Закрытый клуб 2

Глава 1

Амелия

Никогда не любила дни боев. Хотя, наверное, правильнее сказать — я их боялась. Не самого спорта, конечно. Баскетбол давно научил меня, что без риска не бывает побед. Но одно дело — подвернуть голеностоп или получить локтем по носу во время борьбы за подбор, и совсем другое — смотреть, как человек, которого ты любишь, добровольно запирает себя в клетке с тем, кто мечтает отправить его в нокаут.

Со временем легче не стало.Даже наоборот. Чем выше Дилан поднимался, тем сильнее становилось чувство, что однажды все может закончиться не так, как хотелось бы.Сегодня был именно такой вечер. Главный бой NFC. Бой за чемпионский пояс. По дороге на арену я несколько раз ловила себя на мысли, что хочу попросить его отказаться. Просто взять телефон, написать одно сообщение, сказать, что никакой пояс не стоит его здоровья. Но прекрасно знала, чем это закончится. Дилан бы улыбнулся своей дурацкой улыбкой, поцеловал меня в лоб и сказал, что после боя мы обязательно поедем есть самые вредные бургеры в Риверфолле. Будто впереди была обычная прогулка, а не самый важный поединок в его жизни. Наверное, именно поэтому я ничего не написала.

Сейчас огромная арена гудела так, что временами вибрировали даже пластиковые сиденья. Десятки тысяч людей не сводили глаз с клетки, а я ловила себя на том, что почти не слышу ни ведущего, ни комментаторов. В такие моменты мир будто сужался до нескольких метров восьмиугольника.

— Ты опять ногти себе сломаешь, — негромко сказал Люк, покосившись на мою руку.

Только сейчас я заметила, что до боли сжимаю подлокотник кресла.

— Не начинай.

— Я вообще ничего не сказал.

— Вот и не говори.

Он тяжело вздохнул и откинулся на спинку.

— Софи, скажи ей хоть что-нибудь.

— Например?

— Что паникой еще она ничем не поможет.

Софи посмотрела сначала на меня, потом на Люка и пожала плечами.

— Если бы на моем месте сидела я, выглядела бы не лучше.

— Спасибо за поддержку.

— Всегда пожалуйста.

Несмотря на улыбку, она тоже переживала. Это было видно по тому, как она постоянно переводила взгляд с клетки на большой экран под потолком, где без конца крутили повторы самых ярких моментов вечера.

Я снова посмотрела вперед. Дилан был слишком далеко, чтобы разглядеть выражение его лица, но я и без этого знала его достаточно хорошо. Сейчас он наверняка выглядел спокойно. Слишком спокойно. Именно таким он становился перед боями, когда внутри уже не оставалось места ни страху, ни сомнениям. Иногда мне казалось, что в такие минуты он вообще забывал обо всем вокруг. Кроме человека напротив.

— Держится, — тихо пробормотал Люк.

Я ничего не ответила. Но даже отсюда было видно, что этот бой забрал у него слишком много сил. Каждое движение давалось тяжелее предыдущего. Кровь уже давно перестала бросаться в глаза. Ее было слишком много, чтобы обращать внимание. Публика то и дело вскакивала с мест, кто-то кричал имя Дилана, кто-то поддерживал Тиаго, а я могла думать только об одном. Пусть это скорее закончится. Наверное, именно в такие моменты судьба любит смеяться над чужими желаниями. До конца оставались считаные секунды, когда оба бойца одновременно рванули вперед. Я не успела понять, кто начал атаку первым. Все произошло настолько быстро, что взгляд просто не успевал за движениями. Тиаго резко оказался снизу. Дилан попытался закончить эпизод. И вдруг по арене разнесся звук, от которого внутри все оборвалось. Такого звука я раньше никогда не слышала. Дилан перестал двигаться. Сначала мне показалось, что он просто потерял равновесие. Такое бывало и раньше. После тяжелых разменов бойцы иногда валились на настил буквально от усталости, а через секунду снова поднимались на ноги. Я уже даже начала выдыхать, когда заметила, что судья не стал открывать счет. Он бросился к Дилану так быстро, словно ждал именно этого. Следом в клетку забежали врачи. Я вскочила прежде, чем успела что-либо понять.

— Дилан...

Люк тоже поднялся с места.

— Черт...

Никто из нас больше ничего не сказал. Все происходило слишком быстро. Врачи окружили Дилана плотным кольцом, полностью закрыв его от зрителей. Один из них сразу опустился на колени возле головы, второй что-то громко крикнул человеку за пределами клетки. Через несколько секунд к ограждению уже бежали еще несколько человек с медицинскими сумками. По огромной арене впервые за весь вечер стало непривычно тихо. Десятки тысяч людей продолжали смотреть в клетку, но почти никто уже не кричал. Я почувствовала, как внутри поднимается какая-то странная тревога. Так не должно быть. Если бы это был обычный нокаут, все выглядело бы совсем иначе. Я сорвалась с места.

— Амелия! — окликнул меня Люк.

Я даже не обернулась. Быстро спустилась по ступенькам, расталкивая людей, которые никак не могли понять, что произошло. Кто-то возмущенно бросил мне вслед пару слов, кто-то попытался остановить, но мне было совершенно все равно. Перед самой клеткой дорогу перегородил охранник.

— Девушка, дальше нельзя.

— Там Дилан.

— Пожалуйста, вернитесь на свое место.

— Вы не поняли! Там мой парень!

Я попыталась обойти его слева. Он снова сделал шаг вперед.

— Назад.

— Да пропустите же меня!

Я толкнула его в грудь, но он даже не шелохнулся. Второй охранник уже спешил ему на помощь.

— Амелия...

Люк наконец догнал меня и осторожно взял за плечо.

— Подожди.

— Чего подожди?!

Я резко повернулась к нему.

— Они не пускают меня!

— Я знаю.

— Там Дилан!

Голос сорвался сам собой. Люк крепче сжал мое плечо, хотя я чувствовала, что у него самого дрожат руки.

— Сейчас врачи делают все, что могут.

— Мне нужно к нему.

— Я знаю...

Он говорил спокойно, но взгляд не отрывал от клетки ни на секунду. За ограждением уже появились носилки. У меня внутри все сжалось. До этого момента я еще пыталась убедить себя, что ничего страшного не произошло. Теперь не получалось. Несколько врачей очень осторожно переложили Дилана на каталку. Один все время удерживал его голову, второй фиксировал шею специальным воротником, третий не переставая говорил что-то в рацию. Я видела только часть его лица и совершенно неподвижное тело.

— Нет...

Я снова дернулась вперед. Охранник выставил руку.

— Девушка...

— Да уберите вы ее!

Кажется, я уже кричала. Мне было все равно. Я только смотрела, как каталка быстро исчезает в проходе, ведущем под трибуны. Следом почти бегом прошли несколько врачей. Последним шел высокий седой мужчина в белом халате. Судя по тому, как к нему обращались остальные, именно он руководил всей бригадой. Он говорил быстро, почти не сбавляя шага.

— Операционную подготовили?

— Да.

Я не помню, как оказалась совсем рядом с проходом. Наверное, просто машинально сделала несколько шагов вслед за ними. Именно тогда до меня донеслась последняя фраза. Главный врач на секунду остановился возле коллеги и очень тихо сказал:

— Шансы есть... но совсем небольшие. Сейчас он буквально на грани жизни и смерти.

Я больше ничего не услышала. Все остальные звуки словно исчезли. Перед глазами остался только пустой тоннель, в котором несколько секунд назад исчез Дилан.

Полгода назад...

Больничные стены умеют делать время каким-то неправильным. Кажется, будто часы здесь идут медленнее, чем в остальном мире. День за окном давно закончился, а коридоры по-прежнему были заполнены людьми в белых халатах, тихими разговорами и бесконечным запахом лекарств, который въедался в одежду так сильно, что потом еще несколько дней напоминал о себе.

За последние недели я успела выучить здесь почти все. Где стоит автомат с самым отвратительным кофе. Какая медсестра всегда улыбается пациентам. В какое время санитар начинает ругаться, если кто-то оставляет кружки на подоконниках. И, если честно, я уже ненавидела это место. Сегодня наконец-то меня выписывали. Наверное, любой другой человек на моем месте радовался бы спокойно, но я с самого утра ходила по палате как заведенная. Несколько раз проверила сумку, потом снова открыла ее, убедилась, что ничего не забыла, закрыла обратно и буквально каждые две минуты смотрела на дверь.

— Амелия, сядь уже, — не выдержала медсестра, оформлявшая документы. — Твой молодой человек никуда не денется.

— Вы его не знаете.

— Думаешь, передумает?

— Думаю, опять приедет заранее и будет ждать внизу минут сорок.

Она тихо рассмеялась.

— Хороший парень.

— Очень.

Дверь палаты тихо открылась.

— Надеюсь, никто не сбежал без меня?

Я улыбнулась раньше, чем повернулась.

— Наконец-то.

Дилан стоял на пороге в темной толстовке и привычных джинсах, держа в одной руке небольшой бумажный пакет.

— Ты еще не готова?

— Я готова уже час.

— Неправда, — вмешалась медсестра. — Пять минут назад она снова проверяла сумку.

— На всякий случай.

Дилан только покачал головой.

— Не изменишься.

Он подошел ближе, аккуратно обнял меня и легко поцеловал в лоб.

— Рад, что ты наконец-то возвращаешься домой.

Я уткнулась носом ему в плечо.

— А я рада, что больше никогда не увижу эти стены.

— Не зарекайся. Вдруг решишь соскучиться.

— Даже не смешно.

Я подняла голову.

— Пошли отсюда быстрее.

— Командует.

— Именно.

Он взял мою сумку прежде, чем я успела возразить.

— Эй.

— Что?

— Она не тяжелая.

Я тихо фыркнула. Спорить было бесполезно. Если Дилан что-то решил, переубедить его было практически невозможно. Через несколько минут мы уже вышли из главного входа больницы. Свежий воздух показался настолько приятным, что я на несколько секунд просто остановилась, подставив лицо теплому ветру.

— Вот это уже совсем другое дело...

— Согласен.

Я открыла глаза и привычно начала искать взглядом его машину. Зеленый «Мерседес» обычно стоял где-нибудь неподалеку, и я уже собиралась спросить, почему сегодня он припарковался так далеко, когда заметила совсем другое. Возле входа блестел спортивный мотоцикл. Настолько новый, что пластик буквально отражал вечернее солнце. Я перевела взгляд с мотоцикла на Дилана, потом снова на мотоцикл и только после этого поняла, что происходит.

— Даже не начинай.

— Я еще ничего не сказал.

— Зато я уже все поняла.

Он посмотрел на блестящий черный спортбайк так, будто речь шла о щенке, которого он только что забрал из приюта.

— Красивый же.

— Где машина?

— В гараже.

Я снова посмотрела на мотоцикл. Даже стоя на парковке, он выглядел так, будто был создан исключительно для того, чтобы нарушать правила дорожного движения. Черный пластик блестел на солнце, широкое заднее колесо выглядело так, словно стоило дороже моей первой машины, а двигатель... Я вообще старалась не думать о том, сколько лошадиных сил скрывалось внутри.

— Ты ведь понимаешь, что эта штука разгоняется быстрее, чем я успеваю испугаться?

— Проверять будем?

— Нет.

Ответ получился слишком быстрым. Дилан тихо засмеялся.

— Даже шлем уже купил.

Он открыл кофр и действительно достал второй шлем.

— Не-а.

— Боишься?

— Представь себе.

— Я аккуратно езжу.

— Дилан...

Он провел рукой по затылку.

— Ладно, признаю, аргумент слабый.

— Очень слабый.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом я достала телефон.

— Что делаешь?

— Вызываю такси.

— Серьезно?

— Абсолютно.

— Амелия...

Он театрально вздохнул.

— Как же больно слышать такое недоверие от собственной девушки.

— Не перегибай.

— Я уже даже маршрут красивый придумал.

— Очень рада за тебя.

Приложение показало, что машина будет через три минуты. Дилан все это время стоял рядом, прислонившись к мотоциклу, и явно надеялся, что я передумаю. Белый седан плавно остановился возле входа.

— Амелия?

— Да.

Я открыла заднюю дверь, поставила сумку на сиденье и обернулась к Дилану.

— Поедешь следом.

— Есть, командир.

— И без своих мотоциклетных фокусов.

Он приложил ладонь к груди.

— Клянусь.

— Не верю.

— Это уже обидно.

Я не удержалась и улыбнулась.

— Просто доедь нормально.

— Доеду.

— Обещаешь?

На этот раз он ответил без привычных шуток.

— Обещаю.

Дилан дождался, пока белый седан выедет с парковки больницы, и только потом плавно тронулся следом. Мотоцикл ехал тихо, без резких ускорений, будто он специально хотел доказать Амелии, что не собирается испытывать судьбу. Он даже усмехнулся, вспомнив ее взгляд, когда она увидела этот спортбайк. Наверное, если бы он заранее сказал, на чем приедет, она бы вообще отказалась выходить из больницы. Телефон в кармане коротко завибрировал. Дилан остановился на ближайшем красном сигнале светофора, достал его и посмотрел на экран.

Люк.

Он нажал на гарнитуре кнопку ответа.

— Только не говори, что уже соскучился.

— Даже не мечтай, — сразу раздался голос Люка. — Вы доехали?

Дилан посмотрел вперед. Такси Амелии спокойно катилось через перекресток.

— Почти.

— Слушай... Ты не передумал?

— Насчет чего?

— Да брось, прекрасно понимаешь.

Дилан ничего не ответил. Люк продолжил уже серьезнее:

— Четыре победы подряд в NFC — это не шутки. Ты сам понимаешь, что после такой серии можно задумываться о титульном бое.

— Можно.

— И это уже совсем другие деньги.

Светофор переключился на зеленый. Дилан плавно отпустил сцепление и снова поехал следом за такси, не выпуская его из виду.

— Люк.

— Что?

— Деньги никогда не были причиной, по которой я туда пошел.

— Знаю.

— И сейчас ничего не изменилось.

На несколько секунд в наушнике стало тихо.

— Ты правда собираешься закончить?

— Скорее всего.

— Из-за музыки?

— Да.

Люк шумно выдохнул.

— Иногда мне кажется, что ты единственный человек, который может отказаться от миллионов ради гитары.

— Не только ради нее.

Дилан улыбнулся. Он уже привык к тому, что Люк не понимал его желания уйти со сцены, пока карьера только набирала обороты.

— Мне нравится писать песни.

— А драться?

— Тоже нравится.

— Тогда в чем проблема?

Дилан ненадолго задумался.

— Не хочу однажды проснуться и понять, что всю жизнь только и делал, что бил людей.

Люк несколько секунд молчал.

— Красиво сказал.

— Сам удивился.

— Все равно считаю, что ты псих.

— Спасибо.

— Всегда пожалуйста.

Настроение немного разрядилось. Люк снова заговорил уже привычным веселым голосом:

— Ладно, философ, у меня к тебе другое предложение.

— Какое?

— Мы с Софи собираемся вечером в кафе. Нормально посидим, без всякой ерунды. Приезжайте с Амелией.

Дилан посмотрел на такси впереди. Оно как раз свернуло в сторону района Холлоуэев.

— Пока не знаю.

— Это почему?

— Сначала нужно пережить ужин с ее родителями.

Люк громко рассмеялся.

— Точно, совсем забыл.

— Если после него я останусь жив, тогда, возможно, заедем.

— Передай Амелии, что Софи уже соскучилась.

— Передам.

— И подумай насчет NFC.

— Уже подумал.

— Ладно, не отвлекаю. До вечера.

— Давай.

Разговор закончился. Дилан убрал телефон обратно в карман и прибавил газу. Впереди за высоким каменным забором уже показался особняк Холлоуэев. Даже отсюда было видно, что сегодня охраны здесь было больше обычного. Возле открытых ворот стояли несколько внедорожников, а люди в черных костюмах внимательно осматривали каждую подъезжающую машину.

— Похоже, спокойного вечера не будет, — тихо пробормотал он себе под нос.

Такси остановилось возле массивных кованых ворот, и водитель сразу опустил стекло. Один из охранников подошел к машине, коротко кивнул Амелии и только после этого ворота начали медленно открываться.

Я уже стояла на крыльце, когда дверь наконец открылась. Дилан появился только через несколько минут. Он на ходу застегивал часы и выглядел так спокойно, будто только что не проходил самый тщательный досмотр в своей жизни. Я спустилась ему навстречу.

— Ну что, отпустили?

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— С трудом.

— Настолько плохо?

— Меня уже начали посещать мысли, что домой сегодня я не попаду.

Я тихо рассмеялась.

— Прости.

— За что?

— За моего отца.

— Причем здесь он?

— Это же его идея превратить дом в неприступную крепость.

— После всего, что произошло, я бы на его месте сделал то же самое.

Я недовольно поморщилась.

— Все равно неприятно.

— Амелия.

Он остановился и легко коснулся моей руки.

— Правда. Не бери в голову.

— Они хоть не заставили тебя раздеваться?

— Почти.

Я удивленно подняла брови.

— В смысле?

— Сначала попросили открыть кофр. Потом проверили карманы. Потом заставили снять часы.

— И?

— Потом ремень.

Я прыснула со смеху.

— Не смешно.

— Прости... Просто представила твое лицо.

— Самое интересное было дальше.

— Даже боюсь спрашивать.

— Один из них спросил, нет ли у меня оружия.

— И что ты ответил?

— Сказал, что мои руки зарегистрированы.

Несколько секунд я смотрела на него, а потом все-таки не выдержала и рассмеялась.Мы поднялись по широким ступеням и вошли в дом. Из столовой доносились голоса родителей. Мама что-то рассказывала, отец негромко ей отвечал. Все выглядело настолько спокойно, что на секунду мне даже показалось, будто я зря себя накручиваю.

— Идем, — тихо сказала я, переплетая свои пальцы с пальцами Дилана. — Пока никто не передумал нас кормить.

Он улыбнулся.

— После больничной еды я готов асъесть вообще все.

— Даже брокколи?

— Не перегибай.

— А шпинат?

— Дилан

Я открыла дверь в столовую первой. Папа сразу поднялся из-за стола.

— Ну наконец-то. Мы уже начали думать, что моя охрана перестаралась.

Я быстро переглянулась с Диланом. тТот сделал вид, что ничего не произошло.

— Почти перестаралась, — спокойно ответил он.

Папа едва заметно улыбнулся.

— Значит, свою работу они все-таки делают хорошо.

— К сожалению, да.

— Тогда проходите.

Мы заняли свои места за столом. Я почему-то никак не могла избавиться от ощущения, что этот вечер запомнится нам надолго. И дело было совсем не в контракте, который наверняка уже лежал где-то рядом с папой. Мы расселись за столом. Несколько минут разговор вообще не касался ни спорта, ни работы. Мама расспрашивала меня о самочувствии, то и дело подкладывая что-нибудь в тарелку, будто за время больницы я успела похудеть килограммов на десять.

— Мам, хватит.

— Что хватит?

— Я столько не съем.

— Съешь.

— Не съем.

— Амелия.

Я беспомощно посмотрела на Дилана.

— Спаси меня.

Он спокойно отрезал кусок стейка.

— Не могу.

— Предатель.

— Я просто на стороне твоей мамы.

Эвелин довольно улыбнулась. За столом снова стало тихо. Слышался только звон приборов. Я знала этот момент. Отец всегда сначала давал всем спокойно поесть, а уже потом переходил к тому, ради чего собирал людей.Он аккуратно положил вилку, промокнул губы салфеткой и посмотрел на меня.

— Амелия.

— Да?

— Я подготовил для тебя контракт.

Он положил рядом со мной тонкую темно-синюю папку. Я даже не притронулась к ней.

— Пап...

— Сначала выслушай.

— Я и так знаю, что там.

— Тогда тем более проблем не возникнет.

Я покачала головой.

— Возникнет.

Он спокойно ждал.

— Я не хочу подписывать контракт с «Фоксес».

За столом повисла короткая пауза. Мама медленно перевела взгляд с меня на отца. Он не изменился в лице.

— Почему?

— Потому что не хочу пользоваться связями.

— Это связи?

— А что тогда?

— Ты хороший игрок.

— Но все будут думать иначе.

— Мне все равно, что будут думать другие.

— А мне нет.

Я наконец открыла папку, пролистала несколько страниц и снова закрыла.

— Если я действительно чего-то стою, значит смогу пройти просмотр в любом другом клубе.

— В каком?

— Пока не знаю.

— То есть ты даже не выбрала команду?

— Выберу.

Отец спокойно сложил руки перед собой.

— Амелия, давай без эмоций.

— Я совершенно спокойна.

— Нет.

Он покачал головой.

— Ты сейчас принимаешь решение не как моя дочь, а как спортсмен.

Я нахмурилась.

— Я хочу сама добиться места в команде.

— И добьешься.

— Без твоей помощи.

— Даже если я не буду владельцем клуба, ты все равно останешься моей дочерью. От этого никуда не деться.

Я отвела взгляд. Ненавидела, когда он говорил настолько спокойно. Потому что спорить с человеком, который даже голос не повышает, намного сложнее.

— Послушай меня внимательно, — продолжил отец. — Ты только сегодня вышла из больницы. Полгода без полноценного баскетбола. Ни один серьезный клуб не даст тебе контракт прямо сейчас.

— Почему?

— Потому что никто не знает, в какой ты форме.

— Вот именно. Поэтому я и хочу пройти просмотр.

— А если тебе откажут?

Я промолчала.

— Во втором клубе тоже.

Тишина.

— И в третьем.

Мне совершенно не нравилось, к чему он вел.

— Ты потеряешь время, — тихо сказал отец. — Очень много времени. А спортсмены не могут позволить себе такую роскошь.

Я посмотрела на Дилана. Он до этого момента вообще не вмешивался.

— Ну скажи хоть что-нибудь.

Он встретился со мной взглядом.

— Только не обижайся.

— Уже не нравится начало.

— Мне кажется... Ричард прав.

Я недоверчиво посмотрела на него.

— Ты серьезно?

— Да.

— Даже ты?

— Послушай.

Он немного придвинулся ко мне.

— Ты ведь не обязана играть за «Фоксес» всю карьеру.

— Не обязана.

— Тогда используй это время, чтобы спокойно восстановиться.

— А потом?

— Потом уйдешь туда, куда сама захочешь.

Я молчала.

— Здесь никто не будет требовать от тебя невозможного, — продолжил он. — Никто не посадит тебя на скамейку после одной плохой тренировки. Ты сможешь спокойно набрать форму.

Я невольно задумалась. Потому что понимала — он говорит не то, что хочет услышать отец. Он говорит то, во что действительно верит. Я долго смотрела на него, пытаясь понять, в какой момент он успел переметнуться на сторону моего отца.

— То есть вы сговорились?

Дилан тихо улыбнулся.

— Нет.

— Тогда почему ты его поддерживаешь?

— Потому что сейчас я думаю не как твой парень.

— А как кто?

— Как человек, который видел, насколько тяжело тебе дались последние месяцы.

Я опустила взгляд. Он продолжил уже спокойнее.

— Ты каждый день говорила, что вернешься на площадку.

Я молча кивнула.

— Потом врачи сказали, что нужно подождать.

Еще один кивок.

— И каждый раз я видел, как ты делаешь вид, что все нормально.

— Я просто не хочу, чтобы потом говорили...

— Что тебя взяли только потому, что ты дочь Ричарда Холлоуэя?

Он договорил за меня. Я кивнула.

— Будут.

— Спасибо, успокоил.

— Будут в любом случае.

Я нахмурилась.

— Даже если ты подпишешь контракт с другим клубом, все равно найдется человек, который скажет, что тебе помог отец. Или что тренер — его знакомый. Или что владелец клуба хочет с ним сотрудничать. Такие люди будут всегда.

За столом снова стало тихо.

— Ты никак не сможешь заставить замолчать всех, — продолжил Дилан. — Но можешь сделать так, чтобы через год эти разговоры стали никому не интересны.

— Каким образом?

— Игрой.

Я невольно усмехнулась.

— Все у тебя просто.

— Нет.

Он покачал головой.

— Будет очень сложно. Но это единственный способ.

Отец впервые за весь разговор ничего не говорил. Наверное, понимал, что сейчас мое решение зависит уже не от него. Я перевела взгляд на контракт.

— Если я соглашусь...

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Ты пообещаешь одну вещь?

— Какую?

— Если однажды мне покажется, что я здесь только из-за фамилии, ты первый скажешь мне уйти.

Он ответил сразу.

— Пообещаю.

— Даже если это не понравится папе?

Ричард едва заметно улыбнулся.

— Если ты действительно перестанешь приносить пользу команде, я сам скажу тебе уйти.

— Пап.

— Что?

— Иногда ты бываешь слишком честным.

— Это лучше, чем быть лицемером.

Я тяжело выдохнула. Кажется, спорить дальше уже не имело смысла. Я снова открыла папку, быстро пролистала договор и закрыла ее.

— Хорошо.

Отец ничего не сказал. Только вопросительно посмотрел на меня.

— Я подпишу контракт.

Мама первой улыбнулась.

— Вот и замечательно.

— Но...

Я подняла палец.

— Только пока не восстановлю форму.

— Согласен.

— И никаких поблажек.

— Не будет.

— Вообще никаких.

— Амелия.

Отец тихо усмехнулся.

— Ты моя дочь. Если кто-то и будет получать больше всех, так это ты.

— Вот это уже больше похоже на правду.

Мы оба невольно улыбнулись. Напряжение, которое висело за столом последние десять минут, наконец начало понемногу исчезать. Я уже успела подумать, что на этом сегодняшний разговор закончится, когда отец перевел взгляд на Дилана.

— Теперь, если не возражаете, я хотел бы поговорить еще кое с кем.

Я сразу почувствовала, что вечер еще далеко не закончился. Ричард сделал небольшой глоток воды и поставил стакан на стол.

— Дилан.

— Да?

— А какие планы у тебя?

Он ответил не сразу.

— Смотря о чем речь.

— О будущем.

Дилан едва заметно улыбнулся.

— Честно?

— Было бы неплохо.

— Пока хочу немного отдохнуть.

Я тихо фыркнула.

— Ты не умеешь отдыхать.

Он повернулся ко мне.

— Умею.

— За все время наших отношений я ни разу этого не видела.

— Потому что не повезло.

— Конечно.

Ричард терпеливо дождался, пока мы закончим.

— Я серьезно.

Дилан кивнул.

— Тогда... не знаю. Наверное, музыка.

Отец слегка нахмурился.

— Музыка?

— Да.

Несколько секунд отец молчал.

— Неожиданно.

— Почему?

— Обычно после спорта люди идут в бизнес. Кто-то становится тренером. Кто-то открывает свои залы. А ты решил заняться музыкой.

— Мне это нравится.

Дилан спокойно выдержал его взгляд. Отец переплел пальцы.

— Можно дать тебе один совет?

— Конечно.

— Не отказывайся от возможностей только потому, что сегодня они тебе неинтересны.

Дилан внимательно слушал.

— Я строил свое дело больше тридцати лет. За это время рядом со мной было много талантливых людей. Кто-то приходил и уходил. Кто-то оставался. Но очень редко встречались люди, которым можно доверить действительно серьезную работу.

Он ненадолго замолчал.

— Мне кажется, ты один из них.

Я удивленно посмотрела сначала на папу, потом на Дилана. Похоже, последний тоже не ожидал услышать такое.

— Не спеши отвечать, — продолжил отец. — Просто подумай. Когда закончишь со спортом, приходи ко мне. Начнешь с самых обычных вещей. Постепенно разберешься во всем, а дальше... кто знает.

Он едва заметно улыбнулся.

— Возможно, однажды именно ты займешь мое место.

Я даже перестала есть. Папа практически никогда не говорил подобных вещей.Тем более человеку, которого знал не так давно. Дилан несколько секунд молчал. Потом спокойно ответил:

— Спасибо.

Отец кивнул.

— Но?

— Но я откажусь.

Никакого напряжения в его голосе не было. Он просто сказал то, что действительно думал.

— Почему?

— Потому что хочу сам строить свою жизнь.

Папа внимательно посмотрел на него.

— Из-за музыки?

— Да.

— Думаешь, она сможет заменить все это?

— Не знаю.

Дилан слегка пожал плечами.

— Но очень хочу попробовать.

Отец уже открыл рот, чтобы ответить, но договорить не успел. Где-то в доме громко хлопнула входная дверь. Мы с мамой одновременно переглянулись. Папа нахмурился.

— Странно...

Еще через несколько секунд послышались тяжелые шаги. Будто человек не просто вошел в чужой дом, а прекрасно знал, куда идет. Потом в холле кто-то коротко выругался. Еще один незнакомый голос попросил кого-то отойти. Я вопросительно посмотрела на отца.

— Ты кого-то ждешь?

— Нет.

Шаги становились все ближе. И почему-то с каждым новым шагом у меня внутри нарастало очень неприятное чувство. Через мгновение в дверном проеме показался мужчина в дорогом темном костюме. Дилан резко напрягся рядом со мной. Я почувствовала это раньше, чем успела посмотреть на незнакомца. А когда подняла глаза, сразу поняла почему.

— Добрый вечер, — спокойно произнес Эдвард, словно пришел на обычный семейный ужин. — Надеюсь, я ничего не пропустил?

Дилан медленно поднялся из-за стула. Я никогда раньше не видела, чтобы он настолько менялся за одно мгновение. Еще секунду назад он спокойно разговаривал с моим отцом, а теперь будто снова оказался в том доме, из которого так долго пытался выбраться. Папа тоже встал.

— Что ты здесь делаешь?

Эдвард даже не посмотрел на него. Он неторопливо поправил рукав пиджака, словно только что приехал с деловой встречи, а не заявился без приглашения в чужой дом.

— Пришел познакомиться с будущими родственниками.

Он наконец улыбнулся.

— Разве нужен еще какой-то повод?

Папа сделал шаг вперед.

— Как ты сюда попал?

— Через дверь.

— Не испытывай мое терпение.

Эдвард вздохнул.

— Ричард, ты как был занудой, так им и остался.

Он кивнул куда-то себе за спину.

— Не переживай. С твоей охраной все хорошо.

Потом на секунду задумался.

— Ну... относительно хорошо.

Я нахмурилась.

— Что это значит?

Он впервые посмотрел на меня.

— Значит, что минут через десять они придут в себя.

Мама резко побледнела.

— Ты...

— Не волнуйтесь, миссис Холлоуэй.

Он поднял ладонь.

— Никто никого не убивал. Просто ваши ребята почему-то решили, что могут меня обыскать.

Эдвард посмотрел на свой костюм и недовольно стряхнул с рукава невидимую пылинку.

— Представляете? Один из них даже схватил меня за плечо.

Он покачал головой.

— Чуть костюм не испортил.

Папа больше не скрывал раздражения.

— Я сказал, убирайся.

— А я только пришел.

Он сделал несколько шагов к столу. Я невольно напряглась. Никто его не останавливал. Даже папа. Не потому что боялся. Просто слишком хорошо понимал, что одно неверное движение — и люди, стоявшие за спиной Эдварда, моментально вмешаются. Эдвард остановился возле свободного стула.

— Надеюсь, никто не возражает?

Не дожидаясь ответа, он сел. Будто находился у себя дома. Один из сопровождавших положил перед ним сигару и зажигалку. Эдвард раскурил ее, сделал медленную затяжку и только после этого перевел взгляд на маму.

— Эвелин...

Мама ничего не ответила.

— Прекрасно выглядишь.

Она лишь сильнее сжала вилку.

— Линда очень хотела приехать со мной.

Я перевела взгляд на маму. Она по-прежнему молчала. Даже не смотрела на него. Тогда Эдвард повернулся ко мне. Несколько секунд внимательно разглядывал мое лицо. Я выдержала его взгляд, хотя внутри становилось все неуютнее.

— Так это ты.

Он кивнул сам себе.

— Теперь понимаю.

— Что именно?

— Почему мой сын впервые решил меня ослушаться.

Повисла пауза. Я почувствовала, как Дилан едва заметно коснулся моей руки под столом. Словно просил не отвечать. Эдвард поднялся. Обошел стол с другой стороны и остановился возле меня. Потом неожиданно протянул руку.

— Надо же, совсем забыл о приличиях.

Он улыбнулся так тепло, что, не знай я, кто передо мной, решила бы, что это очень приятный человек.

— Приятно познакомиться.

Еще одна короткая пауза.

— Меня зовут Эдвард.

Он слегка наклонил голову.

— Но можешь сразу называть меня папой.

Рука так и осталась висеть в воздухе. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

— Амелия, — холодно произнес отец.

Я поняла, чего он ждет. Поэтому медленно поднялась со стула и коротко пожала руку Эдварду.

— Вот и познакомились, — довольно произнес он. — А я уже начал переживать, что меня здесь совсем не любят.

— Тебя здесь никто не любит, — спокойно ответил отец.

Эдвард тихо рассмеялся.

— Зато честно.

Он вернулся к своему стулу, но садиться не стал. Вместо этого взял со стола тарелку с мясом, словно находился на собственном семейном ужине.

— Надеюсь, никто не против?

Не дожидаясь ответа, положил себе несколько кусочков. Я перевела взгляд на папу. Он выглядел абсолютно спокойным. Настолько спокойным, что мне стало еще тревожнее.

— Ты закончил? — спросил он.

— Даже не начинал.

Эдвард отправил в рот кусок мяса, неторопливо прожевал и довольно кивнул.

— Очень вкусно.

Потом посмотрел на маму.

— Эвелин, должна признать, вкус у твоего мужа есть.

Мама впервые за все это время подняла на него глаза.

— Я тебе не рада.

— Знаю.

Отец сделал еще один шаг вперед.

— Я повторять не буду.

— И не надо.

Эдвард поднял ладонь.

— Я прекрасно тебя услышал.

Он перевел взгляд на Дилана.

— Я вообще-то приехал не к тебе.

Все мое внимание сразу переключилось на Дилана. Он сидел неподвижно. Даже не смотрел на отца.

— Здравствуй, сын.

— Здравствуй.

Я почувствовала, как пальцы Дилана медленно сжались в кулак. Если бы не сидела рядом, наверное, даже не заметила бы.

— Говори, зачем пришел.

— Сразу к делу?

— Да.

— Хорошо.

Он сделал последнюю затяжку, после чего спокойно затушил сигару... прямо в тарелке с едой. Мама едва заметно вздрогнула. Казалось, он сделал это специально. Чтобы показать, насколько ему плевать на правила этого дома. Эдвард поднялся. Медленно поправил пиджак. Посмотрел сначала на моего отца, потом снова на Дилана.

— Знаешь...

Он говорил совершенно спокойно. И именно поэтому становилось страшнее.

— С музыкой я еще могу смириться.

Дилан ничего не ответил.

— Не понимаю, конечно. Но могу.

Он сделал небольшую паузу.

— Но знаешь, чего я понять не могу?

Теперь он смотрел только на сына.

— Неужели ты действительно решил, что однажды будешь работать на Ричарда Холлоуэя?

За столом стало тихо.

— Он сделал мне предложение, — спокойно ответил Дилан.

— Я слышал.

— И я отказался.

На лице Эдварда появилась довольная улыбка.

— Вот теперь узнаю своего сына.

Он медленно повернулся к папе.

— Без обид, Ричард.

— Не льсти себе.

— Просто некоторые вещи не продаются.

Он снова посмотрел на Дилана.

— Не задерживайся.

Всего три слова. Я вопросительно посмотрела на Дилана. Он никак не отреагировал. Эдвард направился к выходу. У самой двери он остановился, даже не оборачиваясь.

— Я жду тебя дома.

После этих слов он вышел так же спокойно, как и появился. И только когда хлопнула входная дверь, я поняла, что все это время почти не дышала.

Глава 2

Амелия

После ухода Эдварда в доме ещё долго никто не говорил нормально. Слова произносили, но они не складывались в разговор. Отец отдавал короткие распоряжения охране, мама сидела за столом с прямой спиной и почти не касалась бокала с водой, Дилан молча стоял у окна и смотрел во двор так, словно всё ещё ожидал увидеть там своего отца.

За последние сутки я слишком много раз пыталась убедить себя, что теперь всё изменится. Что больница осталась позади. Что я вернулась домой. Что мой организм постепенно вспомнит прежний ритм, а мысли перестанут цепляться за каждую тень. Но стоило Эдварду Блэйку войти в наш дом так, будто двери, замки и вооружённые люди не имели для него значения, как это хрупкое ощущение безопасности рассыпалось. Я смотрела на отца и впервые за долгое время видела, что он не контролирует ситуацию до конца. Это пугало сильнее, чем сам Эдвард.

Дилан ушёл после того, как его отец покинул особняк. Он задержался в коридоре, наклонился ко мне и тихо спросил, всё ли со мной в порядке. Я кивнула, хотя все было ужасно. Он понял это, но спорить не стал. Только коснулся губами моего лба и сказал, что напишет, когда доберётся. Мне хотелось попросить его остаться. Но я промолчала. После больницы меня и так слишком часто жалели. Я ненавидела это ощущение, поэтому заставила себя улыбнуться и отпустила его.

Когда последние машины выехали за ворота, дом наконец затих. Отец ещё некоторое время разговаривал с начальником охраны в холле, но потом и его голос стал неразборчивым. Я поднялась к себе, держась за перила чуть крепче, чем обычно. Ноги всё ещё быстро уставали. Врачи говорили, что это нормально после месяца в больнице.

Моя комната осаталсь в том же виде. Кровать была заправлена, книги стояли на полках ровными рядами, на письменном столе лежал ноутбук, а на стене висели фотографии с игр. Всё выглядело так, словно я просто уехала на пару дней и теперь вернулась. Только я знала, что прежней меня здесь уже не было.

Я медленно прошла к полке с наградами. Кубки, медали, статуэтки, дипломы. Отец всегда говорил, что это не просто память, а доказательство труда. Я раньше любила смотреть на них после тяжёлых тренировок. Они напоминали, что боль в мышцах, сбитые пальцы и бесконечные повторения бросков не исчезают впустую. Теперь я смотрела на них иначе. В центре, между двумя старыми школьными кубками, стоял тот, которого раньше здесь не было. Кубок академии Нортхэвен. Я осторожно взяла его в руки. Металл был холодным, основание чуть тяжелее, чем я помнила. На табличке выгравировали название турнира и год. Я провела большим пальцем по буквам и почувствовала, как в груди что-то сжалось.

Девочки отдали его мне. Я вспомнила зал академии, запах лакированного паркета, голос Генри, когда он разбирал наши ошибки, и ту странную уверенность, с которой он всегда видел игру на два хода вперёд. Пальцы невольно сильнее сжали основание кубка. Генри. Я поставила награду обратно и отступила на шаг. Не нужно было думать о нём. Всё закончилось. Он исчез. Дилан был рядом, отец усилил охрану, а врачи уверяли, что восстановление займёт время и резкие вспышки тревоги возможны. Они говорили спокойными голосами, записывали что-то в карты, подбирали слова так, будто правильная формулировка могла сделать пережитое менее реальным.

Я подошла к окну, чтобы впустить в комнату немного воздуха. Двор был освещён прожекторами вдоль дорожек. После дождя каменная плитка поблёскивала, на газоне темнели мокрые участки земли. За воротами стояли две машины охраны. Всё выглядело спокойно. Слишком спокойно для дома, в который несколько часов назад без приглашения вошёл Эдвард Блэйк. Я уже собиралась отойти, когда заметила движение у дальнего края сада. Сначала мне показалось, что это охранник. Один из тех, кто проверял периметр. Фигура стояла почти неподвижно возле деревьев, где свет от прожекторов доходил слабее. На человеке был тёмный капюшон. Лицо скрывали очки. Я перестала дышать. Он поднял голову. Даже с расстояния я узнала эти очки. Узнала худое лицо, неподвижность, странную собранность, которая раньше казалась мне частью его ума, а теперь вызывала только холод в животе.

В руке у него был шокер. Между металлическими контактами мелькнул синий разряд. Я не услышала треска через закрытое окно, но тело всё равно отреагировало так, будто звук был рядом. Воздуха не стало. Горло сжалось, ладони мгновенно покрылись потом. Нет, этого не может быть. Я резко отступила, задела бедром край стола и едва не уронила лампу. Сердце билось так быстро, что боль от каждого удара отдавалась в висках. Я снова посмотрела в окно. Фигура всё ещё была там. Шокер снова вспыхнул. Я открыла рот, но сначала не смогла произнести ни слова. Потом голос всё-таки прорвался.

— Папа!

Крик получился сорванным и слишком громким. Уже через несколько секунд за дверью послышались быстрые шаги. Отец вошёл без стука. За ним появился один из охранников.

— Амелия, что случилось?

Я указала на окно.

— Он там. Во дворе.

Отец мгновенно изменился в лице. Не испугался, нет. Его лицо стало холодным и сосредоточенным.

— Кто?

— Генри.

Охранник сразу потянулся к рации. Отец подошёл к окну и посмотрел вниз. Я стояла рядом и пыталась показать ему место у деревьев, но когда перевела взгляд туда снова, фигуры уже не было. Только мокрый газон и свет от прожекторов.

— Он был там, — быстро сказала я. — Я видела его. Он стоял в капюшоне. У него был шокер. Папа, он был там.

Отец посмотрел на охранника.

— Проверить двор. Собаки, камеры, весь периметр.

— Да, сэр.

Охранник вышел, говоря что-то в рацию. Я обхватила себя руками, но дрожь не проходила. Отец положил ладони мне на плечи и заставил посмотреть на него.

— Дыши медленнее.

— Я видела его.

— Я понял.

— Нет, ты не понял. Он был прямо там. Он смотрел на меня.

— Амелия, я сказал, что понял.

Его спокойствие раздражало и одновременно удерживало меня от полного срыва. Я вцепилась пальцами в рукава своей кофты.

— Он не мог просто исчезнуть.

— Сейчас проверят.

Мы спустились вниз. Отец не стал уговаривать меня остаться в комнате, и за это я была ему благодарна. В холле уже собрались люди охраны. Кто-то выходил во двор, кто-то смотрел записи с камер на планшете. Дом наполнился короткими командами и шагами. Я стояла рядом с отцом и ждала. Через десять минут вернулся начальник охраны. Лицо у него было напряжённым.

— На территории никого нет. Следов у деревьев тоже. Камеры ничего не показали.

— Ничего? — переспросила я.

Он посмотрел на отца, потом на меня.

— В указанном секторе движения не зафиксировано.

Я почувствовала, как земля будто ушла из-под ног.

—Это невозможно.

Отец взял планшет из рук охранника и сам открыл запись. На экране был мой двор. Он перематывал назад и вперед, но на экарне по проежнему никто не появлялся.

— Он был там, — сказала я тише.

Теперь голос звучал почти жалко, и я возненавидела себя за это. Отец отдал планшет охраннику.

— Усилить посты до утра. Никого не впускать без моего разрешения. Проверить внешнюю линию камер.

— Будет сделано.

Когда люди разошлись, отец повёл меня в гостиную. Он налил воды и поставил стакан передо мной. Я не сразу смогла взять его, потому что пальцы всё ещё дрожали.

— Ты устала, — сказал он.

Я резко подняла голову.

— Только не говори, что мне показалось.

— Я говорю, что за последние недели ты пережила слишком многое.

Отец сел напротив. Впервые за вечер он выглядел не строгим, а уставшим.

— Амелия, сюда не может пройти посторонний человек. После того, что случилось, я усилил охрану вдвое. Если бы кто-то оказался во дворе, камеры показали бы это.

— Эдвард Блэйк прошёл.

Отец замолчал. На секунду в его взгляде появилось раздражение, но он быстро взял себя в руки.

— Не сравнивай Эдварда с Генри.

— Почему?

— Потому что Эдвард Блэйк в юности за несколько дней уничтожил всех, кто решил занять место его семьи, и подчинил себе город.

Я сжала стакан обеими руками.

— А Генри?

— Генри умён, но он не Эдвард.

— Ты говоришь так, будто это должно меня успокоить.

— Это должно напомнить тебе, что вокруг тебя не пустой дом. Здесь люди, которые отвечают за твою безопасность.

Я посмотрела в тёмное окно гостиной. В отражении стекла моё лицо казалось бледным и чужим.

— А если они ошибаются?

Отец не сразу ответил.

— Тогда я исправлю эту ошибку раньше, чем он успеет причинить тебе вред.

Я хотела поверить ему. Очень хотела. Но перед глазами всё ещё вспыхивал синий разряд. Отец поднялся и подошёл ко мне. На этот раз он не говорил как человек, привыкший отдавать приказы. Он говорил как отец, который впервые за долгое время не знал, какие слова помогут.

— Тебе нужно поспать. Завтра первая тренировка. Ты сама хотела вернуться к баскетболу.

Я закрыла глаза. Баскетбол, слово, которое раньше всегда помогало. Площадка, мяч, кольцо, счёт на табло. Там всё было честно. Либо ты попала, либо промахнулась.

— Я хочу, чтобы у моей двери кто-нибудь остался, — сказала я.

— Останется.

— И под окном.

— Под окном тоже.

Я кивнула. Отец проводил меня до комнаты. Потом остановился у порога.

— Я рядом, Амелия.

— Знаю.

Он задержал взгляд на полке с наградами. Наверное, тоже заметил кубок Нортхэвена, но ничего не сказал. Только пожелал спокойной ночи и вышел. Я легла не раздеваясь. Свет выключать не стала. Телефон лежал рядом на подушке. Я несколько раз открывала переписку с Диланом и закрывала её обратно. Не хотела писать ему среди ночи. Он и так слишком часто оказывался рядом с моими проблемами. За окном стоял охранник. Я видела его силуэт у дорожки. Он не был похож на Генри. Он был выше, шире в плечах, без капюшона. Но каждый раз, когда он поворачивал голову, сердце всё равно сжималось. Я долго лежала с открытыми глазами и слушала собственное дыхание. Когда сон наконец пришёл, он не принёс покоя.

Утром меня разбудил отец. Он постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, заглянул в комнату. Вид у него был собранный, но по лицу я поняла, что спал он не больше меня.

— Пора вставать. У тебя сегодня первая тренировка.

Я приподнялась на локтях и несколько секунд пыталась вспомнить, где нахожусь. Комната, полка с наградами, свет из окна.

— Уже утро?

— Почти девять.

— Значит, я всё-таки спала.

— Похоже на то.

Отец подошёл к окну и посмотрел во двор. Я тоже невольно перевела туда взгляд. Возле дорожки стоял охранник. Никакого человека в капюшоне. Только мокрый после ночного дождя газон и несколько машин у ворот.

— Ночью ничего не было? — спросила я.

— Нет, камеры проверяли до утра.

Он говорил спокойно, но я всё равно услышала осторожность в голосе. Отец не хотел снова задеть эту тему, но и делать вид, что ничего не произошло, не мог.

— Значит, мне всё-таки показалось?

Он повернулся ко мне.

— Я думаю, ты устала. Это не одно и то же.

От такого ответа стало немного легче. Он не назвал меня сумасшедшей. Впрочем, легче стало совсем ненадолго. Через час мы уже подъезжали к тренировочной базе «Фоксес». Я слишком хорошо знала это место. Отец часто брал меня сюда ещё в детстве, когда команда была для меня чем-то огромным и недостижимым. Тогда я смотрела на профессиональных игроков снизу вверх и думала, что однажды обязательно окажусь рядом с ними на площадке. Теперь я действительно оказалась рядом. Только совсем не так, как представляла. Отец остановил машину у служебного входа.

— После тренировки за тобой приедет водитель.

— Я могу сама вызвать такси.

— Нет.

— Пап.

— Амелия.

Я закатила глаза, но спорить не стала. После вчерашнего он всё равно не уступил бы.

— И ещё, — добавил отец. — Не пытайся сегодня доказать всем, что ты уже в прежней форме.

— Постараюсь.

Он усмехнулся.

— Иногда мне нравится делать вид, что я влияю на свою дочь.

Я улыбнулась, хотя внутри всё равно было неспокойно. Отец коротко обнял меня за плечи, пожелал удачи и ушёл в административное крыло. Я осталась одна перед дверью в зал. Внутри было пусто. До тренировки оставалось около двадцати минут, и я решила, что это хороший знак. Никто не увидит, как я буду возвращать себе чувство мяча. Я взяла мяч из стойки и вышла к дуге. Первый бросок получился слишком сильным. Мяч ударился в щит и отлетел в сторону.

— Ладно, бывает.

Второй не долетел до кольца. Третий задел дужку и вылетел обратно. После пятого промаха я уже перестала уговаривать себя, что всё нормально. Я попробовала перейти к ведению, но и оно не слушалось. Мяч отскакивал слишком высоко, пальцы запаздывали, ноги двигались тяжелее обычного. На простом переводе между ног он ударился о кроссовок и укатился к боковой линии. Месяц назад я могла обыграть половину команды с закрытыми глазами. Теперь не могла нормально выполнить базовый элемент.

