Закрайний шёпот
Глава 1. Соприкосновение
От Прикрайних болот до самого Нэртского Закрая простирается лес, делящий территории ойлюрских и одэрнских людей. Юорским зовут лес по имени здешних кейи-юоре. «В юорском лесу», - говорят люди, если окажутся в любом недружелюбном и одиноком краю, настолько известно равнодушие юоре к чужим делам и, тем паче, несчастьям. Всю жизнь проживи рядом или среди них – останешься чужим, а жизнь твоя будет в опасности. Эти истины хорошо усвоил подкидыш, неизвестно откуда появившийся однажды в чёрных чащобах подле одной из юорских общин. Охотники юор нашли его, едва двух или трёх циклов от акта создания, и так бы и оставили на том же месте, если бы при себе не имел он медальона с надписью на общем оэйос кюнья, гласившей: «Рьёа Юэйдэн ктар саа» - «наречен был Юэйдэном», и указанием на период создания: «Нода Годорэ Йардъерос, Цикл Бурь» на оборотной стороне. Принадлежало ли это имя ему с самого начала или дороги их сплелись случайно, но дыхание древнего страха, порожденного смутным воспоминанием о пересечении идэнских и кейийских традиций, спасло Юэйдэну жизнь.
Тонкокостный, сутулый, с ржавыми жесткими волосами, длинными, прижатыми к голове ушами и невыразительным, будто бы не имеющим ясных черт лицом, усыпанным подле глаз и рта неровными винного цвета пятнами, Юэйдэн и повзрослев не походил с определенностью ни на светловолосых юор с их вечно прищуренными раскосыми глазами, ни на имеющих вид надменный и печальный ойлюрских Истинных Кейи, , исключая, быть может, вздёрнутый нос, который для истинного всё же казался недостаточно резко обрезанным, ни на ищущих свой Хсэнгз кочевников - стэ, любящих скалить зубы, как звери, хотя тех напоминал разрез глаз с чуть приподнятыми внешними краями. Некоторые не исключали, что он мог бы быть айнваром или идэном с малой примесью стэянской крови. Древнее имя среди безыскусных юоре быстро утратило блеск и протяжное звучание, обратившись в короткое Юдэн.
Подходило к концу Аэллэ его двадцатого цикла, и Юдэн провожал это время, сидя в одиночестве на берегу реки далеко от селений общины, медленно перебирая набившие уже оскомину мысли. Наивность детства потихоньку уступала настороженности - недоуменные, порой и враждебные взгляды часто загоняли его в самодельный шалаш на окраине на целые дни. Даже юорские праздники не позволялось ему делить равно со всеми. Не решаясь травить чужака открыто, юоре воздвигли стену отчуждённости: на занятиях, посвященных грамоте, счету, словесности, началам учений научно-естественного толка ему разрешалось присутствовать, но его старательно не замечали. Юдэн оставался без письменных принадлежностей; по достижении пятнадцати циклов ему не досталось личного оружия. Молодые юоре, если никак не могли отвертеться от Юдэна, тянули жребий, чтоб выбрать, кто вынужден звать его на сбор или передавать слова общинных старейшин.
Юдэн безучастно скользил взглядом по заросшей травой ленивой воде, когда вторая пара дневных светил утонула в древесных кронах. Закатный свет гас, голод становился всё сильнее, и Юдэн, очнувшись, вдруг понял, что сгребает в горсть и ест траву, и она даже нравится ему на вкус. Проглотив очередной пучок, он поднялся с места и побрел в сторону поселения.
В месте вечерних охотничьих сборов Юдэн без приветствия и пояснений отказался от традиционной доли в общей добыче, под изумлёнными взглядами доковылял до шалаша, где впал в оцепенение и выбыл из жизни на несколько дней.
Достойный конец недостойного времени. Очнувшись с восходом утренних светил спустя неделю, Юдэн остался один. Юоре приняли отказ от места в племени. Освобождая путь людским войскам, с концом осени-Нюкт идущим к владениям ойлюрского объединенного государства сквозь юорский лес, юоре в одну ночь покинули кочевье, прячась в болотах по левому ойлюрскому берегу Тхасы Яшха, Кольцевого моря. Пустое кочевье от соединенных войск отделяли две нюктские ноды, одна из которых была очень долгой, а другая - слишком холодной для одинокого кейи без роду-племени, ведь его недвижимое лимэ молчало.
Самым полезным из всего, что Юдэн накопал в родовой памяти, унаследованной при создании, было понимание языка Высоких Кейи. В общине юоре он обрел начальные знания о мире и ценное умение держаться в теплые ноды на подножном корму, в холодные - сносить унижение, выклянчивая мясо. В охоте Юдэн не проявлял ловкости, неуклюжее тело упорно отказывалось работать как следует, как и скрытое в нём лимэ.
Со столь скромным запасом выжить в холодную Нюкт невозможно. Вот о чем думал Юдэн, лежа ничком на плотно утоптанном земляном полу шалаша. Делать нечего, пришлось взять себя в руки, подняться и начать сборы для длительного похода навстречу первым военным отрядам с тучными обозами, где он задумал любой ценой получить какое придётся место, хоть самое низкое. Юдэн, как и всякий кейи, спектр эмоций имел небогатый, для гордости не доставало заслуг, так что пусть он достаточно туманно представлял себе «любую цену», но готов был заплатить.
Однако, нодой позже, когда он предстал перед людьми и идэнами, шедшими в обозе, отвратительно отощавший, с блуждающим от голода и слабости взглядом, единственным, что их заинтересовало, оказался медальон с именем, который оставался на шее до сих пор - слишком короткая цепь не снималась через голову, а разъединять звенья цепи юоре не посмели, опасаясь возможных защитных заклинаний.
Юдэну было не до удивленных возгласов и перешептываний, он терпеливо сносил бесцеремонные вопросы, на которые не знал ответов, и умолял, умолял не прогонять его. Наконец солдатам наскучило слушать его шелестящий голос, да и ленивая волна пересудов о древнем имени схлынула, когда практичный человек устыдил попутчиков и напомнил о привычке кеийе к неуместной пышности.
Так что Юдэну, по достоинству оценив невозможную даже для кейи худобу, дали простецкую кличку Ахта - "хворост", накормили и отрядили помогать вахтовикам на грязных работах.
Передвижение войск походило на бесконечную габарду в каком-нибудь из нелюдских учебных заведений, заполненную людьми, лошадьми, фелтами, повозками, размеренным звяканьем и мириадами мерзких запахов над разбитой пыльной дорогой, которая то и дело теряла очертания, угадываясь лишь потому, что её обступал нетронутый лес, где на многие тэхи не найти ни единой просеки.
Дорогу строили в связке с кейи-юоре, не любившими нарушать целостность своих мест, в результате дурно замощенное дорожное полотно извивалось как змея. Раз за разом колонну обгоняли одинокие путники или группы, вынужденные из-за узости дороги пробираться параллельно через лес, гораздо реже кто-то попадался навстречу – ближе к холодному вьюжному Фёзлу в одэрнском направлении путешествовали отчаянные смельчаки. Спустя пару дней Юдэн Ахта привык к темпу передвижения и отзываться на кличку, наловчился без звука исчезать на середине дороги между рядами повозок, если кто-то проявлял излишнее внимание.
Участок дороги, проходящий мимо оставленного юоре кочевья, Юдэн проспал, притаившись в одной из повозок. Он и не помышлял вернуться в юорские общины, но и среди попутчиков чувствовал себя неуютно. Даже здесь, в разношерстной толпе солдат со всех концов одэрнских и нэртанских земель, Юдэн не добился ответа, к какому племени принадлежит, а проезжие Кеийе предпочитали людьми и идэнами не пересекаться, если и проезжали - держались леса.
Тем временем, шла уже последняя нода Нюкты: похолодало, иногда пронизывающий ветер приносил мокрую снежную крупу или вдруг из плотных белых туч сыпались кружевные хлопья снега.
Чем ближе отряды подходили к границе юорского леса с Двуликим Ойлюрским государством, тем чаще слышались разговоры о неизвестных Юдэну местах и событиях. О Прикрайнем море, что ниспадает сотнями водопадов на границе левого ойлюрского Закрая, о городе, в котором человеческий колдун вот уже двенадцать циклов держит оборону против тварей хаоса. Вспоминали Тварное море в Нэрта Толдолт, что далее к правому Нэрта от одэрнских земель. Обсуждали кипящую у подножья Лилейной Цитадели войну, развязанную идэнье левого Одэрна, которую с начала цикла пытались остановить местные миротворцы Набоната.
Юдэн подслушивал нити витающих в воздухе историй и новостей, пытаясь зацепить что-то полезное для себя, ведь в юорской общине не привыкли обсуждать политическую жизнь мира за пределами леса, к тому же, никто не стал бы разговаривать на подобные темы в присутствии Юдэна.
Со временем обрывки полученных сведений складывались в пёструю картину. Только родовая память молчала, сколько Юдэн ни пытался к ней обратиться.
Армейский переход завершался в военных поселениях, расположенных в пригороде Этохаса, Общего города на равном расстоянии от людской и идэнской столиц Двуликого государства. В Этохасе солдат планировалось расквартировать до наступления раннего Предтэрлья, когда они выступят маршем обратно в Одэрнские земли, где заступят на пограничную службу в союзном Одэрнском государстве, Сонаке. Юдэна так официально и не оформили в обслуживающий корпус – кормили, и ладно. Носителей развитого лимэ, кроме идэнов и людских магов, в союзную армию принимать избегали, исключая высокоценных специалистов, опасаясь утечки недружественным соседям. Юдэн понятия не имел, куда ему деться в Этохасе, но отложил решение вопроса до того момента, когда положение станет отчаянным.
К началу снежного Фёзла армия опоздала из-за плачевного состояния последнего участка дороги, перетоптанного в сплошное месиво грязи, разбитых плит и деревянных настилов, которые были положены в конце предыдущего цикла, но на поверку не выдерживали веса боевых лошадей, фелтов и груженых повозок, проседали и трескались. Всю оставшуюся дорогу солдаты и обслуживающий корпус делили мясо забитых из-за сломанных ног лошадей. Фелтов из солидарности к более разумным кхээльтским полукровкам сжигали поодаль от дороги, и зловоние погребальных костров насквозь пропитывало волосы и одежду, заставляя вздрагивать от отвращения городских колдуний, состоящих на службе в гвардиях высших сановников.
По прибытии к поселениям Юдэну заплатили десять мелких монет за работу в походе и ясно дали понять, что дальнейшее присутствие нежелательно, поэтому он прибился к тем, кто надеялся снять жильё в Этохасе с сохранением денежного довольствия или возвращался в собственный дом к семье.
По дороге в городской центр Юдэн робко расспрашивал спутников об Этохасе и о том, как найти жильё и заработать на жизнь. Оставаться навсегда среди людей в планы Юдэна не входило. Он понимал, что в нужно пробираться дальше, найти того, кто сможет определить принадлежность Юдэна к какой-либо ветви и виду откья, а потом и родное племя. Чем больше недоумения и непонимания он ощущал по отношению к себе, тем более сомневался, что он Кейи среднего или высокого племени, как привык считать. Ему стало бы куда легче, проявись у него уродства, характерные для полукровок, с этим-то всё ясно. Тело безмолвствовало, таяли надежды на развитое лимэ.
Годорэ Йардъерос, его циклический рубеж, приближалась неотвратимо, следующий цикл неизбежно был циклом окончательного взросления. К двадцати одному циклу даже у самых низколимэистических в кейийской ветви кейи-ки лимэ делало несколько оборотов, у идэнов это происходило уже к четырнадцати циклам - в это время идэн определялся с полом и типом развития.
Жизненно важно докопаться до причин задержки развития, которая беспокоила Юдэна куда сильнее крыши над головой или денег на еду. Что делать, если лимэ атрофировалось из-за болезни? Смотри ещё, начнёшь стареть и умрёшь, как люди.
Среди мыслей, приводящих в жгучее отчаяние, за калейдоскопом надежд и сменяющих их чернейших предсказаний, Юдэн не замечал величественной красоты Этохаса, древнейшего города Двуликого государства. Город не восхитил его ни прозрачным узорным кружевом резных колонн кипенно-белых святилищ, ни многоцветием оживлённых улиц, ни ассиметричными, покоящимися на узком магическом фундаменте в обрамлении изящных лестниц алыми и песочными фасадами мраморных кораблей уважаемых научных университетов, алхимических и магических орденов, ни разноликим обществом, наводнившим широкие проспекты, утопающие в вечнозеленой хвое. Этохас виделся Юдэну стеной нависающих над головой разноцветных скал, давил, не пускал взгляд к клочкам далекого, по-фёзлному молочного неба.
По здравому рассуждению над советами, полученными от солдат, в Этохасе Юдэн поселился в ночлежном доме и отправился обивать пороги государственных учреждений. Записал себя юором, предусмотрительно указав не имя с медальона, а распространенное юорское - Леран, приложив к нему прозвище Ахта в качестве фамилии. Получив статус откья-апатрида, заявил права на личные учетные документы и льготное образование. На юорский лес, зажатый между Двуликим государством и Сонаке, распространялись союзные законы, дающие привилегии тем, кто не являлся гражданами союзных государств - таково было одно из условий, на которых юоре согласились сотрудничать с людьми и идэнами. Пусть племя юоре не имело производств, и общины уровнем жизни сильно уступали оплотам идэнской и людской науки и магии, но охотники, воины и проводники из юоре получались отменные, а в случае попытки пренебречь юорами могла разразиться затяжная война, несущая ущерб в первую очередь союзу и создающая угрозу вмешательства других юорских общин, что при самом худшем раскладе могло повлечь долгоиграющее недовольство родственных юорам Кеийе или удар от пронырливых горных Кхээльтэ.
Юдэн плюс-минус успел к началу учебного года в учебном заведении для переселенцев, иностранцев и апатридов. Через программу социальной поддержки получил стол и отдельную комнату в местном общежитии.
Комната была грязная, с пожелтевшими обоями и дурно подведенной водой, которая между ремонтами сочилась из старых труб, и приходилось подставлять тару, чтобы не залить соседей с нижних этажей. Из соседей постоянными были только тараканы. В столовой подавали незатейливые блюда из продуктов, забракованных армейскими поставщиками. Жить можно, привередливость при таком раскладе сродни нанесенному благодетелям оскорблению. Юдэну даже разрешили подрабатывать на конюшне, что не только обеспечило приличный по студенческим меркам заработок, но и согласно внутренним правилам давало право в каникулярную Нюкту взять напрокат какую-никакую лошадь.
Занятия проходили чуть более скучно, чем выживание в общежитии, где страшно оставить без присмотра приличную посуду.
Ввиду недобора учащихся преподавательский состав в этом году сократили до двух единиц. Языки преподавала госпожа Льяна, холеная идэнская чиновница из Службы по делам въезжающих. Её лицо, вытянутое, как у всех идэнъе, вкупе с приятными манерами выражали иностранным гостям крайнюю степень приветливости и гостеприимства, слегка подкисленных снисходительным презрением. Она любила произносить нескончаемые монологи об эффективной внешней политике союзных государств, задумчиво поводя в воздухе длинными крупными руками, а вот объяснение склонений и спряжений её мгновенно утомляло, так что толку от её лекций было мало.
Юдэн начал было расстраиваться, но быстро понял, что родовая память, освеженная занятиями, расщедрилась на чтение и письмо, в которых он раньше не практиковался, потому подготовка к обязательному экзамену по оэйос кюнья и производному людскому наречию перестала казаться проблемой, и во время языковых лекций он тайком читал библиотечные книги, посвященные далеким от изящной словесности предметам.
Со вторым преподавателем, Берьюсаром-рэдоре, который вёл остальные занятия, дела обстояли ненамного лучше, но этот древний высохший старик-полукровок, отчаянно косящий выпуклым влажным глазом навыкате сквозь поредевшую челку морковных волос, оказался гораздо душевнее госпожи Льяны и часто говаривал, что сам когда-то вылез из той же ямы, что и нынешние студенты. Подробности его насыщенной жизни доставались аудитории ценой образовательных часов, и хотя были чрезвычайно занимательны, многократные повторения начинали раздражать. Однако, стоило отдать Берьюсару должное - в перерывах между автобиографическими очерками он успевал-таки диктовать под запись и советовать литературу.
Юдэн усердно впитывал знания, входя в курс людских и идэнских естественнонаучных изысканий, географии, страноведения и права. Магию здесь не давали - заведение не имело ни разрешения, ни материальной базы для подобных занятий.
Фёзл прошёл в трудах и заботах, перемежающихся конюшенными работами и исследованием разных уголков Этохаса. Рубежная нода Юдэна миновала, принеся с собой лишь прибавление в росте и длине рук, смутные боли в растущих костях и прочих структурных компонентах удлиненного кейийского тела, да ороговевшую кромку ушей, разросшуюся неровными иссиня-фиолетовыми пластинами. Вытянувшись, Юдэн вырос из недавно купленной одежды, что привело беднягу поначалу в ярость, а после в уныние - модифицировать короткие рукава и штанины в низколимэистическом состоянии он не мог.
Предтэрлье выдалось более плодотворным. Во вторую и последнюю ноду Предтэрлья Юдэн нашёл в справочнике предсказателей любопытную запись касательно проживающей в пределах Двуликого государства колдуньи, гласившую: "Дгахна Прикрайняя, Ирииенский маг-найза, Нода Серебристого Онлэга, Двенадцатый Цикл Пожаров. Гадание на ограниченном наборе карт Гарбада, ритуальная магия, определение и устранение нарушений всех типов лимэ. Левое Ойлюрье, четвёртый Прикрайний Мост, независимые земли".
Четвёртым Мостом называлась местность, лежащая между Тхасой Яшха и левым ойлюрским Закраем, перемычка, которая казалась нитяной на картах мелкого масштаба. По одэрнскому краю Моста проходила граница Юорского леса, отделяя его от территории Двуликого государства. Юдэн читал, что двести с половиной циклов назад люди с Кольцевого моря заявляли права на Мост, но встретили военное сопротивление со стороны Двуликого государства и юоре, предпочли отступить. В описаниях той войны отсутствовали какие-либо упоминания о местной Ирииенской найза, так что Юдэну подумалось, что она не имела на Мосту родовых земель и переехала недавно. Юдэн за свою недолгую жизнь уяснил, что ни один найза не станет терпеть людские войска на своих исконных землях. Если бы эта Дгахна являлась найза Везнарской, Юдэн наверняка услышал бы о ней, пока жил в общине, но магов других ветвей юоре не уважали - те не вызывали доверия по мнению глав юорских общин. Юдэн плевать хотел на эти условности, которые значили для него не более, чем людские суеверия, к тому же он не был уверен в своей племенной принадлежности.
