в лицо сына, отчего тот закатил глаза.

– Ещё скажи, что я не твой сын! Не тот розовощёкий беззаботный мальчуган! – Он схватил пирожок со стола и, вдохнув его аромат, откусил ровно половину. – Мне что, нельзя взрослеть? Я просто вытянулся, да и ты не видела меня давно. Перестань причитать, а то сбегу обратно в общежитие…

– Софочка у нас просто превратилась в бабушку! – В кухоньку вошла Катерина, чем вызвала удивление и радость Германа. – Ты же упорхнул из гнезда, вот она и принялась вязать да стряпать в вечном ожидании сына. Нет бы личную жизнь наладить или, на худой конец, социальную! Вот когда ты в последний раз с подругами встречалась, Софа?

– Ой, да какие подруги, какая личная жизнь! В моём возрасте уже не до дружбы и не до любви…

– А тётя права, мам, – серьёзно отозвался Герман. – У тебя столько свободного времени появилось, а ты из дома носу не кажешь. Так и состариться можно раньше срока!

– Меня не слушаешь, хоть бы к молодёжи прислушайся. Сын плохого не посоветует! – с улыбкой сказала Катерина, подмигивая Герману.

– Так, садитесь лучше за стол! – Софья отмахнулась от родных расписным рушником. – Зря я с самого утра у печи крутилась? Сейчас ещё чайник к оладьям поставлю, выпьем свежего чайного сбора…

Пока Герман с отменным аппетитом принялся за мамину стряпню, обе сестры пошушукались о своём, о женском. Катерина жаловалась на напряжённую работу в начале нового учебного года, а Софья – на здоровье, которое обычно ухудшалось к глубокой осени. Но то были мелочи и житейская суета. Работа спорится, а здоровье поправится. Обеим сёстрам было куда интереснее наблюдать за сыном и племянником, который самозабвенно уплетал мясной пирог с грибами.

– Как твои дела, сынок? – поинтересовалась Софья.

– А тебе разве тётка не рассказывает? Она про меня всё знает.

– Всё да ничего! – с важным видом отозвалась Катерина. – Я же не знаю, что у тебя в общежитии творится или между однокурсниками. Мне самой интересно узнать…

– Ничего особенного, – пожал плечами юноша. – Все попрятались в свои норки и потихоньку готовятся к сессии. Преподаватели, правда, стали строже к нам, начали присматриваться и, как мне кажется, каждый прогул или опоздание подмечают. Ставят себе галочку напротив фамилии. Вот так. Закончилась весёлая студенческая жизнь.

– Я не сомневаюсь, что ты сдашь первую сессию, – сказала Катерина, придирчиво рассматривая свой маникюр. – Это я тебе не как тётка говорю, а как опытный преподаватель. Главное, не подставляйся, вот и всё. А голова на плечах у тебя есть.

– Спасибо за доверие, – ответил Герман и обратился к Софье: – Мама, я сбегаю в свою комнату, хочу полезных травок с собой прихватить! Они всегда мне пригождаются!

Юноша быстро отыскал нужные мешочки с лекарственными травами и выбрал новую художественную книгу для ночного чтения, когда дверь в его комнату тихонько скрипнула. Гера обернулся на звук, ожидая увидеть в дверях матушку.

– Ту-тук, можно к тебе? – спросила Катерина. – Хочу с тобой пошептаться, как раньше!

Герман охотно согласился, и они присели на кровать.

– А ты правда изменился… – загадочно начала тётушка, с улыбкой рассматривая лицо племянника. – Только я, в отличие от сестры, заприметила в тебе кое-что поинтереснее впалых щёк! Ты прямо весь светился, как лампочка, когда пришёл. Признавайся, встретил уже кого-то?

– Кого, например? – Герман сделал вид, что не понимает тётку.

– Ты мне зубы-то не заговаривай, Герка! – с прищуром сказала она и хлопнула его по коленке. – Знаешь, сколько я повидала таких вот физиономий! В институте… Только половина из них уже давно либо отчислена, либо ушла по собственному желанию. Тебе учёбой увлекаться нужно, а не однокурсницами!

– Да с чего ты взяла, что я кем-то увлёкся? – Герману не нравился напор тётушки.

– Да у тебя на лице всё написано, дурень! – приглушённо сказала она. – Ты вмиг из серьёзного парня превратился в витающего в облаках мальчишку! Улыбка, вон, так и не слезает с лица… Вот кто она, а?

Гера закатил глаза и упал на кровать, закрыв лицо руками.

– Если у меня и появится кто-то, ты будешь первая, кто об этом узнает! Обещаю! – сказал он, не поднимаясь. – Стоило тебе увидеть меня счастливым и радостным, ты сразу решила, что я влюбился… Это нечестно!

– А какой у тебя повод для радости вдруг появился, позвольте-ка узнать? – строго спросила Катерина, дёрнув племянника за руку. Тот нехотя поднялся на кровати и с серьёзным лицом заявил:

– Я же имею право на мужские секреты?

– Я права! – воскликнула Катерина и хлопнула в ладоши. – Вот! Никогда меня не подводила моя женская чуйка! Ну всё, потеряли мы Герку… У него теперь и секреты от нас появились…

– Перестань, я же пошутил! – смеясь, поспешил успокоить тётку Герман. Но Катерина Львовна глянула на племянника с недоверием и опаской.

– Врёшь ты, Герка, и даже не краснеешь! Ну смотри мне, если это хоть как-то отразится на твоей успеваемости или сессии, я за тебя не вступлюсь! Будешь сам расхлёбывать, уже не маленький.

– Да что может повлиять на мою учёбу? – искренне недоумевал юноша, глядя на тётушку. – Хоть убей, не пойму!

– А ты потом поймёшь! – обиженно отрезала Катерина и отвернулась. – Главное, чтоб поздно не было. И вообще… Раньше ты мне всегда всё рассказывал, даже тогда, когда я не просила. Прибегал ко мне с любой радостью и болью. – Она тихонько передразнила его: – А сейчас: «мужские секреты»! Я уже ревную…

– Было бы к кому, тётушка… – с улыбкой сказал Герман и приобнял её за плечи. – Ты же знаешь, что всё осталось по-прежнему. И ты для меня навсегда единственная и любимая тётя! У меня же нет такой другой. И не будет! Просто вы обе привыкли видеть меня иным: домашним и тихим пай-мальчиком, понурым и задумчивым… Но сейчас-то всё изменилось!

– Угу, за пару месяцев так не меняются… – проговорила тётка и серьёзно взглянула на юношу. – Так меняют только чувства. Поверь моему опыту.

После слов тётушки Герман и сам задумался: неужели он и вправду поменялся? Да так, что это сразу заметила проницательная тётя. Он несколько мгновений растерянно смотрел в её настороженные глаза и, вздохнув, отвернулся со словами:

– Я просто вышел к людям, вот и всё. Сколько можно играть в загнанного зверька? Окружение тоже оставляет свой отпечаток…

Из кухни послышался возглас Софьи:

– Герман, подойди ко мне! Тебе какие пирожки с собой упаковать? А то Катя уже себе с вишней отложила…

– Подожди, мне тебе нужно кое-что сказать... – Катерина остановила племянника за руку, и тот вернулся на место, крикнув матушке, что скоро подойдёт.

– Я спросить тебя хотела… Ты ездил по тому адресу, который я тебе дала?

– Да, ездил. Но я застал только сестру Котовой, которая сказала, что Ирина там больше не живёт. Уехала, кажется, с мужем куда-то…

– Послушай, наведайся ещё разок по этому адресу. Только сделай это не с утра, а вечерком… Когда все домашние будут дома.

– Но зачем? Я же не найду там нужного человека.

– А ты сделай, как я говорю. Порой не с первого раза нужная дверка открывается. Да и у её сестры ты, видимо, должного доверия не вызвал.

– Ты какими-то загадками говоришь… – произнёс Герман и непонимающе посмотрел на тётку, но та лишь повторила свои слова и уверенно кивнула. Когда Софья позвала сына во второй раз, Катерина приподнялась с кровати.

– Ты только мне потом расскажи, как встреча прошла, хорошо?

Герман послушно кивнул и задумался. В его голове сразу зароилось множество мыслей и сомнений, а Катерина поспешила его успокоить:

– И привет передавай своему светлячку! Когда смелости наберёшься – познакомишь!

Герман по инерции кивнул, но затем в недоумении спросил:

– Погоди, какому ещё светлячку?

Но Катерина уже скрылась за дверью, как лисица, взмахнувшая пушистым хвостом.

***

Возвращения Любаши в студенческий строй ждал не только Герман, который ответственно исполнял роль старосты и хранителя журнала посещений, но и все остальные ребята. Её появление на занятиях вызвало бурную радость у женской половины группы, любопытство у мужской и беспокойство у Германа. Юноша сразу заметил, как девушка потухла и осунулась, хотя на её веснушчатом лице по-прежнему блуждала улыбка. Он хорошо помнил рассказ Лёни о том, как она пропала из салона автобуса, а потом он нашёл растерянную Любу на остановке. И она совсем не помнила, как оказалась там. Герману неистово хотелось задать ей множество вопросов, поинтересоваться самочувствием и просто поболтать, но Любашу обступили со всех сторон возбуждённые шумные одногруппники. Он решил подождать подходящего момента, хотя любопытство одолевало и его самого. Гера успел лишь отдать ей журнал перед занятием и поймал её благодарную улыбку, подмигнув в ответ.

В буфете института ему-таки повезло: Любаша подкралась к нему сама, пока он стоял у столика и бубнил себе под нос лекцию по истории.

– Я не успела с тобой поздороваться толком! – с улыбкой проговорила она. – Можно, я к тебе свой кисель поставлю?

Юноша с радостью подвинул учебники и тарелку с недоеденным бутербродом.

– Как твоё здоровье? Мы так за тебя переживали! – затараторил Герман.

– Да, особенно Лёня, – с грустной улыбкой ответила Люба, и Гера замешкался. Он не знал, что сказать, дабы не выдать товарища и не обидеть Любашу. Но она решила продолжить:

– У меня было много времени, чтобы подумать. Обо всём. На самом деле всё так глупо вышло, несуразно… Он пришёл ко мне тогда с душой нараспашку, а я… Не смогла ему ответить взаимностью. Ты никому из наших не говорил, что он ко мне приходил?

– Нет, конечно! Зачем мне это?

– Вот и хорошо. Незачем кому-то знать об этом. И ему спокойнее будет. Ты скажи мне лучше, как он там? Сильно на меня дуется?

– Нет, вовсе нет, – замотал головой Герман. – Лёнька не может дуться на кого-то дольше часа. Он добрый малый, ты же знаешь.

Люба задумалась. «Только Васюон теперь на дух не переносит…» – пронеслось у Германа в голове.

– Ты расскажи про себя! Как ты себя чувствуешь, как твоё здоровье? – поспешил сменить тему разговора юноша.

– Да что мне будет от обычной простуды? – отпивая кисель, отмахнулась Люба. – Сейчас лишь лёгкая слабость осталась, и горло немного першит. Только дома никто не понимает, где я умудрилась простыть… Но чувствую я себя уже гораздо лучше и готова к учебному бою!

– Вот, теперь я узнаю прежнюю Любу! – с улыбкой произнёс Герман, и оба рассмеялись. Ребята ещё немного поговорили о том, что Люба успела пропустить за время отсутствия, о планах на первый выпуск студенческой газеты и о том, как Герману не пришлась по душе роль старосты.

– Всё-таки не моё это: решать столько организационных вопросов, руководить такой разношёрстной группой, да ещё и за посещаемостью следить! – жаловался он смеющейся Любаше. – По правде говоря, меня одни девчонки и слушались, а парни всерьёз до сих пор не воспринимают. Да и я громко даже говорить не умею! Хоть с рупором за ними бегай… Они по несколько раз меня всё переспрашивали. То ли так шутили надо мной, то ли у меня на самом деле голос ещё не прорезался, не знаю. Мне журнал только и удавалось с собой таскать, и то пару раз его в общежитии забывал.

– Ну, я им задам жару! Ты же, получается, был моим заместителем! А они над тобой подшучивать удумали… Этим мальчишкам надо такую трёпку устроить, совсем распоясались, пока меня не было.

– Только не сильно их ругай, иначе сразу поймут, что это я наябедничал! – прошептал Герман и засмеялся.

– Я тебя в обиду не дам! – смело заявила Люба и оглянулась на шумных одногруппников, толпящихся у витрины с едой. – С мужиками только так! – погрозила она им кулачком и повернулась к Герману: – Иначе на шею сядут.

– Нам повезло с тобой: с такой старостой мы далеко пойдём, – гордо констатировал Герман и поднял стакан с чаем. – Хочу произнести тост!

Люба схватила свой кисель и выжидающе посмотрела на Германа, который на секунду задумался и твёрдо сказал:

– За твою доброту, усердие, смелость и… здоровье! Не болей никогда, иначе мне придётся носиться с этими разгильдяями!

Любаша засмеялась, и они аккуратно чокнулись. Отпив из своего стакана, она обернулась и поперхнулась.

– Лёня здесь… – вполголоса произнесла она, изменившись в лице.

– И что, это же студенческий буфет.

– Давай уйдём? Мне стыдно…

Герман схватил учебники со столика и поспешил за удаляющейся Любой. Юноша встретился глазами с Лёней, который было подорвался за девушкой, но Герман жестом его остановил.

– Подожди, ты куда? Ты что, его боишься? – Герман догнал Любашу, и они быстрым шагом двинулись по шумному коридору.

– Нет! Я просто не готова… Я обидела его.

– С чего ты взяла, что обидела его? Чем?

– А он тебе разве не рассказывал, что произошло в то утро?

– Рассказывал, но он не в обиде на тебя! Это я точно знаю!

Она резко остановилась на лестнице между этажами и прильнула к подоконнику, тяжело дыша. Герман отложил учебники и с волнением посмотрел на девушку.

– Послушай, вы мне оба небезразличны. И он, и ты. Я согласен, что всё вышло очень глупо! Ты не была готова к такому серьёзному разговору, а он, дурак, попёр на тебя. Но он очень искренний человек, он по-другому не умеет…

– А я тоже по-другому не умею, – быстро ответила девушка. – Я не смогу ответить ему тем же… Я… просто… – вдруг Люба закашлялась, и её лицо покраснело. Герман поспешил открыть окно, и через минуту внезапный приступ кашля начал стихать.

– Я просто… хочу дружить. И всё, – хрипло выдохнула она. – Но ему от этой дружбы будет только больно.

– Вам надо поговорить. Ещё раз. Но я не настаиваю…

– Не сейчас… – сказала она и присела на подоконник. Герман понимающе кивнул и посмотрел в окно. В его голове крутился ещё один вопрос, который мучил его всё это время.

– Любаш, если хочешь, не отвечай… – осторожно начал он, подбирая слова. – Лёня мне рассказал не только о вашей встрече, но и ещё кое о чём. – Он замолк, с тревогой всматриваясь в её лицо. Она лишь молча кивнула, прося его продолжать. – Так вот… Перед тем, как ты заболела, с тобой произошло странное… На остановке. Точнее, в автобусе. Ты не помнишь… что это было?

Люба молча замотала головой, отворачиваясь к окну, и Герман, закрыв глаза, произнёс:

– Вот я идиот! Я не должен был о таком спрашивать тебя… Тем более сейчас, когда ты…

– Нет, я бы с радостью с тобой поделилась, Герман, – глухо отозвалась она, поправляя косички на груди. – Я просто не помню. Это самое страшное… Ведь со мной такого не случалось раньше. Хотя, знаешь, это похоже на то, когда теряешь сознание и приходишь в себя в незнакомом месте. Я в детстве теряла сознание пару раз… Но это как погружение в сон. Стремительное и глубокое. Ты чувствуешь, как обмякает тело и веки тяжелеют… А тут совсем по-другому. Я еду в автобусе, плавно покачиваюсь на сиденье, за окном мелькает город, Лёня где-то рядом – и… секунда, я хлопаю глазами и оказываюсь на остановке. Только состояние такое дурацкое… Как пьяный, заторможенный какой-то.

– А ты не помнишь, кто был с тобой на остановке? Может быть, кто-то с тобой говорил?

– Я помню только женщину… Но я не смотрела на неё, голова была опущена. Она совала в руки мне носовой платок, но он упал мне под ноги. А ещё от неё так вкусно пахло… Но это были не духи, а что-то… яблочное. Как варенье или выпечка какая-то…

«Яблочное…» – А что она тебе говорила, не помнишь?

– М-м-м… – Люба силилась вспомнить, щуря глаза. – Она называла меня «деточкой», причитала о чём-то, хватала меня за руку. Как будто пыталась меня растормошить. А потом… резко исчезла. И Лёня ко мне подбежал. Это всё, что я помню! Было так не по себе…

– Представляю, что ты чувствовала в тот момент… Это как провал в памяти, получается, – проговорил Герман и сел на подоконник рядом с Любой.

– Да, именно. Вот только раньше у меня такого не было никогда. Если это снова повторится, то…

– Не повторится! – вдруг сказал Герман, как отрезал. – Я уверен, что всё позади.

– А ну брысь с подоконника! Только протёрла… – услышали они недовольный дребезжащий голос откуда-то снизу. По лестнице тяжело поднималась пожилая женщина с ведром и шваброй. Люба быстро соскочила вниз, поправляя платье и извиняясь.

– Решили школьные времена вспомнить! – с улыбкой проговорила она. – Когда все перемены просиживали на подоконниках!

– Это вам, милочка, не сельская школа, а институт! Посерьёзней… надо быть, – буркнула в ответ строгая уборщица и плюхнула полное ведро на пол, устало разгибая спину. Ребята еле успели отскочить в сторону от брызг грязной воды.

– А чего это сразу – сельской? Я в местной школе училась вообще-то… – начала было Люба, но Герман дёрнул её за собой наверх. Женщина лишь отмахнулась от девушки, сердито захлопнув открытое окошко.

***

Леонид не мог дождаться момента, когда Герман появится в дверях института. Как выжидающий зверь, наворачивая круги вокруг институтской черёмухи, он дымил уже не первой папиросой, поглядывая туда, откуда гурьбой выскакивали на улицу оголтелые ребята. Когда Лёня столкнулся взглядом с Лошагиным, шедшим в окружении своих товарищей, он выкинул недокуренную папиросу и со злостью втоптал её в землю, не сводя прищуренных глаз с Василия. Тот лишь окинул Лёню равнодушным взглядом и, задрав голову, гордо прошёл мимо. Леонид ещё долго смотрел ему вслед, почти не моргая, будто провожая свою добычу. Когда Герман подошёл к нему со спины, тот чуть вздрогнул.

– Меня ждёшь? Или Любу?

– Тебя, – сухо ответил он и прокашлялся. – Люба меня не особо желает видеть. Судя по её поведению в буфете. Что там стряслось вообще?

– Пойдём в общежитие, по дороге расскажу, – ответил Герман, и они двинулись в путь. В это время Люба наблюдала за ними из окон первого этажа. Она ждала, когда Гера уведёт Лёню за собой.

– Я сам знаю, что дел наворотил… – серьёзно начал Леонид, глядя под ноги. – Но она теперь что, вечно меня шугаться будет?

– Она тебя не боится, Лёнь. Ей просто неловко за то, что случилось между вами.

– А в чём неловкость заключается, не пойму? Я пришёл к ней, всё сказал как на духу, и мне ни за что не стыдно. Одногруппника её чуть не поколотил прямо перед её крыльцом – вот это зря… Показал, как говорится, свой горячий нрав.

– Ладно, скажу, как есть… – выдохнул Герман и остановился. – Люба не была готова к твоему признанию, да и ты вообще не должен был тогда к ней являться…

– Вот оно как, значит… – Лёня нервно дёрнул плечами и запустил руку в свои пшеничные вихры. – Так это ты меня надоумил: иди к ней, мол, поговори с ней!

– Лёнь, а откуда я мог знать, что ты ей в любви начнёшь признаваться? Я к тебе в голову не залезу. Я думал, ты ей лекции передашь, вы мило побеседуете, улыбнётесь друг другу и ты спокойно уйдёшь…

– Это ваш Лошагин пришёл к ней мило беседовать и лыбу давить. Да и вообще, я когда его увидел… Эх! – Лёня с горечью махнул рукой.

– Ревность разум и затмила, да?

Лёня молча сел на лавочку и опустил голову, сжимая увесистые кулаки. Герман с жалостью посмотрел на него и присел рядом. Они молчали около минуты, после чего Гера вкрадчиво заговорил:

– Я могу её понять, Лёнь. И тебя тоже, ты не думай. Просто… Рано ты. О чувствах завёл речь. Считай, ты на неё тогда ушат ледяной воды выкатил. А ты уверен, что это не просто симпатия? Влюблённость? Увлечённость? А именно любовь…

– Нет, не поймёшь ты меня, журавль. Куда уж тебе до меня, до неотёсанной деревенщины. – Лёня поднялся и быстрым уверенным шагом двинулся прочь.

– Ну зачем ты так, Лёнь? – крикнул ему вслед Гера, поднимаясь со скамейки. Но тот лишь отмахнулся. Юноша не стал его преследовать, он интуитивно понял, что никакие слова не смогут утешить товарища. Гера решил вернуться к институту. Ему оставалось решить ещё один важный вопрос.

***

В домашнем кабинете профессора мирно потрескивали берёзовые поленья. Россыпь золотых угольков под ними переливалась ярким жаром, а огонь медленно пожирал ароматные древесные угощения, облизывая их своим пламенным языком.

Чехов приютился напротив зева камина в любимом кресле, вытянув ноги в шерстяных носках на маленькую тахту. По обыкновению треск горящих дров убаюкивал его, выжигая все мысли из седеющей головы. Но на сей раз мужчина был полон тягостных дум. Его немигающий взор тонул в танцующем пламени огня, а в правой ладони покоился бородатый подбородок. Рядом на своей лежанке мирно посапывал Борька, убаюканный ароматным древесным теплом, лишь изредка подёргивая своими длинными и мощными лапами. Чай с бергамотом на журнальном столике уже успел остыть, а песочный пирог с абрикосовым вареньем потерял былую мягкость. Если бы не вздымающийся живот профессора, то со стороны он казался бы застывшей восковой фигурой, настолько он был недвижим, спокоен и непоколебим.

Мария Григорьевна тихонько приоткрыла дверь в кабинет, заглянув внутрь. Решив, что её брат дремлет в кресле, она подкралась к письменному столу, чтобы убрать бумаги, и заметила фотографию Анны, вынутую из рамки. Она взяла её в руки, а в следующую секунду вздрогнула от низкого голоса профессора:

– Я сам её уберу в рамку, не трогай.

– Осподи, напугал! – сердито проронила женщина, но отложила фотокарточку в сторону. – Давно, однако, ты её не доставал…

– Я сам себя дурачу, Маша. Всё думаю: взгляну на неё и мне полегчает, отпустят тяжёлые воспоминания, упадёт якорь с души. Ан нет! Пуще прежнего берёт за грудки, аж внутри всё давит, как мраморной плитой…

– Эх, Платон, а тебе никогда не полегчает, – с грустью проговорила Мария. – Видимо, это твой крест, который придётся нести до конца.

– Даже тогда, когда я её найду? – повернулся к сестре Чехов, и в его мутных глазах мелькнула надежда.

– Думаешь, когда её отыщешь, сможешь избавиться от чувства вины? Или от угрызений совести?

– Ай, да не знаю я… – профессор снова повернулся к камину. – Совесть, вина! Да кому они нужны? Они ещё никого не спасали. И не возвращали. Только губили. Лишь истинные чувства имеют силу. И прощение.

– Хочешь сказать, что она тебя простит?

– Уже простила, – с уверенностью сказал Чехов и с тоской добавил: – Это я себя до сих пор простить не могу. А это самое страшное. Как у самого себя просить прощения? Когда каждый день совершаешь ошибку.

– Не соверши ошибку сейчас, Платон, – сказала Мария, подойдя к брату со спины. – Когда ты расскажешь Герману всё?

– Скоро. Это не так просто, как ты думаешь.

– В этом я тебя могу понять… – Мария присела в кресло поодаль и задумалась. – Только учти, что мальчик будет не в восторге от того, что ты дуришь голову его тётке. Ты же её не любишь?

– Вот давай не будем сейчас об этом… – Чехов поморщил лоб и отвернулся. – Не хочу на ночь глядя твоих нравоучений.

– Ты уверен, что он согласится тебе помочь после этого? – не унималась Мария Григорьевна. Она заметила, как мужчина тщетно пытается сдержать порыв раздражения.

– Согласится. Куда он денется?! Я для него не просто авторитетная фигура среди преподавателей, я его наставник! А это куда серьёзнее...

– Это ты решил, что ты его наставник, Платон? – с ухмылкой проговорила женщина, вскинув брови.

– На что ты намекаешь? – сердито спросил профессор.

– На то, дорогой братец, что этот мальчик куда сильнее тебя. И ему вряд ли понадобится наставник в твоём лице. Да и знаний у него хоть отбавляй… Единственное, чему ты сможешь его научить, – это азам журналистики.

– Катерина мне сказала, что он рос без отца и рано потерял деда. Откуда у него знания, по-твоему?

– Он слепил себя из того, что было. А это очень ценное качество. Для мужчины в том числе. Да и его дар с ним с самого детства. А у тебя? Забыл, в каком возрасте ты его заполучил?

– Маша, вот скажи мне… – Чехов повернулся к сестре с самодовольным видом. – Почему мне всё время кажется, что ты знаешь больше меня? Я чувствую себя полнейшим идиотом! – в голосе Чехова гремела надвигающаяся гроза.

– Платон, я опускаю тебя с небес на землю. И пытаюсь предвидеть все риски. Мы оба знаем, что ты не заменишь ему деда. Здесь нужно оперировать другим…

– Чем же? – профессор перешёл на крик, чем потревожил спящего Бориса. – Ты же у нас такая мудрая, умная, приземлённая! Уверен, что в твоей светлой головушке уже готов план по захвату целой республики!

– У вас у обоих, несмотря на возраст, статус и социальную разность, должно быть нечто общее, – не обращая внимания на горячую речь брата, начала Мария. – И нет, это не дар. Ваши способности неравносильны. У него они от самой природы, переданы по роду. А твой дар… просто присвоен. Тут что-то другое… Более земное. Оно и свяжет вас. И Герман должен к тебе потянуться… Пускай не как к наставнику, но как к сведущему человеку.

– Угу, ещё скажи, что ты это всё на картишках увидела или в своём хрустальном шаре… – скептически отозвался профессор и нервно укутался в свой изумрудный бархатный халат.

– Нет, у меня появилось такое ощущение после последнего визита Германа в наш дом. А потом это подтвердил и мой сон…

– Ну так не томи! Рассказывай, что было! И во сне, и между вами.

– Я ему тогда на картах смотрела их встречу с какой-то девушкой… Чувствую, не так просто она в его жизни появилась. Непростая особа.

– И что за девушка? Я её знаю?

– Нет, не знаешь. Это точно. Он сам её толком не знал, когда я смотрела его близкое будущее…

– Ну, и что? Чем мне сейчас поможет эта информация? Нас свяжет эта девушка?

– Нет же, Платон! – раздражённо произнесла Мария. – Одна и та же ситуация. Ты же журналист, публицист, в конце концов! Не можешь мыслить образно? Развивать историю и выстраивать сюжет?

– Как можно развить историю и сотворить достойный сюжет из крупиц женского бреда?! – Чехов рывком убрал ноги с тахты и повернулся всем телом к сестре с выражением полного негодования. Мария лишь махнула рукой на профессора и встала, направляясь к столу.

– С тобой бесполезно разговаривать! И как только Анна с тобой жила? Тебе уже прилично за пятьдесят, а ты ведёшь себя, как вечный мальчишка!

– Аня беседовала со мной на понятном для меня языке! – парировал Чехов, подняв указательный палец. – И она не корчила из себя небожительницу, ведающую всё! Ей никогда не нравились тяжеловесные зануды, коих в моём окружении уйма. И вообще, всем моим товарищам и коллегам нравится мой непосредственный характер и чувство юмора. Только тебе одной не угодишь…

– Конечно, ведь твои товарищи и коллеги не жили с тобой с самого детства. Ты же не повзрослел совсем! – с улыбкой ответила женщина и подошла к журнальному столику за чаем, чем вызвала очередную волну раздражения со стороны брата:

– Я не младенец, уберу за собой сам!

Мария лишь обезоружено подняла вверх ладони, отпрянув от столика с лёгким смешком.

– Коли сам, тогда, пожалуй, завтра я возьму себе полноценный выходной! – удаляясь, проговорила она.

Оставшись один на один с молчаливым Борисом, Чехов ещё долго ворчал себе под нос, кутаясь в халат и цедя холодный чай. Только спустя время он поймал себя на мысли, что ведёт себя как несносный старик.

– Эх, Борька, и когда я успел состариться? – тихонько спросил профессор, с печалью глядя в верные собачьи глаза. – Раньше меня никто не умел заткнуть за пояс, даже сам генсек! А что сейчас? Женщины спорят со мной и дома, и на работе, а я даже и слова вставить не могу! Вот ушлые бабы…

Борис подскочил и просеменил по ковру к ладони хозяина, уткнувшись в неё холодным мокрым носом. Чехов лишь благодарно улыбнулся и принялся почёсывать довольную морду пса.

– Надеюсь, Герман меня не разочарует. Ведь я был таким же доверчивым в его годы… – вкрадчиво проговорил профессор, повернувшись к теплу камина. И громкий треск, раздавшийся в ту же секунду в самом сердце кирпичного зева, мужчина воспринял как знак.

***

– Не холодно ли тебе, девица, не холодно ли, красавица? – заботливо спросил Герман, прижавшись спиной к стройному стволу черёмухи. Но деревце не спешило отвечать. Казалось, оно чего-то выжидало… – Не бойся, хозяйка не заметит, что ты со мной разговариваешь!

«Здравствуй, Герман! Каждый день меня окружает столько людей, что их тепла мне хватит до глубокой осени, – ответила черёмуха и немного погодя спросила: – И про какую хозяйку ты говоришь?»

– Как же… Про твою! – уверенно ответил юноша и повернул голову к окнам института. Ему было любопытно, наблюдает ли за ним кто-то по ту сторону. Но его блуждающий взгляд так и не натолкнулся ни на что подозрительное.

«У меня есть только один хозяин».

– Ага, вот я и подловил тебя! В прошлый раз ты мне отказалась говорить, мужчина это или женщина…

Черёмуха не отвечала. Мимо проходили люди, и Герман провожал всех насторожённым взором. Ему то и дело казалось, что кто-то из них мог оказаться потенциальным хозяином институтской черёмушки.

– Можешь не отвечать, я всё понимаю. Раз хозяин запретил говорить о себе, то ослушаться его нельзя. Только вот не смог я твой наказ выполнить… Упустил из виду девушку, которая за меня то яблоко надкусила.

«Она очутилась поблизости от человека, из рук которого яблочко и появилось, верно?»

– Да, ты права. Получается, та женщина её как-то… притянула к себе? Ведь моя однокурсница не помнит, что с ней в тот момент случилось. Ехала в автобусе и… как провал в памяти. В следующую секунду она уже очутилась на улице, сидела на остановке. И какая-то незнакомка рядом с ней крутилась, что-то в руки ей совала…

«Нет, не женщина твою однокурсницу притянула, а яблоко, – отозвалась черёмуха и продолжила: – Я же тебе говорила, что оно ещё очень долго будет ей поперёк горла. Но, к сожалению, больше таких подсказок не будет. Яблочко-то уже сгнило до семечек».

– И слава богу! Знаешь, как я испугался за неё? Врагу не пожелаешь оказаться на её месте. И почему оно долго будет ей поперёк горла? Объясни…

«Она не сможет врать, даже если захочет. Это сильнее её воли. Вот ты бы смог справиться с этой напастью, пускай и не сразу. А она обычный человечек, не наделённый ни даром, ни способностью противостоять. У неё и защитников-то нет!»

– И как же быть? Ведь эта… правда может испортить ей жизнь? Мне кажется, что уже начала…

«А это как посмотреть, ведь у медали есть две стороны. Да, людям свойственно лгать, недоговаривать да приукрашивать. Но разве человеческой жизнью правит одна ложь? У людей есть выбор среди множества чувств! Прекрасных и горьких. Ты сам выбираешь, что чувствовать. И правда хоть и не всем легко даётся, но она проясняет многое. Дай время той девушке. Чары когда-нибудь рассеются, и она снова сможет выбирать, что говорить людям: ложь или правду».

– Во дела… – покачал головой Гера. – И сколько ждать?

«Я не знаю… И не знает даже тот, кто яблоко заговаривал».

– Вот бы найти того, кто к этому причастен! Я бы душу из него вынул, но заставил всё вернуть на свои места! Нельзя же так с людьми!

«Твоя пылкость здесь ни к чему. Прошлого не воротишь. Если бы не она, то непременно ты угодил бы в эту ловушку. Но ты можешь оберегать свою однокурсницу, если так волнуешься за неё. Считай, ты – её должник».

– Оберегать? – Герман на секунду задумался. – Но от чего? От правды?

«От необдуманной правды».

– Я учусь вместе с ней, поэтому труда мне это не составит… Но после выпуска наши пути с ней разойдутся.

«Дай бог, чтобы к этому времени она освободилась».

Герман замолчал и вновь повернулся в сторону института. Его внимательные глаза снова забегали по высоким прямоугольным окошкам. В окнах первого и второго этажей уже горел свет, в полупустых аудиториях ещё проходили занятия. На остальных этажах царили темнота и спокойствие… «А вдруг кто-то притаился за плотно задёрнутыми шторами?»

– А я на днях девушку встретил… – тихо произнёс Герман, ещё пребывая в плену задумчивости.

«Людям свойственно встречать людей, – с иронией ответила черёмуха и добавила: – Это деревьям десятилетиями суждено стоять среди людей в гордом одиночестве».

– Логично, – с улыбкой отозвался Гера и отвернулся от окон института.

«Но раз ты заговорил о ней, значит, это необычная девушка?»

– Для меня да, – серьёзно ответил юноша. – Моя тётя считает, что я влюбился. За один вечер.

«А как считаешь ты?»

– Не знаю… – он пожал плечами и опустил голову, шаркнув ногой. – Но меня насторожили её слова.

«Позволь спросить: почему эта девушка для тебя так необычна?»

– С ней… Мне проще, чем с остальными, – медленно, с опаской в голосе произнёс юноша и замер. – Это разве и есть влюблённость?

«Нашёл, что спросить у меня! Я всего лишь черёмуха. И я никогда ни в кого не влюблялась».

– Полагаю, с этим вопросом я должен идти к людям.

«Но я скажу тебе одно: если человеку с другим человеком хорошо – это не всегда влюблённость! Возможно, это начало крепкой человеческой дружбы? Вот иди и подумай над этим хорошенько».

По дороге до общежития Герман размышлял о чувствах, которые зародились в его юношеском сердце после встречи с Олесей. Он не верил своей тётушке. Или не хотел верить. «Как можно так быстро в кого-то влюбиться? Нет, это же глупо. Это невозможно. Тогда почему… я хочу увидеть её вновь? Почему она не выходит из моей головы? Её смех до сих пор звенит у меня в ушах. Её улыбка маячит перед глазами… А аромат от её волос щекочет мне нос. Вот идиот! Соберись же! У тебя лекции не дописаны, а твоя голова забита дурацкими вопросами!» Шаг юноши ускорился, и за считанные минуты он долетел до дверей общежития. Но в вестибюле Герман остановился, а сердце забилось, преисполненное надеждой. Он набрал в лёгкие побольше воздуха и громко поздоровался с вахтёршей, от чего та подпрыгнула в кресле:

– Поплавский! И тебе… вечер добрый.

– Клавдия Ивановна… – нерешительно начал он. – А мне… никакие письма не приходили?

– Что? – женщина наклонилась ближе к окошку и сняла очки.

– Письма, говорю, на моё имя не приносили? – уже громче переспросил юноша.

Вахтёрша недовольно глянула на Германа и вернула очки на место:

– Я тебе что, почтальон?

– Нет, что вы, я просто…

– Что просто, Поплавский? – женщина, поджав сухонькие губы, покачала седой головой. – Знаю я ваши письма! Не рассказывай, не вчера родилась… Вы заселиться не успели, а уже послания любовные ждёте! Чем головы-то ваши забиты, а?

– Да с чего вы взяли, что они… любовные? – смутился Гера, пожалев о том, что завёл этот разговор. Он поспешно извинился и посеменил на свой этаж, провожаемый строгим ропотом Клавдии Ивановны. «Видимо, я правда одурел за последнее время…»

В комнате расстроенного юношу встретила лишь фиалка, сразу недовольно заворчав:

«Явился! Наконец-то! А я тут, между прочим, мёрзну с самого утра! Твой сосед, тот ещё невежа, всю комнату задымил, как пришёл! Я ему кричу, кричу, а ему хоть бы хны!»

Гера молча подошёл к окну и захлопнул форточку, поёжившись. Он подвинул к горшку с цветком настольную лампу и включил её. Но фиалка и не думала прекращать свои возмущения, с каждой секундой всё пуще гневаясь на нерадивых студентов. Не внимая крикам фиалки, Герман опустился на кровать и устало сомкнул веки. Ему хотелось тишины и сна. «Интересно, она хотя бы приснится мне?» Но мысли о лекциях тут же взбодрили его не хуже чашки крепкого кофе.