— Не думала, что всё настолько плохо.

Я обернулась. У входа на площадку стояла высокая темнокожая девушка в форме «Фоксес». Ариэлу я узнала сразу. Капитан команды, лучший игрок прошлого сезона и человек, о котором спортивные обозреватели говорили куда чаще, чем обо всём остальном составе вместе взятом. Она подошла ближе и остановилась рядом с укатившимся мячом.

— Ты Амелия Холлоуэй?

— А ты Ариэла.

— Значит, узнала.

— Трудно не узнать капитана команды отца.

Она подняла мяч и протянула его мне.

— На какой позиции играешь?

— Атакующий защитник.

Ариэла слегка усмехнулась.

— Забавно, это моя позиция.

— Я в курсе.

— И ты правда думаешь, что сможешь вытеснить меня из состава?

В её голосе не было открытой злости, но вызов считывался легко. Я слишком часто слышала похожие интонации. Особенно от тех, кто заранее решил, что я получила место только из-за фамилии.

— Я думаю, что могу играть на нескольких позициях, — сказала я. — В отличие от тебя.

Улыбка на её лице исчезла.

— Смелое заявление для человека, который только что не смог нормально вести мяч.

— Месяц в больнице плохо влияет на форму. Не советую проверять лично.

— Тогда сыграем один на один. Посмотрим, что у тебя осталось.

Я посмотрела на неё внимательнее. Ариэла хотела не просто проверить меня. Она хотела обозначить границу. Показать, кто здесь главная. Раньше я бы согласилась сразу. Даже с больной ногой, с температурой или после бессонной ночи. Но сейчас во мне было слишком мало сил для чужого самолюбия.

— Нет.

Она удивлённо подняла бровь.

— Боишься?

— Нет, просто если капитан команды может самоутверждаться только за счёт девушки, которая месяц провела в больнице, то ээто сногое говорит о его навыках.

На секунду Ариэла замолчала. Потом сделала шаг ближе, и я уже решила, что разговор всё-таки закончится хуже, чем планировалось. Но в этот момент в зал вошёл новый главный тренер «Фоксес». После прошлого сезона, когда команда едва не вылетела из лиги, руководство отправило прежнего наставника в отставку. Новый тренер окинул площадку строгим взглядом, хлопнул в ладоши и громко сказал:

— Закончили разговоры, все в центр площадки.

Ариэла молча забрала у меня мяч и первой пошла к остальным игрокам, которые как раз начали заходить в зал. Я глубоко вдохнула и последовала за ней. Первое знакомство с командой прошло именно так, как я ожидала. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то с недоверием, кто-то вообще делал вид, что меня не существует. В этом не было ничего нового. Фамилия Холлоуэй всегда приходила в помещение раньше меня. Тренировка началась с разминки, и уже через десять минут я поняла, что отец был прав. Не нужно было пытаться сразу доказывать всем, что я вернулась. Тело не выдерживало прежний темп. Ноги быстро налились тяжестью, дыхание сбивалось, а любое ускорение давалось с неприятным усилием.

Хуже всего было не это. Хуже всего было то, что я сама видела каждую ошибку. Я опаздывала на рывках. Неправильно выбирала дистанцию. Слишком поздно отдавала передачу. Несколько раз мяч просто выскальзывал из рук. Ариэла не комментировала, но её взгляд говорил достаточно. Когда мы перешли к игровым упражнениям, стало ещё тяжелее. Я знала, куда нужно открыться, но тело не успевало. Видела свободную партнёршу, но пас выходил неточным. Один раз я попыталась резко сменить направление и едва не потеряла равновесие. Тренер остановил упражнение свистком.

— Холлоуэй, не торопись. Ты играешь так, словно пытаешься за одну тренировку вернуть форму.

Я вытерла пот со лба.

— Поняла.

Он не кричал. От этого было только неприятнее. Крик можно было списать на характер тренера. Спокойный тон означал, что он просто видит реальное положение дел. К концу тренировки я держалась на упрямстве. Мышцы горели, в горле пересохло, а форма прилипла к спине. Когда тренер наконец отпустил команду, остальные девушки ещё переговаривались и смеялись, а я почти сразу направилась к раздевалке.

До двери я дошла медленно. В коридоре пришлось остановиться и опереться ладонью о стену. Меня злило не то, что было тяжело. Меня злило, что тяжесть оказалась сильнее, чем я готова была признать. Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов.

Глава 3

Дилан

Что-то холодное с силой обрушилось мне на лицо. Я резко сел на кровати, жадно хватая воздух. Вода стекала по волосам, футболке и простыне. Передо мной стоял отец с пустым ведром в руке.

— Ты совсем с ума сошёл?! — рявкнул я, вытирая лицо ладонью.

Эдвард невозмутимо поставил ведро на пол.

— Наконец-то проснулся.

— Какого чёрта?

— Не можешь же ты спать вечно.

Я посмотрел на часы. Было чуть больше шести утра.

— Ты серьёзно?

— Более чем.

Он кивнул в сторону двери.

— Собирайся, побегаем.

Я устало провёл рукой по мокрым волосам.

— Отстань.

— Через две минуты жду тебя на улице.

— А если не выйду?

На лице отца появилась едва заметная улыбка.

— Тогда принесу ещё одно ведро.

Я тяжело вздохнул. Спорить было бесполезно. Если Эдвард что-то решил, переубедить его не смог бы никто. Через несколько минут я уже натягивал спортивную форму. Мокрую футболку пришлось бросить в корзину для белья. Когда вышел во двор, отец уже разминался.

— Думал, опять уснёшь, — сказал он.

— Мечтай.

— Побежали.

Мы выехали за территорию особняка и свернули в городской парк. В такую рань людей здесь почти не было. Только несколько бегунов да пожилые мужчины, неспешно гулявшие по аллеям. Первые минуты мы бежали молча. Отец держал ровный темп, словно ему было не сорок с лишним, а тридцать. Я давно перестал удивляться его физической форме. Когда мы свернули на узкую дорожку между деревьями, меня неприятно передёрнуло. Именно здесь несколько месяцев назад я впервые увидел Амелию вместе с Генри. Тогда мне казалось, что они просто разговаривают. Сейчас от одного воспоминания внутри всё сжалось.

— Что такое?

Я поднял голову. Отец смотрел на меня, не сбавляя скорости.

— Ничего.

— Врёшь.

— Всё нормально.

Он ещё несколько секунд наблюдал за мной, потом лишь пожал плечами. Мы пробежали ещё пару кругов. Ноги постепенно привыкли к нагрузке, дыхание выровнялось, но мысли всё равно возвращались к Амелии. После больницы она старалась выглядеть сильной. Я видел это ещё вчера.

Из парка мы вернулись к особняку через сорок минут. Я рассчитывал наконец принять душ и спокойно позавтракать, но отец, будто прочитав мои мысли, кивнул в сторону отдельного здания позади дома.

— Не расслабляйся.

— Даже не думал.

— Тогда идём.

Я тяжело вздохнул.

— Опять зал?

— А ты ожидал массаж и чашку кофе?

— Было бы неплохо.

Отец усмехнулся.

— Мечтать полезно.

Мы вошли в просторный тренировочный зал. Здесь уже находились несколько сотрудников охраны. Одни работали на мешках, другие занимались в тренажёрной зоне. У дальней стены стоял Габриэль и что-то объяснял двум новичкам. Увидев нас, он коротко кивнул. Отец подошёл к стойке с экипировкой, достал две пары перчаток и бросил одну мне.

— В ринг.

Я поймал их одной рукой.

— Не бью стариков.

Эдвард уже забирался между канатами.

— Или просто испугался?

Я невольно усмехнулся. Этого оказалось достаточно. Я молча надел перчатки и поднялся в ринг. Габриэль заметил происходящее и жестом подозвал остальных. Через минуту почти вся охрана уже стояла вокруг площадки, ожидая начала спаринга.

— Правила знаешь? — спросил отец.

— Постараюсь не отправить тебя в больницу.

— Для начала попробуй попасть.

Он поднял руки. Я сделал несколько шагов вперёд. Гонга не было. Он и не требовался. Отец атаковал первым. Левый прямой. Я легко уклонился и сразу ответил двойкой в корпус и голову. Он успел закрыться предплечьями. Следующая атака была уже моей. Джеб, шаг в сторону, правый прямой. Эдвард ушёл с линии удара и довольно кивнул.

— Уже лучше.

Я не отвечал. Мы продолжали обмениваться ударами ещё почти минуту. Мне всё чаще удавалось доставать его контратаками, а самому практически не пропускать. Отец неожиданно опустил руки.

— Скучно.

— Проигрывать всегда скучно.

— Да нет.

Он резко ударил меня по бедру. Глухой хлопок эхом разнёсся по залу. Я поморщился.

— Совсем уже? В боксе нет лоу-киков.

— Зато ты давно не боксёр.

Он снова занял стойку.

— Ты звезда ММА, так соответствуй.

Я слишком широко выбросил правый прямой, пытаясь достать его одним мощным ударом. И сразу понял, что ошибся. Отец поймал мою руку. Я потерял равновесие и уже через мгновение оказался на настиле. Эдвард мгновенно перешёл за спину, зафиксировал руку и начал проводить кимуру. Я попытался вывернуться, но захват был слишком плотным. Оставалось только несколько раз ударить ладонью по настилу.

— Сдаюсь.

Отец сразу отпустил руку и поднялся на ноги.

— Неплохо для старика, а?

Он протянул мне руку.

— Может, и мне попробовать заявиться в NFC?

Я поднялся без его помощи и снял перчатку, чтобы размять кисть.

— Не обольщайся. Ещё месяц назад всё закончилось бы иначе.

Эдвард усмехнулся.

— Правда?

— Уверен.

— То есть это не я оказался лучше, а ты просто не в форме?

— Именно.

Он задумчиво кивнул.

— Хорошее оправдание.

Я только хмыкнул. Спорить не хотелось. После возвращения из ММА я действительно почти перестал тренироваться всерьёз. Последние недели всё моё время занимала музыка, а форму поддерживал скорее по привычке. Отец снял перчатки и бросил их на канаты.

— Ответь тогда на один вопрос.

— Какой?

— Если завтра перед тобой окажется Генри, ты скажешь ему то же самое? Что просто не в форме?

Я застыл. Имя прозвучало слишком неожиданно. Перед глазами сразу возникла Амелия в больничной палате. Потом вчерашний вечер, когда она испуганно говорила, что видела Генри во дворе. Я почувствовал, как внутри начинает закипать злость.

— Не лезь не в своё дело.

— Почему? Я всего лишь спросил.

— Я сказал, не лезь.

Отец спокойно смотрел на меня, словно специально ждал этой реакции.

— Значит, всё-таки задел.

Я шагнул вперёд и коротким прямым ударом попал ему в грудь. В зале мгновенно стало тихо. Габриэль сделал шаг вперёд, но Эдвард остановил его жестом. Несколько секунд отец молча смотрел на меня, а потом неожиданно рассмеялся.

— Вот теперь узнаю своего сына.

Он подошёл ближе и хлопнул меня по плечу. Я резко стряхнул его руку.

— Не трогай меня.

Улыбка на лице Эдварда стала чуть слабее, но не исчезла.

— Иди отдыхай.

Я ничего не ответил. Поднял полотенце, висевшее на канатах, вытер лицо и направился к выходу.

Телефон в кармане коротко завибрировал.

Люк.

"Не забыл, что сегодня вечером собираемся в кафе?"

Я остановился посреди коридора. Чёрт,совсем вылетело из головы. Последние дни были настолько насыщенными, что я совершенно забыл о нашей встрече. Я быстро набрал ответ.

"Буду."

Потом открыл переписку с Амелией.

"Как ты? Всё ещё жива после первой тренировки?"

Ответ пришёл через несколько минут.

"Еле-еле. Кажется, я забыла, как играть в баскетбол."

Я невольно улыбнулся.

"Не преувеличивай."

"Я серьёзно. Всё валилось из рук."

"Тогда тебе точно нужно развеяться."

Я немного подумал и написал ещё одно сообщение.

"Сегодня вечером идём в кафе к Люку и Софи. Ты с нами?"

"Честно, сил совсем нет."

Я уже хотел убрать телефон, но следом пришло ещё одно сообщение.

"Но отказаться не могу. Я соскучилась по ним."

"Значит, увидимся вечером."

"Увидимся."

Я убрал телефон в карман и впервые за утро почувствовал, что настроение стало лучше. После всего, что произошло за последние недели, обычный вечер с друзьями казался именно тем, чего нам всем сейчас не хватало.

Глава 4

Амелия

Машина остановилась у «Раунда» — кафе с боксёрской перчаткой на вывеске. Хозяин, Мэтт, когда-то выступал в полусреднем весе. Теперь варил кофе и вешал по стенам старые афиши боёв. За угловым столиком уже сидели Дилан, Люк и Софи. Люк замолчал на середине фразы, стоило мне открыть дверь. Я подошла к Дилану и поцеловала его. Ладонь легла мне на затылок и задержалась дольше, чем нужно для приветствия. Люк громко закашлялся.

— Может, вы всё-таки закажете отдельную комнату?

— Завидуй молча, — я села рядом с Диланом и закинула сумку под стол.

Я потянулась за стаканом воды.

— Так, что у вас нового? Вы все замолчали, когда я вошла.

Софи посмотрела на Люка, потом на меня.

— Меня подписали.

— В смысле подписали?

— В «Снейкс».

Я стукнула ладонью по столу так, что подпрыгнула солонка.

— Погоди. Ты серьёзно? В «Снейкс»?! Они же чемпионы прошлого сезона!

— Знаю, — она спрятала улыбку за стаканом сока.

— А завтра у нас первая игра сезона с «Фоксес». Представляешь, если бы ты уже играла за основу — мы бы встретились прямо на площадке!

Софи покачала головой быстрее, чем я закончила фразу.

— Меня взяли резервным игроком.

— И что?

— То, что резерв сидит на скамейке и разминается перед камерами. — Она пожала плечами. Улыбка получилась кривой. — Там девочки на голову сильнее меня.

— Софи.

— Что?

— Тебя взяли в команду, которая выиграла лигу. Не потому что у них закончились игроки. Потому что кто-то посмотрел, как ты играешь, и решил, что ты им нужна.

Она отвела взгляд. Улыбка стала другой.

— Ладно-ладно, не начинай речь как перед финалом.

— Не начинаю. Просто верю в тебя.

Люк хлопнул в ладоши. Мы обернулись.

— Так, хватит про баскетбол, у меня тоже кое-что есть.

— О господи, — вздохнул Дилан.

— Что значит «о господи»? Я ещё ничего не сказал!

Люк повернулся к стойке.

— Мэтт! Спортивный канал, можно? Пожалуйста, это важно.

Мэтт посмотрел на пульт, потом на Люка и переключил телевизор в углу зала. На экране появился ведущий с идеальной причёской.

— И ещё одна новость из мира смешанных единоборств. На этой неделе состоится один из самых неожиданных боёв сезона. Действующий чемпион, бразилец Тиаго Альмейда, встретится с бойцом, поднявшимся на третью строчку рейтинга своей категории, — Люком Морганом. Пресс-конференция пройдёт послезавтра. Софи опустила стакан. Посмотрела на Люка дольше, чем нужно.

— Подожди... — начала я. — Это же ты?

Люк развёл руками.

— А кого вы ещё знаете по имени Люк Морган в этом городе?

Дилан подался вперёд.

— Ты будешь драться с Алмейдой? Серьёзно?

— Серьёзно.

Дилан замер. Потом улыбнулся — так делал редко.

—Это же именно то, к чему ты шёл.

— Знаю.

— Ты это заслужил.

Мэтт положил полотенце на стойку.

— Алмейда защищал титул четырнадцать раз подряд. Тринадцать — досрочно.

— Спасибо, Мэтт, — сказал Люк. — Очень вовремя.

— Просто говорю как есть.

Я толкнула Люка локтем.

— Третья строчка рейтинга. Поздравляю, чемпион.

— Пока не чемпион.

Софи молчала. Отвернулась к окну.

— Софи?

Она пожала плечами.

— Ничего, всё нормально. Просто... — пауза. — Было бы неплохо, если бы ты сказал мне лично. А не через телевизор в кафе вместе со всеми.

Люк сдулся.

— Я не хотел через телевизор, честно. Думал сделать сюрприз для всех сразу, а получилось...

— Через телевизор.

— Через телевизор, — согласился он.

Он подвинулся ближе и обнял её одной рукой. Она закатила глаза, но не отстранилась. Дилан откинулся на спинку стула.

— Ты успеешь подготовиться за неделю? Алмейда — не мальчик из соседнего зала. Ему двадцать восемь, он на пике, дерётся восемь лет на профессиональном уровне. Работа руками у него хорошая, но самое опасное — партер. Клинч, тейкдауны, болевые из любой позиции. Затащит тебя в грэпплинг и разберёт на запчасти, если не будешь готов защищаться.

— Я в курсе, кто он такой, Дилан.

— Я к тому, что ты боксёр. Твоя игра — дистанция и руки.

— Восемь побед болевым на руку, — вставил Мэтт, не отрываясь от стаканов. — Из четырнадцати.

Люк посмотрел на него.

— Ты специально это запомнил или у тебя блокнот под стойкой?

— Смотрю каждый его бой.

Люк вздохнул.

— Знаю. Тренер расписал план — три недели интенсива по борьбе с одним его старым знакомым, тот раньше в самбо выступал. Плюс работа на удержание позиции, выходы из-под клинча. Времени мало, но не с нуля начинаю.

— Хорошо. — Дилан кивнул. Плечи чуть опустились. — Просто не геройствуй там. Утащит в партер — не пытайся вставать любой ценой. Держи защиту и жди момент.

— Слушаюсь, тренер.

— Я не шучу.

— Я тоже. Приду на бой — увидишь сам. — Люк повернулся ко всем сразу. — Кстати, вы все идёте.

— Куда я денусь, — сказал Дилан.

— Я тоже приду. — Я подняла руку.

Софи улыбнулась и толкнула Люка плечом.

— Ладно, но если ты ещё раз узнаешь что-то важное о своей жизни через телевизор в кафе — я перестану с тобой разговаривать.

— Договорились.

— Кстати, где будет пресс-конференция? — спросила Софи.

— В федерации, зал на втором этаже, — ответил Люк.

Мэтт принёс ещё кофе. Никто не заказывал. Люк начал в третий раз пересказывать историю про судью на юниорском турнире — про то, как чуть не получил дисквалификацию за то, что назвал его слепым вслух. Софи слушала внимательнее, чем эта история заслуживала. Я откинулась на спинку стула и поняла: за весь вечер ни разу не вспомнила ни академию, ни разговор с отцом. Когда начали расходиться, на улице стемнело. Софи уехала первой. Люк вызвался проводить — хотя жил в другой стороне. Дилан придержал для меня дверь.

— Не хочешь прогуляться? — он кивнул в сторону парка. — Машину можно потом забрать.

— С удовольствием. — Я взяла его за руку.

Несколько минут мы шли молча.

— Как прошла первая тренировка? — наконец спросил он.

Я поморщилась.

— Ужасно.

— Настолько?

— Даже хуже. Три раза подряд промахнулась с линии штрафных. Три раза, Дилан. Я с закрытыми глазами обычно попадаю чаще. На отработке кроссовера упала — просто упала, ровное место. В защите на слайдах перепутала сторону и впечаталась в Ариэлу.

— Могу представить.

— Нет, не можешь. Я стояла там, и руки меня не слушались вообще. Все десять лет тренировок куда-то делись.

— Могу. — Он усмехнулся спокойнее. — Сегодня был спарринг с отцом.

Я остановилась.

— С отцом?

—Иногда онзовет меня в зал, надевает перчатки и напоминает, кто здесь на самом деле учил кого драться.

— И как?

— Ужасно. — Он улыбнулся уже шире. — Не попал ни разу за первые два раунда. Руки двигались на полсекунды медленнее, чем нужно. Такое чувство, что я вообще не выходил на ринг последние полгода.

— Значит, у нас обоих сегодня паршивый день.

— Похоже на то.

Дошли до фонаря на углу аллеи. Стало холоднее. Дилан сжал мою руку крепче.

— Слушай, а как там дела со студией? Ты говорил про запись.

Он помолчал секунду.

— Через две недели подписываю контракт.

Я резко остановилась.

— Что? Дилан. Это огромная новость. Почему ты молчал весь вечер? С каким лейблом?

— С лучшим в городе. Тем самым, о котором рассказывал.

— И ты сидел там весь вечер, слушал, как мы обсуждаем баскетбол Софи и бой Люка, и ни словом не обмолвился, что тебя подписывает лучший лейбл в Риверфолле?

Он пожал плечами.

— Сегодня был вечер Люка. Не хотел его портить своей новостью. Тем более бой с Альмейдой сейчас важнее для него, чем мой контракт.

— И что теперь? Альбом? Синглы?

— Три трека для начала. Если зайдёт — остальное.

— Ты мне их хотя бы дашь послушать раньше, чем весь Риверфолл?

— Уже думал об этом.

Я смотрела на него несколько секунд. Вспомнила того парня, из коридора академии — который прошёл мимо, задев плечом, и бросил что-то злое про фамилию Холлоуэй.

— Знаешь, — я шагнула ближе и прижалась к его плечу, — ты правда сильно изменился с тех пор, как мы познакомились.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— В смысле?

— В смысле, раньше ты бы просто прошёл мимо и нахамил кому-нибудь. А теперь молчишь о собственном контракте, чтобы не отвлекать внимание от друга.

— Не преувеличивай. Я всё ещё хамлю при первой возможности.

— Не спорю. Но теперь ты ещё и хороший человек в перерывах между этим.

Он ничего не ответил, только крепче обнял меня за плечи. Я приподнялась на носки и коротко поцеловала его в щёку.

— Горжусь тобой.

Он помолчал.

— Не привыкай хвалить меня вслух. У меня от этого голова кругом идёт.

— Тогда будем считать это разовой акцией.

Мы дошли до конца аллеи, где начиналась парковка. Дилан остановился возле фонаря и повернулся ко мне.

— Тот трек, который хочу тебе показать первым, — сказал он, — про тебя.

Я подняла брови.

— Ты серьёзно?

— Не говори Люку.

Я рассмеялась и уткнулась лицом ему в плечо. Мы пошли дальше по аллее, никуда не торопясь.

Глава 5

Амелия

Тренер Мерфи зачитывал стартовую пятерку с листа, хотя все и так знали ее наизусть после недели тренировок. Я слушала своих троих игроков вполуха, потому что уже понимала: моего имени в списке не будет.

— Холлоуэй — со скамейки, — сказал Мёрфи, не поднимая на меня взгляд. — Размянешься, если понадобится.

— Поняла.

Голос прозвучал ровно. Кажется, получилось неплохо.

— Не переживай, — вставила Ариэла, застегивая напульсник и не глядя в мою сторону. — Сегодня решаю я.

— Никто и не спорит.

— Вот и умница.

Кайла рядом тихо фыркнула, зашнуровывая кроссовки.

— Не слушай ее. Первая игра у всех такая.

— У тебя тоже была скамейка запасных в первом матче?

— У меня вообще не было формы нужного размера.

Я невольно улыбнулась, и это оказалось кстати — потому что дальше улыбаться было почти нечему. Пока мы шли к тоннелю, телефон коротко завибрировал в кармане толстовки. Я украдкой достала его. «Удачи, чемпионка. Даже если сядешь на скамейку запасных — я все равно буду смотреть». Дилан. Я быстро набрала в ответ одно слово — «Спасибо» — и убрала телефон, прежде чем помощник тренера успел заметить и отчитать меня за нарушение протокола.

Отца я нашла взглядом почти сразу — вип-ложа находилась прямо над скамейкой запасных, и он всегда садился в первом ряду, как будто хотел, чтобы игроки видели его раньше, чем остальных зрителей. Сегодня его лицо было неподвижным, руки сложены на груди. Он ни разу не помахал, ни разу не улыбнулся — просто смотрел на площадку так, будто там решалась судьба всего клуба, а не первого матча сезона. Я отвела взгляд первой.

Диктор начал объявлять стартовые составы, и зал каждый раз взрывался аплодисментами при упоминании игрока «Фоксес» и глухо гудел при упоминании гостей. Когда очередь дошла до Ариэлы, свет прожекторов выхватил ее из полумрака тоннеля, и она подняла кулак вверх — привычный жест, отработанный, кажется, еще в детстве. Когда назвали имя Даны Уэст, я заметила, что она вышла на площадку последней из «Снейкс» и чуть медленнее остальных, стараясь, чтобы это не бросалось в глаза.

Академия готовила меня ко многому, но не к такому залу. Здесь трибуны уходили вверх на три яруса, а не на десять рядов, под потолком висели экраны с моим лицом крупным планом — просто потому, что диктор зачем-то решил показать зрителям состав скамейки запасных, — и звук шел со всех сторон сразу, а не только с одной трибуны. Я вышла на разминку вместе с командой и почувствовала, как гул зала проникает куда-то в грудную клетку.

Кто-то рядом громко выдохнул. Я обернулась — Софи разминала плечи в форме «Снейкс», и лицо у неё было такое же, как, наверное, и у меня. Мы встретились взглядами через площадку. Она едва заметно скривилась, я в ответ пожала плечами. Никаких слов не понадобилось: обе понимали, что чувствует другая. От этого стало легче, хотя сам факт, что мы вот-вот будем играть друг против друга, всё ещё не укладывался в голове до конца.

Сирена вызвала стартовые пятёрки на площадку. Я села на скамейку рядом с Кайлой и посмотрела туда, куда смотреть не собиралась, — на скамейку «Снейкс». Софи осталась сидеть там же, где стояла минуту назад: значит, она тоже не в старте. Я перевела взгляд на игроков на паркете и нашла Дану Уэст, их центровую и, судя по прошлому сезону, лучшего защитника лиги под кольцом. На её правой икре, чуть выше носка, была плотно намотана тейповая лента — два слоя, аккуратно, но заметно. Такое не делают для красоты. Я тронула Кайлу за рукав.

— Смотри на Дану.

— И что?

— Тейп.

— Может, просто профилактика, — не сдавалась Кайла.

— Может. Но она не разгибает ногу до конца на разминочных прыжках. И вставала с площадки, когда судья свистел паузу, а не бежала к скамейке, как остальные.

— Ты сколько минут её изучала?

— Достаточно, чтобы сделать вывод. Достаточно, чтобы поставить на это игру, если понадобится.

Мяч уже был в игре, и мне пришлось замолчать. Но я не сомневалась: Софи, при всех разговорах о резерве, сегодня наверняка получит куда больше минут, чем планировала.

Первая четверть шла ровно — ни одна команда не могла оторваться больше чем на четыре очка. Ариэла держала мяч в руках почти на каждом владении, пробивала свои средние броски, иногда попадала, иногда нет, но передачи отдавала редко. Дважды под кольцом оставались свободными наши форварды, и дважды Ариэла всё равно бросала сама через двух защитников. Один раз попала. Один — нет.

К середине четверти защита «Снейкс» уже откровенно уступала фланг под трёхочковую линию, где стояла наша Тесс, и оставляла Ариэлу один на один в центре — намеренно, потому что просчитали её заранее. Ариэла всё равно бросала сама. Один раз Тесс даже подняла руку, показывая, что открыта, — Ариэла посмотрела прямо на неё и всё равно ушла в проход. Мёрфи со скамейки один раз громко хлопнул в ладоши и что-то крикнул про угол — я не расслышала слов, но интонацию узнала бы где угодно.

Софи вышла на площадку в начале второй четверти. С трибуны я видела, что она играет не так, как на тренировках в академии: жестче, быстрее принимает решения, как будто запасная скамейка давила на нее сильнее, чем сама игра. Она забила два средних броска подряд и один раз перехватила пас, отправив мяч в быстрый отрыв, который «Снейкс» реализовали без сопротивления.

За минуту до конца первой половины счет был равным. Потом Ариэла снова взяла игру на себя, потеряла мяч при развороте, и «Снейкс» тут же убежали в быструю атаку. Мяч вернулся к Софи на дуге. Она даже не смотрела на табло — просто поймала передачу и бросила без раздумий. Сетка качнулась ровно в тот момент, когда прозвучала сирена, возвещающая о большом перерыве. Мы уходили в раздевалку, проигрывая три очка команде подруги.

В раздевалке Мерфи не стал кричать сразу. Несколько секунд он просто стоял у доски, скрестив руки, и смотрел на нас так, что тишина сама по себе казалась хуже любого крика.

— Кто-нибудь объяснит мне, — наконец сказал он, — почему я весь тайм кричал «пас на угол», а мяч там так и не появился?

Никто не ответил.

— Может, я слишком тихо говорю? Мне повторить погромче?

Молчание. Кто-то из девушек на скамейке напротив старательно разглядывал шнурки, словно в них скрывался ответ на все вопросы.

— Ариэла.

Она вздёрнула подбородок.

— Что?

— Почему ты не пасуешь?

— Потому что я лучший игрок в этой команде.

Голос её звучал совершенно спокойно, словно вопрос показался ей странным.

— Я и сама справлюсь. Мы отстаём всего на три очка. В чем проблема?

— Проблема в том, что три очка легко превращаются в десять, если защита понимает, что мяч дальше тебя не пойдет. Это элементарная теория игры, Ариэла.

— Мы не проигрываем.

— Пока.

Ариэла скрестила руки на груди, но промолчала. Мерфи несколько секунд молча смотрел на нее. Потом коротко кивнул, словно что-то для себя решил.

— Понятно.

Он повернулся к списку состава.

— Ариэла — на скамейку. Холлоуэй, разминайся.

В раздевалке стало очень тихо. Ариэла открыла рот, чтобы что-то сказать, но Мёрфи уже отвернулся к доске и рисовал новую схему, будто разговор закончился ещё до того, как начался. Кто-то из девушек за моей спиной коротко присвистнул. Ариэла посмотрела на меня один раз — быстро, без выражения — и отвела взгляд.

— Холлоуэй, слушай внимательно, — сказал Мёрфи, не оборачиваясь от доски. — Играешь на позиции разыгрывающего. Мяч держишь ты, но бросаешь только если открыто. Первый вариант — Тесс на дуге, второй — Кайла под кольцом, поняла?

— Поняла.

— Кайла, ты держишь Дану внизу. У неё нога — жми на неё, заставляй разворачиваться в защите на больную сторону.

Кайла кивнула. Он повернулся к остальным.

— Всем остальным: заслоны ставим на секунду дольше обычного. Холлоуэй нужно время, чтобы прочитать площадку, — она это умеет, если дать ей возможность.

Третья четверть началась с моего выхода на площадку. Первое владение я почти не помню: кто-то из «Снейкс» ускорился так, что я среагировала на полшага позже, и мяч пролетел мимо моего плеча туда, куда я его не ждала. Во втором случае я сама потеряла мяч при простом ведении, как будто впервые в жизни его держала. Мерфи что-то крикнула со скамейки, но я не разобрала слов.

На третьем владении я все-таки довела мяч до лицевой линии, увидела, что Тесс открыта на дуге, но все равно замешкалась на секунду дольше, чем нужно. Защитница «Снейкс» успела перекрыть линию передачи, и мне пришлось откатиться назад к центру, чтобы не потерять мяч за двадцать четыре секунды впустую. Атака закончилась ничем — просто истекшим временем на счетчике.

Мерфи взял быстрый тайм-аут.

— Холлоуэй,дыши. Ты не обязана отдать идеальный пас с первой попытки.

— Простите.

— Не извиняйся, играй.

Софи вышла против меня один на один почти сразу после возобновления игры. Обманное движение вправо, шаг влево, и я остаюсь на месте, глядя, как она спокойно готовится к броску с линии трехочковых. Сетка качнулась,плюс три в пользу «Снейкс». Кайла хлопнула меня по спине так, что я чуть не подавилась.

— Соберись.

В ее голосе не было сочувствия. Но почему-то это помогло. Я медленно выдохнула, как учили еще в академии, и постаралась не думать ни о трибунах, ни о счете, ни о том, что где-то там отец наверняка сидит с таким лицом, будто лично проигрывает этот матч. Постепенно шум в зале стал отдаляться куда-то на задний план. Остался только скрип кроссовок по паркету и стук мяча — ровный, предсказуемый звук, который я знала лучше, чем собственное дыхание.

Софи снова пошла на меня в проходе. На этот раз я успела предугадать ее движение на долю секунды раньше и выбила мяч у нее из рук в момент замаха. Мяч отскочил ко мне, и я рванула вперед. Впереди меня возвращалась в защиту Дана — высокая, но с той самой ногой, которая не разгибалась до конца. Я сбавила на полшага, сделала резкий замах на бросок, и Дана мгновенно подпрыгнула. Пока она была в воздухе, я отдала пас низом под кольцо — туда, где уже открылась наша форвард. Мяч упал в кольцо чисто.

— Ну вот же! — заорал Мёрфи со скамейки так громко, что услышал, кажется, весь зал.

Игра начала меняться. Я перестала пытаться забить сама и вместо этого смотрела на площадку целиком — кто открыт, куда движется защита, где заслон ставится слишком поздно. На одном владении я увидела, что защитница «Снейкс» ещё не успела развернуться после смены позиции, и отдала пас на противоходе — Кайла поймала его прямо под кольцом и забила без сопротивления. На следующем я специально придержала мяч на секунду дольше, дожидаясь, пока Тесс выйдет из-за заслона, и только тогда бросила ей длинную передачу через всю площадку. Передачи стали находить адресата чаще, чем я сама ожидала. Один раз я отдала пас между двумя защитниками так, что даже Кайла удивлённо на меня оглянулась после броска.

Но и Софи не сбавляла. Она забивала снова и снова: с дуги, с прохода, один раз даже развернувшись спиной к кольцу. Останавливать её получалось раз через раз — иногда я угадывала направление на шаг раньше, иногда просто не успевала и только разводила руками, глядя, как мяч падает в кольцо.

— Она издевается, — пробормотала я на одном из перерывов.

— Она просто хорошо играет, — так же тихо ответила Кайла. — Смирись.

Четвёртая четверть превратилась в размен ударами. Каждый раз, когда мы вырывались на два очка, «Снейкс» тут же отвечали. Каждый раз, когда они уходили вперёд, мы возвращались следом. Табло почти не менялось местами — три очка, минус два, снова три.

На одном владении я разглядела, что Дана слишком поздно переключается на подстраховку — сказывалась нога — и специально повела Кайлу именно в её сторону. Дана среагировала на полшага позже нужного, Кайла прошла внутрь и забила простой. На следующей атаке Софи прочитала мою передачу заранее и перехватила её у самой лицевой линии, увела мяч в быстрый отрыв и забила сама. Один в один — мы обе понимали правила этой игры.

Мяч оказался в моих руках. Дана шагнула навстречу, закрывая проход, но нога снова не позволила ей опуститься достаточно низко в стойке. Я ушла вправо, поймала контакт корпусом на развороте и бросила из-под руки в падении. Мяч закружился на кольце и всё-таки упал внутрь. Свисток судьи прозвучал одновременно с сеткой. Фол на атаке. Значит, штрафной бросок в довесок к попаданию.

Табло показывало минус один. Один точный штрафной — и счет сравняется, игра перейдет в овертайм. Промах — и «Фоксес» проигрывают первый матч сезона. Софи уже трусцой направлялась к своей скамейке, разминая плечи, словно заранее знала, каким будет результат броска. Наверное, так и было — я редко промахивалась при исполнении штрафных под давлением, и она помнила это еще по академии.

Судья протянул мне мяч. В зале за секунду стало заметно тише — не совсем тихо, просто тише ровно настолько, чтобы я могла расслышать собственное дыхание. На скамейке «Фоксес» никто не сидел — все стояли, вцепившись в спинки кресел. Даже Ариэла поднялась со своего места и не отрываясь смотрела на площадку. Я всегда умела в такие моменты отключать все лишнее. Отец называл это «холодной головой», Генри — иначе... Я тряхнула головой, отгоняя не то имя. Не время. Внутри было тихо и пусто — именно то состояние, которое я специально культивировала в себе годами, вплоть до последних недель, когда научилась отключать себя ради других вещей.

Судья еще раз подкинул мне мяч, показывая, что можно начинать. Где-то за спиной, на трибуне «Снейкс», кто-то выкрикнул мое имя — явно не с добрыми намерениями. Я не обернулась. Три удара мячом об пол. Взгляд на кольцо. Дыхание. Именно тогда я подняла глаза чуть выше дуги — туда, где заканчивались первые ряды и начиналась темнота верхних трибун, — и увидела фигуру в капюшоне. Она не двигалась. Просто стояла у прохода между секторами, слишком неподвижно для человека, пришедшего посмотреть баскетбол. Внутри все оборвалось быстрее, чем я успела подумать, что это может быть кто угодно. Мяч вылетел из рук на долю секунды раньше, чем следовало. Он ударился о передний край кольца, качнулся и отскочил в сторону. Зал «Снейкс» взорвался. Я так и осталась стоять в очереди, глядя на то место у прохода. Фигуры там больше не было.

Кайла подошла первой и молча положила руку мне на плечо. Она ничего не сказала — видимо, поняла, что сейчас любые слова будут лишними. У тоннеля, ведущего в раздевалки, меня перехватила Софи — уже без формы, с полотенцем на шее.

— Эй.

— Не начинай, — сказала я. — Я знаю, что вы выиграли.

— Я вообще не об этом. — Она немного помедлила. — Ты неплохо держалась во второй половине.

— Промахнулась при решающем штрафном.

—Это не показатель.

Я устало улыбнулась.

— Спасибо, что хотя бы ты не притворяешься, будто все было идеально.

— Идеально — это скучно, — Софи легонько толкнула меня в плечо. — Увидимся в кафе на неделе?

— Обязательно.

Мы разошлись каждая в свою раздевалку. В раздевалке я ещё несколько секунд стояла у двери, слушая, как за стеной «Снейкс» уже включили музыку и кто-то громко смеётся. У нас было тихо. Кайла молча стягивала кроссовки, Ариэла сидела у своего шкафчика с таким лицом, будто происходящее её вообще не касалось, хотя пару раз я всё же поймала её взгляд в свою сторону. Мёрфи вошёл последним и остановился напротив меня. Я была готова услышать что угодно, но только не то, что услышала.

— Холлоуэй.

— Да?

— Именно такого игрока мне и не хватало в этой команде.

Несколько секунд я просто смотрела на него, не понимая, шутит он или нет. Мы ведь только что проиграли.

— Мы проиграли, тренер.

— Первую игру сезона. Не последнюю. — Он посмотрел на меня чуть внимательнее. — И это была не твоя вина, Холлоуэй.

Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Ариэла у своего шкафчика хмыкнула — то ли одобрительно, то ли просто устало, — но ничего не сказала. Через пару секунд она все-таки заговорила, не глядя в мою сторону.

— Тот пас Кайле на противоходе, неплохо придумано.

— Спасибо.

— Не привыкай к комплиментам.

Она застегнула сумку и вышла, больше не сказав ни слова. Кайла на прощание сжала мое плечо и тоже направилась к выходу, оставив меня одну в почти опустевшей раздевалке. Я осталась сидеть на скамейке, пытаясь выдавить из себя хоть какое-то подобие улыбки. Получилось не очень.

В коридоре у выхода меня ждал отец — как и всегда, чуть в стороне от остальных родителей и агентов, с таким лицом, будто уже успел просмотреть повтор всей игры целиком.

— Ты играла лучше, чем показывает табло, — сказал он вместо приветствия.

— Мы проиграли, пап.

— Знаю.

Он ничего не добавил, просто коротко сжал мое плечо и пошел вперед, к машине, оставив меня разбираться с этой самой — то ли похвалой, то ли просто констатацией факта. Я смотрела ему вслед и пыталась понять, что он имел в виду. В сумке завибрировал телефон.

«Видел игру по телику. Не расстраивайся, чемпионка. Ты еще всем покажешь».

Я смотрела на экран дольше, чем требовалось, чтобы просто прочитать сообщение. Потом все-таки улыбнулась — на этот раз по-настоящему — и заблокировала телефон.

Глава 6

Дилан

Будильник сработал в третий раз, прежде чем я все-таки заставил себя открыть глаза. Первые два я, кажется, выключил, даже толком не проснувшись, — руки делали это на автомате, тело помнило студийный диван лучше, чем собственную кровать. Ночь в студии закончилась где-то в начале шестого. Мы дорабатывали второй трек — тот самый, который я обещал Амелии.

На пресс-конференцию Люка я уже не успевал при всем желании: дорога до федерации занимала сорок минут, а до начала оставалось от силы пятнадцать. Я включил телевизор, не вставая с кровати. Заставка спортивного канала как раз сменилась картинкой из зала — Люк и бразилец уже сидели за столом, а ведущий пресс-конференции что-то говорил в микрофон, представляя бойцов залу. Камера показала общий план, и я невольно подался вперед. В третьем ряду, среди журналистов и представителей федерации, сидели Амелия и Софи. Обе в форме поддержки — с логотипами команды Люка на футболках, — и обе выглядели так, будто явились сюда не для протокола, а действительно ради него. Внутри потеплело. Хорошо, что хоть кто-то из нас смог приехать.

Тиаго Алмейда спокойно сидел за столом, положив перед собой крупные ладони. Прозвище «Анаконда» подходило ему почти буквально — не из-за роста, а из-за того, как он двигался: медленно, экономно, словно заранее знал, что рано или поздно все равно обвится вокруг соперника и задушит его. После сегодняшнего боя — по контракту — оставалось ещё два, и оба явно рассматривались федерацией как формальность перед его уходом на покой. Он первым взял микрофон.

— Рад всех приветствовать, — сказал он с лёгким акцентом, растягивая гласные. — У меня по контракту осталось два боя после этого. Но я хочу сказать сразу: сегодняшний бой станет для меня последним.

По залу прошёл шум. Люк рядом с ним удивлённо поднял брови.

— Пришло время уступить дорогу молодым, — продолжил Тиаго. — И раз уж так вышло, что сегодня в соглавном бою этого вечера дерётся мой ученик, — он на секунду замолчал, будто специально выдерживая паузу для камер, — было бы приятно, если бы именно он стал моим преемником.

Люк наклонился к своему микрофону раньше, чем ведущий успел передать слово.

— Вообще-то я ещё здесь, — сказал он с улыбкой, в которой уже начала проступать натянутость. — Не слишком ли рано ты говоришь о передаче титула? Вообще-то у нас с тобой главный бой вечера.

— Формальность, — Тиаго слегка повернул голову в его сторону. — Ты мне не соперник, малыш. Слишком плох в борьбе.

Ведущий попытался вмешаться с вопросом о весе, но никто из журналистов его уже не слушал — все ждали ответа Люка.

Я невольно поморщился, глядя в телевизор. Не потому, что задело Люка, — потому что бразилец был прав, и от этого не становилось легче. Люк действительно почти не занимался грэпплингом. Его защита от тейкдаунов держалась на чистой реакции, а не на технике: он умел вскакивать после падения, но совершенно не умел контролировать дистанцию в клинче и почти никогда не работал над выходом из нижней позиции. Сколько раз я говорил ему найти хотя бы одного грэпплера для спаррингов — он каждый раз кивал и каждый раз забывал об этом на следующий же день. Харрисон прекрасно знал все это и не раз говорил Люку, что для боя такого уровня нужен отдельный специалист по борьбе, а не тренер по боксу старой закалки. Люк каждый раз соглашался и каждый раз оставался у Харрисона. Такой уж он человек: раз выбрал кого-то, то не бросит, даже если весь мир вокруг твердит, что пора менять план.

Люк перехватил микрофон.

— До партера дело не дойдёт, — сказал он. — Я отправлю тебя в нокаут раньше.

Тиаго усмехнулся — медленно, почти лениво.

— Поубавь напор, малыш. Я ожидал увидеть здесь своего друга «Феникса». А не его второсортную замену.

В комнате будто стало холоднее — хотя, конечно, это только у меня в голове. Я знал, что рано или поздно кто-нибудь произнесет это вслух: что Люк здесь не потому, что заслужил именно этот бой, а потому, что я отказался от титула в его пользу. Камера в зале выхватила лицо Софи — она подалась вперед, словно хотела вмешаться прямо через экран телевизора. Амелия рядом с ней тоже напряглась, но осталась сидеть неподвижно, наблюдая за Люком с таким вниманием, будто могла взглядом передать ему нужные слова.

Однако Люк даже не вздрогнул.

— Дилан просто пожалел тебя, — сказал он, и улыбка на его лице стала ещё шире.

Зал одобрительно загудел. Кто-то из журналистов уже поднял камеру повыше, предвкушая хороший кадр для завтрашних заголовков. Тиаго медленно повернулся к Люку и несколько секунд просто смотрел на него — так смотрят на что-то, что уже мысленно разобрали на составляющие. Люк не отвел взгляд.

Ведущий, похоже, тоже почувствовал, что температура в зале поднялась выше комфортной, и поспешил завершить перепалку — объявил, что время для прессы вышло, и напомнил о завтрашнем взвешивании. Операторы ещё несколько секунд держали крупный план лиц обоих бойцов, прежде чем переключиться на общий план зала. Тиаго поднялся первым, коротко пожал Люку руку — гораздо крепче, чем того требовал протокол, судя по тому, как дернулось лицо Люка, — и ушел за кулисы в сопровождении своей команды. Я потянулся за телефоном.

— Ты вообще спишь? — вместо приветствия спросил Люк, понизив голос. Судя по звуку, он уже отошел куда-то за кулисы, подальше от микрофонов.

— Меньше, чем нужно. Слушай, у меня идея.

— Мне уже не нравится твой тон.

— Давай я подтяну тебе борьбу. Времени осталось немного, но хотя бы азы — уход из клинча, защита от тейкдаунов. Лучше поздно, чем никогда.

На другом конце провода на секунду стало тихо.

— Нет.

— Люк.

— Я сказал — нет. Хочу победить по-своему.

— По-своему ты отправишься на настил в первом же раунде.

— Значит, красиво отправлюсь.

— Это не смешно.

— А по-моему, очень даже.

Я потер лицо ладонью.

— Ты идиот.

— Есть такое, признаю.

— Но я тебя понимаю.

— Вот за это я тебя и люблю, — он усмехнулся уже мягче, без той наигранной бравады, которую демонстрировал на камеру. — Не переживай за меня сильно, ладно? До вечера.

Он коротко хмыкнул и отключился, не попрощавшись — как делал это всегда, когда разговор становился чуть серьёзнее, чем ему хотелось. Я положил трубку, так и не решив для себя, стало мне легче или тяжелее.

Я невольно улыбнулся экрану, хотя тревога за Люка никуда не делась. Дверь спальни открылась без стука — отец давно не утруждал себя такими формальностями в собственном доме, даже если формально дом был моим.

— Этот парень довольно неплох, — сказал он, кивнув на застывший на паузе экран, где всё ещё держался кадр с лицом Люка. — Твой друг?

— Что тебе нужно?

Он слегка приподнял бровь — не оскорбился, скорее удивился тому, что я не стал развивать тему.

— Не лезь в мою жизнь, — на всякий случай добавил я. — Что тебе нужно?

Отец несколько секунд молча смотрел на меня, потом всё-таки заговорил по делу.

— Приехала дочь Габриэля. Ева. Ее нужно встретить в аэропорту.

— Пусть ее встретит кто-нибудь другой.

— Габриэль служит мне много лет, — спокойно сказал отец. — Он не позволит, чтобы его дочь возил кто-то посторонний.

— А я, значит, не посторонний.

— Ты член семьи. — Он произнес это так буднично, будто речь шла о цвете обоев, а не о чем-то важном. — К тому же до вечера у тебя все равно нет других дел или я ошибаюсь?

— Я собирался поспать.

— Поспишь вечером.

Я сел на кровати, еще не до конца проснувшись.

— Почему именно я?

— Потому что я попросил не кого-нибудь, а тебя, — отец сложил руки за спиной, словно читал лекцию. — Габриэль двадцать лет разгребал за меня то, что я не хотел разгребать сам. Одна поездка в аэропорт — не такая уж высокая цена.

— Что она вообще за человек? Эта Ева.

— Понятия не имею. Не видел её лет десять. Тогда это была девчонка с косичками, которая боялась темноты и просила Габриэля не выключать свет в коридоре.

— Обнадёживает.

— Последние несколько лет она училась где-то в Европе. Габриэль отправил её подальше от города, как только смог себе это позволить, — отец сказал это без особых эмоций, будто зачитывал факт из досье. — Не хотел, чтобы она росла рядом со всем этим.

— И вот она возвращается.

— Да, она возвращается, — согласился он. — Габриэль давно об этом просил. Он считает, что дочь должна быть рядом, раз уж он всю жизнь провёл вдали от неё ради меня.