Найза занималась проблемами лимэ. Значит, он сможет хоть что-то узнать о себе, провести диагностику и понять, на что стоит рассчитывать. Если он болен, то может уже и помирать пора. Разум услужливо подкинул в первую очередь версию лиэмистической болезни, с которой он трагически не дотягивает даже до экзаменов, проходящих в последнюю ноду Аэлле. Хуже только влачить бессчетные циклы безо всяких преимуществ высокого лимэ.
Оставалось сориентироваться по срокам и расценкам, которые за обычную диагностику лимэ не представлялись баснословными. Хотя стоимость зависела от образования, уровня разрешений и обычной клиентуры найза, но Юдэна оглушала самоуверенная наивность молодости - он просто не задумался о том, что его статус недостаточен для обращения к найза.
- Если прогуливать лекции Льяны-рэдорэ, найду работу повеселее конюшни, - вслух подумал Юдэн.
Сама идея поехать на приём к найза выглядела недурно, но на стадии претворения её в жизнь стало понятно, что ему отчаянно нужен совет. Угрюмая нелюдимость помешала Юдэну завести дружбу с однокурсниками, да и чем могли помочь переселенцы, оседавшие на низкооплачиваемой чёрной работе и довольствующиеся государственными пособиями. Единственной кандидатурой, пришедшей Юдэну на ум, оказался второй из преподавателей, господин Берьюсар. Как ни парадоксально, но от госпожи Льяны, по должности обязанной оказывать содействие переселенцам, он инстинктивно не ждал помощи - в ней читалась склонность к пустословию и раздаче бесплатных обещаний.
После занятий Юдэн отправился в самый конец коридора на втором этаже административного корпуса, где за облезлой дверью скрывался кабинет господина Берьюсара. К середине пути уверенность покинула Юдэна - невеликая смелость его иссякла, как вода впитывается в песок жарким днём, но выбора не было.
Понадобилось немалое душевное усилие и некоторое время, чтобы уговорить себя - ужас перед разговором беспочвенный, прежде чем Юдэн собрался с духом и постучал. Не дожидаясь ответа, заглянул в полумрак кабинета и почтительно обратился:
- Иссинь тьяльста оххосто, Берьюсар-рэдоре, я по личному вопросу. Можно? - к имени неблагородных полукровков принято прибавлять "ри", но студенты, любившие Берьюсара, предпочитали этот момент опускать. К тому же, Юдэн решил держаться всех возможных приличий, потому воспользовался изящной формулой старого стиля: "Вверяю жизнь в ваше распоряжение".
- Избавьте от таких подарков, Ахта-га, - узнав студента, Берьюсар-рэдоре улыбнулся, оскалив острые зубы, и энергично захлопнул папку с учебными планами. Бумажная работа нагоняла тоску, он был рад любой возможности отвлечься.
Юдэн прошёл от двери до кресла, где в окружении трёх миниатюрных передвижных столиков, заваленных непроверенными рефератами, книгами и мятыми черновиками расписания, Берьюсар-рэдоре старательно пристраивал пухлую папку в одну из высоченных бумажных куч. Справившись с задачей, он уложил локти на подлокотники кресла и доброжелательно произнес:
- Слушаю, Ахта-га. Что за вид, никакой беды, надеюсь? Да вы присаживайтесь, - он махнул рукой на пару гостевых стульев, один из которых давно утонул в общем беспорядке.
Юдэн присел на краешек стула и, не решаясь взглянуть на собеседника, лишь покачал головой с сокрушенным видом, не в силах заговорить. Потом вдруг подумал, что отнимает у занятого преподавателя время, и прошелестел своим тихим неокрашенным голосом, но отчетливо:
- Посоветуйте, пожалуйста... Вы говорили, что начинали так же, как мы сейчас. Мне нужна работа, только в городе никого знакомых нет, в армии меня не ждут, в прислуге тоже, горожане избегают - кейи веры нет.
Берьюсар слушал, постукивая по подлокотнику крупными кольцами, и Юдэн невольно обратил внимание, какие длинные, аккуратно заточенные ногти украшают костистые пальцы морщинистых рук. Это наблюдение перебило тонкую нить сбивчивой речи, и Юдэн, смешавшись, замолчал, теребя высокий ворот строгой форменной одежды, под которым прятал медальон.
- Избегают? Почему же, в наших краях и Высокие Кейи не такие уж редкие гости, а вы ведь, если я не ошибаюсь, юорский стэянец?
Юдэн несколько мучительных секунд раздумывал о том, не открыть ли свою основную проблему, но в глаза вновь бросились острые ногти Берьюсара, вспомнилось его идэнское происхождение и государственная служба.
- Жил у юоре, но не поручусь, что стэянец, не знал своих создателей.
Берьюсар удивленно вскинул единственную бровь над правым, человеческим, глазом:
- Юоре принимают в общину чужаков неизвестного племени?
- То, что я не помню создателей, не означает, что и в общине их не знали, - пожал плечами Юдэн. Разговор повернул в небезопасное русло, но он не посмел напоминать Берьюсару о предмете беседы.
Однако, Берьюсар удовлетворился услышанным, кивнул, заправил за ухо выбившуюся из прически прядь и возвратился к просьбе студента.
- Итак, вам нужен совет по поиску работы. Оформлены вы на пособие?
- Нет, утратил право - получаю оклад на конюшне.
- Образования, кроме нашей помойки, так понимаю, нет?
Юдэн вздохнул, будущее стремительно теряло краски:
- Нет. Родовая память, языковая. Умею изъясняться на кейийском, и письмо даётся, - неуверенно закончил он и замолчал.
Берьюсар на некоторое время задумался. Потом выудил из завалов переплетенную кожей адресную книгу, раскрыл ближе к концу и принялся внимательно изучать мелко исписанные страницы. Наконец нашёл нужное место, извлек из скрытого в складках одеяния кармана оправленный в дерево серебряный карандаш и крохотную записную книжечку с позолоченными срезами листов, вырвал из неё листок, переписал несколько строчек из большой книги и подал бумажку Юдэну:
- У почтовой службы вечно нужда в грамотных посыльных, да и почерк у вас, насколько я помню, образцовый, обратитесь по этому адресу - сразу в курьерский отдел. Не слишком тактично, конечно, обращать внимание на ваше происхождение, но кейи лично я бы взял из простого любопытства - редко Этохасу доводится принимать переселенцем не ки, а кейи высокого племени. Высокие-то все либо послы, либо проездом. Почту найдёте, надеюсь?
Юдэн пробежал глазами строчки и, хотя от волнения даже не осознал, что написано на листке, кивнул и едва выдохнул:
- Спасибо.
Берьюсар с улыбкой покачал головой:
- А теперь идите, нечего вам, молодому, просиживать в стариковской каморке. Освети ваш путь Истинный Свет.
Юдэн подскочил с места и поклонился, скрестив руки на груди:
- Светлых Путей моему наставнику и благодетелю, - после чего, сжимая в руке записку, тем более ценную из-за проявленного к его персоне участия, вышел и только тогда позволил себе вздохнуть с облегчением. Разговоры давались ему нелегко, Юдэн трудно привыкал даже к самым обыденным взаимодействиям после долгих циклов одиночества и каждое мгновение помнил о медальоне со скрытым в нём ядом древних преданий.
Выйдя от Берьюсара, Юдэн вдруг подумал, что не все подвластны пыльным суевериям, а его создатели всего лишь не подумали о последствиях, из тщеславия окутав своего ребёнка дешёвой завесой тайны. Может, кеийе и правда всё преувеличивают, как говорили в солдатском обозе. Перед ним забрезжил тёплый свет надежды, к которому Юдэн и направился, не разбирая дороги, в последнее мгновение разойдясь на лестнице с учебным секретарем Гельфёрой, смущённо поздоровался и быстрым шагом направился прочь, чтобы закрыться в своей комнате, позабыв на время мысли о безмолвном своем лимэ, и мечтать о будущем, которое ему виделось нынче более радостным, чем когда-либо.
Секретарь вынуждена была прижаться к перилам лестницы, пропуская его, она знала его и не раз видела во время перерывов, к тому же, из-за странной внешности о нём шептались все, начиная со студентов и заканчивая мелкой административной сошкой.
Гельфёра была высокой, могла похвастаться ладным людским сложением, и только оттенённые нежной зеленью белые волосы и яркие травяные глаза выдавали удачное смешение людской и идэнской крови, не порождающее ни болезней, ни магических способностей. Кейи казался ей нескладным и некрасивым юношей, что усугублялось его нечеловеческой длиннорукостью, узостью плеч, выступающими острыми зубами и блуждающим настороженным взглядом.
Она поднялась до площадки, одернула строгое платье, бодро прочеканила каблуками по коридору, без стука скользнула в кабинет Берьюсара-рэдоре и заперла за собой дверь, тихо щёлкнув старой медной задвижкой.
Глава 2. День Ключей
Небо казалось особенно лазорево ярким, а каждая деталь пейзажа – значительной, виделась чётко и ощущалась мистическим откровением. Откровение это половодьем затопило разум, балансирующий на кромке сознания, вместо растиражированного видения череды жизненных событий, уместного в такие моменты. Дыхание сложно давалось под тяжестью навалившейся массы шершавых и прохладных, как расстилающееся неподалёку море, щупалец, щупиков и прочих тварных отростков.
Через мгновения, тянущиеся словно долгие дни, магическая формула, произнесенная им чуть раньше, сформировала расширяющуюся огненную сферу подле острия короткого меча в левой руке и та, увеличиваясь, врезалась в тела тварей над ним, разрезая и разрывая их на части. Он наконец сделал несколько судорожных вдохов и подвигал правой рукой, сжимающей усеянный лезвиями боевой кнут. Эту руку он уже не чувствовал - так онемела, и сейчас с удовлетворением отметил, что она не отнялась и не сломана.
Впрочем, праздно радоваться было совершенно некогда, потому он, не сдержав стона от ломоты во всем теле, вызванной вторым обращением к сектору Всех начал Мьерхиального круга через схему с наккхма по основному элементу, с усилием сел, скидывая ошмётки тварных тел. Огляделся, оценивая оборонные свойства маленькой городской площади, куда его, волоча по мостовой, вынесло тварной волной. Поднялся на ноги и принялся ждать.
Магический удар отогнал тварей, и они затаились, зажатые стенами узких улиц, едва слышно копошась.
- И милостью богов далёких исхода дадено мне два: погибнуть с честью или пройти сквозь вражий строй и гнать их из моей страны, - серьёзно процитировал он нараспев, безрезультатно отряхивая пыль и песок с некогда белых одежд, украшенных золотым шитьем, образующим растительный орнамент. - И никого вокруг, друзей не слышно, и конь мой пал под недруга коварного стрелою, лишь меч остался верен.
Твари не спешили нападать - на площади и за её пределами ещё пульсировали отголоски проявленных светлых потоков, только из-за этого и он сам мог полагаться только на органы чувств. Он отошёл к давно высохшему фонтану в центре площади и присел на бортик.
Тринадцатый ежецикличный День Ключей давно уже перевалил за половину, жизненно необходимо продержаться до заката - только тогда твари схлынут до обычного своего места дислокации в проваливающемся всё глубже русле реки, впадающей в море поодаль от города, а он сможет воспользоваться естественными границами потоков и создать преграду, завязанную на металлический штырёк с плетеным полым навершием, содержащим в себе свёрнутую полосу бумаги с нанесенными схемами и формулами, пропитанную каплей его крови, - так называемый Ключ. Всё это было хорошо известно и многократно пройдено, но нельзя забывать, что основная задача - выстоять и не пропустить тварей туда, где до сих пор шла эвакуация жителей его родного Леттвица, куда он, Амерас, изгнанный потомок давно исчезнувшей дворянской семьи Вейо, был призван совестью как её единственный представитель, народный защитник и благородный владетельный лорд.
Смешно выходило - в этих землях никогда не жаловали отличающихся людей, тем более магически одарённых, но сейчас он - колдун, чья жизнь, насчитывающая треста циклов, по местным законам должна была оборваться какой-нибудь специфической казнью, - остался единственным, кто тринадцать циклов тому назад имел достаточную смелость, чтобы впервые выступить навстречу тварной волне, оттеснить тварей к реке и запереть их там одним из своих Ключей. Твари бились о заслон, пока ключ не терял запирающих свойств – полный цикл. И тогда, чтобы избежать взрыва или землетрясения в результате разрушения барьера, снова он и только он отправлялся загодя отпирать тварям проход и вступать в схватку за каждую пядь людского владения.
Вот что скрывалось за его нынешним высоким титулом и увещеваниями о воинском долге, которые он слышал едва ли не каждый день с того времени, как прибыл в Леттвиц, движимый не только ностальгией и пресловутой рыцарской честью, которая из него, увы, ещё не повыветрилась, но и чисто исследовательским интересом.
Его интересовали твари, занимали с тех самых пор, как далеко в нэртарских Толдолт зародилось явление, известное под названием тварного моря, а уж когда некая разновидность тварей поразила Леттвиц, Амерас не смог остаться в стороне, даже если пришлось вступить в сомнительные права наследования родовых земель.
Как ни прискорбно, но выяснить о тварях в результате удалось немногое: во время стычек с ними научные изыскания приходилось оставлять в стороне, а все отделенные от переплетённой единой массы части немедленно поглощались ею, как и другие органические объекты, либо истаивали, смешиваясь с природными лимэистическими потоками, так что ему ни разу не удалось изучить их в спокойной обстановке.
Однако, некоторые выводы напрашивались сами собой. Итак, у них не наблюдается костей, твари в целом походят на бесконечные щупальца титанических осьминогов или кальмаров, лишенных, однако, любых других частей тела. Надвигаются схоже с прибойной волной, быстро ориентируясь на местности.
Порою в скрученных ворсистых канатах тварных тел попадается круглый страдальческий, почти человеческий глаз или огромные миндалевидные пасти, полные мелких, движущихся кругом клыков, способных легко перегрызть дерево и с немного большим усилием перетирать камни и разрывать металл.
Несмотря на неприветливый вид и прочие нелестные характеристики, твари не источают никакого направленного зла. Скорее, их потоки лимэ можно отнести к тёмным или даже хаотическим, следовательно, несущим созидательное начало, что не мешает им, безгласным, пожирать всё живое на своём пути, обтекая крупные неодушевленные объекты, в том числе рукотворные - кажется, твари не любили прикладывать лишних усилий, уничтожая то, что не оказывало им активного сопротивления.
Изменяемый центральный элемент наконец выгорел окончательно, так что схема, выбитая на мече, стала незавершенной. Вибрация в потоках погасла, твари показались на площади, выступив уже на пару локтей. Амерас поднялся им навстречу, решив драться врукопашную, не достраивая схему, - третье обращение к Мьерхиальному кругу скоро после второго грозило потерей сознания и вполне вероятными физическими травмами.
Не давая тварям ударить с нескольких сторон сразу, сделал рывок вправо, бегом пересёк открытое пространство по направлению к наиболее врезающемуся в площадь дому, подле которого уже выхлестывали несколько метров гибких лиловых щупалец, подпрыгнул, оттолкнулся ногой от декоративного карниза на уровне нижней перекладины окон первого этажа, прыгнул, на лету раскручивая тяжелый кнут, и приземлился прямо в гущу щупалец. В узком зазоре между стенами домов, до которых можно дотянуться мечом, стоя в середине, Амерас отсёк вывалившиеся на площадь щупальца от основной массы, пробился к незаполненному тварями проулку слева, протиснулся в него и, пока твари не успели среагировать и перестроиться, врубился сбоку в тварную массу на параллельной улице.
Алгоритм действий был привычен до зубовного скрежета, но выдерживать его с каждым разом становилось всё труднее: твари не обладают достаточным уровнем сознания, чтобы предугадывать его манёвры, но оказались вполне способны запоминать некоторые действия и выработать ответное поведение. Это и послужило причиной его недавнего свидания с мостовой, повторения которого он не мог и не желал себе позволить.
Амерас упёрся коленом в кожу толстого мягкого щупальца, отпихивая некстати перетекшую по массе пасть, взмах меча - и щупальце тяжело просело, вздрагивая, повалилось на землю, за ним ещё одно. Теперь не до изящества, так что пучок более тонких щупалец Амерас захлестнул петлей кнута и перерезал, стянув концы кнута руками. Масса словно бы сжалась, отступила вниз по улице, занимая всё её пространство, выдавливая окна первых и вторых этажей.
Густая белёсая жидкость, сочащаяся из разрубов, на земле и одежде Амераса смешивалась с пылью, образовывая липкое тягучее болото, распространяя тошнотворный запах, словно падаль, по странной прихоти залитая сладкими духами.
Амерас, не выпуская меча, дотянулся до оплетающей шею цепи с привешенными к ней вспомогательными магическими предметами, наощупь выбрал один из нескольких малых портальных крестов, стал лицом к неукротимо вздымающейся уже очень высоко над его головой тварной волне и запустил крестом в самый широкий из разрубов, сопровождая это действие формулой, раскрывающей и искусственно расширяющей подпространство, запертое крестом, и немедля рухнул в месиво из щупалец и тварной крови, закрывая голову руками.
В абсолютной тишине, нарушаемой лишь отдаленным шумом прибоя и звуком его собственного дыхания, по мостовой и его спине влажно зашлёпали не объятые порталом и потому отсечённые фрагменты тварных тел. Амерас поднял голову и невольно присвистнул - сам не ожидал произведенного эффекта.
Улица была пуста, исключая лужи жидкой грязи и медленно начинающие уже колебаться и рассеиваться отрезы тварей. Тварная масса, из которой порталом внезапно вырвало кусок в пару десятков метров длиной, отпрянула и маячила теперь у самой лестницы Корабельного спуска, ведущей к морю.