– Я отнесу тебя к маме на днях, а сегодня дай мне позаниматься…

«Ну конечно! Так я тебе и поверила! Ты мне что обещал? Отнести меня туда, откуда меня Олеська унесла!»

– Я же тебе объяснял: ты бы окоченела на улице! И кто был бы виноват – я! И тогда бы Олеся точно посчитала меня за идиота. Потерпи ещё немного… Я поговорю с Лёней, он не будет больше в комнате курить. И тебе понравится у моей мамы, обещаю. Только дай мне с мыслями собраться!

Строптивая фиалка ещё поворчала некоторое время. Герман, нахмурившись, зажал ладонями уши, в которых продолжал звенеть её капризный тонкий голосок. В который раз он убеждался, что комнатные цветы – то ещё испытание для истинных интровертов, коим он и являлся. Но не каждый интроверт слышит голос цветов…

– Уж лучше гитарный бой за стенкой и пьяные песни, чем это… – сгоряча прошептал он, пытаясь сосредоточиться на написанном в тетради.

«Нахал!» – фыркнула фиалка и обиженно замолкла. У Германа ещё долгое время стоял звон в ушах, и он не сразу понял, что в комнате воцарилась долгожданная тишина… Но цветочная гостья лишь переводила дух. «Если бы ты сдержал своё обещание, я бы тебе помогла! А сейчас сиди и зубри свои скучные корявые рукописи… И не спрашивай меня больше ни о чём!»

Герман упорно молчал, сосредоточенно водя глазами в тетради, постоянно подчёркивая что-то и дописывая, сверяясь с открытым учебником.

«И про Олесю тоже ничего не спрашивай! Я же вижу, что ты в неё втрескался!»

Юноша со злостью захлопнул учебник.

– Да что вам всем от меня надо?! – вскрикнул он, швырнув ручку на стол. – Что ты можешь видеть? Ты же обычный цветок, которому чужды человеческие чувства! Ты не знаешь, что такое влюблённость! Прекращай сейчас же свои провокации, иначе…

«Знаешь, сколько подобных лиц я повидала в лавке?»

– Каких?!

«Каждый второй посетитель – это влюблённый мужичок или паренёк. И все они спешат на свидание! Пока им упаковывают очередной букетик, попроще или попышнее, они стоят с глуповатыми мечтательными улыбками, то и дело поправляя свои зачёсанные космы, надеясь на то, что умирающие цветы придутся по нраву их зазнобам...»

– И какое отношение это имеет ко мне? – сдерживая порыв злости, спросил юноша.

«После встречи с Олесей точно такая же улыбка и к тебе прилепилась! Я её не спутаю ни с чем! Ты сам замечал, как ты сидишь, порой с учебником в руках, а глазёнки-то задумчивой пеленой покрыты. И на губах глуповатая улыбка плавает… Встречу с Олеськой, небось, вспоминаешь?»

– Ну уж нет, я на это не куплюсь, поняла?! – в сердцах выпалил Герман и вскочил. Он схватил свитер со спинки стула и быстро нырнул в него, бормоча на ходу: – Надо было тебя вахтёрше всучить, и чёрт с тобой, но нет, пожалел тебя, выскочку…

«Дурак! Куда ты собрался? Ты понимаешь, что ты время теряешь? Вот столько дней прошло с вашей встречи, а ты так и не написал ей? Так и не пришёл? Думаешь, она тебя вечно будет ждать?»

– Ещё одно слово и… я тебя в коридор выставлю! На целую ночь! Так и знай! – ткнув указательным пальцем в фиалку, сурово заявил Герман, чем вызвал лишь её смех. Свернув тетрадь в трубочку и прихватив учебник с кровати, он пулей вылетел из комнаты, хлопнув дверью.

«Тяжёлый случай… – с грустью резюмировала фиалка, оставшись в гордом одиночестве. – Один уверен, что втрескался по уши, да не взаимно. А второй даже знать не хочет, взаимны ли его чувства. Что за люди?!»

Герман приютился в коридоре на высоком подоконнике. Вот уже около часа он тихонько зубрил параграф по философии, черкая записи в тетради. Мимо проходящие ребята непонимающе посматривали на него, пока товарища не заметил Лёнька.

– О, журавль, а ты чего на подоконнике примостился? Я ж мешать тебе не хотел своим бубнежом, специально комнату, вон, освободил…

– Да там… я почти засыпаю, – замешкался Гера, но уловил резкий запах от Леонида и нахмурился: – Ты что, пил? Посреди учебной недели?

– Ты мне только нотации не читай… – махнул рукой Лёня и прислонился к стене, посмотрев мутными серыми глазами на Геру. – Мне можно посреди недели, у меня, считай, повод весомый.

– Повод, чтобы напиться? Сомневаюсь, что он весомый… – скручивая тетрадь, ответил Герман.

– Вообще-то я не пьян! – возмущённо тряхнул плечами Леонид и опустил глаза. – Я лишь пригубил чуть-чуть, чтобы… в голову всякое не лезло. Ты меня теперь осуждать будешь?

– Зачем мне тебя осуждать, Лёнь? – как можно мягче проговорил Герман и вздохнул. – Я просто не хочу, чтобы тебе хуже было. Алкоголь, ведь он тут не помощник. Под ним все чувства только искажаются…

– Это ты из какой научно-медицинской статьи вычитал? – хмуро отозвался Лёня и потянулся к окну. – Брехня! Ты же сам даже не пробовал, чтобы так смело утверждать…

– Ты что, курить тут собрался?! А если к Клаве табаком потянет? Она ж с тебя три шкуры спустит!

– Угу, пускай попробует! Это я её, наконец, с лестницы спущу. Старая карга… Никакой вольной жизни, как при Сталине тут живём!

– Ну уж нет, я не допущу, чтоб тебя ещё и из института отчислили. Пошли хотя бы на этаж выше!

Лёня сопротивлялся ровно минуту, корча недовольную мину, но Герман был непреклонен. В комнату юноша возвращаться не хотел. Выслушивать сразу несколько жалобных речей за один вечер он не намеревался. Поднимаясь на четвёртый этаж, Лёня успел похвастаться перед товарищем тем, что сдержался как настоящий мужчина, встретив соперника в институтском дворе. Герман, как настоящий друг, кивал и поддакивал Леониду, размышляя о том, что делать с пьяным товарищем дальше. Он хотел бы утешить Лёню добрым словом, но как к этому подступить, ума не мог приложить. «У меня же мешочек с травами с собой!» – пронеслась в его голове дельная мысль.

– Так, стой тут, я сейчас в комнату сбегаю и вернусь!

– Ты меня одного тут бросаешь? – по-детски скуксился Лёня, жуя папиросу. – Ты мне друг или кто?

– Я быстро, одна нога здесь, другая там! А то зябко совсем, простудиться боюсь! Заодно учебник в комнату закину…

– Ты хотел сказать, одно крыло здесь, другое там… – промямлил Леонид и чиркнул спичкой по коробку, но та предательски сломалась. – Ты мне хотя бы папиросу подожги и лети куда хочешь! Эй, журавль! Ай, ну тебя…

Но вдохновлённый Герман уже бежал по лестнице на свой этаж. В комнате он быстро отыскал нужный хлопковый мешочек с высушенной целебной травой, и в памяти зазвучали слова любимого деда: «Это, Герка, одолень-трава! Кто найдёт её, тот вельми себе талант обрящет на земли. Всяк недуг она одолеть без труда може! И телесный, и духовный. Она и хворь вылечит, и врага отвадит, и сил придаст в нелёгком пути. И даже раненое сердце угомонит! Не трава, а чудо среди трав. Только с умом и осторожностью её заваривай и попусту не расходуй! Одна щепоть на кувшин кипяточку, не боле. Иначе во вред пойдёт… И собирай её как наши предки: срывать её можно только к ночи и непременно в висячем положении, иначе целебное начало не перейдёт в телеса больного и не буде в состоянии изгнать из него хворь! И обязательно разрешения спроси, это тебе не великодушная ромашка али клевер луговой…»

Под «раненым» сердцем Демьян имел в виду несчастную любовь. Герман понял это лишь спустя годы, когда сам повстречал на своём пути цветы дивной красоты. Прогуливаясь однажды по берегу старого озера под селом в Бахчисарайском районе в Крыму, он увидел вдалеке белоснежные кувшинки на зелёной подложке. Издали они казались необыкновенными, будто аккуратно сложенными из тонкой бумаги, как оригами. Герман не сразу догадался, что это «русалий цветок», именуемый на Руси одолень-травой. Юный Герман обежал озеро и приблизился с берега к таинственным кувшинкам с единственным вопросом: кто же они? Но белые хранительницы озера молчали, будто присматриваясь к маленькому любопытному гостю. Гера внимательно рассмотрел бутоны: белые остроконечные лепестки тянулись к небу, а яркая жёлтая сердцевина напоминала маленький язычок пламени. Казалось, если протянуть к нему ладонь, то можно ощутить тепло.

«Люди прозвали нас водяными лилиями, мальчик. А кто-то русальим цветком. Хотя к русалкам мы не имеем никакого отношения», – отозвалась самая крупная и красивая кувшинка.

– А правда, что вы в силах вылечить людей от болезней и уберечь от напастей? – вопрошал Гера, очарованный её чистым голосом и красотой.

«Мать Сыра Земля с живой водой нас породила – оттого есть мощь у нас против нечистой силы в водах и в полях, и на целой земле! Оттого равна наша силушка на водяницу[1] да на поляницу[2]!»

«И от несчастливой любви да от горькой кручины мы добрый люд спасаем, – произнесла средняя кувшинка. – Девицы смывают нашим отваром с сердца своего тяжесть и тоску по любимому, а молодцы берут нас с собой на чужбину да поят нашим отваром красавиц, дабы сердца тех распустились в ответ на их чувства, как бутоны роз!»

– Правду, значит, про вас говорят! Я знаю одну греческую легенду, в которой говорится, что кувшинка возникла из тела прекрасной нимфы! Она погибла от неразделённой любви к герою мифов Гераклу. Он не ответил той нимфе взаимностью и отверг её, а кувшинка с тех пор стала символом несчастной любви… Это тоже правда?

«Пускай это останется тайной! Знай: не каждому человеку мы готовы открыться и довериться. А тем более отдать нашу хрупкую жизнь, силу и покой. Мы даёмся в руки лишь людям с чистым сердцем и добрым помыслом. Ступай с добром, мальчик. Близится закат, и нам пора отдыхать, а тебе отправляться домой. После захода солнца у воды становится опасно, ступай».

Держа в руках заветный мешочек с одолень-травой, Герман знал, что она точно поможет Лёне совладать с собой. Пускай она и не спасёт от невзаимной любви, но успокоит его раненое сердце. Юноша как можно быстрее вскипятил немного воды в полулитровой банке и бросил на дно Лёниной кружки всего пару крупинок нужной травы. Сверху он добавил цветки ромашки, листики мяты и стебельки пустырника. И как по мановению волшебной палочки, в голове зазвучал строгий наказ Демьяна Макаровича: «И помни: ни одна лечебная трава не возымеет силу без твоего намерения, сынок. Даже высушенная травинка услышит тебя, если правильно к ней обращаться. Просить нужно от чистого сердца и с благим намереньем. И тогда обычный травяной чай превратится в целебный напиток!»

– Пусть его сердце угомонится, а голова просветлеет. Пускай спит крепко и сладко, а наутро вздохнёт полной грудью! – прошептал Герман над кружкой с ароматными травами на дне. Фиалка с жалостью прокомментировала: «Чай тут не поможет! От дурной головы ни-че-го уже не поможет…» Но сосредоточенный Герман пропустил мимо ушей издёвку цветка. Он, как заворожённый, смотрел на банку, в которой шипел кипятильник, с нетерпением ожидая заветных пузырьков.

На четвёртом этаже Германа ждали лишь распахнутое окошко и пустой коробок из-под спичек. Юноша выругался и поставил горячую кружку на подоконник. И тут его взгляд наткнулся на «дорожку» из горелых спичек, ведущую к одной из комнат. «Попался! Неуловимый куряга…» Перед тем, как зайти, Гера занёс кулак для стука, но решил прислушаться. Среди приглушённых голосов он узнал басовитый тембр Лёньки и решительно зашёл.

– Я тебя по всему этажу ищу! – по-отечески воскликнул Герман, чем вызвал неподдельную радость товарища.

– О, ребята, знакомьтесь, это мой сосед! А точнее – журавль! Прошу любить и жаловать! Птица эта хоть гордая, но неприхотливая…

Герман смущённо кивнул трём юношам, расположившимся в светлой комнатушке, и подошёл к Лёне:

– Я тебе чаю горячего принёс, пей и пойдём спать. Не мешай остальным отдыхать…

– Какой ты у меня… заботливый! Ты садись, чего стоишь-то, – Лёня неуклюже подвинулся и похлопал по кровати рядом с собой. – Сейчас Сашкину историю дослушаю и пойдём…

– Ты слушай и пей, главное, – Герман решительно сунул под нос товарищу ароматный чай. – Его горячим надо пить, на.

– А чего он… горький такой? Тьфу! – Лёня поморщился и высунул язык. – Хлопцы, у вас сахар есть?

– Лёнь, ты как дитя малое, ей-богу! Пей без сахара! Не давайте ему ничего, прошу. Он Петру со второго этажа задолжал уже несколько ложек…

– Ой, не урчи, выпью так твою бурду! Чего ты своих сдаёшь, а? – он обиженно глянул на Геру, и ребята вокруг дружно засмеялись. Они уже знали хитрого Лёньку вдоль и поперёк.

– Пей, пей, похмелья с утра не будет! – крикнул один из юношей, и все остальные весело подхватили, подначивая Леонида сделать большой глоток. Тот сопротивлялся недолго: махнув рукой, он громко выдохнул, будто намереваясь выпить залпом стопку водки, и осторожно пригубил дымящийся напиток. И пока Лёня, морща широкий лоб, цедил горький отвар под дружный смех ребят, Герман нарочито следил за тем, чтобы хотя бы половина кружки была выпита. «Лишь бы помогло… Иначе я бессилен», – с долей грусти размышлял он.

А тем временем дело близилось к ночи, и Гера понимал, что ещё один день прошёл, а он так и не увидел Олесю. В его сердце нарастала тревога: «Неужели фиалка была права? И я лишь теряю время?» Ему страстно захотелось расспросить цветок обо всём, дабы унять вихрь тревожных мыслей и догадок. Юноша шёпотом обратился к сонному Лёньке с просьбой не задерживаться, попрощался с ребятами и спустился на свой этаж.

– Ты уже спишь? – Герман схватил глиняный горшок с фиалкой и сел на свою кровать. – Мне нужно спросить тебя… Об Олесе.

Но фиалка не отвечала...

– Почему ты всегда молчишь, когда я пытаюсь поговорить с тобой?! – с отчаяньем спросил Гера. Он зажмурился, поджав губы, и прижал затылок к холодной стене. Шли долгие минуты обоюдного молчания, за которые в голове юноши пронеслась сотня вопросов. Когда не осталось сил молчать, а голова начала болеть от пронзающих мыслей, он горячо заговорил:

– Да, признаю: я дурень! Я абсолютно не умею общаться с девушками… Да что там. С людьми! Считай, что я забитый тихоня, трус и инфантил! Думаешь, мне легко даются встречи с ней?

«Забыл сказать, что ты ещё и упрямец! – фиалка, наконец, сжалилась над разгорячённым юношей. – И обманщик!»

– Да! – казалось, Герман был готов согласиться с любым заключением фиалки. – Прости, я обещаю отнести тебя в более подходящее место, только… Скажи, что мне делать. Иначе, я пропаду.

«Пф, а мне-то что? Хоть сквозь землю провались, мое существование от этого не изменится».

– Как же? Я единственный, кто тебя слышит, не забывай! Пропаду я – никто тебя отсюда не заберёт...

«Ты мне угрожать удумал, мальчик?»

– Нет же… – Герман мотнул головой и поставил фиалку на место. – Ты меня неправильно поняла. Я имел в виду, что я могу помочь тебе. И я хочу помочь! Помоги и ты мне.

«А что мне с этого будет? Разве ты вернёшь меня обратно?»

– Если захочешь – отнесу тебя в цветочную лавку! Но у моей мамы тебе будет лучше. Это я тебе гарантирую.

«Хм… И сахарком меня угостишь?»

– У моей мамы дома столько сахара, что ты представить себе не можешь!

«А мне сейчас хочется!» – вредничала фиалка.

– Да где же я тебе его добуду сейчас? Ночь на дворе, все соседи спят!

«А где же дружок твой шляется? Снова обмануть меня вздумал?»

Гера громко выдохнул и схватился за голову, отчего фиалка тихонько рассмеялась.

– Тебе нравится издеваться надо мной, да?

«Мне нравится всего лишь проверять тебя на прочность! Ладно, не дуйся, а то лопнешь. Мне же интересно знать, что ты чувствуешь».

– Что я чувствую? Растерянность, страх и неясную тревогу… Я боюсь, что мы не увидимся вовсе…

«А тебе интересно знать, что чувствует она?»

– Конечно! Спрашиваешь ещё…

«То же самое, только ещё и обиду вдобавок. А женская обида самая сильная».

– Что? Но почему? И за что?

«За что, за что! – передразнила его фиалка. – Куча времени прошла с вашей встречи, а ты даже не удосужился ей написать или явиться к ней! Где это видано, чтобы девица каждый раз сама свидания назначала, а?!»

Герман растерянно почесал затылок и замер:

– Получается… Она всё это время ждёт, что я к ней приду?

«О, дошло-таки! Были бы у меня руки, как у вас, я бы тебе похлопала. Она же дала тебе возможность себя проявить? А ты сиднем сидишь, лапки сложил и ждёшь у окошка, когда она в него постучится… Не дело это, мальчик».

– Погоди… А откуда ты знаешь, что она чувствует?

«Тебе это сейчас интересно или то, как свою вину перед ней загладить?» – строго спросила фиалка.

– Конечно, второе!

«Тогда слушай внимательно! А лучше – запиши! А то я подметила, что все хорошие мысли в твоей головушке долго не задерживаются!»

Вдруг дверь отворилась, и в комнату вошёл паренёк с четвёртого этажа. Он поставил Лёнину кружку на стол и произнёс:

– Там Лёнька заснул мёртвым сном, помоги его до койки дотащить, а то он тяжёлый, как мешок с картошкой!

Герман вздохнул и, с сожалением взглянув на фиалку, встал с кровати. «А ночка обещает быть долгой и интересной…»

[1] Водяную нечисть.

[2] Полевую нечисть.

Продолжение следует...

Глава 12

Симферополь, 29 октября 1957 года

С раннего утра в цветочной лавке сестёр Ситцевых суетилась уйма народа. Среди посетителей были улыбчивые шумные ребята, неторопливые дамы в причудливых шляпках и тихие любопытные старички. Мужчины забегали за красивыми букетами, дабы вручить их избранницам по поводу или без. Зато пожилые покупатели задерживались в лавке надолго: они скрупулёзно выбирали декоративные комнатные растения, присматриваясь к каждому листику и цветочку, расспрашивая про особенности ухода и вид. А заодно рассказывали о своих чудесных зелёных питомцах, радуясь приветливому слушателю.

Олеся трудилась в поте лица, порхая над прелестными букетами и кропотливо ухаживая за цветами в вазонах и горшочках. Девушка как-никак отвечала за товарный вид, красоту и свежесть, пока её тётушка вела долгие беседы с самыми капризными покупателями. Женщина, в свою очередь, отвечала за первое впечатление о лавке.

– У меня такое чувство, что сейчас канун Нового года или Дня Победы! – возмущалась девушка, поправляя синюю ленточку в кудрявых волосах. – Не помню, чтобы в прошлом году был такой наплыв народа!

– Радоваться надо, глупышка! – с улыбкой отвечала ей тётушка, ловко обрезая шипастые стебли увесистых роз. – Осень и правда не такое урожайное время для нас, но на сей раз горожане решили украсить свою жизнь нашими цветами, что в этом плохого? Больше продаж – больше выручки. И ты сможешь купить себе обновку к началу зимы, как и хотела.

– Тёть Рай, я сейчас хочу… – заканючила девушка, закатив глаза. – Я в ателье видела такое умопомрачительное платье небесного цвета! Да ещё и в горошек! Забыть теперь о нём не могу! И как раз мой размер…

– Платье? – женщина удивлённо вскинула пышные брови. – Ты же пальтишко хотела, вельветовое, с металлическим ремешком. Я попросила его для тебя отложить до ближайшей выручки. Зачем тебе вдруг платье понадобилось?

– Ну, у меня же своих платьев нет, – смущенно начала Олеся. – Я постоянно у тебя их из гардероба таскаю, а в последнее время я наконец начала набирать вес после болезни, и они мне становятся малы. Увы! Жизнь так несправедлива.

– Ты мне так и не ответила, зачем тебе платье, м-м? – тётушка внимательно взглянула на племянницу прищуренными глазами. – Что-то ты не договариваешь, Леся.

– Я в кино хочу сходить! Или в театр! Да куда угодно, надоело вечерами сидеть за учебниками дома…

– Вот как. Одна собираешься или с кем-то?

– Как будто ты не знаешь, что у меня в этом городе нет подружек!

– Подружек нет. А молодой человек есть?

– Ну какой ещё молодой человек? – Олеся округлила глаза. – Я либо в лавке, либо дома! Постоянно у тебя под носом верчусь, мне некогда ухажёров заводить!

– Понятно всё с тобой! – вздохнула женщина. – Занятая ты моя! Только учти, что мужчинам нравятся домовитые хозяюшки! А не зубрилки с карьеристками…

– Мне всё равно, что мужчинам нравится, – серьёзно заявила Олеся и начала собирать букет из оранжевых роз, ромашек и белой гипсофилы. – Я ради них меняться не собираюсь.

– Вот поэтому ты выросла без отца. Твоя маман была того же мнения, – строго произнесла Раиса, разматывая ленточку для букета. – Ты-то будь похитрее да посноровистей!

– Тёть Рай, не надо меня учить, пожалуйста. И мой отец бросил нас не потому, что мама меняться ради него не хотела, а потому что он оказался трусом и подлецом! Ай!

– Что такое, укололась о шипы?

– Угу… – Олеся поморщилась, сунув мизинчик в рот.

– Так, давай-ка я сама доделаю букет, иди палец обработай! Нам производственные травмы сейчас ни к чему!

Олеся послушно кивнула и со скорбным видом направилась в подсобку. Тётушка лишь покачала высокой рыжей причёской ей вслед, тихонько приговаривая:

– Много ты знаешь о семейной жизни… Одни в твоём возрасте уже второго нянчат да на фабрику по ночам ходят, чтобы себя прокормить…

Но от ворчания её отвлек шустрый мальчуган, вбежавший в лавку со словами:

– А Олеся тут?

– А она тебе зачем понадобилась? – не отвлекаясь от букета, спросила Раиса.

– У меня для неё письмо!

– Вот как? – Раиса с интересом взглянула на юного посетителя. – И от кого же? Дай-ка мне, я посмотрю…

– Вам нельзя! Мне было наказано передать ей строго в руки!

– Что-то не больно ты на почтальона похож! – придирчиво осматривая мальчика с ног до головы, произнесла женщина. Она обратила внимание на старое пальтишко без пуговиц явно не по размеру, вязаную шапку с рваной дыркой на виске и потёртые башмаки без шнурков.

– А я и не почтальон! Я Ваня! – бодро отчеканил мальчик, сняв шапку, и улыбнулся. – Где я могу найти Олесю?

Женщина замешкалась, недоверчиво поглядывая на Ваню, но через мгновение всё-таки громко позвала племянницу.

– Тут к тебе какой-то Ваня явился, письмо принёс. Но не пойму, от кого! – нахмурившись, начала Раиса.

– Ваня? А-а-а, Ванечка! Это тебя я угощала булочкой в буфете? А как ты меня нашёл-то? – непонимающе хлопая ресницами, произнесла девушка.

– Это к делу не относится! Мне тебе письмо передать велено! В руки.

– Ой, а от кого? – растерялась Олеся и, посмотрев на тётю, улыбнулась.

– В письме всё написано! Держи! – он вытащил из-за пазухи помятый конверт и гордо протянул девушке. Та неуверенно взяла его в руки.

– Я не пойму! Что за буфет, что за булочки? Что происходит? – затараторила Раиса, переводя вопрошающий взгляд с мальчика на племянницу.

– Ты голодный? – не обращая внимания на расспросы тётушки, обратилась к Ване Олеся.

– Нет! Меня уже покормили! Ладно, я побежал. Прощай!

Олеся с улыбкой помахала ему рукой и столкнулась светящимися глазками с недоумевающим взглядом тётки.

– Что тут такого? Да, я подкармливаю ребятишек в парке, когда есть такая возможность!

– Леся, они не котята бездомные, чтобы их подкармливать! У них родные есть. И что ты вообще в буфете забыла? Ты опять за старое взялась? Давно крапивницей не обсыпало?

– Не начинай, тёть Рай! – закатив глаза, ответила Олеся, сжимая конверт в руках. – Я в Центральном парке гуляла и забежала в гости к тёте Клаве! А там стайка этих бедных голодных детей… Вот я и купила им булочку! Всего одну…

– То есть сама сладкое не ела? – строго спросила Раиса, скрестив руки на груди.

– Вовсе нет! – мотнула головой девушка.

– Ладно. Я у Клавы спрошу. И что за письмо? Ну-ка, покажи…

– Нет! – Олеся сделала шаг назад и спрятала конверт за спину. – Это мне принесли, а не тебе. Что за мода читать чужие письма, а?

– Леся… Что происходит? Ты что от меня скрываешь?

– Ничего! – решительно ответила девушка. – Я сама не знаю, от кого письмо! Вот прочту и… тогда скажу!

– Тебе букет собирать надо, за ним придут через считаные минуты!

– Так ты сама вызвалась его собрать, а мне вот мизинец ещё обработать нужно! – пятясь, залепетала девушка. – Производственные травмы нам не нужны! Сама говорила…

Олеся быстро скрылась за пышными цветами, добежав до дверей подсобного помещения. Там она нетерпеливо вскрыла конверт, достав оттуда аккуратно сложенный тетрадный листок.

«Олеся, здравствуйте! Это Ваш несостоявшийся репетитор – Герман Олегович. В первую очередь я бы хотел извиниться перед Вами за столь долгое молчание. Было много неотложных дел, институтские будни выматывают как-никак. Я и сам не заметил, как пролетела целая неделя со дня нашей встречи. Как Ваши дела? Надеюсь, Вы всё так же полны оптимизма, энтузиазма и желания учиться? Предлагаю Вам встретиться завтра на том же месте: у главного моста в Центральном парке культуры и отдыха, примерно в полпятого вечера. Но Вы можете опоздать. В любом случае я Вас подожду. Люблю прогуливаться по тихой аллее вдоль пруда с пустой головой. Так мой разум отдыхает от нескончаемого потока знаний. Заодно обсудим наш дальнейший план обучения. Если Вы не против, конечно. До скорой встречи!

Герман Поплавский»

Олеся прошептала имя, написанное в конце письма, и на её лице заиграла счастливая улыбка, а зелёные глаза ещё раз пробежались по витиеватым строчкам, будто ища в них потаённый смысл. Или то, что могло ускользнуть от её цепких глаз…

«Слыхали! Он ей написал!» – вскрикнули астры позади неё.

«Наконец-то дождалась, бедняжка!» – подхватили другие цветы, и по всей лавке прошлась лавина восторженных возгласов.

«Страшно было на неё смотреть!»

«Ой, и не говори. Уже все пальцы себе исколола и изрезала ножницами, пока высматривала его в дверях и окнах. И как только хозяюшка не заметила, что её единственная племяшка влюбилась!»

«Бедный Семён... Он так надеялся завоевать её расположение, а тут… Этот мальчишка лишь раз забежал в нашу лавку и тут же пулей вылетел! И как она успела в нём что-то разглядеть?»

«Семён ваш – навязчивый чопорный мужик! И старше её лет на пятнадцать! Да к тому же – вдовец! Знаете, почему он начал Олеську обхаживать? Да потому что она ему жену напоминает. А как же душа? Чувства? Не уверена я, что он ей подходит в кавалеры…»

«Дядя Семён – бывший военный, серьёзный и статный мужчина. Она будет за ним как за каменной стеной! Ничего вы не понимаете».

«Хотела бы она вашего совета – спросила бы давно! Так что ваш дядька только вам и угоден. Хотя чего взять с бестолковых гвоздик... Вы как раз созданы для таких горделивых самовлюблённых мужичков».

«Да чего тут обсуждать? Она вовсе не влюбилась! Ей просто нужен этот студент, чтобы за счёт него в институт поступить! В своей-то головушке один ветер свищет, вот и решила другую найти, куда поумнее…»

«Ага, скажете тоже… Не будут так радоваться письмам от тех, кого хотят просто использовать! Не ве-рю!»

«Вот-вот! И в платья наряжаться тоже!»

Горячий спор цветов прервал звон колокольчиков над входной дверью. Все разом затихли.

– Семён Петрович! Вы как раз вовремя! Ваш букетик готов ещё с самого утра, – радостно поприветствовала вошедшего посетителя хозяюшка.

– Здравствуйте, Раиса! Очень рад, – кивнул он и осмотрелся, будто в поисках кого-то. Женщина восхищённо смотрела на парадный генеральский мундир глубокого синего цвета, увешанный множеством сверкающих медалей и орденов. Казалось, что она видела этот мундир впервые, хотя Семён Петрович приходил в нём уже не раз.

Вот уже несколько лет под конец октября он всегда заказывал скромный, но утончённый букет из полевых цветов, с которым шёл на могилу Аллы – своей первой и единственной супруги. Мужчина потерял её сразу после окончания войны – в конце 1945 года. Она благородно выстояла все годы тяжёлых военных действий, меняя шумные госпитали на суровые полковые медпункты, помогая раненым солдатам на полях сражений, женщинам и детям в бомбоубежищах. Алла была прекрасной медсестрой и просто отзывчивой женщиной с ангельским лицом и душой. Но себя спасти она так и не смогла… Слишком поздно у женщины обнаружили раковую опухоль, которая была уже на третьей стадии. Оперировать было негде, да и она не желала, ведь это был большой риск. А ей так хотелось пожить ещё в этом мире, рядом с любимым героем. Тем более тот возвратился с фронта. Живым и невредимым. Для неё это было настоящим чудом! Но о своей неизлечимой болезни Алла рассказала мужу, когда скрывать её состояние было уже невозможно, как и потухшие глаза, поредевшую косу и каждодневные изматывающие боли. Вот так для всей страны закончилась одна страшная война, а для них двоих началась другая… И Семён каждый день жалел о том, что отдал столько лет боевым сражениям, ведь это время он мог провести с женой. Проклятая война отняла у них обоих слишком много времени и сил.

К их великому сожалению, детей им Бог не дал, будто понимая, что те останутся без чудесной и заботливой матери. Её последние дни они провели вместе в одиночной больничной палате в госпитале под Ялтой. Семён каждое утро возил жену к морю на инвалидной коляске, чтобы вместе встретить рассвет, ведь именно он мог оказаться для неё последним… Так и вышло. Она умерла ранним утром, почти сразу после восхода солнца, взглянув в последний раз на это волшебство природы. Алла ушла тихо и безболезненно… Возможно, женщина уже настолько привыкла к боли, что научилась её не замечать. А её бездыханное тело Семён пронёс на руках до госпиталя, оставив пустую инвалидную коляску на растерзание бурным ялтинским волнам. Ещё долгое время ему казалось, что он и сам остался там, на пустынным пляже.

– А Олеся сегодня на месте? – поинтересовался Семён Петрович, расплачиваясь за готовый букет. – Сдачи не надо.

– Да, конечно, она в подсобку отошла за инструментами… Её позвать?

– Не надо. Просто передайте, что я приходил.

– Обязательно передам, Семён Петрович! Заходите послезавтра, она будет открывать лавку.

Мужчина благодарно кивнул и, попрощавшись, удалился. Раиса громко позвала племянницу.

– Семён заходил. Ты специально от него прячешься?

– Да нет же, я палец обрабатывала! – Олеся показала наспех забинтованный мизинец.

– Так, а от кого письмо?

– От одного человека… Он учится в институте, в который я хочу поступать. Обещал мне помочь.

– Угу, и этот человек юноша, да? Девчонка бы просто в лавку зашла. Без этой вашей… ерунды.

– Да какая разница, тёть Рай? Ты хочешь, чтобы я поступила или нет?

– Я хочу, чтобы ты хорошему человеку голову не морочила!

– Какому?

– Я про Семёна! Не прикидывайся. Он долго будет от тебя ответа ждать?

– Вообще-то он мне ничего не предлагал!

– Да что ты?! Он при мне не раз тебя прогуляться приглашал.

– Посреди моей смены?

– Да с ним я бы тебя с радостью хоть посреди смены отпустила бы! Такой мужчина пропадает… – с придыханием проговорила Раиса.

– Вот сама и гуляй с ним, раз он тебе так нравится! – серьёзно заявила Олеся и гордо удалилась прочь, взмахнув косичкой, как крылом.

– Да я бы с удовольствием с ним прогулялась! – крикнула ей вслед тётушка. – Да только он ни разу меня… не пригласил. Всё тебя ждёт, дурёху.

– Послушайте, тёть Рай! – Олеся вернулась к рабочему столику. – Я свою жизнь с дядь Семёном знаю наперёд! Вот сейчас выскочу за него замуж, нарожаю ему пятерых сыновей, и не видать мне до глубокой старости ни образования, ни карьеры, ни журналистики. Ему степенная домохозяюшка нужна, у которой всё дома по полочкам да по антресолям! Чтобы по выходным пирожки домашние, а по будням блинчики с варёным кофейком! Но ведь я не такая… Как вы не поймёте! Мне свобода нужна, а с ним я просто… задохнусь! Знаете, как морская рыбка в тесном аквариуме, полном речной воды!

– Разбаловала тебя мать за границей, ой как разбаловала… – начала причитать Раиса, сердито разглаживая бумагу для декора. – Ты счастья-то своего не видишь да не замечаешь. Да он только рад будет тому, что ты учиться пойдёшь! Глядишь, и пристроил бы тебя куда-нибудь!

– Во-первых, за границей я лечилась, а не веселилась! Еле выкарабкалась, между прочим. А во-вторых, куда он меня устроит? Разве что в учебный гарнизон?

– Ну сама смотри, потом локти не кусай, поняла? – сурово бросила ей Раиса. – Тебе двадцать пятый годок уже пошёл, а всё носик свой воротишь, о карьере помышляешь! Была бы поумней, то поняла бы: одно другому не мешает!

Олеся поджала губы и обиженно махнула на тётку рукой. В который раз она убедилась в том, что они с тётушкой хоть и родственницы, но такие разные. Раиса желала поскорее выдать племянницу замуж, так как собственная женская доля оказалась горькой: она так и не стала женой и матерью.

Единственный мужчина, которого Раиса сумела полюбить, не вернулся с фронта. Она, как однолюбка, ещё верно ждала его несколько лет после объявления о победе, но так и не дождалась заветного стука в оконце. Раиса даже не знала, где похоронен её некогда любимый человек. От него остались письма и единственная фотокарточка, которую она хранила в любимой книжке. Женщина не открывала её уже давно, но заботливо протирала от слоя пыли каждый месяц. Всё твердила себе, что некогда читать, откладывая на потом… И она сама не заметила, что в одночасье перестала цвести как женщина. Все мужчины воспринимали её как сестру, подругу, но не как даму сердца. И Раиса убеждала себя в том, что и сама не хочет становится для кого-то любимой и единственной. Ведь её сердце занято до сих пор… И все мужчины это чувствуют и отступают, так и не сделав первый шаг навстречу.

Олесю Раиса принимала как родную дочку, не забывая кормить её пряниками, но и не стесняясь использовать кнут в отношении строптивой девушки. Женщина считала, что Олеся упускает драгоценное время, просиживая его за учебниками долгими вечерами. Частенько Раиса напором заставляла её принарядиться и выйти показаться городу и его жителям, наивно полагая, что в один из таких вечеров племянница повстречает своего суженого. Но Олеся, как полагается девушке с её нравом, подолгу отпирается, и женщины каждый раз горячо ссорятся, занимая оборонительные позиции по разным комнатушкам маленькой квартирки. И, по обыкновению, Олеся приходила мириться первая, заваривая большой чайник крепкого чаю. Она хоть и вспыльчивая девушка с характером, но отходчивая. И сердце у неё по-детски доброе и наивное.

Порой Олеся всё-таки поддавалась на уговоры тётушки и, надевая красивое платье, тайком брала учебники с собой и шла гулять по вечернему Симферополю. Прогулки, правда, обрывались на первой же удобной лавочке, на которую девушка присаживалась с открытой книгой. Увлечённую миловидную особу со школьным учебником по литературе в руках часто замечали молодые люди, бесцельно прогуливающиеся по тёплым улочкам. Они тихонько подсаживались к ней и молча наблюдали за тем, как девушка сосредоточенно повторяет написанное в книге подкрашенными губами. И Олеся не всегда замечала на себе внимательные взгляды незнакомцев, отчего обычно пугалась либо злилась. Вздыхая, она закрывала книгу, закладывая в неё палец, и хмуро смотрела на тех, кто посмел нарушить её покой. И все они, как один, говорили ей разного роды комплименты: галантные, лестные, двусмысленные, порой сомнительные и часто банальные. Одни принимали её за молодую и прекрасную учительницу, готовящуюся к предстоящему уроку, другие – за абитуриентку перед экзаменом, а третьи и вовсе за таинственную особу со странными предпочтениями в чтении. Но всем Олеся отвечала одно и то же: она ждёт мужа с работы, а поблизости гуляют их дети.