— Разумно с его стороны.

— Он также попросил, чтобы первое время её возили только свои люди. Пока она заново не привыкнет к городу. — Отец сделал паузу, словно взвешивая, стоит ли добавлять следующее. — И пока мы не убедимся, что вокруг неё безопасно.

— Из-за Генри?

— Из-за многого, Дилан. Мир не вращается вокруг одной твоей проблемы.

Я не нашёл, что на это ответить.

— Одевайся. И выезжай прямо сейчас, если не хочешь, чтобы она час торчала у стойки выдачи багажа с чемоданом.

Глава 7

Дилан

Ева оказалась не такой, какой я представлял ее по рассказам отца о девчонке с косичками. Темные волосы, собранные в небрежный хвост, и взгляд, в котором с первой секунды читался вызов, — она явно заранее готовилась к тому, что мир попытается ей что-то доказать. Одета она была не для перелета, а скорее для спортзала: спортивный костюм, кроссовки — никакого намека на десять часов в самолете. Она сунула мне в руки чемодан, даже не поздоровавшись.

— Закинь это в багажник.

Я машинально поймал чемодан. Она уже развернулась и пошла к черному лимузину, стоявшему чуть дальше по стоянке. Судя по походке, она не сомневалась, что идёт туда, куда нужно.

— Моя машина рядом, — сказал я ей вслед. — И забери свою сумку сама. Тебя что, отец не учил, как нужно относиться к людям?

Она остановилась, так и не дотянувшись до ручки лимузина, и медленно повернулась.

— Дилан?

— А ты кого ждала?

— Думала, ты мой личный водитель. Отец обычно присылает кого-то из охраны.

— Сегодня не повезло.

Она смерила меня взглядом с головы до ног — так смотрят на человека, когда решают, можно ли доверять его словам. Я бросил чемодан ей в руки.

— Сама запихнешь в багажник. У меня сегодня и без тебя дел хватает.

Она поймала чемодан неожиданно ловко для человека, который только что демонстративно перекладывал багаж на чужие плечи, и коротко усмехнулась — не обиженно, скорее с интересом. Кажется, я только что прошел какую-то проверку, о которой даже не подозревал.

— Отец говорил, что ты неразговорчивый, — заметила она, самостоятельно забрасывая чемодан в багажник. — Не соврал.

— Отец вообще много обо мне говорит?

— Достаточно. В основном хорошее. Странно, учитывая, что вы, кажется, не особо ладите. Он вообще редко говорит о ком-то хорошее, если конечно это не твой отец.

В машине она села рядом молча, и мы выехали на трассу в сторону особняка.

— Зачем вообще прилетела? — спросил я, когда молчание начало давить сильнее, чем хотелось.

— Здесь лучшая лига по ММА на континенте. Я серьёзно занимаюсь. Полусредний вес, если тебе это о чём-то говорит.

— Говорит, — я покосился на неё, пересчитывая в голове её комплекцию и то, с какой лёгкостью она перекидывала свой чемодан. — Давно тренируешься?

— С двенадцати лет.

— Женщины и ММА, — я покачал головой, — как-то не сочетается.

Удар прилетел в плечо раньше, чем я успел договорить интонацию до конца, — и удар был тяжёлым, куда тяжелее, чем я ожидал от человека её комплекции.

— Больно? — уточнила она.

— Терпимо, — соврал я.

— Забирать слова обратно будешь? — уточнила она, явно наслаждаясь моментом.

— Не в этой жизни.

— Отец предупреждал, — она откинулась на сиденье, потирая костяшки, всё ещё немного самодовольно. — Говорил, что ты упрямый, но не говорил, что настолько. Обычно люди хотя бы делают вид, что задумались, прежде чем повторить глупость во второй раз.

— И что ещё отец говорил?

— Он вообще много рассказывал про Риверфолл, пока я росла. Про людей, которых лучше обходить стороной, про кварталы, куда не стоит соваться после заката, про твою семью — отдельным списком, судя по тому, с какой интонацией это произносилось.

— Приятно знать, что у меня есть репутация даже среди людей, которые меня не видели десять лет.

Она фыркнула, но промолчала. Телефон завибрировал у меня в кармане — Амелия.

«Приезжай после пресс-конференции в кафе.».

Я убрал телефон обратно в карман, чувствуя, как настроение чуть выравнивается впервые за это утро.

— Это твоя девушка? — спросила Ева, покосившись на экран.

— Не твоё дело.

— Ой, не злись так, — она усмехнулась шире. — Ты выглядишь довольно забавно, когда злишься.Как её зовут хотя бы?

— Амелия.

— Амелия... — Ева задумчиво постучала пальцем по подбородку. — Холлоуэй?

Я насторожился.

— Откуда знаешь?

— Отец упоминал.

Остаток пути до кафе мы проехали в относительном молчании, прерываемом только короткими репликами про радиостанцию, которую она пыталась настроить, и моими односложными ответами.

— Возьми меня с собой.

Я покосился на неё.

— Зачем?

— Мне тоже полезно с кем-то познакомиться, кроме твоего отца и охраны. Наладить хоть какое-то общение со сверстниками, раз уж я всё равно застряла в этом городе.

Я думал секунду дольше, чем следовало, но в итоге просто кивнул и написал Амелии, что приеду не один, а с дочерью Габриэля.

«Габриэля? Почему она с тобой?» — тут же прилетело в ответ.

«Долгая история. Расскажу на месте».

«Ладно, предупрежу Софи, чтобы не пугалась лишнего человека за столом».

Кафе встретило нас привычным шумом. Люк уже сидел за столиком вместе с Амелией и Софи, все еще немного взвинченный после пресс-конференции. Софи первой заметила Еву у меня за спиной и вопросительно подняла брови, а я в ответ лишь пожал плечами. Не успел я поздороваться, как Ева проскочила мимо меня и подлетела прямо к Люку.

— Ты Люк «Железное Сердце» Морган! — выпалила она. — Я твоя большая поклонница. Твой бокс на высочайшем уровне.

Она схватила со стола салфетку и протянула ему вместе с ручкой.

— Можно автограф?

Люк растерянно моргнул, взял ручку и, слегка покраснев, расписался на салфетке аккуратными неровными буквами. За столом на секунду повисла тишина — Софи и Амелия переглянулись, явно не ожидая от Люка такого смущения по пустяку. Ева без приглашения уселась рядом с ним и тут же засыпала вопросами о боях: сколько раз он отправлял соперников в нокаут, откуда взялся шанс на титул так рано. Люк с явным удовольствием принялся объяснять: три нокаута подряд за последний год, отсюда и быстрый рост в рейтинге.

— А как ты вообще попал в бокс? — спросила она, подперев подбородок ладонью.

— Тренер Харрисон заметил меня на школьном турнире по борьбе. Сказал, что руки у меня для бокса, а не для захватов.

Амелия аккуратно доставал зефирки из соего кофе, как-будто не замечая происходящего.

— А почему ты не так же интересуешься Диланом? — вдруг спросил Люк, кивнув в мою сторону.

— Там нечем особо интересоваться, — Ева пожала плечами, даже не повернув головы. — Три победы решением судей и одна — удушающим. У него и правда неплохой послужной список для человека, которому было плевать на карьеру.

Мне нечего было возразить. Мне действительно было плевать. Я знал с самого начала, что оставлю бои насовсем, и дрался только ради денег на студию — ради того, чтобы записать что-то, что заметит хороший лейбл. Тренировался я в лучшем случае вполсилы. Чудо, что вообще выигрывал.

— Наконец кто-то произнёс это вслух, — Амелия толкнула меня локтем, впервые за вечер заметно расслабившись.

— Вы сговорились, — пробормотал я.

— Просто оба правы, — отозвалась Софи, не отрываясь от своего кофе.

— Погоди, — Люк удивлённо посмотрел на Еву. — Ты вообще откуда всё это знаешь? Мы час назад познакомились.

— Изучила статистику в самолёте. Полёт был долгий.

— Восемь часов на статистику малознакомого боксёра — это уже не увлечение, это диагноз, — заметила Софи.

— У меня хорошая память и плохой сон в самолётах.

Разговор ещё какое-то время крутился вокруг завтрашнего взвешивания и планов на вечер — обычная лёгкая болтовня, за которой я наконец почувствовал, что напряжение дня начинает отпускать. Софи рассказывала что-то про свою команду, Люк спорил с ней про диету перед боем, а Ева вставляла реплики ровно там, где это раздражало сильнее всего.

— А правда, что перед боем нельзя есть углеводы? — вдруг спросила она у Люка.

— Кто вообще тебе такое сказал?

— Прочитала где-то в интернете.

— В интернете пишут, что земля плоская. Ешь углеводы, просто следи за количеством.

— Записываю, — она демонстративно достала телефон и начала печатать, — конспектирую слова малознакомого боксёра для потомков.

Амелия рядом со мной тихо посмеивалась, наблюдая за этой сценой, и на секунду вечер, несмотря на всё, действительно складывался хорошо. Амелия рядом со мной вдруг напряглась — резко, всем телом, как от удара тока.

— Это он, — тихо сказала она.

— Кто?

— Он здесь. Прямо тут.

Она протянула мне телефон дрожащей рукой. Экран был пуст — обычная лента сообщений, ничего лишнего.

— Секунду назад здесь было сообщение, — её голос дрожал сильнее, чем руки. — «Я рядом». Оно было здесь, Дилан, я точно видела.

Разговор за столом оборвался. Люк отложил ручку, Ева замолчала на полуслове. Я обнял ее, прижав к себе, и почувствовал, как сильно бьется ее сердце. Софи уже села с другой стороны и молча взяла ее за руку — видимо, такое случалось не в первый раз.

— Все хорошо. Здесь никого нет.

— Дилан, я видела буквы. Своими глазами.

— Знаю. Дыши вместе со мной, ладно? Вдох на четыре счета.

Она несколько раз послушно вдохнула и выдохнула вместе со мной, все еще сжимая мою руку так, что побелели костяшки пальцев. Постепенно дрожь начала утихать.

— Она что, больная? — спросила Ева, глядя на нас с плохо скрываемым любопытством.

— Заткнись и иди в машину, — бросил я, не оборачиваясь, резче, чем следовало.

— Ладно-ладно, — она подняла руки, впервые за вечер без тени шутки в голосе, и молча вышла из кафе.

Я повернулся к Амелии, все еще держа ее за плечи. Софи не отпускала ее руку, тихо что-то приговаривая — кажется, это были привычные слова, отработанные за последние недели.

— Я отвезу тебя домой и вернусь за ней, — сказал я и коротко поцеловал ее.

— Не нужно, — она мягко отстранилась, вытирая лицо ладонью. — Я сама доеду. Кажется, мне просто нужно отдохнуть.

— Амелия.

— Правда, все нормально. — Она через силу улыбнулась, хотя ее глаза все еще слишком блестели. — Иди, отвези свою новую подопечную домой, пока она не разгромила кафе от скуки.

Софи молча кивнула мне, показывая взглядом, что присмотрит за ней сама, и я неохотно поднялся из-за стола.

Глава 8

Амелия

День боя начался неправильно ещё с утра. Я слишком долго сидела на краю кровати, глядя на кроссовки возле шкафа, и никак не могла заставить себя встать. После вчерашнего вечера отец снова предложил сходить к врачу. Спокойно, без давления, даже без привычного тона, которым он обычно решал за всех в этом доме. Просто сказал, что так будет лучше. Я отказалась. Больницы мне хватило. Белых стен, запаха лекарств, слишком тихих коридоров и людей, которые говорят осторожно, подбирая каждое слово. Я только вернулась в форму, только снова начала чувствовать себя на площадке не сломанной, а живой, и не хотела, чтобы всё опять свелось к обследованиям, вопросам и чужим взглядам.

Машина остановилась у арены. У входа уже стояли Дилан, Софи и Ева. Дилан был в тёмной куртке, руки в карманах, лицо слишком спокойное для человека, чей лучший друг через час будет драться за титул. Софи ходила из стороны в сторону и всё время проверяла телефон. Ева, наоборот, выглядела так, будто приехала на праздник. Взгляд горел, губы то и дело растягивались в улыбке, а на месте она почти не стояла. Последнее время Дилан часто брал её с собой. Габриэль просил, чтобы Ева больше общалась с нормальными людьми, а не только с охраной и тренерами. Не то чтобы она мне не нравилась. Просто иногда хотелось побыть с Диланом вдвоём, без чужих комментариев, без её вечной привычки вмешиваться именно тогда, когда лучше помолчать.

— Привет, — сказала я Еве.

— Привет.

Она даже не попыталась сделать вид, что ей интересно что-то кроме боя. Софи сразу обняла меня.

— Как ты?

— Нормально.

— Точно?

— Софи.

— Ладно.

Дилан притянул меня к себе и поцеловал. Коротко, без лишних слов, но после этого внутри стало чуть спокойнее.

— Ты бледная, — сказал он.

— Спасибо, очень романтично.

Он хотел спросить ещё что-то, но Ева не выдержала.

— Мы идём? Там уже прелимы начались.

Дилан даже не обернулся.

— Сейчас.

— Нет, правда, если пропустим первые бои, я буду очень недовольна.

— Мы все этого боимся, — сказала Софи.

Ева улыбнулась.

— Правильно делаете.

Мы не стали задерживаться у входа. Внутри арена уже гудела, хотя до главного боя оставалось достаточно времени. На экранах крутили заставки турнира, люди занимали места, кто-то спорил о коэффициентах, кто-то фотографировался на фоне клетки. Я не любила этот шум. В баскетболе арена тоже давила, но там всё было знакомо: паркет, мяч, табло, свисток. Здесь звук был другим. Более жёстким. Мы нашли свои места недалеко от прохода к клетке.

Первые бои шли быстро. Перспективные бойцы, молодые, голодные, слишком заряженные. Кто-то бросался вперёд без плана и получал встречный удар, кто-то пытался показать всё сразу, забывая, что соперник не тренировочный манекен. Я смотрела без особого интереса. Софи тоже. Дилан иногда наклонялся вперёд и коротко комментировал.

— Рано пошёл в ноги.

— Почему?

— Голова снаружи, руки не соединил. Сейчас его развернут.

Через пару секунд так и произошло. Боец, который пытался перевести соперника, оказался прижат к сетке и получил локоть на выходе. Ева довольно посмотрела на Дилана.

— Ты всё ещё смотришь.

— Я не ослеп.

— Я не об этом.

Он промолчал. Она усмехнулась, но больше не стала давить. Было видно, что Дилан не до конца остыл к боям. Он говорил о них так, будто всё ещё находился внутри клетки, просто не хотел этого признавать. Я смотрела на него и думала, что музыка действительно забрала его из спорта, но не вытащила спорт из него. Перед соглавным боем арена оживилась сильнее.

— Это ученик Алмейды? — спросила Софи.

— Да, — ответил Дилан.

На экране появился молодой бразилец. Имя я запомнила плохо, но лицо уже видела на промо. Чёрные волосы, спокойный взгляд, плечи расслаблены. Он шёл к клетке без лишних эмоций, за ним двигалась команда, и среди них был Тиаго Алмейда. Чемпион выглядел слишком довольным. Словно заранее знал, чем всё закончится. Я тут же поморщилась из-за собственного сравнения и отвела взгляд. Его ученик начал бой очень уверенно. Не бросался вперёд, не пытался доказать, что быстрее или сильнее. Просто забирал пространство. Соперник пробовал давить, но бразилец встречал его джебом, бил по корпусу, тут же уходил в сторону и добавлял лоу-кик. Потом вдруг сменил стойку и пробил ногой в голову с разворота. Удар прошёл по защите, но звук был такой, что у меня неприятно сжались пальцы.

— Хорош, — сказала Ева.

Дилан кивнул.

— Очень.

Соперник попытался перевести его у сетки, но бразилец легко разорвал захват, ударил коленом в корпус и развернулся на выходе. Движения были слишком чистые. Даже я, не разбираясь в ММА так, как они, видела разницу. Он не суетился. Не тратил лишнего. Каждый раз оказывался там, где нужно. Под конец первого раунда соперник пошёл вперёд с размашистой двойкой. Бразилец отступил, дал ему промахнуться и развернулся на пятке. Удар прилетел точно в голову. Соперник рухнул на настил. Ева вскочила первой.

— Вот это да!

Рефери уже закрывал бой, а бразилец спокойно отходил к своей команде, даже не празднуя. Алмейда хлопнул его по плечу и что-то сказал на ухо.

— Если бы его учителем не был Тиаго, — сказала Ева, садясь обратно, — он уже давно сам владел бы титулом.

Дилан не стал спорить.

— Возможно.

— Не возможно, а точно. Этот парень слишком хорош для роли ученика.

Я посмотрела на клетку, где медики приводили проигравшего в чувство. До главного боя время потянулось медленнее. Софи перестала пытаться делать вид, что спокойна. Она то скрещивала руки, то снова доставала телефон, то спрашивала у Дилана, сколько осталось. Ева обсуждала с ним стойки, дистанцию и то, как Люку лучше работать против чемпиона. Я слушала вполуха. Мне не нравилось, как всё складывалось. Не из-за Люка. Он был готов. Даже слишком. На пресс-конференции он шутил, улыбался, отвечал дерзко, но за этим чувствовалась собранность. Он понимал, что титул открывает двери, которые раньше были закрыты. Большие бои, большие деньги, другая жизнь. И всё равно внутри сидело неприятное ощущение, от которого хотелось встать и уйти.

Свет на арене погас частично, и на экране появился Люк. Софи резко выдохнула. Ева подалась вперёд. Он вышел под музыку, которую выбрал явно не сам. Слишком пафосную для него. Но улыбался так широко, что это уже не имело значения. Он хлопал по вытянутым рукам зрителей, кивал кому-то в толпе, а перед самой клеткой на секунду поднял взгляд в нашу сторону. Софи помахала ему. Он показал ей большой палец.

— Дурачёк, — пробормотала она.

Дилан впервые за вечер улыбнулся. Потом вышел Алмейда. Шум стал другим. Ни громче, ни тише, просто плотнее. Чемпион не смотрел по сторонам. Шёл ровно, без эмоций, в жёлто-зелёном флаге на плечах. Вокруг него двигалась команда, а рядом — тот самый ученик, который только что уничтожил соперника за один раунд. Когда их объявили, Люк и Тиаго вышли к центру клетки. Люк протянул перчатку. Алмейда только мотнул головой. Люк усмехнулся и убрал руку.

— Не нравится мне это, — сказала Софи.

— Это просто игра, — ответил Дилан.

Гонг. Алмейда начал без разведки. Сразу забрал центр и пробил ногой по корпусу. Удар попал чисто, Люк отступил на шаг, но не потерял стойку. Чемпион добавил джеб, потом снова ударил ногой, уже ниже. Люк не полез в размен. Он дал ему подойти, чуть сместился и поймал боковым на встречном движении. Арена резко поднялась голосом.

— Есть! — Софи схватила меня за руку.

Алмейда отступил, провёл ладонью по губе и впервые посмотрел на Люка внимательнее.

— Хорошо, — сказал Дилан.

Люк не бросился добивать. Он остался на дистанции, работал первым номером только тогда, когда видел вход. Бил джеб, уходил от ответов, не задерживался у сетки. Алмейда давил корпусом, много финтил плечами, пробовал ловить момент для перевода, но Люк каждый раз встречал его руками или разворачивался. Раунд получался ровным. Не красивым для зрителей, которые ждали рубки, но тяжёлым для обоих. Каждый удар приходилось заслуживать.

— Люк забирает? — спросила Софи.

Дилан не сразу ответил.

— Близко,но да, скорее всего.

Ева кивнула.

— Чемпион слишком осторожен.

Первый раунд закончился без явного преимущества. Люк сел на табурет, тренер Харрисон тут же наклонился к нему и начал говорить быстро, жёстко, почти вплотную к лицу. Алмейда в своём углу выглядел спокойным, но уже не таким уверенным.

Второй раунд начался хуже. Тиаго вышел заметно заряженнее и с первого же обмена прошёл в ноги. Не красиво, не плавно, но резко и глубоко. Люк был готов. Он встретил его коленом. Удар пришёлся в голову или в плечо — с нашего места было не разобрать, но чемпион просел, отпустил захват и качнулся в сторону.

— Бей! — сорвался Дилан.

Люк услышать не мог, но сделал именно это. Двойка вдогонку, потом короткий апперкот у сетки. Алмейда закрылся, ушёл в клинч и повис на нём, выигрывая время.

Арена орала так, что я почти не слышала собственных мыслей. Весь второй раунд чемпион приходил в себя. Он двигался, отвечал, пытался вязать у сетки, но Люк перебивал его в стойке и не давал удобно войти в борьбу. В одном эпизоде Тиаго зажал его у сетки и попытался перевести за две ноги, но Люк широко расставил базу, упёрся предплечьем в голову и вывернулся наружу.

— Он готовился, — сказала Ева уже без прежней лёгкости.

— Ещё бы, — ответил Дилан.

К концу раунда у Люка появилась уверенность. Не лишняя, не глупая, а та, которая приходит, когда понимаешь: человек напротив не монстр. Его можно перебивать. Можно заставлять ошибаться. Можно выиграть. Софи сидела очень прямо, не отпуская мою руку.

Третий раунд прошёл осторожнее. Оба уже почувствовали цену ошибки. Люк работал джебом, больше двигался, не застаивался у сетки. Алмейда стал меньше бросаться и чаще бил по корпусу, забирая дыхание. Несколько раз он хорошо попал лоу-киком, и Люк начал чуть хуже стоять на передней ноге, но всё равно отвечал. Бой перестал быть зрелищным, зато стал умным. Они оба берегли силы и считали чужие реакции.

— Ещё один раунд, — сказала Софи, когда гонг завершил третью пятиминутку.

— Если не упадёт, заберёт титул, — ответила Ева.

Я посмотрела на неё. Дилан молчал. На экране показывали углы. Люк тяжело дышал, но слушал Харрисона и кивал. В углу чемпиона было иначе. Тиаго схватил тренера за руку и что-то говорил слишком резко. Даже без звука было понятно: он недоумевал. Не понимал, как мальчишка перебивает его в стойке, срывает проходы и забирает раунды. Ответ был на поверхности. Он недооценил Люка. Думал, что имени и опыта хватит. Подготовился спустя рукава, вышел защищать титул против парня, который должен был стать проходной историей перед красивым завершением карьеры. Теперь всё ломалось. Перед четвёртым раундом Алмейда поднялся первым. И я сразу поняла, что что-то изменилось. Он больше не выглядел раздражённым. Не спорил с углом, не качал головой, не улыбался. Просто стоял и смотрел на Люка. Спокойно. Холодно.

— Плохо, — сказал Дилан.

— Что? — спросила я.

— Сейчас он начнёт драться нормально.

Алмейда забрал центр клетки и больше не отдал его ни на шаг. Первый джеб прошёл сквозь защиту Люка. Второй попал в корпус. Потом правый прямой, лоу-кик, снова удар по корпусу. Всё быстро, без лишнего размаха. Люк пытался отвечать, но чемпион уже не задерживался после атак. Он бил, смещался, снова бил. Не давал поймать себя на встречном. Если бы он дрался так с начала, бой мог закончиться совсем иначе. Люк начал пропускать много. Слишком много. Голова дёргалась от ударов, корпус краснел, передняя нога хуже слушалась. Но он стоял. Не зря его называли Железным Сердцем. Он пятился, сбрасывал руки соперника, отвечал короткими ударами, звал продолжать, хотя каждый новый обмен давался всё тяжелее.

— Люк, не рубись, — прошептала Софи.

Тиаго попал правым через руку. Потом добавил левый в печень. Люк согнулся, но тут же поднял защиту и ушёл в сторону.

— Держись, — сказал Дилан.

Оставалось меньше минуты. Все, что Люку было нужно, — не упасть. Не попасться. Дожить до гонга. По раундам он вёл, и это понимали все, включая чемпиона. Алмейда давил сильнее, но уже не успевал забрать бой обычными ударами. Он пошёл ближе и чуть наклонил корпус. Люк увидел момент. Слишком хороший момент. Он выбросил удар ногой в голову. Если бы попал, это стало бы концом. Красивым, громким, идеальным для хайлайтов. Алмейда ждал именно этого. Он нырнул под удар, перекатился внутрь иманари-роллом и схватил ногу Люка ещё до того, как тот успел вернуть равновесие. Всё произошло так быстро, что зал не сразу понял, куда исчез чемпион. Люк упал на спину, попытался выдернуть колено, но Тиаго уже контролировал бедро и разворачивался на болевой.

— Нет, — сказал Дилан.

На табло отсчитывались последние секунды. Люк бил пяткой по настилу, пытался повернуться вместе с давлением, но Алмейда держал слишком плотно. Рефери смотрел на руки Люка, готовый остановить бой при сдаче. Люк не стучал. Даже сейчас не стучал.

— Стучи, — прошептала Софи.

Я почти не дышала. Казалось, ещё немного — прозвучит гонг. Ещё пара секунд, и они вырвут победу. Мы поднимемся с мест, Софи заплачет, Дилан наконец улыбнётся, Люк станет чемпионом. Тиаго резко подал таз вперёд и выкрутил ногу. Хруст не был громким,но его услышали все. Люк закричал так, что у меня в голове стало пусто. Рефери бросился между ними и сразу остановил бой. Алмейда отпустил ногу и откатился в сторону. Люк корчился на настиле, обеими руками держась за колено. Харрисон уже перелезал в клетку, врачи бежали следом. Софи вскочила.

— Люк!

Я схватила её за руку, но она вырвалась и побежала к проходу. Дилан не двигался. Смотрел в клетку так, что мне стало страшно не за Люка, а за всех, кто сейчас находился рядом с ним. Официальное объявление прозвучало обрывками. Победа Тиаго Алмейды сабмишном. Успешная защита титула. Чемпионский пояс остаётся у него. Зал гудел. Кто-то свистел, кто-то кричал, кто-то до сих пор не понимал, что произошло. На экране показывали не повтор, а угол Люка, где врачи фиксировали ногу. Софи уже была возле клетки, её не пускали внутрь, но Харрисон что-то сказал охране, и её пропустили ближе. Алмейде надели пояс на плечо. Он взял микрофон.

— Это был мой последний бой, — сказал он с акцентом, но достаточно чётко. — Я обещал уйти чемпионом. Я ухожу чемпионом. Организация должна дать шанс новому поколению. Мой ученик готов драться с кем угодно за этот пояс.

Он указал на молодого бразильца у сетки. Тот поднял руку. В зале снова поднялся шум. Дилан сорвался с места.

— Дилан!

Он меня не услышал. Он шёл к клетке быстро, с таким лицом, какого я у него не видела даже в самые плохие дни. Охранник у прохода шагнул навстречу и выставил руку. Дилан ударил первым. Охранник упал на колено. Второй попытался схватить его сбоку, но Дилан развернулся и врезал локтем, затем коротким ударом отправил его к ограждению. Люди рядом вскочили с мест. Кто-то закричал. Ещё двое охранников налетели почти одновременно, но он вырубил одного правым прямым, второго встретил коленом в корпус.

— Остановите его! — закричал кто-то.

Я пробиралась следом, но толпа мешала. Ева шла рядом, впервые за вечер молча. Дилана взяли только количеством. Пятеро навалились сразу, скрутили руки, прижали к полу. Он пытался вырваться, и я видела, как у одного из охранников по лицу потекла кровь. Его подняли и потащили к выходу. Он не кричал. От этого было хуже. Мы пошли за ним. Софи осталась с Люком.

На улице шум арены обрезался дверями. Воздух был холодный, пах асфальтом и сигаретами. Дилана отпустили только у служебного выхода, пригрозив полицией, но он даже не ответил. Просто отошёл к стене, сел на асфальт и уткнулся лицом в колени. Я подошла сзади и опустилась рядом. Некоторое время он не двигался. Потом нашёл мою руку и сжал так крепко, что стало больно. Я не стала просить отпустить. В этом не было злости. Только отчаяние, которое он не умел показывать иначе.

— Я не успел, — сказал он глухо.

— Ты не мог.

— Я видел, что он ловит.

— Дилан.

— Я видел.

Я обняла его со спины, прижимаясь щекой к его плечу. Он не плакал. Не ругался. Просто держал мою руку так, словно боялся, что если отпустит, потеряет ещё кого-то. Ева стояла чуть в стороне. Руки в карманах, взгляд на двери арены.

— Я немного разочарована, — сказала она.

Я подняла голову.

— Да, тоже мне чемпион.

— Я не про него.

Дилан медленно повернулся. Ева посмотрела прямо на нас.

— В Люке. Он не выглядел на голову сильнее. Проигранный бой будет ему уроком.

— Заткнись, — сказали мы с Диланом одновременно.

Она моргнула, но не отступила.

— А что такого? Всем есть куда расти. Просто парень рановато замечтался о титуле.

Дилан поднялся.

— Я вызываю такси.

— Дилан...

— Домой, Ева.

— Я сказала не из злости.

— Мне всё равно.

Он достал телефон и заказал машину. Ева хотела ещё что-то сказать, но посмотрела на меня и передумала. Такси подъехало быстро. Она села на заднее сиденье, не попрощавшись. Дилан дождался, пока машина выедет с парковки, и только потом пошёл к своей. Я села рядом. Он завёл двигатель, но не тронулся.

— Софи написала, — сказала я, глядя в телефон. — Люка везут в больницу. Она с ним.

Дилан кивнул.

— Поехали.

Дорогу мы почти не говорили. Город за окнами тянулся пятнами света, чужие машины обгоняли нас и исчезали впереди. Я положила голову ему на плечо. Дилан вёл одной рукой, второй держал мою ладонь. Каждый из нас думал о своём. И ни у кого не было сил говорить.

Глава 9

Дилан

Люк сидел на кровати с таким видом, будто больше всего на свете хотел, чтобы все вокруг перестали на него смотреть. Даже телевизор он включил не ради новостей, а просто чтобы в палате был хоть какой-то звук. На экране шёл повтор вчерашнего турнира, но он почти не поднимал глаз. Пульт лежал у него на животе, пальцы иногда лениво нажимали кнопки, и каналы менялись быстрее, чем дикторы успевали договорить фамилию Алмейды.

— Если найдёшь канал, где не говорят про твое колено, сообщи, — сказал я, закрывая дверь.

Люк покосился на меня и хмыкнул.

— Уже ищу. Пока лучшее, что нашёл, — кулинарное шоу. Но там повар так ловко рубил курицу, что мне стало неприятно.

— Выключи тогда.

— Нет уж. Пусть работает. Вдруг кто-нибудь наконец скажет, что я проиграл из-за заговора судей, плохого гороскопа или проклятого угла клетки.

Он пытался шутить, но получалось плохо. Не потому что шутки были слабые. Просто лицо у него было не то. Люк всегда умел выглядеть легко даже после спарринга, где Харрисон выбивал из него всё желание жить. Сейчас он лежал слишком прямо, старательно не смотрел на ногу и говорил быстрее обычного, чтобы не дать паузам стать заметными. Я поставил пакет на тумбочку.

— Софи передала?

— Нет, это от меня.

— Тогда надеюсь, там не цветы.

— Бургеры.

Он впервые посмотрел на пакет с настоящим интересом.

— Вот теперь видно, что ты друг.

— Софи сказала, тебе нельзя жирное.

— Софи сказала, что мне вообще нельзя жить так, как я жил раньше. Но она дома, а бургеры здесь.

Я достал коробку и положил ему на колени. Люк открыл её, вдохнул запах и на пару секунд стал похож на себя прежнего.

— Если Харрисон узнает, скажи, что это была лечебная пища.

— После того, что с тобой случилось, он, может, даже промолчит.

— Харрисон? Ты сейчас говоришь о человеке, который назвал меня идиотом через сорок минут после операции.

— Нежно.

— По его меркам — очень.

Люк откусил кусок, пожевал и прикрыл глаза. Потом протянул коробку мне.

— Будешь?

— Нет.

Он снова улыбнулся, но дальше есть не стал. Просто держал бургер в руке и смотрел на экран, где как раз показывали, как его выносили из клетки. Комментатор говорил слишком серьёзным голосом, будто речь шла не о спорте, а о похоронах. Люк нажал на кнопку и выключил телевизор.

— Ладно,не настолько мне нужен фоновый звук.

Я сел на стул у кровати.

— Врачи что говорят?

— Много умных слов. Связки, мениск, операция прошла нормально, восстановление долгое, терпение, дисциплина, физиотерапия. На третьей фразе я перестал понимать, на пятой начал кивать, на седьмой Софи уже задавала вопросы за меня.

— Она в этом хороша.

— Она страшная, когда серьёзная. Врач сначала пытался говорить со мной, потом понял, что главный человек в палате не я.

— И правильно понял.

— Обидно, но да.

Он положил бургер обратно в коробку и вытер пальцы салфеткой. Двигался аккуратно, будто любое лишнее движение могло задеть ногу, хотя та была зафиксирована так, что вряд ли вообще могла куда-то сдвинуться.

— Ходить буду, — сказал он. — Бегать тоже. Насчёт боёв никто ничего не обещает, но и крест не ставят.

— Это уже неплохо.

— Для обычного человека — отлично. Для бойца — как повезёт.

— Ты вернёшься.

Люк посмотрел на меня с усталой усмешкой.

— Даже не начинай с мотивационных речей. У тебя они хуже, чем у тренера Харрисона, а это серьёзная заявка на последнее место.

— Я не умею в мотивационные речи.

— Вот именно.

— Работало же.

— На тебе. На нормальных людях может вызвать психологическую травму.

Я усмехнулся, но он снова отвёл взгляд. С шутками у нас всегда было проще. Пока кто-то смеялся, можно было делать вид, что всё контролируемо. Только сейчас контроль закончился ещё в клетке, когда Алмейда провернул ногу до хруста, а всё остальное было попыткой не смотреть туда слишком долго. Люк потер переносицу.

— Что я провёл лучший бой в карьере и всё равно сделал ровно то, чего он просил не делать.

— Хай-кик?

— Не только.

Он говорил спокойно, без злости на тренера. Злость он, похоже, оставил себе.

— Я два года слушал, что у меня хорошая стойка и отвратительная борьба. Он говорил, что если я хочу идти дальше, мне нельзя просто вырубать людей и надеяться, что никто не доживёт до партера. А я что? Улыбался и отвечал, что пока работает, менять ничего не надо.

— Работало.

— До вчерашнего вечера.

— Ты три раунда забрал у чемпиона.

— И проиграл в четвёртом, потому что чемпион умел то, чему я не хотел учиться.

Он повернул голову ко мне.

— Вот честно, Дилан. Я ведь был уверен, что он устал. Видел, что у него уже не такая скорость, что он злится, что угол нервничает. Я смотрел на него и думал: ещё немного, и он сорвётся. А потом он вышел на четвёртый, и я впервые за весь бой понял, что до этого он дрался не в полную силу.

— Он недооценил тебя.

— Да, а потом перестал.

Люк провёл рукой по одеялу, разглаживая складку, которой никто, кроме него, не замечал.

— Самое мерзкое, что я могу прокрутить бой назад и увидеть каждую ошибку. Вот здесь не надо было задерживаться у сетки. Здесь надо было клинчевать, а не отвечать. Здесь не выбрасывать ногу. Вообще не выбрасывать. Харрисон ведь говорил: если пойдёт низко и начнёт провоцировать, не ведись. А я повёлся, потому что увидел идеальную картинку. Удар в голову, он падает, я новый чемпион, все орут, Софи плачет, ты делаешь вид, что не рад, хотя рад.

— Я бы не делал вид.

— Делал бы. Я хотел ответить, но он сам махнул рукой.

— И я купился на эту картинку. Как ребёнок. Один удар, один хайлайт, один красивый финал. А он ждал именно этого.

— Это не значит, что ты виноват.

— А кто?

— Он.

Люк даже не удивился. Только посмотрел так, будто ждал именно этого и заранее устал спорить.

— Алмейда сделал то, что должен был сделать чемпион.

— Он мог отпустить раньше.

— Он отпустил, когда остановили бой.

— Он знал, что ломает.

— Конечно знал. Любой нормальный боец понимает, когда сустав уже не держит. Но я не стучал. Судья не вмешался. Для него бой продолжался.

Я сжал пальцы на подлокотнике стула.

— Ты сейчас его защищаешь?

— Нет, я пытаюсь не сойти с ума от мысли, что всё случилось только потому, что я оказался слабее там, где обязан был стать сильнее.

— Ты не был слабее.

— Был.

— Нет.

— Дилан, я лежу в больнице с разобранным коленом, а он ушёл чемпионом, красиво попрощался с публикой и передал дорогу своему ученику. Можешь сколько угодно говорить, что я был близко. Близко не считается.

Он сказал это без жалости к себе. От этого стало хуже. С жалостью можно спорить, её можно злить, давить, вытаскивать человека обратно. А Люк сейчас просто раскладывал факты, и каждый факт бил сильнее обычной истерики. Он потянулся к бургеру, но только закрыл коробку и отодвинул её на тумбочку.

— Аппетит пропал. Обидно. Бургер ни в чём не виноват.

— Я принесу ещё, когда выпишут.

— Если Софи разрешит.

— Не разрешит.

— Тогда принеси тайно. Будешь моим человеком на улице.

— Всегда мечтал.

Люк наконец выдохнул чуть легче, но разговор уже пошёл туда, откуда я не собирался сворачивать. Я понимал это ещё до больницы. Наверное, уже на улице у арены, когда сидел на асфальте и не мог заставить руки перестать дрожать. Тогда казалось, что злость разорвёт меня изнутри, если я не найду, куда её деть.

— Я вернусь в NFC, — сказал я.

Люк моргнул, потом медленно повернул ко мне голову.

— Нет, это глупость.

— Возможно.

— Не возможно, а точно. Ты хотел завязать. Ты уже завязал. У тебя музыка, контракт, лейбл, нормальная жизнь, Амелия, в конце концов. И ты сейчас хочешь всё это отложить, потому что у меня колено сложилось не туда?

— Не только поэтому.

— Не ври.

Я не стал. Люк зло усмехнулся.

— Он должен получить ответ.

— От кого? От тебя? Ты вообще каким боком к этому бою?

— Моим другом был парень, который орал на настиле, пока этот ублюдок забирал микрофон и рассказывал, как красиво уходит из спорта.

— Он победил.

— Мне плевать.

— А мне нет.

Он повысил голос и тут же поморщился, положив ладонь на ногу.

— Чёрт.

— Спокойнее.

— Сам будь спокойнее. Ты сейчас говоришь так, будто собираешься решить всё кулаками, а это не школьный коридор. Он один из лучших бойцов лиги. Даже если бой дадут, ты не выйдешь туда и не избьёшь его только потому, что очень злишься.

— Значит, буду тренироваться.

— Ради мести?

— Да.

Люк замолчал. Он ждал чего угодно, только не прямого ответа.

— Ты совсем с ума сошёл.

— Возможно.

— Прекрати говорить «возможно», когда речь о том, что ты собираешься сломать себе карьеру.

— Музыку можно писать и позже.

— А если не позже? Если лейбл найдёт другого? Если ты вернёшься в спорт, проиграешь первому нормальному борцу, получишь пару сотрясений и снова будешь сидеть в студии, только уже без контракта и с руками, которые дрожат после каждого спарринга?

— Тогда буду знать, что хотя бы попробовал.

Люк долго смотрел на меня, потом закрыл глаза.

— Я ненавижу, когда ты такой.

— Какой?

— Уверенный в плохих решениях.

Он открыл глаза и заговорил уже тише:

— Дилан, я понимаю, что ты чувствуешь. Правда. Если бы на моём месте лежал ты, я бы, наверное, тоже хотел найти его и снести ему голову. Но я не хочу, чтобы ты возвращался из-за меня. Не хочу, чтобы Амелия опять сидела у клетки и думала, вынесут тебя на носилках или нет. Она и так прошла через слишком многое.

Имя Амелии ударило точнее, чем всё остальное. Люк это понял.

— Вот видишь, — сказал он. — Ты даже сейчас замолчал.

— Я поговорю с ней.

— И что скажешь? «Привет, я решил снова драться, потому что мой друг был идиотом и не выучил защиту от болевых»?

Он откинулся на подушку и устало посмотрел в потолок.

— Если не отговорю, хотя бы обещай, что не полезешь в клетку неподготовленным.

— Не полезу.

Он протянул руку. Я пожал её осторожно, стараясь не задеть капельницу.

— Я всё равно считаю, что ты псих, — сказал Люк.

— Знаю.

— И если ты проиграешь какому-нибудь середняку, я буду смеяться.

Я поднялся.

— Выздоравливай.

— Принеси нормальную еду в следующий раз.

— Софи узнает.

— Поэтому я прошу тебя, а не её.

Уже на парковке я достал телефон. Несколько раз открывал список контактов и снова закрывал. Вчера вечером всё выглядело проще. Казалось, стоит немного успокоиться, и злость отпустит. Не отпустила. Я нашёл номер Виктора.

— Дилан, привет. Как Люк?

— В больнице.

— Слышал. Жаль парня.

— Мне тоже.

Несколько секунд никто ничего не говорил.

— Когда встретимся? — спросил он. — Документы уже готовы. Осталось поставить подпись.

— Не получится.

— В каком смысле?

— Я возвращаюсь в ММА.

На другом конце повисло молчание.

— Не понял.

— Я не смогу подписать контракт.

— Подожди, это из-за вчерашнего?

— Да.

Виктор тяжело выдохнул.

— Дилан, мы почти год к этому шли. Ты сам хотел попасть к нам.

— Хотел.

— Тогда что изменилось?

— Обстоятельства.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Он замолчал.

— Ты понимаешь, что я не могу положить контракт в стол и ждать, пока ты разберёшься?

— Понимаю.

— У меня очередь из музыкантов.

— Значит, подпишите кого-нибудь другого.

— Потом не жалей.

— Не буду.

Виктор снова замолчал.

— Жаль.

— Мне тоже.

Академия встретила привычным шумом. За стеной кто-то работал по лапам, в дальнем зале гремела штанга, а со второго этажа доносились команды тренера по борьбе. Я толкнул дверь и сразу поймал на себе несколько взглядов. За эти годы здесь почти ничего не изменилось. Только фотографий стало больше. У дальней стены стояла большая стеклянная витрина. Я остановился. На верхней полке лежал мой чемпионский пояс. Когда я уходил из спорта, Харрисон хотел повесить его в моём доме. Я отказался. Сказал, что здесь он принесёт больше пользы. Под поясом стояла моя фотография. Справа висели фотографии выпускников академии. Некоторые уже закончили карьеру. Некоторые дрались в крупных организациях. Между ними висела фотография женской баскетбольной команды. Под ней маленькая табличка.

«Кубок, к сожалению, утерян.»

Я невольно задержался взглядом. Если бы они знали, что этот кубок сейчас стоит на полке в комнате Амелии.

— Не ожидал увидеть тебя здесь.

Я обернулся, Харрисон стоял в дверях зала.

— Заходи.

Внутри всё осталось таким же. Запах пота и старых перчаток. В центре зала несколько пар работали в стойке. Кто-то боролся у сетки. Остальные даже не заметили, что мы вошли. Харрисон дождался, пока дверь закроется.

— Если пришёл просить меня помочь найти Алмейду, можешь сразу уходить.

— Не за этим.

— Тогда зачем?

— Хочу вернуться.

Он ничего не ответил. Просто продолжал смотреть.

— Из-за Люка?

— Да.

Харрисон покачал головой. Он подошёл ближе. Я посмотрел ему прямо в глаза. Он отвернулся, наблюдая за учениками.

— Я не собираюсь учить человека, который живёт одной мыслью.

— Тогда почему учил Люка?

Харрисон медленно посмотрел на меня.

— Потому что Люк хотел стать чемпионом.

— А я хочу победить чемпиона.

— Нет.

— Почему?

— Потому что после победы над ним ты закончишь карьеру.

Я промолчал.

— Закончил бы?

Ответить было нечего. Наверное, да. Харрисон усмехнулся.

— Я слишком давно тебя знаю.

Он подошёл к клетке.

— Дилан.

— Что?

— Люк мне почти как сын.

Я впервые услышал, как у него дрогнул голос. Совсем немного, но дрогнул.

— Думаешь, я не хотел вчера выйти туда?

Я молчал.

— Хотел.

— Тогда почему...

— Потому что это ничего бы не изменило.

Он глубоко вдохнул.

— Мне тоже хочется увидеть, как Алмейду кто-нибудь отправит спать.

— Вот именно.

— Поклянись мне, что не станешь делать это целью своей жизни

— Клянусь.

Он снова посмотрел на меня. Я долго молчал.

— Когда тренировка?

— Завтра.

— Во сколько?

— В шесть.

— Буду.

— Нет.

Я удивлённо посмотрел на него.

— Не будешь.

— Почему?

— Потому что завтра слишком поздно.

Он бросил мне старые бинты.

— Переодевайся.

— Сейчас?

— Ты сказал, что возвращаешься.

— Да.

— Тогда хватит разговаривать.

Я посмотрел на бинты. Потом на клетку. Внутри уже заканчивался спарринг. Харрисон улыбнулся.

— Посмотрим, сколько ты ещё помнишь.

Я молча пошёл в раздевалку. Телефон завибрировал в кармане. На экране высветилось:

NFC.

Я ответил.

— Дилан Блэйк слушает.

— Нам сказали, что вы хотите вернуться.

— Да.

— Тогда подберём соперника.

— Чем быстрее, тем лучше.

Глава 10

Амелия

С той ночи я никак не могла до конца прийти в себя. Крик Люка иногда всплывал в голове в самый неподходящий момент — на тренировке, за ужином, посреди разговора ни о чём. Я просыпалась среди ночи от одного и того же звука и подолгу лежала, глядя в потолок, пока не убеждала себя, что это просто память, а не что-то, происходящее прямо сейчас. Единственное, что хоть немного удерживало меня на плаву, — Дилан ушёл из этого проклятого спорта. Насовсем, как он сам сказал в машине по дороге домой той ночью. Хоть что-то в этой истории закончилось правильно.

Софи присылала короткие сообщения о состоянии Люка почти каждый день — операция прошла нормально, врачи осторожничают с прогнозами насчёт возвращения в спорт, сам он держится тихо. Я отвечала так же коротко, не находя в себе сил разворачивать эту тему подробнее.

На тренировке я наконец начала чувствовать себя увереннее. Тело слушалось, броски заходили один за другим, и впервые за долгое время у меня получалось не думать ни о чём, кроме площадки. Даже Мёрфи как-то обмолвился, что не помнит, чтобы новичок набирал форму так быстро после долгого перерыва. Мёрфи вывесил состав на следующую игру и зачитал позиции вслух — привычка, которую он завёл после того, как кто-то в начале сезона пожаловался, что не сразу нашёл своё имя на листе. Дойдя до моей фамилии, он на секунду замолчал и сверился с чем-то в блокноте.

— Холлоуэй — разыгрывающий.

Я удивлённо подняла голову.

— Я никогда не играла на этой позиции.

— Знаю.

— Тогда почему я? — я всё ещё не могла до конца поверить услышанному.

— Потому что мы попробуем нестандартную тактику, — он повернулся к доске и быстро нарисовал схему. — Ты будешь менять позиции прямо по ходу игры. Начнёшь разыгрывающей, потом сдвинешься на второй номер, если понадобится — уйдёшь под кольцо. Защита не успеет перестроиться под тебя, если сама не будешь знать заранее, где окажешься через минуту.

— А если я не успею перестроиться сама?

— Значит, будем тренировать, пока не успеешь.

— А остальные? — спросила Кайла с места. — Мы тоже будем меняться?

— Частично. Тесс подстрахует под кольцом, если Холлоуэй уйдёт наверх. Остальные держат свои зоны как обычно.

— А если соперник раскусит схему уже к середине первой четверти? — не удержалась я.

— Тогда у нас будет запасной вариант. Но сначала попробуем этот — на удивление мало команд готовы к такому на этом уровне лиги, где мы играем. Большинство тренеров всё ещё мыслят пятью жёсткими позициями, застряв где-то в прошлом десятилетии.

Мы весь день наигрывали новую схему, и получалось на удивление неплохо — уже к третьему прогону я перестала путаться, куда бежать после отдачи мяча. Пару раз я всё же путала момент смены позиции и оставляла зону пустой, но Мёрфи каждый раз просто останавливал упражнение и заставлял повторить, без единого крика.

— Ещё раз, — говорил он всякий раз одним и тем же спокойным тоном, без малейшего раздражения в голосе. — Быстрее решение — быстрее ноги.

К концу дня у меня гудели икры, а форма промокла насквозь, но связка наконец начала складываться сама собой, без раздумий. Ариэла подошла ко мне после тренировки, вытирая лицо полотенцем.

— Слушай, — она замялась, что было на неё совсем не похоже. — Я думала, что ты просто папина дочка, которую взяли ради галочки.