Амерас поднялся, развернулся и быстро пошёл вверх по улице к площади, чтобы посмотреть, всю ли массу тварей утянула за собой, отходя, общая волна. Убедившись, что волна сошла полностью, вновь опустился на борт фонтана и пересчитал оставшиеся портальные кресты. Креста было жаль - делать их почти так же сложно, как и ключи, да и в том портале у Амераса залежалась кое-какая мелочевка, теперь вместе с крестом безвозвратно утерянная, но игра по трезвому размышлению всё же стоила свеч. Колдун неторопливо скрутил кнут, приторочил его к поясу, вытянул из кармана тонкий батистовый платок с инициалами, обтёр руку от слизи и грязи, покопался в поясной сумке, достал гладкую бриаровую трубку с резным мундштуком, кисет, аккуратно набил трубку табаком, заботливо проходясь по её чашке топталкой, закурил. Свежий солёный воздух приморского города наполнился густым вишневым дымом.
Прежде шумный, говорливый и деловитый Летвицц лежал перед своим господином выпотрошенной рыбиной, покинутый и одинокий. С самого вторжения тварей жители постепенно оставляли свои дома, вывозя имущество, тянулись вглубь содружества Жемчужницы, вверяя себя заботам других аристократических домов. Первую пару циклов Амерасу вызвалось помогать городское ополчение, составленное из полицейских и добровольцев, но когда одного горячего смельчака, не спешащего выполнять приказы, переломало о плиты набережной, после чего тварная масса, почуяв кровь, хлюпая и хрустя, пожрала его, ещё живого, за несколько минут, ополчение самораспустилось в тот же час непосредственно на поле боя, истерически проклиная колдуна, который не хочет защитить их своей магией, и выкрикивая среди ругательств обрывки старых молитв, обращённых к благодетельному Князю в Ахэнха. До того смерти в тварной массе воспринимались больше как несчастный случай, но эта произвела на людей особенное впечатление, потому что Амерас был там, но не успел помочь несчастному. С тех пор День Ключей Амерас праздновал в одиночестве, исключая пару дружеских визитов с подмогой из Айнварской самоуправляемой республики.
Впрочем, ему казалась несуразной сама идея облечения ежецикличного явления в торжественную форму празднества, но людям, вероятно, было легче воспринимать то, что имело традиционный и даже ритуальный оттенок, так что постепенно День Ключей оброс даже собственными гимнами, обращенными к Кьетлькиашу, Мьерху благого Хаоса, с молениями о прощении за неведомые грехи, и Амерасу пришлось смириться, что ему на голову водружают венок из первых цветов Предтэрлья и провожают как жертвенного быка раздражающими заунывными песнями, от которых больше хочется умереть, чем от ужаса при виде тварей.
В этот раз, правда, никто уже не пел над ним, и из занятого им чужого брошенного дома на окраине Амерас утром вышел без сопровождения - остатки жителей в это время возились, готовясь к выезду из города через дальние ворота городской стены, - вышел, чтобы в очередной раз сдержать нашествие тварного моря и прикрыть людей от всё более непредсказуемой и угрожающей опасности. Этого требовали его личные принципы.
Теперь, ближе к вечеру, никого уже не осталось в городе, ни единой души, кроме него.
Смятенные отпором твари замерли и не торопились подниматься от спуска, напротив, насколько Амерас мог ощутить в лимэистических потоках, - схлынули дальше к дельте реки. Значит, скорее всего больше не подымутся. Схватка завершилась.
Трубка прогорела, и Амерас со вздохом положил её остывать рядом с собой на мозаичный борт фонтана. Дневные светила клонились всё ниже, нависая над морем, как спелые плоды над землей в первые ноды Нюкты - до заката оставалось не больше часа. И Амерас вдруг почувствовал, как где-то глубоко внутри него до звона и треска натянутая струна сосредоточенного напряжения натянулась ещё более, а затем, издав почти слышимый жалобный звук, оборвалась, и пальцы, после трубки снова механически впившиеся в эфес меча, разжались, оружие выпало из руки. Амерас ощутил себя марионеткой, оторвавшейся от своей крестовины, пригнулся к коленям, закрыв лицо руками и на некоторое время потерял интерес ко всему, что его окружало.
В висках стучала одна и та же мысль, прорвавшаяся сквозь заслоны боевого азарта: перед лицом чудовищного явления он оказался бессилен, всё, что он может теперь - только выжить, запереть тварей на Ключ и вслед за своими самопровозглашёнными подданными покинуть Леттвиц, который к следующему Дню Ключей, что будет уже некому встретить, наверняка скроется под тварной волной до последнего милого сердцу деревенского пригорода, и он бессилен, бессилен этому помешать. Как был он самоуверен и каких смелых предположений полон, и к чему это привело? Вот он, едва не задушенный очередным ударом отчаявшийся человек, осознающий неспособность что-либо ещё противопоставить своему неутомимому врагу. Любая магия, любая применённая им сила рано или поздно тонула в этом бесконечном стихийном бурлении, как рассеивалось водяной пылью обрывающееся за край мира родное Прикрайнее море, такое спокойное сейчас, будто не разыгрывалось на его берегах этой драматической сцены покорённой воли.
Постепенно самообладание вернулось к нему, стыдом за проявленную слабость заливая бледное лицо прихлынувшей кровью, и румянец этот придал Амерасу вид страдающего лихорадкой, поднявшегося со смертного одра. Ощущение это усиливалось благодаря фарфоровой, зеленоватой прозрачности почти белой кожи с просвечивающими линиями мелких вен, и волосам цвета старой зажелтевшей кости, которые у концов приобретали дымчатый пепельный цвет. Однако, тёмные глаза Амераса, напротив, приобрели спокойное выражение, и участившееся было дыхание выровнялось. Он решил завершить дело обстоятельно, как привык, без суеты.
Аккуратно вытряхнул из трубки прогоревший табак и бережно убрал её, ещё не до конца остывшую, вместе с кисетом в специальную коробочку в поясной сумке. Поднял меч, обтёр испачканным в жидкостях тварей платком и убрал в ножны, с сожалением оглядел платок, свернул грязью внутрь и сунул в карман. Постоял немного на площади, любуясь разгорающимся закатом, и неспешно отправился вдоль Большой Алой улицы по направлению к Корабельному спуску. До участка дельты, где хаотические твари пережидали периоды между Днями Ключей, было минут сорок пешего хода, тварная волна, очевидно, уже отходила на исходные позиции, но торопиться и случайно провоцировать тварей не было никакого желания.
Закат отгорел быстро, сумерки до синей черноты сгущали тени, залёгшие меж домами, под яркими кипами вьющихся растений, оплетающих повреждённые тяжёлыми щупальцами тварей каменные ограды, в сваях заброшенного из-за близости к реке причала, покоящегося в ленивых морских волнах, под каменной стеной береговых сооружений, и прочерченные деревьями на набережной. Морской воздух приносил иллюзию спокойствия и безопасности, так что Амерас отвлёкся от упаднических настроений и обратился к далёким воспоминаниям детства и юности, связанными с этими местами и бесславно оборвавшимися на моменте весьма осуждаемой общественностью связи, бывшей по совместительству его романтической первой любовью. С объектом юношеской страсти пришлось спешно попрощаться, взяв на себя ответственность за обоюдные влечения. Амерас, чтобы защитить вторую сторону, заявил, что с его стороны как старшего и дворянина имело место принуждение, и молча сносил осуждение.
Главе семьи Вейо, отцу Амераса, хватило этой формальной причины, чтобы избавиться от полного идеологических изъянов старшего сына, кроме всего прочего проявляющего излишний интерес к осуждаемым в Леттвице магическим занятиям. Несмотря на сомнительное содержание, воспоминания эти, как и всегда, позабавили колдуна, и он тихо рассмеялся, покачивая головой.
- Судьба направила меня, отринутого, в темнейшие бездны и холодные пучины, чтобы там я нашёл смысл послания её и предназначения, Книга Третья, гимн Пути Ахэнха, - несомненно, он питал нежную страсть к разного рода цитатам.
Набережная завершилась круглой площадкой с портиком и ещё одним спуском, на сей раз ведущим к галечному пляжу, по которому колдун намеревался преодолеть оставшееся до реки расстояние. Пройти можно было и поверху, где скалистый берег резко обрывался вниз, но вырубленная в скалах лестница до реки давно была разрушена в попытке остановить тварную волну. Впрочем, на практике попытка имела результатом лишь разрушенную лестницу, ничего более.
Закатный свет ещё полыхал огнём в кронах краснолиственных дичиксетовых деревьев, разросшихся вдоль змеившейся по краю скального берега дорожки, но подле моря потянуло ночным холодом, непросохшая от слизи одежда не сохраняла тепла, воодушевление, колыхнувшееся в душе колдуна, затаилось, и добравшись наконец до цели своего небольшого похода, Амерас почувствовал дурноту от открывшегося зрелища.
Речное русло, источник истечения тварной массы, разошлось ещё более и, кажется, глубже провалилось. Но сами твари не ушли на самое дно расселины, как много циклов подряд, а чуть шевелились, выступая над ней, вспучившись гигантскими пузырями, кое-где вывалившись на исковерканные осыпающимися трещинами берега, и лениво ворошили гальку щупальцами и щупами, безучастные к окружающему миру, как бывало всегда после отхода волны к исходной точке. Протяжённость занятого тварями пространства тоже увеличилась, тварная масса практически вышла из области протекания естественных потоков, которые Амерас обычно стягивал и закреплял Ключом, и общая картина ясно давала понять, что загнать их ниже в расселину не получится - она переполнилась и уже не вмещала всего богатства.
На ум не приходило ничего, кроме неизящных ругательств. Колдун потёр переносицу, со вздохом положил меч на землю, и добыл из-за пазухи Ключ, для верности висящий на отдельной цепочке. Заботливо открепил его, легко и слегка нервно погладил стержень и навершие, ощущая в узорчатом плетении серебряной проволоки биение плотно закрученных схемами заимствованных лимэистических токов.
Будучи человеком, колдун не обладал лимэ в том смысле, который вкладывают в это понятие откья - осознанные существа, которые не люди; его полностью материальное тело не обладало потенциально динамическими потоками, образующими абсолютно или частично изменчивую сущность, позволяющую модифицировать материальное тело и прочие объекты, пространство, запускать магические процессы, при необходимости сливать свои потоки с чужими, потому в его распоряжении были лишь потоки внешние, которые он научен был заимствовать и использовать при отправлении магических ритуалов. Именно это весьма частое заимствование привело понемногу к изменениям в его организме, повлекшим нечеловеческое долголетие, необратимые изменения внешнего облика и некоторые другие, порою не самые удобные последствия. Амерас оказался необычайно чутким к тонким различиям и нюансам потоков, он умел соединять и разъединять их, подмечать разрывы и вихрения, потому стал Ключником - мастером по связанным с природными и заимствованными потоками предметам различного применения.
Ключ привычно вибрировал, понемногу соотносясь с внешними потоками, Амерас терпеливо медленно перемещал его, порою вращая в пальцах, улавливая и накручивая на ключ отдельные лимэистические нити, что постепенно изменяло направление движения затронутых потоков, которые, в свою очередь, цепляли соседние, вихрясь подобно плоскому расходящемуся смерчу с небольшим глазом в той точке пространства, где находился ключ, и постепенно оплетая расселину, пока она не оказалась заключена в своеобразный купол центростремительно движущихся потоков. По прошествии часа купол, наконец, уплотнился до такой степени, которой в прошлые циклы вполне хватало, чтобы успешно сдерживать тварную массу, но сейчас этого было явно недостаточно, и колдун провёл за своим занятием ещё около получаса, привлекая всё новые слои потоков и ощущая себя ярмарочным торговцем, приготовляющим поражающий воображение ком сахарной ваты. Монотонная работа, требующая сосредоточенного внимания, благотворно действовала на его растрепанные нервы, так что очнулся Амерас только когда созданный им лимэистический вихрь практически слышимо зазвенел, беснуясь в назначенных схемами ключа пределах.
Колдун отступил на шаг, одновременно очень медленно вытягивая руки, чтобы ключ оставался на прежнем месте, несколько раз проговорил запирающие формулы, затем так же медленно отпустил ключ и отвёл руки. Купол сейчас же сомкнулся вокруг ключа, который через несколько минут перестал ощущаться, окончательно слившись с образованным заслоном и удерживая его.
Амерас долго выдохнул, потянулся всем телом, забрал меч, в последний раз обозрел едва заметно колышущихся тварей, покачал головой и повернул обратно к Леттвицу. Им овладела усталость, наваливаясь как тварная туша, так что он не замечал уже ни шума прибоя, ни сверкающей в свете взошедших ночных светил морской глади, ни холода, ни так и не выветрившегося мерзкого запаха тварной слизи, которую он невольно называл про себя кровью, а путь до обжитого им дома на противоположной стороне города тянулся бесконечно.
Знакомая окраина давно опустела, как и весь Леттвиц, давно не функционировало водоснабжение и было забыт ремонт пострадавших мостовых, но сегодня из города последними покидающими город переселенцами вытянуты были все жилы, перебито едва теплящееся ощущение жизни. Амерас, следуя пустыми улицами, поймал себя, что вздрагивает, как от порывов холодного ветра, хотя ночной воздух оставался недвижимым. Издали он разобрал силуэт нужного дома, освещенного неверным светом ночных светил, а подле него - своего исполинского фелта, светлой масти и потому хорошо видимого в темноте. Тот поднял голову и переступил всеми шестью ногами, почуяв запах хозяина. Амерас улыбнулся и прибавил шагу, направившись прямо к зверю и перепрыгнув на пути низкую ограду. Однако, не дойдя нескольких шагов, становился, разглядев у самых ног фелта вздрагивающее тело небольшого дворового пса и разобрав в шуме, производимом оживившимся фелтом, тонкое жалобное поскуливание. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять - собака тяжело больна и самостоятельно прийти, да ещё и лечь в ногах хищного зверя пёс не мог. Пса привели или принесли горожане, рассчитывая, очевидно, что фелт убьёт и съест его, следовательно, сей акт имел под собой конкретную цель. Амерас присел ко псу, дотронулся пальцами до слежавшейся колтунами шкуры и услышал болезненный стон. Подле обведённой клоками пены собачьей морды темнело влажное пятно - очевидно, собаку вырвало. В душе Амераса заклокотала горечь - это не болезнь, но отравление - колдун услышал запах популярной в здешних местах крысиной отравы. Значит, те, кого он защищал, решили отравить его единственного в этом краю друга, ещё и собаке досталось ни за что. Он начертил на боку пса мелкую схему, притягивающую живительные потоки, циркулирующие в земле, поднялся стоять, улыбнулся фелту, ласково погладив по круглой ассиметричной морде:
- Что уж теперь, надо спасать этого беднягу, Ресса. Извини, но с кормежкой придётся обождать, - фелт выразил своё отношение к людям, решившим, что он пожрёт отравленного пса, полным презрения взглядом и потёрся мордой, покрытой костяными наростами, о руку хозяина. Амерас почесал его за ухом, отнял руку и поспешно пошёл к дому, где сейчас же занялся приготовлением противоядия, ориентируясь на свои знания о составе примененного яда. Отравители, очевидно, не угадали с дозой, если пёс до сих пор оставался жив, но Амерас попробовал управиться как можно быстрее и уже до второго круга, описанного ночными светилами, вышел во двор и, разомкнув челюсти страдающего пса, влил противоядие. Ресса с интересом наблюдал за процессом, нежась в притянутых схемой хтонических потоках.
После принятия необходимых мер колдун наконец позволил себе растопить печь, согреть принесенной из старинного колодца воды, вымыться во дворе, переменить одежду, побывавшую в бою, и замочить её для утренней стирки. Горячая вода придала Амерасу бодрости и он принялся собирать себе ужин, извлекая запасы провизии из одного из порталов с искусственно заниженной в подпространстве температурой - он не рисковал оставлять в доме что-либо помимо защищённых заклинаниями приборов и книг. Такие уж времена.
Пока ужин тушился в сковороде, Амерас вынес для Ресса в медном тазу большой кусок сырого мяса с костью, обложенного овощами, и немного полюбовался тем, как фелт аккуратно ест, иногда захватывая мясо когтями передних лап, а заодно проверил состояние пса и, найдя его удовлетворительным, убрал схему, опасаясь перенасыщения его тела энергией. Собака теперь, избавившись от боли, мирно сопела, свернувшись на земле.
- Не выживет здесь, придётся брать с собой, - решил колдун, в мыслях проводя параллель между отравленным псом и собой, о котором никто не озаботился справиться - жив или нет после этого последнего Дня Ключей. Его боялись и ненавидели, когда он только прибыл в Леттвиц, его ненавидели, когда он помогал возводить на пути тварной волны оказавшийся очень полезным на определенном этапе вал из земли и камней, перекрывший несколько крупных улиц, ненавидели, когда он бывал ранен в своём ежецикличном бою и когда выходил из него успешно, ненавидели даже когда он готовил нескольких школьников к экзаменам, делясь столичными знаниями, и всё лишь за то, что он вынужден был проживать свою жизнь как колдун, хотя, может, и не мечтал об этом никогда.
Амерас покачал головой, отгоняя гнетущие мысли, осторожно ступая по настилам, кинутым поперёк заднего двора, подошёл к просторному сараю, одну сторону которого занимали дрова и кое-какие инструменты, а вторая была приспособлена под птичник, и вдруг застыл, неприятно пораженный. Двери обоих частей сарая оказались настежь открыты. При осмотре выяснилось, что и инструмент, с которым в руках он порою возился в крошечном огороде, устроенном от скуки, или починял что-то, разладившееся в его маленьком хозяйстве, и самое вопиющее - его милые круглые пушистые куры, - всё это исчезло, точнее, было украдено.
Амерас несколько минут молча смотрел на разграбленный сарай, затем закрыл лицо рукой и рассмеялся, чувствуя, как последние тёплые чувства к обывателям родного города развеялись, словно пепел от сожженного на костре мертвеца. Резко развернувшись спиной к зияющим чёрным проёмам отворённых дверей, ушёл в дом. Пребывая в раздражении, механистически принялся за ужин, не чувствуя вкуса, а сразу же после, оставив горой посуду в мойке, лёг спать и, несмотря на цепенящую усталость, долго ещё ворочался, передумывая по кругу все свои мысли, прежде чем провалиться в глубокий сон без сновидений.