Эти слова словно отрезвляли несостоявшихся ухажёров, и они спешно покидали лавочку, не прощаясь. А Олеся с облегчением принималась за новый учебник или новый параграф до тех пор, пока от кропотливого чтения не уставали глаза, а на улице не зажигались фонари.

И Раисе было невдомёк, что её племянница избалована мужским вниманием, поэтому скупые ухаживания Семёна Петровича её совсем не впечатляли. И хоть Олеся и создавала впечатление холодной и неприступной барышни, её девичье сердце было влюбчивым...

Но, к сожалению или к счастью, она страстно влюблялась в героев художественных книг, которые читала залпом, отдыхая душой и разумом от обилия скучной учебной литературы. Её любимыми мужчинами были персонажи Оноре де Бальзака, Стендаля, Шекспира и Стефана Цвейга. Последний писатель был её фаворитом среди многих. Олеся считала, что так проникновенно и страстно писать о любви мог именно этот австрийский драматург. Он словно играл на потаённых струнах хрупкой женской души, слагая сюжеты, в которых в едином танце соединялись и любовь, и боль, и преданность, и ненависть, и красота, и ужас происходящего… Прямо как в жизни! Девушка обожала перечитывать новеллы Цвейга, заведомо зная финал каждой любовной истории, но лелея надежду на то, что всё закончится иначе. И её последней «книжной любовью» был лейтенант Антон Гофмиллер – главный герой романа «Нетерпение сердца». Что примечательно, Олесе привезла эту книгу мама из Франции, зная любовь дочери к творчеству Цвейга. И девушка смогла осилить роман на французском языке, хоть и не сразу. Ей страстно хотелось знать, чем же закончится эта психологическая любовная драма. Ей хотелось знать о судьбе и выборе любимого мужчины. И пускай ей было по-девичьи жаль бедную Эдит, но ещё больше она жалела Антона, который не отрёкся от девушки, хоть и не смог полюбить её всем своим сердцем. Его самопожертвование сражало Олесю наповал, как и желание Антона искупить свою трусость перед Эдит. И даже обличительный финал не смог омрачить её чувства к нему...

Что же касается располагающей внешности, то благородными чертами лица Олеся пошла в мать – русскую еврейку, а горделивым характером в отца – балтийского литовца. «Эх, счастливой не будешь, коли в мать пошла!» – сетовала бабуля, но маленькая Олеся не верила в глупые приметы. Девочка всегда выделялась среди своих сверстниц не по годам взрослым цепким взглядом, смелыми для ребёнка утверждениями и мальчишеской храбростью. Но её совсем не привлекали подобные себе люди, она чувствовала в них дух соперничества и желание подавить её харизму, подрезать крылья. Другое дело – это спокойные, рассудительные, в чём-то застенчивые люди, с которыми не хотелось спорить или соперничать. Такие, как Герман. Этот молодой человек казался ей умным, начитанным, интеллигентным и… таинственным. От него веяло необычайным внутренним спокойствием, которое девушка ощутила не сразу, а в ходе беседы с ним. Олесю также сразу подкупило то, что юноша не стал отвешивать ей скучные комплименты. Ни в цветочной лавке, ни в парке. Он не пожирал её глазами и не тушевался перед ней. Поначалу, конечно, она подметила его смущение, но оно показалось ей совершенно естественным, не притворным. А как иначе, ведь это была их первая встреча. И первое свидание у обоих… Да, для романтичной девушки это было именно свиданием. И совсем не важно, что она назначила его сама. Главное, чтобы об этом не узнали остальные. Олеся и сама поначалу пребывала в некотором волнении, но умело скрывала его за приветливыми речами и располагающей улыбкой. А потом присущая ей уверенность взяла своё, и девушка приняла бразды правления в свои женские руки. Но в то же время ей было интересно, как поведёт себя застенчивый юноша, если руководить ходом встречи будет она. И каково же было удивление Олеси, когда, казалось бы, предсказуемый Герман сменил свою застенчивость на неподдельный живой юмор. Сам того не подозревая, юноша превратил нелепую сцену в цветочной лавке в забавное воспоминание, над которым можно вместе посмеяться. И Олеся оценила чувство юмора своего нового знакомого, ведь к концу вечера её живот болел от смеха. Тогда она смеялась искренне и от души. А надо понимать, что далеко не каждый мужчина мог её так рассмешить. Даже будучи обворожительным персонажем захватывающей книги. Да и комедии она не особенно любила. И, как по мановению волшебной палочки, Олеся позволила себе быть собой в обществе этого весёлого и милого юноши. И да, его застенчивость показалась девушке привлекательной. Она поймала себя на мысли, что ей нравится беседовать с ним, не задумываясь о своих словах и не переживая, что он может понять её превратно. Ведь мама учила её осторожности с самого детства, настойчиво вбивая в юную головку: «Ты живёшь в суровом мире мужчин! Всегда обдумай каждое слово, прежде чем с ними заговорить. Но не бойся показаться не столь начитанной или умной, как они. Зазнаек они терпеть не могут. Лучше быть очаровательной глупышкой, чем казаться необразованной недотёпой! Поняла?» Но Олеся долго не могла понять, что же имела в виду мать. С детства ей врезались в память слова: очаровательная глупышка. Вот такой девушка и старалась быть, но далеко не для всех. Впрочем, как и её мама.

Когда Герман не появился на следующий день в лавке и не связался с ней, Олеся решила подождать. Мало ли, он же занятой студент. Но когда юноша не дал о себе знать спустя неделю, она запаниковала. В её белокурую голову закрались переживания: «Что я сделала не так? Я его отпугнула?» Всё валилось из рук на работе, а дома она подолгу сидела перед открытым учебником и кусала нижнюю губу, всё размышляя о том, что же могло случиться… Навязчивые расспросы тётушки только раздражали, и Олеся пряталась от неё либо в лавке среди цветов, либо в ванной комнате дома, хмуро рассматривая своё личико, не тронутое вуалью тёткиной косметики. Однажды в её мыслях пронеслось: «Я просто ему не понравилась, вот и всё». Но она быстро себя одёрнула, испугавшись: «Откуда такие мысли? Я не для этого с ним встречалась! А для дела. Я дура, если так думаю! Нельзя...»

Неожиданное послание от Германа обрадовало Олесю, и она воспряла духом. Даже слишком. Мечта поступить в институт стала куда ближе… Однако затем еле уловимое волнение коснулось её сердца, но в порыве радости она лишь отмахнулась от него. Ей стало лестно, что юноша написал ей письмо и позвал на встречу таким же старомодным образом, что и она. Теперь оставалось дождаться встречи, и самое главное – не показать ему, что она столь долгожданная. «Иначе придумает себе чего-нибудь… Не буду его обнадёживать!» – размышляла она, собирая очередной букет. Но еле заметная довольная улыбка не сходила с её уст ещё долгое время.

***

Симферополь, 30 октября 1957 года

Хотя тётушка и велела Герману наведаться к дому Ирины Котовой вечером, чтобы застать всех домочадцев в нём, ему не хотелось ещё раз встречаться с неприветливой рыжей женщиной. Ему казалось, что ей незачем врать. Он решил расспросить обо всём абрикосовое деревце, стоявшее неподалёку от дома. Когда Герман добрался до нужной улицы, было уже за полдень и все местные жители сидели по домам, обедая со своими семьями.

– Позволь тебя спросить, если ещё не спишь, – обратился Гера к низенькому плодоносному дереву, спрятавшись в его ветвистой пожелтевшей кроне.

«А я тебя помню! Ты недавно приходил, да ни с чем ушёл!»

– Всё верно. Я приходил к одной девушке, а встретил другую… А Ирина здесь правда больше не живёт?

«Как же? Она с моих ветвей плоды по осени обрывала! Собственной персоной».

Герман задумался: «Неужели тётка знала об этом?»

– Погоди… А почему тогда её сестра мне обратное сказала? И прогнала меня?

«Нам велели молчать!» – вдруг подала голос вишня, стоявшая поодаль от абрикоса. Герман с удивлением обернулся к ней:

– Кто велел? И зачем?

«Женщина в зелёном платочке с жёлтыми яблочками! – быстро ответил абрикос и обратился к вишне: – И мне всё равно на её наказ и на угощения! Она мне не хозяйка! Ты и молчи, коли хочешь».

Герман ещё некоторое стоял в замешательстве, перебирая в голове сотню подозрений. Неожиданно на крыльцо дома вышла Елизавета с ведром в руках. Герман быстро присел и отпрянул назад, но, зацепившись за корягу в земле, споткнулся, свалившись в редкую жухлую траву. Он опасливо глянул в сторону крыльца и столкнулся взглядом с недовольной женщиной.

– Опять ты? Зачем пришёл? Или ты мой сад обнести захотел?

– Не нужен мне ваш сад! – обиженно произнёс Герман и встал, отряхиваясь. – Я не вор!

– Тогда иди, откуда пришёл! Мне тебе больше нечего сказать! – Елизавета со злостью выплеснула с крыльца содержимое жестяного ведёрка, постучав по донышку. – Иначе мужа позову, и тебе точно не поздоровится…

– Зачем вы мне соврали? – на сей раз Герман решил настоять на своём. – Я знаю, что ваша сестра живёт с вами и никуда не уезжала…

– А тебе какое дело, а? Ишь, настырный какой! – женщина, подбоченясь, бросила пустое ведро себе под ноги.

– Что за шум, а драки нет? – На крыльцо вышла темноволосая худенькая девушка с яблоком в руках. Елизавета поначалу замешкалась, но быстро спохватилась:

– Домом ошиблись! Он уже уходит, пошли в дом, а то…

– Вы Ирина, верно? – Герман решительно вышел из своего укрытия и всмотрелся в незнакомку. Она тоже с интересом посмотрела на него, будто ища в нём знакомые черты.

– Я. А ты кто такой будешь? Лиз, иди в дом, а то молоко убежит! Я сама с ним погутарю.

Елизавета кинула в Германа взгляд, полный ненависти, и, схватив пустое ведро, скрылась за занавеской. Ирина лишь с улыбкой посмотрела ей вслед, произнеся:

– Извините за неё, она у нас не особо гостеприимная! Так зачем я вам понадобилась?

– Видите ли, я учусь в педагогическом институте, на Фрунзе. Где вы обучались около шести лет назад… Только на другом направлении.

– Да, я окончила Крымский педагогический институт в пятьдесят первом… – спускаясь навстречу юноше, подтвердила женщина. – А вы с какого отделения, позвольте узнать? И как я могу к вам обращаться?

– Ой, просите, совсем забыл представиться: Поплавский Герман Олегович! Учусь на первом курсе факультета журналистики! – Он протянул правую ладонь, но, столкнувшись с удивлённым взглядом собеседницы, быстро убрал руку. Но тут же натянул приветливую улыбку. В глубине души Гера был несказанно рад, что сумел застать Ирину дома.

– Герман Олегович, а чем я могу быть вам полезна? Вы – будущий журналист, я ныне – учительница ботаники, в прошлом – ударница сельскохозяйственного труда. Вы хотите взять у меня интервью для студенческой газеты?

– Не совсем так! Ваша профессия тут ни при чём… – Герман отчётливо понимал, что стоит допустить хоть одну оплошность в разговоре – и он уйдёт ни с чем. «Придётся лгать… Но поверит ли она мне?» Сердце его гулко заколотилось, глаза отчаянно забегали, а руки впились в ремешок портфеля. – Дело в том, что я состою в студенческом ботаническом кружке и меня особенно заботит природная культура нашего края и города в том числе. Наша группа выступает за сохранение любого вида древесных, кустарниковых и цветочных растений! Особенно редких видов. Ведь именно этим так богата наша республика…

– Вы, конечно, большие молодцы, но, по правде говоря, я пока не понимаю, при чём здесь моя персона? – с улыбкой проговорила Ирина, щурясь от солнца.

– Хорошо, ближе к делу… – Герман громко выдохнул и решительно пошёл в наступление: – Это же вы посадили черёмуху в нашем институтском дворике?

Ирина кивнула.

– А вы знаете, что её хотят вырубить! В самое ближайшее время! Мы не должны этого допустить! Поэтому я и пришёл к вам… Вам же не безразлична её судьба?

– Так, подождите! – Ирина взмахнула рукой и поставила чашечку на ступеньку за собой. – Кому вообще помешала моя маленькая черёмушка? Там огромный и просторный двор, да и я об этом слышу впервые! Мне бы обязательно сообщили о таком опрометчивом решении института… И уж точно не вы.

«Кто бы сообщил?»

– Я понимаю, это очень неожиданно для вас… Поверьте, и для нас тоже! Но это ещё не окончательное решение главы института! До нас дошли слухи, что горсовет планирует весной облагородить территорию вокруг здания института. То есть заасфальтировать всё вокруг и поставить лавочки для студентов и гостей учреждения, сделать небольшую, так сказать, аллейку… Да, естественно, они засадят облагороженную территорию небольшими кустарниками, поставят современные урны для мусора, фонари для освещения лавочек, но нашу черёмуху точно вырубят! А нам так полюбилось это деревце, вы себе даже не представляете! Её пышное цветение радовало нас по весне, а по осени мы гурьбой обрывали с неё кислые вяжущие ягодки…

Ирина смотрела на Германа широко распахнутыми глазами и с приоткрытым ртом. Она несколько раз порывалась что-то сказать, но возбуждённый юноша так громко тараторил, что у растерянной женщины не было шансов вставить ни словечка.

– Так, Герман! Позвольте мне прервать вашу тираду! – громко произнесла женщина, и Герман, наконец, замолк, нервно сглотнув. – Вы, конечно, огорошили меня этой новостью с вырубкой, но поверьте: если бы всё было так, как вы говорите, то наш куратор сообщил бы нам об этом! А то странно получается: он слыхом не слыхивал о вырубке, а первокурсники, причём с факультета журналистики, а не с кафедры ботаники, знают об этом из первых уст!

«Какой ещё куратор?»

– Я… я всё могу объяснить! У нашей одногруппницы ближайший родственник работает в горсовете! Он и сообщил ей об этом. Предупредил заблаговременно, так сказать!

– Шустрые вы, однако, ребята! Наверное, будущие журналисты должны быть такими проворными… Но, пожалуй, я сама схожу на днях в институт и побеседую с Дубровиным. Если это всё правда, то я не дам вырубить свою черёмуху и все остальные деревья тоже.

Германа словно парализовало: «Я не ослышался?»

– Простите… А при чём здесь Платон Николаевич? Он же… заведующий нашей кафедрой.

– В те годы, когда я была студенткой института, он ещё не был завкафедрой журналистики, но занял это место как раз в мой выпускной год. Платон Николаевич хоть и не преподавал нам лично, но мы все прекрасно знали его имя! Он был ярым, известным активистом и борцом за природу и её охрану, участвовал в первых съездах по оздоровлению городов в республике. Помню, Платон Николаевич всегда говорил, что социализм – это не каменный век и не каменный город. Да, современное общество не может жить без камня, железа и бетона, но зелень поможет преодолеть отрицательные стороны «железобетонного заключения». А ещё он дружил со всеми преподавателями с нашей ботанической кафедры, часто писал статьи и целые труды о защите редких видов растений. А в своё время активно поддерживал озеленение Симферополя после войны. И, кстати говоря, это была его идея – высадить деревья вокруг института. Как сейчас помню, ему страшно не нравился наш «голый двор». Он говорил: не только ударник нуждается в здоровом воздухе, но и студент! Мы же будущее великой страны. Ему хотелось, чтобы глаза радовались пышным и красивым деревьям, клумбам с цветами, зелёным лужайкам… И мы тоже загорелись этой идеей!

– Вот как… – тихонько проговорил Герман. – Это что, получается, что он был вашим… куратором? Ну, по посадке деревьев?

– Что-то вы, Герман Олегович, совсем не знаете своего завкафедрой! – со смехом сказала Ирина. – А с ним нужно хорошенько дружить! Да, именно он лично уговорил руководство института дать нам, выпускникам-ботаникам, прекрасный шанс высадить деревья и кустарники во дворе. Так сказать, чтобы отдать дань уважения нашему учебному заведению. Он сам курировал сей ответственный процесс, активно помогал нам в посадке. Я сама выбрала черёмуху, так как плохо была знакома с этим видом и мне было интересно поработать с ней, понаблюдать за её ростом и цветением в наших условиях.

– И вы сами нашли саженец для посадки?

– Нет, Дубровин великодушно принёс в институт несколько саженцев плодоносных и цветущих деревьев из своего чудесного сада, остальные – закупили для нас завхозы.

Герман стоял как вкопанный, пытаясь собрать сумбурные мысли в кучку, но всё было тщетно. Он никак не ожидал услышать о Чехове, а тем более о его непосредственном участии в посадке черёмухи и озеленении города. «Почему мне тётка ничего об этом не говорила? Почему черёмуха не сказала ни слова о том, из чьего сада она появилась? Неужели Чехов и есть…»

– Герман Олегович, с вами всё в порядке? – Ирина легонько дотронулась до его плеча.

– Да… – встрепенулся Гера и с силой зажмурил глаза, потирая вспотевший лоб. – Просто… душно что-то сегодня.

– Я могу вынести вам прохладной воды из колодца. Или лучше зайдите к нам в сени! Там прохладно…

Герман окинул беглым взглядом оконца дома позади Ирины и наткнулся на суровый взгляд Елизаветы, которая тут же сердито задёрнула шторку.

– Спасибо! Но я, пожалуй, подожду вас здесь. Да и… мне бежать пора. Нельзя опаздывать на занятия, сами понимаете. Я всего лишь первокурсник.

Ирина понимающе кивнула и, быстро поднявшись по лестнице, скрылась в сенях. Когда Герман остался наедине с собой, он почувствовал, будто оказался в западне… Собственных мыслей, догадок и сомнений. Он не понимал, что же ему делать с тем, что он узнал… «К кому мне идти за ответами? Прямиком к Дубровину, к тётушке или к черёмухе? И что же говорить Ирине, которая поверила, что её подопечную собираются вырубить? Так и знал, что это враньё ничем хорошим не закончится!» Ему стало страшно и совестно, отчего он поёжился, будто от порыва промозглого ветра. И щемящее чувство, что его самого искусно обманывают, накрыло с головой, сжав виски до боли. «Только осталось узнать, кто это делает! И с какой целью».

После того как он жадно глотнул ледяной воды, смочив пересохшее горло, в его голове немного прояснилось. Герман вдруг осознал, что наделал.

– Ирина, я благодарен вам за нашу беседу! И за то, что не прогнали…

– У меня правило такое: сначала выслушать, а уж потом решать – прогонять или приголубить. Я же с ребятишками работаю! Ой, там такие сорванцы иной раз попадаются, что пришлось набраться терпения за годы работы. Это уже профессиональная привычка.

– А вы не против, если я сам зайду к Дубровину? Поговорю с ним по поводу вырубки. Не хочу вас… утруждать лишний раз.

– Я буду вам признательна! Сами видите, я далековато живу от института. Но у меня к вам просьба: зайдите потом ко мне, будьте так добры. Мне, правда, небезразлична судьба деревьев, которые мы высаживали собственными руками. Если будут нужны подписи или любая другая помощь добровольцев, я готова. Да что уж там, мы готовы! Я всем своим однокурсникам сообщу! Встанем горой на защиту наших цветущих красавиц! Уж не сомневайтесь.

Герман охотно согласился. У него не было выбора. Залпом допив остатки воды из кружки, он быстро попрощался с женщиной и удалился прочь. Юноша не знал, вернётся ли он к этому дому в третий раз. Но он точно знал, к кому сейчас нужно следовать за советом.

***

– Ка-а-атя… Катенька! – елейный мужской голос, казалось, звучал со всех сторон, мягко касаясь ушей, словно шёлковый платок. – Не делай вид, что ты меня не слышишь. Я же вижу, твои очаровательные глаза не бегают по строчкам.

– Платон, я сейчас собьюсь... – ответила Катерина, не отрывая сосредоточенного взгляда от листка бумаги, а пальцы от пишущей машинки. – Я не собираюсь заново перепечатывать производственный отчёт.

– Мне так нравится твоя напускная серьёзность и деловой тон… – Чехов мягко опустился на стул напротив Катерины Львовны. – Ты так ещё прекраснее, ей-богу!

– А мне не нравится твой игривый лад и ребячество, мы на рабочем месте. – Женщина энергично принялась бить подушечками пальцев по потёртым клавишам, прикусив нижнюю губу. Чехова только позабавил серьёзный ответ Катерины, отчего он издал лёгкий смешок.

– Катя, я принёс твои любимейшие эклеры с заварным кремом и поэтому рассчитываю на твоё расположение.

– Ты их купил в кондитерской или их испекла твоя сестра? Это важно.

– Почему же это столь важно?

– Потому что она мечтает меня отравить, – невозмутимо ответила женщина, прокрутив каретку с бумагой на следующую строку.

Чехов громко рассмеялся, запрокинув голову.

– Ну, хочешь, я их лично попробую, чтобы ты убедилась в том, что они не отравлены! Лишь бы твоя душенька была спокойна!

В дверь настойчиво постучались, и профессор за секунду изменился в лице, прокашлявшись.

– Войдите! – крикнула Катерина, не отрываясь от пишущей машинки, чем вызвала лишь возмущение профессора.

– Здравствуйте, можно? Я только узнать по поводу стажировки…

– С огромным удовольствием! – воскликнул Чехов, взметнув руками, аки дирижёр, и вальяжной походкой направился к двери. – Но только после обеденного перерыва, сударыня. Вот поступите к нам на стажировку и поймёте, как важно соблюдать рабочую дисциплину в трудовом коллективе! До свида-а-ания!

Катерина Львовна, наконец, отвлеклась от своего усердного занятия и взглянула на настенные часы.

– Ты что, опять дверь не заперла? – недовольно вопрошал Чехов, запирая кабинет на ключ.

– Ты же меня знаешь, если я чем-то увлекусь, то совсем не замечаю времени… – оправдываясь, ответила женщина, и устало потёрла запястья.

– Ну что же ты, Катенька, тебе надо больше отдыхать! – Профессор уже аккуратно, но настойчиво проминал её плечи, туго обтянутые хлопковой рубашкой.

– Не к добру…

– Что, прости? Не расслышал…

– Не к добру твои внезапные любезности.

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать? Я просто соскучился, вот и всё! Я что, не имею на это права?

– Мы будто с тобой поменялись местами! – Катерина отпрянула от профессора и внимательно посмотрела ему в глаза. – Раньше я только и делала, что обхаживала тебя со всех сторон. Хорошо хоть с ложечки не кормила… А когда это делаешь ты, значит, тебе что-то от меня нужно.

– Ты меня обижаешь, Катя, – убрав руки с её плеч, проговорил профессор. – По-твоему, ты ко мне относишься абсолютно бескорыстно, а я, наоборот, только и жду момента, чтобы заполучить некую выгоду. А испытывать искренние человеческие чувства я что, не могу?

Внезапно дверная ручка настойчиво дёрнулась вниз, и оба опасливо посмотрели на дверь.

– У нас обед! – в сердцах крикнула Катерина, вскочив со стула. Чехов лишь молчаливо отпрянул от неё. Казалось, он порывался обнять её, но опасался бурной женской реакции. – Где там твои эклеры? Не дадут пообедать, в конце концов, так и будут ломиться… Что за люди?

Чехов тягостно вздохнул и покорно направился в свой кабинет за сладким утешением. Катерина метнулась к чайнику, но через секунду отскочила от него с визгом. Профессор молниеносно вернулся в комнату.

– Что такое, Катюша?

– Я обожглась! Он же раскалённый…

– Боже правый, я же недавно вскипятил его! Так, не размахивай ладошкой попусту, тут нужна холодная вода! Или сода! Пойдём же в уборную скорее…

Через мгновенье они выбежали в оживлённый коридор. Впереди неуклюже бежал профессор, а за ним семенила Катерина Львовна, цокая каблучками и дуя на правую ладонь.

– Платон Николаевич, идите в кабинет, я сама справлюсь!

– Нет уж, Катерина, это моя вина! Я тебя провожу, мне так будет спокойнее.

Чехов распахнул перед женщиной дверь в дамскую комнату, прокричав вдогонку про щепоть соды. Оставшись за дверью, он подошёл к окну, достал носовой платочек из внутреннего кармашка пиджака и наспех вытер взмокшие виски и лоб. И тут растерянный взгляд профессора наткнулся на до боли знакомый силуэт. Это был Герман. Юноша стоял у оголённой черёмухи, прислонившись к ней спиной и склонив голову на грудь. Он выглядел хмурым и подавленным. Руки его безвольно висели вдоль туловища, а портфель покоился у ног. Чехов прищурился: он хотел разглядеть лик студента. Его ладони суетливо ныряли в карманы пиджака и брюк в поисках пенсне. Через мгновенье профессор тихонько выругался: он забыл его в кабинете. Мужчина почти вплотную приблизился к холодному стеклу в попытках рассмотреть Германа, но от частого дыхания окно предательски запотевало. И здесь в ход пошёл платочек, которым профессор протёр стекло, жадно впиваясь глазами в мальчишеское лицо, закрытое каштановыми локонами. Но тут на помощь профессору пришёл порыв ветра: он сдул с лица юноши вихры, и Чехов увидел воочию – губы Германа шевелились.

– Попался! – горячо прошептал мужчина, победно сжав кулаки.

***

Герман не сразу догадался, что заметно опаздывает на встречу в Центральном парке. Несколько раз юноша подбегал к прохожим и спрашивал время, но одни лишь пожимали плечами, другие и вовсе позабыли наручные часы дома, а третьи советовали свериться с солнцем. Когда он, запыхавшийся и растрёпанный, прибыл на место, Олеси не было видно. «Ну вот, она ушла… Какой же я болван, и что теперь делать?» – с досадой думал Гера, озираясь по сторонам. Он бросил портфель под ноги и устало облокотился на перила моста, утопив взгляд в мутном пруду. И тут его осенило…

– Ты не видел возле того моста девушку? Белокурую такую, в синем пальтишке? – обратился он к ясеню, стоявшему неподалёку от пруда.

«Знаешь, сколько женщин в ярких пальто прошлись по этому мосту сегодня? – хмуро отозвался ясень. – Я тебе не постовой, чтобы их всех запоминать!»

– Нет, она не просто прошлась. Она ждала там меня.

«Хм, припоминаю одну… Она ненадолго задержалась на мосту, но быстро ушла».

– А в какую сторону она пошла?

«Она прошла мимо меня и направилась в сторону еловой аллеи».

Герман поблагодарил ясень и, схватив пыльный портфель, быстрым шагом удалился.

«На твоём месте я бы далеко от моста не уходил! Вдруг она вернётся, а тебя нема… А потом и тебя ищи-свищи. Эх, молодёжь!» – проговорил вслед юноше ясень, только тот его уже не услышал.

Герман надеялся застать Олесю в буфете, где работала её знакомая – тётя Клава. Он подумал, что девушка решила забежать за сладким, поэтому уверенно вошёл внутрь, оглядев посетителей. Но Олеси среди них не было.

– Прошу прощения, а Олеся к вам не заходила?

– Какая такая Олеся? – Женщина в белоснежной косынке непонимающе глядела на Геру.

– А вы случайно не Клавдия?

– Нет, у неё сегодня выходной. Так, хлопчик, вы сюда за девушкой зашли или за выпечкой, не пойму?

– Извините! Я девушку ищу… Она белокурая, в синем пальто и сиреневой беретке. У неё тут ещё знакомая работает буфетчицей.

– Нет, я не припомню такую… Сиреневую беретку я бы точно запомнила! – с улыбкой произнесла она.

– Ясно… Спасибо вам.

– Хлопчик, а возьмите пирожки с мясом или вишней! Ну, коли зашли! Только с пылу с жару! Как раз свою зазнобу угостите! Возьмёте парочку?

Герман вежливо отказался, мотнув головой. «Она не моя зазноба», – пронеслось у него в голове.

Снова оказавшись на улице, он решил вернуться к мосту. По дороге Гера с надеждой вглядывался в каждую проходящую мимо него девушку. Но всякий раз это были не её глаза, не её волосы, не её улыбка... «И чего я запаниковал как дурак? Надо было не уходить с места встречи… Опять я всё испортил! Нужно было купить для неё что-нибудь. Угостить, извиниться за опоздание». При мысли о горячих пирожках у него предательски громко заурчало в животе. Он остановился, вздохнул и через секунду возвратился в буфет на радость краснощёкой буфетчице.

Ещё издалека Герман заметил синее пальто и белокурую косичку, и его пронзила неподдельная радость: «Она пришла!» С широкой улыбкой он уверенно зашагал к мостику, набирая в лёгкие побольше воздуха. Юноша был полон решимости извиниться за своё опоздание.

– Олеся, вы всё-таки пришли?

Девушка вздрогнула и обернулась. Герман обомлел: это была не она. Он потупил взгляд и, сделав шаг назад, поспешно извинился. Незнакомка улыбнулась и, пожав плечами, отвернулась к пруду. Гера растерянно зашагал обратно, полный досады и разочарования.

«Ну что, нашёл свою белокурую пропажу?» – участливо поинтересовался ясень.

– Нет. Я и в буфет зашёл, и опросил буфетчицу, и обратно к мосту вернулся… Нет её нигде! Мне кажется, она вообще не пришла. Брожу здесь как идиот…

«Но-но, почему же сразу идиот? Любят люди себя хаять на чём свет стоит… Подумай хорошенько, где она ещё может быть? Если не на мосту да не в буфете».

– Дома. Либо в цветочной лавке… Хотя по пятницам она работает в первую смену.

«Я тебе про парк говорю! Где она любит здесь прогуливаться?»

– Не знаю… Я её вообще не знаю, – пожал плечами Герман и поджал губы. – Наверное, и я тоже пойду. Незачем себе душу травить…

– Герман, что вы тут делаете?! – послышался возмущённый возглас позади. Он обернулся и застыл. Это была Олеся. Но на сей раз она была в бежевом плаще с чёрным ремешком и красной беретке.

«А говорил мне, что она в синем пальто! Тьфу, что за молодёжь пошла…»

– Я… Я вас тут ждал… – нерешительно произнёс Герман, медленно приближаясь к девушке.

– Я вас по всему парку ищу! И ваше мороженое почти растаяло!

Герман только сейчас обратил внимание на два вафельных стаканчика в её руках. Один был с белым шариком, а второй с фиолетовым, который немного подтёк.

– Я просто опоздал… Хоть и бежал со всех ног. В институте задержали, я ничего не мог поделать! Я прихожу, а вас тут нет, и я решил… вас поискать. Так по-дурацки вышло… Извините меня.

– Я знаю, что вы опоздали, – сердито отозвалась девушка. – Поэтому я решила отойти за мороженым. На пять минут! Правда, я не знала, какое вы любите, поэтому взяла два: классическое и смородиновое. Но теперь отдаю вам смородиновое. Будете лакомиться растаявшим, потому что нечего опаздывать! Держите!

– Простите, мне правда… неловко перед вами. Да, я съем со смородиной! Сколько я вам должен за него?

– Герман, какой же вы смешной! – Олеся звонко рассмеялась, а Герман непонимающе посмотрел на неё, нахмурившись. – Вы не поверите, я сама опоздала! Тётка в лавке задержала, увы. А мороженое я купила в знак благодарности за то, что вы меня подождали. Так вы какое любите: сливочное или ягодное?

Герман с улыбкой захлопал глазами и выдохнул, мотая головой.

– А я уж думал, что опоздал настолько, что вы ушли, не дождавшись меня! Я даже в буфет бегал, думал, вы там… Вы меня подловили!

Он потянулся за растаявшим ягодным мороженым, и оба рассмеялись.

– Видели бы вы своё обескураженное лицо! – с улыбкой сказала Олеся, и они двинулись в глубь парка. – Я больше так не буду шутить! И опаздывать, кстати, тоже.

– И я! Наверное, придётся купить наручные часы, чтобы не попадать в такие ситуации. Кстати, у меня для вас тоже кое-что есть.

Они остановились у первой же лавочки, и Герман достал из портфеля небольшой свёрток.

– Я помню, что вы любите такие булочки. Это вам! Ещё раз прошу прощения за опоздание! Такого точно больше не повторится. Негоже репетиторам опаздывать! Подаю плохой пример…

– Да вы что! – Олеся была одновременно по-детски рада и обескуражена. – Мне нельзя столько сладкого в день! Я же с одного мороженого могу заработать сыпь… Придётся угостить кого-нибудь. Но не себя.

– Можете распоряжаться ими как хотите, они ваши. Но это ещё не всё! Я помню и про вашу аллергию. И принёс вам ещё кое-что. Но уже крайне полезное.

– А вот это уже интересно… Что же это может быть? Герман, а у вас прекрасная память! Не то что у меня…

Юноша достал из портфеля маленький холщовый мешочек, чем ещё сильнее удивил девушку.

– Как вы помните, мой дедушка был травником. И прекрасным лекарем. Он всегда говорил, что от любого недуга – и телесного, и душевного – есть своё лекарство, своя целебная травка. Он был сторонником народной медицины, и я с удовольствием хочу продолжить его дело. В этом мешочке чудесный сбор, который избавит вас от симптомов аллергии. Его можно спокойно пить и делать примочки. В нем всё абсолютно натуральное: крапива, чабрец, листья ежевики и иван-чая, мелисса, плоды можжевельника…

– Герман, вы меня… застали врасплох! Это, наверное, дорого! А у меня с собой только на мороженое и было…

– Бросьте, это совершенно бесплатно! Поверьте, я на этом не зарабатываю, да и не хочу. И дедушка тоже не брал плату за свои лекарственные сборы, он считал, что помогать нужно от чистого сердца. Тогда тебе вернётся сторицей.

Олеся посмотрела на Геру восторженными глазами. Казалось, ей впервые сделали столь необычный подарок. Она растерянно приоткрыла рот и с лёгким недоверием посматривала на мешочек, перевязанный красными нитками.

– Герман… Я даже не знаю… как вас благодарить! Нет, правда. Вы очень добры. Даже слишком.

– Берите, берите! Дедушкины сборы ещё никому не навредили! Да и вы меня уже отблагодарили. Вон, мороженое купили… – Герман улыбнулся и слизнул растёкшийся пломбир с пальцев. – Правда, оно почти растаяло. Но так даже вкуснее!

– Ой, да вы ешьте, ешьте! А то стаканчик совсем промокнет… – забеспокоилась Олеся и смущённо взяла мешочек, с интересом рассматривая его. – Знаете, до этого меня лечили методами традиционной медицины. Иногда успешно, а иногда нет… Да и в этих препаратах столько химии, что у меня и на них со временем проявлялась аллергия. Как замкнутый круг какой-то…

– Я не отрицаю, что традиционная медицина может вылечить, вы не подумайте. Просто, как вы уже успели подметить, от неё много побочных эффектов. А от трав такого никогда не будет, если их правильно подобрать. Ведь вы мне нужны здоровой!

– Правда? А для чего?

– Как для чего? Уже передумали учиться?

– Ах, для этого… – Олеся легонько хлопнула себя по лбу. – Я уже и позабыла! А для улучшения памяти есть какой-нибудь сбор?

Герман всерьёз призадумался, а Олеся, звонко рассмеявшись, сказала, что пошутила. Они присели на лавочку, доедая подтаявшее мороженое и болтая о том, с чего же начать обучение. Герман предложил заниматься в институтской библиотеке после лекций, по вечерам, а Олеся хотела в городской, ведь там был большой выбор литературы и просторный читальный зал. Да и закрывалась она не так рано. Но потом она подумала о том, что от общежития Геры до городской библиотеки будет далековато, и согласилась на институтскую. Олесе было неудобно утруждать его, хоть она и пыталась это скрыть. Девушке нравилось, как Герман серьёзно подошёл к делу: он уже набросал небольшой список учебных пособий, с которых девушке стоит начать, и сказал, что попытается разузнать, какие же темы могут быть предложены абитуриентам для творческого сочинения в следующем году. Гера посоветовал Олесе начать писать небольшие заметки, эссе и сочинения, как в школе, чтобы подтянуть свой письменный язык, испробовать разные стили и развить писательские навыки. А юноша всё проверит и выберет самый удачный вариант, как и подобает «строгому репетитору». В глубине души ему было лестно, как она отзывается о нём, хоть он старался и не показывать этого. Герман совсем не хотел гордиться тем, что она выбрала его в свои наставники, но он очень хотел оправдать её доверие.

Когда мороженое было съедено, Олеся принялась за булочки: она щедро отщипывала по кусочку и кидала их перед собой, пока перед ними не собралась небольшая стайка птичек. Пузатые голуби, пронырливые воробьи, крикливые галки и даже грозные грачи – все слетелись на вкусное угощение. Герман с Олесей молча наблюдали за тем, как крупные птицы отгоняли маленьких, и девушка старалась кидать так, чтобы досталось всем.