— А теперь?

— А теперь вижу, что ты правда талантлива. Извини за тот разговор в начале сезона. Не самое приятное — признавать, что была неправа настолько.

— Ничего страшного, — я пожала плечами. — Мне не привыкать это всем доказывать, честно.

— Всё равно. Не самый мой звёздный момент как капитана.

— Забыто.

Она протянула руку, и я её пожала — как-то по-деловому, но искренне, без всякой наигранности. Странно было думать, что ещё месяц назад мы стояли друг напротив друга в раздевалке, готовые вцепиться в горло из-за одной фразы тренера, а сегодня жмём друг другу руки как две взрослые, разумные женщины. Она коротко кивнула и ушла в раздевалку вместе с остальными. Я решила остаться и покидать мячи ещё немного — тело просило продолжения, а расходиться совсем не хотелось. Зал постепенно опустел: сначала ушла Кайла, потом Тесс, потом свет в дальнем углу выключил уборщик, оставив гореть только лампы над самой площадкой. Броски заходили один за другим: с угла, с дуги, с линии штрафных. Ни одного промаха за добрый десяток попыток. Тут за спиной раздался глухой стук. Я обернулась. На паркете лежал мяч — не мой, чужой, оранжевый, с потёртой поверхностью, — и на нём чёрным маркером было размашисто написано: «Я всё вижу». Я замерла, оглядывая пустой зал. Трибуны, входы, тёмные проходы между рядами — никого. Только гудение вентиляции под потолком да далёкий звук капающей воды где-то в душевых. Дверь на улицу, которую я сама закрывала полчаса назад, была всё так же заперта — я проверила это взглядом, прежде чем додумала мысль до конца.

— Есть тут кто-нибудь? — мой голос предательски дрогнул.

Тишина. Я медленно подошла к мячу, каждый шаг давался с трудом, и подняла его дрожащими руками. Буквы никуда не делись — крупные, неровные, вдавленные в резину так сильно, что маркер местами процарапал поверхность. Я бросилась к раздевалке, забыв всё остальное, и ворвалась внутрь так резко, что несколько девушек вздрогнули.

— Кто это сделал?

Кайла подняла на меня глаза, всё ещё держа в руках недоснятую футболку.

— Что сделал?

— Мяч с надписью. Кто его туда подкинул?

Она непонимающе переглянулась с остальными. Тесс медленно покачала головой, кто-то из младших девушек вообще перестала жевать.

— Амелия, о чём ты вообще?

Я подняла мяч, чтобы показать им надпись, — и обмерла. Поверхность была чистой. Ни единой буквы, ни следа маркера, только обычные чёрные полосы фабричной разметки, там, где секунду назад читались слова.

— Она была здесь, — тихо сказала я, поворачивая мяч в руках раз за разом. — Я точно видела. Чёрным маркером. Крупными буквами.

— Может, тебе просто нужно поспать нормально хоть раз, — не слишком уверенно предположила Тесс.

— Я не выдумываю.

— Никто не говорит, что ты выдумываешь, — быстро вставила Кайла. — Просто здесь правда ничего нет.

— Амелия, ты в порядке? — она поднялась и осторожно шагнула ко мне.

Ноги подкосились. Я схватилась за край скамейки, чтобы не упасть.

— Простите, — пробормотала я. — Мне показалось.

И выбежала из раздевалки прежде, чем кто-то успел спросить что-то ещё. В машине я долго сидела, вцепившись в руль обеими руками, и только потом позволила себе заплакать — тихо, некрасиво, размазывая тушь тыльной стороной ладони. Я не понимала, что со мной происходит. Раньше со мной такого не случалось — ни голосов, ни видений, ничего похожего. А теперь я то видела несуществующие сообщения на телефоне, то надписи на мячах, которые исчезали быстрее, чем успевала кому-то их показать.

— Может быть, отец всё-таки был прав насчёт врача. Может, стоило согласиться ещё тогда, а не тянуть до тех пор, пока не начну шарахаться от собственных теней.

Немного успокоившись, я включила радио — просто чтобы заглушить собственные мысли хоть чем-нибудь посторонним. Играла какая-то попса, потом реклама автосалона, а потом голос ведущего резко сменил тон, и я невольно вслушалась:

— И главная новость мира смешанных единоборств на сегодня: объявлен главный бой года. Дилан «Феникс» Блэйк возвращается в октагон, чтобы сразиться за вакантный титул с учеником Тиаго Альмейды. Напомним, Блэйк завершил карьеру больше года назад после серии успешных защит титула NFC, чтобы сосредоточиться на музыкальной карьере. Организация уже подтвердила дату — через шесть недель.

Шесть недель. Я вцепилась в руль так, что побелели костяшки, прежде чем до меня дошло, что руки заняты не тем. Я вцепилась в телефон и набрала его номер, даже не успев обдумать, что скажу. Гудки тянулись бесконечно — три, четыре, — прежде чем он наконец ответил.

— Ты что, спятил?

— Что случилось? — судя по голосу, он даже не понял, о чём речь.

— Я только что услышала по радио. Главный бой года. Он на секунду замолчал.

— Уже разошлось?

— Уже разошлось, Дилан! У тебя контракт с лейблом. Как ты вообще собираешься всё это совмещать? Зачем тебе это? Это же просто глупая месть, и ты сам это понимаешь.

— Это не месть.

— Тогда что?

Он помолчал так долго, что я успела подумать — звонок оборвался.

— Амелия, давай встретимся и поговорим вживую.

— Я не хочу с тобой разговаривать.

Я сбросила звонок и какое-то время просто сидела, глядя перед собой на пустую парковку, слушая, как колотится сердце где-то в горле. Потом завела машину и поехала в больницу — туда, где, как я знала, найду хотя бы часть ответов, если не от Дилана, то от единственного человека, который сейчас понимал происходящее лучше меня.

Люк лежал с приподнятой на подушке ногой, весь в проводах капельницы, и выглядел таким подавленным, каким я его никогда прежде не видела. Обычно в его палате шутки не заканчивались, даже когда шутить было не над чем. Сегодня телевизор в углу молча показывал новости с выключенным звуком, и на прикроватной тумбочке стояла нетронутая тарелка с больничным обедом. Букет от Софи уже начал вянуть в банке из-под сока, которую медсёстры, видимо, выдали за неимением вазы.

— Как ты? — спросила я, присаживаясь на край кровати.

— Бывало лучше.

— Врачи что говорят про ногу?

— Что операция прошла нормально. Про бои пока речи нет и не будет ещё очень долго, если вообще будет. — Он произнёс это ровно, без всякой драмы, тем же тоном, каким читают вслух чужую медицинскую справку.

Несколько секунд мы просто молчали.

— Ты хочешь ему отомстить? — наконец спросила я. — Тиаго.

Люк посмотрел на меня, явно удивлённый вопросом.

— Мне не за что ему мстить.

— Он сломал тебе ногу.

— Я мог постучать по настилу и сдаться. Не сделал этого сам. — Он говорил ровно, без всякой обиды в голосе, глядя куда-то в стену напротив. — То, что мне сломали ногу, — просто издержки этого спорта. Такое случается. Не с ним лично что-то не так, а с самой сутью того, чем я занимаюсь. Я знал, на что шёл, когда выходил в клетку.

Я достала телефон и показала ему видео с анонсом боя.

— Люк, пожалуйста. Отговори его от этой идеи. Тебя он послушает. Меня — нет.

Он посмотрел на экран, потом на меня, и медленно покачал головой.

— Это невозможно, Амелия. Ты сама прекрасно это понимаешь.

— Но ты можешь хотя бы попытаться.

— Не могу. — Он взял мою руку и слабо сжал её. — Ты правда думаешь, что если бы это было возможно, я бы не сделал этого в первую же секунду? Он мой лучший друг. Но иногда людям нужно просто позволить сделать то, что они всё равно сделают, — так, чтобы рядом кто-то был, а не так, чтобы отговаривать до последнего.

— Это не помощь, Люк. Это как смотреть, как человек прыгает с крыши, и просто стоять рядом.

— Или это и есть единственная помощь, которая у нас осталась. — Он посмотрел на меня устало, но твёрдо. — Единственное, что нам сейчас остаётся, — это поддержать его. Не отговаривать.

— А если с ним что-то случится? Как с тобой?

— Тогда я буду рядом точно так же, как ты сейчас рядом со мной. — Он слабо улыбнулся, впервые за весь разговор. — Мы ведь для этого и нужны друг другу, разве нет?

Я хотела возразить, но слова застряли где-то в горле. Может быть, потому что где-то глубоко внутри я знала — он прав. От этого понимания легче не становилось, скорее наоборот — становилось только тяжелее нести это знание одной. Я посидела с ним ещё немного, пока медсестра не заглянула в палату и не намекнула, что пора заканчивать визит. Уходя, я обернулась в дверях — Люк уже снова смотрел в беззвучный телевизор, и лицо у него опять было тем самым, подавленным, которое я видела с самого начала.

Глава 11

Дилан

Последние несколько месяцев мы с Амелией виделись редко. Оба слишком глубоко ушли в свой спорт, и оба понимали почему: сейчас было не время отвлекаться. Ей нужно было доказать, что место в старте — не подарок от фамилии. Мне нужно было выйти в клетку в форме, которая хотя бы близко напоминала прежнюю. Иногда мы созванивались поздно вечером, оба вымотанные до предела, и разговор сводился к паре фраз о том, как прошёл день, прежде чем один из нас засыпал прямо с телефоном у уха. Ни ссор, ни выяснений — просто две параллельные жизни, которые изредка пересекались.

Амелия смирилась с тем, что я вернулся, хоть и без особой радости. Взамен потребовала обещание: если бой с учеником Тиаго вообще состоится, после него я заканчиваю. Насовсем, без пересмотров, без «ещё один бой напоследок». Я пообещал и, кажется, оба тогда понимали, что цена этого обещания будет зависеть от того, чем закончится сам бой. Она не произносила этого вслух, но по глазам было видно — она боялась не самого боя, а того, что случится после, если я вдруг снова передумаю. Сама она тем временем возглавляла список лучших бомбардиров лиги. Предложения из других клубов сыпались на неё почти каждую неделю — суммы, от которых у любого нормального человека закружилась бы голова, плюс пара скаутов, откровенно намекавших на международные контракты. Она отказывала всем подряд, решив доиграть сезон за родные «Фоксес», а там уже смотреть. Один агент, по её рассказам, звонил три раза за один вечер — видимо, всерьёз рассчитывал, что четвёртый звонок окажется удачнее предыдущих трёх.

Харрисон меня просто уничтожал. Каждый день. Утренние пробежки сменялись работой на лапах, работа на лапах — партером, партер — вечерним спаррингом, после которого хотелось только одного: лечь и никогда больше не вставать. Тело болело в местах, о существовании которых я раньше не подозревал. Иногда я засыпал прямо в машине на светофоре, просыпаясь от гудков сзади. Один раз уснул за обеденным столом с вилкой в руке, и Ева потом неделю припоминала мне это при каждом удобном случае.

В одно из таких утр, пока я разминался перед пробежкой, к воротам особняка подошла Ева — уже в кроссовках, с волосами, стянутыми в хвост.

— Побегу с тобой.

— Не сегодня.

— Сегодня как раз идеально, — она пристроилась рядом, не дожидаясь разрешения, и сразу подстроилась под мой темп. — У тебя нет шансов против него. Если только не случится чудо.

Я промолчал и просто прибавил темп. Она удержала шаг, ничуть не сбившись с дыхания, — тренировки явно давали результат.

— Дилан.

— Беги молча, если бежишь со мной.

Она фыркнула, но замолчала. Остаток дистанции мы прошли без единого слова — я вообще ни о чём не думал в те минуты, кроме одного: сколько дней осталось до октагона, и сколько ещё могу выжать из собственного тела. Вернувшись, я принял душ и почти сразу поехал обратно в зал. Харрисон встретил меня у ринга.

— Я вроде бы велел тебе отдыхать перед завтрашним боем.

— Я не устал.

Он посмотрел на меня, но спорить не стал. Я взял скакалку, размялся и пошёл в спарринг с одним из учеников группы — крепким парнем, который обычно неплохо держался против новичков. Двойка в голову, шаг в сторону, апперкот на входе — он оказался на настиле раньше, чем успел толком поднять руки. Я закончил его за один раунд. Следующий продержался и того меньше: я поймал его на встречном, стоило ему только раскрыться для собственной атаки. К третьему желающих в зале почти не осталось — все вдруг обнаружили неотложные дела у боксёрских мешков подальше от ринга. Кто-то демонстративно перематывал бинты, кто-то вдруг вспомнил, что не разминал плечи, а один из младших учеников и вовсе сделал вид, что ему срочно понадобилось в туалет. Харрисон в конце концов сам натянул перчатки.

— Ладно, со мной.

Он был неплох — держал дистанцию лучше многих действующих бойцов вдвое моложе себя, — но я теснил его с первых же секунд и дважды достал чистым джебом раньше, чем он успевал среагировать. На третьей минуте он попытался зайти сбоку, и я поймал его на контратаке в корпус — не в полную силу, но достаточно, чтобы он на секунду сбился с дыхания.

— Хватит, — сказал он наконец, опуская руки. — Я научил тебя всему, что знаю сам.

— И что это значит?

— Это значит, что тебе, возможно, стоит найти кого-то другого. Специалиста именно под этот уровень. Кого-то, кто дрался с такими бойцами сам, а не смотрел их бои по телевизору.

Я стянул перчатку и бросил её на канаты.

— Люк бы этого не хотел.

Он несколько секунд молча смотрел на меня, взвешивая, стоит ли продолжать спор, потом просто отвернулся и полез под ринг за аптечкой. Разговор на этом сам собой закончился. Оставшуюся часть дня я потратил на железо и беговую дорожку — тянул, толкал, бежал, пока цифры на табло не переставали иметь значение. К вечеру я почти забыл, что где-то за пределами этого зала вообще существует другая жизнь.

Именно тогда вспомнил про игру Амелии. Она играла сегодня — против «Кингс», важный матч перед плей-офф. Я быстро собрался, наскоро перекусил протеиновым батончиком прямо в машине и поехал в зал, впервые за две недели решив хоть на пару часов отвлечься от одной клетки ради другой площадки. Купил билет прямо у входа, без брони, — сел в верхнем секторе, откуда трибуны просматривались целиком.

Амелия

Игра шла отлично. Мы вели у «Кингс» уже двенадцать очков, и я впервые за долгое время чувствовала своё тело целиком — защита просто не успевала за мной. Один проход за другим, финты, смена ритма — всё заходило именно так, как должно было. На одной атаке я обыграла сразу двух защитников подряд простым кроссовером и отдала передачу под кольцо, даже не глядя в ту сторону. Трибуны взревели, и на секунду я позволила себе улыбнуться — впервые за неделю без единой посторонней мысли в голове.

На одном из владений я повела мяч через центр, готовясь разогнать атаку, и краем глаза зацепила в толпе фигуру с чем-то в руке. Между контактами мелькнула синяя искра. Я отчётливо услышала треск — тот самый, знакомый, короткий звук, который не спутаю ни с чем. Я тряхнула головой. Видение не исчезло. Защитница «Кингс» попыталась перехватить мяч, но я ушла от неё влево, продолжая краем глаза следить за трибунами. Фигура была там — неподвижная, тёмная, среди сотен других лиц. Мяч выскочил из-под пальцев раньше, чем я успела среагировать. Я рванула следом, пытаясь забрать его назад, — и звук раздался снова, громче, прямо у меня над ухом. Я потерялась в собственных ногах и подвернула лодыжку на ровном месте. Свисток. Боль прострелила лодыжку, стоило перенести на неё вес. Мёрфи тут же махнул на замену. Кайла подхватила меня подмышками, помогая доковылять до края площадки, а через секунду рядом уже оказался Дилан — спустился с трибун быстрее, чем я успела понять, что он вообще здесь. Кто-то из зрителей проводил его удивлённым взглядом, узнав знакомое лицо с афиш, а кто-то уже доставал телефон, чтобы снять момент.

Он подхватил меня на руки, не спрашивая разрешения.

— Я могу идти сама.

— Не неси чушь.

— Правда могу.

— Амелия.

Он произнёс моё имя так, что дальнейшие возражения потеряли всякий смысл. Я сдалась и просто обхватила его за шею, пока он нёс меня через подтрибунный коридор мимо охраны и медицинского персонала, которые расступались, даже не спрашивая пропуск. Кто-то из журналистов у выхода попытался поднять камеру, но Дилан одним взглядом отбил у него всякое желание снимать. Он донёс меня до скамейки в подтрибунном помещении и осторожно уложил, тут же опустившись на колени рядом с моей ногой. Пальцы прошлись по лодыжке аккуратно, методично — сначала кость, потом связки сбоку, потом свод стопы.

— Больно здесь?

— Терпимо.

— А здесь?

— Чуть сильнее.

— Пошевели пальцами.

Я послушно пошевелила. Он удовлетворённо кивнул своим мыслям — методичный осмотр закончился, и результат его устраивал.

— Ничего серьёзного, — он потянулся за пакетом льда, который кто-то из персонала уже принёс без просьбы, и приложил к щиколотке. — Отёк небольшой, кость не задета. Дня три поберечь, потом можно потихоньку возвращаться. Что случилось там, на площадке? Я долго молчала, глядя в стену напротив.

— Я снова его видела.

— Кого?

— Генри. — Голос предательски дрогнул на середине слова. — Это происходит постоянно, Дилан. Мяч с надписью, сообщения, которые исчезают, а теперь ещё и это. Шокер, звук, всё точно как тогда. У меня, кажется, глюки.

Он взял мою ладонь обеими руками.

— Мы его найдём. Тебе не о чем переживать.

— Не о чем переживать, — я невесело усмехнулась. — Ты правда веришь в то, что сейчас сказал?

Он не ответил сразу, и это молчание сказало больше любых слов.

— Вот именно, — тихо сказала я. — Даже ты не веришь.

— Амелия, я делаю всё, что могу. Отец удвоил охрану у твоего дома, у зала теперь дежурит человек на парковке, я звоню ему каждый день узнать, нет ли новостей.

— Знаю, но этого мало. Не потому, что ты плохо стараешься, — просто одному человеку не под силу быть везде одновременно. А я устала чувствовать себя тем, кого нужно охранять, а не тем, кто может защититься сам.

Я посмотрела на него в упор.

— Дилан.

— Что?

Я посмотрела на него в упор.

— Научи меня драться.

Он замер, всё ещё держа лёд у моей лодыжки. Несколько секунд просто смотрел на меня, проверяя, не сказала ли я это в шутку. На лице читалось сразу две вещи — гордость и страх перед тем, что это решение может означать на практике.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Он придвинулся ближе и на несколько секунд просто прижался лбом к моему лбу, ничего не говоря. Где-то за стеной подтрибунного помещения зрители всё ещё гудели в ожидании продолжения матча, но здесь, в этой маленькой комнате, существовали только мы двое и лёд, потихоньку тающий на моей лодыжке.

Глава 12

Амелия

— Не могу, — сказал Дилан, и в голосе у него звучало что-то похожее на настоящий стыд. — Тебе нужны постоянные спарринг-партнёры и практика. А я не смогу с тобой драться в полную силу. Даже пытаться не буду.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда рука пойдёт в твою сторону, я буду думать не о технике, а о том, как бы случайно не попасть.

— Я не сахарная, Дилан.

— Знаю. Но с тобой я не смогу быть тренером. Только парнем, который боится тебя задеть.

— Тогда кто?

—Есть один человек, который точно не будет тебя жалеть.

Я хотела возразить, но по его лицу было понятно — спорить бесполезно. За последние недели он и так соглашался далеко не на всё, что я просила, и раз уж согласился помочь — значит, продумал это заранее.

— Ладно, — сказал он после паузы. — У меня есть идея.

— Какая?

— Увидишь завтра.

На следующий день я подъехала к особняку Блэйков и прошла в тренировочный зал позади главного дома. Просторное помещение с рингом посередине, боксёрскими мешками вдоль одной стены и стойкой с гантелями вдоль другой — больше похоже на профессиональный клуб, чем на домашний спортзал. На стенах висели фотографии в рамках: какие-то старые боксёрские афиши, групповые снимки мужчин в костюмах, один явно постановочный кадр с Эдвардом в более молодом возрасте, стоящим у ринга с поясом чемпиона в руках. Я отвела взгляд быстро — не хотелось, чтобы кто-то заметил моё любопытство. Внутри работали несколько телохранителей — кто-то на мешках, кто-то в паре на ковре отрабатывал броски, — а у дальней стены, спиной ко мне, бил по груше Эдвард.

Торс у него был испещрён шрамами — старыми, побелевшими, вперемешку с рельефом, который явно не был подарком природы. Несколько отметин напоминали следы от ножевых порезов, ещё одна — длинная, через всё левое плечо — выглядела как след от чего-то более серьёзного, возможно, огнестрельного. На предплечье виднелась вытатуированная надпись на латыни, слишком выцветшая, чтобы разобрать буквы с того расстояния, на котором я стояла. Каждый удар отправлял тяжёлую грушу в сторону так, что цепь наверху натягивалась и коротко звенела. Я не разбиралась в технике настолько, чтобы оценить детали, но одно было очевидно даже со стороны: удар у него поставлен так, что мало кто способен его выдержать. Он остановился, придержал грушу ладонью, чтобы та перестала раскачиваться, и обернулся.

— Амелия, Дилан на пробежке.

— А когда вернётся?

— Тебе не о чём переживать, — он снял перчатки, палец за пальцем, и потянулся за полотенцем, висевшим на канатах. — Он мне всё рассказал. Твой тренер скоро подойдёт.

— Тренер?

Один из телохранителей у мешков покосился на нас, но тут же вернулся к своей работе — видимо, привык не вмешиваться в разговоры хозяина. Другой, пониже ростом, продолжал методично отрабатывать серию ударов на дальнем мешке, не поднимая взгляда ни разу за всё время нашего разговора. Я замялась, не зная, стоит ли произносить это вслух, но всё же спросила:

— Удивлена, что вы так спокойно ко мне относитесь. После всего, что было между нашими семьями.

— Я отпустил эту историю, — он вытер лицо полотенцем и повесил его на шею. — На месте твоего отца я, вероятно, поступил бы точно так же.

— Серьёзно?

— Деньги дурманят голову только на свободе. В тюрьме быстро понимаешь, насколько они на самом деле мало значат — и насколько дорога семья, пока она у тебя ещё есть. — Он повесил полотенце на плечо и облокотился на канаты ринга. — Я больше не пытаюсь захватить весь город. У меня лучшее охранное агентство в Риверфолле, и мне этого более чем достаточно.

— Не скучаете по прежней жизни? По власти?

—Власть, за которую платишь семьёй, — не власть, а просто очень дорогая иллюзия. Я слишком поздно это понял.

— А Дилан знает, что вы так изменились?

— Дилан видит только то, что я делал раньше. Ему потребуется время, чтобы поверить в остальное. Я не тороплю его. — Он на секунду замолчал, разглядывая свои костяшки. — Знаешь, что самое обидное в тюрьме? Не отсутствие свободы. Ты понимаешь, сколько всего упустил, только когда выходишь и видишь, каким взрослым стал твой сын без тебя.

— Наверное, тяжело было наблюдать за этим со стороны.

— Тяжелее было не наблюдать вообще. Первые годы мне даже писем не разрешали получать регулярно. Я узнавал о его жизни обрывками, через людей, которым доверял.

Дверь зала хлопнула, и внутрь влетела Ева, всё ещё в кроссовках для бега, с плеером на поясе и наушником в одном ухе.

— О, решили поиграть в хорошего папочку?

Габриэль, стоявший неподалёку с полотенцем в руках, коротко и без замаха отвесил ей подзатыльник — не сильный, но звонкий, — и тут же повернулся к Эдварду.

— Прошу прощения. Она не хотела ничего плохого.

— Ничего страшного, — Эдвард даже не изменился в лице. Потом перевёл взгляд на Еву, которая всё ещё потирала затылок. — Считаешь меня плохим отцом?

—Просто показалось забавным, что вы вдруг разговорились с дочерью Ричарда Холлоуэя как со старой знакомой.

Ева на секунду сжалась — не физически, просто стало заметно, как под его взглядом у неё пропадает всё желание шутить дальше. Габриэль позади неё чуть подался вперёд, готовый вмешаться, если разговор свернёт не туда, но промолчал. Мне это не понравилось. Возможно, потому что до сих пор слишком свежи были собственные синяки от чужой власти над моей жизнью — не физические, а те, что оставляют люди, привыкшие решать за других.

— Хороший отец не бьёт своего ребёнка по лицу, — сказала я, прежде чем успела подумать, уместно ли это здесь говорить вслух.

Эдвард развернулся ко мне медленно, с явным интересом — так смотрят на человека, от которого не ждали подобной прямоты. Габриэль за его спиной напрягся, но промолчал. Ева удивлённо приподняла брови, явно не рассчитывая на защиту с моей стороны.

— Разумное замечание. — Он на секунду задержал на мне взгляд, явно оценивая, стоит ли продолжать разговор в эту сторону. — Но я ни о чём не жалею. Мой сын вырос сильным. Способным постоять и за себя, и за свою семью. А это в итоге единственное, что имеет значение.

— Даже если способ, которым вы этого добились, был так себе?

— Лёгкие методы редко воспитывают людей, способных выжить в этом городе. Спроси у своего отца, каким способом растил тебя он. Готов поспорить, тоже не самым мягким.

Мне нечего было на это ответить. Отец действительно никогда не относился ко мне как к хрупкой вещи, которую нужно оберегать от любого дуновения ветра, — но между этим и рукоприкладством была огромная разница, о которой я решила не заводить разговор именно сейчас. Он забрал полотенце и пошёл к выходу, бросив через плечо:

— Можете приступать. И, Ева, — он остановился в дверях, — не переусердствуй в первый день. Мне не нужен судебный иск от Ричарда Холлоуэя.

— Постараюсь, — она даже не обернулась в его сторону.

Габриэль вышел следом за Эдвардом, бросив на дочь последний предупреждающий взгляд, прежде чем закрыть за собой дверь. Я посмотрела на Еву.

— Ты мой тренер?

— С этой минуты, — она стянула кофту, оставшись в спортивном топе, весь торс уже блестел от пота после утренней пробежки, — обращайся ко мне только «тренер». Фамильярности не потерплю. Ни на ринге, ни вне его.

— Ясно, тренер, — не удержалась я от усмешки.

— Улыбочки тоже прибереги.

Она бросила мне перчатки и первой поднялась на ринг, разминая плечи короткими резкими движениями.

— Начнём с азов. Покажи, что умеешь.

Я неловко ударила её в подставленную ладонь — угол запястья съехал, вес остался на задней ноге, совсем не так, как показывал Дилан пару раз до этого дома. Ева посмотрела на меня почти с жалостью.

— Дилан вообще тебя ничему не учил?

— Не было повода.

— Ну, теперь есть. Встань боком, не фронтально — ты не на подиуме перед камерами. Вес распредели поровну между ног, колени чуть согнуты. Удар идёт от бедра, а не от плеча, иначе выдохнешься за первый же раунд.

Я попробовала снова, стараясь запомнить каждую деталь одновременно — угол стопы, положение подбородка, куда смотрит локоть. Получилось чуть лучше, но всё равно неуклюже.

— Уже что-то, — коротко бросила Ева. — Теперь ещё раз.

Мы повторили движение ещё раз десять подряд — каждый раз она поправляла что-то новое, пока наконец не осталась довольна хотя бы механикой удара, даже если силы в нём пока было немного.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Теперь то же самое, но в движении. Начинаем спарринг.

Она ударила меня в голову — не в полную силу, но достаточно, чтобы я оказалась на настиле раньше, чем поняла, что произошло. В ушах зазвенело, перед глазами на секунду поплыло. Где-то в стороне охнул один из телохранителей, наблюдавших за нашим рингом со скамейки.

— Какого чёрта?!

— Дилан попросил научить его девушку самообороне, — Ева невозмутимо протянула мне руку, помогая подняться. — Я не собираюсь делать тебе поблажки только потому, что вы встречаетесь.

— Забота у тебя специфическая.

— Работает лучше, чем ласковые слова. Вставай, продолжаем.

Следующие полчаса прошли примерно одинаково: я пыталась держать стойку, Ева находила брешь и била — не всегда сильно, но каждый раз в новое место, методично перебирая варианты моей защиты один за другим. К середине тренировки я начала хотя бы уклоняться от части ударов, а не просто стоять и получать.

— Уже лучше, — признала она после одного удачного блока. — Продолжай в том же духе, и через месяц перестанешь быть мешком для битья.

— Приятно слышать.

— Не расслабляйся. Это был единственный комплимент на сегодня.

Она била меня до полудня. Без пауз, без снисхождения, без единого доброго слова — только короткие поправки между раундами: «ниже локоть», «не закрывай глаза перед ударом», «блок, а не отворот», «встань ровнее, ты не на подиуме», «руки у лица, а не у пояса». К концу тренировки я едва держалась на ногах, футболка промокла насквозь, а на лице расцветал внушительный набор синяков — под левым глазом, на скуле, на подбородке. Когда Ева наконец объявила конец тренировки, я сползла на пол ринга и осталась сидеть там несколько минут, приходя в себя. Она присела рядом на корточки и протянула бутылку воды.

— Пей, обезвоживание сейчас точно ни к чему.

— Спасибо, — я жадно глотнула. — Ты всегда такая жёсткая с новичками?

— Только с теми, кому действительно нужно научиться быстро. У тебя нет роскоши растягивать это на год.

— Из-за Генри.

— Из-за Генри, — она кивнула без всякой мягкости в голосе. — Пока его не найдут, тебе нужно уметь постоять за себя хотя бы минуту. Одну минуту, за которую подоспеет помощь.

Вечером я села в машину и поехала домой, чувствуя себя одновременно избитой и странно довольной собой. Радио играло что-то незнакомое, и я даже не потянулась выключить — просто ехала, разглядывая собственное отражение в зеркале заднего вида на каждом светофоре. Впервые за несколько месяцев я чувствовала себя не жертвой обстоятельств, а человеком, который наконец что-то делает вместо того, чтобы просто бояться. Телефон коротко завибрировал на пассажирском сиденье. Дилан.

«Как первая тренировка?»

«Жива.».

«Ева жёсткая?»

«Ты вообще не предупредил, насколько».

«Если бы предупредил, ты бы не поехала».

Я невольно улыбнулась экрану, несмотря на то что каждая мышца лица отзывалась тупой болью при этом движении.

«Увидимся вечером на бое. Постараюсь выглядеть презентабельно к тому времени».

«Ты прекрасна в любом состоянии. Даже избитая дочерью Габриэля».

«Не смешно, Дилан».

Отец встретил меня в холле и застыл, увидев моё лицо.

— Что это у тебя?

— Записалась на уроки самообороны.

— Где именно? — он уже потянулся за телефоном. — Я найду этого тренера и разберусь.

— Пап, не надо никуда звонить. Это была не случайность, я специально пришла туда за этим.

— Где, Амелия?

— В доме Блэйков.

Он на секунду замер, телефон так и остался у него в руке, не разблокированный.

— Это Дилан тебя так?

— Нет. Дочь Габриэля. Она жила в европе, была там местной чемпионкой по смешанным единоборствам.

— И ты решила, что лучший способ научиться защищаться — это позволить профессиональному бойцу бить тебя по лицу без всякой защиты?

— У меня был шлем. Просто он не спасает от всего.

Отец медленно опустил телефон на консольный столик у входа.

— Почему ты не пришла ко мне? Я бы нанял тебе лучшего тренера в городе. Приватные уроки, полная защита, никаких синяков.

— Потому что мне не нужен был вежливый тренер, который будет со мной осторожничать, — сказала я. — Мне нужен был человек, который заставит меня почувствовать, каково это на самом деле. Иначе я просто выучу движения и буду думать, что готова, а окажусь не готова вообще ни к чему.

Он долго смотрел на меня, явно пытаясь найти в моих словах слабое место, за которое можно зацепиться и переубедить.

— Амелия, ты профессиональный спортсмен, — он произнёс это тем самым ровным тоном, каким обычно объяснял мне очевидные вещи. — Как ты будешь выходить на площадку с такими синяками? Журналисты же с ума сойдут.

— Разберусь, — я уже шла к лестнице. — У Дилана сегодня бой. Хочу успеть переодеться и доехать вовремя.

— Амелия.

— Пап, я в порядке.

Он не ответил, но по его лицу было понятно — этот разговор ещё далеко не закончен. Я поднялась к себе, стараясь не морщиться при каждом шаге, и достала из шкафа платье, которое надевала на бои Дилана уже трижды за последний месяц. Кажется, скоро придётся купить второе. Мама заглянула в комнату, пока я разбиралась с молнией на спине, и охнула, увидев моё лицо в зеркале.

— Господи, Амелия. Что с тобой?

— Долгая история, мам. Расскажу за ужином, если будет время.

— Отец уже рассказал в общих чертах. Ты правда думаешь, что это того стоило?

Я на секунду задумалась, глядя на собственное отражение — синяк под глазом уже начинал отдавать желтизной по краям, скула заметно припухла.

— Да, — сказала я наконец. — Правда думаю.

Она ничего не ответила, только покачала головой и вышла, оставив меня наедине с зеркалом и тем странным, непривычным чувством уверенности, которое я не собиралась ни с кем делить сегодня вечером.

Глава 13

Амелия

Дилан не поехал на пресс-конференцию — решил, что последние дни лучше провести в зале, чем перед камерами. Никаких интервью, никаких вопросов про Тиаго или про то, зачем ему вообще всё это после ухода. Я его понимала, но от этого было не легче: я слишком давно не видела, как он дерётся, и почти отвыкла от этого зрелища. За последние дни он вообще почти не звонил — только короткие сообщения поздно вечером, что-то вроде «жив, тренировка прошла нормально, люблю тебя». Я не обижалась. Знала, что перед боем такого уровня ему нужна была тишина, а не мои переживания вслух, добавляющие лишний вес к тому, что он и так тащил на себе. Я и сама была занята — тренировки с Евой отнимали столько сил, что вечерами я едва держалась на ногах, а команда готовилась к решающим играм сезона. Наверное, поэтому мы оба справлялись с расставанием легче, чем могли бы: слишком вымотанные, чтобы позволить себе ещё и скучать друг по другу в полную силу.

С боями Люка было проще. Я переживала за него, конечно, но это переживание имело понятную форму — я знала, чего бояться, и знала, что худшее уже случилось однажды. Страх притупляется, если уже пережил самый плохой сценарий и выжил. С Диланом всё было иначе, особенно теперь, после того, что произошло с Люком в той же самой клетке. Никто не мог гарантировать, что подобное не повторится, и это незнание грызло сильнее, чем любой конкретный страх.

У входа меня встретили Ева и Люк с Софи. Люк опирался на костыль — передвигаться ему давалось тяжело, каждый шаг он делал осторожно, заново привыкая к собственному телу. На нём была футболка с логотипом федерации, которую ему, судя по всему, прислали в поддержку — жест одновременно приятный и немного горький для человека, который сам больше не выйдет в клетку в ближайшие месяцы.

— Как нога? — спросила я, обнимая его аккуратно, стараясь не задеть костыль.

— Терпимо. Врачи говорят, что через пару месяцев можно будет думать о лёгких нагрузках. Про бои речи пока не идёт вообще.

— Зато он теперь наш главный эксперт по всем вопросам, — Софи легонько толкнула его локтем, явно пытаясь разрядить обстановку. — Целыми днями пересматривает записи чужих боёв.

— Кто-то же должен, — Люк пожал плечами. — Раз сам пока не могу драться, буду хотя бы разбираться в этом профессионально.

— Ну что, готовы? — спросила Ева, пока мы шли к своим местам.

— Готова, чтобы это поскорее закончилось, — честно сказала я.

— У него нет шансов, — Ева пожала плечами. — Дилан долго не дрался всерьёз.

— Спасибо за поддержку, — пробормотала я.

— Я не в поддержку играю, а в реализм. Кто-то же должен готовить тебя к худшему сценарию заранее.

Софи промолчала, только крепче обхватила себя руками. Было видно — она до сих пор не отошла от травмы Люка, и разговоры о боях давались ей тяжелее, чем она показывала.

— А ты что думаешь? — спросила я её напрямую.

— Ничего не думаю, — тихо ответила она. — Просто хочу, чтобы всё прошло без крови в этот раз. Хоть у кого-то.

— Понимаю, — я сжала её ладонь. — Тебе не обязательно было приходить, если тяжело.

— Обязательно. Люк попросил быть рядом, а после того, что случилось, я не собираюсь отказывать ему в подобных просьбах, даже когда самой хочется остаться дома.

— Он его уничтожит, — сказал Люк уверенно. — Ты просто плохо его знаешь, Ева.

— Посмотрим, — коротко ответила Ева, но по её лицу было видно — уверенности в собственном прогнозе у неё поубавилось.

В этот момент мимо прошёл Тиаго — тот самый, что ломал Люку колено, — в сопровождении двух человек из своей команды, и толкнул его плечом так сильно, что Люк едва не упал, потеряв равновесие на костыле. Ева среагировала быстрее меня, подхватив его под локоть, прежде чем он успел завалиться на пол.

— Эй, ты! — крикнула она бразильцу вслед, уже делая шаг в его сторону, кулаки сжались сами собой.

Тиаго даже не обернулся — просто продолжил идти к своему сектору, не удостоив нас даже взглядом.

— Не надо, — Люк остановил её за руку, поморщившись от резкого движения. — Серьёзно, не связывайся. Ты понятия не имеешь, на что способен Дилан, когда сосредоточен на чём-то так, как сейчас. Не порти ему настрой перед боем из-за одного мудака.

— Мне физически больно смотреть, как этот человек ходит здесь как ни в чём не бывало, — процедила Ева, всё ещё глядя вслед бразильцу.

— Мне тоже, — тихо сказал Люк.

Мы вошли в зал и заняли места. Подготовительные бои перед главным событием вечера публика смотрела вполглаза — все явно ждали одного-единственного выхода, обмениваясь короткими репликами, не отрывая взгляда от больших экранов с обратным отсчётом до основного карда. Отец сидел через несколько рядов от нас, в своей обычной ложе, и один раз поймал мой взгляд, коротко кивнув. Он ничего не сказал про Дилана и его решение вернуться — просто был здесь, как и обещал когда-то, что будет поддерживать любой мой выбор, даже если сам этого выбора не одобряет полностью. Рядом с ним сидела мама, нервно теребя браслет на запястье, — она никогда не любила подобные зрелища, но приходила каждый раз ради меня.

Дилан вышел в октагон под ту самую песню, которую посвятил мне. Зал взорвался ещё до того, как он вообще появился в проходе — видимо, слухи о причине его возвращения разошлись по всем спортивным изданиям задолго до сегодняшнего вечера. Я невольно улыбнулась, вспомнив, как он поднимал пояс юниорского чемпионата по боксу совсем ещё мальчишкой, худой и злой на весь мир. Вся та академическая жизнь принадлежала теперь совсем другой биографии, не моей. Он прошёл сквозь строй камер, ни разу не подняв руки в привычном приветственном жесте, — просто смотрел прямо перед собой, туда, где его уже ждал соперник.

— В синем углу — Лукас «Яд» Морейра, — объявил диктор, растягивая последний слог на всю арену.

Зал заревел. Часть трибуны, судя по флагам, приехала специально из Бразилии поддержать земляка. Лукас поднял руки, обходя клетку по кругу, явно наслаждаясь моментом — молодой, самоуверенный, привыкший к тому, что тень его учителя открывает ему двери, которые обычному бойцу пришлось бы пробивать годами.

— В красном — Дилан «Феникс» Блэйк.

Ответный рёв трибун прозвучал ещё громче. Дилан даже не взглянул на соперника — стоял в своём углу, опустив голову, слушая последние наставления Харрисона, который что-то быстро говорил ему на ухо, придерживая капу наготове. Дилан коснулся перчаток соперника — жест уважения, которого сам Тиаго так и не удостоил Люка перед их боем, — и бой начался. Я напряглась так, что временами закрывала глаза, не в силах смотреть.

— Неважно, как он начнёт, — заметила Ева, наклонившись ко мне и не сводя взгляда с клетки. — Важно, чем закончит.

— Просто смотрите внимательно, — тихо сказал Люк. — Скоро всё закончится.

Дилан выбросил прямой удар. Лукас нырнул под руку, пытаясь пройти в ноги для тейкдауна, но Дилан встретил его снизу локтем — жёстко, точно в челюсть. Классический приём против входа в ноги, тот самый, которому Люка так и не успели толком обучить. Лукас пошатнулся, и Дилан начал методично разбирать его на части: удары по корпусу, по бёдрам, везде, кроме лица. Он явно оттягивал финал, не желая заканчивать бой слишком рано. Он даже позволял себе издевательские жесты между сериями — прятал руки за спину, разводил их в стороны, приглашая соперника бить первым, один раз даже подмигнул в сторону нашего сектора.

— Он издевается над ним, — пробормотала я.

— Именно, — Люк довольно хмыкнул.

Один раз Лукас всё-таки поймал его хорошим боковым в район уха, и зал взревел, поверив на секунду в перелом сценария. Дилан просто мотнул головой, коротко и раздражённо, и тут же ответил лоу-киком под опорную ногу — таким жёстким, что Лукас едва не осел прямо там. Лукас пришёл в себя и бросился в атаку, но каждый удар проходил мимо — Дилан читал его движения на полсекунды раньше, чем тот успевал их начать, и уходил корпусом ещё до того, как кулак долетал до цели. Один раз Лукас попытался пройти в клинч, обхватив шею Дилана обеими руками, но тот вывернулся коротким движением плеча и наказал его коленом в бедро за саму попытку.

Комментаторы у ринга что-то возбуждённо обсуждали, но их слов было не разобрать за рёвом трибун. На большом экране показали крупный план лица Тиаго в его углу — тот сидел неподвижно, скрестив руки, и выражение на его лице постепенно менялось от снисходительного любопытства к плохо скрываемой тревоге. Ближе к середине раунда Лукас попробовал сменить тактику — начал прощупывать лоу-кики, целясь в бедро Дилана в надежде подорвать его подвижность к следующим раундам. Дилан просто переносил вес на удар, гасил его голенью и тут же отвечал двойкой в корпус, заставляя соперника пожалеть о собственной инициативе.

Когда на табло загорелась последняя минута первого раунда, что-то в Дилане переменилось. Игра закончилась. Он парировал каждую атаку и отвечал мгновенно, без пауз между сериями, прижал Лукаса к сетке октагона и обрушил на него шквал ударов, пока тот не осел на настил без сознания. Рефери остановил бой, буквально оттащив Дилана за плечи, — тот, кажется, даже не заметил свистка и продолжал бы дальше.

Их вывели в центр клетки, и Дилана объявили новым чемпионом. Диктор ещё что-то говорил про статистику раунда — количество ударов, процент точности, — но зал уже не слушал, взорвавшись овациями.

— Никогда такого не видела, — прошептала Ева рядом, всё ещё глядя на ринг широко раскрытыми глазами. —Я думала, что видела жёсткие бои, но это было что-то другое.

Люк довольно улыбался — с таким видом, точно победил сам. Я просто выдохнула — наконец-то всё закончилось.

— Говорил же, — Люк толкнул Еву локтем.

Но это было только начало. Дилан сорвал с себя пояс, едва его успели надеть, и швырнул его в сторону трибуны, где сидел Тиаго. Пояс приземлился где-то у ограждения, и никто из сотрудников федерации не рискнул сразу его поднять — все растерянно смотрели друг на друга, явно не понимая, как реагировать на подобное вживую, в прямом эфире. Дилан выхватил микрофон у диктора.

— Мне не нужен этот пояс, — сказал он в притихший зал. — Я побил его ученика. У Тиаго Альмейды остался последний бой по контракту.

По трибунам прокатился гул — часть болельщиков заревела в восторге, часть возмущённо загудела, явно посчитав жест неуважением к самому титулу. Кто-то из представителей федерации в костюме бросился было к Дилану, будто собирался его остановить, но один взгляд заставил их передумать и просто наблюдать со стороны. Тиаго поднялся, перелез через сетку в клетку и взял второй микрофон. Лицо у него оставалось спокойным, но каждое движение выдавало едва сдерживаемую ярость.

— Я не потерплю подобного унижения, — произнёс он спокойно.

Они стояли друг напротив друга посреди клетки, и между ними разгорелась битва взглядов страшнее любого удара. Дилан не моргал, не двигался — просто смотрел, и в этом взгляде было что-то, чего я никогда прежде не видела в его глазах. Тиаго первым отвёл взгляд, коротко кивнул, закрепляя договорённость без единого лишнего слова, и молча направился к выходу из клетки.

Я впервые видела, чтобы Дилан смотрел на кого-то с такой откровенной ненавистью. Даже к собственному отцу он никогда не относился с подобной холодной яростью — там всегда была хотя бы капля запутанной привязанности. Здесь не было ничего, кроме желания причинить боль.

Мы вышли на улицу сразу после пресс-подхода. Дилан всё ещё был в спортивных штанах федерации, полотенце наброшено на плечи, костяшки замотаны свежим бинтом взамен разорванных боевых обмоток.

— Ты идиот, — сказала я, беря его за руку. — Можно было объявить это как-то поскромнее. Без микрофона, без швыряния поясом на камеру перед всей страной.

— Извини , но у этого спорта свои правила, — он пожал плечами, явно считая объяснение исчерпывающим. — Титул без вызова следующему сопернику никому не интересен. Такое просто не работает.

— Мне казалось, тебе вообще плевать на зрелищность.

— Плевать, но не плевать на то, чтобы Тиаго согласился на бой немедленно, а не тянул ещё полгода с переговорами через менеджеров.

— Это было круто, — вставила Ева с неприкрытым восхищением.

— Спасибо, наверное, — Дилан слабо улыбнулся, впервые за весь вечер выглядя чуть менее напряжённым.

Люк насупился.

— А я хотел подержать пояс. Один разок. Ты знаешь, сколько я ради этого визита проковылял на костылях? Мог бы хоть отдать мне его перед тем, как швырять в чужую сторону.

Дилан коротко рассмеялся — впервые за вечер по-настоящему, без той напряжённой злости, что весь бой держала его лицо неподвижным.

— Как только заживёт твоё колено, ты сам заберёшь этот пояс.

Люк ничего не ответил — просто улыбнулся так широко, что даже боль в ноге, кажется, на секунду отступила куда-то на второй план.

Глава 14

Дилан

Звонок разбудил меня раньше будильника. Незнакомый номер, но с кодом федерации — я узнал его по одним только первым цифрам, столько раз пересматривал контракты за последний год.

— Блэйк, — голос на другом конце звучал взвинченно, почти счастливо. — Ты хоть представляешь, что вчера натворил?

— Выиграл бой.

— Ты собрал абсолютный рекорд просмотров за первые двенадцать часов. Вызов, битва взглядов — это разлетелось везде, даже в новостях, которые вообще не про спорт. Три федеральных канала уже звонили с запросом на интервью, один даже предлагал прямой эфир на утреннем шоу. Мы уже договариваемся о площадке на осень. И готовим тебе предложение по гонорару, от которого у большинства бойцов случился бы инфаркт.

— Отправьте деньги на благотворительность, — сказал я, садясь на кровати и потирая лицо ладонью.

На другом конце на секунду замолчали.

— Прости, что?

— Мне не нужны лишние деньги. Организуйте бой с Тиаго, назначьте любую дату — я приду. А гонорар пусть уйдёт куда-нибудь с пользой. Детская онкология, ветеранские фонды, что угодно. Мне всё равно, лишь бы он оказался в клетке напротив меня.

— Ты понимаешь, что это довольно необычная просьба? Обычно бойцы дерутся именно за эти цифры.

— Понимаю, но именно так и сделайте. И пришлите договор на подпись как можно быстрее, пока кто-нибудь наверху не передумал.

— Как скажешь, чемпион. Кстати, поздравляю ещё раз с победой. То, что ты устроил вчера с поясом, — это уже легенда федерации, обсуждают на всех форумах.

— Спасибо, — коротко ответил я, не особенно вслушиваясь.

Он повесил трубку первым, всё ещё что-то восторженно бормоча помощнику на заднем плане. Повесив трубку, я ещё немного полежал, разглядывая потолок и пытаясь вспомнить, когда в последний раз спал больше шести часов подряд. Получалось не очень. Последние недели слились в одну размытую полосу: тренировка, еда на бегу, короткий сон, снова тренировка. Тело держалось на чистом упрямстве и таблетках магния, которые Харрисон заставлял меня пить каждое утро.

Потом всё-таки поднялся и поехал в зал — телу требовалась разминка, а голове требовалось не думать какое-то время. По дороге проверил телефон: сообщение от Амелии, спрашивающее, как я себя чувствую после вчерашнего вечера. Я ответил коротко — «отлично, скучаю» — и отложил телефон, прежде чем совесть успела напомнить, что «отлично» было не совсем правдой.

Харрисона в зале не оказалось — у него был выходной, редкость за последние недели, — и я невольно порадовался этому, хотя тут же одёрнул себя за эту мысль. Отец уже был там, разминая плечи у зеркала. При виде меня он не удивился — видимо, ждал именно в это время.

— Ты вообще выходишь отсюда? — спросил я, скидывая куртку на скамейку. — По-моему, ты живёшь в этом зале больше, чем в доме.

— Как я могу выйти отсюда, когда в моём собственном доме живёт чемпион NFC? Мне нужно поддерживать форму. Иначе однажды проснусь и обнаружу, что главой семьи стал кто-то другой.

— Расслабься. Если бы я хотел, давно бы уже побил тебя окончательно.

— Да ну? — он приподнял бровь, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на азарт. — Тогда покажи. Хочу проверить, что изменилось с прошлого раза.

Я стянул футболку и полез между канатами, чувствуя, как усталость последних недель отступает куда-то на второй план — тело помнило этот ритуал слишком хорошо, чтобы отказаться. Один из телохранителей у стены заметил происходящее и тихо позвал ещё пару человек — вокруг ринга собралось небольшое зрительское кольцо, все прекрасно понимали, что подобные спарринги между Блэйками случаются нечасто и стоят того, чтобы отвлечься от собственных тренировок. Кто-то даже достал телефон, но один взгляд отца заставил его убрать камеру обратно в карман.

Мы разошлись по углам, коротко кивнули друг другу и сошлись в центре. Первую минуту я держал его на дистанции джебами, не подпуская ближе. Отец пытался зайти сбоку, менял углы, но каждый раз натыкался на прямой в открывающийся сектор. Реакция у него оставалась хорошей для его возраста, но недостаточно хорошей против человека на пике формы. Я поймал его хорошим боковым в скулу — кожа над бровью тут же лопнула, тонкая струйка крови поползла вниз к глазу.

— Неплохо, — он вытер кровь тыльной стороной перчатки, ничуть не сбавляя азарта в голосе. — Давно так не пропускал.

— Может, хватит на сегодня?

— Даже не думай.

Он изменил тактику резко, без предупреждения — присел и рванул в ноги. Я не успел среагировать вовремя: он поймал меня за бедро, оторвал от настила и уложил на спину одним слитным движением, которое, судя по чистоте исполнения, отрабатывал десятилетиями. В следующую секунду он уже перехватывал мою руку, заводя её в кимуру — знакомый по десяткам прошлых спаррингов захват, который он отрабатывал на мне с самого детства, ещё когда моя рука была вдвое тоньше и захват заканчивался почти мгновенно. Не в этот раз. Я вывернулся раньше, чем захват успел зафиксироваться до конца, — согнул руку в локте, развернул корпус вслед за плечом и выскользнул, поднимаясь на ноги быстрее, чем он успел перестроиться под новую позицию. Ответил парой ударов в корпус, заставив его отступить к канатам, и добавил третий — точно под рёбра, туда, где защита обычно слабее всего у бойцов, привыкших держать руки высоко.

Отец только рассмеялся — громко, с кровью на подбородке, — и тут же ответил низким лоу-киком, целясь под опорную ногу. Удар получился резкий, поставленный годами практики ещё до его заключения, — тот самый, которым он когда-то вырубал соперников на подпольных боях, о которых я знал только по обрывочным рассказам людей из его прошлой жизни. Я привычно опустил локоть, чтобы принять удар на кость, — так делал сотни раз за последние месяцы, доводя блок до полного автоматизма. Харрисон сам меня этому учил: гасить лоу-кик костью, а не мясом голени, чтобы противник в следующий раз думал дважды перед атакой.

Что-то внутри предплечья хрустнуло — сухо, коротко, отдалось острой болью до самого плеча. Звук был такой, что даже отец на мгновение замер посреди движения. Нога подкосилась сама собой, и я осел на настил, зажимая руку у груди, чувствуя, как каждый удар пульса отдаётся новой волной боли. Перед глазами на секунду потемнело, и я усилием воли заставил себя не закрывать их полностью — только бы не потерять сознание перед собственным отцом и полудюжиной телохранителей.

— Дилан?

Отец мгновенно перестал улыбаться. Опустился рядом на колено, осторожно взял мою руку за запястье, стараясь не давить на предплечье. Кто-то из зрителей у ринга уже бежал за аптечкой, кто-то другой громко кричал в телефон, вызывая машину.

— Что случилось?

— Кажется, треснула кость.

Он окинул руку быстрым, но внимательным взглядом — там, где обычно ровная линия предплечья, теперь виднелась едва заметная неровность прямо под кожей.

— Не двигай ей больше. Совсем.

Он не стал тратить время на вопросы — рявкнул кому-то из охраны у входа подогнать машину прямо к дверям зала, подхватил меня под руку и повёл к выходу, почти не давая опереться на повреждённую конечность. Кто-то из телохранителей придержал для нас дверь, кто-то другой уже держал наготове бутылку воды, которую я даже не заметил, кто предложил.

Всю дорогу до больницы он молчал, вцепившись в руль обеими руками так, что побелели костяшки, — я впервые видел его настолько сосредоточенным на дороге, без единого лишнего слова или взгляда в мою сторону. Только один раз он нарушил тишину.

— Держись, уже почти приехали.

— Я в порядке.

— Не ври мне сейчас, Дилан. Не в этот раз.

Я промолчал, потому что возразить было нечем — рука пульсировала так, что говорить связно получалось с трудом. В приёмном покое нас приняли почти сразу — видимо, фамилия сыграла свою роль в скорости обслуживания. Медсестра проводила меня на снимок, отец остался ждать в коридоре, всё ещё с кровью на брови, которую так никто и не обработал. Через тонкую стену рентген-кабинета я слышал, как он что-то резко выговаривает по телефону — судя по интонации, кому-то из охраны, кто, видимо, не сразу понял серьёзность ситуации. Дежурный врач долго изучал снимок, прежде чем повернуться к нам.

— Трещина в локтевой кости предплечья. Классическая травма от блока ноги — рука приняла удар вместо того, чтобы его погасить, и не выдержала.

— Причина? — спросил отец.

— Скорее всего, накопленная усталость кости. Такое случается при длительных перегрузках без достаточного восстановления — организм не успевает укреплять структуру между тренировками, и рано или поздно происходит срыв. Проще говоря — перетренированность. Судя по общему состоянию мышц и суставов, вы тренировались практически без выходных последние два месяца, я прав?

— Что-то около того.

Врач неодобрительно покачал головой, делая пометку в карте.

— Обычно я вижу такие травмы у марафонцев и военных на интенсивных сборах, реже — у бойцов перед титульными боями, когда те перегибают с подготовкой из страха оказаться недостаточно готовым. Ирония в том, что именно перебор с подготовкой и создаёт риск, от которого вы пытаетесь себя обезопасить.

— Спасибо за лекцию, — я старался не звучать резко, но получалось не очень.

— Что это значит для боя? — я старался говорить ровно, хотя рука пульсировала болью при каждом слове.

— Это значит, что вам нужно сняться с боя. Минимум шесть недель в гипсе, потом реабилитация под контролем специалиста. Выходить в клетку с такой травмой — это риск полного перелома при первом же серьёзном ударе по этой руке, а перелом такого типа может не срастись правильно вообще без операции.

— Нет, — сказал я сразу же.

Врач непонимающе посмотрел на меня.

— Простите?

— Я не снимаюсь с боя.

— Мистер Блэйк, это неразумно с медицинской точки зрения. Я понимаю, что для вас поставлено на кону, но здоровье конечности — не тот риск, которым можно жонглировать ради одного вечера в клетке.

— Мне всё равно.

— А если рука сломается полностью прямо во время боя? Вы понимаете, что это будет означать для дальнейшей карьеры?

— Я разберусь с этим, когда придёт время. Сейчас мне нужно, чтобы вы просто зафиксировали её как можно надёжнее и дали что-нибудь снять острую боль на ближайшие недели.

Врач посмотрел на отца в поисках хоть какой-то поддержки в этом споре, но тот только пожал плечами.

— Он взрослый человек. Я давно перестал указывать ему, что делать с собственным телом.

Отец молча наблюдал за этим разговором, скрестив руки на груди, с всё ещё кровоточащей бровью, которую никто пока не удосужился обработать. Врач раздражённо покачал головой, но спорить дальше не стал — видимо, понял по нашим лицам, что это бесполезно.

— Хотя бы дайте зафиксировать руку правильно, — сказал он вместо этого. — И подберу вам обезболивающее, которое не повлияет на допинг-тест федерации. Дальше решайте сами, я вас предупредил.

— Спасибо.

Он вышел из палаты за материалами для гипса, оставив нас вдвоём. Я повернулся к отцу.

— Пообещай, что никому не скажешь.

Он долго смотрел на меня, явно взвешивая, стоит ли спорить.

— Даже Амелии?

— Особенно Амелии.

— Она рано или поздно заметит гипс, Дилан. Это не то, что можно спрятать под длинным рукавом на шесть недель.

— К тому времени я что-нибудь придумаю. Просто дай мне время.

Несколько секунд он молчал, разглядывая меня с тем выражением, которое я так и не научился до конца расшифровывать за эти месяцы — что-то среднее между тревогой и уважением к моему упрямству.

Глава 15

Амелия

— У тебя правда неплохо получается, — Ева отступила на шаг, оценивая мою стойку после очередной серии на лапах. Пот стекал у неё по вискам, но дыхание оставалось ровным — сказывались годы профессиональной подготовки. — Не задумывалась о карьере в ММА? Было бы забавно, если бы вы с Диланом оба ходили с чемпионскими поясами. Представь заголовки: «Семья Блэйк-Холлоуэй держит два титула одновременно».

— Меня интересует только баскетбол, — я поправила бинты на костяшках, после серии прямых. Плечи гудели от усталости, а рубашка промокла насквозь. — Этому я учусь из необходимости, не из любви к процессу.

— Жаль, у тебя есть задатки. Быстрая реакция, хорошая работа ног — редкое сочетание для новичка. Обычно у баскетболистов проблемы с дистанцией, они слишком привыкли к открытому пространству площадки.

—Мне и одного вида спорта хватает с головой, тем более такого требовательного, как профессиональный баскетбол.

Дверь зала хлопнула, и вошёл Дилан — уже переодетый после собственной тренировки, с полотенцем на шее и мокрыми от душа волосами.

— Значит, всё-таки есть хоть что-то, к чему у тебя есть талант кроме баскетбола, — сказал он вместо приветствия, окидывая взглядом наши перчатки и защитные жилеты.

— Прости? — я вытерла пот со лба тыльной стороной перчатки.

— Помнишь, мы ходили в караоке?

— Когда ты сказал, что мне медведь на ухо наступил.

— Не совсем так, — он усмехнулся, прислонившись к канатам ринга. — Я сказал, что лучше бы несколько часов слушал скрип мела по доске, чем это.

— Ну ты тоже не перебарщивай, — я шутливо толкнула его в плечо здоровой рукой. — Я вообще-то теперь могу тебе навалять. Спроси у Евы, как быстро я прогрессирую.

Он рассмеялся и притянул меня к себе, коротко поцеловав, не обращая внимания на пот и запах зала вокруг. Ева демонстративно кашлянула, скрестив руки на груди.

— Вообще-то у нас здесь тренировка, если кто забыл.

— Всё понял, — Дилан поднял руки, отступая с притворно виноватым видом. — Не уходи никуда, — добавил он мне, задержавшись в дверях. — Хочу прогуляться с тобой в парке через час. Есть кое-что, о чём хочу поговорить.

— Звучит зловеще.

— Ничего зловещего, обещаю.

Он ушёл, а Ева тут же вернула меня к работе на лапах, не тратя времени на сантименты.

— Так, хватит отвлекаться на своего парня. Ещё три серии, и на сегодня закончим.

Мы встретились ровно через час у главного входа. Он уже ждал меня там, прислонившись к фонарному столбу, в свежей рубашке — успел заехать домой переодеться. Он взял меня за руку, и мы медленно пошли по центральной аллее, никуда не торопясь. Вечернее солнце пробивалось сквозь листву, а воздух пах свежескошенной травой — редкий момент, когда весь остальной город переставал иметь значение.

— Как ты вообще? — спросила я. — С таким количеством тренировок хоть высыпаешься?

— Более-менее. Сегодня решил дать себе выходной от зала. Харрисон, кажется, был даже рад — говорит, что я его самого загонял этими спаррингами. Даже отец пару раз намекал, что пора сбавить темп, а он последний человек, который стал бы жалеть кого-то из-за усталости.

— Хорошо. Я волнуюсь. Ты выглядишь уставшим последние недели, круги под глазами появились.

— Не стоит, — он на секунду сжал мою ладонь крепче. — Я в порядке, правда.

— Знаю это чувство, — я невольно улыбнулась. — У самой сейчас плотный график между командой и тренировками с Евой. Иногда кажется, что сплю урывками между делами.

— Хочешь прокатиться на колесе обозрения? — он кивнул в сторону силуэта конструкции, выглядывающего из-за деревьев в конце аллеи.

— С удовольствием.

Кабинка поднималась медленно, поскрипывая на поворотах, и с каждым метром город внизу становился всё более плоским и незначительным — крыши домов сливались в единый узор, а шум улиц отдалялся до едва различимого гула. Когда мы достигли верхней точки, я невольно прижалась к его плечу — высота всегда действовала на меня сильнее, чем хотелось признавать вслух, особенно в такой шаткой конструкции, покачивающейся от ветра.

— Не бойся, — Дилан обнял меня за плечи. — Я держу.

— Я не боюсь. Просто предпочитаю землю под ногами.

— Логичное предпочтение для баскетболистки.

Я толкнула его локтем, но осталась сидеть прижавшись, наблюдая, как гаснут последние краски заката над рекой — сначала золото, потом розовое, потом глубокий синий, растекающийся по всему небу. Внизу один за другим зажигались фонари вдоль набережной, постепенно очерчивая контуры города огнями.

— Красиво, — тихо сказала я.

— Здесь всегда красиво.

— Задумывался вообще о будущем? — спросила я, глядя на раскинувшийся внизу Риверфолл.

— Конечно, — он помолчал, разглядывая горизонт. — Хочу свалить отсюда как можно дальше. Все эти тайны, интриги, вечная борьба за власть — я устал от этого города до предела. Иногда просыпаюсь и думаю, что было бы, живи я где-нибудь, где никто не знает фамилию Блэйк.

— Куда бы поехал?

— Не знаю точно. Куда-нибудь, где океан, а не река.

— Романтично.

— Ты бы поехала со мной?

— Понимаю тебя, — я кивнула. — Поэтому и сама подумываю уйти из «Фоксес», перейти в другую команду. Куда-нибудь подальше отсюда, где на меня будут смотреть как на игрока, а не как на дочь Ричарда Холлоуэя.

— А как же друзья, семья?

— Буду навещать во время гостевых игр против «Фоксес». Не насовсем же прощаться. К тому же телефон никто не отменял.

— Было бы неплохо, — сказал он, задумчиво глядя на панораму города внизу, туда, где угадывались очертания особняка его отца среди деревьев.

— Все Блэйки такие немногословные, — поддела я его, заметив, как он ушёл в свои мысли.

— Ты тоже однажды станешь Блэйк.

Я почувствовала, как щёки заливает краска, и спрятала лицо у него на плече, не зная, что на это ответить. Сердце колотилось совсем не от высоты кабинки.

Когда мы спустились, воздух показался неожиданно прохладным после закрытой кабинки. Я заметила пруд неподалёку — с утками, скользящими по тёмной воде, отражающей последние отблески заката. У киоска рядом продавали корм в маленьких бумажных пакетиках, а несколько семей с детьми уже стояли у воды, бросая крошки. Дорожка вокруг пруда была обсажена невысокими кустами, за которыми начиналась более тёмная, безлюдная часть парка — там, где фонари стояли реже, а скамейки пустовали.

— Куплю немного, — сказала я, направляясь к прилавку.

— Возьми и мне пакетик, — Дилан достал кошелёк. —

Продавец, пожилая женщина с добрым лицом, протянула нам два пакетика и пожелала хорошего вечера, добавив что-то про то, какая мы красивая пара — обычная любезность, которую она наверняка повторяла десяткам посетителей за день. Я разорвала свой пакетик, чувствуя, как шершавая бумага царапает пальцы, и подошла к самому краю воды, где трава переходила в мокрый песок. Дилан остался стоять слева от меня, разговаривая по телефону с кем-то из федерации — что-то про расписание пресс-мероприятий перед боем, судя по обрывкам фраз про «взвешивание» и «медиа-день». Я бросила первую горсть корма, и утки тут же засуетились, сбиваясь в плотную стайку, толкаясь друг с другом за лучшие куски. Одна особенно наглая утка вылезла прямо на берег, требовательно клюнув меня за ботинок.

— Эй, полегче, — рассмеялась я, бросая ей отдельную горсть.

Именно тогда я почувствовала — кто-то приближается сзади. Не звук шагов, скорее какое-то смещение воздуха, ощущение чужого присутствия слишком близко за спиной, которое я научилась распознавать за последние месяцы кошмаров. Тело среагировало раньше, чем разум успел хоть что-то обдумать. Я развернулась резко, на автомате, вкладывая в разворот весь вес, — и увидела фигуру в капюшоне и очках, стоящую всего в паре шагов, слишком близко для случайного прохожего, идущего мимо по своим делам. Дальше я почти не помню себя целиком — только отдельные вспышки. Первый удар пришёлся в челюсть, кулак прошёл именно так, как учила Ева, — от бедра, а не от плеча, с полным разворотом корпуса. Человек пошатнулся, и второй удар свалил его на землю. А дальше я уже не могла остановиться: ноги сами продолжали бить, снова и снова, каждый раз, когда он пытался закрыться руками, каждый раз с тем же слепым ужасом, который копился во мне неделями и наконец нашёл выход. Где-то на периферии сознания я слышала собственное дыхание, тяжёлое и рваное, но остановиться не могла — тело действовало само, без всякого участия разума.

— Амелия!

Голос Дилана доносился глухо и отдалённо, приглушённый собственным пульсом в ушах. Он схватил меня за плечи, пытаясь оттащить, но я вырывалась, продолжая целиться ногой в скорчившееся тело у моих ног. Кто-то из семей у пруда закричал, дети заплакали, кто-то уже снимал происходящее на телефон. Человек на земле наконец поднял голову. Всё лицо у него было в крови, разбитые очки валялись рядом в траве, одно стекло треснуло пополам. Это был не Генри. Обычный мужчина, наверное, лет тридцати, в самой обыкновенной толстовке, какие носят тысячи людей в этом городе. С окровавленным носом и совершенно растерянным, испуганным взглядом человека, который просто шёл мимо пруда и не сделал ничего, чтобы заслужить подобное. Он дрожащими руками достал телефон и начал набирать номер, отползая на безопасное расстояние.

— Полиция? Меня только что избила какая-то сумасшедшая на набережной у пруда... Да, нужна скорая тоже, кажется, у меня сломан нос...

Я стояла неподвижно, глядя на собственные костяшки, разбитые в кровь. Внутри было пусто — то самое пугающее спокойствие после того, как ярость выгорает полностью, не оставляя ничего взамен, кроме холодной ясности произошедшего. Дилан бросился к пострадавшему, доставая бумажник на ходу.

— Послушайте, мы можем всё уладить прямо сейчас, без полиции. Назовите сумму, любую разумную сумму. Оплатим лечение, компенсацию за моральный ущерб, всё, что скажете.

— Уберите от меня свои деньги, — мужчина попятился, всё ещё держа телефон у уха, глядя на Дилана с не меньшим ужасом, чем несколько секунд назад на меня. — Вы вообще знаете, кто это была? Я хочу, чтобы её арестовали. Немедленно. Люди вроде вас думают, что деньгами можно откупиться от чего угодно, но не в этот раз.

— Сэр, пожалуйста, давайте обсудим это спокойно...

— Спокойно? — голос мужчины сорвался на истерику. — Она чуть не убила меня ни за что!

— Амелия, — Дилан осторожно тронул меня за плечо. — Ты в порядке?

— Не знаю. — Голос вышел чужим, отстранённым. — Я думала, что это он. Я была так уверена, Дилан. Абсолютно уверена, до самой последней секунды. А теперь смотрю на этого человека и не понимаю, как вообще могла спутать его с кем-то ещё. Он даже не похож. Совсем.

— Знаю. Я видел твоё лицо в тот момент, когда ты обернулась.

Руки у меня начали дрожать только сейчас, спустя минуту после того, как всё закончилось, — запоздалая реакция тела на то, что разум ещё не успел до конца осознать. Вокруг уже собралась небольшая толпа зевак, кто-то тихо перешёптывался, кто-то продолжал снимать происходящее. Другого выхода не было. Я достала телефон непослушными пальцами и позвонила отцу, чувствуя, как рука предательски дрожит, набирая номер, который знала наизусть с детства.

— Пап. Мне нужна твоя помощь. Срочно. Я в парке у пруда, и... — Голос сорвался. — Просто приезжай. Пожалуйста.

Он приехал вместе с полицией — настолько быстро, что это само по себе пугало сильнее случившегося. Две патрульные машины и его собственный внедорожник затормозили практически одновременно у входа в парк.

— Какого чёрта вы творите? — рявкнул отец на офицеров, едва выйдя из машины, даже не взглянув сначала в мою сторону. — Вы хоть представляете, кто перед вами? Я лично прослежу, чтобы об этом узнало ваше начальство, и не только оно.

— Мистер Холлоуэй, мы понимаем ситуацию, — устало ответил один из полицейских, судя по нашивке, старший по званию. — Но пострадавший настаивает на заявлении, и по закону мы обязаны его принять вне зависимости от того, кто участвует в конфликте. Нам нужно оформить протокол в участке, после чего её отпустят под подписку о невыезде.

— Это возмутительно. Вы понимаете, кого арестовываете? Про игрока «Фоксес» завтра напишут все спортивные издания города.

— Именно поэтому мы стараемся сделать всё по инструкции, сэр, — офицер не повысил голоса, но и не отступил, спокойно удерживая планшет с протоколом. — Малейшее отклонение от процедуры в такой публичной ситуации обернётся против всех нас, включая вашу дочь. Если мы сейчас закроем на это глаза, любой адвокат пострадавшего разнесёт дело о превышении полномочий в течение суток.

Отец повернулся ко мне, и на секунду его лицо смягчилось — впервые с момента приезда.

— Амелия, ты как?

— Не знаю, пап. Правда не знаю.

Мне защёлкнули наручники на запястьях — холодный металл врезался в кожу, всё ещё саднящую после удара по чужому лицу. Один из офицеров помоложе выглядел почти извиняющимся, оформляя процедуру, — видимо, тоже понимал, насколько абсурдно смотрится задержание дочери Ричарда Холлоуэя посреди вечернего парка. Он даже придержал дверь машины чуть аккуратнее, чем требовал протокол, — маленький, ничего не значащий жест вежливости на фоне остального.

— Мне нужно позвонить адвокату, — сказал отец, доставая телефон. — Амелия, ничего не говори в участке без него. Ни слова, поняла? Даже если спросят, как тебя зовут, — жди адвоката.

— Поняла.

— Это тот самый мужчина? — тихо спросил один из молодых офицеров у старшего, кивая в мою сторону, явно не рассчитывая, что я услышу. — Дочь Холлоуэя?

— Помолчи и делай свою работу, — оборвал его старший, доставая планшет для протокола.

Дилан подошёл ближе, насколько позволяли офицеры, и осторожно коснулся моей скованной руки.

— Я буду рядом. Сразу за вами до участка. Не подпишу ничего, не скажу ничего лишнего, просто буду ждать снаружи, пока тебя не отпустят.

— Хорошо.

— И, Амелия, — он на секунду сжал мои пальцы, несмотря на наручники между нами, — что бы ни случилось дальше, это не делает тебя плохим человеком.

Я не нашла в себе сил ответить. Дилан и отец молча стояли рядом, глядя, как меня ведут к патрульной машине по посыпанной гравием дорожке. Пруд позади продолжал жить своей обычной жизнью — утки снова спокойно скользили по воде, подбирая оставшийся корм, совершенно равнодушные к тому, что произошло у их берега. Рассыпанный пакетик так и остался лежать на траве, никому уже не нужный. Я обернулась один раз, прежде чем меня усадили внутрь, — и увидела на их лицах одинаковое выражение, в котором смешались страх и полное непонимание того, что только что произошло. Где-то вдалеке уже приближалась сирена скорой помощи — видимо, для мужчины с разбитым лицом, который так и остался сидеть на скамейке в стороне, всё ещё разговаривая с диспетчером, его собака жалась к его ногам. Дверь патрульной машины закрылась с глухим щелчком, отрезая меня от вечернего воздуха, от Дилана, от всей той жизни, которая ещё час назад была почти нормальной. Сквозь стекло я видела, как отец что-то говорит Дилану, положив руку ему на плечо, — оба смотрели вслед машине, пока она не скрылась за поворотом, а колесо обозрения продолжало медленно вращаться где-то позади них, равнодушное ко всему, что случилось у его подножия за последний час.

Глава 16

Дилан

Я поехал в больницу сразу с утра — записался на приём к лечащему врачу Амелии, не предупредив её саму. Не хотел давать повод для лишних вопросов, пока сам не разберусь, что вообще происходит. Всю дорогу репетировал в голове, как объяснить ситуацию так, чтобы не прозвучать параноиком, — но в итоге решил просто рассказать всё как есть.

Приёмная была почти пустой в этот утренний час — только пожилая пара у стойки регистрации да медсестра, деловито перебирающая карточки пациентов. Я назвал своё имя, и меня проводили в кабинет, минуя обычную очередь, — видимо, фамилия снова сыграла свою роль.

Доктор Уэллс оказался пожилым мужчиной с усталыми, но внимательными глазами, из тех врачей, что давно перестали удивляться человеческим историям. Кабинет у него был небольшой, заставленный папками до потолка, а на столе стояла фотография внуков в простой деревянной рамке. Он жестом предложил мне сесть, отложив в сторону какие-то бумаги, которыми был занят до моего прихода, и снял очки, протирая их краем рубашки, — привычка, за которой явно скрывалось желание собраться с мыслями перед разговором.

— Итак, — сказал он, сцепив пальцы на столе, — что привело вас ко мне?

Я рассказал ему всё: про телефон с исчезающим сообщением, про мяч с надписью в спортзале, про шокер на трибуне во время игры, и, наконец, про случай в парке с ни в чём не повинным прохожим. Пока я говорил, он делал пометки быстрым, почти нечитаемым почерком, время от времени задавая уточняющие вопросы — как долго длился каждый эпизод, что предшествовало ему, помнит ли она детали произошедшего впоследствии. Он слушал молча, изредка делая пометки в блокноте, и его лицо оставалось непроницаемым на протяжении почти всего рассказа, лишь однажды дрогнув — когда я дошёл до части про избитого прохожего у пруда.

— Странно, — сказал он наконец, откладывая ручку. — Ничего подобного быть не должно, если строго следовать протоколу восстановления после травмы, который мы с ней обсуждали на последнем приёме.

— Но такое случается? — уточнил я.

— К сожалению, да. Посттравматические реакции иногда проявляются именно так — зрительные и слуховые галлюцинации, триггеры, привязанные к конкретным сенсорным деталям: звук, силуэт, даже определённый тип одежды. Это не редкость после того, что она пережила, особенно если она не проходит терапию и продолжает жить в состоянии постоянного стресса. Организм ищет способ разрядить накопленное напряжение, и иногда делает это самым неудобным для окружающих способом.

— Это может усугубиться?

— Без вмешательства — да, вполне вероятно. Стресс накапливается, а спусковые механизмы становятся всё более чувствительными. То, что раньше требовало явного триггера, со временем может начать срабатывать от всё менее значительных поводов.

— Она проходила терапию сразу после случившегося. Потом перестала — сказала, что справляется сама.

— Классическая ошибка. Люди чувствуют временное облегчение и решают, что проблема решена, хотя на самом деле она просто ушла глубже. Особенно спортсмены — привыкли терпеть боль и считают, что с психологической болью нужно поступать так же: сжать зубы и продолжать двигаться дальше.

— Похоже на неё, — согласился я.

— Она умная девушка. Со временем, думаю, сама придёт к пониманию, что ей нужна помощь. Вопрос только в том, случится ли это раньше или позже очередного инцидента, и насколько серьёзным окажется этот инцидент по сравнению с предыдущими.

Он достал бланк рецепта и быстро что-то написал убористым, едва разборчивым почерком.

— Это поможет снизить остроту симптомов. Не решит проблему полностью — для этого нужна работа с психотерапевтом, регулярная и системная, — но хотя бы уменьшит частоту эпизодов, пока она не согласится на что-то более серьёзное. Побочные эффекты минимальны при правильной дозировке, но важно, чтобы она принимала их регулярно, а не только когда чувствует себя особенно плохо. Нерегулярный приём может даже усугубить ситуацию — организм привыкает к нестабильному режиму и реагирует непредсказуемо.

— Как долго обычно длится такой курс?

— По-разному. Несколько месяцев, иногда дольше, в зависимости от того, насколько быстро прогрессирует основная терапия. Без неё препараты будут просто заглушать симптомы, не устраняя причину.

— Она не согласится, — сказал я, забирая рецепт. — Я её знаю.

— Тогда попробуйте убедить. Иногда людям просто нужно, чтобы кто-то рядом настоял, а не только предложил. Особенно тем, кто привык всё контролировать сам и воспринимает любую помощь как признание слабости.

— Она именно такая, — подтвердил я.

— Большинство серьёзных спортсменов такие. Это часть того, что делает их успешными на площадке, и одновременно то, что мешает им в остальной жизни.

Выходя из кабинета, я столкнулся с Люком в коридоре — он шёл сам, без костыля, хотя всё ещё заметно прихрамывал на правую ногу, стараясь переносить вес осторожнее обычного.

— Смотрю, прогресс, — сказал я, кивнув на его походку. — Помню, месяц назад ты вообще не мог наступать на эту ногу.

— Потихоньку. Врачи говорят, ещё месяц — и забуду про хромоту совсем. Физиотерапевт гоняет меня три раза в неделю, обещает, что к следующему сезону буду как новый. Хотя врёт, наверное, из вежливости. Видел бы ты, как я сегодня утром пытался присесть на одну ногу — зрелище не для слабонервных.

— Не похоже на тебя — сомневаться в собственном возвращении. Обычно ты самый уверенный человек из всех, кого я знаю.

— Просто реалист, — он усмехнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Как вообще самочувствие? — спросил я.

— В порядке, — он пожал плечами, но что-то в его голосе звучало не совсем убедительно — похоже на фразу, которую он повторял слишком часто, чтобы в неё до конца верить самому, даже перед друзьями. — Слушай, у меня к тебе просьба.

— Какая?

— Научи меня борьбе. По-настоящему, не так, как раньше — пару приёмов между делом. Хочу закрыть эту дыру в подготовке до конца, чтобы больше никогда не оказаться в такой же ситуации. Я всю реабилитацию думал об этом — если бы у меня была нормальная защита от тейкдаунов, если бы я хоть немного понимал, что делать в партере, всё могло закончиться иначе.

— Люк, ты не мог знать заранее, что он пойдёт в тот приём.

— Мог бы знать заранее, если бы готовился как следует, а не полагался только на удар, — и в этом, честно говоря, был отчасти виноват сам, а не только чемпион.

Я на секунду замялся, вспоминая тот самый бой и звук, с которым сломалось его колено, — звук, который до сих пор иногда всплывал в памяти в самый неожиданный момент.

— С радостью помогу. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что боюсь стать причиной рецидива. Один неверный бросок, одно резкое движение — и твоё колено снова полетит к чертям, только теперь я буду тем, кто это сделал. Я себе этого не прощу, Люк, серьёзно.

Люк несколько секунд молчал, разглядывая меня — видимо, взвешивая, стоит ли настаивать.

— Ладно. Понимаю. Как только полностью восстановлюсь — обучение начинается сразу, без отговорок с твоей стороны и без всяких «подожди ещё немного».

— Договорились.

Он кивнул и хлопнул меня по плечу — крепче, чем позволяла его собственная травма, судя по тому, как он поморщился сразу после этого жеста, хотя постарался быстро это скрыть, тут же переведя разговор на что-то другое, явно не желая показывать слабость.

— Как там подготовка к твоему бою, кстати? Осталось сколько, пять недель?

— Шесть. Идёт нормально.

— Врёшь ты сейчас, — Люк прищурился, разглядывая меня внимательнее. — Но ладно, не буду давить. Удачи с Амелией, что бы у вас там ни происходило.

— Откуда ты знаешь, что что-то происходит? — спросил я.

— У тебя лицо человека, который несёт плохие новости. Я научился это распознавать за годы дружбы с тобой.

— Может, ты и прав. Никогда не думал об этом с такой стороны, — признался я.

— Обычно я прав. Ладно, иди разбирайся со своими делами. И передай Амелии, что я на её стороне, что бы ни случилось. Мы все на её стороне.

Он развернулся и захромал дальше по коридору, направляясь на очередную процедуру физиотерапии, а я ещё несколько секунд смотрел ему вслед, прежде чем тоже двинуться к выходу, думая о том, как быстро он умеет переключаться с тяжёлого разговора на обычную дружескую поддержку.

От больницы я поехал прямо к особняку Холлоуэев. Амелию только что отпустили из участка — отец забрал её лично, минуя журналистов через служебный вход, судя по короткому сообщению, которое он прислал мне полчаса назад: «Дома. Не звони, просто приезжай». Всю дорогу я не мог отделаться от мысли, что баночка в кармане куртки может стать либо решением, либо катастрофой, и никакого способа узнать заранее, чем именно, не существовало. Я репетировал разные варианты разговора, отбрасывая один за другим, пока не осознал, что все они звучат одинаково фальшиво. У ворот особняка дежурила охрана в удвоенном составе — видимо, отец распорядился усилить меры после сегодняшнего инцидента. Один из охранников узнал меня и молча кивнул, пропуская внутрь без лишних вопросов, хотя обычно даже мне приходилось называть себя на въезде. Я поднялся к ней в комнату без стука, просто постучал костяшками по уже открытой двери, давая ей время увидеть меня, прежде чем войти.

— Как ты?

Она сидела на кровати, обхватив колени руками, всё ещё в той же одежде, в которой её увезли, — джинсы порваны на колене, на манжете рубашки засохшее бурое пятно. Волосы растрёпаны — видно, она много раз проводила по ним рукой за последний час, — а глаза покраснели, то ли от слёз, то ли от усталости. Штора на окне была задёрнута, хотя на улице ещё стоял день, а в комнате пахло чем-то затхлым — окно явно не открывали уже несколько часов.

— Меня отстранили от игр до конца сезона, — сказала она ровным, безжизненным голосом, не поднимая на меня взгляда. — За то, что избила человека. Лига выпустила официальное заявление час назад, уже разошлось по всем спортивным каналам. Отец подал апелляцию, но шансы на одобрение, по словам его адвоката, минимальны — прецедентов с оправданием подобного просто нет.

— А как же контракты со спонсорами? — спросил я, стараясь звучать заботливо, а не как очередной допрос.

— Два уже расторгнуты. Остальные, судя по всему, ждут результата апелляции, прежде чем принять решение. Один даже прислал письмо с формулировкой «временная приостановка сотрудничества до выяснения обстоятельств» — обращаются со мной как с товаром с истёкшим сроком годности, а не как с человеком.

— Это жестоко.

— Это бизнес, — она пожала плечами с деланным безразличием, которое обманывало разве что её саму. — Никто не хочет ассоциировать бренд с игроком, которого показывают в новостях в наручниках.

— Мне жаль, — сказал я тихо, искренне.

— Мне тоже, — она произнесла это так тихо, что я едва расслышал.

Несколько секунд мы просто молчали, и тишина в комнате давила сильнее любых слов. Я сел рядом и обнял её, чувствуя, как напряжены её плечи под футболкой, — тело всё ещё не отпустило ситуацию в парке.

— Я знаю, как тебе помочь.

— Правда? — она слегка отстранилась, глядя на меня с проблеском надежды впервые за весь разговор, и на секунду мне показалось, что худшее позади.

— Я был в больнице сегодня. У доктора Уэллса.

Проблеск тут же погас, сменившись насторожённостью.

— Зачем?

Я достал из кармана баночку с таблетками, которые забрал в аптеке при клинике сразу после приёма, и протянул ей на раскрытой ладони, стараясь, чтобы жест выглядел как можно мягче.

— Он выписал кое-что, что должно снизить частоту эпизодов. Не решение проблемы целиком, но начало. Ты бы почувствовала себя спокойнее, я уверен. Хотя бы попробуй, прежде чем отказываться.

Амелия несколько секунд смотрела на баночку в моей руке, не говоря ни слова, и я уже понадеялся, что она согласится. Потом она выбила баночку у меня из руки резким движением, даже не задумываясь. Крышка отлетела в сторону, и таблетки рассыпались по полу белыми точками, закатившись под кровать и комод.

— Ты что творишь? — я непонимающе смотрел на разбросанные таблетки.

— Я? — она вскочила с кровати, глаза блестели то ли от злости, то ли от подступающих слёз, которые она явно не собиралась показывать. — Ты пошёл за моей спиной к моему же врачу, обсудил меня, точно я какой-то клинический случай, и теперь притащил домой пузырёк таблеток, даже не спросив меня?

— Амелия, я просто хотел помочь. Я не думал о том, как это будет выглядеть со стороны.

— А как ещё это назвать?

— Заботой. Я испугался за тебя

— Я полностью здорова, Дилан. Не собираюсь пичкать себя всякой дрянью только потому, что тебе так спокойнее.

— Здоровые люди не видят галлюцинации, — сказал я тише, стараясь звучать спокойно, хотя внутри всё сжималось от того, как быстро разговор скатился в конфликт. — Тебе нужна помощь. Настоящая, профессиональная, не разовый визит к терапевту, а системная работа с тем, что произошло.

— Не смей, — её голос сорвался на крик, эхом отразившийся от стен небольшой комнаты. — Не смей называть меня психом в моём же доме.

— Я не называл тебя психом. Я сказал, что тебе нужна помощь, это разные вещи, и ты сама это прекрасно понимаешь, просто не хочешь признавать.

— А ты, значит, теперь эксперт по моему психическому здоровью? Четыре месяца назад ты сам чуть не сорвался, когда Тиаго сломал Люку колено. Помнишь это? Или тебе можно, а мне нельзя?

— Это другое.

— Почему это другое?

Я не нашёл, что ответить сразу, и эта пауза, кажется, стала для неё финальным подтверждением того, что спорить дальше бессмысленно.

— Вот именно, — продолжила она уже тише, почти устало. — Тебе можно злиться, можно срываться, можно даже избивать людей в спарринге до крови, и все называют это спортом. А стоит мне один раз ошибиться в стрессовой ситуации — сразу диагноз, сразу таблетки, сразу «ей нужна помощь».

— Это не одно и то же, Амелия, и ты это понимаешь.

— Не понимаю. Объясни мне, в чём разница.

— Разница в том, что я контролирую свою злость. Я всегда знаю, кто передо мной и почему я злюсь. А ты в тот момент вообще не понимала, что делаешь, пока не увидела его лицо в крови. Это не одно и то же, как бы тебе ни хотелось так думать.

Она замолчала, и на секунду мне показалось, что аргумент дошёл до цели, что она вот-вот согласится хотя бы выслушать дальше. Потом её лицо снова закрылось — она явно испугалась той секунды слабости и поспешила выстроить стену заново.

— Мне ничего не нужно. Уходи.

— Амелия...

— Уходи, Дилан. Пожалуйста.

Несколько секунд я просто смотрел на неё, пытаясь найти слова, которые не прозвучали бы очередным обвинением, но ничего подходящего не находилось — каждая фраза, крутившаяся в голове, только усугубила бы ситуацию. Она стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрела куда угодно, только не на меня. За окном где-то далеко прогудела машина, и этот случайный звук показался неуместно обыденным на фоне того, что происходило между нами. Я опустился на колени и молча начал собирать рассыпанные таблетки обратно в баночку — по одной, из-под кровати, из-под комода, из щели между половицами. Одна закатилась под самый плинтус, и мне пришлось лечь почти плашмя, чтобы её достать. Руки дрожали от сдерживаемой злости и обиды одновременно, но я старался, чтобы это не было заметно. Амелия не помогала мне и не смотрела в мою сторону — стояла у окна спиной ко мне, крепко обхватив себя руками. Закрутив крышку, я поставил баночку на полку у двери, рядом с её баскетбольными трофеями и старой фотографией в рамке, где она совсем ещё девчонкой держала первый в жизни кубок — на вид ей там было лет двенадцать, зубы ещё не до конца выпрямлены брекетами, а улыбка широкая и абсолютно беззаботная, не знающая ещё ничего о том, через что ей предстоит пройти.

— Она будет здесь, если передумаешь, — сказал я и вышел, не дожидаясь ответа, тихо закрыв за собой дверь, хотя всё внутри требовало хлопнуть ею как можно громче.

Спускаясь по лестнице, я слышал, как где-то наверху что-то с грохотом упало — то ли книга, то ли подушка, брошенная в стену от бессильной злости. Я не стал возвращаться. В холле меня перехватил Ричард — он, видимо, слышал крик и спускался проверить, что случилось. Выглядел он не лучше меня: галстук ослаблен, рукава рубашки закатаны, вид человека, который весь день только и делал, что тушил пожары один за другим.

— Что произошло?

— Спросите её сами, — сказал я устало, чувствуя, как усталость последних часов навалилась разом. — Я сделал всё, что мог.

— Дилан, подожди.

— Мне нужно ехать. Простите.

Он не стал меня останавливать, только проводил взглядом до самой двери, и в этом взгляде читалось что-то похожее на понимание — видимо, он и сам не раз сталкивался с той же самой стеной за последние недели.

— Она справится, — сказал он мне вслед, хотя прозвучало это скорее как надежда, чем уверенность. — Просто дай ей время.

— У неё не так много времени, Ричард. Проблема не решается сама собой, и чем дольше мы все делаем вид, что справимся простым терпением, тем хуже может стать.

Он ничего не ответил, только устало провёл рукой по лицу — жест, слишком похожий на тот, что я видел у Амелии буквально час назад, семейная черта, передающаяся вместе с фамилией.

Глава 17

Амелия

Я бежала свой обычный утренний круг вдоль набережной, когда телефон завибрировал в кармане куртки. Утро выдалось прохладным, туман ещё не до конца поднялся над рекой, а на дорожке кроме меня почти никого не было — только пожилой мужчина с собакой да редкие велосипедисты. Незнакомый номер высветился на экране. Я чуть не сбросила звонок по привычке — после случившегося в парке журналисты и незнакомые номера стали для меня почти синонимами, — но что-то заставило меня всё-таки ответить.

— Амелия Холлоуэй? Это Фрэнк Дойл, лига любительского стритбола Риверфолла. Мы бы хотели пригласить вас присоединиться к одной из наших команд.

Я остановилась, переводя дыхание, упёршись рукой в перила набережной.

— При всём уважении, мистер Дойл, я профессиональный игрок…

— Который сейчас отстранён от игр за клуб, если я правильно понимаю ситуацию, — он сказал это без всякой издёвки, скорее констатируя факт. — У нас любительская лига, никаких контрактов, никаких обязательств. Просто площадка и мяч. Подумал, что вам не помешает форма, пока идёт разбирательство с апелляцией.

— Откуда вы знаете про апелляцию? Это разве не конфиденциальная информация?

— В таком городе, как наш, мисс Холлоуэй, конфиденциальной информации почти не существует, особенно если фамилия достаточно известна. Особенно когда дело касается фамилии Холлоуэй — про вас говорят на каждом углу, хотите вы того или нет.

Он был прав, и я это признала уже через несколько секунд, хотя вслух признаваться в этом не спешила. Отстранение от «Фоксес» съедало меня медленно, день за днём, — привычный утренний график тренировок вдруг превратился в пустоту, которую нечем было заполнить, кроме бесконечных пробежек вдоль набережной. Мёрфи звонил каждые несколько дней, спрашивая, как дела, но даже его поддержка не заменяла площадку и настоящую игру.

— Откуда вы вообще узнали мой номер?

— Лига маленькая. Так что скажете?

— Куда подъехать?

Он продиктовал адрес, и я, всё ещё в спортивной форме, сразу поехала туда, не заезжая домой переодеться. Навигатор дважды переспрашивал маршрут — район оказался достаточно далёким от привычных мне частей города, ближе к промышленной окраине, чем к центру.

Штаб-квартира лиги оказалась куда скромнее, чем я представляла, — одна открытая площадка на окраине района, окружённая проволочной сеткой, и небольшое административное здание рядом, больше похожее на бытовку, чем на офис. Краска на баскетбольном щите местами облупилась, но разметка на асфальте была свежей, явно обновлённой совсем недавно. Фрэнк Дойл, пожилой мужчина с седой щетиной и вечной сигаретой за ухом, встретил меня у входа, вытирая руки о старую фланелевую рубашку.

— Спасибо, что приехали, — сказал он, крепко пожимая мне руку. — Не был уверен, что дочь Ричарда Холлоуэя вообще снизойдёт до нашего уровня, если честно.

— Я здесь ради баскетбола, а не ради статуса.

— Приятно слышать. Многие профессионалы, которых мы приглашали раньше, отказывались уже на этапе первого звонка.

— Значит, я первая, кто согласился?

— Вторая. Первым был парень из «Кингс» лет пять назад, продержался один сезон, потом вернулся в профессиональную лигу с новым контрактом. Говорил, что стритбол вернул ему чувство игры, которое он растерял в большом баскетболе. Сейчас, кстати, играет за сборную.

— Как его звали?

— Не могу сказать, конфиденциальность соглашения. Но если поищете внимательно среди действующих составов сборной, наверняка догадаетесь сами — не так уж много игроков подходящего возраста и позиции.

— Раз уж вы любители, контракта не будет, — сказал он, провожая меня внутрь мимо стеллажей со старыми кубками и выцветшими командными фотографиями на стенах, некоторые из которых выцвели почти до сепии от времени. — Но не обманывайтесь простотой обстановки. Трансляции лиги смотрят десятки тысяч человек в интернете. Стритбол в этом городе — почти религия, просто немного другая от той, к которой вы привыкли в профессиональной лиге. Здесь никто не платит за билет, зато каждый матч снимают на три камеры и выкладывают в тот же вечер.

— Кто этим занимается?

— Волонтёры в основном. Один парень с хорошим чувством монтажа умудрился собрать аудиторию побольше, чем у некоторых кабельных каналов.

— И как команды на этом зарабатывают, если контрактов нет?

— Спонсорские майки, реклама на трансляциях, иногда призовые за турниры между сезонами. Никто не богатеет, но и с голоду не умирает. Некоторые девушки работают днём, а вечерами тренируются здесь — для них это скорее отдушина, чем карьера.

— Какая команда?

— «Токсик». Новички в лиге, второй сезон всего. Форма у них яркая, кислотная, сразу узнаете — жёлто-зелёная, глаза режет с непривычки. Название сами придумали, ещё когда собирались первый раз в старом гараже одной из девушек. Как раз сейчас тренируются, если хотите познакомиться.

— С удовольствием.

Он провёл меня через здание к боковому выходу, ведущему прямо на площадку, попутно кивая охраннику у турникета — судя по всему, единственному сотруднику на весь комплекс, кроме самого Фрэнка. Я вышла на площадку и поздоровалась с командой. Никто не обернулся. Пять девушек продолжали розыгрыш, полностью поглощённые игрой, не замечая моего присутствия, — мяч летал между ними с точностью, которую я редко видела даже на профессиональных тренировках.

— Простите, — попробовала я ещё раз, чуть громче. — Я Амелия. Меня прислал Фрэнк.

Ноль реакции. Одна из девушек ушла в проход, забила простой и тут же вернулась в защиту, не сбавив темп ни на секунду.

— Где ваш тренер? — спросила я у Фрэнка, обернувшись.

— У них его нет. Тренируются сами.

— Вообще без тренера?

Я присмотрелась внимательнее. Ни одного лишнего движения, ни одной несогласованной передачи — каждая читала намерения остальных на два шага вперёд, без единого слова между собой. Одна разыгрывала заслон без единого выкрика, вторая уже знала, куда открыться в следующую секунду. Защита переключалась синхронно, отработанная сотнями повторений, хотя по словам Фрэнка команда обходилась вообще без профессионального тренера. Такого слаженного любительского состава я не видела никогда, даже среди профессионалов, где обычно хотя бы иногда случаются накладки и потерянные передачи.

— Как долго они вместе играют? — спросила я Фрэнка вполголоса.

— Второй год. Все пятеро знакомы ещё со школы, кажется. Выросли в одном районе, играли вместе на этой самой площадке ещё детьми, задолго до того, как решили собрать команду официально.

— Это многое объясняет.

— Многие команды пытаются повторить их химию, нанимая звёзд из разных концов города. Не работает. Химию, которая строилась годами, за деньги не купишь, сколько ни плати.

Одна из девушек, невысокая, с короткой стрижкой и татуировкой змеи на предплечье, наконец кивнула мне на свободное место.

— Присоединяйся, если приехала не просто посмотреть. Меня зовут Рокси, кстати, — она протянула руку для короткого рукопожатия. — Капитан этого цирка.

— Амелия.

— Знаю, кто ты. Весь город знает. Видела твою игру против «Снейкс» в начале сезона — неплохо для новичка.

— Спасибо.

— Не расслабляйся от комплимента. Здесь у нас другие правила, другой темп, и никто не будет делать скидку на твою фамилию или прошлые заслуги, уж поверь мне на слово.

Первые минуты я откровенно не поспевала за их темпом — они играли быстрее, жёстче, чем всё, к чему я привыкла в профессиональной лиге. Никаких пауз на объяснения, никаких повторов упражнения — просто игра на одно кольцо, три на два, с постоянной сменой состава. Один раз я потеряла мяч на простом ведении, засмотревшись на то, как две девушки без единого слова поменялись местами защиты. В другой раз промахнулась мимо открытого партнёра, отдав пас туда, где никого уже не было секунду назад.

К концу тренировки я наконец начала попадать в их ритм, предугадывая передачи за долю секунды до того, как мяч летел в мою сторону. Один раз даже забила простой после точного паса — команда никак это не отметила, просто продолжила играть дальше, воспринимая мой гол как нечто само собой разумеющееся, а не повод для радости.

— Игра завтра, — сказала Рокси, вытирая пот полотенцем. — Не опаздывай. И принеси свою форму, если есть, — наша кислотная тебя, наверное, не обрадует размером.

— Переживу как-нибудь.

— Против кого играем? — спросила я, поднимая с земли свою сумку.

— «Флэймс». Прошлогодние вторые призёры лиги. Задиристые, но техника у них слабее нашей. Играют на эмоциях, срываются, если начинают проигрывать, — этим обычно и пользуемся. У них один игрок реально опасен — Ти-Джей, если Фрэнк не путает, разыгрывающий с хорошим броском издали. Остальные средние, но толкаются много, любят физический контакт больше, чем чистую игру.

Остальные девушки коротко попрощались со мной — не тепло, но и не враждебно, скорее с той сдержанностью, с которой относятся к новому человеку, ещё не доказавшему, что он останется надолго. Высокая, с косичками, даже махнула рукой напоследок — маленький, но неожиданно приятный жест после целого дня молчаливого игнорирования.

Уже в машине я достала телефон, собираясь позвонить Дилану и извиниться за то, как накричала на него в своей комнате. За те слова про психа, за то, что вышвырнула его из дома, даже не выслушав до конца. Он ведь просто пытался помочь, а получил в ответ обращение, которого заслуживает разве что настоящий враг, а не человек, который остался рядом дольше всех остальных. Перед этим успела заметить пропущенное сообщение от Кайлы: «Как ты вообще? Все переживают за тебя в команде, даже Ариэла спрашивала». Я отложила ответ на потом — не было сил формулировать что-то внятное прямо сейчас.

Не успела набрать номер Дилана — экран засветился сам, входящий звонок от Евы.

— Слышала, ты неплохо отделала того парня у пруда, — сказала она вместо приветствия, без малейшего сочувствия в голосе. — Видео разлетелось по всем группам зала. Народ впечатлён, если тебе от этого легче.

— Не легче.

— Понимаю. Просто пытаюсь найти хоть что-то положительное в этой истории, честно говоря.

— Не старайся. Положительного там нет.

— Ладно, — она помолчала секунду. — Когда возвращаешься на тренировки?

— Не хочу продолжать, Ева. Правда не хочу.

— Почему? Из-за одного срыва решила бросить всё?

— Потому что не узнаю себя после того, что случилось. Я стояла там и не понимала, что делаю, пока не увидела его лицо в крови. Это чужая сломанная жизнь на неделю вперёд минимум, а может, и дольше, — и всё из-за меня. Это не тренировки должны прекратиться, Ева, — это что-то другое. Не хочу больше никого покалечить. Ни на площадке для стритбола, ни в зале, нигде.

— Значит, будешь прятаться от собственного тела до конца жизни?

— Значит, буду разбираться с этим по-другому. С врачом, а не с грушей.

— Наконец-то, — она хмыкнула, но в этом было что-то похожее на облегчение, а не насмешку. — Дилан говорил, что ты отказалась от таблеток и выгнала его из дома. Не буду врать, я на твоей стороне была едва ли наполовину в тот момент.

— Он тебе рассказал?

— Он мне вообще ничего не рассказывает по собственной воле, я вытянула это из него силой. Весь вечер ходил по залу с таким лицом, точно потерял что-то важное. Даже Харрисон спросил, всё ли в порядке.

— Мне жаль, что так вышло.

— Не передо мной извиняйся. Просто... не отталкивай тех, кто пытается помочь, Амелия. Даже если помощь выглядит неуклюже.

На другом конце повисло молчание, достаточно долгое, чтобы стать неловким.

— Как знаешь, — сказала она наконец и положила трубку, не дожидаясь моего ответа.

Вечером, готовясь ко сну, я долго сидела на кровати с книгой, которую так и не открыла дальше первой страницы, — глаза скользили по одним и тем же строчкам, не улавливая смысла. Мысли крутились вокруг завтрашней игры, вокруг разговора с Евой, вокруг того, насколько холодно прозвучал собственный голос, когда я говорила про врача вместо груши. Наконец я поднялась, чтобы задёрнуть штору на ночь, — и снова почувствовала это, присутствие за окном. Обернулась резко, сердце заколотилось так, что отдавалось в ушах. Фигура в капюшоне стояла у деревьев на краю сада, неподвижная, как в прошлый раз, освещённая только краем фонарного света. Я зажмурилась, тряхнула головой. Открыла глаза — он всё ещё был там, ни на шаг не сдвинувшись. Ладони мгновенно вспотели. Я отступила от окна, стараясь дышать медленнее, как учил Дилан, но легче не становилось. Горло перехватило, воздух с трудом проходил внутрь короткими, рваными глотками. Я досчитала до десяти, потом ещё раз до десяти — старый приём, который иногда помогал, иногда нет. Осторожно выглянула снова. Фигура не двигалась, просто стояла среди деревьев, и от этой неподвижности становилось только страшнее — живой человек так долго не стоит на одном месте без причины. Мимо, по дорожке за забором, проехала одна из машин охраны, медленно, с включёнными фарами, но никто из охранников даже не притормозил — со стороны улицы фигуру, видимо, было не разглядеть. Я попыталась рассмотреть лицо под капюшоном, но расстояние и темнота не позволяли различить ничего, кроме общего силуэта. Стоило бы позвать охрану, позвонить отцу, сделать хоть что-то из того, чему меня учили последние недели. Вместо этого я просто стояла, парализованная тем же самым ужасом, что и всегда. Руки дрожали, пока я доставала баночку с полки, куда её поставил Дилан. Крышка поддалась не сразу — пальцы никак не могли ухватить её как следует, скользя по гладкому пластику. Несколько секунд я просто держала баночку, вспоминая, как накричала на него за этот же самый жест заботы, и чувствуя себя из-за этого только хуже. «Я полностью здорова», — сказала я ему тогда, срываясь на крик в собственной комнате, обращаясь с ним как с врагом, а не с человеком, который весь день провёл в больнице ради меня. Глядя сейчас на неподвижную фигуру за окном, эти слова звучали особенно глупо. Я вытряхнула одну таблетку на ладонь и проглотила её, запив водой из стакана на тумбочке, — первый раз за всё это время, когда я согласилась хотя бы попробовать. Горькое послевкусие осталось на языке ещё долго после того, как я поставила стакан обратно.

Прошло несколько минут. Дыхание постепенно выравнивалось само собой, хотя я не была уверена, заслуга ли это таблетки или просто время. Я снова подошла к окну, готовясь увидеть то же самое. Сад был пуст. Только мокрая трава и свет фонарей вдоль дорожки, покачивающиеся тени деревьев от лёгкого ветра — ничего, что напоминало бы человеческую фигуру. Я постояла у окна ещё немного, наблюдая за пустым садом, прежде чем задёрнуть штору и лечь в кровать. Охранник внизу как раз делал обход по дорожке, освещая фонариком кусты вдоль забора, — обычная процедура, которую отец распорядился проводить каждый час после случившегося. Телефон на тумбочке показывал два новых сообщения — одно от Рокси с адресом завтрашней игры, второе от отца с вопросом, как прошёл день. Отвечать не было сил. Я напечатала короткое «всё нормально, пап» и отложила телефон экраном вниз, чтобы больше не видеть уведомлений до утра. Я легла в кровать и, вопреки всем ожиданиям, заснула быстро и спокойно — без единого сна за всю ночь, что стало маленьким чудом после последних недель. Утром я проснулась отдохнувшей так, как не помнила уже давно, и на секунду даже не сразу вспомнила, что вообще произошло вчера вечером у окна, прежде чем воспоминание вернулось само собой вместе с привкусом вчерашней таблетки на языке.

Глава 18

Дилан

Я вошёл в зал и начал разминку в полсилы — рука ещё побаливала под повязкой, спрятанной под длинным рукавом кофты. Спать этой ночью почти не удалось: каждое неосторожное движение во сне отдавалось резкой болью и будило меня заново. К утру я перестал считать, сколько раз просыпался, просто лежал с открытыми глазами, дожидаясь рассвета.

Победа над учеником Тиаго уже разошлась по всем спортивным изданиям — заголовки соревновались друг с другом в громкости, называя меня возрождённой легендой, феноменом второго шанса. Один журнал даже вынес моё лицо на обложку с подписью «Феникс восстаёт снова». Ни один из них, разумеется, не знал, чего эта победа стоила моей руке, и уж тем более никто не знал, что происходило у меня внутри последние недели.

Харрисон заметил сразу, даже не дав мне толком закончить растяжку. Он всегда замечал такие вещи — годы работы с бойцами развили в нём почти сверхъестественную способность считывать чужое тело по мельчайшим деталям движения.

— Что это такое? Слишком много возомнил о себе после победы над учеником Тиаго? — спросил он резко, окидывая меня взглядом с ног до головы.

— Работаю, как могу, — ответил я, стараясь не выдать голосом, насколько сильно на самом деле болит рука.

— Не звучит убедительно. Ты вообще не в форме сегодня — судя по виду, спал часа три от силы.

— Может, и спал.

— Тогда почему не отдыхаешь, если устал? Ты никогда не отдыхаешь, когда стоило бы. Это всегда было твоей главной проблемой, ещё с юниорских лет.

Я промолчал, зная, что он не так уж неправ, но признавать это вслух не хотелось. Он подошёл ближе и без предупреждения схватил меня за предплечье, проверяя хват для лапы — обычное движение, которое он проделывал тысячи раз за годы работы со мной. Боль прострелила от локтя до плеча, острая и внезапная, и я не сдержал стон, колени едва не подкосились. Перед глазами на секунду потемнело, а в ушах зазвенело так, что я не сразу расслышал следующий вопрос Харрисона. Он мгновенно отпустил руку, лицо у него мгновенно изменилось — с раздражения на настороженность.

— Что с ней?

Я несколько секунд молчал, понимая, что скрывать дальше бессмысленно.

— Трещина.

— С каких пор?

— С прошлой недели. Спарринг с отцом, лоу-кик, попытался заблокировать локтем — и вот результат. Кость треснула прямо там, на ринге, звук был такой, что даже он замер посреди движения.

— Ты хоть был у врача ?

— Был. Он сказал сняться с боя, беречь руку, не рисковать.

— Тогда ты уже знаешь, что я скажу тебе в ответ.

— Знаю. И всё равно не собираюсь это слушать.

— Ты идиот, — сказал он ровно, без крика, что почему-то напугало сильнее любого крика. — Я звоню в федерацию прямо сейчас. Снимаешься с боя, немедленно.

— Нет. Харрисон, пожалуйста, не делай этого.

— Не обсуждается. С такой травмой ты можешь остаться инвалидом на всю жизнь, если пропустишь один неудачный удар. Ты вообще думал об этом хоть секунду?

— Я прошу тебя. Пожалуйста, Харрисон. В первый и последний раз в жизни прошу тебя о чём-то настолько серьёзно.

— А я говорю нет, Дилан. И точка. Даже не проси меня снова, это бесполезно.

Он уже доставал телефон из кармана, набирая номер по памяти. Я перехватил его руку прежде, чем он успел нажать вызов.

— Тогда ты уволен, — сказал я твёрдо, не давая себе времени передумать.

Харрисон замер, глядя на меня так, как смотрят на человека, который ударил тебя не только словами.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Несколько секунд он молчал, и в этом молчании читалось больше, чем в любом крике, — столько лет совместной работы, начиная с моих первых детских тренировок, разваливались прямо у меня на глазах из-за одного упрямого решения. Он смотрел на меня так, как смотрят на человека, которого растил с нуля и теперь видит впервые совершающим ошибку, которую уже не остановить.

— После всего, что я для тебя сделал, — сказал он тихо, и в этой тишине было куда больше боли, чем в любом крике.

— Я знаю, что ты сделал. Именно поэтому мне так паршиво сейчас, Харрисон. Поверь, если бы был другой выход, я бы его нашёл.

— Тогда почему?

— Потому что ты бы сделал то же самое на моём месте. Не остановился бы ради здоровья, если бы на кону стояло что-то важнее.

Он не нашёл, что на это ответить. Я отобрал у него момент инициативы и сам набрал номер федерации, пока он стоял в шоке посреди зала, не веря собственным ушам.

— Это Дилан Блэйк. Хочу уведомить: Харрисон больше не мой тренер, — сказал я в трубку, стараясь звучать максимально спокойно, хотя рука пульсировала болью при каждом слове. — Что бы он вам ни сказал в ближайшее время о моей готовности, — это не имеет отношения к делу. Бой состоится в назначенную дату, я готов и намерен выступать.

Голос на другом конце что-то уточнял — кажется, спрашивали, кто теперь будет числиться моим официальным тренером для протокола, а также требовали медицинскую справку о готовности к бою в ближайшие дни, — но я уже не слушал внимательно, глядя на Харрисона поверх телефона.

— Пришлю данные позже, — быстро сказал я и повесил трубку, чувствуя, как ладонь под телефоном вспотела от напряжения.

Он покачал головой, окончательно придя в себя после первого потрясения, и я видел, как в его глазах гнев постепенно сменяется чем-то похожим на тревогу.

— Ты спятил. Совсем спятил, Дилан. Я не позволю тебе загубить собственную жизнь ради какой-то мести. Тем более сейчас, когда с Люком уже всё в порядке — колено заживает, он ходит без костыля, снова улыбается. Ради чего теперь всё это? Объясни мне, потому что я реально не понимаю.

Он попытался снова взять меня за руку — на этот раз аккуратнее, почти умоляюще, стараясь не задеть повреждённое место, — но я оттолкнул его и пошёл к выходу, не оборачиваясь. Каждый шаг по холодному бетонному полу зала отдавался эхом, слишком громким для пустого помещения, — обычно в это время дня здесь всегда работало хотя бы двое-трое учеников, но сегодня зал оказался почти пуст, как назло. За спиной он что-то ещё кричал, кажется, звал меня по имени, потом что-то про Амелию, про то, что она бы этого не одобрила, — но я захлопнул дверь зала прежде, чем дослушал до конца, оставив его одного среди мешков и рингов, которые были центром моей жизни. На парковке я несколько минут просто сидел в машине, не заводя двигатель, пытаясь унять дрожь в руках, которая не имела никакого отношения к травме. В зеркале заднего вида отражался человек, которого я сам едва узнавал последние недели, — с тёмными кругами под глазами и взглядом, слишком похожим на отцовский в его худшие годы.

Домой я приехал уже в скверном настроении, которое отказывалось проходить. Всю дорогу прокручивал в голове лицо Харрисона в тот момент, когда я его уволил, — и с каждым разом чувствовал себя только хуже. Радио в машине играло что-то бессмысленно бодрое, и я в итоге просто выключил его, не в силах слушать чужое веселье. Телефон дважды коротко завибрировал — сообщения от людей из зала, которые уже, видимо, узнали новость, — но отвечать не было ни сил, ни желания.

Отец был в своём тренировочном зале, разбирая какие-то бумаги за столом у ринга, в очках для чтения, которые редко надевал при посторонних.

— Тренируй меня к следующему бою, — сказал я без предисловий, останавливаясь у входа.

Он поднял взгляд, снял очки.

— Что случилось с Харрисоном?

— Уволил его насовсем.

— Из-за руки? — уточнил он.

Я не удивился, что он уже знает — новости в этом доме распространялись быстрее, чем я успевал их сам осознать.

— Он собирался снять меня с боя. Я не мог этого допустить.

Отец отложил ручку и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым, которым он, наверное, когда-то оценивал деловых партнёров, прежде чем решить, можно ли им доверять, а может, и потенциальных врагов, прежде чем решить, насколько они опасны.

— Нет.

— Что значит нет?

— Значит, я не собираюсь смотреть, как мой сын рискует здоровьем ради какой-то принципиальной победы, которая не стоит и половины того, что ты можешь потерять. Я уже потерял с тобой достаточно лет в тюрьме. Не хочу теперь терять тебя из-за сломанной руки, которая может стать чем-то похуже — параличом, потерей подвижности навсегда. Ты хоть представляешь, каково это — узнавать о взрослении собственного сына по чужим рассказам, а потом наконец получить шанс быть рядом и наблюдать, как ты сам всё разрушаешь?

— Я не разрушаю. Я просто довожу дело до конца.

—Я был точно таким же в твоём возрасте, и посмотри, чем это закончилось — тюрьмой, разрушенной семьёй, годами, которые никогда не вернуть.

— Мой случай другой.

— Все так думают, пока не становится слишком поздно, — он произнёс это устало, без всякого пафоса, просто констатируя давно известный ему факт.

— Мне не нужно твоё разрешение. Мне нужен тренер, который знает, что делает.

— Тогда ищи другого. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы наблюдать за этим со стороны ринга, сынок.

Он вернулся к бумагам. Разговор для него был явно закончен. Я стоял, не зная, что сказать дальше, пока за спиной не раздался голос.

— Я буду твоим тренером.

Ева стояла в дверях зала, скрестив руки на груди, в спортивном костюме — видимо, только вернулась с собственной пробежки и услышала часть разговора, судя по выражению лица, застав как минимум финал спора с отцом.

— Ты серьёзно? — я недоверчиво посмотрел на неё. — У тебя нет опыта работы с бойцами такого уровня. Я дерусь за титул NFC, Ева, а не участвую в любительском турнире.

—нужен человек в углу ринга, который скажет, когда пить воду, куда садиться между раундами, что подправить в защите на следующий раунд. Тренироваться ты и сам прекрасно умеешь — делал это годами до меня, и вряд ли за одну неделю разучился. Я видела достаточно твоих спаррингов, чтобы понимать твои слабые места не хуже любого профессионального тренера.

— Это не совсем то же самое, что полноценная подготовка к титульному бою.

— Достаточно близко, чтобы сработать. К тому же у меня есть одно преимущество перед Харрисоном.

— Какое?

— Я не буду звонить в федерацию у тебя за спиной.

Отец за столом промолчал, но по его лицу было видно — он не одобряет решение дочери своего человека почти так же сильно, как моё собственное. Впрочем, спорить с Евой напрямую он тоже не стал, видимо, зная её характер не хуже меня — а может, просто понимая, что второй проигранный спор за один вечер окончательно испортит и без того натянутые отношения с сыном.

— Ладно, — сказал я наконец, чувствуя, как усталость последних часов навалилась разом. — По рукам.

Ева кивнула, без улыбки, без торжественности, — с таким видом, с каким договариваются о времени следующей тренировки, а не заменяют тренера с двадцатилетним стажем на девушку, которая ещё вчера сама была моей ученицей в спарринге.

— Первая тренировка завтра в шесть утра, — сказала она уже на выходе. — И без всяких скидок на руку с твоей стороны. Если будешь халтурить из-за боли, я это сразу замечу — я слишком хорошо теперь знаю, как ты двигаешься, когда что-то скрываешь.

— Понял, тренер, — ответил я, невольно усмехнувшись, несмотря на всё напряжение последнего часа.

Она вышла из зала, оставив меня наедине с отцом, который так и не поднял глаз от своих бумаг, хотя я был уверен: он слышал каждое слово этого разговора от начала до конца, включая ту часть, где я согласился на условия его собственной подопечной вместо него самого.

Глава 19

Амелия

Первую игру за «Токсик» мы выиграли легко — соперник, команда под названием «Вайперс», даже близко не мог сравняться с нами по темпу. Судя по реакции немногочисленных зрителей на трибунах, никто не ожидал такого разгрома от команды новичков лиги. Я сделала девять результативных передач, Рокси набрала двадцать восемь очков, а девушка с косичками, которую все звали просто Ти, забросила пять трехочковых подряд во второй половине. В третьей четверти соперник попытался прижать нас прессингом по всей площадке, но Рокси быстро разобралась в схеме и открыла окно для длинной передачи через центрового — Ти поймала мяч уже в отрыве и забила без сопротивления. К этому моменту разница в счете составляла двадцать очков в нашу пользу, и «Вайперс», судя по их лицам, окончательно смирились с исходом матча. После этого прессинг прекратился, и мы продолжили методично вскрывать защиту короткими передачами, дожидаясь открытого броска, а не форсируя события.

Странно, но радости на площадке я не увидела. Рокси сразу после финальной сирены собрала всех в кружок и принялась разбирать ошибки: три потерянных мяча в третьей четверти, слишком медленный переход в защиту после подбора, один неудачный проход под кольцо. Никто не улыбался, никто не обнимался, как это обычно бывало после моих побед за «Фоксес». Просто холодный, методичный разбор того, что можно было сделать лучше.

— Мы выиграли с разницей в двадцать очков, — заметила я, ни к кому конкретно не обращаясь, все еще тяжело дыша после игры.

— И все равно сыграли не идеально, — коротко ответила Рокси, не отрываясь от своего блокнота с заметками.

— В профессиональной лиге после такой победы обычно устраивают небольшой праздник.

— Мы не в профессиональной лиге. У нас есть время только на праздник после того, как мы заслужим что-то по-настоящему серьёзное — например, выход в плей-офф.

Ти тихо фыркнула рядом со мной и наклонилась ко мне.

— Привыкай.

Телефон зазвонил в сумке, когда мы уже расходились по машинам. Незнакомый номер.

— Амелия? Это Харрисон. Тренер Дилана.

Я замерла у своей машины, чувствуя, как внутри все сжимается в предчувствии плохих новостей.

— Что случилось?

— У Дилана трещина в локтевой кости. Еще с прошлой недели. Он скрывает это от всех, тренируется через боль, уволил меня, когда я попытался снять его с боя. Собирается драться с такой рукой против бразильца, который весит на десять килограммов больше и бьет как молот.

— Почему вы говорите мне это, а не пытаетесь остановить его сами?

— Я пытался. Он меня не слушает. А вас, кажется, всё ещё слушает — по крайней мере, слушал раньше. Пятнадцать лет я тренировал этого мальчика, мисс Холлоуэй. Видел его первым чемпионом юниорской лиги, видел, как он выкарабкивался после каждой неудачи, видел, как он плакал после первого серьёзного поражения в шестнадцать лет и клялся, что больше никогда не проиграет так плохо. Не хочу видеть, как он закончит карьеру инвалидом из-за одного упрямого решения, принятого второпях, в приступе непонятной мне ярости.

Я не знала, что на это ответить. Внутри всё оборвалось.

— Спасибо, что сказали. Я поговорю с ним.

— Удачи. И, Амелия... что бы ни случилось дальше, спасибо, что хотя бы выслушали старика, который уже не имеет права голоса в его жизни.

— У вас всегда будет право голоса, Харрисон. Он просто сейчас слишком упрям, чтобы это признать.

Повесив трубку, я сразу набрала Дилана. Гудки шли долго, потом сброс. Я попробовала ещё раз — тот же результат.

Я села в машину и поехала прямо к особняку Блейков, чувствуя, как внутри поднимается что-то среднее между страхом и яростью. Всю дорогу я прокручивала в голове разные варианты разговора, отбрасывая их один за другим — ни один из них не казался достаточно убедительным для человека, который ради той же цели уволил собственного тренера. По радио играло что-то совершенно неуместное, бодрое и жизнерадостное, и в итоге я просто выключила его на середине песни.

Охрана пропустила меня без вопросов — видимо, мое имя давно значилось в списке разрешенных посетителей. Я прошла в тренировочный зал и остановилась в дверях, не сразу решившись войти. Изнутри доносились звуки борьбы — глухие удары тел о настил, короткие команды, произносимые вполголоса, шарканье ног по резиновому покрытию ковра. Дилан и Ева были на ковре в центре зала, оба в спортивной одежде, оба настолько сосредоточены, что не заметили моего прихода. Дилан двигался осторожнее обычного, стараясь беречь правую руку, но все равно активно участвовал в тренировке. Она держала его за запястье и отворот кофты, отрабатывая бросок через бедро — классическую технику дзюдо, которую я уже видела на ее собственных тренировках со мной. Через секунду она резко провела прием, переведя его вес через свой корпус. Дилан рухнул на настил, и его правая рука, та самая, при падении под неудобным углом оказалась под весом тела. Он коротко вскрикнул от боли, его лицо исказилось. Я бросилась вперёд и оттолкнула Еву от него, не задумываясь о том, насколько резким получился этот жест.

— Ты что творишь?!

— Это была стандартная защита от захвата, — начала Ева, поднимая руки. — Он сам просил не сдерживаться. Мы отрабатываем это уже неделю, я знаю, что делаю.

— С трещиной в руке?

— Он мне не говорил, что тебе уже известно, — Ева слегка отступила, опустив руки. — Послушай, я знаю, что со стороны это выглядит плохо, но я стараюсь минимизировать риск, а не увеличивать его. Каждое движение продумано.

— Ева, продуманных бросков через бедро с треснувшей костью не существует.

Ева подняла руки в знак примирения и молча отступила к стене зала, явно решив не встревать дальше в то, что происходило между мной и Диланом. Она наблюдала за нами с выражением человека, который прекрасно понимает, что оказался между двух огней не по своей вине, и явно не собирается усугублять ситуацию лишними словами. Дилан медленно поднимался, придерживая руку, лицо у него побледнело от боли.

— Амелия? Что ты здесь делаешь?

— Харрисон мне всё рассказал. Про руку. Про то, что ты уволил его за попытку тебя спасти.

Дилан поморщился.

— Он не имел права звонить тебе, — сказал он, явно раздражённый вмешательством своего бывшего тренера.

— Хорошо, что позвонил. Ты идиот, Дилан. Полный идиот. Я не позволю тебе выйти в клетку с такой травмой, слышишь меня?

— Что значит «не позволишь»? Это не твоё решение, Амелия, а моё собственное.

— Оно становится моим, когда касается человека, которого я люблю.

Дилан замолчал на секунду, явно не ожидая такого ответа посреди спора о его же собственном упрямстве.

— Амелия...

— Не надо. Не пытайся смягчить это красивыми словами прямо сейчас, Дилан. Я хочу услышать, почему ты готов рискнуть рукой на всю оставшуюся жизнь ради одного боя, который в итоге ничего не изменит по существу.

— Потому что это не просто один бой. Это единственный способ доказать себе, что я не сломался после всего, что случилось с Люком, что я все еще могу защитить тех, кто мне дорог, вместо того чтобы просто смотреть, как их калечат у меня на глазах, беспомощно, не в силах ничего изменить. Ты понимаешь, каково это — стоять рядом и ничего не делать, пока твоего друга уносят с ринга?

— А если рука сломается прямо в клетке?

Он не нашел, что ответить, и лишь отвел взгляд куда-то в сторону канатов ринга.

— Я уже принял решение. Ты меня не остановишь. Никто меня не остановит на этом этапе — ни ты, ни отец, ни Харрисон, ни кто-либо другой, кому вздумается высказать своё мнение по этому поводу.

— Значит, ты сознательно готов покалечить себя ради принципа? Ради того, чтобы что-то кому-то доказать?

— Я предпочитаю закончить то, что начал. Есть разница.

— Не вижу разницы, если результат один и тот же — сломанная рука и загубленная карьера.

— Амелия, это мой бой. Моя жизнь. Моё тело. Дай мне право самому решать, чем я готов рискнуть.

Я не помню, как рука сама поднялась. Пощечина прозвучала громче, чем я ожидала, эхом отразившись от стен пустого зала. Ева за моей спиной резко втянула воздух, но вмешиваться не стала.

— Ты эгоист, — тихо сказала я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Думаешь только о себе. О своей мести, о своей гордости. А обо мне, о Люке, о своем отце ты вообще хоть раз подумал?

Он молчал, держась за щеку, и в его глазах читалась смесь боли и чего-то похожего на осознание собственной вины. Ева так и стояла у стены, явно не зная, вмешиваться ей или оставить нас наедине с этим разговором.

— Прости, — тихо сказал Дилан. — Но я все равно не передумаю. Это не потому, что я тебя не слышу или не ценю то, что ты только что сказала. Просто есть вещи, которые я должен сделать сам, даже если это дорого мне обойдется.

— Тогда мне больше нечего тебе сказать.

Я развернулась и вышла из зала, не дожидаясь ответа, чувствуя спиной их общее молчание. По дороге домой телефон снова завибрировал. Отец.

— Апелляцию приняли, — сказал он вместо приветствия, и в голосе слышалось неприкрытое облегчение. — Ты можешь сыграть финальный матч сезона. Против «Снейкс», прямо за кубок лиги.

Несколько секунд я просто молчала, пытаясь осознать услышанное сквозь весь тот ужас, который накопился за последний час, — эмоции переключались слишком быстро, чтобы за ними угнаться: от ярости к облегчению, от отчаяния к внезапной, почти неуместной радости.

— Серьёзно? Как это вообще получилось после всего, что произошло сегодня, буквально за несколько часов?

— Адвокат нашёл прецедент — похожее дело три года назад, где суд признал состояние аффекта смягчающим обстоятельством при должной психиатрической экспертизе. Плюс твой психолог написал развёрнутое заключение о посттравматическом характере эпизода, подробно разобрав хронологию галлюцинаций последних месяцев. Комиссия лиги рассмотрела всё это за одно заседание и единогласно проголосовала за отмену отстранения без каких-либо оговорок.

— Спасибо, пап. Правда. Не знаю, что бы я делала без вас с адвокатом в такой момент.

— Ты бы справилась, — сказал он тепло, что было для него редкостью. — Просто быстрее с нами. Кстати, поздравляю с возвращением. Знаю, последние недели дались тебе нелегко.

— Ты даже не представляешь насколько, пап. Правда не представляешь.

Я невольно улыбнулась впервые за весь этот тяжёлый день, хотя улыбка получилась кривоватой из-за всего пережитого в зале Блэйков. Повесив трубку, я сразу набрала Софи.

— У меня хорошие новости, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал радостно, хотя внутри все еще кипела от разговора с Диланом. — Апелляцию удовлетворили. Я сыграю в финале сезона. Против тебя.

— Потрясающе! — искренне обрадовалась она. — Наконец-то мы встретимся на площадке за кубок, как и должно было случиться с самого начала сезона. Если честно, я ждала этого момента весь год, еще с той первой игры, где ты не забила решающий штрафной.

— Спасибо, что напомнила именно об этом.

— Всегда пожалуйста. Дружба обязывает быть честным. Как у тебя вообще дела, помимо баскетбола? Голос у тебя какой-то напряженный.

— Долгая история. Расскажу при встрече.

— Держись, ладно? Что бы там ни происходило.

Мы еще немного поговорили, строя шутливые прогнозы на игру — кто из нас наберет больше очков, кто кого будет опекать в защите, — а после того, как я повесила трубку, так и осталась сидеть в машине на подъездной дорожке собственного дома, не в силах пошевелиться. Радость от разговора с Софи уже улетучилась, вытесненная тяжестью того, что мне предстояло сделать.

Дилан не собирался останавливаться. Это было видно по его глазам еще до пощечины — тот самый решительный, слегка отстраненный взгляд, который я видела у него перед каждым серьезным боем, включая тот, когда он бросил вызов Тиаго прямо в клетке. Он выйдет на бой с треснувшей костью и, возможно, действительно сломает ее — или, что еще хуже, если противник нанесет по ней серьезный удар или захватит ее. А я буду беспомощно сидеть на трибуне и смотреть, зная, что могла что-то предпринять, но не сделала этого. Я перебрала в голове все возможные варианты. Еще раз поговорить с его отцом — не поможет, Эдвард уже пытался и получил отказ. Попросить Харрисона вернуться — Дилан слишком упрям, чтобы взять его обратно после увольнения. Убедить Еву прекратить тренировки — она сама говорила, что не собирается предавать его доверие, даже ради его же блага, и, судя по нашему сегодняшнему разговору, действительно в это верила. Оставался только один выход, о котором я старалась не думать слишком долго, потому что он граничил с настоящим предательством. Не физическим, не таким явным, как измена, но похожим по ощущениям — я собиралась пойти против его воли, тайно, у него за спиной, точно так же, как однажды он скрыл от меня саму травму. Может быть, именно это и делало решение немного легче — если он однажды скрыл от меня правду ради собственной гордости, возможно, я имела право скрыть от него это письмо ради его же безопасности. Не самая убедительная логика, но единственная, за которую я могла удержаться в тот момент, сидя в темнеющей машине с телефоном в дрожащих руках.

Я открыла почту на телефоне и нашла контактную форму NFC для анонимных обращений — ту самую, которую однажды видела на сайте федерации, когда искала информацию о допинг-контроле перед боем Люка. Форма требовала минимум данных: описание проблемы, категорию обращения, опциональный контакт для связи, который я, разумеется, решила не указывать. Пальцы дрожали, пока я печатала письмо, подбирая слова так, чтобы они звучали максимально официально и незаинтересованно — не как человека, только что давшего пощечину этому бойцу, а как равнодушного стороннего наблюдателя, случайно узнавшего о нарушении протокола безопасности. Прежде чем оставить окончательный вариант, я даже удалила пару фраз, которые звучали слишком лично, слишком похоже на меня. «У бойца Дилана Блейка серьезная травма руки — трещина в локтевой кости. Он скрывает это от медицинской комиссии и намерен выступать в текущем состоянии. Прошу провести дополнительное обследование перед боем ради его же безопасности. Источник информации предпочитает остаться анонимным, но при необходимости может подтвердить достоверность сведений через доверенное лицо федерации. Травма получена во время спарринга около двух недель назад и подтверждена рентгеновским снимком в местной больнице». Я трижды перечитала письмо, прежде чем отправить. Палец завис над кнопкой — последний шанс передумать, последняя возможность закрыть приложение и сделать вид, что этой мысли никогда не было. За окном машины сгущались сумерки, а впереди стоял дом моих родителей, теплый и освещенный, совершенно безразличный к решению, которое я собиралась принять, стоя на подъездной дорожке. Я представила его лицо, когда он узнает, кто это сделал. Ярость, предательство, а может, и что-то похуже — конец всему, что осталось между нами после сегодняшней пощечины. Он никогда мне этого не простит, если узнает. А узнает он почти наверняка — федерация обязательно свяжется с ним напрямую, и вычислить источник будет не так уж сложно для человека, который достаточно хорошо меня знает. Потом я представила другое лицо — его же, но окончательно искалеченное, руку, которую придется ампутировать после неудачного захвата в клетке, если травма усугубится настолько, насколько предупреждал врач. Представила, как буду сидеть у больничной койки, зная, что могла предотвратить это одним письмом, но не сделала этого из страха потерять его расположение. Этот образ решил все. Потом я все-таки нажала «Отправить». На экране появилось короткое подтверждение — обращение принято, ожидайте рассмотрения в течение сорока восьми часов. Я убрала телефон в сумку, вышла из машины и пошла к дому, чувствуя, как груз этого решения ложится где-то в груди, готовясь остаться там надолго.

Глава 20

Дилан

Пресс-конференцию перед боем на этот раз сделали обязательной для меня — федерация настояла после того, как получила анонимное письмо о моей травме. Не знаю, кто его отправил, но подозрения у меня были — слишком многие в последнее время знали правду про руку. Представитель федерации позвонил мне лично накануне вечером, голос звучал сухо и официально — судя по интонации, самому ему этот разговор нравился не больше, чем мне. Он предупредил, что без положительного заключения врача никакого допуска к бою не будет, независимо от моих связей или репутации, — судя по чёткости формулировки, эту фразу он явно репетировал заранее.

Я был готов к этому. Готовился заранее, зная, что письмо рано или поздно всплывёт, а осмотр станет формальностью, которую нужно просто правильно преодолеть. Всю ночь перед этим я не спал, репетируя в голове, как буду держаться, какое выражение лица сохранять, если доктор всё-таки откажется от денег и решит следовать протоколу до конца. К пяти утра я сдался и просто сидел на кухне, глядя в темноту за окном и перебирая все возможные сценарии предстоящего дня.

В кабинете, пока доктор листал мою карту и хмурился над старыми снимками, которые я предоставил ещё месяц назад, я аккуратно положил на стол рядом с ним плотный конверт с деньгами — достаточно солидную сумму, чтобы вопросы отпали сами собой. Собирал эти деньги наличными через личного помощника, стараясь не оставить никакого бумажного следа, который потом можно было бы отследить обратно ко мне. Руки у меня оставались спокойными, хотя внутри всё сжималось от отвращения к самому себе за то, что я собирался сделать. Кабинет пах антисептиком и старой бумагой, а за окном виднелась парковка, где уже собирались первые журналисты в ожидании пресс-конференции.

— Рука полностью здорова, — сказал я спокойно, не отводя взгляда, стараясь, чтобы голос звучал так же уверенно, как в сотнях прошлых интервью.

Доктор посмотрел на конверт, потом на меня, потом снова на конверт — целую вечность взвешивая последствия своего следующего слова. Пожилой мужчина с усталыми глазами, судя по фотографиям на столе, у него была семья, внуки, обычная жизнь, которую подобные решения могли легко разрушить, попадись он на подобном. Одна из фотографий показывала его на пляже с маленькой девочкой на плечах, оба смеялись чему-то, оставшемуся за кадром. Руки у него слегка дрожали, когда он наконец потянулся к конверту.

— Рука полностью здорова, — согласился он наконец, убирая деньги в карман халата. Голос у него звучал ровно, но руки чуть подрагивали, пока он подписывал заключение.

— Медкомиссия примет это без вопросов?

— Примет. Снимки, которые вы предоставили ранее, покажут старую травму, давно зажившую. Свежий рентген не требуется по протоколу, если предыдущее обследование в норме. Достаточно моей подписи и печати клиники, и дело закрыто.

— А если кто-то запросит повторную проверку? — спросил я, хотя понимал, что вопрос звучит скорее как проверка на прочность, чем как искренняя забота о протоколе.

— Тогда будем решать этот вопрос, когда он возникнет, — доктор резко захлопнул папку с моей картой, явно желая закончить разговор как можно быстрее, руки у него слегка подрагивали. — Больше вопросов не задавайте, мистер Блэйк. Чем меньше слов, тем меньше поводов для сомнений у обоих. И постарайтесь больше так не рисковать — не все врачи в этом городе согласятся на подобную сделку, а вам ещё не раз понадобится медицинское заключение в будущем.

Я коротко кивнул и вышел из кабинета, чувствуя себя одновременно облегчённым и отвратительным, словно только что заключил сделку, о которой предстоит жалеть очень долго. В коридоре меня уже ждал представитель федерации, который должен был проводить меня в зал прессы, — молодой парень в строгом костюме, явно нервничавший больше меня самого перед предстоящим мероприятием.

— Всё в порядке, мистер Блэйк? — спросил он, заметив выражение моего лица, слегка нахмурившись.

— Всё в полном порядке, — ответил я, заставляя себя выпрямиться и придать лицу уверенное выражение, которое ожидали увидеть камеры. — Просто врачи любят тянуть время с формальностями, сам знаешь, как это бывает перед крупными боями.

Он понимающе кивнул, хотя явно не поверил ни единому слову, и повёл меня по коридору к залу прессы. Журналисты задавали дежурные вопросы про подготовку, про мотивацию, про шансы на победу. Я отвечал коротко, без особого энтузиазма, думая о разговоре с доктором, который только что состоялся, и о том, насколько легко оказалось купить чужую совесть. Тиаго, сидевший рядом за столом, вдруг наклонился к своему микрофону, привлекая внимание камер, — судя по хитрой полуулыбке, он давно ждал момента вставить что-то провокационное в разговор. Позади него его команда обменялась многозначительными взглядами, явно предвкушая начало представления.

— Куда пропал твой гонор, Феникс? Раньше ты был куда красноречивее на этих подходах. Помню, как ты швырнул мой пояс через всю арену — где та энергия сейчас? Испугался, что рука подведёт в решающий момент, или просто устал от всей этой шумихи вокруг твоего возвращения?

Зал на секунду затих, ожидая моей реакции. Я почувствовал, как внутри что-то похолодело от точности этого удара — он был ближе к правде, чем сам догадывался, ближе, чем мне хотелось признавать даже перед самим собой в такой момент.

— Коплю эмоции для боя, — ответил я ровно, глядя ему прямо в глаза, стараясь ничем не выдать, насколько его слова попали в цель. — Когда клетка закроется, тебя ждёт самый страшный вечер в твоей жизни. Нужно было уходить, пока была возможность, — контракт заканчивался, ты мог просто исчезнуть чемпионом, овеянным легендами. После того, что ты сделал с моим другом, я уничтожу тебя там внутри, и вся твоя техника тебе не поможет.

Зал одобрительно загудел, кто-то из журналистов даже зааплодировал, а модератор поспешил перейти к следующему вопросу, явно опасаясь дальнейшей эскалации прямо перед камерами. Тиаго откинулся на спинку стула с довольной полуулыбкой — именно такой реакции он и добивался с самого начала, не победы в словесной перепалке, а лишней порции драмы для продажи билетов. Заголовки завтрашних спортивных изданий уже писали себя сами где-то в его голове, судя по выражению лица.

После пресс-конференции, у выхода из зала, я увидел Люка. Он стоял, опираясь на трость — почти без хромоты теперь, но всё ещё осторожно переносил вес на повреждённую ногу. Выглядел он куда собраннее, чем во время наших последних встреч, — видимо, специально готовился к этому разговору заранее, продумывая каждое слово ещё по дороге сюда. Я сразу понял, что сейчас случится, и кто его прислал.

— Я не передумаю, — сказал я, не дожидаясь вопроса, останавливаясь напротив него.

— Знаю, — Люк кивнул спокойно, без всякого удивления в голосе, — явно ожидал именно такого начала нашего разговора, если не всей встречи целиком.

— Я должен это сделать. После того, что он с тобой сотворил. Ты бы на моём месте поступил так же, признай это хотя бы себе, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовал на самом деле.

— Знаю, что дело не в этом. Мы оба это прекрасно понимаем, Дилан, хватит притворяться друг перед другом хотя бы сейчас.

— О чём ты вообще? — переспросил я, уже начиная терять терпение.

Люк вздохнул, опираясь на трость чуть тяжелее обычного, — этот разговор явно стоил ему усилий не меньше, чем ходьба на повреждённой ноге.

— За всей этой бравадой про месть ты скрываешь свой страх. Боишься, что ничего не получится с музыкой. Может, изначально ты действительно хотел отомстить за меня — искренне, без всякой задней мысли. Но сейчас, глубоко внутри, ты понимаешь, что у тебя нет таланта к музыке такого же, как в боях. И тебе проще вернуться туда, где ты точно хорош, чем рискнуть и, возможно, провалиться в том, что действительно важно для тебя. В клетке ты никогда не сомневаешься в себе. В студии, судя по тому, что ты мне рассказывал последние месяцы, сомневаешься постоянно — каждая нота кажется недостаточно хорошей, каждый текст недостаточно искренним.

— Я отдал весь гонорар на благотворительность полностью. Это не похоже на действия человека, который прячется от чего-то.

— Именно чтобы привести это как аргумент, если кто-то усомнится в твоих мотивах. Ты сын Эдварда Блэйка, Дилан. Тебе не нужны деньги, чтобы что-то доказывать самому себе или окружающим — их у тебя и так больше, чем нужно на десять жизней вперёд. Отец купил бы тебе целый лейбл, если бы ты попросил, вместо того чтобы выходить в клетку с треснувшей рукой. Так что не строй из себя благородного мстителя.

Я промолчал, потому что возразить было нечем. Каждое слово Люка попадало точно в цель, вскрывая то, что я старательно прятал даже от самого себя последние недели, аккуратно упаковывая это в разговоры о мести и справедливости. Он всегда умел видеть меня насквозь лучше, чем я сам того хотел.

— Чемпиона NFC примут на ура в любой лиге мира, — продолжил Люк тихо, без всякой злости в голосе, скорее с усталой заботой. — В отличие от музыканта Дилана Блэйка, у которого нет ни одной гарантии, ни одного подписанного альбома, ни одной проданной пластинки. Возвращаться в клетку куда безопаснее для эго, чем рисковать в студии и, возможно, узнать, что там ты обычный, ничем не примечательный парень с гитарой, каких в этом городе сотни, если не тысячи.

— Это неправда, — сказал я резче, чем собирался, чувствуя, как задело за живое.

— Тогда докажи это не мне, а себе. После боя. Если, конечно, у тебя ещё будет здоровая рука, чтобы держать гитару вообще, а не просто перчатку.

Он помолчал секунду, явно взвешивая, стоит ли добавлять последнее, потом всё-таки продолжил, глядя мне прямо в глаза.

— И ещё, Дилан. Мне жаль, что ты так разозлился из-за того, что произошло со мной в том бою. Правда жаль — вижу, что это гложет тебя больше, чем меня самого, судя по тому, как ты выглядишь последние недели. Но это клетка. Я знал правила, когда входил в неё, знал риски задолго до той травмы, ещё когда только начинал заниматься этим спортом в шестнадцать лет. Тебе не нужно мстить за меня — я сам за себя отвечаю, всегда отвечал и буду отвечать дальше.

— Это не так просто, Люк.

— Знаю, что не просто. Но иногда самое сложное — это именно отпустить то, что уже случилось, а не пытаться исправить это ещё большим риском. Я уже пережил свою травму, Дилан. Учусь жить с последствиями, потихоньку возвращаюсь к нормальной жизни. А ты собираешься добавить к моей истории ещё одну — свою, — которая закончится точно так же плохо, если не хуже.

Я ничего не ответил. Просто развернулся и ушёл, чувствуя, как его слова оседают где-то глубоко внутри, туда, куда я обычно не заглядывал по собственной воле. Ева догнала меня у машины, всё ещё в тренировочной форме — видимо, приехала прямо из зала, узнав про пресс-конференцию, и явно спешила успеть до её окончания, судя по растрёпанным волосам и лёгкой одышке.

— Ну как прошло? — спросила она, кивая в сторону зала прессы, где всё ещё расходились последние журналисты, обсуждая между собой услышанное.

— Тиаго попытался спровоцировать меня. Люк попытался вправить мозги. Оба преуспели по-своему, каждый на свой манер.

— Люк здесь был? — переспросила она с явным удивлением, эта деталь явно не укладывалась у неё в голове.

— Только что ушёл, — я кивнул в сторону, откуда только что пришёл, направляясь к машине. — Устроил мне целую лекцию про страх и музыку. Сказал вещи, которые я, наверное, боялся услышать от кого угодно последние несколько недель.

— И что ты об этом думаешь? — спросила Ева, внимательно разглядывая моё лицо, явно пытаясь прочитать по нему больше, чем я готов был произнести вслух в этот вечер.

— Стараюсь не думать вообще, если честно. Проще сосредоточиться на подготовке, чем разбираться, прав он или нет, особенно за день до боя.

— А если прав? — переспросила она, явно не собираясь так легко отпускать эту тему.

— Тогда разберусь с этим после боя. Не раньше, — ответил я твёрдо, закрывая тему. Сейчас просто нет ни сил, ни времени копаться в себе настолько глубоко, не за сутки до самого важного боя в моей жизни.

— Ты справишься, — сказала она уверенно, без тени сомнения в голосе, — простая фраза, которая почему-то прозвучала убедительнее всего, что я слышал за сегодняшний день.

— Спасибо, что хоть кто-то в меня верит, — сказал я тихо, чувствуя, как напряжение последних минут немного отступает.

Я обнял её — коротко, по-дружески, просто чтобы почувствовать хоть какую-то опору после разговора с Люком. Когда обернулся, увидел Амелию — она стояла в паре метров от нас на краю парковки, явно только что подошла и застала момент объятия целиком. Наши взгляды встретились на секунду, и я успел заметить, как что-то в её лице закрылось, отгородившись от меня полностью. Она сразу же развернулась и пошла прочь быстрым шагом, почти бегом, не оглядываясь.

— Амелия, подожди!

Она не остановилась, даже не сбавила темп, только ускорила шаг ещё сильнее. Я догнал её уже у самого края парковки, тяжело дыша, и схватил за руку, разворачивая к себе.

— Это было по-дружески. Ты всё не так поняла, — сказал я, стараясь звучать убедительно, хотя сам чувствовал явную фальшь в собственном голосе.

— Я всё прекрасно поняла, — она вырвала руку резким рывком, глаза блестели то ли от злости, то ли от подступающих слёз, которые она явно старалась не показывать. — Дело не в объятии, Дилан. Ухожу, потому что даже разговор с Люком не помог, а я так надеялась, что хотя бы он сможет достучаться до тебя, раз меня ты не слушаешь вообще. Ты законченный идиот, и я устала это повторять раз за разом без всякого результата. Мне надоело чувствовать себя единственным человеком, которому вообще не всё равно, что с тобой случится в этой клетке.

— Ты просила его поговорить со мной?

— А что мне оставалось? — голос у неё дрогнул, и она отвернулась, явно не желая, чтобы я видел её лицо. — Ты не слушаешь меня, не слушаешь отца, не слушаешь Харрисона. Подумала, может, хотя бы к другу боксёру ты прислушаешься, раз к своей девушке — нет. Позвонила ему вчера вечером, попросила поговорить с тобой перед прессой, объяснила, что боюсь за тебя больше, чем когда-либо в жизни. Он согласился сразу, даже не колебался ни секунды, хотя ему самому нелегко было прийти сюда с этой ногой.

— Амелия...

— Не надо. Просто не надо сейчас, Дилан. Мне нужно немного времени подумать, как жить дальше с человеком, который скорее сломает себе руку окончательно, чем прислушается хоть к кому-то из тех, кто его любит. Не знаю, сколько у меня терпения осталось на это, если честно. Оно не бесконечное, что бы ты обо мне ни думал.

Я отпустил её руку и остался стоять один на парковке, глядя, как она садится в машину и уезжает, не оглянувшись ни разу.

Слова Люка про страх, про музыку, про то, что я боюсь оказаться недостаточно хорош вне клетки, всё ещё крутились в голове, смешиваясь с тем, что я только что услышал от Амелии. Два человека, которые знали меня лучше всех на свете, независимо друг от друга пришли к одному и тому же выводу за один и тот же день. Может, в этом и был ответ на вопрос, который я так старательно избегал последние недели — если оба они видят одно и то же, возможно, стоило хотя бы попробовать взглянуть на себя их глазами. Может быть, они оба были правы. Может быть, я действительно был законченным идиотом, слишком упрямым, чтобы это признать вслух даже самому себе. Мысль эта крутилась в голове снова и снова, наслаиваясь одна на другую, пока я стоял посреди опустевшей парковки, глядя на место, где только что была её машина. Где-то вдалеке хлопнула дверь зала прессы — последние журналисты расходились по домам, обсуждая между собой, кто победит завтра вечером, даже не подозревая, что настоящая драма разворачивается прямо здесь, на парковке, вдали от камер. Небо начинало темнеть, фонари вдоль дороги зажигались один за другим, а я всё стоял, не в силах заставить себя сдвинуться с места, взвешивая каждое слово, сказанное сегодня двумя самыми важными для меня людьми. Где-то в кармане куртки лежал пустой конверт из-под денег, которые я отдал доктору всего пару часов назад, — маленькое напоминание о том, на что я готов пойти, лишь бы не отступать. Я так и не решился его выбросить — глупое, иррациональное решение, но лишний повод для самобичевания в кармане казался мне сейчас вполне уместным.

Я достал телефон и посмотрел на экран, где всё ещё висело сообщение от Люка про завтрашнюю встречу для интервью, — обычное, дружеское, отправленное явно до нашего разговора у выхода, от того же самого человека, который минуту назад произнёс слова про страх и музыку, разом перевернувшие всё внутри меня. Убрал телефон обратно в карман, так и не ответив, и медленно пошёл к своей машине, чувствуя, как усталость последних недель наконец догоняет меня целиком, оседая тяжестью где-то между лопаток. Завтра предстояли ещё интервью, взвешивание, финальные приготовления перед боем. А сегодня мне хотелось только одного — доехать до дома и не думать вообще ни о чём, хотя бы несколько часов, забыть про Люка, про Амелию, про собственную руку, туго перебинтованную под рукавом кофты, и про то ощущение фальши, которое теперь преследовало меня после каждого произнесённого сегодня слова.

Глава 21

Амелия

Финал сезона. «Фоксес» чудом доползли до этой игры — я не играла ни в четвертьфинале, ни в полуфинале, хотя рвалась на площадку сильнее, чем когда-либо. Просто то, что творил Дилан последние недели, отвлекало меня сильнее, чем я готова была признать даже самой себе. Каждый раз, закрывая глаза перед сном, я видела не защитников соперника, а его лицо в тот момент, когда я вырвала руку на парковке. Мёрфи, к его чести, не стал давить и просто дал мне время прийти в себя, доверив решающие матчи плей-офф остальному составу. На разминке ко мне подошла Софи, уже разогретая, с мячом под мышкой, капли пота уже поблёскивали на её лбу после разминочных кругов по площадке.

— Пойдёшь сегодня на его бой? Вживую, я имею в виду. Люк говорил, что билеты ещё есть в кассе у входа, придержал парочку на всякий случай.

— Ни за что не пойду смотреть на этого придурка.

— Понимаю твои переживания, — она мягко тронула меня за плечо. — Но даже если он не прав, это его решение. И ему сейчас нужна поддержка, а не осуждение с трибуны. Представь, каково ему было бы узнать, что никто из близких даже не пришёл.

— Он сам виноват, что довёл до такого. Взятка врачу, скрытая травма, уволенный тренер — список можно продолжать долго. Каждый раз, когда я думаю, что хуже уже некуда, он находит способ удивить меня заново.

— Можно злиться на человека и всё равно переживать за него, разве нет? Я вот злюсь на Люка каждый раз, когда он выходит в клетку, и всё равно прихожу на каждый бой.

— Это другое.

— Тогда давай так, — Софи улыбнулась, явно довольная компромиссом, который сама же и придумала на ходу. — Если выиграем мы — идём вживую, поддержать его вместе, раз уж ты сама не хочешь идти отдельно. Если нет — смотрим у тебя дома по телевизору, с попкорном и всем прочим, чтобы хоть как-то скрасить вечер.

— Договорились, — я протянула руку для символического рукопожатия.

Мяч для разминки прилетел мне в руки, и я механически сделала несколько бросков с угла, пытаясь выбросить мысли о Дилане из головы хотя бы на время матча.

Игра началась, и с первых же владений я почувствовала: тело слушается идеально. Стритбол не просто сохранил форму — он её приумножил, привил рефлексы, которых раньше не было, благодаря странной, почти телепатической сыгранности той команды. Всю первую четверть я терзала защиту «Снейкс» без остановки: проходы, кроссоверы, точные передачи под кольцо, которые находили партнёров ещё до того, как они успевали открыться по-настоящему. Один особенно красивый эпизод — обманное движение вправо, резкий разворот, передача за спиной прямо в руки Кайле под кольцом — вызвал настоящий взрыв на трибунах, аплодисменты которого было слышно даже сквозь музыку между владениями. Дана Уэст, всё ещё берегущая ногу после старой микротравмы, откровенно не поспевала за моим темпом на переходах.

С трибун доносился нарастающий гул — комментатор трансляции, судя по обрывкам фраз, долетавшим до скамейки, называл мою игру «возвращением совершенно другого уровня». Отец, сидевший в VIP-ложе, впервые за долгое время выглядел по-настоящему спокойным, без обычной тревожной складки между бровей, которая появлялась у него каждый раз при обсуждении моего отстранения или судебных разбирательств. Четверть закончилась с перевесом в двадцать очков.

— Не зазнавайтесь, — Мёрфи резко оборвал наши улыбки в короткой паузе между четвертями, хлопая в ладоши, чтобы вернуть команду в рабочий настрой. — Ничего ещё не закончилось. Двадцать очков испаряются за одну плохую четверть, если расслабитесь хоть на секунду.

Вторая четверть прошла в том же ключе, хотя разрыв слегка сократился — до пятнадцати очков. Соперник ничего не мог противопоставить моей игре напрямую, но постепенно находил свой ритм в атаке через быстрые розыгрыши и подборы на своём щите, которые давали им вторые шансы после промахов. Тренер «Снейкс» несколько раз менял защитные схемы, пробуя то персональную опеку, то зонную, но ничего не срабатывало против скорости, к которой я привыкла на площадках стритбола.

В третьей четверти я снова увидела его. Фигура у выхода с трибун, капюшон, неподвижный силуэт среди движущейся толпы. Мяч выскочил из рук на ровном месте, покатился к скамейке запасных. Сердце заколотилось так, что заглушило рёв трибун, а руки мгновенно вспотели, несмотря на то что игра шла всего пару минут. Мёрфи заметил сразу — что-то в моём лице, видимо, выдало происходящее раньше, чем я успела произнести хоть слово.

— Холлоуэй, что не так? Ты побледнела.

— Мне нужно в раздевалку. Минуту, максимум две.

Он коротко кивнул, не задавая лишних вопросов — за прошедшие недели он уже видел подобное достаточно раз, чтобы понимать, когда не стоит переспрашивать, — и махнул на замену, крикнув что-то одной из запасных на скамейке.

В раздевалке я вытряхнула таблетку из баночки, которую теперь всегда носила с собой в спортивной сумке, проглотила её, запивая водой из бутылки, и несколько минут просто сидела на скамейке, дожидаясь, пока сердце перестанет колотиться, а дыхание не выровняется само собой. Голоса болельщиков глухо доносились через стену — игра продолжалась без меня, и от этого становилось только тревожнее. Я подумала о Дилане, о том, что сегодня вечером ему тоже предстоит справляться с чем-то похожим — с собственным страхом, только облечённым в другую форму. Интересно, брал ли он с собой в раздевалку перед боем что-то вроде моей таблетки, хоть какой-то способ унять внутреннюю дрожь, или просто справлялся со всем на голом упрямстве, как делал это всегда.

К четвёртой четверти я снова была в старте, но преимущество растаяло — команда отставала на десять очков, а лица партнёрш выдавали накопившуюся за игру усталость. Я включилась в игру заново: проход за проходом, передача за передачей, и разрыв начал таять на глазах. Один быстрый прорыв, ассист Тесс под кольцо, потом собственный бросок со средней дистанции — очки набегали быстрее, чем соперник успевал реагировать. Кайла на скамейке вскакивала после каждого удачного розыгрыша, размахивая полотенцем с таким энтузиазмом, точно это могло ускорить наше сближение по счёту. «Снейкс», очевидно, пытались дотянуть до овертайма — Мёрфи предупреждал нас об этом ещё в перерыве: у соперника это сознательная тактика на фоне нашей усталости после долгого сезона, свежие ноги решают в такие моменты больше, чем техника. Я и сама чувствовала, как ноги наливаются свинцом с каждым новым владением, а лёгкие горят от постоянных рывков туда-обратно по площадке — сезон, отстранение, стритбол, теперь этот финал, всё это накапливалось где-то в мышцах, требуя расплаты рано или поздно. Меня начали закрывать втроём при каждом владении — один спереди, двое подстраховывают по бокам, — и на одном из отрезков я действительно ничего не могла сделать: заблокированная передача, потерянный мяч, разочарованный вздох трибун. Счёт сравнялся. Тесс попала важный бросок с игры чуть позже, вернув нам небольшое преимущество, но времени оставалось всего несколько секунд. «Снейкс» тут же ответили быстрой атакой, снова сравняв счёт через проход капитана под кольцо, который никто из нас не успел перекрыть. Чтобы выиграть без овертайма, нужен был трёхочковый — Мёрфи выкрикивал план атаки с бровки, но его почти не было слышно за рёвом трибун, отсчитывающих последние секунды хором. Мяч снова оказался у меня. Снова тройная опека. Я прошла мимо первого защитника резким кроссовером, второй прыгнул на блок-шот, третий попытался перекрыть траекторию броска, и в момент выпуска мяча меня зацепили по руке — свисток прозвучал одновременно с тем, как мяч упалв кольцо. Теперь нужно было забить штрафной бросок. Стадион замер в полной тишине, какой не бывает даже перед началом матча, — тысячи людей одновременно затаили дыхание, ожидая исхода.

Судья протянул мне мяч, отсчитывая положенные секунды перед первым броском. Я поймала его знакомую текстуру, привычный вес, шершавость обода под пальцами. Кто-то из соперников за спиной что-то выкрикивал, пытаясь сбить концентрацию, но звук доходил приглушённо, совершенно неважно, точно через толстое стекло. Ситуация повторяла первую игру сезона почти дословно — тот же стадион, та же линия штрафных, то же ощущение, что вся игра зависит от следующих секунд. Тогда я промахнулась, отвлечённая фигурой на трибуне, и «Фоксес» проиграли свой первый матч сезона. Сейчас никакой фигуры не было. Только я, кольцо и звенящая тишина зала, в которой отчётливо слышался собственный пульс, отдающийся в ушах ровными, тяжёлыми ударами. Где-то на трибуне сидели родители, партнёрши по команде замерли у центрального круга, а вся моя прошлая жизнь — та, где я ещё не научилась справляться с этими вспышками страха, — принадлежала явно другому человеку, а не мне самой пару месяцев назад. Я сделала три глубоких вдоха, как учил Дилан ещё в самом начале наших тренировок, установила ноги в привычную стойку и отправила мяч точно в цель, даже не глядя, как он проходит через сетку — звук был достаточно красноречивым сам по себе.

Трибуны взорвались рёвом, который буквально ощущался физически, отдаваясь вибрацией под ногами. «Фоксес» впервые в истории клуба стали чемпионами лиги. Мёрфи поднял меня на руки прямо там, у линии штрафных, забыв про всякую тренерскую сдержанность, а партнёрши со скамейки высыпали на площадку, обнимая друг друга и меня по очереди. Капитан команды поднял кубок над головой под вспышки камер, и весь состав столпился вокруг, крича что-то бессвязное от переполнявших эмоций. Кто-то уже принёс шампанское для символического обливания, хотя официальная часть церемонии ещё не закончилась.

После церемонии награждения, когда конфетти ещё оседало на паркет медленными хлопьями, ведущий объявил лучшего бомбардира сезона — меня, с внушительным отрывом от ближайшей преследовательницы. Зал зааплодировал, а отец, которого я заметила в первом ряду VIP-ложи, поднялся с места, хлопая громче всех вокруг него, не стесняясь эмоций на публике впервые за долгое время. Мама рядом снимала происходящее на телефон, явно не веря собственным глазам после стольких месяцев тревог за меня.

А лучшим игроком сезона, MVP, стала Софи — я почувствовала настоящую, ничем не омрачённую радость за неё, когда её имя прозвучало в динамиках, без единой капли зависти, хотя ещё месяц назад, наверное, ощутила бы что-то похожее на укол ревности. Мы обнялись прямо на сцене, обе со слезами и наградами в руках, фотографы защёлкали вспышками со всех сторон, а конферансье что-то говорил в микрофон о том, какой невероятный сезон выдался у обеих команд-финалисток. Кайла и Тесс подбежали следом, обнимая нас обеих сразу, а весь остальной состав образовал импровизированный круг вокруг сцены, скандируя название команды хором, пока фотографы пытались поймать идеальный кадр для завтрашних заголовков.

— В следующий раз я выиграю бомбардирскую гонку, — шепнула она мне на ухо, смеясь сквозь слёзы.

Софи вздохнула, оглядываясь на телефон, где уже светилось напоминание о начале трансляции боя, — время неумолимо приближалось к вечеру, и радость победы понемногу уступала место другой тревоге.

— Придётся смотреть по телику. Жаль, конечно, что не вживую — обещание есть обещание.

— Звони Люку, — сказала я, забирая свою награду со стойки и чувствуя, как усталость от матча накатывает волной теперь, когда адреналин начал спадать. — Пойдём смотреть вместе. Втроём как-то легче будет пережить сегодняшний вечер.

Она молча кивнула, доставая телефон, а я ещё раз оглянулась на опустевшую площадку, где меньше часа назад решалась судьба целого сезона. Странно было думать, что через пару часов мне предстоит пережить похожее напряжение снова — только теперь с другой стороны экрана, беспомощно наблюдая, как кто-то другой рискует собой на арене, а я ничего не могу сделать, кроме как смотреть и надеяться, что его рука выдержит очередной раунд.

Глава 22

Амелия

Мы встретились втроём у входа — Софи, Люк и я, все ещё немного возбуждённые после сегодняшней победы, хотя усталость от долгого матча тоже давала о себе знать в каждой клеточке тела. Люк опирался на трость легче, чем неделю назад, — прогресс восстановления был заметен невооружённым глазом, и я невольно порадовалась хотя бы этой маленькой хорошей новости на фоне всего остального. Евы в этот раз не было: она стояла в углу Дилана, готовясь к работе секунданта на самом важном бою в его карьере.

Пока мы разговаривали, к Люку подошёл ученик бразильца — тот самый Лукас Моррейра, которого Дилан победил в своём возвращении, всё ещё с заживающим рассечением над бровью после того боя, одетый в свободную футболку с эмблемой академии Тиаго.

— Было бы неплохо провести бой между нами, когда восстановишься, — сказал он, протягивая руку, без всякой враждебности в голосе. — Видел записи твоих прошлых боёв. Уважаю манеру держать удар до самого конца.

— Через пару месяцев буду в строю, — ответил Люк, улыбаясь и пожимая протянутую руку, взгляд у него при этом был тёплым, без всякой былой обиды за сломанное колено, только уважение равного к равному.

Они пожали друг другу руки крепко, глядя друг другу в глаза, и что-то в этом простом жесте показалось мне куда более благородным, чем всё, что демонстрировал Тиаго за последние месяцы, — никакого презрения, никакой показной драмы для камер, просто два профессионала, уважающих чужой труд.

Мы заняли свои места. Зал был битком — наверное, самое громкое событие в спорте за последние годы, судя по количеству камер и вспышек вокруг ринга. Даже проходы между секторами были забиты людьми, не нашедшими себе сидячих мест, а очередь у входа тянулась до соседнего квартала, когда мы подъезжали. Охрана с трудом сдерживала толпу у металлических ограждений, а над ареной кружил вертолёт с камерой для телевизионной трансляции. Билеты, по слухам, перепродавали втридорога прямо у дверей — Люк рассказывал, что кто-то предлагал ему пятикратную цену за место в первом ряду, а один особенно настойчивый перекупщик преследовал его до самой парковки, размахивая пачкой наличных.

Ролик с речью Дилана после его первой победы разлетелся по всему интернету, сделав его настоящей знаменитостью буквально за одну ночь. Заголовок «Феникс объявляет войну» набрал десятки миллионов просмотров меньше чем за неделю, а его лицо теперь смотрело с обложек изданий, которые раньше и не думали писать про смешанные единоборства. Даже мама на днях прислала мне ссылку на утреннее шоу, где обсуждали исключительно его историю — от криминального прошлого отца до неожиданного возвращения в клетку ради друга, — ведущие спорили друг с другом, было ли это благородством или чистым безумием.

Когда заиграла знакомая музыка и Дилан вышел в клетку, я напряглась всем телом. Как он собирается провести бой с такой травмой — это было абсурдом чистой воды, безумием, которое никто, кроме нас, не видел. Он шёл своей обычной уверенной походкой, ничем не выдавая проблему с рукой, кроме едва заметного напряжения в плече, которое я замечала только потому, что искала его специально, зная правду. Кто-то из передних рядов протянул ему руку для касания, и он ответил на жест, не сбавляя шага, привычным движением профессионала, много раз проделывавшим этот ритуал перед камерами. Никто из скандирующей толпы даже не подозревал, каким усилием воли даётся ему сейчас эта беспечная улыбка на камеру. Толпа скандировала его прозвище, не подозревая, что скрывается под предплечьем. Софи рядом со мной сжала мою руку так крепко, что побелели костяшки, — она тоже знала правду, и от этого напряжение только росло, разливаясь по всему телу неприятным холодком.

Следом вышел Тиаго — уверенный, с огнём в глазах, совершенно не похожий на того расслабленного чемпиона, что снисходительно унижал Люка перед их боем несколько месяцев назад. Настрой у него был другим полностью — ни капли той ленивой самоуверенности, только чистая, собранная концентрация человека, который явно понимал, что это будет его самый серьёзный тест за все двенадцать защит титула, возможно, последний бой перед заслуженным отдыхом, которого он так эффектно объявил на прошлой пресс-конференции. Позади него шла его команда, все в одинаковых футболках с эмблемой его академии, скандируя что-то на португальском в такт его шагам, а сам он ни разу не улыбнулся камерам, что было совершенно нехарактерно для человека, обычно наслаждавшегося каждой секундой внимания перед боем.

После представления бойцы сошлись в центре клетки под пристальным взглядом рефери, который что-то коротко объяснял им обоим, указывая на правила и границы дозволенного, — стандартная процедура, которую я уже видела десятки раз на трансляциях, но никогда вживую настолько близко к настоящей опасности. Кулаками, разумеется, они не коснулись — Тиаго демонстративно отвернулся, как и в прошлый раз с Люком, всем видом показывая, что ритуал уважения соперника ниже его достоинства, а Дилан лишь коротко пожал плечами в ответ, не тратя эмоций на подобную мелочь.

Бой начался, и Дилан сразу пошёл в ноги, утаскивая соперника на настил чистым двойным захватом за оба бедра и связывая его в партере, нанося поочерёдные удары здоровой рукой — по корпусу, потом в голову, снова по корпусу. Каждый удар отдавался глухим звуком, который долетал даже до наших мест в третьем ряду, заставляя Софи вздрагивать при каждом попадании. Локоть, потом кулак, потом снова локоть — Дилан методично перебирал арсенал ударов сверху, ни разу не позволив бразильцу восстановить хоть какую-то стабильную защиту. Бразилец пытался подняться, упираясь локтями в настил, пытаясь выбраться боком, разворачивая бёдра в попытке создать пространство для побега, цепляясь пальцами за канаты сетки в отчаянной попытке подтянуться, но Дилан контролировал каждое его движение с методичностью, которая выдавала долгие недели подготовки именно к такому сценарию — полный контроль позиции сверху, никакого пространства для манёвра, никакой возможности перевернуть ситуацию.

Тогда я поняла, что он задумал, и внутри меня всё похолодело от осознания, насколько холодно и расчётливо он к этому подошёл, планируя каждую деталь заранее, ещё в те дни, когда я думала, что он просто упрямо игнорирует советы врачей. Это открытие пугало сильнее самой травмы — способность выстроить настолько хладнокровный план посреди собственной боли. Он создавал себе условия, при которых одной здоровой руки будет достаточно для победы. Никаких обменов на ногах, никакого риска для повреждённого предплечья — только контроль, только партер, только позиция сверху, где вес тела значит больше, чем сила удара обеими руками. Это была не импровизация, а тщательно продуманный план, который он, видимо, вынашивал ещё с того самого дня, когда узнал результат рентгена, — план, построенный на холодном расчёте вместо привычной агрессии.

Так прошёл первый раунд. Ева что-то настойчиво объясняла ему в перерыве, склонившись к самому его лицу, размахивая руками в сторону противоположного угла, — видимо, пыталась предложить какую-то корректировку тактики, судя по жестам, что-то про защиту от возможных лоу-киков в следующем раунде. Но у Дилана было такое лицо, которое говорило яснее любых слов: не лезь, просто дай мне этого парня, и я его порву. Он кивал ей формально, не слушая по-настоящему, глаза устремлены куда-то в центр клетки, где на противоположной скамейке Тиаго тяжело дышал, обливаясь водой из бутылки, а его команда что-то возбуждённо обсуждала на португальском, явно тоже перестраивая тактику.

Во втором раунде Тиаго не позволил повторить сценарий — очень аккуратно кружил вокруг Дилана, держал дистанцию, не давая себя утащить на пол, двигаясь по широкой дуге вдоль сетки клетки. Он работал по кругу, используя каждый шаг Дилана против него, отступая ровно настолько, чтобы оставаться вне досягаемости захвата, изредка выбрасывая джеб, чтобы держать дистанцию под контролем. Дилан пытался сокращать разрыв, менял углы атаки, финтил корпусом, обманными движениями плеч, но ничего не получалось: бразилец слишком хорошо изучил единственную стратегию соперника за один раунд наблюдений, а свежие ноги позволяли ему двигаться легче, чем Дилану с его повреждённой рукой, которая явно мешала держать равновесие при резких сменах направления. К концу раунда Дилан выглядел заметно более уставшим, чем можно было ожидать от простого преследования по кругу, — грудь тяжело вздымалась, а движения потеряли былую резкость первого раунда.

К третьему раунду оба вышли заряженными. Бразилец теперь рисковал больше, шёл в размены смелее прежнего, добавляя лоу-кики к своим комбинациям, целясь именно в опорную ногу Дилана. Дилан отвечал, и бой окончательно перешёл в обмены на ногах, но было видно — Дилан сдерживался, берёг руку от прямых попаданий, работал в основном корпусом и здоровой стороной, подставляя повреждённое предплечье только для самых необходимых блоков, каждый раз чуть заметно морщась от боли, которую пытался спрятать. Тиаго подловил момент и перевёл его на землю прямо перед самым гонгом, воспользовавшись секундной потерей равновесия Дилана после очередного размена, — классический двойной захват под колени, отработанный годами борцовской школы. А после сигнала, когда бой формально уже закончился и рефери начал разводить бойцов, ударил Дилана ногой по голове — грязный, откровенно запрещённый удар, за который рефери тут же вклинился между ними, что-то яростно выговаривая бразильцу, указывая на настенные часы и жестикулируя в сторону судейского столика. Люк рядом со мной тихо выругался сквозь зубы, привстав с места, лицо у него побледнело от возмущения за друга.

— Это было после гонга! — крикнул кто-то за пару рядов от нас, и волна возмущённого гула прокатилась по всему сектору, подхваченная соседними трибунами, кто-то уже свистел в сторону судейского столика, требуя дисквалификации. Судья что-то яростно выговаривал Тиаго, тыча пальцем в направлении своего угла, но никакого наказания за нарушение, кроме устного предупреждения, не последовало — очки уже были начислены за отработанные раунды, а бой продолжался как ни в чём не бывало.

Начался четвёртый раунд, и с первых же секунд стало ясно — это будет что-то совсем другое, не похожее на предыдущие три. Оба бойца дышали тяжело, но взгляды у обоих были одинаково пустыми от усталости и решимости одновременно — тот особый взгляд, который появляется только в последнем раунде, когда терять уже нечего. Трибуны затихли на секунду, весь зал одновременно затаил дыхание перед развязкой.

Чемпион выглядел странно — что-то неуловимо изменилось в его глазах, с него слетела последняя маска цивилизованности, оставив только голую ярость. Он пошёл напролом, забыв про осторожность предыдущих раундов, — последний запрещённый удар после гонга явно что-то окончательно переключил внутри него. Дилан наносил ему по-настоящему тяжёлые удары, один за другим — джеб, боковой, снова джеб, потом апперкот, от которого голова Тиаго резко дёрнулась назад, — но Тиаго продолжал стоять даже тогда, когда его лицо начало превращаться в кровавое месиво, бровь рассечена, нос явно сломан, дыхание сбито настолько, что было слышно даже с трибун. Он отвечал Дилану тем же, и лицо самого Дилана выглядело немногим лучше — рассечение над глазом, кровь, стекающая по подбородку на грудь, размывающая логотип спонсора на его шортах, левый глаз тоже начинал заплывать от одного особенно точного бокового удара в третьем раунде, а губа была рассечена изнутри от собственных зубов. Дилан пробил пяткой с разворота — коронный приём, который сносил соперников десятками за годы карьеры, зрелищный, эффектный, обычно решающий исход боя мгновенно, — но даже это ни на йоту не пошатнуло Тиаго. Трибуны ахнули единым вздохом, ожидая падения бразильца, но он остался стоять, полностью проигнорировав удар. Тот продолжал идти вперёд, совершенно не отреагировав на удар, целившийся точно в челюсть. Дилан бил и бил, кажется, окончательно забыв о боли в собственной руке, — прямой, боковой, снова прямой, — работая теперь обеими руками без разбора, невзирая на травму. Раунд подходил к концу, оставалась минута, и трибуны уже начали скандировать его имя, чувствуя приближение развязки задолго до того, как она случилась на самом деле. Я заметила, как Дилан опустил повреждённую руку вдоль корпуса — судя по всему, полностью её не чувствовал, совершенно постороннюю деталь собственного тела, свисающую безжизненно, как чужая конечность, пришитая на время боя. Он толкнул бразильца передним ударом ноги в грудь так сильно, что тот впечатался спиной в сетку клетки, металл затрясся от удара, эхом разнёсшегося по всей арене, а следом выпрыгнул вверх с ударом коленом, который заметно пошатнул Тиаго впервые за весь бой, — тот на секунду опустил руки, инстинктивно защищая рёбра, забыв на мгновение о защите головы, кровь из разбитого носа брызнула на настил тёмными каплями. И Дилан увидел это. Вот оно — то самое окно, которого он ждал весь бой, тот самый момент абсолютной уязвимости соперника, ради которого он терпел четыре раунда боли в руке и разбитое лицо, ради которого пожертвовал целостью собственного тела без малейших колебаний. Он прыгнул от сетки, оттолкнувшись всем телом, и ударом ногой с разворота отправил Тиаго в глубокий нокаут. Бразилец рухнул на настил, не сделав ни единого движения, чтобы смягчить падение, — рефери бросился между ними раньше, чем Дилан успел добавить ещё один удар по уже бессознательному сопернику, хватая его за плечи и оттаскивая назад силой. Зал взорвался рёвом, который заглушил даже музыку, включившуюся автоматически по протоколу трансляции. Конфетти-пушки сработали раньше времени, осыпая первые ряды разноцветными хлопьями, а комментатор трансляции срывал голос, перечисляя историческую значимость момента.

Сложно было сказать, кто на самом деле победил, глядя на их лица, — оба выглядели так, точно их пропустили через мясорубку. Я не понимала, как Дилан вообще что-то видит с такими гематомами вокруг глаз, распухшими настолько, что веки едва приоткрывались, а один глаз и вовсе заплыл полностью, превратившись в узкую тёмно-фиолетовую щель. Кровь запеклась коркой на его подбородке и шее, а форма была насквозь пропитана потом и чужой кровью вперемешку.

И вот здесь началось то, о чём я боялась думать с самого начала этого вечера, ещё когда впервые узнала о его травме от Харрисона, а потом молча наблюдала, как он выходит на разминку с этим взглядом человека, готового заплатить любую цену.

Прозвучал финальный гонг. Дилана объявили победителем нокаутом в четвёртом раунде — итоговым, решающим, окончательным. Рефери поднял его здоровую руку вверх под рёв трибун, а он даже не смог удержать равновесие, покачнувшись на месте, колени начали подгибаться прямо на глазах у всего зала. Комментатор трансляции что-то восторженно кричал в микрофон о величайшем возвращении в истории федерации, ещё не понимая, что происходит на самом деле у него на глазах, а зрители скандировали новое имя чемпиона, топая ногами в такт так сильно, что трибуны реально вибрировали под нашими ногами. А потом он просто упал — тяжело, безвольно, всем весом сразу, прямо на настил клетки, — и к нему бросились врачи, расталкивая всех на своём пути, включая растерянную Еву, которая застыла на месте, не понимая, что происходит, руки её всё ещё сжимали полотенце, приготовленное для победного интервью.

Кто-то закричал, требуя срочно вызвать скорую. Кто-то из медицинского персонала уже расстёгивал его перчатки, проверяя зрачки фонариком, выкрикивая что-то остальным на медицинском жаргоне, которого я не понимала, а другой прижимал к его голове что-то похожее на воротник для стабилизации шеи. Отец сорвался с места в VIP-ложе, перепрыгивая через ряды кресел, расталкивая охрану, которая пыталась его остановить у ограждения, а Люк рядом со мной вцепился в мою руку так сильно, что стало больно, костяшки его пальцев побелели от напряжения. Мама рядом с отцом закрыла рот ладонью, застыв на месте, не в силах пошевелиться от шока.

— Дилан! — закричала я, вскакивая на ноги, хотя знала, что он всё равно не может меня услышать оттуда, с настила клетки, окружённого стеной медицинского персонала. Голос сорвался на середине его имени, а ноги вдруг стали ватными, отказываясь держать вес тела, стремительно наливаясь свинцовой тяжестью.

Софи обняла меня сзади, не давая броситься к ограждению, а вокруг уже гасли последние вспышки камер — фотографы, кажется, тоже наконец поняли, что происходит что-то куда серьёзнее обычного нокаута. Её руки дрожали не меньше моих, хотя она изо всех сил старалась выглядеть спокойной ради меня.

У него было кровоизлияние в мозг, как выяснилось позже, в приёмном покое больницы. Врачи скорой уже вбегали через боковой вход арены с носилками, расталкивая толпу зрителей, которые не понимали, почему празднование чемпионства вдруг превратилось в хаос медицинской бригады вокруг неподвижного тела. Кто-то из организаторов пытался отгородить зону вокруг клетки, но ажиотаж только нарастал, а телефоны продолжали снимать происходящее со всех сторон, несмотря на выкрики охраны прекратить съёмку. Где-то снаружи уже выла сирена приближающейся машины скорой помощи, отчаянно пробивающейся через толпу у главного входа, а её отражённый свет проникал даже сюда, окрашивая потолок арены короткими вспышками синего и красного.

Глава 23

Амелия

Всю ночь мы провели в больнице — я, Люк и Софи. Дилану нанесли слишком тяжёлые повреждения. Кровоизлияние в мозг. Врачи делали всё возможное, а мы просто сидели в коридоре, глядя на закрытую дверь операционной, где каждая минута тянулась дольше, чем весь предыдущий вечер. Часы на стене показывали то два ночи, то четыре, а дверь так и не открывалась. Медсестра выходила один раз, коротко сообщив, что операция продолжается, и снова скрылась за той же дверью, оставив нас гадать о происходящем внутри.

Я не могла перестать прокручивать в голове последние секунды боя — тот самый прыжок, тот самый удар ногой, после которого он рухнул на настил. Если бы он тогда просто остановился секундой раньше. Если бы я нашла способ остановить его ещё до боя. Может быть, если бы я сказала ему правду о своих чувствах чуть яснее вместо той пощёчины на парковке, всё сложилось бы иначе.

Запах антисептика пропитал всё вокруг — стены, скамейки, даже, кажется, воздух, которым мы дышали. Медсёстры проходили мимо, стараясь не встречаться с нами взглядом, а на стойке регистрации тихо бормотал телевизор, показывая повтор нашего с Софи чемпионского матча, которого никто из нас уже не хотел видеть. Люк сидел рядом, опираясь на здоровую ногу, лицо у него было серым от усталости и тревоги, а костяшки пальцев побелели от того, как крепко он сжимал подлокотники кресла. Софи держала меня за руку молча, не пытаясь утешить пустыми словами, за что я была ей особенно благодарна в тот момент, — она просто была рядом, и этого хватало. Вместе с нами ждали Ричард и Эдвард — сидели по разные стороны коридора, невидимая граница до сих пор разделяла их даже здесь, перед лицом общей беды. Когда-то, ещё до всей этой истории с криминальным прошлым и годами в тюрьме, они действительно дружили — я слышала обрывки этой истории от отца, никогда не вдававшегося в подробности, но упоминавшего вскользь совместные выходные где-то за городом много лет назад, ещё до того, как Дилан и я вообще появились на свет, до того, как деньги и власть развели их по разные стороны баррикад. Отец однажды даже показал мне старую фотографию, где они вдвоём стояли на пирсе, молодые и беззаботные, — вся будущая вражда казалась тогда абсолютно немыслимой глядя на эти улыбающиеся лица.

— Весь в тебя, — тихо сказал Ричард, глядя куда-то в пол, не поднимая головы, руки сложены на коленях в напряжённой позе. — Ты был таким же упрямым в молодости, если помнишь. Никогда не слушал никого, кто пытался тебя предостеречь от очередной глупости.

— Мой сын при смерти, — Эдвард повернулся к нему резко, глаза сверкнули настоящей яростью, кулаки сжались на подлокотниках кресла добела. — Закрой рот, Ричард, или, клянусь, я за себя не отвечаю прямо сейчас.

Я вскочила, не раздумывая, и взяла обоих за руку, отводя их подальше от остальных, в конец коридора, туда, где никто из медсестёр не мог нас услышать. Оба безропотно позволили себя увести, что само по себе было удивительно для двух настолько упрямых мужчин.

— Хватит, — сказала я, глядя то на одного, то на другого, чувствуя, как голос дрожит от переполнявших меня эмоций. Оба вздрогнули от неожиданности, не привыкшие, видимо, чтобы кто-то настолько молодой позволял себе указывать им подобным тоном. — Когда-то вы были друзьями. Вы оба прекрасно понимаете мотивы друг друга — вы взрослые люди, а не подростки, обменивающиеся обидами на школьном дворе. Неужели вам не надоело продолжать эту бессмысленную вражду? Дилану нужна поддержка, а не ваши ссоры. Неужели так сложно хотя бы на один день забыть о старых обидах ради человека, которого вы оба любите одинаково сильно, просто по-разному?

Оба молчали, глядя на меня — Ричард с чем-то похожим на удивление, Эдвард с выражением, которое я не смогла до конца распознать. Где-то в глубине этого молчания, кажется, зрело признание собственной вины, которое ни один из них ещё не готов был озвучить вслух. Отец первым отвёл взгляд, плечи у него слегка опустились под тяжестью моих слов.

— Извини, — сказал он Эдварду. — Ты прав. Не время. Просто нервы сдают, а привычка язвить в твою сторону въелась слишком глубоко за эти годы. Столько лет считать тебя врагом — не так-то просто перестать в одну секунду, даже когда понимаешь, что был неправ.

— Дилану очень повезло, — Эдвард смотрел на меня с чем-то похожим на уважение, впервые за весь вечер немного расслабив плечи. — Мало кто способен так честно сказать двум упрямым старикам правду в лицо в такой момент. Мой сын нашёл себе достойную девушку. — Потом повернулся к Ричарду. — Пойдём выпьем виски в моём баре, когда всё закончится. У меня там бутылка, которую я берегу уже лет пятнадцать для особого случая. Ещё с тех времён, когда мы с тобой сами были друзьями, а не соперниками в этом городе, ещё до того, как оба решили, что власть важнее старых привязанностей.

— Сто лет там не был, — Ричард невесело усмехнулся, вспоминая, видимо, времена, когда этот бар ещё не был территорией врага, а обычным местом, куда заходили после работы поговорить о жизни, о планах, о будущем, которое тогда казалось им обоим таким простым и понятным. — Хорошо. Договорились. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, изменилась ли обстановка за эти годы.

Дверь операционной открылась. Врач вышел в коридор, снимая маску, лицо у него было измученным, глаза избегали смотреть прямо на нас, руки всё ещё в перчатках, испачканных чем-то тёмным у манжет. За его спиной мелькнула медсестра, катящая какое-то оборудование, а флуоресцентные лампы над головой на секунду мигнули, погружая коридор в короткую полутьму.

— Он умер.

Мир вокруг меня остановился на долю секунды, а потом рухнул целиком, разлетевшись на осколки, которые уже никогда не соберутся обратно в прежнюю форму. Звуки больницы — телефон на посту, чьи-то шаги, тихое бормотание телевизора — всё вдруг стало далёким, приглушённым, отдалённым, как через толстое ватное одеяло, накинутое на голову. Я упала на колени прямо там, в коридоре, и закричала — громко, некрасиво, не в силах сдержать этот звук, вырывавшийся откуда-то из самой глубины, из места, о существовании которого я даже не подозревала. Всё тело сотрясалось от рыданий, а перед глазами всё расплывалось в мутное пятно, сквозь которое едва различались очертания коридора, ламп на потолке, лиц вокруг меня. Кто-то из проходивших мимо посетителей остановился, не зная, стоит ли вмешаться, потом просто прошёл дальше, отвернувшись от чужого горя из вежливости. Эдвард опустился рядом, обнимая меня, едва сдерживая собственные слёзы, его руки дрожали не меньше моих. Софи прижала к себе Люка, который замер совершенно неподвижно, точно окаменев, глядя в одну точку на полу перед собой невидящим взглядом, а его руки безвольно повисли вдоль тела, забыв даже про костыль.

Воцарилась тишина, глухая, почти физически ощутимая. Её сменил чужой язык — португальский — донёсшийся от входа, где появилась женщина с заплаканными глазами, что-то взволнованно спрашивая на бегу, туфли на высоком каблуке стучали по кафельному полу, разбивая воцарившееся молчание вдребезги. Я узнала её — видела однажды на трибуне рядом с командой Тиаго, кажется, его жена или невеста, всегда сидевшая в первом ряду с флагом своей страны. Врач посмотрел в карточку в своих руках, потом снова на неё, потом на нас, лицо у него стало ещё более растерянным, чем секунду назад, — он явно только сейчас осознал масштаб собственной ошибки.

— Простите. Произошла ошибка. Не стало соперника мистера Блэйка.

Несколько секунд никто из нас не мог осознать сказанное. Слова просто повисли в воздухе, отказываясь складываться в смысл, который можно было бы принять сразу. Софи первой ахнула, зажав рот ладонью, а Люк медленно поднял голову, впервые за последние минуты снова обретя способность двигаться. Эдвард сорвался с места быстрее, чем я успела осознать движение, схватил врача за ворот халата обеими руками и прижал к стене с такой силой, что где-то за его спиной звякнула упавшая на пол медицинская тележка.

— Ты заставил меня похоронить сына в своей голове, — прорычал он, лицо в паре сантиметров от лица врача, голос низкий и страшный, совсем не похожий на тот спокойный тон, которым он обычно разговаривал. — Как он? Говори немедленно, или, клянусь, ты пожалеешь о каждой секунде этой ошибки, — он встряхнул врача так, что у того клацнули зубы.

Медсестра у поста в конце коридора вскрикнула и потянулась к телефону, явно собираясь вызывать охрану, но Ричард уже спешил к ним, готовясь вмешаться прежде, чем ситуация успеет перерасти во что-то худшее, а Люк, забыв про больную ногу, тоже поднялся с кресла, готовый броситься на помощь при необходимости, хотя от резкого движения тут же поморщился от боли в колене.

— Дилан будет жить, — испуганно затараторил врач, руки у него дрожали, пытаясь высвободиться из хватки Эдварда. — Нужна длительная реабилитация. С боями придётся завязать навсегда, но он будет жить, обещаю вам. Кровоизлияние удалось остановить, отёк мозга сходит, показатели стабилизируются с каждым часом. Первые сутки были критическими, но сейчас прогноз благоприятный, насколько вообще можно говорить о благоприятности после такой травмы.

Ричард положил руку на плечо Эдварду, осторожно, но твёрдо, голос звучал спокойно, несмотря на явное напряжение во всей его фигуре.

— Отпусти его. Ты услышал главное — он жив. Это всё, что имеет значение прямо сейчас, Эдвард.

Эдвард ещё несколько секунд держал врача, тяжело дыша, взгляд метался между яростью и облегчением, потом наконец разжал пальцы, отступив на шаг назад, только сейчас осознавая в полной мере, что сделал.

— Ни к чему видеть его сейчас в таком виде, — сказал врач, поправляя халат, руки у него всё ещё немного дрожали после пережитого, а голос вернул привычную профессиональную ровность. — Зайдёте позже, когда стабилизируется. Медсестра проводит вас, как только он придёт в сознание после наркоза. Обещаю, вас позовут сразу же.

— Пойдём в бар, — тихо напомнил Ричард, взяв Эдварда под локоть, — тебе сейчас не помешает что-то покрепче воды из автомата.

— Пойдём, — кивнул Эдвард, ещё раз обернувшись на закрытую дверь операционной, прежде чем позволить себя увести.

Я смотрела им вслед, двум взрослым мужчинам, только что пережившим самый страшный момент в жизни каждого, и думала о том, как странно порой перекраивает нас настоящее горе — превращая давних врагов в единственных людей, способных друг друга понять. Может, именно поэтому Дилан всегда так яростно защищал право отца на второй шанс, даже когда весь остальной город продолжал видеть в нём только преступника. Может, где-то глубоко внутри он всегда знал то, что сегодня наконец увидела я сама.

Врач повернулся к женщине-португалке и начал что-то ломано объяснять ей, подбирая слова на плохом английском вперемешку с несколькими фразами на её родном языке, которые, видимо, выучил специально для подобных случаев. Она вскрикнула — пронзительно, коротко — и убежала по коридору в слезах, прижимая ладони к лицу, а вслед за ней бросилась медсестра, пытаясь хоть как-то поддержать. Её крик ещё долго звенел у меня в ушах, смешиваясь с эхом собственного отчаяния, пережитого всего пару минут назад, — два одинаково глубоких горя, разделённые всего одной ошибкой в карточке пациента.

Я поднялась с колен, всё ещё дрожа всем телом, и вошла в палату, куда меня наконец пропустили после короткого разговора с медсестрой на посту, которая сверилась со списком разрешённых посетителей, прежде чем кивнуть и молча указать в нужную сторону коридора.

Дилан лежал среди проводов и мониторов, лицо распухшее от гематом почти до неузнаваемости, рука в гипсе поверх старого перелома, капельница подключена к здоровой руке. Голова была слегка приподнята на подушке, а на виске виднелась свежая повязка, скрывающая место операции. Аппарат рядом мерно пиликал, отмечая ритм сердца — живого, работающего сердца, звук которого стал сейчас самой прекрасной музыкой на свете. Я подошла к кровати на ватных ногах, боясь дышать слишком громко, чтобы не потревожить его лишний раз. Его грудь мерно поднималась и опускалась под простынёй, а на мониторе рядом бежала ровная зелёная линия пульса. Я в ужасе прижалась лбом к его животу и заплакала, чувствуя, как под моей щекой поднимается и опускается его дыхание — живое, настоящее, спасённое чудом от роковой путаницы, которая на несколько минут отняла у меня весь мир и вернула его обратно. Слёзы капали на белую простыню, оставляя тёмные пятна, а я всё не могла оторваться от этого простого, живого движения его груди.

— Я здесь, — прошептала я, хотя знала, что он не может меня услышать под наркозом. — Я никуда не уйду. Ни сейчас, ни потом, что бы ни случилось дальше между нами. Прости меня за пощёчину, прости за письмо в федерацию, прости за всё, что я сделала не так.

Глава 24

Амелия

После больницы мне захотелось заехать к «Токсик» — поблагодарить их за возможность не терять форму все эти месяцы, пока весь остальной мир рушился вокруг меня. Странно было думать о баскетболе после всего пережитого за последние сутки, но какая-то часть меня отчаянно нуждалась в чём-то простом и понятном, вроде мяча и кольца — в чём-то, что не требовало бы принятия жизненно важных решений, что просто существовало бы по своим предсказуемым правилам, независимо от того, насколько хаотично рушился весь остальной мир вокруг меня. Отец предлагал отвезти меня домой, поспать хотя бы пару часов, но я отказалась — знала, что не смогу уснуть, пока перед глазами всё ещё стояло лицо Дилана среди проводов и мониторов.

Команды на площадке не было — видимо, слишком рано для утренней тренировки. Асфальт ещё блестел от утренней росы, а баскетбольное кольцо одиноко покачивалось на ветру, без единого мяча вокруг. Я прошла в маленькое административное здание, надеясь застать Фрэнка хотя бы в кабинете, хотя дверь была приоткрыта неожиданно широко для этого часа. В воздухе витал слабый запах кофе — видимо, кто-то только что заварил свежую порцию, что показалось странным, учитывая полное отсутствие людей на площадке. Я толкнула дверь чуть шире, привычно бросив взгляд на стену с фотографиями прошлых сезонов команды, где среди прочих красовался снимок нашей победной игры против «Флэймс», сделанный несколько недель назад. Кто-то сидел в кресле, развёрнутом к окну, спиной ко входу, — тёмный силуэт на фоне яркого утреннего света, пробивавшегося сквозь жалюзи. Я почувствовала лёгкое облегчение — значит, кто-то всё-таки пришёл на работу пораньше, и я не зря сюда приехала. После бессонной ночи в больнице голова гудела от усталости, а мысли путались, перескакивая с Дилана на предстоящий разговор с командой и обратно.

— Хотела поблагодарить вас за эти месяцы, — начала я, думая, что это Фрэнк. — Правда, не знаю, что бы делала без вашей команды. Стритбол буквально спас мне рассудок в самые тяжёлые недели этого года. Рокси, Ти, остальные девочки — вы стали для меня чем-то вроде второй семьи, пока моя собственная жизнь разваливалась на части.

Кресло медленно развернулось, скрипнув несмазанными петлями, и мгновение растянулось для меня в нечто, казавшееся вечностью, — тот момент между узнаванием и осознанием, когда мозг ещё отказывается принимать очевидное. Генри. В дорогом костюме, идеально сидящем по фигуре, с ухоженной стрижкой, совсем не похожий на того человека из моих кошмаров — на того, чей капюшон и силуэт преследовали меня месяцами. Часы на его запястье блестели золотом, а на лацкане пиджака поблёскивала булавка с каким-то незнакомым мне гербом. Он выглядел как успешный бизнесмен, а не как человек, разыскиваемый полицией нескольких штатов. Кожаный портфель стоял рядом с креслом, аккуратно прислонённый к ножке стола, — обычный деловой аксессуар, совершенно неуместный в этой ситуации. Он улыбался, точно мы старые знакомые, случайно встретившиеся в кафе, — эта улыбка пугала сильнее любого оскала, растягивая губы в жест, который должен был выглядеть дружелюбным, но получался жутким на его лице. Дыхание перехватило, а пульс подскочил так резко, что стало трудно дышать. Я срочно достала из сумки баночку с таблетками, дрожащими пальцами вытряхнула одну и проглотила, не запивая, горькое послевкусие обожгло горло. Секунды растянулись в вечность, пока я ждала, надеясь на привычное облегчение, на исчезновение кошмара, как это случалось прежде десятки раз. Он не исчез. Я встала в стойку, как учила меня Ева, руки инстинктивно поднялись в защитную позицию, ноги расставлены на ширину плеч, вес распределён равномерно между ними — всё именно так, как отрабатывалось месяцами тренировок. Но всё вокруг начало плыть, размываться, терять чёткие контуры — стены кабинета, окно, силуэт в кресле слились в неразличимое пятно перед глазами. Собственный голос, попытавшийся выкрикнуть что-то, прозвучал странно далеко, совсем не похожим на мой собственный. Ноги подкосились. Комната накренилась под каким-то невозможным углом, а гул в ушах заглушил последние остатки связных мыслей. А потом я упала — колени, потом бок, потом темнота, поглотившая всё разом, включая последнюю ясную мысль о том, что нужно позвать на помощь. Последнее, что я запомнила, — тень, склонившаяся надо мной, и голос, показавшийся одновременно знакомым и совершенно чужим.

Эдвард

Мы сидели с Ричардом в моём баре, каждый со своим стаканом, обстановка вокруг почти не изменилась за все эти годы — те же кожаные кресла, та же полка с редкими бутылками, которую я собирал десятилетиями. За окном город медленно погружался в сумерки, огни зажигались один за другим вдоль набережной, а мы всё сидели молча, пытаясь освоиться с непривычной новой реальностью, в которой мы снова были не врагами, а просто двумя усталыми стариками, вспоминающими молодость за плохим виски и старыми обидами.

— Ужасный виски, — сказал я, разглядывая содержимое стакана на просвет, точно надеясь разглядеть причину такого разочарования прямо на дне. — Как мы вообще пили эту гадость раньше?

— Тогда мы не знали, какой вкус у хорошего виски, — Ричард усмехнулся, покручивая стакан в руке, глаза у него на секунду затуманились чем-то похожим на ностальгию. — Были обычными парнями, которые не стремились к богатству, а просто наслаждались жизнью. Помнишь тот бар на набережной, где мы просиживали вечерами напролёт за копеечным пивом и разговорами ни о чём?

— Помню. Снесли его лет двадцать назад, на его месте теперь торговый центр, — я невольно усмехнулся, вспоминая обшарпанные стулья того заведения и хозяина, который знал наши заказы наизусть. — Мы тогда были совсем другими людьми, Ричард. Не знаю, узнали бы мы сами себя нынешних, встреться мы тогда на улице.

Он помолчал немного, взгляд опустился на собственные руки, обхватившие стакан, потом заговорил снова, уже серьёзнее, без всякой прежней лёгкости в голосе.

— Извини, что сдал тебя тогда. Знаю, прошло больше десяти лет, но я никогда не находил в себе смелости сказать это вслух. Испугался тогда — за бизнес, за семью, за собственную шкуру. Следователи давили на меня, показывали документы, которые могли утопить и меня заодно, если бы я не заговорил. У меня была маленькая дочь тогда, Эдвард. Я не мог рисковать тем, что она останется без отца.

— Всё нормально, — я пожал плечами, вращая стакан между пальцами, глядя не на Ричарда, а куда-то в пустоту перед собой. — Проведя столько лет в тюрьме, вдали от семьи, я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. Страх заставляет людей делать вещи, которых они потом стыдятся всю оставшуюся жизнь. Я сам делал немало такого, чем не горжусь. За решёткой у меня было достаточно времени пересмотреть каждое решение, которое привело меня туда, и твоё в этом списке было далеко не худшим.

— Не ожидал такого великодушия, если честно, — Ричард смотрел на меня с искренним удивлением. — Думал, ты будешь держать обиду вечно, судя по тому, как ты вёл себя все эти годы после освобождения. Твои люди следили за моими сделками, перехватывали клиентов, всячески осложняли жизнь моей компании при каждом удобном случае.

— Держал. Долго держал. Но сегодняшняя ночь напомнила мне, насколько быстро всё может закончиться — и обиды, и жизни целиком. Не хочу тратить остаток своей жизни на злость к человеку, который однажды был мне почти братом. К тому же наши дети сумели найти между собой то, что мы потеряли много лет назад, — это заставляет задуматься, не так ли?

Мы посидели ещё немного, разговор постепенно перетёк на более лёгкие темы — общие знакомые, изменения в городе, дети, — потом вызвали водителей, обоим ещё хватило благоразумия не садиться за руль самим после такого количества виски.

На улице нас встретил Габриэль — на лице явное потрясение при виде нас двоих вместе, выходящих из одной двери, оживлённо переговаривающихся, — многолетняя вражда между нашими семьями за один вечер отступила на второй план. Он не сразу нашёл, что сказать, просто молча переводил взгляд с меня на Ричарда и обратно, явно проверяя собственное зрение на предмет галлюцинаций. Двадцать лет службы приучили его ожидать от меня чего угодно, но точно не дружеского вечера с человеком, которого он привык считать нашим главным врагом в этом городе. Мы пожали друг другу руки на прощание, крепко, по-настоящему, обе ладони на секунду встретились с непривычной теплотой после стольких лет холодности, и Габриэль наконец опомнился, молча открыв дверь машины для меня.

— Позвоню на неделе, — сказал я, уже садясь в машину. — Обсудим детали примирения между нашими компаниями, раз уж мы разобрались с личным.

— Договорились, — кивнул Ричард.

Машина тронулась, и я откинулся на спинку сиденья, наблюдая за проплывающими мимо огнями города через тонированное стекло. Странное, почти невесомое чувство поселилось внутри — груз, который я носил так долго, что перестал замечать его тяжесть, наконец соскользнул с плеч. Водитель молчал, зная по опыту, когда лучше не заводить разговор, а я просто смотрел в окно, позволяя себе непривычную роскошь ничего не делать хотя бы двадцать минут дороги.

Дома я поцеловал жену прямо у порога, вдыхая знакомый запах её духов — единственное, что за весь этот безумный день оставалось неизменным. Дом встретил меня тишиной и тёплым светом торшера в гостиной, где Линда, видимо, дожидалась моего возвращения с книгой в руках, судя по закладке на середине страницы. На кофейном столике стояла нетронутая чашка чая, давно остывшая, — верный признак того, что она ждала дольше, чем планировала изначально.

— Как там Дилан? — спросила Линда, отступив на шаг, чтобы разглядеть моё лицо внимательнее, явно пытаясь прочитать новости ещё до того, как я успею произнести хоть слово.

— Будет жить. Врачи говорят, всё наладится. Я не пожалею никаких денег, лишь бы это случилось быстрее — лучшие специалисты, лучшая реабилитация, всё, что вообще возможно купить за деньги в этом мире. Уже договорился с клиникой в Швейцарии насчёт консультации, хотя врачи здесь говорят, что и местная реабилитация даст те же результаты.

— Ты пил с Ричардом? — вдруг спросила она, склонив голову набок.

— Откуда ты знаешь? — я даже слегка опешил от точности догадки.

— Никогда не забуду запах этого виски, — она улыбнулась, беря меня под руку и ведя к лестнице наверх. — Ты приходил домой с этим запахом каждый раз после встречи с ним много лет назад, ещё до всей этой истории между вами. Помню, как ты возвращался поздно, весёлый, рассказывал мне какие-то нелепые истории про ваши совместные авантюры. Однажды ты даже привёз ему в подарок галстук, который он потом носил месяцами не снимая, кажется, до дыр заносил. Рада, что вы наконец нашли компромисс. Ради детей, если не ради самих себя.

— Он изменился не меньше, чем я, — сказал я, снимая пиджак и вешая его на спинку стула у входа. — Годы что-то делают с людьми, стачивают острые углы, если повезёт не озлобиться окончательно вместо этого.

— Тебе повезло, — она поцеловала меня в щёку. — Не все возвращаются из подобных испытаний способными на прощение.

Телефон в кармане завибрировал. Я потянулся к нему, всё ещё улыбаясь после слов Линды, ожидая увидеть что-то незначительное — рекламную рассылку, напоминание о встрече, обычную бытовую мелочь. Часы показывали почти полночь — поздновато для деловых сообщений, но самое время для семейных проблем. Пришло смс от Ричарда.

«Амелия пропала. Её нигде нет. На звонки не отвечает».

Я похолодел, вчерашняя радость от примирения с Ричардом мгновенно испарилась, уступив место новой, куда более острой тревоге. Руки задрожали, набирая ответное сообщение, буквы расплывались перед глазами от внезапно нахлынувшего беспокойства. Линда, заметив перемену в моём лице, остановилась на середине лестницы, вопросительно глядя на меня, книга выпала из её рук на ступеньку.

— Что случилось? — она вгляделась в моё лицо внимательнее, и тревога в её глазах сменила недавнее спокойствие. За все годы нашего брака Линда научилась читать меня по мельчайшим изменениям в выражении лица лучше, чем кто-либо другой на свете, включая меня самого.

— Амелия пропала, — сказал я, уже набирая номер Ричарда дрожащими пальцами. — Мне нужно ехать.

— Я с тобой, — она уже тянулась за пальто, висевшим у входа, не задавая лишних вопросов, просто действуя, как всегда, когда наступали действительно серьёзные моменты.

Я быстро набрал Ричарда, слушая гудки, пока Линда одевалась рядом, и в голове одна за другой проносились самые страшные сценарии, которые я старательно отгонял, зная, что паника сейчас никому не поможет.

Глава 25

Амелия

Я очнулась в незнакомом месте. Голова раскалывалась, во рту стоял горький привкус, а руки не слушались — связаны за спиной чем-то тонким и жёстким, впивающимся в кожу при каждом движении. Попыталась вспомнить хоть что-то после кабинета Фрэнка, но память обрывалась резко, целый кусок жизни вырезан из плёнки моих воспоминаний. Огляделась, насколько позволяло скудное освещение. Тёмный баскетбольный зал, знакомая разметка на полу, привычный запах резинового покрытия. Пыль оседала на старых баскетбольных стойках, а часть флуоресцентных ламп под потолком давно перегорела, оставляя углы помещения в почти полной темноте. Внутри, на площадке, тренировалась команда «Токсик» — движения синхронные, безупречные, отточенные до автоматизма, точно выверенные секундомером и повторённые тысячи раз. Теперь я понимала, почему их слаженность всегда выглядела настолько неестественной. Фрэнк, тренировки без единого настоящего тренера, странная закрытость команды от внешних контактов — всё это внезапно сложилось в единую, отвратительную картину.

Вошёл Генри — тем же неспешным шагом, каким входил в мой кошмар в административном здании несколько часов назад, если это вообще были часы, а не целые сутки, судя по тому, насколько сильно хотелось пить. Пиджак он снял, рукава рубашки закатаны, — у него был вид человека, готовящегося к какой-то тщательно спланированной работе, а не к похищению и заточению живого человека в заброшенном спортивном зале.

— Очнулась, — сказал он с той же спокойной интонацией, с какой мог бы приветствовать коллегу на деловой встрече.

— Развяжи меня, — сказала я, дёргая связанные за спиной руки, стараясь, чтобы голос не выдавал охватившего меня ужаса. — Или тебе будет плохо. Дилан узнает, где я. Отец узнает. Тебе некуда бежать.

Слова звучали храбрее, чем я себя чувствовала на самом деле. Верёвка врезалась в запястья при каждой попытке освободиться, а тренировки с Евой, всплывавшие в голове обрывками, казались сейчас единственной надеждой на спасение, если получится освободить руки хотя бы на секунду. Плечи ныли от неудобного положения, а ткань стула под пальцами оказалась достаточно грубой, чтобы, возможно, помочь перетереть верёвку, если действовать медленно и незаметно, пока Генри отвлечён собственным монологом. Он усмехнулся, присаживаясь на стул напротив, спокойно, без всякой спешки, — вёл себя так, точно у нас впереди целая вечность.

— Всё идёт по моему плану, — сказал он, разглядывая свои ногти с показным безразличием. — Уже ничто не может ему помешать. Ни твой отец, ни твой парень, ни полиция всего этого города.

— О чём ты вообще? — я пыталась выиграть время, лихорадочно оглядывая помещение в поисках хоть чего-то, что могло бы помочь освободиться, хоть какого-то предмета в пределах досягаемости связанных рук.

— Терпение, — он поднял палец, точно отчитывая непослушного ребёнка. — Всё расскажу по порядку.

Генри взял стул и сел непротив.

— Когда я впервые тебя навестил, недооценил, сколько людей будут тебя искать. И насколько догадливым окажется твой парень. Признаться, это было моей единственной настоящей ошибкой во всём плане с самого начала — я слишком привык работать с девушками попроще, без такого количества влиятельных людей вокруг, готовых бросить все дела ради их поисков. Твой отец, твой парень с его связями в криминальном мире через отца, даже эта девушка-тренер с боевой подготовкой — слишком много переменных для точного планирования. Поэтому я разработал план, как постепенно убрать его с пути, шаг за шагом, без единой лишней спешки.

Он говорил ровно, почти скучающе, точно пересказывал давно решённую бизнес-задачу, а не историю систематического уничтожения чужой психики. Ни единой нотки раскаяния, ни капли сомнения в собственной правоте — просто перечисление фактов, как отчёт о проделанной работе перед невидимым начальством.

— Взломал твой телефон в тот самый первый визит ко мне на тренировку. Установил программу через беспроводную сеть, пока ты спала. Поэтому спокойно удалял свои же смс у тебя на глазах — доступ был всегда, просто удалённый, незаметный. Ты показывала телефон Дилану, а сообщение исчезало прямо перед его глазами — прекрасный способ заставить тебя усомниться в собственном рассудке. Пробирался в твой двор, использовал шокер во время игры — на трибуне, среди толпы, никто даже не заметил человека в капюшоне. Потом написал надпись исчезающей краской на мяче, специальный состав, который я заказывал через посредника из другой страны, — простая химия, если знать нужных людей и не жалеть денег на редкие реагенты. А последней каплей стало то, что я одел бездомного в такую же одежду и заставил подойти к тебе сзади у пруда — заплатил ему достаточно, чтобы он не задавал лишних вопросов.

Меня замутило. Каждая деталь, произнесённая с такой обыденной интонацией, ложилась внутри тяжёлым камнем — все месяцы страха, все ночи без сна, вся тревога, которую я списывала на собственное сломленное сознание, оказались чужой холодной постановкой.

— Всё это делалось, чтобы ты постепенно сходила с ума. Чтобы Дилан захотел дать тебе успокоительные таблетки — предсказуемый ход для человека настолько заботливого и настолько ограниченного в понимании происходящего. Сначала я убедил тебя, что они работают — прятался за окном, пока ты их принимала, специально давая тебе увидеть, как я исчезаю после приёма, чтобы закрепить доверие к лекарству, к самому процессу лечения. Нужно было, чтобы ты поверила в собственное выздоровление, поверила достаточно крепко, чтобы утратить всякую бдительность. А потом заменил на очень сильное снотворное, подменив содержимое баночки во время финальной игры, — простая подмена этикеток, никто даже не заметил разницы во вкусе, если ты вообще обращала на это внимание. Чтобы ты не смогла оказать никакого сопротивления, когда придёт время действовать.

— Что ты сделаешь со мной теперь? — спросила я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле, пытаясь одновременно нащупать связывающую верёвку хоть каким-то незаметным движением пальцев.

— Ещё не решил окончательно, — он присел на корточки напротив меня, разглядывая моё лицо с той же клинической отстранённостью, с какой врач осматривал бы интересный медицинский случай. — Есть несколько вариантов, каждый по-своему увлекателен. Но сначала мне нужно закончить наш разговор — ты заслужила полное объяснение после всего пережитого, это минимум уважения к проделанной тобой работе над собой.

— Ты называешь это работой над собой? Ты чуть не довёл меня до убийства невинного человека. Я едва не сломала ему челюсть.

— Побочный эффект процесса, — он равнодушно отмахнулся, точно речь шла о незначительной технической неполадке в отлаженном механизме. — Тот мужчина получил щедрую компенсацию за неудобства, поверь мне, — сумму, которая с лихвой покроет любые психологические травмы и медицинские счета до конца его жизни. Деньги решают большинство подобных проблем в этом мире, если знать правильные каналы для их доставки.

— Оставался Дилан, — продолжил он, не обращая внимания на моё замечание. — Не знал, как вывести его из игры. Он оказался куда упрямее, чем я рассчитывал изначально, — все мои попытки его отвлечь просто заставляли его сближаться с тобой ещё крепче, что, признаться, немного раздражало на определённом этапе, требовало постоянной корректировки первоначального плана. Но потом случился бой Люка, и он сам, медленно, начал помогать моему плану — эта его одержимость местью, куда эффективнее любой моей манипуляции. Наблюдать за тем, как человек добровольно разрушает собственную жизнь ради чужой обиды, было почти произведением искусства само по себе. Перед финальным боем я растворил кучу таблеток в стакане бразильца через одного из работников арены — чтобы тот ничего не чувствовал и дрался с Диланом, не боясь смерти, полностью раскрепощённый от инстинкта самосохранения, от любого страха перед последствиями. Думал, Дилан умрёт от такого противника, обезумевшего от препаратов, потерявшего последние тормоза. Вышло иначе, признаю разочарование в тот момент. Но и в текущем его состоянии меня всё устраивает — обездвиженный герой из новостей работает на мой план ничуть не хуже мёртвого, а возможно, даже эффективнее, учитывая всё внимание прессы к этой драме.

— Ты действительно поехавший, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота от одной только логики его рассуждений.

— Ничего подобного, — он покачал головой, вставая со стула и подходя ближе, не спеша, наслаждаясь моим ужасом. — Это просто спорт, в конце концов. Каждый великий тренер выстраивает своего атлета через дисциплину, через контролируемый стресс, через испытания, которые кажутся жестокими со стороны, но формируют характер изнутри. Спартанцы бросали слабых детей со скалы, олимпийцы прошлого голодали месяцами ради секунды преимущества на старте. История спорта — это история контролируемой жестокости во имя результата. Именно игра с командой, которую я тренировал, сделала из тебя твою лучшую версию — быструю, сильную, готовую сражаться за собственную жизнь. Посмотри на себя сейчас, даже связанная, ты продолжаешь искать выход, продолжаешь бороться, вместо того чтобы просто сдаться и плакать в углу, как сделало бы большинство твоих сверстниц. Ты должна была бы благодарить меня, если бы понимала истинную ценность подобной закалки для формирования настоящего характера.

— Ты похитил всех этих девушек.

— Каждая из них тоже была частью обучения, — он пожал плечами с той же безмятежностью, с какой обсуждал бы результаты биржевых торгов. — Ошибки случались, признаю. Учился на них, совершенствовал методику. Первая слишком быстро сломалась психологически, вторая оказалась физически недостаточно вынослива для полноценного эксперимента. Ты — вершина этого процесса, Амелия. Самая талантливая ученица за всю мою карьеру, если можно так выразиться, — идеальное сочетание упрямства и физических данных, которое я так долго искал.

Тишина повисла между нами тяжёлым облаком, нарушаемая только далёким скрипом кроссовок по деревянному полу — команда за площадкой продолжала свою бесконечную, механическую тренировку, полностью безразличная к разворачивающейся драме в двух шагах от них. Он достал шокер из кармана брюк, покручивая его в пальцах с той же безмятежностью, с какой держал бы обычную ручку, электрические разряды коротко потрескивали между контактами, освещая его лицо голубоватыми вспышками в полумраке зала.

— Ну что, на чём мы остановились?

Я отпрянула, насколько позволяли связанные ноги и спинка стула, к которому я, судя по всему, была примотана всё это время, а команда за площадкой продолжала свою бесконечную тренировку, не замечая и не слыша ничего происходящего в паре десятков метров от них.

Глава 26

Глава 26

Ева

Телефон зазвонил, когда я заканчивала растяжку после утренней пробежки. Футболка еще не высохла от пота, а дыхание не успело выровняться после последнего спринта вдоль набережной.

— Бросай все, чем занимаешься, — голос Эдварда звучал так, как я никогда раньше не слышала: без обычной властной уверенности, только неприкрытый, необработанный страх, дрожащий в каждом слове. — Немедленно присоединяйся к поискам Амелии. Ее похитили.

Я замерла с полотенцем в руках, пульс мгновенно подскочил от одной только этой формулировки.

— Что значит похитили? Когда? Кто?

— Подробностей не знаю. Мне нужны все, кто может помочь в поисках, и немедленно.

— Уже еду.

Повесив трубку, я первым делом набрала Софи — если кто-то и знал о последних передвижениях Амелии, то это она, ближайшая подруга, с которой Амелия делилась почти всем в последнее время.

— Софи, это Ева. Амелию похитили. Мне нужно знать, куда она поехала после того, как вы вчера расстались.

На другом конце повисла пауза, полная ужаса, я даже услышала, как у Софи перехватило дыхание.

— Господи. Она говорила, что собирается заехать в «Токсик», чтобы поблагодарить команду за то, что они помогли ей продержаться все эти месяцы. Больше ничего не говорила, просто уехала одна на своей машине сразу после того, как мы расстались у больницы. Ева, пожалуйста, найди её.

— Спасибо. Если вспомнишь что-то еще, звони немедленно.

Я бросила трубку, схватила ключи и куртку и выбежала к машине, где меня уже ждал водитель Эдварда — молчаливый мужчина по имени Стэн, приставленный ко мне с тех пор, как я начала тренировать Дилана.

— К спортивному комплексу «Токсик», — сказала я, забираясь на заднее сиденье. — И жми на газ. Все штрафы за скорость оплатит Блейк, я тебе обещаю. Прямо сейчас важна каждая минута.

Стэн молча кивнул и вдавил педаль газа так, что меня вжало в сиденье, шины взвизгнули на повороте, а зеркало заднего вида на секунду показало удаляющийся дом, где я провела последний спокойный час перед тем, как весь мир перевернулся.

Дорога заняла пятнадцать минут вместо обычных тридцати — Стэн проносился на жёлтый свет, срезал через дворы, игнорировал ограничения скорости с полным спокойствием, точно делал это каждый день. Всю дорогу я звонила по контактам, пытаясь узнать хоть что-то полезное, но никто ничего не знал сверх того, что уже рассказала Софи.

Мы прибыли к спортивному комплексу — обычное на вид здание, площадка перед ним пустая, ни единой машины на парковке. Дверь административного здания оказалась не заперта, что само по себе показалось подозрительным. Я вошла внутрь, оставив Стэна снаружи наблюдать за окрестностями на случай, если кто-то попытается вернуться или уехать в спешке. Внутри царила тишина, почти неестественная для дневного времени, — ни звука тренировки, ни голосов, ничего, что напоминало бы о живом функционирующем спортивном комплексе. Кабинет, где, судя по всему, обычно работал управляющий, был пуст, но что-то на полу привлекло моё внимание — рассыпанные бумаги, перевёрнутый стул, характерные следы борьбы.

Я обыскала кабинет методично, как учил меня когда-то отец, — ящик за ящиком, папка за папкой, надеясь найти хоть что-то: договор аренды, документы на владение зданием, любую зацепку, ведущую к настоящему хозяину этого места. Нашла старые списки игроков, финансовые отчёты команды, квитанции за коммунальные услуги, оплаченные наличными без единой электронной транзакции, что уже само по себе выглядело подозрительно продуманным. Но ничего, что указывало бы на реального владельца недвижимости, — ни одного имени, ни одной подписи, которая привела бы куда-то дальше самого Фрэнка. Достала телефон и написала своему давнему знакомому, работавшему в городском архиве недвижимости, — человеку, который был мне обязан за одну услугу ещё с тех времён, когда я жила в Европе.

«Срочно нужно узнать, кому принадлежит здание баскетбольного комплекса на углу Мэдисон и Седьмой. Дело жизни и смерти, не шучу».

Ответ пришёл через несколько мучительно долгих минут, каждая из которых казалась отдельной вечностью, пока я вышагивала кругами по пыльному кабинету, не в силах усидеть на месте.

«Площадка была заброшена городом три года назад после банкротства прежнего владельца. Никаких активных документов о собственности, никаких налоговых записей за последние несколько лет. Странное дело, если честно, — обычно такие объекты хоть кто-то арендует , а тут вообще никаких следов интереса».

Я похолодела. Последняя ниточка, единственная зацепка, оборвалась, не приведя никуда. Кто бы ни арендовал это место для прикрытия своей лиги, он позаботился о том, чтобы не оставить ни единого юридического следа.

Оставался только один вариант, каким бы отчаянным он ни казался. Дилан. Я снова выбежала к машине.

— В больницу, — сказала я Стэну. — Как можно быстрее.

Дорога до больницы заняла ещё двадцать минут, каждая секунда которых отдавалась во мне нарастающей паникой. Я не знала точно, чем Дилан вообще может помочь в его нынешнем состоянии — едва живой, только-только начавший приходить в сознание после кровоизлияния, — но интуиция кричала, что нужно попробовать именно это.

В больнице меня остановили на входе в реанимационное отделение.

— Вход запрещён, — сказала медсестра, преграждая мне путь, скрестив руки на груди с непреклонным выражением лица. — Пациент только начал приходить в сознание. Любое волнение, любой стресс могут вернуть его обратно в кому. Врачи категорически запретили любые посещения, кроме самых близких родственников.

— У меня чрезвычайная ситуация, — сказала я, стараясь звучать убедительно. — Пропала девушка, которую он любит. Мне нужно спросить его кое о чём, буквально одну минуту.

— Исключено. Я вызову охрану, если вы попытаетесь пройти дальше.

Врач, подошедший на шум, покачал головой ещё более категорично, вставая между мной и дверью палаты, скрестив руки на груди в жесте абсолютного отказа.

— Абсолютно исключено. Пациент в крайне нестабильном состоянии. Одно резкое известие — и все усилия последних суток пойдут насмарку. Я не могу этого позволить, вне зависимости от обстоятельств, вне зависимости от того, насколько срочным кажется вам ваше дело.

— Речь о жизни другого человека, — сказала я, чувствуя, как отчаяние в голосе становится всё труднее скрывать. — Пожалуйста. Одна минута. Клянусь, я не скажу ничего, что может его расстроить, — только задам один вопрос.

— Правила есть правила, мисс. Отойдите, пожалуйста, или мне придётся вызвать охрану.

Я на секунду замерла, взвешивая варианты, потом подумала о том, чего бы хотел сам Дилан, окажись он на моём месте, узнай он, что Амелия в опасности, а кто-то мешает получить единственную возможную помощь. Ответ был очевиден. Я оттолкнула врача плечом, проскользнув мимо его вытянутой руки, и рванула по коридору к нужной палате, игнорируя крики за спиной, требующие остановиться, чувствуя, как адреналин заглушает всякий страх перед последствиями собственного поступка.

Ворвавшись внутрь, я захлопнула за собой дверь и на секунду прижавшись к ней спиной, чтобы задержать погоню хотя бы на несколько мгновений. Дилан лежал среди проводов и мониторов, лицо всё ещё в гематомах, постепенно бледнеющих от насыщенно-фиолетового к жёлто-зелёному оттенку заживания, но глаза приоткрыты — мутные, полусознательные, но живые, что само по себе было настоящим чудом после всего пережитого.

— Дилан, — я подбежала к кровати, наклоняясь к самому его лицу. — Дилан, ты меня слышишь?

Он медленно, невероятно медленно перевёл на меня взгляд, каждое движение зрачков явно требовало нечеловеческого усилия воли.

— Амелию похитили, — сказала я, стараясь говорить чётко и быстро, понимая, что у меня в буквальном смысле есть считаные секунды, прежде чем медперсонал ворвётся следом за мной. — Мне срочно нужна твоя помощь. Ты понимаешь меня? Кивни, если понимаешь хоть что-то из сказанного.

Он моргнул — раз, другой, — явно пытаясь сфокусироваться на смысле сказанного сквозь пелену медикаментов и травмы. Потом его губы дрогнули, и он с невероятным трудом выдавил из себя одно-единственное слово.

— Кулон.

— Какой кулон? — я подалась ещё ближе, не понимая. — О чём ты, Дилан? Мне нужна конкретная информация, где искать Амелию.

Он попытался снова, лицо исказилось от усилия, а капельница на здоровой руке слегка качнулась от напряжения мышц.

— Телефон, — выдавил он на этот раз, и рука дрогнула в сторону тумбочки рядом с кроватью.

Я схватила его телефон, стоявший на зарядке рядом с кроватью, экран мгновенно засветился от прикосновения. Пальцы дрожали, пока я разблокировывала устройство его же собственным отпечатком, приложив его безвольный палец к сенсору под неодобрительные крики ворвавшихся наконец в палату медсестры и врача. На экране высветилось приложение для отслеживания геолокации — простое, неприметное, спрятанное среди десятков других иконок так, что случайный человек никогда бы не обратил на него внимания.

— Что происходит здесь? — закричал врач, хватая меня за плечо. — Немедленно покиньте палату!

— Ещё секунду, — прошипела я, стряхивая его руку. — Буквально одну секунду, и я уйду.

Я открыла приложение. На экране появился список из одной-единственной активной метки — иконка в форме маленькой лисы, пульсирующая мягким оранжевым светом на фоне карты города. Кулон в форме лисы. Тот самый, что Дилан подарил Амелии несколько месяцев назад, — маленький, изящный, с гравировкой на обратной стороне, которую я видела однажды на его ладони перед тем, как он вручил ей подарок, но не придала значения деталям, приняв за обычное романтическое украшение. Я нажала на иконку, и экран развернул карту с точным местоположением — заброшенный складской комплекс на самой окраине промышленного района города, в добрых сорока минутах езды отсюда, если верить навигатору. Координаты обновлялись в реальном времени, показывая, что сигнал стабилен, а значит, кулон всё ещё оставался на теле Амелии.

— Господи, Дилан, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы благодарности и облегчения одновременно, а внутри разливается волна почти невыносимого восхищения этим измученным, едва живым человеком. — Ты лучший. Просто лучший из всех, кого я знаю.

Он попытался улыбнуться, хотя вышла лишь едва заметная судорога мышц лица, и веки снова начали смыкаться от неимоверной усталости, накопившейся за одну эту попытку помочь.

— Отойдите от пациента немедленно! — кричал врач, оттаскивая меня за руку, лицо покраснело от гнева и профессионального возмущения одновременно, а следом уже вбегали две медсестры, готовые применить силу, если потребуется, чтобы вывести меня из палаты. Я не сопротивлялась больше. Задача выполнена, информация получена, а дальнейшее промедление в этой палате уже ничем не поможет Амелии.

— Простите за вторжение, — бросила я через плечо, уже выбегая из палаты. — Правда. Но это было необходимо.

Я неслась по коридору больницы, набирая на бегу сообщение Эдварду и Ричарду одновременно, пальцы едва поспевали за скоростью бега, экран телефона подпрыгивал перед глазами с каждым шагом.

«Нашла местоположение через трекер в кулоне Амелии. Складской комплекс на окраине, отправляю координаты. Еду туда сейчас же, встречаемся там. Вызывайте полицию, но не дожидайтесь их, если приедете раньше меня — время критично».

Отправила координаты отдельным сообщением, вложив точную геометку, скопированную прямо из приложения, и запрыгнула в машину, где уже ждал Стэн с заведенным двигателем. Он явно проследил за моим спринтом через приемное отделение по камерам наблюдения или просто интуитивно почувствовал срочность момента по выражению моего лица.

— Складской комплекс на окраине, сейчас скину координаты, — сказала я, пристегиваясь. — Гони на пределе возможностей. Жизнь человека в буквальном смысле зависит от того, насколько быстро мы доедем.

Дорога превратилась в размытое пятно мелькающих зданий и светофоров, каждая секунда отдавалась во мне почти физической болью от осознания того, сколько времени прошло с момента похищения. Я проверяла оружие, которое всегда носила с собой, — компактный пистолет, который много лет назад достался мне от отца. Пальцы автоматически проверили обойму и предохранитель привычным движением, отработанным тысячи раз на стрельбище, — это единственное действие, которое хоть немного успокаивало нарастающую панику. Складской комплекс оказался именно таким, каким я его себе представляла, — ряд заброшенных промышленных зданий, в некоторых выбиты окна, другие пустуют уже много лет. Трекер показывал точное местоположение здания в самом центре территории — старого спортивного ангара, судя по остаткам вывески на фасаде.Я велела Стэну оставаться в машине и быть готовым в любой момент вызвать подкрепление или скорую, а сама проскользнула к боковому входу, стараясь двигаться как можно тише и прижимаясь к стене здания, чтобы меня не заметили из окон или через щели в металлической обшивке.

Дверь оказалась не заперта. Я проскользнула внутрь. Глаза быстро привыкли к полумраку помещения, ориентируясь на приглушенный свет откуда-то из глубины здания, а уши напряженно ловили каждый звук — шаги, голоса, все, что могло подсказать мне точное местонахождение Генри и Амелии в этом лабиринте пустых коридоров и заброшенных складских помещений. Именно там, шагов через тридцать, среди штабелей старых спортивных матов и ржавых металлических конструкций, меня и поймали. Рука схватила меня сзади за плечо, разворачивая с неожиданной для его комплекции силой, а вторая прижала что-то холодное и острое к моему боку, достаточно близко к рёбрам, чтобы я почувствовала, как лезвие слегка прокалывает ткань куртки.

— Кто ты такая? — голос был спокойным, слишком спокойным для человека, застигнутого на месте преступления, без единой нотки паники, которую я ожидала услышать от загнанного в угол похитителя.

Передо мной стоял парень среднего роста, в дорогом костюме, с приятным, ничем не примечательным лицом — совсем не похожий на монстра, которого я представляла себе все эти недели поисков.

— Меня зовут Ева, — сказала я, стараясь звучать твёрдо, несмотря на нож у моего бока. — Отпусти Амелию немедленно.

— Как ты меня нашла? — в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на настоящее беспокойство, трещина в идеально спокойной маске. — Это невозможно. Я предусмотрел абсолютно всё.

— В кулоне, который подарил ей парень, встроен маячок, — сказала я, чувствуя мрачное удовлетворение от того, как исказилось его лицо при этих словах, как рухнула его самоуверенная маска хотя бы на секунду. — Дилан подумал обо всём заранее, ещё месяцы назад, задолго до того, как ты вообще начал действовать всерьёз.

— Чёртов Блейк, — прошипел он, отступая на шаг, лицо исказилось искренней яростью, вены на шее вздулись от напряжения. — Даже в таком состоянии, полумёртвый на больничной койке, едва способный связать два слова, он умудрился помешать мне. Невероятно просто, до какой степени этот мальчишка неубиваем во всех смыслах этого слова.

Он выпрямился, явно принимая решение, и шагнул в сторону, собираясь просто пройти мимо меня, полностью игнорируя ситуацию.

— Ты никуда не пойдёшь, — сказала я, вставая у него на пути твёрдо и решительно.

Он остановился, окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы, точно прикидывая уровень угрозы, которую я представляю.

— Правда? И что же ты собираешься сделать? Ты хоть представляешь, с кем связалась?

— Представляю куда лучше, чем ты думаешь, — сказала я, не отступая ни на шаг, несмотря на нож, всё ещё маячивший в его руке. — Я навела о тебе справки, Генри. Потратила на это несколько недель, используя все связи, какие у меня только есть. Твой отец был психологом. Ставил на тебе эксперименты с самого детства, пытался создать идеального ребёнка в надежде на Нобелевскую премию, на признание в научном сообществе, которого он так отчаянно жаждал всю свою карьеру. Записывал каждую твою реакцию, каждую слезу, каждый срыв, как данные для очередной статьи. Но методы сочли аморальными, когда об этом узнали коллеги, его лишили родительских прав после долгого судебного разбирательства, а вскоре он скончался — спился от того, что его так и не признали великим учёным, каким он себя мнил всю жизнь, обвиняя в собственном провале весь мир вокруг, кроме себя самого. А ты полжизни провёл в детском доме, брошенный системой, которая создала тебя же руками собственного отца, а потом просто выкинула, когда стало неудобно.

Несколько секунд он молчал, лицо застыло в непроницаемой маске, но глаза выдавали бурю эмоций внутри. Потом он хлопнул в ладоши, медленно, издевательски, звук отозвался эхом в пустом пространстве ангара.

— Браво. Но как именно это знание останавит меня прямо сейчас? — он усмехнулся, демонстративно поводя плечами, разминаясь перед предстоящей схваткой. — У меня хорошая боевая подготовка, годы тренировок, между прочим, оплаченные из того же наследства, которое я получил после смерти отца, — единственное полезное, что он мне вообще оставил. Я не такой лёгкий противник, каким кажусь на первый взгляд, поверь мне на слово. —Ты хоть представляешь, скольких людей я обездвижил голыми руками за свою жизнь?

— И это я тоже знаю, — сказала я.

Я достала пистолет из-за пояса быстрее, чем он успел отреагировать, и выстрелила ему в колено. Звук выстрела разнёсся по пустому ангару оглушительным эхом, отразившись от металлических стен несколько раз, прежде чем окончательно затихнуть. Генри рухнул с криком, хватаясь за простреленную ногу, кровь мгновенно начала расползаться по дорогой ткани брюк тёмным, быстро увеличивающимся пятном.

— Ты выстрелила в меня, — простонал он, недоверчиво глядя на растекающуюся кровь, лицо побледнело до серого оттенка от шока и боли одновременно.

— Именно так, — я подошла ближе, отбрасывая ногой нож, выпавший из его руки при падении, стараясь держать пистолет наготове на случай, если он попытается что-то предпринять несмотря на ранение и боль. — Все твои планы только что рухнули окончательно, вместе с твоим коленом. Надеюсь, боль напомнит тебе о каждой минуте страха, которую ты причинил Амелии.

Он попытался подняться, потом снова осел, поняв, что нога больше не держит вес, что бежать теперь физически невозможно, лицо исказилось смесью боли, ярости и, наконец, настоящего страха — первого искреннего чувства, которое я увидела на его лице за весь этот разговор. Я быстро осмотрелась в поисках Амелии, следуя дальше вглубь здания, откуда доносился приглушённый свет, стараясь не терять бдительности на случай, если у Генри окажутся сообщники, о которых я не знала. Нашла её в соседнем помещении — привязанную к стулу, бледную, с растрёпанными волосами и следами слёз на щеках, но живую, с широко раскрытыми от ужаса и облегчения одновременно глазами, когда она увидела, кто вошёл.

— Ева! — она чуть не разрыдалась при виде меня, дёргаясь в путах с такой силой, что стул под ней заскрипел.

— Я здесь, — сказала я, доставая нож из кармана и быстро разрезая верёвки, стягивавшие её запястья и лодыжки, стараясь двигаться аккуратно, чтобы не поранить и без того ободранную кожу под путами. — Всё закончилось. Ты в безопасности, слышишь меня? Всё закончилось окончательно.

Она бросилась обнимать меня, дрожа всем телом, стоило только верёвкам упасть на пол, и я обняла её в ответ, чувствуя, как собственное напряжение последних часов наконец начинает спадать, хотя руки всё ещё немного тряслись от адреналина недавней стрельбы. Снаружи послышался вой полицейских сирен, приближающийся с каждой секундой, а вслед за ними знакомые голоса — Ричард и Эдвард ворвались в здание почти одновременно, оба с лицами, искажёнными смесью ярости и облегчения, оба тяжело дышащие после бега от машины.

Ричард первым увидел лежащего на полу Генри, кровь, растёкшуюся вокруг его простреленного колена, и лицо его в одну секунду изменилось от облегчения при виде живой дочери к чистой, неконтролируемой ярости при виде её похитителя.

Он подошёл, не говоря ни слова, и с размаху ударил Генри кулаком по лицу — с такой силой, что тот отлетел спиной к стене, застонав от боли, добавившейся к уже имеющейся, кровь брызнула из разбитой губы, смешиваясь с уже растёкшейся по полу лужей от простреленного колена.

— Ты сгниёшь в тюрьме, — прорычал Ричард, хватая его за воротник и рывком поднимая на ноги, несмотря на простреленную ногу, заставляя Генри взвыть от боли ещё раз. — Обещаю тебе это лично. Каждый день оставшейся жизни ты будешь жалеть, что вообще посмотрел в сторону моей дочери. Каждую секунду, проведённую за решёткой, ты будешь вспоминать этот момент.

Прибывшие полицейские быстро взяли ситуацию под контроль, надевая на Генри наручники несмотря на его стоны боли и вызывая скорую для обработки огнестрельного ранения, прежде чем везти его прямиком в тюремную больницу под усиленной охраной — детектив, представившийся старшим по группе, коротко переговорил со мной, записывая показания на диктофон, пока медики накладывали жгут на простреленную ногу Генри. Эдвард тем временем крепко обнимал Амелию, гладя её по волосам, что-то бормоча успокаивающее, пока она всё ещё дрожала от пережитого шока, слёзы облегчения текли по её щекам беспрерывным потоком. Позже, уже снаружи, дожидаясь окончания полицейских формальностей, Амелия подошла ко мне, всё ещё бледная, но уже более собранная.

— Спасибо тебе, — сказала она, крепко обнимая меня снова, голос дрожал от переполнявших её эмоций. — Ты спасла мне жизнь, Ева. Я этого никогда не забуду, сколько бы лет ни прошло.

— Поблагодари Дилана, — сказала я, отвечая на объятия. — Это он придумал вшить маячок в тот кулон несколько месяцев назад, задолго до того, как всё это случилось. Я просто нашла способ добраться до нужной информации. Он спас тебя, даже будучи едва живым на больничной койке.

Амелия отстранилась и посмотрела на меня с выражением, в котором смешались благодарность, облегчение и что-то похожее на новое, более глубокое понимание того, как сильно её любит человек, который сейчас борется за свою жизнь в паре десятков километров отсюда. На её глазах снова выступили слёзы, но на этот раз это были слёзы благодарности, а не страха.

— Он вшил трекер в кулон?

— Именно так. Однажды он сказал мне, что хочет, чтобы у тебя всегда была защита, даже если он сам не сможет быть рядом физически. Тогда я подумала, что это немного чересчур, немного параноидально даже для человека из такой семьи. Оказалось, он был прав абсолютно во всём.

— Тогда мне нужно к нему, — сказала она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Прямо сейчас. Мне нужно увидеть его, сказать спасибо, хотя бы попытаться, даже если он не сможет ответить.

— Я отвезу тебя, — сказала я. — Он заслужил увидеть, что его план сработал, что его последняя отчаянная попытка помочь спасла тебе жизнь, хотя сам он едва мог пошевелить пальцем.

Мы вместе направились к машине. Амелия все еще цеплялась за мою руку, явно боясь отпустить ее и снова остаться в одиночестве. Полицейские мигалки продолжали освещать окрестности красно-синими вспышками, отражавшимися от старых металлических стен заброшенного склада, который навсегда останется местом, где случился худший день в ее жизни, — и одновременно местом, где эта история как казалось наконец подошла к концу.

Эпилог

Тюрьма Риверфолла встречала посетителей серыми стенами и запахом хлорки, въевшимся в бетон настолько глубоко, что его не мог перебить никакой другой запах на свете. Генри уже двадцать минут сидел в комнате для свиданий, прикованный наручниками к металлическому столу, и ждал. Он не знал, кто попросил о встрече. Администрация тюрьмы редко делилась с ним подробностями — после того, что случилось в первую неделю, когда один из охранников чуть не лишился должности за лишнюю минуту разговора с заключённым, чьё имя не сходило с первых полос городских газет, персонал стал предельно осторожен в общении с ним.

Дверь открылась. Вошла молодая девушка — уверенная походка, идеально прямая спина, взгляд, ни на секунду не задержавшийся на решётках или охранниках у входа, — подобная обстановка явно была для неё привычной декорацией, а не источником даже малейшего дискомфорта. Она села напротив, положив руки на стол ладонями вниз, и несколько секунд просто разглядывала его, словно оценивая товар перед покупкой. Он ждал совсем не ее. Кого угодно — назначенного государством адвоката, журналиста в отчаянной погоне за сенсацией, может быть, даже кого-то из старых знакомых с недобрыми намерениями. Но не эту женщину, чье появление здесь не укладывалось ни в один из сценариев, которые он успел прокрутить в голове за месяцы заключения.

— Не ожидал гостей, — сказал он наконец, изучая ее лицо в поисках хоть какой-то подсказки о цели визита.

— Мне нужен твой талант, — сказала она без предисловий, без единой попытки завуалировать прямоту заявления вежливыми формальностями, принятыми для подобных разговоров. — Талант к стратегическому мышлению. К планированию на годы вперед, а не на недели, как это делает большинство людей в этом городе.

— Продолжай.

— Вместе мы захватим город. Полностью. Власть, полиция, ключевые фигуры бизнеса — все, что имеет значение в этом городе, окажется под нашим контролем в течение нескольких лет, если действовать правильно, не торопиться и не позволять эмоциям влиять на решения. Ты получишь полную свободу для своих экспериментов, недоступность закона, ресурсы, о которых раньше мог только мечтать в самых смелых расчетах. Я получу деньги. Власть. Уважение, которого определенные люди в этом городе никогда не собирались оказывать мне добровольно.

Генри молчал несколько долгих секунд, взвешивая предложение с той же холодной методичностью, с какой оценивал любую другую задачу за всю свою жизнь. Потом почти незаметно кивнул — жест человека, привыкшего скрывать истинную степень заинтересованности за маской равнодушия.

— Согласен.

Она едва заметно улыбнулась — не радостью, а чем-то гораздо более похожим на удовлетворение от подтверждения собственных расчётов.

— Как там Блейки? — спросил он, и в голосе впервые за весь разговор прорезалась нотка чего-то личного, чего-то, что не укладывалось в рамки чистой деловой сделки.

— Кажется, Дилан полностью поправился, — она произнесла это ровно, без всякого выражения, точно зачитывала строчку из газетной сводки, а не рассказывала о человеке, чья судьба однажды была неразрывно переплетена с судьбой мужчины напротив неё. — Скоро у них ожидается прибавление в семействе.

Что-то мелькнуло в глазах Генри — не совсем удивление, скорее короткая вспышка интереса, тут же погашенная привычным самоконтролем.

— И когда мы начинаем?

— Не сейчас, — она покачала головой и встала из-за стола с той же размеренностью, с какой садилась несколько минут назад. — Начинать что-то прямо сейчас слишком подозрительно — слишком свежа память об этой истории, слишком пристальны взгляды, направленные на обе семьи после всего произошедшего. Подождём. Дадим шуму утихнуть, дадим людям расслабиться, поверить, что опасность окончательно миновала.

Она направилась к двери, потом остановилась и в последний раз оглянулась через плечо.

— Через пару лет мы уничтожим их обоих.

Дверь за ней закрылась с глухим металлическим щелчком. Генри остался сидеть в пустой комнате для свиданий, скованный наручниками, лишённый свободы передвижения, но впервые за долгие месяцы — не лишённый цели. Где-то за пределами этих серых стен город продолжал жить своей обычной жизнью, не подозревая, что часы уже начали свой отсчёт.