Разбудило Амераса полуденное солнце, широкими яркими полосами колеблющееся на его постели и металлических деталях аккуратно расставленных на столе и полу идэнских приборов, привезённых из Одэрнских земель и служащих для определения мощности и направления лимэистических потоков. Со двора раздался короткий резкий крик фелта. Чувствуя себя разбитым, ощутив сейчас же боль во вчерашних ушибах и ссадинах, колдун открыл глаза и увидел рядом с собою пса, которого он спас вчера, который стоял молча и смотрел на него жалостливым и нежным одновременно взглядом, и невольно улыбнулся, сел и потянул руки, будто стыдно было бездействовать под этим взглядом:
- Что же, друг, делегирован испрашивать трапезу? Хорошо, хоть не Ресса, его бы пол не выдержал, кругом гнилой.
Отдавшись новым дневным заботам, Амерас почти забылся от того гнетущего чувства, которое вечером тяжело ложилось ему на плечи, и не мог бы в подробностях вспомнить вчерашний день. Вечерами гнет одиночества и людского отторжения всегда бывал ему невыносим, и тянущееся до сна время, даже чем-то занятое, пропитывалось, как ткань водой, невыразимым душевным страданием, которого он не мог объяснить себе. Утро же, напротив, рассеивало, притупляло вечернее и ночное марево, в котором любой просвет казался невозможен, давало этот просвет, и прошедший вечер казался призрачным, надуманным. Но стоило упасть вечерним сумеркам, как обоюдоострый клинок временно погашенных днём ощущений вновь проворачивался у него в горле, перехватывая дыхание и отсекая от наполненных жизнью суетных помыслов, обращая лишь к вечным вопросам, на которые он не в силах найти ответа, и только сон мог прервать это, и следующее утро. Круг повторялся бесконечно, и выхода - он знал - не было. Знакомое, любимое им людское море, походившее на тёплое ойлюрское море Леттвица, отринуло его сразу же и навсегда. Он был человек и тянулся к людям, несмотря ни на что, но никогда не чувствовал себя принятым или же откровенно бывал не принят ими. И если днём он мог обманываться и ощущать себя объятым этим людским морем, то ночью особенно остро ощущал обособленность и то, что нужен был людям лишь для осуществления его руками той опасной, никого не прельщающей работы, для которой бывал ими призван. Иногда ему начинали сниться сны, в которых не было ни изгнания, ни колдовства, и просыпаясь, Амерас бесконечно думал об этом, пока сон с немалым усилием не бледнел под натиском голоса разума.
После завтрака, стирки и комплекса физических упражнений Амерас, взяв с собою развеселившегося после еды пса, на айнварский манер названного Хьяром, "дарованным удачей", побывал снова в тварной расселине, убедился, что устроенный им барьер нигде не повреждён, посидел на причале и даже сошёл в одну из пришвартованных к нему старых лодок. Хьяр, беспокоясь за новообретенного хозяина, испуганный близостью тварей, стал в полосе прибоя, но в ужасе перед скрывающей чуждые силы водой не посмел плыть, на мелководье поскуливая от волнения. Это тронуло Амераса, и он, не желая лишнюю минуту испытывать терпение пса, проплыл до берега в лодке и, сойдя на землю, присел к нему, почесал за ухом и гладил, успокаивая голосом, до тех пор, пока пёс не успокоился, завиляв хвостом и отираясь мордой о руки.
Сборы не заняли много времени. Всё, что можно было оставить, было оставлено, необходимые вещи устроены в переносных порталах, оформленных особенными охранными ключами, сбруя фелта проверена. Тронулся из города Амерас не по общей основной дороге, а скалистым берегом, по тропе, которая за последние годы пришла в такую негодность из-за запустения, что распознать ограничивающие её камни даже местному оказывалось затруднительно, но Амерас не нуждался в отметках, держась общего направления, как и фелт не нуждался в остатках тропы, пса же, трусившего неподалеку, и вовсе все устраивало. Подобравшись к уступу, за которым, если спуститься по вырубленным в скале ступеням к тонкой полосе прибрежного песка, должен был уже скрыться из глаз Летвицц, Амерас спешился, бережно отстегнул ножны с мечом, обнажил короткий клинок и провёл по нему пальцами, очищая от въевшихся старых схем, которые строил в бою, после чего, присев на одно колено, с силой вонзил меч в приметную трещину в породе, обвязал вкруг рукояти и гарды перевязь ножен. И остановился, замер так, с руками на мече, пытаясь оставить здесь свои печали, связанные с родным городом и неудачей своей тринадцатицикличной борьбы.
Расстаться с мечом оказалось не так легко, как он рассчитывал, но поборов соблазн, Амерас поднялся, оставив меч на могиле Леттвица и своего предприятия. Он невольно почувствовал себя так же, как и в те далекие времена, когда впервые утратил свой дом, только тогда он был молод и зол на отрёкшегося отца, а сейчас нечему было отвлечь его от тянущей тоски и тревоги.
Однако предаваться тягостным думам не доставало времени, Амерас вновь оседлал фелта и пустил его вниз по каменным ступеням к песчаной полосе подле моря и далее вдоль береговой линии по направлению к Ойлюрскому прикрайнему Мосту, где надеялся навестить найза Дгахну, у которой останавливался тринадцать циклов назад на пути к Леттвицу.
От Моста он планировал отправиться к Витосийскому Кольцевому морю, Тхасе Яшха, сесть на корабль, идущий до кхээльтских предгорий Ледяных хребтов - горной цепи в ближнем Одэрнье, в тёплую пору ранней Нюкты преодолеть Главный торговый перевал и после длительного перехода в направлении левого Одэрнья залечь на дно у своего друга и учителя Тоса Чинахру.
В городах Жемчужницы - объединения небольших портовых городов-государств, к числу которых относился и Леттвиц, - Амерасу не грозила серьёзная опасность, если только осуждение и неприязнь, ведь он мог ещё пользоваться выбитым для него властями Леттвица разрешением на проезд, покуда тяжелые обозы леттвицких переселенцев не доберутся до административного центра Жемчужницы города Бреаза, чтобы сообщить об отпадении причин этого разрешения и посеять закономерную панику в и так уже обеспокоенных государствах объединения. Но вот куда не стоило даже бросать взгляда, так это в сторону центральных земель и особенно Двуликого государства. Пару Нода назад друзья из Одэрнского Сонаке передали Амерасу вести о расположившемся где-то в союзном Двуликом государстве штабе иномирских миротворцев из Набоната, по совместительству правоохранителей в людских и идэнских странах, при поддержке местных силовиков.
В самом перемещении одного из штабов в Двуликое государство в преддверии Предтэрлья не было ничего необычного, любопытно было то, что с обычным гарнизоном прибыл, если верить источникам, сам командир миротворческих войск господин Фризенхальтэ, с которым Амерас как-то рассорился при неблагоприятных обстоятельствах и не намерен был добровольно встречаться. Если здесь, у Прикрайнего моря, Амерас был всего лишь эпатажным колдуном, то центральные земли видели его предателем и дезертиром, перебежавшим в одной давней войне на сторону Айнварской самоуправляемой республики, что тянуло уже не на стихийный самосуд с костром, которого легко избежать, зная нужды местных управленцев, но на военный трибунал с куда более печальным исходом.
Конечно, миротворцы не преминут при случае выказать своё уважение руководству Двуликого государства и Сонаке его поимкой и передачей официальным властям. Ни иномирцы, ни власти союзных государств не трогали его, покуда он жил в Леттвице, ведь трудновато найти другого добровольца, который безвозмездно сдерживал бы тварное море на дальних рубежах мира, но в настоящее время его единственная хрупкая защита рухнула, и ему оставалось в качестве единственного способа избежать правосудия раствориться в отдалённых районах дальнего Одэрнья, покуда не пройдёт достаточно времени для того, чтобы стереть его имя из военных архивов. На крайний случай он мог бы вновь поступить на службу в армию Айнварской республики, но такая перспектива не особенно прельщала, противостояние тварям настолько истощило его силы и на долгое время ограничило сферу применения боевой техники, что на данный момент он не был уверен в своей пригодности, да и Двуликое государство вряд ли нейтрально воспримет подобный акт.
Амерас до сих пор ломал голову над тем, что же могло отвлечь командира миротворцев от текущей войны в правом Нэртарье, но ни одно из событий последнего цикла, имевших место в центральных землях, не выглядело достаточно значительным. И хотя этот любопытный факт не мог вынудить его соваться в опасные районы и рисковать головой, Амерас решил для себя, что по прибытии к побережью Витосийского моря первоочередной задачей нужно определить сбор сведений о деятельности миротворцев и лично господина Фризенхальтэ.
Глава 3. Невидимая колея
Привыкнув к преградам и трудностям, нелегко бывает поверить, что дело может стремительно пойти на лад, и Юдэн, по рекомендации Берьюсара-рэдоре без дополнительных проверок получивший курьерское место в Четвёртом отделении почтовой службы Этохаса, был слегка обескуражен. Совмещать работу и учёбу с приходом Аэлле стало не так тяжело, как предполагалось, да и начальство пошло Юдэну навстречу, отдав ему ночные смены. Несмотря на недоступность телесных модификаций, организм быстро адаптировался, и Юдэн привык обходиться парой часов сна после смены, временами задрёмывая на скучных лекциях.
Покуда другие иностранные студенты, которые рассчитывали получить вид на жительство в Двуликом государстве, готовили письменные работы, участвовали в общественной жизни учебного заведения в надежде на автоматическое проставление оценок за экзамены или копили на взятки знакомым чиновникам, Юдэн просиживал все свои редкие свободные часы в городских библиотеках Этохаса и даже купил, вопреки строгой экономии, абонемент в библиотеку при Всенародном географическом научном обществе, чтобы иметь доступ к последним сведениям о землях левого Ольюрья, картам передвижных транспортных путей и маршрутов подвод на карговой тяге.
Все его мысли были посвящены грядущей поездке к Ойлюрскому Мосту, откуда ему в случае неудачи необходимо вернуться к новому учебному периоду, что одной не слишком молодой казенной лошади явно не под силу. Это означало расходы на карговую подводу, зато за счёт увеличения скорости и наличия спального места снижало расходы на питание и проживание в пути, что вполне уравновешивало одно другое и не выходило за рамки примерного бюджета, на который он мог рассчитывать к началу Нюкты.
К середине Аэлле в направлении Моста отбывала снаряжённая их учебным заведением фольклорная экспедиция, в которой заявили участие многие мелкие административные работники, в основном педагогические студенты престижных учреждений, проходящие практику. Юдэн постарался расспросить участников экспедиции об их конечной цели - небольшой научной базе, давно уже устроенной у границы юорского леса в небольшом отдалении от людских поселений. Обычно стоянка использовалась для метеорологических и астрономических наблюдений, астрологических изысканий и прочих исследовательских нужд, но вполне подходила и для целей нынешней экспедиции - имелись места для размещения и договорённость о выезде в Лес, к юорскому кочевью. Для целей Юдэна база также подходила как нельзя лучше, он думал сделать там остановку на пути.
Пока у Юдэна всё складывалось отлично, и голова его полнилась разнообразными планами, у его преподавательницы, госпожи Льяны-рэдорэ, настали непростые времена. Она всеми силами пыталась противостоять фактическому убытию экспедиции в горячую экзаменационную пору, что отнимало у учреждения такие нужные рабочие руки.
Сидя в своём небольшом кабинете, залитом светом дневных светил, Льяна качала и качала темноволосой головой, эмоционально воздевая руки к безучастному потолку.
- Мы не уложимся в план, и как распорядитель заведения не могу я позволить выбрасывать на ветер государственные средства.
Её посетитель, укрывшись от света в тени книжных шкафов у стены между окнами, лишь вздохнул и терпеливо повторил в который раз:
- Не рвите свои бедные нервы, я вам обеспечу дополнительную дотацию из бюджета, временно возьмёте других ассистентов.
Госпожа Льяна снова покачала головой, и в голосе её прозвучал лёгкий оттенок недовольства:
- Возможно ли, что стоит сделать запрос о целесообразности предприятия в Большой научный Совет при Правительстве?
- Вы ведь понимаете, чьё это распоряжение, государство его всецело поддерживает. К тому же, будет странновато, что вы, сами подав прошение об этой экспедиции, сейчас отзовёте его?
Она глубоко отрывисто вдохнула, только сейчас осознав в полной мере, что сотворилось без её ведома, и о чём сама она узнала от учебного секретаря Гельфёры-га, когда та принесла ей стопку командировочных удостоверений. Тогда только самообладание позволило ей не высказать никаких вопросов, позже она пыталась потихоньку осведомиться о происходящем у Берьюсара-рэдорэ, но тот лишь пожал плечами.
- Вечно придумают центровые вздор какой-нибудь, попробовали бы поработать здесь, среди пыльных бумаг и молодёжи, которой только бы оформить гражданство и забыть об учёбе, как о страшном сне. А вы будто запамятовали о собственном запросе, раз спрашиваете у меня, чем же все теперь заняты вместо настоящей работы. Прошу меня извинить, - и, глянув своим влажно блестящим, медленно вращающимся кхээльтским глазом, что оскорбляло её чувства чистокровного идэна, медленно удалился, скрипя половицами старого паркета.
И сейчас этот визит, когда на неё самым неприкрытым образом давили, и доводы были бессильны, оставалось только подчиниться и начать уже думать о том, как решить проблему с сокращением штата. Впрочем, обещание дополнительных средств взбодрило Льяну, она поднялась со своего места и прошла до посетителя, будто опасалась, что кто-то может подслушать.
- Через пару дней вы можете подойти ознакомиться со сметой, попробуем утвердить её задним числом, - с близкого расстояния Льяна различала, как даже при дневном свете в маленьком островке тени глаза гостя, столь разновеликие и неровно посаженные, что любой человек счёл бы это уродством, слабо светятся, а на скуле, словно бородавка, притаился ещё один маленький светящийся глаз, вот тот моргнул, и госпожа Льяна вынуждена была сделать пару быстрых вдохов, потому что её замутило. Кхээльт. Она до сего момента редко видела их в идэнической форме, больше в истинном облике огромных многоногих чудовищ с отвратительными бесформенными головами. Она невольно представила, какой облик может таиться за этим мрачным выпуклым лицом, и в лёгком смятении от собственной бестактности отшатнулась обратно к столу.
Кхээльт почувствовал её эмоции и хищно усмехнулся покривленным ртом, полным теснившихся в беспорядке острых зубов.
- Кроме такого преданного общему делу идэна, рассчитывать государству больше не на кого, госпожа Льяна, и я рад знакомству с вами. Возможно, нам ещё вместе работать. Уверен, вы сможете нам помочь.
В этих словах отчетливо слышалась угроза её благополучию, теперь просьба наконец становилась похожа на приказ, каковым являлась по своей сути, и Льяна предпочла вежливо и молча улыбнуться.
Тем временем Юдэн наконец задумался об экзаменах, ведь потеря права на проживание в общем доме при учреждении была синонимом полного краха надежд, которые он возлагал на каникулярное время. Пробный языковой экзамен ему не составило труда сдать выше среднего, но с точными науками всегда наблюдались проблемы, и на некоторое время ему пришлось забыть о своих будущих заботах и обратиться к насущным.
Последняя нода Аэлле благодаря зачётной и экзаменационной поре тянулась целую вечность и не была ни в чём приятной. Бесконечные придирки к оформлению итоговой цикловой работы приводили Юдэна в отчаяние, с несколькими лабораторными работами пришлось не безвозмездно обращаться к старшекурсникам, результаты никак не сходились, да ещё Льяна-рэдорэ, пребывавшая в последнее время не в духе, возжелала видеть на экзамене конспекты своих лекций, и их пришлось переписывать ночами в перерывах между заказами на доставку отправлений, заняв узкую стойку регистраторов, за что ему периодически влетало от старшей управляющей.
Однако, выпав к первым числам Нюкты из учебного водоворота, он обнаружил у себя на руках весьма сносные результаты аттестации и даже небольшую стипендию за отсутствие академических задолженностей. Теперь можно было посвятить себя целиком и полностью вожделенной поездке.
На рабочем месте Юдэн взял отпуск без сохранения жалования, получил на конюшне заёмную лошадь и через несколько нонья был совершенно готов совершить большой поход до Мибсаррели, людской столицы Двуликого государства, располагающейся в правом Одэрнском направлении на расстоянии примерно в шестьсот тэхов от Этохаса, откуда на карговой подводе можно было добраться до самого Левого Ойлюрского Закрая и разыскать студенческую научную базу. Дальше Юдэн старался не загадывать, ведь выяснить что-то определённое о той Ирииенской найза ему так и не удалось, некоторые этохасцы так и вовсе были уверены, что она давно умерла. Но альтернативы не наблюдалось, в Двуликом государстве найза традиционных занятий не селились, предпочитая осваивать больше боевую магию, нежели работу с нарушениями лимэ. Все известные специалисты в этой области проживали на своих исконных землях в Сонаке или у Тхасы Яшха, Кольцевого моря, но кроме того, что путь туда был слишком далёк и проходил через юорский лес, вряд ли кто-нибудь из этих уважаемых господ заинтересовался бы его проблемой, ведь если с Дгахной он ещё рассчитывал как-то договориться ввиду её удалённости от густо населённых районов, то городские найза половину стоимости брали только за имя, и, как и любые частные врачеватели, имели склонность множить и затягивать сеансы. Нужно было пахать несколько лет, чтобы покрыть столь чудовищные расходы, но ждать так долго в своём положении Юдэн посчитал недопустимым, он должен был попробовать узнать хоть что-нибудь о себе как можно скорее, ведь вполне возможно, что каждая нонья приближает его ко времени, когда ничего уже нельзя будет исправить.