– Я обожаю птиц с детства. Люблю за ними наблюдать… В их естественной среде обитания, – сказала Олеся. – Мне всегда было любопытно, о чём же они поют, о чём щебечут между собой.

– Хотите понимать язык птиц?

– Да, – уверенно ответила она. – Мне хотелось бы с ними поговорить. Наверное, с ними куда интереснее, чем с людьми.

– Но ведь птицы, как и все животные, живут инстинктами. По большей части они лишены абстрактного мышления, – задумчиво проговорил Герман. – Думаете, они интересные собеседники?

– А люди разве не живут инстинктами? Самосохранения, познания, размножения… Люди примитивны в своих мыслях и желаниях.

– Хм, любопытно… Если вы решили, что люди примитивны, то зачем вам журналистика? Это же в первую очередь про людей и для людей.

– Хочу дать людям ещё один шанс, – с пафосом ответила Олеся и улыбнулась. – А вдруг они меня удивят? Вы же меня сегодня удивили!

– Ха-ха, и чем же?

– Ну, мы почти не знакомы, так? А вы захотели мне помочь, поделились травами, проявили заботу. Для меня это удивительно.

– Меня с детства учили помогать и делиться, я так воспитан, – пожал плечами Герман. – Не вижу в этом ничего удивительного.

– Наверное, у вас так много друзей!

– Если бы… – мечтательно ответил Гера и поёжился. – В школу я не ходил, потому что был болезненным мальчишкой, братьев и сестёр у меня нет, а во дворе меня избегали. Я даже не удостоился дурацких дразнилок вслед… Все делали вид, будто меня не существует.

– Почему вас избегали? – удивилась Олеся, повернувшись к нему.

– М-м-м… – Гера всерьёз задумался, прежде чем ответить. – Я не поддерживал мальчишеские забавы и игры, а девчонки не хотели со мной водиться.

– Ой, знаю я эти мальчишеские детские игры, – деловито проговорила Олеся и положила последний кусочек булочки себе в рот. – Шпынять на улице бездомную животинку, палками по кустам хлестать да кидаться камнями по жестяным банкам! Зато у вас была уйма времени, чтобы читать! Вы очень начитанный, в отличие от своих сверстников. Кстати, а какой ваш любимый книжный персонаж?

– У меня их много!

– Ну, допустим, из женских героинь?

– Тогда это Ассоль из «Алых парусов».

– И почему же? – удивилась Олеся.

– Как ни странно, в ней я узнал себя… Она тоже росла без друзей, но не обозлилась на людей. С детства была очень усердной и хозяйственной, помогая отцу в его ремесле. И в чудеса она искренне верит, прямо как ребёнок! Меня поразило то, как она здоровалась с деревьями, словно с людьми, пожимая их широкие листья. Ассоль одушевляла природу, наделяла её человеческими качествами. А ещё у неё глубокая чистая душа и богатый внутренний мир. Интересная героиня, в общем! Хотелось бы мне познакомиться с такой в жизни… Но мечты, мечты!

– Вы что, тоже здороваетесь с деревьями? – с долей сарказма спросила девушка, взглянув на юношу.

– Ну-у-у, в детстве… – тот резко смутился, не зная, что и ответить.

– Но ведь таких девушек не существует! – уверенно возразила Олеся. – Столь ангельские создания не выживают на земле. И вообще, быть такой наивной и мягкосердечной нельзя – непременно сядут на шею. И защищаться нужно уметь с самого детства, а не пропускать идиотские издёвки мимо ушей! Для меня это сказочная героиня, не более… Как Алёнушка или Золушка.

– А вы знали, что прототипом Ассоль была реальная женщина?

– И кто же?

– Супруга писателя, Нина Грин. Он ведь ей посвятил эту «сказку».

Олеся, поджав губы, еле заметно фыркнула и сказала, что всё равно в Ассоль явно был какой-то подвох. Герман засмеялся, покачав головой. Он не хотел спорить с девушкой. Его преданность Ассоль и любовь к ней не изменит ничто.

– А кто же ваш любимый литературный герой? Наверняка более приземлённый и реалистичный персонаж, да?

Олеся задумалась, прищурившись. И тут позади себя Герман услышал приглушённый голос, больше похожий на шёпот:

«Лавандовый переулок, дом пять. Домик с деревянной кровлей и покосившейся рамой… Передать посылку лично в руки, вернуть часы, увидеть Катюшку…»

Герман прислушался. Послание повторилось. Ему хотелось обернуться, но он сдержался. Через секунду он достал тетрадь и быстро записал туда адрес.

– Хотите почитать Цвейга?

– А? – Герман поднял на Олесю растерянный взгляд и понял, что прослушал всё, что она ему сказала. – Да-а-а, хотелось бы! Боюсь, что забуду название произведения…

Олеся оживлённо начала перечислять книги, которые уже прочла. Но неистовый шёпот за спиной Германа зазвучал ещё громче.

– Извините, давайте немного пройдёмся? А то свежо стало, руки мёрзнут.

«Я ещё вернусь!» – мысленно обратился он к загадочному дереву, когда они с Олесей удалялись от лавочки в глубь парка. В его голове крутилось: «Что за послание… Для кого оно? И что меня ждёт по этому адресу?» Но его собеседница, шедшая справа, быстро увлекла мысли Германа в сторону своей любимой литературы. Вечер обещал быть интересным и насыщенным…

Продолжение следует...

Глава 13

Симферополь, 3 ноября 1957 года

Из дневника Германа П.: «Как бы я хотел стать мальчишкой, дабы снова испытать чувство беззаботности, защищённости и неги. Я бы хотел снова доверять миру, в котором живу, людям, с которыми меня сводит судьба. Доверять просто и безоговорочно. Как раненые птицы в самый отчаянный момент доверяют человеческой руке.

Я уверен, что в юности есть свои прелести, сила и предназначение. Но я всё чаще оглядываюсь назад… В детстве время не ускользало от меня сквозь пальцы, подобно песку, а текло размеренно и безмятежно. Тогда был жив дедушка, а матушка была куда счастливее, нежели сейчас. Тогда стопка книг у кровати не уменьшалась никогда, а поводы для неподдельной радости находили меня сами. Дары детства щедры и бесценны. Куда же сейчас подевалось предвкушение нового дня?

Деревья казались мне сказочными существами, заключёнными в крепкие древесные оковы. Казалось, что лишь мне под силу освободить их из этого плена. Ведь только я один слышу и принимаю их, внимаю и служу им. Я помню, как горячо прощался с каждым деревцем и растением перед долгой зимовкой, надеясь, что госпожа Зима пощадит их хрупкие ветви, тонкие стебельки и ослабевшие корни. А с приходом матушки Весны я расстраивался: не каждое деревце меня признавало. Приходилось знакомиться с ними заново, рассказывая о том, что ещё осенью мы были хорошими друзьями и делились друг с другом самым сокровенным. Я с упоением наблюдал, как их оголённые холодные ветви оживают, покрываясь россыпью изумрудных почек, которые распускались потом в миниатюрные букеты. По ним разливалась жизнь. Это было завораживающее зрелище… Сама природа творила эту гармонию и красоту на глазах человека. Только не каждый прохожий это замечал. А сейчас по весне я сам смиренно наблюдаю за этим таинством природы издалека. Хотя мой внутренний мальчишка всё ещё ликует от созерцания сего чуда.

Я помню, как в детстве тонко ощущал наступление Весны. Подобно маленькому саженцу. Я тонул с головой в этих запахах, красках, в шелестах просыпающихся деревьев и щебете прилетающих птах. Небо то и дело меняло своё обличье: от серо-хмурого и сонного до нежно-бирюзового и бодрого. Оно было так символично… Символичны птицы, как капли чернил на тонком листке (небосклоне) из-под пера юного поэта, желающего сотворить новый шедевр – новую историю Весны. Это словно сам Бог-зачинатель творил новую жизнь.

Однажды маме на работе подарили охапку красных тюльпанов в начале марта. Мне было лет шесть, семь… Она поставила их в банку с водой и гордо выставила в центр стола, а я долго наблюдал за ними издалека. Их аккуратные закрытые бутончики источали свежий сладковатый аромат, а увесистые зелёные листья почтительно склонялись вниз. Заговорили они со мной на второй день, когда бутончики приоткрылись, и я увидел желтоватую сердцевину, из которой торчали длинные угольные тычинки. Тюльпаны не просили свежей воды или света, как это делали другие срезанные цветы, они просто любезно поздоровались со мной. Я спросил у них, не тесно ли им в стеклянной банке, а они сказали, что не чувствуют стеблей. Я испугался, подумав о том, что они погибают. Мне стало их очень жаль… Такие красивые, нежные и вежливые тюльпаны не заслуживали столь несправедливой смерти, подумал я и уже через мгновенье оказался с ними на улице. Я быстро вырыл глубокую лунку и посадил их в землю, щедро полив водой из банки. Тогда я не знал, что срезанные цветы без корня всё равно не приживутся. Даже при наличии луковицы такой тюльпан продержался бы совсем недолго. Ведь все силы тратятся на выращивание цветоноса, и поэтому луковица сильно истощена. Но тогда тюльпаны поблагодарили меня, ощутив на своих алых лепестках дуновение весеннего ветерка, а на листьях – касание мартовского солнца. Они смогли дышать и наслаждаться уютом тёплой родимой земли. Я помню, как их бутончики кланялись мне в знак благодарности, а я тихо радовался, любуясь их хрупкой красотой, не в силах уйти. Мама не стала меня ругать за этот поступок, она уже привыкла к моим причудам. Но на следующий день, когда я вышел поздороваться с тюльпанами во двор, – их уже не было в земле. Видимо, матушка не хотела меня расстраивать, видя, что тюльпаны всё равно увядают. Но мне хотелось плакать, ведь я был уверен, что спас их от неминуемой гибели. Они прожили яркую, но такую короткую жизнь…

С тех пор мама не приносила домой ни тюльпаны, ни другие садовые цветы. А я вдруг осознал, что люди совершенно не ценят то, что дала им природа. Ведь она – самое явное и прекрасное проявление Бога на нашей земле. А другое его проявление – это люди. Добрые, искренние и бескорыстные. Но, как ни странно, ни то, ни другое не может миролюбиво соседствовать друг с другом.

Помню, как я спросил у деда: когда гибнут цветы – им больно? Дедушка без тени сомнения ответил: нет, им хорошо. Я тогда возмутился, сказав, что любое живое существо чувствует боль, когда погибает. Ведь это естественно! Дедушка не стал со мной спорить, он лишь сказал, что растения лишены органов чувств, которые присущи людям и животным. Их жизнь – как крепкий волнующий сон, в котором притуплены все чувства и ощущения. Бог наградил их этим даром за то, что они не способны причинить никому зла, а несут в себе особую миссию и великое предназначение – служение всему живому на земле. Они дарят не только красоту и гармонию, но и вносят в мир биологическое равновесие. Как вода, которую мы пьём, как земля, в которую мы сажаем, как огонь, который служит нам обогревом и костром для пищи. И мы должны уважать не только каждую из стихий, но и природу, которая окружает нас со времён сотворения мира».

***

Следующий день после чудесной прогулки в парке принёс разочарование и досаду. Герман с сожалением ощутил, что простудился. Ледяная колодезная вода и мороженое сделали своё дело: у него предательски зацарапало в горле. В доме матушки был цветочный мёд и нужные травы, но Гера не мог отлучиться за лекарствами посреди занятой учебной недели. Поход к тётушке и Чехову также пришлось отложить: нужно было поберечь больное горло. В институте он по большей части молчал, внимая долгим лекциям, но в общежитии Лёня так и норовил разговорить нахохлившегося журавля-соседа.

– Тебе, значит-с, нужно хлебнуть горячего пивка – и горло сразу отпустит! – со знанием дела советовал Лёня. – Я так пару раз уже лечился, так что рецепт – во!

– И где я возьму сейчас пиво? – хмуро шептал Герман.

– Так я могу раздобыть! – гордо отозвался Леонид. – Ты только свистни! Ну, чтобы я зря не суетился…

– Не буду я пить эту гадость… Лучше керосином помажу. И то пользы больше будет.

– Ой, ничего ты не понимаешь! – махал рукой Лёня. – От тебя керосинкой потом за версту нести будет! Гиблое это дело… Я тебе проверенный способ предлагаю! У пива, между прочим, очень благородный хмельной аромат…

Герман сердито глянул на соседа и покачал головой. Ему хотелось возразить Лёне, но раздражённое горло не позволяло вступать в диспуты. Да и мило беседовать тоже.

– Чайку лучше вскипяти, а, – тихонько попросил Герман и склонил голову над учебником. Когда Лёня нехотя вышел за кипятильником, юноша с грустью задумался: «Как же мне теперь с Олесей заниматься? Ближайшая встреча будет вот уже скоро, а голос совсем осип… Если так и дальше дело пойдёт, то придётся воспользоваться Лёнькиным рецептом. – Гера резко поморщился, высунув язык. – Ну уж нет, лучше домой забегу за сбором и мёдом. Но только когда? Завтра и послезавтра собрания после занятий по поводу стенгазеты…»

Последняя встреча с Олесей прошла для Германа весьма удачно. Как ему думалось. Правда, он снова чуть не опоздал в общежитие. После этого юноша всерьёз задумался о наручных часах, но, будучи обычным первокурсником, он не мог позволить себе столь крупную покупку.

Отец Геры носил красивые часы известной швейцарской марки Tissot с каучуковым ремешком. Он оставил их дома перед тем, как отправиться на фронт. Софья говорила сыну, что Олег намеревался отдать свои наручные часы ему лично в руки, когда Гера подрастёт. Но при вынужденном переезде в Симферополь Софа потеряла их, отчего ещё долго себя корила. Герман как мог утешал мать, говоря о том, что ему досталось от отца много вещей, хоть и не столь ценных. Но женщина чувствовала себя виноватой: по невнимательности она лишила сына семейной ценности, ведь Олегу часы достались от дяди. Да и это не просто вещь, а память об отце. И только мудрый Демьян Макарович смог подобрать нужные слова: «Зная своего Олежку, я тебе так скажу вместо него: плюнь ты на эти часы! Изводишь себя попусту из-за того, чего изменить уже нельзя, а сын это всё видит и чувствует. И сам мается! Олег бы этого не хотел. Вот поднакопим деньжат – и купим Герке современные заводские часы на юбилей. А сейчас они ему совсем не нужны. Правда, Гер?» И Герман охотно кивал, смотря на мать умоляющими глазами. И сердце женщины смягчалось: она переставала себя изъедать чувством вины. «Вот исполнится тебе двадцать лет – и будут у тебя самые лучшие наручные часы! Пускай не швейцарские! И даже не механические… Но зато свои собственные. А сейчас и правда – зачем они тебе? Потеряешь ещё или разобьёшь… Ох, я и дура», – приговаривала Софа. И Демьян весело подмигивал внуку, а Герман благодарно ему улыбался за то, что дедушка сумел высвободить материнское сердце из плена переживаний. Казалось, только ему это было под силу…

В тот пятничный вечер Герману удалось узнать Олесю поближе. Девушка открывалась для него, как книга. Правда, листы переворачивала она сама. Стоило юноше коснуться какой-либо темы, которая была для Олеси неприятна, как она тут же виртуозно меняла тему разговора, направляя его в нужное русло. Девушка частенько перебивала Германа, но он не считал это дурным тоном или неуважением к собственной персоне, так как собеседница всегда поспешно извинялась и запоминала то, о чём он хотел сказать. «Не такая уж и плохая у неё память»,– размышлял он, наблюдая за ней со стороны. Герман подметил, что девушке особенно нравилось, когда её внимательно слушали, будто она не прогуливалась по парку, а выступала на сцене с важным докладом. Олеся активно жестикулировала, речь была торопливой и немного нервной, а мимика живой и выразительной: брови её, как каноэ на беспокойных волнах, то поднимались, то резко падали, глаза то щурились, то округлялись, а на высоком лбу то и дело играла гармошка тонких морщин. С одной стороны, Герману нравилась эта девичья эмоциональная трель, но, с другой стороны, Олеся часто перескакивала с темы на тему, и юноша порой терялся в её сумбурном «выступлении». Но наблюдать за ней в монологе было одно удовольствие. Особенно когда серьёзные мысли отражались на её, казалось бы, детском взволнованном лице и придавали её облику некой осмысленности и глубины.

В свою очередь, Олеся умела и обожала задавать вопросы, которые могли «обезоружить» собеседника и застать его врасплох. Ей нравилось наблюдать за тем, как секунду назад собранный, серьёзный Герман сначала робел, озадаченно хлопая ресницами, а затем смущённо улыбался. Она словно охотилась за живой эмоцией, неподдельным настроением и искренним ответом. Олесе казалось, что в такие моменты люди особенно преображаются, приоткрывая свой истинный лик, а не сверкая привычной маской. И ей были по душе метаморфозы Германа, ведь она чувствовала, что он излишне скован. Но сказать ему об этом прямо не позволяло воспитание. В ожидании ответа она всегда открыто и широко ему улыбалась, словно извиняясь за свою невинную дерзость. А Герману её улыбка казалась скорее самодовольной, нежели ободряющей, словно она наблюдала за тем, как в очередной раз он попадался на один и тот же крючок, подобно наивному пескарику.

– Как вы думаете, Герман, мужчина может писать о женщине так, словно находится в её шкуре?

– М-м-м, думаю, что… это непросто. В таком случае он должен знать женщин вдоль и поперёк, дабы предугадать их мысли, действия, поступки. А это под силу не каждому.

– Порой мне кажется, что мужчины знают женщин намного лучше, чем они сами. И знаете что? Меня это злит! Я думаю, что в каждой леди должна быть загадка, которую непременно захочется разгадать. И пускай на это уйдёт целая жизнь. Зато это стоит того... Вот как вы считаете?

– Честно говоря, я никогда над этим не задумывался… – застенчиво пожимая плечами, говорил Герман. – Но я рос среди женщин. Из мужчин в семье у меня был только дедушка. И о нём я знал абсолютно всё! Начиная с самого его детства. Хотя он никогда не был болтливым человеком, а скорее – метким собеседником. А что касается мамы или тётушки, то да, загадка в них определённо имеется! Помню, как они порой подолгу молчали, заворожённо смотрели в окно или на керосиновую лампу, а на застывших лицах читалась такая невыносимая грусть… Даже обречённость. И я всегда подходил к ним и спрашивал: что же случилось? А они: всё хорошо, не бери в голову! Знакомо? Ха-ха, да они даже между собой никогда не обсуждали собственные мысли. Вот так… Но мне кажется, что в каждом человеке сокрыта своя уникальная тайна. А загадок в каждом из нас куда больше, чем в детских книжках.

– Хм, то есть вы считаете, что это устарелое клише? Про загадочных женщин? Вы за то, что в каждом человеке есть некая тайна?

– Конечно. Просто женщины действительно более непредсказуемы в своих поступках, нежели мужчины. Это следует из кинематографа, литературы, истории, в конце концов. Принято считать, что мужчины руководствуются логикой и холодным расчётом. А женщины – сердцем и эмоциями. Но это не значит, что все мужчины как открытые книги: бери да листай. Порой в мужчинах кипят нешуточные страсти, противоречия и чувства. Если душа женщины – это шкатулка, к которой нужно подобрать ключик, то душа мужчины – это дно океана. Казалось бы, всё как на ладони, но чем глубже ты погружаешься, тем больше находишь удивительных, а порой и ужасающих вещей.

Олеся посмотрела на Германа глазами, полными смятения, удивления и озарения одновременно.

– Это чья цитата? Про души?

– Моя, – ответил Герман и поймал на себе недоверчивый взгляд Олеси, что снова вызывало у него стеснительную улыбку. – Мне вам незачем врать, поверьте! А что такого в моих словах, позвольте узнать?

– Ничего, просто стало интересно, кому же посчастливилось познать всю глубину суровой мужской души… А как вы вообще дошли до такой глубокой мысли, если росли среди женщин?

– Ну-у-у, как вы уже знаете, я много читал. Чтение занимало практически всё мое свободное время. И все мужские персонажи оказывались не так однозначны, как на первый взгляд. И зачастую первое впечатление было обманчивым… Негодяи оказывались благородными рыцарями, а достойные и, казалось бы, добрые мужички превращались в отъявленных мерзавцев или лжецов. Как, например, Швабрин из «Капитанской дочки», Верховенский из «Бесов», а уж про капитана Тальберга из «Белой гвардии» я вообще молчу… Но не в каждой повести случались подобные повороты, по правде говоря. И да, глупо судить всех мужчин по одним лишь книжкам… Но ведь у многих литературных героев были прототипы из реальной жизни. И это наталкивает на мысль о том, что мужчины тоже могут быть и коварными, скрытными. И жестокими.

– Интересно… Нет, правда. Я ещё не сталкивалась с подобным мнением. Вы же тоже мужчина! Неужели… – она замолкла и с долей опаски посмотрела на притихшего Германа, – у вас тоже есть тайна? И вы тоже можете оказаться не тем, за кого себя выдаёте?

Юноша не знал, куда спрятать глаза от пристального Олесиного взгляда, нервно размышляя о том, что же ему ответить. Но ум предательски сковало нарастающее беспокойство, а челюсть сомкнулась так, что желваки будто окаменели, не в силах дёрнуться. Олеся заметила его замешательство и впервые осознала, что её «невинные» вопросы могут по-настоящему ввести в ступор.

– Герман, я не хотела вас… обидеть! Или того хуже: задеть! – суетливо затараторила она, а зелёные глаза обеспокоенно забегали по его лицу. – Порой я совсем не думаю, что говорю… Ох уж этот длинный язык!

– Вам незачем так сокрушаться, – наконец отозвался Гера, смягчив взор. – Вы меня ничем не обидели. Просто… я и сам задумался. Есть ли у меня страшные тайны... И какой же я на самом деле. А вообще, мне очень интересно, каким меня видят люди. И каким меня видите вы.

– Что ж, я, наверное, повторюсь, но для меня вы очень отзывчивый, добрый, искренний человек! А как собеседник так вообще: начитанный, интересный и достойный.

«Надеюсь, что первое впечатление обо мне не будет обманчивым… – пронеслось в мыслях у Геры, и он машинально улыбнулся. – Как жаль, что я не могу поделиться с тобой своей тайной и мыслями». Улыбка медленно сползла с его уст, и он снова потупил взор, спрятав замёрзшие ладони за спину.

После встречи с Олесей Герман долго размышлял: отчего же его так расстроила мысль о том, что он не может быть откровенен с этой девушкой. Впервые ему захотелось открыться и довериться не дереву, а человеку. Настоящему: из плоти и крови, с бьющимся сердцем и живой душой. Эта мысль его откровенно испугала.

Чуть позже он напишет в своём дневнике: «Долгое времяя был уверен, что меньше всего нуждаюсь в людях. Даже когда поступил в институт и начал, казалось бы, вариться среди них в нескончаемом потоке. Теперь я просыпался среди людей, засыпал вместе с ними и проводил большую часть своей жизни среди них. Но я сделал этот выбор осознанно, так как хотел приобщиться к этой человеческой «стае». Узнать их не издалека и не по художественным книжкам, а увидеть воочию. Странное дело… Ведь я тоже человек? Но деревья заменяли мне общение с людьми с самых ранних лет, и я чувствовал себя с ними на равных. И тут появляется она. Как вихрь врывается в мою жизнь, сметая всех на своём пути. Без спроса? Хотя, казалось бы, это я беспардонно забрёл в её цветочное царство. И эта оплошность так и осталась бы неловким воспоминанием, не более, если бы она мне не написала. Что же ею тогда руководило? Заветное желание поступить в институт? Стать ближе к своей мечте благодаря мне, простому первокурснику? Завести друзей? А если бы я не был студентом пединститута, она бы написала мне? Вот в чём вопрос! И иногда он мучает меня, ведь я не смогу задать его напрямую. Ведь она не берёза, и не осина, и не липа. Она – человек! Хуже того: она – женщина. Непредсказуемая, суетливая, смелая, смешная, умная, загадочная, далёкая. Красивая… (Прекрати оценивать её внешние данные!!!)

Порой я начинаю ненавидеть себя за свою несмелость, а потом думаю: отчего меня вообще беспокоят такие глупые вопросы? Мне же важно протянуть ей руку помощи, быть полезным и честным. И я бы поступил точно так же, если бы ко мне обратился кто угодно. Это правило, которое я не хочу нарушать. Хотя бы перед самим собой. Но… Это невыносимое НО портит всё! Ведь она – другая. Она действительно отличается от всех, с кем мне приходилось иметь дело ранее. Интересно, а какой для неё я? Она льстит мне специально, называя меня интересным собеседником и отзывчивым человеком, или на самом деле так думает? Как жаль, что я не смогу задать ей эти вопросы… По крайней мере, сейчас. Может быть, потом смогу. Обязательно смогу! Пора становиться более решительным, смелым и уверенным в себе мужчиной. Человеком. (Человечность превыше всего!) Ведь женщины чувствуют всё. Как лисицы. У них очень развитый нюх на трусов, слабаков и лжецов. Но ведь я не такой? Я не лжец… Я просто скрываю настоящего себя… А какой же я настоящий? Каков мой истинный облик?

Так почему же меня заботит её мнение обо мне? ПОЧЕМУ? Кто мне ответит на все эти вопросы?!»

Когда Герман придирчиво перечитывал всё ранее записанное в дневнике, он заметил одну тревожную деталь: как только он начинал писать об Олесе, почерк становился неровным и бугристым, появлялся так ненавистный ему сумбур в строчках, нервные зачёркивания и обилие вопросов. Никакой последовательности и логики. Один хаос. По своей натуре Гера был аккуратистом во всём, а особенно в своих личных записях. Да, он вёл дневник преимущественно для себя, а не на всеобщее обозрение, но ему была важна письменная дисциплина. Ему страстно хотелось вырвать исписанные листы, которые казались ему неаккуратным черновиком школьника, но он каждый раз себя останавливал. Во-первых, ему не хотелось переписывать всё заново, а во-вторых, ему становилось легче на сердце и в мыслях после того, как он исторгал все свои переживания в тетрадь. «Бумага всё вытерпит!» – мысленно приговаривал он и устало откладывал погрызенный карандаш.

***

Симферополь, 4 ноября 1957 года

В тот день после занятий Германа ждало собрание по поводу выпуска первой стенгазеты, на котором должны были выбрать наилучший вариант. Кто-то из потока подготовил эскизы рисунков, кто-то – интересные речёвки и четверостишия к дням рождения однокурсников, а Герман отвечал за прозаическое наполнение выпуска, дабы подбодрить товарищей перед наступающей сессией и напомнить о главном: об учёбе. Накануне ночью он запасся горячим крепким чаем, остатками маминых овсяных печений, которые спас от загребущих Лёниных рук, и терпением. Хотя последнее было на исходе, так как горло к вечеру ныло сильнее обычного, да так, что глотать становилось больнее. Но мысль о том, что на него возлагают особые надежды, придала ему сил, и он ощутил небывалый творческий подъём. И под свистящий храп соседа юноша просидел над текстом для стенгазеты почти до раннего утра.

Первой к разбитому Герману подбежала Любаша, которая громко с ним поздоровалась. Юноша щедро ей улыбнулся и кивнул, потирая гортань. Он открыл рот, чтобы поздороваться в ответ, но издал лишь хриплый невнятный шёпоток.

– Вот те на! Ты когда успел голос-то потерять, а? – забеспокоилась девушка, надув без того пухлые губы.

– Сначала водички из колодца хлебнул, потом мороженое на ветру поел, и всё в один день, – прошептал Герман, превозмогая ноющую боль. – Так что сам виноват, теперь буду с тобой шептаться. Как настоящий интриган…

– Не бережёшь ты себя! – неодобрительно покачав русой головой, сказала Люба. – Ты хоть лечишься? Хотя о чём я спрашиваю, общежитие – не госпиталь, там только ещё сильнее разболеться можно. Так, ну что, ты текст подготовил? – Герман кивнул и начал искать нужные записи в тетради. – Вот и молодец! Давай их мне и ступай лечить своё горло. Нам больные в строю не нужны. Так, возражающий шёпот отставить! Шагом марш домой!

– Не прогоняй калеку, расскажи хоть, как твои дела…

– Да-а-а знаешь, ничего нового… – прижав тетрадь Геры к груди, ответила Люба. – Хорошо, что столько дел в институте навалилось, я не успеваю думать ни о чём плохом!

– С Васей общаетесь?

– Это ты интересуешься или Лёня? – прищурившись, недоверчиво спросила девушка.

– Я! Честно-честно! Ну утоли моё мальчишеское любопытство…

– Сейчас мне не до него… Да и он словно начал меня избегать.

– Сильно переживаешь из-за этого?

– А с чего мне переживать? – с вызовом ответила Люба и отвернулась, задрав подбородок. – Я только за учёбу переживаю. Иногда за успехи своих одногруппников. А он пускай… он… – девушка вдруг запнулась и начала учащённо дышать, потирая область между ключицами. На её гордый лик упала тень смятения, а серые глаза наполнились страхом.

Гера запаниковал:

– Люба, с тобой всё в порядке? Тебе что, сложно дышать? Не молчи…

– Нет, всё хорошо! – как можно увереннее выдавила из себя девушка и прокашлялась. – Просто в горле запершило… Я уже привыкла.

– Извини, моя вина… Давай поговорим о тебе?

– Гер, иди лучше домой! Я за тебя отчитаюсь. И жду тебя на занятиях здоровым и невредимым!

– Я твой должник! – успел прошептать Герман перед тем, как Люба быстро развернулась и запрыгала вниз по деревянным ступенькам. Юноша обеспокоенно смотрел ей вслед, собирая портфель. Ему хотелось разобраться в пугающих симптомах, которые преследовали Любу с тех пор, как она надкусила то злополучное яблоко. Надкусила вместо него… «Я твой должник»,– настойчиво зазвучало у него в голове, но уже с иным, глубинным смыслом.

***

– Когда ты пригласишь Германа к нам? – спросила Мария Григорьевна, ловко нарезая тёплый хлеб маленьким ножичком.

– Вот уже совсем скоро! – воодушевлённо проговорил Чехов, заправляя белую вафельную салфетку за воротник рубашки. – Нужно лишь отыскать подходящий предлог! Он у нас мальчик занятой, но безотказный…

– Платон, а ты знаешь, что он встречался с Котовой? – не отрываясь от хлеба, произнесла Мария.

Профессор за секунду изменился в лице, рывком вытащил салфетку и кинул её на стол.

– Что-о-о? И ты до сих пор молчала?!

– Я сама узнала об этом только утром. Елизавета приходила, каялась. – Мария положила два ломтика хлеба на салфетку рядом с дымящимся борщом.

– Я так и знал, что эта деревенщина проговорится! Чёрт её возьми…

– А при чём тут эта деревенщина, Платон? – женщина села напротив брата и серьёзно на него посмотрела. – Она клялась, что ничего ему не говорила и дала от ворот поворот в тот же день, когда он к ним заявился. У меня нет повода не доверять её словам. Да и кому захочется возвращать такие деньжищи?

– Так, подожди, к чему ты клонишь?

– К тому, что вовсе не она сдала тебя с потрохами, Платон.

– А кто?! – Чехов подпрыгнул на стуле от нетерпения.

– Кто, кто! Твоя Катенька ему в этом посодействовала! – сорвавшись на крик, ответила Мария.

– Да у тебя во всём виновата только она! – крикнул в ответ профессор, подавшись вперёд. – Во всех бедах этого мира виновна Катерина! Но ты же не знаешь ни черта, хоть и не вылезаешь из-за своего гадательного стола с хрустальным шаром! Ты давно его тряпочкой протирала, а?

– Так, я не собираюсь беседовать в таком унизительном тоне… – Мария сердито отодвинула стул и встала из-за стола. Всё это время с неё не сводил свой колкий взгляд Чехов. – Приятного аппетита! Смотри не подавись своим скепсисом…

– Нет-нет, куда ты всё убегаешь? Ты мне всё-таки скажи, в чём же тут вина Катерины! – не унимался мужчина, натужно крича вслед Марии. – Разве не она мне сообщила о том, что Герман начал вынюхивать про черёмуху во дворе, а? И про всё остальное? Она же практически всё мне рассказывала о нём!

Профессор вскочил со стула и направился за сестрой из гостиной на крохотную кухоньку, в которой женщина хотела спрятаться от нескончаемого крика брата. Но даже в деревянной тесной комнатушке без окон задрожали стены под натиском разгневанных Чеховских речей. На шум из коридора прибежал встревоженный Борька и остановился в дверном проёме, с недоумением уставившись на кричащего хозяина. С минуту он наблюдал за тем, как раскрасневшийся профессор махал руками, смешно подпрыгивая на месте, и горячо доказывал Марии свою правоту. Затем Борис опустился на хвост и громким лаем заявил о себе.

– Борис, место! – мгновенно переключился Чехов на пса, указывая пальцем на дверь, ведущую в коридор. Мария Григорьевна смогла хоть немного перевести дух. Она намочила пухлые ладони проточной холодной водой и наспех умылась. Профессор в это время обезвреживал взбунтовавшегося Бориса в коридоре.

– А ты что её так рьяно защищаешь? – с напором спросила Мария, когда Чехов вернулся в гостиную. – Всё-таки захомутала она тебя, дурня, да?

– Маша, не доводи до греха…– устало процедил профессор, облокотившись на спинку стула. – У меня всё под контролем! В том числе и она.

– Видать, ослаб твой контроль, коли ты ей позволил самовольничать!

– А ты прикажешь ей вообще с племянником не общаться?!

– Да кто же ей запретит? Таких строптивых баб ещё на свете поискать…

– Кто ж виноват в том, что она оказалась родственницей мальчишки, которого я искал с десяток лет, а? Так, давай ближе к делу! Как он встретился с этой Котовой? Что эта Елизавета сказала тебе? Давай выкладывай…

– Она сказала, что он пришёл к ним во второй раз и застал дома Ирину. Значит, знал, что она там живёт. Точно знал!

– Угу, значит, во второй раз пришёл… – задумчиво проговорил Чехов и задумался, с силой прищурившись. – От кого же он мог узнать, что она там…

– Платон, ты как дитя малое, ей-богу! – не выдержала Мария, хлопнув по столу. – Я же тебе говорю, что это Катерина его к ней спровадила. Ты что, ещё не понял, что она давно не на твоей стороне?

– Я с ней сам разберусь, – сухо ответил профессор и сел за стол, потянувшись за салфеткой.

– Когда ты искусно играешь на чувствах влюблённой женщины, готовься получать от неё тумаки! Рано или поздно. Скажи спасибо, что она на твою карьеру не покушается! Хотя кто её знает…

– Цыц! – Чехов ударил ложкой о край стола, отчего Мария подпрыгнула. – Против меня не попрёшь! Кто она, а кто я?! Нашла чем меня стращать…

В дверях показалась настороженная морда Бориса. Он с осуждением глянул на профессора и тихо просеменил по ковру к ногам Марии Григорьевны. Пёс остановился возле женщины, чтобы потереться прохладным мокрым носом о её ладонь, а затем проскочил под столом к ногам Чехова и клацнул зубами возле его оголённой щиколотки. В это время профессор подносил полную ложку горячего супа к губам и, почувствовав у ноги резкое движение, выронил ложку на стол, расплескав всё содержимое себе на брюки. Мария громко рассмеялась, прижав ладонь к груди, а Чехов метнул недовольный взгляд в Борьку, отскочившего в сторону двери.

– Ну что, получил? Это ты ещё легко отделался! – со смехом сказала Мария, подмигивая Борьке. Она манила его к себе, дабы погладить.

– Тю, ты даже Бориса настроила против меня! – с обидой отозвался Чехов, вытирая намокшие колени. – Всё, отныне сама с ним будешь гулять, кормить и исполнять его собачьи прихоти! Я умываю руки…

***

Софья уже потихоньку готовилась ко сну, когда раздался громкий стук в дверь. В сумеречной тишине он раскатистым эхом разнёсся по кирпичному дому. Женщина испуганно встрепенулась, сидя на высокой расправленной кровати. Стук повторился, но уже настойчивей, и Софа медленно отложила в сторону свой деревянный гребень. Метнувшись за пуховым платком, она крикнула в темень коридора: «Кто там?» Но ответа так и не последовало... Софья насторожилась и глянула на настенные часы. Острые треугольные стрелки близились к цифре девять. Женщина нервно укуталась в платок и повторила свой вопрос, но уже громче. В её растерянном возгласе слышалась лёгкая дрожь. Вдруг в окне над кроватью мелькнул силуэт, и Софа вздрогнула, отпрянув назад. Прищурившись, она пыталась разглядеть незваного гостя, но всё было без толку: тусклый свет от керосиновой лампы дрожал на письменном столе, едва освещая комнатушку.

– Да кто в такое позднее время бродит-то? Ты отзовёшься али нет?

После этих слов она услышала знакомый голос за окном, и от сердца сразу отлегло. Она схватила лампу со стола и на носочках поспешила к двери.

– Гера! Напугал меня! Я чуть со страху тут не поседела… Спрашиваю кто, а за дверью молчок! – запричитала Софья, одной рукой придерживая платок, спадающий с плеч. Она отошла в сторонку, пуская юношу в сенцы.

– Мам, я почти голос потерял, не могу громко говорить. Прости… – В дрожащем свете лампы Герман выглядел растерянным и запыхавшимся. – Ты что, уже почивать собралась? Ты обычно раньше десяти никогда не ложилась…

– Ой, да устала я сегодня, сынок! – отмахнулась Софья, зажигая в доме свет. – Я варенье с джемом решила сварить да сразу закатать на зиму, а силы-то и не рассчитала… Жалко, что фрукты с ягодами из собственного сада гниют да бродят. Ты давай-ка лучше про себя расскажи! Где ангину успел подхватить, а? Неужели у вас в общежитии совсем зябко?

Герман не желал рассказывать матушке о причинах простуды. Но вопросы так и сыпались из уст взволнованной женщины.

– Мамуль, я бы с радостью обо всём рассказал, но… – Юноша схватился за горло и поморщился. Софа затушила огонёк лампы и поспешно замахала рукой, как крылом:

– Всё, всё, я поняла! Бегу греть молоко со сливочным маслом! А ты ступай к себе и переоденься… А то, вон, в одной рубахе бегаешь да в пальто нараспашку! На дворе не сентябрь, между прочим. Не мудрено, что заболел! Эх, модник…

– Постой…

– Что? Так ты дверь запер или нет? А то я один раз её не заперла, потом чуть со страху не умерла… Правда, уже наутро.

Герман решительно подошёл и с благоговением обнял мать, прикрыв глаза. Женщина неуклюже уткнулась носом ему в плечо и, повернув голову, прижалась щекой к грубому шершавому воротнику. Это было то самое пальто, которое когда-то носил Олег. Софья вспомнила, как он обнимал её: всегда крепко, но осторожно. И обязательно прижимал к себе, замирая так на несколько минут. Будто боялся выпустить хрупкую девушку из своих сильных объятий. От тяжёлого мужского пальто веяло табаком, гвоздичным одеколоном и чем-то родным и знакомым. У Софы всегда замирало сердце, когда она слышала это соцветие запахов. Они кружили ей голову, пленили её сердце. Софья всегда прижималась к Олегу щекой и тонула в ощущении спокойствия и чувстве любви. А сейчас это пальто носит её сын, и теперь оно пахнет осенью, чем-то сладким и пыльным, а драповая ткань по-прежнему прохладная, плотная и колючая. Герман перенял привычку отца: крепко и подолгу обнимать мать. И женщина всегда с благодарностью принимала эти объятия. Ей казалось, что её обнимают сразу двое любимых мужчин: сын и муж. В такие мгновенья незримое присутствие Олега она ощущала очень ярко. И ей будто слышался до боли знакомый аромат, а сердце словно кололо иголкой.

– Я не успел тебя обнять, а ты уже куда-то убегаешь, всё суетишься… – проникновенно, с хрипотцой произнёс Герман. – А я скучал, между прочим.

– Ты же ледяной весь, Гер… – обеспокоенно произнесла Софа, поглаживая ладонями спину сына. – Вот не упорхнул бы от меня в это общежитие, может быть, и не заболел вовсе! А теперь как я тебя лечить буду? Одна чашка молока тут уже не поможет… Она только боль снимет, но голос не вернёт.

– Тебе лишь бы меня отчитать за то, что я из дому ушёл… – с улыбкой ответил Гера и важно взглянул на мать. – Я что, маленький? Я и сам себя теперь могу вылечить. Я как раз за лекарствами и пришёл…

– Ага, сам, – недоверчиво ответила Софья и с тревогой взглянула на сына. – Ты уже так разболелся, что голос почти потерял… Да ещё и горло отекло. Иди одевайся теплее, говорю! Лечить тебя буду!

Герман покорно кивнул и, вздохнув, направился в свою комнату, где его ждали высушенные ароматные травы в холщовых мешочках, тёплые вязаные свитера из овечьей шерсти и зачитанные до дыр книжки. И, конечно же, большая и уютная, но такая скрипучая кровать. И мягкие высокие подушки, щедро набитые гусиным пушком.

Когда материнский дом потихоньку заполнился многослойным ароматом горячего коровьего молока со сливочным маслицем, гречишным мёдом и специями, Герман успел переодеться и кое-как привести себя в порядок. Он наспех причесал свои непослушные вихры маминым гребнем и умылся тёплой водой с мылом. Затем юноша присел на кровать и на мгновенье забылся, прикрыв глаза. В тот момент он осознал, что устал настолько, что не был готов сопротивляться сну. Опустившись на взбитую подушку, Герман моментально провалился в сладкую дрёму. А уже через миг он очутился во дворе дома. На улице ярко светило полуденное солнце, вдалеке щебетали птички в пышных кронах тополей, а щёки поглаживал весенний ласковый ветерок. Всё вокруг горячо шептало о весне. Герман огляделся и увидел деда, который стоял в огороде и, тыкая длинной тростью в свежий вскопанный чернозём, что-то приговаривал.

– Дедушка? А что ты тут делаешь?

– Как что? Семена заговариваю, чтоб росли без хлопот да забот! – бодро ответил Демьян и простодушно рассмеялся, но затем замолк и серьёзно взглянул на Германа, наклонившись к нему. – А ты чего мне тут землицу топчешь, а? Отойди-ка в сторонку… Я ещё не закончил своё благородное дело! Мне вон сколько ещё закончить надобно. Обожди. Да не мешай.

Гера поспешно извинился и послушно отбежал на тропинку между фруктовым садом и огородом. Он стоял поодаль и наблюдал, как Демьян Макарович каждый раз что-то шептал над ладонью, потом бросал в лунку по семечку и тростью ставил четыре точки вокруг неё, соединяя их в крест. Затем мужчина засыпал лунку с семечком рыхлой землёй и притаптывал ногой. И таким образом он засеивал весь рядок. Герман внимательно смотрел за каждым движением деда как маленький любопытный мальчик. Ему не хотелось тревожить Демьяна и отвлекать от такого ответственного занятия. Но когда настала пора засеивать новую грядку, старичок вдруг подошёл к внуку:

– Протяни-ка ладошку… Вот, держи семена. Крепко держи, не потеряй. Теперь твой черёд настал засеивать плодородную землюшку.

– А что это за семена? И… как мне её засеивать? Я не умею, – растерянно проговорил Герман.

– А ты не думай, что за семена да что из них потом вырастет. Думай, как ими правильно распорядиться. И где посадить, где взрастить плоды. Ведь не в каждой почве они росточек дать смогут. Не в каждом сердце…

– Но я не знаю… Как ими распоряжаться. Ты же меня научишь, дедушка?

– Вот оно что… Я только подсказку дать могу. Но за тебя сделать ничего не смогу. У тебя своя головушка на плечах есть. Вижу, светлая-светлая. – Демьян поднял свою изогнутую трость и указал ею на дом позади внука: – И за Софочку Олежка дюже переживает… Ты бы за ней присмотрел, а. Будь так добр.

– А что с ней?

– Сердце не на месте у неё, всё переживает за всех, горюнится… А о себе и думать не хочет! Зря себя изводит только. Присмотри, с тебя не убудет. Ты ж единственный мужичок в семье теперь! Во… Кто ж ей теперь с хозяйством поможет? Кто приголубит? Кто беду от неё отвадит?

– Какую ещё беду? – насторожился Герман.

Но так и не дождавшись ответа от деда, юноша услышал за спиной мужской отрывистый кашель. На каменных ступеньках сидел отец и курил папиросу, издали поглядывая на сына. Гера повернулся обратно к деду, но того уже и след простыл. Будто и не было его в огороде. Только семечки так и остались зажаты в ладони мальчика. Он быстро спрятал их в карман и бегом направился к отцу.

– Пап, а куда дедушка подевался? И что за беда с мамой должна приключиться?

Но Олег не спешил ему отвечать. Густой папиросный дым почти заволок его прищуренные глаза, но Гера заметил, как уголки потрескавшихся мужских губ приподнялись и на отцовском лице заиграла улыбка. Приветливая, но такая грустная… Герману стало ещё тревожнее на душе. Он опустил голову и нахмурился. Ему казалось, что взрослые играют с ним в игру, правила которой он не знает.

– Совсем большим ты стал, сын. Видным и умным, – вкрадчиво произнёс Олег и отвёл в сторону руку с тлеющей папиросой. Он печально посмотрел на неё, и улыбка спорхнула с его лица. – Ты на деда и на меня сильно не серчай. Мы бы всё сделали, если б только живы были. Но видишь, как… судьбинушка распорядилась. Очень горько мне от этого, Герман. Не думал я, что придётся свою семью покинуть так рано…

– Я тебя понимаю, пап… Мы тоже… не думали.

– Теперь твоя очередь, – продолжил Олег свою речь и поднял на Германа глубокие карие глаза, полные тоски. Гера опасливо замер, словно не в силах двинуться с места или что-то молвить в ответ. Он молча наблюдал за тем, как отец затушил недокуренную папиросу о ступеньку, шмыгнул носом и так тяжело поднялся, будто на его плечах висело стальное коромысло. Затем мужчина снял со своего широкого плеча пальто, которое всё это время покоилось на нём, и спустился к сыну. – Настал твой черёд защищать, оберегать и сеять добро и справедливость по этой земле… – с торжественностью в голосе молвил Олег, облачая Германа в тяжёлое пальто, будто в боевую кольчугу, расправляя драповые складки на худеньких плечах. – А мы с дедом будем рядышком, будем за тобой приглядывать. А ты за матерью, главное, смотри… Да хорошенько смотри, не сачкуй. Иначе быть беде, сын…

Последние слова прозвучали так, будто гром прогремел прямо над головой: внезапно, пугающе и оглушительно. Герман зажмурился и поёжился. То ли от страха, то ли от раскатистого гула, который доносился до его ушей.

А Олег продолжал:

– Ты не страшись людей. Они тебе сделать ничего не смогут. Ты сильнее любого человека на этой земле. Помни это. А вот мать твоя не такая сильная, стойкая и выносливая. Она простой человек. Хоть и необыкновенная женщина, и мы оба это знаем. Но по ней первой ударят… Судьба не выбирает между бедным или богатым, властным или простолюдином, сильным или слабым.

– Мне страшно, пап, – тихонько произнёс Герман и распахнул испуганные глаза. На лик отца упала тяжёлая тень скорби, оно сделалось тёмным и суровым. Но одновременно с этим отцовские глаза светились добротой и любовью. Они, не мигая, внимательно смотрели на сына из-под густых нависших бровей, а на губах застыла улыбка, которая придавала лику Олега простоты и открытости. В тот миг он даже помолодел лет на пять. Герману неистово захотелось прижаться к отцу и обнять его так крепко, насколько хватит сил. Но тело предательски не шевелилось, словно окаменело. Руки и ноги захватила мелкая дрожь…

– Ты не стыдись этого страха, сын, ведь над тобой он не властен. Не позволяй ему командовать тобой! Сделай лишь шаг навстречу ему, и ты поймёшь, что зря боялся… Этот зверь лишь с виду такой грозный, а на деле трусливей степного зайца. В тебе есть всё, чтобы побороть его. Да чего уж там, в тебе спит столько силы, что ни одному богатырю и не снилось. Пускай и ты с виду такой щуплый, но внутри тебя не сломить. Ты должен поверить в себя. Здесь и сейчас. А деревья тебе помогут, подскажут и направят. Они – твои верные союзники. Ты только попроси…

И будто прочитав мысли сына, Олег крепко обнял его, прижав голову Германа к груди. В этот долгожданный момент Гера услышал ровный стук сердца и ощутил до боли знакомый запах: смолистый, с нотками терпкого табака, чернозёма и душистого сена. Это был запах отца… И будто Гера не спал вовсе, и папа был живой, целый и невредимый. Ведь тепло, которое юноша ощущал от его сильной груди, разливалось по его собственному телу, согревая каждый сантиметр, придавая силу и мощь. И тут же отступили дрожь, тревога и страх, а на душе стало спокойно и отрадно. Как у Христа за пазухой.

– Не уходи… – еле слышно прошептали мальчишеские губы, и юноша прижался к отцу ещё сильнее. Ему казалось, что если отец его услышит, то исчезнет так же, как и дедушка. И тут он почувствовал, как на открытый лоб упала горячая капля. Юношеское сердце тут же сжалось от боли, горечи и обиды. В жизни он не помнил, чтобы отец позволял себе плакать. Герман с силой зажмурился, сдерживая поток подступающих слёз. Ему неистово хотелось рассказать отцу о том, как им с матушкой не хватает его крепкой мужской руки, мудрого совета, доброго словца, ласкового объятия. Ему недостаёт отца, а матушке – мужа. Все эти долгие одинокие годы. Но он молчал… Герман страшился спугнуть этот трепетный момент, как лесную дикую птичку с ладони. Хоть и внутри у него бушевал шторм отчаянья, сметая всё на своём пути, он не хотел размыкать руки и выпускать отца из своих сыновьих объятий.

Но через мгновенье до юноши донёсся резкий запах. Герман нехотя отстранился от отца и увидел, что в окнах террасы клубится густой белёсый дымок.

– Пап, дом горит, – не веря глазам, прошептал Гера, и ноги сами поднесли его к двери. Он хотел распахнуть её, но она не поддавалась. Юноша сорвался на испуганный крик: – Там мама, её нужно вызволить!

Олег молниеносно преодолел ступеньки и скрылся за углом дома. Герман предпринял ещё несколько тщетных попыток открыть дверь, выкрикивая имя матери. Струйки дыма медленно выползали из щелей между дверью и кирпичной кладкой, и вскоре стало невозможно дышать, а глаза предательски заслезились. Тяжёлый приступ кашля схватил Германа за горло, и он нерешительно отступил от двери. Шатаясь и откашливаясь, юноша спустился вниз. Он жадно хватал ртом воздух, растирая слёзы по щекам. На ходу он звал родителей, но из уст вырывались лишь глухие хрипы. Оказавшись на земле, он увидел, что внутри дома мелькают язычки яркого пламени, и паника захватила его разум окончательно. «Там же мама, её нужно срочно спасать, иначе…» Он схватил первое, что попалось под руку: заострённую лопату из домашнего сада. С ней он метнулся к ступенькам, но услышал звон стекла с северной стороны дома. Он тут же кинулся туда. Там юноша увидел, как отец размашисто выливает воду из ржавого ведёрка прямиком в разбитое окошко, черпая её из старой деревянной бочки. Но воды с каждой секундой там оставалось всё меньше и меньше, а разрастающееся пламя безжалостно пожирало всё внутри: занавески, мебель, деревянный пол, оконные рамы. А густой чёрный дым заполонил всё вокруг, мешая разглядеть что-либо внутри дома.

– Мама, мама где?! Ты её видел? – истерично кричал Герман отцу, в ужасе пытаясь отдышаться.

– Ломай окно, расчищай путь, надо пробраться внутрь! – прокричал отец.

Герман было метнулся к окну. Но жар, который тут же окатил его с ног до головы, не дал сделать ни шажка ближе. Вдохнув раскалённый едкий воздух полной грудью, он тут же отскочил назад и закашлялся снова, вытирая мокрое лицо рукавом пальто. Задержав дыханье, он подбежал к окну, решительно занёс лопату и начал бить заострённым концом по остаткам стекла, пытаясь выбить острые осколки на землю. Вода лишь на время гасила огонь, но через секунды он разгорался снова, не давая одержать победу над собой в этой ожесточённой схватке. Когда Герман, наконец, выбил оконную раму, у Олега закончилась вода в бочонке. Он отшвырнул ведёрко и ястребом бросился в окно, выкрикивая имя жены. Герман даже не успел понять, что произошло. Он лишь увидел, как в окне мелькнула спина отца и исчезла в непроглядных клубах зловещего дыма. Герман прокричал его имя что есть мочи и обессиленно рухнул на колени. Но осознав, что теряет время, он быстро стянул с себя пальто и кинул его в бочку. Остатки мутной воды мгновенно пропитали толстую ткань, и оно стало ещё увесистей. Герман наспех натянул на себя мокрое одеяние и, схватив лопату, бросился к окну, в котором совсем недавно исчез отец. Он закинул своё орудие в дом и попытался пробраться внутрь сам. Пальто то и дело предательски тянуло его вниз…

– Гера! Ты ничем не поможешь им там, ты поможешь им здесь! – услышал он строгий возглас за своей спиной и обернулся. Поодаль стоял Демьян Макарович и строго смотрел на внука, опираясь на свою трость.

– Дедушка! Дом горит! Там… мама! И папа тоже… туда… нужно… пробраться! Как можно скорее! – задыхаясь, кричал Герман.

– Прикажи небесам помочь тебе, – спокойно ответил мужчина, ткнув своей тростью вверх.

– Что? Каким небесам? Дедушка, нам нужна вода, беги же за ней! Беги за помощью! Не стой, умоляю…

Герман, наконец, упёрся ногой в кирпичный выступ на стене и ухватился за мокрую оконную раму. Стиснув зубы, он издал громкий вымученный рык и подтянулся вверх что есть мочи. Схватившись второй рукой за проём и, помогая себе ногами, Гера неуклюже карабкался наверх. Казалось, что прошла целая вечность, пока он преодолевал расстояние между землёй и окном, но его подстёгивала мысль о родителях в плену огня. Он ощущал нарастающий жар, который обжигал его оголённые руки, шею и лицо, но Герман даже не думал сдаваться. От мокрого пальто начал валить пар, оно быстро нагревалось…

– Герман, услышь меня! – крикнул Демьян, но уже представ на пути юноши в горящем доме. – Ты должен обратиться к небу и приказать ему помочь тебе. Я не в силах это сделать за тебя… Не теряй время.

Обессиленный Герман свалился под ноги деду и, учащённо дыша, начал нащупывать лопату. Пол под ним был раскалённым, дым застилал глаза и не давал сделать полноценный вдох, нос и рот забивала чёрная горькая копоть. «Лучше сдохну здесь, чем выйду отсюда один!» – пронеслась в голове Германа отчаянная мысль. Она придала ему сил. Вслепую ползая на корточках, наконец он нащупал черенок лопаты и быстро выпрямился, крепко держа её в руках. Оглядевшись, юноша не увидел деда, хотя его голос до сих пор звенел в ушах. Герман задержал дыхание и, спрятав нос за мокрым воротником, бросился вглубь дома, прочищая себе путь лопатой. Он надеялся наткнуться на живых родителей, но видел перед собой лишь объятые огнём мебель и стены. А в ушах всё звучали слова деда, сводя с ума: «Обратись к небу! Оно поможет! Остановись же, воротись обратно! Небо должно услышать тебя. В огне ты уязвим, воротись!» Безысходность охватила всё существо Германа, и он закричал от бессилия и страха. Лёгкие разрывало изнутри, они горели и пульсировали, они просили чистого и свежего воздуха. В глазах темнело... Голова болела так, будто вот-вот лопнет. Юноше начало казаться, что он попал в западню: вокруг лишь стены пламени и занавесы дыма, среди которых невозможно разглядеть, в какой части дома он находится. Но страх за родителей пересилил страх за собственную жизнь… Он сделал ртом короткий вдох, почувствовав, как обожгло гортань, и изо всех сил прокричал имена родителей. Но тут позади него прямо с потолка свалилась деревянная балка, и крыша начала устрашающе трещать. Спину обдало огнём. Герман взвыл от боли, отскочив в сторону. Его штаны вспыхнули, и он упал на пол, пытаясь сбить разгорающееся пламя голыми руками. Но тут его схватили под руки и резко подняли на ноги. Он лишь услышал над ухом суровый приказ:

– Спрячь голову в пальто! Быстро!

И кто-то крепкий и быстрый за мгновенье протащил его сквозь пламя к выбитому окну. Это был Олег, и он был жив.

– Матери здесь нет! Уходи сейчас же! Потолок рушится!

Герман дрожащей рукой нащупал мокрый подоконник и обессиленно перекинул ногу через оконную раму. Всё это время его подталкивали в спину сильные руки, а отцовский голос настойчиво подгонял. Свалившись под окном охваченного ярким пламенем дома, Гера вдохнул чистый воздух и закашлялся. Удушающий приступ не отпускал его до тех пор, пока он не отполз в сад и не перевернулся на спину. Тяжело дыша, он молча наблюдал за тем, как синее безоблачное небо заволокло клубами непроглядного дыма. Силы покидали его измученное тело, а мысли – разум, громадные капли чёрного пота застилали широко распахнутые глаза, пробегая по багряным щекам и прячась в уголках дрожащих приоткрытых губ. Его каштановые кудри обуглились у лица и на макушке. Он свистяще втягивал ноздрями прохладный воздух и хрипло выдыхал ртом. Юноша лежал на холодной земле в насквозь мокром пальто, испачканном копотью, но жар так и не отступал. Его штанины успел «сожрать» огонь, а на оголённых щиколотках красовались тёмно-багровые «поцелуи» пламени. Казалось, по его жилам текла кипящая кровь, и даже воздух, который он вдыхал, обжигал его гортань и лёгкие. В висках стучало так, что он не слышал ничего вокруг себя. А родной дом неподалёку вспыхнул как факел… Крыша и чердак были захвачены ярким огнём и с треском обвалились вместе с кирпичной трубой; из окон вырывались языки пламени. Огонь одержал сокрушительную победу.

Герман прикрыл глаза и ощутил, как его разгоряченное тело налилось свинцовой тяжестью. Он будто превратился в бронзовую статую, которую бросили в кострище. Но тут он почувствовал, как на раскалённый лоб мягко опустилась чья-то мягкая прохладная ладонь, и он открыл глаза.

– Мама… Мамочка… ты жива… – прошептал Герман, и уголки его губ дёрнулись. Он силился улыбнуться, но всё было тщетно. Собственное тело его не слушалось, но с души свалился тяжеленный камень. Лицо Софьи выражало обеспокоенность и тревогу, она что-то говорила сыну, нависнув над ним. Её русые распущенные волосы с редкой проседью касались его щёк и подбородка. Но до Геры доносился лишь звук пульсирующей крови в висках. Он разлепил высохшие губы, чтобы ответить матери, но издал лишь слабый стон. Женщина покачала головой и поцеловала его в лоб, а затем Герман почувствовал на своём лице аккуратные прикосновения. Что-то ворсистое, прохладное и мокрое касалось его лба, висков, щёк, губ, подбородка и шеи. Софья заботливо вытирала с лица сына сажу и пот, что-то приговаривая приоткрытыми губами. Герман то и дело открывал глаза, видел свою мать и снова закрывал, проваливаясь в забытьё. Он словно боялся, что она исчезнет так же, как дедушка и отец. Ему нужно было видеть её, чувствовать её, слышать её. И будто каждая последующая секунда приносила ему желанное облегчение. Жар отступал от его лица, шеи, груди, оглушительный стук в висках становился всё тише, а тело покидало ощущение тяжести. Даже дышать становилось легче, и воздух больше не обжигал его лёгкие. Потихоньку он начинал шевелить пальцами рук и ног, двигать головой, шептать более внятно. Герман чувствовал, как мама поднимает его голову, а к губам подносит тёплый стакан с отваром шиповника. Но сделать такой желанный глоток получилось не сразу. До него стал доноситься голос матери: она сосредоточенно вполголоса читала молитву Божьей Матери и псалом 90, держа в своих руках его ладонь.

– Послушал бы меня, и всё обошлось бы, – услышал он голос деда, в котором слышались сожаление и жалость. – А ты в огонь попёр, дел наворотил… Как обычный испуганный ребятёнок. Эх, если б не Олежка, что бы было, а? Надеюсь, ты помянешь мои слова. Как настанет время.

Герману хотелось ответить дедушке, но он не мог. На него накатила страшная усталость, а голос матери лишь убаюкивал. И юноша сам не заметил, как заснул глубоким непробудным сном. И не было в этом сне ничего боле, кроме пустоты, темноты и спокойствия.

***

Когда Герман разлепил глаза, он не сразу понял, где находится. Первое, что его напугало, было состояние тела: он взмок насквозь, голова гудела, ныла каждая мышца, а горло болело пуще прежнего. Неистово хотелось пить, но первое время он не мог пошевелить головой. Всё перемешалось в его сознании: события последних дней, разговоры, институт, пожар… Что было на самом деле, а что ему приснилось? Последнее явно было кошмарным сном, так как Герман, наконец, осознал, что находится в собственной постели, а дом цел и невредим. От этого знатно полегчало, но затем другие мысли заполонили его голову: «Который сейчас час? Почему мне так плохо? Где мама? Я что, пропустил занятия?»

Герман приложил немало усилий для того, дабы приподняться и присесть в кровати. Всё тело ныло, словно его накануне поколотили дубинками, а слабость была такая, будто он не трапезничал целую неделю. Вся одежда была мокрой от пота и прилипла к телу, даже на подушке осталось мокрое пятно. Немного погодя юноша заметил стакан с отваром на книжной полке над кроватью. Он протянул руку, чтобы схватить его, но полка оказалась слишком высоко. Да и тело пронзала резкая боль от каждого натужного движения. Герман быстро сдался, поморщившись от негодования. Но через некоторое время дверь в комнату распахнулась:

– Герман, ты очнулся! – К кровати подскочила Софья и положила ладонь на лоб сына: – Жар ушёл, ну слава богу! Уж думала, не собью! Ты всю ночь огнём горел… Я страсть как испугалась! Ты ещё и бредил во сне, сынок…

– Мам… я что, занятия пропустил? – полушёпотом спросил Герман, чем вызвал недовольство матери.

– Господь с тобой! Какие занятия? Я не знала, как мне глубокой ночью врача к тебе вызвать! Куда бежать не знала! Я бы тебя в таком состоянии за порог бы не пустила!

– Что же делать… Нельзя сейчас пропускать… – не унимался Герман, силясь подняться повыше.

– Я тётке твоей позвонила от соседки, сказала, что ты свалился со страшным жаром! – ответила Софья и поправила подушку, помогая сыну сесть. – Это тебе не шутки! И что-то на ангину совсем не похоже! Где ты так умудрился простыть-то, а? Ты даже в детстве так сильно не хворал… Герка, я переживаю ведь!

– Мама, успокойся, прошу… – обессиленно выдавил из себя Герман и попросил воды. Софья быстро принесла сыну прохладной кипячёной воды. Юноша жадно осушил целую кружку и попросил ещё. Софья, не переставая причитать, снова выбежала в сенцы и вернулась обратно.

– Мне дедушка приснился… И отец. Представляешь?

– Что же тебе могло привидеться такого, что ты весь горел, а?

Герман пересказал свой реалистичный тревожный сон матери, прерываясь на короткие глотки воды. Софья всё это время качала головой, каждый раз охая и прикрывая ладонью рот.

– Бедный ты мой, бедный! А я всё думала, почему ты наши с Олегом имена шепчешь… Не переставая. Будто зовёшь нас впотьмах. Выкинь ты этот кошмар из головы! Чего только не привидится в таком состоянии… Видимо, ты начал лихорадить ночью.

– Мам, мне за тебя тревожно… У тебя всё хорошо?

– Да что ты тревожишься попусту, сынок? Это всё сон! Не более… Вон, в окно посмотри да скажи: куда ночь, туда и сон! И ничего не сбудется…

– Я думал, что потерял тебя… Там, в горящем доме. Думал, что всё… больше не увижу вас… Тебя.

– О господи, жеребёнок мой! – Софья взяла сына за руку и наклонилась к нему. – Ну вот она я, перед тобой, живёхонькая! Что со мной случиться может? Брось это всё, пустое! И дом наш не горел никогда! И не загорится… Ну с чего ему гореть? Глупости, да и только…

– Ты меня так давно не называла… – с улыбкой проговорил Герман. – Только в детстве…

– Ты же взрослый уже! И давно не жеребёнок, а статный вороной конь!

– Скажешь тоже… Ну какой из меня конь? Меня, вон, в институте журавлём величают… Я ведь бледный, нахохлившийся, на тонких длинных ножках.

Женщина рассмеялась, не выпуская ладонь сына из рук:

– Раз ты шутишь, значит, полегчало чуток?

Стук в дверь заставил замолкнуть обоих.

– Ой, это, наверное, врач пришёл! Я его ещё с утра просила прийти! Я сейчас отворю ему… Надо тебя осмотреть, сынок! Ты лежи, лежи.

Софья быстро удалилась из комнаты, а Герман остался лежать в кровати. И тут он услышал тихий голосок, доносящийся со стороны кухоньки:

«Врёт она всё… Сладко да гладко она говорит, а на деле худо ей».

Сердце Германа замерло, а затем с болью забилось, насквозь пронзённое стрелой тревоги. «Впереди нас ждёт тяжёлый разговор…»– подумал он и откинулся на подушку.

Глава 14

В тесном купе вагонного поезда, следовавшего по маршруту Горький – Одесса, было душно. Хоть за окном царствовал ноябрь... В самом сердце страны уже ощущалась прохлада поздней осени: ветер становился промозглым и порывистым, а природа «сгорела» дотла в ярком осеннем пламени и посеревшие виды за окном навевали меланхолию. А затяжные дожди лились на головы горожан как из рога изобилия. Разбитые грязные дороги, усеянные россыпью лужиц, в которых отражались безликие деревенские избы и понурые деревья с бесцветной мёртвой листвой, – вот что мелькало за окном пыхтящего поезда. Но чем быстрей состав гнал на юг, тем теплее и ласковей становился ветерок, а воздух – всё более влажным и густым. Почти на каждой станции из вагонов высыпало всё больше пассажиров, дабы погреться в щедрых лучах южного солнца, приветливо щурясь ему да покусывая папиросу в зубах. А весёлая отогревшаяся ребятня цыганила[1] у взрослых мороженое или горячий пирожок.

За толстым стеклом то и дело мелькали южные осенние пейзажи: медные пышные кроны деревьев сменялись на выжженные пустынные поля, а вдалеке можно было разглядеть лесистые горы. На них, как грибы после проливного дождя, кучковались поселковые домики. И казалось, будто время здесь остановилось, а осень – отступила навсегда…

За пустым столиком в одном из последних вагонов сиротливо сидел черноволосый худощавый мужчина с пушкинскими бакенбардами и угрюмыми чёрными глазами. На загорелом вытянутом лице рельефно выделялись острые скулы, длинные угольные брови были чуть вздёрнуты вверх, а над пухлыми губами проглядывались редкие усики. Одет он был простенько: молочного цвета рубашка с лошадьми на скаку и коричневые вельветовые брюки на полосатых подтяжках. Брюки были явно мужчине не по размеру, собираясь гармошкой на щиколотках, но зато они скрывали чёрные носки с дыркой. На ногах покоились пыльные выходные туфли, носы которых были изрядно потёрты. Но зато те были ему впору. Внешний вид его носил неряшливый и даже небрежный вид. Но это вовсе не отталкивало, а скорее наоборот: его хотелось рассматривать, подмечая всё новые и новые детали гардероба.

Одинокий пассажир подпёр острый бритый подбородок правой ладонью, а на его пальце красовался увесистый серебряный перстень с блестящим чёрным шерлом. Если присмотреться, то серебро успело почернеть, но эта значительная деталь придавала перстню благородную старину. Уголок треугольного камня был сколот: перстень либо слетал с тонкого безымянного пальца незнакомца, либо успел пострадать в серьёзной драке. Пассажир молча смотрел в вагонное окно и казалось, наблюдал за тем, как по запотевшему стеклу по ту сторону стекали крупные горошины дождя, сливаясь воедино в причудливые ручейки. Но внимательный наблюдатель, несомненно, отметил бы, что тяжёлый взгляд его был неподвижен и мрачен, а сам незнакомец был погружён в серьёзные думы. Но монотонный и ровный стук колёс быстро убаюкивал мужчину, и тот после недолгой остановки в пригороде Новороссийска прилёг на нижнюю полку, подложив под голову руки. Но как только стальные и мощные «ладони» мягко подхватили его уставшее тело и начали раскачивать, в дверь раздался настойчивый стук, и черноволосый пассажир встрепенулся.

– Позволите войти? Это ведь восьмое купе, я не ошибся?

В дверях стоял низенький старичок с маленьким чемоданом и сумкой-почтальонкой через плечо. В руках он держал намокшую шляпу с большими полями. Сонный незнакомец кивнул, наспех обуваясь, и любезно вызвался помочь своему попутчику с вещами. Старичок охотно согласился, дружелюбно пожав тому руку. Попутчик представился как Серафим Михайлович, а молодой мужчина назвался Александром. Они устроились друг напротив друга и завели непринуждённую беседу о погоде за окном, о том, кто куда держит путь и как добыть у молоденькой юркой проводницы стаканчики с крутым кипяточком, дабы насладиться крепким чайком. Александр вскочил со своего места и направился к проводнице, пока старичок раскладывал на столике с белой скатертью бутерброды с сыром, конфеты с печеньями и солёные огурчики с остатками жареной картошки. Когда Александр вошёл в купе с двумя стаканами, полными кипятка, то обомлел: перед ним был накрыт целый стол. В желудке предательски заурчало, и он быстро прокашлялся, дабы не выдавать попутчику сего постыдного факта. Но Серафим Михайлович с понимающей улыбкой радушно произнёс:

– Вы угощайтесь, Саша, не смейте стесняться! Право, в одиночку я все эти яства точно не осилю! А моей дорогой супруге всё без толку объяснять, она меня снабдила продовольственными запасами как в недельную экспедицию… – с хриплым смехом проговорил добродушный старичок, потянувшись за чайной заваркой к сумке.

– Сразу видно, что вы – женатый человек, вам повезло, – робко ответил Саша. У него разбегались глаза, и он не знал, за что же первым делом взяться. Но решил начать с чаю, бросив в стакан щепотку чёрных байховых листьев из спичечного коробка. Это единственное, что он взял с собой в дальнюю дорогу. Ещё было полкило яблок и персиков, но они были съедены ещё в начале пути.

– Простите мне моё любопытство, Александр, а вы сами женатый человек?

– Скоро женюсь… – с гордостью в голосе ответил мужчина, но с грустью добавил: – И не на абы ком, а на профессорской дочке.

– Вот как… Тогда и вам повезло! Таких знатных невест, знаете ли, нынче разбирают как горячие пирожки! Наверняка она и умница, и красавица, и благовоспитанна, и верна. Ей-богу, идеальная жена!

– Ваша правда, Серафим Михайлович. Но вот в чём беда… Я не самый завидный жених и не самый желанный зять. В профессорской семье меня и знать не хотят…

– Да вы что?! – Старичок удивлённо вскинул седые брови и окинул проницательным взглядом своего визави – Право, я и не подозревал, что в наше время выбирают женихов для своих дочерей. Я полагал, что это было популярно во времена правления царской семьи, а сейчас – лишь пережиток прошлого. Позвольте узнать, чем же вы так не угодили семье своей… избранницы?

– Знаете, мало что изменилось со времён правления царских особ. В наше время тоже привыкли встречать по одёжке да провожать не по уму, а по… кошельку. А я ни тем не угодил, ни другим. Да ещё и безродная дворняга, как выразился мой… кхм… будущий тесть. – Но тут Александр осёкся и бросил пугливый взгляд в сторону попутчика, торопливо проронив: – Простите, я что-то разоткровенничался… Не стоило мне этого говорить. Моя невеста не любит, когда я отзываюсь об её отце в таком тоне. При посторонних…

– Саша, не извиняйтесь! Уверяю вас, всё сказанное вами останется в этом купе. Да и я сам, по правде говоря, затеял этот откровенный разговор… Если вам неловко, я охотно сменю тему! Вы только скажите…

– Благодарю вас за понимание, Серафим Михайлович. Просто… наболело, знаете ли. Иногда так хочется выговориться, да особо некому. Но даже у стен есть уши, а у окон глаза.

– Позвольте заметить, мы не в окружении стен. – Собеседник обвёл руками купе и весело добавил: – Да и снаружи грохочет лишь паровоз, и ему, знаете ли, не до людских откровений… Так что же ваша невеста? Она не смела пойти против воли отца?

– Наоборот. Она пошла ему наперекор. И мы проживаем вместе. Хоть и официально не расписаны. И это тоже не добавляет мне благородства и уважения, я знаю. Но она сама решила уйти из отчего дома… Тем более её там более ничего не держит. Она лишь навещает свою матушку в лечебнице для… Впрочем, не столь важно. Но по батюшке она тоже тоскует, хоть и держит обиду на него. Я стал камнем преткновения в их семье. От этого так тошно становится, знаете ли. Я вырос безотцовщиной, и мне всю жизнь не хватало отцовского плеча. Как же так? Я собственноручно лишил любимую отца?

– Простите, а вы… откуда родом?

– Я родился в Ташкенте. Мой отец был цыган. Он бежал туда во время расправ, когда началась массовая охота на цыган по всей стране. И встретил там мою матушку. Она, к слову, была узбечкой. Страшное тогда было время… Голодное, беспощадное и опасное.

– Помню, помню… – тихо отозвался старичок, тяжко вздохнув. – А ведь были времена либерального царизма, в которые кочевым цыганам дозволялось бывать, где угодно! Кроме, разумеется, столичного Петербурга. А в 30-х, между прочим, советская власть давала цыганам аж по пятьсот рубликов за осёдлость и вступление в колхоз, знали? Только те деньжата прикарманили себе да были с ними таковы… Колхоз имени Лоры Чергэн чего стоит.