Юдэн успел обжиться в городе, но к его Правоодэрнским воротам направлялся впервые. Пропускные и таможенные пункты для тяжело гружёных конных подвод плотно облепили пару кварталов перед воротами, а сами ворота величественной громадой тёсаного камня и копьями подъёмных решёток на несколько десятков метров возвышались над мощёной выездной дорогой, проходящей за ними по исполинскому украшенному позолоченными рельефами мосту через городской ров. Юдэну не требовалось разрешение на выезд или дополнительные бумаги, но в силу вечной настороженности он испытывал неприятную тревогу всё время, пока маялся в длинной очереди для выезжающих частных лиц, не имеющих при себе багажа, подлежащего регистрации и учёту, когда солдаты проставляли необходимые записи и печати на его личных миграционных документах и проверяли договор о прокате лошади, так что пройдя таможню и выехав наконец на мост, почувствовал, что может наконец глубоко вдохнуть.
Не торопя шаг лошади, в общем потоке он миновал окончание моста, на ходу слегка поклонился в седле последнему городскому святилищу Истинного Света, расположенному в месте расхождения двух основных трактов, и свернул в левом Ойлюрском направлении на широкую мощеную дорогу, ведущую к Мибсаррели.
Путь до людской столицы, занявший около четырнадцати нонья, вспоминался ему позже как приятный и лёгкий. Дорога, на которой без труда могли разъехаться четыре конные подводы, проходила по возделанным территориям среди полей и садов, орошаемых каналами, подведёнными от параллельной дороге реки Ибрусет, мимо рыбных хозяйств, обслуживающих разветвлённую систему специально устроенных для этой цели прудов, и мелких поселений. Погода стояла тёплая, и хотя воздух уже приобретал по ночам свойственную Нюкте свежесть, а небо казалось выше и прозрачнее, листва сохраняла сочную зелень Аэлле даже здесь, за городом, где деревья не поддерживались магически, чтобы радовать горожан своими пышными кронами даже в пору начала Фёзла.
Через сотню тэхов мощеная дорога сменилась грунтовой, но не пролилось ни одного серьёзного дождя, и она сохраняла прекрасное состояние. Юдэн, путешествующий налегке, часто обгонял на тракте караваны боевых или вьючных фелтов и гражданские обозы. Военных, кроме обычных патрулей, на пути не встречалось, основные армейские соединения ещё не прибыли из Сонаке.
Первый вид на Мибсаррель открывался от Главной торговой таможенной заставы на холме. Расчищенные от леса угодья не скрывали двух городских стен с многочисленными башнями и бойницами, которые щерились пушками под реющими флагами Двуликого государства и знамёнами военных частей, составляющих гарнизон. Сейчас, впрочем, дежурил лишь почётный караул подле флагов на стенах и взвод вооружённой охраны перед воротами, увенчанными полированной металлической пластиной с выбитыми словами на людском наречии оэйос кюнья. Надпись гласила: "Благословенного союза одно из трёх сердец".
Юдэн только покачал головой - нарочитое ощущение тесной общности, насаждаемое в Двуликом государстве чуть ли не на каждом шагу, немного смущало его и не давало забыть ни на мгновение, что он выпадает из этого благословенного союза людей и идэнов ничуть не меньше, чем выпадал недавно из рядов юорской общины. Впрочем, торговые люди, что перешучивались с солдатами, проходя формальную внутреннюю таможню, были к нему дружелюбнее юоров, и он ловил на себе куда меньше косых взглядов, чем в Этохасе. Возможно, это было связано с тем, что близость дальнего Ойлюрья, охваченного владениями Кейи нескольких племён, делала его больше похожим на смеска стэ или Высоких Кейи, а не полукровку-юора, как было записано в документах, ведь чем дальше от юорского леса, тем менее окружающие осведомлены о юорах, не имея с ними частых деловых сношений.
Юдэну не доставало времени, чтобы насладиться красотами столицы, и он, разузнав самый короткий путь до станции отправления карговых подвод, свободными окраинными улицами направился прямиком туда, остановившись лишь для того, чтобы купить еды и воды в дорогу.
В крайнем случае он мог не принимать пищи около ноды, однако, при этом жизненные процессы и реакции замедлялись, чего никак нельзя себе позволить в пути, так что приходилось тратиться на еду в объёме, который достаточен даже для человека. Для поднятия боевого духа Юдэн купил себе в мясной лавке небольшую бутылочку крови, какие обычно используются магами в своих занятиях, и выпив её сразу за углом, почувствовал себя много бодрее.
Никогда до сего момента ему не приходилось видеть живых Каргов, и выехав к станции, когда от первой платформы отходила очередная подвода, он даже приоткрыл рот от изумления от вида этих существ кхээльтской ветви, внезапно выросших над ним. Они выглядели как гигантские, в пару-тройку десятков людских ростов длиной, черви, покрытые гладкими, словно отполированными костяными пластинами, между которыми топорщились длинные зазубренные шипы, с алыми и бирюзовыми отметками, мелькавшими то и дело на фоне блестящей чёрной чешуи, с коническими многоглазыми головами, нижняя поверхность которых раскрывалась наподобие двухстворчатой двери, усыпанной ороговевшими щетинками, похожими на зубы. Карги двигались так плавно, словно были жидкими. Основная длина тела Каргов находилась под землёй, в специально прорытых тоннелях с открытым верхом, откуда выступал участок тела с головой, к которому крепилась амуниция, соединяющая Карга с подводой, поставленной на рельсы, идущие по краям туннеля, и седло перевозчика, укрытое от дождя и ветра крышей и стенами из плотной ткани и шкур с фрагментами панциря каких-то неизвестных животных. Отходящая подвода перевозила лес, уголь и металлическую руду, потому её тащили два крупных Карга. Юдэн знал, что Карги не обладают развитым сознанием, но они внушали ужас, когда взгляд их обрамленных кожистыми складками глаз сквозь зазоры шор проскальзывал по платформе, и он поспешил направить коня к зданию вокзала, чтобы узнать, когда снарядят ближайший пассажирский состав и купить проездной документ.
Подводу пришлось ждать около трёх часов, она оказалась меньше грузовой, с одним молодым Каргом в голове, и представляла собой цепочку скрепленных вагонов, в том числе для животных и прочего багажа.
Юдэн разорился на спальное место в экономическом классе в компании бригады рудокопов, ехавших на вахтенную работу в Прикрайнем Ойлюрье. Бригада всю дорогу травила байки о дальнем Одэрнье и делилась новостями из Сонаке, сопровождая шумные беседы обильными возлияниями. После нескольких дней рабочие даже Юдэна принимали за своего, мешая ему спать бесконечными приглашениями разделить с ними радости дороги, беспокоили женщин в других вагонах и плевать хотели на замечания путевого персонала.
Когда Юдэн начал всерьёз задумываться, не сойти ли ему на следующей станции, пока не случилось беды, на одной из кратких остановок, сделанных для кормления Карга, по вагонам прошёлся закончивший смену возница-идэн, намного превосходящий людей ростом и имевший из-за частого обращения к лимэ острые зубы и крупные кисти с длинными когтями, что сообщало ему вид неподдельно свирепый, о чём-то тихо побеседовал в тамбуре с бригадиром лихих рабочих, после чего в вагоне наконец стало относительно спокойно.
Чем ближе к Закраю, тем чаще появлялись на станциях кейи-ки и группы юорских пограничных патрулей, а несколько раз Юдэн, проветриваясь подле вагона на остановке, видел Высоких Кейи из дальнего Ойлюрья.
Однажды он весьма близко подошёл к одной группе Высоких, в которых из-за отсутствия лимэистического ощущения лишь по традиционным украшениям смог различить дам, и попытался начать разговор, но даже услышав от него витиеватый слог собственного языка, те ограничились лишь необходимыми вежливыми фразами, и после бросали подозрительные взгляды вслед уходящей подводе. Через час от этой группы отсоединилась одна воительница и, оседлав фелта, спешно уехала в среднем ойлюрском направлении.
Тем временем поезд мерно стучал колёсами, и по левую сторону вырисовывались зубчатые очертания юорского леса, горизонт же стал едва различим в поднимающемся от Закрая тумане. Близился поворот на дальнее Ойлюрье в местечке под названием Рубежное, откуда Юдэн должен был передвигаться на лошади.
Он не слишком преуспел в верховой езде, но свежий воздух после душного вагона и спокойствие одиночества после гвалта веселых попутчиков, казалось, вполне компенсировало неудобства, но затем он покинул Рубежное. Недавно прошли дожди, и за границами городка все дороги словно по волшебству терялись, кроме главной, забирающей ощутимо вправо к самому Закраю, колеи едва угадывались в болотах грязи среди влажной черноты паровых полей. Лошадь едва передвигала ноги, и Юдэну волей неволей пришлось возвратиться к широкой грунтовке в надежде найти наезженное ответвление ближе к нужному направлению. В библиотеках Этохаса не нашлось приличной карты этих мест, так что приходилось ориентироваться по наитию и редким указателям, чтобы не пропустить съезд к попадающимся по дороге деревням, где он мог купить лошади овса и найти ночлег.
Теперь даже не представляя себе, как отыскать студенческую базу, Юдэн боролся с паническим страхом перед разговорами, в каждом поселении расспрашивая об этом. Как оказалось, экспедиция добросовестно выполняла свои цели и объехала практически все окрестные деревни, но их жители не особенно интересовались границами леса, так что получить какие-то ориентировки он смог лишь у одного сельского главы, отставного военного, державшего вместе с семьёй небольшую ферму.
Глава имел связи с лесом, в прошлом даже пользовался разрешением охотиться на территории юоров, пока они стоят кочевьями вдали от ойлюрского Закрая, и в настоящее время иногда ездил к лесу продавать знакомым юорам овощи или мёд.
Старик, к вящей радости Юдэна, не отличался ни набожностью, ни суеверностью, потому облик гостя-кейи нисколько его не смутил. Напротив, он порою, забывшись, разглядывал Юдэна с неподдельным интересом, и тот почувствовал, что главе очень хочется задать какой-то вопрос. Наконец, когда юорские лесные темы были исчерпаны, и в воздухе повисла долгая пауза, в течении которой Юдэн придумал уже было благовидный предлог для прощания, глава всё же осторожно поинтересовался, скрывая неловкость коротким сухим смешком:
- Вы, значит, у нас из столиц, ни на юора не похожи, ни на ки, высокого, стало быть, племени. Эта у вас есть, внутренняя сила, как там её, милостивый свет, называют? Если я что-то в этом смыслю, - испытующий взгляд заставил Юдэна почувствовать себя неуютно.
Вопрос самый обычный, но Юдэну на него нечего ответить, во всяком случае, ничего, что отражало бы суть его проблемы. Он бегло взглянул в окно, на очаг за спиной хозяина дома, после чего в непринуждённой манере ответил, стараясь придать речи кейийское звучание, а своей легенде - убедительность:
- Изначальный корень и поток? "Лимэ", как проповедовали первые маги по писаниям древних Ю-Идэнъе, - его едва заметно передёрнуло от этого словосочетания. - Обладаю светло-нейтральным лимэ цикличного оборота.
Глава добродушно улыбнулся и махнул рукой:
- Ни к чему мне такие подробности, господин Леран, у Кейи - одни завитушки, не разберёшь. Но лимэ, да, вот и я о чём. Здесь, понимаете ли, стало неспокойно с тех пор, как упал зверь.
Юдэн от неожиданности ничего не смог ответить, кроме:
- Простите, зверь?
Глава кивнул, вздохнул и отпил козьего молока, поднесенного внучкой старика им обоим. Девушка перед уходом присела в поклоне, и Юдэну пришлось подняться с места и ответно поклониться ей под аккомпанемент неожиданной истории.
- Я туда поехал, конечно, окинуть взглядом животину. Если у фелтов бывают крылья, я б сказал - фелт, только с четырьмя ногами. Для драгоналия слишком мал, так, и в крыльях-то перья. Пробовали разговаривать - слов, кажись, не понимает, неразумная, стало быть, скотина.
Юдэн к этому моменту уже сел обратно:
- Так он ещё жив?
Собеседник усмехнулся в седые усы:
- С мертвечиной никто разговаривать не станет, так, нет? ту сразу в костёр, - глава понизил голос и продолжил, - в том-то и беда, что он это, до сих пор живой и никак не подохнет, и огромный, кто такого добивать-то пойдёт? Там лапой двинет - и всё, поминай как звали, быстрей помрёшь, чем он-то.
Юдэн понимающе кивнул, понемногу начиная догадываться, к чему весь этот разговор.
- Вот думаем, может, молитв ему не хватает, так, нет? В чём дух-то держится, дык кто этих зверей разберёт, и фелт иной без гимнов не упокоится. Нужен бы кто-то, кто эту, лиму вашу, понимает, и с языком чистым, стало быть, знаком, - намёк проступил уже так явно, что Юдэну оставалось только в неподдельном ужасе выдохнуть:
- Могу прочитать пару гимнов, но убивать не просите - не буду, если только он тяжело ранен, - теперь он отчаянно жалел, что солгал о своём лимэ, уж лучше быть в глазах этих людей ущербным, нежели попасть в эдакое положеньице. Но отступать некуда, если не хочешь навлечь на себя гнев всей округи, через которую ему предстояло долго ехать в направлении Моста, а затем ещё и возвращаться к Рубежному. Так вот почему этот человек вызвался помочь ему с маршрутом!
На следующее утро Юдэн в сопровождении самого главы и одного из его сыновей отправился к месту падения загадочного зверя, по дороге перебирая в уме все известные молитвы и гимны, остановившись на нескольких, которые соответствовали заявленному им типу лимэ. Только есть ли прок от гимнов, если он на самом деле не имеет понятия даже о примерной природе своего лимэ и о качестве составляющих его потоков?
Зверь, очевидно, не сразу упал там, где продолжал лежать по сей день - не далее чем метрах в тридцати от туши внушительных размеров, чернеющей на утоптанной домашним скотом площадке загона за поломанной изгородью, через пролом в заборе виднелась баня со считай начисто снесённой крышей и частично разрушенной стеной, с признаками ведущихся восстановительных работ. Сразу стало понятно, отчего никто не хочет добивать зверюгу, и даже часовые держатся так далеко, что в случае чего скорее будут спасаться бегством, нежели преграждать зверю путь.
Подле приехавших быстро собралось ещё с десяток-другой деревенских, и все они с любопытством и робкой надеждой поглядывали на Юдэна. Не в силах больше тянуть, он нервно улыбнулся, что поболее обычного напоминало оскал, и, тихо выдохнув, пошёл прямиком к зверю, сминая мокрый сухостой и ругая себя за всё сразу, начиная от идеи предпринять длительную поездку в незнакомые земли.
Насколько можно было судить вблизи, зверь действительно не был фелтом. Обойдя его так, чтобы оказаться лицом к чудовищной голове, Юдэн попытался привести себя в возможно спокойное состояние, чтобы зверя не потревожили сгустившиеся вокруг пришельца потоки, если вдруг у него окажется больше лимэ, чем у самого Юдэна.
Взгляду открывались перекаты мускулов под короткой бархатистой шерстью -чёрной с фиолетовым оттенком, мощная шея, покрытая чёрными пластинами, больше похожими на доспех, несущая украшенную тремя опаловыми рогами голову, раза в полтора или два больше лошадиной, с торчащими из широкой пасти клыками явного хищника и всего одной парой глаз, передние лапы с четырьмя длинными пальцами, которые оканчивались сильно загнутыми острыми когтями. Задние лапы зверя покрывали лежащие поверх тела крылья, состоящие из перьев и имеющие в размахе не менее четырех или пяти метров. Бока зверя неравномерно вздымались, слышалось рваное дыхание.
Спокойствие не спешило в таких обстоятельствах снисходить на Юдэна, и тот, втянув воздух сквозь зубы, сел в некотором отдалении от зверя на заботливо одолженный главой тюк, набитый соломой, попутно выстраивая про себя схему произношения первого гимна.
Исходящий от благодатной Тьмы,
Овеянный мраком благого Хаоса,
Истинный Свет, что видит
Невидящим оком, пронзённым
Тысячами стрел, неоскверним
В листьях и шипах своих
Проявляющий Истину, правдивый
Наккхма, знак его, вэ штна э,
Вэ штна э, наккхма-йэ к' Ахэнха,
к' Итрья, к' Толд.
Юдэн не был точно уверен, что верно произнёс строфу о наккхма и не следовало ли употребить там "неосквернимое правдивое светило", но при том, что он в принципе не был уверен в результате магических формул, произнесённых им, кто не чувствует отдачи даже от внешних лимэистических потоков, это не имело большого значения, особенно в непосредственной близости от зверя, который вот уже несколько мгновений наблюдал за ним из-под чуть приоткрытых век, и не нужно было обладать какими-либо способностями, чтобы почувствовать это.
Юдэн замолк и уже собирался подняться, чтобы отсесть подальше, но не успел даже закончить первое движение, как зверь вдруг рывком перекинул к нему своё тело, выбрасывая вперёд переднюю лапу, и Юдэн, резко отшатнувшись от промелькнувших опасно близко от его головы когтей, упал со своего тюка на спину и на мгновение утратил всякую опору, барахтаясь, как перевёрнутый жук.
Зверю хватило этого мгновения, чтобы нависнуть сверху всей своей тушей, опираясь на передние лапы и склонившись так, что голова почти касалась груди Юдэна. Зверь стоял в этом положении пару бесконечных минут, после чего его сотрясла внезапная дрожь, а ясный взгляд помутился. Зверь осел ниже, окончательно вдавив Юдэна в землю и блокировав всю нижнюю половину его тела, из пасти вырвалось тихое рычание, в раскатах которого вдруг смутно проявились связные звуки, и в них Юдэн, к своему изумлению, различил осмысленную речь, явно на языке Высоких Кейи.
- Ль янстарнь, - хрипел зверь, - нэта'льсья кёсь льсее.
Юдэн замер, вслушиваясь в многократно повторенные с перерывами и заминками слова, пытаясь понять, почему это громадное чудовище, намертво сковавшее его движения, в пышных и почти умоляющих выражениях просит его крови, пока сознание не озарила догадка о ритуальной природе этой просьбы, требующей, чтобы кровь, используемая для ритуалов, была отдана добровольно.
Не видя для себя никакой перспективы при отказе, да и в целом никакого сценария, который позволил бы остаться в живых, он обратился мыслями к людям, которые, как он мог слышать, хотя и разбежались, в ужасе призывая кто богов, а кто демонов, но не настолько далеко, чтобы это давало какие-то гарантии, и тихо едва выдохнул, а потом повторил чуть громче, для верности на том же языке:
- Бери мою кровь, но людей не убивай, - хотя не был уверен, что это отпечатается в путающемся сознании незнакомца, который определенно оказался Кхээльтом, о чём Юдэн, возможно, мог догадаться и раньше, если бы имел достаточно опыта в общении с представителями кхээльтских племён.
Кхээльт, должно быть, расслышал, во всяком случае, заметно кивнул, после чего поворотил голову по направлению к правой руке Юдэна и коснулся её раскрытой пастью, разрывая рукав, одновременно удерживая лапой, исключая возможность любого маневра, но достаточно аккуратно, казалось, заботясь о том, чтобы не сломать кости.
Юдэн в этот момент впал в хорошо знакомое состояние оцепенения, своего рода защитную реакцию организма, смягчившую боль в момент укуса и следующего за ним поглощения крови, что сопровождалось отвратительными прикосновениями к ране двух сплетающихся языков. Он лежал, втягивая воздух сквозь плотно стиснутые зубы, и буравил взглядом шею Кхээльта, покуда тот не сомкнул, по счастью не на его руке, челюсти и не поднялся легко и свободно на все четыре конечности. Видимо, Юдэн не ошибся, и всё это было частью какой-то магической схемы, восстановившей измученный организм Кхээльта. Рука Юдэна, не считая удивительно небольшой для размеров пасти Кхээльта рваной раны, осталась цела.
Кхээльт, переступив пару раз лапами и расправив крылья, только через некоторое время вновь обратился к Юдэну. Слова, вырвавшиеся из пасти, на сей раз обрели стройность и силу, гулко и жутко клокоча в утренней тишине.
- Олла га Нихт, - Кхээльт опустил тяжёлую лапу, накрыв ею всю грудную клетку Юдэна, так что стало тяжело дышать. Когти, легко пройдя одежду насквозь, упёрлись в ороговевшие пластины у ключиц Юдэна и где-то под рёбрами, - Кьетлькиаш проклял и благословил тебя.
Юдэн не смог постигнуть смысл этой фразы, из дословного перевода которой вычленил лишь общепринятые слова и знакомое имя Мьерха - понятие, употребляемое весьма абстрактно в метафизических трактатах, а следующих слов Кхээльта, произнесённых скороговоркой и значительно тише, вообще не разобрал - отвлекли царапающие когти.
Кхээльт, совершив эти непонятные Юдэну манипуляции, освободил лапу от цепляющей когти одежды и, сохраняя теперь полное молчание, неожиданно плавно и грациозно для своих размеров сделал длинный прыжок назад, легко преодолев изгородь, едва коснулся земли, оттолкнулся, взмахивая крыльями, и почти вертикально взмыл в небо.
Юдэн, приподнявший было голову, чтобы проследить полёт Кхээльта, уронил её обратно на землю и закрыл глаза, ощутив странную сосущую дурноту. Когда к месту происшествия уже начала стягиваться толпа людей, издали оценивших, что опасность в виде зверя миновала, дурнота переросла в острую боль за грудиной, согнувшую Юдэна, перекатившегося на бок, пополам, а к тому моменту, когда сын главы осторожно коснулся его плеча, Юдэн уже слабо осознавал происходящее, забывшись во внезапно охватившей всё его существо лихорадке, впиваясь пальцами в рёбра, тщетно пытаясь унять неутихающую боль, поджимая к себе раненую руку, и через некоторое время потерял сознание.
Стоит отдать должное людям, проявившим к Юдэну сострадание. Все присутствующие словом или делом приняли участие в его дальнейшей судьбе, хотя и не желали брать на себя слишком много ответственности, и, покуда сельский лекарь обрабатывал его раны, решили, если не придёт в сознание в течение двух нонья, отправить его вместе с лошадью на студенческую базу, которой он интересовался. Не было другой надежды найти знакомых ему в этой глуши, а с Этохасом здешние места разделяло слишком большое расстояние, чтобы кто-то согласился отправиться в такую даль с неизвестным кейи, что по всем признакам должен был вот-вот испустить дух.
Растерянным студентам бессознательное тело Юдэна передали со сбивчивыми пояснениями, из которых следовало, что в таком состоянии его нашли в поле, а причина полученных ранений и лихорадки неизвестна. Обитатели базы пытались отказаться и заставить деревенских отвезти кейи хотя бы до Рубежного, но те стояли намертво, увидели на привязанных рядом с базой лошадях такое же тавро, как на лошади Юдэна, и отступать были не намерены. Спор решила учебный секретарь Гильфёра, которая знала Юдэна, и он остался на базе под её присмотром.
Юдэн очнулся, трясясь на ухабистой дороге. Открыв глаза, блуждающим взглядом выхватил очертания высоких деревьев на фоне серого неба. Тело, пребывающее в оцепенении, пока не слушалось, да и в целом состояние было не то чтобы удовлетворительным. Лежал он на чём-то мягком, покрытый шерстяным одеялом, в остальном ясности не прибавлялось, теряющаяся нить воспоминаний принесла лишь видение огромного зверя, терзающего его руку, за реальность чего Юдэн не мог поручиться, ещё путаясь в видениях горячечного бреда.
Некоторое время до него не доносилось никаких звуков, кроме тех, что обычно издаёт повозка, запряженная лошадью, на тихой сельской дороге, а все усилия были направлены на возвращение себе способности двигаться, чтобы осмотреть руку и попробовать вспомнить события с момента потери сознания, но по мере обострения реакций на окружающий мир стали слышны тихие голоса, женский и кажется мужской, которые вели неторопливую беседу, посвящённую дороге, лесу и прочим приземленным предметам.
Для начала Юдэн поднёс к глазам правую руку и убедился, что её повреждения вполне реальны, а рукав форменного пиджака отрезан по локоть. Организм, очевидно, за время пребывания в оцепенении бросил все силы на заживление руки, и рана, добротно обработанная теми, кто заботился о нём всё это время, почти затянулась, хотя разрушенные участки ороговения пока не восстановились.
Зверь из его видений понемногу обретал вещественность, трёхрогий Кхээльт, удивительно симметричный для существ такого рода, и странные слова, которыми он вызвал у Юдэна тот болезненный приступ. До сих пор во всём теле то и дело ощущалась некая пульсация, утихавшая и следом нарастающая без видимой причины.
После нескольких попыток ему удалось подняться на локтях и осмотреться более детально. Повозка, где не наблюдалось других грузов, кроме него самого и его вещей, уложенных на противоположной стороне, цугом была запряжена парой лошадей. Ближняя к повозке была та, которую он занял, а на лошади с таким же тавром, что шла первой, сидел молодой человек в широком землистого цвета походном плаще, он повернулся к ехавшей ближе к обочине девушке, в которой Юдэн узнал госпожу Гельфёру, учебного секретаря. Всё более-менее встало на свои места.
Опустившись обратно на свою лежанку, Юдэн вдруг с ужасной отчётливостью припомнил немаловажную деталь. Он оставался у них некоторое время, они обрабатывали его руку. Медальон. Военные, с которыми он ехал в обозе, и те увидели этот проклятый кусок металла не потому, что он этого захотел, нет - досматривали на предмет оружия, и всю дорогу косились на него, пусть по большему счёту потому, что считали его живым свидетельством пережитков, не отпускающих немного инфантильный народ кейи, цепляющихся за мифы старого мира, что ощущалось не менее отвратительно, чем прежний мистический ужас юоров. Показывать медальон знакомым из Этохаса казалось равнозначно изгнанию, и хорошо если фигуральному.
Госпожа Гельфёра, вероятно, заметила его пробуждение от забытья, кивнула своему спутнику и придержала коня, ожидая, когда повозка поравняется с ней.
- Вы очнулись, какая радость. Я сама себя уже чувствовала больной от беспокойства.
Юдэн, всё ещё опасаясь возможных неудобных вопросов, предпочёл молча кивнуть, бегло осмотрев её лицо и не найдя в его выражении ничего, кроме почти что дружеского расположения. В течение учебного периода он часто встречался с госпожой Гельфёрой в силу её должности, она не в пример другим административным работникам держалась всегда просто и доброжелательно, и нравилась ему.
Воспряв духом, он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь неопределённый тихий хрип, это заставило смущенно закашляться, а у Гельфёры вызвало улыбку настолько очаровательную, что Юдэн смутился ещё более.
В Рубежном они остановились, чтобы дать Юдэну отдохнуть в спокойной обстановке. Он всё ещё чувствовал слабость, а головокружение порядком нарушало координацию. В таком состоянии не было и речи о продолжении самостоятельной поездки и даже возвращении без сопровождения. Он проклинал про себя людей, подставивших его, да и Кхээльта, которому мало оказалось крови. Должно быть, он вдобавок разжился и его энергией, вызвав такие последствия.
Ни Гельфёра, ни её спутник Шен, младший секретарь языковой кафедры, очевидно не были осведомлены о произошедшем, и Юдэн предпочёл согласиться с версией, предложенной людьми, передавшими его на базу, и старался избегать расспросов. От контактов с Кхээльтами не стоило ждать ничего хорошего, к тому же, у Двуликого государства исторически сложились напряженные отношения с некоторыми их племенами.
Несмотря на временное облегчение ранее, в период остановки состояние Юдэна резко ухудшилось, и он начал временами терять сознание на час или два, цепенея, и пробуждение от такого забытья неизменно оказывалось болезненным. В грудной клетке ныло и тикало, слабость достигала таких пределов, что Юдэн часто не мог даже сидеть, опираясь на подушки.
Однако, вместе с тем сильно обострилось восприятие окружающего мира. Слух то и дело выхватывал отдалённые звуки, запахи ощущались многократно усиленными, он чуял, как собака, так, как никогда раньше. Но самая разительная перемена произошла в отношении окружающих его живых существ.
Юдэн безошибочно определял, что цветы на подоконнике выделенной ему комнаты нуждаются в поливе, а госпожа Гельфёра, с улыбкой справляющаяся о его самочувствии и поившая его отварами из каких-то смесей, полученных в небольшой аптеке Рубежного, скрывает некоторое замешательство, отдающее испугом. Все эти посылки вели к единственному логичному выводу: внезапная болезнь, поразившая его, сопровождала движение лимэ, вызванное, вероятно, столкновением с более развитым лимэ покусавшего его Кхээльта. Движение это, вызванное искусственно, неестественно исказило жизненные процессы, и сам Юдэн уж точно не мог предположить, какие последствия ожидают его в дальнейшем, если уже сейчас организм отказывался нормально функционировать. Нельзя исключать летального исхода, так думал он в краткие, но бесконечно длящиеся периоды бодрствования. Ему был вполне понятен испуг госпожи Гельфёры, он бы и сам чувствовал страх, если бы не те самые отвары, от которых становилось безразлично всё вокруг и нестерпимо хотелось спать.
В итоге он спал практически постоянно, и даже не уловил момент, когда его погрузили на карговую подводу, чтобы отправить обратно в Мибсаррель, и конечно же, не мог слышать разговора, состоявшегося на станции.
- Да, я понимаю, что выделить нам целую рабочую подводу и двух Каргов - чрезвычайно накладно для вашего дела, но едва я прибуду в Мибсаррель, расходы будут покрыты Военным ведомством Двуликого государства, - в десятый раз успокаивала госпожа Гельфёра взволнованного представителя компании по обеспечению действия карговых подвод, недоверчиво изучающего её расписку.
Из ближнего к упряжному Каргу вагона показалась голова Шена, он махнул Гельфёре рукой, всем видом показывая, что время поджимает.
- Названный демон знает моё имя. Но он не вспомнит меня, когда земля будет рушиться у нас под ногами по его слову, вашего же имени он не знает вовсе. Зато, вот уж что я могу вам обещать, его узнают в штабе миротворцев, если задержите нас. Это менее зловеще, не поспорить, зато не заставит долго ждать, - Гельфёра кивнула Шену и поспешила к голове подводы, чтобы дать сигнал вознице.
Представитель компании ничего не смыслил в демонах и только молча покачал головой, аккуратно убрав расписку в видавшее виды портмоне.
Глава 4. Рыцарь, дама, чудовище
I
Свет неровными жёлтыми пятнами колебался на стенах, окрашивая брёвна сруба в медовый цвет. Просторная кухня, совмещённая с комнатой, полнилась сладкими запахами трав. Маленькая старушка с длинными заплетенными в косу волосами, перемежавшимися отдельными седыми прядями и длинными раскрашенными птичьими перьями, долила кипятку в заварной чайник.
- Людно стало, и найзанский знак не всегда спасает от мародёров, не станешь же ставить заклятия на смерть. К сестре пора выдвигаться, в Нэртарье и то сейчас тише. Ещё чаю?
- Не откажусь, тётушка Дгахна. У меня земляки кур покрали и какие-то лопаты, не поморщились, не то что чужие люди, - Амерас подвинул свою чашку, чтобы ей не пришлось далеко тянуться.
- И как Бреаз справляется с переселенцами? - Дгахна опустила в его чашку несколько ягод тилиандра, залила душистым отваром и с лёгкой улыбкой наблюдала, как он, взяв чашку, совсем по-детски греет ею руки.
Дгахна впервые встретила Амераса в ту пору, когда он, выставленный из дома, скитался по окрестностям. Куда исчез юный темноволосый бунтарь, которого она помнила, или окруженный золотым сиянием рыцарь, сделавший остановку в её доме тринадцать циклов назад? Перед ней сидел едва похожий на себя призрак в потерявшей белоснежную яркость много раз стираной одежде, настолько бледный, что казалось, она могла видеть сквозь него противоположную стену, увешанную пучками сухих трав и гроздьями амулетов. Его голос, несмотря на знакомые мягкие ноты, звучал сухо, будто в лекционном зале. Он жил у неё уже полную Ноду, но отпечаток, оставленный противостоянием с тварями, не спешил стираться.
- Того и гляди, вся Жемчужница надорвётся. Никакого плана у них нет, да и какой там может быть план? Я был там, и ближе к Тварям оказывались только их жертвы. Но я знаю свой народ, будут сидеть в других городах следом за Леттвицем, покуда тварное море не заплещется у самого порога.
Дгахна подошла, положила ему на плечо свою широкую ладонь, и Амерас сразу как-то притих, вздохнул и принялся медленно тянуть свой тилиандровый чай.
- В Лилии, почитай, не дураки засели, а если судьба, то и над центральными землями тварное море сойдётся. Так подумать, любопытно бы увидеть легендарного Названного демона, а то и Врагов.
- Не слишком, по чести говоря.
- Льёсо скажет, что ты увял, Амре, - Дгахна взлохматила его волосы и отошла к рабочему столу с разложенными припасами. - Поехали со мной, в лесах Нэрта все печали забудешь, за тринадцать циклов что-то ты снова превратился в ойлюрского неженку.
- Через центральные земли мне путь заказан. Миротворцы в Этохасе стоят штабом с самого Фёзла.
Дгахна обернулась к нему:
- По-прежнему не ладишь с господином Фризенхальтэ?
Амерас коротко рассмеялся:
- Да с тех самых пор, как потерял свой третий меч для схем в его рёбрах, у него их слишком много. Не будем ворошить былое, покажите лучше, чем вам помочь, начну поскорее.
Несколько нонья пролетели в подготовке фургона Дгахны к далекому переезду и наложении на дом скрывающих печатей, после чего Амерас проводил найза вдоль границы юорского леса до нейтральных людских земель перед местечком Рубежное, где они попрощались.
- Вы ничего не хотели бы передать Чинахру? - спросил Амерас, проверяя спицы в колесе самоходной повозки.
Дгахна задумалась на несколько мгновений, улыбаясь, затем покачала головой.
- Передай, что Одэрн не место для старух, сейчас я любому обуза. Возьму лимэ от Даганы, а там посмотрим. Помню, ты у нас любишь цитаты. Вот одна для него: "Душа моя крылатая парит над твоим пристанищем, здесь нет меня - я с тобой. Возвратишься, на ветвях нашего сада две быстрокрылые птицы вновь споют вместе".
- О, "Письма к мужу" Истении пятой, императрицы Сонакской, ему понравится.
- Ты, вроде, говорил, что сочинения Истении для тебя слишком уж женские, Амре? - лукаво заметила Дгахна.
- С возрастом становлюсь сентиментальным, да и в последние циклы случалось много свободного времени, - отмахнулся Амерас. Теперь он улыбался, впервые за долгое время ощущая перемену в своих настроениях.
Далее путь Амераса лежал обратно по Мосту к портам Витосии на Кольцевом море. Погода стояла жаркая и сухая, обычная для начала Аэлле. Амерас был уверен, что до суховеев успеет покинуть Ойлюрье.
По дороге к Витосийским границам Амерас не спешил, часто надолго останавливался, позволяя Ресса вволю поохотиться для пополнения их общих запасов, играл с отъевшимся и очень довольным жизнью псом, создал себе новый ключ на замену тому, который потерял в последнем бою.
После остановки подле первых окраинных деревень стало понятно, что известия, хотя больше слухи, о падении защиты побережья Прикрайнего моря у Леттвица бежали даже впереди обозов с переселенцами, которых здесь прошло немало. Местные мало что знали о тварях, но Витосия в левом Ойлюрье граничила с Жемчужницей, чего было вполне достаточно для того, чтобы посеять страх в сердцах людей.
Слухи говорили и о нём самом, но большая часть носителей этих слухов была уверена, что он мёртв. Переговорив с солдатами на приграничных заставах, Амерас выяснил, что им не приходило никаких особых распоряжений.
Складывалось впечатление, что хотя Жемчужница сейчас была рада избавиться от его присутствия, но не горела желанием наживать врага в его лице.
Амерас уже давно не походил на коренных жителей территорий у Прикрайнего моря - смуглых и темноволосых. Причастность к магии лишила его прежнего облика, к тому же, сейчас он носил документы, выполненные на непопулярном диалекте одэрнских Идэнъе, так что до объявления миротворцами его во всеобщий розыск мог некоторое время скрывать свою личность.