– Знаю я, Серафим Михайлович, как советская власть пыталась приручить мой народ. Матушка мне об этом рассказывала, но увы, при рыжем Гуталинщике эти славные времена для цыган быстро закончились. Ему, знаете ли, хотелось показать зримые преимущества нового строя. Иностранцы должны были увидеть в столице подземные дворцы метро, нарядные витрины, роскошные павильоны ВСХВ[2] и оптимизм физкультурных парадов. Разумеется, приставучие гадалки и вечно чумазая голодная ребятня только испортили бы это чудесное впечатление… А про то, что кочевые цыгане бежали с советскими рублями, я тоже наслышан. Но я не отвечаю за ошибки своего народа. Я вырос в иных условиях, я, считайте, такой же советский человек, как все. И живу по совести и местным законам.

– Понимаю, Саша, понимаю. Не смею вас ни в чём обвинять! Это так, к слову пришлось… А наш вождь, Сашенька, ни с кем не церемонился… – хмуро отозвался пожилой собеседник и щедро отхлебнул остывающий чай. – Но вы не застали это гнетущее время, и это уже хорошо. Место, в котором вы родились и выросли, само по себе прекрасно и плодородно. Мне доводилось бывать в Ташкенте и по работе, и по зову души. Помню тенистый парк Пушкина и вечную пышную зелень, которая даже в самый знойный день спасала уставших туристов от солнцепёка… Ах, а какие там ароматы были вокруг: специи, вино, сочные спелые абрикосы и… прелестные местные горожанки. Для меня Ташкент – настоящая звезда Востока! Даже краше заморского Стамбула!

– В Стамбуле не доводилось бывать, не могу сравнить. Но и на родине был в последний раз так давно, что сейчас готов пустить мужскую слезу, – с дрожью в голосе отозвался Александр и обронил взгляд на столик. – Мы уехали из Ташкента через несколько лет после смерти батюшки и остановились в Баку. Там жила родня по материнской линии. Мне тогда был всего пятак. А потом мы перекочевали всей семьей в Крым и осели близ Балаклавы. Там моя матушка познакомилась с моим отчимом, местным рыбаком. И на свет появились браться и сёстры. И наша семья разрослась до девяти человек. Настоящий цыганский табор! – рассказчик смущённо рассмеялся.

– Полагаю, на юге вы и познакомились с дамой вашего сердца?

– Да, вы правы. Она приехала отдыхать в Алушту с родителями, где я исполнял цыганские песни в местном ансамбле. Иногда и собственного сочинения. Но, будучи голодными на овации мальчишками, мы частенько бегали петь песни под гитару на ближайшую набережную. Там и свела нас с ней судьба. Она потом приходила туда каждый вечер, вплоть до отъезда домой.

– Вы ещё и поёте?

– Да. С детства, как и мой отец. Его самого я плохо помню, но его голос врезался в память и в моё сердце навсегда… Такой сильный, бархатистый и благородный. «Thaj akava glaso ćhivgja e kan thaj phagerdas e maj sofisticirime!»[3]

– Как романтично. И как печально! – заключил Серафим Михайлович, глядя в окошко, за которым уже смеркалось и вдалеке начали поблёскивать фонари. – Вы, Сашенька, ешьте, ешьте, а то я вас совсем заболтал! Тьфу, болтун старый… А вы, наверняка, голодный, да к тому же уставший. Вы откуда, скажите, путь- то держите?

– Из Ставрополя. А еду, как уже говорил, в Симферополь, на встречу с… одной дамой. Надеюсь, она поможет мне наладить отношения с моим будущим тестем. Да и мне хотелось бы, чтобы дочь и отец помирились перед свадьбой. Несмотря на застарелую обиду, она бы хотела видеть его среди гостей. Да и я тоже. Но зная его нрав и характер, я думаю, что он никогда на это не согласится…

– Послушайте, Саша! Я вижу, что вы порядочный, благородный, честный молодой человек. Да к тому же такой фактурный и артистичный. Смесь кровей, конечно, сделала своё дело… В вас чувствуется горячая цыганская кровь и проглядывают восточные черты… Скажем так, видный мужчина! Я уверен, что любая барышня пошла бы за вас замуж. Уж простите мне мои фривольности, но я человек изрядно поживший и повидавший многое на своём жизненном пути. Я издалека вижу настоящих людей и умею различать подлецов. Ведь есть же в вас, в конце концов, положительные человеческие качества?

– Конечно. Я с детства режу репчатый лук, не проронив ни единой слезинки! – решив разбавить серьёзный тон беседы, с улыбкой пошутил Александр и добавил: – Но когда моя Тома читала мне «Муму» Тургенева, я, честно признаюсь, прослезился… Но зато я каждый раз шинкую лук вместо неё, дабы она не плакала. Тома даже называет меня в шутку колдуном, потому что даже самый ядрёный лук меня не берёт.

– Позвольте заметить, это уникальная способность! – с громким смехом отозвался Серафим Михайлович. – Я даже и близко к луку на кухне не подойду, а вы… Эх, вот это настоящая жертвенная любовь!

– Думаете? – с лёгкой ноткой недоверия спросил Александр и отвёл взор к запотевшему стеклу. – А вот её батюшка так не считает… Он думает, что я – тунеядец. Необразованный и наглый цыган, взял его дочь в плен и заставляю себя любить насильно. Или из чувства жалости к себе…

– Саша, вот ответьте себе честно: надо ли вам заслуживать доверие своего тестя? Делать первые шаги к примирению с ним? Или вы радеете за чувства своей любимой?

– К сожалению, не все так благосклонны к моей персоне, – с грустью ответил Александр. – А уж тем более в таких интеллигентных кругах. Моему будущему тестю хотелось бы другого избранника для своей, к слову, единственной дочери. Из своего, так скажем, теста. И знаете, я, как мужчина, могу его понять. Я даже готов был отступиться от неё и не привносить разлад в их… семейные отношения. Никому, знаете ли, не захочется быть на моём месте. И разлучать единственную дочь с родным батюшкой. Пускай он категоричный, вздорный и даже деспотичный человек. Мне кажется, он не умеет давать людям шансов. Или не хочет. Не знаю!

– Ну, полноте, друг мой! – воскликнул старичок, махнув сухонькой рукой. – Я, знаете ли, тоже представитель современной интеллигенции, в своё время возглавлял редакцию одной московской газетёнки, к тому же филолог-лингвист по образованию. Я отец двоих сыновей, и если бы так сложилось, что один их них полюбил бы…эм… простолюдинку или барышню не нашего круга, я бы не воспрепятствовал их отношениям! Мы же не в девятнадцатом веке живём, ей богу! Что за вздор? Да и как можно сердцу приказать? В одночасье одного разлюбить, а другого полюбить…

– Я полностью разделяю ваше недоумение. Но в случае, если бы такой мужчина выбрал себе в избранницы, как вы выразились, простолюдинку, ему было бы легче взять ответственность за неё. Ведь у него уже есть всё для… – Александр замялся, подбирая слова.

– У такого мужчины, хотите сказать, богатое приданое? – с улыбкой отозвался старичок.

– Именно, - с благодарностью ответил мужчина. - А у меня… его нет. И никогда не будет. У моих родителей ещё восемь таких же «завидных» женихов и невест… А моя Тамара привыкла к совершенно другой жизни в доме отца, как бы не были сильны её чувства ко мне, я вижу, что ей многого не достаёт для отрадного существования. Ей даже пришлось найти работёнку, чтобы мы могли оплачивать комнатушку в коммунальной квартире, ведь у меня не всегда водятся хорошие деньги. А одной любовью… сыт, увы, не будешь.

– А она лично вам говорила, что ей не угодна такая жизнь?

– Нет. Но я вижу, как ей тяжело даётся такая жизнь... Мы живём в шумной коммунальной квартире, где яблоку негде упасть! И вся жизнь проходит на глазах у других. Как на сцене, ей-богу. Я то привыкший, да и мне в радость иметь крышу над головой, но Томочке там тесно и непривычно. Ей приходится ездить на другой конец города, чтобы работать учительницей литературы в школе... А учителям нынче платят копейки, они беднее тех же колхозников. Хорошо, что не продуктами зарплату выдают, как раньше. А мне бы и хотелось найти хлебную работу, чтобы снять комнату побольше где-нибудь на окраине. Я мечтаю купить ей свадебное платье, которое она хочет, водить её по ресторанам, покупать ей любимые духи. А сейчас мы на даже на новый утюг накопить не можем, чего уж там. Жить хочется, как все советские люди, вы знаете… А я умею только петь. А толку? Я без роду, без племени… Кто сейчас обратит на меня внимание? Меня возьмут только на стройку, на местный завод или фабрику разнорабочим. А может быть, поднимать целину в отдалённые края? Хоть это почётно, знаете ли… Но платить там будут столько, сколько я заслужил. А много ли заслужил цыган?

– Послушайте, Москва не сразу строилась! И не все мигом становились знаменитыми певцами или композиторами. Талантом ещё необходимо разумно распорядиться. Но в вашем случае, я уверен, что успех не за горами. Если вы сейчас сдадитесь, то… проиграете. Такова жизнь: либо ты её, либо она тебя! Хотя и не спорю, что для кого-то это тяжёлое испытание. Безденежье, лишения, голод, коммуналка… Но настоящая любовь вытерпит всё, поверьте! Если бы она вас не любила, давно бы упорхнула от вас обратно в родительское гнездо. Но она остаётся рядом с вами. А это о многом говорит!

– Понимаю, о чём вы говорите… И вы во многом правы. Вы старше меня, опытнее и мудрее. Я бы хотел прислушаться к вашему совету… Но я чувствую, что рядом со мной она словно не может до конца расправить свои крылья. А я хочу дать ей свободу… Даже если придётся пожертвовать своей любовью.

– Знаете, мне что-то подсказывает, что она была несвободной как раз-таки в своей семье. Да, она жила сытно, красиво и беззаботно. Но она жила в позолоченной клетке. А рядом с вами она, наконец, поняла, что такое есть истинная свобода. Свобода выбора, свобода чувств. С этим она явно была знакома только по девичьим книжкам или по кинолентам… И явно об этом мечтала.

За окошком стремительно стемнело, и в купе тихонько проник ещё один безмолвный попутчик – голубоватый мрак. Лики мужчины и старичка изредка освещали лишь бегущие вдоль железной дороги фонари, чай давно остыл, а столик так и остался полным нетронутой еды. Никто из них не хотел зажигать свет в купе и выгонять из него «мрачного безбилетника». С ним было гораздо уютнее вести откровенные беседы по душам, он словно поглощал все смущения, предрассудки, страх и стыд. Вот она, истинная магия поезда: кто-то в нём не стыдился хаять суровую политику Сталина, но про своего тестя, однако, не смел отзываться плохо. А кто-то щедро угощал и щедро сыпал советами.

Лишь спустя некоторое время, когда к ним постучалась симпатичная проводница, дабы поинтересоваться наличием постельного белья, Серафим Михайлович решил выйти покурить в тамбур и позвал Александра с собой. Тот сразу согласился. После столь душещипательного разговора ему нестерпимо хотелось курить.

– Знаете, я был так удивлён, когда получил телеграмму от этой женщины… – вкрадчиво начал Саша, глубоко затянувшись свежей папиросой. Голова сразу приятно потяжелела, а напряжённое тело из оловянного солдатика незаметно превратилось в тряпичную куклу.

– А что за женщина, позвольте узнать?

– Лично я её не знаю. Но она знакома с батюшкой моей Томы, вот что занимательно.

– А как вы об этом узнали?

– В телеграмме говорилось так: «Александр, приглашаю вас в Симферополь для серьёзного разговора. Это касается ваших будущих тестя и жены. Приезжайте один, билеты в один конец я оплачу. И прошу, никому не сообщайте о поездке. Встречу вас лично. Я готова вам помочь в сближении с тестем. Обо всём расскажу при встрече. Надеюсь на ваше благоразумие».

– Как любопытно! – воскликнул Серафим Михайлович. – И вы даже не можете предполагать, кто это может быть?

– Сначала я подумал на тётушку моей невесты. Но мы с ней имеем связь, она часто звонит Томе на работу, шлёт письма, телеграммы и посылки. И адрес наш ей знаком. Она приняла меня в семью. Но анонимную телеграмму отправил точно кто-то другой… Да и зачем тётушке тайно мне писать, если можно просто связаться напрямую?

– Ваша невеста тоже не знает о целях вашей поездки?

– Нет, я решил ей не говорить, дабы не волновать. Да и она бы меня не отпустила одного. Но я воспринял это как возможность! Если эта женщина мне действительно сможет помочь, я буду только рад.

– Но кто знает, какие цели она преследует, вы об этом не подумали, друг мой? Кто захочет помогать в таком непростом деле просто так? По доброте душевной? Тем более женщина… Чёрт его знает, что у них на уме! И даже чёрт порой ошибается.

– Знаете, я долго не сомневался. Если она посвящена в дела семьи, то далеко не чужая для… моего будущего тестя. Значит, некая приближённая особа. А вот зачем ей мне помогать… Я и сам, право, не знаю! Но мне очень любопытно узнать. А главное, мне важно заполучить доверие отца моей Томы. И я сделаю всё для этого.

– В таком случае, я желаю вам только удачи, друг мой! И попутного ветра в ваши паруса! А, главное, не дайте себя обмануть. Держите ухо востро!

После перекура попутчики, покачиваясь, направились в своё купе, в котором их ждали полки, заправленные накрахмаленным постельным бельём. Время близилось к десяти часам вечера, и Серафима Михайловича уже изрядно клонило в сон. Он пожелал Саше доброй ночи и, не раздеваясь, прилёг на подушку, тут же сладко задремав. Александру же предстояла высадка ранним утром, и он боялся проспать заветную станцию. Перед тем, как отправиться к проводнице с просьбой разбудить его, он долго сидел на своей полке, глубоко задумавшись. Недавний разговор с пожилым мужчиной вдохновил его и вселил надежду на счастливое разрешение давнего семейного конфликта. Но его атаковали и сомнения: кто же эта загадочная особа, которая пригласила его в Симферополь? Она оплатила ему дорогостоящее купе и пообещала «сблизить с тестем». Для Александра это был прекрасный шанс, и он ухватился за него обеими руками. А теперь, когда эмоции схлынули и голова стала холодной и ясной, он не понимал, что, а главное, кто его ждёт. И вся эта авантюра показалось ему чей-то злобной шуткой, вымыслом и самообманом… На секунду ему стало страшно и совестно, что пришлось обмануть любимую Тамару. Он сказал ей, что едет на благотворительные гастроли со своим ансамблем в детский санаторий, и она, как истинная приверженка бескорыстной доброты, отпустила его без сомнений. А теперь он сидел, кусая губы и сжимая кулаки, одолеваемый угрызениями совести и тревожными мыслями.

– Прости меня, моя милая Томочка… Прости, что пришлось так нагло солгать, – шептал он, мрачно глядя исподлобья на серебряные бусы, собранные из недавнего ноябрьского дождя на окошке. – Я обязательно оправдаю твои ожидания. И докажу твоему отцу, что стою его уважения. И в обиду нас не дам. Никому! Ты только дождись меня. Дождись…

Больше всего на свете Александр хотел оказаться рядом с Томой, чтобы целовать её нежные горячие руки, усыпанные родинками. В глубине души он боялся не вернуться из Симферополя, предполагая самое страшное. Из рассказов Томы он многое узнал о её отце и прекрасно осознавал, что тот может поступиться своими благородными принципами ради того, чтобы вернуть себе дочь. Но его сердце хоть и билось в страхе, но всё же надеялось на то, что батюшка его любимой не способен на подлость или жестокость. Ему хотелось в это верить, как ребёнок верит в чудо в Рождественскую ночь.

Когда веки совсем отяжелели, а в глазах начали расплываться дождевые бусы, Александр встряхнул головой, в попытках избавиться от дрёмы и наваждения. Рывком он встал и вышел из купе, направившись на поиски проводницы. До встречи с анонимным «доброжелателем» оставалось не более шести часов. Хотя и нешуточное волнение уже заключило его в свои стальные оковы, ему страшно хотелось забыться. Хотя бы во сне.

***

Симферополь, 10 ноября 1957 года

Герман долго переминался с ноги на ногу, прежде чем войти в приёмную заведующего кафедрой журналистики. После того, что он узнал о профессоре от Котовой, его частенько одолевали мысли: «А точно ли она имела ввиду Дубровина?» Нет, юноша вовсе не поменял своего уважительного отношения к мужчине и его персоне, но облик Чехова казался ему теперь более загадочным, нежели ранее. И Герману нестерпимо захотелось разгадать его, но не сейчас… Все его мысли были о матушке и о её здоровье. Недавний ночной кошмар ещё внушал ему панический ужас и страх, а запах гари будто преследовал по пятам, как он ни старался от него избавиться с помощью отцовского одеколона.

Стоя перед высокой дубовой дверью с резьбой, Гера занёс кулак, но решил прислушаться... Но не услышал ничего, кроме бешеного стука своего сердца.

– Поплавский, неужто выздоровел? Чего тебе? – Катерина не переставая клацала по клавишам печатной машинки.

– А Платон Николаевич у себя? – робко спросил Гера, с опаской глядя в сторону его кабинета.

– Нет, он уехал на партийное собрание. А зачем он тебе понадобился?

– Ну… Я хотел уточнить кое-что по его предмету перед экзаменационной неделей… – соврал юноша. – А сегодня его не будет?

– Послушай, ты можешь об этом узнать в любое время, после занятий, например. – Катерина строго глянула на племянника, разминая уставшие пальцы. – Необязательно беспокоить его по таким… пустякам. Да и ты не староста своей группы, чтобы заниматься такими вопросами.

Герман переводил растерянный взгляд с Катерины на кабинет Чехова. Он был вынужден безмолвно согласиться с тётушкой. Но в глубине души он был рад, что ему не придётся начинать серьёзный разговор с Чеховым сию минуту. Герман был всё ещё слаб: физически и эмоционально.

– Тогда не смею больше тебя отвлекать…

– Вас! – деловито поправила его Катерина и принялась за своё рутинное занятие. – В стенах института я для тебя Екатерина Львовна.

Герману ничего не оставалось, как снова согласиться с этим замечанием. Но как только за ним закрылась дверь, женщина выжидающе посмотрела ему вслед и прикусила нижнюю губу вишневого цвета. Казалось, на её строгом красивом лице мелькнуло сожаление. Или раскаяние…

– А ты артистка! – с восхищением воскликнул Чехов, выйдя из своего кабинета. – Но, полноте, милая, будь с ним помягче…

– Ты обещал мне объяснить, что происходит, если я тебе подыграю, – пропустив хвалебные речи, сказала Катерина. – Почему ты не хочешь встречаться с моим племянником лицом к лицу?

– Не время, – кротко ответил мужчина и вмиг посерьёзнел. – Ещё не время.

– Неужели ты пообещал ему то, что не можешь выполнить? Он же мечтает, между прочим, о том, что напечатают одну из его статей в местной газете… И ты можешь этому поспособствовать.

– В этом городе нет ничего, что мне не подвластно, и ты об этом прекрасно знаешь. – В голосе и походке Чехова читались властолюбие и даже нотки гордыни.

– Тогда в чём же дело?

– Ты мне лучше скажи… –профессор предпринял попытку смягчить громогласный тон, но у него вышел лишь зловещий шёпот: – Ты говорила ему об Ирине Котовой?

– О ком, о ком?

– Не придуривайся… Это ты ему дала её адрес, верно? – Чехов сложил руки на груди и сердито взглянул на Катерину, взметнув бровь. Но на лице женщины не дрогнул ни единый мускул. Она лишь повела острыми плечами и, сомкнув губы, отрицательно закачала головой.

– Господь с тобой, Платон! Это подсудное дело! Я не хочу лишиться своего места, да и за годы службы я ни разу не оступилась! И не собираюсь…

– Катенька, ты же знаешь, я ругать не буду, а уж тем более выносить сей опрометчивый поступок за пределы твоего кабинета… – елейным голосом продолжил Чехов, наклонившись к женщине. – Но если ты впредь захочешь что-то передать своему племяннику – о наших кадрах или о бывших студентах, то обсуди сначала это намерение со мной, договорились?

– Платон, я тебя не понимаю! – Катерина отодвинулась от мужчины и уронила очки на грудь. – А что, по-твоему, я должна ему передавать, да и зачем? И за кого ты меня принимаешь? Я умею держать язык за зубами и не обсуждаю ни с кем того, чего им знать не следует!

– Катерина, я знаю, что ты ценнейший сотрудник и никогда так не поступила! Но он твой племянник, а это…

– И что?! Да хоть сын родной! Это не развязывает руки и не даёт мне права разглашать личные дела налево и направо! – вскрикнула Катерина Львовна и вскочила со своего места, порываясь уйти, но резко развернулась. – Знаешь, что? Если ты во мне усомнился, то в таком случае тебе легче меня уволить!

– Екатерина Львовна, это крайняя мера, – спокойно и хладнокровно ответил профессор и отошёл от разъярённой женщины к окну. – Никто вас за руку не ловил, а это значит, что у меня нет никаких доказательств вашей вины. Поэтому мне ничего не остаётся, как поверить вам на слово.

Когда за Катериной шумно захлопнулась дверь, Чехов зашёл в свой кабинет и запер дверь. Он подошёл к окну почти вплотную и, открыв форточку, закурил.

– Почему мне не сообщил о том, что она творит за моей спиной?

«Хозяин, у меня нет ушей повсюду! До меня доносятся лишь обрывки фраз! Если бы я что-то услышал, то доложил бы вам!»

– В таком случае, мой дорогой, ты переезжаешь.

«Как вам будет угодно! Только не ставьте меня на подоконник, прошу, там очень зябко, да и этот глазастый дурень заметит меня сразу!»

***

Симферополь, 30 ноября 1957 года

Жизнь размеренно текла своим чередом, и Герман самоотверженно погрузился в учёбу с головой. Днём в институте он был сосредоточенным и серьёзным, лишь изредка отвлекался на дружеские беседы с Любашей, когда та подсаживалась к нему на больших переменах или в буфете. Порой к ним присоединялся дотошный Лёня, который потом выведывал у Геры все подробности их разговоров. Но Герман ничем не мог порадовать своего товарища, потому что Люба чаще всего обсуждала либо прошедшие занятия и просила конспекты (Герман славился у ребят быстрым и точным конспектированием), либо правки по стенгазете, которая должна была выйти со дня на день. Любаша искренне доверяла прозаическому таланту и чутью юноши. А вечерами Герман встречался с Олесей в публичной библиотеке, дабы заниматься с ней подготовкой к поступлению.

Со временем Гера научился контролировать свои чувства и эмоции, научился прятать свой щенячий восторг при каждой новой встрече, а днём предвкушение вечера не так томило его душу. «Всё-таки лучшее лекарство от скуки и тоски – это учёба и знания!» – воодушевленно написал он в своем дневнике. Герман стал более уверенно себя чувствовать в компании Олеси: он расправил свои плечи, приосанился и стал громче смеяться. А в походке его угадывались самодисциплина и спокойствие. И казалось, юноша окончательно отвоевал прежнего себя у доселе неведомых ему чувств и диковинных состояний ума и тела… Раньше он ждал её на ступеньках библиотеки, нетерпеливо перескакивая с одной на другую, как пугливая птаха, и вытягивал шею, высматривая её яркую беретку в россыпи серых и невзрачных голов. А сейчас он ждёт её внутри на скамеечке у гардероба, склонив голову над учебником философии или последним томиком Карамзина. Правда, Олеся сама его об том попросила, дабы он не мёрз, потому что девушка частенько запаздывала после смены в цветочной лавке.

В этом году конец ноября выдался промозглым и дождливым, темнело неожиданно рано, и в сумерках уже не было заметно ни яркой беретки, ни цветастого шарфика. Но приближение Олеси Герман чувствовал на каком-то интуитивном уровне, будто всё внутри начинало трепетать. Как перед июльским ливнем: мы не видим и не ощущаем его, но в воздухе всё клокочет от предвкушения: краски вокруг сгущаются, а воздух становится разреженным, плотным и пахучим. Герман всегда отрывался от чтения и с томительным ожиданием смотрел на дверь. Через несколько минут Олеся непременно появлялась. «Что за пространственная магия?» Растрёпанная, улыбчивая, шумная и… ароматная. До Германа доносились приятные древесные сладковато-цветочные нотки, и он наивно считал, что это не женский парфюм, а запах цветов, среди которых она трудилась весь день. И он встречал её скромной улыбкой, хотя внутри всё ликовало и щебетало; привычным движением откладывал книгу на скамейку и брал её сумку, чтобы она могла скинуть тяжёлое пальто.

– Как вы добрались сегодня? – по обыкновению спрашивал он.

– В трамвае такая толкучка была, еле выбралась! Как селёдки в банке, ей-богу! И снова одни и те же лица, представляете? Уже скоро здороваться будем! – по-детски жаловалась Олеся, наспех расстёгивая пальто. И Герман подмечал её красные от холода пальчики и ловил себя на мысли, что ему бы так хотелось согреть эти маленькие ладони в своих. Но он быстро давал себе мысленную оплеуху.

– Вы к нам как на службу! – с мягкой улыбкой говорила старенькая гардеробщица, отдавая номерки. И Олеся с Германом тайком переглядывались и смеялись, зная, что в следующий момент она произнесет: – А вот в мои годы мы тоже бегали в библиотеку, потому что в парках уже знобко бывало, толком не посидишь, а в ресторан или столовую – дорого! Вы, ребятки, молодцы!

Зачастую Герман с Олесей уединялись за последним столом у окна, чтобы никому не мешать. Когда Олеся уставала от потоков философии или истории, они тихонько обсуждали прочитанные книги. Порой девушка с особым интересом спрашивала Германа о прошедшем дне и занятиях, частенько листала его учебные тетради и восхищалась его каллиграфическим почерком.

– Как вам удаётся так красиво и разборчиво писать? А я не могу похвастаться своим почерком…

– Ну что вы, мне понравился ваш почерк. Он… весьма уточенный и старательный. Но у вас есть почти целый год, чтобы отточить мастерство письма.

– Спасибо за похвалу, но я боюсь, что моему почерку уже не помочь… – Олеся отстранилась от Германа и задумчиво посмотрела на него. – В вас вообще есть недостатки?

– Конечно, как и в каждом человеке, – смутился юноша и опустил глаза.

– Мы с вами хоть и недавно знакомы, но я пока не встречала настолько… – Олеся замялась, подбирая слова. – Правильного человека. Вы – пример для подражания. Для меня уж точно.

– Не хочу вас огорчать, но это не так, – поспешил её разубедить юноша. – Если бы я был таким, каким вы меня считаете, то ко мне бы тянулись люди. А сейчас, скорее, наоборот.

– Но почему? – встрепенулась Олеся. – В вас столько положительных качеств! Значит, вас ещё не рассмотрели! И я считаю это их упущением, а не вашим.

«Она говорит мне об этом, чтобы польстить и понравиться, или на самом деле так считает?» – подумал Герман. Олеся, подметив его раздумья, тут же взволнованно затараторила:

– Вы не подумайте, что я говорю это вам из корысти!

– Кажется, только что вы прочитали мои мысли, – с улыбкой ответил Герман и, поймав её растерянный взгляд, тихонько рассмеялся.

– Что ж, пускай это будет ещё одним моим положительным качеством! – горделиво заключила Олеся и улыбнулась Герману в ответ. Почуяв неладное, он сказал:

– Давайте вернёмся к диалектике природы Энгельса[4]?

«Как бы я хотел сказать ей, что для меня она идеальна…» – пронеслось в голове у Германа. И внутри себя он просиял.

***

Симферополь, 1 декабря 1957 года

Сегодня было сонное воскресенье, и Герман сидел за столом в комнате общежития за учебниками и конспектами. Лёня устроился на своей кровати, прислонившись к стене, и бренчал на гитаре, которую взял у соседей. Лицо его выражало сосредоточенность и одновременно с этим некую покорную обречённость и даже безмятежность. Губы его тихонько нашёптывали что-то, а взгляд был устремлён в пустоту.

– Журавль, вот как ты думаешь, если я уйду из института, она это заметит?

– Кто? – Герман не отрывался от учебника.

– Любовь.

Гера закатил глаза и со вздохом развернулся к соседу.

– Конечно, заметит. Кто же будет к нам подкрадываться на переменах и в буфете? Да и тебя скорее выпрут из института, если не возьмёшься за ум и не перестанешь страдать.

Лёня ничего не ответил, он лишь отложил гитару в сторону и опустил увесистый подбородок на колено. Его лицо не выражало по-прежнему ничего явного. Герман продолжил:

– Между прочим, учёба – лучшее лекарство от подобных злоключений! Тебе нужно отвлечься! И найти хоть какое-то занятие себе.

– Я футболом отвлекаюсь, закалкой и бегом. Знаешь, как помогает? А потом возвращаюсь в институт, вижу её и всё прахом идёт… А может Лошагина выпрут, а? А меня оставят? – На лице Леонида блеснула слабая надежда.

– С глаз долой, из сердца вон?

– Ты сам -то в это веришь? – Лёня мрачно глянул на Германа.

– Куда уж мне до вас, до суровых атлетов! Лошагин хоть и не умнее тебя, но весьма хитрее и изворотливее, он найдёт шанс сдать первую сессию. С помощью Л… – Герман осёкся и с опаской взглянул на Лёню: – Не вешай нос, Лёнь!

– Тебе то легко говорить… Ты хоть раз влюблялся? Вот так, напропалую.

– Ну-у-у… – Гера почесал затылок, выбирая меж ложью во благо и святой истиной. – Да, было дело.

– И что, это было взаимно?

– Лёнь, это было в школьные годы, я уж и не помню.

– Ха, серьёзно? – Казалось, Лёня оживился. – Тебе сколько сейчас годков- то? И с тех пор ни в кого не втрескался?

Германа кольнуло ядовитое опасение: «Я не хочу, чтобы меня считали… другим. Чудиком или того хуже – изгоем». И он пошёл на риск:

– Есть одна девушка… Сейчас. Но я…

– Да ладно, и ты молчал?! – Леонид засиял и, победно хлопнув в ладоши, подсел ближе к растерянному Герману. – Рассказывай, кто она! Я её знаю? Она из нашего потока? Ну она хоть из института?

– Лёнь, попридержи коней! – Герман мгновенно пожалел о содеянном, начав недовольно ёрзать на стуле. – Я ничего тебе не скажу, и вообще, мне нужно заниматься, завтра важный доклад по диалектике…

– Обожди, окаянный! – Лёня схватил его за предплечье и развернул к себе, а сам взял стул и уселся рядом с испуганным юношей. – А мы всем общежитием гадаем: целованный ты или нет!

– Что? – Герман нахмурился.

Лёня сглотнул и вмиг посерьёзнел.

– Ты это… не подумай ничего такого, мы просто…

– И давно вы обсуждаете мою персону? И в каком ключе, позволь узнать? – с напором спросил Гера и подался вперёд. Леонид отпрянул.

– Да никого мы не обсуждаем! Просто ты с самого первого дня сидишь и зубришь в комнате, тебя ж никуда не вытащить! И мы тебя ни с кем из института не видали, даже с однокурсниками. А уж с девушками так подавно…

Герман, отвернувшись, бросил ручку на стол. Лёня поспешил успокоить юношу:

– Ты не подумай ничего плохого, мы ж тебя не осуждали и не обзывали за спиной! Я бы никому не позволил, ты же знаешь, ну? Я за тебя горой!

– Знаешь ли, досадно осознавать, что о тебе судачат за спиной и пытаются залезть в душу так беспардонно, – после минуты молчания ответил Герман, не поворачиваясь к Леониду. – Хоть раз подошли бы ко мне и задали интересующий вопрос, я бы ответил. И то, что я нелюдим, уж извините, не моя вина. И я в институт учиться поступал, мне дружбу некогда заводить…

Лёня молча и растерянно слушал, потупив взор. Казалось, он и сам пожалел, что начал этот щекотливый разговор.

– Ты не думай, ещё раз говорю… Если бы я что-то плохое услышал о тебе, я бы сразу всех на место поставил!

– Спасибо, – сухо обронил Герман и добавил: – Только сейчас не лезь ко мне, я позаниматься хочу.

Лёня направился к двери, но раскрыв её, остановился и бросил виноватый взгляд на Германа.

Как только за соседом захлопнулась дверь, юноша отложил конспекты и взялся за свой дневник: «Где я мог допустить оплошность? Почему я стал объектом насмешек и горячих споров? Но стоит справедливо заметить, что я никогда не стремился стать частью коллектива, как бы мне этого ни хотелось. Я сам виноват, потому что не искал ключиков к замочкам. Моя нелюдимость, природная застенчивость и страх непринятия и отвержения сыграли свою роль… Я боялся и стал-таки белой вороной. Хотя кому я лгу? Я самоотверженно был к этому готов. С самого своего рождения. Но всё равно, даже допуская такой исход, я не был готов столкнуться с правдой лицом к лицу. Это больно… И как же мне теперь поступать? Вести себя как и прежде: отстранённо и даже отчуждённо? Или же сделать первый шаг навстречу людям?»

Перелистывая тетрадь, Герман наткнулся на короткую запись вверху следующей страницы: «Лавандовый переулок, дом пять. Отдать посылку лично в руки, вернуть часы, увидеть Катюшку». В его памяти яркой вспышкой отразился тот день, когда они с Олесей сидели на лавочке в парке, и за спиной он услышал это послание от дерева. Но от какого именно дерева? Гера кинул беглый взгляд на часы и в спешке засобирался. «Я должен спешить, иначе могу опоздать, уже декабрь… Оно может впасть в спячку!»

В коридоре Гера наткнулся на курящего Леонида.

– Журавль, места себе не нахожу, ну прости меня дурака, ляпнул не подумав!

– Лёнь, я спешу! Давай потом, а? Я на тебя не в обиде!

– Не врёшь? – заулыбался Леонид. Гера торопливо кивнул. – Тогда давай хоть руки друг другу пожмём? Мир?

Герман остановился с недовольным видом, но руку протянул.

– А ты это… на свиданку спешишь, да?

Гера строго глянул на соседа, и тот стушевался:

– Прости, прости, не лезу! Тебя хоть ждать сегодня?

Герман махнул рукой и скрылся за поворотом.

***

В парке уже сгущались сумерки, когда юноша всё-таки отыскал ту самую лавочку. За ней клонил поредевшею крону к земле старый ясень, которого в прошлый раз Гера не заметил. Он присел на лавочку и заговорил с ним первый:

– Здравствуй! Кто живёт в Лавандовом переулке в пятом доме?

Ответа не последовало. Вокруг неспешно прогуливались люди, сновала детвора, а на соседних лавочках мирно устроились влюблённые пары. Герман понимал, что очень рискует, если подойдёт к ясеню вплотную и заговорит с ним. Воскресным вечером здесь слишком много народу, но деревце могло и впасть в спячку, хотя в начале декабря на город не упало ни единой снежинки, а в прохладном воздухе ещё пахло осенью. Юноша посидел немного, озираясь по сторонам. Казалось, никому не было дела до одинокого сидящего паренька, закутанного в пёстрый вязаный шарф. «Точно, шарф!» Герман встал и натянул шарфик себе на лицо, почти до носа, чтобы прикрыть губы. Он медленно подошёл к ясеню и прислонился к шершавому стволу плечом, устремив свой взгляд вдаль. Юноша повторил свой вопрос и прислушался. «Неужели я опоздал?» – с сожалением подумал он. Но тут до него донеслось тихое, но отчётливое:

«Домик с деревянной кровлей и покосившейся рамой…»

– Кто живёт в том доме? И что я должен передать?

«Передать посылку лично в руки, вернуть часы, увидеть Катюшку…»

– Но я всё это слышал… Ты можешь ответить мне?

Но ясень замолчал. Юноша не стал ни о чём спрашивать дерево: он знал, что ответа не получит. Голос ясеня показался Герману странным. Он был… очеловеченным. В нём слышались испуг, отчаянье и суетливость, будто он куда-то торопится. «Но кто, он?» Деревьям чужды чувства и мытарства людей, и им больше некуда спешить. Их корни намертво вросли в землю, а ствол с места сможет сдвинуть лишь сильный порыв ветра. Их голоса не похожи на человеческие, но при этом они ничуть не безжизненные, а скорее наоборот: тягучие, внятные, звонкие и сильные. И они всегда влекли Германа своим удивительным тембром, он всегда мог отличить человеческий голос от зова дерева или цветка.

Гера не мог остаться равнодушным к ясеню и наплевать на его просьбы. Хоть это были вовсе и не просьбы, а скорее желания. Причём желания человеческие: передать, вернуть, увидеть. Юноша не знал, что ждёт его по адресу, продиктованному ясенем, но чувствовал, что нужно спешить.

В нужный переулок Герман прибыл уже в темноте. Он никогда не бывал прежде в этой части города. Вокруг было пустынно и безлюдно. Герман прошёл через большую промышленную зону в надежде наткнуться на позднего прохожего, дабы спросить время. Но по дороге он встретил лишь стаю бездомных собак. «Что ж, перспективное начало путешествия», – с опаской подумал он и двинулся дальше. По левую сторону от него гудели проезжающие машины и автобусы, а по правую растворялись в сумеречной мгле безликие заводские постройки из серого кирпича. Редкие фонари почти не освещали путь, и только свет фар от проезжающих машин слепил глаза. Спустя какое-то время Герман понял, что заблудился: спросить дорогу было не у кого, а на кирпичных низеньких строениях не было ни единого номера.

Миновав промышленную зону, Гера вышел на лесистую местность. Он уже пожалел, что поехал так поздно на окраину города, ведь он даже не знал, встретят ли его там. «Нужно возвращаться и начинать путь сначала», – подумал юноша. Но совесть не дала бы ему покоя, если бы он промедлил ещё день.

– Кто знает, сколько лет он томится там, в ожидании того, кто услышит его? – размышлял Гера вслух, потирая ледяные ладони, – Может быть, даже десятилетия! А я единственный, кто хоть как-то может ему помочь! Надо спешить… Иначе не успею в общежитие.

Он быстро вернулся к постройкам и пошёл на тусклый свет дворового фонаря. Подойдя к двухэтажному зданию без вывесок. он остановился перед высокими воротами, из-за которых пробивался свет. Заглянув в небольшую щель, Герман увидел во дворе курящих мужчин. На свой страх и риск он постучался в ворота, и тут же оглушительный злобный лай нарушил вечернюю тишину. Из-за ворот послышался раскатистый бас:

– А ну-ка фу, на место! Ишь, расшумелся…

Герман нервно сглотнул и испуганно отошёл от ворот на несколько безопасных шагов.

– Ты чего, заблудился, что ли? – недружелюбно поинтересовался незнакомец в фуфайке и старых кирзачах. В уголке рта густо дымилась папироса. Мужчина прищурился, осматривая Германа с головы до пят.

– Здравствуйте! Извините, а как я могу выйти на Лавандовый переулок?

Мужчина указал рукой в сторону небольшой деревеньки неподалёку. Его фуфайка распахнулась, и Гера заметил рукоятку складного ножа, торчащую из кармана ватных штанов.

Юноша быстро кивнул и, наспех поблагодарив, развернулся.

– Постой! А ты чей будешь?

– Я не местный, живу недалеко от центра… – как можно спокойнее ответил Гера.

– А тут тогда чего забыл, коли не местный? – Мужичок продолжал оценивающе смотреть на Геру, чем вызывал неподдельное беспокойство.

– Я… я просто… к родственникам в гости приехал! А автобус не там высадил! Наверное, свою остановку проехал. – Гера пожал плечами и сделал слабую попытку улыбнуться. Но всё нутро подсказывало ему, что мужчину он не провёл.

– А ну, подь сюды! – Мужичок махнул рукой и вынул папиросу, смачно сплюнув. – Иди, иди, я не обижу.

– Я лучше пойду, извините! Я собак боюсь. Спасибо вам за помощь!

– Эх, молодёжь! Как с вами гутарить, не пойму! – усмехнулся мужичок и, взяв увесистый камень с земли, подпёр ворота. Герман, стоя как вкопанный, наблюдал за действия незнакомца. «Бежать прямо сейчас? Или обороняться?» Но он не умел ни того ни другого. И ему приходилось только молиться.

– У тебя нос уже синий и руки, вон, все краснючие! – по-отечески произнёс мужичок на ходу, – А родня могла бы и встретить тебя! В такое время тут шастать нехорошо, разные случаи бывали. На хоть, перчатки одень! И ступай, пока мы фонарь не погасили и собак не спустили.

Герман стоял и смотрел в спину уходящему незнакомцу, держа в руках старенькие рабочие перчатки. Как только за ним со скрипом затворились ворота, он очнулся и тихонько произнёс:

– Спасибо... Видимо, я плохо разбираюсь в людях.

Всю дорогу до нужного переулка Герман провёл в раздумьях. Перчатки хоть и оказались ему велики, но зато грели руки. А душу грела мысль о том, что он делает всё не зря. Пройдя уже несколько жилых домиков, в которых тускло горел свет керосиновых ламп, Гера увидел вдалеке дом, напомнивший ему тот, что описал ясень. Описание это было весьма скудным и размытым, но Гера узнал этот дом по старой деревянной кровле и покосившимся оконным рамам. Он подошёл поближе и по заросшей траве вокруг дома да упавшему забору с ужасом понял, что дом этот заброшенный. «Нельзя отчаиваться, а вдруг я ошибся?» Гера огляделся и увидел через два дома сидящего на скамейке у забора старичка. Он держал в руках дымящуюся папиросу и, казалось, дремал.

– Прошу прощения, а это пятый дом? – обратился юноша к старичку и тот встрепенулся. Пепел с истлевшей папиросы щедро осыпался вниз и испачкал ему колени.

– А? Какой? Да-а-а, пятый, пятый… А он зачем тебе? Там с войны уже, считай, никто не живёт…

– Как же так? – Герман обессиленно опустился на холодную скамейку рядом со стариком. – Я такой путь проделал, чтобы… А вы не знаете, кто там жил?

– Послушай, пойдём в дом? У меня там похлёбка стынет, заодно и поужинаю не в одиночестве.

Герман согласился: ему страстно хотелось узнать тайну пятого дома по Лавандовому переулку. Правда, от похлёбки Гера отказался, но горячий чай с сушками выпил с большой охотой, не снимая перчаток. В тесном кирпичном домике было холоднее, чем на улице, и юноша сел подальше от окошка и поближе к печке, которую гостеприимный дедушка растопил, подметив, его гость изрядно замёрз. Да и охапка дров уже лежала у печи, будто хозяин дома ждал прихода позднего гостя. И под ровный треск сухих дровишек старичок и начал свой короткий рассказ:

– В доме том Семён с семьёй жил… С женой Галиной и двумя сыновьями: Колей и Саввой. Галя ещё на сносях была. А как война началась, так Сёму сразу и забрали на фронт. Галина с детьми ещё жила какое-то время дома. Но потом как узнали мы, что немец к городу подходит, так Галина поспешно собралась и уехала. Много тогда людей полегло… Она всё правильно сделала, дай Бог, сейчас жива-здорова. Она заезжала сюда, но уже после войны, без детишек. Я помню, спросил её, куда же она уехала, как устроилась… А она только рукой махнула и ответила, что не важно это всё, без Семёна. Он так и не вернулся с фронта. Она ещё какое-то время ждала его дома, жила одна здесь. А потом не выдержала и уехала к детям. Собрала маленький чемоданчик, и след её простыл…

– Погодите, она даже адрес новый не оставила? А если Семён вернулся бы с фронта, а дом пустой… Как бы он нашёл свою семью?

– Она мне сказала тогда, что он приснился ей здесь, дома и сказал, что погиб. Попрощался с ней… Она сначала не поверила, а потом ей похоронка и пришла. Вот так бывает, сынок. Сколько эта проклятая война жизней-то нужных и молодых забрала… Не сосчитать.

Герман сидел ещё несколько минут, растерянный и оглушённый, не зная, что и сказать. «Как же я теперь пойму, что мне нужно сделать, чтобы ему помочь?»

– А вы не знаете, какую посылку он должен был передать? При жизни?

Старичок покачал головой.

– А часы? Не знаете, кому он должен был вернуть часы? – со слабой надеждой спросил Гера.

Старик задумчиво почесал бороду и через время молвил:

– Я знаю только, что у Семёна часы наручные сломались, прямо перед уходом на фронт. Я это точно помню, он мне их ещё приносил, я ж часовщик. Но там механизм уже совсем дохленький был, не смог я ничего сделать. Но на фронт он уходил с другими часами.

– С позаимствованными… – произнёс Герман.

– А? – не расслышал старичок.

– Я говорю, не мог он их у кого-то позаимствовать? – чуть громче спросил Гера.

– А у кого он их… возьмёт? – пожал плечами старик и громко отхлебнул чаю из жестяной кружки. – В те годы часы были такой роскошью, что не у каждого их можно было сыскать! Да и новые он бы не стал себе покупать… Он мужичком бережливым был, одёжку до дыр изнашивал! Но не скажу, чтобы скуп или прижимист - Галюшку свою баловал и сыновей.

Герман задумался о судьбе неизвестного ему Семёна, крепко обхватив ещё тёплую кружку. А старичок открыл засов у печки и подкинул ещё пару поленьев к тлеющим уголькам.

– А не подскажете, который час? – Очнулся Гера от тяжёлых раздумий.

– Поздний, – коротко ответил старик и глянул в окно. – Часов у меня, как видишь нету, но я в это время уже на боковую отправляюсь.

– Извините, мне пора! – вскочил юноша, наспех повязывая шарф.

– Куда тебя черти понесут в такую темень? – поднял руку старик. – Автобусы сейчас уже не ходят, они по воскресеньям рано прекращают сюда ездить. Оставайся у меня! На печке, вон, поспишь. Мне скушно одному-то. А с утра я тебя растолкаю, я ранёхонько поднимаюсь…

– Да… Вы правы. – Герман обессиленно опустился на стул и почувствовал, как ему стало душно. И накатила такая тяжёлая сонливость, что сил сопротивляться ей уже не осталось.

Лёжа на твёрдой жаркой печке, Гера предался привычным вечерним мыслям: «Вот это вечерок был… Суматошный. Надеюсь, Лёня меня не ждёт. Хотя он наверняка уже всем растрепал, что я на свидании. Любопытно, а как там Олеся? Как у неё продвигаются дела с Капитаном Грантом? Не слишком ли занудно для её пытливой женской натуры? Наверняка не так, как история начала Римской империи…»

Герман и сам не заметил, как погрузился в вязкую и приятную дремоту. Думая об Олесе перед сном, он, сам того не осознавая предаётся сладкой неге, а ощущение уюта окутывает его с головой, и спится куда крепче. Но в ту ночь сны его были весьма тревожны…

– Просыпайся, я к тебе пришёл, – раздался строгий мужской голос, и Герман вздрогнул, разлепив глаза.

– Кто ты? – испуганно прошептал он, приподнимаясь с печки. В полумраке он силился разглядеть ночного гостя, но смог увидеть лишь едва различимый силуэт: это был рослый мужчина в полевой фуражке.

– Я Семён. Ты меня искал? Сядь. Поговорим.

– Не может быть, но… Как вы меня нашли?

– Я уже давно никого не ищу. Но я всегда здесь, – сухо отвечал мужчина.

– Вы? То есть ваша душа? А кто тогда там, в ясене?

– Не могу дать ответ на этот вопрос, мне не дано это знать…

– А что за набор фраз? Передать посылку лично в руки, вернуть часы и увидеть Катюшку? Кто такая Катя?

– Я повторял эти фразы перед своей смертью. Катюшка – моя единственная дочь. Я её так и не увидел, уходя на войну.

– А как вы… погибли?

– Осколочное проникающее ранение головы с переломами и тяжёлым повреждением мозга. Мне не успели оказать даже первую помощь.

– Ясно… – Герман пытался собраться с мыслями, но ощутил, как его забила мелкая дрожь. Впервые он видел покойника так близко и более того – сидел с ним за одним столом и разговаривал как с живым. Глаза уже привыкли к темноте, а за окном потихоньку светало, и юноша мог разглядеть лицо незнакомца: серьёзное, но очень доброе и как будто умиротворённое, а густые усы над пухлыми губами добавляли ему возраста. На вид ему было не более тридцати лет. Герман набрался смелости и продолжил:

– Скажите, вам было важно при жизни сделать то, что вы перечисляли? Ведь это вас держит здесь?

– Полагаю, что да. Но два дела я уже выполнил: вернул часы и увидел Катюшку.

– Расскажите, как?

– Часы я вернул своему товарищу. Я взял их у него аккурат перед тем, как ушёл на фронт. Его звали Олег, и он отдал мне их как талисман, на удачу. Но не сработали они… Я обещал ему отдать их, как вернусь домой, живым и невредимым. Но меня похоронили вместе с ними. Мы встретились с ним здесь, он умер несколько лет назад. Хотя теперь они ему уж точно не понадобятся. Но я обещал. А обещания я всегда держу крепко.

– А Катюшка?

– Моя Галя потеряла ребёнка спустя пару месяцев после начала войны. Поэтому моя дочка уже ждала меня здесь. И я её, наконец-то, увидел. Хоть и на том свете.

Герман похолодел. Он опустил взгляд, пытаясь подобрать слова.

– Соболезную вам…

– Нам не надо соболезновать, мы уже в этом не нуждаемся.

– Извините, – виновато обронил Герман. – Ну а посылка? Что с ней?

– Посылка была фронтовая, от красноармейцев. Я должен был её передать, но…

Герман почувствовал сильный толчок в плечо и открыл глаза.

– Поднимайся, а то на автобус опоздаешь! Потом другой ждать два часа!

Юноша поморщился и потёр заспанные глаза.

– Такой сон не досмотрел, эх…Дедушка, не могли на минуту позже растолкать, а?

– Садись чай пить! – радостно воскликнул старичок и потёр ладоши. – Сейчас кашка пшённая будет готова! С сахарком да маслицем…

Попивая горячий терпкий чай, Герман спросил:

– А как вас зовут, дедушка?

– Мирон Палыч меня величать. А тебя как звать-то?

– Герман. Я вам вчера даже не представился…– с виноватой улыбкой ответил Гера. – А вы у меня вчера не поинтересовались, зачем мне дом Семёна понадобился?

– А разве это так важно? Да и мне про сына так поговорить охота, память его почтить, вспомнить добрым словцом… Я ж совсем один остался.

– Сына?! – Герман чуть не выронил кружку с кипятком на стол. – Я не знал, что… он сын ваш.

«Вот почему он мне приснился здесь!»

– Сын. Единственный, – с тоской промолвил Мирон Палыч. – Он же вырос в этом доме.

– А почему с вами жена его не общается? Внуки?

– Там долгая история, сынок… Обиделась Галя на меня. Я тебе как-нибудь потом обязательно расскажу! Ты лучше ешь давай и ступай, а то потом не уедешь. Ты где живёшь-то?

Уходя, Герман пообещал добродушному старичку вернуться. Мирон Палыч ещё долго стоял на крыльце, опираясь на деревянный косяк, и смотрел вслед уходящему юноше. Казалось, в тот воскресный вечер он был очень рад незваному гостю. А Герман был рад, что хотя бы немного, но приблизился к разгадке ясеня. Хотя впереди ещё оставалось много вопросов…

[1] Назойливо выпрашивать что-либо; клянчить.

[2] Всесоюзная сельскохозяйственная выставка. До 1959 года такое название носила ВДНХ

[3] Пер. с цыганского: «А голос этот слух ласкал, и самых искушенных баловал!»

[4] Незаконченная работа 1883 года Ф. Энгельса, в которой применяются марксистские идеи, особенно идеи диалектического материализма, к природе.

Глава 15

Симферополь, 5 декабря 1957 года

«В очередной раз жалею, что дедушки нет в живых. Как бы хотелось поделиться с ним последними событиями, тревогами и опасениями. И, конечно же, наблюдениями за растениями. Любопытно, знал ли он о необыкновенных свойствах деревьев? И почему я сам ранее не замечал того, что деревья могут быть проводниками или своеобразными "сосудами" для хранения человеческих душ? Хотя в последнем случае я не уверен, что в ясене заключена душа Семёна. Он сам мне об этом сообщил. Я не думаю, что такой серьёзный и благородный человек стал бы мне лгать, это не в его обыкновении. Но всё равно это удивительное открытие! Получается, что в каждом третьем деревце может прятаться… душа. Причём с сохранённым и почти совершенным сознаньем, подлинными воспоминаниями и сокровенными желаниями. Но как они попадают туда после смерти? Машенька, которую я нашёл в иве, сказала мне, что любила бывать в том парке с семьёй и это место стало для неё "домиком", где можно спрятаться или притаиться. Но что было бы с ней, если бы я её не услышал? И почему Семён оказался в том ясене? Он мне сказал, что ему не дано этого знать. Но значит ли это, что он находится в мире, в котором ему открываются хоть какие-то тайны?

Ещё в детстве я подметил, гуляя по лесу, что есть деревья-пустышки. Они не отвечали мне, хоть на вид и не отличались ничем от других. Я считал их заносчивыми или просто неразговорчивыми… Возможно ли, что они просто ждали очередную человеческую душу? А вдруг в каком-то из них томится душа моего отца? Или дедушки? Я буду надеяться, что мои предположения ошибочны, ведь это сущее наказание: быть заключённым в безмолвное дерево и не быть услышанным даже птицами или дикими животными. Ведь изначально человек существо социальное, и лишить его дара быть услышанным на долгие десятилетия – это жестоко. Но кто позволяет им (душам) вселяться (вторгаться) в деревья? Какая сила этим управляет? Сейчас я знаю лишь одно: только мне под силу их освободить. Или подобным мне?

А много ли таких, как я? Я не успел задать этот вопрос дедушке, а сейчас уже некому. Некому открыться… И хочу ли я этого сам? Но я точно знаю, что настанет момент, когда я отчаянно захочу поделиться знаниями и накопленным опытом с другими. Но сейчас я сам отчаянно нуждаюсь в знаниях… А ещё больше – в учителе или наставнике. Дедушка говорил, что подаст мне знак, но я плохо читаю знаки».

Симферополь, 6 декабря 1957 года

В тот день Чехов должен был читать лекцию по истории журналистики собственной персоной, и Германа особенно волновало это событие. После внезапной болезни юноши это была их первая встреча. Гера сел не в первых рядах, по обыкновению своему, а в предпоследних, чтобы затеряться среди ребят и успеть понаблюдать за профессором. Но вопреки ожиданиям, Чехов вёл себя как обычно и ни разу не посмотрел на юношу и не обратился к нему. И к концу занятия Гера выдохнул. Но после окончания своей лекции Чехов не спешил помпезно распрощаться с первокурсниками, а сидел за столом и неторопливо собирал свои документы.

– Герман, подойдите ко мне, пожалуйста, – подловил крадущегося к выходу юношу Чехов.

– Да, Платон Николаевич… Вы меня звали? – Герман неохотно подошёл к профессору и встал поодаль. Лектор всё ещё сосредоточенно убирал рукописные листы в папку, не смотря на первокурсника. Но когда последние студенты покинули аудиторию, Чехов взглянул на настороженного Геру и вполголоса произнёс:

– Ты свободен в эту субботу? Вечерком? У меня есть к тебе серьёзный разговор. Подъедешь ко мне в загородный дом?

– В эту субботу? – Гера лихорадочноискал пути отступления. – Дело в том, что я матушке обещал помочь с походом на хозяйственный рынок…

– В воскресенье? – Казалось, Чехов не собирался сдаваться. – Хотя помощь матери – это святое, ты прав! Давай сейчас поговорим в моём кабинете? Найдёшь для меня время?

– Платон Николаевич, я с удовольствием приеду к вам в эту субботу! – Гера выбрал меньшее из зол: ведь сейчас он не был готов к разговору с профессором.

– Вот и славно!

Чехов победил в неравной схватке. Он поднялся и, пожав Герману руку, стремительно удалился из аудитории, оставив юношу в полной растерянности.

После занятий в институте, дабы унять свои печали и рассеять все сомнения, Герман напросился в гости к тётушке. Катерина Львовна жила недалеко от института, в пятнадцати минутах ходьбы. Но они договорились встретиться на середине пути в небольшом сквере, дабы не культивировать собственноручно поле для лишних слухов. Катерина жила в небольшой комнате в коммунальной квартире, и Гера не любил ходить к ней в гости, так как там всегда было многолюдно, шумно и густо пахло наваристыми щами. К слову, угощать юношу никто не торопился. Но на сей раз он был готов вытерпеть всё, даже урчание своего желудка и ребяческий гомон, дабы пошептаться с тётушкой о делах насущных и успокоить душу.

– Ты мне расскажи про свою девушку, уж больно хочется узнать о ней побольше! – умоляла Катерина, когда они поговорили об институтских делах, но Герман загадочно замолк и взял в рот сухарь. – Так я тебе ничего не скажу, если ты будешь молчать как партизан.

– Да не девушка она мне! – с набитым ртом проговорил Гера и отпил чаю, дабы не поперхнуться. – Я с ней занимаюсь по доброте душевной, так как она мечтает поступить к нам на факультет. Но сомневается в своих знаниях и уровне подготовки…

– Подожди! – Катерина недовольно выпрямила спину. – Ты с ней что, занимаешься прямо сейчас? Вот нашла себе простофилю… Ты же сам ещё первокурсник! Тебе о своём уровне подготовке надо думать! Она что, не может подождать?! Или найти себе другого… репетитора? Пускай тогда отстёгивает тебе копеечку, глядишь, и накопишь так себе на новый пиджак. А то старый, вон, совсем уже износился…

– Нет, я сам отказался от денег. Да и она хочет поступать на следующий год. Да мне не сложно, я правда рад помочь…

– А как же… хоть какая-то личная выгода? Ты с ней бесплатно занимаешься – ей замечательно живётся. Ну а ты? Или всё-таки ты свои цели преследуешь? Признавайся! Она ж нравится тебе… – Катерина шутливо начала тыкать племянника пальцем в бок, и тот отстранился, обороняясь руками.

– Вот всё тебе расскажи! Я имею право на тайну? Обо мне, вон, уже в общежитии шепчутся, мол, я… бобыль какой-то. Только за учебниками сижу сутками напролёт, покуда мои сверстники живут полноценной жизнью…

– Тю, тебе до бобыля ой как далеко! Нашёл кого слушать – тунеядцев и бабников! Половина из них, поди, из института после первой сессии вылетят, а ты у меня и сессию сдашь, и девушку приобретёшь! Понял меня?

– Тётя, я с тобой не об этом поговорить пришёл! – Герман решил взять инициативу в свои руки и сменить неугодную тему для разговора. – А о маме...

– А что с Софьей не так?

– Я думал, что ты мне скажешь. – Герман вопросительно глянул на Катерину, но та лишь непонимающе нахмурилась. – Ей явно нездоровится, и я знаю, что это не простая простуда, а что-то… серьёзное. Ты должна быть в курсе всех её дел.

– Бог с тобой, Гера! – воскликнула тётушка и театрально перекрестилась, поставив чашку на столик. – Она мне ничего не говорила, да и я не замечала за ней никаких жалоб…

– Ты не врёшь мне? – с напором спросил юноша и вгляделся в безмятежный лик Катерины. Но та лишь молча кивнула, вздёрнув плечами, и сделала большой глоток чаю. За годы жизни с тётушкой Герман научился распознавать ложь по её выражению лица, по интонации голоса и телесным движениями. И на сей раз он видел, что тётушка ему не врёт. Он разочарованно вздохнул и отвёл он неё пытливый взгляд. – Видимо, действительно нечто серьёзное, коли и тебе она не сказала…

– Да с чего ты взял, что она болеет чем-то? Ума не приложу! Такие же румяные щёки, голосок бодрый, не исхудала вовсе, да и всё успевает по хозяйству! Не наговаривай на мать, тьфу-тьфу-тьфу! Постучи за меня по столу, будь добр!

– А ты давно её видела? Давно в гости к ней заходила?

– Ну-ка, дай-ка вспомнить… – Катерина задумалась, прикусив губу. – Из-за вечных отчётов все цифры в голове перемешались! Какой сейчас месяц?

Хотя Катерина и убеждала племянника в том, что с Софьей всё ладно, но сыновье сердце чувствовало обратное. Да и цветок в доме матери не мог ему соврать. Герман снова решился сменить тему разговора, и сердце его забилось ещё сильнее:

– А ты не знаешь, почему Платон Николаевич хочет меня видеть? Он пригласил меня к себе в эту субботу. Мне так… волнительно.

– Я что, его личный помощник? Мне он не докладывал, что позвал тебя!

– Ой, вот никакого толку от тебя, тётушка! – нарочито сердитым тоном произнёс Гера и презрительно прищурился, после чего тут же получил щелбан и обиженно показал язык.

– А ты поезжай! – после недолгого ворчанья сказала Катерина. – Дубровин тебя выделяет среди других первокурсников, я это точно знаю! Считает тебя одарённым и подающим большие надежды. И я сама вижу, что ты способен на большее! Может быть, он хочет сказать тебе, что твою статью опубликуют! М?

– Нет уж, ту статью, которую я ему показывал, точно не опубликуют! Большой риск, знаете ли… Мол, незачем народу головы дурить россказнями о том, что деревья что-то чувствуют! Да ещё и пуды неуместной критики в сторону Ветхого завета…А что ещё он говорил обо мне, позволь узнать?

– Он сказал, что ты станешь лучшим на своём курсе, если продолжишь в таком же духе и перестанешь обращать внимание на чужие сплетни!

– Прямо так и сказал? – Герман недоверчиво посмотрел на тётушку, но та лишь загадочно улыбнулась и сделала последний глоток, после чего начала собирать со стола. На сей раз юноша не получил ответов на свои вопросы, но сердце подсказывало ему, что всему своё время.

***

Симферополь, 7 декабря 1957 года

С самого утра субботы Герман не находил себе места: ведь вечером он должен был ехать к Чехову. Он даже не мог предположить, что же его ждёт в стенах загородного профессорского дома, но чуял неладное всем сердцем. После разговора с Котовой он и сам хотел знать, что же значат все её откровения, касающиеся персоны завкафедрой, но задать вопросы ему в лицо он не мог. Он хотел подготовиться к откровенному разговору, затаиться и выждать, дать себе немного времени перед решающим рывком. Но цейтнот стальными тисками нещадно сдавливал всё его нутро, и сознание кипело от негодования. Герман отчётливо осознавал лишь одно – серьёзной беседы не избежать. Нужно стойко выдержать все вопросы. «Это как решающий экзамен, к которому невозможно подготовиться, ведь я не знаю ни тем, ни вопросов! И нет подсказок… Тётушка ничем не смогла мне помочь. Или не захотела?» – размышлял юноша на утренних лекциях, отрешённо глядя в окно.

– Ты сегодня почти все лекции прослушал и не конспектировал ни строчки! – Любаша подбежала к понурому Герману в коридоре и обеспокоенно заглянула ему в глаза. – Что-то случилось?

– Вовсе нет, просто… – Юноша терзался вопросом: рассказать или промолчать. – Не выспался совсем, ведь скоро сессия.

– Понимаю… Наверняка ещё и Лёня тебе мешает спать! Хочешь, я с ним поговорю? И ты лекции-то возьми, в понедельник отдашь! Нельзя сейчас сноровку терять, иначе потом не наверстаешь.

– Спасибо тебе за заботу! Ты не просто староста, ты – настоящий друг! – засиял Герман и добавил: – И Лёня сейчас тише воды ниже травы, поэтому обойдётся! Я с ним и так воспитательные беседы каждую неделю провожу… Но он был бы рад любому вниманию от тебя.

– Зна-а-аю… – Люба закатила глаза и громко выдохнула: – Но я сейчас для него как бельмо на глазу. Хочешь, честно признаюсь? Я волнуюсь за него! Вот правда! А вдруг он не сдаст первую сессию и вылетит из института? Я себе этого не прощу, ведь… Он из-за меня убивается, об учёбе совсем не думает, лекции не посещает. Балбес он!

– Так ты печёшься об его успехах в учёбе или о его… самочувствии?

– И о том и о другом. А что? Но я так, по-дружески!

– Понимаешь, ему хороший толчок нужен. Как… душевный подъём, стремление к учёбе! Он совсем сдулся и поник, его ничем сейчас не растормошишь…

– Ты правильно мыслишь, Герка! Но как мы это сделаем? Как подтолкнём его в этом направлении?

– Пойдём прогуляемся втроём после занятий? Это не свидание, сразу говорю! Я буду третьим лишним и громоотводом, обещаю!

– Но погоди… как это поможет Лёне взяться за ум? Ему не гулять нужно, а сидеть и зубрить! Иначе он так ничего не успеет…

– Это не отнимет у нас так много времени, поверь! Часик-другой – и по домам. Ну, кому домой, а кому в общежитие… Он должен сейчас оттаять и взбодриться чуток, а эта прогулка – лучшее средство для его израненного сердца.

– Это он тебя подговорил, да? – Люба с подозрением посмотрела на Геру и сложила руки на груди. – Ты же знаешь, я не хочу давать ему никаких надежд!

– Я тебя умоляю, Лёня – большой и наивный ребёнок, он даже первоклашку не способен подговорить украсть яблоко с прилавка. Это только моё намерение и искреннее желание ему помочь. По-дружески. И ты меня очень выручишь, Любаш, если согласишься…

– Я всё-таки не уверена в том, что это сможет ему помочь взяться за ум, но… только ради тебя! И учти, только на час!

– Ты просто чудо! В это воскресенье пойдёт? Э-э-э, в парке Горького?

После разговора с Любой Герман ощутимо воспрянул духом и отошёл на время от тягостных размышлений о своей неминуемой участи. На душе его посветлело, а в голове прояснилось. Он ещё долго стоял в пустующем коридоре и смотрел однокурснице вслед. «А правильно ли я поступаю? – думал он. – Не наврежу ли им своими добрыми намерениями? Лёня будет несказанно рад этой встрече, бесспорно, но Люба стала уязвимой и хрупкой теперь… Выдержит ли она его ребяческий напор? Но ничего, я буду рядом. Я обязательно её подстрахую». Размышлять о судьбе дорогих сердцу товарищей было куда приятнее, чем о своей собственной. Но время бежало, и час встречи с профессором неумолимо приближался.

***

– Что ты ему скажешь? – не унималась Мария Григорьевна, суетливо сервируя кофейный столик в домашнем кабине профессора.

– Ничего предосудительного, дорогая… – сухо отозвался Чехов, дотошно рассматривая свои ногти. Казалось, он был спокоен и собран как никогда, чего нельзя было сказать о Марии. В её движениях было много волнения и нервозности, а безучастный вид брата её нервировал ещё сильнее.

– А если ты всё испортишь? Напугаешь, оттолкнёшь или отвернёшь его от нас?! Что тогда будет? Ты об этом подумал? И всё, что мы делали до этого, пойдёт прахом! Нет, я не понимаю, почему ты так спокоен?! – Мария подлетела к брату и с вызовом посмотрела ему в лицо, уперев руки в боки. Но тот лишь встал и, аккуратно обойдя её, стал перекладывать рафинад из коробочки в пузатую сахарницу.

– Мария, душа моя, мне не нужно твоё разрешение на разговор с ним. Да и у меня нет заготовленного текста, я буду… импровизировать! Как настоящий лицедей! – Он виртуозно подкинул кусочек сахара одной рукой и поймал другой, а затем кинул его выжидающему Борису. – Ничто так не успокаивает меня, как предвкушение неизвестности!

– Нет, у меня в голове не укладывается! Ты даже не знаешь, что ты ему скажешь?! Ты хотя бы про Котову не упоминай, ради бога! Иначе всё это будет выглядеть как полный фарс!

– Полный фарс – это то, что я так долго тянул с этим разговором, позволяя нашей Аннушке мучиться дальше! – серьёзным тоном констатировал профессор и, полный решимости, взглянул на Марию. – Я должен это сделать, Маша! Я не могу больше тянуть, откладывать, прятаться, в конце концов! Она мне снится почти каждую ночь и просит, просит, просит… Я чувствую её боль как свою собственную! А ты… просишь меня ещё немного подождать? Но ради чего?! Всё указывает на то, что он – именно тот, кого мы ждали. Что тебе ещё нужно, окаянная?

– А если мы ошиблись? А ты вот так возьмёшь и раскроешь все карты перед ним, а?! Как перед тем мальчишкой пять лет назад… Ты же помнишь, что мне пришлось сделать?! На что пойти? Между прочим, ради того, чтобы сохранить твою репутацию целой и невредимой! Ведь где это слыхано, чтобы уважаемый профессор, доктор биологических наук и корифей журналистики признавался в…

– А ну цыц, баба! – Чехов стукнул кулаком по кофейному столику, и Борис подскочил на месте, подав голос. – Он явится с минуты на минуту, а ты устроила здесь… суд присяжных! Или помоги мне или с глаз долой!

– Я не хочу больше жертв, Платон, – почти шёпотом произнесла Мария и от бессилия рухнула в кресло. – Герман – такой хороший мальчик, единственный сын у своей матери, такой благородный и честный. Его душа ещё совсем не запятнана людской злобой…

– Ай, ну что ты причитаешь?! Мы что, собрались его убивать? Я его и пальцем не трону и ни волоска с его головы не дёрну!

– Господь с тобой, братец… Я никогда на себя такой грех не возьму. А вот ты – палец о палец не ударишь! Снова мне придётся разгребать твои ошибки и упущения… И снова невинные пострадают!

Чехов кинул яростный взгляд в сестру и, клацнув зубами, сжал кулаки. С минуту он сверлил её горящими глазами, а потом выдохнул со свистом. Затем влажной ладонью провёл по гладко выбритым щекам и хрустнул шеей, будто готовясь к рукопашному бою. Мария тихонько сидела в кресле, не в силах вымолвить ни слова. Она знала, что уже не отговорит брата от необдуманного поступка, но в душе её всё ещё тлела надежда на то, что его совесть проснётся.

– Видимо, кого-то Бог не награждает совестью… Интересно, за какие такие проступки?

До прихода Германа они пребывали в полной тишине: Мария заваривала иван-чай и нарезала вишнёвый пирог, а Чехов закурил трубку у камина, продумывая свой дальнейший ход. Всё-таки он не смог довериться судьбе всецело и передать бразды правления воле случая. И тут раздался стук… Борис снова подскочил на месте и насторожённо поднял уши.

– Я открою. – Мария с поникшей головой вышла из кабинета, а за ней посеменил любопытный Борька. Чехов не шелохнулся. Он, непоколебимый и сосредоточенный, смотрел на разговорчивое пламя огня, будто внимательно слушая его наставления.

– Платон Николаевич, прошу прощения за опоздание! Автобусы стали редко ходить по субботам за город, хоть коня заводи! – Герман совсем запыхался, а каштановые локоны прилипли к мокрому лицу.

– Герман! Благодарю, что ты пришёл! – Чехов расплылся в широкой улыбке. Он бодро поднялся и пошёл навстречу юноше, чтобы пожать тому руку. – Бог ты мой, ты весь дрожишь, а руки как у бронзовой статуи – ледяные! Быстро к столу, тебе нужно согреться и пригубить чаю. Маша, будь так добра, принеси плед и… шерстяные носки. Не хватало ещё, чтобы Герман заболел аккурат перед сессией! Никаких возражений не приемлю!

Герман сконфуженно уселся в кресло у кофейного столика и молча наблюдал за тем, как суетятся вокруг него Мария Григорьевна и сам профессор. Одна заботливо укутывала его в плед, другой наливал ему душистого чая и предлагал капельку «горячительного бальзама для храбрости и здоровья», и лишь один Борис равнодушно оставался в сторонке, наблюдая за столь необычной мизансценой. Доселе его хозяин ни с кем не был так услужлив, тем более в стенах личного кабинета. И по выражению лица гостя можно было понять, как ему хочется, чтобы эта сцена поскорее закончилась.

– Право, мне так неудобно! Я сам виноват, что не захватил зонт и не оделся по погоде. Спасибо вам, Мария Григорьевна! – сказал Герман, меняя свои вымокшие носки на сухие шерстяные.

– Вы пейте, пейте! Иначе правда простудитесь! – сетовала Мария. – Сейчас такая переменчивая и вредная погода: захватишь зонт – выглянет солнце, выскочишь без платка – снег пойдёт!

– Хоть на картах гадай! – улыбнулся Чехов и многозначительно посмотрел на женщину, после чего та быстро удалилась из кабинета. Повисла благостная тишина, которой Герман был несказанно рад: он немного перевёл дух и сделал большой глоток, после чего закашлялся. Чехов виновато положил руку на грудь:

– Прошу прощения, не рассчитал дозу! Но пара капель способна творить чудеса, Герман! Сейчас тепло разольётся по твоему телу, и ты быстрее согреешься! Проверено годами… к-х-м, практики!

– Скорее это я не рассчитал глоток, Платон Николаевич! – Герман почувствовал, как голова потяжелела, а по телу прошлась мелкая дрожь. Он позволил себе откинуться на спинку кресла с чашкой в руках и впервые открыто взглянуть на профессора. Чехов не сводил с него внимательных глаз, а на лице его застыла дружелюбная полуулыбка. Чем дольше Герман смотрел на хозяина дома, окутанного полумраком кабинета, тем явнее казалось, что мужчина смотрит на Геру исподлобья, а полуулыбка напоминала больше хищный оскал. Так смотрят на свою добычу голодные кошки. Губы юноши дрогнули в ответной улыбке, и он отвёл взгляд. «Что ему нужно? Чего он выжидает? Может быть, он хочет, чтобы я заговорил с ним первый?» Профессор словно прочёл мысли юноши и облегчил ему выбор:

– Герман, видишь ли, я давно наблюдаю за тобой в стенах института, и твои успехи радуют меня, как твоего завкафедрой в первую очередь. Твоё рвение к учёбе и мастерство письма заслуживают отдельной похвалы! К слову, Михал Саныч, преподаватель риторики, до чего же въедливый и жадный до деталей преподаватель, но даже он отметил твои старания! А среди сокурсников тебя называют «каллиграфом» и «журавлиным пером» за твои чистейшие конспекты и чуть ли не дерутся за них! Ты знал об этом? Во-о-от! Потому что твоё превосходство их… пугает. Не даёт им покоя… Мне будет очень жаль, если наша прекрасная кафедра лишится такого студента, как ты, Герман. – Последнюю фразу профессор произнёс вполголоса, и Гера чуть наклонился вперёд, чтобы её расслышать, но из покосившейся чашки прямо на плед полился чай.

– Боже, простите! Я такой неуклюжий! Мария Григорьевна очень рассердится!

– Главное, что твои брюки не запачкались! – Чехов махнул рукой и подлил обеспокоенному юноше немного чаю. – Ищи в каждой ситуации, даже в самой безнадёжной на первый взгляд, свои плюсы! Это великое благословение ума!

– Платон Николаевич, спасибо вам за добрые слова, я, правда, стараюсь! Учёба в институте для меня сейчас очень важна, вы это знаете. Я не просто хочу стать рядовым журналистом, я хочу принести пользу обществу, хочу поднять насущные и неразрешённые проблемы в нашей республике, в нашей стране. Но… мне столько ещё предстоит узнать, подтянуть, доработать. И я сделаю всё для этого, не сомневайтесь!

– Я в тебе не сомневаюсь, Герман. Именно ты прославишь наш институт и наш край!

– Ну что вы, Платон Николаевич! Я не… могу так смело утверждать. Да и я не нуждаюсь в славе, понимаете? Мне кажется, что любой талантливый человек нуждается не в славе, а в народном признании. Да и слава может быть дурная! А я бы хотел, чтобы мои родители мной гордились.

– Это бесспорно так, мальчик мой! Признание общества очень важно, без одобрения народа подняться на ступеньку выше будет тяжело. Даже если тебя сам Первый секретарь ЦК КПСС одобрит, твои идеи и кандидатуру! Народ раз стерпит и смирится, второй раз смолчит, но в третий раз уже поднимет бунт… Нельзя пренебрегать доверием нашего народа. Прости за столь экспрессивное отступление! Но позволь спросить: как у тебя складываются взаимоотношения со сверстниками?

– Ну что ж, если вы так пристально за мной наблюдаете в стенах института, то наверняка заметили, что я постоянно один. Точнее, я постоянно за учебниками и конспектами, что-то читаю, повторяю, изучаю… Мне не до дружеской болтовни с кем-то. А в общежитии так вовсе меня избегают. Но я сам виноват, не выстроил с начала года доверительных отношений ни с кем из ребят. Только наша староста, Люба Михалёва, ко мне очень добра и внимательна. И я отвечаю ей тем же.

– Социализация, друг мой, очень важна в работе журналиста! И не просто умение выстраивать грамотный диалог, но и навык знакомства с человеком! Ты должен держаться уверенно, даже немного нагло, до тех пор, пока не начнёшь говорить. Но тебе предстоит этому научиться, это не так страшно. Главное – сноровка и опыт! Но, доверясь своему многолетнему опыту, позволь поинтересоваться: наверняка у такого закрытого человека, как ты, есть прекрасный навык общения с другими живыми организмами? С животными, например? – Чехов улыбнулся и подлил коньячку себе и остановился над чашкой Германа.

– Вы знаете, с животными я тоже особенно не лажу. Я очень их люблю, у нас постоянно в детстве были коты и собаки, когда был жив ещё мой отец. Кстати, он обожал садоводство и проводил уйму времени в нашем огороде и фруктовом саду! Даже высаживал целые клумбы у нашего дома, а потом ухаживал за ними…

– Надо же? – Профессор удивлённо вскинул брови и убрал бутылочку под столик. – Наверняка и тебе передалась эта страсть к цветам и деревьям?

– Знаете… – Герман задумчиво поднял свой взор и обвёл глазами высокий потолок, на котором танцевали блики от камина. – Отнюдь нет. Я так и не научился ухаживать за растениями так искусно, как он. И не посадил в жизни ни одного дерева. Но что я могу предложить сейчас? Уход за растениями, цветами и деревьями в одиночку – ответственное и трудоёмкое занятие, и предполагает целый отряд добровольцев с необходимым инвентарём. Чтобы посадить одно деревце, нужны как минимум две пары рук. Чтобы ухаживать за ним ежесезонно – нужно быть рядом как минимум первые годы, чтобы удобрять его, дабы оно окрепло, защищать его от лап и клыков зверей, дабы его ствол и ветви выросли правильно. Эх, сколько всего я ещё не совершил… Надеюсь, мне удастся исправиться в будущем.

– Я знаю, как ты любишь природу, мальчик мой. В своих статьях ты часто упоминаешь о том, что у любого растения есть разум. И не просто коллективный, а свой, собственный. И они могут мыслить, разговаривать… общаться с нами. Это так?

– Откуда вы… – Герман занервничал, ёрзая в кресле, но профессор тут же поспешил его успокоить:

– Катерина Львовна показала мне парочку твоих работ, Герман. Ты разве забыл об этом? И в этом нет ничего дурного, она хотела для тебя только блага.

– Я действительно забыл об этом… – Юноша потупил взор и почесал затылок. Его волосы были ещё влажными от дождя, а голова тяжёлой и немного затуманенной. – Кажется, ваш бальзам меня совсем обезоружил… Простите.

– Моя жена, Аннушка, была удивительной и неординарной женщиной, Герман. Я тебе принесу её фото… Так вот, она тоже, как и ты, была убеждена в том, что у каждого цветочка, у каждой травинки, а уж тем более у дерева есть сознание! И она – ты никогда не поверишь! Она разговаривала с ними! Бьюсь об заклад, что твой батюшка тоже с ними вёл беседы?

– Э-э-э, я не знаю, я почти не помню отца… – Герман растерянно смотрел на фотографию белокурой женщины, которую уже видел в кабинете Чехова. Сердце его тревожно заколотилось. – Ваша супруга очень красивая. У неё такие добрые глаза и лучезарная улыбка. Наверняка она была прекрасной женщиной!

– Она есть и остаётся прекрасной женщиной, Герман! – отметил профессор и закинул в рот дольку лимона, после чего поморщился и снял очки. – Просто сейчас не живёт дома…

– Простите, Платон Николаевич! Я не знал, не хотел вас обидеть! – виновато затараторил юноша и протянул фото в рамке Чехову. Тот взял его в руки и долго смотрел на него, будто вглядываясь в глаза любимой женщины. Лицо его смягчилось и просветлело. У Германа пересохло в горле, и он поспешно сделал очередной глоток чаю. Но горло словно обожгло чем-то колючим. «Когда он успел подлить ещё?» Он быстро потянулся к пирогу, и его вишнёвый аромат и сливочный вкус вернул Геру в чувства.

– У неё был дар, друг мой. Очень редкий и прекрасный, как и она сама… – После этих слов Гера поперхнулся кусочком пирога, но Чехов лишь спокойно подлил ему чаю и жестом попросил отпить. – Она разговаривала со всеми растениями и, что самое интересное, они ей отвечали! Немногие об этом знали, ведь её могли счесть за умалишённую. Да и не каждый человек это поймёт и примет. Люди отвергают то, что им непонятно, чуждо и страшно. Поэтому она всегда рисковала стать изгоем… Но мне она открылась практически сразу, на второй месяц нашего знакомства. В поместье её семьи был восхитительный яблоневый сад с крымскими розами, к слову – её любимицами. И она каждое утро здоровалась с ними, как с людьми. И подруг у неё не было, потому что болтала она и делилась секретами исключительно с розами. Даже меня познакомила с ними – представляешь?! А вдруг они меня не одобрят, ха-ха! Я тогда думал: она просто с чудинкой или действительно их слышит? А вдруг это… шизофрения, не дай бог! Я тогда не на шутку перепугался…

Герман жадно ловил каждое слово профессора, и его сердце каждый раз ёкало. Но он не мог поверить своим ушам: неужели тот говорит правду? «Не похоже, что он пьян вдрызг… Но похоже, что я пьян. А вдруг… Не-е-ет, не может быть! Он проверяет меня! Он может догадываться, но не знает наверняка! Я запутался… Что же мне делать? Молчать и отпираться до конца? Или… Нет, я не смогу! Я никогда об этом не говорил! Никому. Никогда». Гера настолько глубоко погрузился в свои размышления, что не заметил, как профессор закончил свой душещипательный монолог. И они с минуту сидели в полной тишине, которую нарушал лишь треск поленьев и сбивчивое дыханье Бориса на лежанке у камина.

– Платон Николаевич, я даже не знаю, что и сказать! Ваша супруга действительно удивительная женщина, я таких не встречал! Вам очень с ней повезло! А где же она… сейчас?

– В санатории на Алтае…Она у меня и так была хрупкой, как хрустальная ваза, а с годами… совсем слабенькая стала. Ну ничего, минеральные воды и свежий горный воздух возрождают к жизни!

Герман притих, не решаясь вымолвить ни слова. Он в миг протрезвел, но голова его разболелась так, что нестерпимо захотелось на свежий воздух. Сняв с себя плед, он аккуратно положил его на подлокотник кресла и расчесал пальцами высохшие кудри. Чехов не сводил с юноши соколиного взгляда, цедя коньяк из чашки. Профессор действительно выжидал, словно играя с Германом, проверяя его на прочность перед тем, как сделать последний рывок. Гера чувствовал на себе испытывающий взгляд профессора, но не решался встретиться с ним глазами, потому что ощущал себя полёвкой в лапах огромного хищника. Ему казалось, что кабинет сузился до размера платяного шкафа, настолько в нём стало душно, тесно и невыносимо неуютно, что хотелось вскочить и выбежать, лишь бы не смотреть в сторону Чехова.

– Чай, поди, остыл! – В кабинет с подносом в руках впорхнула Мария Григорьевна, и Гера заметно выдохнул, облегчённо улыбнувшись ей. Чехов прокашлялся и поставил чашку на стол.

– Маша, ты как всегда вовремя, душа моя! А мы уже всё опустошили до дна! – с долей сарказма произнёс профессор и хлопнул себя по коленям.

– А Герману не пора? За окном уже стемнело, и дождик как раз перестал… – начала Мария, но мужчина недовольно её перебил:

– Ты выгоняешь дорогого гостя за порог? Сосед довезёт! Правда, Герман?

– Что вы, не хотелось бы доставлять неудобств кому-либо ещё… – Герман ненавидел себя за свой извиняющийся тон и готов был бежать прямо сейчас, но профессор лишь властно поднял руку и покачал головой:

– Мы даже не начали, друг мой! Ты только отогрелся, пришёл в себя после дождливой дороги и даже не доел свой кусок пирога! Маша очень расстроится, она ведь так старалась, ей-богу! – Чехов неодобрительно цыкнул и покачал головой, ехидно посмотрев на сестру, отчего та лишь сомкнула губы и отвела взгляд. Она поспешно убрала со столика, поставила новый чайничек и, поклонившись, покинула кабинет. Герман снова ощутил витающее в воздухе напряжение, которое хватало его за плечи и оседало каменной маской на лице, царапало шею позади. Они переглянулись с профессором, который предложил подлить горячего чайку, и юноша молча кивнул.

– Не буду тебя томить, мальчик мой! У меня есть для тебя отличная новость! Только пообещай, что никому не расскажешь? Даже своей почтенной тётушке? Итак, твоя статья заинтересовала одного из главных редакторов научно-просветительского журнала в Севастополе. Надо отблагодарить моего товарища Сафронова, который любезно согласился отправить её в несколько крупных редакций и издательств! И это возымело свои плоды…

– Да вы что?! – Герман не поверил своим ушам. – Это получается, что… её напечатают?! И когда? Что от меня требуется?

– Не торопись, мне нужно связаться с редакторским составом и уточнить все детали. Скорее всего, придётся её немного подкорректировать, убрать спорные моменты и… выпустить в люди! Всё-таки я переживаю за чувства, э-э-эм, верующих! Но это будет твой дебют, не сомневайся!

– Я… Я не знаю, как вас благодарить, Платон Николаевич! Это просто чудесная новость! Я очень рад! – Они пожали друг другу руки, после чего Чехов обеспокоенно сказал:

– У тебя до сих пор ледяные ладони, выпей ещё чаю! И доешь кусочек пирога, будь так добр! Маше будет очень приятно! И действительно, уже поздно, я спущусь – позвоню лакею Геннадию, дабы он подготовил карету.

Когда Чехов покинул кабинет, Герман победоносно сжал кулаки, а затем радостно хлопнул в ладоши, чем напугал сонного Борьку. Тот недовольно тявкнул. Юноша поспешно извинился и схватился за вилку. Он хотел загладить свою вину перед Борисом и угостить его вкусным кусочком пирога.

– Представляешь, меня на-пе-ча-та-ют! – радостным шёпотом произнёс Герман, подзывая к себе Борю, дабы его погладить. – Это будет не просто мой дебют, а начало моего творческого пути! Съешь за меня корочку, на, на!

Стоя на вымокшей террасе и ожидая соседскую машину, Герман жадно вдыхал свежий и влажный воздух, улыбаясь самому себе. Рядом стоял Чехов, укутавшись в старое пальто и папиросный дым. Он был хмур и задумчив.

– Я ваш должник, Платон Николаевич! Просите, что хотите! – воскликнул Герман, потирая замёрзшие ладони.

– Ещё сочтёмся, друг мой, ещё сочтёмся… – ответил профессор и, подойдя к перилам, покрутил головой, словно осматривая свои владения. – А помнишь черёмуху? В нашем дворе? Подле университета.

– Конечно, Платон Николаевич! В мае она роскошно цвела! Запах от неё дурманящий стоял почти всё лето…

Профессор развернулся к юноше и пристально посмотрел в его радостные глаза, а затем вполголоса строго спросил:

– Она тоже умеет разговаривать?

– Что вы имеете в виду? – Герман перестал улыбаться и замер. Чехов усмехнулся, повернулся всем телом к своему собеседнику и медленно направился в его сторону. Взгляд его был опущен, но выражал полное сосредоточение. Почти вплотную подойдя к Герману, он протянул руку для рукопожатия и сказал:

– Ты прости мне мои фривольности и остроты, не сердись на меня за угощение в виде коньячного чая! Я хотел как лучше. Пускай сегодняшний разговор, да и вечер, останется между нами.

– Как вы скажете. – Герман пожал руку профессора и почувствовал, как тот сжал его ладонь. Чехов в упор посмотрел ему в глаза, и дружелюбная улыбка сползла с его уст. Юноша отпрянул, но мужчина наклонился и прошептал ему прямо в ухо:

– Она сказала, что ты боишься меня. А зря. Мы с тобой похожи, Герман. И я хочу, чтобы ты перестал меня бояться. Так будет лучше для нас обоих. Так будет лучше для всех.

Вдали сверкнули фары автомобиля. Чехов отпустил руку Германа и отошёл к дверям. Юноша так и остался стоять на месте, не в силах двинуться. «Что это значит?! Что он имел в виду?» Его забила мелкая дрожь, дыханье участилось, а спина горела от взглядов Чехова и Марии Григорьевны.

– Увидимся в институте, Герман! В добрый путь! – выкрикнул профессор, когда Гера садился в машину. Улыбчивая Мария помахала ему рукой. Гера лишь кивнул и захлопнул за собой дверь. Геннадий что-то говорил ему, но он ничего не слышал. Он словно разучился разбирать человеческую речь, в висках отчаянно пульсировало, горло охватил спазм, и он не смог сглотнуть подступивший комок.

– Остановите… Остановите, прошу, – прошептал Герман водителю. – Мне плохо.

Юноша еле успел выскочить из тормознувшей машины, и его стошнило коньячным чаем и вишнёвым пирогом на обочину.

– Может, тебя обратно отвезти, у профессора заночуешь, коли дурно?

– Нет! Только не туда! Отвезите меня в город! И поскорей…

***

– Дедушка, что мне делать? Дай совет!

– Посмотри вдаль, что ты видишь?

Герман отвёл взгляд от деда и не увидел ничего, кроме вязкого и густого тумана, который угрожающе клубился перед ними.

– Ничего не видно… Только туман.

– Ты должен его рассеять. Своими руками, как мечом, рассечь. И тогда тебе самому всё будет ясно как белый день. А пока… успокой свою головушку, мысли не береди, сам не мельтеши. Только худо себе сделаешь!

– Дедушка, я не смогу…

– Соберись. И отважно гляди вперёд, не отводи взгляда! И не прячься в норку, ты не загнанный зверёныш! Наша порода – гордая, отважная, благородная. Обратись к травам, они тебе помогут.

В воскресное утро Герман проснулся в доме матушки. Он и сам не помнил, как назвал водителю её адрес. Но это было единственным безопасным местом для него во всём городе, да и в мире.

– А где дедушкин сбор? Который с мятой и лавандой?

– Который успокоительный? На антресоли. А зачем? Что-то случилось, сынок?

– Перед сессией нужны стальные нервы, а я совсем всё спокойствие растерял…

– Ты вчера приехал к ночи сам не свой. И толком ничего не объяснил! На тебе лица не было…

– Мам, я просто соскучился, вот и приехал! Угостишь меня своими оладушками с маслицем и мёдом?

– Куда ж я денусь! Подай мне яиц и муки с полки! Давненько мы с тобой вместе не стряпали… И не шушукались.

– А мне сегодня дедушка приснился… И впервые мы с ним поговорили как с живым. Я все его слова запомнил. Так отчётливо. Даже удивительно…

– Надо же, и что он сказал? Обычно покойники к перемене погоды снятся. Глядишь, скоро снег пойдёт! Надо бы успеть цветы укрыть и крыжовник со смородинкой, поможешь мне?

Но Герман знал, что Демьян приходил к нему во сне вовсе не к перемене погоды. Юноша так отчаянно нуждался в помощи и защите деда, что перед сном звал его чуть ли не вслух. И тот отозвался.

Гера пристально наблюдал за матушкой в горнице[1], пока та замешивала тесто для оладий. Он пытался найти хотя бы малый признак, который свидетельствовал о том, что она неважно себя чувствует. Но, похоже, тётушка была права: Софья – резвая, румяная, звонкая и весёлая. И сердце Германа успокоилось… «А может быть, на меня так благостно подействовал сбор деда?» Цветка, который недавно отозвался и сказал, что матушка давно болеет, Гера не нашёл в доме. Спросив о нём у матушки, он услышал, что она отдала часть комнатных растений соседке. Мол, у той после набега внуков не осталось почти ни одного. Все с подоконников спихнули. Сын поверил матери и больше не стал искать в ней признаков хвори. Ему хотелось устроиться за высоким столом, как в детстве, и отведать домашних оладушек с любимым земляничным вареньем, кусочком сливочного масла и горчичным мёдом. И от запаха жареных оладий у него приятно закружилась голова, а все дурные мысли тут же отступили.

После домашних хлопот и сытного завтрака Герман засобирался в общежитие. Нужно было разбудить Лёню и подготовить его к встрече с Любашей. Софья заботливо упаковала сыну с собой ароматные угощения.

– Мам, этот троглодит всё равно их у меня отнимет! – со смехом сетовал Герман. – Вместе с газетой слопает! И не подавится. Может, хоть так усвоит знания.

– Я не против! Я ж ещё пожарю, ты бери побольше, угостишь мальчишек! А то, поди, там все голодные да холодные, а тут домашнего поедят, с пылу с жару. Мне только приятно будет.

– Ладно… Мам, я ещё зайду тебя проведать, хорошо? Заодно тебе с забором помогу, а то он совсем покосился. Ты ж меня о помощи никогда не попросишь, а зря!

– Ой, да какая помощь! – Софья махнула рукой. – Тебе и без того забот хватает! Учиться нужно, готовиться к экзаменам. Себя береги, сынок…

– Отец бы меня не понял, мам… Отчитал бы меня! Теперь я за него, понимаешь? – сказал Герман и обнял мать. Ему не хотелось уходить, но время нещадно подгоняло.

В комнате Лёнька ещё сладко сопел. Гера подкрался к нему на цыпочках и поднёс к лицу промасленный свёрток с домашними оладьями, силясь не рассмеяться. Через минуту Лёня сглотнул, облизнулся, как кот, и начал принюхиваться. И тут Герман не выдержал и прыснул со смеху.

– Ты чего там удумал, журавль? – недовольно пробурчал сонный Лёня и зевнул. – А чем так вкусно пахнет? Кто-то блинчики жарит на этаже?

– Вставай! И угощайся домашними оладьями! И побыстрей, потом со мной в парк пойдёшь – дело есть. Важное! Если откажешься – оладий не получишь!

– Ну, если только за оладьи… Я готов! Неси кипятильник.

По дороге в парк Лёня неистово выпытывал у Германа, что же за дело такое срочное появилось и для чего понадобилось брать его с собой. Обычно по воскресеньям Леонид просыпался около полудня, отсыпаясь за всю неделю, а тут сосед разбудил его в десять утра без зазрения совести. Ну хоть оладушками угостил и то хорошо. Герман, в свою очередь, пытался сохранить интригу до самого конца, поэтому не сдавался под напором Лёни. Хотя и обещал, что тому очень понравится эта прогулка. И Лёня сгорал от любопытства.

– Погоди, а это не… Люба? Вон, у ворот стоит в жёлтом пальто? – Лёня остановился и заметно занервничал, а Герман прищурился и удивлённо выдал:

– И правда она! Вот так встреча! Как думаешь, откуда здесь она? Да ещё и такая нарядная, а?

– Так, ты мне это… зубы-то не заговаривай, театрал! Я твоё враньё за версту чую! Это ты меня сюда для свидания с ней притащил? И мне ничего не сказал, значит, да?! – Возмущение Лёни нарастало с каждой секундой, а Герман лишь удивлённо хлопал глазами, переводя непонимающий взгляд с Любаши на Леонида.

– Она идёт сюда, молчи! Веди себя достойно, дурак! – Герман хлопнул его по груди, косясь в сторону Любы. Лёня снял шапку и наспех пригладил волосы, а затем одёрнул куртку, поправив свитер под ней.

– Ребята, что вы тут встали как вкопанные! Мы же у ворот договорились встретиться, разве нет? Здравствуй, Лёнь! – Девушка протянула руку Леониду, и тот широко улыбнулся, взяв её ладонь. Герман кивнул Любе в знак приветствия.

– Повезло нам с погодой сегодня, правда? – радостно молвил Гера и подмигнул Леониду, который свирепо посмотрел на него. – Солнце скоро все лужи высушит и ветер притихнет! Прямо настоящая весна, да? Айда в парк, прогуляемся? Не стоять же здесь как истуканы!

Все втроём двинулись от ворот по мокрой дорожке в глубину парка, Герман пошёл впереди, а Люба с Лёней поплелись сзади, поглядывая друг на друга то ли с опаской, то ли с интересом. Гера чувствовал нутром, как Леонид хочет его прибить, но решил, что делать это при свидетелях он точно не станет. Любаша вскоре догнала Германа и пошла по левую руку от него, а Лёня пристроился по правую сторону, недовольно сопя. На лице инициатора прогулки блуждала довольная улыбка. Он первый решил разбить обоюдное молчание:

– Ну что, у кого какие успехи в учёбе? Как подготовка к сессии проходит? Признавайтесь, кто ночами не спит?

– Ты! – сердито послышалось справа. – Это ты мне спать мешаешь, сидя за своими учебниками до утра. Хоть бы фонариком светил, а не лампой.

– Надо же! А я думала, что наоборот – ты Герману мешаешь готовиться к лекциям, – отозвалась Любаша. – А ты вообще готовишься к сессии, Лёнь?

– Готовлюсь, а толку? В одно ухо влетает, в другое, эх.... Вылечу и вылечу – не я первый, не я последний! Устроюсь на работу с ночлежкой, пойду в спортивную секцию или в спортивный клуб при институте, продолжу заниматься бегом и футболом. Зимой – на лыжи встану. Или в «Буревестник»[2] попрошусь, там спортсменов не обидят! Скажу, что я бывший студент. Глядишь, а там и на Всесоюзный парад физкультурников на Красной площади попаду.

– Лёнь, ты же так хотел поступить в институт! И то не с первого раза смог это сделать! И теперь так быстро отказываешься от своей мечты? Причём собственноручно! – не унималась Люба, но Лёня лишь отмахнулся. – Это, конечно, похвально, что ты занимаешься спортом так рьяно, я знаю столько о подвигах спортсменов на фронте, но… Война позади, нужно за ум всё-таки браться и совершать подвиги в учёбе. И с такими данными тебе надо было поступать на кафедру физического воспитания или в физкультурный техникум! Там тебе куда интереснее было бы учиться.

– Я вообще ради матери поступил. Именно в институт, как она и хотела – на естественно-географический факультет. Она меня уговаривала чуть ли не плача. Мол, я единственный в семье буду с высшим образованием, выбьюсь в люди, устроюсь в городе, не сопьюсь, стану кем-то кроме тракториста. Так что не моя это мечта… Но обратно в село я не хочу, там хоть и нужны сильные мужские руки, но матери я и так помогать буду! Но как представлю, какое будущее там меня ждёт, аж тошно становится. Тут, в городе, в институте – жизнь бурлит! Мне каждый день хочется вставать и бежать: на лекции, хоть и носом там клюю; на спортивные секции, чтобы поплавать и размяться, а глядишь – и добежать первым до финиша; в студенческий театральный кружок, в котором выходишь на сцену, забываешь слова и над тобой не смеются, а подсказывают и хлопают по плечу; в буфет, где в который раз берёшь в долг стаканчик кофейку; в читальный зал, в котором все шушукаются между собой, дабы рассказать последние сплетни…

Герман шёл рядом, слушал своего товарища и думал: «Надо же, у Лёни такая насыщенная студенческая жизнь… А ведь в одном общежитии он живёт на полную катушку. А что же я? Одни лишь учебники, конспекты и записи в личный дневник… Даже свои статьи о растениях забросил. Одна Любаша еле-еле меня уговорила поучаствовать в создании стенгазеты, дабы сплотиться с остальным коллективом, познакомиться лучше с ребятами… Может быть, стоит взять пример с Лёни?» Погружённый в свои думы, он и не заметил, как замедлился, а ребята, увлечённые разговором, ушли вперёд. Они шли быстро, бок о бок, и оживлённо жестикулировали, наперебой болтая о своём, о студенческом. И сейчас казалось, будто понурый и задумчивый парень в громоздком отцовском пальто и красном вязаном шарфе – здесь третий лишний. Наконец, он поднял голову и посмотрел им вслед. Низенькая и аккуратная Любовь в канареечном замшевом пальто, в голубой беретке, из-под которой торчали две длинные косички, напоминала скорее школьницу, нежели студентку. Она почти бежала за своим собеседником, семеня ножками в чёрных сапожках, которые явно ей были не по размеру. И Леонид – крепкий и высокий, в пепельном свитере и в синей спортивной куртке, руки спрятаны в карманах широких полосатых брюк – напоминал старшего брата семенящей рядом девушки. Но у Германа, наблюдавшего за ними со стороны, они вызвали лишь умиление и улыбку, настолько они были разными и одновременно – увлечёнными друг другом. И сам того не замечая, он подошёл прямо к ясеню, в котором был заключён дух пропавшего без вести солдата – Семёна. Гера не хотел терять ребят из виду, но не мог упустить шанса «поговорить» с ним и передать весточку от живого отца.

– Здравствуйте, Семён! – поздоровался Герман, не надеясь на ответ. – А я с вашим отцом виделся, с Мироном Павловичем! Он в хорошем здравии, правда, одинокий совсем… Ваша супруга не навещает его и не привозит внуков повидаться с дедом. Это печально, он не заслуживает такого на старости лет. И я так и не понял, какую посылку вы должны были передать. Тем более лично в руки. Но я надеюсь в скором времени это выяснить! Обещаю, что помогу вам!

Герман услышал, как его зовёт Люба, и поспешно попрощался. Ему не хотелось, чтобы заметили, как он разговаривает с деревом.

«Передай отцу, что мои дети остались сиротами. Вели их найти и забрать к себе. Я обязан прийти к тебе во сне в скором времени, иначе шанса больше не будет. Ты должен отправиться к моему отцу, я буду ждать тебя там».

Но Герман уже не услышал слов Семёна, он побежал навстречу ребятам.

– Мы тебя уже потеряли, Гера! А говорил, что это не свидание, а всего лишь дружеская прогулка! – нарочито недовольным тоном сказала Люба, от чего Лёня смутился, запустив ладонь в светло-русые волосы, и прокашлялся. – А мы с Лёней договорились, что я помогу ему с некоторыми предметами, благо некоторые у первокурсников совпадают, а он поможет нам по весне кровлю починить! И научит меня кататься на коньках, и поможет встать на лыжи. По-дружески, правда, Лёнь?

– Только так и никак иначе! – бодро констатировал парень и протянул ладонь Любе для рукопожатия, но тут же убрал: – Девчонкам руки не жмут, извините.

– Девчонок на руках носят? – весело предположил Герман и хлопнул товарища по плечу, а затем обратился к сокурснице: – Люба, ты наша спасительница! Вот откуда в тебе столько терпения и добра? Тебя наверняка ценят в доблестных рядах комсомольцев?

– К вашему сведению, товарищи, дабы вступить в доблестные ряды комсомольцев, нужно не просто запомнить наизусть положение из Устава ВЛКСМ, понимать принципы организационного строения союза, но и регулярно заниматься спортом! А как иначе подготовиться к труду и обороне? А в спорте у меня большой пробел. В этом-то мне Лёня и поможет.

– Ну, до комсомольца мне, конечно, далеко! Я даже гимн запоминаю с трудом. Но спортсменку из тебя сделаю на раз-два!

– Как же я рад за вас! Одна – комсомолка, другой – спортсмен! Ну просто загляденье!

– Эй, на что ты намекаешь, Герман? – сердито выкрикнула Любаша и поджала губы. – Я не могу пройти мимо Лёниной беды, хочу искренне помочь, а ты шутишь над моей добротой!

Лёня плюнул на кулак и показал его Гере, от чего юноша поднял руки вверх и выкрикнул: «Сдаюсь, только не бейте!»

– Любаша, а ты знала, что у нашего книжного червя зазноба появилась, а? К которой он после занятий бегает? – прищурившись, громко выдал Лёня. Герман остановился перед Леонидом и метнул в него злобный взгляд.

– Что?! Да ты врёшь? – взвизгнула Люба и подпрыгнула на месте, взметнув косичками. – Герман, это правда? Почему ты мне ни слова не сказал? Тоже мне, друг называется!

– Нашла кого слушать! Это он мне в отместку ляпнул не подумав. Лёнь, это неправда, не вводи людей в заблуждение.

С минуту ребята пререкались друг с другом, пока Люба наблюдала, как бледное лицо Германа краснеет с каждой минутой всё больше и больше. И тогда девичья чуйка её не подвела.

– Товарищи, я хочу мороженого! – крикнула Люба, сложив ладошки рупором. – Кто принесёт мне первый рожок, того возьму в дружинники!

– Куда-куда возьмёшь? – Лёня непонимающе уставился на Любашу.

– Товарищи, это, между прочим – очень нужный городу, и нашему университету – добровольный отряд! Это доблестные рыцари, которые твёрдо и уверенно стоят на страже общественного порядка! В Ленинграде, вон, уже такие имеются, а мы чем хуже? Лёнь, пойдёшь в первую народную дружину, а? Я за тебя замолвлю словечко в деканате…

– Хм, а мне такое занятие, как раз, по душе! Буду не только в общежитии всех строить! Ха, пущай меня и в университете, и в городе боятся и уважают!

Лёня ломанулся со всех ног к ближайшему киоску, а Герман остался наедине с Любой.

– Обещай, что расскажешь о ней как-нибудь! Я в нетерпении! И так уж и быть – обижаться не буду!

– Никакой зазнобы у меня нет! Я просто занимаюсь с одной девушкой трижды в неделю. Она хочет поступать в следующем году на наш факультет. По доброте душевной, как и ты. Но ничего более. Не знаю, что там этот выскочка себе придумал. Но ничего, я с ним поговорю!

Люба загадочно захихикала и подбодрила друга, поправив вязаный шарф на его шее.

– Смотри, у этого балбеса даже денег на рожок нет, пойду его выручать, – пробубнил Герман и побрёл в сторону отчаянно машущего Леонида.

– Ты настоящий друг, Герка! – крикнула ему вслед Любовь.

Вместо часа дружная троица провела в парке куда больше времени, обсуждая погоду, сокурсников, преподавателей и планы на новый год. Они были полны надежд, энтузиазма и веселья. Герман ловил себя на мысли, что давно так не смеялся и не отдыхал душою. Предыдущий вечер настолько его обескуражил и испугал, что сегодняшний день был настоящим подарком. И снова казалось, что прошлый вечер был лишь дурным сном. Но властное рукопожатие профессора юноша ощущал снова и снова на своей ладони, а слова Чехова звучали в его голове заезженной пластинкой.

Ему не хотелось, чтобы этот день заканчивался, но вскоре солнце перестало пригревать, и Любаша начала мёрзнуть. Леонид вызвался проводить её до автобусной остановки. Герман остался в парке один, размышляя, как ему поступить дальше. «Любопытно, а Олеся сегодня работает в цветочной лавке? Если нет, то где она сейчас? Чем она занимается, о чём думает, как чувствует себя?» Его ноги будто сами несли его к ней, хотя от парка до цветочной лавки нужно было добираться на автобусе, путь не близкий. Но возможность оказаться в этот вечер рядом с Олесей грела его сердце и пленила душу. Ему хотелось просто увидеть её, даже не говорить… Но сегодня воскресенье, а это значит, что увидятся они только в ближайшую среду. А до этого они виделись несколько дней назад, потому что она сильно была загружена в лавке и немного приболела. Но сейчас Герман ощущал острую потребность в ней, как бы ни старался противиться этому чувству. Накануне ему было настолько невыносимо в кабинете профессора, что хотелось бежать пешком до самого города, а сегодня ему хватало сил, чтобы едва плестись по пустынным парковым дорожкам. Он бы мог отправиться в общежитие, дабы сесть за конспекты или недописанную статью, или к матушке, чтобы побыть с ней лишний вечер, или к тётушке, чтобы обсудить с ней странный диалог с Чеховым. Но он не мог… «Тётушка не любит, когда я прихожу к ней без предупреждения, всё-таки она имеет право на личную жизнь в свой единственный выходной. Да и она не знает о моём даре. И не узнает. Я дал слово деду, что не буду раскидываться этими знаниями налево и направо». В детстве, когда ему нужен был совет, он шёл не к людям, а к мудрым деревьям… «Точно! Черёмуха! Я должен спросить у неё, что случилось. Она должна дать мне совет!»

В начале декабря такие хрупкие листопадные деревья, как черёмуха, могут впасть в спячку до начала цветения, то есть до конца апреля. Но у Германа ещё был шанс, ведь на улице стояла тёплая моросящая погода. Юноша спешил. К институту он подоспел уже затемно, и во дворе было пустынно и тихо. Раздвоенный ствол черёмухи был в тени, а оголённые веточки сиротливо тянулись в стороны, будто навстречу юноше.

– Ты спишь? – спросил запыхавшийся Герман. – Мне нужно с тобой поговорить! Ответь прошу тебя…

Но тут из дверей института показалась фигура. Герман вгляделся и понял, что это женщина. А затем его вовсе осенило:

– Тётушка? Что ты делала в институте? Тем более в воскресенье вечером?

– Поплавский? – Казалось, что Катерина вовсе не ожидала застать племянника в институтском дворике. – Нужно было подготовиться к заседанию кафедры, а машинка только на работе! Я буквально на пару часов заскочила! Проводишь меня до дома?

«Он наблюдает за тобой! – послышалось позади. – Он всё знает о тебе. Будь осторожнее!»

Герман задрал голову и наткнулся взглядом на профессора, стоящего в окне своего кабинета. Его силуэт выглядел грузно и мрачно. Чехов улыбнулся юноше и помахал рукой.

– Ты что, встречалась с ним? – недоумённо спросил Герман, не сводя глаз с профессора. – Вы говорили с ним обо мне?

– Бог с тобой, Герман! С какой стати? Я же тебе сказала, что была в институте из-за пишущей машинки! А Дубровин был уже в своём кабинете. Мы обсуждали предстоящее заседание.

– Так я тебе и поверил! – выпалил Герман. Он почувствовал, как взгляд сверху прожигает ему макушку, и ему снова захотелось бежать. Но юноша сдержался.

– Так ты меня проводишь? Давай по дороге поговорим? – Катерина взяла племянника под руку и обеспокоенно заглянула ему в лицо: – С тобой всё в порядке? Ты выглядишь ужасно, будто ночь не спал.

– Пойдём, – сухо ответил Герман и кинул прощальный взгляд наверх. Но в окне уже не было никого. Даже свет не горел. Будто до этого там стоял призрак.

Когда институтский двор опустел, к черёмухе приблизился курящий профессор. Он долго смотрел вслед Катерине и Герману, будто ожидая их обратно, пуская в декабрьский воздух клубы папиросного дыма.

– Ты зачем с ним говоришь? Я давал тебе такое право?

«Я не сказала ничего предосудительного. Просто поздоровалась. Мы с ним успели подружиться, вы же знаете», – оправдываясь, ответила черёмушка.

– Я твой хозяин. Ты должна быть на моей стороне. И не болтать лишнего. Мне не составит труда срубить тебя в случае непослушания.

«Но он никогда вам этого не простит... Хозяин».

– Это мы ещё посмотрим. Он будет не просто на моей стороне, он станет уговаривать меня взять его под моё крыло.

[1] Чистая половина крестьянской избы.

[2]Добровольное спортивное общество, которое объединяло студентов и профессорско-преподавательский состав большинства вузов СССР. Создано в 1936 году и прекратило своё существование в начале 1990-х годов.