Витосийский портовый город, куда направился Амерас, минуя немногочисленные заставы, натыканные по дороге безо всякой системы, и крошечные шаткие строения временных пунктов пропуска, по исторической случайности носил имя Горы. Ближайшие горы располагались через море Тхаса Яшха от этого места: в направлении левого Нэрта юорский лес граничил с болотами, где тоже селились одни юоры, в сторону правого Одэрна тянулись равнины.
Горы славились своими верфями и большим числом талантов мореходного дела, вышедших из горских учебных заведений, но не отличались ни красотой, ни стройностью застройки. Город разрастался, пытаясь не выйти из обусловленных договоренностями границ, отчего громоздился в несколько уровней на искусственных валах и крышах уже построенных домов.
Если в окраинах и периферийных районах Гор ещё можно было проехать свободно, то к центру город будто закручивался во всё более тугую спираль: в центральной части, традиционном старом городе, небольшие низкие дома под потемневшими черепичными крышами так близко подходили друг к другу, будто непрерывно обменивались секретами, а неровные мощеные улицы часто обрывались уютными тупичками, плотно увитыми цветущими лианами.
В старом городе не разрешалось организовывать склады и содержать транспорт, превышающий размерами параметры, предусмотренные витосийским правительством. Порою Амерасу приходилось подолгу кружить по улицам, возвращаться и пробовать разные боковые проулки из-за того, что Ресса и одного никак было не протолкнуть между стен, не говоря уже о том, чтобы ехать верхом.
Ушло целых полдня, чтобы добраться до Морского управления, где располагались кассы морских вокзалов и расписание. Амерас был неприятно удивлён малым количеством подходящих маршрутов, да и те все как один включали заход в столицу, расположенную на острове в центре Кольцевого моря, чтобы после стоянки проследовать к одэрнскому берегу, но самый ощутимый удар был нанесен после вынужденного перевода документов.
Членам правящих семей Жемчужницы и её высшим чиновникам по ходатайству Совета Мира запрещалось до изолирования тварного моря передвигаться на витосийских кораблях.
Следующие несколько дней Амерас доказывал властям на всех уровнях, что фактически не является лордом Леттвица, официально отказывался от титула и приводил доводы о том, что невозможно оставаться членом правящей семьи спустя триста циклов с даты смерти последнего лорда, да и когда править уже считай что нечем. Но он не хуже них, сведущих в законах смежного союза государств, знал, что лордом его провозгласило Городское собрание Леттвица и освободить от бремени титула также было вправе только оно.
Члены упомянутого Городского собрания, рассеянные по землям Жемчужницы и прочих областей, даже в страшном сне не могли себе представить такую причину, что заставила бы их собраться в Горах и принять какое-то решение относительно Амераса, которого они бы предпочли видеть мёртвым не то что после гибели Леттвица, но даже в случае возможной победы. Однако, Амерас однозначно рискнул бы искать членов собрания с заочным опросным листом, если бы считал, что этот поиск может хоть к чему-то привести его, кроме эшафота.
Амерас прикрыл глаза и несколько раз глубоко вдохнул. Медленно выдыхая, он чувствовал, как стены этого и без того узкого скомканного города зажимают его в каменные тиски и душат так же ощутимо, как душили отростки тварей, волоча по земле. Ему вспомнился неудачный последний бой, и чтобы отбросить эти воспоминания, Амерас представил в уме карту окрестностей Тхасы Яшха. Кто знает, подумал он, возможно запрет коснулся только портов Гор, откуда корабли неизбежно сначала попадают в столицу, но ведь в направлении левого Одэрна от Гор корабли отправляло и несколько портов каботажного мореплавания. Ощутимо более долгое время плавания по кругу здесь, если подумать, компенсировалось меньшей опасностью крушения.
Родившись и прожив детство и юность у моря, Амерас, однако, никогда не питал к большим водам особого доверия, хотя и испытывал чисто умозрительный интерес к устройству кораблей. Теперь, после картин уходящей через реку в море тварной массы он никак не мог отделаться от навязчивых мыслей о возможности повторения худшего кошмара и здесь, у другого моря, отчего легкая неприязнь к морским поездкам грозила перерасти в бесконтрольный страх. Но с этим вполне можно было мириться, гораздо легче, чем с копьями юоров на болотах или преследованиями миротворцев.
Единственным архитектурным сокровищем Гор, сохранившимся до настоящего времени в состоянии лучшем, чем руины древних крепостей, была площадь, по трём сторонам отграниченная от кипящего муравейника торговых районов благородными фасадами старинных зданий, где разместились приемные многочисленных управленцев, крупных предпринимателей, горское Собрание и резиденция Главы, назначенного из столицы. Четвёртая сторона площади, свободная от застройки, смотрела на порт, где величественные корабли многих флотов чинно покачивались на волнах, заходили в гавань и покидали её, хлопая парусами, как крыльями, или стуча лопастями движущих колес.
В полдень раскаленного добела дня Амерас вынырнул из узкой улочки на поразительно просторную и пустую после городской суеты площадь и увидел там лишь голубей, чаек и несколько десятков ребятишек, окруживших сидевшую на низких широких ступенях резиденции женщину с книгой в руках.
Женщина почти растворялась на фоне кремовых мраморных плит ступеней, белых в беспощадно ярком солнечном свете. Блестели слюдяные пластины лимэистических доспехов, походящих на рыбью чешую, переливались жемчужины в цепочных серьгах, настолько длинных, что они спускались к груди и сетью опутывали шею и плечи. Светлые волосы выгорели, прозрачные ресницы ничуть не скрывали блекло-голубых глаз, строгое лицо имело сосредоточенное выражение, чуткие руки с крупными удлиненными кистями сбегали по страницам, испещрённым набитыми знаками, позволяющими читать на ощупь.
Амерас подошёл ближе и некоторое время в задумчивости слушал её голос, повествующий старую притчу из классического сборника поучительных детских историй.
Пёс немедленно улёгся греться, спустя время Ресса чинно опустился вслед за ним.
Женщина закончила историю и, не подымая головы, жестом предложила Амерасу присесть рядом с ней. Он испытывал странное чувство, будто собирался возобновить старое знакомство.
- Сегодня тебя постигла неудача, атаг, - улыбнулась женщина.
Амерас пожал плечами. Он чувствовал, как медленно вращается лимэ в её теле, и мог поклясться, что она задолго знала о его приближении. Всё это напоминало театральную постановку.
- Не впервые, госпожа, - учтиво ответил он.
Женщина кивнула.
- Не опасаетесь носить при себе столько ключей, господин Вейо?
- Вы из штаба? - Амерас был готов к тому, что кто-то из миротворцев пребудет раньше любых особых распоряжений.
- Меня не особенно интересует деятельность миротворцев, но я стараюсь держаться основных течений нынешней моды. В Жемчужнице и Витосии стало модно говорить о Ключнике с моря, атаг. Я потрудилась ознакомиться с новыми порядками выезда из горских портов, когда узнала, что ты в городе.
- Долго я заставил себя ждать?
- Недостаточно, чтобы начать сердиться. Моё имя Тресия.
- Думаю, у нас похожие проблемы, раз вы провели в душной коробке столько времени, лишь бы перекинуться со мной парой слов о ключах.
Тресия снова улыбнулась, изумительно приятно, будто в одуряющей жаре повеял свежий бриз. Но в действительности солнце палило так же, как и за минуту до того, и Амерас предчувствовал пугающее сужение небогатых перспектив.
- Вы знаете эту часть мира лучше меня, а я знаю, как вам добраться до настоящих гор, не то, что эти. При этом, в свою очередь, не в коробке.
Тресия отдала книгу одному из разморенных солнцем детей, поднялась, попрощалась с ними и поманила Амераса за собой. Тот молча потянулся следом. Возможно, просто устал от закрытых дверей и жары, а может она оказывала на него некое магическое влияние, не имело значения. Он усмехнулся. Несмотря на всю прямоту, даже грубость, с которой Тресия выразила свои намерения, ситуация вызывала интерес.
Однако, к тому времени когда они, сопровождаемые недовольным Ресса, которого раздражали узкие горские проулки, вышли к тихому местечку, где предполагалось спокойно пообедать и поговорить более подробно, Амерас уже и не хотел ни о чём разговаривать, зато Тресия выглядела чрезвычайно оживленной.
Несмотря на физическую слепоту, она передвигалась удивительно свободно, точно и быстро ориентируясь по лимэистическим потокам, включая собственные. Ключи в цепи Амераса вибрировали, когда его задевал широчайший оборот её лимэ. Только сейчас Амерас заметил бледно-голубые, похожие на вены, узоры, опускающиеся на скулы и щеки Тресии от нижних век.
Амерас раньше видел зкетов, но полукровных, рано отлученных от зкетского общества. Тресия же являла собою чистейший образец высокой зкетской крови, и в каждом её жесте скользили властность и снисходительность, свойственные этому племени.
Выдержав паузу, которая вновь вернула Амераса к ассоциации со спектаклем, Тресия, наконец, озвучила то, ради чего в действительности затевалась встреча.
- Я разыскиваю Названного демона мира, ибо миротворцы не имеют права достать его раньше нас, - сказала она.
II
Впервые за долгое время в Этохасе лил дождь.
Берьюсар меланхолично наблюдал потоки воды, обрушивающиеся с неба, в щель между шторами, закрывавшими окно высотой от пола и до потолка. В кабинете царил привычный беспорядок. Крепкие острые когти медленно выскребали всё более глубокие борозды в подлокотниках кресла, кольца ударялись друг об друга с глухим металлическим звуком.
В кипу бумаг, венчающую один из передвижных столиков, был небрежно брошен изрядно измятый лист, скрепленный с конвертом. На конверте располагались гербовые печати, такие же украшали сам документ. Утром государственный вестник доставил письмо и передал его лично в руки господину Берьюсару.
Документ уведомлял о ближайшем собрании Совета мира.
Берьюсар ещё более скривил и без того кривой рот. Задумчивость его достигла такого предела, что он несколько раз подряд облизал длинным подвижным языком свой выпученный, лишенный век кхээльтский глаз, не замечая, хотя это движение обыкновенно предпочитал контролировать с целью не шокировать окружение. Но сейчас он был один и совершенно механически облизывал глаз, и скрёб кресло когтями, что явно свидетельствовало о дурном расположении духа.
На первый взгляд, ситуация складывалась как нельзя более удачно. Пусть они потеряли объект своего интереса на некоторое время, но госпожа Гельфёра смогла исправить положение и повести его вновь. На качество оперативной работы нельзя было пожаловаться, и проблема, неясно вырисовывавшаяся перед ним, состояла не в действиях представителей штаба.
Господин Берьюсар, с силой сжав подлокотники, издавшие жалобный треск, откинулся на спинку кресла и громко вздохнул, снова не задумываясь облизав глаз. Он вытянул ноги, обратно выгнутые в голенях до такой степени, что напоминали натянутые луки. Ноги оканчивались крупной округлой обувью, смахивавшей на составленные из металлических и кожаных фрагментов копыта.
Он прикрыл иденический глаз и без каких-либо вступлений, не издав ни звука и не двигаясь, начал меняться.
Сначала случилось сильное прибавление в росте. Словно насекомое, сбрасывающее старые оболочки, которые стали тесны, он вырывался из тщедушного, высохшего тела и обретал вид крупного мужчины средних лет. Через несколько минут в кресле находилось существо, которое разительно отличалось от преподавателя учебного заведения для иностранных студентов.
Утончившиеся растрескавшиеся губы обнажили в оскале уродливо вывалившуюся челюсть, усаженную неровными разновеликими, порою сильно выступающими клыками, отчего углы губ опустились вниз, придавая лицу застывшее презрительное выражение. Неряшливые длинные волосы уступили место короткой военной стрижке насыщенного карминового цвета. Однако, кхээльтская половина его лица не претерпела практически никаких изменений: всё так же влажно поблёскивал выпученный облизанный глаз, кожу прорезали глубокие борозды, местами ороговевшие морщины, кое-где проглядывал грубый ячеистый узор.
Одежда преобразовалась вслед за физическим телом, приняв вид чёрной формы с бордовыми кантами. Неизменным осталось только бесформенное верхнее одеяние.
Берьюсар протянул руку и брезгливо подтянул к себе уведомление, в сотый раз пробежав взглядом набившие оскомину строки.
"Господину Дэярдту Фризенхальтэ-грайд явиться на заседание Совета мира для предоставления отчёта о результатах работы и принятия участия в голосовании по вопросу дальнейшей судьбы Названного демона мира."
- Названный демон, - прорычал Берьюсар, не расцепляя клыков. Вибрациям его скрытого речевого аппарата не требовалось участие видимых частей. - Знаю я, какой вы видите его дальнейшую судьбу, так зачем вы заставляете меня тащить себя через весь город до вашей трижды проклятой резиденции. Фарс и лицемерие, буду я голосовать или нет, в итоге всё одно.
Второй заместитель вошёл в кабинет без стука. Крупный Кхээльт с глазом на скуле, так напугавший госпожу Льяну. Никому из штаба не было нужды стучать, Дэярдт знал лимэистическую карту каждого из них.
Вошедший склонился в поклоне.
- Господин штаба командующий, Фризенхальтэ-грайд, иссинь тьяльста оххосто.
Дэярдт посмотрел на него пристально и немного печально.
- Кончай ты это, Бригори, не то начну тебя называть средним командиром, пока не затошнит. Вот меня тошнит, например. Особенно перед заседанием Совета.
- Отвык от вашего облика, - примирительно ответил Бригори.
Дэярдт кивнул. Они происходили от одной ветви, и иденический облик не мог скрыть для них природу каждого. Бригори ощущал в Дэярдте существо гораздо более крупное, нежели он сам, также иного свойства, и при взгляде на мощные челюсти Дэярдта не мог отделаться от ощущения, что через мгновение тот разорвёт ему горло.
Дэярдт чувствовал состояние Бригори отчетливо, и жалел, что ничего невозможно с этим поделать. Поднявшись одним плавным движением с кресла и покачнувшись на своих кривых ногах, Дэярдт успел заметить, как Бригори отшатнулся назад, к двери. В глубине оков тесного идэнического тела истинная сущность Дэярдта знала, что баланс между ними соблюден верно.
- Проводишь меня до места?
Бригори кивнул и пропустил Дэярдта вперёд. Тот окинул взглядом кабинет в последний раз. Более ему не требовалось исполнять свою роль здесь, что означало окончание тихой жизни преподавателя. Дэярдт не чувствовал уверенности в том, что его это радует, хотя отпадение необходимости заполнения бесконечных бумаг определенно утешало. Дэярдт испытывал немалое отвращение к бумажной рутине.
За окнами стемнело гораздо гуще, чем обычно в это время дня, из-за низких мрачных туч и усилившегося ливня. Здание полнилось гулкой пустотой, и Дэярдт, как и ЮЭйдэн мира, больше не был не связан с этими стенами.
Дэярдт с каждым шагом нелепо и медленно переваливался из стороны в сторону наподобие водной птицы, оказавшейся на суше. Его ноги не были приспособлены к прямохождению, но передвигаться в городе скачками на четырёх конечностях в целом не казалось ему удачной идеей, а в коридоре попросту было негде развернуться.
- Что там наш наблюдаемый? Что слышно от госпожи Гельфёры?
Бригори пожал плечами.
- Выживет, так она передала.
- Досадно, я-то надеялся, что он не создаст нам проблем.
- Не думаю, чтоб вы верили в такую удачу.
- Конечно, нет.
Здание резиденции, крепко увязанное окружающими потоками лимэ, нависало над мостовой словно гигантский корабль, покоясь на ничтожно малом для таких масс фундаменте. Светлое, украшенное колоннами и барельефами с изображением легендарных эпических сцен, оно выглядело мрачным в глазах Дэярдта. Он и Бригори, скрытые исполинской тенью строения, смотрели от основания лестницы вверх, на обрамленные резными ветвями двери.
Мимо них прошествовали послы Сонаке, и Дэярдт посторонился, пропуская пышно одетых людей, запахнув полы своего верхнего одеяния, будто опасаясь их запачкать. Бригори усмехнулся.
- Сказались бы больным.
- Если не присутствовать, рискую узнать о результатах заседания только на площади с мечом в руках, - он пошарил во внутреннем кармане и передал Бригори ключ от кабинета в учреждении.
Бригори принял ключ.
- Могу считать это предлогом не сидеть с вами на совете? Другие распоряжения?
- Передай все отчетные документы и дела студентов в канцелярию, скажи там, что с учебными планами у нас не срослось, и проследи завтра, чтобы в учреждении не осталось ни одного упоминания о ЮЭйдэне, также и обо мне, Гельфёре и Шене. Госпожу Льянату я посещу сам в министерстве.
Бригори кивнул, поклонился со скрещенными на груди руками, упругим быстрым шагом пересёк улицу и исчез в переулке.
Дэярдт сопроводил выдох тихим утробным рычанием и начал подниматься к дверям вслед за группой клерков, сопровождавшей очередную делегацию. Дэярдта мало кто знал в лицо даже в Совете, но приколотая к вороту форменного пиджака брошь, изображающая два искривленных меча, скрещенных за ромбовидным перламутровым щитом, снимала любые вопросы ещё до того, как кто-то успевал их задать. Ни на мгновение не задержавшись у пропускного пункта, Дэярдт на ходу поприветствовал коллег из внутренней полиции, махнув им уведомлением, и направился к нужной зале, попеременно нещадно припадая на обе ноги под изумленными взглядами разного происхождения послов. Не без удовольствия Дэярдт отметил, как невольно шарахнулся в сторону один из Мирилдъе, обманутый со спины ощущением приближения его истинной сущности.
В зале Дэярдт занял первое попавшееся место у стены и огляделся, неприятно удивленный отсутствием на заседании, которое должно было открыться через несколько минут, представителя Набоната.
- Чем же ты так занят, начальник? Если задуматься, не видел его уже целую Ноду, - тихо пророкотал Дэярдт.
Заседание тянулось целую вечность, в течение которой где-то глубоко в рёбрах Дэярдта подымалась тёмная волна тяжело сдерживаемого гнева. Совет тратил его время.
Сначала совет принялся разбирать вопросы из тех, которых не было в его уведомлении. Суета и попытка поставить вопрос о названном демоне в один ряд с мелкими внешнеполитическими дрязгами вроде дележа спорной части дорог, отремонтированных не на те средства, что были запланированы в общем бюджете.
По вопросу ЮЭйдэна было подготовлено закрытое голосование. Все сведения о нём были изучены заранее по предыдущим отчетам штаба. Дэярдт поднялся, коротко поприветствовал совет и передал председательствующему свежий отчёт с последними сведениями, полученными от старшего командира Гельфёры. Пока копии отчёта ходили по рукам желающих с ним ознакомиться, Дэярдт окончательно впал в ярость, хотя по его застывшему маской лицу не читалось ровным счётом ничего.
Получив свой бюллетень и не особенно вчитываясь в разнообразие почти одинаковых вариантов ответа, перечеркнул лист поперёк, чтобы бюллетень можно было посчитать испорченным.
Объявленные результаты голосования не стали неожиданностью ни для кого из присутствующих. Председательствующий размеренно зачитывал заранее заготовленный текст решения, подсунутый под руку секретарём собрания. Так и есть, исполнителем казни Названного демона назначили Дэярдта Фризенхальтэ. Собрание как один повернуло головы, чтобы окинуть взглядом упомянутого командира штаба, втиснутого в слишком тесное и низкое для него кресло залы заседаний.
Моментом позже Дэярдт поднялся, осознанно сильно поколебав окружающие потоки лимэ, чтобы его движение задело возможно большее количество почётных и ассоциированных членов. Ответил на пару особенно пристальных взглядов с высоты своего немалого роста, развернулся и молча принялся выбираться в проход и далее к выходу, довольно грубо задевая кресла и сидящих в них участников собрания.
- Господин Фризэнхальтэ?
Зал наполнился осуждающим шёпотом. Дэярдт придал модуляции своего рокочущего голоса спокойное звучание.
- Я получил решение к исполнению, прошу дозволить не дожидаться завершения официальных процедур собрания. Направьте протокол почтой в адрес штаба, я выезжаю к месту передачи демона в юрисдикцию Сонаке.
Покинув холодный холл резиденции, Дэярдт увидел сидящего на ступенях лестницы Бригори.
- Будете ночевать, Дэярдт-грайд?
- После ужина отправляюсь встречать старшего командира Гельфёру. И поторопи разведывательный отдел, мне нужна личность того Кхээльта.
Бригори кивнул и не задавал больше вопросов.
Дэярдт начинал скучать по написанию учебных планов.
III
- Госпожа не возражает, если я закурю? - Тресия кивнула.
Амерас получил возможность обдумать всё сказанное ею во время, занятое приготовлением трубки. Леттвицкий вишневый табак давно вышел, но в Горах Амерасу удалось запастись одной из лучших трубочных смесей родом из дальнего Ойлюрья, сладкой с фруктовым ароматом. Наличие мест, где торговали принадлежностями для трубок того же класса, что у него, и различными табаками, немного утешало. Амерас часто разъезжал и не имел возможности держаться одного сорта, потому вместо этого занялся чем-то вроде коллекционирования.
- Юоре смалодушничали в момент появления демона мира, они опасаются неудачи. Как и другие Кеийе, славятся своим нежеланием принимать решения. Вряд ли вы слышали о нём, зкетами эти сведения были получены через Совет мира уже слишком поздно, и сейчас предполагаемый юэйдэн находится под наблюдением штаба.
- Почему он ещё жив?
Тресия сделала широкий нетерпеливый жест.
- Иномирцы проводят расследование и неизвестно, не собираются ли они использовать его в своих целях.
- Командир штаба на это не пойдёт, - тон Амераса невольно стал резким.
- Я не знаю их намерений, но зкеты не собираются ждать нового конца света, многие из моего народа хорошо помнят то время и силу юэйдэна. Моя задача - обнаружить его, но без твоей помощи я не проберусь в Одэрн, минуя лес юоре. Они недовольны, что мы собираемся сделать то, что они не смогли.
Амерас некоторое время молчал, наблюдая, как в её потемневших вдали от солнечного света глазах вспыхивали искры собственного света.
- До тех пор, пока не пришло время защищать мирное население, я не собираюсь в этом участвовать.
- Предложение ограничивается взаимопомощью с выездом за границы Витосии.
- Мне известна местность и обычаи Одэрна, я не раз пользовался их морскими путями. О моих ограничениях вам известно, пока что мне не очевиден способ их преодоления, кроме как ехать объездным путём.
- Для меня предусмотрен транзит через страны, входящие в Совет мира. Проездные документы включают двух спутников, никто не будет интересоваться твоими личными бумагами, атаг, а на лицо мало ли, кто и на кого похож. Не сказала бы, что это действительно незаконно.
Амерас рассмеялся вполголоса.
- Я дожил до перспективы трибунала, курю и однажды обворовал библиотеку. Волнует ли меня законность? С позволения сказать, не слишком.
- В самом деле? Мне бы хотелось подробностей.
- Хорошо, не однажды.
- Об обвинении, которое выдвинет тебе трибунал, атаг.
Амерас выпустил дым через нос, воздух между ними стремительно становился сизым.
- Отказался выполнять приказ, перебежал к айнварам и скрылся в Одэрне, поступил в армию Айнварской Республики. В то время аварэи сохраняли относительный нейтралитет.
- Я тебя услышала.
Амерас не питал иллюзий на счёт этой беседы. Хотя разговор всё ещё оставался в рамках вежливости, по сути Тресия добивалась от него конкретного решения, и не видела причин это скрывать.
- Начинаю думать, что лучше бы вы относились к штабу. О вас я знаю куда меньше, нежели о миротворцах.
Тресия подняла с пола свою походную сумку и вместо ответа подала ему объёмную папку.
Некоторое время Амерас знакомился с документами, сшитыми в один том и заверенными печатями различных ведомств.
Из документов следовало, что госпожа Тресия является одним из уполномоченных зкетских посланников и занимается исследованием исторических фактов, продолжающих влиять на ход развития мира. Исследование предыдущего появления ЮЭйдэна занимало среди этих фактов не последнее место.
- Говоря проще, зкеты не хотят допустить нового порабощения?
Тресия сделала вид, что он не задавал никаких вопросов.
- Давай обсудим наш маршрут, атаг, не зря же ты углубился в бумаги, думаю, ты согласен, что мое предложение - единственный для тебя выход.
Когда Тресия заговаривала с ним, Амерас каждый раз ощущал, как окружающее медленно проворачивается вслед за потоками её лимэ, это походило на приступ головокружения. Он с трудом мог сосредоточиться в её присутствии.
Следующие несколько ноньянода прошли в дорожной пыли и серой рутине. Они продвигались в направлении правого Нэрта вдоль берега Тхасы Яшха, проезжая насквозь города и поселения Витосии, стоявшие на узкой полосе суши между морем и левоойлюрским краем мира.
Один раз они совершили морской переезд, но сошли на сушу задолго до окончания оплаченного отрезка пути, когда корабль был вынужден зайти в порт на несколько дней пережидать шторм. В глубине души Амерас был очень рад, что Тресия после этого эпизода приняла решение держаться сухопутных маршрутов. Кроме того, за годы, что Амерас провёл в Леттвице, состояние здешних дорог многократно улучшилось. Это открытие заставило его почувствовать себя отставшим от общего течения жизни гораздо отчетливее, чем новые моды и современная литература, которую Амерас изредка приобретал по пути.
За Краем уже начинали клубиться тяжелые влажные туманы, предвещавшие скорое наступление Нюкты, и по мере продвижения к одэрнской части мира ощутимо холодало, так что ночи они предпочитали проводить в дорожных гостиницах.
Амерас, отвыкший в Леттвице от нюктских холодов, заболел простудой и заразил Ресса, но Тресия быстро поставила на ноги обоих, применив определённо армейского происхождения магические воздействия.
За это время Амерас примирился с постоянным присутствием Тресии, и уже не замечал создаваемого ею лимэистического водоворота, в чём ему сильно помог прежний опыт пребывания на территории Айнварской Республики. Ощущения во многом разнились, но были схожи по своей сути.
Постоянное движение расходящихся от неё потоков даже действовало на него успокаивающе, отдаляло от человеческого мира. Амерас всё чаще предпочитал вести беседы с Тресией, нежели писать письма, что некоторое время назад стало единственным занятием, разнообразящим его будни.
Поселения на другой стороне Тхасы Яшха располагались вдоль склонов окутанных туманами и побеленных снегами гор и ничем не походили на плотно застроенные полные жаркого марева Горы с отдалённого ойлюрского берега.
Во втором небольшом городке этого района Витосии их появление отозвалось болезненно. Амерас, не слишком внимательно следивший за перемещениями переселенцев, только сейчас узнал, что прибывших в Витосию леттвийцев расселяли в пределах этих негостеприимных земель. Ему начали встречаться знакомые лица.
Наутро после ночи, проведенной в этом городе, знакомых лиц стало куда больше. Амераса и Тресию, опасно возвышающихся над толпой на спинах ездовых животных, окружили недалеко от сквера подле местной школы, мимо которой проходила выездная дорога из города.
Собравшиеся были одними их тех, кто покинул Леттвиц до формирования ополчения и сразу после его роспуска. Поэтому Амерас не был удивлён, увидев среди них рыдающую женщину. Она, увы, была ему хорошо знакома. Камень полетел без предупреждения с силой большей, чем возможно было ожидать. Амерас уклонился, качнувшийсь с сторону вместе с Ресса.
Вслед камню полетели слова, и уклониться от них было невозможно.
- Ты убил его! Ты и твои твари, колдун, будь ты проклят! - выкрикивала мать неудачливого ополченца, погибшего в тварной массе одиннадцать циклов назад.
Амерас даже не пытался возражать.
Это началось не сразу. Люди некоторое время помнили, что Амерас предпринимал попытки спасти того парня, что не так просто сделать, когда находишься в самой гуще тварной волны, которая едва не натекает на тех, кто ещё стоит на ногах вне её досягаемости, застыв от ужаса, а человек, в которого вцепились пасти тварей, потерял сознание от боли и удара о мостовую.
Затем начались обвинения от тех, кто лично не присутствовал при этом. Было вполне естественно, что главным обвинителем стали родственники погибшего. Иногда Амерасу казалось, что он и сам не присутствовал, настолько помутилась под этим натиском картина его памяти. Возможно, он мог бы проявить больше рвения, быть не таким беспомощным. За него обыкновенно вступались бывшие члены ополчения, не из личной приязни, а скорее из страха, что Амерас бросит их с тварями один на один. В конце концов, даже если колдун действительно вызывал тварную волну из каких-то гнусных побуждений или провоцировал их своим присутствием, потерять одного человека или нескольких означало безопасность для остальных, пока не все решились на то, чтобы покинуть родные места навсегда.
- Колдун навлечёт на эти земли ту же напасть! Твари последуют за ним, он проклят!
Тресия аккуратно прощупывала пространство через потоки внешнего лимэ. Амерас молчал, провалившись в воспоминания. Мужчины, поддерживающие пылающую гневом женщину, и другие, что толпились рядом, мрачнели с каждым её воплем. Некоторые из них носили оружие.
Вдруг воздух взорвался лаем ощетинившегося у лап Ресса пса. Хьяр оказался единственным, кто высказал слово в защиту. Беспокойство за сохранность пса вывело Амераса из оцепенения, он подался вперёд с размашистым жестом и бросил резкое:
- Ягхха! - окрик, с которым обычно останавливают лошадей.
Женский крик оборвался.
Ресса покосился на Амераса, обернулся к толпе и качнулся по направлению к ней. Его по-кхээльтски круглая голова, неровно прорезанная линиями нескольких пастей со сцепленными клыками, склонилась на длинной шее на уровень среднего роста, центральная пасть раскрылась, обнаруживая второй ряд зубов, походящих на человеческие. Раздался звук наподобие того, что издаёт давно не использовавшийся музыкальный инструмент.
- Помогите! Что со мной? - глухо и жалостливо прозвучал в замершем воздухе голос, исходящий из пасти.
Все в толпе как один бросили на Ресса безумный взгляд. Теперь кричала не только женщина. Люди отпрянули назад, стараясь убраться подальше. Тресия, безошибочно угадав момент, тронула своего фелта, больше похожего на лошадь, уходя из рассеявшегося окружения.
Амерас свистнул. Ресса оторвался от земли одним мощным прыжком и опустился в нескольких метрах от толпы. Тресия присоединилась к ним, за ней увязался пёс.
Толпа очнулась, но никто не решился преследовать колдуна и его спутницу. Женщина, поддерживаемая своим братом, продолжала рыдать, но никто не мог предложить ей ничего, кроме жалости.
За пределы города Амерас и Тресия выехали в натянутом молчании. Амерас пытался оценить, успеют ли они достигнуть границ Витосии у Большого перевала до того, как штаб узнает, как конкретно он смог пересечь территорию страны. Тресия подбирала слова для вопроса.
- Атаг. Твой кхээльтский смесок, - она готова была продолжить, но Амерас, бросив на неё много говорящий взгляд, отрезал гораздо более резко, чем собирался.
- Боги милосердные, госпожа Тресия, нет.
Вздохнул и погладил Ресса по шее. Тот отозвался долгим звуком, не содержащим, к счастью, никаких различимых слов.
- Ресса фелт и развитым сознанием не обладает. Неужели я действительно произвожу впечатление того, кто мог бы сотворить то, о чём подумали те люди.
- Всякое случается, - пожала плечами Тресия. - Справедливости ради, мне была интересна твоя реакция, Амерас-атаг.
Амерас закрыл глаза. На него снова навалилась усталость и печаль, отступившие в последнее время.
- В роду Ресса были люди и разумные Кхээльтэ, но их потомки одичали однажды, последнее поколение смешалось с какими-то хищными зверями, сложно точно назвать вид, внешне он больше походит на Кхээльтэ.
Тресия кивнула. Она не могла увидеть Ресса, но могла представить его сообразно тому, какой образ формировали потоки её лимэ.
- У него развился речевой аппарат, нечто среднее между людским и кхээльтским, и он был способен имитировать звуки, - Амерас сделал ударение на предпоследнем слове. - Звуки речи. И знаете, они решили его сжечь, двести циклов назад к таким выводам приходили куда чаще, чем сейчас.
- Доброта в наши времена наказуема чаще зла, - заметила Тресия.
- Это не доброта, это солидарность. Мои соотечественники не любят сильно отличающихся существ, так что меня пытались найти с той же целью, моя собственная семья, пока отец и пара братьев не ушли в горний мир от старости.
Тресия молчала в течение нескольких минут, затем нараспев произнесла строки из солярного гимна.
- Зародятся светила в ойлюрском огне, потухнут в одэрнских льдах, все, кто уйдут, другими возвратятся, и покроет их путь нэртарский сумрак, что всё скрывает.
Амерас повернулся всем корпусом, чтобы видеть Тресию, и улыбнулся. Он любил цитаты. К тому же, они помогали изящно избегать неловких пауз.
В этот раз они предпочли остановиться на ночь в частном владении. Амерас намеревался отправить пару писем, но решил повременить с этим из-за последних событий.
К вечеру небо очистилось от облаков, и свет ночных светил разлился на тронутой первыми заморозками земле. Сильно похолодало.
Амерас стоял на веранде, опираясь о перила, сгорбившись. Он выдыхал клубы тонкого пара, кутаясь в старый начавший ветшать плащ, позолоченная отделка которого изрядно обтёрлась. Его мысли метались, не находя конкретного выражения, клубясь, он периодически терял нить рассуждения и против воли задумывался о событиях мира, который был сейчас настолько далёк, что Амерас с трудом вспоминал подробности даже последнего Дня Ключей.
Штаб и лично господин Фризенхальтэ наблюдали за Названным демоном мира. Но чем было вызвано появление самого демона? Мифы о ЮЭйдэне говорили о предрекаемых появлением демона мира великих бедах, не только о том, что он снова может взбеситься, уничтожая и подчиняя народы. Тварные волны в Леттвице и в нэртарском направлении вполне могли относиться к этому. Значит, надежды на их отход за края мира оказывались совершенно призрачными.
Амерас обхватил голову руками и долго выдохнул. Дверь, ведущая в дом, отворилась. На пороге появилась Тресия в ореоле тёплого света, в руках она держала чашку горячего дымяшегося тилиандра. Она стала по левую руку от Амераса и поставила чашку между ним и собой на перила.
- Иногда мне кажется, что ты становишься близок к сумасшествию, - её голос звучал неожиданно мягко и струился в темноту, будто оставляя за собой золотистый отсвет.
Амерас опустил руки и посмотрел на неё долгим взглядом, попутно переставив чашку по правую руку от себя. На смену лихорадочным мыслям пришла сияющая пустота, сверкающие глаза Тресии смотрели сквозь него своим невидящим взглядом. Её лицо, обычно непроницаемое, освещала улыбка.
- Спасибо за ваши заботы, - отозвался Амерас. - Интересно, моя наставница Дгахна упомянула о названном демоне, когда я покинул Леттвиц. Теперь я начинаю думать, что то было предупреждение, один из знаков, которые нам посылают высшие силы.
Тресия вздохнула и приблизилась почти вплотную. Она повернулась, сделала шаг к нему и накрыла своей узкой бледной ладонью беспокойные пальцы Амераса, неосознанно нервно постукивающие по дереву перил.
- Я здесь, Амерас, чтобы утешить тебя.
- Моё личное имя Амрейяс, Амре. Пожалуйста.
Она кивнула.
- Амре.
Он всматривался в её лицо без тени улыбки. Прошло несколько очень долгих минут, и Тресия молча обвила его руку своими, легко погладив по плечу. Амерас закрыл глаза, поднял руку и сжал её тонкое запястье, будто боялся, что она исчезнет, развеявшись в серебристых отблесках сгустившейся яркой ночи.
IV
В другом месте, в мире, далеком от ночных светил дольнего людского мира, тусклые золотистые лучи бессильно утопали в молочном сумраке. Туман тёк, его потоки извивались, обходя перемешанные тонкие стволы колючих кустарников, путаясь в стеблях высокой травы. В полумраке невозможно было разобрать лица того, кто стоял у глухой отвесной стены чёрного леса.
Он втянул воздух сквозь зубы.
- Мало, - процедил он. - Слишком мало.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге