Закон треснувшего корешка

Castle In The Sky

Дышать нечем. Едкий дым просачивается в легкие, заставляя кашлять, и раздражает глаза. Из-за выступающих слез все размазывается и плывет. Я едва ориентируюсь в пространстве. Хватаюсь за деревянную балку и тут же, шикнув, отдергиваю руку - слишком горячо.

Жар обступает со всех сторон, лишая тело способности двигаться. Ноги словно прирастают к полу. По виску стекает капля пота. Да весь лоб покрывает испарина.

В ушах стучит гул сердца, сливаясь с бесконечным треском, грохотом и далеким человеческим воем. Я оборачиваюсь, и глаза в ужасе округляются - яркие языки пламени облизывают стену за спиной, подгоняя. Пытаясь стряхнуть онемение, я продвигаюсь вперед - окно. Нужно просто добраться до него и прыгнуть. Второй этаж - неприятно, но лучше, чем сгореть заживо или задохнуться. Ноги делают пару шагов, едва удерживая меня в вертикальном положении.

Надежда обрывается с оглушительным звоном. Окна трескаются, опадая осколками, и огонь взметается, потянувшись к воздуху и подпитываясь. Ужас рассыпается по сознанию, вытесняя мысли.

Это была моя единственная надежда. Единственное, что я успела придумать.

Отчаяние сбивает с ног, и я обрушиваюсь на колени, прижимая ко рту руку и пытаясь дышать.

Кто бы мог подумать, что можно умереть в «Джейн Эйр»? Я совсем не рассчитывала на такое, когда ныряла в нее. Всего лишь хотела немного развеяться, понаблюдать за героями и прогуляться в прохладной тени Торнфильда.

Очередная попытка вернуться в реальность проваливается, сколько бы я ни жмурилась и не представляла домашнюю гостиную - слишком много отвлекающих факторов. Ужас и паника - главные из них. Я просто не могу сосредоточиться.

Сколько там осталось до конца книги? Поместье определенно должно догореть, чтобы сюжет двинулся дальше, а, значит, рассчитывать на то, что меня выбросит в реальность, не стоит.

Бездумно развернувшись, я ползком продвигаюсь в неизвестность сквозь дым - куда угодно, лишь бы подальше от жара и треска огня. Уткнувшись лбом во что-то, прикрываю глаза, мысленно выругавшись.

Дверь. Чертова дверь, которую заклинило.

Руки поднимаются с трудом, но я все-таки колочу по дереву, хотя знаю, что меня некому услышать. Самая большая глупость, которую я совершала в книгах, приведет к смерти. Просто потрясающе. Я ведь читала «Джейн Эйр». Зачем осталась в поместье, когда с минуты на минуту должен разразиться пожар?

Опора в виде двери исчезает, но я не успеваю это осмыслить. Резкий рывок выдергивает меня из комнаты, выволакивая в коридор, и сквозь треск огня раздается низкий мужской голос:

– Вы кто?

Едва ли от меня ждут ответа. Я моргаю, пытаясь избавиться от слез, и с трудом разглядываю очертания фигуры. Высокая, широкоплечая, больше ничего рассмотреть не могу, но я и так понимаю, что это мистер Рочестер.

Он выволакивает меня за собой, бросив попытки поднять на ноги, пока я жадно хватаю ртом воздух - не сказать, что здесь совсем нет дыма, но воздуха явно больше, чем в полыхающей комнате.

Стоит в сознании появиться обнадеживающей мысли - я спасена! - как над головой раздается оглушительный треск. Толчок отправляет меня вперед, и я, кубарем скатившись с лестницы, вскакиваю на ноги, вздернутая новым приливом адреналина. На место, где мы только что стояли, опускается пылающая массивная балка, разбрасывая вокруг искры и огонь.

Никакой мужской фигуры больше нет. Звуков, кроме бесконечного треска, тоже. Я натужно сглатываю, пытаясь осмыслить, что по моей милости только что погиб мистер Рочестер.

К черту. Он - всего лишь персонаж. Это все не по-настоящему. А вот мне умирать здесь точно не стоит.

Из последних сил ринувшись вниз по лестнице, я наугад нахожу входные двери и вываливаюсь на улицу. Стоит свежему воздуху проникнуть в легкие, как силы оставляют меня окончательно. Ноги подкашиваются, и я врезаюсь коленями во влажную яркую траву, упираясь в нее ладонями.

Голову удается повернуть с трудом. Взгляд врезается в пылающий Торнфильд посреди темного ночного неба, и я мотаю подбородком, жмурясь.

Не надо на это смотреть. Не нужно лишних мыслей. Стоит не растягивать время, не искушать судьбу и выходить прямо сейчас.

Закрыть глаза и провалиться в обступающий со всех сторон мрак. Короткий вдох и медленный вдумчивый выдох, чтобы освободить сознание. Не слышать окружающие звуки. Нет больше треска пылающего поместья.

Воссоздав в памяти домашнюю гостиную, я чувствую, как все в голове смазывается и я проваливаюсь в ускоряющийся водоворот.

Ступни тут же зарываются в мягкий ворс ковра. Я оказываюсь на длинном угловом диване из бежевой кожи прямо посреди просторной светлой комнаты. Взгляд упирается в длинный камин, создающий впечатление растущего прямо из корпуса пламени, и нависающий над ним белый матовый стеллаж, заставленный мамиными дипломами. Обернувшись, я натужно сглатываю, уставившись в вытянутые окна во всю стену. Из них половина города как на ладони. Бесконечные блестящие башни высоток уходят в облака и теряются в небе. Яркое весеннее солнце проникает в гостиную, вдыхая в идеальное место хоть немного красок.

Пальцы сжимаются, вцепившись в книгу, и подушечки бережно поглаживают твердую обложку с глянцевыми вкраплениями.

Все в порядке. Я дома. Я вернулась, хоть в этот раз повисла на волоске. Вскочив, я на негнущихся дрожащих ногах добираюсь до ванной, смывая с лица копоть, приглаживаю волосы и переодеваюсь, тут же бросив грязные пропахшие дымом вещи стираться.

Всегда ли так опасно нырять в книги? Не совсем, но промашки случаются с каждым, застраховаться от недоразумений не выйдет. Нырну ли я после такого в книгу снова? Определенно.

Если вы не понимаете, зачем утыкаться носом в раскрытую новую книгу и вдыхать полной грудью, то нам и говорить не о чем. Если от запаха свежей типографской краски и бумаги у вас блаженно не прикрываются глаза, то мы не найдем общих тем.

Первое прикосновение к обложке – твердой, мягкой, лакированной, матовой, – как первое впечатление о незнакомце. Сразу появляются догадки и предположения, куча вопросов мигом рождается в голове. Подходим ли мы друг другу? Хорошо нам будет вместе? Захочется с головой нырнуть в эту историю? Но ответов пока нет.

Пальцы бережно скользят по корешку, отмечая каждую деталь. Добираются до самого края. Ноготки касаются подвертки, и только после этого появляется форзац. Каким он будет? Просто белая бумага? Цветная? Может, карта или замысловатый узор? Или целый рисунок?

Титульный лист тоже заслуживает отдельного внимания, но бороться с нестерпимым любопытством все труднее, и с каждой секундой задача будет только усложняться. Чем ближе к тексту – тем быстрее, несдержаннее.

Тихий треск корешка. Нежный шелест страниц. Шершавая бумага под подушечками пальцев. Белая, гладкая, совсем новая или коричневатая, тронутая временем и зачитанная.

Нет ничего лучше этих ощущений. В такие моменты все возможные миры сходятся в одной точке, и только мне решать, что по-настоящему, а что – выдумка.

Вернувшись в гостиную, я опускаюсь на диван и подхватываю книгу, бездумно поглаживая срез. Тетя Диана наверняка отчитала бы меня за непредусмотрительность и очевидную глупость, но мы так редко видимся, что едва ли она вообще узнает об этом недоразумении.

Я нехотя раскрываю книгу, бегло пролистывая страницы. После пары первых глав, сохранившихся в первозданном виде, я начинаю верить, что мое присутствие ничего не изменило, но взгляд быстро цепляется за помятые листы с нестройными кривыми исправлениями. Местами текст исчезает, местами буквы громоздятся друг на друге, кучкуясь и сливаясь.

Проклятье какое-то. Мне еще ни разу не удалось нырнуть в книгу так, чтобы это не повлекло никаких изменений. Неужели сюжет такая хрупкая и просчитанная вещь?

Скептически пробежавшись взглядом по тексту, переворачиваю страницу. Вина вспыхивает в сознании мгновенно, стоит только буквам собраться в слова, а словам – в предложения.

Мистер Рочестер вытолкнул меня из горящей комнаты, а сам остался под завалами пылающего Торнфильда. Я знатно подпортила концовку.

Остается утешать себя мыслями о том, что в мире миллионы правильных экземпляров «Джейн Эйр». Я испортила только свой.

Шумно захлопнув книгу, поднимаюсь с дивана. Нужно унести измененный роман в мою комнату и хорошенько спрятать. Вряд ли мама или брат решат полистать мои книги – они не очень тянутся к литературе, – но лучше не давать лишних поводов для разоблачения. Хотя что-то мне подсказывает, что брат даже не знает правильную концовку.

Я не успеваю сделать и пары шагов в сторону спальни. Из коридора разносится шум и шорох пакетов. Спешный цокот каблуков неумолимо приближается. Глупо бежать и пытаться спрятаться в комнате.

Рука взлетает к шее, сдергивая тонкую цепочку, и я раздраженно сжимаю карманные часы, скользнув взглядом по серебряной крышечке с мудреными узорами и вкраплениями пурпурных камней по краям. Резная часовая стрелка показывает ровно шесть.

Тетка не для того мне их подарила, чтобы я вот так пропустила мамино возвращение. Уж не знаю, где Диана их раздобыла, но, в какую бы книгу я ни отправилась, часы всегда показывают время реального мира. Очень кстати, учитывая, что течение времени в разных историях не поддается никакой логике.

Несомненно, это очень ценный и полезный подарок, если не пренебрегать им и пользоваться по назначению, а не терять счет времени.

Мне удается сдернуть часы с шеи и засунуть их в карман юбки до того, как мама появляется в арочном проеме. Она бегло касается пальцами тщательно уложенных каштановых волос и поправляет белоснежный воротник блузки под строгим пиджаком, а потом щурится. Ореховый взгляд прибивает меня к месту.

– Теодора? – ни единая черта на ее лице не выдает удивление. Только губы, густо накрашенные светло-бежевой помадой, сжимаются. – Что ты делаешь дома в такое время?

Мне уже даже не хочется обиженно закатывать глаза. Сколько бы раз я ни повторяла одно и то же, мама все равно забудет. В ее цепкой памяти нет места для информации обо мне.

– У меня выходной, – пожав плечами, в очередной раз повторяю, аккуратно заводя руку за спину в попытке спрятать книгу. Во мне зарождается желание швырнуть роман на диван и надеяться, что он затеряется среди подушек, но я решаю не рисковать.

Не нужно быть гением, чтобы предсказать мамины слова. Тем более, мы проходим этот разговор в четвертый раз со вчерашнего утра. Мама любезно не отступает от ставшего привычным вопроса:

– В честь чего? Какой-то особый праздник? День открытия первой библиотеки? Или наоборот, день, когда в библиотеку зашел последний посетитель?

Если шутка, повторенная дважды, становится глупостью, то что с ней происходит на четвертый раз? А если шутка изначально не была смешной?

Подавив тяжелый вздох, я поджимаю губы и отрывисто отвечаю:

– Никаких праздников. Просто расписание такое.

Мама фыркает так презрительно, что хочется раскрыть книгу и спрятаться в ней прямо сейчас. Поток упреков и едких замечаний обрушивается незамедлительно:

– Разумеется. Какая специальность, такое и расписание. Вот на юрфаке такого просто не может быть. Ты не подумала над моим предложением, Теодора? Еще не поздно перевестись, – она вздыхает и натягивает неестественно заботливую улыбку. – Достаточно. Не нужно мне ничего доказывать, это бессмысленно. Раз ты не поступила, куда хотела, можно и прислушаться к матери, а не выбирать специальность назло. Я же тебе не враг. Я не пытаюсь навредить.

От ее подчеркнутой теплоты скулы сводит. Каждое слово – издевка. Я прекрасно знаю, что не поступила, куда хотела, благодаря маминой знакомой в приемной комиссии.

Хочется выплеснуть все свои обиды и возмущения прямо в мамино лицо, больше походящее на идеальную безэмоциональную маску, но я только стискиваю зубы и процеживаю:

– Спасибо за щедрое предложение, но я вынуждена отказаться.

Дружелюбие моментально исчезает с маминого лица, словно язычок пламени слизнул. Не остается ни намека на семейную теплоту и заботу. Брезгливо поморщившись, мама делает пару шагов вперед и проходит в комнату:

– И чем ты занималась весь день? – ореховый взгляд замирает, все-таки наткнувшись на книгу в моих руках. – Опять просидела за этой ерундой?

О, если бы она только знала, что я прогуливалась по прохладной тени леса возле Торнфильда, заглядывала в высокие окна поместья и даже смешалась с толпой гостей, чтобы поболтать с Рочестером и Джейн Эйр, а потом пряталась в мрачных темных коридорах, наблюдая за персонажами. А потом чуть не сгорела в пожаре. Таких новостей мама бы точно не вынесла.

От этой мысли уголки губ приподнимаются, но хлесткая привычная фраза звучной пощечиной возвращает меня в реальность:

– Вся в отца. Совсем не думаешь о других. Только развлекаешься и витаешь в облаках. Ничего, жизнь быстро расставит все по своим местам.

Молчи. Молчи, Теодора. Нельзя реагировать каждый раз на одну и ту же провокацию.

Можно. Особенно когда каждый звук впивается в сознание, распускает там свои щупальца и укладывается жалящей змейкой между извилин.

– Я не виновата, что он тебя бросил, мам, – насмешка вплетается в обращение, несмотря на уговоры внутреннего голоса.

Ледяная снисходительность и показной контроль над ситуацией исчезают. Злость сверкает в ореховых радужках. Мама бледнеет и сцеживает каждое слово капельками яда:

– Нас. Он бросил нас, Теодора. Тебя тоже.

– Сложно злиться на человека, которого никогда не видел.

А вот злиться на мать, решившую, что ты не достоин ее любви и внимания черт знает по каким причинам, вполне себе легко. Только поддерживать в себе непотухающую злость столько лет невозможно. Рано или поздно она перестает полыхать, гноящиеся раны затягиваются целебными корочками, и все это прячется за нарядным фасадом обиды и глухой неискоренимой тоски.

И без того яркие черты маминого лица заостряются, и она напоминает хищную птицу, приготовившуюся к нападению, но ничего не происходит. Контроль над эмоциями всегда давался ей легко. Мама вздыхает, негодующе качнув головой, и коротко бросает:

– Встреть брата из школы. Сделай хоть что-то полезное.

Готовность броситься в свою спальню, обрушиться на кровать и уткнуться лицом в подушки, давясь злыми слезами, пугает. Мотнув головой, я заставляю себя остаться на месте:

– Зачем? Он уже взрослый. Сам в состоянии найти твоего водителя и сесть в машину.

Это просто унизительно – возиться с подростком, который всеми силами пытается откреститься от твоей компании.

Мама, подобрав ворох пакетов с продуктами, замирает возле арки, ведущей на кухню:

– Тебе сложно? Забота о брате – твоя единственная обязанность, Теодора. Будь добра, исполняй хотя бы ее.

Спорить бессмысленно, как и надеяться на возвращение здравого смысла, поэтому я молча пересекаю гостиную, хватая в коридоре пальто, и вылетаю в подъезд. Палец требовательно колотит по кнопке вызова лифта, и я не могу остановить это нервное движение.

Мама не всегда была такой. Где-то на задворках сознания тлеют воспоминания о доброй и любящей женщине, уделяющей внимание и заботу обоим детям. До моих шести лет.

Сколько бы я ни пыталась прорваться к воспоминаниям о дне, когда все изменилось, ничего не выходит. Все, что удается нашарить в сознании, – в тот день я впервые увидела тетю Диану. В тот день я вообще впервые услышала о том, что у меня есть тетя.

***

Уроки заканчиваются, когда я добираюсь до школы. Я не сомневалась, что опоздаю, но не смогла отказать себе в удовольствии проехаться на трамвае.

Серое величественное здание с нарядным фасадом, фигурными завитками наверху стен и массивными карнизами кажется чужаком среди стеклянных высоток, бизнес-центров и модных ресторанчиков. Гимназия – словно крошечный портал в прошлое. Совсем не вписывается в блестящую отполированную обстановку, но сносить старинные учебные заведения пока не удается благодаря небезразличным активистам.

Миновав высокий кованый забор, я автоматически сворачиваю по змеящемуся тротуару, разглядывая аккуратные клумбы тюльпанов, кусты сирени и только начинающие зеленеть клены. Настоящий парк.

Интуиция не подводит. Остановившись возле спортивного поля, я легко нахожу брата среди играющих в футбол. Худощавая вытянутая фигура притягивает взгляд. Обычно старательно уложенные каштановые волосы растрепаны от быстрого бега, галстук с эмблемой школы еле болтается на шее, рукава белоснежной рубашки закатаны, и края небрежно торчат поверх брюк. Начищенные ботинки сминают неестественно зеленую искусственную траву. Боюсь представить, где его пиджак и пальто.

Мне бы за такое наверняка влетело, а брату хоть бы что.

Не позволяя гнетущей обиде разлиться в груди, складываю ладони рупором и зову:

– Кир!

Он даже не оборачивается. Как ни в чем не бывало продолжает носиться по полю, перехватив мяч, хотя я уверена – он прекрасно меня слышал.

Сам виноват. Я не настроена мириться с тем, что брат меня игнорирует. В следующий раз подумает лучше.

– Кир! Мама дома ждет. Пойдем, а то она не успеет почитать тебе сказки перед сном.

В толпе раздаются редкие смешки, но я знаю, что существенным ударом по его репутации мои слова едва ли можно назвать.

Кир резко оборачивается, гневно сверкнув светлыми золотистыми глазами, и вскидывает руку, выставив средний палец. Я не успеваю ответить тем же – он возвращается к игре, словно меня и нет здесь вовсе.

Вот же мелкий засранец.

Раздраженно запахнув края пальто, я опускаюсь на свежевыкрашенную лавочку, вытаскивая новую книгу. Слова с трудом собираются в предложения, и смысл прочитанного безжалостно ускользает. Приходится слепо пялиться на страницу, раз за разом перечитывая одно и то же.

Будто мне больше заняться нечем. Только сидеть и ждать, когда любимому братику надоест испытывать мое терпение.

Радостные крики и гомон заставляют отвлечься от чтения, и я захлопываю книгу. Вокруг Кира толпятся друзья, галдя и хлопая по плечу. Веселые выкрики сливаются, не позволяя различить слова.

Здорово, наверное, быть душой компании. Хотя и утомительно. Впрочем, мне неоткуда знать.

Веснушчатое лицо Кира появляется в поле зрения. Он улыбается, хлопая по ладоням одноклассников, но неприязненно морщится при приближении ко мне. С ним подходят трое друзей, один из которых, высоколобый и скуластый Макар, обрушивается на лавочку рядом и, вальяжно закинув голень на колено, опускает ладонь на спинку скамьи за моим плечом:

– Тея, давненько тебя не было. Сходим куда-нибудь? Поужинаем вместе? Может, позавтракаем? – он игриво приподнимает брови, все-таки касаясь пальцами моего плеча.

Друзья свистят и улюлюкают, посмеиваясь, а Кир отворачивается, на прощание махнув рукой.

Павлины. Распушили свои хвосты и считают, что им все можно.

Скинув ладонь Макара с плеча, я поднимаюсь, бросая:

– А ты уроки сделать успеешь? Не прощу себе твое отчисление.

Больше всего во всей этой назойливо повторяющейся истории меня раздражает снисходительная ухмылка Кира. Какому брату понравится такое обращение с родной сестрой?

Я уже почти догоняю Кира, когда в спину доносится смешок Макара:

– Покажу тебе все конспекты и сочинения. Ради такого и позаниматься можно.

Мелкие избалованные придурки. Это уже даже не забавно. Нелепо.

Решив не растрачивать попусту слова, вскидываю средний палец, проглатывая новый шквал раздражающего свиста, и наконец-то равняюсь с братом. Кир спокойно двигается вперед, засунув руки в карманы брюк, и края строгого пальто колышутся от ветра. Только когда мы сворачиваем за угол безликой хозяйственной постройки, огороженной низким заборчиком, он насмешливо фыркает:

– Зря ты так. Могла бы и сходить с ним куда-нибудь. Хоть немного бы высунула нос из своей конуры и пообщалась с людьми, – Кир не смотрит на меня, щурясь от яркого закатного солнца.

Пообщаться с людьми? Да к черту такое общение.

Возмущение закручивается вихрем, выталкивая резкие необдуманные слова:

– Он просто мелкий самовлюбленный засранец. Спасибо, как-нибудь обойдусь. Мне достаточно одного избалованного придурка.

Кир усмехается, и бровью не поводя на мой выпад:

– Не в твоем положении воротить нос и привередничать. Сверстники на тебя даже не посмотрят.

Это еще что значит? Опешив от наглого заявления любимого брата, я теряю все язвительные ответы и жалко уточняю:

– Что? Тебе-то откуда знать?

Кир тяжело вздыхает и все-таки поворачивается ко мне, хотя шаг не сбавляет. Последние солнечные лучики путаются в спадающих на лоб вьющихся прядях. Кривая улыбка растягивает бледные губы, и Кир пожимает плечами:

– Очевидно. Ты скучная, нелюдимая и никому не нравишься. Сразу понятно, что ты двинутая.

Безжалостный холодок сверкает в светлых глазах. Кир спокойно минует черный забор, а мне приходится стиснуть кулаки, чтобы не отвесить брату злую оплеуху. Ну уж нет, я не стану опускаться до рукоприкладства.

Стоило бы привыкнуть к таким заявлениям, но каждое оскорбление брата отпечатывается в подкорке и рождает бесконечные сомнения. Может, он и прав. Может, ему со стороны виднее. Может, он вовсе и не обидеть меня хочет, а помочь.

Где-то внутри, в самых потаенных уголках сознания, все еще живет образ жизнерадостного, вечно смеющегося младшего братика, который тянет ко мне руки и не понимает, почему мама уводит его в другую комнату. Что стало с тем милым мальчиком? Я понятия не имею, но знаю точно, что он не мог превратиться в гаденыша, который теперь зовется моим братом.

– Да пошел ты, – отогнав навязчивое желание толкнуть Кира в плечо, морщусь.

Кир безошибочно находит машину на парковке и, насмешливо фыркнув, не удосуживается ответить. Он быстро проскальзывает на заднее сиденье и захлопывает дверцу передо мной.

Не удивлюсь, если машина сейчас тронется и оставит меня добираться до дома на общественном транспорте. Вполне в духе брата.

Вообще-то я собиралась сесть спереди, но от желания позлить Кира ладони чешутся – он четко дал понять, что не хочет сидеть рядом. Глупая мстительность толкает меня обойти машину и сесть с другой стороны.

– Добрый вечер, Теодора, – мамин водитель, лысеющий круглолицый мужчина в возрасте, улыбается в зеркало заднего вида. – Домой?

Кир кивает быстрее, чем я успеваю ответить, и машина трогается, погруженная во враждебную мрачную тишину. Широкая асфальтированная дорога тянется за окнами, огражденная высокими новостройками, торговыми центрами и аккуратными рядами деревьев. Понемногу загораются фонари и яркие вывески, превращая город в скопление мигающих огней.

Выждав пару минут, я достаю из сумки книгу. Не хочется впустую тратить время, да и от бездумного рассматривания дороги пользы нет. Будь рядом мама, она бы возмущалась, что я испорчу зрение. К счастью, мамы здесь нет.

– Тебе нужно до завтра написать мне сочинение по чеховской «Чайке».

Кир отрывается от экрана телефона и сверлит меня довольным ехидным взглядом. Специально дождался, когда я открою книгу. Знает, что ненавижу, когда меня отвлекают.

– Ты так никогда не научишься и пары слов связывать, если я все буду делать за тебя. Обойдешься.

Телефон Кира вибрирует. Он отвечает на сообщение и только после этого окатывает меня пустым спокойствием и безразличием:

– Зачем ты вечно сопротивляешься? Все равно ведь напишешь.

Действительно, чего это я? Какая сестра откажет в просьбе младшему братику? А, точно. Этот змееныш ни о чем не просит. Раздает приказы, словно я его личная прислуга.

– Не буду я ничего писать. Сделай сам для разнообразия, – я закатываю глаза и тяжело вздыхаю.

Кир лениво пожимает плечами, скорбно сводя брови:

– Как хочешь. Придется маме пожаловаться.

С самого начала было ясно, что к этому все и придет, но я каждый раз пытаюсь сопротивляться, словно есть надежда, что обыденный сценарий сойдет с привычного пути. Наивно.

Спокойствие и сдержанность дают трещину. Не так я собиралась провести вечер. У меня и свои дела есть. Учеба, в конце концов.

Не справившись с гнусным порывом, я швыряю в брата книгу, возмущенно вскидываясь:

– На что? Я тебе ничего не сделала.

Кир отталкивает книгу и задумчиво вытягивает губы, через целую вечность молчания отзываясь:

– Но мама-то об этом не знает.

Он красноречиво наклоняет подбородок и снова утыкается в экран телефона, теряя интерес к диалогу. Безоговорочная победа в маленькой словесной перепалке снова достается брату.

Чему тут удивляться? Кир точно знает, что выбора у меня нет и завтра утром он положит в школьный портфель объемное подробное сочинение, которое в очередной раз заставит учителя восторгаться.

Я скорее всю ночь просижу за перечитыванием уже забытой книги, чем выдержу очередную лекцию матери. Удивительно, сколько разных формулировок она может найти, чтобы в тысячный раз напомнить, что я должна заботиться и помогать брату.

Лучше бы она меня наказывала.

Из зеркала заднего вида на меня опускается выцветший сочувствующий взгляд, но слов утешения ждать не стоит.

Я медленно выдыхаю, душа внутри справедливое негодование. Ночка предстоит долгая, но у меня еще есть немного времени до возвращения домой. Не стоит им пренебрегать.

Выхватив книгу, я открываю ее и возвращаюсь к месту, на котором остановилась. Даже простое чтение без погружения всегда отлично отвлекает.

THE BREACH

Картонный стаканчик с кофе опускается на битый деревянный подоконник прямо передо мной, и звук удара заставляет распахнуть глаза, вырывая из ленивой полудремы. Статистика первой парой – совсем не то, что нужно после ночи в обнимку с анализом Чехова.

Можно было бы, конечно, нырнуть в какую-нибудь нудную книгу и поспать там, но я так не рискую - если кто-нибудь из моей безумной семейки ворвется в мою комнату и обнаружит, что я пропала, проблем потом не оберешься.

– Бурная ночка? Рассказывай во всех подробностях и не вздумай хоть что-то утаить, – радостный звонкий голос раздается прямо над ухом. Приходится попрощаться с надеждой на десятиминутный сон в перерыве.

Ева улыбается так широко, что я начинаю сомневаться в ее адекватности – кто вообще радуется с утра? Она запрыгивает на подоконник, забрасывая ногу на ногу, и поправляет короткую летящую юбочку с цветочным узором. Длинные тонкие пальчики накручивают пряди прямых каштановых волос.

Я понятия не имею, как вышло, что мы с Евой подружились. Ей наверняка больше пришлась бы по душе шумная компания наших одногруппников, поступивших сюда за неимением альтернативы, но Ева на все такие разговоры только смеется и шутливо обзывает меня дурой. Она просто появилась рядом на первой учебной неделе, и так и осталась, постоянно болтая обо всем подряд – о своем строгом, но любящем отчиме, о книгах, о красивых машинах, популярных местах в городе и симпатичных парнях. Иногда ее щебетание сводит с ума, но порой спасает от тоскливых размышлений.

Я безмерно благодарна Еве за кофе и жадно глотаю горький напиток, но, боюсь, не смогу оправдать ее ожидания горячей интимной истории.

– Не знаю насчет бурной, но бессонная однозначно.

Розовые губы Евы складываются в понимающей улыбке, и она заговорщицки наклоняется, поигрывая бровями. Глаза у нее такие голубые, что кажется, будто я проваливаюсь в ясное утреннее небо.

– Ну? И кто виновник? – она сдергивает лямку сумки с моего плеча и кидает ее на подоконник, избавляя меня от ноши.

Не могу удержаться. Наклоняюсь навстречу и в тон ей выдыхаю:

– Не поверишь. Мой брат.

Ее выражение лица стоит всех тех гадостей, о которых она успела подумать. Ева брезгливо морщится и, стукнув меня по плечу, отшатывается:

– Фу, Тея! С ума сошла? Сколько ему? Пятнадцать? Зачем возиться с малышами? Да и вообще, вы же друг друга не переносите.

Это все, что ее смущает? Хотя с Евы станется. Я предпочитаю не уточнять.

Взболтнув кофе, залпом допиваю его и устало прислоняюсь спиной к углу оконного проема:

– Ему шестнадцать. Самый подходящий возраст, чтобы шантажировать старшую сестру и заставлять ее писать за тебя сочинения.

Ева тяжело вздыхает и сочувственно улыбается, покачивая головой:

– Скопируй какую-нибудь ерунду из интернета. Один раз опозорится и начнет делать все сам.

Идея заманчивая, но сразу видно, что у Евы нет злобного брата-тирана. Если бы все было так просто, я бы давно поставила Кира на место.

– Или он просто расскажет матери очередную выдуманную историю. По сравнению с ее нотациями и упреками одна бессонная ночь – ничто.

Подавив зевок, я потираю глаза. Дверь в лекционный зал открывается, запуская поток галдящих студентов. Точно ли мне так необходимо идти на философию? Мысль о прогуле манит, утягивая в мечты о заслуженном отдыхе.

– Давай я с ним поговорю. Нам давно пора познакомиться, – Ева пожимает плечами и склоняет голову набок, напоминая сову. – Ты же знаешь, я могу быть очень убедительной.

Этого еще не хватало. Кир не упустит такой чудесный повод для издевок и при любом удобном случае будет напоминать, что мне понадобилась защита однокурсницы. Моя репутация в его глазах и так ниже некуда. Это совсем ее уничтожит.

Хмыкнув, покачиваю подбородком и выдавливаю благодарную улыбку:

– Собираешься флиртовать с моим шестнадцатилетним братом, чтобы он оставил меня в покое? Не думаю, что он стоит таких жертв.

– Нет. Просто скажу, что застрелю его во сне, если не отстанет, – спокойно заявляет Ева, даже не моргнув.

Я вскидываю голову, надеясь отыскать на ее лице улыбку, хитрый прищур или игривые искорки в глазах, но не нахожу никаких признаков шутливого настроения. Она смотрит на меня, заботливо сведя брови, и молчит.

Повисшая тишина застывает в воздухе. Ева вопросительно наклоняет подбородок, словно всерьез предлагает пристрелить брата.

Она хорошо вжилась в роль. Нужно было идти в театральное.

Невыспавшееся уставшее сознание защищается, как может. Из меня вырывается неуверенный сухой смешок, а уже через секунду становится действительно забавно. Как я вообще могла подумать, что она всерьез? Мне определенно нужно поспать.

Не сразу, но Ева присоединяется к моему веселью, заливаясь звонким чистым смехом. Я вытираю слезы в уголках глаз и перехватываю сумку, забрасывая лямку на плечо.

– Я не пойду на философию. Постараюсь вернуться к библиотековедению, но ничего не обещаю. Хочу прогуляться.

Вот и все. Никаких сложных принятий решений. Я просто сболтнула первое, что пришло в голову, чтобы сменить тему.

Ева легко пожимает плечами и спрыгивает с подоконника:

– Пойдем вместе. Философия точно не для меня.

Я выдавливаю вежливую улыбку. Не то чтобы я возражала против компании Евы, но она не вписывается в план. Нет ничего более бодрящего, чем дикий азарт сражений и адреналин. Где еще его взять, если не в хорошей книге? Я как раз прихватила с собой такую.

– Я хотела дойти до ближайшего парка и почитать. Проветриться и проснуться уже наконец, – виновато закусываю губу и стараюсь не смотреть на Еву.

Я уже готова столкнуться со спорами, обидами и недовольством, но Ева миролюбиво улыбается и обнимает меня за плечи, увлекая к лестнице:

– Помню-помню, отвлекать тебя от чтения может быть опасно для жизни. Провожу хоть немного. Маленькое опоздание на философию спасет меня от скуки на десять минут.

Возле гардероба толпится море студентов, но мы все-таки пробиваемся через бурный поток, забираем верхнюю одежду и выскальзываем из душного холла.

Улица встречает приятным холодящим ветерком и ярким весенним солнцем. Я щурюсь и прикладываю ладонь ко лбу. Волосы разлетаются по плечам, и пальто норовит распахнуться, но я не тороплюсь застегиваться. Запах набухающих почек витает в воздухе, и я вдыхаю полной грудью.

Обойдя угол безликого потрепанного временем здания университета, Ева останавливается возле одинокой сосны, упираясь в шершавый потрепанный ствол лопатками. Она вытаскивает из сумки пачку сигарет и, крутанув колесико зажигалки, закуривает:

– Буду надеяться и верить, что ты вернешься. Высидеть без тебя две пары – настоящая пытка.

– Постараюсь, – усмехнувшись, машу Еве на прощание, хотя сомневаюсь, что смогу выполнить обещание. Возвращаться совсем не хочется.

Я двигаюсь к покосившемуся ржавому заборчику вокруг университета, когда вдоль шеи проскальзывает стая холодных мурашек – в спину словно вцепляется пристальный внимательный взгляд. Точно фантазия разыгралась от недосыпа, но у самой калитки я все-таки оборачиваюсь, не выдержав.

Вокруг никого. Даже Ева не смотрит в мою сторону. Она опустила голову и что-то быстро печатает в телефоне. Наверняка пишет старосте, что придет на лекцию, но задерживается.

Через два квартала неприглядные серые пятиэтажки сменяются приветливыми уютными вывесками кафе и магазинчиков. Мне всегда нравился этот контраст. Какая-то пара десятков шагов, и словно попадаешь в другой мир. Напротив нарядного здания всеми забытой районной библиотеки раскинулся парк, и я решительно направляюсь туда.

Начинающие зеленеть березы и клены окружают кованые лавочки и киоски с кофе и уличной едой, а небольшой пруд в центре отражает яркие солнечные лучи. Сейчас здесь не особо оживленно – время не располагает к прогулкам. Утром в будний день можно встретить только парочку мамочек с колясками да бабулю с пушистым облачком на голове, выгуливающую ленивую таксу.

Искушение расположиться прямо посреди парка я отбрасываю. Все-таки кто-то может заметить, а я усвоила, что люди не приходят в восторг, когда другие внезапно исчезают или появляются из ниоткуда.

Пригнувшись, я пробираюсь под цепкими ветками, с трудом находя заброшенную тропинку. Она выводит меня к одинокой покосившейся скамейке. Вокруг разбросаны пластиковые бутылки и пакеты – место не самое уютное, зато скрытное. Мы с Евой прогуляли здесь достаточно пар, чтобы убедиться – в такое время никто сюда не сунется.

Брезгливо отпихнув носком ботинка пару бутылок, я опускаюсь на скамейку. Прохладный полумрак не пропускает солнце и успокаивает. Отличное место чтобы отвлечься, проснуться и осуществить мой замысел.

Долго готовиться или размышлять нет смысла. Я вытаскиваю из сумки книгу, открывая на первых страницах, и перебрасываю через шею цепочку часов. Я даже не знаю, в чем сюжет. Вообще ничего не знаю об этой книге, кроме того, что это фэнтези с кучей ярких насыщенных событий.

Обычно я не поступаю так неосмотрительно и не ныряю в историю, даже не представляя, что меня там ждет, но сегодня это именно то, что нужно. По ходу разберусь. Персонажи же как-то разбираются.

Строчки плывут перед глазами, и сознание путается. Под закрывающимися веками мелькают незнакомые картинки, и меня утягивает в водоворот ярких красок. Тело словно сжимается, протискиваясь в крошечную створку, а потом под ногами появляется твердая поверхность. Все прекращается. Короткая тошнота отступает.

Прежде чем я успеваю открыть глаза, до слуха долетают звуки битвы – треск, крики, лязг. Отлично. На это я и рассчитывала.

***

Утро ласково погладило Берта по волосам, покачивая на расслабляющих волнах безделья. Уроки в Академии отменили. Полноценный выходной без заданий и занятий с младшими – вот, что нужно для счастья.

Воодушевленный приятным началом дня, Берт собрался с духом и решил пригласить Раду на завтрак, чтобы не давиться кашей в столовой. Так он и получил первую отрезвляющую пощечину дня.

Рада, воздушная и сияющая, выплыла из своей спальни, но Берт мгновенно растерял все желание приглашать ее куда-то. Рада смеялась очередной плоской шутке высокого русоволосого парня, а он уложил ладонь на ее талию, увлекая за собой.

Первый порыв хорошенько врезать Матвею – тому самому парню – угас быстро. Не дикарь же он какой-нибудь, в конце концов. Если Рада считала, что ей так лучше, то ее выбор нужно уважать. Даже если любому идиоту очевидно, что она достойна намного большего.

Берт не поздоровался с ними, надеясь, что поток учеников надежно спрятал его от нежеланного столкновения. Завтракать больше не хотелось ни в столовой, ни в самом уютном кафе. Берт сник и помрачнел, хотя утреннее разочарование было далеко не первым в их с Радой общении. Да и не последним, что куда важнее.

Долго утопать в проблемах Берт не умел и не любил. Неприятности оставались блеклым фоном для текущего момента, но не могли утянуть во мрак. Берт решил прогуляться. Долгое бесцельное блуждание по улицам наедине с грохочущей в наушниках музыкой – идеальное убежище от неласковой реальности.

Обычно маршруты складывались спонтанно, но сегодня Берт целенаправленно двигался к парку, где детьми они с Радой и Эриком проводили вместе время, не успев еще накопить груз недомолвок и мелочных обидок. Берту всегда нравилась эта часть города. Не сверкающая сотнями неоновых вывесок и блестящих новостроек, не душащая помпезностью и величием старых районов, не смущающая неприглядностью разрухи, она казалась уютной и дружелюбной.

По гладкой блестящей поверхности пруда размеренно плавала стайка уток, синхронно опуская головы и отряхивая перья. Берт вспомнил, как раньше они втроем бросали им хлеб, несмотря на запрещающую табличку. Отец смеялся, сидя на лавке неподалеку, и лицо его еще не огрубело, а в голосе оставалось что-то, кроме требовательной строгости.

Берт неспешно двинулся вдоль пруда, прижимаясь к лесной полосе. Где-то здесь должна была остаться тропка, ведущая к одинокой лавочке. Там хорошо было прятаться от летнего зноя и беспощадного солнца – густые кроны скрывали не только от жары, но и от посторонних глаз. Для шкодливый детей это казалось очень кстати.

Тропку удалось найти интуитивно, но сейчас зеленое покрывало не прятало лавочку – сквозь голые ветви проглядывались изломанные трухлявые очертания и груды мусора.

В груди тоскливо кольнуло, и Берт возмущенно стиснул кулаки. Как можно мусорить в месте его счастливых воспоминаний? Неужели нельзя сделать пару лишних шагов и добраться до урны – они расставлены через каждую пару метров?

Мелькнувшие сомнения надолго не задержались – других занятий все равно не было, – и Берт шагнул на тропку, но замер, краем глаза заметив что-то на лавочке. Не похоже на мусор. Книга.

Явно новая, еще даже не раскрытая. Она не пролежала на улице и суток – ночью шел дождь, но страницы не размякли. Кто станет бросать в парке новенькую книгу? Зачем оставлять ее на дальней скамейке, где и подобрать никто не сможет?

От любопытства зачесались ладони, и Берт, подчиняясь волне интереса, попятился назад, ломанувшись в лес и игнорируя тропинку. Спрятаться среди голых стволов – непростая задача, но ему удалось занять идеальную наблюдательную позицию.

Берт опустился на корточки, прислоняясь к шершавому стволу дерева с потрескавшейся корой, и принялся ждать.

Глупо. Книга может вообще ничего не значить. Может пройти куча времени, прежде чем что-то произойдет.

Заняться все равно было нечем, а наработанная годами интуиция велела оставаться на месте. Берт сдался и прислушался.

Долго ждать не пришлось.

Берт удовлетворенно хмыкнул, когда на лавочке появилась женская фигура – интуиция не подвела, - и только потом присмотрелся. Медные волосы растрепались, пряча в спутанных прядях мелкие веточки и сухую листву. На круглых залитых лихорадочным румянцем щеках темнели грязные разводы. Над широкой левой бровью тянулся глубокий порез, и вязкая кровь капала, пачкая воротник белой рубашки.

Девушка отдернула края длинного клетчатого пальто и поправила складчатую короткую юбку. В руке что-то блеснуло. Пальцы нервно поглаживали страницы стиснутой книги.

Музы милостивые, она что, идиотка? Правила Академии для всех одинаковые. Нельзя нырять в книгу в общественных местах. Да к черту правила, это небезопасно.

Берт попытался вспомнить, не видел ли такую ученицу раньше, но не отыскал в памяти ни одного подходящего образа. Ладно. Знать в лицо всех учеников просто невозможно. Может, она была из младших. Пытаться угадать возраст не имело смысла, все сейчас выглядели то слишком взросло, то слишком молодо. Берт знал многих младших, но далеко не всех. Она точно не из его учеников, в остальном уверенности не было.

Кем бы она ни была, она нарушила целую кучу правил. Берт, конечно, не сдаст ее Совету, но замечание сделать обязан. Если она не хочет думать о других, пусть хоть о себе побеспокоится.

Девушка резко распрямилась и нервно подтянула к коленям вязаные гольфы. Воровато оглянувшись, она брезгливо отшвырнула книгу, отряхивая руки.

Дура. Нельзя бросать использованные книги где попало. Если ее кто-то найдет? Вот такие безответственные недоучки и сводят к нулю все усилия отдела секретности.

Берт поморщился и уже сделал шаг в сторону злостной нарушительницы, но добраться до нее не успел.

Двое мужчин выросли перед девушкой, бесшумно проскользнув к лавке с тропы. На них были одинаковые черные костюмы, плотно завязанные галстуки обхватывали жилистые шеи. Из обыденного образа офисных работников выбивались только длинные волосы, стянутые темными лентами на затылке.

Мужчины остановились по обе стороны от девушки, бестактно вторгаясь в личное пространство, и что-то сказали. Напряженные руки сведены перед собой, взгляды пустые и прищуренные. Девушка настороженно скосила глаза и попыталась отступить назад, но увеличить расстояние не удалось – мужчины шагнули на нее.

Берт напряженно сглотнул, спешно перебирая в голове варианты. Что делать? Отвлечь их на себя? Подобраться к девушке и притвориться ее давним знакомым? Бить первым, раз уж драка неизбежна? Точно она неизбежна?

Пустое выражение лиц и преданный безумный блеск в глазах Берт ни с чем бы не спутал. Какой бы дурной ни была девчонка, она совсем не походила на безумную фанатичку из Организации, а вот появившиеся мужчины идеально вписывались в образ. Девушка явно была книгоходцем, а бросать своих в сложной ситуации просто бесчестно.

Пригнувшись, Берт бесшумно двинулся вперед, подбираясь ближе. Придется помочь. Сначала он вытащит девчонку из опасности, а уже потом отчитает за неразумное поведение.

***

Ни одному человеку в здравом уме, обладающему инстинктом самосохранения хотя бы в зачатке, не понравится, если возле него внезапно появятся двое здоровых мужчин, бесцеремонно нарушающих личные границы. Безусловного доверия к людям во мне точно нет, да еще и путешествие в книгу не удалось – я едва смогла смыться с жуткого кровавого жертвоприношения. Порез над бровью все еще пульсирует, и руки подрагивают.

Мне совсем не нравятся пустые лица незнакомцев и их навязчивые попытки приблизиться. Что делать в таких ситуациях? Звать на помощь? Едва ли поблизости есть кто-то, действительно способный помочь. Бежать? Куда? Придется прорываться сквозь них, чтобы попасть в людное место.

– Вам что-то нужно? – нервно поглядывая то на одного, то на второго мужчину, пытаюсь выровнять скачущий голос.

Незнакомец повыше с угольными волосами и внушительной щетиной открывает рот, протягивая бесцветным басом:

– Теодора Бекарец? – не дождавшись ответа, он сводит лохматые брови. – Это Вы?

Как правильно себя вести? Все отрицать? Соглашаться?

Складочка перечеркивает лоб мужчины поменьше, трещиной разрушая пустую маску. Вжав голову в плечи, я быстро киваю, не желая испытывать их терпение. Второй незнакомец одобрительно наклоняет подбородок и чеканит:

– Вам нужно проехать с нами.

Я нырнула в какой-то бульварный детектив и забыла об этом? Может, случайно попала в приключения и влезла в основную сюжетную линию?

Нет, я пока еще в своем уме. В реальной жизни нельзя просто появиться и заставлять кого-то куда-то идти. Это называется похищением.

Мысль проносится в голове внезапной вспышкой. Конечно. Нужно позвонить в полицию. Как-нибудь незаметно дотянуться до телефона и набрать номер.

Аккуратно опуская руку в сумку, я мысленно молюсь, чтобы незнакомцы ничего не заметили. Лучше говорить хоть что-то, чтобы их отвлечь.

– Не думаю, что мне это интересно. Я даже не знаю, кто вы такие, – напряженно протягиваю, проклиная замок на сумке.

Первый здоровяк настроен более миролюбиво. Он приподнимает ладонь и успокаивающе произносит:

– Наш лидер очень хочет пообщаться с Вами. Не беспокойтесь, Вам ничего не угрожает. Это всего лишь дружеская беседа.

Какой, к черту, лидер? Странно говорить про отсутствие угрозы, когда тебя не выпускают в людное место и настойчиво приглашают на какую-то сомнительную беседу.

– Я никуда не поеду. Не знаю, о ком вы говорите, но я не катаюсь с незнакомцами, – голос предательски скачет, путая слова.

Ногти царапают металлический корпус, и в груди зарождается волна облегчения, так и не разливаясь по телу.

– Тебе придется поехать. Никто не спрашивал о твоих желаниях, – даже намеки на вежливость исчезают из голоса мужчины поменьше.

По спине пробегается холодок. Я нервно оборачиваюсь, метнув взгляд на телефон. План незаметного звонка в полицию проваливается. Мужчина, пытавшийся хотя бы создать иллюзию доброжелательности, быстро наступает на меня, хватая за руку, и дергает на себя. Пальцы разжимаются, выпуская телефон, а вместе с ним и мою надежду на спасение.

Мне едва удается удержаться на ногах и не обвалиться прямо в руки жуткому незнакомцу. Паника закручивается в желудке, уничтожая все обрывки здравых мыслей. Оглушительный грохот сердца лишает всех остальных звуков. Дыхание учащается, становясь отрывистым.

Я перестаю понимать, что происходит. Пытаюсь вырвать руку, но мужчина держит крепко, намертво вцепившись в мое запястье и выкручивая его. Боль не отрезвляет, только подстегивает ужас и расплескивает внутри голосок, вопящий о том, что нужно бежать.

Очередной грубый рывок сдвигает меня с места, и я инстинктивно выбрасываю вперед правую руку, чтобы удержать равновесие. Отшатнуться не получается. Мужчина бледнеет, и на его лице проступает серая тень недоумения. Хватка слабеет, и он опускает подбородок.

Осознание пробивается сквозь пелену паники, но я отказываюсь верить. Пальцы сжимаются на гладкой холодной рукоятке. Дыхание перехватывает. Нет-нет-нет. Это не может быть правдой.

Я напряженно опускаю голову, мысленно молясь, чтобы все это мне показалось. Отговорки и оправдания растворяются, затягиваясь алым пятном, расползающимся по мужской рубашке.

Чертов магический ритуальный кинжал. Я случайно стащила его из книги, не рискнув избавляться от оружия до того, как попаду в безопасность, а теперь он вошел в живот мужчины почти до рукоятки.

Я не хотела. Не планировала ничего подобного.

Мужчина распахивает глаза и пытается что-то сказать, но из груди вырывается бесформенный хрип. Его рука повисает вдоль тела, выпуская меня, но теперь ужас приковывает к месту.

Нужно что-то сделать. Что-нибудь. Вызвать скорую. Остановить кровь.

– Дрянь, – хрипит второй незнакомец, и его речь возвращает меня в реальность.

Дернувшись назад, я не справляюсь с тем, чтобы разжать окаменевшие пальцы и выпустить рукоятку кинжала. Лезвие выходит из тела с мерзким чавкающим звуком, и мужчина сгибается пополам, зажимая рану.

Второй незнакомец подхватывает товарища и поднимает голову, уставившись на меня. Его глаза темнеют.

Тело все решает за меня, четко уловив исходящую угрозу. Я разворачиваюсь, уже даже не мечтая попасть в парк, и бросаюсь в лес, стараясь не подсчитывать свои шансы на успешный побег.

Острые ветки бьют в глаза, царапают лицо и цепляют одежду. Корни под ногами и поваленные стволы норовят утянуть на землю. Грудную клетку жжет от быстрого бега. Я не представляю, куда несусь, но не позволяю себе остановиться – слышу позади звуки погони и треск.

Врезавшись плечом в дерево, отталкиваюсь от него, оцарапав ладонь, и от ужаса к горлу подкатывает тошнота. Сзади раздается выстрел. У меня закладывает уши. Адреналин в крови толкает вперед, вынуждая ускориться.

Я в книге. В какой-то книге, просто забыла. Такого не бывает в реальной жизни.

Да какая, к черту, разница, где я? Если меня подстрелят, результат будет одинаковым в любом случае.

Мне нечем дышать. Я жадно хлопаю ртом, пытаясь глотнуть кислород, но легкие мучительно горят. Ноги дрожат и подкашиваются. Я не могу больше нестись в неизвестность. Врезавшись лопатками в широкий ствол дерева, жмурюсь и прислушиваюсь, но ничего не слышу.

Сердце колотится, норовя вырваться из грудной клетки.

Еще пара секунд. Я немного отдышусь и снова побегу, если смогу.

Что-то врезается в меня сбоку с такой силой, что сбивает с ног. В ушах звенит – где-то поблизости раздается новый выстрел. Я ничего не понимаю и не вижу. Столкновение кидает меня вбок, и я кубарем качусь вниз, падая с обрыва.

Тело дергается из стороны в сторону, бьется о крупные камни. Панический вопль так и не слетает с языка – рот зажимает широкая ладонь. Только сейчас до меня доходит, что падаю я не одна.

Когда мир перестает кружиться и бесконечные удары прекращаются, я пытаюсь вывернуться в сторону, отползти, продолжая цепляться за призрачную свободу, но меня бесцеремонно утыкают лицом в землю, надавливая на затылок. В ноздри беспощадно ударяет запах гнилой листвы и прелой земли. Новая волна тошноты сжимает глотку.

Медленно, но до меня все-таки доходит, что я все еще жива. Мне даже не причиняют зла, если не считать оскорбительный тычок лицом в землю. Уязвленное самолюбие в этом аду волнует меня меньше всего.

Стоит перестать дергаться и вырываться, как давление на затылок слабеет. Я выдыхаю, но не рискую отплевывать листву, только аккуратно приподнимаю голову. Нужно хотя бы попытаться понять, что происходит.

Надо мной склоняется парень, прижимая к губам указательный палец. Черные кудряшки спадают на высокий лоб, влажные и спутанные, и прячут настороженный медовый взгляд.

Я никогда его не видела, но он не похож на тех психов, и облегчение обдает волной тепла. Я пытаюсь распрямиться и осмотреться, но парень красноречиво сводит лохматые брови и дергает подбородком, веля не шевелиться.

Что, до конца дня так и лежать, надеясь на чудо?

Спорить я не решаюсь. Парень подозрительно легко ориентируется в происходящем. Он сосредоточенно выглядывает из-за огромного валуна, и я только сейчас различаю легкий шорох листвы. Кто-то идет.

Хочется снова малодушно уткнуться лицом в вонючую листву, но я этого не делаю. То, что таинственный незнакомец мне помог, еще не значит, что он не бросит меня здесь.

Парень упирается затылком в валун и поджимает губы, беззвучно выругавшись. Его взгляд мечется по лесному пространству, а потом останавливается на моей руке. Парень быстро наклоняется и разжимает мои пальцы, выуживая из них кинжал. Лезвие с красными разводами мелькает в его руках, крутанувшись.

Я все это время тащила чертов кинжал? Зачем? Как только я не воткнула его в незнакомца, пока мы падали с обрыва?

Потерявшись в отдаленных размышлениях, даже не пытаюсь осмыслить, зачем парню понадобился кинжал. Он порывисто выглядывает из-за валуна, а потом подбрасывает кинжал вверх, вскидывая руку.

Он решил нас выдать? Совсем идиот? И ради чего?

Возмущение так и не срывается с языка, застряв в глотке хрипом ужаса. Кинжал нарушает все законы физики, меняет траекторию и устремляется к источнику шагов.

Над лесом разносится короткий вскрик, а потом глухой удар. Тело падает на землю.

Кинжал возвращается, и парень легко перехватывает рукоять. С лезвия срывается пара свежих алых капель. Я застываю, не справившись с поиском объяснений.

Сунув кинжал за пояс, незнакомец вскакивает, дергая меня за руку. Я поднимаюсь на ноги по инерции, но не могу сделать и пары шагов. Парень раздраженно оборачивается и тянет меня за собой:

– Шевелись давай! Или хочешь, чтобы они нас догнали?

Догнали? Да о чем он? Он только что каким-то чудом воткнул кинжал в человека силой мысли. Едва ли эти двое сейчас способны на преследование.

Парень не собирается бросать меня здесь и отпускать руку. Приходится перебирать ногами, подстраиваясь под его безумный бег. Не представляю, как мне удается удерживать равновесие. Ботинки цепляются за толстые корни, но внезапная поддержка каждый раз спасает от падения.

Картинка вокруг размывается, мелькая смазанными пятнами. Не помню, как мы выбираемся из леса – голые деревья и ворох листвы сменяются серыми хлипкими зданиями. Сквозь шум в ушах пробивается гул машин и звуки города.

Я не могу сориентироваться, сколько ни пытаюсь увидеть хоть что-то знакомое. Перед глазами мелькают мрачные одинаковые постройки, узкие переулки и безликие замкнутые дворики. Мне плохо удается вписываться в повороты – порой приходится врезаться то плечом, то бедром в обшарпанные каменные углы.

В боку мучительно колет, словно кто-то вогнал раскаленное лезвие прямо под ребра. Хриплый кашель еще получается сдерживать, но я сомневаюсь, что меня хватит надолго. Голова кружится, и легкие болезненно пульсируют, а сердце вот-вот проломит грудину. Я бы уже давно рухнула на колени и уткнулась лбом в крошащийся треснутый асфальт, но незнакомец не позволяет.

Единственный ориентир в сгущающейся вокруг темноте – теплая ладонь с застывающими разводами крови. Длинные пальцы плотно стискивают мою руку и заставляют двигаться вперед.

Пожелтевшая металлическая дверь с подтеками ржавчины распахивается прямо перед лицом, и меня утягивает в темную прохладу подъезда. Лестничные пролеты с выбитыми окнами и заброшенными строительными лесами мелькают перед глазами, пока непреодолимая сила тащит меня по лестнице наверх.

Сердце вздрагивает, когда я оступаюсь. Пятка съезжает в сторону, зависнув в воздухе, и я смотрю вниз. Зря. Здесь нет перил, способных защитить от случайного падения.

Грубый рывок утаскивает меня наверх, не позволяя погрязнуть в ужасе. От запаха мочи, алкоголя и размокших окурков скручивает желудок.

Цепкие пальцы разжимаются, выпуская мою руку, и путеводная нить обрывается, лишая меня сил. Не за что больше держаться, поэтому я бездумно оседаю на серый каменный пол прямо в строительную пыль. Ладони упираются в гниющие склизкие доски.

Сил не остается. В голове разливается бездумная пустота. Все вопросы растворяются. Хочется только глубоко дышать и закрыть глаза, проваливаясь в темноту. Каждая клеточка тела ноет, наливаясь тяжестью.

Парень, крутанувшись вокруг своей оси, вскидывает руки, путая пальцы в лохматых влажных кудрях. Шумно выдохнув, он поворачивается ко мне, скинув под ноги синюю куртку, и на одном дыхании гневно выпаливает:

– Ты совсем спятила? Правила Академии для того и нужны, чтобы не попадать в такие ситуации. Это же додуматься надо – прямо посреди парка! Теперь хотя бы уяснила?

Я не могу осмыслить его беспрерывный поток речи. Какие правила? О чем он вообще?

О, нет. Он не может оказаться психом. Я еле как сбежала от двух не для того, чтобы забраться в недостроенную полуразрушенную высотку с таким же чокнутым.

Попытка успокоиться обречена на провал. У меня нет причин не доверять ему – он мне, похоже, жизнь спас, – но и для доверия особых поводов нет. Мало ли, зачем ему это понадобилось.

Парень истолковывает мое молчание по-своему. Он тяжело вздыхает и опускается на корточки рядом, миролюбиво улыбаясь:

– Да расслабься. Я тоже из Академии. Странно, что раньше не пересекались, – незнакомец наклоняет голову, окутывая меня дружелюбным медовым взглядом. Я бездумно рассматриваю прямой нос с широкими крыльями.

Какая, к черту, академия? О чем он толкует? Что за чушь? Единственная академия в городе, которая приходит на ум, – это академия культуры и искусств, но едва ли ее студенты постоянно вынуждены убегать от вооруженных психопатов и умеют метать ножи.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь, – настороженно протягиваю, внимательно следя за действиями парня. Он наклоняется слишком близко.

Я вспоминаю мрачного мужчину, точно так же приближавшегося ко мне, и не выдерживаю. Дернувшись назад, упираюсь спиной в стену, а парень хмурится, внимательно всматриваясь в мое лицо:

– Где ты учишься? – устало уточняет он, будто этот вопрос способен все прояснить.

– В университете на библиотекаря, – отрешенно отзываюсь, бросив попытки осмыслить безумный разговор. Если так хочет знать, пожалуйста. Информация бесполезная, но безобидная.

Черные лохматые брови удивленно приподнимаются, и парень заводит руку за голову, почесывая затылок:

– Погоди-ка. Ты что, серьезно ничего не знаешь про Академию?

Терпение, и без того надломленное всеми безумствами последнего часа, трескается, прорываясь лавиной возмущения:

– Да какая академия? Ты кто вообще такой?

Лицо парня смягчается. Он понимающе кивает – хотя мне вот ни черта не понятно – и улыбается, протягивая руку:

– Альберт, но лучше просто Берт. Я книгоходец, как и ты.

Ясно. Все-таки псих. Нужно как-то выбираться отсюда. Аккуратно, чтобы не спровоцировать Берта. Вернуться домой, захлопнуть дверь и оставить позади весь этот бред.

Незаметно осмотревшись, я медленно поднимаюсь на ноги, благодаря стену за опору. Колени дрожат, правое плечо простреливает странной болью, но куда сильнее меня сейчас беспокоит близость к сумасшедшему, от которого можно ожидать чего угодно. Недавно он спас меня, а сейчас решит сбросить с двенадцатого этажа. Никто не застрахован от чужого безумия.

Выдавливая улыбку, я незаметно смещаюсь в сторону, двигаясь вдоль стены, и протягиваю, пытаясь отвлечь Берта разговором:

– Понятно. Знаешь, приятно было познакомиться, спасибо за помощь, но мне пора. Нужно торопиться, извини.

Он шагает со мной, преграждая путь к лестнице, и усмехается, мотнув головой так, что прилипшие ко лбу пряди приподнимаются:

– Да брось, я не сумасшедший, и ты прекрасно это знаешь.

Как бы не так. Я не знаю о нем вообще ничего.

Заметив, что убедить меня не удается, Берт приподнимает брови и скрещивает руки на груди, окатив меня смеющимся взглядом:

– Это просто глупо. Я видел, как ты вернулась из книги. Я это прекрасно понял, потому что тоже так могу.

Я замираю, хотя внутренний голос все еще приказывает убираться отсюда побыстрее.

Может, это мой шанс узнать что-то полезное? Я впервые встречаю человека, который говорит, что понимает. Во всех моих книжных путешествиях приходилось разбираться по наитию и в одиночку. Почти.

Первое хоть сколько-нибудь осознанное погружение произошло в пятом классе. Я читала учебник по истории и буквально засыпала от скуки. Строчки поплыли перед глазами, а потом я оказалась посреди бескрайней пустыни прямо под безжалостно палящим солнцем. Толпы людей волокли за собой огромные каменные блоки, песок перед ними поливали водой.

Я жутко испугалась и ничего не понимала. Бежала куда глаза глядят и скиталась, пока не выбралась наконец к реке. Я думала, что умру от ужаса, истощения и жажды, но хотя бы воду нашла. Напившись, я смирилась со своей участью и свернулась на земле, беззвучно ожидая неизбежного.

Очнулась я в своей комнате, а, когда вышла оттуда, увидела сокрушающуюся маму с заплаканными глазами и успокаивающую ее тетю Диану. Оказалось, что я исчезла на двое суток.

Все требовали от меня объяснений, но их не было. Не нужно быть взрослой, чтобы понимать, что такой рассказ в лучшем случае примут за фантазии, а в худшем – за симптом. Я молчала и ничего не говорила. Тогда Диана шепнула, что, если я захочу поболтать о чем-нибудь, двери ее дома всегда открыты, и уехала. Мама перестала плакать и начала кричать.

Меня хватило на неделю бесплодных попыток осмыслить произошедшее, и в конце концов я оказалась в доме тетки. Она выслушала меня внимательно и серьезно. Смеяться не стала.

Тогда-то Диана и сказала, что уметь кое-что, чего не умеют другие, – очень даже здорово, но вопить об этом на каждом шагу не стоит. Лучше, чтобы вообще никто не знал.

Я следовала ее совету почти десять лет и не собираюсь нарушать его сейчас ради какого-то сумасшедшего.

– Не представляю, о чем ты говоришь, – вежливо улыбнувшись, медленно выдыхаю и продвигаюсь вперед. – Мне пора.

Мне удается сделать пару шагов в сторону лестничной клетки, но, когда вздох облегчения уже вибрирует на языке, в спину ударяется недовольный голос:

– Погоди.

Пальцы сжимаются на запястье, и этот жест оказывается последней каплей. Уставшее растерянное сознание не выдерживает, взрываясь яростными всполохами буйной паники.

– Отпусти! Отпусти меня! – вскинувшись, пытаюсь вырваться, но ничего не выходит. Хватка только усиливается.

Я дергаюсь из стороны в сторону, вертя головой. Руки наливаются тяжестью и едва двигаются, но я все равно размахиваю ими, защищаясь. Не знаю, сколько бы это продлилось, если бы Берту не надоело уклоняться от неумелых, но настойчивых ударов.

Он стискивает мои плечи и толкает к стене. Воспользовавшись секундной растерянностью, он легко перехватывает оба запястья одной рукой, лишая меня последнего способа защиты, и заводит вторую за спину.

В голове мелькает ужасная мысль. У него остался мой кинжал. Он сейчас достанет его и заколет меня. И стоило сбегать с жертвоприношения, если в реальности меня ждала такая же участь?

По задней поверхности шеи сбегает ледяная капля, и я собираю остатки сил и дергаюсь в сторону, отчаянно взвыв:

– Отвали!

– Вот! – Берт вскидывает руку, зажав что-то в пальцах, и кивает на мою шею. – У меня точно такие же, как у тебя. Посмотри.

Часы. В его руке зажаты карманные часы. Серебристые, с узором. Даже камни на крышечке расположены похоже.

Может быть такое странное совпадение? Сколько людей вокруг таскают с собой карманные часы?

– Слушай, – Берт доверительно наклоняет подбородок и медленно проговаривает каждое слово. – Я сейчас тебя выпущу. Давай договоримся, что ты не будешь на меня бросаться и убегать. Ладно?

Выжидающий взгляд заставляет кивнуть. Берт медленно разжимает пальцы, неспешно поднимая руки ладонями вперед, и отступает, прекратив вжимать меня в стену.

Я устала. Невыносимо. Адски. Ноги больше не держат. Я сползаю по стене вниз, и волосы под затылком пушатся и задираются. Я опускаюсь обратно в грязь и размокшие картонки.

Берт присаживается рядом, рухнув прямо в слой пыли. Он не спускает с меня настороженный взгляд и виновато пожимает плечами, словно пытается извиниться, хотя извиняться стоит мне.

Молчание не помогает собраться с мыслями. Как бы я ни пыталась напрячься, в голове остается звенящая пустота, и я протягиваю Берту руку, устало выдохнув:

– Теодора.

Он усмехается, бережно пожимая мои пальцы, и хмыкает:

– Приятно познакомиться, Теодора.

Сомневаюсь, что знакомство при таких обстоятельствах можно назвать приятным, но Берт улыбается так легко и искренне, что я готова поверить.

Он отпускает мою ладонь, а потом резко подается вперед, уверенным движением стягивая с моего плеча пальто. Опешив от внезапной наглости, я отшатываюсь назад, но сил на реальный страх уже не остается.

– Какого черта ты делаешь? – голос сухой и безразличный.

Берт замирает, поднимая голову, и, наткнувшись на мой взгляд, округляет глаза. Неловко отдернув руку, он пристыженно произносит:

– Прости. Я не хотел ничего такого, – после всего, что сегодня произошло, смущаться ему точно нечего, но Берт неловко поводит подбородком, кивнув. – Тебе плечо задело пулей. Я думал, ты поймешь.

Похолодев, я откидываю рукав, с ужасом заметив алые разводы и длинный разрыв в ткани. Приходится выкрутить руку, и взгляд наконец-то цепляется за косую кровавую линию на коже. К горлу подкатывает тошнота, и в сознании вспыхивает боль, словно рана появилась, только когда я о ней узнала.

Я безвольно киваю на вопросительный взгляд Берта, не найдя ни одной причины отказывать ему. Он снова наклоняется и, раздвинув края разорванного свитера и рубашки, сосредоточенно хмурится. Пальцы у него теплые, а прикосновения аккуратные и бережные.

– Тебе нужно в Академию, Теодора. Я в таком не очень хорош, но Рада сможет помочь. Да и вообще, тебе действительно…

Понятия не имею, в чем он не очень хорош, но ни в какую Академию мне точно не хочется.

– Если мне куда-то и нужно, так это домой, – перебиваю, осторожно высвобождая руку из чужих пальцев. – Или к врачу. Но лучше домой.

Берт тяжело вздыхает и отстраняется. Сейчас на меня обрушится шквал аргументов, но вместо этого Берт вытаскивает из-за пояса кинжал и кладет его между нами:

– Где ты это взяла?

Лезвие тут же прячется в грязи, но я все равно вижу засохшую кровь. Пытаясь не думать о двух незнакомцах и их дальнейшей судьбе, пожимаю плечами и отрешенно протягиваю:

– Стащила случайно из книги. У меня было не самое спокойное возвращение, и я побоялась избавляться от него заранее.

Лавина кристальной тишины захлестывает. После бодрого вибрирующего голоса Берта немая пауза сбивает с толку, и я поднимаю подбородок. Берт застывает, приоткрыв рот. Напряженный наклон головы и прищуренный взгляд рассыпают по коже холодные мурашки.

– Что, прости, ты сделала? – вкрадчиво переспрашивает он.

Длинные паузы между словами напрягают. Почему он так странно реагирует?

– Ты же сказал, что ты такой же, – с упреком напоминаю, беспокойно всматриваясь в лицо Берта. – Подумаешь, прихватила с собой ритуальный ножик. Они и без него прекрасно справляются.

С губ Берта срывается короткий смешок, а потом он вскидывает руку, вцепляясь пальцами в волосы:

– Музы милостивые, ты это серьезно? Поверить не могу. Тебе точно нужно попасть в Академию.

Да что за Академия, о которой он без умолку болтает? Неужели не ясно, что я вообще ничего не понимаю?

В глубине души зарождается желание смириться и согласиться, чтобы он от меня отстал, но здоровая настороженность не позволяет кивнуть и отдаться течению.

Берт щурится, разглядываемая меня с неприкрытым интересом, и задумчиво проговаривает:

– Слушай, я могу назвать кучу причин, по которым тебе действительно стоит пойти со мной, но так мы просидим здесь до ночи, а ты вряд ли этого хочешь. Поверь, люди, с которыми ты столкнулась, обязательно вернутся, а в Академии тебе помогут. Ты одна из нас, значит, всегда можешь рассчитывать на защиту и убежище.

Сомнения вздрагивают, уступая место вороху вопросов. Эти двое действительно могут вернуться? Что им вообще было нужно? Я смогу найти ответы в этой чудесной Академии?

– Ты знаешь, кто это был? – любопытство пересиливает и недоверие, и желание поскорее оставить позади сегодняшний день.

Берт задумчиво хмурится, и на его лбу появляется маленькая складочка:

– Не могу утверждать наверняка, но есть все основания полагать, что да. В Академии лучше объяснят.

Не нужно мне в это ввязываться. Ни к чему хорошему это не приведет. Никогда не приводит. Я прочитала достаточно книг, чтобы учиться на чужих ошибках, а не набивать собственные.

Все же выяснить, что происходит, было бы очень кстати.

Словно ощутив мои колебания, Берт вздыхает и поднимается на ноги, подавая мне руку:

– Не беспокойся, ты сможешь уйти в любой момент. Если кто-то решит тебе помешать, я лично тебя вытащу и верну домой.

Заманчиво. Я задумчиво разглядываю протянутую ладонь, и гул сомнений постепенно затихает в голове. Хуже уже не будет.

– Кто-то может решить мне помешать? – вопрос слетает с языка, хотя я хватаюсь за теплую ладонь и, подчиняясь рывку, распрямляюсь.

Берт хмыкает и наклоняется, поднимая ритуальной кинжал и возвращая его за пояс:

– Мы живем в безграничном пространстве вероятностей. Ничего нельзя исключить наверняка, – окинув меня веселым взглядом, он извлекает из кармана старенький телефон и кивает. – Я вызову такси.

Стоит написать маме или Киру, что я задержусь. Просто на всякий случай, чтобы они не решили свалить на меня какое-нибудь очередное дело.

Набросив на плечи грязное пальто, я дергаю ремешок сумки и раздраженно перебираю тетрадки, конспекты, ручки и пустые листы бумаги. Проверив несколько раз, я обреченно вздыхаю и прикрываю глаза:

– Черт. Я, похоже, обронила где-то телефон.

Берт отрывается от экрана и мгновенно предлагает:

– Хочешь кому-то позвонить? Возьми мой.

Я хочу? Да к черту. И маме, и Киру совершенно плевать, что у меня случилось. Зачем самовольно обрекать себя на упреки? Скажу, что просто задержалась на занятиях. Если кто-нибудь вообще спросит.

Не буду лишний раз омрачать их радостный день своим присутствием. Мотнув головой, я смотрю под ноги, бормоча:

– Да не нужно, спасибо. Сомневаюсь, что мое отсутствие вообще заметят.

Берт окидывает меня быстрым взглядом и понимающе поджимает губы. Ничего не говорит, но мне впервые за долгое время кажется, что кому-то не все равно.

Lifeline

Такси останавливается, выпуская нас, и Берт галантно подает мне руку, помогая выйти. Мы не обменялись и парой слов, пока добирались. Я внимательно следила за каждым поворотом в тщетных попытках запомнить дорогу, а Берт беспрерывно строчил что-то в телефоне.

Я не так часто бывала в этой части города, а теперь завороженно озираюсь. Современные высотки соседствуют с монументальными старыми зданиями, яркие вывески контрастируют со сдержанными многолетними табличками. На первый взгляд широкая шумная улица вмещает все необходимое – жилые дома, ресторанчики, магазины и места для развлечений. Через дорогу даже мелькает вывеска театра.

Разрухи здесь совсем нет, или она умело спрятана за нарядными фасадами, любопытными прохожими и радостной музыкой, льющейся из уличных колонок.

– Идем, Теодора. Нас уже ждут, – Берт нетерпеливо тянет меня за руку, отрывая от завороженного рассматривания улицы.

Направление, в котором меня тащит Берт, не подчиняется никакой логике. Пальцы прикрывают открывшийся рот, и я застываю, недоверчиво уставившись перед собой.

Взгляд упирается в темно-серое сооружение из нескольких корпусов. От главной башни высотой этажей в двадцать отходят менее высокие постройки, напоминая крылья. Прямо перпендикулярно пристроилась еще пара зданий, замыкая ансамбль. В завершении башни блестит в закатном солнце золотистый шпиль на бельведере.

Строгая симметрия создает торжественную обстановку. Фасады украшены сюжетными барельефами и мозаикой, и хочется рассматривать каждую деталь. Керамические плиты, мрамор и гранит облицовывают строение, сочетая бежевый, коричневый и серый цвета.

Мы серьезно идем именно сюда? Или это злая шутка?

Словно прочитав мои мысли, Берт довольно хмыкает:

– Лучший способ что-то спрятать – поместить у всех на виду. Впечатляет, правда?

Я отрешенно киваю, не находя подходящих слов, и зачарованно разглядываю причудливые мозаичные узоры, пока мы поднимаемся по широкому гранитному крыльцу. Над парадным входом выступает мудреная лепнина, но Берт не оставляет времени насладиться величественной красотой. Он открывает тяжелую дверь и пропускает меня вперед.

Просторный холл встречает нас блестящим мраморным полом и внушительной высотой – каждый шаг отдается эхом. Потолок расписан в темно-синих тонах и украшен хрустальными огромными люстрами, а в самом центре располагается широкая каменная лестница с изящными перилами. Она плавно поднимается и расходится в разные стороны, устремляясь в правое и левое крыло.

Хаос голосов и топот окружают со всех сторон. По холлу группами перемещаются люди. Кто-то переговаривается, другие на ходу листают книги. Бегают дети, устроив догонялки вокруг круглого белоснежного фонтана. В центре него – скульптуры женщины и мужчины с книгами в руках.

Сколько же здесь людей? Что это вообще за Академия такая?

– Если захочешь, ты еще сможешь все рассмотреть, но сейчас нас ждут, – напоминает Берт, уводя меня в сторону от лестницы.

Пока мы идем к массивному лифту с фигурной раздвижной решеткой, люди улыбаются, здороваются с Бертом и бросаются дружелюбными фразами.

– Как дела?

– Давно не виделись.

– Хорошо день провел?

Вопросы звучат со всех сторон, но Берт легко в них ориентируется. Улыбается милой девушке с двумя косичками, на ходу пожимает руку вытянутого широкоплечего парня и треплет по голове проносящегося мимо мальчишку.

Неудивительно, что Берт говорил про Академию с таким энтузиазмом. Я бы тоже всем сердцем полюбила место, где меня встречают так тепло.

Мы проходим в просторный лифт, и дверцы почти закрываются, но в узкую щелочку удается проскользнуть коренастому парню. Он окидывает нас быстрым любопытный взглядом, хмыкает и пожимает Берту руку:

– Надеюсь, не помешаю? – поймав отрицательное движение головы, он прислоняется к стенке лифта и щурится, складывая губы в язвительную улыбку. – Наконец-то привел подружку?

Лифт дергается и двигается вверх. Берт спокойно откидывает вьющуюся челку и отзывается:

– Вроде того.

– Давно пора, – парень понимающе усмехается и засовывает руки в карманы серых брюк.

– Это Теодора. Познакомься, – не реагируя на насмешливые интонации, кивает Берт. Парень тут же склоняет голову набок, окинув меня оценивающим взглядом.

Никому не понравится, когда на тебя так смотрят, но я слежу за сменой этажей за стеклянными стенками, слишком поглощенная зрелищем, чтобы огрызаться.

– Имеет смысл запоминать? Или мы больше никогда не увидимся? – нахальная ухмылка все-таки прорывается сквозь барьер любопытства.

Второй вариант меня вполне устраивает, и я собираюсь об этом заявить, но Берт невозмутимо пожимает плечами, опережая меня:

– Это полностью зависит от желаний Теодоры, но я бы на твоем месте не стал пренебрегать новыми знакомствами.

Взгляд неприятного парня неуловимо меняется. Он приподнимает брови, но все-таки протягивает руку:

– Юрий, – так лениво и пренебрежительно, словно одолжение делает.

Интересно, он ждет, что я с восхищением начну ему в ноги кланяться?

Лифт тормозит, и по телу проносится лавина волнительного жара. Я рассеянно пожимаю протянутую ладонь и поспешно выскальзываю за Бертом.

В коридоре пусто. Оживленности первого этажа можно только позавидовать. Высокие стены с темными деревянными панелями украшены картинами в позолоченных рамах, гранитный пол устилают бордовые ковры. По пути встречаются бесконечные одинаковые двери, журнальные столики с узорчатыми цветочными вазами и тонкие торшеры с бархатными абажурами, разносящие теплый желтый свет.

Берт уверенно лавирует в коридорах, легко сворачивая на развилках, и мне остается только спешно семенить за ним. На языке вертятся вопросы. Куда мы идем? Кто нас там ждет? К чему стоит подготовиться? Я бы спросила у Берта хоть что-то, но вместо этого глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, постукивая пальцами по бедру. Меня не покидает ощущение, что сейчас происходит что-то очень важное, хотя вообще-то не происходит практически ничего.

Затормозив перед одной из дверей, Берт коротко стучит и приглашает меня войти, но, заметив нервное движение головой, проскальзывает внутрь первым.

По коричневым стенам тянутся извитые узоры. Тяжелые бархатные шторы закрывают окна, а перед ними высится массивный стол из красного дерева. Русоволосый парень сидит в бархатном кресле, скучающе запрокинув голову, а с подлокотника появлении вскакивает хрупкая девушка с нежными чертами лица. Она всплескивает тонкими руками и устремляется к нам:

– Почему вы так долго, во имя муз! Мы заждались, – светлый серый взгляд перескакивает на меня, и девушка смягчается, обеспокоенно сводя белесые брови. – Что-то случилось?

Берт не торопится отвечать. Он щурится, метнув взгляд на парня в кресле, и неприязненно морщится:

– Что он тут делает? Я же сказал, что это секретно.

Плечи передергиваются от кривой ухмылки парня и снисхождения в зеленых искрящихся насмешкой глазах. Он лениво приподнимает брови и открывает было рот, но девушка встает между ним и Бертом и хмурится:

– Прекрати, Берт. Я была с Матвеем, когда ты написал. Он согласился помочь, – она с вызовом задирает острый подбородок и сжимает края короткой пышной юбки, пряча пальцы в темных фиолетовых складках.

Берт замирает, приоткрыв рот, но глотает недовольство и опускает голову, поворачиваясь ко мне:

– Это Рада, она тебе поможет. Я скоро вернусь.

Я не успеваю даже осознать его слова. Берт разворачивается и шагает к выходу, действительно собираясь меня оставить. Я не была к такому готова. По пальцам проходится дрожь, и я обнимаю себя за плечи, невольно двинувшись за Бертом. С ним было спокойнее, словно я успела свыкнуться с мыслью, что ему можно доверять.

Порывистый выдох заставляет Берта обернуться. Он замечает мое нелепое движение и останавливается, одарив меня ободряющей улыбкой:

– Все в порядке. Я скоро вернусь, а пока ты в надежных руках, – он быстро касается моего плеча, но тут же отдергивает руку. – Раде можно доверять.

Мне совсем не нравится, что говорит он только о девушке, нарочито игнорируя парня. Мы так не договаривались, но возмутиться я не успеваю – Берт скрывается за дверью, оставив меня растерянно пялиться на позолоченную ручку.

– Не волнуйся, – нежно протягивает Рада, и я оборачиваюсь на звук ее ласкового голоса. Она складывает лиловые губы в мягкую улыбку и протягивает мне стакан воды. – Берт сейчас все объяснит Главе, и они вернутся. Глава к нему прислушается. Берт все-таки его сын.

Глоток воды встает поперек горла, и я закашливаюсь, жадно хватая ртом воздух. Сын, значит? Могу ошибаться, но это одна из тех деталей, о которых стоит предупреждать заранее.

Встрепенувшись, Рада хлопает себя по лбу и выдвигает стул с резной спинкой:

– Теодора, значит? – она приглашающе кивает на мягкое обтянутое коричневой кожей сиденье. – Садись. Берт написал, что что-то случилось с твоей рукой.

Интересно, что еще он успел настрочить? Как вообще возможно это объяснить и почему все ведут себя так, словно помощь незнакомцам – их ежедневная рутина?

Вопросы даже в голове звучат сомнительно, и я не решаюсь их задавать. Послушно опускаюсь на стул, наблюдая за склонившейся надо мной Радой. Ее белые волосы заплетены в объемную косу с черной лентой между прядями, но пара локонов выбивается на лицо. Рада аккуратно забирает из моих рук сумку – я отдаю без особых переживаний, уже смирившись со всем, что будет происходить – и бережно стягивает с меня пальто.

– Пресвятые пегасы! – она шумно втягивает носом воздух и яростно щурится. – Берт сказал, там просто царапина. Ты как вообще? Нормально себя чувствуешь?

Я рассеянно киваю, неловко двинув плечом – неприятно, но на этом все. Рада говорит много и быстро, но я едва могу сконцентрироваться на ее словах. Пристальный неотрывный взгляд Матвея проходится по мне скальпелем. Хочется сжаться и спрятаться. Я натужно сглатываю и опускаю голову.

– Можешь снять джемпер? – виновато улыбнувшись, Рада разводит руками. – Так будет куда проще разобраться с твоей рукой.

Задаваться вопросами я уже не могу и послушно стягиваю джемпер, радуясь секундной возможности спрятаться в ворохе ткани и волос.

В нос проникает резкий запах спирта. Рада раздвигает края разрыва на рубашке. В ее пальцах мелькает влажный ватный шарик, и плечо мгновенно взрывается острой болью, выталкивая из груди сдавленное шипение. Щиплет до слез, но я стискиваю зубы, проглатывая рвущиеся звуки.

– Не просто тебе пришлось, да? – Рада дует на рану, бережно стирая кровь. Ее быстрая мелодичная речь отвлекает, не позволяя зациклиться на жжении в плече. – Но теперь ты в безопасности. Не волнуйся, Глава не позволит никому тебе навредить. Он только с виду кажется строгим и серьезным. На самом деле, он добрейший человек и заботится о каждом книгоходце.

Воспринимать информацию непросто – острая иголочка боли колет в сознании, путая и искажая смысл, но я жадно ловлю каждое слово, надеясь узнать что-нибудь полезное.

– Прекрати обнадеживать, Рада, – фыркает Матвей из кресла. – Можно так считать, когда ты его воспитанница, но к реальности это никакого отношения не имеет. Глава не святой, он поступит так, как лучше для Академии. Не для нее.

Логично, но в груди все равно змейкой сворачивается досада. Я здесь чужая. С чего вообще я решила, что незнакомые люди станут мне помогать? Берт – скорее исключение из правил.

Ватка слишком сильно вжимается в рану. Холодок пробегает по коже, и у меня на мгновение темнеет в глазах. Рада яростно вскидывает голову, и ее большие глаза гневно сужаются:

– Заткнись, Матвей. Теодора – одна из нас. То, что лучше для нее, лучше для Академии, – мягкий голосок вибрирует, но Рада быстро берет себя в руки, продолжая бережно обрабатывать рану.

Со стороны Матвея вылетает едкий смешок:

– Тебе пора повзрослеть, Рада. Посмотри правде в глаза.

Я возмущенно дергаюсь, но Рада перехватывает мое плечо, не давая обернуться. Почему он позволяет себе такое? Мне казалось, между ними довольно теплые отношения. Хотя, конечно, я вполне могла ошибиться. Я вижу их впервые, а поспешные выводы – моя самая любимая ошибка.

На лице Рады ни на секунду не проскальзывает ни обида, ни разочарование. Она меняет ватный шарик и сухо бросает:

– Можешь пойти и заняться своими делами. Я тебя ни о чем не просила.

Я поджимаю губы, пряча улыбку. Спокойствие и уверенность в голосе Рады заслуживают уважения.

За спиной раздается короткий шорох, и боковое зрение цепляет фигуру Матвея. Он останавливается возле письменного стола и скрещивает руки на груди. Снисходительное высокомерие тенью откладывается на острых чертах лица, и Матвей развязно усмехается, поигрывая бровями:

– Хочешь, чтобы я ушел?

Он словно ни на секунду не сомневается в ответе, но Рада не поддается на провокацию, легко пожимая плечами. Даже не оборачивается.

– Да, это было бы кстати, если не собираешься помогать. Незачем запугивать Теодору, – она ласково улыбается мне и наклоняется. – Не обращай внимания. Он просто рисуется, вот и выглядит, как придурок, - картинно округлив глаза, Рада фыркает. Улыбка все-таки растягивает мои губы.

Поначалу мне кажется, что Матвей и вправду сейчас уйдет. Когда он отталкивается от стола, лениво пересекая комнату, из меня даже вылетает облегченный выдох, но Матвей останавливается возле нас.

Взгляд упирается в кожаный ремень на его брюках, и я неловко отворачиваюсь. Матвей хмыкает, легко считав мое смущение, отодвигает Раду в сторону, отводя ее руку, и наклоняется ко мне. Я старательно сверлю взглядом ножку стола, но долго оставаться в таком положении не выходит.

Длинные пальцы вцепляются в мой подбородок, дергая наверх. Мне приходится поднять голову и столкнуться с внимательным зеленым взглядом. Первый порыв возмутиться и отшатнуться так и остается пустой мыслью.

Матвей поднимает вторую руку, надавливая подушечками пальцев на порез над бровью. Я уже забыла о нем, а сейчас задыхаюсь острой вспышкой боли, но все проходит через мгновение. Кожа покалывает вслед за аккуратными прикосновениями, и края словно сходятся, а Матвей уже касается раны на плече.

Дыхание спирает. В глазах на мгновение темнеет, но теплое покалывание отгоняет боль, и я сдавленно выдыхаю. Что за чертовщина? Что только что произошло?

Утопая в жутких догадках, я настороженно повожу плечом. Оно двигается легко, словно и не было никакой раны. Матвей наклоняется ближе, игриво улыбаясь, и проговаривает:

– Ну вот и все, – подушечка большого пальца оглаживает мой подбородок, и я все-таки дергаюсь назад от этого неуместными прикосновения. Матвей усмехается, зачесывая русые волосы набок, и поворачивается к Раде. – Довольна?

Тяжелый вздох красноречивее любых ответов. Рада закатывает глаза, покачивая головой:

– Игнорируй его. Он просто хочет тебя впечатлить.

У него получилось. Не знаю, как у них, но в моем мире ссадины не исчезают от прикосновений. Кожа все еще покалывает, и я растерянно киваю Раде. Вместо очевидных вопросов из меня вылетает смущенное:

– Спасибо.

Матвей окидывает меня долгим взглядом и хмыкает, довольно поигрывая бровями:

– Сочтемся, птичка.

Следовать совету Рады не так просто. В опустившейся тишине я все еще слышу бархатные нотки его голоса и прикрываю глаза, борясь с желанием мотнуть головой, чтобы прийти в себя.

Слишком много впечатлений для одного дня. Слишком много странностей.

Где вообще Берт? Он обещал, что скоро вернется, но прошла уже целая вечность.

– Слушай, Теодора, – Рада подходит ближе, переминаясь с ноги на ногу. Она порывисто наклоняется и заговорщицки шепчет. – Это правда? То, что Берт написал, – Рада быстро облизывает губы, и любопытство сочится из ее взгляда серым туманом. Осознав, что я совсем не понимаю вопрос, она добавляет. – Про ритуальный кинжал.

Я медленно выдыхаю и закусываю губу. События в парке кажутся далекими. Словно и не со мной это было. Может, и не было ничего. Заманчиво, но все-таки я сделала то, что сделала, сколько бы ни пыталась это отрицать.

Рада ждет ответ, затаив дыхание, и я неуверенно пожимаю плечами:

– Я случайно. Я испугалась, и рука сама дернулась. Я не хотела никого ранить, он сам подошел, – задохнувшись оправданиями, я опускаю голову, рассматривая серебристый узор на синем ковре.

Тишина звенит. Я беспокойно скребу ногтями ладони, ожидая приговор. Рада переводит на Матвея тяжелый взгляд. Он смотрит на нее в ответ пару секунд, а потом взрывается громким заливистым смехом:

– Она даже не понимает, о чем ты говоришь, – Матвей делает шаг ко мне и опускается на корточки, вглядываясь в мое лицо. – Ты просто прелесть, птичка.

Хочется треснуть его чем-нибудь тяжелым, чтобы стереть с лица снисходительную торжественную ухмылочку, но вместо этого я непонимающе наклоняю голову. Может, хоть он объяснит, в чем дело.

Осуществиться моим надеждам не суждено. Дверь открывается, донося обрывки фразы, явно нам не предназначенной:

– …если ты вечно создаешь проблемы. Нельзя просто тащить в Академию кого попало, – чеканит низкий отрывистый голос.

Я оборачиваюсь, напряженно сжимаясь. В комнату входит Берт и еще один парень, до жути его напоминающий. Те же широкие брови, четкий овал лица и яркие черты лица, только вьющиеся волосы не торчат хаотично, а аккуратно уложены назад. В медовых глазах нет и намека на веселье и непринужденность Берта, движения выверенные и четкие, ни одного лишнего жеста, никакой неоправданной торопливости.

Они одинаковые на первый взгляд, но отличия бросаются в глаза. Братья? Близнецы? Самые непохожие близнецы, которых я встречала. Впрочем, встречала я не так уж и много.

Берт сконфуженно морщится – вряд ли он хотел, чтобы кто-то услышал их разговор, – и кивает мне:

– Теодора, это Эрик. Эрик, Теодора.

Эрик смеряет меня тяжелым коротким взглядом и сухо кивает, проходя в комнату. Я даже не успеваю кивнуть в ответ и приподнимаю брови. Да и пожалуйста. Я не друзей сюда заводить пришла.

А зачем вообще я сюда пришла?

Эрик опускается в кресло и, не тратя время на вежливость, коротко поясняет:

– Старший Совет занят. Отец скоро подойдет.

Значит, все-таки братья. Об этом тоже можно было предупредить.

Взгляд Эрика останавливается на Матвее. Он распрямляется, перестав пристально и пугающе рассматривать меня, но отходить не торопится.

– Тебе совсем не обязательно присутствовать, – холодно заявляет Эрик.

Грубость вызывает у Матвея ленивую улыбку, и он наконец-то отходит, вальяжно опускаясь в кресло напротив:

– Повезло, что у меня нет более важных дел, – легко зачесав русые волосы набок, Матвей спокойно встречает взгляд Эрика и хмыкает. – Жаль, что ты не можешь меня выставить, а?

Миленько у них тут. Атмосфера дружелюбия и взаимовыручки просто витает в воздухе.

Рада закатывает глаза и опускается на коричневый диванчик. Она бездумно вытягивает лист бумаги из стопки на стеклянном журнальном столике, и ее пальцы быстро двигаются, проглаживая сгибы.

Я завороженно наблюдаю за уверенными движениями тонких пальчиков, когда на мое плечо опускается теплая ладонь:

– Ты как? Смотрю, Рада справилась отлично, – Берт виновато улыбается, разглядывая порванный рукав рубашки. Он бегло касается места, где еще недавно кровила рана, но тут же отдергивает руку.

Возвращение Берта развязывает плотный узел напряжения, и я даже забываю, что он оставил меня одну. Главное, что он вернулся, и теперь мне не приходится быть третьей лишней с Радой и Матвеем.

Рада задирает голову, растягивая лиловые губы в улыбке, и, отложив журавлика из бумаги, тянется за новым листом:

– Вообще-то это сделал Матвей. Он хотел помочь.

Едва ли он действительно хотел. Вряд ли дело в искреннем альтруизме.

Берт досадливо морщит лоб, переводя взгляд на Матвея. Тот усмехается и пожимает плечами:

– Не стоит благодарности. Рада напомнила, что все мы здесь помогаем друг другу. Нужно держаться вместе, верно? – он подмигивает мне и как ни в чем не бывало откидывается на спинку кресла.

Напряженная тишина потрескивает. Интересно, что между ними произошло. Сложно упрекать Берта и Эрика – Матвей и сам ведет себя вызывающе, но вряд ли он делает это просто так.

Выяснить, чем может закончиться мрачное молчание, не удается. В кабинет входит высокий широкоплечий мужчина, и я удивленно моргаю. Когда все говорили о Главе Академии, я представляла кого-то, похожего на нашего университетского ректора – возрастного сгорбленного мужчину в пыльном старом костюмчике с очками на носу и с пробивающейся сквозь седину лысиной.

Единственным, что хоть как-то можно соотнести с моими ожиданиями, оказывается строгая темно-синяя рубашка и широкий галстук в косую полоску. Берт и Эрик не кажутся его копиями, но определенное сходство нельзя отрицать – те же вьющиеся черные волосы, только коротко подстриженные, и те же медовые радужки. В глаза бросается бледный длинный шрам на щеке – густая черная щетина на нем не растет.

Глава окидывает комнату цепким взглядом и двигается к столу. Его подернутое усталостью лицо не выражает совсем ничего, и я неуверенно приподнимаюсь со стула из вежливости, но Берт надавливает на мое плечо, не позволяя встать.

Глаза прикрываются в немой благодарности. Берт не просто остался стоять рядом, его пальцы все еще лежат на моем плече, невесомым прикосновением рассылая теплоту по телу.

– Можно считать, что у нас тут собрание Младшего Совета, – твердо произносит мужчина, сложив пальцы домиком.

– Агаты не хватает, – тут же отзывается Рада, откладывая на журнальный столик очередного журавлика. Там уже целая стая.

Взглянув на Раду, мужчина моментально смягчается – у него разглаживается складочка на подбородке и уголки узких губ приподнимаются:

– Я могу рассчитывать, что ты ей все детально передашь?

Рада с готовностью кивает и ласково улыбается.

Берт рядом откашливается, привлекая к себе внимание, и начинает:

– Это Теодора. Я о ней говорил…

Легкое движение подбородком прерывает его рассказ, и Глава смотрит на меня:

– Здравствуй, Теодора. У тебя, наверное, накопилась куча вопросов. Можешь задать их, а я постараюсь ответить.

Неожиданно дружелюбное обращение сбивает с толку, путая мысли в голове. Вопросы? Их у меня целый ворох. Что это за Академия? Кто все эти люди? Почему под пальцами Матвея у меня исчезли раны, даже шрамов не осталось? Кто на меня напал? Да что вообще происходит, в конце концов?

Набрав в грудь побольше воздуха, собираюсь выпалить сразу все, но вместо этого глубокомысленно выдаю:

– Э-э-э.

Матвей хмыкает. Рада ободряюще улыбается. Эрик скучающе отворачивается. Берт сжимает пальцы на моем плече. Мне же под землю хочется провалиться от стыда.

Глава понимающе кивает:

– Хорошо. Я попробую тебе рассказать кое-что, а ты сможешь по ходу задавать вопросы. Идет? – он действительно ждет мой ответ, и я киваю, приготовившись слушать внимательно. – Меня зовут Родион, и сейчас я занимаю пост Главы Академии книгоходцев. Знаешь, что это за место? – Родион продолжает, только когда я мотаю головой. – Здесь мы собираем всех людей, которые способны перемещаться в книжную реальность, и обучаем их, заодно обеспечивая защиту. Ученики попадают в Академию по-разному: у кого-то родители книгоходцы, и они приводят своих детей в Академию, кого-то мы находим по всплескам энергии, другие пытаются разобраться в происходящем и сами нас разыскивают, – он выдерживает паузу, позволяя мне усвоить информацию. – Альберт утверждает, что ты одна из нас. Как так вышло? Ты никогда не пыталась выяснить, что с тобой происходит?

Не удержавшись, оборачиваюсь к Берту, нервно облизнув губы. Он улыбается одними глазами, и я настороженно пожимаю плечами:

– Видимо, я не очень любопытная.

Рассказывать о Диане не стоит. Если я решила пренебречь ее советом, то это только мои проблемы. Вовсе не обязательно утягивать за собой и ее.

Родион задумчиво кивает, внимательно всматриваясь в мое лицо:

– Крайне редко случается, что книгоходцы появляются в обычной семье. Подумай, может, кто-то из твоих родственников все же обладает такими же способностями.

Не думаю, что Диана может. Она наверняка что-то знает, но разве стала бы скрывать от меня, если бы умела? Неважно. Я все равно решила ничего о ней не говорить.

– Вряд ли. Мама и брат книги даже не открывают. Я бы заметила.

Хмурые брови Родиона приподнимаются:

– А отец?

С губ слетает смешок. Слова вырываются из меня быстрее, чем я успеваю осознать, что и кому говорю:

– Заманчиво предполагать, что он никогда меня не навещал, потому что заблудился в книге, но что-то мне подсказывает, что все куда прозаичней.

Повисшая тишина прерывается коротким смешком. Не сомневаюсь, что он принадлежит Матвею. Прикусив кончик языка, виновато опускаю голову. Говорить об отце с мамой гораздо проще – я уже привыкла делать вид, что мне все равно.

Мне уже не двенадцать, чтобы плакать по папочке, которого я и не знала.

– Академия занимается не только этим, – тактично проигнорировав мой неуместный выпад, продолжает Родион. – Видимо, ты с таким не сталкивалась. Если некоторые могут проникать в книги, то и в обратную сторону это работает. Иногда в нашу реальность попадают существа из книг. Некоторые студенты и преподаватели восстанавливают баланс.

Я недоверчиво моргаю, пытаясь осмыслить услышанное. Как так вышло, что ни одна такая история не просочилась в массы?

– Те люди, которые напали на меня сегодня, – запинаюсь, надеясь, что Берт рассказал все в подробностях. – Может, они тоже из какой-то книги?

Глава постукивает пальцами по лакированной столешнице, и шрам на его щеке дергается.

– Судя по всему, это люди из другой организации книгоходцев. У нас с ними разные цели и непримиримые разногласия по некоторым вопросам, – расплывчато поясняет Родион. – Они иногда пытаются привлечь членов Академии на свою сторону.

Эрик неприязненно поджимает губы. У них что, какая-то ожесточенная борьба? Что вообще за непримиримые разногласия?

– Я не член Академии, – осторожно напоминаю, поерзав на стуле. – Что им от меня было нужно?

Родион щурится, окунув меня в карюю задумчивость, и неопределенно поводит широким подбородком:

– Тебе лучше знать, Теодора, – выдыхает он, не сводя с меня внимательный взгляд. Отличный ответ. – Тебе не о чем переживать. Если решишь остаться, Академия обеспечит тебе безопасность. Сможешь получше разобраться в своих способностях, освоишь новые навыки.

Мое непоколебимое решение уйти пошатывается. Найти людей, которые знают больше тебя и готовы поделиться этими знаниями, - подарок судьбы.

– Оставайся, Теодора. Среди таких же, как ты, всегда проще освоиться, – радостно заверяет Рада.

Я оборачиваюсь на звук ее голоса и тут же натыкаюсь на мягкую сияющую улыбку Берта. Он, похоже, и не думает, что я могу отказаться.

В чем-то Рада определенно права. Я и дня не знаю этих людей, но с ними легко. Не сказать, что тут царит атмосфера дружелюбия и согласия, но меня не покидает ощущение, что они хотя бы теоретически могут разговаривать со мной на одном языке.

Разве мне есть что терять? Едва ли в моей привычной жизни найдется хоть что-то, за что стоит цепляться.

Недоверчивый голосок в голове шепчет, что где-то должен быть подвох. Да и разве так плохо я живу? Спокойствие в разы лучше безумных пробежек по лесу.

– Просто взять и остаться? – облизнув губы, переспрашиваю я. – Должны же вы тоже что-то получить? Сложно представить, что что-то дается просто так.

В уставшем взгляде Главы мелькает насмешливая искорка, и я только сейчас понимаю, как нелепо звучит мой вопрос. Зачем я это спросила? Что они могут получить от какой-то девчонки?

– Обычно так это и работает, Теодора, – спокойно поясняет Родион. – Ученики иногда помогают поддерживать баланс, но никто их не принуждает. Хотя ты, конечно, права. Твой случай немного отличается.

Вот оно. Я прекрасно знала, что какой-то подвох есть.

Сложив ладони на столешнице, Родион начинает издалека:

– Поддержание баланса сопряжено со многими рисками и опасностями. Как, впрочем, и сами погружения в книги. Ты наверняка прочувствовала это на себе, – он красноречиво оглядывает меня, и я тут же вспоминаю о сегодняшнем путешествии. Прочувствовала – не то слово. – Для обеспечения безопасности мы наделяем наших учеников элементарными магическими способностями – всего лишь попытка немного уравновесить силы. Нашей реальности магия чужда, поэтому ее пришлось достать из книг и поместить в источник. Запасы, конечно, не бесконечны.

Странная траектория ножа и чудесное исцеление тут же обрастают новым смыслом. Интерес зарождается на задворках сознания, но беспокойный укол предчувствия душит его, отгоняя.

– Альберт сказал, что ты принесла из книги кинжал, – Родион выкладывает на стол ритуальный клинок, и тревожный голосок усиливается. – Среди нас давно не встречалось книгоходцев, которые на такое способны, Теодора. Последний исчез около двадцати лет назад. До того, как успел принести Академии новый источник магии.

Дальше даже слушать не нужно. Я читала достаточно книг, где после таких непрозрачных намеков все катилась в пекло.

Тревожно царапнув ногтями подлокотники, я вскидываю голову и свожу брови:

– Что это значит? Как исчез? Вы же сказали, что Академия гарантирует безопасность.

Взгляд Родиона мрачнеет. Он касается рукоятки кинжала и отталкивает его в сторону:

– Мы не знаем, что произошло. Ему предлагали и защиту, и помощь, но Филипп предпочел принимать решения и нести ответственность за них самостоятельно.

Меня не трогает ни траурный тон, ни грустная история. Едва ли жизнь какого-то Филиппа вообще меня касается. Куда важнее, что их обещания безопасности – всего лишь пустой звук.

– Если рассказ Альберта правдив, мы можем надеяться, что ты поможешь нам в ответ.

У меня дергаются уголки губ, и глухой смешок вырывается из груди:

– Я, конечно, не специалист, но что-то мне подсказывает, что стащить из книги ножик и вынести абстрактную магию – совсем не одно и то же.

Тяжелый вздох скручивает мышцы, и я осекаюсь, сбросив с лица улыбку. Родион медленно кивает пару раз и отвечает:

– У тебя будет достаточно возможностей усовершенствовать свои способности и попрактиковаться. Это не обязательное условие. Долгосрочная просьба, если найдешь в себе силы и желание.

Восхитительная перспектива. Ложная безопасность и серьезная ответственность вдобавок к полному разрушению спокойной и размеренной жизни. С чего вообще меня должны волновать эти проблемы?

Помотав головой, я поднимаюсь на ноги и отшагиваю от Берта, упорно избегая пересекаться с ним взглядом:

– Простите, но, боюсь, я совсем не тот, кто вам нужен, – мрачная тишина разливается за моими словами. Вся притягательность этого места исчезает. – Мне нужно вернуться домой, если не возражаете.

– Теодора! – Берт хватает меня за плечи, возмущенно разворачивая к себе.

Я отшатываюсь, зацепившись за ножку стула, но удерживаюсь. Берт уже открывает рот, чтобы обрушить на меня поток аргументов, но твердый спокойный голос не позволяет ему высказаться:

– Мы никого не держим насильно. Ты можешь идти.

Пальцы Берта разжимаются медленно и неохотно. Мне хватает опущенных уголков губ и секундного расстроенного взгляда, чтобы настойчивый укол вины толкнулся в сознание.

Что за глупости? Я никому ничего не обещала.

Не находя в себе сил смотреть на Берта, я поворачиваюсь к столу, неуверенно протягивая:

– Спасибо, что уделили мне время. И за помощь спасибо, – мне бы стоило хотя бы взглянуть на Раду и Матвея, потому что благодарность предназначена и для них, но я не могу.

Родион кивает, и даже крохи интереса исчезают из его взгляда.

Удерживать меня действительно никто не собирается. Подхватив порванное пальто, джемпер и сумку, я спешно двигаюсь к двери, надеясь поскорее скрыться от разочарованных и непонимающих взглядов.

Откуда в груди сворачивается тоска? Будто впервые приходится не оправдывать ожидания.

– Погоди, Теодора. Я провожу, – заявляет Берт, и я послушно торможу. Он делает шаг в мою сторону.

– Нет. Ты остаешься в Академии, Альберт. Ты нарушил достаточно правил на сегодня, – в словах Главы не остается и намека на дружелюбие.

Я закусываю губу и неуверенно оборачиваюсь. У Берта будут проблемы из-за меня? Это просто несправедливо. Он же буквально спас мне жизнь. За такое должны награждать, а не наказывать.

– Да на нее же могут снова напасть, – Берт возмущенно вскидывает руки, только усиливая во мне удушливую волну вины. – На улице стемнело. Это просто невежливо, в конце концов.

Он больше не смотрит на меня. Замирает вполоборота, гневно глядя на отца, но тот даже бровью не поводит:

– Эрик проводит Теодору домой.

Не сомневаюсь, что этот странный молчаливый парень откажется или хотя бы поспорит, но он коротко кивает и встает, шагая ко мне. Я вполне в состоянии добраться домой самостоятельно, но вспоминаю, что у меня даже телефона нет, а я плохо представляю, в какой части города нахожусь.

– Идем, – отрывисто бросает Эрик, подталкивая меня к двери.

Похоже, путь домой будет не из приятных.

Подчиняясь легкому толчку в спину, я выхожу из кабинета, даже не попрощавшись.

Eye of the Storm

На улице действительно темнеет, когда мы выходим из такси возле дома, но рассмотреть черное небо или увидеть серебристые точечки-звезды в этой части города невозможно – блестящие высотки заслоняют любое проявление природы. Да и вывески с фонариками слепят, освещая улицу не хуже солнца.

Эрик молчаливо следует за мной. Прощальные слова вертятся на языке, призывая поставить точку в нашей совместной поездке. Эрик ни звука не издал за все это время. Наверное, просто не видит смысла напрягаться и пытаться меня разговорить. В этом определенно есть логика. Вряд ли мы увидимся снова.

Я уверена, что он развернется и уйдет, когда мы окажемся возле здания, но Эрик угрюмо шагает за мной в стеклянные вращающиеся двери, и я устало прикрываю глаза. К чему это навязчивое сопровождение? Я вполне справлюсь сама.

За длинной гранитной стойкой в светлом блестящем чистотой холле сидит консьержка. Она поднимает голову, окруженную пушистой шапочкой волос, и, узнав меня, приветливо улыбается.

Ничего не изменилось. Ничего ужасного не произошло. Все здесь, как всегда.

Только пальто у меня в руках порвано, и дыру на джемпере приходится прикрывать волосами. В таком виде я еще не возвращалась домой.

Остается надеяться, что я смогу проскользнуть мимо мамы и она ничего не заметит. Только Киру можно обращаться с вещами как попало.

Несколько раз ткнув на кнопку вызова лифта, я сдерживаю облегченный вздох, когда начищенные до блеска дверцы разъезжаются, и разворачиваюсь к Эрику, скомкано бормоча:

– Спасибо, что проводил. Приятно было познакомиться.

Эрик не утруждает себя формальностями. Он скучающе оглядывает меня и сухо кивает. Мог бы хотя бы изобразить вежливую улыбку.

Створки лифта бесшумно соединяются, отрезая меня от нового знакомого, и я неприязненно морщусь. Уставившись в высокое зеркало в стенке, старательно приглаживаю волосы и пытаюсь привести себя в порядок, пока щелкают номера этажей на стеклянной панели.

Нужно придумать что-то правдоподобное. Где я была, почему задержалась и куда делся мой телефон. Нужно заранее подготовить ответы, чтобы не молчать, как идиотка.

Да кого я пытаюсь обмануть? Едва ли кто-то вообще будет спрашивать.

Выскользнув из лифта, я сворачиваю в коридоре, на ходу выискивая в сумке ключи. Если повезет, никто и не заметит, что я вернулась.

Прислонившись лбом к холодному безразличному металлу, привычно проворачиваю ключи, но ничего не выходит. Странно. Ни мама, ни Кир никогда не закрывают внутренние замки.

Позвонить в звонок – все равно что выйти с красной тряпкой. Я раздраженно обхватываю дверную ручку, дернув ее вниз. Та поддается. Дверь открывается, пропуская меня в квартиру.

Что за ерунда? Не могли же они так обеспокоиться моей пропажей, что решили вообще не закрываться. Это небезопасно.

В коридоре темно, и я тревожно потираю шею, бесшумно проскальзывая внутрь. Отложив ключи на тумбу, там же бросаю пальто и двигаюсь вперед, пока сердце колотится в висках.

Абсолютная тишина вмерзает в кожу. Ни работающего телевизора, ни стука по клавиатуре, ни оглушительной музыки из спальни брата. Здесь словно и нет никого, но такого ведь не может быть.

Напряженно свернув в коридоре, убеждаюсь, что на кухне тоже темно, и прохожу в гостиную. В камине беззвучно пляшет пламя, отбрасывая жуткие вытянутые тени на стены.

Взгляд мечется по комнате, цепляясь за жуткие детали. Пол возле окна усеян осколками вазы. В нише возле шкафа стоит мамина сумка, над ней покосилась абстрактная картина в раме. Журнальный столик перевернут, и вокруг разбросаны обычно сложенные стопками газеты. Возле раздувающейся шторы валяется разбитый цветочный горшок, и земля влажными коричневыми кляксами пачкает ковер.

Дыхание перехватывает. Голова кружится, к горлу подкатывает тошнотворной ком. Руки дрожат, но я сжимаю кулаки и двигаюсь к дивану, чтобы обойти его. Гул сердца заполняет сознание, оглушая.

– Мам? – жалобно зову, боясь идти дальше, но заставляю себя сделать еще шаг.

Я ее вижу. Рассудок не сразу справляется с осознанием. Мама лежит на полу, раскинув руки. Снежный ковер под ней пропитан кровью, ворсинки влажно блестят в бликах огня.

Качнувшись назад, я бездумно мотаю головой. Слезы душат. Мне даже кажется поначалу, что я задохнулась, но глотку царапает полный отчаяния и ужаса вопль.

Плечи дергаются, вздрагивая, и сухая ладонь зажимает рот.

– Не ори.

***

Отец велел проводить Теодору до дома. Четкое и понятное указание. Эрик привык выполнять поручения без промашек и недочетов. Кто-то ведь должен компенсировать бесконечные разочарования, которые щедро дарил Берт.

Он дождался, пока экран над лифтом, увезшим Теодору, покажет нужный этаж, и зашел в соседний. Милая бабушка за стойкой смерила его подозрительным взглядом, но препятствовать не стала.

Никаких неподобающих целей Эрик не преследовал. Ему нужно было только убедиться, что девчонка спокойно попала домой.

Нянчиться с ней Эрик не собирался. Он смутно понимал, зачем понадобилось ее сопровождать. Теодора сама отказалась от помощи и защиты Академии, высокомерно решив, что ее все это не касается. Едва ли единичное сопровождение ее спасет, но оспаривать решение Главы Академии он не стал.

Лифт безмолвно распахнул створки, и Эрик попал в безликий белый коридор. Блестящие плитки под ногами скользили и выдавали его присутствие, мешая шагать беззвучно. Куда именно идти, Эрик не знал и интуитивно свернул в коридоре, разглядывая одинаковые входные двери с номерами квартир.

Бессмысленно. Теодора уже ушла, и вычислить, за какой из дверей она скрылась, невозможно. Зачем тогда тратить время в бесплодных попытках ее найти? Эрик прикрыл глаза и сделал шаг назад, возвращаясь к лифту, когда до слуха долетел жуткий пронзительный вопль.

Мышцы сократились, тело инстинктивно напряглось. Эрик моментально ринулся на звук, выхватывая из-за пояса спрятанный под курткой пистолет.

Дверь поддалась без проблем – никто не потрудился ее закрыть, – и Эрик раздраженно поджал губы. Эта Теодора – просто неразумный ребенок. Не понимает, во что вляпалась. Не хочет брать на себя ответственность. Только вот ее никто не спрашивает.

Теодора застыла посреди гостиной. Взгляд быстро выцепил все важные детали – признаки борьбы и тело женщины на ковре, обведенное алыми подтеками.

Эрик без раздумий зажал Теодоре рот, прерывая оглушительный вой. Она задергалась в нелепой попытке высвободиться. Металась в его руках, как в припадке, выворачивалась и извивалась. Зубы впились в ладонь, и Эрик беззвучно выругался, но руку не убрал. Обхватил брыкающееся тело поперек живота, обездвиживая, и прошипел:

– Прекрати вопить. Они могут быть где-то поблизости.

Отреагировала Теодора не сразу, но через десяток секунд все-таки перестала дергаться и обмякла в его руках. Эрик осторожно опустил ладонь и развернул Теодору к себе, показывая, что для нее нет опасности. Она побледнела, и россыпь веснушек напомнила случайные брызги краски на бумаге. Губы дрожали, помада на них смазалась. Эрик невольно вытер ладонь о джинсы.

– Что произошло? – он наклонился, стараясь говорить как можно тише.

В ореховых глазах мелькнуло узнавание, но потом их затянуло пеленой отчаяния и ужаса.

Теодора пошатнулась и осела на пол. Руки взметнулись к лицу, и пальцы вцепились в волосы, путая медные пряди. Грудная клетка двигалась рывками, узкий подбородок качался из стороны в сторону.

У них нет времени на истерики.

Эрик не собирался тратить бесценные мгновения на моральную поддержку. Мертвые останутся мертвыми, это уже не изменить. Нужно позаботиться о живых, а не тонуть в бессильных сожалениях и панике.

Решительно шагнув к Теодоре, Эрик опустился на корточки, пытаясь поймать невидящий светлый взгляд:

– Вставай. Нужно уходить.

Теодора не реагировала. Продолжала мотать головой и натягивать волосы, кусая припухшие губы. Она словно не слышала его.

Раздражение вырвалось тяжелым выдохом. Только этого не хватало. Ей нужно прийти в себя. Прямо сейчас.

Влепить Теодоре отрезвляющую пощечину было заманчиво, но Эрик вцепился в ее плечи, распрямляясь. Она поднялась на ноги, подчиняясь рывку, но не держалась на них. Стоило просто протащить ее к выходу, вывести в безопасное место, а потом уже разбираться с остальным, но Эрик дернул ее за руку, пытаясь привлечь внимание.

Зря. Он устало смежил веки, когда Теодора яростно выдернула руку, толкая его в плечо, и метнулась в сторону, скрываясь за белой деревянной дверью.

Челюсти стиснулись в безрезультатной попытке сдержать поднимающуюся злость. У них нет времени на сцены. Некогда подыгрывать.

Спрятав пистолет обратно в кобуру, чтобы не спровоцировать новый всплеск истерики, Эрик ринулся за Теодорой. Комната походила на поле боя – разбросанная одежда, сбитые в кучу постельные принадлежности и заваленный хламом письменный стол. На стенах висели плакаты футбольных команд и музыкальных групп.

Судя по всему, беспорядок царил здесь и до сегодняшнего дня.

Эрик гневно выдохнул и шагнул к застывшей посреди комнаты Теодоре:

– Какого пегаса ты…

– Мой брат! – она вскинулась и развела руками, щурясь, словно могла видеть сквозь предметы. – Где мой брат? Он должен быть дома.

Хватило одного взгляда в перепуганные, но сверкающие решимостью глаза, чтобы понять, что просто отмахнуться не выйдет. Эрик сделал единственное, что было в его силах. Он быстро зашагал по комнате, дергая дверцы шкафов и проверяя все места, где можно было спрятаться. Под столом, за шторами, между шкафами оказалось пусто.

В спальне никого не было, и Эрик метнулся в другие комнаты, наскоро проверяя бросающиеся в глаза места. Бесполезно. Они только зря тратят драгоценное время.

Никого не обнаружив, Эрик вернулся обратно, найдя Теодору так же стоящей посреди комнаты. Она сжимала и разжимала пальцы и сверлила взглядом расправленную кровать.

– Его здесь нет, – твердо заявил Эрик. – Нужно убираться отсюда. Возьми самое необходимое. Побыстрее.

Теодора медленно обернулась, уставившись на Эрика так, словно вообще забыла о его существовании.

– Да пошел ты, – прошипела она, едва размыкая губы. – Я никуда не пойду без брата.

Чудно. Пусть остается и делает что хочет. Да плевать. Он бросит ее здесь и избавится от ответственности за ее жизнь.

Отец не одобрит. Подводить его не хотелось. Но никто ведь не говорил, что нужно быть вежливым и любезничать с парализованной ужасом девчонкой. Если она не в состоянии осмыслить происходящее, придется решать за нее.

Эрик длинно выдохнул, но пылающий взгляд, вцепившийся в лицо, не позволял успокоиться.

– Значит, нужных вещей у тебя нет, – сухо бросил он, наступая на Теодору.

Над реакцией ей стоило поработать. Она попыталась отступить в сторону, но не успела. Эрик выбросил вперед руку, хватая ее плечи. Пальцы сжались на ткани рубашки и дернули Теодору к нему. Эрик перехватил ее и потащил к выходу, игнорируя яростное шипение и бесполезные попытки вывернуться.

В мыслях лихорадочно выстраивались планы. Нужно было уйти, не привлекая к себе внимание. Нужно было вернуть ее в Академию. Нужно было заставить Теодору замолчать.

Слишком много всего.

Ноги Теодоры едва касались пола, только носочки ботинок волочились по ковру. Эрик не ощущал ее брыкания. Заметив по пути сумку, он быстро поднял ее, забрасывая на плечо, а в коридоре подхватил пальто. Лучше, чем ничего.

Спускаться на лифте было небезопасно, и он толкнул тяжелую металлическую дверь с табличкой запасного выхода. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, отбрасывая спадающие на лоб пряди. Эрик огляделся и тут же увидел лестницу. То, что нужно.

Он спускался бегом, пролет за пролетом, пытаясь сохранить дыхание и уследить, чтобы никто не встретился у них на пути. Теодора ударялась о ступени, цеплялась за перила, но Эрика это мало волновало. Сама виновата. Заслужила.

Он не заметил, когда Теодора перестала брыкаться и сучить ногами. Просто понял на одном из пролетов, что коридор возвращает эхом только его шаги, а тело в руках обмякло и тащить его стало легче.

Могла бы напрячься и передвигать ногами сама.

Такой вариант Эрика тоже вполне устраивал. Спасать безвольно повисшее в руках тело было куда проще, чем глупую упертую девчонку.

***

Ногти стучат по кружке с теплым ароматным какао, которую вручила мне Рада. Меня усадили на диван в небольшой уютной комнатке с высокими окнами и кремовыми стенами, обклеенными фотографиями, рисунками и схемами, и обмотали пушистым пледом. Люди то заходили, то уходили, но я не обращала внимания. При мне никто не разговаривал, но я слышала приглушенные голоса за дверью. Берт выдал мне упаковку салфеток. Они не понадобились, да и глотнуть какао не вышло – от запаха к горлу подкатывает тошнота.

Отрицание, гнев и торг прошли, и сейчас я не могу сдвинуться. Руки дрожат. Взгляд бездумно сверлит виток узора на коричневом ковре. Мягкий фиолетовый свет размывает грани реальности. Меня словно поместили в вакуум – нет ни звуков, ни воздуха, ни мыслей. Вообще ничего нет, кроме ноющей боли за грудиной.

Мама мертва. Я понятия не имею, где Кир.

Я не могу принять и осмыслить эти факты. Знаю только, что должна найти брата и убедиться, что он в безопасности.

Только я ничего не предпринимаю. Безвольно сижу на диване и не могу пошевелиться.

Рада опускается рядом и аккуратно поправляет плед:

– Моих родителей убили, когда мне было пять. Я их почти не помню, поэтому не стану утверждать, что понимаю твои чувства, – она сжимает мое плечо и наклоняет подбородок. – Родион меня приютил и заменил отца. Не бойся, мы тебя одну не оставим.

Ее слова – просто набор звуков. Я ничего не чувствую, когда слышу ее трагичную историю. Ничего, когда она пытается меня ободрить. Внутри клубится глухая пустота.

Матвей встает с одинокого кресла и подбирается ближе, облокотившись о резной пухлый комод.

– Да найдем мы твоего брата. Обязательно, – твердо заявляет он, кивнув.

Я вскидываю голову, фокусируясь на узком лице. Матвей приподнимает русые брови и снова кивает, перехватив мой взгляд. Его обещание – единственное, на чем мне удается сосредоточиться.

Берт вклинивается между нами, оттесняя Матвея, и протягивает мне телефон. Металлический корпус холодит ладонь, и я бездумно набираю заученные цифры, уже не прикладывая динамик к уху. Механический голос, утверждающий, что абонент недоступен, и так прекрасно слышно.

Хочется запустить телефон в ближайшую стену, завешенную фотографиями Рады с друзьями, но я даже замахнуться не могу.

Дверь за спиной хлопает без предварительного стука, но я не оборачиваюсь. И так понятно, кто пришел. Я не хочу его видеть.

– Отец завтра соберет Старший Совет, и они вместе решат, что делать дальше. Тебе выделили комнату, как всем ученикам. Можешь оставаться, сколько понадобится, но было бы неплохо начать ходить на занятия. Завтра обсудишь с ним все.

Да черта с два. Завтра я буду искать Кира. Обойду весь город, если понадобится.

Все в один голос вопят, что обращаться в полицию нельзя. Убеждают, что повсюду могут быть члены Организации и они ищут меня всеми возможными путями. Объясняют, что у них широкая сеть знакомых и сочувствующих и нужно держаться в тени.

Никто не понимает, что мне плевать. Если Кир у Организации, пусть найдут меня. Если это позволит помочь ему, то я все сделаю. Чего бы они от меня ни хотели – это небольшая цена за безопасность брата. За такое просто не может быть большой цены.

– Спасибо, – бесцветно протягиваю, мазнув взглядом по черным кроссовкам Эрика.

Неторопливые шаги в кристальной тишине сложно не услышать, и я заставляю себя поднять голову. Эрик останавливается неподалеку и сухо уточняет:

– Твой брат точно не книгоходец?

Я киваю, поджав губы. Ледяное безразличие ко всему надламывается, и пальцы комкают плед. Сколько раз я должна ответить на один и тот же вопрос?

Эрик скрещивает руки на груди и требовательно наклоняет подбородок:

– Ты уверена? Это личное. Нужно быть достаточно близким, чтобы…

– Он мой младший брат! – рявкнув, стискиваю зубы, чтобы не наговорить гадостей. Хочется швырнуть что-нибудь в невозмутимое лицо Эрика, но я медленно выдыхаю и процеживаю, выравнивая дрожащий голос. – Я бы заметила.

Не знаю, что злит больше – абсолютное бездушное спокойствие Эрика или его правота. Едва ли Кир стал бы со мной делиться таким. Я же не стала.

Но он в жизни ни одной книги не прочел. Я даже не видела, чтобы он их в руках держал.

Это абсурд.

Эрик спокойно встречает мой возмущенный взгляд. Его лицо остается таким же безразличным и непроницаемым. Сухое недовольство в глазах давит, и я опускаю голову.

Немую сцену прерывает Берт, миролюбиво приподнимая ладони и протягивая мне руку:

– Пойдем, Теодора. Я покажу тебе комнату.

Как только лицо Эрика исчезает из поля зрения, дышать становится легче, но бессильная апатия мешает двигаться. Я встаю с трудом и, оставив плед, вяло киваю Раде и Матвею.

По пути я даже не пытаюсь следить за бесчисленными поворотами и мелькающими учениками. Кто-то здоровается с Бертом, кто-то просто проходит мимо, но для меня они все кажутся безликими тенями, создающими помехи.

Берт толкает одну из дверей и пропускает меня вперед. Комнатка оказывается небольшой. Высокие стены покрывают коричневые обои. Под потолком висит маленькая люстра со стеклянными вытянутыми плафонами. Окно с широким деревянным подоконником открыто и впускает прохладный вечерний ветер. На большой кровати расстелено расшитое серебристыми узорами покрывало, дверцы пустого шкафа приоткрыты, над небольшим письменным столом висят книжные полки.

Миленько. Уютно. У меня вздрагивает нижняя губа. Я хочу домой.

– Слушай, я мог бы остаться с тобой, – Берт неловко заводит руку за голову, почесав затылок, и, поймав мой взгляд, пускается в оправдания. – Просто остаться. Поддержать. Я бы мог просто посидеть рядом. То есть в кресле…

Его растерянный вид не вызывает даже улыбку. Я неопределенно повожу плечами и отрешенно протягиваю:

– Я справлюсь, спасибо.

Берт замолкает и окидывает меня долгим задумчивым взглядом. На его лице проскальзывает понимание, и он уточняет:

– А если кресло в твоей комнате мне кажется особенно уютным, можно остаться? Исключительно ради моего комфорта.

Я бы усмехнулась в любой другой день, но сейчас внутри оказывается так пусто, что даже хмурый кивок дается с трудом.

На самом деле я благодарна Берту за предложение. Он вовсе не обязан возиться со мной и поддерживать. Не обязан ночевать в кресле. Но он это делает, а мне становится чуть спокойнее, когда он рядом. Словно цепкая лапа, сжавшаяся на легких, ослабляет хватку.

Щелчок выключателя приглушает свет, оставляя в комнате полумрак. Берт укладывает мою сумку на деревянную тумбу и, улыбнувшись, опускается в бархатное кресло, вытащив перед этим из шкафа колючий плед.

Одинокая дверь наверняка ведет в ванную, но я игнорирую голос разума. Во мне нет сил смыть с себя ужасный отпечаток дня. Повернувшись к Берту спиной, стягиваю с себя юбку, дернув края рубашки вниз. Она достаточно длинная, чтобы скрыть все лишнее. А если нет, то я достаточно вымотана, чтобы наплевать на это.

Берт тактично отворачивается, пока я не проскальзываю под одеяло и не дергаю веревочку настольной лампы с плотным абажуром на тумбе.

Комната погружается в темноту.

– Спасибо, Берт, – слова благодарности даются куда проще, когда я не вижу его лицо.

– Все будет хорошо, Теодора, – тут же отзывается Берт. Я знаю, что он улыбается, несмотря на темноту.

Поначалу мне кажется, что бесконечная тревога и мучительные мысли не позволят уснуть, но стоит коснуться подушки, как темнота проскальзывает в сознание, стирая все на своем пути.

Этот адский день победил.

Won't Let Up

Просыпаться от стука в дверь не понравится никому. Особенно когда ты едва смог устроиться поудобнее и провалиться в притягательную темноту.

Стук не прекращался. Сначала вежливый, едва различимый, он усилился, становясь тревожным.

Берт с трудом разлепил веки. В комнату сквозь неровный стык штор просочилась узкая полоска солнечного света, подбираясь к кровати. Теодора не шевелилась, спрятавшись под пышным одеялом. Ее присутствие выдавала только пара разметавшихся по подушке медных прядей.

Она еще спала, и Берт рывком подскочил из кресла, боясь, что стук ее разбудит. Мышцы затекли, шея болезненно ныла, и глаза закрывались, уговаривая вернуться в бездумную темноту.

Он поборол желание свернуться в изножье кровати и вернуться в сон и метнулся к двери, бесшумно ступая по ковру. Минувший день для Теодоры вышел безжалостным и жестоким. Она заслужила отдых.

Вцепившись в изогнутую серебристую ручку, Берт дернул ее, прерывая стук. Зря. Лучше бы он притворился, что внутри никого нет.

Стоявшая за дверью Рада изумленно застыла, и пухлые лиловые губы приоткрылись. Белые тонкие брови поползли наверх, а и без того распахнутые серые глаза расширились. Она недоуменно хлопнула ртом и приподняла вверх руки, выставляя вперед кожаную сумку.

– Берт? – Рада попыталась замаскировать удивление, но ничего не вышло, и она тряхнула головой, переходя в наступление. – Какого пегаса ты тут делаешь? – требовательный взгляд цепко прошелся по его фигуре.

Первым желанием было захлопнуть дверь прямо перед ее носом. Сердце нервно толкнулось в грудную клетку от немого разочарования в глазах Рады.

Берт попытался прикинуть, как выглядит, и опустил взгляд, ладонью приглаживая вьющиеся пряди. Помятая рубашка, красные глаза, заспанный вид и растрепанные волосы. Плачевно.

Нужно было срочно что-то ответить – Рада задрала острый подбородок и требовательно свела брови. В серых глазах мелькнуло стальное недовольство.

– Я… э-э… Остался вчера с Теодорой… Мы…

Мысленно выругавшись, Берт замолк. Нужно выдохнуть, взять себя в руки и попробовать снова. Он не сделал ничего дурного. Ему нечего стыдиться. Он ни в чем не виноват.

Вторая попытка разбилась о холодный пропитанный едким пониманием смешок, и Берт заметил Матвея. Он стоял рядом, лениво прислонившись плечом к дверному косяку, и с интересом наблюдал за неловким диалогом.

– Брось, Рада, – Матвей обнял Раду за плечи и улыбнулся. – Почему он должен перед тобой оправдываться? Не суй свой прекрасный носик в чужие дела.

Берт стиснул челюсти, борясь с желанием стереть красноречивую ухмылочку с лица Матвея. Кто-то просил его вмешиваться? Кто-то вообще спрашивал его мнение?

Рада передернула плечами, стряхивая ладонь Матвея. Пара белых локонов перечеркнула ее лицо, и она нарочито вежливо улыбнулась:

– Можно мне войти? Хочу поговорить с Теодорой.

Меньше всего на свете Берту хотелось бы отказывать Раде. В чем угодно. Он бы выполнил любую просьбу, согласился на любые условия, но сейчас дело касалось не только его.

– Она еще не проснулась, – Берт качнул подбородком, с трудом высвобождая слова. – Ей непросто пришлось, поэтому…

– Я не сплю, – бесцветный голос донесся из-за спины, и Берт облегченно выдохнул.

Рада смерила Берта холодным взглядом и решительно протиснулась в комнату, сдвигая его в сторону. Матвей усмехнулся, шагая за ней.

Берт качнул головой и последовал за ними, закрывая дверь. Теодора спешно застегивала юбку, и волна обреченности окатила с ног до головы.

Наверняка Рада уже придумала себе всякой ерунды. Хотя какая ему, к пегасам, разница? Не ей с ее странными интрижками с Матвеем осуждать.

Разница все-таки была – мириться с неоправданными фантазиями Берт отказался наотрез и пообещал себе, что все объяснит Раде позже.

– Я принесла тебе кое-что из своих вещей, Тея, – Рада моментально сменила суровый взгляд на мягкую улыбку и протянула Теодоре сумку. – Посмотри, что тебе подойдет. Мы можем вместе пойти на завтрак. Если хочешь, посмотрим расписание и решим, куда тебе стоит сходить в первую очередь. На общеобразовательные школьные уроки точно можно не ходить, но...

Ненавязчивое щебетание Рады стряхивало остатки сна. Теодора благодарно улыбнулась, потирая глаза, но, услышав предложение, медленно повела подбородком:

– Спасибо, – она неловко прикусила губу, потупив взгляд, но уже через мгновение натянула на лицо непроницаемую маску вежливости. – Но я пока не пойду на занятия. Мне нужно в школу брата. Может, он там или кто-нибудь из его друзей что-то знает.

Рада проглотила несогласие, понимающе поджав губы. Пока она подбирала слова, Берт внимательно всматривался в лицо Теодоры. Ее не переубедить – пусть она и улыбалась, но в глазах стояла непоколебимая уверенность. Может, она бы и прислушалась к ним, но неизвестность и опасность, нависшие над братом, лишали ее всякой сговорчивости. Значит, решение оставалось одно.

– Я пойду с тобой, – ни мгновения не колеблясь, заявил Берт. – Дай мне минут десять, чтобы собраться.

Благодарная улыбка тронула губы Теодоры, и Берт решил, что нужно торопиться. Он шагнул к двери, собираясь вернуться в свою комнату и привести себя в порядок, но длинные тонкие пальчики вцепились в его локоть, останавливая.

– У тебя урок с младшими через пятнадцать минут, – строго отчеканила Рада.

Пресвятые музы, у него совершенно из головы вылетело.

Берт мученически выдохнул и умоляюще свел брови, перехватывая руку Рады:

– Подмени меня, пожалуйста. Я могу потом неделю вести уроки вместо тебя.

От такого заманчивого предложения не отказываются. Сколько бы Рада ни говорила, что ей нравится заниматься с младшими, пренебрегать отдыхом никто не станет. Разговоры о бесценной передаче опыта и миссии Академии – это одно, а ежедневная рутина – совсем другое.

Взгляд Рады задержался на пальцах Берта, ухвативших ее узенькую ладонь, и он неловко разжал их, виновато отступая. Рада тяжело вздохнула и повела подбородком:

– Не могу. У меня тоже занятие.

Везение сегодня не на его стороне. Варианты быстро мелькали в голове, и Берт повернулся к Теодоре:

– Я найду кого-нибудь, кто меня подменит, и вернусь, – скептический прищур Рады заставил добавить. – В крайнем случае, это всего на полтора часа. Отдохни еще немного.

Одного взгляда на Теодору хватило, чтобы понять, что ждать она не станет.

– Слушай, я вполне справлюсь сама.

Ну уж нет. Только этого им не хватало. Совершенно очевидно, что ни к чему хорошему это не приведет. Да и отец вчера ясно дал понять, что Теодоре не стоит покидать территорию Академии. По крайней мере, без сопровождения.

Берт собрался было попытаться убедить ее, что за полтора часа ничего существенно не изменится, но не успел.

– Я схожу с тобой, – Матвей зачесал набок спадающие на лоб волосы и лениво улыбнулся, утопая в удивленных взглядах. – Не можем же мы бросить птичку в беде. Взаимовыручка, дух Академии, все такое.

У Берта дернулся кадык. С чего вдруг такая невиданная щедрость? Матвей обычно и пальцем не двинет просто так, а сейчас его даже никто не просил. Его вообще сюда никто не звал.

– Мне не нужно сопровождение, – Теодора поморщилась, вызывая в Берте неуместное ликование. – Это не так далеко и вряд ли опасно.

Матвей пожал плечами и примирительно приподнял ладони. В зеленых глазах мелькнули игривые огоньки, когда он наклонил голову, беззаботно уточняя:

– А что насчет приятной необременительной компании?

От этой его манеры вести диалог непреодолимо хотелось плеваться. Берт закатил глаза, не сомневаясь, что Теодора откажется, но, к его ужасу, она улыбнулась и кивнула.

Что за магия? Почему обаяние этого самолюбивого придурка действует на всех без исключений?

Рада не позволила Берту высказать несогласие. Она улыбнулась и довольно кивнула:

– Отлично. Тогда увидимся после, – перехватив Берта под локоть, она развернулась и потащила его из комнаты.

Берт пытался осмыслить ее странное поведение, пока они спешно шагали по коридорам, двигаясь к учебному крылу. Уже в холле, заполненном учениками, Рада поспешно выпустила его и виновато отшатнулась.

Осознав, что она сейчас уйдет, Берт обернулся и выпалил:

– Слушай, я остался с Теодорой, потому что у нее выдался ужасный день. Я ее во все это втянул. Просто хотел поддержать и остался спать в кресле.

Последняя фраза застыла в воздухе, неуместная и странная. У Рады дрогнули реснички, и она порывисто выдохнула. Словно осознав, что позволила эмоциям отразиться на лице, Рада пожала плечами и спокойно протянула:

– Понятно. Но Матвей прав. Это не мое дело. Ты не должен отчитываться передо мной.

Прежде чем Берт успел ответить хоть что-то, Рада дружески хлопнула его по плечу и бесследно растворилась в потоке учеников. Он еще пытался разглядеть ее белые волосы в толпе, когда мелодичный звонок оповестил о начале занятий.

***

Я не думала, что чье-то присутствие может настолько угнетать. Всю дорогу до школы мы провели в полной тишине, но не похоже, что Матвея это смущает хоть сколько-нибудь. Он шагает, расслабленно засунув руки в карманы темно-синих джинсов, лениво смотрит по сторонам и скучающе наблюдает за прохожими.

Не то чтобы меня это не устраивает, но в голове возникает все больше вопросов. Зачем он пошел со мной? Почему ничего не спрашивает, не отпускает бесценные замечания и не убеждает меня в важности занятий в Академии?

За ночь и начало утра у меня сложилось хоть какое-то представление о новых знакомых. Беглые очевидные ярлыки, но все же. Берт заботливый и внимательный. Рада милая и дружелюбная. Эрик раздражающий молчаливый придурок с раздутым представлением о собственной важности.

Про Матвея же я ничего не могу сказать, кроме того, что Берт и Эрик не питают к нему никаких теплых чувств. Для меня он остается совершенно непонятным и поэтому непредсказуемым.

– Надо же, твой брат учится в частной школе, – Матвей впервые подает голос, когда мы минуем высокий кованый забор и движемся по дорожке аллеи, прячась от солнца в тени.

Я плотнее кутаюсь в пальто – Рада умудрилась зашить его так, словно и не было никакой дыры – и, повернувшись к Матвею, киваю.

Обойдя серую хозяйственную постройку, мы поворачиваем несколько раз по ходу вытянутого пятиэтажного корпуса и оказываемся в небольшом дворике-саду. Сюда ведет запасной выход из школы. Несколько кованых черных скамеечек пустуют, но, если я правильно подгадала время, скоро начнется перемена и сюда выплеснется море старшеклассников.

Вряд ли удастся не привлекать внимание, но ничего лучше я не придумала. Если Кир в школе, то он обязательно окажется среди вышедших учеников.

Опустившись на дальнюю скамейку, упираюсь локтями в колени, согнувшись, и сверлю непрерывным взглядом металлическую дверь запасного выхода. Матвей обрушивается рядом, но моего нетерпеливого напряжения не разделяет. Его ладони упираются в сиденье, и он запрокидывает голову, подставляя лицо солнечным лучикам. Русые пряди в естественном свете кажутся золотистыми.

Длинный дребезжащий звонок долетает даже сюда, и я нервно переплетаю пальцы, сцепив их в замок. Долго ждать не приходится. Хлынувшая из дверей толпа учеников заполняет дворик шумом, смешками и шутливой руганью.

Я щурюсь, жадно вглядываясь в лица парней и тут же теряя интерес. Дверь закрывается, и коготки разочарования чиркают по ребрам – Кира среди них нет. Глупо было рассчитывать, что он как ни в чем не бывало появится в школе с утра, но кроме этой нелепой надежды у меня ничего не было. Теперь не осталось и ее.

Хочется уткнуться лицом в ладони и расплакаться, но я продолжаю вглядываться в фигуры учеников. Заметить одноклассников Кира несложно – они стоят в самом центре ученического моря, вяло переговариваясь, и курят.

Кир тоже курил? Черт, почему я думаю о нем в прошедшем времени?

– Подожди, я сейчас вернусь, – не дожидаясь ответа, я соскакиваю со скамейки и бросаюсь в гущу учеников, решительно пробираясь к знакомым.

Уже возле компании одноклассников на меня обрушивается лавина сомнений. Вряд ли разговаривать с ними – хорошая идея, но других у меня все равно нет, да и отступать уже поздно – меня заметили.

Макар замолкает на полуслове и расплывается в развязной улыбке, мгновенно теряя интерес к своему собеседнику:

– Теодора? Какой приятный сюрприз, – он выдыхает вонючий дым и окидывает меня липким взглядом. – Что-то ты зачастила к нам. Можно принимать на свой счет?

Его друзья беззвучно усмехаются, с любопытством наблюдая за нашим разговором. Их взгляды хочется стряхивать с себя, но сейчас мои желания не имеют никакого значения.

– Где Кир? – сглотнув волнение, выпаливаю, пропустив приветствие.

Удивительно точно считав мое настроение, Макар неопределенно поводит плечами и молчит. Чего он от меня хочет? Что мне нужно сделать, чтобы получить ответы?

На борьбу с желанием схватить его за грудки и хорошенько приложить о каменную стену уходит слишком много внутренних сил, но я медленно выдыхаю, успокаиваясь. Едва ли это хороший способ вести диалог.

– Мы можем поговорить? – игнорировать посторонние взгляды становится все сложнее, и я нетерпеливо вскидываю брови, мотнув головой.

Макар улыбается, отряхнув ворот серого шерстяного пальто, и деловито кивает:

– Для тебя – что угодно, Теодора. Но мы уже разговариваем.

Короткий выдох не помогает. На вдумчивый счет до десяти нет времени.

– Наедине, – остатки выдержки и терпения дребезжат, вот-вот норовя рассыпаться в пыль.

Ближайший к Макару парень присвистывает, поигрывая бровями. Смешки рождаются со всех сторон. Макар наклоняет голову к плечу. От его пристального взгляда вдоль позвоночника разбегается стайка липких мурашек.

– Так бы сразу и сказала, – он отбрасывает окурок, наступив на него кожаным ботинком, и обнимает меня за плечи. – Идем, конечно.

Пока мы отдаляемся от толпы одноклассников, в спину летит свист и шутливые подбадривания. Мне бы стоило обратиться за помощью к кому-нибудь другому – буквально к кому угодно, – но я даже имен остальных друзей Кира не помню.

Отойдя к углу корпуса, мы останавливаемся, и я аккуратно высвобождаюсь из хватки Макара. Он наступает на меня, оттесняя к школе, и упирается локтем в стену, сблизив наши лица. Светлый взгляд задумчиво блуждает по моей фигуре.

– О чем поболтаем? – наконец уточняет он, сводя каштановые брови.

Я не хочу на него смотреть. Не хочу с ним говорить. Даже рядом находиться не хочу, но стою, ничего не предпринимая. Если это поможет выяснить хоть что-то, придется терпеть.

– Кир сегодня был в школе?

Макар щурится, выдерживая театральную паузу, а потом пожимает плечами:

– Я его не видел.

К чему эти идиотские формулировки? Неужели нельзя разговаривать нормально? Неужели не ясно, что так он вызывает во мне только кипящее раздражение? Впрочем, я понятия не имею, чего добивается Макар. Не мне и рассуждать о его методах.

– Он не связывался с тобой? Не предупреждал, что не придет? – наклонившись ближе, пытаюсь отыскать в его лице хоть какие-то ответы. – Вы же друзья.

Поморщившись, Макар поводит подбородком и нехотя признает:

– Я пытался позвонить ему с утра, но абонент был недоступен. На сообщения он тоже не отвечал, – секундное любопытство проскальзывает в его взгляде, но тут же скрывается за показной насмешкой. – А что случилось? Кир сбежал из дома и не предупредил любимую сестренку? – он скорбно сводит брови и приподнимает уголки губ.

Я планировала задавать вопросы, а не отвечать на них, но игнорировать прямое обращение не стоит. Правду сказать – тоже не лучшая идея, и я выпаливаю первое, что приходит в голову:

– Я ночевала не дома, поэтому мы не виделись. Хотела ему кое-что передать, но он не отвечает.

Я понимаю, что совершила ошибку, как только слова слетают с языка. Высокий лоб Макара прорезает недовольная складочка, и черты лица заостряются, стирая игривое выражение.

– Серьезно? – холодно уточняет он. – И где же ты ночевала?

Хватит. С чего вообще этот мелкий засранец решил, что я должна перед ним отчитываться? Я достаточно потешила его самолюбие, проглатывая хамские выпады, но отвечать на вопросы, которые его не касаются, не собираюсь.

– Когда ты видел его в последний раз?

Слова еще не слетают с языка, а я уже знаю, что так просто не получу ответ. Макар наклоняет голову и, поджав губы, протягивает:

– Так и будем только о твоем брате разговаривать?

Можно подумать, у нас есть другие темы для разговоров. Я бы огрызнулась, но единственная простительная ошибка уже израсходована. У меня нет никакого желания подыгрывать избалованному десятикласснику, но это не имеет значения.

Длинно выдохнув, я заставляю себя улыбнуться и вежливо спрашиваю:

– О чем хочешь поговорить?

Мгновенный ответ Макар нарочито растягивает, задумчиво перечисляя:

– О тебе. Обо мне. О нас.

Я не могу это слушать. У меня брат пропал, мать убили, а я вынуждена прятаться в какой-то Академии. Откуда мне взять силы, чтобы не обращать внимания на идиотские заявления?

Я уже складываю руки на груди, собираясь прервать поток провокаций, когда сзади на меня падает вытянутая тень, закрывая от солнца, и бархатный голос звучит подозрительно близко к уху:

– Вот ты где, птичка. Я уже подумал, что ты сбежала.

Нет. Только этого не хватало.

Резко развернувшись, натыкаюсь на внимательный взгляд Матвея. Он подходит сзади, прижавшись ко мне почти вплотную, а в зеленых глазах носятся хитрые искорки.

– Я же просила тебя подождать, – понизив голос, перехожу на возмущенный шепот, надеясь, что и Матвей последует моему примеру, но он не собирается облегчать мне задачу.

Наиграно вздохнув, он улыбается одними глазами и игриво протягивает:

– Каждая минута, проведенная без тебя, просто невыносима.

Все. Я не узнаю больше ничего. Ни одного слова не вытяну из Макара. Понятия не имею, зачем Матвею понадобился весь этот цирк, но время он выбрал совсем не подходящее.

– Кто это, Тея? – Макар хмурится, и все веселье исчезает из его взгляда. Голос становится сухим и раздраженным.

Нужно все исправить. Срочно.

Быстро повернувшись к Макару, я примирительно поднимаю ладони, мысленно проклиная себя за оправдания:

– Это Матвей, мой друг…

Слова проглатываются и обрываются, застряв в горле. Широкая ладонь опускается на мою талию, и резкий рывок прижимает меня к корпусу Матвея. Он наклоняется, улыбаясь, и бегло касается моих волос:

– Ну что ты, птичка? Разве это называют дружбой? – Матвей поводит подбородком и понижает голос до заговорщицкого шепота, глядя на растерянного Макара. – Вечно она стесняется называть вещи своими именами.

Теперь у меня нет ни единого шанса узнать хоть что-то важное. Какого черта? Неужели все напрасно из-за необъяснимого желания Матвея выставить меня идиоткой? Он от скуки все это устроил?

Я отшагиваю в сторону, но хватка Матвея оказывается неожиданно цепкой. Пока я возмущенно поджимаю губы и негодующе верчусь, Макар сужает глаза, щурясь, и холодно уточняет:

– Вы встречаетесь?

Моего ответа никто не ждет. Матвей довольно кивает и с любопытством сводит брови:

– С этим какие-то проблемы, парень?

Почему он спрашивает у него? С этим кое-какие проблемы у меня, но Матвея это, похоже, нисколько не волнует.

Вопреки моим ожиданиям, Макар никак не выказывает недовольство. Он безразлично пожимает плечами и сухо отзывается:

– Никаких. Просто Кир не говорил.

Матвей усмехается и, обняв меня двумя руками, снисходительно пожимает плечами:

– Тея взрослая девочка. Она не обязана отчитываться перед младшим братиком. А он, имей хоть немного достоинства, не стал бы распространяться о ее личной жизни.

Я замираю, перестав пытаться высвободиться. Голос Матвея пропитан насмешкой, но его взгляд на секунду оглаживает мое лицо, и веселье в нем растворяется.

Меня вообще не должно это волновать. Это моя семья, и Матвея наши отношения с братом не касаются.

Напряженная тишина не задерживается надолго – звонок оповещает о начале следующего урока, и толпа учеников спешно стекается к дверям, торопясь вернуться в школу. Макар бросает на меня хмурый взгляд и, поколебавшись с секунду, облизывает губы:

– Кир вчера ушел около восьми, – он оборачивается, услышав окрики одноклассников, и быстро добавляет. – Я напишу тебе, если он появится.

Я благодарно киваю, провожая взглядом последних учеников, скрывающихся в здании школы, и запоздало вспоминаю, что писать мне вообще-то некуда. Макар уже ушел, и предупредить его не выйдет. Я очень сомневаюсь, что Кир вдруг появится и решит связаться первым делом со школьными друзьями.

Во дворе становится спокойно и тихо, словно и не было здесь только что шумных компаний старшеклассников. Мы остаемся вдвоем, и я отталкиваюсь от Матвея, вскидывая голову, а он снисходительно усмехается, не дожидаясь моих возмущений:

– Да ладно тебе. Нечего так толкаться.

И все? Это все, что он хочет мне сказать? Ничего не объяснит?

– Мы не встречаемся, – гневно тряхнув головой, выпаливаю. Щеки краснеют, вспыхнув, но взять слова обратно уже не выйдет.

Матвей морщится, словно столкнулся с мелким досадным недоразумением, и насмешливо сводит брови:

– Музы упаси. Разве я дал повод считать, что хочу чего-то подобного?

Смеющийся зеленый взгляд не задерживается на моем лице, и его небрежность в словах и жестах моментально сбивает с меня спесь. Я прикусываю кончик языка, сморщив нос.

С чего я взяла, что мне нужно защищаться? Идиотка.

Осадок от глупого выпада обволакивает, вырывая из меня вопрос быстрее, чем я успеваю придать ему приемлемый вид:

– Зачем тогда?

Зажмурившись, дергаю подбородком, не договаривая.

Матвей тяжело вздыхает и смотрит на меня так, словно ему приходится возиться с неразумным ребенком.

– Рада права. Ты одна из нас, хочешь ты того или нет, – он расслабленно засовывает руки в карманы джинсов и шагает к воротам. – А я не собираюсь молча смотреть, как какой-то избалованный мальчишка хамит книгоходцу. Тем более книгоходцу, способному вытаскивать из книг предметы.

Матвей не смотрит на меня, продолжая уверенно двигаться по тротуару. Я собираюсь ему ответить. Заявить, что он неправ и никто мне не хамил, стереть с его лица выражение полной правоты, но молчу. Не могу выдавить из себя ни звука.

Не помню, чтобы кто-нибудь заступался за меня. Пусть даже по такой странной причине.

Я озадаченно верчу в голове эту мысль, утопая в ней. Пальцы бездумно трут подбородок, и я покорно шагаю за Матвеем, даже не пытаясь узнать, куда мы идем. Наверное, возвращаемся в Академию. Я бы предпочла побродить по городу, но возразить нечего – Матвей обещал сходить со мной в школу, а не провести весь день.

Предположение разбивается о дружелюбный перезвон колокольчиков на входе кофейни. Матвей открывает стеклянную дверь, приглашая меня пройти и, остановившись, коротко бросает:

– Подожди меня здесь.

Не просьба и не предложение – сухой приказ. Матвей моментально подходит к миловидной молоденькой официантке в белоснежном фартуке с рюшами и что-то ей говорит, а потом скрывается за дверью.

Проводив его растерянным взглядом, я вздыхаю и выискиваю свободное место. В кофейне светло и солнечно, на белых подоконниках расставлены горшки с цветущими каланхоэ. Посетителей почти нет, но я все равно выбираю отгороженный книжным шкафом маленький столик с парой кресел и двигаюсь к нему. Хочется спрятаться от посторонних глаз.

Скинув пальто, я натягиваю рукава бежевой водолазки и поправляю коричневый сарафан – самая неброская и спокойная одежда, которую удалось найти среди вещей Рады.

Мысли наваливаются мрачным роем назойливых насекомых. Не понимаю, что делать дальше. Не представляю, где искать брата. Единственная зацепка привела в пустоту, но я не имею права бездействовать.

Стоило хотя бы связаться с Дианой, но она сейчас должна быть в командировке, а телефоном тетка не пользуется принципиально.

Я не знаю, что делать. Не знаю, куда идти. Не понимаю, как примириться со всем происходящим безумием. Понятно только одно – вернуться к привычной спокойной жизни не выйдет.

Передо мной опускается белая тарелка с двумя фаршированными блинчиками и вытянутый бокал, и я удивленно вскидываю голову:

– Я ничего не заказывала.

Официантка не удостаивает меня ответом. Только вежливо улыбается, пожимая плечами, и, развернувшись на каблучках, возвращается к блестящей белой стойке.

Приглаживая топорщащиеся волосы, я откидываюсь на спинку кресла и удивленно замираю, недоверчиво разглядывая молочный шоколадный коктейль. Мой любимый.

Если заказывал Матвей – а кто же еще? – то как он узнал? Может, он еще и мысли читать умеет? Надеюсь, что нет.

Аромат горячих блинчиков уничтожает способность думать. Рот наполняется слюной, и желудок болезненно сжимается. Когда я ела в последний раз? Должно быть, вчера утром.

Вкус я почти не чувствую, жадно запихивая в себя еду, и облегченно выдыхаю, обхватив губами коктейльную трубочку. В кресло напротив обрушивается Матвей, выскользнув из-за стеллажа. Он склоняет голову к плечу и с интересом вглядывается в мое лицо, уточняя:

– Позавтракала?

Никаких вопросов. Их во мне так много, что все не задать, так и нечего пытаться. Я быстро киваю:

– Спасибо.

Мимолетное движение я замечаю в последний момент. Матвей лениво подбрасывает что-то в воздух, и я едва успеваю вскинуть руки и поймать небольшую коробочку.

Мне требуется минута, чтобы осознать, что я держу новенький телефон. Кровь моментально отливает от лица, и я растерянно моргаю, не понимая, что делать. Поднять голову и посмотреть на Матвея не решаюсь, а он подтверждает мои подозрения, нарочито безразлично протягивая:

– Подумал, что тебе нужен новый. В наше время без этой штуковины нелегко.

Он это серьезно? Да быть не может. Это не блинчики на завтрак заказать.

Нервно облизнув губы, я все-таки заставляю себя поднять голову и встретиться со спокойным зеленым взглядом. Отложив коробочку на стол, двумя пальцами подталкиваю ее к Матвею и покачиваю подбородком:

– Спасибо, конечно, но я не могу это принять. Это…

Уголки губ у Матвея дергаются – он пытается сдержать ухмылку, но она все равно прорывается. В зеленых радужках вспыхивают игривые искорки, и русые брови приподнимаются.

– Это не более значимый подарок, чем исцелить пулевое ранение, птичка, – он окидывает меня таким откровенным взглядом, что дыхание перехватывает и вдоль позвоночника рассыпаются мурашки. – Я тебе уже говорил – сочтемся.

Ненавижу такие неопределенные формулировки. Не то чтобы я всерьез думаю, что Матвей попросит взамен что-то несоразмерное, но вечно ходить в должниках никто не захочет.

– Я все тебе верну, – быстро киваю, бездумно дергая коктейльную трубочку. – Как только разберусь, как можно снять деньги с карты, не выдав себя.

Матвей открывает было рот, и я почти слышу очередную колкость, но он сдерживается. Вздыхая, он покачивает головой и отзывается:

– В Академии есть парень, который этим занимается. Никто никогда концов не найдет. Я вас познакомлю, – он задумчиво сводит брови и заявляет. – Хотя, может, с этим и Рада справится. Она любит развлекаться со счетами.

Я удивленно замираю, выпустив трубочку, и пытаюсь убедить себя, что неправильно расслышала его слова.

Похоже, я совсем ничего не знаю ни про Академию, ни про ее учеников. Придется разбираться.

***

Кабинет Главы Академии выглядит куда внушительней, чем место, где мы разговаривали вчера. Перед входом даже есть просторная светлая приемная с бежевыми диванчиками и кучей книжных шкафов, и в сам кабинет можно попасть, только миновав строгую секретаршу в пугающе толстых очках на крючковатом носу и с плотным пучком на голове.

Родион сидит за широким темным столом спиной к высоким окнам. Солнце прячется за горизонт, окропляя небо алыми закатными кляксами.

Так заканчивается день, не продвинувший меня ни на шаг в поисках брата.

Я бездумно разглядываю несколько выстроенных в ряд печатей и острые блестящие ножницы с тяжелыми ручками на столе. Идеальный порядок не то чтобы смущает, но вызывает серьезные сомнения в реальности происходящего.

Слушать нудные речи Родиона невыносимо. Он уже второй час убеждает меня в необходимости занятий, просит не покидать Академию и повторяет одно и то же. Опасность, риски, защита.

Лучше бы сказал, где мой брат.

– Ты должна понимать всю серьезность происходящего, Теодора. Даже если с тобой круглосуточно будет кто-то из Академии, куда лучше самой обучиться защите и всем сопутствующим навыкам.

Очевидно. Только меня все еще мало волнует моя безопасность, пока я понятия не имею, где Кир.

Я вздыхаю и потираю переносицу, а Глава продолжает свои увещевания:

– Совет решил, что следует принять во внимание твою особенную ситуацию. Ты получишь магию раньше, чем это происходит обычно, чтобы ты могла позаботиться о себе, – Родион выдерживает паузу, и я поддаюсь. Огонек любопытства проскальзывает в сознании, заставляя вскинуть голову. – Как только пройдешь базовую подготовку и наставники проверят твои способности. Ученики из Младшего Совета прислушались к нашим просьбам и согласились заниматься с тобой в индивидуальном порядке, но ты существенно облегчишь им задачу, если будешь посещать и теоретические занятия. Некоторые старшие профессора тоже согласились помочь, но у них не так много свободного времени, – Родион говорит и внимательно вглядывается в мое лицо. Не знаю, что он пытается там найти, но тяжелый вздох указывает на неудачу. – Когда получишь магию, количество занятий увеличится. Нужно уметь контролировать свои силы и использовать их с максимальной пользой.

Он хочет, чтобы я согласилась, и я киваю, но тут же вопросительно наклоняю подбородок и уточняю:

– А что насчет моего брата?

Они не обязаны помогать. Не обязаны искать его и тратить свое время. Если, защищая меня, они руководствуются тем, что я одна из них, то про Кира такого не скажешь.

Несправедливо требовать у них помощь, но я просто не знаю, что еще делать. Если Академия поможет мне найти брата, я сделаю все, что они захотят. Даже если смутно представляю, как это возможно.

Родион устало вздыхает и складывает пальцы домиком:

– Совет занимается его поисками. Мы делаем все возможное.

Обожаю общие фразы. Он не сказал совершенно ничего, но и вопросы задавать язык не поворачивается.

– Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, это усердно заниматься, Теодора, – бесцветно заявляет Родион, возвращаясь к своей излюбленной теме. – Можешь идти. Альберт, наверное, заждался. Если что-то понадобится, дай знать.

Я благодарно киваю и выхожу из кабинета, попадая под пристальный взгляд секретарши. Попрощавшись с ней и не услышав в ответ ни звука, толкаю дверь в коридор. Только здесь удается вдохнуть полной грудью.

Берт действительно уже ждет меня. Он погружен в чтение, но, услышав хлопок двери, тут же вскидывает голову, расплываясь в широкой улыбке:

– Как все прошло?

Я перехватываю лямку сумки и нервно поправляю ее:

– Ты же и сам все знаешь. Я ни с чем не спорила. Только соглашалась.

Меньше всего мне хотелось бы грубить Берту, но сдержать накопившееся за бесконечный разговор раздражение и досаду не выходит.

На губах Берта вздрагивает понимающая улыбка. Он кивает и прячет книгу в сумку, мотнув головой вперед:

– Поужинаем? Я покажу тебе столовую.

Есть совершенно не хочется, но я покорно киваю. Мы добираемся до лифта. Берт живо нажимает кнопку первого этажа и тут же поясняет:

– Мы сейчас в административной части. Столовая, как и спальни, в левом крыле. Попасть туда можно через главный холл, – перехватив мой потерянный взгляд, он ободряюще сжимает мое плечо. – Ничего, все поначалу путаются. Ты привыкнешь.

Не уверена, что хочу к этому привыкать.

Я послушно плетусь за Бертом, спускаясь и снова поднимаясь по широкой гранитной лестнице в холле. Она разделяется и, изгибаясь, тянется в разные стороны. Каждый шаг по вытянутым ступеням отлетает к серым высоким стенам с вкраплениями черного, но тонет в гуле голосов, смехе и шумном топоте десятков пар ног.

Мы снова заходим в лифт, но остаться наедине не удается. К нам протискивается пара девочек не старше двенадцати. Они переглядываются и, потупив взгляд, вежливо здороваются с Бертом. То же делает и задумчивый мальчишка в смешном, слишком широком для него галстуке. Берт дружелюбно улыбается детям, когда в кабину последней протискивается низкая серьезная девушка.

Она улыбается Берту сдержанно и вежливо, одергивает края строгого черного жакета и поправляет короткие рыжие волосы, поворачиваясь ко мне. Через толстые стекла очков в громоздкой ярко-красной оправе пробивается внимательный карий взгляд.

– Ты, должно быть, Теодора, – она протягивает руку и, поймав мой растерянный кивок, с интересом склоняет голову. – Я Агата.

Я уже слышала это имя, но никак не могу вспомнить, где. Пока я судорожно перебираю в голове варианты, Агата оборачивается к Берту:

– Вы на ужин? – он кивает, и она удовлетворенно прикрывает глаза. – Чудно.

Лифт останавливается, и все вываливаются в просторный коридор. Берт галантно пропускает меня вперед, выходя последним. Агата деятельно осматривается, дожидаясь нас, и ее короткие каблучки утопают в ковровом ворсе.

Мне хочется спрятаться. Слишком много новых знакомств. Слишком много вынужденного общения. Я к такому не привыкла.

Пока мы сворачиваем в коридоре, Агата пристает только к Берту:

– Как прошел твой сегодняшний урок? – коротким пожатием плеч в ответ она явно не удовлетворяется и задает все новые и новые вопросы. – Как ученики? Уже решил, кого будешь выдвигать на испытание?

Берт тяжело вздыхает и хмурит лоб, но отвечать все равно приходится.

Толпа учеников концентрируется и сливается к высоким распахнутым дверям со стеклянными вставками. В столовой просторно и светло, несмотря на огромное количество людей. Белые занавески на окнах колышутся от свежего ветерка и пропускают мягкие закатные краски.

Я растерянно оглядываюсь по сторонам, теряясь в окружающем шуме. Кто-то кричит, кто-то смеется, стучат тарелки, кружки звякают. Столики разной формы и размеров расставлены хаотично, но все они сделаны из светлого дерева. Я не вижу ни одного свободного места.

Кто-то подхватывает меня под локоть и вытаскивает к длинному ряду, усеянному тарелками. Агата понимающе улыбается и, заняв очередь, протягивает мне деревянный поднос. Берт встает за мной и разводит руками.

Мы продвигаемся вперед, а у меня глаза разбегаются от количества блюд. Выбор действительно огромный, но аппетит так и не появляется. Поймав взволнованный взгляд Берта, я наугад хватаю первую попавшуюся тарелку, чтобы не тревожить его лишний раз.

Овощи на пару. Не так уж и плохо.

– Ты должна попробовать. Обязательно, – Агата ставит на мой поднос вазочку с шоколадным муссом и выплывает из очереди.

Толпа расступается под ее строгим взглядом, а она осматривается и, приветливо вскинув руку, восклицает:

– Эрик!

Берт позади мученически вздыхает, а я хватаю поднос и устремляюсь за Агатой, пока море людей не схлестнулось за ее спиной.

Мы прорываемся к круглому столику у окна, и Агата опускается рядом с Эриком. Тот даже голову не поднимает. Я неуверенно переступаю с ноги на ногу, не решаясь сесть, пока Берт не утягивает меня вниз.

Агата деловито расправляет салфетку и опускает ее на колени, уточняя у Эрика, словно ее и не смущает вовсе его хмурый вид:

– Как твой день прошел?

Эрик безынтересно возвращается к разрезанию отбивной и сухо рассказывает о занятиях для младших учеников. Я опускаю взгляд в тарелку, накалывая на вилку морковь. Увлеченно перебирая овощи, медленно проваливаюсь в свои мысли, но за спиной раздается мелодичный голос Рады:

– Вот вы где!

Она протискивается между Бертом и Эриком, быстро охватив взглядом обстановку, и опускает поднос. Матвею ничего другого не остается, и он садится рядом со мной, подмигнув Агате.

Пауза, возникшая из-за появления ребят, заполняется воодушевленными рассказами Рады. Она радостно улыбается и легко вовлекает в разговор каждого, ловко задавая вопросы и жонглируя темами.

Они говорят о младших студентах, обсуждают дела Совета, и все напряжение за столом испаряется. Рада иногда подмигивает мне и улыбается, но я все равно чувствую себя так, словно влезла в чужую компанию, притворяясь, а меня вот-вот рассекретят.

Я засовываю в себя овощи, чтобы заняться хоть чем-то. Мне не привыкать быть невидимкой в бурной компании, но сейчас особенно сильно хочется тихонько сползти под стол и спрятаться там.

Неудивительно, что, когда в сумке вибрирует телефон, я живо хватаюсь за возможность уткнуться в него и изобразить хоть какую-то деятельность. Экран мигает непрочитанным сообщением. Отправитель не определен.

Тревога назойливой иголочкой колет в сознании, и я раздраженно мотаю головой. Чего еще мне бояться? Что может произойти?

Мысленно усмехнувшись, нажимаю на уведомление о сообщении. Экран мигает, и на нем открывается статья из городских новостей.

«Известный адвокат Маргарита Бекарец была найдена мертвой в своей квартире».

Заголовок пляшет перед глазами. Дыхание сбивается, но я продолжаю читать статью.

«Сегодня утром было найдено тело успешного адвоката Маргариты Бекарец. Женщину обнаружили в собственной квартире. Причина смерти – кровотечение, возникшее вследствие огнестрельного ранения. В квартире обнаружены явные признаки борьбы, при этом следов взлома не найдено.

Маргарита Бекарец была известна участием во многих громких делах и неоднократно допускала крайне неоднозначные высказывания. Обстоятельства нападения выясняются.

Напоминаем, что у госпожи Бекарец было двое детей – восемнадцатилетняя Теодора Бекарец и шестнадцатилетний Кирилл Бекарец. Нынешнее их местонахождение определить не удалось.

На месте преступления ведутся следственные действия.

Если вам известно что-либо о данном происшествии или о местоположении Теодоры и Кирилла, просьба обращаться на горячую линию».

Руки дрожат. Меня не пугает статья – я прекрасно знаю, что произошло.

Куда больше меня смущает неизвестный отправитель.

Если меня и Кира так активно ищут, почему незнакомец не сообщил, как со мной связаться? Настойчивые предупреждения Главы Академии перестают казаться пустыми угрозами.

– Птичка, что за стремление к самоуничтожению? Только не говори, что тебе нравится, когда твое имя упоминают в прессе.

Бархатный голос прямо над ухом расплескивает в груди панику. Я вздрагиваю и вжимаю голову в плечи. Матвей придвигается ко мне и бесцеремонно заглядывает через плечо, вчитываясь в открытую новость. На бледном широком лбу прорезается хмурая складка.

Все замолкают, вопросительно уставившись на меня, но я понятия не имею, чего они ждут. Слова застревают в глотке. Выходит только нелепо открывать и закрывать рот и дернуть подбородком из стороны в сторону.

Поймав мой испуганный взгляд, Матвей сочувственно сводит брови. Я не ждала от него поддержки, но смотреть на остальных еще сложнее.

Телефон выскальзывает из пальцев, и Берт быстро нажимает на экран, тихо поясняя:

– Новостная статья. Неизвестный отправитель.

Я вовсе не возражаю, что телефон передают из рук в руки, но напряженная тишина плотнее затягивает тревожный узел в животе. Рада мрачно переглядывается с Эриком. Агата хмурится. Матвей задумчиво морщит нос.

– Может, просто идиотская шутка? – осипшим голосом предполагаю, надеясь развеять траурное молчание.

Что, в конце концов, это меняет? Не понимаю.

Матвей наклоняется, уперевшись локтем в спинку моего стула:

– Тебе смешно, птичка?

Шутки не всегда выходят удачными, но не перестают от этого быть шутками.

Эрик сужает глаза, откладывая нож и вилку, и даже не пытается смягчить свои мысли:

– Кто-то знает, что ты здесь. Кто-то посторонний.

– Я сообщу Главе, – моментально отзывается Агата, шумно отодвигая поднос.

Мы провожаем взглядом ее удаляющуюся фигуру, и, когда она исчезает за стеклянными дверями, Берт ободряюще сжимает мое плечо:

– Все хорошо, Теодора. Здесь ты в безопасности.

Я хочу ему верить, но сомнения навязчиво мечутся в голове.

Finish What I Started

Идиотское сообщение без отправителя добивает. Оно ничего не меняет, ни к чему не ведет, ни на что не влияет, но я теряюсь во времени, прокручивая в голове новостную статью.

Все валится из рук. Я не могу запомнить ни одного маршрута в Академии. Бесцельно брожу по коридорам, теряясь среди одинаковых поворотов, и утыкаюсь в тупики. Чтобы не навлекать на остальных дополнительные проблемы, я предпочитаю отсиживаться в комнате, но не могу заставить себя даже книгу открыть.

Ребята каждый день зовут меня на занятия. Я вежливо улыбаюсь и обещаю, что обязательно начну завтра. Завтра наступает, а я все так же остаюсь в комнате, боясь высунуть голову и окончательно ступить на неизведанную тропу.

Неделя проходит в тумане. Ничего не происходит. Ребята смотрят на меня слишком понимающе. Иногда на их лицах проскальзывает сожаление. Они стараются не давить на меня, но неизвестно, насколько хватит их терпения.

С каждым днем, проведенным в самовольной изоляции, с каждым часом бездумного хождения по комнате, я чувствую, как пространство сжимается вокруг, пытаясь вытолкнуть вперед. Я словно застыла на развилке, которая ведет в неприятности. Выбор делать не хочется – он мне не понравится, – но мир не готов мириться с моим бездействием.

Сегодня эти мысли преследует меня с самого пробуждения. Я бы непременно захлебнулась в них, но дверь шумно распахивается, и в комнату легко проскальзывает Матвей.

Даже постучать не потрудился. Да что с ним не так?

Он проводит пятерней по волосам, зачесывая набок выбивающиеся на лицо русые пряди, и окидывает меня сощуренным хитрым взглядом:

– Идем, птичка. Хочу показать тебе одно место, – зеленые глаза загадочно сияют, пока Матвей говорит, растягивая слова. – Ты же не откажешь мне в крошечной помощи и составишь компанию?

Я прижимаю к груди книгу, которую схватила с полки в буйном желании занять руки, и беспокойно перебираю страницы.

Плотная бумага под подушечками пальцев успокаивает.

Что он о себе думает? После похода в школу Кира Матвей едва ли перекинулся со мной парой слов, а теперь просто врывается в комнату и куда-то зовет.

Я не собираюсь по первому мановению следовать за ним. Никуда не пойду, пока он не сбросит с себя эту загадочную вуаль и не объяснит толком, чего хочет.

В моем ответе Матвей не нуждается. Насмешливо наблюдая, как я хмурю брови и собираюсь с мыслями, он решительно пересекает комнату, отбирает у меня книгу, бросив ее на стол, и утягивает меня к двери.

Почему я не сопротивляюсь и не возмущаюсь? Черт его знает. Обескураженное сознание находит неубедительное оправдание – не стану же я устраивать сцены посреди коридора.

Все же я не зря шаталась по Академии. Основные маршруты отложились в памяти. Мы перебираемся в правое крыло через главный холл и поднимаемся на лифте. Контраст между вечной оживленностью холла и величественным спокойствием учебных коридоров заставляет сомневаться в реальности происходящего. Я словно попадаю в сон.

Мы выходим на одиннадцатом этаже. В коридорах никого – ученики на занятиях. Я едва успеваю переставлять ноги, чтобы не отстать от Матвея. Бордовые ковры смягчают спешные шаги, и мы минуем несколько поворотов, оказываясь перед двойными деревянными дверями.

Матвей тормозит и перед тем, как открыть двери, довольно улыбается:

– Наша библиотека. Уверен, тебе понравится.

Двери распахиваются, пропуская меня. Стены здесь еще выше – библиотека занимает два этажа. Деревянные стеллажи, забитые книгами, тянутся бесконечными рядами, теряясь вдали комнаты. Свет проникает сверху, солнечными лучами падая сквозь стеклянный сводчатый потолок. Я вскидываю голову – второй ярус опоясывает балкончик с каменным невысоким ограждением. Между шкафами расставлена пара десятков бархатных кресел, центральную часть комнаты занимают столы – длинные, для больших компаний, и совсем маленькие, для пары человек.

Я замираю, распахнув рот, и жадно вбираю детали – резные узоры на деревянных панелях, причудливые завитки на подлокотниках кресел и россыпь указателей. Чудесное место. В библиотеке, несмотря на время, сидят несколько учеников, но они полностью погружены в чтение и не обращают на нас никакого внимания.

– Я знал, что ты придешь в восторг, – хмыкает Матвей. – Но рассматривать все будешь потом.

Досадливо вздохнув, я поджимаю губы, но Матвей уже взлетает на второй этаж, и мне приходится подниматься за ним по широким каменным ступенькам.

Возле ограждения из фигурных столбиков расставлены коричневые кресла. Рядом с ними – деревянные тумбы с резными ножками. Торшеры с плотными абажурами дают возможность почитать в любое время. Мы уверенно двигаемся вперед мимо ломящихся полок, сворачиваем несколько раз, и книжные шкафы исчезают.

В узком коридоре стены усеяны одинаковыми дверями. На некоторых вывешены небольшие таблички, но я не успеваю рассмотреть, что там написано. Матвей дергает золотистую ручку и утягивает меня за собой.

Комната оказывается крошечной. В ней даже окон нет. Только небольшой диванчик стоит у бежевой стены, а перед ним – журнальный столик с парой стаканов и графином воды.

Зачем Матвей притащил меня сюда?

Он быстро вытаскивает из сумки карманные часы с мудреными узорами и, перебросив цепочку через шею, извлекает книгу, спешно распахивая ее на середине.

Закончив все приготовления, Матвей обрушивается на диван, закинув ногу на ногу, и приглашающе хлопает ладонью по подушке рядом.

Что бы он ни задумал, хорошо это не кончится, но ноги все равно несут меня к нему.

– Развлечемся немного, птичка? – Матвей резко наклоняется, поигрывая бровями, и растягивает губы в улыбке, а я напряженно выдыхаю. – Не бойся, ничего такого. Просто крошечное книжное путешествие. Давай, дамы вперед. Я сразу за тобой.

Нехорошее предчувствие холодком пробегает вдоль позвоночника. Не стоит этого делать. Не нужно мне в этом участвовать.

Никакие здравые мысли не убеждают. Я впервые чувствую себя настолько безвольной. Словно зачарованная, повожу подбородком и тянусь к книге, чтобы посмотреть обложку:

– А что?..

Матвей легко перехватывает книгу, отодвигая ее от меня, и недовольно цокает:

– Ну уж нет, птичка. Давай сохраним интригу, – он щурится, подхватывая разворот и прикрывая половину страницы. – Только не жадничай. Тебе вполне хватит одного предложения, чтобы нырнуть.

Сомнения еще тлеют на задворках сознания, но от нетерпения чешутся ладони. Я слишком давно не была в книгах. Тем более, я не одна. Что может пойти не так? Никто ведь не говорил, что мне нельзя нырять. Что еще делать, если нельзя покидать Академию?

Быстро взглянув на сияющего Матвея, я выхватываю у него книгу и киваю. Сосредоточившись, неспешно выдыхаю, освобождая сознание от лишних мыслей. Взгляд не успевает даже добраться до ближайшей точки – буквы сливаются и теряют очертания, размываясь.

Все вокруг исчезает, превращаясь в цветастые пятна. Голова словно сжимается, и я жмурюсь, отдаваясь бесконтрольному полету. Глаза открываю, только когда ноги прочно встают на твердую поверхность.

Мягкая прохлада обволакивает кожу. Я растерянно оглядываюсь. Нужно хотя бы примерно понять, где я оказалась. Вокруг сгущается непроглядная темнота, но мне все-таки удается рассмотреть объемные высокие колонны и широкие двери.

Рука невольно дергается к шее, но пальцы скользят по коже, так и не находя привычную цепочку часов. Если бы я знала, что Матвей затащит меня в книгу, то обязательно взяла бы их с собой.

В неизвестной книге, без часов и в полном одиночестве я чувствую себя голой.

– Бал уже начался, птичка. Нужно незаметно смешаться с толпой и не привлекать к себе внимание, – довольный голос Матвея раздается из-за спины, и я резко разворачиваюсь, округлив глаза.

Мало того, что я совершенно не заметила появление Матвея, так он еще и успел переодеться, сменив рубашку и джинсы на черный парадный фрак.

Пока я ошарашенно разглядываю его новый наряд, щурясь в борьбе с темнотой, Матвей подчеркнуто недовольно покачивает головой и растягивает губы в улыбке:

– В таком виде тебе совершенно точно не удастся смешаться с толпой.

Я растерянно моргаю, не придав значения ленивому движению руки Матвея. В каких книгах описаны балы? Да добрая половина русской классики подойдет, и зарубежной ничуть не меньше. Слишком расплывчатая подсказка. Никак не поможет сузить круг.

Холод скользит по рукам, перебираясь на заднюю поверхность шеи, и я запоздало понимаю, что мои волосы собираются на макушке в высокую прическу, а одежда, любезно одолженная Радой, исчезает.

Опустив подбородок, я захлебываюсь волной возмущения. Жгучий стыд побеждает негодование, и я нелепо вскидываю руки в попытке прикрыться.

Появившуюся на мне одежду и платьем-то назвать нельзя – почти прозрачная телесная ткань, на груди и бедрах украшенная тонкой вышивкой с бисером. Лакированные черные туфельки и вычурное черное перо в волосах только добавляют виду развязность.

– Какого черта ты творишь? – возмущенно прошипев, напрочь забываю о том, что наряд появился на мне чудесным образом. Этот любопытный факт волнует меня меньше всего остального.

Тяжелый зеленый взгляд проходится по мне сверху вниз. Щеки вспыхивают, и я облизываю пересохшие губы, а Матвей удовлетворенно кивает, невозмутимо отзываясь:

– Не черта, а Дьявола, – усмехнувшись одному ему понятной шутке, он пожимает плечами и вцепляется в мою руку, вынуждая взять его под локоть. – Мы и так рискуем. Поверь, ты будешь самой одетой дамой на балу. Постарайся не привлекать к себе еще больше внимания.

Вдоль позвоночника пробегают ледяные мурашки. Мне совсем не нравится ответ. Предположения и догадки путаются и рассыпаются, и я не успеваю зацепиться ни за одну – Матвей решительно шагает вперед, утаскивая меня в широкие высокие двери.

Свет ударяет в глаза до острой болезненной рези. Мы попадаем в огромный холл, большую часть которого занимает гигантский камин. Вверх уходит широкая высокая лестница, покрытая ковром, и во всем этом помпезном великолепии я не вижу совершенно никого.

Матвей крепче сжимает мою руку и останавливает так и не слетевший с языка вопрос:

– Ничему не удивляйся и ничего не бойся. Может, тогда никто и не распознает в нас чужаков.

Улыбка у него становится мрачной и жуткой, и я сглатываю царапнувшую глотку сухость. Матвей словно не замечает мое напряжение и уверенно тащит вперед, вынуждая спешно подниматься по широким массивным ступеням.

После лестницы нас ждет пышный бальный зал. Свет, музыка и голоса обрушиваются хаотичным потоком. В глаза тут же бросаются стены красных и белых роз и колонны из желтого сияющего камня. В промежутках между цветами бьют фонтаны. Потоки жидкости пенятся и пузырятся. Запахи масел, танцующих тел и шампанского смешиваются, обволакивая дурманящим облаком.

Больше всего поражают гости. Все слова Матвея обрастают смыслом. На фоне остальных я действительно напоминаю чопорную и излишне скромную ученицу института благородных девиц. В противовес одетым в парадные фраки мужчинам женщины поголовно решили и вовсе отказаться от одежды. Остаются на них только изящные лакированные туфельки и длинные пушистые перья в волосах.

Надо отдать Матвею должное – он обошелся со мной неожиданно бережно.

Растерявшись в шумной толпе, я оборачиваюсь, но Матвея не вижу. Он исчез. Растворился в море гостей. Бросил меня одну среди этих странных людей.

Пара быстрых вдохов и выдохов не успокаивает. Я отчаянно кусаю губы, нервно сжимая пальцы, и позволяю панике залить грудную клетку. Нужно успокоиться. Нужно держать себя в руках. Нужно подумать о чем-то, кроме пропажи Матвея.

Кажется, я знаю, в какую книгу он меня затащил. Никаких точных подтверждений нет, и я озираюсь по сторонам, надеясь их найти.

– Прости, что оставил тебя. Зато я принес шампанское. Только сильно не налегай, – бархатный голос рассылает по телу быструю волну дрожи.

Проигнорировав предупреждение, вырываю из пальцев Матвея бокал, тут же опрокидывая его. Шампанское ударяет в голову моментально, от ярко-кислого привкуса сводит челюсти.

Матвей наблюдает за мной со снисходительной ухмылкой и пользуется секундным замешательством, отнимая пустой бокал:

– Потанцуем?

Огромный оркестр, словно вторя его предложению, ударяет по струнам, погружая зал в хаос нот, сбивающих с ног. Матвей стискивает мои пальцы, потянув на себя. Мое вялое возражение до него словно не долетает:

– Не думаю, что это хорошая идея. Я не умею. Что это? Вальс?

Матвей усмехается, и искорки в его глазах красноречивее любых слов, но он все же отзывается:

– Менуэт, птичка. Не беспокойся, я тебе помогу.

Сложно сказать, что Матвей подразумевает под помощью, но я ее не особо ощущаю. Теряясь в движениях, я неловко топчусь, невпопад поворачиваюсь и прокручиваюсь, а, когда случайно наступаю Матвею на ноги, мстительно улыбаюсь – он сполна заслужил.

Голова кружится от быстрых движений. Музыка стихает и начинается новая. Все сливается в один бесконечный танец, но Матвей не выпускает меня. То ли чудесное шампанское берет верх над рассудком, то ли танцы выветривают все лишние мысли, но сознание стремительно пустеет, избавляя от неловкости и скованности. Я даже смеюсь, когда Матвей наклоняется и что-то шепчет мне на ухо, хотя не могу разобрать ни слова.

Поддержка в виде его рук на моей талии исчезает без предупреждения, и я едва удерживаю равновесие, рискуя рухнуть на блестящий пол прямо посреди бального зала. Матвей подмигивает мне и быстро улыбается, выдыхая на ухо:

– Я отлучусь ненадолго. Не скучай без меня.

Приятный мускусный аромат с нотками апельсина и бергамота все еще кружится возле меня, когда Матвей растворяется в танцующей толпе. С трудом ориентируясь в человеческом море и оркестровых нотах, я двигаюсь к стене, но останавливаюсь возле ближайшей колонны, прислоняясь к ней спиной. Приятная прохлада камня поднимается по лопаткам и расползается к плечам.

Стоит танцам закончиться, как все мысли возвращаются. Где мы? Зачем мы здесь? Что будет дальше?

Я жадно осматриваюсь, выискивая хоть какие-то подтверждения догадок, но взгляд упорно натыкается на раздетых женщин и серьезных мужчин.

Невозможно сосредоточиться. Может, и не нужно мне знать наверняка, где мы оказались. Я бы даже приняла эту мысль, но любопытство настойчиво стучит в висках, подталкивая к поискам. Зачем-то же Матвей притащил меня сюда. Едва ли дело в скуке. Никто ничего не делает просто так.

Сквозь всеобщее хаотичное веселье прорывается невнятный рокот. Я не сразу его улавливаю и настороженно поворачиваю голову. В противоположном конце зала что-то происходит, но я не вижу, что именно.

Шум нарастает. Взволнованные голоса и вскрики сливаются в неразделимый гул, мешая их разобрать. Люди перестают танцевать, вытягивая головы, чтобы найти причину беспорядков.

Тревожное жжение разрастается за грудиной, и я щурюсь в бесплодной попытке разглядеть что-нибудь. Что бы там ни происходило, я не хочу в этом участвовать.

Острое желание развернуться и пойти в противоположную от шума сторону впивается в подкорку, но я делаю ровно наоборот. Пробираясь сквозь толпу людей, я сжимаю и разжимаю пальцы, пока наконец не замечаю Матвея.

У меня нет ни времени, ни возможности удивляться или возмущаться. Реальность схлестывается вокруг меня, утягивая в самую гущу беспорядка.

В руках Матвея мелькает что-то увесистое и круглое. Он не бежит, просто торопливо приближается. Никто за ним не гонится. Кто-то из гостей отходит в сторону, молчаливо пропуская, а вот другие неуверенно тянут руки, то ли пытаясь задержать, то ли просто прикоснуться.

Матвей замечает меня. Он улыбается, поднимая руку с глобусом, и поигрывает бровями. От его выражения лица во рту пересыхает. Сияющий мрачным восторгом взгляд не предвещает ничего хорошего.

Нервный громкий вскрик перекрывает оркестр и вытесняет из зала все остальные звуки:

– Жулик! Ловите вора! Полцарства за вора!

Я холодею. Сердце пропускает удар, предательски замирая. Матвей оборачивается, но не теряет свое мрачное удовлетворение и стремительно бросается в мою сторону. Мне требуется непозволительно много времени, чтобы узнать его преследователей.

Огромный черный кот с позолоченными усами в белом фрачном галстуке на шее несется на задних лапах, вопя, а вместе с ним - высокий, не меньше двух метров, мужчина с треснувшим моноклем и подвитыми напомаженными усами.

Твою мать. Вот и подтверждение всем догадкам. Лучше и не найти.

– Стой, мерзавец! Тебе же хуже будет! – патетично взвывает высокий мужчина, и на его подвижном лице отражается радостный азарт.

Преследователи Матвея словно совершенно не волнуют. Он подмигивает мне, и в этот момент толпа расступается, открывая новую фигуру. Маленький широкоплечий мужчина с огненно-рыжими волосами и торчащим изо рта клыком поднимает руку, распрямляя локоть. Что-то блестит в его пальцах, и по залу разносится звук выстрела.

Плохо дело. Очень плохо.

Я пригибаюсь, закрывая голову руками. Матвей оборачивается, но лишь на мгновение, чтобы оценить обстановку. Испуга на его лице нет, а вот уголки губ растягиваются еще шире:

– Лови, птичка. Я отвлеку их. Встретимся на той стороне, – он вскидывает руки и швыряет мне шар, живо разворачиваясь и меняя направление. Стена над головой Матвея взрывается желтоватой крошкой, щедро осыпая каменной пылью.

Нужно просто отойти. Сделать вид, что я тут ни при чем. Не ввязываться в это.

Я ловлю шар, проклиная потянувшиеся к нему руки. Матвей скрывается в обезумевшей переполошенной толпе, пока я верчу хрустальный глобус.

Шум, крики и беспорядки захватывают бальный зал. Все галдят, толкаются и пытаются принести пользу хозяину вечера. Над гамом обезумевшей толпы возвышаются два голоса, призывающие поймать вора и обещающие щедрую награду от мессира.

Паническая волна ужаса обдает холодом. Я прижимаю к груди глобус, пытаясь то ли спрятать его, то ли сохранить целым в беснующейся толпе. Мысли судорожно мечутся в голове, ища выход, пока по залу не прокатывается жуткий властный рокот:

– Немедленно прекратить цирк! Верните глобус. Ищите девчонку.

Пару минут назад мне было жарко, а сейчас мелкие волоски на руках приподнимаются, и ледяная капля пота стекает по виску. Кто в своем уме захочет привлекать внимание Сатаны?

Времени сокрушаться из-за несправедливости жизни не остается. Где-то неподалеку мелькает черная кошачья шерсть. Над головой раздается оглушающий звон – чаша в фонтане разбивается, щедро поливая меня пенящимся шампанским.

Они меня найдут и догонят. Они меня прикончат. Нужно бежать.

Мне едва удается заставить себя сдвинуться – ноги словно врастают в пол. Понятия не имею, куда я бегу, но оставаться на месте – самый быстрый путь к смерти. Каблуки мешают ускориться, туфли скользят по вычищенному блестящему полу. Перо вываливается из волос, а в груди разливается тяжесть. В легкие будто песка насыпали. Перед глазами вспыхивают пятна, но я все равно вижу позади несущегося за мной кота. Свернуть в следующий зал не удается – оттуда на меня бежит двухметровый мужчина.

Мозг отказывается давать подсказки, смирившись с неизбежной смертью. Мне больше ничего не остается.

Метнувшись к лестнице, я жадно глотаю воздух, пытаясь совладать со сбившимся дыханием. Я уже вижу широкие ступени, и укол надежды обжигает, тут же разбиваясь. Рыжий мужчина стоит посреди лестницы, вытянув руку. Он спускает курок, а я резко разворачиваюсь, чуть не улетев вниз по лестнице.

Если я сейчас умру, то прокляну Матвея с того света.

Острая вспышка боли косой линией перечеркивает щеку под глазом, но я уже вцепляюсь в гладкие каменные перила, перепрыгивая через них, и жмурюсь, отправляясь в бесконтрольный полет. Вопль застревает в глотке.

Освободить сознание. Избавиться от посторонних звуков. Ничего этого нет. Представить крошечную комнатку с диваном и журнальным столиком как можно детальнее.

Бесконтрольное падение не оставляет меня. Воздух бьет по лицу и трепет выбившиеся из прически волосы. Я уже готова смириться с тем, что разобьюсь, когда полет обрывается.

Сердце все еще бешено колотится. Я обрушиваюсь на твердый каркас дивана, а потом женский голос радостно вскрикивает:

– Тея! Слава музам! Мы так испугались!

Я не спешу открывать глаза. По открытым рукам веет прохлада. Музыка и шум погони растворяются, заменяясь недовольным ворчанием, но я не разбираю слова.

Все обошлось. Все действительно в порядке. Я вернулась.

– Ты цела? – мужской встревоженный голос раздается со стороны, а потом тонкие ручки сжимают меня в поразительно крепких объятиях.

В нос проникает яблочный шлейф духов. Рада. Она стискивает меня так сильно, что легкие сжимаются, и облегченно выдыхает, а я все-таки размыкаю веки, с трудом различая окружающую обстановку за белыми локонами, выбившимися из плотной косы.

Рада умещается на самом краю дивана, вцепившись в меня, и покачивает головой. Ее добрый серый взгляд внимательно скользит по мне. Эрик стоит возле стены, скрестив руки на груди. Всеобщее напряжение он не разделяет, но и без того неприятные иголки его взгляда становятся острее, а узкие губы поджаты. Он строго смотрит в одну точку, сощурившись, и я замечаю Берта, который гневно размахивает руками, яростно выплевывая:

– Ты хотя бы понимаешь, чем это чревато? Тебе несказанно повезло, что все обошлось. А что, если бы вы наткнулись на кого-то из Организации? Что, если бы она пострадала? Ты представляешь, какой опасности подверг Тею? Она же новичок…

Поток негодований все никак не заканчивается, но я перестаю воспринимать слова, скосив взгляд.

Матвей спокойно сидит на другом краю дивана, и все обвинения отскакивают от его довольной победоносной ухмылки.

Мнимый контроль над собой дает трещину. Нижняя губа вздрагивает, ноздри раздуваются, и перед глазами расплывается пелена. Вскочив на ноги, я выпутываюсь из рук Рады и гневно шагаю в сторону Матвея, пошатнувшись в неудобных туфлях:

– Ты! – яростно выкинув вперед руку, я тыкаю в Матвея пальцем. – Ты устроил этот бардак и бросил меня там! Одну! Я едва сумела сбежать и вернуться, а ты просто исчез. Как ты мог бросить меня там? Это подло, – обвинения не иссякают, но я замолкаю, ощутив направленные на меня взгляды.

Тишина опускается на комнатку, укрывая ватным облаком. Я никак не могу уловить ее причины. Мысли в голове не удерживаются, и я бросаю попытки что-то понять.

Спокойный голос Эрика раздается из-за спины:

– Первый урок для нашего новичка – не лезь в книги с тем, кому не доверяешь, – в каждом звуке потрескивают насмешливые искорки, и в груди разливается злой жар.

Какой я им новичок? Если я не выслушивала нудные бесконечные лекции в странной Академии, это вовсе не значит, что я хуже. Мне приходилось разбираться во всем самой. Метод проб и ошибок пусть и рискованный, зато дарит куда больше опыта.

Самовлюбленный ученик какой-то Академии не будет разговаривать со мной свысока только из-за того, что прилежно посещает уроки.

Весь мой гнев находит нового адресата. Обернувшись, я поджимаю губы в натянутой вежливой улыбке:

– Спасибо за мудрый совет. Никаких книжных путешествий с тобой.

Матвей хмыкает, замаскировав смешок под ненатуральный кашель, а Берт отводит взгляд, безуспешно пытаясь скрыть улыбку, но я смотрю только на Эрика.

Мимо. Его совершенно не задевают мои слова. Да и с чего бы?

Мохнатые черные брови сочувственно приподнимаются, и Эрик холодно улыбается в ответ. Он наклоняет голову к плечу, окидывая меня долгим насмешливым взглядом, а потом стягивает с себя кожаную куртку и кидает в мою сторону:

– Не благодари.

Я растерянно ловлю куртку, пытаясь осмыслить этот безумный жест щедрости. Пазл складывается в голове медленно и мучительно.

Матвей в своей привычной одежде, но я…

Беззвучно выругавшись, спешно натягиваю на себя чужую куртку, хотя пару секунд назад обещала себе, что швырну ее обратно, прямо в самодовольного Эрика. Теперь и внезапная тишина, и неловкий взгляд Берта обрастают смыслом.

Пока я сражаюсь со слишком широкой курткой, радуясь, что она прикрывает бедра, Матвей довольно усмехается:

– Зря. Тебе очень шло.

Ему не стоило раскрывать рот. Я уже оборачиваюсь к Матвею и собираюсь выпустить в него целый рой колких слов, но он резко поднимается на ноги, распрямляясь. Слишком близко, он оказывается выше и угрожающе нависает, прожигая меня откровенным взглядом:

– Да брось, птичка. Ты ведь не сердишься на самом деле. Признай, тебе понравилось. И было весело. А мелкие неприятности всегда можно подправить, – он неспешно поднимает руку, проводя пальцами по моей щеке.

Я хочу отшатнуться, но замираю. По коже пробегается покалывающее тепло, и щека немеет. На подушечках пальцев Матвея остается пара красных клякс, и я спешно поднимаю ладонь, но ничего не нахожу. Ни единой царапинки.

Нечего мне возразить, и я проглатываю лживое несогласие. Он прав. Было действительно весело. Пожалуй, даже веселее, чем одной. А его понимающий хитрый взгляд, намертво вцепившийся в мое лицо, не оставляет ни шанса.

Мне и не приходится ничего говорить. Матвей одобрительно улыбается и кивает:

– К тому же, все это не так уж и важно. Самое главное – вот, – он наклоняется и вырывает из онемевших пальцев глобус, который я продолжала прижимать к груди, даже напрочь о нем забыв.

Рада охает, спешно поднося ладошку ко рту. Берт перестает хмуриться и завороженно распахивает глаза. Даже Эрик недоверчиво приподнимает бровь и переводит взгляд с меня на глобус и обратно.

Глобус на самом деле чудесный. Освещенный с одной стороны, хрустальный, он кажется живым. А если присмотреться к рельефу, то можно заметить движения.

Благоговейная тишина прерывается Эриком, и из его голоса исчезает насмешка и презрение:

– Серьезно? Ты просто стащила одну из подручных вещичек Сатаны?

Серьезно? Я это сделала?

– Я не хотела, – оправдание выходит нелепым, и я морщу нос, продолжая бубнить. – Я даже не собиралась. Это вышло случайно. Матвей просто кинул его мне, и я…

Из Берта вылетает нервный смешок. Он оборачивается ко мне всем корпусом и шевелит губами, но так ничего и не говорит. Укладывает ладонь на мое плечо, покачивая головой.

Ликование освещает лицо Матвея, растягивая на губах победоносную улыбку. Он явно в восторге от произведенного эффекта. Выдержав театральную паузу, Матвей обводит всех торжествующим взглядом и заключает:

– Птичке не нужны никакие уроки. Мы всего лишь должны помочь ей расправить крылышки.

Никто с ним не спорит.

The Road I'm On

Досада сливалась с торжеством, причудливо переплетаясь так плотно, что не отделить. Берт и не пытался. Он упорно не понимал, как вышло, что появление одной новой девчонки настолько скрасило унылые серые будни. Не на что жаловаться.

Стоило благодарить муз за случайную встречу с Теодорой. Берт хотел помочь ей, но ее маленькое книжное путешествие с Матвеем задевало. Почему вообще она пошла с ним? Почему согласилась? Если ей было скучно и хотелось развеяться, Теодора могла бы найти его, а не подкармливать самолюбие этого зазнавшегося придурка.

Берт не умел зацикливаться на неприятностях. Мысли перескакивали на другие темы. Польза несанкционированной книжной вылазки неоспорима. Матвей был прав, хотя соглашаться с ним получалось, только сцепив зубы.

Сдерживать Теодору и принуждать к посещению занятий неразумно. Ей нужно развитие, а для этого она должна получить магию. Теодора заслуживала этого не меньше, чем все остальные, допущенные до испытаний.

Даже отец согласился, когда они показали ему глобус. Теодоре нужно было только выполнить пару формальных простейших требований – выучить кодекс и освоить необходимый минимум теории, но она словно специально все усложняла.

Серьезно относиться к какому-то кодексу, без которого ты и так прекрасно обходился, наверняка непросто. Берт и сам в свое время бунтовал, отказываясь учить нудные положения, поэтому мысленно поддерживал Теодору и старался заниматься с ней в любую свободную минутку. Слава музам, пока получалось выкроить время.

Теодоре понравилась библиотека. Она ни разу не заикнулась об этом, но ее лицо вытягивалось, и благоговейное выражение сменяло отчужденность, стоило им оказаться в рядах полок и шкафов. Берт не брезговал использовать свои наблюдения.

Они сидели за небольшим круглым столиком уже пару часов. Библиотека пустовала – все ученики на уроках. На столе высилась стопка книг с теорией. Необходимый минимум Берт мог бы рассказать и сам, но Теодора наотрез отказалась тратить его время.

Не совсем разумно, ведь Берт все равно сидел с ней в библиотеке. Терпеливо ожидая вопросов или просьб о помощи, он отгородился книгой, но не прочел ни строчки, наблюдая за Теодорой. Она уже четверть часа слепо пялилась на одну страницу, изображая изучение правил.

– Не напомнишь мне тридцать седьмой пункт кодекса? – не выдержав, уточнил Берт, мысленно готовясь к справедливому негодованию.

Теодора даже голову не подняла. Она неспешно прикрыла глаза и мученически выдохнула:

– Что-то про книгохождение в общественных местах?

Музы милостивые, да что с ней не так? Уж этот пункт можно было запомнить.

Берт медленно повел подбородком и нехотя проговорил заученную несколько лет назад фразу:

– В общественных или любых иных местах, где можно оказаться замеченным, книгохождение запрещено. Я тебе об этом говорил в нашу первую встречу.

Теодора мотнула головой и безразлично пожала плечами:

– Если бы я следовала этому правилу, мы бы никогда не встретились. Кто вообще придумал эту чушь?

Сложно защищать свод правил, когда отрицаешь их всю свою сознательную жизнь. Берт едва сдержался, чтобы согласно не кивнуть, и коротко буркнул:

– Комиссия. Когда Академию только основали. Кстати, когда это было?

Теодора закатила глаза, пряча ореховый взгляд за дрожащими ресницами. Она недовольно повела плечами и сморщила маленький круглый носик, отчего мелкие веснушки на коже двинулись, напоминая ожившую стаю мушек:

– В районе появления первой печатной книги, – нехотя отозвалась Теодора. Берт подавил тяжелый вздох – он уже смирился с несерьезным отношением – и решил прекратить внеплановой опрос, но Теодора быстро вскинула голову и впилась в него цепким взглядом. – Мне показалось, или твой отец меня избегает?

Моментальная смена темы сбила с толку. Берту не хотелось это обсуждать – он попросту не знал, что ответить, да и не особо хотел разбираться. Мысли об отце и его планах волновали в последнюю очередь.

Он неопределенно повел плечами, надеясь соскользнуть с неприятной темы, но Теодора не отступила:

– Он даже не поговорил со мной об этом вашем посвящении. Я узнаю обо всем от вас. При нашем первом разговоре мне показалось, что Академия внимательно следит за магией и не наделяет ей кого попало.

– Ты совсем не кто попало, – моментально парировал Берт, цепляясь за единственную мысль, в которой не сомневался. – Да и, к тому же, тебе, как и остальным, нужно будет пройти несколько испытаний.

Уголки бежевых губ дернулись, складываясь в ухмылку. Теодора наклонила голову к плечу и, сощурившись, недоверчиво протянула:

– Почему он не рассказал мне об этом сам?

Берт подавил желание уткнуться лбом в прохладную столешницу – едва ли это спасет от вопросов Теодоры. Отрывисто выдохнув, он усмехнулся и нарочито недовольно проговорил:

– Знаешь ли, у Верховного книгоходца Академии куча дел, а времени не больше, чем у остальных.

Скомканный невнятный ответ не убеждал и самого Берта, что уж говорить о Теодоре. Идеальный момент, чтобы уличить Берта в скрытности, но Теодора не стала. Она задумчиво закусила губу и, глядя в одну точку за плечом Берта, отстраненно уточнила:

– Моего брата вообще ищут? – из ее голоса разом исчезли все интонации. Слова превратились в сухое потрескивание гальки под ногами.

Берт замялся. Замешкался всего на пару секунд, но корил себя даже за такое промедление.

Вопрос загнал его в тупик. Ответ напрашивался очевидный, но озвучить его так просто не вышло. Конечно, его ищут. А как иначе?

Домыслы Теодоре не помогут. Врать ей не хотелось. Берт ничего не знал о поисках ее брата, но незнание не превращало ложь в правду.

Сколько бы он ни пытался, любое упоминание о брате Теодоры плавно перетекало в другие темы. Из Младшего Совета этим занималась только Агата, но она редко появлялась в компаниях и на все вопросы отвечала общими фразами. Берт пообещал себе глубже погрузиться в эту тему, но сейчас нужно было ответить хоть что-то, и он заявил:

– Тебе не о чем волноваться, Тея. Если отец сказал, что его ищут всеми возможными силами, значит, так и есть.

Хрупкое доверие, протянувшееся между ними немалыми усилиями, натужно зазвенело, рискуя порваться. Берт напряг плечи, приготовившись к колкому холодному ответу или обвинению в неискренности. Теодора смотрела на него долго, и взгляд ее оставался непроницаемым, пока она не качнула головой:

– 871-й год, – быстро бросила она. – Год основания первой Академии книгоходцев.

Теодора тут же уткнулась в кодекс, не позволяя себе даже пару секунд насладиться ошарашенным лицом Берта. Он же продолжил сверлить ее взглядом, задумчиво поглаживая корешок книги. Похоже, Берт ошибся, решив, что Теодора умышленно отлынивает от зубрежки.

***

Нудно. Скучно. Бессмысленно.

Я занимаюсь какой-то ерундой, пока мой брат неизвестно где. Вынуждена зарываться в монотонные списки правил, бестолковые теоретические заметки и неразборчивые академические записи.

Нельзя нырять в книгу в общественных местах. Нельзя раскрывать тайны Академии другим людям. Нельзя использовать магию при непросвещенных. Нельзя говорить персонажам книги, кто ты. Нельзя допускать, чтобы они поняли, что они в книге. Нельзя спать в книгах, пытаясь обмануть время.

Что вообще можно в этом океане запретов? Я как-то прожила без этих правил, и ничего ужасного не произошло. Вселенная не схлопнулась от парочки нарушений, дождь из лягушек не пошел.

Им словно нужно заполнить пустоту в официальной книге Академии, и они записывают в нее все подряд. Кстати, нырять в эту книгу тоже нельзя. Да кто вообще в своем уме захочет нырнуть в сборник правил? Безумие.

Я тоскливо выковыриваю из сырников изюм, пока Берт, Агата, Рада и Матвей обсуждают эссе по правовым основам использования магии. Очередной перечень запретов и ограничений, только в свободной форме. Аж тошно.

В столовой разливается нестройный гул голосов и из маленького металлического приемника плещется незамысловатая попсовая мелодия. Из-за пасмурной погоды включены все светильники, и от яркого желтого света режет глаза. Пахнет творогом и вишневым вареньем, и я все-таки приступаю к завтраку, параллельно вчитываясь в очередной свод правил.

Нельзя в одиночку отправляться в книгу, которую до этого не читал. Зануды.

Я бы не стала портить себе завтрак этой ерундой, но ожесточенное обсуждение ребят звучным укором велит мне уткнуться в книгу. Не могу поддержать их разговор – хоть займусь своим обучением.

Утро обещает быть свободным, и я уже предвкушаю, как проведу его в библиотеке, когда сбоку раздается низкий отрывистый голос:

– Идем. Мне поручили провести с тобой занятие.

Чуть не подавившись сырником, вскидываю голову, находя взглядом говорящего. Эрик отодвигает пустую тарелку и опрокидывает чашку с кофе, раздраженно поправляя выбившийся на бледный лоб одинокий черный завиток.

Вряд ли он обращается ко мне. Да точно не ко мне. Он даже не смотрит в мою сторону.

Матвей моментально отрывается от конспекта Рады и, одарив меня насмешливым взглядом, тяжело вздыхает:

– Сочувствую. Тебе предстоят самые нудные несколько часов в твоей жизни.

Он точно ко мне обращается. Значит, и Эрик тоже. Какого черта? Что еще за занятие? Неужели нельзя было предупредить заранее?

Эрик брезгливо морщится, смерив Матвея неприязненным взглядом, а из меня вылетает жалкий тихий вопрос, который я точно не планировала задавать:

– Почему именно ты?

За столом воцаряется мгновенная тишина. Рада беззвучно подмигивает мне, а Берт хмыкает в кулак, маскируя смешок. Матвей же скрывать ничего не собирается. Хохотнув, он игриво поводит бровями и, округлив глаза, томно отзывается:

– Тебе выпала честь позаниматься с самым талантливым и успешным учеником Академии. Будь благодарна музам за чудесный подарок, птичка.

Мрачный взгляд Эрика душит во мне зачатки смешка. Он пожимает плечами и заявляет:

– Мне это нравится не больше, чем тебе, поверь. Я не напрашивался возиться с отстающими.

Рада возмущенно шикает и хлопает Эрика по плечу, но он уже все сказал. Я откладываю вилку, пока в груди уверенными толчками растет раздражение, и сверлю взглядом черную пружинку на его лбу:

– Я не просила со мной возиться.

Эрик безразлично отклоняет голову и легко парирует:

– Ты – нет, а вот Совет Академии – да. Как думаешь, чье мнение волнует меня больше? – не дожидаясь ответа, он решительно поднимается на ноги и шагает к выходу. – Пойдем. Быстрее начнем - быстрее закончим.

Оттолкнув тарелку с сырниками, я нехотя встаю. Берт бегло касается моего локтя, виновато шепнув:

– Прости, что не могу пойти с тобой. Не сердись на Эрика. Он просто…

– Придурок, – буркнув, киваю Берту и все-таки шагаю к выходу.

Уже ставший привычным маршрут до библиотеки мы преодолеваем в тишине, не перебросившись даже парой слов. На лестнице в правое крыло к Эрику подходит пара смущенных девочек, и он так высокомерно отвечает на их вопросы, что мне хочется закатить глаза. Я этого не делаю и скрещиваю руки на груди. Не стоит он моего недовольства.

Зачем вообще эта обоюдная пытка? Мог бы просто сделать вид, что провел свое бесценное занятие, раз так не хочет тратить время.

Девочки отлипают от Эрика только у дверей библиотеки. Лучше бы они не уходили. Оставаться наедине с мрачным умником совсем не хочется.

При входе в библиотеку становится спокойнее. Темные тона, ворох подушек и избыток деревянных элементов действуют умиротворяюще. За одним из круглых столиков сидит компания учеников, и они тут же здороваются с Эриком, получив в ответ сухой кивок.

Я вдыхаю полной грудью, позволяя размеренной атмосфере унести все недовольство, но Эрик не дает насладиться умиротворяющей обстановкой. Он не останавливается, уверенно шагая к лестнице, и недовольно оборачивается, заметив, что я не следую за ним.

Поторапливающий взгляд толкает меня вперед, и я шагаю за Эриком, поджимая губы. Почему я должна делать это с ним? Ему что, не нужно быть на занятиях?

Задавать ему вопросы бессмысленно. Мы торопливо минуем ряд одинаковых дверей, проходя в последнюю. Комнатка оказывается точно такой же – небольшой. Кроме диванчика и журнального столика здесь стоят несколько шкафов, забитых книгами. Я с интересом начинаю рассматривать корешки, но Эрик встает передо мной, скрещивая руки на груди и перекрывая обзор:

– Слушай внимательно. Два раза повторять не буду, – показное превосходство в голосе режет слух, и я едва сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза. – Мы сейчас отправимся в книгу. Я буду рядом и подстрахую, если что-то пойдет не так, но без особой необходимости вмешиваться не стану. У тебя есть несколько задач. Во-первых, влиться в историю и не вызвать подозрения у персонажей. Во-вторых, ты должна угадать книгу. Ну и дополнительное задание – попытаться почувствовать, когда в реальном мире пройдет пятнадцать минут. Точности я не жду, да и никто не ждет, но развивать ощущение времени нужно учиться.

Это что, тоже какая-то проверка? Я должна беспрекословно подчиниться или все-таки намекнуть, что его задание противоречит кодексу?

Недоверчиво нахмурившись, я фыркаю:

– А как же «не нырять в незнакомые книги»? К черту правила? Придумаем свои?

Моя насмешка разбивается о легкий взмах бровей, и Эрик поясняет:

– Ты должна была прочитать эту книгу. Если нет – я даже не знаю, как ты можешь претендовать на посвящение. Есть список обязательных к прочтению книг. Ты что, еще не добралась до него?

Что за список? Я слышу о нем впервые.

Выжидательный взгляд Эрика и искреннее неверие на его лице не позволяют сказать правду. Он думает, что я не всерьез, пусть так и остается. По ходу разберусь.

– Ладно. Понятно, – повинуясь короткому кивку в сторону дивана, опускаюсь на самый край, внимательно наблюдая, как Эрик выбирает книгу, но подсмотреть название не выходит.

– Начинай, – он протягивает мне книгу, распахнув. – Не жульничай. Я пойму.

Я удивленно приподнимаю брови, уставившись на одинокую строчку – вся остальная часть текста закрыта темным картоном. Куда уж тут жульничать.

Тяжелый вздох не перерастает в недовольное бурчание. Возмущаться нет смысла. Если я скажу, что одной строчки недостаточно для погружения, то обреку себя на очередные насмешки Эрика.

Взгляд фокусируется на буквах, пока те не начинают плыть, сменяясь темнотой, и легкое головокружение не утягивает меня в неизвестность. Я жмурюсь, ощутив под ногами твердую поверхность, и открываю глаза.

Плотная духота обступает, усугубляясь стойким запахом пыли и стоялой воды. Я оборачиваюсь, пытаясь найти источник невыносимой вони, но запах наступает словно со всех сторон.

Эрик появляется через мгновение. Мы оказываемся в небольшом дворике, напоминающем коробку из нависающих со всех сторон давящих стен дома. Маленькие неприветливые окна плотно закрыты и зашторены.

Из узенького темного прохода доносятся шумные голоса, треск и цокот копыт по мощеной улочке, но я перестаю осматриваться, уставившись на Эрика. Он проводит рукой, не говоря ни слова, и кожаная куртка с джинсами исчезают, сменяясь светлой рубашкой, опоясанной ремнем, темными брюками, сапогами и жилетом.

Отличный намек. Мой коротенький сарафан в крупную клетку и водолазка точно привлекут лишнее внимание.

Эрик дергает уголком рта, окинув меня красноречивым взглядом. Наверняка мысленно торжествует, считая, что я не справлюсь без магии и облажаюсь на самом простом.

Да черта с два. Я не идиотка и не в первый раз попадаю в книгу. Кое-чему учишься благодаря опыту.

Цепко оглядевшись, я двигаюсь к крошечному проходу, мысленно молясь, чтобы мне повезло. Вынырнув в следующий безликий дворик, облегченно выдыхаю. Мои молитвы услышаны – натянутая веревка провисает под тяжестью застиранного белья.

Подобравшись поближе, я аккуратно стягиваю сохнущую одежду и, вернувшись к предыдущему дворику, осматриваю улов – ситцевый красный сарафан со складками по подолу и тремя слоями волнистых оборок, такого же цвета кофта с воланами, широкий платок и панталоны. Чудно.

Я неуверенно переступаю с ноги на ногу в надежде, что Эрик отвернется, но он и не планирует. Усмехается краешком рта, заметив сжатые в моей руке панталоны, и скучающе поднимает голову в небо. Чувством такта он не обременен. Ну и плевать.

Игнорируя присутствие Эрика, я быстро переодеваюсь. Обувь мне найти не удалось, так что приходится остаться в своей, но юбка прикрывает несуразные туфельки.

Не сказав Эрику ни слова, я решительно двигаюсь к выходу из подворотни. Чтобы разобраться, где я оказалась, нужно искать гущу событий.

Эрик тенью следует за мной, но держится на приличном расстоянии. Я то и дело озираюсь, чтобы убедиться, что он неподалеку, и каждый раз одергиваю себя. Чушь какая. Будто я без него в книгах никогда не бывала. Не нужен мне присмотр. Да и помощи от вечно недовольного заносчивого умника ждать не стоит.

Передвигаться под таким ворохом ткани, учитывая невыносимую духоту и адскую вонь, тяжело. С первых этажей скученных одинаковых домов разносятся веселые голоса, крики и песни. Я наконец выхожу на широкую мощеную улочку, тут же попадая в толкотню.

Мысли плавятся от жары и жажды свежего воздуха. Я не могу думать ни о чем, кроме острой потребности в глотке кислорода. На грудь словно что-то давит, по виску стекает капелька пота, а от усиливающейся тошноты начинает кружиться голова. Разноцветные юбки, мужские костюмы, шляпки и платки мелькают перед глазами, мешая сориентироваться, и я бестолково верчусь, потерявшись в толпе людей, пока укол интуиции не заставляет вскинуть подбородок и развернуться.

Взгляд безошибочно отыскивает в толпе худощавую высокую фигуру в лохмотьях – широкое мешковатое пальто, словно бумажное, грязные сапоги и нелепая выцветшая шляпа, усеянная дырами. Дыхание сбивается, и меня толкает вперед, прямо через толпу людей.

Молодой человек поднимает голову, заметив меня. Темные глаза можно было бы назвать чарующими, если бы не болезненный жуткий блеск. Темно-русые волосы, торчащие из-под шляпы, пугающе контрастируют с нездорово бледной кожей. И без того тонкие черты лица заостряются, когда молодой человек понимает, что я иду к нему. Он быстро разворачивается и пытается слиться с толпой.

Раскольников. Это точно он. Ни с кем не спутаешь.

Что это на него нашло? Почему он так шарахнулся от меня?

– Простите, сударыня, – на моем плече каменной хваткой сжимаются пальцы.

Я по инерции продолжаю путь, но ноги путаются в юбке, и я нелепо торможу. Сердце напряженно сжимается. Мышцы каменеют.

Натянув на лицо вежливую скромную улыбку, я оборачиваюсь, потупив взгляд, и рассматриваю внезапного собеседника.

Двое мужчин в форме прорезают плывущую толпу, как ледокол – прохожие старательно обтекают их. Темно-зеленые мундиры и шаровары с фуражками зарождают во мне смутную тревогу, висящие на поясе сабли только укрепляют опасения.

Раскольников испугался не меня. Это полиция? Что я успела натворить?

Уставившись под ноги, я неловко изображаю скомканный поклон. Как положено вести себя в таких ситуациях? Что нужно говорить?

– Добрый день, господа, – не поднимая голову, нервно кусаю губы, судорожно соображая. Да что им нужно?

Мужские пальцы разжимаются, выпуская плечо, но облегченный выдох прерывается коротким требованием:

– Покажите Ваши документы, сударыня.

Какие, к черту, документы? У меня с собой вообще ничего нет, хотя едва ли их устроил бы мой настоящий паспорт.

Я молчу, не шевелясь, и мысленно прокручиваю в голове варианты. Броситься в толпу и бежать? Соврать что-нибудь? Натужно сглотнув, я прикрываю глаза. Вот так глупо провалиться из-за какой-то идиотской случайности. Уму непостижимо.

– Добрый день, господин городовой. У Вас какие-то проблемы с моей сестрой? Она недавно приехала в город, плохо понимает, что к чему, – голос Эрика обдает меня волной облегчения.

Никогда бы не поверила, что его появление способно вызвать радость. Я даже готова славить муз, как это делают все студенты Академии.

Плечо Эрика упирается в мое, и он оттесняет меня в сторону, загораживая собой. Руки у него напряжены, но на бледном лице нет и намека на эмоции.

– Вот как? – городовой с рыжими вьющимися волосами понимающе кивает, и пушистые усы над верхней губой шевелятся. – Нам бы хотелось увидеть документы Вашей сестры.

Очень настойчивые для персонажей книги. Со мной никогда не случалось ничего подобного.

– Пожалуйста, – Эрик спокойно отодвигает край пальто и протягивает городовым бумагу.

Она же совершенно пустая. Что он делает?

Маслянистые темные глаза городового с усиками двигаются, словно он действительно что-то читает, а я запрещаю себе удивляться. Эрику лучше знать, что делать. Он бы не вмешался, если бы ситуация позволяла бездействовать.

Городовой отрывается от чтения и, едва заметно усмехнувшись, маскирует смешок за вежливым покашливанием:

– Боюсь, Вашей сестре придется пройти с нами.

Не может же это все происходить из-за того, что я стащила у кого-то одежду. Хозяйка сама наверняка еще не обнаружила пропажу.

Эрик невозмутимо убирает пустую бумагу, а потом резко толкает меня в сторону:

– Я так не думаю, господа.

Мужчины переглядываются не дольше мгновения и резко поднимают руки. Безжалостное солнце бликует на лакированной загнутой ручке и блестящем корпусе.

Пистолет. Они ведь не собираются стрелять?

Пока я судорожно отвергаю происходящее, Эрик вскидывает ладонь, выбивая у одного из городовых оружие. До слуха долетает яростное ругательство, совсем не соответствующее духу времени. Прохожие оборачиваются, кто-то кричит, и толпа превращается в обезумевший поток хаоса.

Нас это спасает. Эрик хватает меня за руку, увлекая за собой, и бросается в толпу прохожих. Я не вижу, куда мы бежим и что происходит. Перед глазами пляшут цветастые юбки, яркие шляпки и строгие костюмы.

Уши закладывает от бега, шума и криков. Мы сворачиваем за высокий каменный дом, и Эрик толкает меня, заставляя врезаться спиной в стену. Я опускаюсь на корточки, переводя дыхание, и сглатываю, заметив, как Эрик перезаряжает пистолет, выглядывая из-за угла.

Он всегда разгуливает с оружием? Зачем он пронес его с собой?

Пригнувшись, Эрик опускается на корточки до моего уровня и поворачивается, сверля меня мрачным взглядом. Почему он молчит? Чего ждет? Вопросов в голове вертится целая прорва.

Что это было? Кто эти люди? Что будем делать?

Я неуверенно приподнимаю брови и сбивчиво выдыхаю:

– Кажется, четверть часа вышла.

Эрик замирает, захлопнув рот, и, недоверчиво поглядывая на меня, вытаскивает серебристые карманные часы. Узорчатая крышечка с вкраплениями темных камней открывается, и широкие черные брови приподнимаются.

Похвалы от Эрика я и не жду, но он даже ничего не говорит. Только неопределенно хмыкает, захлопывая часы, словно этот жест должен все объяснить.

Наши неоднозначные переглядки обрываются оглушающим звуком выстрела. Каменная крошка и пыль брызгают с угла здания. Я втягиваю голову в плечи, судорожно глотнув воздух, а Эрик вжимается в стену, мгновенно теряя все эмоции.

Он быстро выглядывает из-за угла, тут же распрямляясь, и бесцеремонно дергает меня за руку. Никаких объяснений. Ни слова, чтобы прояснить хоть что-то.

Мы несемся вдоль стены, сворачивая в узкий переулок, и выныриваем на широкую людную дорогу. Ноги путаются в длинной юбке, но Эрик упорно тащит меня сквозь толпу людей, цепко осматриваясь.

Прятаться среди прохожих вряд ли выйдет, но Эрик и не пытается. Перед глазами вырастает потрепанная дверь с грязными стеклянными вставками. Эрик вталкивает меня в нее, не потрудившись открыть.

Вонь в помещении усиливается до рези в глазах. Скученные столики, разношерстные посетители – компания мужчин в военной форме, несколько парней в лохмотьях и даже одинокая дама в ситцевом платье с пышными рюшами. Всех их объединяют стаканы на столах, запах спирта и пота и поволока на глазах. Смесь голосов сливается в неразличимую какофонию. Компания в самом углу вразнобой завывает песню.

Наше появление никого не интересует. Разве что мужчина с неопрятной бородой в фартуке поднимает голову, окидывая нас отсутствующим взглядом, но в конечном счете и ему становится плевать.

Эрик захлопывает дверь, бегло осматривая помещение, и уверенно пробирается сквозь столы, таща меня за собой. Выбрав самый темный неосвещенный угол, он толкает меня на шаткий деревянный стул и рявкает:

– Уходи. Сейчас, – щелчок перезарядки ставит точку, душа во мне желание поспорить.

Я напряженно оглядываюсь. За грязным окном, прикрытым пыльной шторкой в пятнах, мельтешат тени. Смежив веки, я выравниваю дыхание и в деталях вспоминаю комнату в библиотеке, но мысли судорожно мечутся в голове, постоянно возвращаясь к пистолету в руке.

Не могу я так.

– А как же ты? – неуверенно уточняю, уставившись на напряженного Эрика.

Он оборачивается, яростно сверкнув глазами:

– Ты еще здесь? – гневные нотки в голосе вынуждают меня сжаться, но оправдаться я не успеваю.

Входные двери шумно распахиваются, впуская двух городовых. Посетители испуганно притихают, но звуки выстрелов срывают немое оцепенение. Все вскакивают со своих мест, вереща и толкаясь. Эрик дергается ко мне, не опуская руку с пистолетом, и стягивает меня под стол, рыкнув:

– Уходи. Живо.

Сердце ухает в желудок, и я скатываюсь на липкий деревянный пол в грязных разводах. Ни о какой сосредоточенности и речи идти не может, но я упорно жмурюсь, растеряв все желание спорить.

В ушах еще звучат выстрелы, когда все вокруг затягивает в цветастый водоворот и я обрушиваюсь на мягкий диван. Не веря в чудо, осторожно открываю глаза, смутно различая обстановку библиотеки, и облегченно выдыхаю.

Непосредственная опасность миновала, и прилив энергии, нагнанный адреналином, сменяется мгновенной усталостью. Я обрушиваюсь на подушки на спинке дивана и жмурюсь, прижимая дрожащие ладони к лицу.

Какого черта это было? Нет, я не впервые в книге и всякое случалось, но никто из персонажей не нападал на меня посреди улицы просто так. Да и не слишком-то эти ребята походили на книжную массовку.

Где Эрик?

Хлопнув себя по лбу, вскакиваю с дивана, потянувшись за книгой, но замираю. Чем она поможет? Лучше ничего не трогать.

Почему он все еще не вернулся? Что мне делать? Сидеть и ждать? Если ему нужна помощь? Если что-то случилось? Я должна сказать кому-то. Берт. Точно. Нужно найти Берта.

Пытаясь избавиться от навязчивых тревожных мыслей, я дергаюсь к двери, но не дохожу до нее. Шум сзади вынуждает остановиться.

Эрик появляется на диване, прижимая ладонь к плечу. Рубашка в этом месте липнет к коже, а на пальцах проглядывают алые разводы. Волна паники придавливает меня к месту, но просто стоять и смотреть, как Эрик истекает кровью, я не могу.

Я дергаюсь к нему, стараясь унять колотящийся в висках испуг, но застываю, не сделав и пары шагов.

Эрик вскидывает руку, и книга на столе вспыхивает. Яркий неестественный огонь пожирает страницы за мгновение, обдавая жаром. Я невольно отшатываюсь, недоуменно уставившись на горстку пепла.

Чудовищно. Это же просто варварство. Кто в своем уме станет жечь книги?

Ладонь Эрика двигается вдоль плеча. Кровь останавливается. Остаются только заляпанные пальцы и влажное пятно на рубашке.

Тишина нарушается сбивчивым дыханием Эрика, хотя он пытается выровнять его. Усталость отражается на бледном лице серой тенью, а на лбу выступает испарина. Я не знаю, что лучше сделать, поэтому комкаю юбку, перебирая ткань в пальцах, и, потупив взгляд, бормочу:

– «Преступление и наказание». Только с какими-то странными городовыми, которые даже ни разу не упоминались.

Почему он снова молчит? Я что-то сделала не так, и теперь он решил вовсе отрицать мое существование?

Так не пойдет. Скрестив руки на груди, я задираю подбородок, но тут же теряюсь. Неожиданное открытие захлопывает мой рот, не позволяя возмущениям вырваться. Эрик молчит, потому что упорно поджимает губы, силясь скрыть улыбку.

– Похоже, ты не так уж и безнадежна.

Отлично. Мне должно быть лестно, что сам гений Академии дал моим действиям такую высокую оценку? Мог бы вести себя менее заносчиво и снисходительно. Может, тогда при одном его появлении настроение бы не исчезало за секунду.

Хотя какое ему дело, что происходит с моим настроением? Едва ли его волнуют такие мелочи.

Я молчу, упрямо сверля взглядом стену за его плечом, пока тишина не становится совсем невыносимой. Так и будем игнорировать друг друга бесконечно?

– И что это было? – мотнув головой, я все-таки смотрю на Эрика.

С воинственными нотками явно перебор. Эрик не виноват в том, что случилось, но вообще-то он мог бы и не дожидаться очевидных вопросов.

Тяжелый вздох сопровождается неопределенным покачиванием головы. Эрик вытягивает губы в трубочку и поясняет:

– Отличный урок для тебя. Предположу, что такие тонкости ты еще не успела изучить, – назидательное высокомерие пропитывает каждое слово, и я медленно выдыхаю, запрещая себе огрызаться. – Иногда книгоходцы могут встретиться в одной истории, даже если физически использовали разные книги. Выходит не всегда – нужно подгадать слишком много деталей, - но такое случается. Похоже, кто-то очень хочет до тебя добраться.

Информация сваливается на меня неподъемным пластом, заставляя застыть и переваривать услышанное. Хотела разобраться – пожалуйста. Не все ответы будут приятными.

Кто эти люди и что им нужно? Может, стоило хотя бы выслушать их? Было не очень-то похоже, что они настроены на разговор. Может, они знают что-то о Кире? Хоть кто-то ведь должен?

Тревога сжимается на висках плотным кольцом, и я опускаюсь на диван, вынуждая Эрика подвинуться. Пальцы сжимаются на переносице, нервно потирая кожу. Облизнув пересохшие губы, я поворачиваюсь к Эрику и озвучиваю вопрос, внезапно возникший в голове:

– Как они узнали, в какой именно книге мы будем?

Не могли же они ткнуть пальцем в небо и угадать.

Эрик одобрительно кивает, наградив меня коротким хвалебным взглядом:

– Отличный вопрос, – сбросив налет самодовольства, он пожимает плечами и признается. – Понятия не имею. Я никому не говорил, какую выберу.

Ответ не обнадеживает. Совсем. Вдоль позвоночника пробегает тревожная волна мурашек.

Пружины дивана поскрипывают, когда Эрик поднимается и, отряхнув рубашку, делает шаг к двери.

– В любом случае, хорошего в этом мало. Я сообщу Главе о том, что произошло. Может, он поторопит твое посвящение. Очевидно, тебе все равно не хватит навыков защищаться самостоятельно, но так ты хоть не будешь бесполезной.

Он просто не мог обойтись без гадостей в конце. Самовлюбленный хам.

Запоздалая грубость в ответ так и не слетает с языка - Эрика в комнате уже нет. Мне остается только раздраженно сжимать и разжимать кулаки, мысленно посылая Эрика по всем возможным направлениям.

***

– Мы можем прогуляться? – я шепчу, чтобы услышал только Берт, но все затихают словно специально и понимающе переглядываются.

Матвей закатывает глаза, криво усмехнувшись, а Рада опускает руку на его плечо.

В гостиной полно людей. Все разбиты на небольшие компании и занимаются своими делами. В другом конце комнаты играют в шахматы, собрав вокруг себя целую толпу зрителей, а большая компания разместилась в пушистых креслах, стоящих кругом, и переговаривается, понизив голос. Мы же сидим на темно-коричневом диванчике рядом с деревянным журнальным столиком, и запах горячего шоколада укутывает уютом.

Я готова провалиться сквозь землю из-за непроницаемых взглядов Агаты и Эрика, но Берт быстро приходит на помощь.

Он с готовностью поднимается и кивает, улыбаясь. Я спешно шагаю за ним, чтобы поскорее избавиться от взглядов ребят.

У самого выхода Берт подает мне пальто, и мы выбираемся в коридоры, бесшумно ступая по мягкому ковру. К вечеру все разбредаются – в коридорах никого не встретить. Мы добираемся до холла, обычно заполненного учениками, но сейчас пустого. Среди нескольких одинаковых дверей одна явно выделяется – массивная и высокая, с двумя тяжелыми створками. Мы проходим в нее и оказываемся на заднем дворе, за которым раскинулся сад.

Только начинающие зеленеть ветви тянутся из метровых каменных оград, которые создают причудливый лабиринт, расходясь от основной мощеной дорожки, и делят сад на укромные отсеки. Кусты сирени и гортензий колышут голыми ветвями, местами обрастая молодыми листиками. Огороженные клумбы еще не усеяны цветами. Небольшие каменные фонтаны пока не работают, но уже совсем скоро заполнятся шумными брызгами.

Каблучки ботинок цокают по мощеной широкой дорожке, пока Берт ведет меня по аллее с аккуратно постриженными липами.

Небо над головой нежно-розовое, завораживающее, и в воздухе пахнет набухающими почками, прошлогодней листвой и прелой землей.

Я бы бродила здесь часами, но позвала Берта совсем не за этим.

Остановившись возле скамьи с литой спинкой, аккуратно опускаюсь на самый край, царапнув рукава пальто. Несмотря на то, что Раде удалось вернуть мне доступ к семейным счетам и я смогла обзавестись своей одеждой, избавляться от пальто я не спешу. Это чуть ли не единственная вещь, оставшаяся от моей прежней жизни.

Берт опускается рядом и молчаливо закуривает, вглядываясь в бесконечный липовый коридор. Я подбираю слова, выискивая правильные формулировки, но только теряюсь в тишине, когда Берт все-таки спрашивает:

– Переживаешь из-за завтрашнего испытания?

Он все-таки начал разговор первым, и я воодушевленно отзываюсь, не успев осмыслить ответ:

– Нет. Да. То есть, наверное…

Честно говоря, я и сама не знаю. Волнение иногда проскальзывает, назойливой иголочкой покалывая в области затылка, но панического ужаса, неотступно преследующего меня во время всех экзаменов, и в помине нет. Я не напрашивалась на все эти испытания. А, может, после всего случившегося какая-то академическая проверка и не воспринимается всерьез.

Понимающая улыбка трогает губы Берта, смягчая правильные черты лица, и он ободряюще касается моего плеча:

– Тебе не о чем волноваться, Тея. Все понимают, что ты готовилась в сжатые сроки, а их сдвинули еще сильнее, – задумчиво выпустив серый дымок, он хмыкает. – У тебя все получится. В тебе настоящий дар.

Последние слова Берта вспышкой проходятся по сознанию, и я сжимаюсь. Мне совсем не нравятся эти туманные заявления о моих способностях. Ничего не появляется просто так, а никто так и не объяснил, откуда во мне это взялось.

Покусывая нижнюю губу, я неуверенно поглядываю на Берта, не решаясь заговорить.

– Можно задать вопрос? – наконец выдавливаю я, тут же пряча подбородок в ворот пальто.

В глазах Берта всего на мгновение, но все же проскальзывает настороженность. Его можно понять. Все мои вопросы были связаны с пропажей брата, и, судя по всему, ответы Берту неизвестны, хотя он всегда старался мне помочь.

Берт все-таки кивает, и я выпаливаю на одном дыхании, боясь передумать:

– Ты говорил кому-нибудь про мои часы?

Черные брови хмурятся, и задумчивая складочка прорезает широкий лоб.

– Что? – переспрашивает Берт, вглядываясь в мое лицо. – Музы, точно, твой компас. Я совсем забыл, что он у тебя есть. Вылетело из головы.

Вот же идиотка. Не стоило поднимать эту тему. Никто бы ни о чем и не узнал.

– А что такое? – Берт затягивается, проследив за поднимающимся в воздух дымом, и с интересом склоняет голову к плечу. – Тебе все равно должны выдать новый. В нем будет заключена твоя магия.

Я прикрываю глаза, подвигав губами. Стоило хотя бы примерно продумать просьбу, а не пускать все на самотек.

От нервозного желания погладить книжный срез покалывает пальцы, но книги у меня с собой нет. Приходится довольствоваться сомнительной альтернативой, и я натягиваю на кисти рукава пальто, теребя края. Мягкая шерсть отдается на подушечках успокоительным теплом.

– Ну… Я… Знаешь… В общем, – раздраженно поджав губы, я вскидываю голову и выпаливаю. – Ты мог бы никому не говорить, что у меня есть часы? Не хочу, чтобы начали возникать вопросы о том, откуда они взялись. Я сама до конца не понимаю и пока не разобралась.

Аргументы кажутся просто нелепыми, и я бездумно покусываю нижнюю губу, украдкой поглядывая на Берта. К черту панику и переживания. Берт – отличный парень. Он мне не откажет хотя бы в пику Эрику. Тот бы уже докладывал все отцу.

Сохраняя на лице мрачную сосредоточенность, Берт тяжело вздыхает и вскидывает брови, наклоняя подбородок:

– Ты понимаешь, о чем просишь, Тея? Нарушить добрую часть инструкций, чтобы сохранить твою тайну, которую ты скрываешь даже от меня?

Я сконфуженно морщусь. Такое и близких друзей просить не всегда уместно, а мы с Бертом едва знакомы. Нельзя так беспардонно пользоваться чужой добротой.

Оборвавшаяся надежда затухает. Я уже готовлюсь извиняться, когда Берт щелчком пальца отбрасывает окурок и растягивает губы в хитрой улыбке, заговорщицки блеснув глазами:

– Да без проблем. Расскажешь, в чем дело, когда будешь готова.

Облегчение стремительно затапливает сознание, и я не могу сдержать улыбку. Теплую, радостную, по-детски восторженную. С Бертом иначе и не бывает.

Anything but Ordinary

Утро выдалось хмурым. По окнам барабанит дождь, усыпляя и сливаясь в нервную мелодию. Серые тучи нависают так низко, что от одного взгляда за окно хочется завалиться в постель, утонуть в ворохе подушек и позволить погоде определить направление наступившего дня.

Не то чтобы я безумно люблю солнце и тепло, но способность концентрироваться в такую погоду ухудшается до критического уровня. Учитывая, что я не могу сосредоточиться в последнее время при всем желании, стечение обстоятельств вполне можно назвать скверным.

Кто-то нервно щелкает ручкой. Чьи-то ноготки напряженно стучат по парте с узором деревянного среза. Парень за мной дышит так часто и неровно, что я всерьез начинаю беспокоиться за его здоровье.

В просторном классе с широкими окнами всего двенадцать учеников, не считая меня. Они молчат, боясь даже перешептываться, но им и без слов удается создать жуткую атмосферу тревоги и обреченности. Они так переживают, словно прямо здесь и сейчас решается их судьба.

За партой сбоку, в метре от меня, девочка с сиреневым высоким хвостиком исписывает уже второй лист. Быстрый скрип стержня по бумаге действует на нервы не меньше, чем тяжелые вздохи и методичное тиканье часов над доской.

Все собравшиеся младше меня как минимум на пару лет, и поначалу они то и дело бросали на меня любопытные, а иногда и откровенно насмешливые взгляды, но сейчас слишком поглощены письменной частью испытания.

Мне бы последовать их примеру, но голова занята другим.

На испытание меня провожали всей толпой и ободряли так активно, словно посылали на подвиг. Даже Эрик пришел, хоть и не проронил ни слова. Зато Рада говорила столько, что все ее наставления и напоминания слились в неразделимое щебетание и перегрузили мозг, окончательно лишив меня возможности сконцентрироваться. Под конец она порывисто обняла меня, хлестнув по лицу белыми локонами, и чуть не задушила. Берт спас меня, похлопав по плечу и ободряюще улыбаясь, и шепнул, что я знаю достаточно, чтобы с легкостью все сдать. Скользкая формулировка вселила уверенность, что я непременно провалюсь. Матвей только усмехнулся и подмигнул, но потом все же шепнул, что я вполне могу сдать пустой лист и все равно пройду.

Я бы многое отдала, чтобы перенять его абсолютное спокойствие.

К черту эти мысли. Нужно взять себя в руки и сосредоточиться.

– Прошло полчаса, – сухо объявляет строгий женский голос. Я вздрагиваю и нервно вцепляюсь взглядом в часы, но вместо них вижу перед собой узкое вытянутое лицо. – Не спите, милочка. Время идет.

У госпожи Брик пышные черные волосы. Собранные в высокий плотный пучок на макушке, они напоминают угрожающе накренившуюся пирамиду, когда она наклоняется над партой, всматриваясь в работу.

Я запоздало пытаюсь прикрыть бумаги руками, стыдливо уставившись в пол, но госпожа Брик и так видела достаточно. Она осуждающе прищелкивает языком и сжимает темно-красные губы в линию, распрямляясь.

Как я умудрилась ее не заметить? Госпожа Брик, приставленная для надзора за ходом испытания, словно не ходит между парт, а летает по проходам, чтобы не выдавать свое приближение.

Опять я отвлекаюсь.

Мысленно выругавшись, я все-таки заставляю себя опустить взгляд и встретиться лицом к лицу с неизбежным. В ответ на меня укоризненно смотрит пустой лист. Только в правом верхнем углу подписана фамилия и имя.

Размяв пальцы и удобнее перехватив ручку, я стряхиваю с себя ленивое опустошение, смешавшееся со всеобщим волнением в причудливом ступоре. Следовать совету Матвея и сдавать пустой лист не стоит. Я наверняка знаю хоть что-то, хотя при первом ознакомительном взгляде на вопросы панический голосок в голове вопил, что я беспросветная дура.

«Кто стал первым Верховным книгоходцем Академии?»

Я читала об этом. Может, и не читала, но точно слышала. Берт, как заведенный, твердил мне одно и то же, утверждая, что этого человека чтят едва ли не как покровителя всех книгоходцев. Как же там было? Арон? Аберфорт? Нет, это определенно из другой пьесы.

«Августин», – неуверенно вывожу имя, и быстрая вспышка неуместной радости приподнимает уголки губ. Уже другое дело – не совсем пустой лист. Если начать и в самом деле сложнее всего, то дальше пойдет быстрее.

Мне действительно начинает так казаться, когда взгляд натыкается на вопрос о годе основания первой Академии. Я воодушевленно вывожу тут же всплывшее в памяти число, мысленно благодаря Берта за настойчивость, а потом недоверчиво щурюсь, читая следующее задание.

«Перечислите основные виды утечек». Удача перестала мне благоволить, но этого следовало ожидать. Я помню только, что книжные утечки могут быть живыми существами, артефактами и всплесками энергии и различаются по масштабу ущерба и уровню опасности. Надеюсь, этого достаточно.

Вопросы о действиях при повреждении книжного компаса и подозрительном нарушении сюжета по сути требуют одного и того же ответа, хотя я плохо представляю, что кроется за формулировкой «подозрительные нарушения сюжета». Все сводится к немедленному прекращению книгохождения, составлению подробного отчета и уведомлению отделов технического оснащения и сюжетных поворотов соответственно. Примерно то же нужно написать в ответе про найденные артефакты, только там главную роль играет отдел надзора за артефактами. Я и предположить не могла, что Академия – не просто роскошное учебное заведение, а целая структурированная организация с отделами на все случаи жизни.

Просьба описать основы работы книжного компаса вгоняет в тоску. Рада так воодушевленно объясняла эту тему, что я невольно залюбовалась сияющей увлеченностью в ее глазах и напрочь утратила суть. Нужно было пользоваться каждой возможностью и впитывать всю полезную информацию, а теперь приходится ограничиться коротким упоминанием о том, что книжный компас показывает время реального мира и, кроме того, рунные знаки и инкрустированные камни становятся для хозяина источником магии.

Задумчиво просмотрев порядочно пополнившийся ответами листок, я отвечаю, что максимальное время, рекомендованное для присутствия в книге без серьезных последствий, составляет одиннадцать часов и тридцать две минуты, и переворачиваю тест, уставившись на два последних вопроса.

«В чем, на Ваш взгляд, заключается основная задача и цель сотрудников Академии?» и «Какой путь в дальнейшем Вы видите для себя?». Судя по отведенному месту, от меня ждут подробное эссе, но едва ли я смогу дать точный ответ. Благо, школьное образование успешно научило писать всякую глубокомысленную чушь по вопросам, о которых я не имею ни малейшего понятия.

– Время, – строго сообщает госпожа Брик, когда я заканчиваю отвечать на первый из двух последних вопросов. – Сдавайте работы.

Пустые строки под вопросом про дальнейший путь смотрят на меня немым укором, но время выходит.

Мой тест опускается на стопку одним из последних. Остается только серьезная девочка с двумя тугими длинными косичками. Она сосредоточенно водит ручкой по листу, словно призыв сдать работы звучал не для нее. Я тяжело вздыхаю – она исписывает уже четвертый лист. Такому приливу вдохновения можно разве что позавидовать. Если она действительно так детально представляет свое будущее, то поводы увеличиваются в десятки.

Прищуренный взгляд госпожи Брик провожает меня до самых дверей и оставляет только потому, что видеть сквозь стены она не может. Я выхожу в коридор, словно наконец выныриваю из-под толщи воды. Давящая обстановка остается по ту сторону двери, и я вдыхаю полной грудью, подавляя желание уткнуться лбом в прохладные деревянные панели.

Сейчас бы вернуться в спальню и перестать прогонять в памяти вопросы теста, запоздало вспоминая, что можно дополнить. Почему неразумная память не смогла вытащить эти знания на поверхность, когда они были нужны?

Уходить никуда нельзя – закончилась только первая половина испытания, – и я растерянно вытягиваю шею, глядя по сторонам. Рада, напоминающая яркую пеструю картинку со своей белой косой, лиловыми губами и пышным коротким платьем, бросается в глаза первой. Ее окружают трое учеников – две удивительно похожие девочки и вытянутый мальчик с хитрым карим взглядом. Они наперебой рассказывают о своих ответах и заваливают Раду дополнительными вопросами, а она покровительственно улыбается и одобрительно кивает, изредка вставляя пояснения.

Берт тоже слишком занят, чтобы заметить меня. Он задумчиво хмурится, слушая нервно сжимающего рукава водолазки мальчика, а еще двое учеников ждут своей очереди. Даже Матвей оказывается в ловушке учеников. Он снисходительно кивает двум девочкам, пока они смущенно делятся с ним новостями, то улыбаясь, то пряча восторженные взгляды.

Так даже лучше. Не придется никому ничего рассказывать, и шансы опозориться в глазах ребят стремительно падают. Конечно, они заняты со своими учениками. Не меня же им тут караулить, в конце концов.

Бросив неуверенный взгляд на сосредоточенного Берта, я делаю шаг в случайном направлении, надеясь скрыться от чужих глаз, но меня останавливает скучающий безразличный голос:

– Далеко собралась? – я совсем не заметила Эрика и, запнувшись о ковер, неловко разворачиваюсь, а он продолжает. – Невежливо сбегать. Они все тебя ждали.

Вот уж кому не стоит заикаться о вежливости. Удивительно, что ему вообще знакомо это слово.

Проглотив ответную грубость, я скрещиваю руки на груди и красноречиво киваю в сторону ребят с их учениками:

– Разве? Считаешь меня совсем идиоткой?

Эрик тяжело вздыхает и, насмешливо двинув бровями, отзывается:

– Гением я бы тебя точно не назвал, но зачем же впадать в крайности?

Обмен любезностями не входил в мои планы. Мысли все еще заняты подсчетом ошибок, и я выпаливаю, переводя тему:

– Что ты тут забыл? Где твои ученики?

– А он у нас особенный. Допускает до испытаний только лучших и безукоризненных. Серьезный строгий учитель. Зануда, – Матвей появляется рядом, а две его ученицы остаются поодаль, дергая друг друга за рукава и перешептываясь. Они все еще бросают на своего наставника смущенные взгляды, когда он упирается локтем в стену и наклоняется ко мне, заговорщицки добавляя. – Да и давай начистоту, птичка. Ты бы побежала после испытания к такому учителю делиться переживаниями и сомнениями?

Маловероятно. Я бы вообще не стала с ним связываться без особой необходимости.

– Я хотя бы не перехожу профессиональную черту в отношениях со своими учениками, – вскользь заявляет Эрик, смерив Матвея колким взглядом, но тот только морщится, проигнорировав выпад.

Я непонимающе перевожу взгляд с одного на другого. Разобраться в глубинных причинах их неприязни и при большом желании не так просто, а сейчас мои мысли все еще заняты вопросами теста.

Показательно отвернувшись от Эрика, Матвей наклоняет голову и, окатив меня улыбкой, уточняет:

– Как прошло, птичка? Сдала им пустой лист? Готова доказать несостоятельность самой продуманной учебной системы?

Как можно умудриться разочаровать одновременно и того, кто ждет от тебя нулевых результатов, и того, кто верит в твои силы?

Я неопределенно повожу плечами, но от необходимости отвечать меня спасает радостный окрик Берта:

– Тея! Вот ты где! Решила со стенами слиться? – он вырастает передо мной, втиснувшись перед Эриком, а сияющая Рада отрезает от меня Матвея. – Пойдем, передохнем. Заодно расскажешь, как написала. Во всех подробностях.

Пока все требуют от меня деталей, Эрик тихо проскальзывает к двери, слушая, как та самая девочка с двумя косичками деловито отчитывается перед ним.

Выжидательные взгляды ребят убивают надежду. Избежать этой темы не выйдет. Остается только довольствоваться передышкой. Берт быстро шагает по коридорам, легко ориентируясь в поворотах, а я даже не пытаюсь узнать маршрут, перебирая в голове оправдания ошибкам.

Времени не хватило? Переволновалась? Не выспалась и не смогла сосредоточиться? Да к черту. Единственная причина – пустая голова, занятая совершенно другими вопросами.

Как бы мне ни хотелось оказаться где-нибудь в саду и взбодриться, Берт приводит нас в столовую. Еще с утра переполненная учениками, сейчас она пустует. Вечно распахнутые окна закрыты, туша мечты о бодрящем ветерке.

– Подкрепись. Ты заслужила, – радостно заявляет Берт, впихивая мне в руки поднос.

Я бы и рада разделить его настрой, но не вижу поводов для воодушевления. Отбросив мысли о прохладе и уютной кровати, я выбираю самый простой и доступный способ взбодриться – огромную чашку с крепким ароматным кофе. На подносе каким-то чудом оказывается персиковый пирог с сиропом, и я смиренно отношу его к столу, где уже ждут все четверо ребят.

– Ты умница, Тея! – бескомпромиссно заявляет Рада, не принимая никакие отговорки и оправдания. – Я видела твою работу краем глаза. Там все нормально, – пока она поводит плечами, накручивая на палец длинный белый локон, я борюсь со стыдливым желанием сползти под стол. Когда только она успела? – Если и с практикой так же справишься, то все будет чудесно.

Вот уж нет. Надеюсь, тест останется моей основной оплошностью.

– Это просто смешно, – фыркает Матвей, отхлебывая из чашки кофе. Чашечку он держит за края всеми пятью пальцами, и я невольно копирую этот жест, тут же себя одернув. – Ты же не думаешь всерьез, что птичка вдруг разучится летать? – он издевательски сводит широкие брови и прежде, чем во мне зарождается привычная досада от этих странных сравнений, переводит взгляд на меня, подмигивая. – Впрочем, если переживаешь, можешь помолиться музам, чтобы я выпал твоим наблюдателем. Обещаю ни слова не говорить комиссии, даже если ты там случайно устроишь судный день.

Едва ли я и вправду могу учинить подобного масштаба катастрофу. Для этого нужно чуть больше способностей. Значительно больше.

Рада снисходительно щурится, поджав лиловые губы в дразнящей улыбке, и от ее слов я закашливаюсь, подавившись кусочком пирога:

– Хватит флиртовать и набивать себе цену. Да любой наблюдатель прикроет Тею. Правда же, Эрик? – с нажимом добавляет она.

Матвей отвечает Раде вежливой улыбкой и, медленно вытянув руку, хлопает меня по спине. Он уже открывает рот, наверняка не собираясь оставлять без внимания мое смущение, но меня спасает Эрик:

– Еще чего. Все в одинаковых условиях. Если она не может справиться с элементарными заданиями, то с чего бы мне подыгрывать?

Вполне в его духе. Я вытираю рот, комкая салфетку, и бросаю быстрый взгляд на Эрика. Он прав, хоть и не обязательно было озвучивать очевидное в его грубой манере, но Рада возмущенно сводит брови.

Не хватало еще, чтобы они ссорились из-за меня. Не нужны мне никакие поддавки, сама справлюсь.

– Идем, испытание начнется через пять минут, – сухо заявляет Эрик, не дожидаясь недовольства Рады.

Встает только Матвей. Он обходит стол и, наклонившись за моей спиной, хмыкает на ухо:

– Удачи, птичка. Стащи для них что-нибудь, и вопросы отпадут сами собой.

Вежливость толкает подбородок вниз, вынуждая благодарно кивнуть, и я хватаю чашку с кофе, запивая неуместные мурашки. За столом разливается подозрительная тишина. Рада сверлит задумчивым взглядом двери, за которыми скрылись Эрик и Матвей, и черты ее лица заостряются. Я перевожу взгляд на Берта, непривычно долго хранящего молчание. Он искоса поглядывает на Раду, скорбно опустив уголки губ.

Все-таки не помешало бы разобраться, что у них тут происходит. Мне лучше уйти и оставить их наедине? Сделать вид, что я ничего не замечаю?

Ковырнув вилкой пирог, выпаливаю:

– А вы? Не будете наблюдателями?

Лицо Рады смягчается, и она, моргнув, тепло улыбается, вернув взгляду живость, а рукам привычную деятельность:

– Я не совсем по этим делам, – пожав плечами, заявляет она, сгибая салфетку. – Мне ближе техническая составляющая.

Встрепенувшись, Берт отводит взгляд от Рады и усмехается:

– А я просто недостаточно ответственный. Это прерогатива лучших, а их не может быть много.

Интересно. Я была уверена, что Берт один из самых способных, но, видимо, у Академии свои взгляды. Получается, мне придется отправиться в книгу или с Эриком, или с Матвеем. Сомнительный выбор.

– Почему так мало учеников проходят испытания? - спрашиваю, чтобы просто избавиться от неловкой паузы, а Рада тут же поводит плечами, угрюмо поморщившись.

– Далеко не все хотят связывать свою жизнь с Академией, - поясняет Берт. - Значит, им не нужен компас с магией. Да и не всех учеников наставники допускают. Некоторые просто еще не готовы.

То есть отсюда можно просто уйти, обучившись основам книгождения? Звучит заманчиво.

Рада с Бертом наперебой рассказывают об их испытаниях, отвлекая от нудного ожидания. Оказывается, даже правильный и исполнительный Эрик сумел облажаться. Он умудрился спровоцировать драку с книжными персонажами, и из-за этого не успел вернуться к сроку.

Это совсем не помешало ему пройти, и его история ободряет меня, но ровно до того момента, как мы останавливаемся в опустевшем коридоре возле двойных массивных дверей.

Я не волнуюсь. Совсем не волнуюсь. Да и причин нет, но в горле неприятно пересыхает, и я без конца царапаю рукава водолазки. Пусть все это побыстрее закончится. Я не напрашивалась ни в Академию, ни на эти странные испытания. Что бы там ни произошло, едва ли это может кардинально изменить мою жизнь.

Дверь открывается всего на мгновение, и через крошечную щелку в коридор выскальзывает хрупкая, уже знакомая фигурка – единственная ученица Эрика, которую он порекомендовал к испытаниям.

Она сосредоточенно осматривается по сторонам, одернув накрахмаленный воротничок, и вздергивает маленький носик, собираясь уйти, но навстречу ей вышагивает Рада:

– Ну? Как прошло, Иванна? – она дружелюбно улыбается. Рада готова поддерживать кого угодно.

Едва ли Иванна нуждается в поддержке. Она высокомерно задирает подбородок и строго чеканит:

– Отлично, разумеется. Но из-за вашего, – она осекается, поджимая губы, и договаривает с нажимом, – друга я задержалась на семнадцать секунд.

Семнадцать секунд? Серьезно? Она ощущает время настолько чутко? Я была уверена, что время, через которое нужно вернуться, примерное. Спину облизывает липкий холодок.

На темный ковер падает вытянутая тень, и я отшатываюсь от двери, пропуская выходящего. Иванна, завидев его, фыркает и, развернувшись на каблучках, скрывается за поворотом.

– Ты серьезно, решил отыграться на ней из-за Эрика? – Рада упирается ладонями в бока и сердито щурится, но без толку. Сомневаюсь, что у Матвея существует совесть.

Он лениво морщится и закатывает глаза:

– Да ничего я не делал, расслабься. Она сама виновата. Отвлеклась, – Матвей безучастно пожимает плечами и, не дожидаясь нравоучений Рады, оборачивается ко мне. – Не повезло тебе, птичка. Я на сегодня закончил. Кстати, тебя там ждут.

Мог бы сразу сказать, а не припираться. Сердце подскакивает к горлу. Я не успеваю осмыслить слова Матвея и пропускаю пожелания удачи.

Толкнув створчатые двери, я чуть не запинаюсь о махровый коричневый ковер – чертова торопливость и волнение, – но падения на глазах у всей комиссии удается избежать.

Комнатка оказывается маленькой и неприглядной. Даже не верится, что здесь и проходит то самое испытание, от которого у учеников подкашиваются колени и руки дрожат. Одна из стен полностью заставлена стеллажами, но по корешкам невозможно различить книги – на них написаны только номера. В центре стоит небольшой коричневый диванчик с мягкими подлокотниками, а напротив – длинный стол, за которым молчаливо размещаются члены комиссии. Перед каждым лежат листы бумаги, на углу стола возвышается стопка – то ли личные дела учеников, то ли тесты, а, может, все в месте.

Скомкано поздоровавшись, я судорожно пытаюсь пересчитать людей за столом, но постоянно сбиваюсь. Кажется, восемь, но узнать мне удается только Главу Академии, занимающего место в центре, и госпожу Брик, сидящую по правую руку.

Едва ли тишину сейчас можно считать хорошим знаком, и я нервно оглядываюсь по сторонам. У стеллажа стоит Эрик, скучающе тасуя в руках картонки. Я напряженно вытягиваю шею, но присмотреться не позволяет низкий приятный голос, напоминающий прикосновение кошачьих лапок:

– Теодора, значит, – улыбается мужчина в сером клетчатом пиджаке с проседью в жестких угольных волосах. Берт, кажется, что-то рассказывал о нем, но я даже имя вспомнить не могу. – Что же Вы, Теодора, не ответили на самый интересный вопрос?

Мужчина держит перед собой тест, поглядывая на меня из-под очков в узорчатой оправе. Господин Вознесс – имя всплывает в памяти, но больше ничего. И зачем нужно было просить Берта рассказать про Старший Совет, если в моей голове ничего не задержалось?

Не ответила я только на один вопрос, хотя назвать его самым интересным сложно. Я пожимаю плечами, уклончиво отзываясь:

– Не успела.

Оправдание до того жалкое, что я прикусываю язык и опускаю подбородок, но господин Вознесс в ответ понимающе кивает и легко приподнимает редкие широкие брови:

– Конечно, такое случается. Время – вещь неумолимая, но, предположим, оно пошло тебе навстречу. Можешь ответить сейчас. Какие планы на будущее?

Он так легко и ненавязчиво лишает меня прикрытия, что я успеваю понять это только сейчас. Нет больше удобных отговорок. Остаются только серьезные задумчивые взгляды комиссии. Они смотрят на меня, не отрываясь, и лишь в глазах господина Вознесса проскальзывает совсем не подходящее ему по возрасту мальчишеское любопытство.

Нужно срочно выдумать что-то приличное. Хоть что-нибудь. Но о каком жизненном плане может идти речь, когда все меняется и рушится так стремительно, что и осмыслить это толком не успеваешь?

Волевое решение выбрать любой отдел Академии в качестве желаемого проваливается по совершенной глупости. Из памяти вылетают все названия. Пауза затягивается до неприличия, и я, нервно втянув носом воздух, выпаливаю, уставившись под ноги:

– Я хочу найти брата, а там посмотрим. Пока не уверена.

Ожидания комиссии я не оправдываю - недовольная тишина тому подтверждение. Госпожа Брик поджимает красные губы. Сидящий от нее по левую руку мужчина с козьей бородкой и водянистыми глазами негодующе покачивает головой.

Один только господин Вознесс не выказывает ни разочарования, ни недовольства. Он тепло улыбается, приподняв уголки тонких губ, и ободряюще кивает:

– Похвальное желание. Соответствует духу Академии, что немаловажно, – поймав мой неуверенный взгляд, он продолжает. – Смею предположить, что Вы еще недостаточно знакомы с нашей системой, чтобы строить более глобальные планы. Это ужасное недоразумение нужно исправить. Думаю, Младший Совет с радостью этим займется, правда, Эрнест?

Я уже умудрилась забыть, что Эрик здесь, но холодный взгляд, врезавшийся в мою фигуру недовольством, тут же напоминает о его присутствии. Ожидаемых колкостей не звучит, и Эрик ограничивается сухим кивком:

– Разумеется.

Господин Вознесс то ли действительно не замечает мрачные нотки в его ответе, то ли они его попросту не волнуют, но я твердо обещаю себе разобраться во всем самостоятельно, а не снова вынуждать ребят тратить время на нудные разъяснения. Нужно было позаботиться об этом прежде.

Господин Вознесс кивает и мягко добавляет:

– Если у Вас возникнут какие-то трудности или вопросы, Теодора, Вы всегда можете обратиться и к старшим преподавателям. Я лично буду рад Вам помочь, – он снимает квадратные очки, перехватив их за дужку, и добавляет. – У меня больше нет вопросов.

Я облегченно выдыхаю. Не так уж все и страшно. Резкий женский голос разрушает иллюзию:

– Зато у меня есть.

Дружелюбная расположенность господина Вознесса сыграла со мной злую шутку, позволив расслабиться. Я совсем не готова к сощуренному янтарному взгляду госпожи Брик. По коже разбегаются мелкие мурашки, а она сурово сводит острые черные брови и впивается в меня возмущенным колким взглядом:

– Вы находите это забавным, милочка? – негодование звенит в каждом звуке. О чем бы она ни спрашивала, забавного в этом точно мало, но я не представляю, чем вызвала ее гнев. Считав мое недоумение, госпожа Брик вскидывает тест, тряхнув им, и поясняет. – Устранить видимые повреждения книги клеем или скотчем при обнаружении нарушения целостности? Вы серьезно?

Я серьезно. Более того, ответ казался мне логичным и разумным до этого момента, но теперь я готова съесть свой тест.

Несколько человек из комиссии приоткрывают рты, другие покачивают головой. Господин Вознесс прячет улыбку, прикрыв рот рукой. Со стороны Эрика раздается сдавленный смешок, но он быстро маскирует его.

Что такого? Неужели это настолько плохой ответ?

Судя по гнетущей выжидающей тишине, ответ не просто плохой. Он чудовищный.

Так можно долго простоять. Придется что-то говорить, но я никак не могу собраться с мыслями, и поэтому выдыхаю почти беззвучно:

– Видимо, я недостаточно изучила этот вопрос. Раньше я всегда старалась починить книгу, если что-то случалось. Нас даже учили азам реставрации в университете.

Недовольный шепоток поднимается к потолку, и тучный усатый мужчина с пугающе широким галстуком на толстой шее пренебрежительно крякает, озвучивая общий поток мыслей:

– Из-за таких умельцев и случается большая часть утечек. Вы не какая-нибудь непросвещенная, сударыня. Больше ответственности. Больше внимания к деталям. Нельзя допускать такую вопиющую невежественность. Если и наши ученики не будут знакомы с основами, то начнется настоящий хаос, и…

По лицу разливается жар, и щеки вспыхивают. Все сказанное справедливо, но кому понравится, когда его отчитывают, как несмышленого ребенка. Хотя, пожалуй, в их глазах я и есть несмышленый ребенок.

Пальцы нервно перебирают рукава, и обида смешивается с чувством вины, рискуя бесповоротно вывести меня из экзаменационной игры, но помощь приходит из самого неожиданного места.

Госпожа Брик, самолично и начавшая мою интеллектуальную казнь, дергает острым подбородком, на полуслове прерывая тучного учителя, и, устремив ко мне застывший янтарный взгляд, строго отрезает:

– Запомните, Теодора, видимые повреждения могут приводить к утечкам. Ваша основная задача при обнаружении оных не спускать с книги глаз, уведомить отдел книжных повреждений и по возможности доставить им книгу. Даже если это не кажется Вам серьезным, последствия могут быть непредсказуемыми.

Количество отделов Академии начинает сводить с ума. Нужно будет выучить их все наизусть, чтобы больше не попадать в такие идиотские ситуации.

Нет, а все-таки… Неужели это необходимо, даже если слегка порвалась страничка? Такое же сплошь и рядом.

Инстинкт самосохранения не позволяет озвучить вопрос и испытывать терпение госпожи Брик. Я спешно киваю, как болванчик, и выпаливаю:

– Я все поняла и запомнила. Спасибо.

Острое строгое лицо госпожи Брик остается неизменным, но на мгновение она удовлетворенно прикрывает глаза.

Моя работа перемещается по столу и оказывается в тонких длинных пальчиках, унизанных бисерными колечками. Женщина, которой достался мой тест, выглядит гораздо моложе остальных – на вид ей не больше тридцати. Она морщит маленький вздернутый нос и, вчитываясь, плавно водит головой. От каждого такого движения ее серое, как пепел, каре вздрагивает, и в прядях блестят блики светильников.

– Вопрос про действия, которые лично Вам нужно предпринять при встрече с утечкой, – неспешно начинает она. Голос у нее мягкий и плавный, слова тянутся нараспев. – Вы пишете все правильно – сообщить, собрать информацию, наблюдать, не вступать в бой без напарника, – женщина отрывается от теста и, поправив на носу огромные пластиковые очки, поводит тонкими плечами. – Совершенная ли это инструкция или есть какие-то исключения?

В ее вопросе не звенит осуждение, и мне легко удается отрыть в памяти нужный ответ. Это же очевидно. Почему я не написала все сразу?

Журить себя время не самое подходящее, и я бодро отзываюсь, радуясь, что хотя бы часть занятий не прошла зря:

– Есть исключения, если существует угроза жизни непросвещенных. Их безопасность в приоритете.

Женщина доброжелательно улыбается, ограничившись принимающим кивком, и передает мою работу дальше, а я внутренне торжествую – хоть один сносный ответ без позора.

Я уже расслабляюсь, перестав мысленно считать ошибки и недочеты, когда моя работа оказывается в руках Главы. Он хмурит густые черные брови, вчитываясь в тест, а я невольно отмечаю в его лице знакомые черты Берта и Эрика – та же волевая челюсть, прямой нос и вьющиеся черные волосы. Бесспорно, они похожи, но Берт со своей жизнерадостной непосредственностью, отпечатавшейся во взгляде и каждом движении, заметно отличается от семьи. Как, интересно, ему удалось сохранить приветливость и простодушность в их хмуром окружении?

– Вы помните свой ответ на вопрос о факторах, влияющих на возвращение из книги, Теодора? – спрашивает Глава, возвращая меня на испытание. Дождавшись, пока я кивну, он уточняет. – Ничего не забыли указать?

Знаю я такие вопросы. Никто не станет спрашивать, если ты перечислил все.

Это очередная подсказка, но я не тороплюсь отвечать и спешно прокручиваю в памяти факторы. Концентрация, местоположение и сохранность книги, исправность компаса, травмы книгоходца, обстановка внутри и вне книги. Я все это перечислила.

– Сколько таких основных факторов? – заметив мое замешательство, подсказывает Родион, ободряюще наклоняя подбородок.

В медовом взгляде даже пробивается поддержка. Мне куда проще удается побороть сомнения:

– Семь.

Я точно знаю, что семь. Я читала об этом. И Берт рассказывал. И Рада.

– Восемь, – рушит все мои надежды Глава, тут уже спокойно поясняя. – Я прекрасно понимаю, откуда у Вас это заблуждение. О восьмом факторе пишут далеко не во всех книгах, но мне бы хотелось, чтобы Вы его запомнили. Невозможно вернуться из книги, когда в сознании книгоходца стирается грань между реальностью и вымыслом.

И такое бывает? Он говорит это всем ученикам или почему-то решил, что именно у меня могут возникнуть такие проблемы? Не сказать, что я в восторге от реальной жизни, но сбегать в вымышленную вселенную навсегда пока не собираюсь.

Хотя я и не в какой Академии учиться не собиралась. Кто знает, что случится завтра.

– Хорошо, я запомню, – благодарно улыбнувшись, киваю, надеясь, что затянувшийся опрос рано или поздно подойдет к концу.

На этот раз удача мне благоволит. Тест отправляется на угол стола, и Родион соединяет кончики пальцев домиком, поясняя:

– Сейчас ты вытянешь номер билета и отправишься в книгу. Твоя задача – понять, что это за книга, и вернуться ровно через двадцать минут реального времени. Сопровождать тебя будет Эрнест. Он проследит за выполнением задания и доложит нам обо всех инцидентах, если что-то произойдет. Все понятно?

Понятнее не бывает, и я киваю, послушно оборачиваясь. Одного взгляда на непредвзятого молчаливого Эрика хватает, чтобы я определилась наверняка – перспектива отправиться в книгу с Матвеем привлекает куда больше.

Матвея здесь нет, и я молча шагаю к Эрику, в руках у которого появляется ворох чистых белых картонок. Он раскладывает их веером и кивком головы предлагает выбрать.

Кончики пальцев покалывает от волнения, и я уже тяну левую руку, бросив попытки что-то предугадать, когда взгляд цепляется за самую крайнюю картонку. Она едва заметно вздрагивает, словно случайно, но я слабо верю во внезапный спазм Эрика.

Не станет же он мне подсказывать, в самом деле? Окончательно запутавшись и растерявшись, я поднимаю голову, выискивая ответы в самом Эрике, но его лицо остается непроницаемым. Он даже не смотрит на меня.

Да к черту. Если это не его подсказка, то, может, сама судьба.

Резко сменив направление, выдергиваю крайнюю картонку, переворачивая ее. Тринадцать. Не похоже на счастливое совпадение, но кому интересны эти нелепые суеверия?

– Тринадцать, – громко произносит Эрик и, выхватив у меня картонку, жестом велит сесть на диван.

Пока я нервно ерзаю на пружинящем сиденье, он вытаскивает с полки книгу с абсолютно белой обложкой, только на корешке указан номер, и протягивает ее мне, а голос Главы командует:

– Приступайте.

Короткий выдох, и я опускаю взгляд на открытую страницу. Не успеваю даже строчку дочитать. Буквы смазываются и сливаются, а меня утягивает в мир цветных всполохов и абсолютной тишины, пока под ногами не появляется земля.

С первого вдоха в голове появляются знакомые образы. Я еще не успеваю открыть глаза, а жара, духота и пыль пробуждают воспоминания, зарождая в груди недоверие.

Да быть этого не может. Я, наверное, что-то напутала.

Не желая обманываться, я распахиваю глаза и осматриваюсь. Уже знакомый убогий дворик и фасад обветшалого многоквартирного дома из выцветшего кирпича не оставляют места для сомнений.

Мне не могло так повезти, а Эрик никогда бы не стал подыгрывать, но в простое совпадение верится с трудом.

От застывшей в густом воздухе пыли и кирпичной крошки чешется нос, и каждый вдох дается с трудом. Руки наливаются тяжестью от непонятного волнения. Я бы могла простоять здесь все двадцать минут, парализованная недоверием и уже знающая ответы на вопросы комиссии, но едва уловимое движение за спиной заставляет обернуться.

Эрик, появившийся на мгновение позже, даже костюм не меняет, оставляя мне все возможные подсказки.

Ладно. Нужно хотя бы изобразить какую-то деятельность.

Долго думать не приходится. Выбрав знакомый маршрут, я тут же нахожу рядом веревку с сушащимся бельем и спешно переодеваюсь, игнорируя Эрика. Повязав на голову косынку, я замираю.

Чем заняться теперь? Действительно ничего не делать? Пройтись по ближайшим улочкам? Главное, не влезать в неприятности.

Я бездумно шагаю к выходу из дворика. Смерив меня напряженным взглядом, Эрик сводит темные брови, но ничего не говорит. Желание усомниться в моей адекватности легко читается на его лице. Я даже понимаю. Если вспомнить, чем закончилось наше предыдущее путешествие, то можно было бы остаться на месте и отсчитывать двадцать минут, но я не могу удержаться.

Я не планирую ничего запрещенного, но немного подразнить Эрика слишком заманчиво. Пусть думает, что я ничего не поняла. Он же считает меня бездарной идиоткой. Нужно соответствовать.

Не забывая про время, я брожу по улочкам, избегая скопления людей и борясь с тошнотой. Спертый воздух и невыносимая вонь – словно фирменная карточка книги.

Повторять прошлое путешествие нельзя. Я внимательно всматриваюсь в прохожих и сворачиваю в противоположную сторону, завидев вдалеке форму городового. Маршрут перемещений даже примерно не выстраивается в голове. Заблудиться среди одинаковых улочек просто, да и я плохо помню важные места книги.

Ноги выносят меня к пятиэтажному дому. Одного взгляда хватает, чтобы разрушить все сомнения. Здесь живет Раскольников.

«Стащи для них что-нибудь, и вопросы отпадут сами собой».

Голос Матвея всплывает в памяти так звучно, что я невольно оборачиваюсь. Конечно, его здесь нет. Просто не может быть.

На членов комиссии я явно произвела спорное впечатление. Оставаться в их глазах бездарной мямлей не хочется. Хватит с меня высокомерных взглядов и снисхождения в разговорах.

Мысли появляются в голове моментально. Это же очевидно. Так просто, что даже смешно.

Метнув секундный взгляд на пристально следящего за мной Эрика, я отбрасываю оставшиеся сомнения. Он бы не одобрил. Значит, нужно делать.

Приходится напрячь память. Взгляд натыкается на дворницкую рядом с невысоким забором. То, что нужно. Идеально. Мне должно невероятно повезти, чтобы все сложилось, но надежда на счастливую случайность – уже кое-что.

Бегло осмотревшись и никого рядом не заметив, я спешно шагаю к дворницкой, игнорируя недовольный вздох Эрика. Если бы ему можно было со мной говорить, он бы наверняка вылил на меня поток оскорблений, но ему приходится молчать, а вопящему взгляду меня не остановить.

Дверь открыта и поддается легко. Везение не оставляет меня и на входе – внутри никого нет. По коже мурашками пробегает волнительное предвкушение. Любопытство охватывает, расплываясь по грудной клетке жаром.

Метнувшись к деревянной скамье, я быстро опускаюсь на корточки. Нагнувшись, тут же замечаю рукоятку, и сердце ликующе вздрагивает.

Отбросив лежащее сверху полено, я хватаю топор. По пальцам словно пробегает разряд. Такие вещи-символы всегда обладают особенным ореолом.

Вцепившись в деревянную рукоятку, я поднимаюсь, но взгляд цепляется за сложенную в несколько раз бумагу. Белоснежная, плотная. Она не может быть из этого времени.

В горле пересыхает, и тревожные мурашки разбредаются по коже. Позади разносится вежливое покашливание. Вздрогнув, я резко оборачиваюсь, напарываясь на гневный взгляд Эрика.

Рука двигается инстинктивно. Я хватаю бумагу и засовываю ее в складки юбки. Не выпуская топор, вскакиваю и решительно шагаю к выходу. Лишь бы Эрик ничего не заметил, а его молчаливое осуждение я уж как-нибудь переживу.

Отодвинув его в сторону, вырываюсь из дворницкой. Незачем испытывать судьбу и задерживаться. Лишние свидетели не нужны.

Надежда остаться незамеченной разбивается о вытянутую изломанную фигуру в потрепанном пальто. Пробивающийся из-под спутанных волос безумный блестящий взгляд вцепляется в топор в моей руке, и мужчина бледнеет, отшатнувшись к стене дома.

– Пегасова мать, – выругивается за моей спиной Эрик.

Раскольников не двигается. Он словно каменеет, и паника проступает отчетливее в хаотичных движениях грудной клетки.

Нечего так переживать. Я вовсе не собираюсь его выдавать. Наоборот, оказываю неоценимую услугу, унося с собой эту ужасную штуку.

Азарт пробивается сквозь волнение и напряжение. Губы растягиваются в улыбке, и, перехватив взгляд Раскольникова, я подмигиваю ему, прижимая топор к юбке. Он распрямляется и дергается ко мне.

Нет уж. Времени на разговоры у меня не осталось.

Не дожидаясь Раскольникова, я разворачиваюсь и, плотнее обхватив топор, бросаюсь в другую сторону. Эрик следует за мной безмолвной тенью, но я физически ощущаю исходящие от него волны ярости.

Драгоценные минуты утекают. Никаких погонь. Никакой ругани.

Свернув за угол, я застываю. Раздумывать некогда. Либо я опоздаю, либо нарушу одно крошечное правило. Да к черту эти идиотские правила.

Резко развернувшись, я сталкиваюсь лицом к лицу с разъяренным Эриком. Маска безразличного спокойствия слетает с него – ноздри гневно раздуваются и бледная полоска губ подрагивает от ярости. Он открывает было рот, но я опережаю:

– Двадцать минут. Я сваливаю.

Прежде чем я закрываю глаза, старательно представляя невзрачный кабинет, из-за угла вылетает растрепанный Раскольников. Наши взгляды пересекаются на мгновение, а потом меня утягивает в бесконтрольный полет.

Как только ноги касаются пола, я сжимаю пальцы. Подушечки натыкаются на шероховатую деревянную рукоятку. Все в порядке.

Короткий выдох, и я открываю глаза, вскакивая с дивана. Тишина в комнате царит идеальная. Члены комиссии сверлят меня недоуменными взглядами, а появившийся рядом Эрик сейчас просто испепелит меня молчаливым негодованием.

Часы на стене неумолимы – я опоздала на минуту и сорок секунд.

Никто не торопится ничего говорить. Я не могу больше это выносить. Все напряжение сегодняшнего дня, которое я упорно отрицала, наваливается разом, толкая между лопаток.

Топор шумно опускается на стол комиссии. Прямо перед Главой, но он даже не смотрит на него.

– Задержалась на пару минут, – пожимаю плечами, все еще не видя в этом проблемы. – Зато господин Раскольников потерял орудие убийства. У Алены Ивановны и Лизаветы все шансы остаться в живых.

Никто не двигается. Тишина длится так долго, что я всерьез начинаю сомневаться в реальности происходящего. Натянутые нервы не проходят проверку на прочность.

Я просто не могу выносить эту тишину и одинаковые непроницаемые взгляды. Пальцы вцепляются в юбку, и я понимаю, что осталась в украденной одежде. Снова.

На проклятие своей непредусмотрительности не остается сил. Изобразив жеманный поклон, я решительно разворачиваюсь и вырываюсь в коридор.

Все это идиотская затея. Я принесла им топор, но нарушила кодекс, исчезнув при персонаже, да еще и опоздала.

– Тея! – взволнованный голос Рады заглушает внутренние упреки. Она вырастает прямо передо мной всполохами ярких красок и, затормозив, напряженно приподнимает белесые брови, уточняя. – Как прошло?

Что ей ответить? Они все волновались за меня и надеялись на успех, а я поддалась спонтанному желанию что-то кому-то доказать и облажалась.

– Мой наряд смотрелся на тебе куда интереснее, птичка, – хмыкает Матвей, щурясь.

Он не задает вопросов. Смотрит на меня, сузив глаза, и коротко усмехается. Ему словно и так все понятно.

– Погоди, – Рада делает шаг назад, осматривая меня снизу вверх. – Это что… Прямо из книги? – тонкая ладошка взлетает ко рту, и острые лиловые ноготки вжимаются в кожу.

Восторг на ее лице отражается так ярко, что я теряюсь.

– Слушай, а ты хочешь это себе оставить? – Рада поднимает голову и нетерпеливо кусает нижнюю губу. Ее пальцы то и дело касаются рукавов моей рубашки.

Ну уж нет. Хранить напоминание о своем провале я не планирую.

– Хочешь, отдам тебе, – тут же предлагаю, отшагнув в сторону, когда Рада вскользь касается складок юбки.

Восторг от предложения не дает Раде обратить внимание на мое странное движение. Она издает счастливый писк и кидается на меня с объятиями:

– Спасибо, Тея! Ты просто чудо! Все с ума сойдут, когда увидят.

Заторможенная улыбка приподнимает уголки губ, но вопрос наблюдающего со стороны Берта тут же погружает в ледяную реальность:

– Как все-таки прошло?

Черт. Придется отвечать.

Ну же, это не так сложно. Я облажалась. Два простых слова.

Рада выпускает меня, выжидающе приподнимая брови. Улыбка еще не успевает сползти с ее лица, но мне придется это устроить. Набрав в грудь побольше воздуха, я уже почти выпаливаю правду, когда за спиной хлопает дверь и бархатный голос мрачно выдает:

– Феерично, – выдержав короткую паузу, Эрик скрещивает на груди руки и, смерив меня раздраженным взглядом, процеживает. – Ты просто молодец. Отлично справилась, – похвала никогда еще не звучала так уничижительно. Я опускаю голову, но слова продолжают сыпаться под ноги свинцовыми пулями. – Сразу узнала книгу, смогла вписаться, стащила у Раскольникова топор и выложила его на стол комиссии. Задержалась всего на пару минут – пустяки. А то, что ты исчезла из книги прямо при персонаже, – это вообще мелочи.

Плечи горбятся. Эрик замолкает, но я все еще слышу звенящее негодование в его голосе. Матвей, присвистнув, упирается плечом в стену.

– Ты принесла им топор? – восторженно переспрашивает Берт, перехватывая мой взгляд.

Эрик фыркает и качает головой:

– Ты, как всегда, упускаешь основное.

Да неужели? Я отказываюсь с этим соглашаться. Отказываюсь признавать, что бессмысленные своды правил важнее всего остального. Глупости.

Берт скептически сводит брови и наклоняет подбородок. Медовые глаза вспыхивают несогласием, но сейчас я не нуждаюсь в его защите.

Я уверена, что сделала все правильно. Если кто-то может внятно обосновать эти запреты, я готова слушать, но до тех пор – нет.

Оспорить заявление Эрика не успеваю ни я, ни Берт.

Рада вскидывает голову и, сощурившись, отрывисто уточняет:

– Ты рассказал им?

Разумеется, рассказал. О чем тут спрашивать? Мистер я-исполняю-все-инструкции просто не мог поступить иначе.

Вопрос повисает в воздухе напряженным сгустком негодования. Матвей наклоняет голову, уставившись на Эрика. Рада не сводит с него требовательный взгляд. Я не вижу смысла дожидаться ответа.

Раздраженно дернув подбородком, собираюсь двинуться в свою комнату и наконец-то переодеться, но усталый выдох меня останавливает:

– Они не спросили. Я решил, что не стоит отвлекать Старший Совет тем, что их не интересует.

Мне послышалось. Наверняка.

Резко затормозив, я оборачиваюсь и натыкаюсь на безразличный медовый взгляд, уже лишенный гневного блеска и недовольства. Эрик пожимает плечами и решительно шагает вперед, сдвигая меня в сторону.

Я потираю подбородок, борясь с недоверчивым покалыванием в груди. Не может этого быть.

Предупредив не менее удивленных ребят, что мне нужно переодеться и немного выдохнуть, я в одиночестве шагаю по коридорам. В голове разливается пустота. Звуки шагов заполняют сознание. Что произойдет, если я не сдам? Они не дадут мне магию? Как-то обходилась и без нее.

Но тогда мама была жива. Кир каждый день доставал меня. Никто не стрелял в меня посреди улицы.

Как только дверь комнаты закрывается, я приваливаюсь спиной к стене и выдыхаю. Пальцы путаются в складках юбки, вытаскивая бумагу, и я спешно разворачиваю ее. На листе тянутся высокие тонкие буквы, явно написанные не во времена Раскольникова.

«Если хочешь узнать, что с твоим братом, прекрати прятаться. С тобой свяжутся».

Сердце обрывается, падая в желудок. В горле моментально пересыхает.

Значит, Кир у них. Наверняка это дело рук таинственной Организации, о которой мне упорно не хотят рассказывать подробнее.

Нужно кому-то сообщить. Сказать хотя бы Берту. Он поможет. Я доверяю ему.

Нет. Не о чем рассказывать. Я верю, что Берт хочет помочь, но Академия только обещает найти брата. Никаких продвижений. Если у меня есть хоть малейший шанс отыскать его самой, я не имею права его упускать.

Бездумно скомкав записку, я прячу ее подальше в тумбу и автоматически просматриваю уведомления в телефоне. Всплеск писем от знакомых, хлынувший в первые дни после смерти мамы, сошел на нет. Только Ева упорно шлет мне взволнованные сообщения, но я храню скупую надежду получить хоть слово от Кира. Сегодня его тоже нет.

Отбросив бесполезный телефон, не приносящий никаких хороших новостей, я переодеваюсь, тщательно складывая книжную одежду для Рады, и, позволив себе пятиминутный перерыв, собираюсь выходить.

Ребята должны ждать меня в столовой. Не стоит сильно задерживаться. Лишние вопросы ни к чему.

Выйдя из комнаты, я тут же поворачиваю и двигаюсь вперед, но вежливое покашливание меня останавливает:

– Удели мне пару минут. Пока никого больше нет.

Что за чудеса? Сегодняшний день словно упорно пытается доказать, что возможно абсолютно все.

Эрик поджидал меня возле комнаты? Да еще и заговорил первым? Невозможно. Я настороженно оборачиваюсь, вглядываясь в расслабленную высокую фигуру. Что ему могло понадобиться?

Говорить Эрик не торопится. Я нервно топчусь по ковру, приминая ворс. Стоять с Эриком наедине вот так запросто кажется чудовищно неправильно, и я не выдерживаю:

– Слушай, я все поняла. Нельзя было так поступать. Нарушать правила плохо, все такое. Я постараюсь больше так не делать.

Короткая усмешка прерывает мою сбивчивую речь. Эрик прячет улыбку и наклоняет подбородок, одобрительно заявляя:

– Молодец. Ты не так безнадежна, – в этот раз похвала хотя бы не звучит как оскорбление, но я все равно поджимаю губы. – Но я хотел поговорить о другом.

Интригует. Что еще ему может быть от меня нужно, кроме бесконечных нотаций и недовольств?

– Ты, кажется, нашла что-то вместе с топором.

Кровь отливает от лица. Желание нервно обернуться к двери удается сдержать с трудом. Он видел? Как много?

– Там было полено, – аккуратно протягиваю, прощупывая дозволенные границы лжи. – Времени осматриваться особо не было.

Я облизываю пересохшие губы, старательно избегая взгляда Эрика. Он мне не верит.

Эрик поджимает губы и задумчиво кивает. Тяжелый вздох, слишком человечный и эмоциональный для него, сбивает с толку.

– Я понимаю, что ты не хочешь говорить. Правильно, что ты никому не доверяешь. Но, что бы там ни было, это может оказаться опасным, – проговаривает он.

Из его голоса впервые исчезает холодность и безразличие и пробиваются нотки усталости. Взгляд спокойно скользит по моему лицу, и прятаться от него больше не хочется.

Вряд ли он не заслуживает доверия. Я могу ему рассказать. Ничего ужасного не случится.

– Не понимаю, о чем ты, – сглотнув, пожимаю плечами, с трудом скрывая секундную дрожь в пальцах.

Я уверена, что к Эрику сейчас вернется высокомерная отчужденная маска, но он только улыбается и понимающе кивает. Во взгляде не остается ничего, кроме печальной усталости.

Почему он вдруг стал нормальным? Просто отмахнуться от этого не получается. Чувство вины за ложь и прошлые грубости выталкивает из меня слова:

– Слушай, я хотела тебя поблагодарить. За то, что ничего не сказал Совету, – он открывает было рот, чтобы поспорить, но я продолжаю. – И за помощь. Я знаю, ты подсказал книгу. Спасибо.

Эрик смотрит на меня не дольше пары секунд, а потом пожимает плечами:

– Не понимаю, о чем ты.

Вот как.

Может, я в самом деле все это придумала и не было никакой дрогнувшей руки. Не его подсказка, а подарок судьбы.

Приподняв уголки губ, я киваю и, выдохнув, разворачиваюсь, шагая в столовую. Разговора не выйдет. Эрик остается позади.

Untraveled Road

Пальцы такие холодные, что немеют. Я пытаюсь их растирать, но быстрые движения не помогают. Ладони чешутся. Я стараюсь дышать ровно, но волнение стискивает легкие, выталкивая воздух рваными выдохами. Я нервно топчусь на месте.

Да в чем проблема? Это всего лишь результаты какого-то идиотского испытания. Меня даже не отчислят. О чем переживать?

– Расслабься, птичка, – Матвей наклоняется, прислонившись лопатками к деревянной панели. – Я планирую хорошо погулять на твоем посвящении.

Его слова звучат словно из-под воды. Мне бы хоть капельку его уверенности и спокойствия, но я нервно заламываю пальцы и судорожно хватаюсь за обрывки спутанных мыслей.

Они ведь не станут валить меня? Зачем? Не могла же я даже порог не пройти? Черт, я не знаю. В Академии куда сильнее ценится соблюдение правил и потакание бесконечным формальностям, а в этом я не сильна. Незачем было выпендриваться с проклятым топором. Откуда во мне взялась тяга к неоправданному риску?

Кучка таких же взволнованных учеников затихает. Они втягивают головы в плечи, пока госпожа Брик неспешно шагает к стенду, держа результаты испытания.

Сердце замирает, а потом начинает биться в такт цокота ее тонких каблуков. Звук заполняет коридор, и я будто проваливаюсь в сон.

Госпожа Брик вывешивает результаты, но, пока она не отходит, все остаются на местах, держась из последних сил. Из толпы раздается мученический полустон.

Хлопок двери отрезает от нас цокот каблуков, и море учеников тут же схлестывается у стенда. Туда не протиснуться, да и ноги у меня такие тяжелые, что и шаг не сделать.

Не хочу знать. Ничего не хочу знать.

Берт с Радой легко прокладывают себе дорогу. Их пропускают, и они застывают прямо перед стендом, а я не могу на это смотреть. Резко опустив голову, разглядываю бархатный ковер, пытаясь пересчитать бесконечные узорчатые завитки, и вздрагиваю от хлопка по плечу:

– Выдохни, птичка. Я отсюда вижу, что все в порядке.

Как же. Может, Матвей и умеет залечивать раны прикосновением, но в то, что у него орлиное зрение, я отказываюсь верить.

Приближающиеся шаги отдаются в сознании гулким эхом. Взгляд напарывается на две пары ног. Потрепанные кроссовки Берта и скругленные носочки лакированных туфель Рады.

Почему они молчат? Все плохо? Разумеется, плохо, иначе Рада бы уже задушила меня в объятиях.

Сколько будет длиться эта пытка тишиной? Я поднимаю голову, напряженно вцепившись в юбку, и растерянно перевожу взгляд с Берта на Раду. Рада открывает и закрывает рот, хлопая длинными фиолетовыми ресницами, и смотрит на меня так, словно я кого-то прикончила прямо у нее на глазах. Берт понимает, что сказать хоть что-то нужно, и, приподняв лохматые брови, произносит:

– У тебя шестьдесят четыре балла за практику.

Внутренности скручиваются в тугой узел. Меня подташнивает.

Странное число. Так и знала, что комиссии что-то не понравится.

Подозрительная тишина в нашем маленьком кругу сдавливает виски. Я не выдерживаю:

– И что это значит? – несмотря на все попытки скрыть волнение, голос хрипит и ломается. – Все совсем плохо?

Матвей издает странный звук, похожий на смесь смешка и кашля. Рада вытягивает губы в трубочку, длинно выдыхая. Паника во мне поднимается толчками. Берт передергивает плечами и бросает:

– Из пятидесяти, Тея.

Я ослышалась. Математическими талантами я никогда не обладала, но и так понятно, что такого быть не может. Вопреки растерянности, из меня вылетает сдавленный смешок. Они оценили топор Раскольникова в четырнадцать баллов. Какая прелесть.

Вцепившиеся в меня взгляды путают мысли. Я не знаю, чего все ждут. В голове становится пусто, и по ногам проходит облегченная дрожь.

Толпа учеников расходится, освобождая место перед списком. Кто-то ликует, радостно пища, и поздравляет друзей. Кто-то всхлипывает. Я бездумно шагаю к стенду, словно меня тянет туда незримой силой.

Буквы плывут перед глазами. Я снова и снова просматриваю строчки, но никак не могу найти себя. Ерунда какая-то. Не мог же Берт все придумать. Это слишком жестокая шутка.

Закусив губу, я медленно выдыхаю. Нужно успокоиться и попробовать сначала. Неторопливо. Поступательно.

Сердце спотыкается, когда взгляд цепляется за первую строчку. Все встает на свои места. Они не просто так добавили четырнадцать баллов. Эти баллы скомпенсировали нехватку за тест и собеседование, суммарно создав максимум за испытание, и теперь моя фамилия красуется на первой строчке.

Облегчение обнимает меня пушистым покрывалом. Уголки губ приподнимаются. Я бы так и простояла, пялясь на результаты, если бы плечо не сжали длинные пальцы.

– Мило, – протягивает Матвей, лениво поводя подбородком. – Они постарались, чтобы ты точно не вписалась в коллектив, – поймав мой непонимающий взгляд, он пожимает плечами и поясняет. – Никто не любит тех, кто занимает первое место.

Желание фыркнуть и закатить глаза обрывается. Я осторожно осматриваюсь и только сейчас замечаю направленные на меня взгляды – неприязненные, завистливые, скептические. Ни одного радостного или ободряющего.

Напряжение покалывает кончики пальцев. Какая разница, что все вокруг думают? Я сюда не друзей заводить пришла.

– Не драматизируй, – Рада вклинивается между мной и Матвеем, оттесняя того в сторону. – Они просто пока не знают, на что Тея способна. Узнают – все встанет на свои места, – ее слова не обнадеживают, но Рада берет меня за руки и, развернув к себе, улыбается, наклоняясь. – Я тебя поздравляю, Тея! Ты просто умница!

Крепкие объятия настигают меня, укутывая ароматом карамельных яблок. Я обнимаю Раду в ответ и отмахиваюсь от всех остальных мыслей. Хотя бы пару минут бездумной радости я заслужила.

Рада отстраняется и, всплеснув руками, тут же выпаливает:

– Можно я займусь твоим компасом, Тея? Клянусь музами, если ты доверишь это мне, то у тебя будет лучший. Я все сделаю идеально.

Глаза у Рады загораются, и я бы не смогла ей отказать, даже если бы захотела. Яркий напор не вызывает ни одного вопроса – Рада несет за собой ураган эмоций в любом деле.

Я киваю, и радостный писк оглушает:

– Спасибо, Тея! Это большая честь. Мне безумно приятно, что ты доверила мне такое ответственное дело.

Искренняя радость язычком пламени перебрасывается и на меня. Я улыбаюсь, пока легкость разливается до кончиков пальцев, но все-таки переспрашиваю:

– Ответственное?

Берт сбоку хмыкает. Матвей едва сдерживает улыбку, пожимая плечами.

Серьезность мгновенно стирает с красивого личика Рады все намеки на радость. Она сводит белесые брови и строго проговаривает:

– Ну конечно, Тея. Компас – твой проводник магии и личный ее источник. Он будет с тобой всю жизнь. Разве это шутка какая-нибудь?

Я улыбаюсь и киваю, признавая, что была не права. Какие уж тут шутки?

***

Предложение Берта проводить меня спасает. Я все еще не до конца освоила основные маршруты. Разве что до библиотеки дойду с закрытыми глазами. Добраться до лаборатории, несмотря на подробные разъяснения Рады, мне бы не удалось. Я бы заблудилась на этапе поиска лестницы.

Лифт опускается до первого этажа и, лязгнув металлической решеткой, выпускает нас в величественный холл. Большая часть учеников сейчас на занятиях, но даже в такое время холл сохраняет свою неустанную оживленность. Пусть учеников не так много, как обычно, но в сравнении с пустующими коридорами, холл – центр жизни Академии.

Берт обходит фонтан и, игнорируя раздваивающуюся лестницу, проходит за нее. Я спешно шагаю следом, разглядывая высокие картины в темных деревянных рамах. В основном на стенах висят портреты – строгая женщина с острыми чертами лица и пышной каштановой косой, молодой мужчина с медными волосами и россыпью веснушек, седобородый старик с хитрым прищуром выцветших глаз, – но встречаются и сюжетные картины. Беглый взгляд охватывает группу детей, читающих книги в библиотеке, мужскую спину, стоящую перед драконом, и книгоходца, вскинувшего окровавленную руку с компасом.

Оставаться здесь надолго не хочется – мрачная атмосфера подталкивает в спину, а бесконечные взгляды с картин словно смотрят под кожу.

Берт почти доходит до выхода во внутренний сад и сворачивает направо, уводя меня в пустой коридор. В этой части Академии мне побывать еще не удавалось. Коридор оказывается коротким, и в конце открывается лестница. Узкая, со скромными тонкими столбиками под перилами, она кажется бесконечной.

Цокот каблучков по серому камню разлетается вокруг, заполняя коридор, и звенит в ушах. Я пытаюсь занять себя хоть чем-то, рассматривая литые светильники на стенах, когда Берт подает голос:

– Что ты планируешь делать с двумя компасами, Тея?

Я цепляюсь каблучком за выступ ступеньки и чуть не слетаю вниз, но вовремя хватаюсь за перила и даже умудряюсь сделать вид, словно ничего не произошло.

Быстро выдохнув, я сжимаю перила. Я знала, что рано или поздно вопрос прозвучит. Ждала и боялась. Надеялась, что Берт не вспомнит.

Ничего такого он не спрашивает, но внутри вырастает непроницаемый барьер, когда речь заходит о компасе.

– Буду пользоваться новым. Рада столько раз объяснила, что он должен быть сделан специально для тебя, что и выбора не остается, – расслабленное пожатие плечами дается с трудом, и я замолкаю, мысленно молясь, чтобы Берта устроил мой ответ.

Он кивает, задумчиво вытягивая губы, и мы спускаемся в длинный коридор. Здесь нет ни ковров, ни картин, и шаги эхом отлетают от высоких каменных стен. Никаких мудреных светильников тоже нет – только лампы под потолком.

Нужно отойти от опасной темы и заполнить паузу. Я пытаюсь зацепиться взглядом хоть за что-то интересное. Вдалеке виднеется стеклянный стенд, но рассмотреть подробнее пока сложно. Когда мне уже начинает казаться, что разговор благополучно окончен и мы свернули от неприятной темы, Берт откашливается и неловко начинает:

– Тея, я понимаю, если ты не хочешь об этом говорить, – он вдумчиво кивает и тут же добавляет. – Но если ты переживаешь, что я проболтаюсь, то можешь не сомневаться – я и слова никому не скажу.

Усталый выдох вырывается из груди. Берт сделал для меня неоценимо много. Возможно, больше, чем все мои знакомые из прошлой жизни. Он ни разу не дал повода усомниться в его искреннем желании помочь и порядочности. Он заслужил немного искренности в ответ.

Проблема в том, что я сама знаю преступно мало. Остается разве что поделиться крохами знаний.

Облизнув губы, я натягиваю до пальцев рукава джемпера и замедляю шаг, тихо признаваясь:

– Я плохо помню, что произошло, – сомнительное начало для объяснений. Я дергаю подбородком и пробую еще раз. – У меня есть тетка. Она, – называть единственную родственницу, поддержавшую меня, чокнутой неправильно, но подобрать более подходящее слово оказывается непросто, – довольно своеобразная. Эксцентричная даже.

Резкий поворот головы прерывает меня, но Берт только с интересом приподнимает брови, не перебивая и ничего не спрашивая. Я собираюсь с мыслями и продолжаю:

– Не знаю, где она взяла часы, но принесла их именно она. Диана ничего не объясняла, но, похоже, что-то знала. Мы никогда не говорили о книгохождении прямо. Она всегда обходилась общими фразами.

Сомнительный рассказ, но я не вру и не пытаюсь что-то скрыть. Мне бы и самой хотелось лучше понимать ее, но Диана не из тех, кого можно разболтать. Если она хочет, чтобы что-то осталось тайной, так и будет.

Я пробовала сотни раз, но все попытки пресекались и влекли за собой неприятные последствия. Диана и без того была нечастым гостем в моей жизни, а каждая попытка разговорить ее предшествовала очередному затяжному исчезновению.

Завидная способность. Если Диане что-то не по душе, она просто исчезает, оставляя позади все неразрешенные проблемы. Работает безотказно.

Берт поворачивается ко мне и останавливается, удивленно нахмурившись:

– Погоди. У тебя есть тетка, которая знает, кто ты, и она дала тебе компас? – получив неуверенный кивок, он окидывает меня скептическим взглядом. – Она же явно книгоходец.

Раздражение острой ниточкой стягивают ребра. Вот она, причина, по которой я так упорно избегала этой темы.

Да черта с два. Это чушь. Если бы тетка была книгоходцем, разве она бросила бы меня разбираться во всем самой? Диана странная, и понять ее зачастую очень сложно, но это просто жестоко. Она не могла так со мной поступить. Нет.

– Она двинутая, а не книгоходец. В ее доме нет ни одной книги, – нервно дернув подбородком, напарываюсь на очевидное несогласие Берта.

Он недоверчиво морщится и качает головой, всматриваясь в мое лицо, словно пытается отыскать там подтверждения своих догадок. Черные брови недоуменно приподнимаются, и Берт открывает рот, чтобы разбить мои сомнительные аргументы.

Не могу. Я не могу этого допустить.

Мысли хаотично цепляются друг за друга в поиске другой темы, и взгляд натыкается на стенд. Мы как раз подошли к нему, чтобы можно было разглядеть порванную книгу за стеклом и разложенные сверху свежие цветы.

Я спешно вскидываю руку, ткнув в сторону стенда:

– Это что?

Берт осекается, захлопнув рот, и заторможено моргает. Уголки его губ опускаются, и из глаз исчезает блеск.

– Ты разве не знаешь? Про это написано в истории Академии, – он не осуждает, а кажется всерьез удивленным моим вопросом.

Выставлять себя идиоткой не хочется, но это не такая большая цена за возможность сменить тему.

Попытка напрячь память ни к чему не приводит. Похоже, я действительно ничего об этом не знаю. Удивительного мало – я и не пыталась осилить всю литературу, которую мне рекомендовали для подготовки к испытаниям.

Как оказалось, можно было вообще не готовиться.

– Не могу вспомнить, – пожимаю плечами, с интересом рассматривая книгу за стеклом.

Страницы пожелтели от времени, и смятая бумага топорщится. Я видела кучу порванных книг – да кто не видел? – но от этой вдоль позвоночника проскальзывает холодок.

Берт вздыхает и, опустив голову, подтверждает все дурные предчувствия:

– Это памятник. Если быть точнее, не памятник даже, а кладбище. Вообще стенд обычно стоит в холле, но его недавно относили в лабораторию. Думали, получится что-то исправить.

Отличное начало. Я напряженно перевожу взгляд на Берта и тяжело сглатываю. Не уверена, что хочу узнать очередную мрачную историю Академии, но Берт продолжает:

– Около двадцати лет назад ее обнаружили в одном из кабинетов. Там проходило занятие у младших. Они собирались отправиться в книгу с учителем. Дети от семи до двенадцати. Их было четырнадцать. Никого не нашли.

Скорбно сведенные брови и опущенные уголки губ ясно дают понять, что случилось что-то плохое. Берт мотает головой и сплевывает:

– Пегас подери эти треснувшие корешки.

Он сверлит стенд отрешенным взглядом и замолкает, поджав губы. Я нерешительно смотрю то на Берта, то на стенд. Задавать вопросы в повисшей скорбной тишине явно не стоит.

Берт сжимает пальцы в кулаки. Начинает казаться, что незапланированная минута молчания не закончится никогда. Совсем не на это я рассчитывала, когда пыталась перевести тему. Я опускаю подбородок, поддаваясь мрачной тишине, и то и дело поглядываю на распахнутую книгу. Вопросы в голове изводят, и я осторожно уточняю:

– В смысле никого не нашли? Что это значит?

Берт оборачивается ко мне, нашарив потерянным взглядом, словно и вовсе забыл о моем существовании. Гнев так плотно переплетается с сожалением на его лице, что я невольно делаю шаг назад, а он отрывисто поясняет:

– Когда ученики с наставником погрузились в книгу, кто-то пробрался в класс и порвал ее, – он поджимает губы и кивает так, словно это все объясняет.

Я тщетно пытаюсь отыскать в памяти хоть какие-то ответы. Нарушение целостности книги может приводить к утечкам. В этом все дело?

Как бы я ни пыталась скрыть непонимание, Берт его распознает. Он вздыхает и, не дожидаясь вопроса, поясняет:

– Если повредить книгу, когда в ней книгоходец, он уже не вернется. С такими серьезными повреждениями, – он кивает на стенд, – в нее даже погрузиться никто не может. Это просто кипа бумаги.

Осознание наваливается моментально, заставляя мысленно ругнуться на собственную глупость. Пожалуй, об этом я действительно должна была знать. Мне никогда не приходило в голову нырнуть в порванную книгу. Похоже, мне крупно повезло.

Образовавшаяся в голове картина вырывает из меня растерянный выдох. Кто на такое способен? Зачем убивать целый класс детей? Тот, кто это сделал, был из Академии? Едва ли преступник не знал, чем чреваты его действия.

Пояснения только порождают новый ворох вопросов. Я бессильно барахтаюсь в них, упорно не понимая, как такое возможно, но Берт не дает мне времени осмыслить услышанное. Он кивает, призывая следовать за ним, и мы сворачиваем в коридоре, вскоре упираясь в высокие белые двери.

Галантно открыв их, Берт пропускает меня вперед. Обилие белого режет глаза. Люди в халатах снуют между длинными блестящими чистотой столами, заставленными бесчисленными колбами, микроскопами и мудреными приборами, или склоняются над ними. Все заняты делом и не разговаривают, но комната заполнена беспрерывным механическим лязгом и скрежетом. Что-то шипит, что-то взрывается. Избыток звуков поглощает. Так и оглохнуть недолго.

Заметить Раду в окружении сугубо мужской компании не составляет труда. Несмотря на глухо застегнутый белый халат и спрятанные под шапочкой волосы, она выделяется на общем фоне, хрупкая и утонченная.

Словно ощутив наше появление, Рада поднимает голову. Яркие лиловые губы растягиваются в радостной улыбке, и она сдергивает с рук перчатки, бросив их на столешницу. Ловко лавируя между столами, она легко протискивается к нам и, подхватив с вешалки халат, бросает мне:

– Тея, наконец-то! Спасибо, что проводил ее, Берт.

Ласковая улыбка озаряет лицо Рады. Берт вздергивает уголки губ и неуклюже заводит руку за голову. Я чувствую себя лишней сильнее, чем обычно.

Неловкая пауза затягивается, и Берт решает сбежать. Он хлопает меня по плечу, бросив невнятные ободрения, и мне остается провожать его растерянным взглядом. Когда дверь за ним захлопывается, я оборачиваюсь к Раде, натягивая халат, но она только отмахивается, продолжая улыбаться:

– Он забавный, правда? Берт всегда такой. Сколько его помню.

Забавный, значит.

Поспорить с таким определением сложно, и я медленно киваю, а Рада уже теряет интерес к сбежавшему другу. Она берет меня под руку и утягивает к одному из столов, щебеча о строении часов и работе, которая ей предстоит. Из-за шума я могу разобрать далеко не все, но стараюсь вникнуть в ее рассказ:

– Самое главное – выбрать камни, – шум прерывает Раду, но она словно его не замечает. – Они – твое отражение и основной проводник. Здесь очень важно не ошибиться, иначе ничего не сработает.

Не сработает? Почему тогда компас тетки продолжает показывать время в книгах? Наверное, я что-то неправильно понимаю, но задавать вопросы при таком грохоте бесполезно, и я просто согласно киваю.

Рада подводит меня к одному из столов, совершенно не замечая направленные на нас взгляды. Ее словно вообще не волнует повышенное внимание, а вот я сжимаюсь, смотря строго перед собой.

Не помогает. Стоящий рядом парень в защитных очках сверлит нас пристальным взглядом. Мне становится душно. Я стараюсь его игнорировать и внимательно рассматриваю столешницу.

Несколько предметных стеклышек аккуратно разложены в ряд. В чашечках рассортированы мелкие цветные камни разных форм и размеров – от бесцветных до темно-красных, от круглых и совсем крошечных до вытянутых и увесистых.

– В первую очередь мне нужно немного твоей крови, – заявляет Рада, натягивая новые перчатки. – Это для того, чтобы определить, что тебе больше подходит. В остальном твое присутствие не обязательно. Но если хочешь поучаствовать или есть какие-то особые пожелания – я только за.

Она вытягивает руку, сжимая и разжимая пальцы, и достает из запечатанного пакета тоненькую иглу. Я повинуюсь требовательному жесту, но взгляд, сверлящий между лопаток, игнорировать уже невозможно. От него не скрыться.

Попытка уменьшиться и стать для всех невидимой ни к чему не приводит, и я резко оборачиваюсь, вопросительно изогнув брови.

Коренастый парень кажется смутно знакомым – у него легкая щетина и массивная нижняя челюсть, – но из-за халата, очков и надвинутой на самые брови шапочки вспомнить не получается. Он словно ждал моего внимания и, встретив мой взгляд, усмехается:

– Берт мог бы и предупредить, что привел не подружку, а нового книгоходца. Тем более способного набрать максимум за испытания, – парень выдерживает паузу, но я не тороплюсь отвечать, и ему приходится добавить. – Я Юрий. Мы столкнулись в лифте в твой первый день.

Мстительное желание проигнорировать протянутую ладонь я подавляю с трудом и аккуратно отвечаю на рукопожатие. Юрий продолжает сверлить меня пристальным взглядом, и я не выдерживаю:

– Ты что-то хотел?

Не очень вежливо вышло. Впрочем, как и пялиться на других. Один-один.

Секундное поджатие губ выдает недовольство, но Юрий тут же исправляется, неопределенно поводя плечами, и уточняет:

– Ты пришла сделать компас? – ответ очевиден, но Юрий продолжает, только дождавшись моего кивка. – Хочешь, чтобы Рада его сделала для тебя?

Едва ощутимые высокомерные нотки подкрепляются снисходительной ухмылкой. Рада даже не смотрит на Юрия, сосредоточенно переставляя пробирки и чашечки. Превосходство, сквозящее от его фигуры, заставляет сощуриться:

– Да. С этим какие-то проблемы?

Его вообще не касается, что мы тут собираемся делать.

Юрий пожимает плечами и, добродушно отмахнувшись, протягивает:

– Да какие могут быть проблемы? Надеюсь, ты в курсе, что никто еще не выбирал ее для изготовления компаса, – торжество в его голосе прерывается – Рада задевает колбы, – и Юрий тут же поджимает губы, кивая. – Нет, конечно, Рада очень способная, но это не совсем женская работа. Да и опыт в таком важном деле – не последний критерий. Подумай, может, тебе стоит рассмотреть кого-то еще?

Уж не на себя ли он так тонко намекает?

Юрий облокачивается о столик, призывно приподняв брови, и его расслабленная поза и сочащийся высокомерием взгляд не оставляют времени на раздумья:

– Да нет, спасибо. Мне всегда нравился эксклюзив.

Рада слишком ответственная. Она бы ни за что не стала предлагать, если бы сомневалась в своих силах.

Оставив опешившего Юрия удивляться в одиночестве, я поворачиваюсь к Раде и с готовностью протягиваю руку. Она не меняется в лице, но сияющая улыбка и мягкое прикосновение говорят красноречивее любых слов.

Быстрый укол иглой создает на подушечке пальца алую каплю, и Рада быстро собирает кровь пипеткой. Так ловко, что у меня возникают серьезные сомнения в отсутствии у нее опыта.

Всунув пипетку в палетку, Рада ободряюще улыбается и спешно поясняет:

– Вот и все. Я все подробно изучу и выберу те камни, которые тебе больше подходят. Есть какие-то пожелания к внешнему виду? – она хлопает себя по лбу и, дернув ящичек, выкладывает передо мной целую кипу бумаг. – На поверхность обычно наносят защитные символы. Все, конечно, не поместятся, но ты можешь выбрать самые важные.

На бумаге начерчены списки со знаками и их значениями. То, что я по незнанию приняла за обычные узоры, оказывается хитросплетением символов. Их так много, что изучать придется целую вечность.

Аккуратно отодвинув кипу бумаг, я поднимаю взгляд на Раду, кивая:

– Я целиком и полностью доверяюсь твоему выбору.

Если бы я знала, что Раду это так впечатлит, то даже бы не смотрела в этот список. Она сияет, растягивая лиловые губы, и радостно хлопает в ладони:

– Чудно, Тея. Тогда ты можешь идти. Мне не терпится приступить к работе.

Основная проблема в том, что мне некуда идти. Докучать Берту своей компанией становится уже просто неприлично, возвращаться в спальню и смотреть в потолок я устала, но Рада уже берет меня под локоть и аккуратно ведет к выходу. Мне ничего не остается, кроме как послушно пойти с ней и снять халат. Уже у самой двери Рада аккуратно придерживает меня за плечо и, наклонившись, сближает наши лица, проникновенно проговаривая:

– Спасибо за доверие, Тея. Правда. Клянусь, я тебя не подведу.

Ее огромные серые глаза наполняется благодарностью, и я тут же забываю обо всех неприятных мыслях, отвечая:

– Я ни на секунду не сомневаюсь, Рада.

Из лаборатории я выхожу, чувствуя, как внутри все светлеет. Шаги даются легко, словно я лечу вперед, не касаясь пола, и все трудности отступают, не выдержав натиска. Я даже улыбаюсь, не прикладывая для этого усилий, пока не сворачиваю в коридор, напарываясь на стеклянный стенд с книгой.

Улыбка тут же сползает с лица, и приподнятое настроение растворяется, возвращая меня в реальность. Подчиняясь порыву, я шагаю ближе, всматриваясь в раскрытую книгу. Строчки съезжают, буквы путаются и хаотично расползаются, а вторая страница вовсе оказывается наполовину пустой.

Почему так? Книга перестала отражать изменения или книгоходцы ни на что не повлияли? Но разве тогда бы сюжет не остался таким, как в оригинале?

Мысли обрываются – в кармане вибрирует телефон, и я вздрагиваю. Раздраженно выдохнув, тянусь к карману, собираясь смахнуть очередное уведомление о сообщении.

Взгляд цепляется за экран, и я замираю. Сердце проваливается в желудок, а руки холодеют. На дисплее высвечивается сообщение от Евы: «Кажется, я видела твоего брата. Он вел себя очень странно. Что происходит, Тея? Я очень волнуюсь. Пожалуйста, ответь».

Ответить ей я не рискую, но вот связаться придется.

Moth to a Flame

План идеальный. Следовать ему предельно просто. Ничего не может пойти не так.

Сегодня перерыв перед посвящением. Никаких дел, никаких занятий. Я сходила со всеми на завтрак и усыпила бдительность, заявив, что планирую провести весь день за чтением, разбавляя книги из списка рекомендованных учебниками.

Эффект превзошел все ожидания. Рада обрадовалась, похвалив меня за проявившийся интерес. Берт сказал, что чередование интересного и полезного – единственная правильная тактика. Матвей красноречиво хмыкнул, воздержавшись от комментариев. Все они разошлись по урокам со своими подопечными, абсолютно уверенные, что я занята чем-то важным.

До обеда можно не беспокоиться о том, что кто-нибудь меня хватится. Времени не так много, но все же достаточно, чтобы добраться до университета, встретить там Еву, все разузнать и вернуться.

Остается только незаметно выбраться из Академии, но с этим не должно возникнуть проблем. Несмотря на то, что количество учеников, знающих меня в лицо, значительно выросло после испытания, никто из них не в курсе, что покидать территорию Академии мне крайне не рекомендовано.

Волнение сжимается на груди стальным обручем, пока я тщательно заплетаю волосы, натягиваю клетчатую юбку и накидываю сверху пальто. Даже если Ева не сможет сказать ничего толкового, она – единственная зацепка после мучительно длинного периода бездействия. Даже крошечный шанс разузнать что-то стоит рисков.

Я беспомощно оглядываю комнату в поисках того, что может мне пригодиться. Никакого оружия у меня нет, и я бросаю в сумку компас. Едва ли он понадобится, но так спокойней. Поколебавшись с секунду, я засовываю в карман и телефон. Если кто-то из Академии все-таки заметит мое отсутствие – смогут позвонить. Может, это хоть немного смягчит злость за мой поступок.

В коридорах никого нет, и я благополучно добираюсь до лифта, встречая там двух девочек. Они перешептываются, но ничего не говорят, и я выскальзываю в холл, поднимая воротник пальто и приглаживая волосы.

Каждый шаг к парадным дверям отдается ярким толчком сердца в ребра. Я словно планирую опасный грандиозный побег, а не собираюсь отлучиться на пару часов.

Стоит пальцам ухватить дверную ручку, как облегчение проходит по всему телу горячими искорками. Я выдыхаю и выскальзываю из Академии.

Легкий теплый ветерок тут же подхватывает короткие выбивающиеся пряди у лица. Ласковое солнце отражается в окнах яркими вспышками. Маленькие каблучки стучат по каменному пролету, и я радостно жмурюсь.

Получилось! Побег удался.

– Далеко собралась? – скучающий голос со спины звучит отрезвляющей оплеухой.

Твою мать. Этого еще не хватало.

Сжавшись, я выдавливаю неискреннюю улыбку и медленно оборачиваюсь. Эрик отталкивается от стены, поднимаясь с широких каменных перил. Ему что, заняться нечем? Мне казалось, у самого исполнительного и талантливого ученика Академии график расписан до последней минуты.

– Погода хорошая. Решила немного прогуляться, – вру, продолжая спускаться по лестнице в надежде, что Эрик потеряет ко мне интерес.

Зря. Размеренные шаги сзади оповещают о его приближении, и я сжимаю кулаки. Что ему от меня нужно? Мы оба не восторге друг от друга. Почему бы просто не сделать вид, что он меня не заметил?

– Я пойду с тобой, – голос раздается совсем рядом, и я поворачиваю голову, напарываясь на стену безразличной отрешенности.

Еще чего. Я собираюсь заявить, что вообще-то возражаю, но понимаю, что он и не спрашивал моего согласия.

Все не могло сложиться так гладко. Надо было выбираться через заднюю дверь.

Мысли судорожно мечутся в голове, выискивая план по избавлению от незваного компаньона, пока мы медленно отдаляемся от Академии. Высаженные вдоль дороги тисы неуклонно начинают зеленеть, и в воздухе витает стойкий запах зелени, смешавшийся с машинными выхлопами. Прохожие торопятся по своим делам, не замечая мой несчастный потерянный вид.

Что я могу сделать? Затеряться в потоке людей? Незаметно улизнуть на развилке? Послать Эрика к черту? Едва ли хоть что-то возымеет эффект.

Присутствие Эрика рядом расшатывает внутреннее равновесие, и я раздраженно морщусь:

– Ты в курсе, что компания из тебя так себе?

Попытки задеть его обречены. Эрик безразлично пожимает плечами и, одернув края кожаной куртки, в тон мне отзывается:

– Ты тоже не самый интересный собеседник.

Щеки вспыхивают моментально. Да откуда ему знать? Чтобы оценить кого-то как собеседника, надо разговаривать, а все наши диалоги сводятся к перекидыванию короткими язвительными репликами.

– Может, тогда не будем утомлять друг друга своей компанией? – с вызовом задираю подбородок, не пытаясь спрятать неприязненные нотки.

Эрик переводит на меня скучающий взгляд. Легкий ветерок отбрасывает с его лица вьющуюся прядь. Черные брови приподнимаются, и он спокойно отзывается:

– Я не набиваюсь к тебе в друзья. Просто слежу, чтобы ты не вляпалась в очередные неприятности.

Прямолинейный придурок. Мог бы хотя бы попытаться завуалировать.

Подавить вспышку раздражения выходит с трудом. Натянутая улыбка вмерзает в губы, и я отрывисто проговариваю:

– Мне не нужны няньки.

Можно подумать, ему самому нравится таскаться за мной и читать нотации. Что за извращенный способ получить удовольствие? Лучше бы девушку себе нашел.

– Факты говорят об обратном, – не удостоив меня взглядом, невозмутимо заявляет Эрик.

Какие, к черту, факты? Кем вообще он себя возомнил?

Терпение трескается, не выдержав пары простых фраз. Почему вообще я должна что-то придумывать? Он мне никто. Он ничего не может мне запретить, и я не нуждаюсь в его разрешении.

– Мне нужно в университет. Это ненадолго. Никто меня не заметит, – оправдания срываются с языка невольно, и я поджимаю губы.

Секундная пауза вселяет надежду, но Эрик тут же ее разрушает, отрезая:

– Нет.

Нет? Нет и все? Чудно. С этим чурбаном невозможно договориться. В его голове ничего, кроме сборников правил и предписаний.

Безапелляционный отказ и непробиваемая завеса безразличия мелким острым камешком врезается в спокойствие, распуская трещины. Негодование поднимается в груди черной дымкой, и я резко разворачиваюсь, вскинув руки:

– Да. Мне не нужно твое разрешение. Я просто ухожу. Что ты сделаешь?

Провокация явно лишняя, но сожалеть поздно. Выпалив свои намерения на одном дыхании, я победоносно свожу брови и решительно разворачиваюсь, собираясь идти в другую сторону, но мне не удается сделать ни шага.

Крепкая хватка на локте отзывается вспышкой боли. Эрик вцепляется в мою руку и дергает на себя, наклоняясь. Поджатые губы едва двигаются, но я отчетливо слышу каждое слово:

– У тебя еще даже магии нет. Я могу просто заставить тебя делать то, что я хочу.

В медовых глазах струится неприкрытая угроза. Эрик нависает надо мной, и сознание прошивает паническая мысль – он ведь прав. С чего вообще я решила, что могу противостоять кому-то, вроде него?

Да сколько можно? Неужели мне вечно придется соглашаться на чьи-то условия?

Надо объяснить ему ситуацию. Напомнить, что я здесь ради Кира. Достучаться. Умолять, в конце концов. В горло упирается шипастый ком, и вместо уговоров я подаюсь вперед, сплевывая:

– Не отпустишь – я закричу. Удачи разбираться с целой толпой небезразличных прохожих. Хватит магии на всех?

Мне бы никогда и в голову такое не пришло, но бессилие переливается через край. Я не могу упустить свой шанс узнать что-то о брате. Не хочу беспрекословно подчиняться этому грубому придурку.

Если бы можно было убивать взглядом, я бы уже рухнула замертво. Эрик стискивает зубы так, что линия челюсти вырисовывается еще четче, но пальцы разжимаются, выпуская локоть.

Тело дергается вперед, но я торможу. Нечего от него бегать. Я задираю голову, хотя внутри все дрожит. Эрик прикрывает глаза, вздыхая, и бросает:

– Я пойду с тобой.

Надо было бежать.

Медленный выдох не помогает собраться с мыслями. Спорить бесполезно. Если я выиграла раунд, это не значит, что Эрик не сможет отыграться. Ему и в самом деле ничего не мешает силой вернуть меня в Академию.

Решительно шагнув к дороге, Эрик ловит такси, коротко переговорив с водителем, и жестом призывает меня сесть в машину. Мне ничего не остается, кроме как послушно нырнуть в салон.

Всю дорогу мы проводим в абсолютной тишине. Только диктор по радио проводит викторину и обещает, что к вечеру начнется дождь. Ногти постукивают по пластиковому корпусу двери. Я то и дело поглядываю на часы.

Следующей парой должна быть статистика. Ева ее ненавидит. Остается надеяться, что она не изменяет себе и снова собирается прогуляться. Тогда есть шанс успеть перехватить ее возле корпуса, но без лишних глаз.

Такси останавливается, и я вылетаю наружу, стремительно шагая к покосившемуся заборчику. Присутствие Эрика все усложняет. Мне и так придется объяснять Еве слишком много, и я отрывисто бросаю:

– Мне нужно поговорить с подругой. Это важно. Останься где-нибудь неподалеку и не подходи.

Недовольство залегает складочкой между черных бровей, и Эрик морщится:

– Это еще почему?

Действительно. Почему же я не хочу, чтобы угрюмый умник присутствовал при разговоре с подругой? Он вообще хоть что-нибудь знает о личном пространстве?

– Потому что ты не умеешь производить хорошее впечатление, – самое вежливое, что мне удается выдавить.

Эрик скептически хмыкает и скрещивает руки на груди, но озвучить свое мнение не успевает.

Фигурка Евы всегда цепляет взгляд. Она стоит возле одинокой сосны, словно никуда и не уходила с момента, когда мы виделись в последний раз. Аккуратные каштановые волосы блестят на солнце, тонкий пальчик с розовым ноготком стряхивает пепел с сигареты.

Дыхание спирает. Ева в легком коротком платьице, красной кожаной куртке и высоких сапогах на каблуке кажется фантомом, воплощением спокойной размеренной жизни, которую у меня жестоко отняли. Она наверняка снова спала на лекции по библиотековедению, строила глазки преподавателю философии, а сейчас строчит сообщение какому-нибудь очередному ухажеру, с которым познакомилась вчера вечером.

Никогда прежде мне так сильно не хотелось вернуться в ее тень.

Первый шаг навстречу дается с трудом – ноги каменеют, – но я срываюсь с места, пролетая калитку.

Ева вскидывает голову и роняет сигарету, а потом бросается навстречу, и через секунду я оказываюсь в крепких объятиях и облаке цветочных духов.

– Тея! Тея, Господи, это действительно ты! – высокий голос звенит смесью радости и слез. – Я не верила. Не хотела верить, что с тобой тоже что-то случилось.

Кое-что со мной все-таки случилось.

Ева отстраняется, но не выпускает мои плечи. Ее взгляд хаотично скользит по мне, и беспокойные пальцы комкают ткань пальто. Она просто не может перестать говорить:

– Когда по новостям сказали про твою мать, у меня чуть сердце не остановилось. Я звонила тебе. Писала. Пыталась тебя найти. Что случилось? Куда ты пропала? – слова возмущенно вздрагивают и обрываются всхлипом. Ева толкает меня в плечо, но я знаю, что она не со зла.

Застывшие в голубых глазах слезы скручивают сознание виной. Она действительно переживала. Мало того, что я даже не попыталась сообщить ей, что в порядке, так еще и сейчас не смогу сказать ничего внятного.

Прикрыв глаза, я коротко выдыхаю и опускаю голову, сдавленно бормоча:

– Я… Я не могу тебе всего объяснить, Ева. Прости.

Вина тянет подбородок вниз. Я просто не могу посмотреть ей в глаза. Молчание вплетается в сознание, и мне начинает казаться, что время остановилось.

Длинные пальчики ободряюще сжимают мое плечо, и Ева тихо произносит:

– Главное, что ты в порядке.

Какой уж тут порядок? Определения хуже не придумать.

Неожиданный ответ подбадривает, и я все-таки поднимаю голову. Не уверена, что когда-нибудь видела Еву настолько серьезной. Она смотрит на меня так, словно действительно способна принять отсутствие объяснений, и, облизнув губы, просит:

– Просто скажи, я могу тебе чем-нибудь помочь? Что угодно. Если тебе что-то нужно, даже самое безумное, я помогу, – наклонившись ко мне, она беспокойно сводит брови. – Ты сейчас в безопасности?

Сложный вопрос. Я заставляю себя кивнуть:

– Да, пожалуй.

Принимая обстоятельства, едва ли мне удастся придумать ситуацию, где я бы смогла сказать это уверенней.

Голубые глаза сужаются, и улыбка соскальзывает с розовых губ. Ева вытягивает шею, заглядывая мне через плечо, и, не дожидаясь моей реакции, цепко уточняет:

– Этот парень с тобой?

Не нужно оборачиваться и проверять, кого увидела Ева. Так и знала, что Эрик не сможет исчезнуть из поля зрения. Рассказывать о нем совершенно не хочется, но я вынужденно киваю.

Ева понимающе хмыкает, поигрывая бровями. Голубой взгляд наполняется томным ожиданием подробностей. Я слишком хорошо знаю это ее выражение лица, но, сбитая с толку мгновенной сменой настроения, не успеваю предотвратить поток безумных вопросов:

– Надо же. А твоя безопасность случайно не связана с этим красавчиком? – она подмигивает мне и наклоняет подбородок, заговорщицки понижая голос. – Ну, знаешь, доблестный рыцарь спасает принцессу из беды и между ними вспыхивают истинные чувства. Признавайся, как твой красавчик тебя защищает?

Доблестный рыцарь? Эрик? Точно мимо.

Мотнув головой, я стряхиваю с себя ворох вопросов и прерываю Еву, поморщившись:

– Он не мой. Просто знакомый. Случайно встретились.

– Значит, он свободен? – тут же переспрашивает Ева, хищно сощурившись.

Серьезно? Как только ей удается так быстро переключаться?

Я неопределенно передергиваю плечами и, надеясь вернуть разговор в нужное русло, перекрываю Еве обзор, напоминая:

– Ева, Кир пропал. Ты написала, что видела его.

Секундная пауза подталкивает к горлу напряженный ком. Я сжимаю пальцы, царапнув ладони, и жадно всматриваюсь в лицо Евы, выискивая там ответы.

Она поджимает губы и, сведя брови, возмущено бросает:

– Значит, ты все-таки видела мои сообщения, – упрек застает меня врасплох, но Ева не требует оправданий. Она вздыхает и, сложив руки на груди, пожимает плечами. – Боюсь, я не особо смогу тебе помочь. Мне показалось, что я видела его вчера возле вашего дома. Я его окрикнула, но он не отреагировал. Тогда я попыталась его догнать, но свернула за угол и потеряла. Наверное, он смешался с толпой, – качнув головой, Ева поднимает взгляд и добавляет. – Прости, если разочаровала, но больше я ничего не знаю.

Надежда рушится, но я жадно цепляюсь за обломки, отказываясь смотреть на короткий рассказ Евы трезво. Это мог быть вовсе и не Кир? Нет, я не хочу в это верить. Ева ведь не сумасшедшая.

Значит, он жив. Это уже кое-что. Лучшая новость за последние дни.

– Привет. Я Эрик, – от дружелюбного голоса за спиной у меня округляются глаза.

Он умеет так разговаривать? Куда подевались высокомерные нотки и полная уверенность в своем превосходстве?

Ева мгновенно меняется в лице. Черты смягчаются, и кокетливая улыбка вздергивает уголки розовых губ.

– Ева, – хлопнув ресничками, тут же отзывается она, протягивая ладонь для рукопожатия.

Эрик перехватывает ее кисть и, развернув, невесомо касается губами тыльной стороны ладони.

У меня дергается щека. Надо же, какие безупречные манеры. Он не будет орать на свою новую знакомую? Может, хватать за руки? Никаких презрительных выпадов и нарочитого безразличия?

Смущенно опущенный взгляд Евы вызывает во мне внутренний смешок. Не обращая внимания на мое присутствие, она расплывается в милой улыбке и протягивает:

– Может, хоть ты, Эрик, расскажешь, как вы с Теей познакомились? Она не признается.

Действительно. Пусть рассказывает. Его никто сюда не звал. Сам решил влезть – пусть теперь выкручивается.

Ни секунды на раздумья. Эрик отзывается моментально:

– Ничего особенно интересного. Мы ходим в один книжный клуб. Нас там познакомил мой брат.

Злорадный смешок почти вылетает из меня, но умирает на губах, разбиваясь о реальность. Ева прекрасно знает, что я не хожу ни в какой книжный клуб, но совершенно игнорирует этот факт. Ей просто плевать.

– Любишь читать? – восторженно переспрашивает она. – Очень редкое увлечение для парня в наше время.

Восхитительно. Почему бы не подкинуть дополнительный повод для самолюбования этому придурку?

– Не такая уж и редкость, на самом деле, – Эрик улыбается, и меня передергивает.

Надо же, какая скромность.

Ева бегло поправляет волосы и, выставив вперед ножку, хихикает:

– Как удачно. Ты любишь книги, а я планирую стать библиотекарем.

Смех с легкой хрипотцой окончательно уничтожает веру в реальность происходящего. Я попала в параллельную вселенную. Нырнула в бульварный любовный роман. Просто забыла.

Дальше наблюдать за этим спектаклем выше моих сил. Меня сейчас стошнит. Закатив глаза, я разворачиваюсь, чтобы отойти, но вопрос Эрика меня тормозит:

– Куда собралась, – слишком грубо для милого парня, которым он пытается прикинуться, и Эрик добавляет, – Теодора?

Ему приходится давиться моим именем – каждый звук словно цепляется за глотку, не желая выходить.

– Мне нужно ответить на звонок, – вру, даже не вытащив телефон.

Никакой реакции. Эрик прекрасно знает, что звонить мне некому, но и не смотрит в мою сторону, продолжая милый диалог с Евой.

Да и пошел он. Я не собираюсь слушать этот бред.

Одинокая скамейка кажется идеальным решением. Достаточно далеко, чтобы не разобрать ни звука, но видеть их оттуда я все еще смогу, хоть и придется выглядывать над разросшимся кустом сирени.

Раздражение в груди растет толчками. Я пытаюсь успокоиться медленными выдохами. Торопливые шаги уносят меня от мило беседующих Евы и Эрика. Мне не следовало подначивать его и говорить, что он не умеет производить впечатление.

Обдумать свою мысль я не успеваю. Еще не дойдя до скамейки, замечаю книгу на топорщащихся щепками перекладинах. Сердце тут же предупреждающе толкается в ребра, и напряжение скручивает мышцы.

Спокойно. Это просто книга. Кто-то ее забыл – такое случается. Или дочитал и решил оставить другим – тоже не редкость.

Рациональных объяснений можно придумать много, но я все равно оглядываюсь по сторонам. Никого. Что вообще я рассчитывала увидеть?

Колени сгибаются с трудом, когда я аккуратно опускаюсь на скамью и беру в руки книгу. На твердом переплете в солнечных лучах поблескивает тисненое название. «Преступление и наказание».

Совпадение? Да черта с два.

Сглотнув сухость во рту, я быстро пролистываю книгу. Она открывается на закладке – тот момент, в который я попала на испытании. На месте верхнего отступа аккуратно выведено простым карандашом: «Если хочешь поговорить – тебя ждут».

Сердце мгновенно подскакивает к глотке, и лицо обдает жаром. Я нервно вытираю ладонь о юбку и оглядываюсь.

Ева все еще мило болтает с Эриком, очарованная его спектаклем, а он настолько вошел в роль, что ничего больше не замечает. Вокруг никого.

Что мне делать? Я могла бы забрать книгу с собой, но кто знает, дождутся ли меня там. Могла бы сказать Эрику, но он не готов к компромиссам. Поделиться с Бертом заманчиво, но мне ясно дали понять, что разговор выйдет только приватным. Нырнуть сейчас – значит окунуться в неизвестность и нарушить уйму правил Академии.

О чем я вообще? Нет ничего важнее возможности найти Кира. Если он в беде и нуждается в моей помощи, никакие правила и предостережения меня не остановят.

К черту планы и оправдания. У меня нет времени на взвешивание всех за и против.

Рука нащупывает в сумке компас, и я набрасываю на шею цепочку, спрятав ее под свитер. Последний взгляд в сторону болтающей парочки укрепляет решение. Они даже не заметят моего исчезновения. О чем тогда волноваться?

Короткий выдох не помогает собраться с мыслями, но я сжимаю онемевшие пальцы и опускаю голову, уставившись в книгу.

Хватает пары коротких предложений. Строчки смазываются, и буквы расползаются. Меня утягивает в темноту, и прежде, чем закрытых век касается свет, тело окутывает невыносимая духота.

Стоит мне открыть глаза, как внутренности скручивает осознанием ошибки. Я оказываюсь в узком дворике, стиснутом двумя одинаковыми домами, а люди, загораживающие проход к улице, даже не потрудились смешаться с толпой. Двое высоких мужчин в черных костюмах напоминают тех, кто напал на меня в день, когда прежняя жизнь рухнула, но все внимание притягивает другой человек.

Вытянутый и сухой, он тут же замирает при моем появлении. Белоснежный пиджак и такие же брюки посреди пыльной душной улицы пошатывают веру в реальность происходящего. Худое острое лицо с впавшими щеками ничего не выражает, напоминая восковую маску. Мужчина дергает головой, и прядь русых волос открывает щеку, показывая старый длинный шрам.

От колкого зеленого взгляда по рукам разбегаются мурашки. Несмотря на невыносимую жару, меня бросает в холод. Мужчина наклоняет подбородок и произносит:

– Здравствуй, Теодора, – гипнотический гулкий голос заполняет сознание, удерживая меня на месте. – Меня зовут Артур. Я основатель и лидер организации «Книга жизни».

Над названием они явно думали недолго.

Короткая мысль прошивает сознание. Я определенно слышала что-то похожее. Нет, не может быть.

Воспользовавшись выжидающей паузой, я недоверчиво свожу брови и уточняю:

– «Книга жизни»? Хотите сказать, со мной все это время пытается связаться благотворительный фонд?

Это какая-то чушь. Абсурд. Они у всех на слуху. Я наверняка что-то перепутала или неправильно поняла.

Строгая маска на лице прячет эмоции, но секундная заминка выдает недоумение. Артур приподнимает уголки губ в снисходительной улыбке, и жуткий шрам на щеке подскакивает.

– Для широкой общественности мы известны именно этим, – соглашается он. – Но, как ты можешь догадаться, благотворительностью наша деятельность не ограничивается, – Артур поджимает губы и добавляет с сожалением. – Должно быть, твои друзья из Академии рассказали тебе о нас много нелицеприятных подробностей.

Если бы. Все, что я слышала, это размытые не подкрепленные ничем обвинения. Берт называл их чокнутыми фанатиками, но на этом все.

Лучше не показывать свою жуткую неосведомленность. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и уклончиво отзываюсь:

– Сложно их в этом упрекать. Ваши люди стреляли в меня.

У Артура дергается кадык, но он тут же берет себя в руки, расплываясь в масляной доброжелательной улыбке:

– Произошло небольшое недоразумение, Теодора, – виновато выдыхает он. – Все причастные уже наказаны. Поверь, у нас и в мыслях не было тебе навредить.

Выстрелить в человека для них – небольшое недоразумение? И как я должна поверить на слово людям, которые неоднократно нападали на меня?

Вопросы в голове появляются быстрее, чем я успеваю их озвучить, и я растерянно спрашиваю:

– Чего вы хотели?

Артур одаряет меня пластмассовый улыбкой и патетично выдыхает:

– Всего лишь дать тебе то, чего ты заслуживаешь.

Это чего, интересно? Лишить меня привычной спокойной жизни? Разрушить мою семью? Уничтожить все, что имело для меня значение?

К дьяволу такие формулировки. Я им не верю.

Воспользовавшись заминкой, Артур пускается в объяснения:

– Мы чем-то похожи на Академию. Разве что их устраивает роль мусорщиков и жизнь в тени, а мы стремимся к большему, – он разводит руками, поясняя. – Если ты выгодно отличаешься от большинства, это должно давать привилегии. Если у тебя есть возможности, подавлять их и пренебрегать – просто преступно. Разве так уж плохо брать то, что заслуживаешь?

Невольно отшагнув назад, я обвожу быстрым взглядом округу. Если попытаюсь выйти сейчас, успею? Едва ли.

– Не думаю, что мне это интересно, – аккуратно отзываюсь, внимательно следя за двумя молчаливыми мужчинами.

Они не двигаются, но точно замечают мое отступление. Вопреки ожиданиям, Артур только доброжелательно усмехается и кивает:

– Разумеется. Ты так думаешь, потому что еще не распробовала силу. Власть дарит море возможностей. Твое маленькое желание вернуть брата – одна из них.

Я осекаюсь, мгновенно отбросив все планы побега, и поднимаю голову, жадно вглядываясь в лицо Артура:

– Кир у вас? Что с ним? – несдержанный вопрос слетает с языка, и я запоздало поджимаю губы.

Артур улыбается и наклоняет подбородок:

– С ним все в порядке. Он в полной безопасности, обеспечен всем, что только пожелает, – каждое слово проскальзывает по телу волной облегчения. – Только очень скучает по сестре и хочет поскорее с ней воссоединиться.

На меня словно обрушивается поток ледяной воды, смывая готовность верить во что угодно.

Он это про Кира? Соскучился? Хочет воссоединиться с сестрой?

Либо он в ужасном состоянии и на грани отчаяния, либо они с кем-то перепутали моего брата. Либо все куда прозаичнее.

Взгляд осторожно выискивает пути к отступлению, но все планы проваливаются еще на этапе замысла. Какие у меня шансы убежать от трех наверняка вооруженных мужчин? Если бы хотя бы смешаться с толпой, но меня не пропустят.

Мысли цепляются друг за друга и путаются. Молчать и озираться по сторонам – все равно, что прямиком заявить о своих намерениях, и я выдавливаю осторожную улыбку:

– Я могу как-то убедиться, что Кир в порядке? – аккуратный шаг назад не остается незамеченным.

Надежды на выполнение просьбы нет, но я пытаюсь потянуть время, хотя даже не знаю, зачем. Отсрочка неизбежного ни к чему не приведет, но других идей нет.

Едва ли Артур не понимает, что что-то не так, но виду не подает. Он кивает, признавая справедливость вопроса, и приглашающе протягивает:

– Ты можешь увидеть все своими глазами, Теодора. Если пойдешь с нами.

Так очевидно, что челюсти сводит. У меня совсем нет идей вежливого отказа, но приходится выдавить из себя скомканное:

– Не уверена, что могу пойти с вами. Мне нужно предупредить друзей в Академии, и…

– Тебе не нужно чье-то разрешение, Теодора, – отрезает Артур, нетерпеливо щурясь. – Идем с нами. Ты встретишься с братом и получишь больше, чем могла мечтать, – с нажимом повторяет он.

Я беспомощно оглядываюсь, сжимая пальцы в кулаки. Им тоже что-то нужно от меня. Едва ли они раскроют свои планы в милой книжной беседе.

Мирно меня не отпустят. Просить и договариваться бессмысленно.

Артур остается спокойным и расслабленным, но двое мужчин рядом с ним подбираются, не спуская с меня глаз. Просто смешно. Я не нуждаюсь в таком контроле. Я всего лишь девчонка, у которой не то что магии, даже оружия с собой нет.

Плевать. По своей воле я с ними никуда не пойду.

Внутри все собирается в напряженный исступленно колотящийся комок, но я вскидываю голову и упорно пытаюсь замаскировать дрожь в голосе:

– Извините, но, боюсь, сейчас я не смогу составить вам компанию.

Смелое заявление, и внутренний голос заливается хохотом, напоминая, как нелепо выглядит мой отказ. Артур не смеется над моей глупостью. Он тяжело вздыхает и качает головой:

– Неужели это действительно необходимо, Теодора? Мы ведь могли бы договориться. Почему все в Академии так любят усложнять?

Сомневаюсь, что Артура интересует ответ, но напряженные нервы выталкивают из меня смешок:

– Даже не знаю. Может, все дело в том, что вы не очень-то умеете принимать отказы?

Артур никак не реагирует на мой выпад. Он скорбно поджимает губы и лениво поводит рукой, бросая:

– Заберите ее.

Синхронный порывистый шаг двух мужчин в мою сторону стискивает сознание паникой. Обрывки планов в голове путаются и растворяются, оставляя только одну мысль – бежать.

Не представляя, что делать, я дергаюсь наугад, когда сбоку что-то мелькает, превращаясь в знакомую фигуру. Никогда бы не подумала, что настолько обрадуюсь появлению Эрика, но на глаза наворачиваются слезы.

Эрик ориентируется за мгновение, бегло оценив обстановку, и вскидывает руку. Пока я упиваюсь секундой облегчения, в воздухе раздается звук взрыва. Дым заполняет дворик, и Эрик толкает меня назад, рявкнув:

– Беги за угол и выходи. Сейчас.

Спорить и в голову не приходит. Подчиняясь толчку, я бросаюсь к углу дома, плохо ориентируясь в хаосе ругани, криков и дыма. Сердце колотится, обезумев, но присутствие Эрика удерживает от беспробудной паники.

Я почти добираюсь до заветного угла, когда яркая вспышка боли сбивает с ног. В глазах темнеет, но я карабкаюсь вперед наугад, заползая за угол. В ушах звенит. Голень словно разрывается. К горлу подкатывает тошнота, но я упорно жмурюсь, представляя скамейку возле университета.

Ничего. Бесполезно. Дыхание не дает сосредоточиться, а боль ввинчивается в сознание, путая мысли.

Я не могу. Ничего не получается. Какого черта? Со мной такое впервые, и волна ужаса накрывает с головой.

– Уходи! Живо! – доносится откуда-то яростный крик.

Зрение не до конца возвращается. Я с трудом оборачиваюсь, задыхаясь, и нахожу размытую фигуру Эрика. Он даже не смотрит в мою сторону, выглядывая из-за угла. В руках у него появляется пистолет.

В сознании расползается туман. Боль ввинчивается в легкие, выворачивает наизнанку. Мучительная пульсация в голени выкручивает мышцы.

– Не могу, – едва выдавливаю из себя, борясь с неистребимым желанием закрыть глаза и провалиться в неизвестность. Она манит, обещая избавление от боли.

Эрик дергает головой, оборачиваясь. Его взгляд на мгновение задерживается на моей ноге, и он прикрывает глаза, порывисто выдыхая.

– Дерьмо пегаса, – сплевывает Эрик, выглядывая из-за угла, и бросается ко мне.

Внезапное сближение вырывает из меня удивленный выдох. Эрик порывисто опускается на колени и наклоняется, а я бездумно разглядываю упавшую на лоб черную кудряшку. Бледные губы двигаются прямо перед моим лицом, и мне приходится сосредоточиться, чтобы разобрать слова:

– Обхвати меня за шею. Не отпускай.

Чего? Он просит, чтобы я его обняла?

Пока заторможенный рассудок пытается осмыслить происходящее, Эрик раздраженно выдыхает и уничтожает оставшееся между нами расстояние.

Его рука обхватывает меня, дергая наверх и прижимая к корпусу. Новая вспышка боли распускает перед глазами цветные мушки. Я инстинктивно вскидываю руки и все-таки обхватывая шею Эрика, бессильно уткнувшись щекой в его плечо.

– Закрой глаза, – непривычно мягкий голос смешивается с прохладным ароматом парфюма, и я послушно смыкаю веки.

Через пару секунд невидимая сила дергает меня вниз, и я проваливаюсь куда-то, утопая в настойчивом запахе можжевельника и сандала.

Все прекращается так же внезапно, как и началось. Удар о землю смягчает Эрик, но я все равно задыхаюсь от очередного шквала боли. Воздух вышибает из легких. Руки Эрика выпускают меня, и я распахиваю глаза.

Реальность показывается урывками. Мы почему-то возвращаемся не на скамейку, а на землю в паре метров. Книга валяется рядом, и Эрик дергается к ней, разламывая по корешку. Он уже отбрасывает ее в сторону, а я все еще слышу треск.

Резким движением Эрик утирает с лица сочащуюся из носа кровь и, порывисто опустившись рядом со мной, молча дергает к себе мою ногу. Я не сопротивляюсь. Его пальцы осторожно скользят по коже. Боль не исчезает, но притупляется. В ушах перестает звенеть, и сознание постепенно проясняется.

Рывком стянув с себя куртку, Эрик решительно отрывает рукав рубашки, обматывая его вокруг моей голени, и, убедившись, что повязка сносная, поднимает голову.

Каряя ярость затапливает, бесцеремонно впиваясь в лицо. Эрик подается вперед и, тряхнув меня за плечи, выплевывает:

– Ты что, совсем идиотка? У тебя вообще есть мозги? Чего ты хотела добиться?

Я заторможенно моргаю. Перегруженный разум выталкивает нелепую попытку объясниться:

– Они сказали, что знают, где мой брат.

Медовые глаза темнеют и сужаются. Эрик презрительно морщится и, вскинув брови, сплевывает:

– Да неужели? – он и шанса не дает оправдаться. – Я не говорю о количестве нарушенных правил, но ты представляешь, что с тобой могло случиться? Представляешь, что было бы с Академией, если бы они тебя перехватили? Ты подумала хоть о ком-нибудь еще?

Он швыряет в меня обвинения, даже не пытаясь понять. Бледные губы, напряженные и поджатые, едва размыкаются, осыпая меня упреками.

Я не выдерживаю такого напора. Переполненный брезгливой ненавистью взгляд обжигает, и я нервно дергаюсь навстречу Эрику, пытаясь стряхнуть его руки со своих плеч:

– Да плевать я хотела, ясно? – дыхание сбивается, и воинственный вскрик превращается в рык. – Мне плевать на правила, на Академию и на то, что могло со мной случиться. Главное – найти Кира. Остальное не имеет значения.

Запал растворяется, иссякая с высвободившимися эмоциями. Горло сжимается, но я кусаю губы, не позволяя слезам пролиться. Смотреть на Эрика с вызовом больше не выходит, и я опускаю голову, переводя дыхание.

Отпрянув, Эрик открывает было рот, но ничего не говорит. Разочарование в его взгляде так плотно смешивается с презрением, что я задыхаюсь. Пальцы разжимаются, выпуская меня, и отчужденное движение подбородка вырывает виноватый выдох:

– Слушай…

– Да пошла ты, – отрезает Эрик, отбивая желание извиняться.

На мгновение мне кажется, что он сейчас просто встанет и уйдет, бросив меня на земле, но все оказывается куда хуже.

Смотря сквозь меня, Эрик порывисто наклоняется, проводя рукой вдоль моего лица. Я не успеваю возмутиться странному жесту, как он распрямляется и, рывком подняв меня, перекидывает через плечо.

– Какого…

Озвучить недовольство до конца так и не выходит. На меня наваливается невыносимая усталость. Веки наливаются тяжестью, глаза закрываются, и все мысли поглощает темнота.

Like A Villain

Сколько бы Берт ни твердил про себя, что ничего дурного не сделал, совестливый голос назойливо звенел в голове.

Он не собирался обманывать Теодору. Да, в сущности, он и не обманывал. Всего лишь сказал, что утром у него занятия, но не уточнил, когда они закончатся.

Оставлять ее в одиночестве не хотелось – Берт видел, что адаптация давалась Тее непросто, – да и ему нравилось проводить с ней время, разговаривать о всякой ерунде и объяснять правила. Ответственность за нее никто не отменял – все-таки именно Берт притащил Тею в Академию и сыграл не последнюю роль в ее решении остаться.

Все это, конечно, было так, но все же он не торопился возвращаться к Теодоре. Она нашла себе занятие. У Берта тоже были кое-какие дела. Правда, он не думал, что они настолько затянутся.

По-хорошему ему бы стоило бросить силы на поиски пропавшего брата Теодоры. Берт пытался. Он снова и снова подбирался к Агате, пытая ее вопросами, пробовал подходить с разных сторон, но раз за разом получал пространные отговорки и общие фразы.

Подозрительно. Такие ответы Берта не устраивали, и он решил пойти ва-банк, задав вопрос отцу, но у того вечно находились неотложные дела, и выделить сыну десять минут не представлялось возможным.

Берт давно перестал обижаться. С этим ничего не поделать. Других путей для поиска ответов он пока не находил, но бездействовать не позволяла совесть. Поэтому Берт принялся за новую загадку, погружаясь в нее с головой.

Энтузиазм уменьшался прямо пропорционально увеличению стопки бесполезных документов.

В архиве никого не было. Сложно найти желающих запереться посреди дня в небольшой комнатке без окон, заставленной стеллажами, и рыться в пыльных залежах плохо рассортированных бумаг, но Берту отсутствие посторонних было только на руку.

Не жалея ни времени, ни уставших глаз, он перерыл списки всех учеников Академии за последние триста лет, поднял все сколько-нибудь значимые записи, но не обнаружил ни одного упоминания фамилии Теодоры.

Было бы слишком просто. Берт не собирался опускать руки раньше времени и принялся за другую зацепку. Единственное, что он знал о таинственной тете Теодоры – имя, но и тут нашелся подвох. Учениц с таким именем оказалось более чем достаточно, но Берт тщательно выписывал все данные, которые удавалось откопать. Последняя Диана окончила Академию чуть больше тридцати лет назад и погибла в день, когда Организация откололась от Академии, устроив жуткую бойню. Тогда погибли многие, и часть записей поглотил вспыхнувший пожар, но едва ли и там удалось бы обнаружить что-то полезное.

Проблема оставалась неразрешенной. Мало того, что ни одной из упомянутых в архивах Диан уже не было в живых, никто из них не имел даже косвенных связей с книгоходцами, обладающими способностями Теодоры.

Чушь бешеного пегаса. Не могла же она просто появиться такой в обычной семье.

Берт тяжело вздохнул и прикрыл глаза, потирая переносицу. Ручка бездумно скользила по листу с записями, вычерчивая бессмысленные линии. Резкий хлопок двери заставил ее дернуться, перечеркивая последнюю Диану.

– Слава музам, я тебя нашла! – Рада ворвалась в архив, переводя дыхание, и, пригладив растрепавшиеся локоны, выпалила. – Пока ты тут занимаешься непонятно чем, твой брат собирается прикончить Тею. Я не могу его успокоить. Он взбесился.

Секунда на осмысление, и Берт вскочил на ноги, быстрым жестом сгребая в кучу записи. Не дожидаясь приглашения, он выскочил в коридор, на ходу уточняя у не отстающей Рады:

– Что произошло?

Да что угодно, музы. Эрику только повод дай, а с Теодорой они не поладили с самого начала.

Они спешно шагали по коридорам, не переходя на бег только чтобы не смущать учеников, слоняющихся вокруг. Рада тяжело выдохнула и, всплеснув руками, сбивчиво заговорила:

– Честно, я не особо поняла. Тея куда-то пошла, и Эрик увязался с ней. Без понятия, зачем. Она нашла какую-то книгу, и там ее ждала Организация. Ее ранили, Эрик едва успел ее вытащить.

Дерьмо пегаса! Ну почему она ничего не сказала? Он бы сохранил ее секрет, принял бы любые условия, но не позволил бы Организации задурить Тее голову.

Они сами виноваты. Ничего толком не объяснили и понадеялись, что Тея примет правила игры, отказавшись от всех остальных вариантов. Берт решительно не понимал, чем руководствовался отец, избегая ответов на важные вопросы. Неудивительно, что Теодора решила искать их на стороне.

Уточнять детали не было ни времени, ни возможности. Рада толкнула дверь в спальню, и Берт шагнул за ней, тут же утопая в недовольстве брата:

– Тебя вообще заботит хоть что-нибудь еще? – Эрик выплевывал слова, скрестив руки на груди и уперевшись поясницей в письменный стол. – Или значение имеют только твои желания?

Взгляд моментально выцепил Теодору. Она сидела на стуле возле комода, виновато опустив голову, а позади маячил Матвей. Вопрос Эрика попал точно в цель, всколыхнув яростное возмущение, и она вскинулась:

– Они сказали, что знают, где Кир! Если ты не понимаешь, что такое ответственность за младшего брата, это не моя проблема!

Она не виновата. Тее просто неоткуда знать, сколько раз Эрик прикрывал Берта, оставляя без внимания его промахи. Она не хотела никого задеть, но Берт замер, метнув взгляд на Эрика.

Тот ни единым жестом не выдал, что Теодора случайно попала в болезненную точку. Эрик дернул подбородком и сухо бросил:

– Ты могла бы сказать хоть кому-то.

Не вступать в споры. Не задавать лишних вопросов. Не оставлять места сомнениям.

Берт прекрасно помнил три столпа, благодаря которым их отношения с братом оставались сносными. Не решаясь нарушить хоть одно, он мотнул головой и двинулся к Теодоре, прислушиваясь к разговору, но не вмешиваясь.

На ее голени оказалась белоснежная повязка, наверняка замененная совсем недавно. Берт внимательно осматривал Теодору, выискивая повреждения, и оторвался от своего занятия, только услышав вопрос Матвея:

– Зачем ты вообще увязался за ней?

Справедливо. Берт не верил в такие совпадения и с интересом свел брови.

Пока Эрик колебался, цепкий взгляд отметил испачканную рубашку Теи. Берт опустил ладонь на ее плечо, но она даже не подняла голову, сверля взглядом узоры ковра.

Музы милостивые, незачем так убиваться. В том, что случилось, не только ее вина. Берт собрался было заверить в этом Теодору, но Эрик звучно хлопнул по столу, процеживая:

– Вот. Она нашла это, когда мы были в книге на испытании. И никому ничего не сказала.

На столешнице появился смятый клочок бумаги.

Берт распрямился, вытягивая шею, и попытался всмотреться в тонкие аккуратные буквы, но прочитать ничего не успел. Теодора, напоминавшая до этого застывшую статую, тряхнула головой и выпалила:

– Где ты это взял? Она должна быть в моей комнате.

Догадка скользнула в голове. Нет, не может быть. Эрик не мог.

Уговоры не помогали, и Берт вцепился в брата пылающим взглядом, собираясь выпалить обвинения, но пришлось обернуться к Теодоре. Ее резкая попытка встать провалилась – слишком сильно ступив на раненую ногу, она сдавленно шикнула и обрушилась обратно. Берт тут же потерял интерес к Эрику, помогая Тее вернуться в удобное положение.

Матвей мрачно хохотнул, скрестив руки на груди. Рада, застывшая посреди комнаты и не решавшаяся занять чью-то сторону, медленно повернулась. Белесые брови поползли наверх, и она, беззвучно хлопнув ртом, неуверенно протянула:

– Ты что, рылся в ее вещах?

Перебор. Так нельзя. Неудивительно, если Теодора совсем перестанет им доверять после такого. Просто немыслимо.

– Я делал, что должен, – поморщился Эрик. – Мне велели ее защищать. Этим я и занимался. Не найди я эту записку, где бы…

– О, ну разумеется, – насмешливо сощурившись, процедил Матвей. – Что бы ты ни делал, все оправдывается благими намерениями. Плевать на остальное, – он мотнул головой и брезгливо дернул уголком рта. – Ты не знаешь, когда нужно остановиться, да?

Напряжение зависло в комнате надтреснувшей тишиной. Теодора выдохнула и, зажмурившись, опустила голову. Матвей сверлил Эрика неприязненным взглядом, и вызывающий изгиб бровей стал последней каплей.

Эрик молчал, сдерживаясь изо всех сил, но терпение никогда не было его сильной стороной, а давняя вражда не оставляла и шанса.

– Тебя никто не спрашивал, – оскалился он. – Что ты вообще здесь делаешь?

Берт устало смежил веки и качнул головой. Это вечное противостояние утомляло. Он и сам был не в восторге от Матвея, но сейчас он помогал. У них были более важные вопросы для обсуждения.

Короткое пожатие плечами не предвещало ничего хорошего. Матвей приподнял брови и задумчиво облизнул губы, издевательски протягивая:

– Даже не знаю. Например, прибираю за тобой. После твоей защиты пришлось повозиться, чтобы птичка не хромала всю жизнь, – он развел руками и, поймав раздраженный смешок Эрика, сузил глаза. – Есть еще какие-то претензии? В чем проблема?

Музы, это нужно было срочно остановить. Берт распрямился, но вклиниться не успел. Эрик стиснул челюсти и, вцепившись гневным взглядом в Матвея, процедил:

– Да, есть кое-что. Маленькая подозрительная деталь. Письмо со статьей пришло Теодоре сразу после того, как ты купил ей телефон. Поразительная щедрость.

Тишина сковала комнату. Брошенный вызов завис в воздухе звучной пощечиной. Рада возмущенно распахнула рот и ошарашенно уставилась на Эрика.

Кидаться такими обвинениями без существенных доказательств нельзя. Недолюбливать кого-то из книгоходцев – одно, но обвинять в предательстве – слишком серьезно.

– Эрик, ты, – начала Рада, задыхаясь.

Матвей шагнул вперед и успокаивающе коснулся плеча Рады, останавливая:

– Все в порядке. Наш лучший ученик слишком много времени проводит за книгами и не знает, что для того, чтобы отправить сообщение, не обязательно знать номер, – издевательский смешок ударил в барьер терпения.

Эрик стиснул кулаки. Оставалось только молиться музам, чтобы на этом стычка закончилась. В провидение Берт верил слабо, поэтому обвел взглядом комнату, шумно вздохнув, и собрался было разрядить трещащую обстановку, но не успел.

Пауза оказалась уловкой. Матвей и не собирался так легко спускать обвинения. Дернув уголком рта, он вцепился в Эрика сощуренным взглядом и, наклонив голову к плечу, бросил:

– На твоем месте я бы не стал раскидываться такими обвинениями.

Видят музы, ничем хорошим это не кончится. Рада устало выдохнула и, массируя виски, отошла к столу, разглядывая записку. Берт не рисковал оставлять ситуацию на произвол судьбы и внимательно смотрел то на брата, то на Матвея.

Очевидная провокация сработала.

– И что ты хочешь этим сказать? – Эрик насмешливо свел брови и скрестил руки на груди.

Матвей ждал этого. Он пожал плечами и протянул:

– Ничего такого, – задумчиво приподняв брови, отмахнулся он. Секундная пауза сгустила поток мысли в глазах Матвея, и он добавил, стукнув пальцами по подбородку. – Но, если подумать, это ты был с Теей, когда на нее впервые напали. И – вот так совпадение – на испытании ей выпадает та же книга, а в ней записка. Мало того, еще и сегодня ты оказался с ней.

– Матвей! – взвилась Рада, хлопнув ладошкой по столу, но никто на нее даже не взглянул.

В глазах Эрика мелькнула ледяная ярость. Берт слишком хорошо знал брата, чтобы пропустить начало бури, и тут же попытался вклиниться:

– Ладно, хватит. У нас есть куча других важных вопросов…

На него тоже никто не обратил внимания. Эрик шагнул вперед и, загоняя злость под маску безразличия, криво усмехнулся:

– Это просто нелепо. Зачем мне это делать? – он требовательно свел брови, и от порывистого движения головой на лоб упала прядь волос.

Одного задумчивого взгляда Матвея в пустоту хватило бы, чтобы вывести из себя кого угодно. Он тяжело вздохнул и бросил:

– Кто знает. Никогда не поймешь, что в голове у других, верно? – мрачная ухмылка тронула его губы, и Матвей шагнул вперед. – Может, тебя переманили. Может, тебе надоело вечно беспрекословно исполнять папочкины указания. Запоздалый подростковый бунт.

Напряжение схлопнулось парализующим взрывом. Губы Эрика нервно дернулись, и он бросился на Матвея. Тот словно этого и ждал. Увернуться от первого удара у него получилось, но второй утянул обоих на пол.

Рада вскрикнула, прижимая ладонь к лицу. Теодора растерянно выдохнула и вцепилась в подлокотники. Берт устало смежил веки.

Ведут себя, как дети, пегас их раздери.

Эрик с Матвеем катались по полу, ожесточенно размахивая руками, но для чьей-то однозначной победы силы были равны.

Берт не хотел в этом участвовать. Он бы с удовольствием врезал Матвею, да и брату не отказался бы, но, если уж они сцепились друг с другом, можно было бы и просто понаблюдать. Насладиться зрелищем не вышло.

Рада гневно свела брови и вскинула руки. Позволить ей влезать в драку Берт просто не мог, поэтому кинулся вперед быстрее.

Увернувшись от кулака, он дернул Эрика на себя, вклиниваясь между ним и Матвеем. Яростная сила сдавила его со всех сторон, но Берт толкнул Эрика в грудь, не позволяя дотянуться. Шагнув к брату, он перехватил его за плечо, и, развернувшись, вытянул ладонь, останавливая Матвея:

– Хватит!

Оба тяжело дышали. Матвей рывком поднял руку, предплечьем стирая кровь из носа, и показательно фыркнул, отходя. Эрик аккуратно провел пальцем по контуру разбитой губы и, сбросив с плеча ладонь Берта, порывисто развернулся, вылетая из комнаты.

– Надеюсь, ему хватит ума не докладывать обо всем папочке, – сплюнул Матвей.

Раздражение кольнуло в груди, но Берт быстро потушил его. Слова Матвей не подбирал, но он прав. Эта история не должна просочиться к Старшему Совету. У Теодоры могло появиться слишком много новых проблем, да и избегание вопросов о ее брате подкосило доверие Берта.

Он не хотел в этом признаваться. Не хотел думать. Уперевшись поясницей в ребро письменного стола, Берт скользнул взглядом по скомканной записке и смежил веки.

Минута на перерыв. Ему нужно собраться с мыслями.

Если бы только Тея рассказала ему, все могло бы сложиться иначе. Они бы что-нибудь придумали. Он бы пошел с ней. Ей бы не пришлось держать это в себе.

Когда Берт открыл глаза, Рада что-то шептала Теодоре, наклонившись. Та метнула на Раду удивленный взгляд и, дернув подбородком, что-то выдохнула в ответ, а потом встала и, прихрамывая, вышла из комнаты.

Берт ее не окликнул. Они еще успеют поговорить. Хочет уйти – пусть идет. День выдался непростым.

Скользящая в комнате тишина заставила Берта вернуться в реальность. Остались только Матвей и Рада. Быть третьим лишним ему не хотелось, и Берт собрался было уйти, но зацепился взглядом за Матвея.

Тот, не мигая, смотрел на дверь, за которой только что скрылась Теодора, а потом молча двинулся вперед, выходя в коридор.

Рада проводила его сощуренным взглядом. Когда дверь за Матвеем закрылась, она дернула подбородком и усмехнулась, но ничего не сказала.

Берт смущенно опустил взгляд в пол, пытаясь скрыть, что видел ее секундную реакцию. Минуту назад ему казалось, что оставаться в комнате с этими двумя – отвратительная затея. Он считал, что проблема в Матвее, но теперь в комнате была только Рада, а у Берта в груди толчками росла неуверенная тревога.

Ему тоже стоит уйти. Он ведет себя, как идиот, застыв посреди ее спальни и ничего не говоря.

Берт не услышал цокот каблуков. Увидел скругленные лакированные носики, и Рада встала рядом, разворачиваясь и упираясь в стол.

Ее рука соприкоснулась с рукой Берта, и кожа под толстовкой покрылась стаей мурашек. Рада вздохнула и опустила голову на плечо Берта, протягивая:

– Ужас, да? Детский сад какой-то.

Белесый локон щекотнул щеку. От волос Рады пахло яблоками в карамели и медом. Хотелось закрыть глаза и утонуть в ее аромате. В груди разлилось успокаивающее тепло, и Берт едва выдавил:

– Точно.

Ее движения парализовывали. Берт слышал каждый тихий вдох. Слушал, как аккуратно поднимается и опускается ее грудная клетка, и наслаждался каждым звуком.

– Но мы же во всем разберемся, – протянула Рада с надеждой. – Вместе.

Она повернула голову, и длинные реснички коснулись щеки Берта. Лиловые губы приоткрылись, и ласковый серый взгляд огладил его лицо.

Дыхание сперло. Тягучее ноющее желание окутало тело. Больше всего ему бы хотелось сейчас повернуть голову и наклониться. Провести носом по гладкой щеке. Вдохнуть полной грудью ее запах. Коснуться ее губ – хотя бы на мгновение, чтобы узнать, каково это.

Мышцы шеи одеревенели. Берт не мог двинуться – сомнения разрывали на части, мешая принять решение. Он не может позволить себе ничего лишнего. Момент неподходящий. Вдруг все это ему чудится, и необдуманное сближение не принесет ничего хорошего, а только разрушит их дружбу.

Рада выдохнула и скомкано улыбнулась. Ее голова все еще оставалась на его плече, и Берт остро ощутил необходимость сказать хоть что-то. Подходящие слова все никак не находились, и он выпалил внезапно вспыхнувший в голове вопрос:

– Слушай, ты уже выбрала камни для компаса Теи?

Идиот. Безмозглый придурок. Лучше было бы сказать буквально что угодно.

Тишина не продлилась долго. Рада распрямилась, делая шаг в сторону, и ее отдаление кольнуло в груди досадой.

Она ничем не показала, что задета или недовольна. Сосредоточенно вытянув губы в трубочку, она кивнула и отозвалась:

– Да. По-моему, одинаково хорошо подходят аметист и оникс. Я думаю их соединить, - Рада с вызовом задрала подбородок, готовясь встретить критику и отстаивать свое мнение.

Берт не собирался с ней спорить. Он мало смыслил в технической стороне, а вот Рада показывала поразительные результаты. Его занимало другое.

Попытка напрячь память вызывала только новые вопросы. Берт постарался вспомнить компас, который уже был у Теодоры. Кажется, там был аметист.

Музы, точно!

Не обращая внимание на растерянный взгляд Рады, Берт спешно вытащил свои записи, разворачивая скомканную бумагу. Взгляд заскользил по строчкам, выискивая нужную информацию.

Ускорившееся сердце запнулось. Изумруды. Мимо. Компас погибшей Дианы не подходил.

Разочарование свернулось в груди ворчащим зверьком. Зацепка оборвалась, и Берт устало потер глаза, сверля взглядом предательские записи.

Приблизиться к разгадке не удалось, но сдаваться так легко Берт не собирался.

***

– Не сердись на него, – наклонившись, шепчет Рада. – Эрик иногда перегибает, но все-таки он сам вытащил тебя из книги, – она с нажимом кивает, но, заметив мое недоумение, добавляет. – Это далеко не каждому под силу. Да и мало кто решился бы попробовать – можно просто застрять вдвоем между книгой и реальностью.

С губ срывается сдавленный выдох. Все обрастает смыслом. Вот откуда у него кровь. Вот почему он так разозлился.

А я наговорила ему столько гадостей. Черт. Паршиво.

– Я должна его поблагодарить, – отрывисто кивнув, спешно поднимаюсь, ринувшись к выходу.

Если догоню. Я не чувствую боли, но нога немеет и кажется чужой. Матвей сказал, что все скоро пройдет, но догнать Эрика мне нужно сейчас. Учитывая, как решительно он вылетел из спальни, это может стать проблемой.

Надежда на лучшее сегодня – точно не мой вариант, но, когда я, прихрамывая, вылетаю в пустой коридор, темная фигура как раз собирается свернуть за угол. Я спешно выпаливаю:

– Эрик, стой.

Он не остановится. Наверняка он и видеть меня не хочет.

Эрик замирает. Не оборачивается ко мне, ничего не говорит, но и не уходит. Я торопливо ковыляю к нему, проклиная замедляющую ногу.

Шаги утопают в темном ковре, стены давят, тишина сжимается на висках. В груди зарождается непонятная дрожь. Было бы чудно, если бы Эрик заполнил эту паузу хоть чем-то – пусть даже своими ворчанием, – но рассчитывать на шаг навстречу от него не стоит.

Эрик упорно стоит ко мне спиной, и я обхожу его, задирая голову. Медовый взгляд холодно проскальзывает по моему лицу. Выжидающе изогнутые брови отбивают все желание извиняться.

Нет уж. Каким бы придурком он ни был, он вытащил меня. Еще и рисковал.

– Слушай, – набрав в грудь побольше воздуха, начинаю, облизнув губы, – спасибо, что спас меня. Я не знала, что все так выйдет, – безразличный наклон подбородка призывает меня остановиться. Благодарность принята, и хватит на этом, но я все-таки продолжаю. – И еще. Я наговорила там всякого. Извини. Я не хотела.

Кривая улыбка приподнимает уголок рта, и запекшаяся кровь показывается отчетливее. Эрик сужает глаза, и, сводя брови, наклоняет подбородок:

– Да нет, именно этого ты и хотела. Зачем извиняться, если сказала, что думаешь?

Несносный придурок. Неужели нельзя просто принять чертовы извинения? Мне действительно жаль.

Обреченный выдох слетает с губ, и я преодолеваю желание зажмуриться и мотнуть головой. Разговаривать с ним невозможно, но я упрямо открываю рот, чтобы выпустить очередной поток сожаления.

– Знаешь, мне плевать, – заявляет Эрик, передернув плечами. – Можешь думать как угодно. Меня это не волнует, – он брезгливо морщится и наклоняется, сближая наши лица, а потом выдыхает. – А вот Рада и мой брат всерьез переживают за тебя. Было бы честно поставить их в известность, что ты не разделяешь их дружеские чувства и плевать хотела на все, что связано с Академией.

Да я же вовсе не это имела в виду. Зачем он так говорит?

Смежив веки, я кусаю губы и опускаю голову, начиная:

– Все совсем не так…

– Мне плевать, – повторяет Эрик, заставляя меня распахнуть глаза. – Перед ними оправдывайся.

Медовое презрение омывает с ног до головы, и Эрик отодвигает меня в сторону, уходя.

Да и пусть проваливает. Почему вообще я должна перед ним объясняться? Я попыталась. Хватит с меня.

Каждое слово внутреннего голоса кажется справедливым, но легкие сжимает ледяная лапа досады. Шумно выдохнув, я прислоняюсь спиной к стене и запрокидываю голову.

Что еще я могла сделать? Если он не хочет со мной говорить – его дело. У меня достаточно других поводов переживать.

– Не удалось растопить лед? – насмешливый голос раздается совсем близко, и я распахиваю глаза, заметив рядом Матвея. – Наш гений отверг твою попытку наладить отношения?

Локоть Матвея упирается в деревянную панель недалеко от моего лица, и он насмешливо вскидывает светлые брови.

Вот только издевок мне сейчас не хватало.

Вспышка раздражения почти выталкивает грубость, но я вовремя прикусываю язык. Хватит хамить тем, кто мне помогает. Это просто невежливо.

– Ничего я не пыталась наладить, – буркнув, отвожу взгляд, уставившись на резные ножки журнального столика. – Всего лишь хотела поблагодарить.

Матвей пожимает плечами и, наклонив голову набок, заверяет:

– Да я не осуждаю. Напротив, я понимаю. Весь такой неприступный, мрачный, загадочный. Трудно устоять.

Пальцы покалывает немота. Что это за отвратительные намеки? Эрик хорошенько приложил Матвея головой, и он начал бредить?

Медленно повернувшись, я морщусь и фыркаю:

– Чего? Бред какой.

С чего вообще он решил, что может обсуждать со мной подобное? Да о чем я вообще? Это же Матвей. Он и не пытается сгладить углы. Никогда.

Матвей задумчиво хмурится и, пожав плечами, выдает:

– Нет? Значит, показалось. Ну и слава музам.

Анализировать слова и всерьез думать о такой ерунде не остается сил. Устало выдохнув, я прикрываю глаза и сползаю по стене, опустившись на корточки. Чудовищный день. Чудовищные разговоры. Чудовищные решения.

Мне стоит извиниться еще и перед Бертом. И перед Радой. Каким бы придурком ни был Эрик, он прав. Я виновата.

– Ты тоже считаешь, что я поступила, как идиотка? – слова вылетают быстрее, чем я успеваю пожалеть.

Когда-нибудь я усвою – не надо задавать вопросы, на которые не готов услышать ответ. Сегодня придется проглотить неприглядную правду.

Тихий шорох вынуждает приоткрыть глаза. Матвей аккуратно опускается рядом и пожимает плечами:

– Я бы не был так категоричен и назвал бы это маленькой необдуманной глупостью.

Самая мягкая формулировка, которую я слышала за сегодня. Не думала, что Матвей способен аккуратно подбирать слова.

Не удержавшись, я усмехаюсь, качнув подбородком. Матвей наклоняет голову и продолжает:

– Начистоту, я понимаю, почему ты так поступила. Речь ведь о твоем брате, – он говорит, а у меня в груди разрастается теплая благодарность. Впервые кто-то не бросается обвинениями и осуждениями, не пытается меня в чем-то убедить, а просто понимает. Без всех этих деталей и поисков истины. – Наверное, ты его очень любишь. Должно быть, вы были близки.

В животе закручивается болезненный узел. Мне бы кивнуть и согласиться, соврать что-нибудь или сменить тему, но я медленно оборачиваюсь к Матвею и, поморщившись, нехотя признаюсь:

– Не то чтобы. У нас были непростые отношения.

Если тиранию младшего брата вообще можно так назвать. Не знаю, почему меня потянуло на откровения, но от высвобожденной правды дышать становится легче.

Матвей снисходительно улыбается и кивает:

– В любой семье все не бывает гладко. Отношения с братом – всегда непросто. Можно ссориться сколько угодно, но любить друг друга.

Его будто подменили. Слова совсем не вяжутся с образом Матвея, и это подкупает.

Отбросив осторожность, я разворачиваюсь всем корпусом и честно выдаю:

– Все не совсем так. У Кира другой отец. Я вообще не уверена, что он считал меня сестрой. Максимум – прислугой.

Укол вины заставляет прикусить язык и замолчать. Я не могу так говорить. Не сейчас. Не тогда, когда понятия не имею, где Кир и что с ним. Так нельзя. Я говорю, как бесчувственная дрянь.

Светлые брови хмурятся, и Матвей сосредоточенно всматривается в мое лицо. Обычно игривый взгляд подергивается задумчивой пеленой. В нем нет ни намека на осуждение, и я теряюсь.

– В чем же тогда дело? – спрашивает Матвей, подавшись вперед. – Почему ты так упорно пытаешься его найти?

Да что это? Во мне нет ни одного достойного ответа. В голове стучат бесконечные словесные оплеухи. Должна-должна-должна.

Пауза затягивается, и я нервно дергаю подбородком, выискивая нелепые оправдания:

– Мама всегда говорила, что я должна заботиться о брате. Он младший, и все такое.

Я и сама чувствую, насколько неубедительно это звучит. Матвей щурится и, облизнув губы, заявляет:

– Прости за прямоту, птичка, но мамы больше нет, – пока я пытаюсь избавиться от сдавившего грудь кольца боли, Матвей продолжает. – Может, пришло время оставить балласт в прошлом и позаботиться о себе?

Его губы уже не двигаются, но слова разливаются в голове эхом. Первое желание фыркнуть и закатить глаза затихает, и я застываю, парализованная.

Звучит ужасно. Просто отвратительно, если начистоту. Я бы никогда не позволила себе даже в мыслях произнести нечто подобное, но проблема в том, что далекая, чертовски уставшая часть меня тянется к предложению Матвея, наплевав на все выстроенные годами принципы.

Стал бы Кир искать меня, окажись он на моем месте? Мне бы очень хотелось верить, что стал бы, но в глубине души я знаю ответ.

Матвей распрямляется и, поднявшись на ноги, протягивает мне руку. Зеленый взгляд призывно впивается в мое лицо, и я сдаюсь, вкладывая ладонь в его пальцы.

Dancing's Not A Crime

Мне бесконечно повезло. Ни Берт, ни Рада не дали мне пуститься в долгие извинения и погрязнуть в самообвинении. Берт заявил, что в следующий раз лучше поделиться подобным с ним и влезать в неприятности вместе, а Рада отмахнулась, сославшись на то, что все совершают ошибки, и пустилась в детальные объяснения о предстоящем посвящении.

Она так воодушевленно рассказывала и об официальной части, и о праздничном вечере, что мне даже передался ее восторг. Может, Матвей прав. Я проделала огромный путь. Неужели я не заслужила крошечный праздник?

Долго радоваться не вышло. Воодушевление столкнулось с суровой реальностью. Судя по рассказам Рады, посвящение – одно из самых важных событий года в Академии, а я совсем не привыкла к таким мероприятиям.

Понятия не имею, что там делать и как нужно выглядеть, но на помощь пришла все та же Рада. Уж не знаю, заметила ли она мое смущение или действительно просто обожает заниматься подготовкой к праздникам, но она забрала на себя все хлопоты. Отказываться я не стала – сама бы я ни за что не справилась, да и Рада сияла от радости, болтая про прически, платья и туфли.

Именно благодаря ее стараниям, я стою уже почти готовая за полчаса до посвящения, а ловкие пальцы Рады аккуратно выправляют из низкого пучка на моей голове пару локонов.

– Ну вот и все, – она широко улыбается и обнимает меня за плечи, подтолкнув к высокому зеркалу. – Ты прекрасно выглядишь, Тея.

Я неловко шагаю вперед и выдавливаю:

– Спасибо, Рада.

Она слишком торопится, чтобы заметить мое смущение, и, ринувшись к выходу, на ходу заявляет:

– Мне нужно переодеться. Берт обещал зайти за тобой, чтобы отвести в зал. Ты будешь с его учениками. Так решил Совет.

Рада уходит, выскользнув в коридор, а я остаюсь наедине с незнакомкой, которая смотрит на меня из зеркала.

Слишком. Рада старалась, но все это слишком – слишком нарядный пучок на голове, слишком яркий макияж, слишком непривычные туфли-лодочки. Да я никогда в жизни не носила такие тонкие каблуки. Остается только благодарить чудо, что Рада отказалась от алого платья с длинным разрезом и остановилась на коротеньком изумрудном с атласным верхом и легкой юбочкой.

Да и тут перебор. Я выдыхаю и стягиваю длинные перчатки, отбросив их на кровать.

Странные ощущения. Я всегда старалась не выделяться. Я и не думала, что могу выглядеть так эффектно. Да и поводов наряжаться особо не было.

Несмотря на сковывающую неуверенность, где-то в глубине души мне нравится. Непривычное далеко не всегда плохо.

Из-за попытки примирить внутренние противоречия звучный стук в дверь застает меня врасплох. Берт входит, не дождавшись разрешения, и сразу же широко улыбается:

– Ты чудесно выглядишь, Тея.

Из меня вылетает скомканная благодарность, и я перевожу взгляд на Берта. Без своих вечных толстовок, в белой рубашке и темных брюках вместо джинсов он похож на молодого профессора из университета. Только горящие глаза с озорными искорками не дают ввести в заблуждение.

– Я слишком нарядно оделась, да? – нервно дернув головой, судорожно пытаюсь придумать замену хотя бы для обуви, но Берт тут же меня останавливает.

– Нет-нет, – спешно заверяет он. – Это я не совсем хорошо подготовился. Сегодня большой праздник. Это лучше, чем выпускной, – Берт кивает в сторону двери и уточняет. – Идем?

Свой школьный выпускной я пропустила – друзей у меня не было, да и оказаться единственной, кого не пришла поддержать семья, не хотелось. Может, это повод наверстать?

Не позволяя сомнениям взять верх, я киваю и шагаю за Бертом, выходя в коридор. Мы добираемся до холла. Тут царит привычная суета, а толпы учениц в цветастых нарядных платьях успокаивают. Оденься я привычно – выделилась бы куда больше.

Створки лифта захлопываются, едва вместив всех желающих, и мы поднимаемся на последний этаж. Я никогда еще здесь не бывала и с интересом осматриваюсь, боясь пропустить хоть одну деталь.

Вместо длинного коридора мы выходим в просторный холл с высокими потолками и щедрой лепниной. Светлые песочные стены украшены сложными фресками. Мужчины и женщины с часами держат книги, наклоняются над открытыми страницами или вскидывают руки, загоняя явно вымышленных существ обратно. Витражные окна пропускают закатное солнце, окрашивая вытянутые тени, среди изящных настенных светильников проглядываются несколько небольших дверей, но все внимание привлекают другие.

Ученики сливаются в массивные распахнутые двери из темно-красного дерева. Оттуда доносятся шумные разговоры и легкая музыка, и Берт, улыбаясь, ведет меня туда.

Ладони потеют, и я переплетаю немеющие пальцы, шагая через порог. Мы проходим в огромный зал. Под высоким потолком, расписанным узорами, висит литая люстра с сотней огоньков на концах металлических завитков. Стены украшены темными деревянными панелями, а на дальней тянется целый ряд высоких окон, закрытых шторами. Каменный пол эхом возвращает каждый шаг.

Часть учеников собирается в группы возле фуршетных столиков. Кто-то прогуливается по залу. Вдали виднеется невысокая сцена, и перед ней выстраивается, разбившись на группы, другая часть учеников. Берт ведет меня прямо туда, и я замечаю знакомые лица – эти ребята были со мной на испытании.

Остановившись у одной из компаний, Берт здоровается с учениками, среди которых я узнаю двух девочек, бросившихся к нему после письменной части. Указав на край ряда, Берт быстро выпаливает:

– Через пару минут начнется. Когда выйдешь получать компас, скажи, что клянешься. Клятва позволит тебе использовать магию и подкрепит договор с Академией. Это простая формальность, но надо же как-то отслеживать тех, кто сбивается с пути.

Что? Берт решил, что сейчас самый подходящий момент, чтобы рассказать мне об этом? Неужели нельзя было сделать это раньше, чтобы осталось хоть немного времени все обдумать?

Берт отходит, оставляя меня один на один с неприятным открытием, и я бездумно пялюсь на лакированные носочки туфель, пытаясь ровно дышать. Ладони покалывает. Сзади над ухом раздается низкий бархатный голос, и я невольно вздрагиваю:

– Тебе не о чем волноваться, птичка. Ты очаровательна. И ты на своем месте.

Обернувшись, я успеваю заметить только скрывающуюся в толпе фигуру Матвея. Он уже уходит, а я все еще чувствую на предплечье секундное прикосновение. Волнение пугливо отползает, и я растерянно отворачиваюсь, шумно выдыхая.

Со всех сторон обрушивается торжественная музыка, и на сцене появляется Глава Академии. Он окидывает зал внимательным взглядом и подходит к микрофону, небрежным жестом поправляя белоснежный воротник под черным галстуком.

– Сегодня важный вечер для всей Академии, – низкий твердый голос заливает зал, и Родион кивает. – Сегодня мы приветствуем в своих рядах новых товарищей. Все они трудились не покладая рук, выдержали серьезные испытания, и теперь они здесь, чтобы стать частью Академии.

Бурные овации прерывают речь, и Глава выдерживает паузу. Скосив взгляд, я неуверенно поглядываю на своих товарищей. Они стоят, гордо задрав головы, и не шевелятся. Кто-то широко улыбается. Кто-то пытается спрятать эмоции, но торжество все равно проступает на каждом лице.

В груди зарождается странная дрожь. У меня нет особых поводов для гордости, но я все же стою здесь, со всеми, и собираюсь стать частью чего-то большего. Неважно, как я здесь оказалась. Неважно, что привело меня в эту точку. Главное, что я больше не одна. Мне не придется брести в темноте в одиночку.

– Каждый из вас сегодня получит компас, – продолжает Родион. – Они созданы специально для вас. Берегите их и не забывайте – в них ваша сила и помощь в самые тяжелые времена.

Новый шквал аплодисментов сбивает с толку, и я сосредоточиваюсь, только когда Глава произносит имя:

– Иванна Вербова.

Он приветственно поднимает руку, и на сцене появляется девочка с черными длинными волосами. Я ее уже видела. Единственная ученица Эрика, которую он допустил до испытаний. Она проходит к Главе и даже не смотрит по сторонам, высокомерно вскинув подбородок, а Родион размеренно произносит:

– Клянешься ли ты чтить правила Академии и служить на ее благо?

– Клянусь! – моментально выпаливает Иванна, маниакально сверкнув глазами из-под стекол очков.

Служить на благо Академии? Это что вообще значит?

На сцену выступает высокий парень с растрепанными волосами, и я узнаю в нем Юрия. Он держит перед собой бархатную подушечку, на которой поблескивает золотистый компас. Глава поднимает их и медленно, торжественно надевает на Иванну. Она перестает дышать на мгновение, блаженно прикрывая глаза, и волна удовольствия проходит по ее лицу, сдергивая непроницаемую маску.

У меня холодеют кончики пальцев. Должно быть, ощущения непередаваемые, раз даже она не справляется.

Под бурные аплодисменты и подбадривающие выкрики Иванна спускается со сцены, а ее место занимает сияющий от радости парень. Я слепо наблюдаю за каждым выходящим учеником и прокручиваю в голове текст клятвы. Это ведь просто слова. Красивая картинка, чтобы создать видимость настоящей церемонии. Почему меня это так волнует?

– Теодора Бекарец, – громко произносит Родион, не оставляя мне выбора.

Ноги не гнутся, и на сцену я поднимаюсь, словно во сне. Только бы не споткнуться на этих чертовых каблуках. От прикованных взглядов хочется спрятаться. Я не привыкла к такому вниманию, а кристальная тишина, повисшая в зале, опускается на плечи неподъемной тяжестью.

К черту. Мне нечего стесняться или стыдиться. Пусть смотрят и шепчутся.

Усилием вскинув голову, я останавливаюсь рядом с Родионом, уставившись за его плечо, но волнение не исчезает, и я с трудом разбираю слова:

– Клянешься ли ты…

Простая формальность. Так сказал Берт. С чего бы ему обманывать меня?

Глава заканчивает вопрос, но я не могу выдавить из себя ни звука. На что я подписываюсь? Зачем мне все это?

Дыхание перехватывает. Кровь приливает к лицу, и щеки пульсируют. Я вскидываю подбородок и цепляюсь взглядом за Раду неподалеку. Она держит в руках бархатную подушечку и, перехватив мой взгляд, ободряюще кивает.

Во что бы я ни влезла, уже поздно отступать.

– Клянусь, – голос хрипит, но внутри меня окатывает волной облегчения, стоит словам слететь с языка.

Родион кивает и, перехватив серебристую цепочку, едва заметно улыбается, надевая на меня компас. Каждая клеточка напряженно ждет, но ничего не происходит. Я ничего не чувствую. Это нормально?

Громкие хлопки возвращают меня в зал. Кто-то свистит. Выкрики поздравлений вытесняют непонимание.

Пульс ускоряется, и я жадно прислушиваюсь к своим ощущениям, но ничего не нахожу. Застыть посреди сцены – не лучшая идея, и я возвращаюсь на место, рассматривая компас. На серебристой поверхности извиваются бледные узоры, складываясь в незнакомые символы, а россыпь черных и пурпурных камней дополняют завитки.

Красиво. Просто волшебно. Рада – настоящий гений.

Я не могу оторвать взгляд от компаса, и напутствия Главы Академии долетают до меня урывками:

– Поздравляю вас с этим знаменательным днем. Отныне вы полноценная часть Академии. Надеюсь, вы запомните этот день надолго, – он выдерживает паузу и вскидывает руки, впервые приподнимая уголки губ в широкой улыбке. – Пусть начнется праздник.

Музыка обступает со всех сторон. Чинный ряд учеников мгновенно рассыпается, превращаясь в толпу. Я теряюсь в толкотне, поздравительных выкриках и хаосе учеников и непонимающе топчусь на месте, пока меня не стискивают крепкие объятия и уверенный рывок не вытаскивает из толпы.

– Поздравляю, Тея! – восторженный голос Рады перекрикивает музыку. Она тянет меня к фуршетным столам, продолжая обнимать. – Я так рада за тебя! Это чудесный день для всей Академии. Нам очень повезло, что ты с нами.

Я осекаюсь, бросив на Раду растерянный взгляд, но она сияет так искренне и счастливо, что я отмахиваюсь от поиска подводных камней в ее словах.

За столиком уже стоит весь Младший Совет. Берт хлопает меня по плечу, широко улыбаясь. Агата поправляет на переносице очки и беззвучно хлопает, завидев меня. Матвей приподнимает бокал, отсалютовав им, и тут же протягивает мне второй, а Эрик сухо кивает.

Его отрешенное лицо сбивает всеобщую радость. Я отворачиваюсь, уставившись на Раду, и только сейчас обращаю внимание на ее наряд. Короткое платье мастерски перешито из тех лохмотьев, которые я притащила из книги. Поразительно.

– Красивое платье, – улыбнувшись, принюхиваюсь к бокалу, распознавая в пузырящейся жидкости шампанское.

Рада расплывается в довольной улыбке и наклоняется, выдыхая:

– Спасибо, Тея. Ты бы видела, как на меня смотрели, когда я сказала, откуда оно.

Она рассыпается в счастливом смехе и, отшагнув назад, кружится, красуясь, но быстро останавливается. Торопливо облизнув губы, Рада сжимает подол платья и, скосив взгляд на компас, скомкано уточняет:

– Как тебе?

Она еще спрашивает!

– Он чудесный, Рада. Спасибо, – тут же заявляю, глотнув шампанское, и добавляю. – Лучше даже представить невозможно.

У Рады вздрагивает нижняя губа, и она, помедлив секунду, снова обнимает меня. Наши бокалы соприкасаются, и я опустошаю свой, радостно рассматривая счастливое личико Рады.

Даже если мне здесь не место, я благодарна Академии за этих людей. Никто никогда так искренне не хотел мне помочь и не радовался моим успехам.

– Что ты чувствуешь? – Агата с интересом склоняет голову к открытому плечу и всматривается в мое лицо.

Что за странный вопрос? Кого вообще волнует, что я чувствую?

Замявшись, я неопределенно повожу плечами и выдавливаю из себя скомканное:

– Ну, я очень рада.

Эрик фыркает, безмолвно приложившись к бокалу, и я раздраженно поджимаю губы. Агата вежливо улыбается и, поправив ярко-красное платье, наклоняет подбородок:

– Я о том, что ты почувствовала, когда получила компас.

Ну конечно. Как можно было не догадаться?

Рада напряженно подается вперед, словно боится пропустить хоть один звук. Берт подбирается, скосив на меня взгляд. Матвей пододвигает ко мне новый бокал, и я с готовностью принимаю его, делая жадный глоток.

Что, если это плохой знак? Что, если это значит, что я не подхожу?

Надо бы придумать хоть что-то, но вместо лжи и отговорок из меня вылетает правда:

– Честно говоря, я ничего не почувствовала, – заметив мелькнувшее в глазах Агаты напряжение, спешно выпаливаю. – Это плохо, да?

Отвечать мне никто не торопится. Берт отводит взгляд, задумчиво рассматривая пузырьки в бокале. Рада опускает голову, и вся радость оплывает с ее лица свечным воском, сменяясь неестественной бледностью. Агата раздраженно щурится, грозно начиная:

– Рада…

Ничего хорошего ее тон явно не предвещает, и я прикрываю глаза, мысленно проклиная свой ответ, когда расслабленный голос останавливает неприятности:

– Да бросьте, – Матвей хмыкает, и я перевожу на него взгляд. От непоколебимой уверенности в зеленых глазах становится спокойней, и я медленно выдыхаю. – Просто представь что-нибудь, птичка. Не очень сложное. Начни с чего-нибудь попроще.

Спокойствие обламывается, так и не укрепившись во мне. Я сглатываю и кусаю губу. Отличный совет. И что это вообще значит?

Выжидающие взгляды не оставляют выбора. Я должна что-то сделать, хоть не представляю, что и как. Идеи появляются в голове и тут же растворяются. Я бездумно осматриваюсь, пытаясь придумать хоть что-то, пока взгляд не цепляется за Эрика.

Он безучастно смотрит в бокал, словно его происходящее вовсе не касается. В памяти тут же всплывает безжалостный взгляд и все грубые слова. Губы поджимаются, и я раздраженно повожу подбородком.

Вот бы что-нибудь стерло с его лица эту каменную маску хоть на секунду.

В сознании тут же вспыхивают несколько расплывчатых образов, и я мысленно тянусь к одному из них, не разбирая детали.

Бокал в руках Эрика брызжет стеклянной крошкой, и секундное удивление проступает на лице приоткрывшимися губами и сведенными бровями, но я не успеваю им насладиться. Звон стекла смешивается со вскриками. Я оборачиваюсь. Все бокалы за нашим столиком постигает та же участь.

Рада ошарашенно распахивает рот. Берт отряхивается, сбрасывая с себя осколки. Один только Матвей не меняется в лице, довольно хмыкнув.

– Извините, – испуганно выпаливаю, подавая Раде салфетку. – Я не хотела, чтобы так вышло. Я не специально.

Слова едва слетают с языка. Я совсем не сожалею о случившемся. В груди разливается совершенно новое необъятное чувство. Оно расползается под кожей до кончиков пальцев и пульсирует теплом. Лихорадочная радость сливается с твердой уверенностью в своих силах.

Приятно. Пьянит куда сильнее шампанского.

– Ничего, – бесцветно бросает Агата, отряхивая платье. – Поначалу такое случается. Ты научишься это контролировать.

Что-то в ее словах заставляет меня обернуться, но на побледневшем лице ничего не прочесть. Я не понимаю, о чем она думает, да и не хочу знать.

– Неплохо для первого раза, – хмыкает Матвей, не разделяя всеобщее смятение. – Да ладно вам, – морщится он, окинув всех торжествующим взглядом. – Будто вы ожидали чего-то другого.

Никто не торопится отвечать. Ребята хмуро переглядываются. Повисшая неловкость мешает наслаждаться новыми ощущениями, переполняющими меня, и, когда Матвей цокает, шагая ко мне, и протягивает ладонь, я облегченно выдыхаю.

– Они сейчас испортят тебе весь праздник своими скорбными рожами, – он усмехается и добавляет. – А ты должна сохранить об этом вечере приятные воспоминания. Идем, птичка. Потанцуешь со мной?

Взгляд приковывается к протянутой ладони, игнорируя все остальное. Не смотреть на растерянного Берта. Не видеть задумчивую Агату. Не сталкиваться с тяжелым взглядом Эрика.

Больше всего мне хочется вложить ладонь в пальцы Матвея и поддерживать в себе безграничную легкость и теплую радость. Хватит отказывать себе в желаниях.

Пальцы Матвея сжимаются на моей кисти, и мы уже делаем пару шагов в сторону танцующих, когда я бормочу скорее по привычке:

– Я не умею танцевать.

Плевать. Меня сейчас совершенно не волнует, как я буду выглядеть и что обо мне подумают.

Матвей наклоняется и хмыкает над моим ухом:

– На балу Сатаны мне так не показалось.

Его ладонь опускается на мою талию, рывком прижимая к нему ближе. Я успеваю заметить смеющиеся искорки в зеленых глазах, но через мгновение взгляд упирается в черную бабочку под белым воротником.

К черту осторожность. К черту мысли.

Все, чего я хочу, – продлить это ощущение. И я знаю, что нужно делать.

Правая ладонь опускается на плечо Матвея, и пальцы скребут ткань пиджака. Левая теряется в его хватке, и я бездумно позволяю музыке поймать меня в свой поток. Каждое движение дается легко. Каждое прикосновение ощущается ярче.

Время растекается вокруг, потакая моему желанию. Дыхание сбивается, но мы все равно продолжаем танцевать. Я прокручиваюсь в руках Матвея и широко улыбаюсь, смеясь его шуткам. Не помню, когда такое было в последний раз, но отгоняю мысли прочь, жадно цепляясь за редкую легкость.

Пальцы Матвея аккуратно гладят мои плечи, поднимаясь к шее. Голова кружится от сменяющих друг друга бокалов шампанского, бесконечных танцев и оглушающей музыки.

Я хочу, чтобы этот вечер длился вечно, но останавливаюсь отдышаться и сквозь толпу учеников сталкиваюсь с потерянным взглядом Рады. Мир перестает кружиться. Бешеный ритм сердца отдается в ушах, и я бы шагнула к Раде, но передо мной вырастает Матвей. Он протягивает бокал и, проследив за моим взглядом, хмурит светлые брови.

– Что это с ними? – сбивчиво уточняю, запоздало осознавав, что в вопросе катастрофически не хватает данных.

Уточнения Матвею не требуются. Он поводит плечами и, фыркнув, дергает подбородком:

– Не бери в голову, Тея. Они удивляются, что птичка летает, а не ползает. Это их проблемы, а не твои, – Матвей пожимает плечами и, поймав мой растерянный взгляд, выдыхает. – Идем, я покажу тебе кое-что. Уверен, тебе понравится.

Он перехватывает мою ладонь, и во мне не появляется желание ее вырвать. Я послушно двигаюсь следом, прорываясь сквозь толпу учеников, и не пытаюсь понять, куда мы идем. Неважно. Сейчас я готова следовать за ним куда угодно.

Матвей приподнимает тяжелую штору и пропускает меня вперед, тут же ныряя следом. Мы оказываемся перед высокой стеклянной дверью, и он распахивает ее, кивком приглашая меня пройти.

Пара неуверенных шагов выносит меня на узкий каменный балкончик. Ветер тут же дергает волосы и юбку, холодом оглаживая открытые плечи.

Взгляд приковывается к открывшемуся виду. Под нами раскинулся целый город мерцающих огней, а над головой нависает темное чистое небо, усеянное серебристыми точками. Разглядеть отсюда что-то невозможно, и город превращается в яркие вспышки света. Хаотичные, мерцающие, завораживающие.

Так красиво, что дыхание спирает. Я вцепляюсь в каменные перила и шагаю к самому краю, зачарованно рассматривая открывшийся вид. На плечи опускается мужской пиджак, и руки Матвея остаются на моих плечах. Он останавливается слишком близко – я чувствую движения его грудной клетки, – и горячее дыхание касается ушного хрящика:

– Ну как? Нравится?

Мне становится жарко. Щеки пульсируют, и я медленно киваю. Ладони покалывает.

– Очень, – голос садится и хрипит.

Где-то среди этих огней может быть Кир. Должен быть. Почему я стою и смотрю на город вместо того, чтобы искать его? Чем все это закончится?

Длинные пальцы сжимаются на моих плечах, и Матвей тяжело вздыхает, цокнув:

– Ну что такое, птичка? Ты такая напряженная. Неужели мне не удалось скрасить твой вечер?

Не хочу, чтобы он так думал. Я никогда прежде не чувствовала себя так хорошо. Легкой, свободной. Матвей сделал для этого все, и вовсе не его вина, что мрачные мысли вернулись.

Желание все объяснить разворачивает меня, и я тут же жалею о своем неловком движении. Матвей оказывается слишком близко. Я кожей чувствую его внимательный взгляд.

В легкие втягивается аромат мускуса и бергамота. Руки тяжелеют, и я отрешенно дергаю головой, облизнув губы:

– Нет. Совсем нет. Дело не в этом.

Я хотела его поблагодарить за чудесный вечер. Хотела сказать совсем другое. Все объяснить. Вместо этого вытолкнула из себя какую-то неопределенную чушь.

Матвей вздыхает. Я слышу, как он наклоняет голову. Чувствую, как русые пряди невесомо касаются моего лба, и сердце испуганно сжимается. Я не решаюсь взглянуть на него, а Матвей тихо уточняет:

– В чем же?

Он не похож на человека, который станет спрашивать из вежливости. Неужели я могу просто озвучить свои страхи и сомнения?

Внутренний голос, вечно предупреждающий и призывающий держать мысли при себе, замолкает, даруя свободу действий. Я сглатываю и сбивчиво протягиваю:

– Я просто… Подумала, что будет дальше.

Глупо звучит. Если он сейчас посмеется, я даже не обижусь. Задаваться такими вопросами бессмысленно. Уж точно не в моем положении.

Длинные пальцы подцепляют мой подбородок, заставляя поднять голову. Дыхание сбивается от аккуратного прикосновения. Мне приходится встретиться с Матвеем взглядом, но в зеленых глазах нет и намека на насмешку. Он смотрит внимательно и серьезно, щурится и спрашивает:

– А чего ты хочешь?

Я застываю, приоткрыв рот.

Чего я хочу? Он первый человек, который задается этим вопросом.

Нос Матвея почти касается моего. Его лицо слишком близко, внимательный взгляд не позволяет соврать, и я выдыхаю:

– Чтобы это ощущение не исчезало.

Подушечка большого пальца бережно оглаживает мою щеку, останавливая сердце. У меня пересыхает в горле. На секунду – всего на мгновение – кажется, что Матвей сейчас наклонится еще сильнее, сближая наши лица. Хочется прикрыть глаза, но я не позволяю, следя за секундной мыслью в глазах Матвея. Уголки его губ приподнимаются через целую вечность ожидания, и он кивает:

– Значит, так и будет, птичка.

Последнее прикосновение к щеке, и рука Матвея отдаляется от моего лица. Он распрямляется и делает шаг вбок, упираясь ладонями в перила. Даже не смотрит в мою сторону.

Тело каменеет, но я заставляю себя развернуться и смотреть на ночной город. Пальцы подрагивают, и я впиваюсь в бокал, осушая его. Медленно выдыхаю и пытаюсь понять, почему так безумно колотится сердце.

***

– Вы как хотите, а я подумаю обо всем этом завтра, – заявила Агата, откладывая на стол ножку бокала.

Окинув всех внимательным взглядом, она закатила глаза и растворилась в толпе учеников.

Слишком легко. Агата могла уступить в серьезности и нудности разве что Эрику, но сейчас просто отмахнулась.

Берт проводил ее сощуренным взглядом и откусил тарталетку. К чему им все эти загадки? Можно сделать вид, что ничего странного не произошло. В самом деле, ну и что, что обычно при первом использовании магии ученики едва способны приподнять перышко? Всем давно ясно, что Тея – особый случай. Как бы мерзко от этого ни было, но Матвей прав.

Внушение не помогало. Берт твердил про себя одно и то же, успокаивая, но тревога все равно клубилась в груди. Он может знать причину, и эта мысль не давала покоя. Обычно после посвящения книгоходцы впервые надевают компас, но у Теодоры ведь все иначе. Проблема в том, что чужой компас не дает тебе ничего.

И все снова сводилось к ее секрету. Берт жаждал найти разгадку, но не понимал, что еще он может сделать. Втягивать кого-то еще не хотелось – он обещал Теодоре сохранить ее тайну, но сам не мог найти ответы.

Мысли отвлеченно скользили в голове, но зацепиться ни за одну не выходило. Берт бросил все попытки.

Причина была очевидна. Эрик куда-то исчез, и они с Радой остались вдвоем. Берт смотрел на нее исподтишка и ни о чем больше не мог думать. Рада заплела волосы, добавив в белую косу ленту, и пара локонов обрамляла лицо. Пухлые лиловые губы приковывали взгляд, перешитое платье открывало острые колени и выдающиеся ключицы.

Берт любовался, загнав угрызения совести на задворки сознания, и думать мог только о том, как сильно хочет пригласить ее на танец. Он не трус. Он бы обязательно нашел в себе силы и хотя бы попытался, но Рада только что отказала уже третьему парню. Какие у него шансы?

– Музы милостивые, – Рада раздраженно одернула рукава и повернулась к Берту, недовольно поджимая губки. – Ну когда они перестанут? Не потанцуешь со мной? – у нее порозовели щеки, и Рада спешно добавила. – Ничего такого. Просто чтобы они от меня отвязались.

Ничего такого. Как же.

Берт тяжело сглотнул. Ему не хотелось быть всего лишь отвлекающим маневром, но отказывать Раде он никогда не умел.

Дергано кивнув, он протянул ей руку, избегая встречи взглядами – боялся увидеть в серых глазах абсолютное спокойствие и безразличие. Лучше уж вообще на нее не смотреть.

Длинные пальчики с острыми ноготками легли в его ладонь, и Берт сдавленно выдохнул. Ну что за глупости? Они вместе с самого детства. Какое-то крошечное прикосновение не может так влиять на него.

Отрицать скользнувшие по шее мурашки было бессмысленно. Они рассыпались по коже, стоило Берту опустить ладонь на талию Рады.

Такая теплая. Хрупкая. Красивая. Он вдохнул полной грудью, когда она подступила ближе, и в легкие втянулся кокетливый аромат. Яблоки в карамели. Подходит ей идеально.

Испытания не заканчивались. Берт едва переставлял ноги, плохо слышал музыку и не попадал в такт. Он не очень-то любил танцевать, но старался, чтобы Раде было хорошо.

Они танцевали молча. Музыка подходила к концу, и Берт ужасно не хотел отпускать Раду. Она вдруг подалась вперед, задрав голову, и аккуратно проговорила:

– Я все думаю по поводу Теи. Ты спрашивал про ее компас. Зачем?

Серый взгляд ласково огладил его лицо. Зачем она сейчас заговорила об этом? Жестоко, музы. Можно было выждать десяток секунд и подарить ему чистые чудесные воспоминания. Только он и Рада.

Момент был упущен.

Меньше всего на свете Берту хотелось ей врать. Он был готов рассказать Раде что угодно. Поделиться любым секретом, раскрыть самую страшную тайну. Он бы ответил честно на любой вопрос. Кроме этого.

Секрет принадлежал не ему. Тея и так с трудом могла им доверять. Она попросила Берта молчать, и он не нарушит обещание.

Мотнув головой, Берт пожал плечами и отозвался:

– Просто было интересно.

Музыка закончилась, но Рада не отпрянула сразу. Она задержала ладонь на плече Берта, и испытывающий взгляд скользнул по его лицу. Берт застыл, судорожно борясь с желанием выложить всю правду, но Рада быстро улыбнулась и пожала плечами:

– Понятно.

Она отстранилась и двинулась к их столику, а Берт смотрел ей вслед, путаясь в догадках.

Она поверила? Решила, что он не станет ей лгать? Просто сменила тему?

Когда он подошел к столику, Рада уже держала бокал шампанского и задумчиво смотрела на танцующие пары. Вид у нее был такой растерянный и удрученный, что Берт сглотнул и выпалил:

– Хочешь уйти отсюда? Можем прогуляться или…

– Я останусь, – задумчиво протянула Рада, расправляя плечи.

Она даже не обернулась к Берту, и он, проследив за ее взглядом, обнаружил Теодору и Матвея. Они танцевали. Матвей наклонился к ее уху, улыбаясь, а Тея смеялась.

Ну конечно, музы. На что он вообще рассчитывал?

Рада продолжала смотреть на танцующую парочку, покачивая бокалом. Берт не мог больше это выносить. Развернувшись, он передернул плечами и бросил напоследок:

– Как хочешь.

Рада отрешенно кивнула, не обернувшись. Ну и к пегасу.

Берт решительно двинулся к выходу. Лучше уж он вернется в архив и потратит время на бесплодные поиски неизвестно чего. Ему все равно никогда не нравились вечеринки.

Losing Your Memory

– Важно выучить точное расположение рун, их порядок в круге и отработать до автоматизма, - бойко рассказывает госпожа Русак, крутя на пальцах бисерные кольца. – Книгоходец, попавший внутрь этого круга в книге, не сможет вернуться в реальность, пока не нарушит замкнутый контур. Вы должны понимать, что делать в подобной ситуации.

Она говорит уже второй час, а я тону в ее мягком тягучем голосе и сверлю взглядом широкие летящие штанины изумрудных брюк. Госпожа Русак преподает теоретические предпосылки использования магии. Она объясняет все подробно и максимально понятно, но у меня уже голова кругом идет от новой информации. Подбородок неумолимо тянется к столешнице парты, и я клюю носом, тут же отругав себя.

Нужно быть серьезней. Нужно собраться. Нужно внимательно слушать, а не спать на уроках.

Матвей пообещал, что чудесное чувство, переполнявшее меня в вечер посвящения, не закончится. Похоже, он меня обманул. Или я чего-то упорно не понимаю.

После посвящения начался сущий кошмар. Утром нужно ходить на уроки к старшим преподавателям, и эта повинность убивает. Меня не пугают скучные лекции о мироустройстве, огромные параграфы в учебниках о выдающихся книгоходцах и методах борьбы с утечками, гигантские списки обязательных к прочтению книг и домашние задания. Я всегда справлялась с такой работой, но сейчас чувствую себя полной идиоткой. Сидеть в одном классе с теми, кто младше тебя на пару лет минимум, и не понимать элементарные вещи – спорная мотивация.

Даже сейчас кто-то из учеников сверлит меня неприязненным взглядом, но я не оборачиваюсь. Не хочу знать, кто именно. Нужно слушать госпожу Русак.

Мне нравятся уроки господина Вознесса. Он рассказывает про утечки, но не выдает сухую выжимку из учебника, а делится своим опытом. Еще, что гораздо важнее, он единственный не смотрит на меня, как на недоразумение. Госпожа Брик – его полная противоположность. Она преподает правовые аспекты деятельности Академии и так напоминает мою мать, что я не могу усвоить ни слова. Она же не упускает ни одной возможности застать меня врасплох и задать вопрос, на который у меня нет ответа.

После уроков, уставшей и лишенной желания делать хоть что-то, мне приходится плестись на индивидуальные занятия. Все считают, что мне повезло, но я в этом совсем не уверена.

Берт занимается со мной практической работой с утечками. К реальным случаям, конечно, не подпускает, но ситуации моделирует интересные. С ним легко и спокойно, но мне постоянно кажется, что он хочет что-то сказать и не решается. Рада рассказывает о технической стороне – иногда про компасы, иногда про то, как можно использовать технику. Она очень старается донести все максимально понятно, но порой так увлекается, что я напрочь теряю суть.

Самое худшее – занятия с Эриком. Это даже не занятия. Жестокие адские тренировки, после которых я едва волочу ноги, а на теле неизменно появляются синяки. Мне всерьез начинает казаться, что он настоящий садист и получает искреннее удовольствие, наблюдая за моими мучениями. Я не сильно удивлюсь, если так и есть – с первого занятия очевидно, что он настолько же не в восторге от моего общества. Неужели никто больше во всей чертовой Академии не может научить меня драться?

Единственной отдушиной во всем этом кошмаре становятся занятия с Матвеем. Он учит меня контролировать магию, и только в эти моменты ко мне возвращается желанное чувство легкости и приятное покалывание в кончиках пальцев. Матвей не бубнит про правила и не окружает меня бесчисленным количеством ограничений, помогает, направляя и объясняя, как добиться желаемого. Бокалам больше ничего не угрожает. Я начинаю обращать внимание на детали, видеть куда больше возможностей и делать выбор, исходя из ситуации.

Звонок сдергивает учеников со стульев, но госпожа Русак возвращает всех на места строгим голубым взглядом и заканчивает:

– Я напоминаю, что использование рунного круга строго запрещено. Вы не должны чинить другим книгоходцам препятствия. Каждый из нас – часть единого организма, - она поджимает бледные губы и тихо добавляет. – Однако ситуации бывают разными. Иногда необходимы решительные действия. К следующему занятию я жду от вас письменных предположений о том, когда применение рунного круга уместно.

Окинув класс беглым взглядом, госпожа Русак выдерживает паузу и коротко кивает, и только после ее немого разрешения ученики вытекают из кабинета.

Я торопливо запихиваю в сумку тетради и бросаюсь к выходу. У лифта собирается целая толпа, ждать, пока она рассосется – не вариант. Приходится нестись по лестнице, чудом лавируя между учениками. Выскользнув через заднюю дверь, я спешно пролетаю мимо зацветающих слив и кустов можжевельника, сворачивая в лабиринте каменных оград.

Опаздывать на занятия к Эрику – все равно, что подписать себе смертный приговор. Я предпочитаю не смотреть на часы, пока спешно переодеваюсь, ворвавшись в тренировочный комплекс, отделенный от главного здания садом.

Когда я влетаю в тренировочный зал – полупустое просторное помещение с высокими потолками и крошечными окнами наверху, – сердце пытается выскочить из груди, а сбившееся дыхание стягивает легкие прутиком боли.

– Ты опоздала, – неуклонно заявляет Эрик, отталкиваясь от стены и скрещивая руки на груди.

Можно подумать, его действительно это огорчает.

Задрав голову, я нашариваю взглядом настенные часы и морщусь:

– Я бежала из другого корпуса. Всего на две минуты.

– За две минуты может произойти очень многое, – бросает Эрик.

С чего он вообще решил, что меня интересуют его философские размышления? То же мне, гениальная мысль. Кто бы мог подумать.

– Не сомневаюсь, что ты хорошо в этом разбираешься, – фыркаю, распрямляясь, но слова пролетают мимо.

Непробиваемый. Эрик не реагирует на мой укол и кивает на центр зала:

– В прошлый раз мы выяснили, что стреляешь ты хуже слепого. Отложим пока это. Иди отрабатывай удары.

Можно вообще представить себе наставника хуже? Вечно он так – бросается оскорблениями и раздает бесполезные изматывающие задания.

Я уже выяснила, что спорить с ним бесполезно, поэтому плетусь к тренировочному манекену и, приняв стойку, вяло замахиваюсь.

Правая рука. Левая нога. Левая рука. Правая нога. Все, как он велел.

Звуки глухих ударов заполняют сознание, вытесняя мысли. Мне начинает казаться, что все отведенные полтора часа так и пройдут – в гнетущем молчании и бесконечных одинаковых ударах. Спортивная майка липнет к телу, и я едва поднимаю руки, молясь, чтобы это поскорее закончилось.

– Плохо, – бескомпромиссно заявляет Эрик.

Его голос звучит намного ближе, позади, но я не оборачиваюсь, плотнее сжимая кулаки, и сплевываю:

– Отличное замечание. Было бы чудно получить чуть больше конкретики.

Уже предвещая знакомые нудные объяснения, я невольно напрягаюсь, услышав приближающиеся шаги. Эрик останавливается за спиной, и мышцы напрягаются еще сильнее.

Грубый тычок между лопаток распрямляет плечи. Эрик сжимает мои руки, дергая их выше, и толкает меня вперед, вынуждая наклонить корпус. Быстрый болезненный хлопок по коленям напоминает, что надо бы их согнуть. Эрик добирается до моих кулаков и меняет положение пальцев.

– Начни хотя бы с этого, – бросает он, отстраняясь.

Нужно промолчать. Я знаю это наверняка, но замахиваюсь и, ударив манекен, раздраженно сплевываю:

– Спасибо. Будут еще какие-то ценные советы?

Он скучающе вздыхает, и голос медленно отдаляется:

– Все, что тебе нужно знать, я рассказал на первом занятии, но для особо одаренных повторяю. Не уверена, что победишь – не вступай в драку. Если все-таки влезла, используй для победы абсолютно все, что только можешь. Ищи любые возможности. Другого выбора у тебя нет.

Поистине гениально. Он просто не может удержаться и не вставить очередной намек на то, что я безнадежна.

Челюсть сводит от напряжения, но я медленно выдыхаю и прикрываю глаза. Не ведись. Просто не обращай внимания.

– Можешь сказать, сколько раз тебе нужно повторить одно и то же, чтобы ты усвоила? Вдруг дело пойдет быстрее, – голос Эрика раздается совсем рядом.

Я должна была успеть. Должна была заметить его приближение.

Удар в стопу приходится сбоку. Такой сильный, что я теряю равновесие и, врезавшись одной ногой в другую, обрушиваюсь на пол, не успев даже выдохнуть.

Он просто пнул меня? Чудный наставник.

– Ноги слишком широко, – сухо заявляет Эрик, скрещивая руки на груди. Смерив меня разочарованным взглядом, он отворачивается и шагает в противоположную часть зала, бросив напоследок. – Безнадежно.

Ушибленная стопа ноет. Влажные прядки, выбившиеся из тугого хвоста, спадают на глаза, перечеркивая спину Эрика.

В ушах звенит от всплеска раздражения. Зубы лязгают из-за плотно стиснутых челюстей. Сбившееся дыхание никак не получается восстановить. Я отбрасываю попытки контролировать себя.

Перед глазами опускается пелена. Он просто невыносимый придурок.

Кулаки сжимаются так, что ногти до боли впиваются в ладонь. Я вскакиваю и бросаюсь в сторону Эрика, прыгая на него сзади.

Секундное ощущение успеха растворяется. Я замахиваюсь, но удар не достигает цели. Эрик перехватывает руку и, дернув вперед, перебрасывает меня через плечо.

Лопатки врезаются в мат, выбивая из легких воздух. Повезло, что мы не успели спуститься на пол. На шее сжимается рука, обездвиживая. Перед глазами вспыхивает скучающее лицо Эрика:

– В целом, да. Ярость тоже можно использовать, но неплохо было бы еще подключить мозг.

Я яростно дергаюсь, но Эрик выкручивает мне руки и весом тела прижимает ноги к полу. Брыкаться бесполезно, и я бессильно сплевываю:

– Ты знаешь, что ты худший наставник, которого только можно представить?

Эрик безразлично пожимает плечами и, убедившись, что я больше не сопротивляюсь, выпускает меня, заявляя:

– Можешь сообщить это Старшему Совету. Желательно, в письменном виде, – он встает и продолжает свой прерванный путь, даже не подумав протянуть мне руку. – Уверен, им безумно важно твое бесценное мнение. Они сжалятся и сменят тебе наставника. А пока это не произошло – вставай и отрабатывай удары. Потом отжимания.

Сердце колотится в глотке, пока я сверлю взглядом спину Эрика, но желание бросить все и уйти отступает. Черта с два. Ему не избавиться от меня так просто.

Я буду делать все, что он скажет. Перестану себя жалеть и буду возвращаться в тренировочный зал даже без него. Все это только для того, чтобы в конце концов хорошенько вмазать этому самовлюбленному придурку.

***

Месяц в таком ритме сведет с ума кого угодно, но есть в этом определенный плюс. У меня не остается сил на мрачные мысли.

Я уяснила, что задавать вопросы про Кира бесполезно – от меня либо отмахиваются, либо отбиваются дурацкими отговорками. Они твердят, что ищут, но я прекрасно понимаю, что искать человека, пропавшего больше месяца назад, с такой же силой, как вначале, никто не будет.

Да и зачем им это? Кир не книгоходец. Они никогда его не видели, а меня уже заполучили. Сомневаюсь, что они вообще продолжают поиски.

Необдуманное желание бросить все и уйти не выдерживает никакой критики. Мне некуда идти, а здесь есть Берт, Рада и Матвей. Даже грубый, вечно сыплющий оскорблениями Эрик лучше неизвестности и одиночества.

Остается только плыть по течению, но я убеждаю себя, что все не напрасно. Нужно усердно заниматься, хвататься за любую информацию и вкладывать все силы в учебу. Только так у меня есть шанс если не найти Кира, то хотя бы разобраться в том, что произошло.

Я четко следую своему решению. Даже на уроках госпожи Брик не позволяю себе отвлекаться, а к «Особенностям работы с утечками» пропитываюсь искренним интересом. Господин Вознесс как раз рассказывает о треснувшем фантастическом бестиарии, из которого хлынули орды тварей. Хочется узнать, как Академия справилась с такой бедой и скрыла все от людей, но сосредоточиться не выходит.

Взгляд то и дело соскальзывает к окну рядом с партой. На улице ласково греет солнце, весна уже в самом разгаре. Обманчивое тепло манит к себе, клумбы заполняются всполохами роз и тюльпанов. Ласковый ветер покачивает ветви сирени и цветущих яблонь и слив. Желание оказаться на улице и вдохнуть полной грудью вытесняет всю тягу к знаниям.

Звонок – мое спасение. Господин Вознесс окидывает класс задумчивым взглядом и, поправив очки на переносице, заявляет:

– Подумайте, какие ошибки допустила Академия в этой истории, и оформите свои мысли в письменном виде. Не очень много. Страниц пять.

По классу пролетает мученический вздох. Я бы к нему присоединилась, но ничего удивительного не происходит – господин Вознесс требовательный и всегда дает объемные задания, но они хотя бы не нудные. Да и он так подробно и четко все объясняет, что сформулировать свое мнение можно по любой заданной теме.

Я бросаю последний взгляд за окно, обещая себе хотя бы вечером обязательно выйти на улицу, и запихиваю в сумку тетради. Уже на пути к выходу господин Вознесс меня останавливает:

– Теодора, задержись, пожалуйста, на пару минут.

Последний ученик выходит из класса, а я останавливаюсь возле преподавательского стола, тоскливо глянув в окно. Господин Вознесс вытаскивает из портфеля исписанную бумагу и кладет ее на стол, подвинув ко мне. Мое последнее сочинение. Ругать будет?

– Интересный взгляд, – заявляет он, руша опасения. – Ты делаешь успехи. Все-таки втянулась в учебный процесс?

Сложно поверить, что кого-то из преподавателей это волнует. Они все абсолютно убеждены, что я должна приходить в полнейший восторг от одного только факта, что мне разрешают здесь учиться.

Неопределенно передернув плечами, выталкиваю из себя невнятное:

– Пытаюсь подстроиться.

Едва ли господин Вознесс ожидал такого ответа, но это не мои проблемы. Я тоже ждала от Академии иной помощи. Все мы в итоге получаем не совсем то, что хотели. Ничего не поделать.

Редкие широкие брови сводятся, и господин Вознесс понимающе кивает:

– Но тебя что-то тревожит, верно? Все еще беспокоишься о брате?

Словно тоненькая кривая иголочка впивается прямо в сознание. Я вскидываю голову, перестав слепо сверлить взглядом клетчатый узор на костюмной ткани, и выпаливаю:

– Все еще? Серьезно? Он – мой брат, и я понятия не имею, что произошло. Может, он сейчас где-то…

– Присядь, Теодора, – спокойно велит господин Вознесс. – Незачем так горячиться. Я тебе не враг.

Я закатываю глаза и поджимаю губы. Словно его слова что-то меняют. Сказать можно что угодно.

Медленный выдох помогает успокоиться. Вознесс – не тот, на кого стоит сердиться. Он ни в чем не виноват, и я покорно опускаюсь на выдвинутый стул. Господин Вознесс продолжает:

– Старший Совет был бы мной недоволен. Они считают, что нужно поддерживать в тебе веру в лучшее, но, по мне, это жестоко, – он опускается напротив и, длинно выдохнув, все-таки произносит. – Подумай сама. Какие шансы найти человека спустя столько времени?

Стиснутый кулак врезается в деревянную столешницу, и чашка с водой подпрыгивает, обиженно звякнув. Я сжимаю челюсти и выпаливаю:

– Нет! Хотите сказать, что он мертв? Я не собираюсь в это верить.

Мой непозволительный всплеск не смущает господина Вознесса. Он твердо встречает мой взгляд и приподнимает плечи:

– Может быть. А, может, нет. Кто знает? У нас нет никакой достоверной информации.

Вот это открытие. Я буквально прозрела.

До того, как я успеваю фыркнуть и закатить глаза, господин Вознесс наклоняет широкий подбородок и продолжает:

– Подумай о том, сколько людей могут воспользоваться твоим неведением и попытаться манипулировать.

Я осекаюсь, мгновенно растеряв все раздражение. Я ждала очередных бессмысленных рассуждений и легкой снисходительности, но господин Вознесс серьезно смотрит на меня и тяжело вздыхает, продолжая:

– Я не хочу сказать, что тебе нужно забыть о брате и отказаться от надежды. Вовсе нет. Но, возможно, стоит задуматься и о себе? Отпустить свои желания и прислушаться к ним. Чего ты хочешь?

Да что это за вопросы такие отвратительные? Нет у меня ответа. Его и не было никогда. Раньше мне казалось, что я хочу забраться в свой укромный одинокий мирок и не вылезать из него, но где-то в глубине души я знаю, что уже не готова вернуться к такой жизни.

Неуверенное пожатие плечами – все, на что меня хватает, и я задумчиво кусаю губу. Признавать, что ты совсем не разбираешься в своих желаниях, – худший способ произвести впечатление. Если господин Вознесс и хотел мне помочь, то сейчас я четко дала понять, что не на что тут тратить время и силы.

Вопреки всем опасениям, господин Вознесс не выглядит разочарованным. Он задумчиво кивает и проводит пятерней по жестким волосам, протягивая:

– Вот, значит, как? Ты уже немного разобралась в системе Академии? Может, выбрала что-то? – легко раскусив мою растерянность, он быстро добавляет. – Что-то же заинтересовало тебя больше остального?

Единственный вопрос, на который я могу ответить хоть что-то. Хотя бы методом исключения.

Наставником или учителем мне не стать. У техников и исследователей довольно интересные задачи, но я ничего в этом не смыслю, архиваторы постоянно обрабатывают горы информации. Сидеть среди книг и искать связи между случайными событиями – заманчиво, но слишком монотонно. Путешествовать в книги, чтобы приносить информацию, не так уж и плохо, но я и раньше могла это делать.

– Утечки, пожалуй, – вытаскиваю из себя слова и опускаю голову, боясь услышать в ответ шквал насмешек.

Будет справедливо, если господин Вознесс просто посмеется и решит, что я шучу. Куда мне в такую ответственную и сложную область. Там нужна совсем другая подготовка.

Господин Вознесс действительно усмехается, заставляя меня вжать голову в плечи, но его слова разбивают все опасения:

– Я даже не сомневался, – он кивает, окинув меня довольным взглядом. – Все-таки есть в тебе тяга к риску и азарт. Если кто-то этого не видит – их проблемы. Достойный выбор.

Я удивленно приподнимаю голову, с трудом веря, что все расслышала правильно. Скажи я о своем желании какому-нибудь Эрику, град насмешек уже размазал бы меня по полу.

– Я подумаю, что можно сделать, – заявляет господин Вознесс, расселяя внутри недоверчивое предвкушение. – Полноценное вступление в команду не обещаю, но, может, о какой-нибудь вылазке и можно помечтать, – он подмигивает и улыбается, кивая на дверь. – Я рад, что что-то тебя заинтересовало. Можешь пока идти.

Он это всерьез? Вот так запросто хочет помочь мне? С чего вообще я решила, что все здесь – мне враги? Глупости.

– Спасибо, – аккуратно поднявшись, прижимаю к груди сумку, все еще не до конца веря в обещание.

В голове тут же вспыхивает ворох сомнений. Не поторопилась ли я? Получится ли? Готова ли я хотя бы попробовать?

Уже у самой двери меня догоняет голос учителя:

– Не позволяй никому решать за тебя, Теодора. У тебя есть все, чтобы самой диктовать правила.

Я оборачиваюсь, распахнув глаза, но господин Вознесс уже вовсю поглощен перекладыванием бумажек на столе и в мою сторону даже не смотрит. Облизнув губы, я моргаю пару раз, но все-таки выхожу в коридор.

Что это вообще значило?

Я делаю всего пару шагов по мягкому ковру, когда сбоку вырастает Рада, подхватывая меня под локоть:

– Вот ты где, Тея. Задерживаешься, – она улыбается, растягивая лиловые губы, и, поймав мой потерянный взгляд, вскидывает тонкие белые брови. – Что от тебя хотел наш опальный учитель? Ругал или хвалил?

Рада уверенно ведет меня по коридорам, и я бездумно следую за ней, оборачиваясь. Брови приподнимаются, и я переспрашиваю:

– Опальный? Это что значит?

Губы Рады вытягивается в трубочку, и она хмурится, одергивая пышную юбку:

– Странно. Я была уверена, что ты знаешь это слово. Мы же все тут…

– Я знаю, что значит это слово, – сконфуженно поджимаю губы, мысленно проклиная свою неспособность нормально формулировать вопросы. – Почему ты так его назвала?

Облегченный выдох вылетает из груди Рады, и она беспечно взмахивает ладонью, заявляя:

– Прости. Я уже забываю, что ты с нами недавно, – Рада бросает это так легко, что я даже ощущаю на мгновение укол зависти. Хотелось бы и мне так запросто забыть об этом. – Господин Вознесс постоянно спорит с остальными членами Старшего Совета. Они друг друга на дух не переносят. Это видно буквально во всем. Разногласия находятся, начиная от учебного процесса и заканчивая организацией работы Академии. Он все еще в Совете, потому что Глава его очень ценит, – рассказывает Рада и, усмехнувшись, добавляет. – Как по мне, он лучший учитель. На его уроках всегда интересно. Да и он отлично разбавляет этих зануд из Старшего Совета, – она прикусывает кончик языка и, подмигнув, заговорщицки шепчет. – Я этого не говорила.

Поразительно, на что способна Рада. Пять минут в ее компании, и от тяжелых мыслей в голове не остается ни следа.

– Я кое-что придумала, – хитро сощурившись, заявляет Рада. – Я не с того начала. Слишком увлеклась и обрушила на тебя кучу сложной нудной информации, но работа техников и исследователей вовсе не в этом, – она выдерживает интригующую паузу и, облизнув губы, выдыхает. – В лаборатории компасов ты уже была, поэтому я покажу тебе кое-что другое.

Мы останавливаемся перед высокими двойными дверями. Я совсем не помню, как мы сюда добрались, и оглядываюсь в поисках опознавательных знаков, но осмотреться толком не успеваю. Рада распахивает двери и шагает вперед, утягивая меня за собой.

Я словно попадаю в другой мир. Вдоль высоких стен тянутся бесчисленные ряды приборов. Между ними стоят люди, быстро переговариваясь. Я задираю голову и вижу второй этаж, точно так же заполненный вереницей столов. Яркий свет мигает. Что-то постоянно пищит. Отрывистые фразы смешиваются в неразделимый гул. Жизнь здесь кипит даже ярче, чем в холле, и я бы застыла, потонув в море деталей, которые хочется рассмотреть, но Рада тянет меня дальше.

Мы минуем высокую ширму, и посреди комнаты появляется огромный стол. Я присматриваюсь, сощурившись, но не верю глазам. На столешнице лежит гигантская книга, а по страницам перемещаются точки.

Бред. Не может быть такого.

– Привет, Гер, – Рада поднимает ладонь и улыбается. – Как дежурство?

Во главе стола сидит круглолицый парень. Каштановые пряди спадают на узкий лоб, и он откидывает их быстрым движением головы, услышав Раду. Из-под толстых очков в слишком тонкой оправе поблескивает умный карий взгляд. Гер отталкивается ногами от пола и на стуле откатывается назад, отзываясь:

– Сегодня удивительно спокойно. Одна утечка в соседнем городе, но там уже почти закончили. Еще одна далеко, но поблизости был отряд наших. Скоро должны разобраться.

– Хороший день, – живо улыбается Рада, и кончик ее носа дергается от быстрого кивка. – Кстати, это Теодора.

– Да знаю я, – отмахивается Гер, одернув края темно-синей жилетки, топорщащейся на животе. Он окидывает меня быстрым взглядом и приветственно кивает. – Редко у нас появляются новенькие в таком возрасте, так что все уже наслышаны, – сморщив нос, Гер спешно добавляет, словно вспомнив о докучающих правилах. – И как тебе у нас? Нравится?

Ладно. К черту. Хватит с меня отговорок. Нравится.

– Да, вполне, – я улыбаюсь и собираюсь было добавить, что рада знакомству, но Рада подталкивает меня к столу и заставляет наклониться.

– Смотри, Тея, – быстро тараторит она. – Здесь появляется информация об утечках. Техники ее отслеживают и отправляют команду ликвидаторов. Книгу эту, кстати, тоже техники сделали. Сейчас пытаются усовершенствовать ее, чтобы отражался не просто факт утечки, но еще и подробности, – энтузиазм захлестывает Раду, и она сбивается, лихорадочно продолжая. – Если полистать, там будут все эти города крупнее. Есть, конечно, и остальные, но Гер ответственный сегодня именно за эти. Незачем распалять внимание.

Я наклоняюсь, внимательно разглядывая подробную карту. Красная точка в соседнем городе стремительно желтеет, а потом и вовсе становится зеленой, и Гер довольно всплескивает руками:

– Справились, молодцы! Надо сообщить.

Он спешно печатает что-то на планшете, а Рада уже тянет меня в другую комнату:

– Идем, я покажу тебе, как работают исследователи. Там сейчас как раз должны проверять новую разработку - специальные приборы, которые помогают отслеживать книгоходца в книге. Наверняка кто-нибудь еще и с рунами экспериментирует.

Я послушно иду за Радой, восторженно оглядываясь по сторонам. Это занятие действительно оказывается куда интереснее предыдущих. Я могу понять, чем Раду так сильно все это привлекает.

***

День выдался насыщенным и эмоциональным, но наконец-то я могу выйти на улицу. Легкий ветерок аккуратно раздувает края бежевого плаща, а я прикрываю глаза и втягиваю в легкие сладкий запах цветущих яблонь и сирени.

Мягкий розоватый закат только начинает опускаться на окрестности Академии, но во внутреннем саду почти никого нет. Наверное, когда много лет живешь в окружении такой красоты, перестаешь обращать на нее внимание. Я же только знакомлюсь с этой чудесной атмосферой.

С приходом тепла внутренний сад преображается. Зеленые живые изгороди расправляются, превратившись в настоящий лабиринт. Изящные фонтаны, стоящие по центру каждого отсека, начинают работать, наполнившись водой. Прежде пустые клумбы пестреют разноцветными тюльпанами и розами.

Раньше я думала, что такую красоту можно найти только в книгах, а она оказалась рядом. Стоило всего лишь раскрыть глаза.

Берт обещал присоединиться ко мне и погулять, и я неспешно шагаю вдоль живой изгороди к выбранному участку. Там оказывается пусто. Посреди шумно журчит высокий каменный фонтан, и я аккуратно опускаюсь на округлый бортик с лепниной, игнорируя кованую скамеечку возле кустов цветущей сливы.

Мне нравится слушать шум воды. Спокойный, умиротворяющий. Нравится смотреть, как закатное солнце блестит и переливается в водной поверхности. Здесь можно не думать ни о чем. Отправить подальше все планы, сомнения и споры с внутренним голосом. Иногда нужно просто посидеть в тишине наедине с собой.

– Теодора! – бархатный женский голос врезается в сознание острыми осколками, останавливая сердце.

Я не успеваю оглянуться на звук, но точно знаю, кому он принадлежит, и в груди все вздрагивает. В горле пересыхает моментально.

Тонкие руки обхватывают меня, прижимая к телу, и в легкие втягивается терпкий запах роз. Длинные пальцы гладят по волосам, и мягкий голос обволакивает:

– Девочка, как хорошо, что ты здесь. Прости. Прости меня. Мне давно стоило тебя найти. Давно следовало все тебе рассказать.

Какого черта? Что вообще происходит?

Высвободиться из объятий тетки удается с трудом, но я отстраняюсь, потерянно вглядываясь в бледное худое лицо. У Дианы пара складочек на лбу, короткие, но пухлые губы и ореховые безразличные глаза, но сейчас в них дрожат слезы. Единственное, что выдает ее раскаяние.

Русые волосы привычно собраны в элегантную высокую прическу, и сбоку красуется крошечная шляпка с вуалью. Длинное оливковое платье из атласа сидит идеально.

Она не похожа на человека, сбившегося с ног в поисках пропавших родственников. Не похожа на женщину, потерявшую младшую сестру. Это все та же Диана. Взбалмошная, погруженная в свой мир, помешанная на бездумном коллекционировании реликвий и предметов искусства.

Как она меня нашла? Почему не нашла раньше?

– Тетя, – сипло выдыхаю, не справляясь с дрожащим голосом.

Легкие сдавливает. Колени подкашиваются. Глаза щиплет, и я спешно моргаю, рухнув на бортик фонтана. Ледяные капли падают на шею, но не приводят в чувство. У меня кружится голова, и дымка отрицания заполняет черепную коробку, путая мысли.

Ладонь Дианы опускается на мое колено, сжимаясь, и она заваливает меня вопросами:

– Как ты, Тея? Ты в безопасности? Понимаешь, что происходит? Кир с тобой? Как ты сюда попала?

Как я? Спустя столько времени она просто появляется и спрашивает, как я?

В горле першит. Мышцы каменеют, и злость клубится под ребрами, становясь физически ощутимой. Как она может? Как она смеет спрашивать о таком?

– Где ты была? – вместо ответа я щурюсь, сверля взглядом тетку. Челюсти стискиваются до хруста.

В горло толкается колючий ком, но я борюсь с ним изо всех сил, сжимая кулаки. На ладонях остаются розоватые полумесяцы от ногтей. Грудная клетка дергается.

– Я начала искать тебя, как только вернулась из путешествия. Как только узнала о случившемся, – вздыхает Диана, но лицо ее превращается в непроницаемую маску. – Ты не представляешь, как я волновалась. Никакие связи не помогали вас найти. Это место – моя последняя надежда, и я…

– Кира здесь нет! – рявкаю, сдавшись. Удерживать клубящуюся обиду выше моих сил. – Я понятия не имею, где он.

Виноватый взгляд тетки гаснет. Она поджимает губы и едва слышно произносит:

– Понятно. Что ж, мне удалось найти хотя бы тебя. Попасть сюда было непросто.

Диана поднимает ладонь, легко поправляя шляпку, и этот жест добивает меня, превращая барьер сдержанности в пыль.

В ушах звенит. Каждое ее слово только усугубляет. Мышцы сводит болезненной судорогой. Диане стоило бы замолчать, но уже поздно.

Она говорит так, словно знала о существовании Академии. Конечно, знала. Она и компас мне вручила. Тетка всегда знала куда больше, чем говорила, и к чему привело ее молчание?

Я не готова вникать в причины. Нет ничего, что может ее оправдать. Если бы она только рассказала мне. Если бы предупредила, то все могло бы сложиться иначе.

– Тебе всегда было плевать! – слеза все-таки стекает по щеке, и я порывисто смахиваю ее. – И у тебя хватает наглости заявиться сюда и делать вид, что тебе жаль? Все это время ты просто молчала!

Воздух в легких заканчивается. Я гневно вскидываю кисти, отбрасывая с лица волосы, и над нами поднимается ветер, яростно дергающий ветви деревьев. Шляпка слетает с головы тетки. Она тянет ко мне руку, но я отталкиваю ее. Верхний ярус фонтана дает трещину, и обломки обрушиваются в воду, обдавая нас брызгами.

– Теодора, – дрожащими губами шепчет Диана, наклоняясь. – Я виновата. Мой страх привел к настоящему кошмару, но я хочу все исправить.

Мне плевать, чего она там хочет.

Во мне словно что-то лопается, переполнившись до краев. По коже пробегаются искорки, и уже знакомая легкость манит. Внутри все дрожит. Я не хочу больше держать себя в руках и мысленно отпускаю контроль, бросив:

– Поздно. Уже нечего исправлять.

Обломки поднимаются в воздух, крошась, и подрагивают вокруг нас. Диана сводит тонкие брови и умоляюще тянет:

– Тея, послушай…

Не хочу слушать. Ничего не хочу знать.

Мелкие острые камушки стремительно пролетают рядом с лицом тетки. Я их едва замечаю, а на щеке Дианы появляется длинная алая линия. Кровь проступает отчетливее, и пара капель падает на атласное платье.

Тетка прижимает ладонь к щеке, распахнув рот. У меня холодеют руки. Пальцы немеют. Я дергаю головой, прогоняя захватившую легкость. Обломки опадают.

Диана смотрит на меня, но в ореховом взгляде больше нет вины. Только недоумение.

Это я сделала? Зачем?

Я мотаю головой и подаюсь вперед, но тетка шарахается от меня, а в воздухе повисает мужской голос:

– Инга?

***

Берт нервно барабанил пальцами по бедру. Отец нечасто звал его к себе в кабинет. В основном – чтобы отчитать. В последнее время общение совсем сошло на нет. Берт предполагал, что вся проблема крылась в его бесконечных вопросах про брата Теодоры. Отец явно пытался избегать эту тему, но и Берт сдаваться не собирался.

Отец сидел за массивным письменным столом и, когда Берт вошел, кивком велел ему опуститься напротив. Берт беспрекословно последовал приглашению и задумчиво скосил взгляд на отца. Тот листал кипу бумаг на столе и не обращал на сына никакого внимания.

Выжидающая тишина напрягала. Опять он что-то натворил? Неужели нельзя вывалить свое недовольство сразу, а не тянуть, мучительно молча?

У Берта вообще-то и свои дела есть. Обязанности перед Академией он на сегодня выполнил, и в саду его ждала Теодора.

Когда Берт решил, что терпеть это нарочитое пренебрежение уже просто невозможно и пора бы постоять за себя, отец отложил бумаги и, шумно закрыв перьевую ручку, поднял на него взгляд, спокойно уточняя:

– Как дела, Альберт?

Дела? Надо же, разговор предстоит занимательный. Отец не интересовался его делами с младших классов, предпочитая черпать информацию из уст недовольных учителей.

Справившись с недоверием, Берт неопределенно повел подбородком и пожал плечами:

– Нормально. Все как обычно.

Не рассчитывал же отец, в самом деле, что они сейчас начнут долгий разговор по душам и Берт расскажет ему о своих делах за последние десять лет.

Определенно нет. Такого ответа отцу оказалось более, чем достаточно, и он кивнул:

– Хорошо, – вежливая пауза не заняла больше пары секунд. – А как дела у Теодоры?

Берт едва сдержался, чтобы не хмыкнуть. Он уже перестал быть единственным, кто с ней занимается. Отец мог спросить буквально у кого угодно, но решил в очередной раз напомнить, что дела Академии заботят его куда больше собственного сына.

– Она старается, – коротко отозвался Берт.

Чего вообще ждет отец? Если ему нужен подробный отчет, лишенный личной оценки, то лучше обратиться к Эрику. Если детальный эмоциональный рассказ – к Раде. Он просчитался с выбором собеседника.

Отец тяжело вздохнул и сплел перед собой пальцы, откидываясь на спинку стула:

– Одни говорят, что она делает успехи, другие – что совершенно не заинтересована в обучении. И что мне думать?

Интересно, он печется так об успеваемости каждого ученика? К пегасу. Берт прекрасно знал, что нет.

– Спроси у нее, – пожав плечами, бросил он.

Карие глаза отца угрожающе сузились, и он подался вперед, раздельно проговаривая:

– Я спрашиваю у тебя.

Не страшно. Все эти грозные замашки перестали работать. Что он сделает? Накажет? Выгонит из Академии? Забудет о том, что он отец? Смешно.

– Сложно сосредоточиться на обучении, когда в голову бесконечно лезут мысли о брате, – протянул Берт, даже не рассчитывая, что отец его услышит.

Он задумчиво наклонил голову, и усталый выдох сорвал на мгновение безразличную маску. Отец потер переносицу и, стащив очки, отбросил их на стол, качая подбородком:

– Мы ведь пообещали ей, что во всем разберемся. Новостей нет, но это не значит, что попытки прекратили.

Берт осекся, внимательно всматриваясь в лицо отца. Неужели он действительно не понимает? Так погряз в работе, что не видит, насколько это нелепо?

Укол жалости подтолкнул Берта на край стула, и он выдохнул:

– Откуда ей об этом знать? Вы ей ничего не говорите, а она осталась здесь ради брата. Если вы не поможете, то найдутся другие. Если она нужна Организации, они вполне могут воспользоваться вашим молчанием.

Лишнее. Берт понял, что стоило остановиться, слишком поздно. Отец тут же подался вперед и требовательно сощурился:

– С ней кто-то пытался связаться?

Музы, ну почему он не промолчал?

Это не та информация, которую стоит скрывать. Слишком серьезная. Но они уже решили, что сами разберутся. Если даже Эрик не выдал эту новость, то Берт и подавно не станет.

– Нет, – нервно дернув ногой, соврал он. – Но вполне могут. Если она не будет доверять вам, то вполне может повестись на любую чушь, и одним музам известно, к чему это приведет, – выпалил он, старательно не отводя взгляд.

У отца дрогнули уголки губ. Он качнул головой и печально усмехнулся:

– Вам? – переспросил он. – Ты, значит, к нам не относишься?

Берт замер, напряженно царапнув лакированный подлокотник. Почему он это сказал? Как вообще такая глупость слетела с его языка? Да, Старший Совет не един с Младшим, но все они – члены Академии. У них общие цели и идеи. Почему он перестал ставить себя в тот же ряд?

Ответа отец не ждал. Он легко шевельнул пальцами, отмахиваясь, и вернулся к теме, которая действительно его волновала:

– Думаешь, стоит с ней поговорить? – он даже не взглянул на Берта, разрушая веру в то, что действительно советуется с ним. – Не знаешь, где сейчас Теодора?

Все, чего хотелось Берту, – закончить этот нелепый разговор. Он мог бы соврать. Мог бы выиграть время, чтобы подготовить Теодору и помочь выудить больше информации, но шансов было немного. Отец здесь главный. Он – хозяин Академии и при желании найдет Тею за считаные минуты.

– Мы договорились встретиться в саду. Она наверняка уже ждет там, – бросил он, скосив взгляд на часы.

Ничего. Он сможет подготовить ее, пока будет вести в кабинет. Времени не так много, но лучше, чем ничего.

– Отлично, – заявил отец, поднимаясь из-за стола. – Пойдем вместе. Я не стану долго вам мешать.

Брови недоверчиво приподнялись, и Берт уставился на отца. Он это серьезно? Сам пойдет к Теодоре? Неужели думает, что ее тронет такое участие? Или дело в чем-то другом?

Под требовательным взглядом отца Берт поднялся и шагнул к двери.

До сада они шли молча. Встречающиеся по пути ученики учтиво здоровались с Главой, а Берт пытался понять, чего хочет добиться отец.

Легкий ветерок лизнул лицо, прочищая голову. Берт шагал в лабиринте живой изгороди, пока неожиданный порыв ветра не отбросил со лба вьющуюся челку. Раздался треск, а за ним всплеск.

Дурное предчувствие кольнуло между ребер, и Берт ускорился. Отец не отставал.

Берт вылетел из-за стены кустарников, тут же замечая две фигуры. Крошащиеся камни шумно обрушились в фонтан, и он, не раздумывая, бросился к Теодоре. За спиной разлетелся охрипший голос отца:

– Инга?

Берт не успел ухватиться за непривычно дрожащие нотки. Ему было не до того. Оказавшись перед Теодорой, он вцепился в ее плечи и, тряхнув, выпалил:

– Тея, ты как? Что происходит?

На раскрасневшихся щеках блестели влажные дорожки. Теодора моргнула, и ореховый взгляд прояснился. Она быстро мотнула головой и нахмурилась, смотря за плечо Берта.

Он обернулся, уставившись на высокую статную женщину. Неуловимое сходство с Теодорой сквозило в аккуратных чертах лица, но безупречная осанка и гордо вскинутый подбородок делали их абсолютно разными.

Из длинного пореза на щеке женщины текла кровь, но она легким движением извлекла из сумки белоснежный платок и промокнула рану, даже не поморщившись. Только после этого женщина неспешно обернулась, и тонкие русые брови изогнулись.

Отец застыл у прохода. Берт готов был поклясться, что никогда не видел его таким растерянным. Он побледнел, и тянущийся на щеке шрам белой полосой выделялся на щетине. Приоткрыв рот, он смотрел на женщину так, словно увидел смертельную утечку.

Берт осторожно скосил взгляд на Теодору, но та не двигалась.

– Вы это мне? – строго спросила женщина, вцепившись в Главу холодным ореховым взглядом.

Теодора рядом вздрогнула и заторможенно моргнула. Медные брови изогнулись. Отец сомкнул губы и снова открыл рот, но так ничего и не ответил. Берт тряхнул головой. Да что это с ним? Впервые на его памяти отец потерял дар речи.

– Боюсь, вы обознались, – сухо заявила женщина, так и не дождавшись ответа.

– Простите, – начал отец, но голос у него дрогнул, и он кашлянул.

Женщина потеряла к нему интерес. Она развернулась, чинно сложив перед собой руки, и разгладила несуществующие складки на длинной юбке. Непроницаемый взгляд коснулся лица Теодоры, и она спокойно проговорила, вытянув шею:

– Я всего лишь хотела убедиться, что ты в порядке. Теперь я вижу, что у тебя все хорошо, – женщина подняла руку и быстро огладила щеку Теодоры, добавляя напоследок. – До свидания, Тея.

Стремительные шаги уносили ее все дальше. Меньше, чем через минуту, она скрылась за живой изгородью. Теодора слепо смотрела ей вслед, тяжело дыша. Берт не решался позвать ее и вырвать из мелькавшего в глазах потока мыслей, а вот подошедший отец кашлянул и спросил:

– Кто это?

Оцепенение уже спало с него, и непроницаемая маска снова сковала лицо. Словно и не было никакой странной сцены.

Теодора мотнула головой и перевела растерянный взгляд на Главу, словно напрочь забыла о его существовании.

– Диана, – бросила она. – Моя тетка.

Берт недоверчиво наклонил подбородок. Та самая Диана? Тетка, которую Теодора так хотела оставить в секрете?

Отец нахмурился и строго проговорил:

– Так у тебя все-таки кто-то остался? Почему ты о ней не говорила?

Черты лица Теодоры заострились. Она сузила глаза и дернула края пальто, отзываясь:

– Можно считать, что ее нет. Она то появляется, то исчезает. Да и она не имеет никакого значения – ей ничего не известно.

Что между ними произошло? Теодора явно злилась, но Берт никак не мог уловить, в чем же дело. Родственники остаются родственниками, какими бы они ни были. Тея должна была оживиться, встретив хоть кого-то из близких, но стиснутые челюсти и сжатые кулаки мало походили на проявление радости.

– Понятно, – кивнул отец, тут же напуская на себя серьезный вид. – Посторонним не место на территории Академии, Теодора.

– Я ее сюда не звала, – резко оборвала она и тут же осеклась, вскидывая брови. – Что Вы вообще здесь делаете? Я ждала Берта.

Музы милостивые, что на нее нашло?

Берт сконфуженно поморщился. Едва ли отец спокойно спустит такое обращение, но тот снова его удивил, отзываясь:

– Да, я хотел рассказать о поисках твоего брата.

Вопреки ожиданиям, Теодора даже в лице не изменилась. Только наклонила подбородок, показывая, что слушает, и отец продолжил:

– Мы проверили несколько вариантов, но безрезультатно. Пришлось даже подключить связи среди непросвещенных, но и там пока глухо. Сейчас наш человек пытается выведать, не оказался ли твой брат в заложниках Организации. Вестей пока нет, но дело тонкое. Нужно время.

Сомнения кольнули под ребрами, и Берт недоверчиво нахмурился. Что еще за человек? Почему отец ничего не говорил об этом прежде?

Тишина прервалась тяжелым вздохом, и Теодора кивнула:

– Ясно, – вымученная улыбка тронула ее губы, и она добавила. – Спасибо, что сообщили.

И все? Она точно поняла, о чем ей только что сказали?

Отец скосил на Берта взгляд, но тот только аккуратно двинул плечами.

– Мы обязательно сообщим, если появится какая-то информация, – заявил он, внимательно вглядываясь в лицо Теодоры. Реакции не последовало, и отец закончил. – Что ж, не буду вам мешать. Хорошей прогулки.

Сухо кивнув, он стремительно зашагал к проходу. Теодора даже не посмотрела в его сторону. Вяло перебирая ногами, она добралась до фонтана и обрушилась на бортик, всматриваясь в поток воды.

Постояв с десяток секунд, Берт все же пошел за ней, опускаясь рядом. Пауза затягивалась. Теодора не торопилась ничего объяснять, и Берт не выдержал:

– Тея, что произошло? – взволнованный вопрос оборвался блестящим ореховым взглядом.

Она вскинула голову и сипло выпалила:

– Не сейчас, Берт. Пожалуйста. Поговори со мной о чем-нибудь другом, – она приподняла кисть и медленно провела ей по воздуху.

Такой ответ Берта не устраивал. Все эти недомолвки превращались в настоящий запутанный клубок. Ему бы стоило настоять, но у Теодоры дрогнули губы и в глазах застыли слезы.

Она смотрела на него с мольбой, и Берт сдался.

– Хорошо, – выдохнул он, отчаянно подыскивая нейтральную тему. – Я подумал, что мы можем перейти к практике. Не просто наблюдать за существами и предполагать, как их победить, а попробовать настоящий бой. Погрузимся в книгу, – он рассказывал о планах, но Теодора словно не слушала. – Начнем с чего-нибудь не очень сложного. Скажем, с гигантских пауков. Как тебе? Помнишь о них что-нибудь? – в ответ последовало только неуверенное пожатие плечами. – Главное – не попасть под клыки. Когда они кусают, впрыскивают яд…

Берт говорил и говорил, но с каждым словом сохранять невозмутимость становилось все сложнее. Он рассказывал про пауков и ошарашенно наблюдал, как обломки фонтана, подчиняясь плавным движениям Теи, встают на свои места.

Те, кто хвалит ее, все-таки оказались правы. Такие успехи поражали.

***

Что-то шло не так. Отец редко позволял себе пропустить собрание Совета, но сегодня не явился. Старшие упорно делали вид, что так и должно быть. Госпожа Брик заявила, что Глава предупредил ее, что занят, но Берт не верил.

Эрик не подавал виду, что происходит что-то странное. Агата безразлично смотрела перед собой. Рада складывала из бумаги журавликов. Матвей наблюдал за происходящим, внимательно сощурившись.

Ответов ни у кого не было, но далеко не все вообще задавались вопросами.

Собрание прошло сумбурно и скомкано. Берт не слушал, что говорили другие. Мысли в голове метались от одной темы к другой.

Занятие с Теодорой прошло вполне успешно – они оба вернулись целыми и почти невредимыми, если не считать пару царапин. Ей немного не хватало опыта и способности думать наперед, но со временем это придет. Берт был доволен ее успехами, но не мог полноценно порадоваться за Тею.

Неразрешенные вопросы вплетались в мысли, и, когда собрание закончилось, Берт быстро заявил, что не пойдет на ужин, и выскользнул из кабинета. Рада бросила задумчивый взгляд ему вслед, но спрашивать ничего не стала.

И хорошо. Берту все равно нечем с ней поделиться. Иногда он думал, что Рада со своей феноменальной способностью устанавливать логические связи уже давно бы нашла все ответы. Может, рассказать ей обо всех сомнениях было не такой уж и плохой идеей, но Берт упорно сохранял чужой секрет.

Он сам разберется. Нет ни единого повода так считать, но он чувствовал, что топчется в шаге от разгадки.

Привычный маршрут до кабинета отца занял не больше пяти минут. Миновав приемную, Берт остановился перед дверью с резной табличкой. Что ему сказать? Как объяснить свой внезапный незапланированный визит? Едва ли отец поверит, что Берт просто соскучился.

План не выстраивался, и Берт от него отмахнулся. По ходу разберется. Зачем продумывать разговор, который вполне может и не состояться? Если отец действительно занят, он просто выставит Берта за дверь.

Мотнув подбородком, он спешно постучал и, не дожидаясь ответа, толкнул дверь. Прежде, чем взгляд нашел фигуру за столом, что-то звякнуло. Отец спешно опустил руку под стол и бросил на поверхность кипу бумаг.

– Альберт? – голос у него подозрительно тянулся. – Ты что-то хотел?

Берт напряженно шагнул к столу, хмурясь. Что-то странное здесь происходило. Неуловимые намеки струились в воздухе, но Берт никак не мог уловить ничего конкретного.

– Собрание закончилось, – аккуратно начал он, подходя ближе. – Решил зайти, узнать, не нужна ли тебе помощь.

Идиотский предлог. Никто в него не поверит. Берт был в этом уверен, но отец спешно качнул головой и отмахнулся:

– Ничего не нужно. Спасибо.

Что это, если не доказательство? Уходить никуда Берт теперь уж точно не собирался. Добравшись до стола, он опустился на стул напротив, вызвав недовольный вздох отца, и втянул носом воздух.

Прежде, чем сознание подсказало, что это запах алкоголя, взгляд зацепился за граненый бокал с янтарной жидкостью на дне. Берт свел брови, медленно оборачиваясь к отцу.

– Чай, – неловко выпалил он, моментально выдав себя.

Это еще что такое? У отца никогда не было проблем с алкоголем. Он мог позволить себе пару бокалов по праздникам, но во время работы, да еще и в своем кабинете – никогда.

Порывисто опустив руку под стол, Берт сжал пальцами стеклянное горлышко и распрямился. Полупустая бутылка немым укором опустилась на стол. Отец безучастно смотрел на нее, не собираясь объясняться.

– Это из-за вчерашнего? – напряженно уточнил Берт.

В саду вчера произошло сразу столько всего, что подумать о странном поведении отца он не успел, и другие вопросы вытеснили эту сцену, но сейчас она вспыхнула в памяти с новой силой.

– Тебя это не касается, – рявкнул отец.

Берт удивленно вскинул брови. Плохо дело. Непробиваемое спокойствие отца всегда его раздражало, но, когда оно давало трещину, становилось жутко.

Виновато поджав губы, отец схватил со стола бутылку, пряча ее. Извиняться он не собирался, да Берт и не ждал извинений. Наклонившись, он облизнул губы и продолжил:

– Это из-за тети Теи? Как ты ее назвал? Кажется, Инга?

Стоило имени слететь с языка, как отец вздрогнул. Рука взметнулась к лицу, и пальцы потерли шрам. Он устало качнул подбородком и бесцветно выдохнул:

– Я принял ее за старую знакомую. Это не имеет значения, – тут же прервал себя отец. – Я обознался.

Он сам себя пытался убедить. Не похоже, что успешно.

Берт осторожно склонил голову набок и, понизив голос, предположил:

– А что, если нет? Эта женщина, Инга, была книгоходцем? Что, если это она?

Лицо отца окаменело в секунду.

– Это невозможно, – холодно бросил он, отворачиваясь.

Берт чувствовал, что ходит по опасной грани. Отец за десяток минут выдал больше эмоций, чем за последние несколько лет. Нужно было действовать осторожнее. Нужно было отступить. Но Берт протянул:

– Но почему? Вдруг…

– Она умерла, – процедил отец, стиснув бокал, но тут же отставил его, так и не сделав глоток. – Я своими глазами видел, как Артур разорвал пополам книгу, в которой она была.

Музы, это такая древняя история?

Берт вжался лопатками в спинку стула, виновато опустив голову. Разговоры о периоде, когда часть книгоходцев устроила мятеж против правил Академии и создала Организацию с Артуром во главе, не были запрещены. Это часть их истории, и ее нужно знать. Но для отца эта тема была особенно болезненной. Он потерял двух дорогих товарищей.

Все тогда теряли близких, но менее значимой его потеря от этого не стала.

– Прости, – тихо выдохнул Берт, разглядывая подлокотники.

– Иди к себе, – сухо велел отец.

Разговор подошел к концу. Ничего больше Берт не узнает, да он бы и не позволил себе пытаться.

Не дожидаясь повторного приглашения, он послушно встал и, выходя в коридор, аккуратно прикрыл дверь. Догадки мелькали в голове, но никак не могли выстроиться в дельное предположение.

Если отец говорил правду, то тетка Теодоры действительно не может быть Ингой. Но вдруг она натолкнет его на какую-нибудь новую деталь?

Идти к себе Берт не собирался. Ноги вынесли его к архиву, и он толкнул дверь, проходя внутрь. Посетители здесь и так бывали нечасто, а поздним вечером и вовсе никого не оказалось.

Так даже лучше. Никто не будет мешать и лезть с расспросами.

Щелкнул выключатель, и по помещению разлетелся тусклый желтый свет. Берт тяжело вздохнул и зашагал вдоль стеллажей, вытаскивая коробку за коробкой.

Искать книгоходца по одному только имени – не самая простая задача, но однажды он уже справился. Была ли Инга книгоходцем, Берт наверняка не знал, но другого пути все равно не было.

Время шло. Он листал карточки, бездумно переписывая информацию о всех Ингах, хотя было очевидно, что ни одна из них не была той самой.

Буквы плыли перед глазами, но Берт, засучив рукава толстовки, снова и снова листал документы, утопая в ворохе бумаг. Сомнения разгорались все ярче, призывая его покончить с этой бесполезной затеей и отправиться спать. Завтра нужно рано вставать, а он сидит в архиве и, словно спятив, выискивает имя среди тысячи других.

Надежда гасла с каждым отложенным листом, и, когда Берт уже окончательно отчаялся, собираясь отложить поиски до завтра, ему на глаза попался потрепанный лист. Он выбивался из стопки из-за потертостей и неровных краев – его явно доставали чаще остальных.

Берт вытащил его и облегченно улыбнулся. Похоже, Инга все-таки была книгоходцем.

Из карточки Берт понял, что она вместе с его отцом входила в Младший Совет Академии и погибла за год до их с Эриком рождения. Информации оказалось не так много – скудное досье указывало на интерес к исследованиям и участие в нескольких провалившихся экспериментах. Не было ни фотографии, ни отличительных деталей внешности, но кое-что Берт все-таки нашел. При изготовлении книжного компаса Инги использовали аметист.

Берт выдохнул. Теперь он точно мог убрать все на место и пойти спать.

***

– Погоди, птичка, – Матвей вскидывает ладонь, прерывая мой захлебывающийся поток объяснений. – Еще раз. Что ты сделала?

Он не выглядит озадаченным или взволнованным. Сужает глаза и, вцепившись в мое лицо блестящим взглядом, подается вперед, уперевшись локтями в колени. Я его радостный интерес не разделяю. Мне плевать, почему так вышло. В голове стелется мрачная пустота.

Вчерашняя встреча с Дианой так четко встает перед глазами, словно все это происходит прямо сейчас. Пальцы негодующе подрагивают, стоит только вспомнить напускное сожаление на лице тетки, но все же я не хотела ей навредить. Не всерьез.

– Я ее ранила, – глухо повторяю, заламывая пальцы, и откидываюсь на спинку стула, смежив веки.

Лучше бы она не появлялась. Лучше бы позволила мне заблуждаться и верить, что она просто не может меня найти.

Ножки стула шумно шаркают по полу, и голос Матвея звучит ближе:

– Жалеешь? – его ладонь аккуратно накрывает мою кисть, даря секунды облегчения.

Я распахиваю глаза и смущенно выдыхаю, но руку не вырываю. Так действительно спокойнее –мысленные метания словно делятся на двоих. Уж не знаю, магия это или обычное человеческое внимание, да мне и нет никакого дела.

Русые брови вопросительно приподнимаются, и Матвей наклоняет подбородок, подталкивая к ответу, но у меня его нет. Я не знаю.

– Она все-таки моя родственница, – отчужденно протягиваю, тут же добавляя. – Но ей плевать на все. Тошнит от ее заботливого тона.

Я дергаю подбородком и закусываю губу. Не могу понять, что со мной. Тетка заслужила сполна, но разве стоило ее отталкивать?

Матвей вздыхает, и его пальцы сжимают мою ладонь.

– Родственники бывают разными, птичка, – он пожимает плечами и, отводя взгляд, быстро добавляет. – Я понимаю. У меня тоже далеко не со всеми были гладкие отношения. Некоторых порой хотелось прикончить.

Я застываю, наклонив голову. Неожиданное признание сбивает с мысли, выдергивая из потока сомнений. Матвей прежде никогда не говорил о своей семье, и, пока я думаю, стоит ли шагать на эту неизведанную территорию, он спрашивает:

– Что ты тогда чувствовала?

Понятно. Это было случайное пересечение границы. Не хочет об этом говорить – я не стану настаивать.

Обведя пустой класс для занятий слепым взглядом, я повожу плечами:

– Я разозлилась сначала. Да много всего было. Так много, что не разобрать, – повернувшись к Матвею, я сталкиваюсь с выжидающим принятием в его глазах и признаюсь. – Но потом стало так легко. Все это словно исчезло. Было хорошо и приятно. Хотелось отдаться потоку и ни о чем не думать.

Хитрый прищур будто проникает под кожу. Матвей вскидывает голову и усмехается:

– Вот как? Тебе, значит, помогают эмоции? Интересно, – он рассматривает меня так долго и внимательно, что становится не по себе, а потом заявляет. – Ладно, давай вернемся к занятию, – Матвей лениво поводит рукой, и, подчиняясь его движению, на столе рядом появляется россыпь карандашей и пара стаканов. – Задача прежняя. Отправь карандаши в стаканы, рассортировав по цветам.

Я вымученно киваю. Эта дурацкая мелкая задачка не желает поддаваться. Разбить кружку – запросто. Сунуть в одну из них весь набор карандашей – пожалуйста. А вот один я даже поднять не могу.

Задание и не должно мне нравиться. Матвею лучше знать, что нужно делать, поэтому я вздыхаю и поднимаю руку, сверля взглядом красный карандаш. Он, словно издеваясь, даже не шевелится.

– Это тебе не фонтаны крушить, – хмыкает Матвей.

К щекам приливает краска. Да что за ерунда? Я не могу сдвинуть карандаш ни на миллиметр.

Матвей ничего не говорит, молчаливо наблюдая за моими жалкими потугами, но я кожей чувствую его выжигающий взгляд и начинаю нервничать. Раздражение закручивается в груди тугим узлом.

Чертов карандаш должен сдвинуться!

Секундный треск отламывает от кружки ручку, и она сваливается на пол, отскакивая. Я прикрываю глаза. Матвей вздыхает:

– Это несерьезно, птичка. Крушила бы тогда уж все, – он беззлобно усмехается и, кивнув, добавляет. – Ты справишься. Это всего лишь карандаши.

Ладно. Хорошо. Может, стоит попробовать по-другому? Не пытаться поднимать по одному, а отобрать мысленно все одного цвета и разом засунуть их в кружку?

План проваливается. Я сверлю взглядом проклятые карандаши и аккуратно вожу рукой, призывая их подняться, но они даже не вздрагивают. Бессильно сжав губы, я борюсь с желанием бросить эту бесперспективную затею.

Какая-то издевка. Почему у меня то камни крошатся, то даже дурацкие карандаши не поднимаются?

Все. Хватит. Бесполезно.

Я уже собираюсь заявить, что ничего у меня не получается, когда рука Матвея падает на мое колено. Пальцы быстро проскальзывают под юбку и аккуратно касаются внутренней стороны бедра.

Во рту пересыхает за секунду, и к лицу приливает жар. Сердце яростно толкается в грудину и замирает, а перед глазами что-то стремительно проносится.

По комнате разлетается звук, словно десяток градин одновременно ударяются о каменный пол, и быстрее, чем я успеваю что-то понять, Матвей отдергивает руку, тихо выругавшись.

Карандаш, торчащий из его запястья, он выдергивает легко, а я испуганно наблюдаю, как закатанный рукав открывает рану. Кровь алой струйкой стекает к кисти.

Это я сделала? Какая чушь.

Паника сдергивает меня со стула, и я бросаюсь к Матвею, перехватывая его руку. Волна извинений выгоняет из головы все остальные мысли:

– Черт, прости! Прости, я не хотела. Я не специально, – пальцы стискивают его запястье, пачкаясь в крови.

Обезумевший ритм сердца стучит в висках, и голос Матвея сквозь него едва пробивается:

– Все в порядке, птичка. Нормально. Видишь, – он приподнимает запястье на уровень глаз и добавляет. – Совсем неглубоко. Просто царапина.

Никакая это не царапина, но рана действительно не очень глубокая. Облегчение подкашивает колени, но вместо того, чтобы рухнуть обратно на стул, я вскидываюсь и, толкнув Матвея в грудь, яростно выпаливаю:

– Какого черта? Что это вообще было?

Смущение, страх и негодование переплетаются так плотно, что я не могу их отделить. Пальцы еще подрагивают, дыхание сбито, и щеки пульсируют.

Матвей усмехается, окинув меня откровенным взглядом. Русая челка спадает на лоб, прикрывая глаза, но от сощуренной хитрой зелени не скрыться.

Для него это все шутки. В порядке вещей. Незачем так реагировать.

Я повторяю это про себя, но, когда рука Матвея бегло касается моего плеча, давлюсь воздухом, а он спокойно протягивает:

– Прости мне эту маленькую вольность, птичка. Не сдержался. Стало чертовски интересно, – он хмыкает, укрепляя справедливость моих предположений, и пожимает плечами, заявляя. – Но карандаши в меня полетели только красные.

Справедливое возмущение не срывается с языка. Я осматриваюсь, замечая под ногами десяток красных карандашей, и захлопываю рот, так ничего и не сказав.

Вот как. Он сделал это, просто чтобы помочь мне. Понятно.

Что-то внутри противится этой мысли, но я не хочу разбираться. Чтобы избавиться от странного ощущения, я поднимаю взгляд и, виновато сведя брови, прошу:

– Вылечи, пожалуйста. Ты же можешь.

Мгновенный смешок срывается с губ Матвея, и он сводит брови, криво улыбаясь:

– Ну уж нет. Сама ранила, сама и лечи.

Спятил? Да я чертов карандаш могу вогнать только в чью-то руку. Мало ли, чем закончится попытка все исправить. Он не боится остаться вообще без руки?

Да и я понятия не имею, как это сделать. У Матвея всегда получалось так легко и непринужденно, словно это ничего не стоит, но теперь я понимаю, насколько это непросто.

– Прикоснись и представь, как рана затягивается. Подумай о том, что хочешь это исправить, – велит он. – Почувствуй магию на подушечках пальцев, и позволь ей все сделать за тебя.

От этой затеи стоило бы отказаться, но я не хочу спорить. Послушно приподняв руку, касаюсь пальцами раны, мысленно концентрируясь на желании все исправить.

Ничего не выходит. Я только сильнее пачкаюсь в крови, да и для Матвея приятного явно не много.

– Да расслабься ты, птичка, – он усмехается и, заправив мне за ухо прядь волос, отвлеченно уточняет. – Как, говоришь, Глава назвал твою тетку? Он действительно растерялся? Я ни разу не видел, чтобы он терял самообладание.

– Инга, – вяло отзываюсь, вглядываясь в запястье. – Просто обознался. Бывает.

Если Матвей так пытается меня отвлечь, то ничего не выходит. Я едва слышу, что он говорит. Сверлю взглядом кровавые пятна и борюсь с желанием закрыть глаза.

Это я виновата. Нужно было лучше себя контролировать. Больше стараться. Слушать наставления и следовать им. Тогда ничего подобного бы не случилось. Я не хотела ему вредить.

Кончики пальцев покалывает, и я приоткрываю рот, всматриваясь перед собой. Быстрое движение стирает с кожи кровь, и, когда я убираю руку, на запястье Матвея остается крошечная ссадина.

Leap Of Faith

Восемь быстрых ровных выстрелов. Короткие выдохи между ними. Пустое сознание, лишенное отвлекающих мыслей, планов и бесполезных расчетов. Обе руки держат пистолет, полностью зажимая рукоятку.

Вытащив пустой магазин, чтобы не нарваться на нравоучения Эрика, я опускаю пистолет на стол и встряхиваю руку. Ладонь под большим пальцем пульсирует, но уже не больно. Я привыкла.

Не нужно идти к мишени – невооруженным глазом видно, что все выстрелы попали в нее. Кто-то скажет, что достижение смехотворное, но для меня это победа. Глупо рассчитывать на мгновенный идеальный результат.

Эрик всматривается в отверстия в мишени, пока я бездумно разглядываю гильзы под ногами, не зная, чем себя занять. Он не озвучивает итоги тренировки и вообще не особо расходует на меня слова. Чаще просто недовольно морщится или хмыкает. Мне пришлось изучить сотни оттенков его взгляда, чтобы понимать, в каком направлении двигаться.

– Хороший результат. Молодец.

Я вздрагиваю. Это что еще за чудеса? Он со мной разговаривает? Он меня только что похвалил?

Слабо веря в реальность происходящего, я оторопело поворачиваюсь, чтобы убедиться, что моего наставника не подменили и никто не держит пистолет у его виска.

Никаких признаков принуждения. Это что-то невероятное. Мне придется сегодня купить торт. Или выпить. Или и то, и то.

Я так теряюсь, что не могу выдавить из себя даже скомканную благодарность. Приоткрыв рот, просто пялюсь на Эрика. Пусть он что-нибудь скажет. Добавит оскорбление, чтобы вернуть все в привычное русло. Поморщится и велит бежать десять кругов по залу. Хоть что-то, чтобы странная пауза закончилась.

– Думаю, ты заслужила передышку. Хватит на сегодня.

О, нет. Он совсем на мне крест поставил? Хочет избавиться от обузы? Почему? Я же все делала!

– Я совсем не устала, – выпаливаю, быстро дернув подбородком. – Мы можем продолжить тренировку.

Смешок с губ Эрика слетает едва слышный. Он отпускает мишень и, не сводя с меня глаз, неспешно шагает в мою сторону.

Его приближение напрягает мышцы во всем теле. Угрожающее, жуткое. Эрик ничего такого не делает и не говорит. Поза расслабленная, а шаги легкие и неспешные. Взгляд не лезвиями впивается в лицо, а просто скользит по мне, но каждая клеточка в теле наливается тяжестью.

Зачем вообще он ко мне идет? Эрик всеми силами показывал, как его тяготит мое общество, и избегал контакта при любом удобном случае. Единственная причина, позволявшая ему приблизиться ко мне, это неискоренимое желание оставить мне парочку синяков в ходе тренировочного процесса.

Мысль прошивает сознание за секунду до провала. Прежде чем Эрик вскидывает руку, планируя воспользоваться моим непониманием, я проскальзываю под его плечом и отпрыгиваю назад.

Короткий смешок красноречивей любой похвалы.

Пара фальшивых рывков в мою сторону тоже обречена на провал – ему уже не удалось застать меня врасплох, и я зеркально отражаю их. Сам же сказал: «Если знаешь наверняка, что не победишь, не вступай в драку».

Коротко махнув рукой, Эрик показывает, что закончил проверку, и удовлетворенно хмыкает:

– Ты действительно постаралась, – он пожимает плечами и, скрестив руки на груди, возвращается к привычному нравоучительному тону. – Но если я говорю, что на сегодня достаточно, значит, так и есть.

Не знаю, что меня расстраивает. Вообще-то я вполне могу продолжить тренировку сама. Да и других дел у меня достаточно – к завтрашнему дню я обещала Берту изучить все о сиренах, чтобы не нырять неподготовленной, госпожа Брик ждет выполненный тест по своему предмету, да и эссе по утечкам готово только наполовину.

Дополнительные полчаса – настоящий подарок, но я бы с радостью от него отказалась. И дело вовсе не в том, что попытка Эрика избавиться от меня задевает. У меня только начало получаться хоть что-то. Сбавим темп сейчас, и все усилия окажутся бессмысленными.

Спорить с Эриком бесполезно, и я отрешенно киваю, отводя взгляд, когда спокойный голос снова выбивает меня из колеи:

– Переодевайся и идем на ужин. Я жду на улице.

Воздух толчком вырывается из легких, и я медленно поднимаю голову, распахнув глаза. Эрик спокойно встречает мой взгляд и сводит широкие брови. Словно действительно не понимает, что меня так удивляет.

– Так и собираешься стоять? – насмешливо уточняет он.

Задавать вопросы не хочется. Лишние разговоры все только усложнят и испортят.

Решительно мотнув головой, я спешно разворачиваюсь и бросаюсь к раздевалке, изо всех сил стараясь не перейти на бег. Довольную улыбку сдержать не удается – уголки губ упорно рвутся наверх, и мне хочется жмуриться, – но этого Эрик точно увидеть не сможет.

Плечи распрямляются, и я словно становлюсь выше. В груди уверенно разрастается горделивая радость, и я отмахиваюсь от мыслей, способных ее омрачить. Мы все встречаемся за ужином. Всегда. Но после тренировок Эрик обычно бросал меня в зале и исчезал. Уж не знаю, в какой момент совместное возвращение превратилось в поощрение, но не могу отрицать, что воспринимаю его именно так.

***

– Ты точно все изучила? – строго спросил Берт, перебрасывая увесистый томик из руки в руку.

Мифы – не самая частая книга для тренировок по работе с утечками, но внести немного разнообразия не помешает. Берт ни разу не слышал, чтобы из-за утечки где-нибудь посреди города появились сирены, и смутно предполагал, чем именно в такой ситуации они могут быть опасны, но чем больше они изучат, тем лучше. Утечки – штука непредсказуемая. Никогда нельзя знать наверняка, с чем столкнешься.

– Главное, не слушать, как они поют. Да и вообще, мы же не посреди моря появимся, – беспечно пожала плечами Теодора, набрасывая на шею цепочку с компасом.

Не стоило поощрять ее беспечность. Будь Берт хорошим наставником, он бы уже сотню раз отчитал Теодору и заставил ее понять всю серьезность их работы, выдав какое-нибудь нудное объемное задание, но он и сам не лучше. Берт так часто полагался на одно только везение, что упрекать Теодору у него язык не поворачивался, поэтому он свел брови и поучительно заявил:

– Тебе с ними должно быть проще.

Стоило бы запомнить, что вместо того, чтобы сказать хоть что-нибудь, зачастую лучше промолчать. Теодора отложила записи и, закинув ногу на ногу, уточнила:

– Это еще почему?

Могла бы сжалиться и не акцентировать внимание на его нелепой фразе. Берт был бы безумно благодарен, но теперь приходилось идти до конца:

– Потому что ты девушка. Они на тебя такого эффекта не произведут.

Медные широкие брови приподнялись, и Теодора прыснула, уточняя:

– Хочешь сказать, тебя привлекают полуженщины-полуптицы, а я не впечатлюсь? – она издевательски хохотнула и пожала плечами. – Может, я тоже большой поклонник женской красоты.

Да чтоб ее. Берт сконфуженно поморщился, но на деле слова Теодоры его радовали. Неважно, что именно она говорит. Берту нравилось, что постепенно она вела себя все более непринужденно и разговаривала с ним так, словно они друзья. Едва ли сама Тея это понимала, но с каждым днем она все сильнее вливалась в компанию. Даже Эрик перестал сверлить ее злым взглядом. Вчера они пришли вместе на ужин – совсем чудеса.

– Да ну тебя, – фыркнул Берт, кидая в Теодору справочник. – Ныряй давай.

Она легко поймала книгу и неспешно начала листать, выискивая нужную главу. Берт уже собрался было помочь, но в кармане пиликнул телефон. На экране высветилось сообщение, и Берт торопливо выпалил:

– Стой!

Теодора недовольно дернулась, и ее черты, начавшие уже расплываться, снова обрели четкость.

Вот это реакция. Она уже начала погружаться?

– Что не так? – возмущенно уточнила Теодора, вытягивая Берта из несвоевременных размышлений.

Он поднялся со стула и, помахав телефоном, объяснил:

– Сообщение от отдела утечек. У них нет свободных укомплектованных команд, дело срочное. Пойдем. Придется поработать.

Неприятно, конечно, но ничего нового. Желающих непосредственно связываться с утечками не так много – работа опасная и не самая престижная. Берта не в первый раз выдергивали во время выходного, но сегодня он даже предупредил, что будет на занятии. Видимо, вариантов совсем нет.

– Мне тоже можно пойти? – распахнув глаза, восторженно уточнила Теодора.

Берт хмыкнул. Едва ли ее энтузиазм продержится дольше первого задания – так со всеми. Если она станет исключением – Академии повезло.

– Не просто можно, а нужно, – кивнул Берт. – В сообщении просили тебя захватить. Обычно, конечно, это все на усмотрение наставника, – он замялся - почему его мнение не спросили? – но все-таки добавил. – Я думаю, тебе не будет лишним хотя бы посмотреть.

Любопытный блеск в глазах Теодоры теплом прошелся по коже. Она подорвалась с дивана и, всплеснув руками, выпалила:

– Спасибо, Берт.

Он не стал ничего отвечать, ограничившись скомканной улыбкой. За такое не благодарят. Книгоходцы чаще всего погибают именно в борьбе с утечками. Тее следовало бы выбрать другой отдел – скажем, путешественником в исследовательский. С ее способностями ее бы там на руках носили.

Они торопливо шли по коридорам, а Берт спешно проводил повторный инструктаж, хотя слабо верил, что Тея сейчас способна воспринимать информацию:

– Делать будешь то, что велит главный по команде. Не знаю, кого еще они позвали, но, скорее всего, главным буду я, – быстро говорил он. – Все, конечно, сильно зависит от обстоятельств. Слушай указания, четко им следуй и держись поближе ко мне.

Не то чтобы Берт сомневался в Теодоре, но при работе с утечками всякое бывает. В первый раз – тем более. Он себе не простит, если мир потеряет Тею из-за какой-то нелепости.

Она деловито кивала, но, судя по лихорадочному блеску в глазах и нетерпеливому перебиранию пальцами, не слышала ничего из его наставлений.

Ладно. Они сотню раз обговаривали основные правила. Тея не дура. Справится.

Толкнув двойные двери, Берт сразу же заметил свою ученицу – Варвару. Рядом с ней мялся совсем неопытный Кит, только год назад получивший книжный компас. Хладнокровное спокойствие сохраняла только Иванна – со своим сосредоточенным взглядом и туго заплетенными черными косичками она выглядела настоящим профессионалом по сравнению с другими. Не зря Эрик допустил ее до испытаний.

Самого Эрика Берт заметил последним и сразу понял, что в этот раз он главным не будет. Ну и пегас с ним. Больше возможностей проследить за безопасностью Теи.

– Чего так долго? – с ходу набросился Гер, вставая из-за стола с картой. – Только вас и ждем, – ему явно не терпелось отправить кого-нибудь решать проблему и вернуться к беззаботному бдению.

Проигнорировав замечание, Берт сразу шагнул к не внушающей оптимизма команде, и они двинулись вглубь отдела утечек.

– Что там? – быстро уточнил Берт, пока они шли к оружейной.

Эрик отвечал коротко, но по существу:

– Судя по докладам, вампир. Придется идти через карту – нужно поторопиться. Он буйный. Похоже, один непросвещенный погиб.

Берт кивнул, мрачно поджимая губы, и скосил взгляд на Теодору. Эрика она явно слушала внимательнее. Даже развернула к нему плечи и, приоткрыв рот, ловила каждое слово.

Хотя бы так. Идти на задание и не иметь представления, с кем придется столкнуться, – скверный расклад, особенно для книгоходца без опыта.

Вампиров они обсуждали. Не тренировались, но теоретический разбор лучше, чем ничего.

В просторной светлой комнате, заставленной высокими стеллажами с огнестрельным и холодным оружием на любой вкус, все сразу разошлись. Берт бегло прикинул, что может пригодиться. Пара осиновых колов, метательные ножи и сабля – на крайний случай. Много с собой брать не стоит, но и ограничиваться чем-то одним рискованно.

Определившись, Берт повернулся к застывшей в дверях Тее. Нужно было подобрать что-то и для нее. Он обернулся в тот момент, когда она вскинула руку, легко поймав летящий в нее пистолет, а голос Эрика расставил все по своим местам:

– Заряжен. Возьми еще пару магазинов. Для тебя это лучший вариант.

Ну конечно. Эрик точнее определит, что Теодоре подойдет.

Она отрывисто кивнула и последовала совету, а через минуту они уже торопливо шагали к комнате с картой.

Совсем небольшое помещение без окон и с единственным столом посередине использовалось не так часто. Сложенные бумажные карты были рассортированы по алфавиту и длинными трубками тянулись вдоль стен. Эрик легко подхватил нужную и, развернув ее на столе, точно указал пальцем на переулок:

– Нам сюда.

Берт повернулся к Теодоре, заметив, как она нервно перебирает пальцами воздух:

– Вы с Радой еще не пробовали таким пользоваться? – он попытался спросить тихо, но из-за молчания вопрос оказался всеобщим достоянием.

Теодора опустила плечи и коротко дернула головой. Музы, чем вообще они тогда занимались с Радой?

Иванна вздернула носик и высокомерно поджала губы, начиная:

– Здесь ничего сложного. То же, что в книгу нырять. Читаешь описание места на карте и оказываешься…

– Нет времени на эксперименты, – строго оборвал Эрик.

Теодора нервно вздохнула и ссутулилась. Оказаться единственной в команде без опыта ей явно было неприятно.

Ну не бросать же ее тут, в самом деле. Это жестоко. Придется потратить чуть больше сил, но Теодора так рвалась поучаствовать, что Берт готов на это пойти. Он уже задрал голову, собираясь заявить, что сам ее перенесет, но предложение так и не слетело с языка.

Брови недоверчиво приподнялись, а виной всему – протянутая ладонь Эрика. Не замечая удивленные взгляды, он бросил:

– Я помогу. Только не отпускай.

Теодора кивнула так спешно, что медный локон упал на лицо. Ее пальцы беспрекословно обхватили протянутую ладонь.

– Идем. Там определимся, что делать, – напоследок велел Эрик.

Берт замешкался, все еще сверля удивленным взглядом пальцы Теодоры в руке Эрика, но они уже растворились в воздухе, потеряв очертания.

Ладно. Берт опустил голову, спешно вчитываясь в короткое описание. Он потом подумает над тем, кто подменил его брата.

***

Ощущения отвратительные. Меня сжимает со всех сторон плотный незримый обруч, и невидимая сила дергает в неизвестность. Я перестаю чувствовать границы тела. Все смазывается и превращается в безобразные цветастые кляксы. Единственным ориентиром в водовороте пятен остается рука Эрика.

Ноги врезаются в асфальт, и эта рука легко перехватывает меня, не позволяя упасть. Голова кружится, в ушах звенит, и к горлу подкатывает секундная тошнота.

Первое, что я замечаю, – лицо Эрика. Он щурится, и я живо киваю, отвечая на немой вопрос.

Я в порядке. Не буду создавать новые трудности.

– Где остальные? – тихо спрашиваю, прислушиваясь и осматриваясь.

Эрик вжимается спиной в серую стену и выглядывает за угол:

– Сейчас соберутся. Видимо, их выкинуло дальше.

Удивляться некогда. Я пытаюсь понять, где мы оказались, но не могу вспомнить эту часть города. Безликие серые пятиэтажки громоздятся друг на друге, оставляя узкие грязные переулки. Окна пестреют аляповатыми занавесками. Запасные выходы одинаковыми мрачными дверями подпирают мусорные баки.

Торопливый топот отвлекает от знакомства с местностью. Берт, Иванна, Варвара и Кит появляются в один момент и останавливаются возле нас. Эрик окидывает всех оценивающим взглядом – взвешенно и вдумчиво расставляет фигуры на доске.

Берт много раз говорил о составе команд. Непосредственно столкнуться с утечкой Эрик мне не позволит, нечего даже мечтать. Доверить мне создать и удерживать завесу, чтобы непросвещенные ничего не увидели, с моим нестабильным контролем над магией – настоящее безумие. Так что мне остается только защита и выведение непросвещенных.

Я все понимаю. Это справедливо и логично. Внутри тлеет вялый огонек надежды хоть краем глаза взглянуть на утечку.

Из лабиринта переулков доносится истошный вопль. Я холодею, а Эрик коротко приказывает:

– Варвара и Кит – на вас непросвещенные. Иванна – с тебя завеса. Теодора – с нами.

Я недоверчиво моргаю, растерянно уставившись на Эрика, но тот уже устремляется в переулок. Берт быстро наклоняется и бросает:

– Просто держись поближе ко мне. Все будет нормально.

Звучит не очень обнадеживающе, но я собираюсь кивнуть, когда Иванна выпаливает:

– Что?

Смерив меня едким взглядом, она выгибает тонкую бровь и выпячивает нижнюю губу. Да ладно уж. Я вполне поняла, что в ее глазах недостойна вообще называться книгоходцем, но мне казалось, что идеальная ученица знает, когда стоит пререкаться, а когда нужно молча следовать приказам.

Эрик оборачивается и, сощурившись, уточняет:

– Что-то не так? Сомневаешься, что удержишь?

Лучше бы он ее ударил. Иванна отшатывается и, побелев, задирает подбородок, едва размыкая губы:

– Разумеется, удержу.

– Мы на тебя рассчитываем, – бросает Эрик, ставя в разговоре точку.

Иванна переводит на меня колкий взгляд и, мотнув подбородком, скрывается в подворотне.

У нее есть поводы злиться. Это что-то невероятное. Не может такого быть.

– Тея, – шикает Берт, вырывая меня из радостного недоумения.

Встрепенувшись, я дергаюсь за ним, стараясь двигаться так же бесшумно. Эрик отрывается от нас, оказываясь впереди. Приходится его догонять.

Мы добираемся до угла дома без слов. Напротив возвышается соседний, образуя узкий длинный переулок. Я ничего не слышу, но Эрик вжимается спиной в стену и, выглянув всего на мгновение за угол, беззвучно выругивается.

– У него девушка, – одними губами произносит он. – Нужно ее освободить в первую очередь, – метнув на меня быстрый взгляд, Эрик добавляет. – Ищи книгу. Близко не подходи.

Подчиняясь требовательному движению черных бровей, я вытаскиваю пистолет, передернув затвор. Сердце взволнованно колотится в ребра, заглушая окружающий мир. По телу разливается горячее предвкушение, и непривычное новое чувство захлестывает, вытесняя и волнение, и мысли о неудаче. Ладони потеют, и я спешно вытираю их о вельветовую юбку – вдруг пистолет выскользнет.

Взмах рукой наверняка что-то означает. Берт точно понимает его и выскальзывает из-за угла вместе с Эриком, а я запоздало бросаюсь за ними.

Обострившееся зрение отмечает слишком много деталей. Крупный коренастый мужчина держит за волосы обмякшую девушку. Она уже не сопротивляется, но и не походит на счастливую фанатку, встретившую любимого персонажа.

У мужчины широкая мускулистая шея. Темные глаза, вокруг которых расходятся набухшие выдающиеся вены. Когти на руках вместо ногтей и два ряда жутких острых зубов. Никаких милых аккуратных клыков.

Черт. Где томный загадочный Эдвард Кален или хотя бы Деймон Сальваторе? Не на такое я рассчитывала.

Эрик воинственно вскидывает руку, но ничего не происходит.

– Дерьмо пегаса, еще и иммунитет к магии, – мгновенно сплевывает он.

Вампир поднимает голову, замечая нас, и от мрачного животного взгляда по спине расползается мороз, приподнимая мелкие волоски. По его подбородку сбегает темная алая струйка. Я не могу оторваться от безвольно повисшего запястья девушки.

Берт с Эриком переглядываются, через мгновение синхронно бросаясь вперед. Так быстро, что я не успеваю это даже осмыслить. В ушах только разносится короткое напутствие Берта:

– Книга, Тея.

Я судорожно оглядываюсь, выискивая хоть что-то, похожее на книгу, и изо всех сил стараюсь не отвлекаться на звуки борьбы. Внимание рассеивается, цепляясь за назойливые мысли. Они не стреляют, потому что не хотят рисковать девушкой? Она жива?

Выгоняя из сознания идиотские вопросы, я мечусь из стороны в сторону, но упорно ничего не вижу. Паника подступает к горлу, сбивая дыхание. Взгляд судорожно мечется по асфальту, и я скребу ногтями ладони.

Да где эта гребаная книга? Черт. Мне дали самое простое задание, а я бессмысленно шатаюсь по проулку, пока Эрик с Бертом занимаются чем-то действительно полезным.

От грозного рыка, разлетевшегося вокруг, я нервно дергаюсь и, не удержавшись, все-таки оборачиваюсь. Эрик и Берт в порядке. По крайней мере, они оба двигаются, и заметить серьезных повреждений мне не удается.

Я хаотично верчу головой, пока взгляд не натыкается на тело. Парень со светлыми волосами, как у Кира, лежит, распахнув глаза, с разодранным горлом, а вокруг растекается густеющая кровь.

Желудок болезненно сжимается, и в глотку толкается рвотный позыв. Я резко отворачиваюсь, борясь с приступом тошноты. Короткие вдохи и выдохи не помогают. Перед глазами все плывет, и я пытаюсь сфокусировать взгляд на дрожащих пальцах.

Вот же дерьмо. Нужно взять себя в руки.

Что-то проносится прямо передо мной, и я едва узнаю Берта, держащего на руках девушку. Он не останавливается, но, оказавшись рядом, бросает:

– Продержитесь немного без меня. Эрик справится. Ищи книгу.

Я жмурюсь до рези в глазах и вспыхивающих под веками пятен. Книга. Я должна найти чертову книгу.

Дернув головой, я сердито распахиваю глаза и сжимаю свободную руку в кулак. Заставляю себя медленно выдохнуть и побороть мешающую дрожь. Потом приду в ужас от происходящего. Сейчас на это нет времени. Я должна помочь, а не стоять бесполезной статуей.

Стоит мне разозлиться и взять себя в руки, как по переулку разносится чудовищный грохот. Снова позволив себе отвлечься, я оборачиваюсь и тут же застываю.

От жуткой картины во рту пересыхает. Вампир вжимает Эрика в асфальт, оказавшись сверху. Жуткие клацающие челюсти застывают в паре сантиметров от лица Эрика. От смертельного укуса его спасают только вытянутые руки, изо всех сил толкающие лицо чудовища. Эрик дергается и пытается отползти, но тщетно.

Он поворачивает голову и, морщась, выкрикивает:

– Стреляй! В сердце!

Я мгновенно вскидываю руку с пистолетом, подчиняясь властному голосу, но на спусковой крючок не нажимаю.

В смысле стрелять? Они дергаются и прижимаются слишком близко друг к другу. А если я промажу? Что за безумные приказы? Я не стану так рисковать. Не могу.

– Да стреляй, Тея!

Палец дергается, зацепив крючок. Отдача бьет в ладонь. Я четко вижу отверстие в спине вампира, но ничего не происходит. Разве что у меня закладывает уши.

Почему он не умирает? Я все-таки промазала?

Какую-то пользу выстрел все же приносит. Вампир оборачивается, и Эрик отползает от него, тяжело дыша. Красные глаза вцепляются в меня, и жуткий оскал показывает ряд острых клыков.

Мысли лихорадочно носятся в голове. Я снова и снова нажимаю на спусковой крючок, пятясь назад, но вампиру плевать. Выстрелы только отталкивают его назад и раззадоривают. Мрачная ухмылка растягивает губы. Врезавшийся в меня потемневший взгляд растекается по коже липкой паникой.

Мне больше нечем стрелять, и я тянусь за новой обоймой, но сзади появляется Берт:

– Можешь выбросить. Пули его не берут.

Отлично. И что тогда делать?

Вместо ответа Берт бросается вперед, отвлекая вампира. В его руках что-то блестит, и Берт замахивается, но когтистые лапы перехватывают лезвие и швыряют его в сторону, а через мгновение та же участь настигает и самого Берта.

Из груди вырывается отчаянный выдох, когда его тело с силой врезается в стену, сползая на асфальт. Задохнувшись паникой, я кидаюсь к нему, а Эрик сзади набрасывается на вампира, не позволяя ему добраться до нас.

До Берта я так и не добегаю. Вампир оборачивается, и его лапы вцепляются в шею Эрика. Он отрывает его от земли и с силой впечатывает в ближайшую стену. Показываются острые зубы.

Да к черту.

Мысли не успевают сформироваться в план, но я уже бросаюсь к вампиру, на бегу вытянув руку. Кончики пальцев покалывает магией, и в ладонь влетает рукоятка сабли.

Мы что-то такое проходили. Рубить голову – беспроигрышный вариант.

Времени на пустые раздумья и сомнения не остается. Когтистая лапа сжимается на шее Эрика, оставляя длинные багровые царапины. Он замечает меня и распахивает глаза, размыкая губы, но крепкая хватка не дает ему меня остановить. Широкая спина вампира вырастает передо мной слишком быстро. Я не готова, но все равно замахиваюсь.

Лезвие рассекает воздух со свистом. Движение натыкается на сопротивление, и рукоятка выскальзывает из влажной ладони.

Внутренности сжимаются. Я смотрю на лезвие, вошедшее до середины шеи, и низ живота скручивает ужас.

Я не эксперт в отсечении голов, но понимаю, что дело очень плохо. Просто паршиво.

Крови нет. Наверное, ее и не должно быть. Тело не обрушивается замертво.

Вампир оборачивается, и красные глаза устремляются на меня, мгновенно обнаруживая причину торчащего из шеи оружия. Я делаю крошечный шаг назад. Внутренний голос вопит о необходимости спасаться бегством, но я не двигаюсь.

По крайней мере, мне удалось отвлечь его от Эрика.

Бескомпромиссная сила сбивает меня с ног через мгновение, отталкивая в сторону. От удара затылком в глазах темнеет и в ушах разливается настойчивый писк. Что-то вдавливает меня в асфальт, и надо мной нависает жуткое бледное лицо. Хищный оскал напоминает ухмылку, а черные полосы вен вокруг глаз – чернильные линии.

Вампир наклоняется, и я бессильно вскидываю ладони, пытаясь его оттолкнуть. Вжимаясь затылком в колючий асфальт, поворачиваю голову набок, словно это спасет от укуса. Взгляд натыкается на лицо парня с безжизненно распахнутыми глазами, и я уже готова позорно завопить, но крик застревает в глотке. Я замечаю под раскинутой рукой книгу.

Нервный смешок почти вырывается из груди, но умирает на губах. Клыки впиваются в шею, и острая вспышка боли проносится по телу, парализуя. Из меня вылетает жалобный вскрик, и сердце испуганно ударяет в грудину. Двигаться становится невыносимо тяжело.

Звук, с которым вампир глотает, заполняет сознание. Жадное горячее дыхание оседает на коже. Когтистый палец касается моей щеки, но даже такое невесомое, почти игривое прикосновение оставляет царапину.

Хочется закрыть глаза и позволить манящей темноте избавить меня от парализующей боли. Я почти поддаюсь на уговоры внутреннего голоса, но взгляд возвращается к корешку книги.

Я могу попытаться. Хотя бы попытаться. Вспомнить все наставления господина Вознесса и либо облажаться, либо справиться.

Я бы так и сделала, но не могу шевельнуться. Дернувшись в сторону, беспомощно вскидываю руку, отчаянно цепляясь за ускользающее сознание. Вампир нависает надо мной недвижимой глыбой, и отчаяние побеждает. Я опускаю руки и закрываю глаза.

Яростный рывок сдергивает с меня чужой вес. Первый свободный вдох отдается болью в груди, но я не позволяю себе насладиться.

Перевернувшись на живот, я упираюсь ладонями в асфальт и подтягиваюсь вперед, вскакивая на ноги. Мгновение, чтобы урывками охватить общую картину. Вытянув ладонь, требую книгу прыгнуть мне в руку, и бросаюсь к вампиру. На ходу распахнув первую попавшуюся страницу, вцепляюсь в мощное плечо и, вчитываясь в ускользающие строчки, дергаю вампира на себя, утягивая в книгу.

Не слышать грозный рык. Не реагировать на крик Эрика. Не смотреть по сторонам и ничего вокруг не замечать.

Секунда, и вампир теряет очертания, чтобы полностью раствориться. Буквы перед глазами смазываются. Меня тянет внутрь строк, и мир вокруг начинает блекнуть.

Резкий рывок выдергивает меня в реальность, и хриплые нотки расползаются по черепной коробке:

– Куда собралась? – не удержавшись, я заваливаюсь назад, обрушиваясь на асфальт, и голос звучит громче, разбавляясь смешком. – Давай без самоубийств, Баффи.

Пальцы Эрика сжимают мой локоть. Он тоже заваливается на спину. Я слышу его сбившееся дыхание и пытаюсь привести свое в норму. Обессиленно запрокинув голову, поднимаю взгляд к серому небу. Все. Больше я не готова двигаться. С меня хватит на сегодня.

Берт появляется рядом, но я даже не понимаю, откуда. Он подхватывает книгу и, перевязав ее белой лентой с россыпью рун, сдувает с лица влажную от пота и крови челку:

– Пусть те, кто пишет таких персонажей, сами их и ловят, – он поджимает губы и добавляет. – Вот тогда будет справедливость.

Ничего не могу с собой сделать. Первый смешок вылетает из груди сухим и недоверчивым, а потом превращается в нервный хохот. Даже слезы выступают, смазывая серые тучи на небе.

Берт улыбается. Эрик усмехается и выпускает мой локоть. Он поднимается и, наклонившись, протягивает мне ладонь, и я без колебаний хватаюсь за нее, позволяя легкому рывку поднять меня с асфальта.

У Эрика распухла бровь, и подбородок весь в крови. На шее тянутся длинные красные царапины. Слипшиеся волосы спадают на лицо и прикрывают ссадину в районе виска, но спрашивает он у меня:

– Ты как?

Чуть не нырнула в порванную книгу, напоила вампира своей кровью, хорошенько приложилась затылком об асфальт и не меньше пяти раз была близка к тому, чтобы обделаться от страха. В самый раз. Мне понравилось.

– Нормально, – отмахиваюсь, усмехнувшись, и добавляю. – Ты бьешь больнее.

Уголок рта у Эрика дергается наверх. Он наклоняет голову, пройдясь по мне оценивающим взглядом, и довольно хмыкает. Его пальцы касаются моей шеи, и легкое покалывание рассыпает по коже волну тепла. Мне хочется закрыть глаза и прочувствовать ее ярче, но Эрик уже убирает руку, вытирая кровь о рубашку.

– Над владением холодным оружием придется поработать, – хмыкает он.

Щеки вспыхивают. Я сконфуженно поджимаю губы. Если не собирается благодарить, мог бы хотя бы не напоминать. Опытом отрубания голов похвастаться я не могу.

– Поздравляю, Тея! – радостно выпаливает Берт, разбавляя мое смущение.

Я благодарно киваю, даже не пытаясь вникнуть, с чем меня поздравляют. Сердце успокаивается, и дыхание возвращается в нормальный ритм. Я только сейчас понимаю, что жутко устала. Тело наливается тяжестью. Хочется вернуться на холодный асфальт, свернуться клубочком и провалиться в сон, но я спрашиваю:

– И что теперь?

– Иванна продержит барьер до прибытия ликвидаторов последствий. Им все это разгребать, – протягивает Эрик, мрачно оглядев переулок. – Мы возвращаемся домой.

Я заторможенно моргаю, но, наткнувшись на спокойный взгляд Эрика, только киваю.

Да. Мы возвращаемся домой.

Bad Habits

– Династии – немаловажная часть работы Академии. Именно благодаря им нам удавалось сохранять и передавать способности книгоходцев, на которых строятся многие аспекты нашей деятельности. Поэтому важно знать и помнить о них, как минимум, из уважения, – нудно тянет господин Левин, водянистыми глазками обводя класс.

История книгохождения посоревнуется по скуке разве что с предметом госпожи Брик. Господин Левин, тучный и низкий, и сам слабо верит в увлекательность своих уроков. Он монотонно читает лекции и после каждого предложения кивает так, что на шее над широким галстуком собираются складочки.

Сегодня его совсем никто не слушает. Я чувствую направленные на себя взгляды и, вжав голову в плечи, тщательно записываю каждое слово господина Левина, хотя ничего не понимаю.

Это заслуга Берта. Кит и Варвара ничего не видели. Иванна ни за что не скажет ни одного хорошего слова в мой адрес, да и она была далеко. Эрик вообще не похож на того, кто станет рассказывать хоть о чем-то. Остается только Берт.

По его милости вся Академия уже в курсе, что произошло. По его милости за одну ночь я превратилась из взявшейся из ниоткуда девчонки, незаслуженно набирающей баллы, в полноправного члена Академии.

За завтраком со мной даже здоровались незнакомые ученики. Агата заявила, что растрачивать мои способности на утечки – настоящее кощунство, но Матвей парой слов заставил ее прикусить язык. Рада все утро выпытывала у меня подробности и бесконечно извинялась за то, что мы не пробовали использовать карту.

Я не признаюсь, но в ее упущении были и плюсы. Вышло даже лучше. Мне не на что жаловаться.

Поразительно, но, когда адреналиновый всплеск прошел, я не погрязла в судорожном ужасе. Несмотря ни на что, я бы повторила. С опытом наверняка будет выходить все лучше. Возможно, рано или поздно я даже смогу приносить пользу наравне с Бертом и Эриком, а не стоять столбом, панически выискивая книгу.

Зато теперь я точно понимаю, зачем нужно знать наизусть все способы борьбы с книжными тварями. Во время сражения нет времени на долгие раздумья, а отточенные до автоматизма движения становятся неоспоримым преимуществом.

Звонок прерывает монотонный бубнеж господина Левина. Ученики вскакивают со своих мест, не дожидаясь разрешения, и вытекают из класса под недовольное ворчание:

– На следующем занятии я проведу проверочную работу по династиям.

Я выхожу последней, прижимая к груди сумку. Сегодня торопиться некуда.

Вознаграждением после успешной работы оказывается выходной. Никаких дополнительных тренировок, только уроки. Поначалу я даже немного расстроилась – хотелось не терять ни минуты и совершенствовать навыки, – но уже за завтраком поняла, что отдых необходим. Не привыкшее к таким занятиям тело требует перерыв. Мышцы ноют, двигаться удается с трудом.

Рухнув на кровать, я поднимаю руку, призывая учебник по утечкам. Знаю, что такое использование магии не одобряется, но сделать пару лишних шагов сегодня выше моих сил. Книга послушно ложится в пальцы, и я неспешно листаю страницы, выискивая нужный параграф. Стоит погрузиться в чтение, как быстрый стук в дверь отвлекает.

Рада заглядывает в комнату и, нашарив меня радостным взглядом, улыбается:

– Как дела, Тея? – она так и застывает на пороге, выглядывая из-за дверного угла.

– Все хорошо, – протягиваю, скосив на Раду растерянный взгляд. – Вот, решила почитать немного.

Рада живо кивает и заявляет:

– О, отличная идея. Здорово, Тея, понятно, – прежде, чем я успеваю удивленно свести брови, она добавляет. – Я пойду, не буду отвлекать.

Дверь закрывается, а я слепо смотрю на нее еще пару минут. И что это такое было?

Когда дело касается Рады, задаваться вопросами можно бесконечно. Лучше не тратить время попусту. Стукнув пальцами по корешку книги, я отворачиваюсь от двери и опускаю голову, но не успеваю даже дочитать предложение.

Два быстрых удара в дверь, и в проеме снова появляется Рада. Она шагает вперед и, быстро улыбнувшись, поправляет пышную фиолетовую юбочку:

– Какие у тебя вообще планы на день? Собираешься читать? – подчиняясь выжидающему взгляду, я медленно киваю, опустив книгу, но Рада уже выскальзывает за дверь, бросив напоследок. – Понятно. Хорошо, Тея.

Рада частенько ведет себя странно, но это что-то особенное даже для нее. Не представляю, что на нее нашло, но задавать вопросы уже некому. Покрутив в голове бесплодные мысли еще с пару минут, я раскрываю книгу и погружаюсь в чтение.

Параграф я не дочитываю даже до середины. Рада появляется в комнате, в этот раз не постучав, и цепко уточняет:

– У тебя есть что-нибудь нарядное, Тея?

Я медленно облизываю губы и покачиваю головой, скосив на Раду напряженный взгляд. Такие вопросы точно не к добру.

Она быстро кивает и уже разворачивается, чтобы уйти, но я захлопываю книгу и распрямляюсь, выпалив:

– Рада, стой. Что происходит?

Длинные пальчики царапают дверную ручку, но Рада все-таки застывает. Не торопится поворачиваться ко мне и переступает с ноги на ногу, а белесые локоны подрагивают.

– Ничего такого. Просто интересуюсь.

Такими отговорками не убедить даже ребенка. Я встаю с кровати и напряженно протягиваю:

– Рада…

– Мне пора, Тея, правда. У меня урок, – выпаливает она, дергая дверную ручку, но я бросаюсь к ней, перехватив за локоть.

– Рада, пожалуйста. Меня немного пугают твои вопросы.

Она все-таки оборачивается. Сияющий серый взгляд хаотично скользит по моему лицу, перепрыгивая за спину, и Рада быстро выдыхает:

– Все в порядке. Тебе не о чем волноваться. Честно.

Ее губы двигаются быстро и дергано. Рада нервно облизывает их и опускает подбородок. Слабо верится, что волноваться не о чем.

Я скептически свожу брови и наклоняю голову. Рада сопротивляется еще десяток секунд, но потом не выдерживает и выпаливает на одном дыхании:

– Вообще-то это должен быть сюрприз. После первого задания мы обычно устраиваем вечеринку в честь книгоходца. Ты заслужила, Тея!

Поводов для волнения становится больше за мгновение. Я закусываю губу и, нахмурившись, начинаю:

– Слушай, это, конечно, очень приятно, но я не уверена…

– Никакие отказы не принимаются! – строго отрезает Рада, уперев руки в бока. Она проходится по мне изучающим взглядом и вздыхает. – Знаешь что, собирайся. Мы идем выбирать тебе подходящий наряд, – заметив мою попытку поспорить, Рада ставит точку во всех сомнениях. – Сейчас же. Без возражений.

Отказать ей просто невозможно. Я повожу плечами и цепляюсь за последнюю надежду, неуверенно протягивая:

– Мне не рекомендовано покидать территорию Академии, ты же знаешь.

Рада хмыкает и покачивает головой:

– Глава простит мне эту маленькую шалость, Тея. Я все беру на себя.

Последний аргумент разбит. Я вздыхаю, но подчиняюсь неоспоримым приказам Рады.

***

В гостиной темно, но яркий праздничный свет мигает и переливается, выхватывая лица. Музыка грохочет так, что приходится кричать. Это не проблема – радостные поздравления можно прочитать и по губам, а теплые улыбки говорят больше любых слов.

Если бы я знала, что будет так чудесно, то и не подумала бы отказываться. На меня больше не смотрят, как на чужака. Веселые шутки, забавные танцы и дурацкие игры вроде твистера создают такую теплую атмосферу, что мне начинает казаться, что я знаю всех этих людей с самого детства. Со мной никогда такого не было. Неужели можно оказаться в компании и не отсиживаться в углу в одиночестве?

Через полчаса и бокал белого полусухого – черт его знает, кто притащил алкоголь – я даже перестаю пытаться натянуть пониже непривычно короткую юбку и нервно поправлять распущенные волосы.

Никто не смотрит на меня косо. Рада широко улыбается и бесконечно повторяет, что мне очень идет. С таким напором сложно сомневаться в ее словах, и я начинаю верить.

Закинув ногу на ногу, откидываюсь на спинку мягкого диванчика, утопая в бархатных синих подушках. Рада что-то говорит, но я плохо разбираю слова. Щеки болят от улыбок, лицо кажется горячим то ли от духоты, то ли от вина. Я расстегиваю верхнюю пуговку на шифоновой блузке и прикрываю глаза.

Еще один волшебный момент. Мгновение, которое хочется удержать в памяти подольше со всеми деталями. Нет ничего неважного. Растянутые в счастливой улыбке лиловые губы Рады. Плакат на стене с моим именем. Сощуренный смеющийся взгляд Матвея. Компания ребят, изогнувшихся в немыслимых позах над полем твистера. С ними даже Иванна играет.

– Тея, – голос Берта звучит подозрительно четко, и я открываю глаза, – расскажи, как тебе? Не передумала связываться с утечками?

Он улыбается и пододвигается ко мне. Взгляд у Берта живой и легкий, но он приоткрывает рот, жадно ожидая ответ. Уголок губ дергается, будто он нервничает.

Не о чем тут переживать. Как такое может не понравиться? Мне даже представить сложно, что еще способно создать такой же шквал диаметральных эмоций.

– Нет, конечно, – выкрикиваю, не смутившись громкого голоса. – Было здорово. Думаю, сейчас я бы точно знала, что написать в теоретической части испытания.

Берт прикрывает глаза и выдыхает, улыбаясь. Рада вскидывает брови и радостно хлопает в ладони:

– Так здорово, Тея! Это же потрясающе – найти то, чем тебе действительно нравится заниматься.

Она так искренне разделяет мою радость, что в груди мгновенно жидкой патокой разливается тепло.

Не все согласны с моими словами. Агата отпивает из бокала и, деловито сведя тонкие рыжие брови, морщится:

– Да брось, Тея. Это же безумие. Зачем тебе эта неблагодарная работа? – она стряхивает незримые пылинки с узкой короткой юбки и, не позволяя мне ответить, поучительно начинает. – Твои-то способности на благо исследований. Было бы столько пользы…

– Птичка сама разберется, что ей интересней, – хмыкает Матвей, кинув на меня ободряющий взгляд, и Агате приходится сконфуженно поджать губы.

Она не в первый раз об этом говорит. Кажется, даже не в десятый. У нее словно вовсе нет других тем, а я упорно не понимаю, что за скрытая борьба развязалась вокруг моего выбора. Можно же совмещать. Эрик, по-моему, занимается вообще всем.

Я ведь не отказываюсь помогать или выполнять просьбы Академии, но нырнуть в книгу я вполне могла и без них. А вот утечки – совсем другое дело.

Словно следя за потоком моих мыслей, взгляд отвлекается от друзей и цепляется за одинокую фигуру. Эрик листает книгу, и никто не решается его отвлекать после того, как пара девчонок, рискнувших позвать его поиграть, получила в ответ угрюмый взгляд.

Мне бы хотелось, чтобы он сейчас сидел где-нибудь поближе и если не участвовал в разговоре, то хотя бы слушал, но позвать я не решаюсь. Стоит быть благодарной уже за то, что он вообще пришел. Судя по рассказам Рады, Эрик не большой любитель праздников и вечеринок. Да и так понятно, что он вечно занят делами и совершенно не умеет отдыхать.

Я уже собираюсь отвернуться, но мой непозволительно долгий взгляд не остается незамеченным. Эрик вскидывает голову и мгновенно находит меня. Медовый взгляд добирается до меня через всю комнату и толпу веселящихся учеников. Уголки губ Эрика вздрагивают едва заметно – я бы даже решила, что мне кажется, – но он приподнимает пузатый бокал и, качнув им, делает глоток, не сводя с меня глаз.

Это лучшее немое поздравление, которое я получила за сегодня. Даже не пытаясь сдержать улыбку, легко наклоняю подбородок и осушаю второй бокал.

– Нельзя быть такой высокомерной, Агата! – распаляется Берт, вырывая меня из странных гляделок. – Все отделы важны. Мы – часть единой системы. Одно не будет работать без другого.

Агата холодно улыбается и, стукнув острыми ноготками по бокалу, пожимает плечами:

– Официально – да. Но негласную иерархию никто не отменял.

Рада фыркает, показательно закатив глаза, и закидывает в рот виноградину, парируя:

– То, что вы ведете себя, как зазнавшиеся придурки, еще не делает вас верхушкой иерархии, - передернув плечиками, она растягивает улыбку и добавляет с наслаждением. - Напомню, что все финансирование Академии строится на работе с утечками. Контракт с государством предполагает в первую очередь защиту непросвещенных.

Я определенно пропустила часть разговора. Они ведь не из-за моего выбора так воздух сотрясают?

– Что вы тут устроили? – вмешивается Матвей, криво усмехнувшись. – Сейчас не время для разборок отделов, – обернувшись ко мне, он подмигивает и протягивает ладонь. – Пойдем лучше потанцуем, птичка. А то они сейчас подерутся за возможность переманить тебя к себе.

Было бы из-за чего. Спорить, чтобы решить, кому я принесу больше проблем, – не самое разумное занятие.

Улыбка соскальзывает с губ, стоит посмотреть на Матвея. Взгляд у него прищуренный и цепкий, и по плечам разбредается холодок.

Вдруг он заметил? О, да к черту. Словно я занималась чем-то непристойным.

Желание замять всю эту ситуацию сдергивает меня с дивана. Матвей перехватывает мою руку и утягивает к небольшой группе танцующих. Музыка совсем не та, что играла на посвящении, и требований намного меньше. Матвей быстро прокручивает меня, широко улыбаясь, и дурашливые движения выносят из головы лишние мысли.

Праздничная атмосфера возвращается, даря легкость и беспечность. Зеленый взгляд оттаивает и смягчается, и я улыбаюсь, дергая руками в такт музыки. Нет привычного смущения и неловкости. Всем плевать, как я двигаюсь. Все делают это так же нелепо и смешно, а потому особо очаровательно.

Дыхание сбивается, и я радостно перенимаю новый ритм, когда музыка сменяется медленной. Ладонь Матвея опускается на поясницу, и он притягивает меня к себе. Ближе, чем было на посвящении, но сейчас и музыка другая, и танцы.

Если отбросить все предрассудки, меня это совсем не смущает. Решив, что не о чем тогда и волноваться, я переплетаю пальцы за шеей Матвея, а он наклоняется, шепнув:

– Не обращай на них внимание, птичка. Только тебе решать, что делать. Ты же умеешь прислушиваться к своим желаниям?

Хмыкнув, я пожимаю плечами, приподнимая голову, и тут же сталкиваюсь со взглядом Матвея. Зеленые радужки становятся изумрудными. Он усмехается и, считав мою неуверенность, отвечает сам:

– Умеешь. В любого несогласного всегда можно вогнать парочку цветных карандашей, верно?

Ехидный прищур рождает во мне смешок, и Матвей тут же удовлетворенно кивает:

– Вот, другое дело. Я готов без конца вспоминать эту историю, если она заставляет тебя смеяться.

Поддержка в районе поясницы исчезает, и Матвей нависает надо мной, заставляя прогнуться назад в шутливом движении, а, когда я возвращаюсь в прежнее положение, новый град забавных замечаний все-таки заставляет расхохотаться.

Он не останавливается, даже когда играет новая песня, и мне начинает казаться, что я готова смеяться буквально от чего угодно. На глазах выступают слезы от смеха, и я смаргиваю их, чтобы лучше видеть улыбающееся лицо Матвея.

Музыка грохочет где-то в голове, собственный смех звенит в ушах. Быстрые движения заставляют комнату кружиться, и от улыбки сводит скулы. Единственным ориентиром в кружащемся мире становятся руки Матвея, пока он не дергает меня на себя, выдохнув с улыбкой:

– Комплименты Рады мне не переплюнуть, но ты чудесно выглядишь, – не позволив мне ответить благодарностью, он тут же уточняет, наклоняя голову к плечу. – Все время теперь собираешься так ходить?

Его любопытный прищур рождает во мне очередной смешок. Шутливо хлопнув Матвея по плечу, я задираю подбородок и, приподняв брови, усмехаюсь:

– А ты имеешь что-то против?

Фраза слетает с языка быстрее, чем я успеваю ее осмыслить, но уже готовую проскользнуть в сознание неловкость отгоняет смешок Матвея:

– Я только за. Приятно, что тебя интересует мое мнение.

Быстрое, едва уловимое движение возле выхода привлекает внимание. Взгляд невольно дергается к углу, где сидел Эрик, но кресло пустует.

Он ушел? Почему он ушел? Я хотела поблагодарить его. Нужно было сделать это сразу же, а не оттягивать и набираться смелости. Будто ее когда-то действительно бывает достаточно.

Разомкнув пальцы, я выпускаю Матвея и аккуратно высвобождаюсь из его рук, делая шаг в сторону выхода, но на запястье тут же сжимается цепкая хватка.

– Ты куда, птичка? – Матвей сводит брови и напряженно наклоняет подбородок. – Я сказал что-то не так? Не хотел тебя напугать.

Мотнув головой, запрещаю себе смотреть на дверь и скомкано бормочу:

– Все в порядке. Я просто, – замявшись, так и не нахожу приличных объяснений своему побегу, – на пять минут. Я сейчас вернусь.

На мгновение мне кажется, что Матвей меня просто не отпустит. Возможно, будет гораздо лучше, если не отпустит, но пальцы разжимаются, высвобождая мое запястье, а легкий кивок утверждает, что все в порядке.

Я не смотрю на него – острый укол вины пробивается сквозь лихорадочное желание найти Эрика.

Протиснувшись сквозь толпу танцующих учеников, я рассеянно улыбаюсь, когда меня хлопают по плечу, хотя перестаю различать лица. Вырваться в коридор – то же, что нырнуть в прорубь. Здесь тихо и уже темно – свет выключен. От духоты гостиной не остается и следа, и я обнимаю себя за плечи, поежившись. Щеки все еще горят, но прохлада облизывает кожу, порождая мелкую дрожь от контраста температур.

Оглядевшись по сторонам, я понимаю, что в коридоре никого нет. Эрик не мог уйти далеко так быстро.

Дверь в соседнюю гостиную закрыта неплотно, хотя сейчас там никого не должно быть.

Повинуясь секундной догадке, я шагаю к ней и тяну на себя.

В гостиной темно и тихо. Серебристая дорожка лунного света падает на темный ковер, и в ней меланхолично летают пылинки. Легкий прозрачный тюль раздувается книзу и легко колышется от прохладного ночного воздуха.

Одинокая фигура стоит у окна. Эрик упирается ладонями в подоконник и смотрит вдаль. Застать его в таком виде непривычно, и я замираю у порога, словно наткнулась на что-то слишком личное. Потерев онемевшие ладони, все-таки выталкиваю вопрос:

– Можно?

Он не вздрагивает, даже не оборачивается – наверняка сразу услышал мое появление.

– Гостиная общая, – отзывается Эрик, не шелохнувшись.

Не очень-то приветливо. Мне бы развернуться и уйти, оставив его в одиночестве предаваться размышлениям, и раньше я именно так бы и поступила, но сейчас аккуратно двигаюсь вперед. Надо сделать, что собиралась, раз уж пришла.

Осторожные шаги скрадывает ковер, но я уверена, что Эрик с точностью может определить мое местоположение. Оказавшись возле окна, я неловко переминаюсь с ноги на ногу и, развернувшись, упираюсь поясницей в подоконник. Эрик от меня на расстоянии вытянутой руки.

Неправильно. Он так близко, но не дерется, никуда меня не тащит, не бросается грубостями и вообще не делает ничего в своем мрачном угрюмом репертуаре. Я открываю рот, но вместо благодарности из меня вылетает полная чушь:

– Баффи из комиксов, а не из книг.

Хочется хлопнуть себя по лбу так, чтобы звук шлепка заполнил всю комнату, побеждая звенящую тишину. Как этот абсурд вообще появился в моей голове?

Четкий профиль с выдающейся линией челюсти и застроенным подбородком вздрагивает. Медовый взгляд опускается на меня из-под спадающей на глаза черной челки, и рот Эрика насмешливо кривится:

– Да что ты? Вообще-то книги тоже есть, – парирует он и тут же пожимает плечами. – Но мне куда больше нравится старый сериал.

Странно. Я была уверена, что он дальше книг и дел Академии ничего не видит.

Повернув голову, собираюсь сказать, что тоже любила этот сериал в детстве, но вместо этого выдыхаю:

– Спасибо, что позволил мне попробовать.

Широкие черные брови приподнимаются, и Эрик морщится:

– Не за что благодарить. Я взвесил все факторы и решил, что так будет лучше. Я знал, что тебе интересно. Почему должен был отказывать?

Действительно. Ни единой причины не вижу, зато Иванна наверняка сможет предоставить целый список пунктов из ста.

– Потому что ты сердитый, мрачный и плевать хотел на остальных, – выпаливаю, тут же прикусив язык, и спешно добавляю. – Все так говорят.

Отлично. Будто это дополнение способно сгладить мою болтовню.

Вопреки ожиданиям, Эрик не сердится и не обижается. Он усмехается и цокает, смерив меня быстрым взглядом:

– Вовсе нет. Я всего лишь требовательный. Если Берт, Рада, Матвей и Агата смотрят на результаты сквозь пальцы, это не значит, что я тоже должен. Хорошая подготовка – это не просто оценки. Она увеличивает шансы ни во что не вляпаться и выжить.

Задумчиво вытянув губы в трубочку, рассматриваю бледное лицо Эрика. Холодный лунный свет подчеркивает линию челюсти и серебрит медовые радужки.

За последние пять минут он сказал мне больше слов, чем за все наше знакомство. Не похоже, что я попала в хорошее настроение. В чем тогда дело? Неужели алкоголь язык развязал?

– Я была уверена, что ты меня ненавидишь.

Если кому-то алкоголь и развязал язык, так это мне.

Желание провалиться сквозь землю достигает апогея, но я слишком отчетливо понимаю, что чудесного спасения ожидать не стоит. Остается только принять свое бедственное положение с достоинством. Пусть Эрик уже скажет, что я права или что слишком много на себя беру.

С вызовом вскинув подбородок, я собираюсь принять любой колкий ответ, но сталкиваюсь только с легким прищуром и ленивым движением бровей.

– Что за глупости? – уточняет Эрик так спокойно, словно всерьез не видит ни одного повода для моего предположения. – Я терпеть не могу бесхарактерных вечно ноющих людей, которые только и делают, что жалуются и считают, что все должны их пожалеть, – он морщится, словно ему и говорить о таких противно. – Поначалу ты мне такой и показалась.

Ух ты. А он умеет ударить, даже не прикоснувшись. Ни один тычок на тренировке не сравнится с этим. Словно хлесткая пощечина со всего размаху, от которой голова дергается и в ушах звенит.

У меня вздрагивают губы, но я поджимаю их, запрещая себе показывать, что он сумел меня задеть. В голове вертится столько ответов. Заявить, что он и сам не подарок. Фыркнуть и закатить глаза. Напомнить, что я вообще-то не напрашивалась ни в какую Академию. Жалобно пробормотать, что он ничего обо мне не знает.

Все не то. Я не хочу цеплять Эрика в ответ, поэтому просто молчу, сверля взглядом острый угол воротника на его рубашке, а он в моем ответе и не нуждается. Пожав плечами, Эрик наклоняет голову и продолжает:

– Но ты взяла себя в руки. Перестала наконец-то себя жалеть и занялась делом. Зачем мне отрицать, что ты стараешься и делаешь успехи?

Нет. Он не требовательный. Он жестокий. Или действительно не понимает, насколько задевают его слова.

Да неважно. Эта неприкрытая правда без прикрас так хорошо вписывается в его образ, что начинает казаться даже очаровательной.

Качнув головой, я понимаю, что Эрик выжидающе смотрит на меня, и выдавливаю смешок:

– У меня просто появилась неоспоримая мотивация.

Секундное движение губами – единственное проявление проскользнувшего любопытства. Эрик отрывает ладони от подоконника и поворачивается ко мне всем корпусом, спрашивая:

– Вот как. И какая же, если не секрет?

Даже будь это секрет, я бы все равно сейчас разболтала. Не хочу думать, в чем дело – то ли мне уже нечего терять после всех этих нелепых реплик, то ли вино успокаивает неоправданное волнение.

Дернув уголком рта, я неопределенно повожу плечами и легко признаюсь:

– Очень хотелось врезать тебе хорошенько.

Медленно моргнув, Эрик проводит пальцами по волосам, зачесывая их назад. Уголки губ приподнимаются, и он окидывает меня оценивающим взглядом, усмехаясь:

– И как успехи? Думаешь, получилось бы?

Это самая нелепая провокация, с которой я когда-либо сталкивалась. Даже мой непутевый брат справлялся лучше. Я на такое не поведусь.

– Не знаю, – пожимаю плечами, насмешливо сощурившись. – Все зависит от обстоятельств.

Не ждал же он всерьез, что я полезу в драку вот так в лоб? Глупости.

Эрик хмыкает и, отбросив все намеки, прямо предлагает:

– Проверь.

Да он издевается. Знает же, что шансов у меня уже никаких. Что он вообще делает? Зачем?

– Прямо здесь? – любопытство выталкивает вопрос, и, поймав утвердительный кивок Эрика, я закатываю глаза. – Сейчас, когда ты к этому готов и ждешь? Не собираюсь я вступать в драку, когда нет шансов победить.

Довольная своим ответом, я легко пожимаю плечами и даже не сомневаюсь, что Эрик отступит, но он окидывает меня непривычно открытым смеющимся взглядом.

– Я дам тебе фору в три секунды. Не шевельнусь, – обещает он, не сводят с меня глаз, и тут же подначивает. – Неужели совсем не интересно проверить свои способности?

Можно подумать, есть хоть малейшая надежда, что они выросли настолько. Я в состоянии вполне трезво себя оценить, хотя…

Три секунды – целая вечность. Мы меньше, чем в метре друг от друга. Да не мог он так глупо просчитаться.

– Три секунды? – вспыхнувшее любопытство огоньком проходит по ребрам. – Идет.

Я пожалею об этом. Или нет. В конце концов, мне не впервой ему проигрывать и оказываться вжатой лопатками в пол. Нужно всего лишь врезать ему. Трех секунд вполне достаточно, чтобы замахнуться. Риск бессмысленный, но не так уж и велик по сравнению с долгожданной возможностью вернуть обиды.

Взгляд вцепляется в лицо Эрика, чтобы не пропустить даже доли секунды. Сердце вздрагивает, взволнованно стукнув в грудину, и в этот момент Эрик кивает, показывая, что отсчет начался.

Один. Я инстинктивно делаю шаг вперед, и обреченная мысль впивается в сознание. На самом-то деле просчиталась здесь я, но отступать уже некуда, да и тело не остановить.

Два. Я вскидываю руку, не сводя глаз с лица Эрика. От безразличия в медовых радужках перехватывает дыхание и кисть вздрагивает. Он даже не дергается.

Три. Я почти слышу звук пощечины, торжествуя, но ладонь замирает в паре миллиметров от его лица. Длинные пальцы сжимаются на запястье с такой силой, что из меня вылетает шипение.

Да к черту план. Я уже все равно облажалась.

Не позволяя себе зациклиться на вспышке боли, замахиваюсь второй рукой, но и этот удар не достигает цели. Эрик перехватывает запястья и выкручивает их, заставляя меня рухнуть на колени.

Медовый взгляд проходится по мне сверху вниз, и Эрик разочарованно прищелкивает языком:

– Все-таки я тебя перехвалил.

Азарт вспыхивает грозовой молнией. Ничего еще не закончилось, самовлюбленный ты придурок.

Вывернувшись, выбрасываю вперед ногу, стопой подсекая голени Эрика. Он обрушивается на пол, но даже сейчас выпускает из хватки только одну мою руку, дергая на себя.

И этого достаточно. Скользнув в сторону, я перекатываюсь, не позволяя Эрику меня перехватить, уворачиваюсь от удара, метившего точно в живот, и отползаю наверх, вслушиваясь в подсказки интуиции.

Пальцы вцепляются в мою стопу, но я только сбрасываю туфли и, лягнув Эрика в плечо, подтягиваюсь вперед. Секундное ликование обрывается. Железная хватка сжимается на голени, и бескомпромиссный рывок возвращает меня на место. Я цепляюсь за журнальный столик, но тот переворачивается. Проехавшись подбородком по ковру, я бросаю лихорадочный взгляд на Эрика.

Он сгибает руку, упираясь локтем в пол, а, значит, через пару мгновений я уже не смогу шевельнуться. Не дожидаясь этого момента, я перебрасываю ногу через корпус Эрика, оказываясь сверху, и толкаю его руку, вынуждая спиной вжаться в пол.

Сил удерживать его в таком положении мне не хватит. Прежде, чем Эрик легко столкнет меня в сторону, меняя нас местами, я порывисто наклоняюсь, просовывая руку под его куртку. Пальцы стискивают металлическую рукоятку, и я вытаскиваю пистолет, вытянув руку.

Эрик замирает, приподнимая ладони, но на губах подрагивает легкая усмешка. Я перевожу дыхание, позволяя себе перерыв – я уже выиграла, – и сдуваю с лица выбившийся локон.

– Используешь все, что есть под рукой, – хмыкает Эрик, скользнув по мне насмешливым взглядом. – Отлично. Первый урок усвоила. Значит, готова ко второму?

Какого черта? Он лежит, побежденный, лишенный любой возможности сопротивляться, и считает, что сейчас самое подходящее время для поучений?

Плевать, что моя крошечная победа – не больше, чем результат случайных совпадений. Ему бы следовало хоть на мгновение снять с себя самодовольную ухмылочку.

Кисть вздрагивает, и, пока я сверлю Эрика взглядом, пытаясь выдать какой-то достойный ответ и загнать на задворки сознания восторг от брошенной невзначай похвалы, он спокойно вздыхает и, скосив глаза к моей руке, поясняет:

– Никогда не направляй оружие на того, в кого не собираешься стрелять, – если бы не поучительный тон, я бы решила, что Эрик боится, но он даже в таком положении умудряется меня отчитывать. – Если собираешься стрелять, делай это сразу. Иначе может выйти вот так.

Предупреждение не спасает. Доли секунды, и крепкий удар по запястью разжимает пальцы. Пистолет отлетает в сторону, и я бросаюсь за ним, но не успеваю.

Эрик порывисто поднимается, дергая наверх и меня, а через мгновение лопатки вжимаются в холодную стену. От удара затылком спасает вовремя просунутая между мной и стеной ладонь, и этот заботливый жест вышибает из легких воздух.

Эрик перехватывает мои запястья, хотя я даже не планирую сопротивляться. Только озадаченно приоткрываю рот, пытаясь понять, как это у него выходит. Каждое движение, естественное и легкое, завораживает. За ним хочется наблюдать, а не вырываться и драться.

– Могла бы просто врезать, когда прижала меня к полу, – хмыкает Эрик, снисходительно наклоняя подбородок. – Неплохой момент был. Почему упустила?

Едва ли я готова дать внятный ответ. Время для работы над ошибками совсем неподходящее. Вопросы в голове вспыхивают странные и отдаленные. Почему я с трудом могу привести сбившееся дыхание даже в подобие нормы, а Эрик дышит спокойно и размеренно, словно совершил легкую неспешную прогулку? Грудная клетка двигается нервными рывками, а его – спокойно поднимается и опускается.

Эрик подается вперед, вопросительно приподнимая брови, и я заторможенно осознаю, что он ждет ответа.

– Не так уж и сильно мне этого хотелось, наверное, – задумчиво протягиваю, мысленно молясь, чтобы этого невнятного ответа оказалось достаточно.

Медовый взгляд оглаживает мое лицо, и Эрик сужает глаза, насмешливо уточняя:

– Появилось какое-то новое желание? – он склоняет голову набок и смотрит на меня. Именно на меня. Не сквозь, не мельком, не так, словно перед ним пустота.

Легкий тюль развевается за плечом Эрика. Косая дорожка молочного света падает позади. Я с трудом перевожу взгляд на его лицо, и отчужденно понимаю, что Эрик смотрит мне не в глаза, а куда-то ниже, и его вопрос вертится в голове аккуратным мягкими полушепотом.

Взгляд соскальзывает вниз и цепляется за бледную полоску губ.

Интересно, каково это.

Я слишком остро ощущаю прикосновение пальцев Эрика к запястьям. Он держал их все это время, но именно сейчас мне кажется, что кожа под его подушечками наполняется приятным теплом.

Новое желание? Мне следует к нему прислушаться?

Прилив любопытства толкает между лопаток, заставляя податься вперед. Я поднимаюсь на носочки, и голова начинает кружиться. В легкие втягивается прохладный аромат можжевельника и сандала. Я аккуратно касаюсь губами губ Эрика и прикрываю глаза.

Мягкие, слегка горькие.

Сердце испуганно замирает, а потом толкается в ребра с новой силой, словно собираясь нагнать упущенное. Я приоткрываю рот. Пол под ногами кружится с невероятной скоростью.

Эрик аккуратно проводит языком по моей нижней губе, и под закрытыми веками вспыхивают серебристые звезды. Я бы и не подумала, что движения у него могут быть аккуратными и бережными, а не резкими и отрывистыми.

Задохнувшись внезапным открытием, я инстинктивно подаюсь вперед, желая оказаться еще ближе. Я словно проваливаюсь в мягкую ласковую темноту. Понятия не имею, что меня там ждет, но готова падать бесконечно.

Большой палец Эрика мягко поглаживает мою кисть за секунду до того, как он отстраняется и безжалостный вопрос прерывает поцелуй:

– Почему ты это сделала?

Я распахиваю глаза, дернувшись к стене. Щеки вспыхивают. Хочется колотить себя по лицу.

Идиотка-идиотка-идиотка.

Стыд захлестывает сознание. Прикосновение к запястьям теперь кажется обжигающим до боли, и я выдергиваю руки, промямлив:

– Извини.

Не могу. Я не могу стоять тут рядом с ним и выносить этот мучительный взгляд. Воздух в легких заканчивается, и я дергаюсь вперед, мечтая позорно выскользнуть за дверь, но Эрик поднимает руку, отрезая путь. Ладонь впечатывается в стену возле моей головы, и недовольный голос ввинчивается в сознание:

– Я не просил извиняться. Я спросил, почему ты это сделала.

В ушах исступленно колотится ритм обезумевшего сердца. Я не понимаю, чего он от меня хочет, и боюсь даже смотреть на Эрика, уставившись на носики его кроссовок.

Если не буду шевелиться и реагировать, то просто растворюсь в воздухе, словно ни меня, ни этой позорной ситуации не было.

Длинные пальцы вцепляются в подбородок, заставляя поднять голову и столкнуться со взглядом Эрика. Медовые радужки становятся темнее, превращаясь в кофейные. Мучительная пытка.

Извинения почти слетают с языка, но застревают в глотке. Эрик прикончит меня, если снова попрошу прощения. Черные брови требовательно сводятся, и я сдаюсь, выпаливая:

– Я не знаю. Я не хотела…

– Не хотела? – переспрашивает Эрик, и от мрачного смешка закладывает уши.

– Нет, я не это имела в виду, я, – задохнувшись потоком мыслей, которые невозможно обличить в слова, я отчаянно дергаю подбородком, но не могу отвернуться.

Спасение сомнительное – я прикрываю глаза и сдавленно выдыхаю. Я не могу на него смотреть. У Эрика приоткрыт рот, и в голове настойчиво вспыхивают мысли об этом чудовищном недоразумении.

Чего он хочет? Что я должна сказать? Какие слова нужно произнести, чтобы эта невыносимая пытка закончилась и я смогла в одиночестве упиваться позором?

– Тея, – звук собственного имени заставляет меня ошарашенно распахнуть глаза.

Дыхание снова перехватывает. Он поднимает руку, заправляя мне за ухо прядь волос, и начинает казаться, что я сейчас просто рассыплюсь на миллионы частиц. Эрик облизывает губы и выдыхает:

– Я понимаю, что с тобой происходит. Мы все через это проходили. Столько всего случилось, да? Ты словно совсем другой человек, и кажется, что остановиться невозможно. Хочется всего и сразу.

Ни черта он не понимает. Это какая-то чушь. О чем он говорит?

Обида сжимается на глотке, и у меня вздрагивают губы. Снова он меня поучает. Кто вообще сказал, что мне это нужно?

– Тебе лучше притормозить, чтобы потом не пожалеть, – продолжает Эрик, каждым словом вгоняя в затуманенное сознание занозу. Глаза печет.

Лучше бы он просто посмеялся надо мной и ушел. Это не так унизительно.

Я не могу выдавить из себя ни звука, и отвожу взгляд, слепо уставившись на развевающийся тюль. Эрик шумно выдыхает и, качнув подбородком, заявляет:

– Это не приведет ни к чему хорошему. Просто поверь, – голос у него непривычно мягкий, заботливый. Как таким голосом можно говорить такие жестокие вещи? – Дай знать, когда определишься, чего хочешь.

Пальцы задерживаются на моем подбородке еще на секунду, а потом разжимаются. Я тут же опускаю голову, уставившись под ноги. Пальцы дрожат, и я сжимаю их в кулаки.

Эрик будто чего-то ждет, но мне нечего ему сказать. Я даже не могу осмыслить, что он пытался до меня донести.

Я хочу, чтобы он ушел. Пусть проваливает со своими унизительными нравоучениями. Пожалуйста.

Эрик кивает и, развернувшись, скрывается в коридоре. Я получила, что хотела, но желанное одиночество не приносит облегчение. Мысли снова и снова то возвращаются к нелепому поцелую, то эхом повторяют слова Эрика.

Зачем вообще я это сделала? Он задал действительно хороший вопрос.

На ватных ногах я делаю шаг в сторону, застывая возле открытого окна, и подставляю спину легкому ветерку. Нужно остудиться. Мне невыносимо жарко.

Взгляд бездумно сверлит спинку дивана, и я теряю ощущение времени, пока короткий стук не возвращает в реальность. Из-за двери появляется знакомая фигура, и я спешно провожу рукой по лицу, рукавом утирая непрошеную влагу.

Паршиво. Я совсем не готова кого-то видеть сейчас.

Матвей застывает возле двери и цепко осматривается. Уголок рта у него дергается, и он приваливается плечом к стене, скрещивая руки на груди. Легкий наклон головы придает позе расслабленный вид, а насмешливые искорки в голосе добивают:

– Я подумал, что нашу птичку снова кто-то пытался выкрасть, а тут катастрофа совсем другого масштаба, – он хмыкает, задержав взгляд на перевернутом столике, и приподнимает брови. – Что, наш бесчувственный грубиян разбил очередное сердечко?

Зачем он издевается? Да что это вообще такое?

Я вспыхиваю. Горят даже кончики ушей. Румянец на щеках пульсирует, и я нелепо мотаю головой из стороны в сторону, а поток глупых оправданий бесконтрольно стекает с языка:

– Нет. Все совсем не так. Ничего такого. Мы просто…

Губы Матвея складываются в понимающей ухмылке. Он выгибает русые брови и, сверкающим взглядом прерывая череду нелепых отнекиваний, поднимает руку к лицу, очертив пальцем область рта:

– У тебя тут… Ну, знаешь.

Инстинктивно вскинув ладонь, подушечкой пальца утираю контур губ, запоздало понимая, что от этого нелепого прикосновения ничего не могло смазаться. Черт.

Попытка замаскировать движение проваливается. Матвей усмехается, поигрывая бровями, и вздыхает так, словно действительно что-то доказал.

Любопытный взгляд проникает под кожу, заползает в сознание, вытаскивая оттуда все, что я хотела бы спрятать. Я обнимаю себя за плечи, опустив голову.

Почему вообще я должна перед ним объясняться? Матвея все это не касается.

Я уже собираюсь скрестить руки на груди и заявить об этом, когда бесцеремонный вопрос рушит все планы:

– У тебя вообще когда-нибудь был парень?

Сбитая с толку, я замираю, приподняв руки, и проглатываю заготовленную фразу.

Это совершенно не его дело. Матвей склоняет голову к плечу и смотрит на меня так спокойно, словно о погоде спрашивает. Только крошечные искорки в зеленых глазах выдают любопытство.

Он просто из интереса спрашивает?

Мне бы стоило нахмуриться, возмутиться или фыркнуть, но я только качаю головой и честно выдыхаю:

– Нет. Мой брат говорил, что с двинутыми никто не захочет иметь дело.

Смешок слетает с губ Матвея приговором. Он сводит брови и, вытянув губы, хмыкает:

– Похоже, твой брат ничего не смыслит в девушках. Так гораздо интересней.

Что-то мелькает в зеленых радужках, но я не обращаю внимания. В голове снова и снова разносится фраза Матвея, и благодарность за то, что он не использовал прошедшее время, перевешивает все остальные мысли.

Вот оно как. Никаких громких обещаний помощи, помпезных утешений и брошенных как подачка ободрений. Простая фраза, сказанная без задней мысли посреди отдаленного разговора, оказывается куда более действенной.

Матвей по-своему воспринимает мое молчание. Так и не приблизившись ко мне ни на шаг, он выдавливает улыбку и пожимает плечами:

– Может, ты просто не там ищешь, птичка? Иногда полезно оглядеться по сторонам.

Да что за день такой? Все именно сегодня решили разбрасываться поучительными репликами? Или я их раньше просто не замечала?

Вспышка раздражения утихает, когда сознание цепляется за смысл сказанного. Я осекаюсь и, настороженно уставившись на Матвея, приподнимаю брови. Если он на что-то намекает, я предпочитаю не замечать.

Ждать пояснений бессмысленно. Матвей отталкивается от стены и, окинув меня спокойным взглядом, бросает:

– Приходи в себя и возвращайся на вечеринку. Она все-таки в твою честь.

Он выскальзывать за дверь, не дождавшись от меня ни слова, а в комнате повисает странный осадок от разговора. Что нашло на Матвея? Он обычно не так себя ведет. Хотя откуда мне знать? Я даже не могу понять, что именно в нашем коротком диалоге выбивается из привычной картины мира. Что-то неуловимое, едва ощутимое, но отдающее необъяснимой тяжестью.

К черту. Я подумаю обо всем завтра. Голова сегодня отказывается работать и осмыслять события.

Возвращаться на вечеринку не хочется, но Матвей прав – исчезать посреди праздника невежливо. Может, еще пара бокалов вина смоет омерзительный осадок от всех разговоров.

Я поднимаю сбитый столик и, пригладив волосы, заставляю себя шагнуть к двери. Назойливое беспокойство не желает отступать, сколько бы я ни выгоняла его на задворки.

Да в чем проблема? Эрик не вернулся на вечеринку. Его наверняка там нет, а все остальное не так уж и сильно меня беспокоит.

Лишь бы не встречаться с задумчивым медовым взглядом. Лишь бы не видеть чертову отрешенную маску на лице.

Осечка. Я выхожу в коридор и остро осознаю, что возможности для неприятных ситуаций безграничны. Никогда не стоит думать, что хуже уже не будет.

Рада, подпирающая дверной косяк, при виде меня одергивает пышную юбку и тут же бросается в оправдания:

– Я не подслушивала и не следила за тобой. Просто решила проверить, не обидел ли тебя этот придурок.

Ого. И давно она так про Эрика? Я сейчас готова назвать его и похуже, но от Рады слышать такое странно. Она совсем ничего не знает, чтобы свалить все на женскую солидарность. Не знает ведь?

Настороженно наклонив подбородок, я аккуратно уточняю:

– Какой придурок?

Рада медленно моргает, и тоненькие серебристые брови сводятся. Она вытягивает лиловые губы в трубочку и выдыхает:

– Матвей, конечно, – Рада подается вперед и с нажимом произносит. – Ты же с ним сейчас была?

Понимающий серый взгляд говорит больше любых слов, и Рада, вздохнув, складывает ладони перед собой:

– Слушай, Тея, я прекрасно его знаю и понимаю, чего он вокруг тебя ошивается.

Этот день меня просто добьет. Что за ерунда сегодня происходит? Какое-то всеобщее помутнение рассудка, не иначе.

Вскинув ладони, я спешно мотаю головой и снова оправдываюсь:

– Нет-нет, ничего такого. Мы просто разговаривали, – вспомнив, чем закончился такой разговор с Эриком, замечаю снисходительный взгляд Рады и выпаливаю. – И вообще мне казалось, что вы с Матвеем вместе.

Тишина по коридору разливается гробовая. Серебристые брови хмурятся, и Рада хлопает длинными темно-синими ресничками, округляя и без того огромные глаза.

Я сказала что-то не то? Ну конечно, не то. Сама сержусь на всех, и сама же лезу не в свое дело.

Растерянно подвигав губами, я уже собираюсь извиниться, когда звонкий смешок разгоняет всю неловкость и Рада переспрашивает:

– У меня с Матвеем? О, нет, упаси музы. По крайней мере, ничего серьезного.

И что это, к черту, значит? Ладно, это все еще совершенно меня не касается. Что там между ними происходит, исключительно их дело, а я не из тех, кому непременно нужно понимать все в мельчайших деталях, но на мгновение в груди проскальзывает облегчение.

Нет, этого еще не хватало. Да что со мной случилось? Совсем с ума сошла.

Испуганно мотнув головой, я отгоняю от себя странное ощущение и выдавливаю неловкую улыбку, но Рада вдруг серьезнеет. Сощурившись, она смотрит на меня, не отводя глаз, и легкая беззаботная улыбка сменяется озадаченным поджатием губ:

– С Матвеем вообще никому лучше не рассчитывать на что-то серьезное.

Она смотрит на меня так внимательно, словно ждет подтверждения, что я все поняла. Я бы и рада кивнуть, но ничего на деле не понимаю. Вопросительно нахмурившись, повожу плечами, и с языка слетает глупый вопрос:

– Почему?

Нашла, что спросить. И так все очевидно. Таких, как Матвей, всегда узнаешь с первого взгляда. Можно сколько угодно обманываться, но он никогда не будет воспринимать тебя всерьез. Для него все – одна бесконечная игра, и проигрывать он не собирается.

Рада прикрывает глаза, и мягко улыбнувшись, выдыхает:

– По закону треснувшего корешка, Тея.

Мне стыдно сказать, что я не поняла, но Рада не собирается пояснять. Видимо, считает, что такие элементарные вещи я уже должна усвоить.

Она кивает в сторону гостиной и шагает к двери:

– Возвращайся, а то Берт пойдет тебя искать.

Рада скрывается в облаке мигающего света и громкой музыки, оставляя мне пару минут, чтобы собраться с мыслями.

Возвращаться не хочется. Я перебираю в голове отговорки, но они кажутся смешными даже мне самой, пока в голове не всплывает мысль, уничтожающая необходимость в надуманных предлогах.

Я уже дважды слышала про этот закон. Как минимум. Если учесть еще и преподавателей, выйдет даже больше. Пора начинать разговаривать с ними на одном языке, а не делать вид, что понимаю, о чем речь.

До библиотеки я добираюсь за один большой рывок. Внутри никого – уже слишком поздно, чтобы заниматься учебой, и атмосфера пустой ночной библиотеки очаровывает. Огромные высокие стены и искрящаяся торжественная тишина рассыпают по коже мурашки. У меня все еще спирает дыхание каждый раз, когда я сюда захожу.

Аккуратно щелкнув выключателем, я ограничиваюсь тусклым желтоватым светом от литых светильников на стенах и спешно добираюсь до раздела с учебной литературой.

Торопиться никуда не хочется, и я спокойно рассматриваю разноцветные корешки, читая названия. Здесь целый кладезь знаний. Бесконечный объем информации, о которой я ничего не слышала. Почему я столько времени кощунственно пренебрегала такой чудесной возможностью? Неужели все из-за глупого упрямства?

Толстый справочник в темно-коричневом тканевом переплете ложится в руки увесистым булыжником. Неторопливо шагнув назад, я опускаюсь в уютное бархатное кресло и медленно вожу пальцем по алфавитному указателю.

Нужная страница находится за десяток секунд. Я открываю статью и недоверчиво моргаю, уставившись на пару строчек: «Если нырнуть в поврежденную книгу, то обратно уже не вернуться».

Чудесно. Теперь я знаю, о чем это. Только понятнее ничего не становится.

My Head's a Prison and Nobody Visits

Ничто лучше не разгоняет сон, чем бескомпромиссная необходимость думать. Из головы вылетают мрачные мысли о вчерашних разговорах – им просто не удержаться против ситуативных задач Вознесса, – но я все равно не могу толком сосредоточиться и, допустив пару позорных ошибок на всеобщем обозрении, предпочитаю отмалчиваться до конца урока.

Ошибки действительно идиотские, но никто надо мной не смеется. Даже косых взглядов нет. Всем словно плевать – мол, ошиблась и ошиблась, с кем не бывает. Господин Вознесс покачивает подбородком, но от комментариев воздерживается.

Я вжимаю голову в плечи и проклинаю свою невнимательность. Оправдываться я не собираюсь, но, когда звонок оповещает об окончании занятий, задерживаюсь, пока остальные выходят из кабинета. Кое-что сказать господину Вознессу все-таки стоит.

Он замечает мою задержку и, обойдя преподавательский стол, упирается поясницей в ребро. Легкий наклон подбородка и добрый прищур глаз ободряют, и Вознесс начинает:

– Тебя можно поздравить с первым заданием? Слышал, было весьма недурно. Это чудесно, часто неплохие теоретики выдают на практике отвратительный результат.

Он слышал далеко не все, раз так считает. Я даже могу перечислить ошибки, которые он бы озвучил, если бы наблюдал со стороны.

– Было паршиво, – честно признаюсь, царапнув ногтями сжатую в руках книгу. – Но все равно это потрясающий опыт.

Да что со мной? Назвать такое потрясающим опытом может разве что самоубийца. Мне же раньше казалось, что рациональности и здравого смысла во мне больше, чем тяги к нездоровому риску. Впрочем, это было раньше.

– Не будь так самокритична, Теодора, – сверкнув из-под очков насмешливым взглядом, Вознесс пожимает плечами. – Мы строим идеальные планы действий только для того, чтобы они не воплотились. Настоящее мастерство – научиться подстраиваться под любое развитие событий. Вы все выжили, утечка устранена, значит, решения были верными.

Я едва сдерживаю рвущийся наружу смешок. Услышать подобное от того, кто каждый урок требует составлять эти самые планы, учитывая все возможные факторы и детали, дорогого стоит.

Замявшись, я провожу пальцами по корешку книги и тихо протягиваю:

– Я хотела Вас поблагодарить. Очень сомнительно, что мне просто повезло попасть на случайную утечку.

Нет ни малейших сомнений, что Вознесс приложил к этому руку, но он строго сводит брови и, поджав губы, чеканит:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что я подстроил утечку, в которой погиб непросвещенный, просто чтобы моя ученица хорошенько развлеклась?

Вопрос заливает щеки горячим румянцем, и я запоздало прикусываю язык. Снова эти проклятые формулировки. Мне нужно бы уже научиться правильно подбирать слова.

– Нет-нет, - спешно мотаю головой, сконфуженно потупив взгляд. – Я совсем не это имела в виду.

Вознесс хмыкает, и я поднимаю голову, распознав легкую усмешку на его губах. Он и не думает сердиться. Просто издевается надо мной.

Видимо, это развлечение такое у всех в Академии.

Пока я уязвленно поджимаю губы, Вознесс разводит руками и, стукнув пальцами по столешнице, как бы невзначай бросает:

– А вот то, что все остальные оказались заняты, конечно, счастливое стечение обстоятельств, – усмехнувшись, он добавляет. – Что касается Эрика, ему всегда было достаточно намека, что кто-то показывает хорошие результаты.

Я даже не пытаюсь сдержать благодарную улыбку и киваю:

– Спасибо.

Я готова сотню раз повторить благодарность. Как бы там ни было, это задание многое изменило.

– Не пропал интерес? – спрашивает Вознесс. – Многие после первого столкновения с реальными утечками бегут в другие отделы. Работенка и вправду неприятная, – он усмехается, окинув меня испытывающим взглядом.

Так вот чего все так переживали. Думали, что я не захочу больше сталкиваться с утечками и хорошо, если убегу в другой отдел, а не из Академии. Что ж, зря. Оказалось, инстинкт самосохранения у меня развит меньше, чем хотелось бы.

– Только укрепился, – честно отзываюсь, заметив одобрительный блеск в глазах.

Вслух Вознесс воздерживается от оценок. Он кивает и, опустившись за стол, тянется к стопке сочинений, напоследок протягивая:

– Я рад, если мне удалось хоть немного помочь с твоим выбором.

Он явно скромничает. Если бы утечки преподавала госпожа Брик, я бы даже не подумала в их сторону, несмотря на красочные рассказы Берта.

Попрощавшись с учителем, я выхожу в коридор, зацепив взглядом часы. Опаздываю. Матвей наверняка уже ждет меня. Нужно поторопиться.

До кабинета я добираюсь быстро – не сказать, что научилась идеально ориентироваться в бесконечных коридорах, но парочку основных маршрутов все-таки освоила.

Стоит мне открыть дверь, как до слуха долетает насмешливый голос:

– Я уже начал думать, что ты не придешь.

Ни приветствия, ни вопросов.

Матвей спрыгивает с одной из парт, разглядывая меня, а я скрещиваю руки на груди, с вызовом спрашивая:

– С чего бы это?

Не думал же он всерьез, что невнятных намеков достаточно, чтобы я бросила занятия? Вот на тренировку к Эрику мне идти совсем не хочется, но даже ее я пропускать не собираюсь. Всякие глупости не должны мешать.

Матвей пожимает плечами, легким движением зачесывая волосы набок, и хмыкает:

– Да кто ж знает. Может, всему уже научилась. Может, обиделась из-за вчерашнего разговора.

Я рассчитывала, что мы постараемся избегать эту тему, и была бы очень признательна, если бы так и произошло.

Во мне даже не рождается колкая реплика. Спрятав неловкость за закатанными глазами, я поджимаю губы и фыркаю.

– Не хочешь прогуляться, птичка? – резко сменив тему, словно ощутив, что я не хочу обсуждать вчерашнее, спрашивает Матвей.

Застыв, я недоверчиво свожу брови. Все занятия до этого момента проходили строго по расписанию. Уж не знаю, было ли оно согласовано с руководством Академии, но даже Берт его придерживался, не допуская ни пропусков, ни переносов, хотя он едва ли может похвастаться ответственностью и строгим соблюдением правил.

Удивленно моргнув, я настороженно протягиваю:

– А как же занятие?

Матвея моя растерянность только веселит. Он дергает уголком рта и пожимает плечами:

– Мне больше нечему тебя учить.

Паника распахивает глаза. Так это он обиделся из-за вчерашнего? Нет, так не пойдет. Я еще совсем ничего не умею. Есть столько вещей, которым мне бы хотелось научиться. Залечивать раны так же легко, как Матвей, сортировать чертовы карандаши без попытки воткнуть их в кого-нибудь. Куча полезных навыков, которыми я еще не владею.

Перехватив мой испуганный взгляд, Матвей хмыкает и приподнимает ладони, шагая ко мне:

– Расслабься, птичка, я пошутил, – не дожидаясь справедливой волны возмущений, он поясняет. – Я как твой наставник считаю, что это пойдет на пользу. Сколько можно держать тебя здесь взаперти? Тебе самой разве не хочется выбраться за пределы Академии?

Желание спорить и брыкаться тает моментально. Я прекрасно помню, чем закончился мой недавний выход в город, но я сама виновата. Незачем быть такой наивной идиоткой. В этот раз я такого не допущу, к тому же, я буду с Матвеем. Это вовсе не то же самое, что в прошлый раз.

Нужно соглашаться и не задавать лишних вопросов, но непонятный укол сомнений все-таки заставляет выдохнуть:

– Нам разрешат?

Ответ так отчетливо сквозит в изумрудных радужках, что я слышу его даже раньше, чем Матвей беспечно усмехается:

– Мы им ничего не скажем, птичка.

Он игриво подмигивает, проходя мимо, и не ждет меня.

Приглашающий скрип двери заставляет встрепенуться и броситься за Матвеем. Ничего такого. Просто маленькая прогулка. Никто даже не узнает.

Матвей выводит меня за территорию Академии так легко, словно я имею полное право идти куда захочу и делать, что пожелаю. Мне даже передается его ленивая уверенность. Что за проблемы я придумала? Я ведь не собираюсь влезать в неприятности, а сменить обстановку всегда полезно.

На улице тепло и приятно. Ласковое солнце заливает улочки, слепящей вспышкой отражаясь от стеклянных витрин. Люди неторопливо шагают по широкому тротуару с высаженными вдоль дороги тисами. Машины двигаются свободно – время для плотного трафика еще не пришло. Из магазинов и кафе льется музыка, смешиваясь в неразделимую какофонию.

С каждым шагом, отдаляющим от Академии, дышать становится проще. С плеч словно слетает тяжесть. Я втягиваю носом теплый весенний воздух, упиваясь смесью городских ароматов. Запах свежеиспеченных булочек с корицей из кондитерской смешивается с цветущими тюльпанами и машинными выхлопами.

Неважно, куда мы идем. Я послушно шагаю за Матвеем. Никаких вопросов и уточнений. Направление не имеет значения. Мне вполне хватает ощущения безграничной свободы, кружащего голову.

Не похоже, что у Матвея намечен какой-то определенный маршрут. Он просто шагает по тротуару, расслабленно засунув руки в карманы темных джинсов. Яркое солнце золотит русые волосы, утопая в прядях. Мне кажется, что он вообще забыл о моем присутствии, пока Матвей не заговаривает:

– Чтобы совсем уж не пропускать занятие, расскажу тебе кое-что. Как ты уже должна была заметить, каждое использование магии открывает перед тобой бесконечное пространство возможностей. Именно поэтому нам не приходится заучивать кучу всяких заклинаний и прочей усложняющей ерунды, – он и не смотрит в мою сторону, но говорит так спокойно и размеренно, словно даже не сомневается, что я впитаю каждое слово. – Улучшение способностей предполагает, что ты видишь больше этих возможностей и быстрее принимаешь решения. По сути, в урезанной форме это должно выглядеть приказом для реальности. И реальность должна тебе подчиняться.

Все это, конечно, очень интересно и познавательно, но рассчитывать, что я что-то усвою, слишком беспечно. Я слушаю. Стараюсь изо всех сил, но слова Матвея долетают до сознания через раз. Невозможно сосредоточиться.

Я так истосковалась по городу, что просто верчу головой, жадно проглатывая каждую деталь, каждую вывеску. Вот кованые лавочки напротив пекарни. Магазин, в котором мы были с Радой перед вечеринкой, сверкает чистотой витрин, и манекены за стеклом безлико наблюдают за прохожими. На первом этаже старого, но отреставрированного дома с новеньким ярким фасадом разместилось кафе, и для посетителей уже открылась летняя терраса. Напротив на все это великолепие молчаливо взирает кремовое здание медицинской клиники. Возле нее никого нет. Только уставший медбрат курит у каменного крыльца, подставив солнцу бледное лицо.

Все в этой картине кажется таким обыденным и умиротворяющим, что, когда на улице мелькает знакомая фигура в кожаной куртке, я даже не сразу реагирую. Медленно моргнув, склоняю голову набок и безучастно наблюдаю, как Эрик, отделяясь от толпы прохожих, останавливается неподалеку от медбрата. В руках у него пышный букет фиолетовых ирисов, и я бездумно смотрю, как ветерок нежно оглаживает маленькие бутоны, пока в груди скручивается плотный клубок обиды.

– Ты вообще слушаешь? – оборачивается Матвей, заметив, что я отстала.

Легко проследив за моим взглядом, он присвистывает и, кивнув в сторону клиники, предлагает:

– Ого, какая встреча. Хочешь, подойдем поздороваться?

Я сдавленно выдыхаю. Да он издевается что ли?

Быстро дернув подбородком, я торопливо шагаю на другую сторону улицы, неловко потянув за собой Матвея. Остается надеяться, что толпа прохожих послужит отличной маскировкой. Взгляд утыкается в черный асфальт. Я опускаю плечи. Вовсе меня и не задевает эта картина. Ничего я не чувствую.

Вчерашняя история ничего не значит. Это нелепая случайность. Но даже если так, какой же он кретин! Зачем говорить всю эту ерунду и забивать мне голову дурацкими мыслями? Мог бы просто сказать, что у него кто-то есть.

Спокойно выдохнуть получается, только когда угол здания отрезает нас от поля зрения Эрика. Я замираю, разжимая кулаки, и, бросив на Матвея нарочито безразличный взгляд, спрашиваю:

– Не знаешь, кого Эрик может навещать?

Да, именно так. Он наверняка зайдет в клинику. Мало ли, кто там может лежать. От болезни никто не застрахован.

Жалкая попытка принять безразличный вид и убедить хотя бы себя, что мне все равно, вызывает у Матвея усмешку. Пожав плечами, он разводит руками и, задумчиво сощурившись, заявляет:

– Судя по букетику, кого-то достаточно близкого.

Под ребрами что-то неприятное скребется, и я позволяю разочарованному выдоху сорваться с губ. Чего я вообще ожидала? Теперь у меня есть все ответы. Не нужно думать, чем я не угодила самовлюбленному идеальному зазнайке.

Матвей вздыхает, устав наблюдать за моим угрюмым бездействием, и протягивает:

– Прости, птичка. Я не подумал, что тебя это может задеть.

Еще чего. Будто у меня других забот нет. Да какое мне вообще дело до того, чем занимается Эрик?

Понимающий взгляд и снисходительно поджатые губы Матвея заставляют меня вскинуться и возмущенно забормотать:

– Вот еще. Ничего подобного. Мне просто любопытно. Не надо делать всякие дурацкие выводы, и…

Матвей хмыкает, всем своим видом показывая, что мой невнятный лепет способен убедить только несмышленого ребенка. Мне и до его мнения не должно быть никакого дела, но я не могу прекратить оправдываться и собираюсь обрушить на ни в чем не повинного Матвея новый шквал невнятных аргументов, но осекаюсь, захлопнув рот.

Да что за день такой? Это просто невероятно.

Девушка, уверено вышагивающая на пугающе высоких каблуках, притягивает взгляд. Каштановые волосы мягко струятся по плечам, нежное мягко-розовое платьице открывает красивые длинные ноги. Ева всегда выделялась в толпе.

Какого черта она здесь забыла? Если мне не изменяет память, у нас сейчас должны быть пары. Опять прогуливает?

Пока я спорю с внутренним голосом, мысленно заявляя, что случайности на то и случайности, чтобы оказываться поразительными, Ева стремительно приближается к углу здания.

Я не готова с ней столкнуться. Наша последняя встреча прошла странно, и я даже не представляю, как Эрик объяснил ей мое внезапное исчезновение. Отвечать на неудобные вопросы сейчас я уж точно не готова. Но Ева, как назло, поворачивает голову.

Острая иголочка паники колет сознание. В голове вспыхивает единственное решение, и я жадно цепляюсь за него, не успев даже обдумать.

Вскинув руку, впиваюсь пальцами в белый воротничок на рубашке Матвея и дергаю его на себя. Он поддается удивительно легко. Прижавшись ко мне вплотную, Матвей просовывает ладонь между стеной и моим затылком и наклоняет голову, протягивая полушепотом:

– Это уже более убедительно, птичка, но если твои порывы…

Я смущенно выдыхаю, но поднимаю подбородок и умоляюще тяну:

– Прикрой меня, пожалуйста.

Изумрудные глаза прикрываются на мгновение, и я испуганно закусываю губу, решив, что Матвей сейчас просто пошлет меня к черту, но нет. Он вздыхает, и, когда открывает глаза, в них струится только понимающая насмешка.

Шагнув на меня, Матвей прижимается плотнее, полностью загораживая меня своей фигурой. Он наклоняет голову, и изумрудный взгляд изучающе скользит по моему лицу. Так внимательно и пристально, что я моментально жалею о своей безумной затее. Лучше бы было столкнуться с неудобными вопросами Евы.

– Город огромный, а кажется, что живем в одной большой деревне, – хмыкает Матвей. – Еще одна нежелательная встреча?

Его губы двигаются так близко к моему лицу, что я кожей чувствую спокойное размеренное дыхание. Грудную клетку что-то сдавливает, и я быстро киваю, сглотнув странную сухость во рту.

Невозмутимое выражение лица Матвея и беззастенчивый прямой взгляд заставляют щеки алеть. Мне так неловко, что хочется провалиться прямо сквозь стену, а издевательский вопрос только еще сильнее смущает:

– Не подумай, что меня что-то не устраивает, птичка, но начинает казаться, что ты все это специально подстроила, чтобы…

Не хочу знать, что он собирается сказать. Порывисто выдохнув, аккуратно выглядываю из-за плеча Матвея и, обнаружив мирный поток прохожих, спешно выныриваю из-под его руки.

Дышать становится проще мгновенно, но посмотреть на Матвея я все еще не решаюсь и неуверенно протягиваю:

– Спасибо.

– Сочтемся, – хмыкает он, расслабленно прислонившись к стене.

Внутренний голос причитает и советует мне убираться отсюда подальше, но любопытство побеждает. Скользнув к концу здания, я аккуратно выглядываю за угол.

Хочется по-детски скрестить пальцы и упрашивать судьбу, чтобы Ева оказалась где-нибудь далеко, но сегодня везение не на моей стороне.

– Та девушка на крыльце клиники? – вопрос Матвея звучит над ухом, и я вздрагиваю, но тут же отмахиваюсь. Только что мы были в куда более неловком положении.

Получив мой отрешенный кивок, Матвей сводит брови и расслабленно бросает:

– Они с Эриком знакомы?

Я прикрываю глаза, бессмысленно дернув головой. Можно подумать, что отрицание способно менять факты. Слишком много совпадений. Такое только в книгах бывает.

Я не хочу в это верить. Обида ласково оглаживает сознание, укладываясь между извилин, и впивается в подкорку.

Сама виновата. Незачем было идти туда с Эриком. Незачем было их знакомить. Можно было смириться и попросить Еву оставить его в покое, и она бы прислушалось. Но я этого не сделала, а Ева всегда получает желаемое.

– Пойдем пообедаем, птичка, – рука Матвея опускается на мое плечо, и он утягивает меня в сторону, вынуждая перестать пялиться на Еву.

Я позволяю себя увести, потому что не хочу знать правду. Пока все еще можно списать на догадки и придумать тысячу отговорок.

Матвей галантно открывает передо мной дверь, пропуская вперед. Людей в кафе оказывается не так много, несмотря на приближающийся обед. Небольшие квадратные деревянные столики стоят далеко друг от друга, позволяя свободно перемещаться между ними. Панорамные окна прикрыты прозрачными летящими шторками, светлые стены украшены фотографиями природы. С потолка свисают вьющиеся веточки с острыми зелеными листочками.

Матвей уверенно проходит вперед и приглашающе отодвигает стул за столиком, отгороженным от остального пространства резной ширмой.

Я послушно опускаюсь и бездумно рассматриваю маленькую расписную вазочку с полевыми цветами в центре стола. Что вообще я здесь делаю? Хочется вернуться в Академию, запереться в комнате и лежать лицом в подушку.

Тяжелый вздох напротив скручивает внутренности узлом вины:

– Вообще-то я надеялся поднять тебе настроение, а не уничтожить его напрочь, – заявляет Матвей, вцепившись в меня прищуренным взглядом.

Он ни в чем не виноват. Наоборот, он вытащил меня из Академии, позволил насладиться прогулкой и всеми силами пытался развеселить. Уж не знаю, зачем ему это, но Матвей действительно старался помочь развеяться, а я сижу, разглядывая деревянный узор столешницы, и своим мрачным видом показываю, что все его старания напрасны.

Выдохнув, я собираюсь выдавить улыбку, но осекаюсь. На стол опускается тарелка с блинчиками и высокий стакан с молочным коктейлем, щедро украшенный взбитыми сливками и шоколадной крошкой.

Молчаливая официантка невозмутимо удаляется, не дав мне шанса сказать, что я еще ничего не заказывала, и я растерянно поднимаю взгляд на Матвея. Он пожимает плечами, поясняя:

– Я подготовился. Зачем нам тратить время на ожидания? – дернув уголком рта, Матвей добавляет. – Может, хоть это тебя немного развеселит.

Ни один вопрос так и не слетает с губ. Откуда ему было знать, что я соглашусь? Непоколебимая самоуверенность наверняка сыграла в этом не последнюю роль. Почему он выбрал за меня? Да он и не прогадал, безошибочно уловив мои желания. Как и откуда Матвей знает о моем любимом блюде? Есть ли разница? Куда важнее, что он знает. В голову не приходит больше ни один человек, который мог бы похвастаться тем же.

– Спасибо, – я улыбаюсь и притягиваю к себе бокал, наблюдая, как легко Матвей орудует ножом.

Я ни разу не видела его с оружием. Неужели ему и магических способностей хватает? Или он управляется с оружием так же легко, как Эрик или Берт, просто необходимости не возникало?

Глоток любимого напитка действительно помогает. Я могу бесконечно сокрушаться и мысленно страдать, смутно понимая, в чем дело, но это несправедливо. Лучше уж сконцентрируюсь на чем-то хорошем. Эрику назло. День выдался замечательный, обед чудесный, напротив меня сидит симпатичный парень, благодаря которому все это стало возможным.

Когда такое было в моей жизни? Едва ли хоть раз.

Даже тишина, разбавляемая тихими ударами приборов о тарелки, не угнетает. Мне хорошо и молчать, но я упорно перебираю в голове возможные темы для разговора. Матвей сделал столько шагов навстречу. Пора бы и мне отплатить тем же.

В голову решительно ничего не идет. Я не знаю, что можно спросить, чтобы не наткнуться на что-то личное, и поэтому упрямо заполняю рот едой, хотя есть уже не хочется. Матвея словно ничего не смущает. Он размеренно накалывает на вилку кусочки мяса и изредка поглядывает на меня сквозь спадающую русую челку.

Оправдание в виде блинчиков заканчивается. Подходящие темы так и не рождаются, и я, постукивая ноготками по холодному боку стакана, стираю подушечкой пальца конденсат.

– Можешь рассказать кое о чем? – нерешительно протягиваю, все еще не до конца уверенная, что стоит об этом спрашивать.

Секундный интерес мелькает в изумрудных радужках, и Матвей отодвигает тарелку, приподнимая брови:

– Что тебя интересует, птичка?

Стоило бы задать этот вопрос Берту, но он и так рассказал мне столько всего, что спрашивать снова просто неловко. Да и Берт кажется очень предвзятым. Не то чтобы я сомневалась в правдивости его слов, но хочется все-таки разобраться самой и выводы сделать свои, а не подсказанные.

– Про Организацию. Что они не поделили с Академией? Что вообще произошло?

Озвученный вопрос начинает казаться нелепым и глупым. Будто непонятно, что произошло.

Пока я борюсь с приливом необоснованного стыда, Матвей вскидывает брови и издевательски уточняет:

– Лень читать учебники? Там все детально описано.

Точно. Я могла бы и сама потрудиться. Могла бы не доставать других глупыми вопросами, а поискать ответы самостоятельно. Но мне столько всего нужно изучить. Я физически не успеваю читать такое количество книг.

Я даже собираюсь объяснить все это Матвею, но он прерывает мои оправдания легким взмахом ладони и начинает:

– Если вкратце, лет так двадцать назад часть книгоходцев решила, что их не устраивают порядки Академии. Поначалу они пытались изменить что-то внутри, но получили жесткий отпор. Да и неудивительно, Старший Совет и сейчас бездумно цепляется за правила, – Матвей хмыкает, пожав плечами. – Тогда они решили уйти и создать что-то свое, но Академию это не устроило – не по правилам все-таки, да и если все начнут безнаказанно нарушать клятвы, начнется настоящий хаос. Конфликт разгорелся до масштабов междоусобицы, куча людей погибла, многие пострадали. Были даже жертвы среди непросвещенных. Несогласные собрались в Организацию. Чем все закончилось – сложно сказать, потому что ничего не закончилось. Конфликт просто перешел в холодную фазу.

Матвей делает глоток кофе, пока я пытаюсь осмыслить услышанное. Жертвы среди непросвещенных? Мне и в голову не приходило, что были жертвы, а тут, похоже, разыгралась настоящая война.

Только все еще остается куча непонятных вещей.

– Чего они хотели? – поняв, что продолжать Матвей не собирается, все-таки спрашиваю. – Те, кто ушел.

У Матвея дергается уголок рта, выдавая кривую ухмылку, и он пожимает плечами:

– Как обычно. Больше власти, больше влияния. Они считали, что это несправедливо – книгоходцы безмолвно защищают непросвещенных, иногда теряют товарищей, но почти ничего не получают взамен. Простой посыл – сильнейшие должны быть на вершине, а не довольствоваться жалкими подачками.

Сходится с тем, что говорил Артур. Но неужели нашлось действительно много единомышленников?

Мою мысль прерывает брошенная вскользь фраза Матвея:

– Академия надела белые перчатки и начала вопить о долге и чести.

Каждый звук пропитан едкой насмешкой. Издевка такая ощутимая, что я вскидываю голову и растерянно вглядываюсь в лицо Матвея. Что стоит за его словами?

Долго гадать не приходится. Матвей замечает мое недоумение и вздыхает:

– Не смотри так, птичка. Академия тоже совершала неприглядные поступки. Чего только стоят их эксперименты над непросвещенными, – он брезгливо морщится и заканчивает. – Так что все эти красивые слова выглядят по меньшей мере лицемерно.

Вопрос про эксперименты так и не срывается с языка. Что-то во взгляде Матвея меняется. Исчезает вся легкость и игривость, вытесняясь насмешливой небрежностью. Он смотрит так на Эрика, когда они ругаются.

– Ты вообще на чьей стороне? – возмущенно выпаливаю, не сдержав странную досаду за Академию.

По крайней мере, никто из них в меня не стрелял. Про Организацию такого сказать нельзя. Методы у них грубоватые.

Зеленые глаза сужаются, вцепляясь в мое лицо, и Матвей сухо бросает:

– На своей, – помедлив, он поводит подбородком и выдыхает уже тише. – Можешь считать, что с недавних пор еще и на твоей.

Я не понимаю. Терпеть не могу людей, которые при выборе из двух вариантов выбирают третий. С ними просто невозможно предугадать следующую секунду.

Матвей вздыхает и, откинувшись на спинку стула, сухо бросает:

– Расслабься, птичка. Если бы меня привлекала идеология Организации, я бы был с ними, а не здесь, – его слова не убеждают, а Матвей тут же добавляет еще сомнений. – Весь этот конфликт должен был развернуться в куда меньших масштабах. Могли бы разобраться между собой, а не втягивать толпы непричастных.

Чувствую себя полной идиоткой. Матвей смотрит на меня так, словно все предельно ясно, но я не понимаю, о чем он говорит.

Так и не дождавшись пояснений, требовательно наклоняю подбородок, вскинув брови. Матвей морщится и нехотя заявляет:

– Это всего лишь мои догадки, – он тянет, словно действительно не хочет говорить, но я наклоняюсь над столом, заставляя его продолжить. – Родион – наш Глава Академии и Верховный книгоходец. С Артуром, как я понял, ты тоже успела познакомиться. Филипп был предыдущим Главой. Титул достался ему очень рано от отца, который погиб. Он был из семьи, в которой передавалась такая же способность, как у тебя. Вообще способность вытаскивать что-то из книг иногда появляется спонтанно и у других книгоходцев, но это редкость. Лет двадцать назад их было не больше трех, включая Филиппа, но они все погибли в этой бойне. Кстати, – Матвей щурится и кивает на меня, – это причина, по которой Академия так вцепилась в тебя. Они пока ничего не требуют, значит, все не так критично, но рано или поздно время начнет поджимать. Не продешеви, если собираешься играть по их правилам, птичка. За такую услугу можно требовать буквально что угодно.

Лучше бы он продолжил рассказывать о прошлом, а не делился советами. Я не хочу об этом думать. Зачем планировать так далеко, если я даже не знаю, что произойдет завтра?

Подняв руку, потираю переносицу, стараясь не отводить взгляд от Матвея и не показывать, что эта тема мне неприятна. Он все равно понимает. Пожимает плечами и продолжает как ни в чем не бывало:

– Родион сменил Филиппа, когда тот исчез, но гораздо интереснее другое. Все трое были близкими друзьями. Учились в Академии вместе и стали отличной командой. Говорят, буквально непобедимой. А потом вдруг именно они стали во главе враждующих сторон. Не находишь это любопытным?

Любопытным? Я нахожу это слово чудовищно неподходящим.

Мысли рождаются и потухают в голове. Я не уверена, что из этого вообще можно сделать какие-то однозначные выводы, и не спешу отвечать Матвею. Он откидывается на спинку стула и, перестав испытывать мои логические способности, заканчивает:

– Какая-то личная стычка разделила трех друзей и выросла в кровавую войну, – Матвей брезгливо морщится и твердо подытоживает. – Они должны были разобраться между собой, а не втягивать стольких людей, бросаясь красивыми словами.

Все это звучит просто чудовищно. Не хочу в это верить.

Я ничего не знаю про Филиппа, Артур со своими методами не особо вписывается в представления о порядочном человеке, но Родион, кажется, действительно заботится об Академии.

Все это просто домыслы. Никаких фактов.

– Мы же не знаем наверняка, – неуверенно протягиваю, напряженно взглянув на Матвея.

Он с готовностью кивает, подтверждая мои слова:

– Не знаем, но нам ничего и не рассказывают об этом. Способность мыслить ведь нам не просто так дана, – выдохнув, Матвей сжимает челюсти и, вцепившись в меня сощуренным взглядом, холодно спрашивает. – Почему я или ты должны умирать в чужих конфликтах? Почему столько людей должны были погибнуть из-за за чужой ссоры?

Я сглатываю сухость во рту и отворачиваюсь, не выдержав испытывающий взгляд. Матвей может ждать хоть бесконечность, но я не могу выдавить из себя ни звука.

У меня нет ответа. Его вообще ни у кого нет.

***

Я бы предпочла десять уроков госпожи Брик вместо тренировки с Эриком. Утро просто не может начаться хорошо, раз мне приходится тащиться в тренировочный комплекс. А с таким утром и весь день обещает сложиться паршиво.

Я не боюсь, но дыхание перехватывает от одной мысли о занятии. Это первая тренировка после злополучной вечеринки, а встреча в городе, о которой Эрик даже не знает, въелась в память болезненным рубцом. Не хочу оставаться с ним наедине. Стоит подумать о том, что Эрик может заговорить об этой идиотской случайности, как в горле пересыхает.

Пусть попробует. Я все ему скажу. Вскину подбородок, не стану отводить взгляд и не поддамся взволнованному гулу крови в ушах. Скажу, что все это глупая случайность, идиотское помутнение рассудка. Прямо заявлю, что мне плевать, что он там думает по этому поводу, кому дарит цветы и поддерживает ли связь с Евой. Именно так я и сделаю.

За всю тренировку я не издаю ни звука. Даже не вскрикиваю, когда Эрик легко укладывает меня на мат, и не реагирую на замечание о том, что я сегодня какая-то рассеянная.

Да неужели? Самовлюбленный придурок.

Мои опасения не имеют ничего общего с реальностью, но Эрик выбирает тактику куда хуже. Он ведет себя как ни в чем не бывало. Где-то подсказывает, иногда делает замечания, но по большей части просто наблюдает, как я беспрекословно выполняю все его указания, даже самые абсурдные, вроде пересечения зала ползком.

Лучше бы он ругался, бросался оскорблениями и оставлял на мне синяки. Так я хотя бы смогла объяснить клубящееся внутри раздражение, нарастающее с каждой минутой.

К концу тренировки я всерьез начинаю верить, что не выдержу и попытаюсь хорошенько ему врезать. Останавливают только слишком свежие воспоминания о прошлой попытке. Такие риски ни к чему. Повторение позорной истории я просто не выдержу.

– Хватит на сегодня, – бросает Эрик, отталкиваясь от стены.

Я упрямо продолжаю наносить удары манекену, чтобы не смотреть на Эрика. Пусть он уйдет, и я смогу наконец-то спокойно выдохнуть. Мышцы сводит напряжение, и дело вовсе не в интенсивной тренировке.

– Заканчивай, Тея, – повторяет Эрик, и я болезненно жмурюсь от звука своего имени. Лучше бы я снова превратилась в безымянное недоразумение. – Я жду тебя на улице.

Как так можно? Он всерьез собирается делать вид, словно ничего не изменилось?

Эрик отворачивается и шагает к выходу из зала. Мне бы промолчать. Тогда он уйдет, и станет легче. Пусть ждет, сколько пожелает, я могу улизнуть через запасной выход.

Он успевает добраться до середины зала, когда из меня вылетает непривычно сухая фраза:

– Не стоит.

Кулак врезается в голову манекена, и звук удара разносится по звенящей тишине. Я замираю, испугавшись своих же слов, и перестаю колотить ни в чем не повинный манекен.

Эрик останавливается, неспешно разворачиваясь. Медовый взгляд вцепляется в мою фигуру и не предвещает ничего хорошего. Медленный изгиб бровей подтверждает опасения.

– И как это понимать? – нарочито вежливо уточняет Эрик.

Ну что это, если не издевка? Как иначе можно это воспринимать? Я должна поверить, что он превратился в беспросветного кретина? Да черта с два. Если Эрик планирует прикидываться дурачком, то я не собираюсь поддаваться и идти у него на поводу.

Передернув плечами, поджимаю губы, показывая, что не намерена отвечать на идиотские вопросы.

По залу разносится усталый выдох. Эрик делает пару шагов ко мне. Лицо у него смягчается – напряженные брови опускаются и поджатые губы расслабляются. Он прикрывает глаза на секунду и, избавившись от подчеркнутой вежливости, наклоняет подбородок, доверительно протягивая:

– Серьезно? Ты обиделась на меня? И кого ты пытаешься наказать, объявив мне молчанку? – быстро облизнув губы, он добавляет серьезнее. – Вместо того, чтобы дуться, как капризный ребенок, лучше бы подумала над тем, что я сказал. Я ведь…

– Не в этом дело! – спешно выпаливаю, вспыхнув.

Паника колотится в висках и не позволяет дослушать. Я не готова к этому разговору. Пусть он просто уйдет.

Проваливай!

Но Эрик стоит и, скрестив руки, спокойно уточняет:

– Да? И в чем же тогда?

Он мне не верит. Прекрасно знает, что дело именно в этой идиотской истории, но упрямо не соглашается закрыть эту тему.

Плевать я хотела на его согласие. Я собираюсь заявить, что хочу позаниматься подольше, но в памяти вспыхивает проклятый букет и тонкие ножки Евы. С языка срывается совсем не то, что я планировала:

– Если ты не собираешься быть со мной откровенным, то почему я должна?

Я прикусываю кончик языка, дернув подбородком. Эрик осекается, окинув меня удивленным взглядом, и, помедлив, напряженно сводит брови, коротко бросая:

– Я не понимаю, о чем ты.

Спокойные нотки едва удерживаются в голосе. Я бы даже поверила его словам, решила бы, что сумела его задеть, если бы не знала, что от Эрика все отскакивает, не цепляя.

– Да неужели? – гневно процеживаю, проигрывая в битве с клубящимся раздражением. – Напрягись немного. Может, поймешь.

Я перегнула. Хамить совершенно точно не стоило, но злые слова слетают с языка бесконтрольно, подгоняемые обидой. Отступать некуда. Брать их назад я уж точно не собираюсь.

Взгляд Эрика холодеет, прибивая меня к месту. Челюсти стискиваются, четче обрисовывая линию скул. Он щурится, и отрывистые ледяные слова падают к ногам свинцовыми пулями:

– Я не играю в эти игры, Теодора. Если тебе нужно это, обратись к Матвею. Он в таком специалист. Вы отлично развлечетесь.

Порывистый выдох вылетает из груди. Эрик только что словно влепил мне пощечину. Я вытерпела столько ударов, твердя про себя, что это элемент тренировок, но этот пропускать не собираюсь.

Дыхание учащается, и пальцы сжимаются в кулаки, оставляя на ладонях следы от ногтей. Ноздри гневно раздуваются, и я поджимаю губы. Вскинув голову, с вызовом процеживаю:

– Чудно. Пожалуй, именно этим и займусь, раз ты предлагаешь.

Меня тянет к выходу, но я упрямо стою на месте, сверля Эрика выжидающим взглядом.

Не надо. Уходи. Брось это. Глупо рассчитывать, что он меня остановит.

Порывистый шаг ко мне затыкает внутренний голос, но Эрик останавливается. Не сводя с меня холодный взгляд, он криво дергает уголком рта и вежливо заявляет:

– Если тебе так угодно.

К черту.

Обида сдергивает меня с места. Я не помню, как добираюсь до выхода, но не отрываю взгляд от двери, чтобы не смотреть на Эрика. Выскочив на улицу, я не позволяю себе затормозить и выдохнуть.

Онемевшие пальцы не желают разжиматься. Глаза печет, но я не моргаю.

К дьяволу этот день. Я доберусь до своей комнаты, закроюсь там и займусь чем-нибудь полезным. Например, буду снова и снова прокручивать в голове каждое слово Эрика, с мазохистским удовольствием отыскивая скрытые смыслы.

План восхитительный. Не думаю, что что-то может пойти не так.

Fake It

Нет сил. Святые музы, да никакого терпения не хватит перебирать эти бумаги. Еще и толку никакого. Поиски должны давать ответы, а не бесконечно создавать новые вопросы.

У Берта голова шла кругом от архивных записей. Полный бардак. О какой системе все вокруг твердят, если половина информации утеряна, часть просто не зафиксирована, а что-то будто умышленно подтерто? Почему на кого-то собраны целые огромные досье, а у других не указана даже базовая информация вроде даты рождения? Абсурд.

Он устал. Бесплодные попытки разобраться во всем вытягивали силы, а терпение никогда не было сильной стороной Берта. Он и так продержался невероятно долго.

А теперь все. Хватит. Пришло время сбросить со своих плеч невыносимый груз.

По подсчетам, тренировка Теи с Эриком уже должна была закончиться. Наверняка они вернулись в общежитие. Берт решительно свернул к комнате брата, но не успел до нее дойти, столкнувшись с Эриком нос к носу.

Тот мрачно кивнул, в очередной раз пренебрегая братской теплотой, и собрался было молча пройти мимо, но Берт его окликнул:

– Эй, Эрик, не знаешь, где Тея?

Безобидный вопрос заставил Эрика замереть. Он медленно повернулся и, смерив Берта ледяным взглядом, процедил:

– Я что, похож на ее личного секретаря?

Музы милостивые, незачем так нервничать. Он всего лишь спросил.

Растерянно моргнув, Берт закатил глаза и скрестил руки на груди, спокойно поясняя:

– Нет, конечно, но у вас должна была быть тренировка, и…

– Тренировка закончилась двадцать минут назад, – сухо оборвал Эрик. – Ее перемещения в остальное время меня не касаются. Поищи Матвея.

Последняя фраза сорвалась с языка против воли. Берт ощутил это мгновенно. Округлив глаза, он недоверчиво уставился на брата, теряясь в ворохе мгновенно вспыхнувших в голове вопросов, но дожидаться их Эрик не стал.

Дернув головой, он решительно развернулся и скрылся за поворотом, оставляя Берта наедине с догадками.

Что это на него нашло? Эрик никогда не отличался доброжелательностью и вежливостью, но Берту казалось, что он перестал воспринимать Тею как досадное недоразумение.

Да и вообще реагировал он как-то странно.

К пегасу. Что бы там ни случилось, делиться с Бертом Эрик не станет. Не привыкли они секретничать, нечего и начинать.

Тряхнув головой, Берт вернулся к своему первоначальному плану. Следовать совету Эрика не хотелось – мало кто в своем уме решит без необходимости пересекаться с Матвеем, и Берт решил понадеяться на удачу.

До комнаты Теодоры он добрался быстро. Нужно было всего-то свернуть пару раз и дойти до конца коридора. Остановившись перед дверью, он спросил себя в последний раз, действительно ли хочет погружать ее во все это, но быстро отмахнулся. Пусть Тея и не очень охотно говорит о своей семье, ее это касается напрямую. Скрывать даже такие крохи информации нечестно.

Быстро постучавшись, Берт по привычке не стал дожидаться ответа, приветливо улыбнулся и толкнул дверь.

Стоило ему перешагнуть порог, как в дверной косяк врезалась увесистая книга, а через мгновение на комнату обрушился грохот. Зависшие в воздухе предметы – ручки, тетради, карандаши, книги – градом посыпались на пол. Теодора стояла в центре комнаты и тяжело дышала. Собранные в косу волосы растрепались, и пара медных прядей выбилась на лицо. Заправленная в кожаную юбку блузка сбилась набок.

Улыбка соскользнула с губ Берта, сменяясь недоуменным поднятием бровей. Теодора повернулась к нему и спешно пригладила волосы. Так и застыла, молча сверля его взглядом, и Берт неуверенно протянул:

– Привет. Чем занимаешься?

Идиотский вопрос застыл в воздухе. Теодора медленно моргнула и пожала плечами:

– Упражняюсь немного.

Нужно прекратить это глупое перекидывание нелепыми фразами, но Берт деловито кивнул:

– В метании предметов? Полезный навык.

Теодора посмотрела на него пару секунд и наклонила подбородок. Выдохнув, она опустилась на корточки, собирая разбросанные вещи. Движения у нее выходили резкие и напряженные, хотя она изо всех сил старалась набросить непринужденный вид.

Берт не придумал ничего лучше, чем помочь с уборкой. Наклонившись, он поднял учебник госпожи Брик и хмыкнул:

– Понимаю. Мне периодически хотелось вышвырнуть его в окно.

Шутка пролетела мимо. У Теи дрогнул уголок рта, но она даже голову не подняла, собирая с ковра карандаши.

Странно. Если она смогла все это поднять, то и убрать могла бы с помощью магии. Такое использование сил, конечно, не поощрялось, но в комнате они были только вдвоем. Некому осуждать.

Подобрав пару тетрадей, Берт скосил взгляд на Теодору и попытался еще раз:

– Что-то случилось? – короткое движение головой из стороны в сторону говорило одно, а побелевшие от напряжения пальцы – совершенно другое, и Берт неуверенно выдохнул. – Если ты не в настроении, я зайду попозже.

Нервные все какие-то сегодня. С чего вдруг? Утро чудесное, и погода приятная.

Теодора порывисто распрямилась и медленно выдохнула. Ореховый взгляд метнулся к Берту, и она неловко обняла себя руками, протягивая:

– Нет, не уходи. Ты же что-то хотел?

Интуиция подсказывала Берту, что момент для серьезных разговоров совсем неподходящий, но слова вертелись на языке так долго, что он уже не мог отступить.

Берт прошел вперед и положил тетради на письменный стол. Стукнув пальцами по столешнице, он быстро развернулся и попытался вытолкнуть из головы нестерпимое желание выпалить все и сразу.

– Давай договоримся, – начал Берт. – Если ты не захочешь о чем-то говорить, мы сразу прекратим. Я знаю, ты не любишь рассказывать про семью, но у меня есть пара вопросов.

Он был уверен, что Теодора начнет отнекиваться, ссылаться на несуществующие неотложные дела и всеми силами избегать разговора, но она неопределенно повела плечами. Берт счел это хорошим знаком и, мысленно воззвав к музам, попросил:

– Можно посмотреть на компас, который тебе достался от тети?

Темно-бежевые губы приоткрылись, но Тея так ничего и не сказала. Она смотрела на Берта не меньше минуты напряженной тишины, а потом тяжело вздохнула и шагнула к прикроватной тумбе. Слишком резкий рывок выдернул ящичек, и в длинных пальцах мелькнуло серебро.

Берт в предвкушении застыл. Если все сойдется… Если вдруг все сложится, это будет очень странно. Просто невероятно. Вопросов появится еще больше, но это уже шаг вперед, а не бессмысленное топтание на месте.

Теодора оказалась перед Бертом за секунду и решительно всунула ему в руки компас, торопливо разжимая пальцы. То ли боялась передумать, то ли хотела побыстрее от него избавиться.

Беглого взгляда на серебристую крышечку хватило, чтобы ритм сердца участился. Берт во все глаза уставился на компас, не позволяя ликованию затуманить рассудок.

Нужно убедиться. Нужно все проверить.

Сдернув с плеча сумку, Берт порывисто вытащил записи. Он успел наизусть выучить описания, но не решился довериться памяти, сверяя каждую деталь.

Серебристая крышечка. Россыпь пурпурных аметистов. Узор из тоненькой веточки с острыми узенькими листочками. Пара защитных рун и руна удачи.

Пресвятые музы, невероятно! Один в один.

Дыхание сперло, и Берт захлебнулся восторгом. Ладони вспотели, и он спешно вытер их о джинсы, воодушевленно потрясывая листком перед лицом Теодоры:

– С ума сойти! Ты только посмотри!

Она пыталась. Тея честно старалась что-то разглядеть, мотая головой в ритм движений листка, хмурилась, всматриваясь в косой размашистый почерк, но тщетно. Не выдержав, она выхватила из рук Берта бумагу и поднесла к лицу, бегло просматривая записи.

Радости и восторга Теодора не разделила. Сморщив вздернутый носик, она нахмурилась и скривила губы:

– Чудно. Кто такая эта Инга и почему у меня ее компас?

Берт едва преодолел порыв хлопнуть себя по лбу. Он уже было подумал, что Тея упрямо отрицает его находку, а ей просто не хватает данных. Это он быстро исправит.

– Судя по архивным записям, Инга была книгоходцем и погибла где-то в начале конфликта с Организацией. Отец знал ее и все подтвердил. Более того, он сказал, что своими глазами видел, как порвали книгу, в которой она была.

Интригующая пауза произвела противоположный эффект. Теодора раздраженно выдохнула и отвернулась, сверля взглядом ножку стола.

Берт бы задался вопросом, что это с ней, но нетерпеливое возбуждение смывало все мысли, и он выпалил:

– Но самое интересное в другом. Отец перепутал твою тетку именно с этой самой Ингой.

Вместо бурных вопросов и несдержанных эмоций спальню залила тишина. Теодора замерла, продолжая смотреть в одну точку. Берту даже показалось, что время остановилось.

Почему она молчит? Почему никак не реагирует?

Отказываясь признавать, что его шокирующее открытие может оставить кого-то равнодушным, Берт с нажимом протянул:

– Не находишь это любопытным?

Рука Теодоры взметнулась к лицу, и серые ноготки царапнули переносицу. Медленно покачивая подбородком, Теодора длинно выдохнула, пробормотав:

– Как же все это достало.

Не такой реакции ожидал Берт. Сглотнув непонимание, он вытянул губы в трубочку, подбирая нужные слова, но не успел.

Порывисто распрямившись, Тея схватила со стола компас и раздраженно бросила:

– Хватит с меня этих загадок.

Внезапная смена настроения пугала, но в целом Берт не мог не согласиться. Только вот ответов в ближайшей перспективе не предвиделось.

Резко развернувшись, Теодора бросилась к двери, вырывая Берта из размышлений. Он погнался за ней, спешно засовывая в сумку записи, и выпалил:

– Стой, Тея. Куда ты?

Останавливаться она не собиралась. Даже не обернулась, коротко отозвавшись:

– Разбираться в этом дерьме.

Решительно. Только Берт не представлял, что именно она собралась делать.

Пустой коридор вывел их к лестнице. Ступени мелькали перед глазами, и Берт едва поспевал.

Интересно, это на нее усердные тренировки так повлияли или энергия возмущения подталкивала в спину? При их первой встрече Берт буквально на себе тащил ее по лестнице. Чудеса, не иначе.

В холле Тея расталкивала людей одним взглядом. Она так решительно продвигалась вперед, что все рассыпались в стороны, не рискуя вставать у нее на пути. С Бертом кто-то поздоровался, но он только махнул рукой, боясь потерять Теодору из поля зрения.

Когда они оказались в административной части Академии, картинка наконец-то начала складываться. Она всерьез собиралась все прямо спросить? У отца? Отвратительная затея.

Беззвучно выругавшись, Берт ринулся за Теодорой, собираясь перехватить ее за локоть. Отец не терпит такого неуважения и слишком хорош в отвлечении от темы, чтобы рассчитывать на достойный ответ. Берт опоздал буквально на пару секунд.

Она даже не постучала. Пролетев приемную, Тея яростно толкнула дверь с массивной табличкой и ворвалась в кабинет. Еще до того, как дверная ручка с грохотом столкнулась со стеной, она оказалась у стола и шумно впечатала в столешницу компас. Потрескивающий голос заполнил кабинет:

– Какого черта? – выпалила Теодора, только после этого позволяя себе выдохнуть. – Кто такая Инга, откуда у меня ее компас и почему Вы назвали тетку ее именем?

Берт затормозил в дверях и медленно выдохнул, прикрывая глаза. Плохо дело. Отец такое не выносит. Еще и этот тон – Теодора говорила так, словно сам Глава Академии скрывал от нее правду. Если он еще и занят – а занят он всегда, – реакция может быть просто чудовищной.

Ругань отца и его недовольство давно перестали задевать Берта. Он решил взять удар на себя и даже шагнул вперед, собираясь оттащить Тею, но осекся.

Отец сидел за столом, когда они бесцеремонно ворвались в кабинет. Стоило Теодоре начать сыпать вопросами, как он отложил бумаги, поглядывая на них. Черные брови тут же нахмурились. Шквал справедливого негодования вот-вот должен был обрушиться на кабинет, но ничего не произошло.

Взгляд отца зацепился за компас на столе, и он словно окаменел. Берт недоверчиво застыл. Он был готов поклясться, что отец его узнал.

Это странно. Даже для Главы Академии невозможно с первого взгляда узнать чей-то компас. Да и не показывают их кому попало. Это личное. Маленький укромный приют каждого книгоходца.

– Откуда у тебя это? – спросил отец, и голос у него оказался таким ровным, что уши заложило.

Спокойствие вполне могло обмануть Тею, но не Берта – он слышал хрустящие нотки в каждом слове. Отец словно осип. Какого пегаса?

– Тетка прислала, когда я в первый раз попала в книгу, – Теодора пожала плечами с таким спокойствием на лице, словно ничего такого и не говорила.

Берт мысленно воззвал к музам. Если отец узнает, что он был в курсе и ничего не рассказал, проблем не оберешься.

– Ты не говорила, что у тебя уже есть компас, – сухо изрек отец. Взгляд его не отрывался от серебристой крышечки.

Берт жадно всматривался в лицо отца, пытаясь уловить хоть тень эмоции, но не находил ничего. Челюсти сжаты слишком плотно. Плечи напряжены. Взгляд отсутствующий. Что это, к пегасу, значит?

– Вы не спрашивали, – заявила Тея, вытягивая шею.

Отец поднял голову, наконец-то смещая взгляд, и уставился на Теодору. Мрачно, тяжело, но она не шелохнулась. Скрестила руки на груди и требовательно вскинула брови:

– Вы мне что-нибудь объясните?

Странная клубящаяся в кабинете тишина оседала на коже липким налетом. Берту показалось, что он снова переместился в неприветливый пыльный архив и залез куда-то, куда не следовало. Значит, они на правильном пути.

– Ты знаешь, где сейчас твоя тетя? – спросил отец, игнорируя вопрос Теодоры.

Она недовольно поджала губы, но все-таки отозвалась:

– Я знаю, где она живет. Она обычно носа из дома не высовывает, если не охотится за какой-нибудь очередной редкостью.

Отец порывисто встал из-за стола. Скосил взгляд на чужой компас, но так и не решился к нему прикоснуться и приказал:

– Собирайся. Через пять минут встретимся в холле. Если тебе нужны ответы – повторишь вопросы своей тете.

Подавить недоверчивый вздох не удалось. Берт уставился на отца, словно видел его впервые.

Да быть этого не может. Он вот так сорвется посреди рабочего дня и уедет из Академии? Что там за история такая?

Теодора кусала губы и хмурилась. Вряд ли она рассчитывала на поездку к тетке, но ответы ей были нужны. Чего она медлила?

– Давай, Тея, идем, – поторопил Берт, опуская ладонь на плечо. Не стоило испытывать терпение отца – он вполне мог опомниться и передумать.

Помогло. Теодора резко кивнула и уже развернулась, когда надежды Берта разбились о голос отца:

– Ты никуда не едешь.

Что? Музы милостивые, это несправедливо. Он должен узнать, что скрывается за всеми этими странностями. Он собирал этот пазл по крупицам и не может сойти с дистанции на последнем шаге.

Возмущение толкнулось в груди, но Берт знал, что грубостью решение отца не изменить. Он повернулся к нему, и, медленно выдохнув, собрался объяснить, что Тее так будет спокойнее:

– Но…

– Не поедешь, – беспрекословно повторил отец. – Во-первых, тебя это не касается. Во-вторых, насколько я помню, у тебя сейчас урок. Займись своими обязанностями. Не заставляй меня разочаровываться еще больше.

Еще больше.

Словесная оплеуха попала точно в цель. Сдавленный выдох слетел с губ, и Берт поджал их, стиснув кулаки.

Спорить бесполезно. Он мог бы ослушаться. Мог бы поехать за ними, но это просто глупо. Тея ему потом все обязательно расскажет.

– Да, отец, – сухо кивнул он.

Последний ободряющий взгляд на Теодору, и Берт решительно зашагал в коридор. Он действительно уже опаздывал на урок. Заставлять учеников ждать некрасиво.

***

Не знаю, зачем мне дали время на сборы. Может, я что-то неправильно поняла, но пять минут даже многовато, чтобы схватить в комнате сумку и вылететь из Академии.

Жаль, что Берт с нами не поехал. Поначалу я не придала этому значения, но провести всю дорогу наедине с Родионом – то еще удовольствие. Он молчит, ничего не объясняя, и даже не пытается развеять напряженную обстановку. Плотно стискивает руль и говорит со мной, только когда нужно уточнить дорогу.

Я рассеянно поглядываю на проплывающие мимо деревья, теряясь в спутанных мыслях. Врываться к тетке с неудобными вопросами и требовать объяснений – страшно, но оставаться и дальше наедине с мрачным Главой мне хочется еще меньше. Когда мы сворачиваем с главной дороги и вокруг появляется густой лес, склоняющийся над узкой проезжей частью, я сжимаюсь.

Незачем тянуть. Нужно наконец-то покончить со всем этим. Разобраться и больше не пытать себя бесконечными вопросами.

Дом тетки вырастает перед глазами – стоит свернуть, и высокие зеленые деревья расступаются, открывая огромную территорию, огороженную тонким кованым забором.

Пока Родион озирается, разглядывая ряды идеальных круглых кустарников и огромный фонтан со скульптурой женщины дальше, я толкаю калитку. Удивление Главы можно понять. Тетка обожает роскошь, но я уже привыкла к ее странностям.

К широкому каменному крыльцу ведет мощенная серо-бежевая дорожка, и я медленно шагаю по ней, скучающе окинув взглядом пышный фасад дома с лепниной, крошечными изящными балкончиками и каменными колоннами. В доме тетки спокойно мог бы уместиться целый школьный класс, но живут там только бесчисленные картины и драгоценные редкости. Ей словно своей галереи не хватает, она и дом решила превратить в настоящий музей. Раньше я все списывала на безумную любовь к искусству, но сейчас все это начинает казаться чудовищно странным.

Остановившись возле огромной узорчатой двери, я поднимаю руку, пару раз отдернув палец от звонка. Когда все-таки нажимаю на него, можно собой гордиться – рука почти не дрогнула.

– Твоя тетя живет одна? – отрешенно уточняет Родион.

Никто не захочет жить в огромном пустом доме. Кроме Дианы. Ей общество безмолвных статуй всегда нравилось куда больше. Иногда я даже ее понимала.

Дверь открывается беззвучно, и на пороге появляется высокий мужчина с проседью в волосах – Антон, дворецкий Дианы. Выцветшие голубые глаза сосредоточенно сужаются, но Антон вежливо улыбается, заметив меня, и приглашающе отступает в сторону:

– Доброе утро, Теодора. Госпожа Диана Вас ждет.

Я быстро шагаю в просторный пустой холл, боясь передумать и позорно сбежать. Высокие потолки эхом возвращают каждое движение. Дворецкий замечает Родиона, но ничего не спрашивает, и я хмурюсь. С Антоном никогда не поймешь наверняка – то ли идеальная выдержка выручает, то ли он действительно не удивлен.

Решив не путаться в догадках, я собираюсь представить Родиона, но вместо этого растерянно переспрашиваю:

– Ждет?

В самом деле, она же не ясновидящая. Откуда Диане знать, что я приеду сегодня?

– Довольно давно ждет, – коротко отзывается Антон. – Я сообщу ей о Вас.

Пока он чинно поднимается по широкой лестнице с каменными перилами, я растерянно оборачиваюсь к Родиону, но толку от него никакого. Он разглядывает огромную картину с лесным пейзажем, висящую над местом, где раздваивается лестница, и на лице его – абсолютная непроницаемая пустота.

К черту. Я зарекалась удивляться всему, что связано с теткой. Даже если она буквально сидит в своем кабинете после нашего последнего разговора, ничего странного нет.

Покорно ждать не выходит. Я нервно топчусь на месте пару минут, а потом порывисто выдыхаю и, вцепившись в широкую лямку сумки на плече, двигаюсь к лестнице. Родион вопросов не задает, но молча следует за мной.

На втором этаже от обилия картин рябит в глазах. Можно застрять здесь на целый день, разглядывая портреты и пейзажи, но нетерпеливое желание положить всему этому конец толкает между лопаток, заставляя легко лавировать в петляющем коридоре.

Кабинет Дианы находится в самом конце. Я надеюсь, что она там, и уже собираюсь толкнуть дверь, когда из-за нее появляется Антон. Он вежливо улыбается, скользнув взглядом по моей вытянутой руке, и кивает:

– Госпожа Диана ждет Вас. Я принесу чай. Желаете что-то еще?

Какой, к черту, чай? Я сюда не мило поболтать зашла. Делать вид, словно ничего особенного не происходит, просто неуместно. Хватит этих спектаклей.

Дернув головой, проскальзываю в открытую дверь и замираю, когда Родион шагает за мной. Обнаружить тетку в привычном месте не удается – за изящным письменным столом ее нет.

Рабочему пространству выделено не так много места – П-образная форма кабинета отделяет письменный стол от двух коричневых бархатных диванчиков, между которыми умещается стеклянный журнальный столик, а всю стену напротив занимают стеллажи с россыпью статуэток, фигурок и других странных, но наверняка редких вещичек. Выход на балкон обрамлен высокими окнами. С одной стороны стоит изящный темно-красный мольберт с пустым полотном, а с другой замирает женская фигура.

Диана сама похожа на одну из своих неподвижных статуй – высокая, изящная, с гордо расправленными плечами, она отодвигает пальцами прозрачный тюль и вглядывается в раскинувшийся перед домом сад. Даже не оборачиваясь, Диана неторопливо произносит:

– Я прекрасно понимала, что сильно рискую, появляясь на территории Академии, но и предположить не могла, что ты меня узнаешь.

Тетка все-таки окончательно спятила. С чего бы мне ее не узнать? Мы не виделись пару месяцев, но я знаю ее с самого детства.

Уловив сдавленный выдох неподалеку, я осекаюсь. Она не ко мне обращается. Ну конечно.

Родион делает порывистый шаг вперед, но замирает, глухо протягивая:

– Инга. Так это действительно ты?

Если это так, то все происходящее обрастает хоть каким-то смыслом, хотя понятнее ничего не становится. Или это только для меня?

Лицо у Родиона пугающе бледное, а отчужденной взгляд блестит, вцепившись в фигуру тетки.

Она оборачивается и наклоняет голову к плечу, отчего высокая прическа угрожающе накреняется. Диана смотрит только на меня, словно в комнате и нет никого больше, и тонкие губы вздрагивают в теплой улыбке:

– Теодора, дорогая, здравствуй. Я рада, что ты все-таки решила заглянуть. Как у тебя дела? Как успехи?

Недоумение не выдерживает натиска и разлетается на куски, изгнанное острой вспышкой раздражения. У меня вздрагивают крылья носа.

Нельзя сделать вид, что все в порядке, и начать интересоваться моими успехами. Это абсурд.

Отбросив попытки держать себя в руках, яростно дергаюсь вперед и вываливаю на журнальный столик книжный компас, выпаливая:

– Что все это значит? Откуда ты это взяла? Почему отдала мне? Что вообще происходит?

Диана даже не моргает. Скользнув спокойным взглядом по компасу, она складывает перед собой руки, стряхнув с длинной темно-синей юбки незримые пылинки, и отвечает:

– Пожалуйста, успокойся, дорогая. Не нервничай. Как я поняла, твои эмоциональные вспышки не вполне безопасны, а в кабинете немало крайне ценных вещей.

Пальцы стискиваются в кулаки, и я поджимаю губы.

О чем еще ей беспокоиться? Тетка всегда переживала за свои безделушки больше, чем за что бы то ни было.

– Мне нужны ответы, – гневно выпаливаю, не найдя сил остановиться. – Если чтобы их получить, нужно разнести твою драгоценную коллекцию редкостей, то я это сделаю.

Не сделаю, разумеется, но безэмоциональное лицо тетки срывает с языка угрозы. Ее словно вообще ничего не смущает. Невероятно.

– Не утруждайся, милая, – Диана вздыхает и кивает на диван. – Я и без этого все расскажу. Присядь.

Челюсти сжимаются до хруста. Как она не понимает? Почему делает вид, словно все в порядке?

Диана опускается на диван, Родион проходит мимо меня, присаживаясь напротив. Шея у него покрывается красными пятнами, в позвоночник словно вогнали штырь. Черные брови хмурятся, а неподвижный взгляд сверлит лицо Дианы, но она этого не замечает.

К лицу приливает жар, и я нервно дергаю подбородком.

– Не хочу я сидеть! – выпаливаю, возмущенно взмахнув руками.

– Сядь, – ледяной приказ Дианы пресекает споры.

Я ни разу не слышала, чтобы она так разговаривала. Властные нотки в голосе тетки тормозят упрямое желание сопротивляться. Взгляд у нее все такой же спокойный, но я послушно опускаюсь на диван, подталкиваемая незримой угрозой, застывшей в кабинете.

Что за глупости? Мне нечего бояться. Тетка мне ничего не сделает.

– Я полагаю, у тебя появился свой компас, – мягко произносит она, подхватывая со стола часы. – Очень мило, что ты решила вернуть мой.

Ее. Это все-таки ее компас. Значит, все это правда.

Поверить не могу. Диана все это время все знала, но ни слова мне не сказала. Это безумие. Я не хочу в это верить. Она не могла так поступать со мной все эти годы.

Родион прикрывает глаза. Огромные лапищи сжимаются в кулаки. Лицо у него напоминает лист бумаги.

Молчаливую паузу нарушает скрип двери. Антон легко проскальзывает в кабинет, и на столик опускается изящный серебристый поднос.

Диана как ни в чем не бывало разливает чай, пока я пялюсь на вазочку с печеньем. Овсяное с шоколадом. Я очень любила его в детстве.

Звук соприкосновения чашечки с блюдцем последней каплей обрушивается на напряженное сознание. Барьер терпения рассыпается, опадая стеклянной крошкой, и я дергаюсь вперед, открывая рот, но тут же захлопываю его, прибитая к месту безликими словами Дианы:

– Я хорошо знала твоего отца, Тея. И Родион его знал. Это Филипп.

Всего лишь имя. Такая мелочь. Почему в груди что-то болезненно царапается?

Мама даже этого не говорила. Ничего, кроме того, что отец бросил нас. Этого я наслушалась вдоволь.

Хриплый смешок сбоку заставляет меня вздрогнуть. Увесистый кулак врезается в обитый кожей подлокотник, и Родион протягивает:

– Музы милостивые, ну конечно. Это же очевидно. Единственное логичное объяснение, – он прочищает горло, пряча дрожь в голосе, и сплевывает. – Я, идиот, отказывался верить, что лучший друг мог не рассказать мне о том, что у него есть дочь.

Так, стоп. Лучший друг? Диана говорит о том Филиппе, который был Главой Академии?

Нет-нет-нет, это глупости. Такого просто быть не может. Слишком весомое наследие, чтобы я смогла его принять.

Диана отпивает чай и, наградив меня ободряющей улыбкой, рассказывает:

– Твой отец был хорошим человеком. Большим мечтателем, но у него были все шансы воплотить мечты в жизнь. Очень талантливым, но при этом чересчур эмоциональным. Он никогда не останавливался. Всегда шел до конца.

Колючий ком упирается в горло. С чего бы? Я его никогда не видела. Мне должно быть плевать.

Почему она говорит в прошедшем времени? Исчезнуть – не то же, что погибнуть.

– И где он? – вопрос слетает с языка бессильным криком.

Не хочу знать. Не хочу, чтобы они отвечали. Пусть молчат. Пусть сделают вид, что не услышали.

Родион стискивает челюсти и качает головой. Диана сконфуженно поджимает губы и, облизнув их, медленно отвечает:

– Одним музам известно, милая. Когда мы виделись в последний раз, он все твердил, что близок к разгадке. Он горел мечтой найти истоки книгоходства, – мягкая улыбка приподнимает уголки губ, и Диана ностальгически подкатывает глаза. – Мне нечем тебя утешить, дорогая. Филипп бы вернулся, если бы мог. Он бы ни за что тебя не бросил.

Нижняя губа вздрагивает. Мне становится так душно, что я дергаю воротник блузки. Схватив чашку, жадно глотаю чай, но сухость во рту не исчезает.

Что лучше? Отец, который просто вас бросил и живет себе где-то спокойно, не вспоминая о семье, или отец, который никогда бы тебя не оставил, но погиб? Что за дерьмовый выбор? Мне нужен третий вариант.

– Твой отец спас меня, – вздохнув, продолжает Диана. – Помог выйти из этой чудовищной игры. Я выжила только потому, что отдала свою жизнь в его руки. Он вытащил меня из другой книги до того, как стало слишком поздно. Помог скрыться и начать новую жизнь.

Слова сыплются на меня градинами, сводя с ума. Это все чудесно, но какой в этом толк? Если он такой талантливый и понимающий, то где он? Почему помог тетке, но не помог себе?

Я смотрю, как двигаются губы Дианы, и утопаю в несправедливости. У меня могла быть семья. У меня должна была быть семья. Что за идиотское стечение обстоятельств отняло ее у меня? Почему?

Глаза печет, и руки наливаются тяжестью. Все могло бы сложиться совсем иначе.

– Зачем ты сбежала? – сипло встревает Родион, сбрасывая с себя мрачное оцепенение. – Почему?

Да какая разница? Какое вообще все это имеет значение?

Ореховые глаза Дианы хищно сужаются. Она резко поворачивает голову и впервые смотрит на Родиона, признавая его присутствие в кабинете. Все мягкие нотки исчезают из голоса, и она процеживает:

– А сам как думаешь? То, что вы двое устроили, – просто отвратительно. Я должна была уйти. Невыносимо было думать, что столько смертей на моей совести…

– Глупости, Инга! – рявкает Родион, заставляя меня опомниться и широко распахнуть глаза. – Дело ведь не только в тебе. Не нужно брать все на себя.

Да о чем они? У меня голова раскалывается. Почему у тетки глаза блестят?

– Я устала, Родион. Устала в этом участвовать. Мне было страшно. Я испугалась. Доволен? – Диана поджимает губы, и ее грудная клетка вздрагивает от порывистого выдоха.

Как я ее сейчас понимаю. Усталость обволакивает сознание, мешая адекватно воспринимать чужой разговор. Я слышу набор слов, но никак не могу уловить их смысл. Хочется закрыть глаза и утонуть в пустоте.

Родион шумно выдыхает и подается вперед, сцепляя пальцы в замок. Он упирается локтями в колени и смотрит на тетку со смесью отчаяния и вины:

– Почему ты просто не сказала мне, Инга? Я бы защитил тебя. Ты же знаешь, я бы все для этого сделал.

О, черт. Да быть этого не может. Почему он так смотрит на нее? Пусть прекратит.

Диана горделиво расправляет плечи, складывая ладони на коленях. Острый подбородок приподнимается, и она твердо произносит:

– То, что я встала на сторону Академии, не меняет выбора, который сделало мое сердце.

К дьяволу. Это какая-то чушь.

Я роняю голову, утыкаясь лбом в ладони. Чем они заняты? Обсуждают интрижки двадцатилетней давности, как безмозглые подростки. Какое это имеет значение?

Плевать я хотела на сердце Дианы и его выбор. Она столько лет молчала. Лгала, позволяя думать, что отец нас бросил, что я одна, скрыла, что есть место, где меня могли бы обучить. Место, в котором я должна была оказаться.

Голос хрипит и ломается, когда я выдыхаю:

– Как ты могла? – я облизываю пересохшие губы, отчаянно пытаясь скрыть дрожь в пальцах. – Это ведь моя жизнь. Как ты могла молчать все это время? За что?

Это нечестно. Несправедливо. В носу щиплет, и я глотаю ртом воздух, уставившись на завиток диванной спинки.

Уголки рта дергаются, бесконтрольно кривясь, и я вцепляюсь пальцами в переносицу. Пытаюсь ровно дышать, но не могу вернуть контроль над телом. Это жестоко даже для моей семьи.

Взгляд Дианы мгновенно возвращается ко мне. Она теряет интерес к Родиону, озабоченно склоняя голову. Приоткрывает рот и виновато вздыхает, но мне плевать на ее сожаления. Мне даже извинения не нужны. Они ничего не изменят.

– Ты не имела права решать за Теодору, – отрешенно заявляет Родион, будто его мнение кого-то волнует. – У нее должна была быть другая жизнь. Ее место с рождения в Академии.

Я жмурюсь, мотая головой, но распахиваю глаза, когда чашечка выскальзывает из пальцев, шумно обрушиваясь на блюдце. С лица тетки слетают маски. Она гневно сводит тонкие брови, и ледяное шипение заполняет кабинет:

– Да что бы ей дала чертова Академия? Что она дала хоть кому-то? Только бесконечные страдания и ворох обязанностей. Вы бы вцепились в Теодору и втянули бы ее в свои игры! Я хотела дать ей нормальную жизнь, – Диана воинственно вскидывает подбородок и добавляет. – Я ни о чем не жалею. Я хотела ее защитить.

Я не могу просто слушать ее оправдания. Обида назойливой ледяной иголочкой колет подкорку. В ушах разлетается тихий писк. Они говорят так, словно мое мнение вообще никого не интересует.

– Но это моя жизнь, – сверля взглядом журнальный столик, сипло протягиваю, сжимая онемевшие пальцы. – Только мне решать, где мне быть и что делать. Нельзя было просто скрыть от меня все и надеяться, что это сработает.

Тяжелый вздох Дианы оплетает сознание, запутывая мысли:

– О каком выборе речь, дорогая? Ты же совсем ничего не знаешь ни об Академии, ни об их делах. Как тут можно принимать решения?

Каждое слово влетает в барьер сдержанности, распуская сеточку трещин. Мерзкий писк в ушах нарастает. Я стискиваю челюсти и напряженно поднимаю голову, процеживая:

– Так, может, стоило все рассказать, не думаешь? Открыть глаза на происходящее.

На бледном лице тетки ни намека на сомнения или угрызения совести. Она высокомерно поджимает губы и подцепляет со стола свой компас, бежевым скругленным ноготком повторяя узоры на крышечке, а потом окидывает меня снисходительным взглядом:

– Ты еще слишком юна, Теодора, чтобы правильно понять все это.

Внезапный удар под дых. Словесная оплеуха, вышибающая из легких воздух.

Клубящаяся внутри обида сгущается и темнеет. Под кожей бурлит и рассыпается безудержная злость. Мышцы пульсируют и подрагивают. Прохлада проскальзывает по затылку, и я вскидываюсь:

– А для того, что сейчас происходит, я уже достаточно взрослая?

Яростный порыв сотрясает кабинет. Магия внутри откликается на эмоции, бескомпромиссным потоком устремляясь к стеллажам. Я не планировала ничего подобного, но контроль ускользает.

Диана даже не вздрагивает. Ничего не происходит. Осколки стеклянных дверей не осыпаются. Ничего не ломается. Магия словно ударяется о незримый барьер и растворяется.

В звенящей тишине отчетливо улавливается мое сбивчивое дыхание. Пальца Дианы стискивают книжный компас, и она поводит плечами, осуждающе цокнув:

– В самом деле, Родион, как ты мог не догадаться? Один в один, как Филипп. Вся эта импульсивность и эмоциональная магия. Откуда еще этому взяться?

Это тетка сделала? Вот так запросто? Она даже пальцем не шевельнула и остановила меня? Как она могла уйти с такими способностями? Чего могла испугаться?

У меня опускаются руки. Усталость толкает в спинку дивана, и я запрокидываю голову, пытаясь совладать с роем вопросов.

Родион мученически вздыхает и большим пальцем поглаживает подбородок. Смотрит то ли на Диану, то ли сквозь нее, а тетка спокойно допивает чай.

Мы бы так и просидели в гнетущей тишине, но из-за дверей, коротко постучавшись, появляется Антон. Он бесшумно проскальзывает к Диане и быстро шепчет ей что-то на ухо. Получив спокойный кивок в ответ, он возвращается к двери и скрывается в коридоре.

Такие загадочные переговоры не ведут ни к чему хорошему.

Что-то неуловимое меняется в лице Дианы. Она отодвигает чайную пару и, скользнув по мне секундным задумчивым взглядом, снова принимает вид каменной статуи.

– Что ж, если все вопросы закрыты, было приятно пообщаться, – она вежливо улыбается и спокойно добавляет. – Боюсь, вам стоит уходить как можно скорее, и я настоятельно рекомендую воспользоваться запасным выходом. Антон вас проводит.

Незримая сила дергает меня вперед, вынуждая распрямиться. Ошарашенный взгляд вцепляется в лицо тетки, и уголок рта криво дергается, выпуская едкий смешок.

Какого черта? Она совсем спятила? Просто выставит нас после всего этого?

Подбородок недоверчиво качается из стороны в сторону. Истерика мягко подступает, нежно обнимая.

– Что это значит? – цепко уточняет Родион. – Что случилось?

Что могло случиться? Эту чокнутую женщину утомила необходимость объясняться. Кому понравится, когда твои решения осуждают? Вот она и захотела разом избавиться от всех проблем.

Диана медленно поворачивает голову и приоткрывает рот, но не выпускает ответ сразу. Она смотрит на Родиона с десяток секунд и, неопределенно передернув плечами, заявляет:

– Здесь скоро будет небезопасно. На территории и неподалеку слишком много посторонних, – спокойствие, с которым говорит тетка, обманывает меня всего на пару мгновений. – Они вынюхивали что-то несколько дней, но теперь их стало слишком много для простой слежки. Очевидно, мой визит в Академию не остался незамеченным.

Дыхание перехватывает. Кривая улыбка слетает с лица. Нервные смешки умирают на губах, так и не срываясь.

– Артур? – коротко бросает Родион.

– Полагаю, – неопределенно отзывается Диана. – Поэтому выведи отсюда мою племянницу. Это в наших общих интересах.

Я что, предмет какой-то? Я не собираюсь никуда уходить и бросать тетку. Что бы она ни сделала, она все-таки моя семья.

– Мы уйдем все вместе, – твердо заявляет Родион, поднимаясь на ноги.

В самом деле, он Глава Академии. Диана не похожа на слабую беззащитную женщину. Да и я хоть что-то могу. Неужели мы не сможем прорваться и уйти?

Диана выдавливает вежливую улыбку и, дернув бровями, вздыхает:

– О, извините, но нет. Я не стану бежать.

Отчаянный смешок слетает с губ, и я вскидываю руку, потирая лоб. Это просто нелепо. К чему эта несвоевременная принципиальность?

Родион гневно сужает глаза и делает шаг вперед, но тетка не позволяет ему поспорить:

– Во-первых, это мой дом. Я никому не позволю выгнать меня отсюда, – она дергает подбородком и, вскинув голову, посылает Родиону блестящий взгляд. – Во-вторых, мы оба знаем, что это бесполезно. От него не сбежать. Я занимаюсь этим всю жизнь и кое-что понимаю. Так что, будь добр, позаботься о моей племяннице.

Не нужна мне никакая забота! Мне нужно прийти в себя, успокоиться и поговорить с Дианой без лишних эмоций.

Решимость заостряет черты лица, превращая Родиона в незнакомца. Карие глаза сверкают, и он твердо заявляет:

– Я позабочусь о вас обеих.

Тетка усмехается, скрещивая руки на груди, но не успевает выдать ядовитый комментарий. Родион быстро осматривается и отрывисто приказывает:

– Вы обе – в книгу. Я вызову подмогу. Пока они не подоспеют, продержусь сам.

Да какой в этом смысл? Мы ведь можем помочь.

Я вскакиваю на ноги и открываю рот:

– Но…

– Вы будете мешаться, – грубо обрывает он.

Кончик языка упирается в зубы, и я захлопываю рот. Жестко. Зато честно.

Диана неспешно расправляется и одаряет нас ласковой улыбкой:

– Чудесный план, но неосуществимый. В моем доме нет ни одной книги.

Пока Родион ошарашенно моргает, поднимая брови, в моем сознании все встает на свои места. Книг у Дианы действительно нет. Раньше мне казалось это безумной блажью, но теперь все обрастает новым смыслом. Неужели она настолько боялась все это время?

Рука бездумно соскальзывает в сумку, и пальцы натыкаются на твердую обложку, сжимаясь. Я вытаскиваю книгу, неуверенно дернув кистью, и выдыхаю:

– Вот.

Я даже не представляю, о чем она. Черт его знает, как эта книга оказалась в моей сумке. Наверное, забросила на ходу, прихватив из библиотеки.

Две пары глаз впиваются в мою кисть. На меня впервые обращают внимание, перестав считать пустым местом.

– Я не стану этого делать, – твердо заявляет Диана.

Челюсти стискиваются так плотно, что зубы скрежещут. Я не выдерживаю:

– Я никуда не уйду без тебя!

Наши взгляды сталкиваются, и я заставляю себя не опускать голову, как бы сильно ни хотелось. Диана сдается первой:

– Ты хочешь, чтобы мы пошли туда вместе, Теодора?

Ни секунды колебаний. Я опускаю подбородок и, поймав быстрый кивок тетки, раскрываю книгу, положив ее на столик. Недоверие тормозит, заставляя напряженно протянуть:

– Только после тебя.

Диана замирает. Высокомерное выражение не исчезает с ее лица, но она бледнеет, и движения теряют плавность. Она переводит взгляд на Родиона, и тот кивает:

– Все будет хорошо.

Впервые за все наши разговоры я предпочитаю просто довериться Главе Академии.

Диана быстро выдыхает и притягивает к себе книгу. Цепочка компаса опускается на шею, и она наклоняется, вчитываясь. Последнее, что я успеваю заметить – дрогнувшие тонкие губы.

– Поторопись, – велит Родион, и я послушно опускаюсь на диван.

Набросив цепочку компаса, я наклоняюсь над книгой. Пара слов, и кабинет тетки исчезает, расплываясь пастельными кляксами, а уже в следующий миг вокруг разносятся звуки оживленной толпы – смешанные голоса, спешные шаги по тротуару и шум машин.

Ладонь упирается во что-то деревянное. Я открываю глаза, бегло оглядываясь. Тетка сидит на лавочке рядом, и крошечная шляпка в ее высокой прическе сменяется коричневым беретом. Мимо проходят люди, не обращая на нас никакого внимания. За лавочкой тянется длинная каштановая аллея, а через дорогу плотно ютятся невысокие кирпичные домики.

– Что за книга? – как ни в чем не бывало интересуется Диана, спокойно осматриваясь по сторонам.

Втянув голову в плечи, я старательно прячу неловкость, но голос предательски вздрагивает:

– «Маленькое чудо», – я не собираюсь оправдываться, но ложь слетает с языка. – Я только начала читать, не знаю, что здесь происходит.

Лучше бы я промолчала.

Тетка неспешно поворачивает ко мне голову, и тонкие губы растягиваются в хищной улыбке:

– А как же кодекс Академии? Нарушаем? – мрачно хмыкнув, она расправляет плечи. – Что ж, будем надеяться, что ничего критично опасного здесь не происходит.

Я поджимаю губы. Раздражение назойливыми толчками пульсирует в грудной клетке. Зачем она это сказала? Ситуация из ряда вон, о каких правилах речь? Да и я вообще ума не приложу, зачем нужна их большая часть.

– Я кучу раз так делала, – выпаливая жалкую попытку поспорить, хотя спорить не с чем. – Ныряла в книгу, о которой вообще ничего не знала. И все в порядке. Жива, здорова.

Ореховый взгляд тетки пробегает по моему лицу немым укором. Она поводит подбородком и вздыхает:

– Чудно, что тебе в руки не попал «Колокол Нагасаки».

Я захлопываю рот, молча уставившись на розовато-оранжевую плитку тротуара. Мне и в голову не приходило нечто подобное.

Противопоставить словам Дианы нечего, но я упрямо бурчу, неуверенно перебирая края юбки:

– Мы нарушаем с разрешения Главы. Это не считается.

Дались мне эти правила. Что вообще я пытаюсь доказать?

Смешок тетки безжалостно ударяет по всем моим аргументам, и она улыбается шире:

– Я смотрю, ты прекрасно уловила идеологию Академии. Отличные правила, если они действуют только для некоторых, – Диана выдерживает паузу и, убедившись, что спорить больше я не собираюсь, порывисто поднимается. – К пегасу эти кодексы. Пойдем. Давай лучше перекусим.

Есть совершенно не хочется, но все же это лучше, чем вести нелепый бессмысленный спор, и я спешно шагаю за теткой.

Она ориентируется так легко, словно прекрасно знакома с книгой. Я знаю, что это невозможно, и списываю все на богатый опыт.

Мы пересекаем дорогу, и Диана решительно ведет меня вперед по узкой улочке, пока перед нами не появляется крохотное кафе с красным пышным навесом. Игнорируя пару круглых столиков на улице, она проходит внутрь и садится возле окна.

Внутри ничего особенного – пара посетителей, скудный интерьер в коричневых тонах, витрина с десертами и куча цветов в кашпо на подоконниках, но я упрямо верчу головой, пока Диана делает заказ. Только бы не смотреть на нее. Только бы не думать, что ей сказать.

Я бы просидела так целую вечность, разглядывая прожилки на широком листке цветка, но передо мной опускается чашка кофе и круассан, щедро посыпанный миндальными лепестками, и я с готовностью занимаю рот, хватаясь за возможность молчать.

Тетка отщипывает тесто и делает глоток кофе. Ее внимательный взгляд скальпелем скользит по моему лицу. Только бы она не заговорила. Диана отставляет чашку и начинает:

– Послушай, Теодора, дорогая. Я знаю, ты сердишься, и у тебя есть на это право. Ты в смятении, растеряна и напугана. Это нормально – столько всего навалилось. Но ты должна меня понять.

Неправда. Я была растеряна и напугана, когда маму убили и Кир пропал, но это прошло. Все проходит. Сейчас я просто злюсь.

Стукнув ложкой по краю чашечки, откладываю ее на блюдце и откидываюсь на спинку стула, задрав подбородок.

Должна ее понять? Да ни черта подобного.

– Не хочу, – коротко бросаю, сводя брови.

Тяжелый вздох Дианы рассыпает под кожей чувство вины, но я упрямо отмахиваюсь от него. Это ей должно быть стыдно. Это она виновата. Я не сделала ничего дурного.

Диана покусывает нижнюю губу и качает головой, слепо уставившись в стену за моей спиной. Начинает казаться, что она где-то далеко, но тетка вдруг заговаривает:

– Ты, наверное, этого не помнишь. Когда тебе было шесть, вы с Киром играли в детской. Ты тогда нырнула в книгу в первый раз, – Диана прикрывает глаза, и тоскливая улыбка приподнимает уголки ее губ. – Судя по всему, ты случайно вынесла оттуда магию без сосуда и не смогла удержать. Произошел взрыв. Кир тогда чуть не погиб, а ты осталась цела и невредима.

У меня закладывает уши. Круассан падает на тарелку, но я этого даже не замечаю. Распахнув глаза, смотрю на тетку, а она пожимает плечами:

– Я приехала так быстро, как смогла. Пыталась объяснить Маргарите, что произошло, но она и слышать ничего не хотела. Она так ничего и не поняла. Ее обида на Филиппа выстроила такой плотный барьер, что она не смогла разобраться в том, какая особенная у нее дочь, – Диана поджимает губы и добавляет. – Она любила тебя, как и Кира. Но тот страх так и не смогла отпустить.

Глаза щиплет. Губы вздрагивают. Я жмурюсь, медленно выдыхая, но внутри все дрожит. Из-за какой-то глупости, о которой я даже ничего не помню? Все эти годы я гадала, что же сделала не так, а все оказалось до отвратительного просто – маме просто не хватало информации.

Это не повод вести себя так, словно я чужая. Но это больше не имеет значения.

– Знаешь, будь здесь Филипп, он бы не одобрил мое решение. Родион прав – твой отец желал, чтобы ты была в Академии, росла среди тех, кто тебя понимает, и училась всему правильно, а не на ошибках, – она устало прикрывает глаза и добавляет совсем тихо. – Он любил Академию всем сердцем.

Что со мной происходит? Тело цепенеет, и пальцы немеют. В носу неприятно колет, и каждый вдох дается труднее. В легкие словно песка насыпали.

– Зачем ты мне все это говоришь? – скомкано выпаливаю, зажмурившись. Я не могу и дальше слушать рассказы тетки.

Она переводит на меня взгляд, и острые черты лица наконец-то смягчаются. Диана выдавливает улыбку, но от тоски в ее взгляде сжимается сердце:

– Хочу, чтобы ты поняла. Никто из нас не застрахован от ошибок, но я искренне верила, что поступаю во благо, – она порывисто подносит руку к лицу, но тут же опускает. – Я не прошу простить меня, но хотя бы попытайся понять.

В глотку упирается шипастый ком, и я медленно выдыхаю. Это нечестно. Неужели нельзя дать мне немного времени позлиться? Совсем чуть-чуть, чтобы эмоции улеглись и мысли сложились в цельную картинку. Подождать более подходящий для разговора момент, чтобы хотя бы мир под ногами перестал шататься.

– Все нормально, – я заставляю себя кивнуть. – Я привыкну к этим мыслям.

Будто семья впервые обходится со мной несправедливо. Нельзя обижаться на людей за то, какие они есть. Тетку не исправить.

Диана прикрывает глаза, выпустив из груди рваный выдох. Длинные пальцы вздрагивают, и она быстро сжимает в них ложку, размешивая кофе, хотя я знаю, что она не кладет сахар.

Надеюсь, хотя бы ей стало легче, потому что я не имею ни малейшего представления, что делать со всей этой информацией. Берт наверняка просто с ума сойдет. Я расскажу ему первому, и мы вместе придумаем, что все это значит.

Отбросив необходимость думать обо всем этом здесь и сейчас, я облегченно выдыхаю и вгрызаюсь в круассан. Мрачная тяжесть постепенно расступается, но напряженный голос тетки все портит:

– Есть еще кое-что, дорогая. Хочу, чтобы ты это понимала, – убедившись, что я ее слушаю, Диана поправляет выбившийся на лицо локон и неестественно спокойно поясняет. – То, что мы сейчас делаем, – жалкая попытка оттянуть неизбежное. Я знаю Артура слишком хорошо. Он всегда добивается своего. Он ни за что меня не отпустит. Не после того, что я сделала.

Только появившийся аппетит растворяется, и я раздраженно откладываю круассан, отряхивая пальцы от сахарной пудры.

Почему тетке обязательно нужно все усложнить? Неужели нельзя поговорить об этом потом? Мы вернемся в Академию и все вместе придумаем решение.

Ее смирение ни к чему. Даже если она и знала Артура, это было давно. Все изменилось. Если Диана права, то и у меня нет шансов и рано или поздно я окажусь в Организации. Меня это не устраивает. Мириться с таким я не готова.

Сведя брови, я напряженно наклоняюсь над столом, облизнувшись:

– А что ты сделала?

Не поверю, что Диана не ожидала этого вопроса, но она нервно дергает уголком рта. Пальцы вцепляются в салфетку, сжимая, и спокойная маска на мгновение слетает с лица.

– О, – натянуто выдыхает тетка, пока ее взгляд мечется от моего лица к окну и обратно. – Я его предала.

Восхитительный ответ. Я раздраженно морщусь, но спросить о деталях не успеваю.

Колокольчик над дверью предупреждающе взвизгивает. Диана оборачивается. Я поднимаю голову. В дверях появляется целая толпа людей. Они осматриваются, и, стоит нашим взглядам пересечься, как что-то дергает меня за руку, утягивая на пол.

Столик взрывается, осыпаясь щепками. Я прикрываю голову руками, но незримый барьер и так защищает меня.

По кафе разносятся визги и топот. Что-то взрывается. Я пытаюсь понять, что происходит, но тетка дергает меня за собой, и я врезаюсь спиной в витрину, слыша, как деревянные доски пола крошатся от взрывов.

Диана выглядывает из-за прилавка и взмахивает рукой. Крики становятся громче. Она поворачивается ко мне и, обхватив ладонями мое лицо, отрывисто велит:

– Беги как можно дальше. Я тебя найду.

Ритм сердца колотится в ушах, заглушая ее слова, но я упрямо мотаю головой и приподнимаю руку. Магия вибрирует на кончиках пальцев. Я могу помочь.

Диана усмехается, уловив мой жест, и поводит подбородком:

– Тея, дорогая, я в состоянии справиться с кучкой недоумков.

В доказательство она вскидывает руку, и за этим жестом следует очередной взрыв, а потом что-то с грохотом валится на пол.

Тогда зачем нам разделяться?

Диана толкает меня в сторону, когда ближайшая к нам стена взрывается кирпичной крошкой. Обломки не долетают до меня, но когтистая лапа паники сжимается на горле. Я кидаюсь к Диане, но она отпихивает меня к образовавшейся в стене бреши и одними губами повторяет:

– Я тебя найду.

Просто сделай так, как просят. Хотя бы раз.

Стиснув кулаки, я порывисто киваю и бросаюсь к стене. Ритм сердца пульсирует в ушах. Обломки кирпичей под ногами съезжают и крошатся. Я вылетаю на улицу и оборачиваюсь. Тетка распрямляется, показываясь из-за прилавка.

Вот в чем дело. Я ей мешала.

Подчиняясь приказу, я бросаюсь вперед по узкой дорожке. В голове проскальзывает секундная мысль. Я ведь могу обойти здание и напасть со спины. Я справлюсь – магия теплом разливается под кожей, отзываясь на безумную идею.

Нельзя терять время. Я бросаюсь вперед, огибая дом. Мысли смешиваются в голове. Переулок между соседними домами оказывается очень узким, но я бегу вперед, цепляясь плечами за кирпичи. Я уже даже вижу угол, за которым должны быть враги, когда оттуда вылетает высокая фигура.

Предотвратить столкновение не удается. Я вытягиваю ладони, защищаясь, но меня толкают к стене, а через мгновение перед глазами появляется лицо Матвея. Серьезный, сосредоточенный, с колким цепким взглядом, он облегченно выдыхает и, не отпуская меня, рявкает:

– Куда собралась?

Нет времени препираться. Я отрывисто бросаю:

– Моя тетка внутри. Надо помочь.

Беззвучно выругавшись, Матвей осторожно выглядывает из-за угла и тут же поворачивается ко мне:

– С той стороны куча людей, – у меня холодеют пальцы. Мысли мечутся в голове в поисках решения, но не находят, а Матвей уточняет. – Как ты выбралась?

– Там дыра в стене, – мгновенно отзываюсь, кусая губы.

Секундное движение бровей опускает на меня волну вины. Ладони покалывает. Я знаю, что он спросит. Почему Диана осталась, а я здесь.

Матвей ничего не спрашивает. Он хватает меня за локоть и тащит обратно, выпуская у противоположного угла, и велит:

– Жди здесь.

Я киваю, не отнимая спорами время, но, стоит Матвею двинуться вперед, как я аккуратно следую за ним. Грохот и крики в кафе не стихают. Когда мы оказываемся возле выбоины, я успеваю только сдавленно выдохнуть. От каменной пыли и кирпичной крошки чешется нос.

Тетка отбивается от целой толпы, удерживая их по ту сторону прилавка, но коренастый широкоплечий мужчина все-таки прорывается.

– Диана! – я предупреждающе вскрикиваю и кидаюсь к ней.

Матвей реагирует быстрее. Он моментально вскидывает руку и сжимает пальцы в кулак, а мужчина падает в паре шагов от тетки, неестественно выгнув шею.

Дыхание спирает. Как он это сделал? Как это возможно?

Диана оборачивается и возмущенно поджимает губы. Матвей бросается к ней. Он что-то говорит и, не дожидаясь ответа, снова поднимает руку.

Потолок обрушивается с оглушающим грохотом, погребая под собой тех, кто был по ту сторону прилавка. Матвей выталкивает Диану наружу и, поравнявшись со мной, хватает за руку, дергая вперед.

Я не знаю, куда мы бежим. Постоянно оглядываюсь, проверяя, рядом ли тетка, хотя перед глазами все плывет.

Сколько человек там погибло? Это ведь не персонажи. Живые люди.

Ужас стучит в висках, но мысли смазываются. Дыхание сбивается, и я продолжаю бежать, только потому что Матвей тянет меня вперед. В боку колет. Плитка под ногами сменяется травой. Ветки царапают лицо, и перед глазами маячат зеленые листья, пока перед нами не вырастает крошечный деревянный домик.

Матвей вталкивает меня внутрь. Тетка взмахом руки закрывает дверь. Я бросаю взгляд за окно и вижу, как вокруг дома опускается прозрачная завеса.

– Сомневаюсь, что нам удалось оторваться надолго, – привалившись к покосившемуся обеденному столу, заявляет Матвей.

Я сгибаюсь пополам, уперевшись ладонями в колени, и перевожу дыхание. Что он такое говорит? Нельзя так быстро бежать и не убежать. Это не имеет смысла.

Диана опускается на дырявый диванчик с торчащими пружинами. Под глазом у нее тянется глубокая царапина, и платье разорвано на плече, но она отряхивается от пыли и с достоинством расправляет плечи:

– Даже если так, в дом они не попадут. Не смогут приблизиться на десять шагов.

Замечательно. Диана создала защитный барьер. Матвей обрушил потолок. А я просто бежала.

Мысли о собственной никчемности не выдерживают натиска насущных проблем. Нужно решить, что делать дальше. Снова отсиживаться и ждать помощи?

Я оглядываюсь, но в заброшенном доме даже мебели толком нет – только пустой шкаф с разбитыми дверцами и дырявый ковер. Едва ли что-то из этого способно помочь.

Как вообще все эти люди здесь оказались? Родион ни за что бы не пропустил их в книгу.

Медленно подняв голову, я нашариваю взглядом Матвея и настороженно свожу брови:

– Как ты нас нашел?

Матвей дергает головой, отбрасывая лезущую в глаза челку, и пожимает плечами:

– Грохот стоял на всю улицу. Сложно было не заметить.

Необъяснимое напряжение скручивает внутренности. Он нашел нас после толпы. Значит, и в книгу попал после них?

Мысли путаются и ускользают. Я не в состоянии решать головоломки и просто спрашиваю:

– Как ты попал в книгу?

Зеленый взгляд останавливается на мне и замирает. Матвей скрещивает руки на груди и поджимает губы:

– Тебя что, по голове задели, птичка? Забыла, как попасть в книгу? – поняв, что я не реагирую на шутку, он вздыхает и поясняет. – Глава сообщил, что нужна помощь. Вкратце описал ситуацию, сказал, в какой вы книге и где она. Я сразу переместился через карту, потому что был в лаборатории. Остальные наверняка уже либо в доме, либо где-то неподалеку.

Все это замечательно и вполне понятно, но недоверчивая тревога скручивает мышцы. Я что-то упускаю. Что-то очень важное.

– А где Глава? – осторожно протягиваю, стараясь не смотреть на Диану.

Она поджимает губы и прикрывает глаза. Диана должна понимать, что Родион ни за что по своей воле не пропустил бы в книгу такое количество врагов. Что-то случилось.

Матвей разводит руками и безразлично отзывается:

– Я его не видел. Слышал шум этажом выше, но не стал терять время.

Тетка проводит пальцами по губам. Я приоткрываю рот и сдавленно выдыхаю, уставившись на Матвея. Тот раздраженно щурится и шагает ко мне:

– Давай кое-что проясним, птичка. Мне было куда важнее найти тебя, чем помогать Главе. Он Верховный книгоходец, в конце концов. У него куда больше шансов справиться в одиночку.

Да, пожалуй. Матвей прав. Ему нужно было что-то делать. Быстро принять решение. Я должна быть благодарна, а не забивать голову всякой ерундой.

– Значит, в доме почти никого нет? – Диана разрушает тишину, вставая с дивана. – Большая часть врагов здесь, а туда должна прибыть помощь из Академии?

Матвей кивает, не сводя с меня тяжелый взгляд. Он оседает на коже незримым упреком. Я не хотела задеть его своими вопросами. Я всего лишь надеялась развеять дурное предчувствие и убедиться, что Родион в порядке.

– Нужно возвращаться, – решительно заявляет тетка. – Там безопаснее.

Это какая-то чушь. Мы сбежали в книгу, чтобы спрятаться от людей из Организации, а теперь бежим обратно?

– Я могу проверить, – Матвей все-таки отворачивается от меня. – Узнать, что там происходит, и вернуться за вами. Если вы здесь сможете продержать барьер.

Диана горделиво задирает подбородок и, смерив Матвея высокомерным взглядом, заявляет:

– Разумеется, смогу.

Я бы хотела помочь. Пока Матвей кивает, я прикрываю глаза и мысленно нащупываю чужую магию. Моя мгновенно отзывается, разливаясь под кожей теплом. Нужно просто направить ее в правильное русло.

Магия послушно подчиняется, укрепляя барьер Дианы, и приятная легкость обволакивает, вытесняя остальные мысли, пока напряженный голос тетки не вздрагивает нервными нотками:

– В чем дело?

Я распахиваю глаза, тут же нашаривая Матвея, и тревога узлом закручивается внизу живота. С его лица исчезает привычная ухмылка, и Матвей напряженно поводит плечами:

– Я не могу вернуться.

Что? Это невозможно.

Быстро выдохнув, я представляю кабинет тетки, наплевав на безопасность и планы, но картинка не смазывается. Ничего вообще не происходит. Я пробую снова и снова, но словно бьюсь о незримый барьер.

– Я тоже не могу, – сипло протягиваю, пока паника покалывает кончики пальцев, собираясь вокруг нас мрачной тишиной.

Матвей поджимает губы и пинает ножку стола. Диана не пытается проверить наши слова. Она порывисто шагает к окну и, отодвинув занавеску, выглядывает. Пара мгновений тишины зависает гнетущими догадками, а потом тетка проговаривает:

– Они вокруг дома. Мы здесь заперты. Наверняка это круг.

Не представляю, как Диане удается оставаться такой спокойной. Я сглатываю подступивший к горлу ком паники и пробираюсь к окну. Картина на улице не обнадеживает. Вокруг дома выстраиваются люди. Кто-то едва выглядывает из-за плотных ветвей окружающих деревьев, другие даже не пытаются спрятаться и неотрывно смотрят на дом. Неподвижные, отчужденные, словно немые статуи, они рассылают холодок вдоль позвоночника.

Понимают, что мы никуда не денемся. У нас нет шансов.

– Чтобы выбраться, достаточно нарушить целостность круга, – заявляет Матвей. – Магия легко дотянется до этого участка.

Я оборачиваюсь, отодвигаясь от окна, и с надеждой смотрю на тетку, но она только хмыкает:

– Это так не работает, мальчик. Барьер не пропускает магию в обоих направлениях.

Даже секундная заминка нервирует, и я тут же выпаливаю, просто чтобы не слушать мрачную тишину:

– Надо снять барьер. Быстро нарушить целостность круга и убираться отсюда.

Диана отряхивает юбку и спокойно парирует:

– Слишком рискованно. Не успеете. Они только и ждут подходящего момента.

Не бывает безвыходных ситуаций. Я в этом абсолютно убеждена, но идеи никак не появляются в голове. Я перебираю в пальцах кисточки занавесок и сверлю взглядом пол, когда Матвей тяжело вздыхает:

– Ладно. Я выйду за барьер и все сделаю. Уходите сразу. Не упустите момент, во имя муз.

Протест зарождается внутри яркой острой вспышкой, но я только открываю рот, так ничего и не сказав. Меня снова никто не послушает. Нельзя просто отвергать предложение за предложением. Нужно найти другое решение.

Я кусаю губы и спешно перебираю в голове варианты. Можно попытаться прорваться. Можно остаться здесь, пока кто-нибудь еще не придет на помощь. У врагов численное преимущество, но они ничего не могут сделать, пока мы в доме.

– Они пришли за мной, – спокойно заявляет Диана. Волна отрицания тут же жаром проходит по моему телу. – Я их отвлеку и нарушу круг, а вы вернетесь…

– Нет! – я вскидываюсь, яростно тряхнув головой. – Это не выход. Такой вариант нам не подходит, ясно? Я против, и вам придется считаться с моим мнением, – выпаливаю на одном дыхании и воинственно сжимаю кулаки, уставившись на тетку.

Уголки губ Дианы вздрагивают. Я готовлюсь отражать ее едкие аргументы и стоять на своем до последнего, но тетка шагает ко мне и легко наклоняет голову:

– Хорошо, дорогая, только успокойся. Я здесь, потому что ты так хотела. С чего ты взяла, что твое мнение не учитывается?

Вот так просто? Подозрительно, но я выбираю доверие.

– Это глупо, птичка. Нам всем не нужно тут умирать, – раздраженно сцеживает Матвей.

Я бы подумала, что он напуган, если бы совсем не знала Матвея. На него это не похоже. Да и он не выглядит напуганным. Смотрит на меня, сведя брови, и сожалеюще поджимает губы.

– Никто не умрет, – выпаливаю, возмущенно шагнув на него.

Неужели это обязательно? Зачем предполагать худший вариант?

– Не надо ругаться, – миролюбиво протягивает тетка. Она выглядывает в окно и, с минуту всматриваясь в окружающий лес, объявляет. – Отвлечем их. Там, – она неопределенно машет рукой, – меньше всего людей. Отвлечем их, прорвемся и сразу же возвращаемся.

– Кто-то может отстать, – морщится Матвей. – Кого-то могут поймать. Слишком много возможных случайностей.

Диана пожимает плечами и парирует:

– Все здесь не в первый раз в книге. Не смогут быстро вернуться – их проблемы.

Справедливо, но мне не нравится такой расклад. Матвей сводит брови и, окинув меня красноречивым взглядом, открывает было рот, но я выпаливаю раньше:

– Я согласна. Большинство.

Закатив глаза, Матвей качает головой. Диана деятельно шагает от одного окна к другому. Остановившись наконец, она оборачивается ко мне и просит:

– Теодора, милая, посмотри, есть ли на чердаке что-нибудь, что может нам помочь отвлечь их. Мы пока подумаем, где лучше прорваться.

Проследив за взглядом тетки, я замечаю ветхую стремянку у стены и, подняв голову, нахожу люк. Прогнившие перекладины не внушают доверия, но я решительно передвигаю стремянку и, проверив устойчивость, карабкаюсь наверх. Пальцы пачкаются в липкой плесени.

Толкнув люк, я подтягиваюсь и пролезаю на чердак. Свет проникает через крошечное круглое окошко и дыры в прохудившейся крыше. Деревянные балки местами прогнили. Пахнет сыростью и пылью, и я морщусь, осматриваясь.

Чердак заставлен кучей коробок. Я опускаюсь на корточки, нехотя открывая первую. Ничего полезного – скомканная одежда покрылась плесенью. Во второй коробке свалены размякшие фотографии и блокнот, и я отталкиваю ее, перебираясь вперед.

Бесполезно. Здесь собран всякий хлам, и я уже собираюсь смириться, когда взгляд цепляется за канистру возле банки. Пробравшись к ней через баррикаду из коробок, я откидываю крышечку и принюхиваюсь.

Бензин. Совсем немного, но хоть что-то. Если внизу найдутся спички, мы сможем это как-нибудь использовать.

Ничего лучше здесь все равно не найти, и я порывисто распрямляюсь. Слишком резко. Макушка врезается в деревянную перекладину, и я спешно наклоняюсь. К лицу тут же что-то липнет. Прямо передо мной раскачивается огромный пушистый паук.

Мерзость.

Инстинктивно отшатнувшись, я врезаюсь в стену и стряхиваю с кожи паутину, мысленно проклиная насекомых. Плечи невольно передергиваются.

Нужно поскорее возвращаться, и я почти шагаю к лестнице, когда движение на улице привлекает внимание. Я полностью поворачиваюсь к окну, замирая.

Тетка неспешно шагает к окружившим нас людям, подняв руки над головой. Все взгляды прикованы к ней, и прежде отчужденные лица подергиваются напряжением.

Черт. Я просто полная идиотка.

Сдавленный выдох вырывается из груди, и я отбрасываю канистру, бросаясь к лестнице. Едва цепляясь за скользкие перекладины, я слетаю вниз и, ничего вокруг не замечая, дергаюсь к двери.

Порыв ветра ударяет в лицо. Мир словно замедляется.

Диана перешагивает потрескивающий барьер. Ее кисть двигается едва ощутимо, но земля под ногами взрывается, комьями разлетаясь в стороны. Я вскидываю руку, но поток магии разбивается о барьер, и с губ срывается хриплый крик:

– Тетя!

К Диане кидаются пятеро. Она оборачивается на мой голос, и блестящий ореховый взгляд безошибочно находит мое лицо. Уголки ее губ вздрагивают, растягивая мягкую улыбку, а у меня закладывает уши.

Нет уж. Ей так просто не искупить свои ошибки. Она не может!

Я дергаюсь вперед, но что-то врезается в меня сбоку. Пара рук перехватывает поперек живота, утягивая на колючую траву. Я вскрикиваю и пытаюсь вырваться, но неумолимая сила уже утягивает меня за собой. Перед тем, как картинка окончательно расплывается, превращаясь в пятна красок, я замечаю, как шевелятся губы Дианы.

Удар вышибает из легких воздух. Я валюсь на пол и врезаюсь затылком в спинку дивана. Голова кружится, но я оглядываю кабинет тетки и, заметив книгу, на четвереньках бросаюсь к ней, борясь с шатающимся полом.

Матвей добирается до нее раньше. Я вскакиваю на ноги и цепляюсь за диван, когда он подхватывает ее с журнального столика. Резкое движение разрывает книгу пополам.

У меня останавливается сердце. В ушах застывает звук треснувшего корешка. Тело каменеет. Я не могу двинуться и просто задыхаюсь, слепо уставившись на вырванные страницы. Слезы душат, застряв в глотке.

Нет. Какого черта? Это невозможно.

– Тея, послушай меня. Слушай внимательно, – голос Матвея доносится словно из-под воды. – Диана велела так сделать. Чтобы ты могла уйти и никто не вернулся за тобой. Это ее выбор, и…

Я не понимаю, что он говорит. Сухость царапает глотку. Я пытаюсь вдохнуть, но не могу сделать ни глотка кислорода, бессмысленно хлопая ртом. Пальцы выламывает нервная судорога.

Колени подкашиваются, и я обрушиваюсь на пол, проигрывая в борьбе за возможность дышать. На легких стискивается когтистая лапа, сжимаясь до боли. Виски сдавливает.

Сзади хлопает дверь. Я не могу повернуть голову, но, скосив взгляд, замечаю влетевших в кабинет Эрика и Вознесса.

Где они были? Если бы они появились на минуту раньше. Одна чертова минута.

– Цела? – коротко спрашивает Эрик.

Он даже не смотрит на меня. Ждет ответа от Матвея, и тот кивает, открывая рот. Этот жест добивает. Что-то щелкает в голове.

– Ты, – поднявшись на дрожащие ноги, гневно шепчу, теряя ориентацию в пространстве. – Это ты сделал.

Кровь стучит в висках, смывая здравый смысл. Эрик оборачивается, уставившись на меня. Матвей прикрывает глаза и делает шаг ко мне, начиная:

– Тея, пожалуйста, послушай…

Его спасает примирительно выставленная ладонь. Что-то обжигает щеки. В глазах печет. Поток жгучей ярости врывается в сознание, смешиваясь со струящейся магией. Мнимый контроль над собой растворяется.

Окна, стеклянные дверцы шкафов и журнальный столик взрываются, разбрасывая по кабинету осколки. Письменный стол разлетается в щепки. Я кидаюсь на Матвея, но он даже не пытается сопротивляться.

Закрывает лицо руками и что-то говорит, но я не слышу. В ушах колотится ритм сердца и разливается назойливый писк. Я дерусь, царапаюсь и толкаюсь. Вижу, как кровь пачкает ворот его рубашки, но не могу остановиться.

Легче не становится. Почему он не сопротивляется? Почему не пытается защищаться? Я же просто убью его!

Толчок заставляет Матвея врезаться в стену. Сбоку падает последняя уцелевшая полка. Я продолжаю колотить его плечи, нанося удар за ударом, размахиваю руками, пока кто-то не хватает меня сзади, прижимая их к корпусу.

Нет. Я не успокоюсь. Не нужны мне вразумления.

Я дергаюсь из стороны в сторону и вырываюсь, но безуспешно. Волосы лезут в глаза и липнут к щекам. Я уже ничего не вижу, но продолжаю свое яростное сопротивление, пока бескомпромиссный рывок не утягивает меня на пол.

Крепкие объятия сжимают меня, и лицо утыкается в плотную ткань куртки. Я не могу двинуться и вынуждена слушать бесполезный шепот:

– Успокойся, Тея. Все хорошо. Все в порядке.

Каждое слово только подпитывает разрастающуюся в груди волну боли. Что хорошо? Что в порядке?

В легких печет. Я задыхаюсь, но сил барахтаться не остается. Виски сдавливает. Я не готова успокоиться, иначе придется столкнуться с реальностью, но обессиленно обмякаю в чьих-то руках. Меня трясет. Мелкая дрожь сотрясает тело, пока я жмурюсь до темных пятен под веками и безрезультатно пытаюсь дышать.

Куртка отдаляется, лишая меня единственного укрытия. Шершавые пальцы убирают с лица волосы, а потом теплые ладони обхватывают щеки, заставляя поднять голову.

Мне едва удается открыть глаза. Взгляд упирается в лицо Эрика. Спокойный и сосредоточенный, он сводит черные брови и наклоняется, медленно двигая губами:

– Так, Тея, спокойно. Просто дыши. Давай вместе.

Не хочу на него смотреть. Не хочу его видеть. Не хочу с ним дышать.

Я дергаю подбородком и опускаю голову. Мне не нужна помощь. Меня не нужно приводить в себя. Я прекрасно понимаю, что произошло. Больше не буду ни на кого бросаться, но и делать вид, что все в порядке, не стану.

Взгляд бездумно скользит по бежевому ковру, усеянному осколками. Я оборачиваюсь, безынтересно наблюдая, как Матвей что-то спешно объясняет господину Вознессу. Дыхание постепенно возвращается в норму, но у меня нет сил даже встать. Хочется закрыть глаза и рухнуть лицом в ковер, но если я начну заваливаться вперед, то попаду прямо в руки Эрика.

Его пальцы сжимают мое запястье. Он все еще что-то говорит, но я ничего не понимаю. Не хочу слышать его голос. Ничего не хочу.

Пустота разливается в сознании, не позволяя ни о чем думать. Усталость опускается на плечи пушистым одеялом, призывая потонуть в бездумной темноте, но я рассматриваю ворсинки ковра до рези в глазах. Они плывут и подрагивают. Странно.

Диана бы не простила мне бардак, который я устроила в ее кабинете. Выговоры и упреки мне больше не грозят, как и нотации, но я бы сейчас все отдала, чтобы послушать ее едкие выпады в адрес Академии.

Мне нужно было сказать, что я не злюсь. Сказать, что я ее прощаю. Даже если это не так.

Кто теперь объяснит мне, что со всем этим делать? Кто расскажет об отце? Кто появится в самый последний момент, чтобы разрешить все проблемы?

Мы с теткой никогда не были особо близки, но ближе у меня никого не было.

Горячий пульсирующий шар заполняет все пространство в груди, обжигает внутренности, разламывает ребра. Я сгибаюсь пополам, но утыкаюсь лбом в запястье Эрика.

Оглушающий крик влетает в кабинет, заставляя всех замереть. Жесткий, надрывный, он распускает ледяные мурашки по коже и безжалостно вырывает меня в реальность.

Что еще? Что еще может случиться за этот чертов день?

Я поднимаю голову, но ничего интересного не нахожу. Эрик порывисто распрямляется. Он все еще держит мою руку, и мне тоже приходится подняться. Ноги едва держат, и я мечтаю только вернуться в прежнее положение, но не выходит.

Эрик двигается к двери и тащит меня за собой. Я не хочу никуда идти. Не хочу знать, что произошло, но сил вырываться и дергаться просто нет.

В коридоре мы встречаем людей. Я никого не узнаю и особо не вглядываюсь, хотя уверена, что с большинством мы прежде пересекались. Сюда набилась целая куча людей из Академии. Их здесь столько, что можно целый город защитить, но никто нам не помог. Никто не помог Диане.

Нижняя губа вздрагивает, но слезы уже не текут. Я даже не могу ни на кого разозлиться. Они ведь пришли. Они собирались помочь. Просто не смогли.

Я спотыкаюсь на ступеньках, но Эрик упрямо тащит меня вверх по лестнице. Даже не оборачивается. Не уверена, что он вообще обо мне помнит, а не инстинктивно тянет за собой безвольный балласт.

В конце коридора собирается толпа, и нехорошее предчувствие пробивается сквозь барьер отчужденности. Кто-то плачет. Головы у всех опущены. Кто-то прижимает ладони ко рту. Все сохраняют пугающую тишину, позволяя одиноким всхлипам заполнить коридор.

Я не хочу подходить туда. Не хочу узнавать, что случилось.

Отрицание заставляет затормозить, но это бесполезно. Эрик даже не замечает мою нелепую попытку, просто утягивая за собой, и мы добираемся до толпы. Книгоходцы расступаются перед Эриком, и мне приходится тащиться за ним по человеческому коридору.

Кто-то отворачивается. Кто-то бросает полные слез взгляды.

Толпа заканчивается, открывая жуткую картину, и у меня закладывает уши, а из груди вылетает сдавленный выдох.

Всхлипывает Рада. Она сидит на коленях, вжимаясь в грудь Берта. Тот обнимает ее, механически поглаживая по голове, и смотрит в стену. Челюсти у него стиснуты так плотно, что зубы вот-вот начнут крошиться.

Они покачиваются, словно это способно утешить, а перед ними лежит тело. Никакой крови. Я не нахожу вообще никаких следов повреждений. Глаза у Родиона распахнуты и, застыв, смотрят в потолок.

Голова кружится. Я хочу что-то сделать – подойти к Раде и Берту, что-то сказать, утешить их, – но вместо этого стою, словно ноги приклеились к полу. Оцепенение сковывает тело.

Острая боль вспыхивает в запястье, вырвав из меня очередной выдох. Пальцы Эрика впиваются в мою руку с такой силой, что на мгновение темнеет в глазах. Надави он чуть сильнее – и кости сломаются, но я терплю, не позволяя себе ни вырваться, не шикнуть.

Понимание медленно вползает в сознание. Он ведь и отец Эрика тоже.

Взгляд приковывается к бледному безжизненному лицу Родиона. Я бы и рада отвернуться, не смотреть, позорно сбежать, но не могу перестать рассматривать распахнутые глаза. Медовые, с зелеными вкраплениями.

Сглотнув, я поворачиваю голову и натыкаюсь на точно такие же глаза. Эрик не моргает. Не двигается. Он каменеет. Не кидается к телу отца, не обнимает брата, не успокаивает Раду, не дышит. Только его пальцы дырявят кожу на моем запястье.

Я не знаю, что нужно делать. Не представляю, чем тут можно помочь. Нечем уже.

Все, на что меня хватает, – согнуть кисть и аккуратно коснуться пальцами его руки.

Эрик вздрагивает и выпускает мою руку. Оцепенение спадает.

Paranoid

Сочная зеленая трава, напоминающая еловые иголочки, и яркое слепящее солнце не подходят для такого дня. В воздухе пахнет цветущими яблонями и пыльцой, и хочется дышать полной грудью, но легкие едва раскрываются.

Вся поляна усеяна людьми в черном. Их здесь столько, что в глазах начинает рябить. Попрощаться с Родионом желают не только члены Академии, а вот для Дианы здесь только я. Или Инги. Я даже не знаю, что будет написано на памятнике.

Желание сбежать дергает меня из стороны в сторону, но на деле я просто топчусь на месте. Мне стоит быть благодарной Академии за то, что они взяли все хлопоты на себя, но я не могу избавиться от ощущения, что все это какой-то нелепый фарс. Для Дианы это уже вторые похороны. В ее гробу даже тела нет. Только разорванная книга.

Я бы хотела тешить себя мыслями, что это снова какая-то ошибка, но так не бывает. Уж точно не дважды. Тетка не сбежала бы от меня сейчас.

Слезы толкаются к горлу, но я даже заплакать не могу. Все это – словно дурной сон. Не хочу в него верить.

Над поляной летают едва различимые разговоры, и эти перешептывания взращивают внутри раздражение. Не могу их слышать. Я бы действительно сбежала, но стоящая рядом Рада не поймет, да и я обещала подержать для Берта сверток. Куда вообще он запропастился?

– Не знаешь, где Берт? – едва выталкиваю из себя вопрос, искоса глянув на Раду.

Она поправляет тонкий поясок на черном платье и нашаривает меня отрешенным взглядом.

– Поехал в клинику, – Рада поводит плечами и бездумно дергает черные полупрозрачные перчатки, поправляя каждый пальчик.

Вряд ли она настроена на долгий разговор, но объяснений явно не хватает. Я бы не стала лезть с расспросами сейчас, но просто не могу терпеть это выматывающее молчание.

– С ним что-то случилось? – аккуратно уточняю, отметая догадки. Так можно надумать слишком многое.

Несущественные травмы может залечить любой ученик, немного освоивший магию. С чем-то посерьезнее вполне справится Матвей. Что такое случилось, чтобы Берт сорвался прямо перед началом похорон? Что еще должно произойти?

Рада медленно оборачивается и поднимает тоненькие брови:

– Нет, он здоров, – понимание проскальзывает по ее лицу, и она прикрывает глаза, тяжело вздыхая. – Прости, я так привыкла, что ты с нами, что постоянно забываю, что ты вполне могла ничего не слышать даже о том, что известно каждому ученику.

Пауза затягивается, и я наклоняю подбородок, напоминая Раде, что она так ничего и не объяснила. Она рассеянно улыбается и все-таки заканчивает:

– У них в клинике бабушка. Она попала туда до их рождения, но они все равно о ней не забывают.

Уточнять подробности язык не поворачивается. Я киваю и выдавливаю скомканную улыбку, отворачиваясь. Не знаю, что сложнее – смотреть на Раду, потерянную и раздавленную, или цепляться взглядом за незнакомые темные фигуры. Все одинаково паршиво.

– Вот они, пришли, – неестественно радостно заявляет Рада. – Давай подойдем. Ну же, идем, Тея.

Плохая идея. Я абсолютно уверена, что мне нет места среди их семьи и не стоит вклиниваться и лишний раз напоминать о своем существовании, но Рада уже вцепляется в мой локоть, утаскивая в сторону дороги.

Берт и Эрик, одетые в одинаковые черные костюмы, даже сейчас кажутся жутко разными. На лице Эрика – непобедимая мрачная отрешенность, а Берт и в такой момент словно излучает свет. Он не совершает тысячу мелких бессмысленных движений, но медовый взгляд оживленно скользит по собравшимся людям.

Между братьями сидит женщина на инвалидном кресле. Черные волосы собраны в плотный пучок на затылке и присыпаны снежной сединой. Она не двигается и смотрит строго перед собой. Руки с тонкими длинными пальцами лежат на коленях, а в выцветшем карем взгляде сквозит жуткая пустота. Мне становится холодно.

Сбегать поздно. Берт нас замечает и оживляется, наклоняясь к бабушке:

– Ба, познакомиться, это Тея. Я тебе про нее кучу всего рассказывал.

Женщина на меня даже не смотрит. Я понимаю. У всех близких Родиона есть повод злиться на меня.

Неловко дернув рукой, я выдавливаю вежливую улыбку и бормочу:

– Здравствуйте. Приятно познакомиться.

– Не утруждайся, – глухой голос Эрика избавляет меня от нелепых попыток произвести впечатление. – Она ни на что не реагирует.

– Не говори так, – шикает Берт, возмущенно отмахнувшись от брата.

Я смотрю на Эрика, и пальцы нервно комкают подол юбки. Он впервые говорит со мной с момента, как мы увидели тело Родиона. Впервые смотрит на меня – пусть даже бегло, вскользь, – а не сквозь.

Пальцы вздрагивают, и я нервно выдыхаю, шагая к Берту. Нужно уходить отсюда и поскорее. Мне не место рядом с ними. Незачем напрягать людей своим присутствием, да и навязываться я ненавижу.

– Вот, – всунув Берту сверток, старательно смотрю под ноги. – Это твое.

Причины быть рядом с ними заканчиваются, и я шагаю в сторону, собираясь слиться с толпой одинаковых мрачных людей. Берт наклоняется и едва различимо произносит:

– Останься, пожалуйста.

Легкие сжимаются, выталкивая из меня очередной рваный выдох. Я неуверенно поднимаю голову и сталкиваюсь с Бертом взглядом. В нем ничего, кроме немой просьбы. Он не сердится, не ненавидит меня и едва ли в чем-то винит. Как это возможно? Откуда в нем берутся силы оставаться другом?

Разве можно уйти после такого?

Неуверенно кивнув, я замираю, а Эрик отрывисто командует:

– Время. Нужно идти к участку.

И ничего в его голосе. Ни единой эмоции. Как он справляется?

Мне бы хотелось сказать ему хоть что-то, но едва ли он примет утешения. Уж точно не от меня.

Мы двигаемся медленно, но каждый шаг неизменно приближает к низким заборчикам, отгораживающим участки. Рано или поздно нам придется оказаться на одном из них. Придется смотреть, как гробы опускаются в землю. Мне придется принять, что все это реально.

Провожающие нас взгляды полны сочувствия, но я не могу их выносить. Дернувшись в сторону, я задеваю плечо Берта, но извиниться и отстраниться не успеваю. Он сам шагает ко мне.

Такая мелочь. Наши плечи соприкасаются, но от этого становится легче дышать.

***

– Я не был хорошо знаком с твоим отцом, но много о нем слышал.

В кабинете господина Вознесса светло и просторно. Стол завален кипами бумаг, учебники в шкафах громоздятся друг на друге, но крошечный уголок из двух коричневых кресел и журнального столика – настоящий островок уюта.

Я баюкаю в руках чашку с чаем и смотрю на деревянную ножку кресла напротив. Когда господин Вознесс предложил зайти к нему после уроков, я думала, что снова попаду под град вопросов – меня не меньше десяти раз заставили пересказать все произошедшее Старшему Совету, – но ничего подобного не происходит. Здесь спокойно. Голос господина Вознесса, размеренный, пропитанный хрипотцой, обволакивает.

– О нем постоянно говорили, – продолжает Вознесс. – Самый молодой Глава Академии, да еще и такой выдающийся. У него было много талантов.

От отца во мне, похоже, ничего, кроме способности вытаскивать предметы из книг. А мама вечно твердила, что я – его копия. Ошибалась.

– Он многое хотел изменить. Вечно что-то придумывал, искал. А еще он был очень добрым. Любой книгоходец Академии мог обратиться к нему с просьбой, и он бы помог. По крайней мере, сделал бы все, что в его силах.

Например, помог бы сымитировать чью-то смерть и не сказал бы об этом лучшему другу.

Звучит сомнительно, но не мне судить. Все это уже не имеет никакого значения.

– Это единственное логичное объяснение всему происходящему, – Вознесс кивает и отставляет чашку. – Все встает на свои места. Лучше все же знать, кто ты и откуда твои способности. Не для Академии. Для тебя самой.

Он прав. Просто я пока не до конца могу все это осознать. Стоит признать, что без мысли о том, что я белая ворона в семье, живется действительно чуточку проще.

Вознесс тяжело вздыхает, и голос его смягчается, понизившись:

– Мне жаль, что все так вышло, Теодора. Все должно было сложиться иначе, но не нам решать.

Я осторожно поднимаю голову, всматриваясь в лицо учителя. Что-то в его словах отзывается внутри теплом. Это не похоже на все формальные сожаления, которые сыпались на меня со всех сторон. Я готова поверить, что Вознессу действительно жаль.

– Спасибо, – выдавливаю, сделав глоток чая.

Нечего больше говорить. Вознесс наверняка может в миллионе вариаций рассказать, каким чудесным человеком был мой отец, и его слова даже не кажутся натянутыми или вымученными. Едва ли он говорит все это из вежливости, но повторять одно и то же просто не имеет смысла.

Разговор окончен? Я не хочу уходить. Если выйду из кабинета, придется отправиться в свою комнату, а это чревато рисками. Или Рада решит поговорить, или Берт снова появится со своей молчаливой поддержкой. Я совсем не против их компании, но каждый раз приходится давиться неловкостью и топиться в чувстве вины. Мы все перенесли утрату, но им поддержка нужна куда больше. Я не могу ее дать. Не сейчас.

Есть и вариант похуже. Я могу столкнуться с Матвеем, и мне опять придется убегать от него, лавируя в коридорах. Я его не виню. Не сомневаюсь, что каждое его слово – чистая правда. Он тысячу раз все объяснил Старшему Совету, да и я прекрасно понимаю, что произошло. Я просто пока не готова встретиться с ним лицом к лицу.

– Если тебе что-то нужно, Теодора, ты всегда можешь ко мне обратиться, – заметив, что я не тороплюсь сбегать, предлагает Вознесс. – Что угодно. Какая-нибудь помощь или, может, есть вопросы.

Вопросов-то как раз во мне нет. Все происходящее кажется предельно четким и ясным. Пытаться узнать, куда делся отец или что на самом деле случилось между Дианой, Родионом и Артуром, просто глупо. Все, кто мог знать об этом, мертвы. Едва ли у кого-то есть однозначные ответы, а догадок мне и своих хватает.

Уходить из кабинета все равно совершенно не хочется, и я отчаянно выискиваю хоть какую-то тему. Что-то, чем можно закончить выжидающую тишину.

– Есть один вопрос, – поморщившись, протягиваю и, поймав легкий наклон подбородка, спрашиваю. – Я слышала о каких-то экспериментах в Академии. Можете рассказать?

Первый десяток секунд Вознесс никак не реагирует, словно я ничего и не спрашивала, а потом уголок его рта дергается. Он щурится, складывая руки перед собой, и подается вперед:

– Надо же, какая стремительная смена интересов. Работа с утечками успела наскучить?

Прищуренный взгляд пропитан любопытством. Я предполагала, что это не самая желанная тема, но не понимаю, почему.

– Вовсе нет, – пожимаю плечами, закинув ногу на ногу. – Я просто очень любознательная. Пытаюсь разобраться во всех областях.

Смешок Вознесс даже не пытается скрыть. Он улыбается и говорит:

– Отрадно слышать. Я передам это госпоже Брик, – пока я сконфуженно поджимаю губы, Вознесс отпивает чай и сам находит объяснение моему вопросу. – Надо полагать, знакомство с бабушкой Альберта подтолкнуло тебя к этой теме. Картина не из приятных, чтобы не сказать жуткая.

Да быть этого не может. Я и не думала, что все это как-то связано, но изо всех сил пытаюсь принять осведомленный вид и киваю. Мышцы напрягаются, и я жадно вслушиваюсь в каждое слово.

Едва ли мне удалось бы провести Вознесса в другой ситуации, но сейчас он словно не здесь. Коротко усмехается и, оттягивая объяснение, уточняет:

– В учебниках долго искать, да? Правильно, зачем тратить время, если можно поставить кого-нибудь в неудобное положение прямолинейным вопросом.

Я удивленно свожу брови. Ставить господина Вознесса в неудобное положение я уж точно не собиралась. Он сам предложил спросить, если меня что-то интересует.

– Простите, – неуверенно выдавливаю, все еще плохо понимая, в чем проблема. – Я пыталась поискать что-нибудь самостоятельно, но информации по этому вопросу нигде нет. По крайней мере, мне она недоступна.

Я действительно пыталась, но сложно сказать, что особо настойчиво. Мне хватило ума не приставать к библиотекарю и всем вокруг с вопросом, где я могу почитать что-нибудь про эксперименты Академии. Матвей бы наверняка помог, но я лучше вообще ничего не узнаю, чем подойду сейчас к нему.

Вознесс усмехается, но улыбка у него выходит кривоватой и мрачной. Отрешенный взгляд упирается в стену над моим плечом, и он поводит подбородком, медленно кивая:

– Ну да, разумеется. О таком стараются не распространяться. Мы признаем ошибки, только когда изменить что-то уже невозможно.

Ясно. Я влезла в очередной ящик Пандоры. Вряд ли Вознесс горит желанием говорить на эту тему, и я уже собираюсь было сказать, что это не так уж и важно, но он тяжело вздыхает и начинает:

– Видишь ли, в чем дело, Теодора. Бабушка Альберта не была книгоходцем. Ее муж был. И сын тоже. Немудрено, что она хотела во всем разобраться, а способа лучше, чем научиться самой, нет. И она была такая не одна. Кто-то хотел стать ближе к семье, другие мечтали сбежать от реальности.

Я их прекрасно понимаю. Обидно, когда приходится довольствоваться серыми буднями, в то время как другие могут оказаться буквально где угодно.

– Книгоходец может переместить обычного человека в книгу. Да, для этого нужны определенные навыки, не всегда это просто, но все же возможно. Но научиться книгохождению невозможно, – продолжает Вознесс, все еще не глядя на меня. – Академия давно заинтересовалась этим вопросом. Очевидно, расширить штат сотрудников выгодно – работы полно, да и не самая она безопасная. Хоть тщательный теоретический анализ и не дал существенных результатов, перспективы оказались слишком заманчивыми, и Академия приступила к экспериментам.

Я подаюсь вперед, боясь пропустить хоть слово. Вознесс поводит подбородком и поправляет очки на переносице.

– Хотя я бы назвал это, скорее, пытками. Так говорить не стоит, и я надеюсь, что мои оценочные суждения останутся строго между нами, – серый взгляд оживает и вцепляется в мое лицо, вынуждая спешно кивнуть. – Бабушке Альберта повезло, если так вообще можно говорить. Она перестала двигаться, говорить и реагировать на внешний мир, замкнулась в своем сознании, но с людьми происходили вещи и похуже. Гораздо хуже. Выживших по пальцам можно пересчитать.

Недоверчиво отпрянув, я царапаю ногтями кожаную обивку. Зачем? Если все выходило так плохо, неужели нельзя было остановиться? Почему люди шли на это даже с такими рисками?

Вознесс отворачивается и потирает переносицу, смежив веки. Я безмолвно жду, когда он соберется с мыслями.

– Несмотря на жертвы, исследования продолжались. Их прекратил твой отец, когда занял пост Главы. Исследования тогда курировал Артур. Скандал был жуткий, но решения Верховного книгоходца не обсуждаются. Признаться честно, я тогда выдохнул спокойно.

Судя по всему, Родион их не возобновил. Вопрос только в том, не сделает ли это следующий Глава, но едва ли у Вознесса найдется ответ. Он ведь не пророк.

Минутная тишина подтверждает, что это конец истории, и я выдавливаю:

– Спасибо, что рассказали.

– Обращайся, если понадобится что-то еще, – кивает Вознесс, задумчиво разглядывая ковер.

На сегодня я точно исчерпала лимит его благосклонности. Не знаю, коснулись ли эти эксперименты лично Вознесса, но разговор явно пробудил в нем не самые приятные воспоминания, и мне стоит оставить его наедине со своими мыслями.

Подхватив сумку, я поднимаюсь на ноги, одергивая юбку, и шагаю к двери.

– Спасибо еще раз. До свидания.

Вознесс не смотрит в мою сторону, и я решаю, что уходить действительно пора. Когда пальцы уже касаются золотистой дверной ручки, до меня долетает хриплый голос:

– Послушай, Теодора. Я знаю, что это сложно принять, но мы не виноваты в том, на что не можем повлиять.

Я оборачиваюсь, но Вознесс уже встает с кресла и шагает к столу.

Мне остается только спешно кивнуть и толкнуть дверь, пытаясь понять, кому из нас эти слова были нужны больше.

***

Черт-черт-черт!

Пальцы вцепляются в ремешок сумки. Я опускаю голову и стараюсь медленно выдыхать. Ритм сердца сбивается, подгоняя.

Сейчас я затеряюсь в толпе. Сверну несколько раз, и Матвей перестанет за мной идти.

Я пробираюсь вперед, даже не понимая, куда иду, и расталкиваю учеников. Упорно стараюсь не перейти на бег, но ноги предательски ускоряются, делая шаги нервными и рваными.

Это не похоже на бегство. Не должно быть похоже.

Мы пересеклись взглядами совершенно случайно. Буквально столкнулись через бурный поток учеников в коридоре. Стоило Матвею приоткрыть рот и шагнуть в мою сторону, как я развернулась и бросилась в противоположную.

Любому идиоту станет понятно, что разговора не выйдет. Кроме Матвея. Вряд ли он не понимает, но любому терпению приходит конец.

Я знаю, что прятаться вечно не выйдет, но бесконечно твержу себе, что еще один день ничего не изменит. Как-нибудь потом. В другой раз. Когда-нибудь, когда я наберусь смелости и смогу выдерживать его взгляд дольше пары секунд.

У Матвея, похоже, другие планы. Он дал мне достаточно времени, тактично отступая каждый раз, когда я сбегала, но сейчас прямо следует за мной, пробираясь сквозь море учеников.

Я не вижу его. Не рискую оборачиваться и проверять, но в этом нет необходимости. Я прекрасно чувствую его взгляд. Он вцепляется в спину, не отпуская ни на мгновение. Вонзается лезвием прямо между лопаток.

В холле гораздо больше людей. Я смогу смешаться с толпой.

Я упрямо прорываюсь вперед, но ничего не выходит. Добираюсь до высокой двери, и другого выбора не остается – больше бежать некуда.

Толкнув створку, я вылетаю на улицу. Как назло, здесь почти никого нет. Теплый ветерок отбрасывает назад волосы, а я кидаюсь к саду. Хотя бы живая изгородь поможет мне скрыться.

Случайные свидетели останавливаются и провожают меня удивленными взглядами, но мне нет до этого никакого дела. Я сворачиваю за высокий куст, ускоряя шаг, когда в спину ударяется голос Матвея:

– Тея!

Надо же, я теперь не птичка. Но даже этому шокирующему факту меня не остановить.

Бездумно лавируя в поворотах, я закрываю глаза, словно это заглушит голос Матвея:

– Тея, постой! Пожалуйста, остановись. Давай поговорим.

Не о чем говорить. Он не скажет ничего нового. Я все прекрасно понимаю. Не нужно объясняться и извиняться. Если бы мы просто сделали вид, что ничего не произошло, можно было бы общаться, но непоколебимое желание Матвея затронуть тему, гноящимся нарывом расползающуюся по сознанию, все портит.

– Я так больше не могу, Тея. Пожалуйста.

Искренняя мольба в голосе убивает. Острой иглой врезается в мысли и лишает способности думать.

Я тоже так больше не могу, поэтому срываюсь на бег.

Высокие фигурные кусты заканчиваются. Сад не оправдал ожиданий, не помог мне спрятаться, и теперь остается только спасаться позорным бегством.

Нелепо. Глупо. Просто смешно. Сколь усердно бы я ни тренировалась, никакие усилия не сравнятся с многолетними тренировками. Мне нет смысла соревноваться ни с кем из Академии – разве что с маленькими новичками, только начинающими обучение. Матвей точно не из их числа.

Ему не обязательно даже бежать за мной. Достаточно шевельнуть пальцами и призвать на помощь магию. И думать не нужно. Я навскидку могу представить не меньше десятка возможностей: просто свалить меня с ног, заставить ветку хлестнуть по лицу, приклеить подошвы туфель к каменной дорожке.

Вариантов бесконечно много, но Матвей не пользуются ни одним. Ему не составляет никакого труда догнать меня в считаные секунды, и холодные пальцы вцепляются в кисть, дергая назад.

– Тея, умоляю, поговори со мной.

Паника ударяет в голову, потоком смывая все здравые мысли. Я жмурюсь и мотаю головой. Волосы бьют по щекам и лезут в глаза.

Не хочу его видеть. Не хочу разговаривать. Не сейчас. Пожалуйста, еще немного времени.

Прикосновение к запястью, несмотря ни на что, оказывается бережным и аккуратным, и эта неуместная нежность безжалостно растягивает трещину по куполу спокойствия.

Протест так и не срывается с языка, застряв в глотке хрипом. Я дергаюсь, и запястье подозрительно легко выскальзывает из цепкой хватки.

Высвободившись, я не позволяю себе ни осмотреться, ни выдохнуть. Страх неизбежного разговора подталкивает в спину, и я резко разворачиваюсь, бросаясь вперед. Губы дрожат и поджимаются. Дышать становится сложно.

Перед глазами мелькает развилка и пара невысоких зданий. Я выбираю дорогу наугад и сворачиваю за угол, мысленно умоляя сердце хоть немного успокоиться. За зданием раскинулась полянка с парой скамеек, а за ней – пышные кусты сирени и высокий черный забор с острыми верхушками. Я могу спрятаться там. Нырнуть в кусты и укрыться за широкими ветками.

Совсем спятила, Теодора? Это безумие.

Отмахнувшись от ехидного внутреннего голоса, я бросаюсь к цветущим кустам, когда раздраженный голос прибивает к месту:

– Отвали от нее.

– Не лезь не в свое дело.

– Неужели не видно, что она не хочет с тобой разговаривать?

– Тебя это не касается. Ты меньше всех понимаешь, чего она хочет.

Твою мать. Лопатки напряженно сводятся на спине, и я кусаю губу.

Это отличный шанс улизнуть и спрятаться, оставив парней разбираться между собой, но я не могу так поступить. Приходится обернуться.

Матвей пытается добраться до меня, но на пути встает Эрик. Откуда вообще он тут взялся? Я оглядываюсь и запоздало замечаю тренировочный комплекс. Угораздило же меня прибежать именно сюда. Идиотское обезумевшее подсознание.

– Дай пройти, – процеживает Матвей, делая шаг вперед.

– Оставь ее. Она сама в состоянии подойти к тебе, если захочет поговорить, – сухо парирует Эрик.

Глаза у Матвея опасно сужаются. Он наклоняет подбородок и беззаботно протягивает:

– Не вынуждай меня пробиваться силой.

Эрик хмыкает и скрещивает руки на груди. Лениво поведя плечами, он усмехается и взволнованно сводит брови:

– Думаешь, получится?

Это не из-за меня. Я тут вообще ни при чем. Этим двоим только повод дай, они так жадно его выискивают, что готовы сцепиться из-за любой ерунды.

Только я не хочу быть поводом. Причин для въевшейся в подкорку ядовитой вины и так достаточно. Если Эрику нужно выплеснуть свою боль и злость, пусть поищет другую причину. Мне не нужна его защита.

Решительно шагнув вперед, я вклиниваюсь между Эриком и Матвеем, повернувшись к первому. Все внутри протестует, но я все-таки выталкиваю из себя:

– Хватит. Все в порядке. Мы сами разберемся, спасибо.

Благодарность, сказанная, чтобы смягчить нервные нотки в голосе, вылетает издевкой, и я разочарованно прикусываю язык. Эрик сводит брови и, смерив меня насмешливым взглядом, спокойно уточняет:

– Я неправильно распознал твои однозначные сигналы? Все-таки хочешь с ним поговорить?

Легкий наклон головы и неприкрытая насмешка в медовых радужках путают мысли. Я забываю о всех своих добрых побуждениях и растягиваю на губах улыбку, пожимая плечами:

– Да, пожалуй. Следую твоим советам.

Ни одна жилка не вздрагивает на его лице. Эрик сужает глаза, смерив меня внимательным взглядом, а потом разворачивается и уходит, бросив напоследок:

– Как знаешь.

Я прикрываю глаза и медленно выдыхаю, пытаясь успокоить кольнувшее раздражение. Пусть катится вместе со своим безусловным принятием моего выбора. Придурок.

Стоит Эрику скрыться за зелеными кустами, как на меня тут же обрушиваются последствия спонтанного решения. Взгляд Матвея сверлит мою спину, и его голос, смягчившийся, непривычно неуверенный, укутывает бархатным покрывалом:

– Ты действительно со мной поговоришь, птичка?

Видимо, мне все-таки придется. Сколько бы я ни бегала, рано или поздно это произойдет. К чему эти нелепые попытки оттянуть неизбежное? Нужно собраться и хоть раз взглянуть страхам в лицо.

Медленный выдох помогает унять внутреннюю дрожь. Я оборачиваюсь к Матвею, но делаю шаг назад, упираясь спиной в шершавый ствол березы. Просто стоять на месте, борясь с судорожным желанием бросить все и снова убежать, стоит неимоверных усилий. Меня буквально тянет нырнуть в кусты. Эта идея перестает казаться безумной. Нужно было так и сделать.

Лицо у Матвея бледное. Русые брови сведены, губы поджаты и вздрагивают, напряженный зеленый взгляд мечется по моей фигуре, выискивая подсказки. Без всей напускной легкости и игривости передо мной словно другой человек.

Облегчать Матвею задачу я не собираюсь. Я и так едва могу смотреть на него, поэтому приподнимаю брови и выжидающе склоняю голову к плечу. На большее меня не хватит.

Матвей облизывает губы и шумно выдыхает, поднося руку к лицу:

– Пегас меня раздери. Так долго бегал за тобой, выпрашивая разговор, а теперь стою и не знаю, что сказать.

Надеюсь, он не ждет, что я его пожалею. Если нечего сказать, то не стоило и пытаться.

Стукнув пальцами по подбородку, Матвей резко опускает руку и вскидывает голову, раздельно проговаривая:

– Мне жаль, что так вышло, птичка. Действительно жаль. Твоя тетя велела так сделать. Я бы предпочел занять ее место, если такой расклад устроил бы тебя больше, но она была права – этим людям нужен был не я.

Он ждет, что я поспорю. Скажу, что не хотела бы такого. Всматривается в мое лицо и выискивает подтверждения, но я не даю ни одного. Не буду я спорить. Никто не должен был умирать.

Матвей принимает мое молчание и продолжает:

– Мы не должны были оказаться в такой безвыходной ситуации, но что толку об этом говорить? Твоя тетя прекрасно понимала наше положение. Она видела все возможные варианты и выбрала самый эффективный, – у меня дергается глаз, но Матвей не останавливается. – Она сама сказала, что ее жертва не просто спасет тебя, но еще и серьезно ударит по Организации. Она была права. Сама посуди, в книге было не меньше тридцати этих фанатиков.

По телу проходит волна дрожи. Я понимаю, что он имеет в виду, но от этого не легче. Я даже вполне верю, что Диана руководствовалась тем же холодным расчетом, но не могу с этим смириться. Несогласие выталкивает отчужденные глухие слова:

– Даже не знаю, что пугает больше. То, что вы с теткой находите эту цену вполне оправданной, или то, с каким спокойствием ты говоришь об убийстве тридцати человек.

Матвей замолкает и поджимает губы. Мрачная тень пробегает по его лицу, и он сухо отзывается, сузив глаза:

– Кто-то должен это делать, чтобы другие оставались чистенькими, птичка. Иначе мы все обречены.

Ловко он. Укол вины заставляет меня нахмуриться. Нельзя упрекать людей за то, что они не готовы убивать других. Это просто нечестно.

– Я на такое не подписывалась, – задираю подбородок, стряхивая липкую вину. – Меня не предупреждали, что придется кого-то убивать, если решу остаться в Академии.

Мне стоит закрыть рот. Если бы я ушла тогда, и Эрик бы меня не вернул, я бы давно была либо мертва, либо в руках Организации. Я все понимаю, но от несправедливого упрека Матвея челюсти сводит.

– Я не предлагаю тебе никого убивать, – мрачно заявляет Матвей, сверля меня потемневшим взглядом. – Тебе это ни к чему, пока рядом есть кто-то, кто возьмет грязную работу на себя.

Нижняя губа все-таки вздрагивает. Я нервно заправляю волосы за уши и опускаю взгляд, рассматривая сочную траву под ногами.

Зачем он это говорит? Это просто жестоко. Может, мне еще и поблагодарить его нужно? Может, и нужно. Я плохо понимаю.

Матвей вздыхает и качает головой. Лицо его смягчается, и напряженные брови опускаются, когда он говорит:

– Мне действительно жаль, но если ты ждешь, что я стану сокрушаться, то зря. Окажись я перед этим выбором снова, то поступил бы точно так же. Твоя тетя – хороший человек, но я выбираю тебя.

Зубы впиваются в нижнюю губу, прикусывая до боли, но она не отрезвляет. Рука взметается к лицу, потирая лоб. Я прикрываю глаза, глотая колючий ком в горле. То, что он говорит, неправильно, но так честно, что у меня спирает дыхание. Нелепый вопрос слетает с губ раньше, чем я себя торможу:

– Почему?

Матвей усмехается, но радостной его улыбку назвать сложно. Русые брови приподнимаются, и он зачесывает выбившуюся на глаза челку, пожимая плечами:

– Разве ты не понимаешь? Не вынуждай меня считать, что я был слишком высокого мнения о твоих умственных способностях, птичка.

Не лучшее время для шарад. Я не готова показывать чудеса интуиции и догадываться о скрытых смыслах. Да и плевать, если начистоту. Не хочет отвечать прямо – я не стану сейчас участвовать в играх.

Тишина растекается между нами, вытесняя легкий шелест деревьев, далекие голоса и едва долетающий шум фонтанов. Матвей делает осторожный шаг ко мне, а через секунду уже оказывается пугающе близко. Его пальцы вцепляются в мою руку, и он сжимает их, наклоняясь. Я вижу, как двигаются его губы, пока Матвей тихо произносит:

– Я знаю, мне не искупить вину перед тобой. Не имеют значения ни цели, ни мотивы, ни доводы. Я отнял у тебя кое-что очень ценное, вот и весь факт. За такое не просят прощение, это бессмысленно.

От его доверительного шепота в горло упирается колючий ком. Я упрямо пытаюсь его сглотнуть, но не могу даже вырвать руку. Давлюсь незваным приливом слез и смотрю, как двигаются тонкие губы перед моим лицом:

– Но я готов пытаться, птичка. Столько, сколько потребуется. Не заслужить прощение, но хотя бы отчасти компенсировать боль, которую тебе причинил, – Матвей наклоняется, заглядывая в мои глаза. – Просто скажи, что мне сделать. Что угодно. Все, что ты пожелаешь.

Какой смысл в громких предложениях, если мы оба знаем – то, что мне нужно, не в его силах?

Язык немеет и едва двигается, слезы душат. Просьба вылетает бездумно:

– Исправь все.

Он сам предложил все что угодно. Я прекрасно понимаю, что прошу о невозможном. Позволяю себе мстительно насладиться растерянностью на лице Матвея, прежде чем уточняю:

– Помоги найти брата.

Широкие брови хмурятся. Матвей двигает губами, и я заранее знаю, что он скажет:

– Ты уверена, что хочешь этого?

Нервный смешок вылетает из груди. Я вырываю руку и вскидываю ладонь, но только дергаю подбородком, сплюнув:

– Да пошел ты, – все предельно ясно. Каждое его слово, каждый чертов вопрос и аргумент. Пусть это такая извращенная забота, мне она не нужна. – Похоже, мой отец исчез еще до моего рождения. Не люблю быть скептиком, но сложно поверить, что он жив. Мать убили, потому что искали меня. Тетка погибла в глупой попытке искупить вину за многолетнюю ложь, лишив меня ответов на вопросы и поддержки самого близкого родственника, – выдохшись, потираю глаза и опускаю плечи. – Хочу ли я найти брата? Думаю, да. Определенно.

Сочувственный взгляд – совсем не то, что мне нужно. Матвей кивает несколько раз, но несогласие так отчетливо написано на его лице, что я не удивляюсь, когда он заявляет:

– Я все понимаю. Правда. Но, судя по твоим рассказам, от брата ты не получила ничего, кроме вечных издевок, грубости и проблем.

Все верно. Матвей совершенно прав. Я знала это и без его слов, но раньше это всегда сбивало с толку. Сейчас же картинка сложилась в голове предельно четко и ясно. Все детали встали на свои места.

– Так и есть, – спокойно киваю, прямо встретив непонимающий взгляд Матвея. – Я не обязана его любить. Я не собираюсь с ним дружить или имитировать счастливую семью. Но он все-таки мой брат. И, что бы с ним ни случилось, это произошло из-за меня. Я должна это исправить, а вот что дальше, – я развожу руками и пожимаю плечами.

Дышать становится легче. Мне нужно было прийти к этому. Я не обязана всю жизнь заботиться о Кире, но отыскать его должна. Кто, если не я?

Матвей смотрит на меня долго и пристально, а потом кивает:

– Убедительно. Если это твое взвешенное решение, я помогу, – замявшись, он морщится и нехотя продолжает. – Если честно, я давненько пытаюсь в этом разобраться, но все ниточки обрываются. Есть одна зацепка. Догадка, скорее, но это абсурд. Я даже не смотрел в эту сторону. Но начну хотя бы с этого. Отмести вариант – тоже результат.

Интересно. Я одна занималась все это время непонятно чем, послушно развивая свои навыки и посещая уроки? Берт раскопал правду о Диане, Матвей искал моего брата. Может, стоило и мне позволить поучаствовать?

Тряхнув головой, я облизываю губы и выжидающе смотрю на Матвея, но он не собирается продолжать. Приходится уточнить:

– Что за зацепка?

Он не хочет говорить. Поджимает губы и поводит подбородком, но, наткнувшись на мой взгляд, все-таки отвечает:

– Просто маленькое наблюдение. Агата почти перестала проводить с нами время, частенько заглядывала к Главе, и в ее расписании появились странные ежедневные дела. В одно и то же время. Объясняет она это какой-то ерундой, – Матвей замолкает, позволяя мне переварить услышанное, но я упорно не понимаю, как все это касается моего брата. – Меня бы это совершенно не интересовало – она не самый приятный член Младшего Совета, – но произошло это сразу после твоего появления.

Я все равно не улавливаю связь. Мало ли, чем она занимается. Вариантов столько, что и не сосчитать.

– Не понимаю, – честно протягиваю, выискивая ответы в лице Матвея, но он только пожимает плечами.

– Скорее всего, это ничего не даст. Но лучше все же проверить, как считаешь? – он дожидается моего смазанного кивка и тут же оживляется, облизнув губы. – Кстати, есть еще вариант. На практике срабатывает нечасто, да и выходит далеко не у всех, но я могу поискать Кира с помощью магии. Мне понадобится твоя кровь.

Неприятный холодок пробегается по коже, и я недоверчиво морщусь, переспрашивая:

– Кровь?

Матвей тяжело вздыхает и поясняет так, словно говорил мне об этом сотни раз:

– Это облегчит мне задачу. Подошла бы и его вещь, но кровь надежнее. Вы же все-таки родственники.

Почему я узнаю об этой возможности только сейчас? Хотя если это действительно какая-то сложная и малоэффективная магия, то понятно – кто бы стал так утруждаться?

Ладно. Плевать. Я не в том положении, чтобы пренебрегать даже такими методами.

– Нужно прям из вены? Ты умеешь брать? – хмуро протягиваю, потирая запястье. Терпеть не могу все эти иголки и шприцы.

Матвей усмехается и успокаивающе касается моего плеча:

– Просто из пореза подойдет, если тебе так удобней.

Удобней? Чудовищно неподходящее слово. Я бы предпочла вообще таким не заниматься, но как-нибудь переживу. В конце концов, один маленький порез – не такая уж и высокая цена за шанс узнать что-то о брате.

Пока я себя уговариваю, Матвей вытаскивает из сумки пробирку и, вынув пробку, выливает содержимое под ноги. Розоватая жидкость шипит, соприкасаясь с землей, а трава под каплями желтеет и скукоживается. Один быстрый взгляд Матвея очищает стекло.

– Ты всегда таскаешь с собой какие-то сомнительные жидкости в пробирках? – хмурясь, недоверчиво рассматриваю пожухлый островок под ногами, окруженный яркой зеленью.

Вопрос Матвея совсем не смущает. Он пожимает плечами и легко отзывается:

– Никогда нельзя знать наверняка, что пригодится.

К черту. Если Берту можно таскать с собой ножи, а Эрику – пистолет, то и Матвей может носить странные пробирки.

Отбросив сомнения, я смотрю на свою ладонь, представляя, как на коже расползается порез. Легкое движение пальцами помогает перенести картинку в реальность.

Больно, но я поджимаю губы, не позволяя себе издать ни звука. Матвей быстро подставляет пробирку, и алая струйка сползает по стенкам.

Когда пробирка наполняется, Матвей бережно убирает ее в сумку, а потом перехватывает мою кисть. Его пальцы медленно скользят по ладони, рассыпая знакомое покалывание. Я смотрю, как они пачкаются в моей крови, затягивая порез, и не пытаюсь вырвать руку.

Scars

Берт решительно тряхнул головой, стараясь избавиться от неприятного ощущения. Все это глупости. Разве он не имеет права на приподнятое настроение?

Он утопал в болезненной вине и отчаянии целую вечность. Не мог простить себе задержку. Прокручивал в голове варианты развития событий. Если бы они подоспели раньше. Если бы сразу заметили сообщение. Если бы поторопились.

Какой толк об этом думать? Ничего уже не изменить. Время проходит. Забывать о погибших нельзя, но и запираться в вечной скорби не выход. Нужно жить дальше.

Первый летний день выгнал из Академии всех, кому было куда возвращаться. Счастливчики разбежались по домам, но и в Академии осталось немало учеников. Коридоры все равно казались непривычно опустевшими. Дышать стало легче. Часть обязанностей соскользнула с плеч, унесенная ласковым летним ветерком.

Солнце за окном медленно двигалось к горизонту, начиная вечер. На улице было тепло и приятно, но Берт не жалел, что сидит в кабинете. Они с Эриком перебирали бумаги отца и за последнюю пару недель сказали друг другу больше слов, чем за несколько лет.

Бумажки Берта мало интересовали, но находиться рядом с братом, не ощущая неловкость и мрачную отрешенность, ему нравилось. Напоминало детство. Когда мама еще была жива, когда из забот - только дневной сон, когда он, Эрик и Рада проводили вместе целые дни, исследуя Академию метр за метром.

Когда Эрик улыбался. Когда улыбался отец.

Берт пролистал кипу бумаг и отправил ее к другой стопке документов. Бесконечные отчеты, расписания, доклады. Жуткая нудятина.

– Ужас, – фыркнул Берт, наткнувшись на очередной ворох бумаг. – Отец столько времени убивал на эту макулатуру.

Эрик оторвал взгляд от кожаного ежедневника, приподняв подбородок. На лице не оказалось ни привычной снисходительности, ни осуждения. Он пожал плечами и отозвался:

– Чтобы система хорошо работала, нужно за ней внимательно следить.

Понятно, почему отцу всегда было проще с Эриком. Может, они и не во всем сходились, но хотя бы говорили на одном языке. Берт чувствовал себя подгнившим яблоком в корзине идеальных, но теперь понял, что не был хуже. Всего лишь другим. Жаль, что отец так и не смог это принять.

– Так уж и хорошо она работает? – скептически фыркнул Берт, краем глаза просматривая документы. Ничего полезного.

Эрик вопросительно свел брови, сощурившись. Они могли бы часами спорить о плюсах и минусах работы Академии, но не признать, что система далека от совершенной, невозможно.

От необходимости отвечать Эрика спасла вибрация. Он отложил ежедневник, вытащил телефон из кармана джинсов и, скользнув взглядом по экрану, поморщился. Решительное движение сбросило вызов, но телефон завибрировал снова. Эрик вымученно вздохнул и отключил его.

Интересно. Невежливо вот так игнорировать звонки.

Крутанувшись на кожаном кресле, Берт схватился за ребро письменного стола и усмехнулся, смерив брата издевательским взглядом:

– Поклонницы покоя не дают?

Прежде Эрик бы не стал утруждать себя ответом, но сейчас передернул плечами и неопределенно отозвался:

– Не представляю, зачем оставил ей свой номер. Поддался на глупую провокацию, как последний идиот.

Самокритичностью Эрик не отличался, и Берт хмыкнул – сильно, должно быть, его зацепила эта ситуация. Любопытство лизнуло ребра огоньком. Они никогда вот так запросто не болтали о девчонках, но сейчас Эрик не спешил менять тему, и Берт оперся локтями о столешницу, с интересом вскидывая брови:

– Серьезно? Девушка? Еще и не из Академии? Не верю. Как с тобой такое случилось?

Эрик уязвленно поджал губы, но бросаться едкими комментариями в ответ не стал. Повел плечами и коротко заявил:

– Нелепая случайность. Мне это не интересно.

Кто бы сомневался. Ни у одной девчонки нет шансов, только если она не дела Академии, внезапная утечка или тренировка.

Даже жалко его. Никто из тех, кто полностью посвящал себя Академии, не кончил хорошо.

Такой судьбы брату Берт не желал, но понимал, что очевидные советы не к месту. Он задумчиво сморщил нос и как бы невзначай бросил:

– Встретился бы, развлекся. Иногда это полезно.

На стол шумно опустилась новая кипа бумаг. Эрик усмехнулся, смерив брата непроницаемым взглядом, и пожал плечами:

– Я ужасно занят. Здорово, конечно, что нас не торопят, но нужно закончить с этим.

Разумеется. Закончат с этим – найдутся новые дела. Нелепые отговорки могли бы обмануть кого-то другого, но Берт не поверил. Расспрашивать дальше тоже не решился. Он разберется в этом позже. Не все же сразу.

Стукнув пальцами по лакированной столешнице, Берт мученически уронил голову и взвыл:

– Никогда мы с этим не закончим. Даже если просидим здесь до самой ночи. Тут работы на несколько недель.

Не станут же они в самом деле бросаться на штурм этой бумажной крепости и пытаться взять ее за раз. Не станут ведь?

Берт исподлобья посмотрел на Эрика, сдув спадающую на глаза кудряшку. Тот остановился, прямо встречая его взгляд, и скрестил руки на груди.

– Торопишься куда-то? – фыркнул Эрик, всем видом показывая, что не верит в существование более важных дел.

Ну уж нет. Эрик может топиться в работе сколько угодно, но тянуть за собой остальных – перебор.

Берт неопределенно передернул плечами и отозвался:

– Вообще-то меня ждет Тея.

Ни закатанных глаз, ни пренебрежительных смешков. Ничего такого, чего стоило бы ожидать от Эрика. Издевка соскользнула с его лица, и он перехватил со стола ежедневник, утыкаясь в него взглядом. Вопрос вылетел как бы между делом:

– Да? Как она, кстати?

Берт осекся. Эрик, которого он знал, не стал бы интересоваться такой ерундой. Но он спросил. Не просто спросил, еще и жадно ждал ответ, маскируясь за торопливым перелистыванием страниц. Ни пегаса он там не читал.

Уголки губ дрогнули, но Берт сдержал улыбку. Безумная догадка кольнула сознание, и он распахнул рот, но вовремя остановил прямой вопрос. Берт откинулся на спинку стула и, сузив глаза, протянул, не сводя взгляд с брата:

– Спроси у нее. Вы ведь неплохо ладите.

Слишком очевидная провокация, чтобы Эрик поддался. Он перелистнул страницу и пожал плечами:

– Все занятия приостановлены. У нас нет тренировок.

Смешок едва удалось спрятать. Он сам-то в эти отговорки верит?

– Спроси не на тренировке, – легко парировал Берт, наклоняя голову к плечу. – Мы пересекаемся по несколько раз каждый день.

Тишина послужила прекрасным ответом. Можно больше ничего не выяснять. Эрик поджал губы и уткнулся в ежедневник, подтверждая свое поражение.

Берт позволил себе еще минуту насладиться видом сконфуженного брата. Смутить Эрика доводилось нечасто. Да он вообще не помнил, когда такое было в последний раз.

Минута вышла, и Берт хлопнул крышечкой стоящего на столе портсигара, задумчиво протягивая:

– Знаешь, мне кажется, она винит себя в том, что произошло.

Уповать на сочувствие Эрика не стоило. Куда разумнее поделиться с Радой и вместе найти решение, но Берт уже выпустил мучавшую его мысль.

– Ну и дура, – грубо сплюнул Эрик, захлопнув ежедневник.

Берт дернулся от громкого звука и удивленно уставился на брата. Да что с ним, в самом деле? Куда подевался весь хваленый самоконтроль и стальная выдержка?

– Оскорблять-то зачем? – хмуро буркнул Берт, осуждающе качнув подбородком. – Она просто не бесчувственная глыба, как ты.

Эрик скрестил руки на груди, прямо встречая взгляд брата. Берту даже показалось на мгновение, что он сейчас начнет оспаривать свою бесчувственность, но Эрик поморщился и строго заявил:

– Дело не в чувствительности, а в том, что она слишком много на себя берет. Если мир вертится вокруг нее иногда, не значит, что это происходит всегда. Ей надо снизить представления о собственной важности.

Грубо. Несправедливо. Почти жестоко.

Берт раздраженно подобрался и распрямил спину, с вызовом сводя брови:

– А тебе, я смотрю, есть что ей сказать. Может, передать что-нибудь?

Выпад пролетел мимо. Эрик спокойно кивнул:

– Да, пожалуй. Передай, что после дня рождения Рады тренировки возобновятся. Прошло достаточно времени. Пора возвращаться в режим.

Ответ сбил с толку. Берт ничего подобного не ожидал, еще и подчеркнутое спокойствие Эрика путало мысли. Он отбросил возмущение грубостями и, растянув на губах ехидную улыбку, сузил глаза:

– Серьезно? Собираешься заниматься с ней и на каникулах?

Снова мимо. Берт словно метал ножи в каменную стену. Эрик даже не поморщился. Он пожал плечами и заявил:

– Да, чтобы у нее оставались хоть какие-то шансы выжить, – нравоучительный тон отлично маскировал настоящие мысли. – И вам всем настоятельно рекомендую не устраивать ей слишком длинный перерыв.

Как ему это вечно удавалось? Просто немыслимо. Перевернул все с ног на голову и остался чистеньким.

Сдаваться так просто Берт не собирался. Он вскинул брови и, прищелкнув языком, издевательски протянул:

– Как заботливо с твоей стороны. Что-то не припоминаю, чтобы ты еще о ком-то так беспокоился.

Перебор. Берт это понял, как только слова слетели с языка, и тут же напряженно облизнул губы.

Ему сегодня везло. Эрик если и растерялся, то виду не подал, и коротко бросил:

– Твои проблемы с памятью ничего не значат, – не дав Берту возможности ни извиниться, ни оправдаться, он добавил. – Если она тебя ждет, то иди. Вы будете на территории Академии?

Поразительная смена темы. Раньше Эрику это удавалось не так легко.

Поддавшись словам брата, Берт встал и, делая спешный шаг к двери, признался:

– Вообще-то мы собирались прогуляться в городе. Недалеко от Академии, – ответ вполне исчерпывающий, но Берт не смог вовремя замолчать. – Теперь некому ее здесь запирать.

Фраза повисла в воздухе, оседая на коже склизким налетом. Берт понял, что ляпнул, слишком поздно, и втянул голову в плечи. Если Эрик сейчас врежет ему – будет справедливо.

Ничего подобного не произошло. Эрик хмыкнул:

– Можно подумать, ее это раньше останавливало.

Теплая благодарность разлилась в груди. Эрик имел полное право разозлиться, но предпочел замять неловкость.

Сморгнув удивление, Берт широко улыбнулся и неспешно двинулся к двери, протягивая:

– Да все будет в порядке. Мы вдвоем и отходить далеко не планируем. Да и Организации нужно время, чтобы зализать раны, – он запнулся и добавил, чтобы сменить тему. – К слову, едва ли мы можем запрещать что-то Тее, учитывая открывшиеся обстоятельства. По традиции она должна стать Главой Академии. Вряд ли сейчас, но когда-нибудь.

Эрик легко принял правила игры, цепляясь только за последние слова. Он показательно округлил глаза и, рывком головы откинув с лица спадающие кудри, фыркнул:

– Музы упаси. Не каждую потерянную принцессу стоит находить. Иначе мы все обречены.

Его предвзятое отношение выпячивалось даже сквозь шутливые интонации. Можно подумать, Тея какое-то чудовище. Академия знала лидеров и похуже. Да, пусть она не во всем разбирается, не владеет всеми тонкостями и отрицает добрую половину правил, но Тея никому не желает зла и не страдает непомерными амбициями. Уже не так мало.

Берт обернулся и, у самой двери окинув брата смеющимся взглядом, бросил:

– Не мы, а ты, – прищелкнув языком, он усмехнулся. – И то только потому, что не умеешь себя вести.

Узнавать мнение Эрика на этот счет он не собирался и выскользнул за дверь прежде, чем брат успел что-то сказать. Торжество от маленькой словесной победы приятно разливалось под кожей и грело. Приподнятое настроение укрепилось.

Стараясь не расплескать свою маленькую радость, Берт спешно лавировал в коридорах, перепрыгивая несколько ступеней. Тее и так пришлось его ждать. Оставалось надеяться, что она не надумала себе каких-нибудь глупостей и не решила, что Берт просто не пришел, забыв ее предупредить.

Из Академии он буквально вылетел, толкая массивные высокие двери. Склоняющееся к горизонту солнце наконец-то лизнуло лицо. Ветерок скользнул по затылку ласковым летним прикосновением.

Не заметить Теодору было сложно. Она стояла на крыльце, переступая с ноги на ногу, и то и дело оглядывалась на дверь. Легкая юбочка шифонового платья с узорчатым рисунком легко вздрагивала. Оранжевые лучи солнца блуждали в медных волосах, вспыхивая.

Стоило Берту появиться на крыльце, как Тея облегченно прикрыла глаза. Темно-бежевые губы вздрогнули.

Пегас его раздери. Значит, все-таки начала волноваться. Всерьез боялась, что он может не прийти.

Нельзя оставлять эти страхи в ее голове ни на секунду.

Берт рывком преодолел расстояние между ними и, не дав Тее времени на переживания, кивнул:

– Идем.

К вечеру прохожих всегда становилось больше. Кто-то спешил домой с работы, кто-то прогуливался, наслаждаясь теплом и хорошей погодой, школьники шатались по улицам, избавившись от необходимости делать уроки. Берт радостно влился в толпу, размашисто шагая и пружиня. Улыбка растягивала губы. Теодора за ним едва поспевала, и Берт попытался немного успокоить пульсирующую в груди радость.

Он остановился возле окошка кофейни, чтобы ноги не несли его вперед, и сделал заказ. Тея все это время молча наблюдала за его перемещениями и наконец-то спросила:

– Ты задержался. Что-то случилось?

Тревога в ореховых глазах мелькнула и спряталась за длинными ресницами. Музы милостивые, она еще и об этом беспокоилась? Удивительного мало, ей так избирательно давали важную информацию. Вполне можно решить, что от нее что-то скрывают.

– Нет, все в порядке, – спешно заверил Берт, стукнув пальцами по прилавку. – Прости, надо было тебя предупредить. Не думал, что опоздаю. Я был с Эриком.

Острый подбородок дернулся. Рыжие брови приподнялись на мгновение, и она натянуто улыбнулась. Смущенно мотнув головой, Тея распрямила плечи и спросила:

– О, и как он?

Берт едва преодолел желание хохотнуть. Они серьезно? Музы, да быть этого не может.

Шальная мысль скользнула в голове змейкой. Берт принял два стаканчика кофе и, протянув один Тее, пожал плечами:

– Спроси у него.

Секундная растерянность сменилась мелькнувшей в глазах мыслью. Тея выхватила стаканчик, благодарно кивнув, и неоправданно радостно отозвалась:

– У нас сейчас нет тренировок.

Да неужели? Интересно, ни Эрика, ни Тею не смущало, что они пересекаются каждое утро на завтраке за одним столом? И это как минимум.

Глупое оправдание заставило Берта мысленно хмыкнуть. Маленький спонтанный эксперимент нужно было продолжить.

– Так спроси не на тренировке. Можно подумать, вы не пересекаетесь, – заявил он, не сводя с Теи глаз.

Если она сейчас погрузится в бездумное мрачное молчание, Берт не выдержит. Схватит ее за руку, дотащит до Академии, запихнет в кабинет Главы и запрет там их с Эриком, пока они все не прояснят, что бы там между ними ни происходило.

Длинные пальчики сжали картонные бока стаканчика. Теодора длинно выдохнула и вежливо улыбнулась:

– Да, конечно. Так и сделаю.

Даже жаль. Берт проследил за тем, как Тея прячется за стаканчиком, делая глоток кофе, и они неспешно двинулись по тротуару. На высаженных вдоль дороги тисах постепенно зажигались фонарики, перемигиваясь теплыми огоньками и перекликаясь со всполохами любопытства в груди Берта.

Это все совершенно не его дело, но – музы милостивые! – это же его брат. И Тея. Он уже так привык заботиться о ней, что крошечное поползновение в личную жизнь показалось вполне оправданным. Вдруг его брат-грубиян всерьез ее обидел? Не хватало еще.

– Кстати, насчет тренировок, – бросил Берт, продолжая шагать вперед, но скосив взгляд на Теодору. – Эрик просил передать, что тренировки возобновятся после дня рождения Рады.

Она стиснула челюсти. Что-то скользнуло в ее лице. То ли обида, то ли досада, а, может, раздражение – Берт не понял. Она не повернула голову и едко бросила в пустоту перед собой:

– Надо же, как заботливо с его стороны. Все-таки найдет для меня время?

Язвительный поток сбил Берта с толку. Только что растерянная и смущенная Тея даже сверкнула глазами и фыркнула.

Да к пегасу догадки. Он просто спросит прямо. Они ведь друзья, в конце концов. С кем еще делиться, если не друг с другом?

Вопрос уже почти слетел с языка, когда Тея затормозила, резко остановившись, и повернулась к Берту всем корпусом. Широкие брови поползли наверх. Ее вопрос оказался быстрее:

– Погоди, что ты только что сказал? У Рады скоро день рождения?

Неужели тоже сменила тему? Едва ли, Тея действительно выглядела удивленной и необъяснимо разнервничалась. Ореховый взгляд требовательно вцепился в лицо Берта. Он был готов поклясться – не будь у нее заняты руки, Теодора бы встряхнула его за плечи, вытаскивая ответ.

Как бы там ни было, это сработало. Все вопросы вылетели из головы, вытесненные образом Рады.

Берт улыбнулся и живо кивнул:

– Да, буквально на днях. Обычно это событие мирового масштаба. Рада обожает устраивать вечеринки, – он прикрыл глаза, вспоминая, как она мечется по всей Академии, решая одновременно сотни вопросов, но все равно никому не доверяет вмешиваться. Все должно быть строго под ее контролем. Все должно быть идеально. – Честно говоря, я сомневался, что в этом году она станет что-то устраивать. Сама понимаешь, – Берт неопределенно повел подбородком, не желая пускаться в объяснения. – Но нам всем сейчас нужно что-то радостное и светлое. Рада это прекрасно понимает.

Теодора медленно кивнула, задумчиво двигая губами. Ее захватили размышления, и она неспешно двинулась вперед, отпивая кофе. Берт послушно шел рядом, пытаясь угадать, о чем она думает.

Снова переживала, что будет там лишней? Придумывала оправдания, чтобы не прийти? Изводила себя гложущим чувством вины? Берту не стоило упоминать о случившемся. Даже вскользь.

Он уже собрался заявить, что ей не о чем переживать и вообще пора бы уже принять, что она полноценный член их компании и перестать проводить между ними разделяющую черту, когда Тея облизнула губы и спросила:

– Какая у Рады любимая книга?

– «Щегол», – Берт отозвался мгновенно, не задумываясь.

Он бы ответил на этот вопрос и среди ночи.

Теодора смерила его искрящимся взглядом и хмыкнула, но сказала только:

– Спасибо.

Берту не понравился ее взгляд. Придумала себе что-то. Они же с Радой подруги. Музы, а если она что-нибудь ей скажет?

Укол паники заставил Берта вскинуть руку и почесать затылок, но вместо объяснений из него вырвался поток непутевой болтовни:

– Только не вздумай дарить ей всякие коллекционные редкие издания, этот подарок уже занят!

Тея скосила на него взгляд и все-таки улыбнулась. Мрачный налет соскользнул с ее лица, не оставив и следа, впервые за последние недели. Она хлопнула Берта по плечу и, доверительно наклонившись, пообещала:

– Не буду. Честное слово. Никаких книг, автографов или сувениров.

Берт облегченно выдохнул. Просветлевшее лицо Теодоры резануло сомнения. Все-таки он прав. Им всем срочно нужен праздник.

***

От нетерпения чешутся ладони. Кто-то назовет это глупостью, кто-то скажет, что мне и без того есть чем заняться, но я впервые за последние дни действительно хочу что-то сделать. Кое-что конкретное.

Планы и идеи носятся по черепной коробке, выталкивая оттуда печальные мысли. Меня оживляет азарт, вытаскивая из беспроглядной меланхолии.

Рада окружила меня искренней заботой и поддержкой. Потратила кучу времени, чтобы помочь вникнуть во все происходящее. Разъясняла элементарные вещи, но ни разу даже не намекнула, насколько это утомительно. Она приняла меня, не требуя взамен совершенно ничего.

Если у меня есть хоть малейший шанс заставить ее радостно улыбнуться, я его не упущу. Это меньшее, что я могу сделать для Рады.

Я добираюсь до кабинета господина Вознесса и уже собираюсь постучать, когда дверь распахивается, выпуская в коридор госпожу Русак. Она замирает, смерив меня долгим пристальным взглядом, а потом хмыкает и наклоняет подбородок. Проходя мимо, она качает головой, и я удивленно оборачиваюсь, но предвкушение уже толкает вперед.

Коротко постучавшись, я не дожидаюсь разрешения войти и нетерпеливо влетаю в кабинет. Господин Вознесс поднимает голову от бумаг и, заметив меня, указывает на стул напротив письменного стола:

– Теодора? Проходи, – пока он говорит, я уже опускаюсь на стул, и Вознесс добавляет, окинув меня внимательным взглядом поверх очков. – Твоя загадочная просьба была срочной? Сказала бы, я постарался бы найти время с утра.

Вцепившись в сумку, я спешно мотаю головой:

– Ничего срочного, все в порядке.

Вознесс облегченно выдыхает, а я хмурюсь. Неудивительно, что они ждут от меня сплошных неприятностей. Все, что я делала, только усугубляло положение. Я понимаю. Но это ничего. Я все исправлю, как только выпадет возможность.

Вежливый наклон подбородка напоминает, что надо бы озвучить просьбу, и я начинаю:

– Такое дело, – напряженно протягиваю, царапнув подкладку сумки. – Мне очень нужно попасть в одну книгу.

Воодушевление затихает, сбитое порывом волнения. А что, если он не согласится? Да и плевать. Буду знать, что я хотя бы попыталась играть по правилам. По крайней мере, искала компромисс.

Держать интригующую паузу я не планировала, но просьба застревает в горле, и я никак не решаюсь ее озвучить.

Расправив плечи, Вознесс укладывает локти на стол и складывает пальцы домиком, поглядывая на меня. Говорит он спокойно, словно действительно не понимает, к чему все идет:

– И в чем проблема, Теодора? Берешь книгу, отправляешься в нее, пишешь короткий отчет и сдаешь в отдел. Не вижу никаких препятствий, если ты не собираешься нарушить там добрую половину правил или вытащить что-то.

Сконфуженного поджатия губ хватает, чтобы вырвать из Вознесса тяжелый вздох. Он усмехается и покачивает головой:

– Ну конечно. Именно этим ты и собираешься заняться, верно?

Не все так плохо. Я дергаю подбородком, выпаливая:

– Никаких нарушений, честное слово. Мне просто нужна одна вещь из книги.

Строгий серый взгляд поблескивает из-под стекол очков, и Вознесс нравоучительно заявляет:

– Нельзя просто забирать из книги все, что тебе нужно, и уносить в реальный мир.

Ну что за абсурдное правило? Из всего, что я делала, перемещение предметов создало меньше всего проблем. Вообще ни одной.

– Нельзя, только потому что никто больше не может этого сделать, – обиженно скрещиваю руки на груди, добавляя. – Тотальный контроль над всем подряд еще ничему не шел на пользу.

– Как и меры предосторожности еще никому не навредили, – легко парирует Вознесс.

С этим можно поспорить. Чего только стоило желание Дианы уберечь меня от правды, но вступать в пустую полемику я не собираюсь. Нет времени.

Воодушевление дергает пальцы, заставляя нетерпеливо перебирать подол юбки. Вознесс замечает мой жест. Он снимает очки, укладывая их рядом с кожаным футляром перьевой ручки, и, окинув меня пристальным взглядом, медленно проговаривает:

– Ты вообще понимаешь, что происходит, Теодора? – выдержав напряженную паузу, Вознесс сводит черные брови. Лицо его заостряется, становясь строгим и чересчур деловым. – Ты пришла к учителю, члену Старшего Совета Академии, и просишь, чтобы он помог тебе нарушить правила, этим же Советом и установленные. Верно?

Да. Все именно так.

Можно и не пытаться. Сколько бы обличительных реплик, показывающих абсурдность ситуации, Вознесс ни произнес, ему меня не убедить.

Это только звучит безумно. Стоит добавить крошечную деталь – я пришла не к любому случайному учителю. К тому, кто и сам смотрит на идиотские запреты, законы и ограничения, как на глупую помеху. Что-то мне подсказывает, что за свою бурную карьеру Вознесс и сам нарушил не один десяток правил.

– Да, – я спокойно киваю и, подвигав губами, добавляю. – Но я все-таки пришла. Могла бы никому ничего не говорить, взять книгу, нырнуть в нее, вернуться и просто, скажем, сжечь. Едва ли кто-то бы узнал.

Я делала это столько раз, что и не счесть. Я даже не уничтожала изменившиеся книги. Просто прятала их в комнате.

С этим тоже не связана ни одна моя проблема.

Вознесс усмехается краешком рта и наклоняет голову. Серый взгляд пульсирует смеющимися искорками, и он осуждающе сводит брови:

– Это шантаж, Теодора.

Никакая мимика меня не обманет. Вознесса все происходящее, скорее, забавляет. Если бы он и в самом деле был возмущен моей просьбой, то уже давно бы прервал наш разговор и сдал бы меня остальному Старшему Совету.

Уж не знаю, что бы они сделали. Исключили? Едва ли. Запретили бы нырять в книги? Смешно. Приставили бы круглосуточное наблюдение, объясняя это заботой о безопасности? Более вероятно.

Я невинно пожимаю плечами и отзываюсь:

– Вовсе нет. Это просто честность. Здесь же все ее так ценят.

Усмешка маскируется за задумчивым поджатием губ. Вознесс еще с минуту изображает муки непростого морального выбора, но я перестаю волноваться. Он уже все решил. Уважаемый член Старшего Совета все же действительно предлагал мне помощь и не собирается отступать от своих слов.

– Что за книга? – сдается он, и внутри меня все вздрагивает ликованием.

Отдернув замочки сумки, порывисто вытаскиваю толстую книгу. Пальцы быстро проскальзывают по желтоватому срезу, оглаживая буквы на обложке, и подушечка большого утыкается в острый уголок.

Увесистый томик шумно обрушивается на столешницу, и я двумя пальцами пододвигаю его к Вознессу, быстро объясняя:

– Мне ничего особо не нужно. Я справлюсь сама. После всех этих странных событий мне бы не хотелось, чтобы книга бесхозно валялась где-то здесь, пока я внутри, – невольно поежившись, я отмахиваюсь от волнительных мыслей и добавляю. – Поэтому я была бы очень благодарна, если бы Вы просто присмотрели за книгой.

Это ведь и в самом деле не так уж и много. Не должно составить Вознессу существенных трудностей.

Черные брови насмешливо приподнимаются. Зацепив большим пальцем щетину, Вознесс цокает совсем несолидно, сбросив маску серьезного сотрудника Академии и умудренного опытом учителя:

– Ну уж нет, Теодора. Я запру кабинет, и в книгу мы отправимся вместе. Если какая-нибудь нелепая случайность сыграет с тобой злую шутку, я никогда не оправдаюсь.

Я не против его компании. Это даже интересно – посмотреть, как ведут себя такие мастера. Но я все равно упрямо заявляю:

– У меня все под контролем. Я все продумала, – настойчиво киваю, чтобы он не решил, что я собираюсь импровизировать на месте. У меня есть план. – Но если хотите, то можно и так.

Вознесс хмыкает, кивнув, и притягивает к себе книгу, бегло пролистывая. Испытывающий пристальный взгляд впивается в мое лицо, и он спрашивает:

– Ты хотя бы читала ее?

Кивок дается без особых угрызений совести. Вовсе это не ложь. Всего лишь полуправда. Я ее полистала, прочитала краткое содержание и первую главу. Дольше мы там все равно не задержимся.

Даже если Вознесс мне не верит, виду не подает. Он подталкивает книгу обратно ко мне и приглашающе кивает:

– После тебя.

Предвкушение обволакивает, поторапливая. Я вытаскиваю из сумки компас и, перебросив через шею цепочку, быстро открываю нужную страницу.

Книга совсем новенькая, хочется закрыть глаза и втянуть в легкие пьянящий запах бумаги и краски, но я не позволяю себе тратить время попусту.

Хватает одного предложения. Я даже не дочитываю до точки, когда тело бросает в бесконтрольный полет, а потом ноги врезаются в пол.

Поток звуков захлестывает. Несколько выделяющихся голосов превышают гомон и перешептывания, строго чеканя лекцию. Синхронный топот то приближается, то отдаляется. Пахнет влажной одеждой и деревом.

Несмотря на множество людей, в галерее сохраняется торжественная атмосфера. Под ногами стелются ковры, а картины на стенах такие разные, что хочется остановиться и бесконечно разглядывать их.

Вознесс оказывается рядом так быстро, что я не успеваю толком осмотреться. Он ничего не говорит и не спрашивает. Только доверительно кивает, показывая, что дальше дело за мной.

Мне всегда нравилось в музеях, библиотеках и галереях – есть в них что-то умиротворяющее и чарующее. Я бы и сейчас не отказалась неспешно прогуляться вдоль стен, разглядывая портреты и натюрморты, но в первую очередь нужно думать о деле.

Шагать приходится не очень быстро, чтобы не привлекать внимание посетителей. Я упорно перехожу из проема в проем, выискивая нужных героев. Залы сменяются, и я воодушевленно верчу головой, цепляя взглядом то низкие потолки, то случайную картину, то группу туристов.

Наконец мы добираемся до последнего – дальше только сувенирный магазин. Ладони становятся влажными, и порывистый выдох выдает нетерпение. Те, кого я искала, тут же бросаются в глаза. Женщина с черными волосами в приталенном бежевом плаще разговаривает с сыном, а в другом конце зала седой старичок в пальто держит под руку девочку с ярко-рыжими волосами, что-то увлеченно ей рассказывая.

Остановившись, я прислоняюсь плечом к стене и пытаюсь унять взрывающееся в груди предвкушение. Остается только ждать. Мне бы следовало хотя бы изобразить интерес к картинам или следить за героями, но разливающееся под кожей нетерпение не дает сосредоточиться. Взгляд мечется от картины к картине, цепляется за случайные лица, но ничего не удерживается в голове.

Я, наверное, так бы ничего и не заметила, но Вознесс аккуратно толкает меня локтем, привлекая внимание. Возле входа в сувенирный магазин уже два охранника. Я все пропустила.

Осознание заставляет меня вскинуть руки за мгновение до того, как стены сотрясает оглушительный взрыв. Магия откликается на зов, но слишком медленно. Я должна была подготовиться и защититься, но не успеваю.

Волна взрыва разносит по залу обломки. Черная вспышка ослепляет. На меня несется неумолимый поток воздуха, и я жмурюсь, смирившись с неизбежностью, но ничего не происходит.

Я напряженно приоткрываю один глаз. Черный дым клубится вокруг, но не подбирается ближе, наткнувшись на незримую преграду. Ни один обломок меня не задевает.

Чудо, не иначе. Нет, к черту чудеса. В ушах звенит, но я прекрасно слышу едкий голос Вознесса:

– Отличный план, Теодора. Если ты собиралась так красиво покончить с собой.

Заслужила. Я действительно облажалась, но просто признать, что магия откликалась непозволительно долго для такой ситуации, не могу.

– Я почти успела, – мрачно бурчу, встряхнув руку, словно это она во всем виновата. – Просчиталась всего на пару секунд.

Насмешливый серый взгляд – вполне красноречивый ответ, но Вознесс деловито кивает и ядовито заявляет:

– Тогда ладно.

Виновато шаркнув ногой, я признаю поражение, но на сожаления времени нет. Оторвав кусок юбки, я все-таки заставляю магию подчиниться и пропитать его водой и, приложив ткань к лицу, вышагиваю за защитный барьер.

Едкий острый дым жжет глаза. Стоило позаботиться об этом заранее, но все уже пошло не по плану, и я смиряюсь, перестав себя ругать. Быстрое движение пальцами создает легкий ветерок, рассеивающий дым. Я не хочу всматриваться в результаты взрыва, но приходится.

С потолка свисают, угрожающе покачиваясь, провода. Под ногами хрустит битое стекло и песок. Шагать нужно осторожно, чтобы не нарваться на выпирающие куски бетона. Острый химический запах проникает в нос и жжет слизистую, но тошнота подкатывает к горлу вовсе не из-за этого.

Обрывки бумаги, школьные рюкзаки и неподвижные тела покрывает слой белой пыли. Бурые кляксы вокруг кажутся яркими мазками красок на абсолютно белом полотне.

Это всего лишь книга. Все здесь – неправда, но по рукам все равно рассыпаются мурашки. Я упрямо пробираюсь по обломкам, пока не замечаю вялое шевеление тела, присыпанного песком и пылью.

Ориентир не самый надежный, но другого нет. Я отворачиваюсь от тела, сдавленно выдохнув. Ему не помочь. Это просто персонаж. Здравый смысл велит даже не пытаться, и я прислушиваюсь, хотя пальцы все равно сжимаются в кулаки и ногти царапают ладони.

Опустившись на корточки возле груды присыпанного пылью хлама, я отбрасываю пластиковый контейнер, туфлю со сломанным каблуком и ворох тлеющей бумаги, пока не нахожу небольшой прямоугольник.

Глаза слезятся, но я различаю очертания желтой птицы под слоем пыли. Улыбка дергает уголки губ. Оторвав разломанную раму, я отбрасываю ее в кучу мусора и распрямляюсь. Торжество толчками зарождается в груди, выгоняя остальные мысли.

– Полагаю, именно это ты и искала, – голос Вознесса раздается совсем рядом. Он стоит сбоку, и я спешно киваю. – Тогда уходим.

Он прав. Я сделала, что хотела. Оставаться незачем.

Взгляд виновато окидывает усеянный телами пол перед тем, как разрушенная галерея теряет очертания.

Оказавшись в кабинете, я первым делом отбрасываю влажную, ставшую ненужной тряпку и жадно вбираю в легкие чистый свежий воздух. Никогда бы не подумала, что просто дышать может быть так приятно.

Ладони перепачканы в копоти, и лакированные туфельки облеплены пылью, но ничто не способно побороть растекающееся по телу ликование.

Я это сделала! Картина у меня. Вот она, прямо здесь. Рада будет счастлива.

– Неудивительно, что ты не хотела сдавать книгу. Прочитай кто-нибудь об этом безобразии – проблем не оберешься, – строго заявляет Вознесс, появившись возле стола. – Это не план, Теодора. Нельзя идти на такие неоправданные безумные авантюры.

Да разве они неоправданные? В конце концов, какая разница? Все ведь обошлось.

Вознесс имеет полное право меня отчитывать, но ему не перебить искрящуюся внутри радость. Я поднимаю голову, скользнув по выпачканным пылью мужским ботинкам взглядом, и улыбаюсь:

– Спасибо, господин Вознесс.

Он не смотрит на меня. Серый взгляд прикован к картине в моих руках, недвижимый, застывший.

Словно сбросив оцепенение, Вознесс дергает головой и недовольно заявляет:

– К Вашим услугам. Может, что-нибудь еще? Помощь, подсказки, вопросы?

Эмоции во мне все еще бушуют. Адреналин разливается в крови, сдерживающие барьеры пока не возвращаются. Я прекрасно улавливаю издевательские нотки в голосе, но язык двигается сам по себе:

– Не знаете, что за задание у Агаты от Старшего Совета?

Даже безупречный самоконтроль Вознесса дает трещину от такой наглости. Он открывает рот, чтобы возмутиться, но захлопывает его, задумчиво хмурясь. Между широких бровей залегает складочка, и Вознесс переспрашивает, отбросив все нравоучения:

– О чем ты?

Я укоризненно сужаю глаза, цокнув:

– Ну зачем Вы так? Могли бы просто сказать, что это закрытая информация. Странно делать вид, что Вы не в курсе, когда Вы входите в этот Совет.

Собственные слова звенят в ушах. Мне пора прийти в себя. Осознав, что только что наговорила, я прикусываю кончик языка, но слова это не вернет.

Вознесс поджимает узкие губы, и, сощурившись, нарочито вежливо отзывается:

– Понимаешь ли, Теодора, у нас с коллегами весьма напряженные отношения. Мы не очень сходимся в методах, поэтому и доверия между нами не так много.

Мне следовало об этом подумать. Какая идиотка.

– Простите, – опускаю голову, но Вознесс только отмахивается от извинений.

– Что за задание? Почему ты спрашиваешь?

Я облизываю губы и осторожно приподнимаю подбородок, скосив глаза на Вознесса. Сосредоточенный взгляд, напряженная линия челюсти, сведенные брови. Ему это тоже интересно.

Ничего конкретного я не знаю, поэтому пожимаю плечами:

– Она получила его после моего появления и держит в строжайшей тайне. Может, я цепляюсь за нелепую надежду, но вдруг это как-то связано с поисками моего брата.

Делиться с Вознессом легко. Слова соскальзывают с языка быстро, и даже короткий укол вины перед Матвеем надолго не задерживается.

Вознесс молчит. Я начинаю стирать с картины пыль рукавом блузки, чтобы не ощущать давление тишины. Серый взгляд требовательно вцепляется в мое лицо, и Вознесс серьезно проговаривает:

– Я попытаюсь что-нибудь узнать, но ты не лезь в это, Теодора. Академия может очень тщательно охранять свои тайны. Она не терпит, когда к ним кто-то подбирается.

Это не совет. Убедительная просьба, высказанная из честного волнения.

Я прямо встречаю взгляд Вознесса и киваю, хотя знаю, что не выполню обещание.

Hurricane

Оберточная бумага такая же, как Рада. Яркая, блестящая, мягкая. Пышный бант идеально дополняет картинку.

Подготовка подарка отняла больше времени, чем выбор и попытка его заполучить. Счищать пыль, каменный песок и грязь с хрупкого полотна пришлось магией. Песчинка за песчинкой, миллиметр за миллиметром, пока на бледном фоне не остался только желтый щегол на насесте. Я несколько дней засиживалась до глубокой ночи, чтобы все исправить, но не жалею ни об одной минуте. Это несравненно низкая цена за возможность обрадовать Раду. Да еще и неплохая тренировка. Контролировать бурные потоки магии и выполнять мелкую кропотливую работу, рискуя раскромсать картину спонтанным всплеском, – та еще задачка.

Взглянув на часы, я поправляю выбившуюся на лоб прядку и одергиваю юбку платья. Рада наверняка одобрит мой наряд – платье кожаное, с легкой расклешенной юбкой, рукавами-фонариками и непривычно глубоким вырезом.

Мне безумно хотелось его надеть. Повода лучше и не придумать.

Стиснув картину за раму, я выхожу в коридор. Даже гадать не нужно, куда идти. Спальни далеко, но музыка и радостные голоса путеводной нитью проводят меня к одной из гостиных.

Я топчусь на месте, не решаясь пройти, но дверь распахивается, выталкивая в коридор Юрия. Он моргает, заметив меня, а потом приветственно кивает и отходит в сторону, пропуская.

Отступать некуда, и я шагаю вперед, попадая в другое измерение. Яркая неоновая подсветка размывает темноту, позволяя увидеть танцующих людей в центре комнаты и ребят, занявших все диванчики. Цветов в комнате столько, что от аромата голова идет кругом. Гостиная преображается, украшенная неоновыми поздравительными вывесками, шарами и мигающим светом.

Застыв возле двери, я ищу хоть кого-то знакомого. Не сразу из-за толпы, но все же Рада бросается в глаза, притягивая к себе внимание. Вокруг нее столпилась целая куча людей. Она улыбается словно сразу всем, смеется, запрокидывает голову и сияет. Буквально. Кожа у нее словно переливается в мерцающем свете. Белые локоны собраны на затылке пышным нагромождением, а открытое платье показывает хрупкие плечи и выпирающие ключицы. Насыщенная фиолетовая ткань напоминает лепестки. Да Рада сама похожа на чудесный цветок.

Улыбка приподнимает уголки губ. Можно было бы так и простоять здесь, издали наблюдая, как Рада веселится, но мягкая упаковка под пальцами напоминает о подарке, и я двигаюсь вперед.

Пробиваться через всю комнату сквозь толпы учеников не так уж и просто. Приходится толкаться, наступать на ноги и бесконечно извиняться, но никто и не думает сердиться. Кто-то не замечает меня, другие приветливо улыбаются и кивают, пара человек хлопает меня по плечу.

Миновав бушующее море тел, я выныриваю неподалеку от столика, рядом с которым стоит Рада. Она улыбается Эрику, опускает ладонь на плечо Агаты и кивает словам Берта. Нужно выждать подходящий момент. Невежливо вот так встревать посреди разговора.

Я бы так и ждала конца бесконечного разговора, но густые сиреневые реснички вздрагивают, и серый взгляд натыкается на меня.

Рада всплескивает руками и растягивает яркие лиловые губы в счастливой улыбке. Я делаю шаг к друзьям, но Рада сама пробирается ко мне, растолкав всех вокруг. Через секунду меня уже окутывает шлейф яблочных духов и крепкие объятия.

– Тея, наконец-то! Я уже начала волноваться, что ты опять во что-нибудь впуталась.

От Рады это даже не обидно. Она широко улыбается, а я усмехаюсь:

– Никакие неприятности не заставили бы меня пропустить такое.

Тонкие пальчики касаются груди с правой стороны, выражая немую благодарность. Рада выпускает меня и делает шаг назад, а я вытягиваю руку с подарком:

– С днем рождения.

Сердце замирает в предвкушении. Я пристально слежу, как белые пальчики прощупывают упаковочную бумагу. Рада слегка потрясывает подарок, гадая, что там. В серых радужках вспыхивает детское любопытство, и Рада покусывает нижнюю губу.

– Можешь открыть, – уловив ее сомнения, киваю. – Ничего, если кто-то еще увидит.

Идея не лучшая, но и Раде любопытно, и мне не терпится впитать ее реакцию. Все вокруг слишком увлечены праздником, чтобы пристально наблюдать. Те, кто поблизости, поглядывают в нашу сторону. Берт шагает вперед. Матвей упирается поясницей в столик и наклоняет голову. Агата щурится.

Да и ладно. Пусть смотрят.

Рада быстро облизывает губы и тянет ленту, развязывая бант. Подарочная упаковка опускается под ноги, и в руках Рады остается только картина.

Улыбка слетает с ее лица. Рада бледнеет, а щеки вспыхивают розовым. Взгляд скользит по картине так медленно, словно время остановилось. Лиловые губы беззвучно двигаются. Рада открывает и закрывает рот, напоминая немую рыбку, пока резко не задирает голову, уставившись на меня.

Белые локоны спадают на лицо. Она поводит подбородком и хрипло протягивает, боясь не то что озвучить свое предположение, но даже допустить его:

– Это… Это….

Тепло обволакивает. Радость, мягкая и нежная, разливается по телу. Я киваю:

– Да. Прямо из книги. Настоящая.

Кто-то вздыхает. Кто-то присвистывает. Но мне плевать. Я смотрю только, как узкая ладошка Рады мечется то к лицу, прикрывая рот, то к груди, то к шее. В уголках больших распахнутых глаз мелькает влага, а через мгновение восторженный писк перекрывает и музыку, и голоса.

Звук оглушающий. Рада врезается в меня, обнимая так крепко, что я действительно не могу вдохнуть. Ее голос хрипит и скачет:

– Тея… Тея… Музы, спасибо. Ты даже не представляешь. Ты просто чудо!

Пухлые губки врезаются в мою щеку с такой силой, что меня бы оттолкнуло назад, но Рада все еще обнимает меня, не позволяя отклониться. Я свожу руки у нее за спиной и улыбаюсь так, что скулы сводит. В горле першит. Я давлюсь радостными слезами, пока волны тепла качают нас из стороны в сторону.

Размыкать объятия не хочется. Рада продолжает шептать благодарности, пока не отстраняется. Осмотревшись, она водружает картину на самый верх горы подарков и, убедившись, что та держится прочно, возвращается ко мне, подхватив что-то со столика.

Взгляд ее не отпускает мое лицо, на губах играет счастливая улыбка, и Рада всовывает мне в руки рюмку, чокаясь:

– Спасибо, Тея!

– С днем рождения, – радостно повторяю и вслед за Радой опрокидываю рюмку.

Глаза жмурятся, и я резко выдыхаю. Горько. Горячая волна стекает по глотке, падая в желудок обжигающей тяжестью.

Едва разомкнув веки, я напарываюсь на смеющийся взгляд Рады и сипло протягиваю:

– Это что?

Следовало спросить прежде, чем пить. Запомню этот урок.

Рада усмехается и подмигивает:

– Обожаю текилу.

Удивление мелькает в голове, но не задерживается. Рада подхватывает меня под локоть и тянет в самую гущу людей:

– Идем танцевать, Тея.

Ей невозможно отказать. В голове все путается и смешивается. Музыка грохочет, мы с Радой прыгаем и кружимся, обнимаясь и хохоча так, что слезы на глазах выступают. Короткие передышки заполняются опрокинутыми стопками.

Поначалу я еще пытаюсь думать о том, что делаю, но после пары рюмок в голове остается единственная мысль. Яркая, пульсирующая, сочная, как платье Рады.

У меня никогда не было такой подруги. Я никогда и не надеялась, что встречу человека, с которым смогу скакать посреди комнаты, сцепившись за руки, и смеяться, а в груди будет шириться и расти безграничная благодарность.

В гостиной становится душно, но это нас не останавливает. Текила раскачивает мир вокруг, перенося на попавший в шторм корабль. Дыхание сбивается, толчками доставляя в сжимающиеся легкие кислород. Голова кружится, и я теряюсь во времени. Знаю только одно – я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Никогда.

Кто-то окликает Раду. Она оборачивается и тут же наклоняется ко мне, сморщив вздернутый носик:

– Прости, нужно отойти. Не хочу, но нужно уделить немного времени и остальным.

Она извиняется? Серьезно?

Я улыбаюсь, показывая, что все в порядке. Большой палец Рады поглаживает тыльную сторону моей ладони, и она выпускает мою руку, подмигнув:

– Не теряйся. Скоро вернусь.

Кивнув, я провожаю ее взглядом, рассматривая выпирающие лопатки на открытой спине. Они тоже мерцают, и я решаю, что слой блесток здесь ни при чем. Просто есть такие девушки. Они сияют сами по себе.

Как бы мне ни хотелось продолжать танцевать с Радой, идея перевести дыхание кажется не такой и плохой. Осмотревшись, я замечаю знакомые черные кудряшки на дальнем диванчике и решительно пробираюсь туда. Ноги не слушаются, каблуки норовят подломиться, и я спотыкаюсь о себя же, в последний момент вцепившись в спинку дивана. Резкий рывок притягивает тело, и я обрушиваюсь рядом с Бертом.

У него в руках целая бутылка текилы, и на мгновение мне кажется, что ему грустно, но это ошибка. Берт зачарованно смотрит в одну точку, едва улыбаясь. Не нужно следить за его взглядом, чтобы понять, что он смотрит на Раду.

Мое появление отвлекает его от увлекательного занятия. Берт поворачивается ко мне и, окинув быстрым взглядом, присвистывает:

– Без обид, но я и не думал, что ты умеешь так веселиться.

И я не думала. Академия открывает во мне все новые и новые таланты. Страшно представить, что будет дальше.

Пожав плечами, я обессиленно откидываюсь на спинку дивана и едва шевелю языком:

– Рада – чудесный учитель.

Берт усмехается и согласно кивает. Да как тут не согласиться?

Я закрываю глаза, запрокинув голову. Удивительно, но мир продолжает кружиться и под сомкнутыми веками.

Тяжелый выдох едва пробивается сквозь музыку и пелену отдаленных мыслей, но голос Берта я слышу хорошо:

– Сложновато с тобой соревноваться в лучшем подарке. Знал бы, назвал другую книгу.

Я распахиваю глаза и распрямляюсь, уставившись на Берта. Глупости. Он знает Раду как никто другой. Она наверняка в восторге от его подарка.

Поспорить я не успеваю. Берт миролюбиво приподнимает ладони:

– Шучу. Мне нравится, когда она так улыбается. Даже если это не моя заслуга. Люблю, когда она счастлива.

Голос у него опускается, пропитываясь теплой хрипотцой. Искрится мягкой нежностью, приправленной тоской. Согревает даже меня, хотя все внимание Берта посвящено Раде.

Я собираюсь ободряюще сжать его плечо. Сказать что-нибудь в поддержку. Заверить, что они созданы друг для друга. Что-нибудь хорошее и чуткое. Но текила все решает за меня.

Повернувшись к Берту, наклоняю голову к плечу и, вглядываясь в его задумчивое лицо, протягиваю:

– Почему ты ей не признаешься?

Вопрос повисает между нами, закрывая от музыки, радостных голосов и всего праздника. Я беззвучно выдыхаю, отругав себя за то, что лезу, куда не следует.

Не мое это дело. Они сами разберутся. Чтобы раздавать советы, нужно иметь хоть какой-то опыт. Да и не стоит советовать, когда никто не просит.

Пройдясь по мне медленным задумчивым взглядом, Берт приподнимает мохнатые брови и усмехается:

– А ты?

Улыбка соскальзывает с лица. Я порывисто выдыхаю, нервно облизнув губы. Щеки вспыхивают, и я опускаю взгляд, смотря на зеленое стекло бутылки в руках Берта. Больше не тепло и не жарко. Становится невыносимо душно.

Первая мысль – все отрицать. Я могу сделать вид, что не понимаю, о чем говорит Берт. Разыграть спектакль и попытаться выкрутиться.

Это будет нечестно. Берт не стал отпираться и заслужил искренность в ответ.

– У нас кое-что произошло, – скомкано признаюсь, нелепо пряча взгляд.

Берт понимающе кивает и, катая на губах усмешку, отзывается:

– Можешь представить, сколько всего у нас произошло за столько лет? – углубляться в детали мы оба не собираемся. Я не рискну допытываться и вытягивать из Берта всю подноготную их отношений с Радой, но вот он сводит брови и подбирается, посерьезнев. – Что этот придурок натворил? Если мой самовлюбленный брат тебя обидел, расскажи.

Я замираю, удивленно приоткрыв рот. Берт смотрит на меня, не моргая, и от неприкрытого волнения в медовых глазах становится тепло.

Что ответить? Мне было обидно, но едва ли можно заявить, что Эрик обидел меня. Вряд ли он вообще преследовал такую цель.

– Нет, ничего такого, – неуверенно повожу плечами, задумчиво закусив губу.

А что, в общем-то, произошло? Эрик пытался мне что-то сказать. Донести что-то. Может, он действительно хотел как лучше?

Воспоминания вспыхивают в голове отрывками. Я не слышу, что отвечает Берт, упорно пытаясь понять, что произошло в тот вечер.

Эрик спросил, почему я это сделала. Мне нужно было всего лишь ответить, но тогда я не знала, что, а сейчас все становится удивительно ясно.

Дело вовсе не в том, что мне хотелось вцепиться в угрюмого серьезного книгоходца из Младшего Совета, на которого все заглядываются, но боятся подойти. Не в том, что я решила, ведомая эйфорией, пополнить список своих достижений.

У Эрика были причины так считать. Сложно винить его в недоверии, но он ошибся. Я сделала это, потому что захотела. Потому что мне нравится тот Эрик, который позволяет себе иногда улыбаться, и тот, который вечно сыплет колкостями, помогая мне нащупать верный путь. Иногда грубый, но всегда честный. Не знаю, что в нем такого, но разве обязательно это знать? Мне известно кое-что гораздо важнее – Эрик тоже этого хотел. Иначе бы все закончилось по-другому.

Если ему так нужен этот чертов ответ, он его получит.

– Знаешь, что, – перебив Берта на полуслове, вскидываю голову и с вызовом вглядываюсь в его лицо. – Я пойду и скажу ему. Да. Так и сделаю.

Берт захлопывает рот и недоверчиво хмурится. Может, мой пример сможет его воодушевить. Я прекрасно понимаю, что без такого количества текилы ни за что бы на это не решилась, но какая разница? Не всем и не во всем быть беззаветно смелыми.

Момент отличный. Пока алкоголь говорит во мне громче логики, здравого смысла и страха, нужно пользоваться. Черт его знает, к чему это приведет. Не попробую – не узнаю.

Преисполнившись полыхающей решимости, я верчу головой, выискивая Эрика. Желание действовать пульсирует в сознании, выталкивая все мысли о последствиях. Не хочу ни о чем думать. Хочу все высказать. Выпустить на свободу этот поток мыслей, и будь что будет.

– Где Эрик? – так и не обнаружив его, поворачиваюсь к Берту, требовательно тряхнув головой.

Он пожимает плечами и неуверенно отвечает:

– Ему кто-то позвонил. Появились дела. Должен быть у себя, – перехватив мой расстроенный взгляд, Берт добавляет. – Он скоро вернется, Тея. Не может не вернуться. Это же праздник Рады.

Не могу ждать. Навязчивая идея уже завладевает мной полностью, не отпуская. Думать о чем-то другом не получается.

Сопротивляться бесконтрольному желанию выяснить все здесь и сейчас не выходит. Я вскакиваю на ноги, пошатнувшись от резкого движения. Сама его найду.

Я дергаюсь к выходу, когда Берт перехватывает мое запястье. Внезапное препятствие отзывается вспышкой раздражения. Я поворачиваюсь к Берту, но его обеспокоенный взгляд разгоняет возмущение.

– Тея, ты точно уверена?

Наверное, Берт гораздо лучше понимает, что со мной происходит. Наверное, он хочет уберечь меня от необдуманной глупости. Это очень мило. Его забота отзывается теплой благодарностью, но в ней сейчас нет необходимости. В этой необдуманности и есть вся прелесть.

Я пожалею об этом завтра. Но это будет завтра. А сегодня я хочу посмотреть Эрику в глаза и сказать все, что думаю.

– Я хотя бы попытаюсь, – подмигнув Берту, высвобождаю руку и бросаюсь в море людей.

Прорываться к выходу проще, чем к Раде. Я выскальзываю в коридор и вдыхаю полной грудью. После забитой учениками комнаты пустой коридор кажется настоящим глотком свежего воздуха. Словно вырваться в прохладную ночную улицу.

Мысли не прочищаются. Планы не меняются. Я даю себе еще минутку, чтобы передумать и позорно сбежать, но остаюсь в коридоре. Значит, нужно двигаться дальше.

Комната Эрика не так уж и далеко. Где-то между моей и комнатой Рады.

Остановившись перед дверью, я нетерпеливо сжимаю пальцы и выдыхаю. Последний шанс. Беги, если хочешь.

Ноги не двигаются, и я поднимаю руку, быстро постучавшись.

Ничего не происходит. Укол разочарования заставляет поджать губы. Я ждала красивую сцену, как в книгах и фильмах. Эрик мгновенно открывает дверь, словно стоял и ждал с той стороны именно меня, я быстро выпаливаю ему все, не позволяя перебить, а потом он улыбается и наклоняется ко мне. Дальше продумать я не успела.

Но он не открывает, а сомнения взметаются в сознании, подтачивая глыбу уверенности. Может, и не нужно мне все это. Это ошибка.

Я бы и рада уйти, но не могу ни сдвинуться, ни постучать снова. Противоречия раздирают. Я стою, сверля взглядом деревянную дверь, и представляю, что там за ней происходит. Эрик не услышал. Или занят. Я вполне могла и дверью ошибиться. Стою, как идиотка, возле комнаты кого-нибудь, кто уехал на каникулы.

Обидно, но наверняка это к лучшему. Нечто уберегло меня либо от чудовищной ошибки, либо от глубокого разочарования.

Возвращаться к Берту ни с чем неловко, но это не моя вина. Я сделала все, что в моих силах.

Кивнув своим мыслям, загоняю досаду на задворки сознания и собираюсь уже идти в гостиную, когда дверь открывается и узкая полоска света падает на ковер.

Сердце подпрыгивает. Уголки губ дергаются наверх, и я не пытаюсь спрятать улыбку, оборачиваясь.

Она вмерзает в губы гипсовой маской. В груди проносится болезненная вспышка, и я хватаю ртом воздух, чтобы с ней совладать.

На пороге показывается женская фигура. Высокая, тонкая, хрупкая, словно сотканная из невесомости и света. Я моргаю, прежде чем различаю знакомые черты. Каштановые прямые волосы до плеч. Персиковая нежная кожа, тонкие брови, узкий подбородок. Доверчивые голубые глаза.

– Тея! – Ева всплескивает руками и бросается ко мне на шею. – Так и знала, что тебя где-то здесь прячут. Эрик не признавался.

Его имя вбивается в сознание кривым ржавым гвоздем. Ева делает шаг назад, и детали, которые я бы предпочла не замечать, бросаются в глаза потоком. Не до конца застегнутая прозрачная блузка. Смазанная розовая помада. Легкий беспорядок на голове, словно чьи-то пальцы вплетались в пряди. Ева спешно просовывает пуговицы в прорези, но уже поздно.

Удивленный взгляд вцепляется в мое лицо, и Ева приподнимает брови. Наверное, она задала вопрос, но я выдавливаю из себя только глубокомысленное:

– Э-э-э.

В груди печет. Жжение нарастает с каждой секундой, пока я смотрю на радостное личико Евы. Вот и конец всем оправданиям. Можно твердить про себя, что она оказалась здесь случайно, но даже я понимаю, что это абсурд.

Ева склоняет голову набок и, озадаченно вытянув пухлые губки, спрашивает:

– Что-то случилось? На тебе лица нет.

Удивительно. С чего бы это? У меня такое ощущение, что между ребер вогнали кривое лезвие, несколько раз провернув. Хорошо, что вообще стою.

– Ты что-то хотела? – не прекращает Ева.

Это она спрашивает? Появляется здесь, каким-то чудом пробравшись, и ведет себя так, словно она здесь хозяйка. Это не ее дом, а мой. Мой! Залезть в кровать к одному из членов Младшего Совета недостаточно, чтобы так себя вести.

– Где Эрик? – раздраженно уточняю, тут же пожалев.

Ева невинно хлопает ресничками и без стеснения отвечает:

– В ванной. Позвать его?

Прыгающее сердце обрывается, падая в желудок.

Ну что ты так смотришь, Теодора? Ты сама это устроила. Сама сказала ей, что он свободен. Сама подначивала Эрика. Вот и результат. Молодец.

Тряхнув головой, едва справляюсь с голосовыми связками, сипло бросая:

– Я пойду.

Не знаю, куда. Подальше отсюда. Не могу смотреть на смазанную розовую помаду. Меня подташнивает от одной мысли о том, как это произошло.

Развернуться и уйти не выходит. Ева вцепляется в мою руку, не отпуская, и вглядывается в мое лицо:

– Тея, погоди. Я что-то неправильно поняла? Ты же сама сказала… К черту. Если у вас с ним какие-то дела, я его брошу. Просто молча уйду прямо сейчас и даже на звонки отвечать не буду. Хочешь?

Он ей еще и звонит? От доверительного взгляда Евы тошнит еще сильнее. Что она городит? Что за глупости?

Вырвав руку, я свожу брови и едва выдавливаю холодную улыбку:

– Что за чушь, Ева? Меня это не касается. Делайте что хотите.

Больше не касается. Теперь уж точно.

Я ошиблась. Решила, что Эрик придурок и грубиян, но не урод. Если бы это было так, он сказал бы все, как есть, а не морочил мне голову.

Между тоненьких бровей залегает складочка. Ева облизывает губы и бросает на меня виноватый взгляд:

– Что-нибудь передать?

Магия под кожей предостерегающе оживает. Кого она из себя возомнила?

Мне едва удается подавить всплеск раздражения. Крылья носа вздрагивают, но на этом все. Я безразлично повожу подбородком и бросаю:

– Нет. Не говори, что я заходила. Мне пора, меня ждут.

От этой мысли становится только хуже. Что теперь говорить Берту?

Дожидаться очередной неосторожной реплики, рискуя не справиться с собой, не самая лучшая затея. Перспектива случайно снести дверь с петель или что-то сломать не радует, и я порывисто разворачиваюсь, спешно шагая подальше от комнаты Эрика.

Голова кружится. В ушах стучит каждый удар сердца, словно в черепной коробке поселился оркестр, лупящий в барабаны. Щеки полыхают, и я не вижу, куда иду. Автоматически двигаюсь в коридорах и не понимаю. Ничего вообще не понимаю.

Я знала, что все может обернуться плохо. Почему теперь так больно? Почему в легкие словно насыпали стеклянную крошку? Словно чьи-то сильные пальцы сжимаются на внутренностях, скручивая их в узел? Хочется согнуться пополам и застыть посреди коридора, лишь бы унять это безжалостное чувство.

Боль острая, как бумага. Вроде, всего лишь порезал палец, а покоя не дает и настойчиво сверлит сознание.

Я бы предпочла сотню сражений с утечками одному этому короткому разговору.

Дверь гостиной вырастает спасительным барьером. Пройду туда – и громкая музыка, танцы и радостные лица защитят от царапающей глотку обиды.

Ожидания не оправдываются. Меня обволакивает полумрак и яркие вспышки, запах пота и алкоголя. Все радостно кричат и хлопают. Происходящее вспыхивает перед глазами отрывками.

Рада стоит в самом центре комнаты. Вокруг нее целое море людей. На столике высится торт с зажженными свечами. Огромный, двухъярусный, неоново-фиолетовый. Очень ей подходит.

Лиловые губы вытягиваются, когда Рада задувает свечи под всеобщее ликование. Я хватаю открытую бутылку и решительно пробираюсь вперед, в другой конец комнаты.

Не стоило сюда возвращаться. Я со своим мрачным настроением могу только испортить праздник. Мимика не поддается уговорам. Я не могу заставить себя улыбнуться или натянуть радостное выражение лица.

Оттолкнув тяжелую бархатную штору, дергаю вытянутую дверную ручку и вываливаюсь на маленький балкончик. Прохладный ветер тут же ударяет в лицо, отбрасывая волосы. Между каменных столбиков балконных перил мелькают огни ночного города. Шум машин и случайных прохожих не долетает.

На балконе темно – разве что звездный свет едва пробивается сквозь прострочившие небо тучи – и прохладно, но так даже лучше. Я опускаюсь на пол, прижимаясь спиной к стене между входной дверью и перилами, и притягиваю колени к груди. Прохлада не остужает, и я прикладываю к пылающим щекам бутылку текилы. Лучше использовать ее по назначению.

Алкоголь обжигает глотку. Я закрываю глаза и поджимаю губы. Дура. Какая же я дура. Как можно было решить, что все будет иначе? Как можно было поверить?

Все это так очевидно. Красивая безупречная Ева, легкая, как солнечный луч, сияющая и радостная. И я, от которой сплошные проблемы. У нас поговорить без пререканий вышло не больше пары раз. Зачем кому-то в своем уме такие сложности?

За грудиной мечется маленький обезумевший зверек, кромсая легкие, царапаясь, кусая. Его не успокоить, не утопить в текиле и не выгнать.

Обрывки воспоминаний болезненными вспышками возникают под закрытыми веками, пока их не вытесняет мрачная темнота. Влажная дорожка все-таки сбегает по щеке, и я смаргиваю непрошенные слезы, глотая из горла.

Еще чего. Я не буду плакать из-за такой ерунды. Не дождется.

Возмущения внутреннего голоса так распаляются, что я не слышу звук открывающейся двери. Запоздало поднимаю голову, когда взгляд упирается в лакированные носки мужских ботинок, и отрешенно выдыхаю. Только этого не хватало.

Воротник белой рубашки привычно расстегнут, а края свободно висят поверх черных джинсов. Матвей шагает к перилам, глядя строго перед собой, но, заметив меня, останавливается.

– Не знал, что ты здесь. Хотел подышать свежим воздухом. Там душновато, верно? – он говорит спокойно и размеренно, словно в упор не замечает мое состояние.

Я могу только молчать. Спешно вытираю слезы, надеясь, что погода не позволит увидеть влажные дорожки, и, сделав очередной глоток из бутылки, опускаю голову.

Привычная тактика. Сделай вид, что тебя нет, и все тут же забудут о твоем существовании. С Матвеем почему-то не работает.

– Я помешал? – словно похоже, что я занимаюсь здесь чем-то важным. – Прости, птичка. Если хочешь, я могу уйти.

Вообще-то не хочу. Здравый смысл подсказывает, что это единственное разумное решение, но я не хочу оставаться одна. Обида и внутренняя темнота в одиночестве победят. Облепят меня со всех сторон, затащат в свои объятия и задушат, не оставляя шансов на сопротивление.

Стоит искать поддержку у Берта и Рады, но я не хочу омрачать им праздник. Да и Матвей, в отличие от них, не станет ни докапываться до сути, ни осуждать, даже если что-то узнает.

Здравый смысл проигрывает в битве аргументов. Я лениво взмахиваю рукой, оставляя все на волю случая. Пусть остается, если хочет. Пусть проваливает, если не настроен на тоскливые посиделки в темноте.

Не то чтобы мне все равно, что выберет Матвей, но влиять на события я сейчас точно не готова.

Туфли неспешно приближаются. Мне становится не по себе от секундной мысли – вдруг Матвей сейчас решит меня растормошить и попытается выдернуть из бездны обиды.

Выглаженная ткань рубашки едва слышно шелестит, когда он опускается рядом, втискиваясь между мной и фасадом Академии. Его плечо упирается в мое.

Тишина струится между нами, укутывая плотным коконом. Матвей смотрит вперед, думая о чем-то своем. Я глотаю текилу и морщусь, ощутив уверенный толчок тошноты.

– Собираешься прикончить всю бутылку в одиночку? – интересуется Матвей.

Ни издевки, ни насмешки, ни осуждения. Словно он вполне допускает мысль, что так оно и есть.

Сомневаюсь, что выживу, если действительно выпью все сама, но отвечать не тороплюсь. Молча выкидываю в сторону руку, протянув Матвею текилу. Тяжесть исчезает мгновенно. Он покачивает бутылкой и отпивает из горла, а потом запрокидывает голову, уставившись на вспоротое тучами небо.

Я повторяю его жест. Все лучше, чем сверлить взглядом выпуклые столбики ограждения.

– Что-то случилось, птичка?

Да он сама проницательность.

Мрачный смешок слетает с губ, и ветер тут же подхватывает его, унося подальше от балкона. Я свожу брови и хрипло отзываюсь:

– Да нет. Я просто люблю так проводить время.

Забиться в темный угол, пока остальные веселятся через стенку. Если выбросить из нынешних реалий бутылку текилы, то можно решить, что мой брат закатил вечеринку, пока мама в командировке, а я отсиживаюсь в своей комнате.

Матвей усмехается. Не поворачиваясь ко мне, он тихо протягивает:

– А если серьезно? Что произошло?

Как ответить на этот вопрос? Рассказать Матвею все позорные моменты? Поделиться своими жалкими смешными мыслями? Ни мне, ни ему это не нужно.

– Ничего, кроме того, что я полная идиотка, – пожимаю плечами и, выхватив бутылку, делаю уверенный глоток, согреваясь.

Ничего конкретнее сказать все равно не выйдет. Да я и пытаться не хочу.

Матвей медленно поворачивает ко мне голову и скептически морщится:

– Прости, не могу с тобой согласиться, хотя мне чертовски нравится, когда мы сходимся во мнениях.

Секундная улыбка дергает уголки губ. Его извилистая манера говорить всегда поднимает настроение. Пусть всего на мгновение, но мрак расступается.

Легко ему говорить. Матвей и представить себе не может, как все происходящее выглядит в моей голове. Да и откуда ему?

Для исповеди не время и не место, но я покачиваю подбородком и отрешенно протягиваю:

– Чем я вообще занималась? Стоило мне сюда попасть, как я упрямо отрицала все, что мне предлагали. Вместо того, чтобы делать хоть что-то, я так упорно воевала со всеми подряд, – коротко выдохнув, пожимаю плечами. – Это на меня не похоже. Обычно я цепляюсь за любую возможность что-нибудь узнать, чему-то научиться. Сейчас это было мне необходимо, но я постоянно отвергала все предоставленные возможности.

Виновато уронив голову на колени, я потираю переносицу. Знаю, что менять что-то уже не в моих силах, но не понимаю, почему я всему сопротивлялась. Какой в этом смысл?

Плечо Матвея приподнимается и опускается, коснувшись моего, и он спокойно отзывается:

– На тебя столько всего навалилось. Ничего удивительного, что ты запуталась. Сложно тебя винить, – Матвей наклоняет голову и беззлобно усмехается. – Чудо, что ты не сбежала из этого сумасшедшего дома.

Сбежала бы. Именно так я бы и поступила, если бы мне было, куда бежать.

Попытки Матвея меня оправдать нелепые. Я не получила ничего плохого от Академии, а вела себя так, словно они виноваты во всех бедах.

Качнув головой, перевожу взгляд на желтые огоньки между перилами, и твердо заявляю:

– Это ничего не меняет. Я вела себя, как идиотка. Злилась, грубила, отталкивала всех вокруг. Вместо того, чтобы с благодарностью принять предложенную помощь, я заставляла всех доказывать, что они достойны моего доверия. Еще и нос воротила. Просто мерзко, – передернув плечами, собираюсь на этом остановиться, но мысль, неотступной тенью следующая за мной еще из коридора, вырывается наружу. – Кир был прав. Кого такая дура может заинтересовать?

Лучше бы я молчала. Недовольство собой – это одно, но жаловаться Матвею на сопливые проблемы в личной жизни – перебор. Такие мысли вообще лучше не озвучивать. Тебя непременно начнут переубеждать из жалости, но от такой поддержки всегда становится только хуже.

Тихий шорох заставляет меня сжаться. Матвей не из тех, кто станет подбирать слова, чтобы не задеть и не ранить. Он, скорее, посмеется над этой надуманной проблемой и скажет, что есть куда более значимые поводы переживать.

Его голос рассыпается по черепной коробке, парализуя:

– Меня заинтересовала. Я бы выбрал тебя из сотни других.

У меня сводит живот. Пальцы немеют, и подушечки покалывает внезапным морозом. В горле пересыхает.

Мне показалось. Я просто спятила и слышу какую-то чушь. Это просто невозможно. Матвей издевается, если в самом деле сказал это.

Хриплый выдох вырывается из груди, и я настороженно поворачиваю голову, до жути боясь того, что могу увидеть. Ухмылку. Насмешливо вскинутые брови. Издевку в зеленых глазах.

Ничего подобного. Легкий ветерок отбрасывает с лица русую челку. Матвей не улыбается. Даже не смотрит на меня, сверля взглядом пространство перед собой.

Дыхание перехватывает. Я не знаю, что делать в таких ситуациях. Мысли подергиваются пеленой тумана. Реагирует только тело – что-то внутри напряженно скручивается и вздрагивает. В голове так пусто, что становится жутко.

Пауза затягивается. Нужно сделать хоть что-то. Я уже позволила себе сегодня поверить во что-то подобное. Больше такой ошибки не допущу.

Волнение поднимает меня на ноги и сжимает пальцы в кулаки. Я изо всех сил стараюсь не подавать виду, что такие шутки задевают, но фраза все равно царапает глотку:

– Очень смешно.

Не хочу поворачиваться к Матвею. Пусть остается со своими шуточками. Сама виновата. Я ведь прекрасно знала, что и кому говорю. Хуже было бы разве что пожаловаться Киру.

Уперевшись ладонями в балконные перила, я вглядываюсь в ночной город. Пустота в сознании обволакивает. Камень приятно холодит кожу, и ветерок нервно дергает концы волос за спиной. Нужно успокоиться, но сердце упрямо бьет в грудину, взращивая во мне идиотские мысли.

Вдруг он серьезно? Тогда я наверняка задела его своим ответом.

Если бы можно было просто вычеркнуть сегодняшний день из своей жизни, я бы сделала это, не задумываясь.

Шелест одежды выдает беззвучные движения. Я слышу, как Матвей встает, и каменею, ожидая его приближения. В позвоночник словно вогнали металлический стержень – ни согнуться, ни повернуться.

Бледные пальцы сжимают каменный бортик рядом с моими, но не вплотную. Близко, но не переходя границу.

Почему он не ушел? Я вполне заслужила утопать в своей печали в одиночестве.

Тяжелый вздох слышно так отчетливо, словно он в моей голове. Матвей задумчиво протягивает:

– Знаешь, у меня всегда были довольно натянутые отношения в семье. Мало хороших воспоминаний, море плохих. Я вообще не испытывал к семье теплых чувств, все время пытался себя убедить, что мы совершенно разные, но кое-что все-таки тащил с собой именно оттуда.

Скосив глаза, украдкой посматриваю на Матвея, затаив дыхание. Такие рассказы совсем не в его духе. Чего это он?

– Я довольно быстро усвоил – воспитательные методы располагали, – что думать нужно только о себе. Не стоит надеяться, что кто-то тебя поймет. Глупо тратить силы и время на других, – мрачно продолжает Матвей, всматриваясь в город под нами.

Тягучая тоска стискивает грудную клетку. Мы почему-то все время забываем, что неприглядное прошлое может преследовать не только нас.

Матвей вздыхает, качнув головой:

– Не буду отрицать, плюсы в этом тоже есть. Удобно заботиться только о своих желаниях, – он облизывает губы, усмехнувшись, и тут же серьезнеет. – Но когда я на тебя смотрю, Тея, то ловлю себя на мысли, что готов думать о ком-то еще. Я даже иногда начинаю верить, что способен с кем-то разделить свои мысли, – Матвей сглатывает и добавляет. – Так что смешного в этом мало.

Я приоткрываю рот, пропустив беззвучный выдох. Ногти бездумно царапают каменный бортик. Сердце спотыкается на секунду и ускоряется.

Он это серьезно. Без шуток и издевок.

Внутренняя дрожь раскидывается на все тело, и я неуверенно приподнимаю голову, медленно поворачиваясь к Матвею. Изумрудный взгляд неспешно блуждает по моему лицу. Матвей словно чего-то ждет, но я совсем ничего не могу сделать. Ноги становятся ватными, и меня утягивает в бесконечную зелень его радужек.

Матвей поворачивается всем корпусом. Мягко и осторожно, словно боится меня спугнуть. Во взгляде не остается ни намека на привычную игривость. Слабость наваливается на меня, не позволяя отодвинуться, даже если бы я захотела. Но я не хочу.

Рука Матвея приподнимается, и его ладонь оглаживает мою щеку. По коже мгновенно рассыпаются мурашки. Он медленно наклоняется, оставляя мне достаточно времени отстраниться, оттолкнуть его или сбежать, но я стою.

Не двигаясь, смотрю, как его губы приближаются к моему лицу, и не могу отвести взгляд. Не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Слушаю, как грохочет сердце, и не хочу сопротивляться.

Когда между нами остается не больше пары сантиметров, я сдаюсь и прикрываю глаза. На губах застывает теплое неровное дыхание. Нос Матвея касается моего, неспешно скользя. Ласково и нежно, почти неуверенно. Его пальцы гладят мою щеку, опускаясь к линии челюсти, и я потираюсь кончиком носа о его лицо, отзываясь.

Почему ничего больше не происходит? Мучительная пытка сводит с ума. Почему он ограничивается этими дразнящими прикосновениями?

– Можно тебя поцеловать? – горячий шепот обжигает кожу и перекрывает воздух.

Я недоверчиво открываю глаза, тут же проваливаясь в мягкий вопрос в зеленых глазах. Поверить не могу. Матвей действительно застывает, не переступая черту, и ждет моего разрешения. Удивление едва пробивается в затуманенное сознание, и я сипло протягиваю:

– Ты не похож на парня, который спрашивает о таком.

Я чувствую его улыбку. Кожей ощущаю, как уголки губ вздрагивают. Матвей обхватывает мою щеку, большим пальцем огладив кожу, и вглядывается в глаза, качнув головой:

– Обычно не спрашиваю. Но ты особенный случай.

Щеки пульсируют. Каждое слово острым уколом удовольствия проникает в сознание. От мягкого мускусного аромата подкашиваются колени.

Подбородок наклоняется, не получив ответ от парализованного сознания, и я киваю.

Ни секунды. Ни одного мгновения, чтобы выдохнуть и подготовиться.

Губы Матвея накрывают мои мягко и аккуратно. Он подается вперед, делая шаг на меня. Бережное прикосновение языка заставляет разомкнуть губы, и он проникает в рот. Неспешно, настороженно, словно изучает каждый миллиметр, его язык соскальзывает по верхнему небу, проходится по ряду нижних зубов и сталкивается с кончиком моего языка.

У меня дрожат пальцы. Сердце в груди мечется, как обезумевшее. Ладонь Матвея опускается на мою талию, аккуратно поглаживая ткань платья, и соскальзывает на поясницу, надавливая.

Я выгибаюсь и послушно подаюсь вперед, вжимаясь в его торс. Удары его сердца отдаются в груди. Пульсирующее тепло тела обжигает. Мысли цепляются друг за друга и путаются.

Руки становятся легкими и невесомыми. Не понимаю, как поднимаю их, обхватывая Матвея за шею. Костяшка указательного пальца цепляет кожу, и она покрывается мурашками.

Поцелуй углубляется. Движения становятся быстрее и порывистее. Пальцы Матвея вплетаются в мои волосы, и он прикусывает нижнюю губу, вырывая из меня резкий выдох.

У меня уже не просто пульсируют щеки. Все лицо горит, и я задыхаюсь. Жар перекидывается на все тело, спускаясь вниз.

Рука Матвея соскальзывает с поясницы, спадая к бедру. Мой испуганный выдох тонет на кончике его языка, но я не пытаюсь отстраниться. Прижимаюсь к нему ближе, перестав различать границы.

Матвей шагает на меня, подталкивая назад, и я врезаюсь поясницей в каменный бортик. Твердая опора оказывается очень кстати. Пальцы Матвея сжимаются на моем бедре, сминая ткань юбки. У меня подкашиваются колени. Внизу живота закручивается тугой пульсирующий узел.

Влажные горячие губы отрываются от моего лица. Цепляют подбородок и соскальзывают к шее, оставляя влажные пылающие дорожки. Я запрокидываю голову и, когда подушечки пальцев касаются кожи бедра под юбкой, не могу сдержать тихий скомканный стон.

Матвей отдергивает руку, но тут же стискивает мою талию, прижимаясь ближе. Я толкаюсь бедрами ему навстречу и открываю глаза, затуманенным взглядом выискивая его лицо. Лоб Матвея соприкасается с моим. Он тяжело дышит, а зеленые глаза темнеют, становясь изумрудными. Бледные губы медленно двигаются, цепляя мои, и он хрипло выдыхает:

– Давай уйдем отсюда. Хочешь?

Подбородок снова принимает решение за меня. Я не готова ни спорить, ни сопротивляться.

Матвей сжимает мою руку, переплетая наши пальцы, и тянет за собой. Я могу думать только о том, что пойду за ним, куда бы он меня ни вел.

Ноги едва двигаются, перед глазами все смазывается. Свет мигает в темноте, и мы пробираемся сквозь гостиную к коридору. Я ничего не вижу и напрочь теряю ориентацию в пространстве. Чувствую только теплую ладонь и покорно следую ее зову, пока перед глазами мелькают двери.

Мы останавливаемся перед одной из них, и Матвей заводит меня внутрь. Легкое шевеление его пальцев рассыпает по комнате мягкий приглушенный свет, словно несколько свечей зажгли.

Я не могу толком осмотреться. Цепляюсь взглядом за тяжелые темно-синие шторы, письменный стол, огромный шкаф и широкую кровать. Интерьер волнует куда меньше, чем настойчивая мысль, остро вспыхнувшая в сознании.

Матвей привел меня в свою комнату. Зачем я сюда пришла? Пальцы вздрагивают, и я напряженно оборачиваюсь, зацепившись за фигуру Матвея.

Растрепанные волосы, сбившийся ворот рубашки и темный жадный взгляд. Матвей шагает ко мне, обнимая за талию, и легко разворачивает, прижимая к стене.

Горячие прикосновения оттесняют зародившийся страх, но полностью уничтожить его не получается. Я испуганно выдыхаю и проклинаю себя за трусость.

Я же все прекрасно понимала. Что изменилось за пару минут, пока мы добирались до его спальни?

Что-то глубоко внутри призывает сбежать, но Матвей поглаживает мою шею, разжигая отступивший жар. Каждое прикосновение губ к щеке отзывается патокой, разливающейся в груди.

Длинные пальцы вцепляются в мой подбородок, аккуратно потянув наверх. Мне приходится поднять голову и столкнуться со взглядом Матвея. Его грудная клетка двигается рывками, но голос оказывается тихим и бархатным, обволакивающим:

– Тебе нечего бояться, птичка, – он бережно поглаживает мою щеку и доверительно наклоняет подбородок. – Мы остановимся в любой момент. Просто намекни, – Матвей кивает и, шумно выдохнув, добавляет совсем тихо. – Только не сбегай.

От мягкой вкрадчивой просьбы в его взгляде перехватывает дыхание. Нежные ласковые прикосновения убивают остальные мысли.

У меня першит в горле. Никто никогда не говорил со мной так.

Недоверие растворяется, потонув в искренности зеленых радужек. Я не сомневаюсь, что Матвей сдержит обещание. Мне действительно нечего бояться. Рядом с ним я словно оказываюсь за защитной стеной. Сложно устоять и не довериться, когда человек, способный щелчком пальцев сломать кому-то шею, прикасается к тебе так, словно ты самое хрупкое, что когда-либо попадало в его руки.

Волна внезапной нежности и благодарности растекается по телу, вымывая все страхи. Я поднимаю руки, обнимая Матвея, и обещаю:

– Не буду.

Неуверенная улыбка приподнимает уголки губ. Напряженная тревога в зеленых глазах растворяется. Матвей тоже улыбается. Не скалится, не усмехается, и от этого простого открытия мир расцветает миллионом ярких оттенков.

Матвей наклоняется, и я с готовностью подаюсь навстречу, отзываясь на поцелуй. Больше никаких вкрадчивых движений. Поток бесконтрольного желания влетает в голову, заставляя кусать и облизывать его губы. Жар, отогнанный глупым страхом, вспыхивает с новой силой так, что в глазах темнеет.

Пальцы комкают рубашку на плечах. Матвей просовывает ладонь между стеной и моей спиной и легко справляется с молнией.

Я замираю, когда верх платья сползает вниз. Выпускаю рубашку и пытаюсь поймать падающую ткань, надеясь прикрыться, но Матвей легко перехватывает мои запястья.

– Тебе нечего стесняться, Тея, – шепчет он.

Мягкое прикосновение к щеке успокаивает, но я все равно смущенно опускаю взгляд. Матвей целует меня, наклонив голову. Костяшки пальцев медленно скользят по моей шее, вычерчивая замысловатые узоры, соскальзывают к плечам, оставляя за собой вереницу мурашек, очерчивают ключицы и невесомо касаются груди.

Я сдавленно выдыхаю. Как от такого легкого прикосновения могут подкашиваться колени? Скользнув языком по моей нижней губе, Матвей подцепляет кружевную бретельку и тянет ее вниз, спуская по плечу.

Контролировать руки не выходит. Я стараюсь отогнать колотящуюся в висках панику, но смущение заставляет прикрываться. Матвей не пытается отвести мои руки. Ничего не говорит. Его губы смещаются вниз, оставляя вереницу неторопливых поцелуев по линии челюсти. Язык касается шеи, вырывая из меня очередной выдох, а потом он слегка прикусывает кожу.

Низ живота тянет уже болезненно. Ладонь Матвея опускается поверх моей руки, сжимаясь, но я чувствую его прикосновение так отчетливо, словно и нет там никакой преграды. Голова кружится. Он раздвигает мои пальцы, и подушечка скользит по голой коже между ними. У меня закладывает уши.

Испугавшись, что не устою на ногах, я вскидываю руки, вцепившись в его плечи.

Он этого и добивался. Я не вижу, но чувствую, как он улыбается в мою шею, но возмутиться нечестному приему не успеваю. Пока одна рука то сжимает, то поглаживает мою грудь, вторая проникает под юбку. Я отчаянно комкаю рубашку на плечах, оттягивая воротник, пока горячие пальцы вычерчивают замысловатые линии на внутренней стороне бедра. Хочется подмахнуть бедрами навстречу его прикосновениям, и от этого желания мне бы стало неловко, но волна жара стирает все смущение.

Губы Матвея сминают кожу над ключицей, рассыпая по коже мелкие мурашки. Его пальцы добираются до края белья и, невесомо коснувшись, тут же отодвигают ткань в сторону, проникая внутрь.

В глазах темнеет. Я запрокидываю голову, стукнувшись затылком о стену, но даже не чувствую этого. Скользнув ладонью по задней поверхности шеи, вцепляюсь в мягкие гладкие волосы. Я выгибаюсь и перестаю понимать, что происходит.

Сбившееся дыхание выталкивает из меня непривычно низкие звуки в такт каждому уверенному движению пальцев. Я пытаюсь сдержать их, но ничего не выходит. Мышцы выкручивает напряжением. Ноги дрожат. Узел внизу живота вздрагивает и развязывается, рассылая по телу волну горячего удовольствия. Хриплый вскрик слетает с губ, и у меня подкашиваются колени.

Я бы съехала вниз по стене, жалобно хлопая ртом и пытаясь глотнуть воздух, но Матвей легко перехватывает меня, не позволяя упасть. Он вытаскивает руку из-под юбки и поднимает голову, уткнувшись лбом в мой лоб. От его довольной улыбки сводит низ живота.

Матвей касается губами кончика моего носа, и это прикосновение так не вяжется с тем, что только что произошло, что я теряюсь в реальности. Полностью вернуться в нее мне так и не удается.

Руки Матвея обхватывают мою талию и легко отрывают от пола. Он разворачивает меня и, едва позволяя касаться ковра кончиками пальцев, оттесняет вглубь комнаты. Свалившееся платье остается где-то на полу. Мягкий толчок заставляет сменить положение, и лопатки опускаются на что-то мягкое. Я проваливаюсь в ворох подушек и испуганно выдыхаю.

Холодок проскальзывает по голой коже, но его тут же отгоняет жар чужого тела. Матвей нависает, подминая меня под себя. Секундная паника отползает, не выдержав зеленый взгляд.

Матвей смотрит на меня, словно пытаясь убедиться, что все в порядке. Его ладонь проскальзывает по моей щеке, отбрасывая с лица волосы. Он медленно наклоняет голову, и мягкий вдумчивый поцелуй уничтожает оставшиеся сомнения.

Мои пальцы цепляют гладкие русые пряди, путая их, и проскальзывают к затылку. Неуверенно чиркают по шее и тянутся к воротнику белой рубашки. У меня ничего не выходит. Мелкие пуговки, словно издеваясь, не желают поддаваться, а легкая дрожь только усложняет и без того непростую задачу.

Матвей не торопит. Он отстраняется и, улыбнувшись, наблюдает за моими попытками, поглаживая шею, плечи, ключицы. Каждое такое прикосновение отвлекает. Хочется закрыть глаза и отдаться его длинным пальцам, утопая в нежности, но я упорно расстегиваю рубашку.

Пуговица за пуговицей, одна, вторая, третья, пока края не получается распахнуть в стороны. Полумрак не позволяет ничего толком рассмотреть, но я смущенно отвожу взгляд.

Матвей усмехается краешком рта. Он перехватывает мою руку и аккуратно поднимает, прижимая к своей груди. Кожа такая горячая, что страшно обжечься. Сглотнув, я неуверенно провожу вниз по груди, пальцами вычерчивая линии, и добираюсь до подтянутого живота, пока не упираюсь в кожаный ремень.

Во рту пересыхает. Матвей шумно выдыхает, а я отдергиваю руку, испугавшись, что сделала что-то не так. Пытаюсь замаскировать свой трусливый жест, стягивая с него рубашку, и вожу ладонями по широкой спине, оглаживая лопатки.

Кожа будто пульсирует. Я кусаю пересохшие губы, задыхаясь мыслями. Почему так приятно просто касаться его?

Рука Матвея тянется к брюкам, но замирает. Он выжидающе смотрит на меня, и я медленно киваю. От щелчка ремня в животе закручивается напряжение. Я отворачиваюсь, не выдержав.

Вес чужого тела перестает вдавливать меня в кровать. Шорох ткани расползается по комнате, рождая пульсирующее волнение. Я кусаю губы и жмурюсь, пока внутренности напряженно скручиваются.

Горячая ладонь проскальзывает по моему животу, заставляя сжаться, и аккуратно двигается по внутренней стороне бедра. Матвей мягко разводит мои колени, устраиваясь между бедер. Каждая клеточка тела напрягается.

Нужно ему сказать. Нужно предупредить. Это же нормально. Только я совершенно не представляю, как формулировать мысли. В голове разливается предательская пустота. Голос хрипнет и вздрагивает, и меня хватает только на жалобное:

– Матвей…

Он замирает, перестав покрывать мою шею поцелуями, а меня окатывает волной страха. Я боюсь, что он неправильно поймет. Решит, что я струсила и хочу остановиться.

Русые пряди вздрагивают. Матвей медленно поднимает голову, и глубокая зелень внимательно скользит по моему лицу. Он ждет продолжения, но голосовые связки отказывают, и я безвольно шевелю губами, отчаявшись подобрать слова.

Секундное понимание проскальзывает по лицу Матвея. Он не смеется и не смотрит на меня со снисхождением. Подтягивается на локтях выше и, зарывшись носом в мои волосы, выдыхает на ухо:

– Я знаю, птичка. Постарайся расслабиться.

Он прикусывает мочку уха, и его язык скользит по шее. Быстрые дразнящие прикосновения отвлекают. Я закрываю глаза и утопаю в них, игнорируя пульсирующее волнение.

Резкий толчок выгибает позвоночник. Волна секундной боли проходит по телу, вырывая из меня обиженный вскрик, но Матвей тут же наклоняется к моим губам, ловя его ртом.

Пальцы комкают покрывало, сжимаясь до немоты. Я жмурюсь и пытаюсь спокойно выдохнуть. Матвей не двигается.

Острая боль внизу живота сменяется ноющей. Я настороженно открываю глаза, тут же сталкиваясь с зеленым взглядом.

Матвей нашаривает мою руку, тянет ее наверх, разжимая стиснутый кулак, и переплетает наши пальцы. От этого нежного жеста перехватывает дыхание. На мгновение я даже забываю о неприятных ощущениях. Матвей наклоняется, быстро поцеловав кончик моего носа.

Он всматривается в мое лицо и тихо выдыхает в губы, лизнув нижнюю:

– Потерпи немного, Тея. Совсем немного, хорошо?

Я смаргиваю выступившую на глазах влагу и киваю, веря, что с каждым аккуратным движением его бедер боль будет утихать.

I Really Wish I Hated You

Голова раскалывается. В горле ужасно сухо, и я залпом выпиваю стакан воды, блаженно прикрывая глаза. Прохладная жидкость помогает отодвинуть последствия вчерашнего вечера, но не спасает от мыслей, роем носящихся в голове.

Я чудовищно запуталась.

Проснулась я от шума воды и тут же поняла, что одна в чужой комнате. Несмотря на невероятную тяжесть во всем теле и не проснувшееся сознание, умоляющее остаться в чудесной теплой постели, я вскочила на ноги и, подобрав с пола платье, выскользнула в коридор.

Сбежала, как последняя трусиха, и даже не успела понять, почему. Больше всего я боялась, что Матвей выйдет из ванной, заметит меня, все еще лежащую в его кровати, и в его глазах мелькнет досада.

Такого я не могла допустить. Это бы добило меня. Поэтому я предпочла не испытывать судьбу и вообще не попадаться ему на глаза.

Вернулась в свою комнату, попыталась привести себя хотя бы в видимость порядка, а теперь опускаю на столик поднос, стараясь не смотреть на ребят. Стоило пропустить завтрак.

Рада кромсает сырники, поддерживая голову рукой. У нее праздник явно удался. Берт вяло ковыряется в яичнице, зевая. Эрик не смотрит в мою сторону, а я, едва зацепившись за него взглядом, отворачиваюсь.

Плечи горбятся. Не могу видеть Эрика. От его присутствия рядом губы поджимаются и в груди зарождается раздражение, но его сбивает быстрый шепот Берта:

– Вы вчера не вернулись к торту, – он поигрывает бровями и красноречиво округляет глаза. – А теперь делаете вид, что друг друга не существует?

Пальцы стискивают ложку, и я резко выдыхаю. Понизив голос, стараюсь не смотреть на Берта, неопределенно отзываясь:

– Я вчера его не нашла.

Не дожидаясь очевидных вопросов, размазываю по тарелке овсянку, ожесточенно топя в каше кусочки бананов. Нужно смотреть строго перед собой. Перестать думать. Зачем пытаться осмыслить все вчерашние события? Я к этому просто не готова.

– А где ты тогда…

Длинные пальцы ласково пробегают вдоль позвоночника, проскальзывая к плечам. Желудок сводит. В легкие проникает аромат мускуса и бергамота, и я успеваю заметить русые волосы, прежде чем губы Матвея аккуратно сминают мои, задерживаясь на пару секунд.

Он шумно отодвигает стул и опускается рядом, укладывая ладонь за моими плечами. Голос у него бодрый и радостный:

– Доброе утро, – Матвей поворачивается ко мне всем корпусом и добавляет тише. – Не обязательно было сбегать, птичка. Мы же договаривались.

Щеки вспыхивают. Мне кажется, что я сейчас задохнусь, – воздух до легких не добирается, – но так просто мне не выпутаться. Я не могу шевельнуться. Смотрю в тарелку перед собой и не двигаюсь.

Рядом что-то звенит – Берт роняет вилку. Эрик поднимает голову, и его тяжелый взгляд чиркает по мне острием. Сухость царапает глотку, и я тянусь за стаканом. Дрожащие пальцы ударяются о стекло, чуть все не перевернув, и я отдергиваю руку. Через мгновение передо мной опускается стакан – Матвей спокойно наливает воду из графина и приступает к завтраку.

Не верю, что он не замечает повисшее за столом напряжение, но вполне допускаю, что ему просто плевать. Мне так легко игнорировать прикованные к нам взгляды не удается. Я пытаюсь спрятаться за стаканом, но вода заканчивается.

На помощь приходит Рада. Она откладывает вилку и, уперевшись локтями в столешницу, складывает пальцы домиком. Лиловые губы растягивает улыбка – не слишком искренняя, но не осуждающая, и Рада вздыхает:

– Рада, что для кого-то еще мой праздник сложился чудесно.

Я поднимаю голову, сверля взглядом столешницу. Мыслей нет никаких. Я даже не знаю, как реагировать. Не понимаю, что чувствовать, и растерянно моргаю. Рука Матвея на спинке моего стула сдвигается, и его палец невесомо касается спины. Чудо, но мне становится спокойней.

Берт наклоняется и тихо, едва размыкая губы, шепчет:

– Тея, план, кажется, был другой.

Я шарахаюсь от него, не позволяя заглянуть мне в глаза. У меня нет оправданий.

Почему вообще я должна объясняться перед ним? Это его чертов брат все спутал.

Я закусываю губу, одернув себя. Берт тут уж точно ни при чем. План действительно был другой, но на то он и план, чтобы меняться. Я не должна чувствовать за это вину.

Эрик шумно отодвигает тарелку и встает из-за стола, холодно бросая:

– Тренировка через двадцать минут. Не опаздывай.

Чудовищно некстати. Я не хочу тренировку. Только не прямо сейчас. Не вот так. Не с Эриком.

– Тренировка сразу после праздника? – скептически протягивает Матвей в никуда. – Жестоко.

Именно так. Я быстро киваю.

Эрик уходит, и становится легче дышать. Получается даже сжать ложку и засунуть в себя немного каши.

До тренировочного комплекса еще нужно добраться, а опаздывать и давать Эрику лишний повод для издевок я не хочу, поэтому встаю, перехватывая сумку. Матвей поднимается со мной, заявляя:

– Я тебя провожу.

Я собираюсь было сказать, что в этом нет необходимости, но понимаю, что Матвей ничего и не спрашивал. Все-таки он проводит.

Из столовой мы выходим под задумчивые взгляды Рады и Берта и до улицы добираемся в полной тишине. Я нервно растираю онемевшие пальцы и щурюсь от яркого утреннего солнца, пока Матвей не нарушает наше относительное спокойствие:

– Прости, – он вздыхает и поворачивает голову, понижая голос. – Я не хотел ставить тебя в неловкое положение. Просто не успел об этом подумать, – шаг замедляется, и Матвей посматривает на меня из-под спадающей на лицо челки. – Понял, что ты убежала, и испугался.

Я замедляю шаг. Ноги едва двигаются, словно каждое слово Матвей притягивает меня к земле.

Сложно поверить, что Матвей вообще способен говорить такое, а струящаяся искренность в его голосе окончательно путает мысли.

Я неопределенно повожу плечами, махнув рукой. Не за что ему извиняться. Ничего ужасного он не сделал.

Надежда на окончание разговора умирает. Матвей все еще поглядывает на меня исподтишка, но расправляет плечи и, вскинув голову, засовывает руки в карманы, протягивая:

– Жалеешь о том, что между нами произошло, птичка? – нарочитое спокойствие в его голосе сбивает шаг и ударяет под дых, рассыпая мурашки по коже. Пока я не могу выдавить ни слова, парализованная, Матвей и не ждет ответа. – Мы можем сделать вид, что ничего не было, если тобой двигала только текила, обида и ревность.

Я застываю, остановившись на полушаге. Сдавленный выдох слетает с губ, хотя я пытаюсь его спрятать.

Не знаю, как Матвей попал в самую точку своим предположением, но липкий едкий стыд сгущается надо мной, путая мысли. Он так спокойно об этом говорит, словно озвученный набор причин его нисколько не задевает.

Не понимаю. Он то обезоруживает внезапной искренностью, то ведет себя так, словно ему плевать. Словно это нормально, что я попыталась заглушить свои чувства, использовав его.

Но ведь было не так. Не совсем так.

Обида, ревность и текила сыграли свою роль, но было и что-то еще. Было ведь?

В памяти вспыхивает доверительный взгляд, тихий проникновенный шепот и аккуратные нежные прикосновения. В груди разливается мягкое ласковое тепло.

Мне было легко и приятно. Спокойно. Мне было хорошо рядом с ним. Не только из-за алкоголя и тумана в голове. Матвей позволил мне ощутить себя особенной. И мне понравилось, как я чувствовала себя рядом с ним.

– Нет, – еле выталкиваю из себя, уставившись на каменную дорожку под ногами.

Выдавить что-то еще не получается. Пальцы царапают ладони. Смотреть на Матвея страшно. Нужно добавить что-то еще. Объяснить, уточнить, хотя бы намекнуть, но озвучить свои мысли оказывается даже сложнее, чем принять их.

– Нет? – переспрашивает Матвей, шагнув ко мне ближе. – Тогда почему ты сбежала, Тея?

Хороший вопрос. Ответов на него так много, что не хватит дороги до тренировочного комплекса, чтобы рассказать. Я облизываю губы и тихо признаюсь:

– Я испугалась, – мотнув головой, поднимаю подбородок и заставляю себя посмотреть на Матвея. – Я не думала, что для тебя это что-то значит, – выпаливаю, закусив губу. – И уж тем более не думала, что ты захочешь это афишировать.

Сглотнув сухость, я порывисто киваю. Хочется опустить голову, спрятаться от внимательного зеленого взгляда и провалиться в высокую живую изгородь. Я неуверенно поглядываю на Матвея, боясь заметить малейшие изменения в лице.

Русые брови хмурятся. Матвей напряженно поджимает губы и тяжело переспрашивает:

– Не думала? Я, кажется, вполне однозначно тебе описал свои мысли по этому поводу, – он наклоняет голову и тоскливо усмехается. – Не поверила, значит?

Не поверила. Но разве в этом моя вина? У меня было не так много времени, чтобы сопоставить все и обдумать. Да, слова Матвея вчера казались искренними, но мы ведь живем не только во вчерашнем дне.

Вина подтачивает уверенность в собственной правоте. Шаркнув носиком туфли, покачиваю головой и заставляю себя объяснить:

– Извини, конечно, не то чтобы я хожу и собираю сплетни, но образ у тебя сложился вполне однозначный. С чего мне думать, что я стану исключением?

Ухмылка сбивает напряжение с лица Матвея. Он хмыкает и, сводя брови, парирует:

– Даже не знаю. Может, с того, что я именно так тебе и сказал?

Мало ли, что он сказал. Если верить на слово всему, что говорят, то можно свихнуться от несоответствий.

Матвей не позволяет мне огрызнуться. Он вздыхает и задумчиво кивает:

– Я понял, птичка. Твое доверие мне еще предстоит заслужить, – обезоружив меня проникновенным взглядом, он наклоняется и игриво добавляет. – Насчет того, захочу ли я это афишировать. В следующий раз лучше подумай, чего хочешь ты. Это гораздо важнее.

Хотя я упорно не понимаю, как это применимо к ситуации за завтраком, слова Матвея заставляют улыбнуться. Он снова это делает. Единственный, кто спрашивает и учитывает мои желания. И я поддаюсь.

Нос Матвея легко проскальзывает по моей щеке, и он заглядывает мне в глаза, спрашивая:

– Значит, все в порядке? У нас.

У нас. Это так странно. Я даже подумать о чем-то подобном не могла, да и сейчас не до конца справляюсь с тем, чтобы собраться с мыслями, но Матвей выжидающе смотрит на меня, улыбаясь, и я сдаюсь.

Неуверенного кивка хватает, чтобы его лицо просветлело и тревожная складочка между бровей разгладилась. Матвей берет меня за руку, и мы молча добираемся до тренировочного комплекса. Я упорно пытаюсь понять, что чувствую, но забрасываю это бессмысленное занятие. Я знаю одно – мне легко и спокойно. И присутствие Матвея рядом играет в этом не последнюю роль.

– Увидимся позже, – быстро коснувшись моей щеки губами, Матвей подмигивает и оставляет меня, шагая обратно к Академии.

Встрепенувшись, я бросаюсь в раздевалку – если мои двадцать минут еще не истекли, то точно на исходе.

Когда я влетаю в зал, знаю наверняка, что опоздала. Эрик уже ждет меня, скрестив руки на груди, но ничего не говорит. Ни одного едкого комментария, ни слова про дисциплину. Он молчит всю тренировку, выражая все градом ударов и тычков, которые я постоянно пропускаю.

Тело не слушается. Оно вообще словно мне не принадлежит. Не удаются даже давно отработанные и закрепленные движения. Мало того, что руки и ноги едва двигаются, я еще и не замечаю часть действий Эрика, не решаясь смотреть на него подолгу. Не хочу его видеть. Достаточно и быстрых коротких взглядов. Если позволю себе больше, просто не справлюсь с волной обиды, и она разольется между нами, потопив весь зал.

Остается только пропускать удар за ударом, пока один из них не становится фатальным. Ноги подсекаются, и левая дергается в сторону, потянувшись. Острая боль поднимается по бедрам, скручивая живот. Я обрушиваюсь на мат, рвано выдохнув, и не могу мгновенно подняться.

Рука инстинктивно прижимается к животу. Я стискиваю зубы и подтягиваю к себе ногу, пытаясь медленными выдохами унять боль, но так просто это не удается.

Матвей был прав. Тренировка сегодня – плохая идея. Я и не предполагала, что настолько.

Я жмурюсь и проклинаю свою неспособность встать. Боюсь представить взгляд, которым меня награждает разочарованный Эрик.

Минута. Еще немного, и я поднимусь. Голос Эрика настигает меня раньше, чем я успеваю встать:

– Было бы чудно, примени ты хоть часть своего упорства, с которым совершаешь глупости, к тренировкам.

Первые слова за этот бесконечный мучительный час, и сразу же хлесткой пощечиной. Чего еще следовало ожидать?

Обида поднимает меня на ноги, заглушая боль. Шикнув, я стараюсь сбалансировать вес тела и не опираться на левую ногу. Рука все еще успокаивающе поглаживает низ живота, но я вскидываю голову и процеживаю:

– Это не твое дело.

Надо же, он снизошел до разговора. Эрик усмехается уголком рта и легко поводит подбородком, приподнимая брови:

– Разве? Мне так не показалось.

Будто меня должно волновать, что там ему показалось.

Распрямив плечи, я щурюсь, протягивая:

– А в чем проблема? Я всего лишь следую твоему совету.

Зря я это ляпнула. Я поджимаю губы, качая подбородком, но влезть в голову Эрика и заставить его все забыть нельзя. Он щурится, смерив меня насмешливым взглядом, и хмыкает:

– Даже не скрываешь, что все это из-за меня?

Я закрываю глаза и выдыхаю, но злость сгущается, пульсирует, ввинчивается в сознание раскаленной иглой. Крылья носа раздуваются, и я стискиваю челюсти до скрипа, а Эрик продолжает:

– И чего ты добилась? Кого ты этим наказала, Тея?

Никого. Я никого не пыталась наказать. Понимаю, что господину самовлюбленному кретину сложно даже представить, что мир не вертится вокруг него, но я ему это докажу.

– Время тренировки вышло, – холодно отрезаю, прямо встречая насмешливый медовый взгляд.

Ни мгновения на сомнения. Я разворачиваюсь и двигаюсь к выходу из зала. Каждый шаг отдается мыслью, за которую я себя ненавижу.

Останови меня. Окликни.

Черта с два.

Нам не о чем разговаривать. Все и так предельно ясно.

Эрик того же мнения. Он не издает ни звука, пока я не выхожу из зала.

***

– Что значит «не сработало»? – хмурится Матвей, неспешно прохаживаясь между партами. – Если ты собиралась создать барьер, а магия не отозвалась, значит, ты замешкалась.

Пока он говорит очевидные вещи, я то и дело вскидываю руки, пытаясь защититься от взрыва красок. Они вспыхивают по всему кабинету, но всегда достигают цели. Блузка, лицо, волосы, руки. Все уже заляпано цветастыми пятнами.

Защитный барьер появляется, но неизменно запаздывает на пару мгновений. Будь это настоящий взрыв, я бы погибла уже сотню раз. Повезло, что обходится всего лишь грязной одеждой.

Слова Матвея не помогают. Он говорит логично и правильно, но это ничего не меняет. Я не понимаю, в чем проблема. Что случилось с моей реакцией? Очередной шарик с краской лопается прямо над головой, щедро осыпая синим порошком. У меня дергается глаз.

– Ужасный результат, птичка, – разочарованно вздохнув, лениво тянет Матвей.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не послать его ко всем чертям, к пегасу или к музам. Куда там они обычно друг друга посылают.

Стиснув кулаки, я напряженно вглядываюсь в воздух перед собой. Откуда будет следующая вспышка? Сверху? Слева? Сзади?

Справа. Защитный барьер отрезает только половину сухой краской, но часть оседает на щеке театральным румянцем.

– Расслабься, птичка. Перестань думать об этом. Позволь магии все сделать за тебя, – поучительно повторяет Матвей.

В десятый раз. Он говорит это снова и снова, но я не представляю, о чем он толкует. Как тут расслабиться? Если я не буду ждать взрыва, то не смогу к нему подготовиться и не успею защититься. Хотя я и так не успеваю.

От напряжения сводит челюсти. Самое раздражающее, что на белоснежной рубашке Матвея нет ни пятнышка, а он даже голову не поворачивает в сторону взрывов. Расхаживает по кабинету, словно прогуливается по живописному саду.

Я не слежу за его перемещениями, чтобы не отвлекаться от главного, и это оказывается фатальной ошибкой.

Сильные руки обвивают мою талию, обнимая сзади. Матвей прижимается к моей спине, и я растерянно выдыхаю. Очередная порция краски осыпает волосы, пока его пальцы гладят мой живот.

Дыхание сбивается, и я нервно поворачиваю голову, напряженно сглотнув:

– Что ты делаешь?

Не могу сказать, что мне неприятно или есть возражения, но момент не самый подходящий. Мысли о том, что Матвей вжимается пахом в мои ягодицы, вытесняют все остальные. Он меня сбивает.

– Не отвлекайся, – бархатный шепот обжигает кожу, и Матвей упирается носом в ямочку между шеей и плечом.

Да он просто издевается. Мотнув подбородком, я пытаюсь сконцентрироваться на красках. Провал. Губы Матвея цепляют кожу на шее, и он прикусывает ее, а по плечам тут же разбегаются горячие мурашки. Ладонь поднимается к груди, невесомо поглаживая. На меня обрушивается новая порция сухой краски.

Невозможно. Как я могу не отвлекаться, когда он такое вытворяет?

– Матвей, – жалобно протягиваю, пытаясь отшагнуть вперед, но он крепко держит меня, не позволяя отстраниться.

Рука Матвея падает вниз, опускается на бедро и проскальзывает под юбку. Губы продолжают изводить меня, неспешно двигаясь по шее. Горячее тело прижимается сзади, и этот жар передается мне, накрывая с головой.

Колени подрагивают, пока пальцы Матвея дразняще скользят по внутренней стороне бедра. Я не могу бороться с нарастающим в теле желанием.

К черту эти краски. К черту эту магию.

Сдавшись, я прикрываю глаза, подставляя шею влажным поцелуям и выгибаясь навстречу его рукам. Матвей уже расстегивает блузку, дразняще водя подушечками пальцев по коже над кружевом. Я так остро ощущаю его прикосновения, что голова начинает кружиться.

Так приятно. Так хорошо. Хочется тонуть в ласковых движениях, сбившемся дыхании и древесных нотках парфюма.

Звук взрыва едва долетает. Я даже не дергаюсь. Плевать на эту краску. Пусть пачкает. Но она меня не задевает.

Матвей отпускает меня и отшагивает, а я распахиваю глаза, недоверчиво осматриваясь. Цветастая пыль оседает вокруг, но не добирается до меня, отгороженная незримым куполом.

– Теперь понятно? – Матвей поднимает брови и усмехается.

Я растерянно моргаю, а через мгновение вспыхивают щеки. Он устроил все это, только чтобы показать мне, как управлять барьером?

– Не только ради этого, не беспокойся, птичка, – хмыкает Матвей, словно прочитав мысли. – Я еще и получил удовольствие. Определенно.

Я порывисто оборачиваюсь, вцепившись в Матвея пылающим взглядом. Собираюсь вывалить на него целый ворох негодования, но только беззвучно хлопаю ртом и торопливо застегиваю блузку.

– Ты чем-то недовольна? – невинно вскинув брови, уточняет Матвей, словно действительно не понимает.

Список моих недовольств сейчас не вместится в самый длинный монолог, и я замираю, поймав торжествующий взгляд Матвея, и облизываю пересохшие губы.

Как бы там ни было, он добился, чего хотел. У меня получилось, и я действительно наконец поняла, о чем он говорит. Главное – результат, а о его преподавательских методах не мне судить. Надеюсь только, что с другими своими учениками он такое не практикует.

***

Реальность превращалась в дешевую драматичную постановку. Все вокруг пропиталось фальшью и безумием. Они витали в воздухе, путали мысли, оседали на коже. Берт не понимал, почему никто, кроме него, не замечает очевидные вещи.

Бред. Сюр. Просто дурной сон.

Сцена за завтраком после праздника Рады породила в Берте уйму вопросов, но задать их было некому. Они только разрастались с каждой новой деталью.

Эрик так упорно делал вид, что ему все равно, что нарочитое безразличие бросалось в глаза. Берт сразу же его раскусил, но любая попытка поговорить об этом мгновенно пресекалась. Рада пожимала плечами и говорила, что их это не касается.

Бред взбрыкнувшего пегаса. Как это не касается? Как их может не касаться, что Тея попала под какие-то мерзкие чары, затуманившие сознание, и перестала критически воспринимать происходящее?

Музы с ним, с Эриком. Мало ли, что произошло. Но Матвей? Этот напыщенный самовлюбленный придурок? Одно его присутствие рядом с Теей вызывало отторжение, а когда Берт видел, как он к ней прикасается, его передергивало.

Нужно было поговорить с Теей. Напомнить ей, что вообще-то такого кошмара не должно было произойти. Открыть глаза на это жуткое недоразумение.

Только вот Тея словно специально его избегала. Застать ее в одиночестве, без Матвея, стало сложнее, чем одному справиться с дюжиной утечек.

День клонился к вечеру. Курьер должен был привезти документы, и Берт с Эриком ждали на крыльце Академии. Эрик сидел на каменных перилах и хмуро смотрел перед собой, а Берт метался по площадке, прокручивая в голове планы по спасению Теи. Рада бы заявила, что для начала нужно уточнить у самой Теи, нуждается ли она в спасении, но Берта это не волновало. Если она не понимает, что совершает ошибку, то нужно ей объяснить.

Когда огромные двери открылись, выпуская маленькую фигурку, Берт не поверил счастливому совпадению. На крыльцо действительно выплыла Тея, как-то по-особенному уложившая волосы. Она выглядела подозрительно нарядно. Маленькое легкое платье, туфли на каблуках, радостный блеск в глазах.

Интересно, конечно, но Берта это волновало меньше всего. Момент мог ускользнуть в любую секунду, и Берт бросился к Тее. Заметив его, она удивленно моргнула, но тут же радостно улыбнулась. Значит, не избегала его умышленно все это время.

Не растрачивая драгоценные минуты на пустые приветствия, Берт быстро наклонился и, заглянув ей в глаза, понизил голос до полушепота:

– Тея, ты прости, конечно, но какого пегаса происходит?

Черные зрачки сузились. Вся радость и легкость соскользнули с ее лица, и рыжие пушистые брови приподнялись. Тея вежливо улыбнулась и стиснула маленькую сумочку, изо всех сил стараясь остановить надвигающийся разговор:

– Что не так?

Музы, все не так. Зачем она создает эту дурацкую видимость порядка, когда абсолютно каждому очевидно, что реальность съехала с рельс нормы?

Берт стрельнул взглядом в сторону Эрика, упорно не замечавшего ничего вокруг, и протянул:

– Мне казалось, мы друг друга поняли. Все должно было сложиться по-другому.

Как угодно иначе. Буквально любое другое развитие событий можно было бы принять, но не это. Это противоречило логике, здравому смыслу и всем представлениям о благоприятном исходе.

Теодора вздохнула, сбрасывая с себя маску непонимания. Она скрестила руки на груди и уклончиво протянула:

– Обстоятельства изменились.

Восхитительный ответ. И как только Берт сам до этого не додумался?

– Какие, к пегасовой матери, обстоятельства? – возмущенно выпалил он.

Что это за обстоятельства такие? Какая катастрофа вселенского масштаба толкнула Тею в объятия этого невыносимого идиота? Берт пытался изо всех сил, но никак не мог представить это ужасное событие.

В ореховых глазах мелькнуло раздражение. Тея поджала губы и, качнув подбородком, прошипела:

– Спроси у своего чудесного брата.

Музы милостивые, что он натворил? Что этот придурок умудрился сделать, чтобы спровоцировать такой кошмар?

Берт уже понимал, что не получит конкретных ответов, но сдаваться так просто не собирался. Проигнорировав недовольный взгляд Теи, он облизнул губы и собрался было предложить ей поговорить с Эриком, но не успел.

Из дверей появилась еще одна фигура, и досада стянула ребра, выталкивая недовольный выдох. Матвей оказался возле них за мгновение. Коротко кивнул Берту и, по-хозяйски обняв Тею за талию, притянул к себе:

– Прости, птичка, задержался. Выглядишь чудесно.

На бледных щеках Теодоры мелькнул румянец, и Берт скрипнул зубами. Да что это за магия? Неужели ей действительно приносит удовольствие все происходящее? Быть этого не может.

Матвей поднял голову, выглядывая за плечо Берта, на дорогу. Они сейчас просто уйдут. Допустить такое Берт не мог и выпалил, чтобы потянуть время:

– Куда-то собираетесь?

Тея насмешливо свела брови. Справедливо – можно подумать, они просто вышли на крыльцо Академии подышать свежим воздухом. Матвея вопрос нисколько не смутил. Он улыбнулся и с готовностью ответил:

– Да, думаю сводить Тею в кино. Оказывается, она там пару лет не была, представляешь?

Берт представлял. Он там не был примерно столько же.

Желание остановить их, отговорить, отклеить ладони Матвея от талии Теи пульсировало в сознании, но он никак не мог подыскать ни одного достойного предлога. Брови напряженно нахмурились, и Берт мотнул подбородком. Тея по-своему поняла его движение и спешно заговорила:

– Мы недалеко. Ненадолго. Ничего страшного не произойдет.

Матвей сузил глаза и повернулся к ней, но ничего не сказал и только вежливо улыбнулся. Берта захлестнула волна неоправданного торжества. Пусть он и не особо понял, что не понравилось Матвею, но четко уловил его недовольство.

Впервые на его памяти Матвей просто смирился. Открытие заставило нахмуриться. Что это с ним? Не может же быть все дело в том, что Матвей проглатывает недовольство, чтобы угодить Теодоре. Подлость!

Пока Берт терялся в мыслях, не понимая, как на все это реагировать, Эрик спрыгнул с перил. Подходить ближе он не стал, но холодно заявил:

– Это небезопасно.

Значит, слушал их разговор. Вот и все его показное безразличие. Зачем они устроили этот спектакль? Обсудили бы все спокойно и честно и с чистой совестью исключили Матвея из уравнения.

Тот лениво перевел взгляд на Эрика. Ледяная улыбка растянула тонкие губы, и Матвей высокомерно заявил:

– Не беспокойся. Я могу позаботиться о птичке. Да она и сама может за себя постоять.

Берт спиной ощутил волну ледяного раздражения брата. У него на языке наверняка вертелась куча едких упоминаний о том, что это не так. Музы милостивые, пусть ему хватит ума оставить их при себе. Даже Эрик должен понимать, что очередная колкая грубость вовсе не откроет Тее глаза, а наоборот оттолкнет ее, еще сильнее расширяя полосу отчуждения между ними.

– Я даже не сомневаюсь в ваших выдающихся способностях, – насмешливо процедил Эрик, обрушивая на Берта волну облегчения. Это далеко не худшее, что он мог сказать. – Теодоре все еще настоятельно не рекомендовано покидать территорию Академии.

Плохо. Воздух над ними потяжелел, напитываясь мрачным напряжением. Тея порывисто опустила голову, сжимая пальцы в кулаки. Берт и представить боялся, как ей надоели все эти бесконечные ограничения и запреты. Упоминание о них только усугубляло и без того непростую ситуацию.

Матвей потянул Тею к себе, скользнув по ее лицу ободряющим взглядом, заправил за ухо рыжую прядку и, убедившись, что она спокойно выдохнула, поднял голову. Берт растерянно переваривал подозрительно заботливый и бережный жест, пока зеленый взгляд сверлил лицо его брата острой неприязнью.

– А кто теперь возьмет на себя смелость что-то ей запрещать? – нарочито небрежно бросил Матвей.

Придурок, пегас его раздери. Он был совершенно прав, да еще и буквально повторил слова самого Берта. Это резануло сильнее остального.

– Идем, птичка, – миролюбиво протянул Матвей, зная наверняка, что противопоставить ему нечего.

Берт стоял, не шевелясь, и смотрел на Теодору, а она – пресвятые музы! – послушно двинулась за Матвеем, позволяя уводить ее от Академии. Берта на мгновение коснулся виноватый ореховый взгляд, и Тея неловко улыбнулась, но через секунду уже прошла мимо, оставляя за собой бессильную досаду.

Да какого дьявольского пегаса она позволяет всему этому происходить?

Берт повернулся, но парочка уже переходила дорогу. Он мог либо броситься за ними, вызвав разве что снисходительную ухмылку Матвея и недовольство Теи, либо смириться с проигранной битвой.

Ничего. Все обязательно встанет на свои места. Так всегда происходит.

Убедить себя не вышло. Берт сжал кулаки и, повернувшись к Эрику, сплюнул:

– Вот же придурок.

Эрик не отреагировал. Он смотрел на ту сторону дороги, хотя ни Теодоры, ни Матвея там уже не было. Плотно стиснутые челюсти его выдавали, сколько бы Эрик ни пытался изобразить отчужденность.

Глупости какие-то. Два взрослых человека, а ведут себя, как обиженные дети. Ладно Эрик, но откуда в Тее такая непробиваемая принципиальность? Она казалась Берту более гибкой и податливой.

– Что ему от нее нужно? – раздраженно бросил Берт, надеясь вернуть Эрика в реальность. – Что этот урод задумал?

Что-то ведь определенно задумал. Матвей никогда ничего не делал просто так. Берту нужно просто поверить, что он влюбился и превратился в хорошего человека?

– Пегас его знает, – Эрик хмуро передернул плечами. – Вряд ли что-то, что пойдет Теодоре на пользу.

Наверняка нет. Откуда эти нотки сомнения в голосе?

Берт окинул окаменевшую фигуру брата задумчивым взглядом. Он бы хотел помочь, но как помочь людям, которые упорно отвергают помощь?

Оставалось только одно, и Берт, не зная, что еще можно сделать, предложил:

– Как насчет того, чтобы напиться?

Он порывисто опустил голову. Не хотелось чувствовать насмешливый взгляд Эрика. Да, он облажался. Не такие они братья. Не станут делить душевные переживания.

Легкое движение Берт уловил краем глаза, и тут же ощутил острый укол тепла. Эрик помедлил, но кивнул.

***

Здание кинотеатра всего через квартал от Академии. Пышное, нарядное, с толстыми колоннами, оно напоминает, скорее, обычный театр.

Мы шагаем по красным ковровым дорожкам мимо бархатных диванчиков, а со стен, совсем не вписываясь в богемную роскошь, на нас смотрят постеры фильмов. Не самое удачное слияние времени, но мне все равно нравится.

Людей вокруг много – они заполняют разговорами весь холл, толпятся и топчутся в очереди за попкорном. Вереница посетителей тянется у входа в один из залов, но Матвей уверенно шагает дальше, увлекая меня за собой.

За поворотом никого нет. Только одинокая контролерша стоит возле двери, и Матвей решительно двигается к ней.

Странно, где очередь? Неужели мы все-таки умудрились опоздать? Жаль, если так, я терпеть не могу пропускать начало фильма.

Я не знаю, ни во сколько начинается сеанс, ни на какой фильм мы идем. Поначалу мне казалось это совершенно неважным, а теперь я не успеваю ничего спросить.

Матвей здоровается и протягивает женщине в алой жилетке билеты. Деревянные двери открываются, пропуская нас, и я сразу понимаю, что что-то не так.

Не похоже, что фильм начался – в зале тихо. Так тихо, словно там и нет никого. Да и свет не погашен полностью – мягкие желтоватые всполохи позволяют рассмотреть дорогу.

Мы минуем уходящий ввысь бортик, оказываясь перед экраном, и я застываю. Зал пустой. Совсем никого нет.

Матвей меня не торопит, позволяя осмыслить открытие, и я нелепо протягиваю:

– Какие у нас места?

– Какие выберешь, птичка, – мгновенно отзывается он.

Я прикрываю глаза. Уголки губ тянутся наверх.

Это так в его духе. Я никогда и надеяться не смела, что кто-нибудь сделает для меня нечто подобное.

Обернувшись к Матвею, я открываю рот, но не могу подобрать слова. Ограничиваюсь благодарным взглядом и улыбкой, но Матвею этого вполне хватает. Он кивает в сторону зала, напоминая:

– Выбирай.

Я неспешно прохожу вдоль рядов сидений. Ума не приложу, действительно ли от места что-то зависит. Едва ли мой выбор имеет хоть какое-то значение, но я подхожу к нему так тщательно, словно собираюсь сидеть в зале до конца жизни.

Поднявшись до середины, я прохожу между спинками переднего ряда и сиденьями. Привычка тянет меня вперед, уговаривая забиться в угол, но я останавливаюсь и опускаюсь на бархатное кресло ровно в центре. Матвей садится рядом, а я озираюсь по сторонам.

Мысли дергают меня из стороны в сторону, то уволакивая из зала, возвращая к Академии, то позволяя вернуться обратно.

Неприятный разговор получился. Не стоило Берту вмешиваться. Я знаю, они с Матвеем не ладят, но у них просто не нашлось точек соприкосновения. Это не повод осуждать.

– Признаться честно, птичка, я решил, что тебя это порадует, – тихо произносит Матвей. – Видимо, это было слишком самонадеянно.

Укол вины возвращает меня в зал. Не хочу, чтобы Матвей так думал. Он подготовил чудесный сюрприз, и я ему благодарна. Нужно выгнать из головы все остальное.

– Нет, – я поднимаю голову и перехватываю его взгляд. – Все чудесно. Правда, мне очень нравится. Я просто…

Подобрать подходящие слова сложно. Я кусаю губы, и Матвей, смягчившись, приходит на помощь:

– Растеряна? Подавлена? Они все-таки умудрились испортить тебе настроение?

Некого в этом винить. Это просто нечестно. Я пожимаю плечами, а Матвей вздыхает и озабоченно сводит брови:

– Зачем вообще ты решила перед ним оправдываться? Ты не обязана отчитываться о каждом своем перемещении.

Зачем он так? Я знаю, Матвей прав, но я не отчитывалась. Берт действительно переживает. Надо признать, поводов для этого предостаточно. Я с таким упорством влезаю в неприятности, что любой примется наблюдать с излишнем рвением.

Если все трактовать, как Матвей, то картинка складывается совсем неприятная.

– Я не оправдывалась, – я хмурюсь, а фальшь оседает на кончике языка. – Я всего лишь хотела уменьшить его беспокойство. Берт – мой друг, – твердо заканчиваю, словно это заявление что-то изменит.

Никаких ожидаемых ужимок и насмешек. Матвей склоняет голову к плечу и вдумчиво кивает:

– Конечно, птичка, я и не спорю, – вертлявая интонация не предвещает ничего хорошего, и он, помедлив, осторожно добавляет. – Правда, друзья обычно поддерживают твой выбор, даже если недовольны им.

Откуда ему знать? Не мне уличать Матвея в отсутствии друзей, но он не создает впечатление души компании. Хотя, кажется, его это совершенно не тревожит, в отличие от меня.

Пока я прихожу к неутешительным выводам, Матвей поднимает подлокотник между нами и, смерив меня искрящимся взглядом, выдает как ни в чем не бывало:

– Попробую поднять тебе настроение еще раз, – он подмигивает и, выдержав интригующую паузу, выдает. – Я кое-что выяснил по поводу Агаты. Каждый день утром и вечером в одно и то же время она ходит в комнату в самом конце третьего этажа, рядом с запасной лестницей. Что там – не признается, но четко дает понять, что это как-то связано с поручением Старшего Совета, которое могли доверить только ей, – Матвей вздыхает и насмешливо поджимает губы. – Гордыня и честолюбие всегда подводят таких, как она.

Пропустив пренебрежение, скользнувшее в словах, я подбираюсь и, потеряв интерес ко всему остальному, выпаливаю:

– Неужели совсем ничего конкретного?

Едва ли эта зацепка ведет хоть к чему-то, но других нет, а я так устала тащить за собой долг перед братом, что готова поверить буквально во что угодно. Заяви Матвей сейчас, что Кир мертв, я едва ли прощу себе это, но приму.

Матвей лениво поводит плечами и рассказывает:

– Все, что я пока узнал, – проход там строго по компасу. Постараюсь выяснить что-нибудь еще. Сразу же дам тебе знать.

Негусто, но это хоть что-то. После месяцев затишья и неизвестности даже такие крупицы информации кажутся настоящим открытием.

Я благодарно киваю, но вопрос из меня вылетает странный:

– И как ты это все узнал?

Это не недоверие. Не сомнения. Просто сорвалось. Матвей тут же усмехается и картинно округляет глаза, поигрывая бровями:

– О, птичка, мне пришлось подключить все мое обаяние.

Что-то темное закручивается в груди. Я хмурюсь и отворачиваюсь, поджимая губы:

– Понятно.

Смешок Матвея такой ожидаемый, что я даже не реагирую на него. Матвей вздыхает и, не скрывая улыбки, протягивает:

– Тебе не о чем беспокоиться, Тея. Это все только ради дела. Ради тебя, между прочим, – не получив никакого ответа, он вздыхает и добавляет уже серьезнее. – Меня никто больше не интересует.

Сдавленный выдох слетает с губ. У меня стойкое ощущение, будто меня умело водят за нос, а я радостно поддаюсь. Это что, ревность? Серьезно?

Матвей усмехается и укладывает руку на спинку кресла за мной. Его пальцы невесомо касаются моего плеча, очерчивая узоры на ткани платья.

Говорить об этом не хочется, и я выпаливаю первое, что приходит в голову, лишь бы сменить тему:

– Можно рассказать Вознессу о том, что ты узнал? Он обещал помочь.

Зеленые глаза сужаются. Недовольство просачивается в них всего на мгновение, но я его улавливаю. От каждого слова веет холодом, когда Матвей говорит:

– Нужно осторожнее решать, кому стоит доверять. Незачем разбрасываться информацией. Даже такой незначительной.

Скосив взгляд на Матвея, я игнорирую все предостерегающие звоночки и легко парирую:

– Я ему доверяю.

У меня нет ни единой причины сомневаться в добрых намерениях Вознесса. Если во всех видеть только врагов, можно заработать паранойю. Я только решила отказаться от этого.

– А мне, значит, нет? – уголок рта у Матвея дергается, создавая кривую улыбку. Глаза сужаются в полумраке, и я сглатываю напряжение. – Давай не будем торопиться, – смягчившись, добавляет он, но это не помогает забыть странный неуместный вопрос.

Что вообще это значит? Причем тут доверие к нему?

Пока я тщетно пытаюсь обличить вопросы в слова, время выходит. Свет затухает, погружая зал в темноту, и экран загорается. Я узнаю фильм с первых же звуков. «Иллюзионист». Я его обожаю. Это невероятно.

Напрочь забыв обо всем остальном, я порывисто поворачиваюсь к Матвею, округлив глаза, и выдыхаю:

– Как ты…

– Мой маленький секрет, птичка, – тут же усмехается он.

Словно и не было только что этой странной неловкости и неудобных вопросов.

В руках Матвея откуда-то появляется коробочка с попкорном, и он протягивает ее мне. Не отводя глаз от экрана, я подцепляю парочку и забрасываю в рот, тут же застыв. Карамельный. Мой любимый.

Похоже, Матвей действительно знает меня лучше всех остальных, но, по правде говоря, это не так уж и сложно – никто прежде и не пытался.

Я отбрасываю вопросы. Как бы Матвей все это ни выяснил, это повод радоваться, а не пугаться.

***

В Академию мы вернулись поздно – уже смеркалось. Матвей проводил меня до комнаты и прежде, чем я успела заговорить об усталости, сбежал, сославшись на дела.

Я предпочла не думать, что за дела могут быть в такое время. Ревностный ежеминутный контроль – не лучший способ укрепить доверие. К тому же, мне это оказалось на руку.

Матвей не совсем прав. Я понимаю, что он опасается, но Вознессу точно можно доверять. Он действительно может и хочет помочь.

Ноги выносят меня к кабинету Вознесса, и я топчусь перед дверью, не решаясь ни уйти, ни постучать.

Уже поздно. Его и быть тут не должно. Что мне терять?

Короткий стук остается без ответа. Я растираю пальцы и, выждав пару минут, пробую еще раз. Бесполезно. Прикусив губу, я собираюсь развернуться и уйти, но вместо этого аккуратно толкаю дверь, заглядывая в кабинет.

Лучше бы я ушла.

Госпожа Русак порывисто поднимается с письменного стола. Господин Вознесс шагает вперед, загораживая ее, и одергивает пиджак, уставившись на меня. Брови у него приподнимаются. Я прикрываю глаза и спешно выпаливаю:

– Простите, я зайду в другой раз.

Порывисто отвернувшись, шагаю в коридор, но голос Вознесса меня останавливает:

– Стой, Теодора. Что-то случилось?

Я не могу повернуться. Не могу стоять к нему спиной и разговаривать. Щеки пульсируют. Хочется раствориться, исчезнув из кабинета, но я все-таки осторожно оборачиваюсь, мотая головой:

– Ничего такого, я зайду завтра, простите.

Госпожа Русак щурится и, смерив меня туманным голубым взглядом, медленно поправляет пепельные волосы. Скрещенные на груди руки и выжидательная поза рассыпают по телу напряженный холодок. Я не решаюсь на нее смотреть и опускаю голову, а Вознесс говорит:

– Останься, я готов выслушать тебя сейчас.

Черт. Я кусаю пересохшие губы и виновато горблю плечи, пытаясь скрыться от взгляда госпожи Русак. Она поворачивает голову к Вознессу, усмехнувшись, и покачивает подбородком. Напряжение в кабинете ощутил бы даже Эрик. Мне совсем не хочется вставать между ними и участвовать в том, что здесь происходит, и я сжимаю кулаки, собираясь выпалить очередное оправдание, но госпожа Русак шагает вперед и, поравнявшись со мной, бесцветно протягивает:

– Все в порядке, Теодора. Я уже ухожу. Господин Вознесс готов помогать ученикам в любое время суток. Не забывай, что нужно быть благодарной за такое участие.

Град слов обрушивается на меня, вынуждая сжаться сильнее. Улыбка у госпожи Русак отчужденная, но такая колкая, что можно порезаться. Я спешно киваю, но она не обращает на это внимания и выходит, через мгновение скрываясь в коридоре.

Надо было остаться в комнате и никуда не идти. Надо было прислушаться к Матвею.

Вознесс упирается поясницей в ребро стола и прямо смотрит на меня, сводя брови. Сглотнув неловкость, я жмурюсь и тараторю:

– Простите, я не хотела Вас отвлекать, – перехватив быстрое движение подбородком, подчиняюсь немому приказу и перехожу ближе к сути. – Матвей рассказал мне кое-что про Агату. Она ходит в комнату на третьем этаже. Попасть туда можно только по компасу. Она ясно дала понять, что выполняет там поручение Старшего Совета.

Выпалив все, что мне известно, я кусаю губы и мысленно проклинаю свою глупость. Стоило отвлекать учителя ради такой мелочи? Это же просто смешно. Слишком мало деталей, слишком мало данных. Пустой бессмысленный разговор.

Тишина нависает над нами, и я бросаю короткие взгляды на Вознесса, боясь, что он ждет продолжения. Больше мне рассказывать совсем нечего.

Вознесс смотрит перед собой, нахмурившись, и медленно потирает подбородок. Когда мне начинает казаться, что он так ничего и не скажет, он тяжело вздыхает и заявляет:

– Хорошо, Теодора, я понял. Я попытаюсь узнать что-нибудь об этой комнате, – подняв голову, Вознесс перехватывает мой взгляд и, наклонившись, четко проговаривает. – Я прошу тебя, постарайся не лезть в неприятности. Не нужно рисковать попусту.

Странное пожелание. Чем я могу рисковать внутри Академии?

Спорить и задавать вопросы язык не поворачивается. Я спешно киваю, хотя внутренний голос хохочет. Вознесс, к счастью, мой внутренний голос слышать не может и верит. Или делает вид, что верит.

– Спасибо, господин Вознесс. Простите за беспокойство, – продолжая кивать, я пячусь к двери и у самого выхода бросаю. – Спокойной ночи.

Закрытая дверь отрезает меня от задумчивого серого взгляда. Я приваливаюсь спиной к стене и медленно выдыхаю, проклиная свой бессмысленный визит. Куда делось мое чувство такта? С чего я вообще решила, что могу вот так поздно заявиться на порог учительского кабинета, чтобы рассказать какую-то ерунду?

Возвращаться к себе и утопать в неловкости не хочется. Так и не придумав, чем заняться, я наугад шагаю по коридорам. Нужно проветриться. Выгнать из головы все лишние мысли.

Обилие лестниц и поворотов все еще не укладывается в голове. Отличный повод выучить парочку новых маршрутов. В такое время и в учебные дни сложно кого-то встретить, а теперь безлюдные коридоры полностью в моем распоряжении. Даже лампы уже не горят. Темноту разгоняет только молочный лунный свет из окон.

Мягкие шаги тонут в ворсе ковров. Я сворачиваю за угол и замираю, заметив фигуру в паре метров. Встреча оказывается неожиданностью для нас обоих. Я точно знаю, что ничего хорошего она не принесет.

Эрик вздыхает и, проведя пятерней по волосам, зачесывает их назад, усмехаясь:

– Ну конечно, это ты, – голос у него пропитывается хрипотцой и непривычно тянется. Губы вздрагивают в едкой ухмылке, и он уточняет, наклонив подбородок. – Неужели не нашлось занятий поинтересней, чем шататься по коридорам? Мне казалось, Матвей вполне неплохо справляется с организацией твоего досуга.

Красноречивый взгляд впивается в мое лицо, пробуждая свернувшуюся змейкой обиду. Мерзко. Эти его намеки, интонации и колкости – я их совершенно не заслужила.

Пытаясь затушить ворочающееся в груди раздражение, я сжимаю кулаки и, едва разлепляя губы, сплевываю:

– Отвали.

Черные брови сводятся, словно Эрик никак не ожидал от меня грубости. Он дергает уголком рта и насмешливо протягивает:

– Вот как? Даже разговаривать со мной не хочешь?

Да что с ним? То делает вид, что меня не существует, и ограничивается одной язвительной фразой, то решает, что самое время поболтать.

Подстраиваться под его нестабильные желания я не планирую и легко пожимаю плечами:

– Не хочу.

Нужно на этом закончить. Уходить, пока не поздно. Пока мы не наговорили друг другу столько, что пробудившаяся от эмоций магия разнесла бы всю Академию.

Но я стою, прибитая к полу насмешливым медовым взглядом, а Эрик хмыкает:

– Надо же. Тебя так задела моя попытка о тебе позаботиться? Или Матвей запретил?

Попытка позаботиться? Это которая? Когда он выставил меня полной дурой в гостиной или когда сбежал с праздника Рады, чтобы развлечься с Евой?

Крылья носа вздрагивают. Я сжимаю челюсти и задираю подбородок, усмехаясь:

– Матвей? Запретил? Ты что, пьян?

Секундная пауза вырывает из меня нервный смешок и расставляет все по своим местам. Пальцем в небо. Я впервые ляпнула глупость и попала в точку. Да быть этого не может.

– Даже если так, – небрежно пожав плечами, бросает Эрик. – Это что-то меняет?

Едва ли. Я все еще не хочу с ним говорить. Пожалуй, даже больше, чем без этого крошечного нюанса.

– Я ухожу, – зачем-то оповещаю Эрика, шагнув вперед. – Так нам точно не о чем говорить.

Глупость. Нужно было развернуться и идти обратно. Вернуться к дальней лестнице и сбежать. Но я двигаюсь вперед, осознав свою ошибку слишком поздно.

Ничего не предвещает беды. Опущенный взгляд Эрика, сверлящий ковер под ногами, усыпляет бдительность. Я даже верю, что сейчас просто уйду.

Поравнявшись с ним, я делаю еще шаг, но пройти не успеваю. Длинные пальцы клешнями впиваются в мое запястье, стиснув до хруста. По предплечью тут же рассыпается волна мурашек. Эрик все еще смотрит вниз и говорит так тихо, что я готова сослаться на галлюцинации:

– Хватит, Тея. Можешь считать, что ты выиграла, если тебе так угодно.

В горле пересыхает. Я не могу двинуться, вцепившись взглядом в узор на ковре. Ноги немеют и врастают в пол, и собственный голос звучит словно со стороны. Хочется даже обернуться и проверить, не говорит ли это кто-то за моей спиной:

– Я ни во что не играю, – слова царапают глотку.

Эрик поднимает голову, медленно поворачиваясь. В его лице больше нет и намека на насмешку. Оно напоминает высеченную каменную маску.

– Тогда зачем ты это делаешь?

Голова кружится, не позволяя сосредоточиться на смыслах. Губы немеют, и я едва протягиваю:

– Не понимаю, о чем ты.

Я не могу сказать ничего более внятного. В голове становится совсем пусто. Легкие сжимаются. Хочется окунуться в ледяную прорубь. Голос Эрика звучит подозрительно близко, и он хрипит:

– Да? Хочешь, чтобы я тебе объяснил?

Ни один вопрос еще не звучал так угрожающе. Я сглатываю и собираюсь покачать головой, но резкий рывок разворачивает меня лицом к Эрику, выталкивая испуганный выдох. Он наступает на меня, проталкивая к стене, и цедит:

– Чего ты добиваешься этим, Тея? – голос дрожит от ярости и потрескивает, словно в костер подбросили большое полено.

– Ничего, – спешно мотаю головой, вжимаясь лопатками в стену.

Сколько бы я ни пыталась отпрянуть от Эрика, преграда за спиной не позволяет отдалиться, а он напирает, сближая наши лица. Губы дергает кривая усмешка, и медовые радужки темнеют, когда он хрипло выдыхает:

– Разве? Почему мне кажется, что это не так?

Его пальцы все еще сжимают мое запястье, но подушечки аккуратно поглаживают кожу. В легкие проникает аромат сандала и можжевельника, и во рту пересыхает. Я не могу выдавить из себя ни звука, а Эрик окидывает меня откровенным взглядом, рассыпая по телу дрожь. Его губы двигаются так близко к моему лицу, что я едва разбираю слова:

– Хотела, чтобы я злился? Чтобы пожалел о том, что не воспользовался твоей эйфорией тогда? – он шепчет, бросая каждый звук прямо в черепную коробку. Облизывает губы, остановившись на мгновение, и добавляет. – У тебя получилось. Что дальше?

Дальше безжалостный звон в ушах и абсолютное непонимание, что делать. Быстрые удары сердца и ватные руки. Сбивчивые выдохи, жар, разливающийся по всему телу, до самых кончиков ушей, и дрожащие колени.

– Мир не вертится вокруг тебя, – едва выдыхаю, хотя хочется захныкать и закрыть глаза.

Губы Эрика невесомо скользят вдоль моей шеи, даже не касаясь, но я задыхаюсь. Сердце спотыкается и колотится так оглушительно, что становится жутко. Я проваливаюсь в темноту, разрываясь между двумя крайностями. Пусть он исчезнет. Пусть уже сделает что-нибудь.

Пальцы Эрика стискивают мою талию, комкая ткань платья. Его нос проскальзывает по щеке, и медовый взгляд чиркает по лицу лезвием, когда он выдыхает:

– Скажи, что устроила все это не из-за меня.

Ужасно. Все, что сейчас происходит, просто чудовищно. Я должна оттолкнуть его, но тело предательски немеет. Отвернуться, но медовый взгляд не отпускает. Голос скачет и ломается:

– Не из-за тебя.

Эрик усмехается. Я кожей чувствую, как растягиваются его губы. Он поднимает ладонь и отбрасывает с моего лица прядь волос, подушечкой пальца цепляя висок. Хватка на моей талии сжимается плотнее, и Эрик шепчет:

– Лгунья.

Он наклоняется так быстро, что я не успеваю это осмыслить. Влажный язык проскальзывает между губами, вынуждая приоткрыть рот, и я покорно размыкаю челюсти.

Совсем другой поцелуй. Эрик кусает и облизывает мои губы, толкается в рот, оглаживая кончиком языка нижний ряд зубов. Даже не пытается сдерживаться, вжимая меня в стену всем телом, а я задыхаюсь.

Так жарко, что мысли плавятся. В глазах темнеет. Ватные руки отказываются двигаться, безвольно повиснув вдоль тела.

Ладонь Эрика соскальзывает на бедро, и я сдавленно выдыхаю, ненавидя себя за вспыхнувшее желание. Мысли прорываются в сознание, оглушая.

Так нельзя-нельзя-нельзя.

Я знаю, что не найду в себе силы на правильное решение. В голове всплывает каждое обидное слово, каждая едкая реплика, каждый болезненный удар. Ева в дверях его комнаты, спешно застегивающая блузку.

Словно отрезвляющая пощечина. Магия вспыхивает под кожей, мгновенно отозвавшись на зов.

Эрика отбрасывает назад. Я распахиваю глаза, столкнувшись с непониманием в его взгляде. Он порывисто поднимается, но я выставляю вперед ладонь, не позволяя ему подойти:

– Сам в себе разберись, прежде чем учить других, – слова прерываются сбивчивыми выдохами, обида в голосе плещется ядовитым морем.

Эрик застывает, сводя брови. Словно действительно не понимает. Словно тут можно не понять.

– О чем ты? – хрипло переспрашивает он.

За грудиной болезненно колет, но я спешно приглаживаю волосы и поправляю платье, дергаясь к лестнице.

Никаких объяснений. Он их не заслуживает. Я не стану унижаться и разжевывать, в чем проблема.

– Тея, постой, – голос у Эрика вздрагивает и застывает. Я уже сбегаю по ступеням, не позволяя себе поддаться на искреннее непонимание.

Нужно вернуться к себе. Закрыться в комнате и принять холодный душ. Смыть с себя это наваждение, а потом обрушиться на кровать и тонуть в убийственном чувстве вины и безумных диалогах с собой.

Dangerous Game

Вина просачивается в кровь, скручивает жилы и оседает в легких песком. Струится в воздухе, налипая на кожу грязной коркой. Сколько бы я ни пыталась отбросить мысли в дальний угол памяти, сколько бы ни твердила себе, что нужно просто забыть, ничего не помогает.

Пусть я оттолкнула Эрика, но сколько усилий пришлось приложить. Это не оправдывает меня ни перед Матвеем, ни перед собой.

Даже сейчас, пока я сижу на кровати, скрестив ноги и уставившись в книгу, а голова Матвея мирно лежит на моих коленях, мысли мечутся в голове, кромсая способность сосредоточиться.

Так нельзя. Я облажалась.

– Мне стоит начать волноваться, птичка? – Матвей щурится, глядя на меня через плечо. – Какая-то катастрофа? Что такое?

Сама виновата. Неудивительно, что он заметил. Я полчаса смотрю в книгу и не листаю страницы. Сложно не заподозрить что-то неладное.

Нужно ему рассказать. Как бы там ни было, Матвей заслуживает знать.

– Кое-что произошло, – голос сипнет и садится, и я сжимаюсь, нервно перебирая страницы книги.

Матвей поднимается, принимая сидячее положение, и серьезно проговаривает:

– Что такое? Ты можешь мне довериться.

Он слишком высокого мнения о моих способностях. Вряд ли действительно могу, но придется. Держать это в себе и, каждый раз напарываясь на его взгляд, вспоминать, что я лгунья и предательница – не лучший расклад.

Потерев онемевшими пальцами корешок, я кусаю губы и бормочу:

– Думаю, я должна рассказать, – пауза повисает сама собой. Матвей встревоженно вглядывается в мое лицо, но я не могу на него смотреть. – Не хочу, чтобы между нами оставались недомолвки.

Будто эти слова помогут. Будто они что-то исправят или сгладят.

Десяток секунд гнетущего молчания не помогает собраться с мыслями. Я закрываю книгу и, сверля взглядом узорчатую вышивку на покрывале, выдыхаю:

– В общем, – сбившись, нервно перекладываю книгу, – пару дней назад я прогуливалась по коридорам вечером. И наткнулась на Эрика, – ладони потеют, кристальная тишина путает мысли. Судорожный вдох расширяет грудную клетку. – И мы поцеловались.

Слова рассыпаются по комнате хрустальными градинами. Мерзкие, отвратительные, они словно чужие.

Не могла я такое сказать. Не могла я такое сделать.

Я боюсь вдохнуть. Любой звук разрушит застывший момент, восстановит ход времени и толкнет меня в пучину последствий. Я даже двинуться боюсь.

Не понимаю. В сознании лихорадочно мечутся обрывки мыслей. Может, я ничего и не сказала вслух? Почему Матвей молчит? Почему никак не реагирует? Я была готова столкнуться со многим – с едкими комментариями, грубостями, оскорблениями, ледяной волной беспощадной ненависти или даже с яркой вспышкой злости и обиды, но не с тишиной.

Она пугает. Давит, вплетается в сознание, запускает щупальца прямо в черепную коробку. Я не могу ее выносить.

– Это то, чего бы ты хотела? – голос звенит в тишине, вибрируя, но я не могу уловить в нем ни одной эмоции.

Вдох дается с трудом. Взгляд Матвея впивается в меня, не позволяя шевельнуться. Я не вижу его, но ощущаю морозными мурашками на коже.

Нужно встретить последствия с достоинством. Хотя бы попытаться.

Сглотнув пепельный привкус во рту, поднимаю голову, хотя кто-то словно тянет подбородок вниз. В груди болезненно сжимается сердце от одного взгляда на Матвея. Лицо у него белое. Челюсти стиснуты так плотно, что линия скул превращается в острие. Он не двигается и выглядит пугающе спокойным, хотя в глазах не остается ни грамма привычной игривости и насмешки. Пытливая зелень пылает, обжигая.

– Нет, – торопливо выпаливаю, порывисто выдохнув. Подаюсь корпусом вперед, но тут же отшатываюсь, испугавшись. – Это была ошибка. Я его оттолкнула.

Хочется зажмуриться и влепить себе пощечину.

Последняя фраза слетает жалким оправданием, и я кусаю губы, бросая на Матвея быстрые короткие взгляды.

Русые брови напряженно приподнимаются. Взгляд становится острее, и узкая верхняя губа дергается.

– Погоди, – начинает Матвей так тихо, что я различаю слова с трудом. – Он даже не удосужился убедиться, что ты тоже этого хочешь?

Слова встают поперек горла, так и не срываясь с языка. Что я должна сказать? Лицемерно свалить все на Эрика? Это нечестно.

Пока я барахтаюсь в бесплодных попытках выдавить из себя хоть что-то, Матвей понимает мое молчание по-своему. Пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют. Он порывисто поднимается, процедив:

– Я объясню ему, что от тебя стоит держаться подальше.

Уши закладывает. В его голосе столько ледяной ненависти, что у меня скручивает внутренности. Матвей имеет полное право злиться, но разве на Эрика? У них полно поводов ненавидеть друг друга, но я не готова становиться еще одним.

Дернувшись вперед, вцепляюсь в запястье Матвея, повиснув на нем. Голосовые связки натягиваются, и я с трудом бормочу:

– Стой, погоди. Мне очень жаль, что так вышло, но не нужно. Пожалуйста, Матвей, вокруг и так полно сложностей.

Если он брезгливо выдернет руку, то мне не в чем будет его упрекнуть. Он вовсе не обязан ко мне прислушиваться. Едва ли я вообще имею сейчас право голоса, но Матвей замирает, медленно поворачиваясь ко мне.

Напряженная челюсть угрожающе двигается в сторону. Я чувствую, как напрягаются мышцы в его теле, и готовлюсь к заслуженной лавине негодования, но она не обрушивается.

Матвей медленно выдыхает и закрывает глаза, а, когда открывает их, самообладание возвращается, перенимая бразды правления у клокочущей ярости.

– Почему? – голос скрежещет, с трудом возвращая привычную плавность. – Почему я не должен ничего делать?

Если это какая-то проверка, то я сомневаюсь, что смогу ее пройти. Нужно аккуратнее подбирать слова, хоть задуматься на мгновение, но я торопливо выпаливаю:

– Потому что это ничего не значит. Это была нелепая случайность. И она никогда больше не повторится, – звуки путаются и цепляются друг за друга, и я запинаюсь. – Я прошу тебя, давай забудем об этой глупости.

Подняв подбородок, я умоляюще всматриваюсь в отрешенное лицо Матвея, а в ушах набатом стучит: «Лгунья-лгунья-лгунья». Какое вообще я имею право просить? Откуда во мне набралось столько наглости?

Матвей дергает уголком рта. Взгляд теплеет, нежно скользнув по моему лицу, и он усмехается:

– Аргументы чертовски убедительные, птичка, – выдохнув, Матвей поворачивается ко мне всем корпусом и серьезно проговаривает. – Но если он еще хотя бы раз посмотрит в твою сторону…

Договаривать не нужно, все и так предельно ясно. Я не могу отвечать за действия Эрика, но едва ли он сам в тот вечер отдавал им отчет. Все, что в моих силах, – попытаться не попадаться ему на глаза лишний раз. Довольно проблематично, учитывая все обстоятельства, но свести общение к минимуму вполне возможно.

Так будет лучше. И для него, и для меня. Так будет честно.

Матвей опускается на край кровати, перехватив мою руку, и поглаживает тыльную сторону ладони. Напряжение постепенно растворяется, а я до сих пор не могу поверить, что отделалась так легко.

Это ведь правда? Мы действительно закрыли тему и не будем больше к ней возвращаться?

– Раз уж у нас момент серьезных разговоров, – начинает Матвей, парой слов окуная меня в реку паники, – то расскажу тебе сейчас. У меня есть план.

Интригующая пауза сводит с ума. О чем он вообще? Я не могу уловить даже направление мысли.

– В четверг в Академии почти никого не будет, – лениво протягивает Матвей. – Ученики разъехались, Старший Совет отправится на собрание с партнерами, которые поддерживают Академию. Вероятно, они и часть учеников с собой потащат.

Я подбираюсь, ловя каждое слово. Несмотря на всю расслабленность, с которой говорит Матвей, интуиция подсказывает, что речь о чем-то серьезном.

– Более идеального момента не подобрать, – заявляет Матвей. Он поднимает голову и вцепляется в меня испытывающим взглядом, поигрывая бровями. – Как насчет того, чтобы пробраться в запертую комнату и выяснить, чем там занимается Агата?

В голове мгновенно становится пусто. Да. Конечно, да. Даже думать не о чем.

Я подаюсь вперед, но торможу себя, сводя брови:

– Как? Ты же сказала, что пройти туда можно только с компасом. Я не сомневаюсь в твоем обаянии, но вряд ли Агата просто отдаст тебе такую ценную вещь.

Не собирается же он выкрасть у нее компас. Не собирается ведь?

Улыбка на губах Матвея расползается пугающая, но гипнотическая. Он проводит костяшками пальцев по моей щеке и отвечает:

– Не беспокойся, птичка. Я об этом позабочусь, – Матвей всматривается в мое лицо и доверительно наклоняет подбородок. – Но ты должна четко выполнять все, о чем я говорю. Не задавать лишних вопросов. Не сомневаться. Обещаешь?

Я будто заключаю сделку с дьяволом. Не могу выпутаться из сети его взгляда. И сопротивляться не могу. Только завороженно киваю.

***

Все началось так быстро и внезапно, что я не успела толком подготовиться. Никого не предупредила. Сама ничего не поняла. Я хотела хотя бы намекнуть Вознессу – вдруг он смог бы что-то подсказать, но и эта идея провалилась.

Матвей влетел в комнату и дал короткие четкие указания, не оставляя мне времени на сомнения.

Теперь я стою на лестничном пролете между третьим и четвертым этажом и места себе не нахожу. Поначалу я волновалась, заламывала руки, пыталась спрятаться, слиться с деревянными панелями стен, не привлекать внимание, но это прошло. Я стою здесь уже не меньше получаса, и желание метаться из стороны в сторону постепенно стихает. Я перебираю пальцами воздух и вслушиваюсь в тишину.

За все это время здесь не появилось ни души. Запасная лестница и в учебный период не пользуется популярностью, а сейчас о ней и вовсе забыли.

Где Матвей? Что-то пошло не так? План вышел из-под контроля?

Я одергиваю себя, мысленно повторяя наставления Матвея.

Ничего не бойся. Не волнуйся. Если что-то покажется странным, не обращай внимания. Верь мне.

Легко ему говорить. Я не сомневаюсь в Матвее, но время идет, а я продолжаю стоять в гордом одиночестве, не представляя, что меня ждет.

Тишину нарушают торопливые шаги. Они спотыкаются и прерываются, перебиваясь шумными вздохами и странными влажными звуками.

Я порывисто опускаюсь на корточки, вглядываясь в коридор через каменные столбики перил, и отказываюсь верить глазам.

Парочка появляется из-за угла. Они перемещаются короткими перебежками, прерывая горячий поцелуй, и у меня закладывает уши.

Какого черта?

Атласная красная блузка и яркие рыжие волосы тут же выдают Агату. Матвей обнимает ее за талию, и его ладони то и дело соскальзывают к ягодицам.

Мне действительно нужно на это смотреть? Мотнув головой, я отворачиваюсь. Кончики ушей пылают. К щекам приливает жар.

Верь мне. Не обращай внимания.

На это тоже? Что за извращенный план породила его воспаленная фантазия? Неужели это действительно необходимо? Или это такая изощренная попытка отомстить за историю с Эриком?

Понятия не имею, но в груди печет. Матвею стоило хотя бы предупредить, что он планирует засовывать язык в чей-то рот ради того, чтобы попасть в комнату неизвестно с чем. Я бы сотню раз подумала, готова ли принять такую жертву.

Как бы я ни пыталась отвернуться, взгляд все равно соскальзывает к парочке. Матвей останавливается и, перехватив Агату поперек живота, тянет на себя, а через мгновение уже вжимает в стену. Его затылок загораживает ее лицо. Пальцы Агаты путаются в русых прядях. Ладонь Матвея скользит по ее бедру и порывисто задирает юбку. Он подхватывает Агату под колено, вынуждая согнуть ногу, и она шумно выдыхает.

Я сжимаю челюсти, уткнувшись лбом в каменную перекладину перил. Меня сейчас просто стошнит. Наизнанку вывернет от непрошенной эротики.

– Что это на тебя нашло? – едва справляясь со сбившимся дыханием, усмехается Агата.

Она так уверенно поправляет воротник на рубашке Матвей, что становится очевидно – это далеко не в первый раз.

Не думать об этом. Верить. Доверять.

Нет, зачем все эти сложности? Почему бы не вырубить Агату и не отобрать у нее компас? Идея начинает казаться потрясающей.

– Ничего, – мягко протягивает Матвей, водя пальцами по ее бедру. – Просто ужасно по тебе соскучился.

Слышать их сюсюканье я хочу не больше, чем смотреть на них.

Агата фыркает так громко и нарочито, что я невольно вздрагиваю, стукнувшись лбом о перекладину. Пока я потираю ушибленное место, она заявляет:

– А мне казалось, тебе некогда скучать. Все время занят своей драгоценной Теодорой. Ни на шаг от нее не отходишь, – издевательские нотки выпячивают каждую колкость. – Неужели она не справляется? Не может удовлетворить все твои потребности?

Перебор. Я успела уловить, что подругами мы с Агатой не станем, но это не повод говорить такие гадости. Мы с ней почти не пересекались. Откуда такая неприязнь?

А, ну разумеется. Из-за Матвея. И как я раньше не поняла, что он приклеил мишень к моей спине, решив вывалить наши отношения на всеобщее обозрение? Интересно, он сам это понимает?

– С тобой ей точно не сравниться, – хмыкает Матвей, вжимаясь губами в шею Агаты. – Брось, не ревнуй. Вот уж точно не к ней. Это несерьезно.

Как прикажете это понимать? Сколько бы раз Матвей ни велел мне не реагировать на события, которые покажутся странным, это не сработало. Ему придется объясниться. Не прямо сейчас, конечно, но когда мы все выясним – точно.

Агата вскидывает подбородок, запрокинув голову, и подставляет шею влажным поцелуям. Ее ноготки царапают плечи Матвея, и она прикрывает глаза, но упрямо протягивает:

– Вот и я не понимаю, что все в ней нашли. Столько разговоров, а толку ноль.

Даже разозлиться толком не выходит. Она ведь права. В точку.

Матвей замирает и медленно распрямляется. Агата вынужденно открывает глаза. Где-то в глубине во мне вспыхивает надежда, что Матвей сейчас поставит ее на место, но он только вздыхает:

– Я не настроен сейчас о ней говорить. Меня куда больше интересуешь ты.

Доверие. Я ему доверяю. Не задаю лишних вопросов. Не обращаю внимания.

Матвей подхватывает Агату под ягодицы, отрывая от пола, и прижимает к стене, наклоняясь. Я упорно делаю вид, что не вижу в этом ничего такого.

– Хватит, – кокетливо отпирается Агата, срываясь на полустон. – Кто-нибудь может увидеть. Матвей!

Узкая ладошка игриво ударяет его по плечу, тут же сминая ткань. Матвей даже не поднимает голову, бормоча:

– Пусть видят. Плевать, – паузы между словами – влажные поцелуи. – Не могу терпеть.

Лавина звуков оглушает, покрывая кожу мурашками. Я убеждаю себя – еще пара минут этого кошмара, и я и вправду ее усыплю. Плевать, что я понятия не имею, как это делается. Что-нибудь придумаю.

– У меня есть идея получше, – заявляет Агата.

Жаль, что она выпутывается из объятий Матвея. Поправив задранную юбку, Агата оборачивается к нему и достает из сумки компас. Позолота поблескивает в редком свете горящих ламп, и Агата шагает к ближайшей двери, прикладывая компас к датчику.

Я не дышу, слушая, как клацают замки. Агата оборачивается к Матвею через плечо, кокетливо поманив пальчиком, и скрывается в комнате. Матвей мгновенно следует за ней, зачесав волосы набок.

На меня обрушивается тишина, и после всего услышанного нет звуков лучше. Наконец-то выдохнув, я прикрываю глаза, наслаждаясь молчанием. Никто не говорит гадости. Матвей не выдает сомнительные реплики. Идеально.

Я бы утопала в отсутствии звуков и дальше, но мой перерыв беспощадно прерывается. Дверь кабинета тихо скрипит, открываясь, и Матвей осторожно ступает вперед. Ему требуется не больше десятка секунд, чтобы рассекретить меня. Зеленый взгляд безошибочно находит меня среди каменных столбиков, и Матвей улыбается, качнув головой.

Хочется проигнорировать красноречивое приглашение. Устроить громкую сцену. Напомнить Матвею, что я не бесчувственное прикрытие, с которым можно так обходиться.

Успокойся. Вспомни, ради чего все это. Ты можешь либо сломать все к чертовой матери, либо принять правила игры и следовать наставлениям.

Я выбираю второй вариант. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что посторонних в коридоре нет, я быстро распрямляюсь и слетаю по лестнице, оказавшись возле кабинета. Матвей придерживает дверь, приглашая меня пройти.

Кабинет оказывается крошечным. Окон в нем вовсе нет. Пара полупустых книжных шкафов подпирает кремовые стены. Письменный стол, крошечный и потрепанный, кажется лишним.

Я осматриваюсь и замираю, обнаружив маленький бархатный диванчик. На нем лежит Агата. Рыжие блестящие волосы закрывают лицо, кожа неестественно бледная, а грудная клетка словно не двигается.

– Я решил, что ей нужно хорошенько отдохнуть. Совсем себя не бережет, бедняжка, – перехватив мой взгляд, заявляет Матвей. – Пусть отоспится.

Беспокойство покалывает в груди. Я сталкиваюсь с расслабленным зеленым взглядом и отворачиваюсь, собираясь пройтись по кабинету, но это оказывается не так просто.

Матвей перехватывает мое запястье и напряженно сводит брови, сближая наши лица:

– Брось, птичка. Ты ведь не приняла всерьез весь этот спектакль?

Вопрос-лезвие врезается между ребер. Я и рада сделать вид, что все в порядке, но в памяти мгновенно вспыхивают звуки поцелуев. Я щурюсь и холодно заявляю:

– Кажется, ей, – метнув красноречивый взгляд на Агату, продолжаю, – ты говорил то же самое. Буквально слово в слово.

Матвей морщится. Сейчас не время и не место выяснять отношения, но я не могу просто выбросить все это из головы.

– Я делал это, только чтобы помочь тебе, – процеживает Матвей. – Компас откроет дверь, только если его приложит хозяин.

Идиотка. Зачем вообще я пыталась делать выводы, не беря в расчет огромное количество недоступных мне деталей. Если это правда, жертва Матвея неоценима, но я даже не попыталась о нем подумать.

Прикрыв глаза, повожу подбородком и прохожу вглубь кабинета. Я даже не знаю, что ищу, но не могу смотреть на Матвея и пытаюсь занять себя хоть чем-то.

Пока он разглядывает книги в шкафах, приняв мое нежелание говорить, я подхожу к столу. На деревянной столешнице нет ничего интересного, кроме органайзера с парой ручек, и я опускаюсь на стул. Крутанувшись, пытаюсь понять, зачем вообще отправлять сюда каждый день Агату.

Она явно должна выполнять какую-то ежедневную рутину. Если бы я решила что-то здесь спрятать, то точно не выбрала бы стол, но, может, в этом и весь смысл? Прятать в самом очевидном месте – лучший способ.

Уперевшись ладонями в деревянную столешницу, я наклоняюсь, рассматривая ящички тумбы под столом. Ровные, одинаковые, с простыми блестящими ручками.

Первый ящик поддается легко. В нем лежит стопка белой бумаги. Я тщательно пролистываю страницы, но ничего интересного не нахожу. Во втором пусто, а вот третий, последний, не желает открываться так просто.

Я упрямо дергаю ручку, разнося по кабинету щелчки и грохот, пока над ухом не раздается бархатный голос:

– Ну что ты, птичка. Не всегда стоит применять грубую силу. Можно же приложить немного фантазии.

Матвей опускается на корточки, задержавшись взглядом на моих коленях, и я тут же отодвигаюсь, неловко отвернувшись. Не хочу испытывать судьбу и проверять, как сильно он готов отвлечься от дела.

Легкое движение указательного пальца порождает щелчок. Матвей наклоняет подбородок и, потянув на себя сдавшийся ящичек, усмехается:

– Не так уж и сильно они хотели это защитить, чтобы там ни было.

Что именно оказывается в ящичке, понять удается не сразу. Приходится заглянуть Матвею через плечо, и только после этого я замечаю в его руках темно-коричневую лакированную шкатулку. Широкая и высокая, она притягивает взгляд россыпью рун и узоров, выстроившихся кругом на крышке. Рада наверняка рассказывала мне о них что-то, но, к своему стыду, узнаю я лишь парочку.

Матвей оказывается более просвещенным. Он морщится и, прищелкнув языком, распрямляется:

– Интересная штука. Такие иногда используют для книг с утечками, но довольно редко. Раньше в них помещали книги с книгоходцами, чтобы те не могли выбраться.

Шкатулка опускается на стол, и я наклоняюсь над ней, рассматривая. Вряд ли Агата каждый день следит за книгой с утечкой. Странно все это. Но Академия не стала бы никого закрывать в книге. Не стала бы ведь?

Гадать можно бесконечно, а уверенности хоть в чем-то остается все меньше. Не выдержав, я не дожидаюсь предложения Матвея и легко откидываю крышечку, наклоняясь над шкатулкой.

Внутри лежит книга. Твердый переплет, никаких видимых повреждений, знакомое название. «Хроника объявленной смерти» Маркеса. Своеобразная история.

– Кошмар какой, – заявляет Матвей, всматриваясь в название. – Я бы не рискнул туда нырять. Повествование странное, музы его знают, что происходит внутри книги.

Можно подумать, эта книга такая единственная. По-разному бывает. Где-то события идут, строго следуя за повествованием, где-то все закручивается и путается. Что ж теперь, не нырять в такие книги вовсе?

Мрачная неопределенность давит на плечи. Сидеть и сверлить взглядом книгу, теряясь в догадках, больше нет сил. Отбросив все тревожные звоночки, я погружаю руку в шкатулку и, подцепив корешок, вытаскиваю ее. Пока Матвей усмехается и отпускает едкие комментарии о моем бесстрашии, я распахиваю книгу и быстро пролистываю.

Странно. Обычно даже при таком беглом знакомстве получается найти хоть что-то – из-за появления кого-то чужеродного текст начинает плыть, события меняются, и на страницах торжествует абсолютный хаос букв, но здесь – ничего подобного. Либо в книге никого и нет, либо этот кто-то совсем никак не повлиял на события, что само по себе маловероятно.

– Не понимаю, – растерянно протягиваю, вглядываясь в стройные линии предложений. – Я ничего не вижу.

Матвей выхватывает у меня книгу и, раскрыв на первой странице, укладывает на столешницу. Наклонившись, он вчитывается, не обращая внимание на то, как я нетерпеливо верчу головой. Только через минуту сосредоточенной тишины и шелеста страниц Матвей распрямляется и, ткнув пальцем в один из абзацев, усмехается:

– Смотреть нужно лучше, птичка. Внутри кто-то есть, но он ни с кем не контактирует и ничего не делает.

И зачем тогда этот загадочный кто-то полез в книгу? Глупости какие-то.

Вопросы наслаиваются, сбивая с толку и путая. Ответов не видно, но я знаю, где их искать. Откинувшись на спинку стула, медленно выдыхаю и твердо заявляю:

– Нужно пойти туда и во всем разобраться.

Матвей поворачивается ко мне, окинув насмешливым взглядом, но отвечать не торопится. Он медленно вертит в руках книгу, всматриваясь в нее, бережно пролистывает страницы и разглядывает переплет – ищет повреждения. Я опять забыла об этой мелочи. Не окажись его здесь – бездумно нырнула бы в книгу, рискуя там и остаться.

– Иногда меня смущает твое маниакальное стремление вляпаться в неприятности, – начинает Матвей, укладывая книгу на стол. – Но сейчас вынужден согласиться. Идем?

Быстрый кивок погружает меня в предвкушение. Я поднимаюсь, шагнув к книге, но цепляюсь взглядом за шкатулку, и нервный холодок облизывает заднюю поверхность шеи.

Я ни в чем не подозреваю Матвея – это просто глупо, – но пора хотя бы немного начать учитывать риски. Другой человек – загадка, а вот про себя я прекрасно знаю, что не собираюсь запирать Матвея в книге и вытворять какие-то глупости.

– Ты первый, – бросаю как бы невзначай, но неуверенное движение плечами меня выдает.

Матвей щурится, метнув взгляд на шкатулку, и цокает:

– Твои милые подозрения меня оскорбляют, птичка, – он вздыхает и, качнув головой, добавляет. – Но я постараюсь не принимать близко к сердцу. Предположу, что вынужденные поцелуи с другой девушкой подкосили твое доверие.

Прикусив кончик языка, я спешно мотаю головой, не оставляя себе ни шанса на оправдания. Матвей бросает мне мягкую улыбку, словно я вовсе и не задела его, и наклоняется над книгой:

– Встретимся там.

Пара секунд, и его фигура исчезает, оставляя меня наедине со спящей Агатой. Я предпочитаю на нее не смотреть и не тянуть время. Строчки перед глазами расплываются, и я исчезаю из кабинета, чтобы прорваться сквозь всполохи цветов и звуков.

Жара разбавляется ветерком, скользящим из порта. Оттуда же раздается гудок парохода. Я открываю глаза и натыкаюсь взглядом на брусчатку под ногами.

Мы появляемся на площади, окруженной невысокими домиками. Здесь людно, и все оживленно перешептываются. На миндалевых деревьях вяло качаются разноцветные бумажные гирлянды.

Матвей, уже сменивший привычные джинсы на простые черные брюки, лениво поводит рукой, переодевая меня в длинное хлопковое платье с воротником. На голову опускается шляпка, и он наклоняется, шепнув:

– Не будем смущать книжных жителей. Постараемся не привлекать внимание. Идем.

Направление Матвей выбирает не сразу, но через минуту мы уже шагаем дальше от площади. Есть в этом доля логики – сложно совсем не влиять на сюжет, если ты в эпицентре событий.

Чем дальше мы отходим, тем уже становится улочка и меньше людей идет навстречу. Матвей бегло осматривается и заявляет:

– Призови свою магию, птичка. Сконцентрируйся на мыслях о брате. Если он действительно где-то здесь, то ты почувствуешь.

Я спотыкаюсь о мелкий камушек и вскидываю голову, уставившись на Матвея. Причем здесь мой брат? Почему Матвей говорит так, словно с самого начала рассчитывал его здесь найти? Это абсурд. Зачем Академии прятать его здесь? Да Кир вообще не может быть в книге. Разве что кто-то затащил его сюда.

Голова идет кругом от вопросов и жары, но бархатный голос не позволяет потонуть в этом хаосе:

– Просто делай, как я говорю. Подумаешь потом. Попытка лишней никогда не будет.

Беспрекословно доверять становится все сложнее. Я словно сама загнала себя в паутину, а теперь удивляюсь, почему серебристые ниточки липнут и мешают двигаться.

Тряхнув головой, выгоняю все лишние вопросы, концентрируясь на мыслях о брате. Дыхание становится глубже, замедляясь. Магия струится под кожей, отзываясь на призыв, но не сразу понимает, что мне нужно.

Я стою посреди улочки, перестав различать дома и прохожих. Если Кир здесь, я должна его найти. Я наконец-то смогу убедиться, что он жив.

Где ты – где ты – где ты?

Тело разворачивается, и ноги выносят меня в узкий переулок. Я иду вперед, пока не останавливаюсь перед маленьким двухэтажным домом с запущенным фасадом. В грязных окошках ничего не разглядеть, а жуткий покосившийся балкончик нависает прямо над дверью. Даже крошечного крылечка нет.

Подчиняясь силе, приведшей меня сюда, я завороженно протягиваю руку и толкаю дверь, но она не поддается. Матвей окидывает меня задумчивым взглядом и оттесняет в сторону. Он прикладывает к губам указательный палец и проводит ладонью вдоль дверной ручки. Замок щелкает.

Я будто проваливаюсь в сон. Все вокруг становится расплывчатым и словно ненастоящим. Во рту пересыхает, и я, подчиняясь жесту Матвея, бесшумно следую за ним, проходя в дом.

Мы попадаем в пустую гостиную с оббитыми досками стенами. Из мебели здесь только плетеный диванчик, пара сервантов и деревянный столик. Под потолком подвешены горшки, из которых свисают широкие зеленые листья.

Напряжение, разливающееся по телу, сковывает движения. Я отстаю от Матвея, а он продвигается к узенькой деревянной лестнице. Взгляд приковывается к дальней арке – проходу в другую комнату.

Что-то скрипит. Тишину разбавляют торопливые шаги.

Матвей замирает, прислонившись спиной к лестнице, и с готовностью поднимает руки. Я застываю, сверля взглядом арку. Магия пульсирует, ласково нашептывая вещи, в которые я отказываюсь верить.

В темноте арки появляется долговязая фигура. Она замирает, всматриваясь в гостиную, а потом ломающийся знакомый голос ударяет под дых:

– Тея? Ну наконец-то. Сколько можно тебя ждать?

Нижняя губа вздрагивает, и я впиваюсь в нее зубами. В горло толкается колючий ком, и тело становится свинцовым, прижимая меня к полу.

Кир выходит на свет, недоверчиво щурясь. Вьющаяся челка спадает на глаза, аккуратный пробор делит каштановые волосы. Целый и невредимый. Совсем не изменившийся. В школьной форме, словно только что вышел с последнего урока.

От волны облегчения подкашиваются колени. Язык немеет, и я пытаюсь осилить вдох, когда Кир морщится и насмешливо бросает:

– Во что ты опять вырядилась? Нравится поддерживать образ чокнутой?

С губ слетает невольный смешок. Это действительно он, никаких сомнений.

– Ну и дерьмовый же у тебя брат, птичка, – протягивает Матвей, сочувственно сводя брови.

Он расслабленно опускает руки и скрещивает их на груди, сверля Кира неприязненным взглядом. Тот, ощетинившись, бегло осматривает Матвея и поворачивается ко мне:

– Это еще кто? Не припоминаю, чтобы у тебя были друзья.

Они словно разговаривают под водой. Меня не интересуют ни колкости, ни вопрос Кира. Проигнорировав его, я едва заставляю язык во рту ворочаться:

– Как ты здесь оказался?

Кир удивленно моргает, хмурится, метнув напряженный взгляд на Матвея, но проглатывает очередную колкость и цедит:

– Как? Твоя подруга привела. Так она сказала. Симпатичная такая, с рыжими волосами, – слова нависают надо мной сгустком тяжелой правды, а Кир спокойно продолжает. – Она еще сказала, что ты скоро придешь.

Он что-то напутал. Агата не могла сделать ничего подобного. Зачем? Зачем Старшему Совету вытворять такое? Это жестоко. Бессмысленно.

– Она, кстати, каждые десять минут сюда заглядывала. Все время повторяла, что ты вот-вот придешь, – спокойно продолжает Кир. – У тебя вообще есть совесть, Тея? Я тебя больше суток жду. Что вообще происходит?

Я замираю. Мысли разом выскальзывают из головы. Какие, к чертовой матери, сутки? Это шутка какая-то?

Пальцы дрожат, но я вытаскиваю компас и, щелкнув крышечкой, смотрю на циферблат. Прошло больше трех часов. Чудовищные расхождения во времени.

Взгляд нашаривает Матвея. Он тоже смотрит на компас и поднимает голову. Я проглатываю вертящиеся на языке слова. Незачем вопить, что все плохо, когда это и так очевидно.

– Сама будешь перед мамой объясняться, – заявляет Кир, выбивая из меня сдавленный выдох. – Она тебе устроит…

Он продолжает говорить, но я ничего не слышу. В ушах пищит, и пальцы холодеют.

Кир ничего не знает. Буквально ничего. Как объяснить ему все это? Как вообще такое объяснить? Мама, Диана, несостыковки во времени, рухнувший уклад жизни.

Когда я мечтала найти брата, то и предположить не могла, что он окажется в таком положении.

Я не знаю, что делать. Беззвучно хлопаю ртом, борясь с душащим приливом слез, и смотрю на Матвея. Он легко считывает все мои вопросы и качает подбородком.

Успокойся. Нужно взять себя в руки. К такому развитию событий я совершенно не была готова. Я хотела найти брата, и все мысли крутились вокруг этого. Что за этим последует, я даже не предполагала.

Потом буду корить себя, что Кир все это время был буквально под носом, а я позволяла себе спокойно жить. Потом вернусь к самокопанию. Сейчас есть задача важнее.

– И что теперь делать? – спокойствие в голосе удивляет даже меня.

Матвей сводит брови и задумчиво двигает губами. Шагнув ко мне, он пожимает плечами и протягивает:

– Думаю, лучше оставить его здесь. Так безопаснее.

– Я вообще-то не согласен! – вклинивается Кир, но его мнение никого не волнует.

Матвей на него даже не смотрит, продолжая:

– Вернемся, вынесем книгу из Академии – так надежнее. Немного выдохнем, все обсудим и решим, как лучше поступить.

Звучит разумно. Я уже не представляю, чего стоит ожидать, поэтому дополнительная страховка лишней не будет.

Повернувшись к Киру, игнорирую его протесты и коротко приказываю:

– Ничего не делай. Никуда не уходи. Я скоро вернусь. Для тебя пройдет не больше часа.

Кир раздраженно стискивает зубы и начинает:

– Тея, ты совсем…

Я не дожидаюсь оскорблений. Плевать, как для Кира все это выглядит. Я закрываю глаза и через мгновение возвращаюсь в кабинет.

Мысли сбивают с ног, толкая на стул. Вцепившись в подлокотники, я медленно выдыхаю, пытаясь привести себя в чувство, и в это время рядом появляется Матвей.

Он останавливается возле стола, и я, перехватив его взгляд, вцепляюсь в волосы, отчаянно простонав:

– Зачем? Зачем они это сделали?

Безумие. Бред. Абсурд. Так нельзя.

Матвей сочувственно поджимает губы и вздыхает:

– Я тебе говорил, что Академия не так безгрешна. Они хотели удержать тебя. Надо признать, сработало отлично.

– Нужно было просто вернуть мне брата и просить о чем угодно! – вскидываюсь, яростно дернувшись вперед.

Кто еще знал? Берт, Эрик, Рада? Нет, они не могли. Они бы никогда так не поступили.

– Манипуляции эффективнее просьб, тут они правы, – пожимает плечами Матвей.

Я поднимаю голову, отрешенно уставившись на него. Матвей спокойно встречает мой взгляд, но он всегда отлично держит себя в руках. На подозрения и догадки у меня нет сил.

– Не хочу здесь находиться, - вяло протягиваю, поднимаясь на ноги. – Ни одной лишней минуты.

Матвей закрывает книгу и подхватывает ее со стола. Он смотрит на меня не моргая и аккуратно поводит подбородком:

– Не торопись, птичка. В Академии тебе сейчас безопаснее всего.

Хуже, чем пощечина. О чем он? Что это вообще значит? Как у него язык поворачивается говорить такое после того, что мы только что узнали?

Ворох вопросов убивает стук. Дверная ручка ударяется о стену, и в кабинет влетает Вознесс.

Секундная пауза заставляет всех замереть. Вознесс хмурится и переводит взгляд с меня на Матвея и обратно, поджимая губы:

– Что вы здесь делаете?

Отличный вопрос. Он выдергивает меня из оцепенения и пошатывает и без того надтреснувший контроль над собой.

– А вы? – я с вызовом задираю подбородок, жадно всматриваясь в лицо учителя.

Малейший намек на то, что он как-то с этим связан, и я забуду обо всем, что он для меня сделал.

Вознесс щурится и останавливает взгляд на мне. Раздраженно выдохнув, он раздельно проговаривает:

– Выполняю данное тебе обещание, Теодора. Пытаюсь разобраться, что здесь происходит, – тряхнув головой, он смягчается. – Стоило подумать, что ты не прислушиваешься к моей просьбе и не станешь терпеливо ждать.

Разве? Я ждала непозволительно долго, а меня в это время водили за нос.

Желание выплеснуть негодование на Вознесса тушит взволнованный серый взгляд. Нет. Он здесь ни при чем. Он ничего не знал. Вознесс ни за что не позволил бы Старшему Совету так действовать.

Я не могу сомневаться во всех. Это сводит с ума.

– Мы нашли книгу, – сдавшись, выдыхаю, кивнув в сторону Матвея. – В ней мой брат. Агата его туда затащила.

Узкие губы Вознесса размыкаются. Он медленно моргает, и складочка прорезает его лоб. Вознесс прикрывает глаза на мгновение, наклоняет подбородок и уточняет:

– И давно он там?

Ничего он не знал. Это очевидно. Недовольному взгляду Матвея меня не переубедить.

– Судя по всему, с самого начала, – озвученное предположение вгоняет меня в ужас. Это долго. Очень долго.

Мелькнувшая на лице Вознесса тень рассыпает по коже ледяные мурашки. Он дергает головой и сплевывает:

– Музы милостивые, какое безумие, – Вознесс сжимает кулаки и выдыхает, возвращая контроль над собой. – Вы не вытащили его? Это правильно. Провести в книге столько времени опасно для рассудка. Возвращать его нужно очень аккуратно, – он протягивает руку и просит. – Дайте книгу.

Если кто-то и может сделать все максимально безопасно, то это Вознесс. Ему я готова доверить дальнейшую судьбу брата.

Матвей не торопится. Он смотрит на меня, словно ждет разрешение. Оставляет право выбора за мной?

Я медленно киваю, мысленно повторяя, что решения лучше нет. Матвей поджимает губы и неспешно шагает к Вознессу, не сводя с него глаз. Напряжение вокруг не поддается объяснению. Все сложилось лучшим образом, к чему эта гнетущая тишина?

Книга замирает в пяти сантиметрах от протянутой ладони, но Вознесс ее так и не получает. Матвей дергает свободной рукой. Что-то блестит, и через секунду по белой рубашке Вознесса растекается алое пятно.

Я зажимаю рот ладонями, заглушая вскрик. Сердце ударяет в глотку, подгоняя тошноту. Я не могу отвести взгляд от ножа в пальцах Матвея и выдыхаю в ладонь.

Матвей отшагивает назад. Лезвие беззвучно выскальзывает из тела, а он отрывисто приказывает:

– Не вопи, птичка. Очевидно, что он на их стороне.

Вознесс обрушивается на колени, бессильно зажимая рану руками. Прежде, чем кровь заливает бежевый ковер, он поворачивается ко мне и хрипло выдыхает:

– Теодора, беги.

От хруста закладывает уши. Голова Вознесса неестественно дергается, и он заваливается лицом в ковер.

Холод расползается по коже, ледяной коркой сковывая тело. Сердце ударяет в грудину и замирает, рассыпая тишину. В голове пусто, словно все мысли разом вытащили из черепной коробки.

Бежать? Вознесс велел бежать.

Метнув взгляд в сторону коридора, я кидаюсь вперед. Матвей лениво двигает пальцем, но я торможу еще до того, как дверь захлопывается.

Бежать – заманчиво. Бежать – разумно. Вырваться из развернувшегося так внезапно ада и перевести дух, собрать мысли в кучку – единственное спасение. Но я не могу.

Книга с Киром все еще в руках Матвея. Кем я буду, если оставлю брата после всего этого?

– Тише, птичка, – Матвей аккуратно поднимает ладонь и наклоняет подбородок, растягивая слова. Словно дикого зверя успокаивает. – Не нужно делать поспешных выводов.

Я отказываюсь верить своим ушам. Матвей не может так говорить. Не может так поступать. Все это – дурной сон, плод воспаленного воображения. Слова звучат так неестественно, словно их кто-то специально укладывает в сознание, пытаясь пошатнуть реальность.

– Каких выводов? – переспрашиваю, едва подняв голову. Подбородок дрожит, и брови то сводятся, то приподнимаются. – Ты убил Вознесса, – голос глохнет и проваливается.

Тяжелый вздох сводит с ума. Матвей поджимает губы и, скосив глаза на пол, кивает. Сожалеюще сведенные брови не перебивают жуткое глухое спокойствие на его лице. Он словно уронил книгу в библиотеке или случайно загнул страницу в редком коллекционном издании. Неприятно, конечно, но ничего критичного.

– Да, – кивает Матвей. – Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Я не хотел, чтобы все так сложилось. Да и Вознесс был отличным книгоходцем. Опытным, умным, способным. Намного лучше всех этих безумцев в Старшем Совете. А еще он искренне хотел тебе помочь. Жаль, что так вышло.

Меня подташнивает. Каждое слово порождает очередной рвотный позыв. Перед глазами словно струится прозрачная ткань, искажающая картинку.

Что он говорит? Зачем он это делает?

– Как ты мог? – выдыхаю, медленно качнув подбородком.

Я все еще не готова принять происходящее. Мир дрожит и расплывается.

– Как я мог? – вкрадчиво переспрашивает Матвей. Взгляд его становится острее, строго чиркнув по моему лицу. – Тебе не обязательно это понимать. Достаточно просто поверить, что я делаю это ради тебя. Все, что я делаю, в твоих интересах.

Нервный смешок слетает с губ. Я дергаю головой и выпаливаю:

– Дай мне книгу!

Будто он послушается и спокойно выполнит мою просьбу. Так нелепо, что хочется зажмуриться, но я упрямо сверлю Матвея взглядом.

Он вздыхает и опускает плечи. Говорит так медленно и спокойно, словно втолковывает очевидное неразумному ребенку:

– Нет, птичка. Ты еще плохо разбираешься в том, что происходит, и не представляешь, в каком ты положении. Академия – не райское местечко, но Организация куда опаснее. Никто из них так просто от тебя не отстанет. Но я все улажу.

Все слова сливаются в шумную реку абсурда. Я не понимаю, о чем он говорит. Не хочу понимать. Даже пытаться не хочу.

– Отдай книгу! – я яростно бросаюсь вперед, но резко торможу, испуганно выдохнув.

Матвей поднимает книгу над головой и цокает:

– Спокойней, птичка. Дернешься – я ее просто порву. Все мы знаем, чем это чревато. Давай не будем усугублять.

В горле першит. Это не Матвей. Он не может угрожать таким. Он ни за что так не поступит. Я что-то упустила. Не заметила. До сих пор не до конца понимаю, что происходит. Но я не могла ошибиться в человеке настолько.

Матвей не идеальный, но он не мерзавец. Он не убьет моего брата. Не после всего, что между нами случилось.

Аргумент кажется безупречным. Я прислушиваюсь к нему и вскидываю руку, а магия тут уже оживает, готовая вырвать книгу из чужих пальцев.

Ничего не выходит. Поток магии наталкивается на незримую стену, разбиваясь. Матвей осуждающе вздыхает и покачивает головой:

– Серьезно? Тея, это просто смешно. Я знаю о твоей магии больше, чем ты сама, – Матвей усмехается и добавляет. – Благодаря твоим эмоциональным откликам, она еще и принимает меня за своего. Не получится мне навредить.

Я не верю. Он пытается сбить меня с толку, запугать, убедить, что бороться нет смысла, но ничего не выйдет. Я снова вскидываю руки, но магия опять разбивается о незримый барьер.

Да о чем я? Даже если отбросить все, что перечислил Матвей, мне с ним не справиться. Он слишком хорош, а я только недавно начала понимать, что к чему.

Матвей сочувственно вздыхает и шевелит пальцами. Ноги немеют, отказываясь слушаться, и я панически опускаю голову, не понимая, что произошло. Ответ появляется мгновенно.

– Знаешь, как мы поступим, птичка? – Матвей опускает руку с книгой и шагает ко мне. – Я пойду и решу все проблемы, а ты просто дождешься меня, хорошо? Мне не хочется оставлять тебя здесь, но так будет лучше.

Я возмущенно дергаюсь, но оцепеневшее тело не поддается. Сожаление в голосе Матвея выбивает из меня сдавленный выдох. Я бы хотела назвать его притворным, но не могу отыскать ни намека на фальшь.

Бред. Человек, только что своими руками прикончивший учителя, не может сожалеть о такой ерунде.

Матвей касается моей щеки ребром ладони, а мне остается только прожигать его яростным взглядом.

– Все наладится, птичка, – заверяет он, шагая к двери. – Рано или поздно ты поймешь, что это было необходимо.

Да черта с два! Я не хочу ничего понимать и собираюсь выплеснуть ему это в спину, но Матвей скрывается в коридоре, а я все еще не могу шевельнуться.

Шаги стихают, вытесняясь полной тишиной. Я перестаю яростно метаться из стороны в сторону, смирившись с бесполезностью этой затеи, и аккуратно пытаюсь двинуть хотя бы пальцем. Тело отказывается подчиняться, несмотря на упорство, пока вдруг тяжесть не исчезает разом.

Едва удержавшись на ногах, я бросаюсь вперед, обрушиваясь на колени рядом с Вознессом. Вдруг есть хотя бы крошечный шанс. Вдруг Матвей просчитался.

Перевернуть тело удается с трудом, и я задыхаюсь, уставившись на неестественно вывернувшуюся шею и распахнутые серые глаза.

Здравый смысл подсказывает, что уже поздно, но я отмахиваюсь от него. Руки пачкаются в крови. Я прижимаю их к ране на животе, умоляя магию помочь. Она концентрируются в ладонях, пульсирует под кожей, пощипывает руки, но бессмысленно рассыпается вокруг.

Это противоестественно. Сколько бы я ни пыталась, итог все равно один. Ничего не выйдет.

Нижняя губа вздрагивает. Крылья носа дергаются, и глаза начинает щипать, а в глотку толкается шипастый ком. Я оседаю на пятки, бессильно опустив плечи, и растираю глаза, не обращая внимания на алые пятна. Всхлипы умирают на губах, не решаясь нарушить кристальную тишину.

Это моя вина. Вознесс хотел помочь. Я сама просила его о помощи, и вот чем все обернулось.

Я не имею права оставить все это так. Нужно что-то делать. Я не могу просто сидеть над телом Вознесса и плакать. Сейчас не время для скорби.

Сглотнув слезы, я соскребаю себя с пола, шагая к Агате. Она все это покрывала, так пусть теперь постарается исправить хоть что-то.

– Вставай! – пнув диванчик, заглушаю всхлип. – Просыпайся, Агата! Тебе придется мне помочь.

Она не двигается, и я яростно дергаю ее за плечо.

– Не время спать. Вставай давай!

Бледное запястье падает, свисая с дивана. Рыжие волосы вздрагивают, слетая с лица, и я отшатываюсь.

Агата не просто не двигается. Она словно не дышит.

Ужас расплывается в венах, оглушая безумными толчками сердца. Ледяная волна окатывает меня снова, пробирая морозом. Я пытаюсь нащупать пульс, но холодная кожа не предвещает ничего хорошего. Пульса нет. Агата действительно не дышит.

Я жмурюсь и шарахаюсь назад. Нет-нет-нет! Такого просто не может быть. Зачем он это сделал? К чему эта бессмысленная чудовищная жестокость?

Отрицание колотится в висках барабанной дробью. Меня трясет, и воздух проникает в легкие отрывистыми толчками. В кабинете мгновенно становится невыносимо душно. На слизистой оседает металлических запах.

Как так вышло? Как все зашло так далеко? Ничего подобного никогда не должно было происходить.

Вцепившись в переносицу, я кусаю дрожащие губы и жмурюсь, пока под веками не вспыхивают яркие искры.

Что делать? Что, черт возьми, я вообще могу сделать?

Мысли мечутся в голове роем назойливых насекомых, копошатся, топчутся по черепной коробке и не дают ни одного ответа.

Бежать за Матвеем. Куда? Зачем? Что я сделаю? Искать старших? Они вызывают не больше доверия, чем сам Матвей. Да и нет их в Академии. Мне нужна помощь. Чья?

Берт. Рада. Эрик. Я могу довериться только им.

Встрепенувшись, я вылетаю из кабинета, дернувшись на лестницу. Влажные ладони скользят по каменным перилам. Ноги перескакивают сразу несколько ступеней. Я едва вписываюсь в повороты, сбивая ковры и спотыкаясь. Несусь так, словно за мной кто-то гонится, хотя понимаю, что жалкие секунды уже ничего не решают.

Нужно бежать. Быстрее, чтобы выветрить из головы ужас и душащее отчаяние. Чтобы не думать о Вознессе и Агате. Чтобы перед глазами не стояло лицо Матвея.

Хватая ртом воздух, я толкаюсь в дверь Берта, но она заперта. Отчаянно вскинув руки, колочу в нее, но все без толку. Метнувшись к спальне Рады, я и там встречаюсь с неудачей. Да где они? Неужели ушли со Старшим Советом?

Ничего больше не остается. Не утруждаясь вежливым стуком, я толкаю дверь в спальню Эрика – моя последняя надежда. Рваный выдох вырывается из груди. Дверь поддается, и я вваливаюсь в комнату, задыхаясь.

Взгляд моментально охватывает спальню, и новая волна отчаяния почти сбивает с ног. Эрика здесь нет. Зато передо мной мгновенно вырастает хрупкая фигурка Евы.

Сознание отказывается анализировать события. Пока я обреченно жмурюсь, Ева шагает ко мне, всплеснув руками:

– Музы милостивые, Тея, что стряслось? Это кровь? Что с тобой?

От ее высокого голоса кружится голова. Кукольные глазки распахиваются, округляясь, и Ева часто моргает. Мне совсем не до нее.

– Где Эрик? – рявкаю, не собираясь тратить время на объяснения. Ее все это совершенно не касается.

Ева испуганно сводит тонкие брови и закусывает губу:

– Должен вернуться с минуты на минуту. Хочешь, я ему позвоню? Что передать? – она беспокойно заламывает руки и кивает. – Ты проходи, садись. Я осмотрю тебя, ладно?

Ноги шагают вперед, а я осекаюсь, сдавленно выдохнув. Это что еще за ерунда? Как это понимать?

Внутренний голос велит мне убираться отсюда, но я прохожу вперед, двигаясь словно во сне, и опускаюсь на край письменного стола. Ева подходит ко мне, внимательно рассматривая мои руки, а я щурюсь, напряженно переспрашивая:

– Что ты сказала?

На лицо Евы спадает каштановая прядь. Она вытирает мою щеку и беззаботно пожимает плечами:

– Что Эрик скоро будет. Еще я…

– Нет, – оттолкнув ее запястье, поднимаю голову, всматриваясь в кукольное личико. – В самом начале. Что-то про каких-то муз.

Этого не может быть. Мне послышалось. Показалось.

Ева обиженно поджимает розовые губки, тряхнув рукой, но тут же улыбается, отмахиваясь:

– А, это. Понятия не имею, что это значит. Эрик так постоянно говорит.

Лгунья.

Челюсти стискиваются так плотно, что зубы скрипят, и я сплевываю:

– Эрик никогда так не говорил.

С лица Евы тут же слетает невинное выражение, словно восковая маска оплывает. Она щурится, и голубые глаза превращаются в льдинки. Из голоса исчезает вся легкость:

– Надо же, как не вовремя ты перестала быть идиоткой. Ну и к пегасу. Мне жутко надоело прикидываться твоей подругой.

Я дергаюсь назад и призываю магию, но прежде, чем она откликается, Ева заводит руку за спину и выкидывает ее вперед. Пистолет упирается в висок, примяв вылезшие на лицо волосы.

– Знаешь, в чем прелесть оружия? – усмехается Ева, смерив меня победным взглядом. – Спустить курок – одно мгновение. Твои мозги окажутся на стене раньше, чем ты двинешь пальцами.

Идиотка. Какая же я идиотка. И зачем только Эрик потратил столько времени на тренировки со мной?

Ева права. У меня нет ни единого шанса на сопротивление, но оставить хоть какую-то подсказку друзьям вполне в моих силах. Вцепившись в подол юбки, я концентрирую магию в ладонях, пытаясь потянуть время.

– Какого черта, Ева? Зачем ты это делаешь?

Она тяжело вздыхает и устало прикрывает глаза, отзываясь:

– Ты же не думала всерьез, что я стану возиться с тобой по собственному желанию? – она пристально вглядывается в мое лицо, выискивая отражение обиды, но я только плотнее сжимаю губы. – Матвей вечно мудрит. Создает дополнительные сложности. Чего стоит только его просьба оттолкнуть тебя от этого Эрика. Вы двое так упорно тянулись навстречу, что я едва втиснулась между вами. Но мне лестно, что ты поверила, – Ева подмигивает, разливая во мне отрицание.

Нет, она снова лжет. Это не мог быть всего лишь спектакль. Я повелась на идиотский розыгрыш. Ревность затуманила сознание.

Если бы я только поговорила с Эриком начистоту. Хоть раз. Если бы поборола идиотскую гордость и решила поставить домыслы под сомнение.

– Вот и не понимаю, почему Матвея все считают лучшим. Видно, положение дает о себе знать, – вздыхает Ева. Я не понимаю, что она несет. Клочок ткани оказывается в ладони, и я разжимаю кулак, пока Ева занята жалобами. – Он чудит, а мне все исправлять. Но, похоже, судьба у нас такая – прибираться за братьями. Ты должна меня понимать.

Внутренности скручивает. Я словно попала в дурной сон. Смысл слов до меня просто не доходит.

– Брат? – тихо переспрашиваю, едва разомкнув пересохшие губы.

Вопрос царапает глотку.

Ева поводит плечами и объясняет:

– У нас одна мать, но Матвею повезло больше. Артур – его отец, – она усмехается и кивает. – Да-да, ты все правильно поняла. Тот самый Артур.

Меня словно с размаху ударили в живот. Хочется согнуться пополам и утопать в безумном отчаянии, хлынувшем в сознание, но стоит мне чуть двинуться, как пистолет у виска угрожающе надавливает на кожу:

– Без глупостей, Тея. Дернешься, и я тебя пристрелю.

Как без глупостей, если все происходящее – сплошной абсурд?

Что бы сделал Эрик? О, он бы ни за что не попал в такое идиотское положение.

Мне бы хотелось ощутить внутри готовность к риску. Броситься на Еву, не думая, что это может быть мое последнее движение. Бесстрашно биться за свободу, но я не могу.

Страх сочится в сознании, ядом капая между извилин. Я не готова прощаться с жизнью. Не так.

Ева не выстрелит. Она блефует. Я нужна Организации живой. Наверное.

Но я действительно ничего ей не сделаю. Магии нужно время, пусть даже совсем немного, а Ева ждет моего нападения. Она будет готова и, если в ней есть хоть часть навыков Матвея, легко отразит.

Мне остается либо смириться, либо оставить друзьям еще одну зацепку. Мысли лихорадочно крутятся в голове, отбрасывая ни на что не годные идеи.

Всего один шанс. Второй попытки не будет.

Ева не сводит с меня глаз. Я вскидываю руку, вываливая все книги в комнате Эрика на пол. Не успеваю даже понять, получилось ли у меня.

Грохот и треск оглушают. Удар в висок утягивает меня в безжалостную темноту.

As Far as I Remember

Радостная улыбка так и рвалась наружу. Уголки губ упорно тянулись наверх, и Берт едва справлялся, чтобы не светиться от счастья так явно. Поводов было немало.

Они с Эриком провели вместе весь день. Разбирали бумаги, пообедали, а потом тренировались. Несколько часов полезной и эффективной тренировки, да еще и с братом. Такого не было с момента, как общие тренировки перестали быть обязательной частью программы.

Берту нравилось происходящее. У них даже выходило разговаривать. Эрик не превратился в беспечного болтуна, легко делящегося своими мыслями, но и не обходился угрюмым молчанием. Берт прощупывал границы, с азартом подкидывая вопросы. Напоминало хождение по минному полю. Сегодня ему везло.

– Да ладно тебе, – Берт свел брови и скосил взгляд на брата. – Что вы с Теей не поделили?

Они вышли из лифта, и Эрик вырвался вперед, бросая через плечо:

– Не лезь в это. Ничего интересного.

Если бы Эрик действительно не хотел говорить, он бы уже сбежал от разговора. Берт задумался на мгновение, не станет ли это перебором, но быстро отмахнулся и выпалил:

– Я же вижу. Вы оба ведете себя, как дети, и думаете, что это незаметно. Дуетесь друг на друга, ходите недовольные, а достаточно было бы просто поговорить, – Берт фыркнул и назидательно кивнул.

– Ни на кого я не дуюсь, – тут же шикнул Эрик. – Ты что-то неправильно понял. Теодора выглядит вполне довольной. Ее все устраивает.

Коридор свернул, и Берту пришлось прибавить шаг, чтобы поравняться с братом.

Вот, значит, в чем дело. И когда это Эрик умудрился превратиться в джентльмена, пекущегося о других? Про то, что его все устраивает, он не сказал ни слова.

– Ну конечно, – Берт кивнул и сощурился, пряча улыбку. – Тея просто счастлива. Только не могу понять, как так вышло. Она шла поговорить с тобой, а на следующее утро оказалась с Матвеем, – Берт прикусил язык и порывисто отвернулся. Нужно что-то предпринять. Как-то отвлечь Эрика. Он выпалил. – Что ты такое ей сказал, умник?

Эрик остановился так резко, что Берт по инерции прошагал вперед, а, когда обернулся, наткнулся на удивленный взгляд брата.

– Ничего я ей не говорил, – растеряв всю отрешенность, нахмурился Эрик. – Я вообще ее не видел.

Берт недоверчиво свел брови. Если Эрик так пытается откреститься от своих ошибок, то ничего не выйдет. Поверить в то, что он наговорил Тее гадостей, вполне можно было, а вот в то, что она просто передумала по пути – нет.

– В смысле? – скептически переспросил Берт. – Хочешь сказать, вы даже не встретились? Чем ты вообще занимался?

Эрик раздраженно повел плечами и зашагал по коридору. Он поморщился, и даже голос стал резче:

– Мне позвонила ее однокурсница, сказала, что срочно нужна помощь. Пришлось пригласить ее, – Эрик мотнул подбородком и добавил. – Пегас меня дернул с ней связаться. Она мне проходу не давала. Сумасшедшая.

Смешок вырвался из Берта прежде, чем он смог что-то осмыслить. Не эта ли девушка так упорно названивала Эрику? Вдруг Тея встретилась с ней и нафантазировала себе музы знает что?

С этими девчонками вечно так. А ведь можно было просто поговорить.

Идея простая, но гениальная, и Берт тут же решил ее озвучить:

– Вам нужно просто…

Слова застряли в глотке. Эрик толкнул дверь, шагая в свою спальню, и Берт двинулся за ним. Обстановка выбросила из головы все посторонние мысли.

Комната превратилась в поле боя. Весь пол усыпали книги – раскрытые, порванные, выпустившие на свободу пожелтевшие страницы. И ничего больше. Все остальное сохранилось целым.

– Какого пегаса? – процедил Эрик, торопливо пересекая спальню.

Берт мотнул головой и шагнул за ним, аккуратно переступая через книгу. Взгляд метался по обложкам, но понять ничего не выходило. Что это за необоснованный акт вандализма? Кому вообще такое в голову могло взбрести?

– Проверь, все ли на месте, – напряженно выдохнул Берт, все еще пытаясь собрать разбредающиеся мысли.

Эрик раздраженно отмахнулся:

– Нечего здесь воровать.

Вот это отношение к своим вещам. Можно только позавидовать.

Пока Берт осторожно осматривался, Эрик обошел всю комнату. Двигался он порывисто, но аккуратно. Он быстро опустился на корточки возле письменного стола и что-то поднял. Напряженный вопрос окончательно сбил Берта с толку:

– Теодора сегодня была в черном, да?

Серьезно? И он еще будет отрицать, что Тея ему важна? Берт не мог вспомнить, во что она была одета, как ни старался. Вроде, в какую-то юбку. А, может, в платье. Что вообще они там обычно носят?

Эрик вскинул руку, уставившись на Берта, и тот растерянно повел подбородком. В пальцах брат сжимал клочок ткани. Да, кажется, что-то такое сегодня и было на Тее.

Мысль не успела оформиться. Дверь шумно распахнулась, врезаясь ручкой в стену. В комнату влетела Рада – бледная, с огромными, полными ужаса глазами.

Она шумно глотнула ртом воздух и, держась за дверной косяк, выпалила:

– Вы в курсе, что случилось? Третий этаж, запертый кабинет. Вознесс и Агата мертвы.

Берт резко развернулся. Какого дьявольского пегаса? Как это возможно? Нужно поднимать тревогу.

Вопросов и мыслей оказалось больше, чем он мог озвучить. Он и не успел. Рада захлопнула рот и, переводя дыхание, осмотрелась. Лицо ее вытянулось, и белесые брови поползли на лоб.

– Что здесь…

– Где Тея? – рявкнул Эрик, распрямляясь.

Он вцепился взглядом в Раду, словно надеялся, что она сейчас развеет все подозрения, но она напряженно пожала плечами. Берт стиснул челюсти и прикрыл глаза.

Нет. Нет, музы! Как они умудрились просмотреть? Как позволили увести ее прямо у них из-под носа? Что с ней? Она в порядке? Как со всем этим связаны Вознесс и Агата?

– Она была здесь? – сипло протянула Рада. – Тея.

Берт открыл глаза. Эрик дернул сжатой в пальцах тканью. У Рады дрогнули губы.

Мягкий серый взгляд заострился, прыгая от книги к книге. Рада осматривала комнату сантиметр за сантиметром, быстро сортируя детали на важные и бесполезные. Она порывисто опустилась на корточки. Подняла с пола одну книгу, вторую, третью. Бережно провела пальцами по корешку.

Берт заметил раньше, чем Рада озвучила, и обернулся в поисках подтверждения. Да, все верно. На всех книгах вдоль корешков расползались длинные трещины. Какого пегаса?

Рада распрямилась. Ее шатнуло, и она ухватилась за комод, отбрасывая книгу. Лицо у нее стало пепельным, и она дернула подбородком, словно отказываясь верить. Лиловые губы дрогнули, и треснувший голос выдал приговор:

– Матвей предатель.

Что? Почему? Музы ее знают, с чего Рада это взяла, но ошибалась она редко. Поводов не доверять не было.

Берт стиснул кулаки. Этот придурок за все ответит. Они найдут его. Найдут Тею.

– Я убью его, – пугающе спокойно выдохнул Эрик.

Берт резко обернулся к брату. Вдоль позвоночника скользнул холодок. Эрик стоял, не двигаясь. У него потемнели глаза.

– Мы найдем ее, – попытался заверить Берт, но в голосе скользнуло сомнение.

Что, если уже поздно? Что, если они не успеют?

Глупости. Конечно, они ее найдут.

– Да, – твердо кивнула Рада. – Я попробую отследить ее компас, – поймав непонимающие взгляды, она замялась и спешно пояснила. – Тея сказала, что полностью доверяет мне выбор рун. Я добавила поисковую. Просто на всякий случай.

Гений. Рада всегда так делала. Даже случайные детали на деле оказывались предусмотрительно заброшенными спасательными кругами. Восторженно пялиться на Раду можно было бесконечно, но Берт одернул себя, подытоживая:

– Нужно оповестить Старший Совет. Собрать людей. Набросать план.

Мысли уже закрутились в голове. Берт прикидывал, что нужно взять с собой, когда Эрик спросил:

– Сколько на это нужно времени?

Рада пожала плечами и задумчиво нахмурилась:

– Не больше пары минут, если дадите карту.

Эрик отрывисто кивнул и бросил:

– Нет времени на сборы и разговоры. Я иду прямо сейчас. Можете всех предупредить.

На стол опустилась карта, и Рада шагнула к ней, не дожидаясь приглашения. Берт тяжело вздохнул. Не думал же Эрик всерьез, что они отпустят его в одиночку? Раз времени нет, они идут втроем.

***

Голова раскалывается. Такая тяжелая, что я двинуться не могу. Во рту сухо, словно туда насыпали песка. Опухшие веки не желают подниматься, защищая меня от неприятного пробуждения.

Открыть глаза все-таки приходится – обрывочные воспоминания рывком вытягивают меня из темноты.

Нужно что-то делать. Бежать, защищаться, сражаться. Быстро-быстро-быстро.

Настойчивые приказы, нагнанные паникой, с трудом удается подавить. Никаких резких движений. Пока я не знаю, где я, что вокруг и есть ли кто-нибудь рядом, не стоит оповещать потенциального наблюдателя о моем пробуждении.

Обзор небольшой, но мне удается понять, что я лежу на широкой кровати с резными столбиками и расшитым покрывалом. Пошевелить руками и ногами могу, но пока не рискую. Через крошечную щелку приоткрытых век получается рассмотреть простые белые стены и небольшой деревянный шкаф.

Я не чувствую никакой угрозы. Тишина не выдает постороннего присутствия, и я аккуратно двигаюсь, открыв глаза.

Плотные шторы закрывают окна, не позволяя даже примерно определить время. На светлом письменном столе стоит набор нетронутых ручек и белой бумаги. Вся комната кажется вылизанной и нежилой.

– Неужели нельзя было просто сделать, как я велел? Довериться и не дергаться? – тяжелый вздох заполняет комнату уставшим бархатным голосом.

Я резко распрямляюсь и толкаюсь ногами в покрывало, врезавшись лопатками в спинку кровати. Взгляд дергается к источнику звука.

Матвей сидит неподалеку, перевернув кожаный стул и уперевшись в спинку локтями. На глаза спадают русые пряди, и он неотрывно смотрит на меня сквозь них. В зеленых радужках плещется усталая тоска.

Утонув в ворохе подушек, я стискиваю покрывало и с вызовом вскидываю подбородок:

– Где мой брат? – голос – острее лезвия, взгляд вцепляется в лицо Матвея клещами.

Плевать я хотела на его болтовню.

Матвей смотрит на меня так, словно это я его предала, и морщится:

– Нам больше поговорить не о чем? – прежде чем я осыпаю его градом проклятий, он поводит подбородком и добавляет. – Не волнуйся, птичка. Ты скоро его увидишь. Он цел, невредим и вполне доволен жизнью.

Что это вообще значит? Они его похитили. Чем он там может быть доволен?

Задать логичный вопрос я не успеваю. Матвей покачивает головой и добавляет:

– Меня немного удручает твое беспокойство о нем. Надо признать, твой брат тот еще придурок, и то, как он тебе отзывается…

– Да пошел ты! – рявкаю, расправив плечи. – Тебя это вообще никак не касается.

То же мне, защитник. Кир, может, и редкостный придурок, но он хотя бы не прикидывается хорошим.

Матвей цокает и щурится:

– Вообще-то касается. Не могу спокойно смотреть, когда тебя обижают.

Чего? Он это всерьез? Возмущение выталкивает из меня нервный смешок, и я сплевываю:

– Защищать меня решил? Начни с себя.

Мимо. Матвей даже не морщится. Поднимает уголок рта и вскидывает брови:

– И чем же я тебя обидел, птичка?

У меня столько вариантов, что не получается озвучить ни один. Он не может не понимать. Это просто безумие. Зачем устраивать этот абсурдный разговор?

Передернув плечами, выпаливаю:

– О, даже не знаю, – губы двигаются в раздраженной ужимке. – Как насчет, скажем, бесконечной лжи? Ты…

– Я никогда тебе не лгал, – холодно бросает Матвей. Черты его лица заостряются, и во взгляде мигают стальные искры.

Какой грозный. Я должна испугаться или беспрекословно согласиться? Страха во мне не остается. Он вытесняется бесконечной желчью, которая льется через край. Я не могу ее сдерживать и, натянув ухмылку, взволнованно уточняю:

– Да? Ты, должно быть, просто забыл упомянуть о своем отце. Понимаю, бывает.

Издевка застывает в воздухе и действует на Матвея куда сильнее остального. Он поджимает губы и щурится:

– Уже знаешь? – дернув подбородком, он тяжело вздыхает. – Ева никогда не умела держать язык за зубами.

Серьезно? Даже сейчас он собирается винить других за правду, а не извиняться за свою ложь?

Да какая разница? Мне не нужны его извинения. Они ничего не изменят. Нет таких слов, которые могли бы исправить этот ворох накопившегося вранья.

Матвей прикрывает глаза и, смягчившись, опускает руки:

– Кое-что я тебе действительно не договаривал, но только ради твоего же блага, – от бессмысленного оправдания меня передергивает, а Матвей продолжает. – Но все, что я говорил тебе, – правда. Каждое слово.

Не выдержав, я всплескиваю руками и потираю переносицу. Идиотский разговор. Почему где-то в груди теплится желание просто плюнуть на все и поверить? Я не хочу – не готова – признавать, что все это время Матвей лгал, манипулировал и делал все только ради своей выгоды. Как я могла быть настолько слепой? Как могла ничего не замечать? Неужели все – до последнего звука – было просто игрой?

– Я должна тебе поверить? – усмехаюсь через силу, хотя ничего забавного в происходящем нет.

Предложение заманчивое. Если бы я была готова его принять, то стоило бы послушать Матвея раньше, не дергаться и просто ждать. Делать так, как он велел.

Матвей кивает, подвигав губами, и спокойно говорит:

– Должна. Потому что так и есть.

От этой его непробиваемой уверенности хочется выть. Что с ним не так? Ни один человек в своем уме не станет так себя вести.

Силы на словесные баталии заканчиваются. Мне не хочется ни огрызаться, ни язвить. Я опускаю плечи и отрешенно качаю головой:

– Ты ведь все подстроил, – взгляд падает на ладони, и я слепо смотрю на свои белые дрожащие пальцы. – С Эриком тоже?

– Он тебе не нужен!

Настроение меняется так резко, что я испуганно отшатываюсь. Ножки стула шумно проезжают по полу, и Матвей порывисто встает, делая шаг ко мне.

На горле сжимается паника, и я выпаливаю, надеясь, что слова его остановят:

– Ты даже не дал мне выбора!

Нижняя губа кривится, плечи горбятся. На меня обрушивается весь ужас ситуации. С чего я решила, что Матвей чем-то отличается от остальных? Он заставлял меня чувствовать себя особенной, просто потому что ему это было нужно, а я повелась. Дура.

– Ты запуталась, Тея, – напряженно заявляет Матвей, осторожно подступая к кровати. – Я не решал за тебя. Только помог тебе самой сделать правильный выбор.

В чем разница? Красивые формулировки маскируют суть, но не меняют ее. В голове становится тихо и пусто, и я обреченно выдыхаю, облизнув пересохшие губы:

– Так не поступают, когда любят кого-то.

Крылья носа вздрагивают. Я сама только что вложила в руки Матвея пистолет. Даже затвор передернула. Ему осталось только выстрелить.

Никто ведь и не говорил о любви. Никогда. Ни слова.

Кровать проседает и скрипит. Я вскидываю голову, уставившись на Матвея. Он опускается рядом и тянется ко мне. На лбу прорезается тревожная складочка, а зеленый взгляд нежно оглаживает мою сгорбившуюся фигуру.

– Ну конечно поступают, птичка, – Матвей вытягивает подбородок и облизывает губы. – Тебе ведь было хорошо. Нам было хорошо, верно? Какая разница, как и почему мы к этому пришли?

Хочется закрыть глаза и провалиться обратно в темноту. Там было спокойно, а теперь я не знаю, что ответить. Просто смотрю на Матвея, нелепо распахнув рот, и задыхаюсь непониманием.

Он не может быть прав. Цели не всегда оправдывают средства. Путь к результату не менее важен, чем сам результат.

– Родион и Диана, – голос хрипит и ломается. Слова цепляются за глотку, не желая озвучиваться. – Ты их убил. По приказу отца.

Так очевидно, что желудок скручивает. Вот оно – самое логичное объяснение всему случившемуся. Как можно было упрямо не замечать элементарных вещей?

Матвей не сводит с меня взгляд. Нет в нем ни вины, ни сожалений. Он молчит так долго, что я начинаю верить, что время замерло, но Матвей медленно кивает. Всего лишь крошечное движение головой, а у меня сжимаются легкие. Глаза начинает щипать.

– Родион – да. Случай подвернулся удачный. Нельзя было им не воспользоваться, – Матвей говорит так спокойно, словно я должна понять его и согласиться.

Я не понимаю. Не хочу такое понимать. Руки безвольно повисают вдоль тела, а Матвей продолжает:

– Но с Дианой все было иначе. Отец хотел вернуть ее. Он запретил ее убивать. Она действительно попросила сделать то, что пришлось, – он пытается перехватить мой взгляд, но я упорно рассматриваю золотистые зигзаги на покрывале. – Она хотела защитить тебя. А еще она знала, что это лучше, чем вернуться к нему. Она сделала свой выбор. Я поступил так, как было лучше и для тебя, и для нее.

Звон в ушах разливается так быстро, что я удивленно моргаю. Челюсти лязгают, сомкнувшись. Благодетель чертов. Может, мне еще ему ноги целовать и рассыпаться в благодарностях?

Рука взметается в воздух непроизвольно, и ладонь, врезавшись в щеку Матвея, вспыхивает. У него дергается голова, а я подаюсь вперед и сплевываю:

– Ты сам себя слышишь? Что ты несешь?

Все, что делал Матвей, он делал только ради себя. Я больше не поведусь на эту чушь. Хватит.

Дыхание сбивается, и я сжимаю кулаки, царапая ногтями ладони. Хочет доказать, что смерть моей тетки – лучшее решение? Пусть попробует.

Матвей медленно поворачивает ко мне голову, двинув челюстью из стороны в сторону. Он мог бы щелчком пальцев сломать мне шею в ответ, но даже не пытается меня напугать. Тоскливая зелень укутывает, утягивая из объятий ярости и бросая в пустоту.

Я не понимаю, почему все еще сижу, слушая этот бред. Почему не бросаюсь на него с голыми руками? Я не найду причин и аргументов, чтобы зацепиться за них и махнуть рукой на все, что сделал Матвей, сколько бы ни искала.

Он поводит подбородком и зачесывает набок русую челку, твердо проговаривая:

– Ты еще не во всем успела разобраться, птичка, – голос у него хрустит сожалением.

Матвей смотрит на меня так, словно все наши проблемы и разногласия связаны только с нехваткой времени. Будь его чуть больше – все сложилось бы иначе. Я точно знаю, что времени на правду было достаточно.

– Академия – не самые добропорядочные и приятные люди, – поморщившись, продолжает Матвей. – Но Организация хуже. Мы оба – и я, и твоя тетка – знали, что тебе нельзя попадать к ним в руки. И мы делали для этого все, что могли. Каждый из нас.

Я не могу его слушать, но сижу, не двигаясь. Неужели Матвей действительно считает, что это его оправдывает? Мне рассыпаться в благодарностях и радоваться, что чаша весов с моей жизнью перевесила чужие? Стоило хотя бы узнать, что я об этом думаю.

– Их требование – заметь, никаких просьб – может для тебя плохо кончиться, – тихо признается Матвей. – Ты не сможешь отказаться от их предложения. Поверь, они умеют убеждать.

Голова идет кругом. Их? Они? Почему Матвей говорит так, словно не имеет к происходящему никакого отношения? Он сам-то знает, на чьей стороне?

– Что вообще им нужно? – осторожно уточняю, приняв правила игры. Если Матвей хочет откреститься от своего отца и Организации, я могу его понять. Хотя бы в этом.

Долгая тишина не предвещает легкие объяснения. Зеленый взгляд скользит по стене за спиной, упорно обтекая мою фигуру, но Матвей все-таки начинает:

– Есть предание. Одна очень старая книга, передававшаяся в моей семье несколько поколений, – еще ни одна история, начинавшаяся так, не заканчивалась хорошо. – Отец считает, что она — самый ценный артефакт, который когда-либо попадал в руки книгоходцев. Музы знают, как эта книга появилась, но в ней написано о Богине – покровительнице книгоходцев – Минеде. Говорится, что однажды книгоходцу удастся вызволить ее из книги, и в благодарность она щедро одарит всех причастных. Поделится своей силой, и настанет новая эпоха в жизни книгоходцев.

Матвей замолкает, отводя взгляд. Я ничего не могу с собой поделать. Фыркнув, выпускаю из груди нервный смешок:

– Какая чушь, музы.

Они все это устроили ради какой-то сказки? Какой идиот во все это поверит? Почему за столько лет никто даже не попытался вызволить Богиню? Хотя бы ради того, чтобы доказать, какие все это глупости. Я отказываюсь в это верить.

Матвей пожимает плечами:

– Как знать, – нет в его словах ни фанатичной веры, ни отрицания. – Может, и чушь, но никто из этой книги еще не вернулся.

Я осекаюсь, напряженно вскинув брови. То есть они буквально собираются прикончить меня в надежде, что сыграет малейшая вероятность и мне удастся вытащить в реальность какую-то непонятную Богиню? Чудно. Я пас.

– Я не буду этого делать, – скрещиваю руки на груди, пожав плечами. – Вы меня не заставите.

У Матвея дергается щека, но он быстро кивает:

– Очень на это надеюсь, птичка. Я сделал для этого все возможное. Было бы чудно, если бы ты сама не лезла в переплет, но уже ничего не исправить, – Матвей поднимается и кивает в сторону двери. – Идем.

Я должна встать и послушно пойти? Почему он ведет себя так, словно действительно не понимает, что все изменилось? Я больше не пойду за ним вслепую, не задавая лишних вопросов и принимая все как неоспоримый факт.

– Куда? – настороженно уточняю, но все равно опускаю ноги с кровати.

Матвей морщится так, словно всерьез надеялся, что я не стану спрашивать. Отвечает он, едва размыкая губы, хоть и пытается привычно легкомысленно растягивать слова:

– Я не хотел, чтобы ты это видела, но отец велел тебя привести. Не тот повод, чтобы с ним спорить. Прости, птичка. Увидишься с братом.

Зацепившись за последнюю фразу, я напрочь забываю обо всем остальном и вскакиваю с кровати, порывисто шагая за Матвеем. Глупо считать, что в моих силах что-то противопоставить Организации – я видела, на что они способны и как действуют, – но хотя бы попытаться защитить Кира я должна.

Матвей оборачивается и лениво двигает пальцами. Мои руки тут же сводятся за спиной, и в запястья впиваются веревки. Прежде, чем я успеваю возмутиться, Матвей спокойно пожимает плечами:

– Всего лишь мера предосторожности. Надеюсь, ты понимаешь.

О, я понимаю. Прекрасно понимаю. Только, боюсь, Матвей рассчитывает на какое-то другое понимание.

Фыркнув, сужаю глаза и окидываю Матвея насмешливым взглядом:

– Боишься, что я обрушу вам на голову ваше злодейское логово?

Каждый словесный удар вылетает из меня из чистого желания уколоть побольнее. Больше я ничего не могу сделать, и мстительное удовольствие вспыхивает в сознании каждый раз, когда Матвей пытается сделать вид, что я промахнулась.

– Не хочу, чтобы ты пострадала, – тихо отзывается он. – Твоя магия под моим контролем, но ты вполне способна и с голыми руками на кого-нибудь броситься.

Жаль, что я не могу оценить его милую заботу.

Закатив глаза, я покорно плетусь за Матвеем. Мы выходим из комнаты, попадая в пустой узкий коридор. Безликие белые стены и мигающие под потолком лампы нервируют, заставляя озираться по сторонам. Я пытаюсь запомнить маршрут, чтобы сделать хоть что-то полезное, но не выходит. Абсолютно одинаковые повороты путаются в памяти и сбивают с толку. Взгляду не за что зацепиться. Никаких опорных точек.

Широкую белую лестницу мы преодолеваем быстро. Шагаем наверх, пока не оказываемся на нужном этаже – я не могу даже в окно выглянуть, чтобы примерно понять, на каком, – и Матвей ведет меня по очередному коридору, пока мы не упираемся в высокую двухстворчатую дверь.

– Умоляю, Тея, не лезь в неприятности, – обернувшись, просит Матвей. – Постарайся просто молчать.

Послать бы его со всеми его советами, но я просто игнорирую слова Матвея. Он вздыхает и, качнув головой, нехотя толкает дверь, шагая вперед. Я двигаюсь за ним.

Я ожидала чего угодно, но не этого. Потолки в комнате просто огромные. Сама она вытянутая и узкая. По центру змеится бархатный ковер с золотистыми узорами, по бокам от него стоят деревянные скамьи, усеянные людьми.

Стоит нам появиться, как все синхронно оборачиваются. Одинаковые пустые взгляды рассыпают по коже мороз. Мышцы напрягаются. Я пытаюсь пересчитать людей, но сбиваюсь и бросаю это занятие. Достаточно неизящного «очень много». Цифры ни к чему.

Я бы застыла на месте, не в силах двинуться под гнетом молчаливых взглядов, но Матвей бережно обхватывает мое плечо, подталкивая вперед. Узоры на ковре плывут перед глазами, и я сглатываю острую сухость во рту, когда по залу разливается гулкий гипнотический голос:

– Здравствуй, Теодора. Я очень рад видеть тебя снова. Жаль, что при таких обстоятельствах.

Я вскидываю голову на звук. В конце зала возвышается небольшой помост, и взгляд живо нашаривает говорящего. Артур в белом костюме стоит за деревянной трибуной, испещренной рунами. Прямые русые волосы. Колкие зеленые глаза. Те же острые черты лица, разве что у Матвея нет болезненно впавших щек. Как можно было не замечать это сходство?

Задохнувшись открытием, я отворачиваюсь – не могу смотреть на него – и тут же застываю.

Кир сидит в кожаном кресле рядом с Артуром, закинув ногу на ногу. Легкие болезненно сжимаются, и я дергаюсь вперед, гаркнув:

– Кир! – Матвей перехватывает меня за запястья, не позволяя оказаться рядом, и мне остается только метать яростные взгляды на Артура, требуя. – Отпустите брата! Отпустите его. Он вам не нужен.

Матвей аккуратно тянет меня назад. Подушечка большого пальца успокаивающе поглаживает запястье, но мне все же удается продвинуться на пару шагов вперед.

Я не оставляю попыток высвободиться, дергаясь, а Артур удивленно приподнимает брови. Он пожимает плечами и легко парирует:

– Да его никто и не держит, – обернувшись, Артур мягко улыбается. – Верно, Кир?

Голова брата порывисто опускается, и ледяной, полный презрения ореховый взгляд вцепляется в мое лицо:

– Мне не нужна твоя защита. Ты лгунья, Тея.

Едва не запнувшись о ковер, я останавливаюсь. Ноги врастают в пол. Мне словно с размаху влепили яростную пощечину. В ушах разливается звон, и щеки пульсируют жаром, в груди что-то обрывается, камнем падая в желудок.

Шаг вперед выходит автоматически. Голос сипнет и кажется чужим:

– О чем ты?

Я едва удерживаю дрожащие губы. Утешающее прикосновение Матвея не ощущаю. Только смотрю на Кира, умоляюще сводя брови, но он фыркает и, сузив глаза, процеживает:

– Мне все рассказали, – Кир выдерживает паузу, словно эта безумная фраза способна все объяснить, а потом порывисто встает и, ядовито улыбнувшись, сплевывает. – Тебе так нравится быть особенной, да? Любишь, когда никто тебя не понимает? – он поднимается, делая шаг ко мне, а я отшатываюсь, врезавшись спиной в Матвея. Не верю, что Кир это говорит. – Черта с два. Это нечестно. Придется делиться, Тея.

Матвей обнимает меня за плечи, и я не пытаюсь сопротивляться. Мысли текут в голове мерзкой смешавшейся кашицей. Что он несет? Что они с ним сделали?

– Что? – глухо протягиваю, не найдя более исчерпывающего вопроса.

– Посмотри, птичка, – бархатный шепот вползает в сознание, раздаваясь над ухом. – Ты не обязана бороться за такое. Просто расслабься и отпусти.

И правда. Я ничего не понимаю. Ничего не могу сделать. Кир отказывается от моей помощи. К черту все это?

Кривая ухмылка искривляет рот брата. Он горделиво расправляет плечи и скрещивает руки на груди, окинув меня торжествующим взглядом:

– Они сделают меня таким, как ты.

Мне требуется целая вереница бесконечных секунд, чтобы осмыслить слова Кира, а потом на меня обрушивается лавина отрицания, ужаса и злости.

Мотнув подбородком, я вскидываю голову и рявкаю:

– Ты спятил? Это невозможно! Ты не вынесешь этот эксперимент. Никто…

– Тебя никто не спрашивал! – гневно обрывает Кир, стиснув кулаки.

Он смотрит на меня так, словно я пытаюсь стянуть у него из-под носа лотерейный билет, но это не так. Кир не идиот. Он не может верить, что именно его случай станет единственным счастливым исключением. Даже он должен понимать, что в реальности все гораздо прозаичней и его удел – повторить судьбу бедолаг, которые решились на этот безумный эксперимент.

Наверняка он просто не знает о последствиях.

– Они тебе лгут, – сплевываю, вцепившись в брата раздраженным взглядом. – Не будь придурком. Хочешь умереть?

Кир сужает глаза, уставившись на меня так, словно я отбираю у него мечту. Зачем ему эти способности? Он ненавидит книги. Ни одной не открыл даже. Его вполне устраивает реальный мир, Киру в нем хорошо и комфортно. К чему эти безумные риски?

– Мне все объяснили, – сплевывает Кир, метнув быстрый взгляд на Артура. – Эксперименты проваливались, потому что их неправильно проводили. Нужна кровь кого-то из родственников.

Кого он пытается убедить? Если меня – это просто смешно. Кто в здравом уме поверит в такое? На чем основаны их слова? Нельзя просто закинуть случайное предположение и верить, что так все и будет.

– Бред, – передергиваю плечами, надеясь достучаться до брата. – Сколько успешных попыток было? Тебе рассказали?

Бесполезно. Кир вздыхает, теряя ко мне интерес, и отшагивает от края помоста:

– Мой будет первым.

Мне не пробиться сквозь эту стену безумия. Я могу колотить в нее, пока не разобьюсь, но Кир просто не хочет меня слышать.

Ничего. У них не выйдет провернуть это безумие.

– Я не дам свою кровь, – упрямо вскидываю подбородок, переводя взгляд на Артура. – Вам придется брать ее из моего трупа.

Пальцы Матвея сжимают мое плечо. Предупредительная вспышка мелькает в сознании, прежде чем Артур вежливо улыбается и спокойно заявляет:

– Такие жертвы ни к чему. У нас уже все есть.

Подчиняясь приглашающему жесту Артура, на помост выходит женщина в длинном наглухо застегнутом халате. Она несет перед собой целый лоток с пробирками, но только в одной по стенкам разлита алая жидкость.

Я замираю. Смотрю на ряд пробирок, и воздух толчками вырывается из легких. Меня подташнивает.

Я знаю, добыть мою кровь не составило бы особого труда. Они могли взять ее, пока я была без сознания, да и сейчас едва ли мне действительно удалось бы сопротивляться, но память услужливо подкидывает обрывки далеких сцен.

Идиотка. Я сама во всем виновата.

– Ты, – обернувшись к Матвею, сплевываю, поджав губы. – Ты меня обманул.

Я дергаю плечом, и Матвей убирает ладонь. Он качает головой и повторяет фразу, от которой уже воротит:

– Вовсе нет. Я тебе не лгал. На поиски твоего брата хватило пары капель.

Снова это непробиваемое спокойствие. Снова непоколебимая уверенность в собственной правоте.

Внутри обезумевшим зверьком мечется негодование, но я порывисто отворачиваюсь от Матвея.

Позже. Я разберусь с ним позже. Сейчас есть дела поважнее.

Взывать к голосу разума и убеждать Кира бесполезно. Драка с огромной толпой обречена на печальный финал. Умолять Матвея помочь бесперспективно. Он руководствуется непонятными мотивами.

Остается одно. Я смотрю только на Артура, сохраняющего на губах вежливую улыбку, и четко проговариваю:

– Не трогайте брата. Я все сделаю. Все, что вы хотите.

Матвей шикает и дергает меня сзади, но мне плевать. Все смазывается, оставляя в поле зрения только колкие холодные глаза Артура.

Ну же. Согласиться логично. Пусть у меня не так много опыта, но все же больше, чем у Кира. Никаких лишних рисков и неоправданных экспериментов.

Понятия не имею, как, но я все сделаю. Если тогда Кира оставят в покое, придется выполнить то, что они требуют.

– Зачем? – легко приподняв русые брови, удивляется Артур. – Прости, Теодора, но договориться с твоим братом куда проще. Он разделяет наши ценности и потому гораздо надежнее.

Отказ обрушивается на меня волной ледяных мурашек. В горле пересыхает, и я поворачиваюсь к брату, умоляюще протягивая:

– Не делай этого.

– Да заткнись ты, – отмахивается Кир, опускаясь в кресло. – У тебя не выйдет быть единственной и незаменимой.

Словесная оплеуха врезается в сознание. Женщина в халате приближается к Киру, и с каждым ее шагом сердце заходится в оглушающих ударах.

Так нельзя. Это чудовищная ошибка. Почему все вокруг стоят и просто смотрят, как мой брат ее совершает? Это лишено смысла.

Время на уговоры заканчивается. Вид приближающегося белого халата вырывает из меня хриплый крик:

– Нет!

Магия под кожей тянется за эмоциями, закипает, пульсирует, но наталкивается на незримый барьер и отступает. Недоверчиво ворчит, но сворачивается внутри бездействующим клубочком.

Я зову ее. Умоляю, уговариваю, упрашиваю, но все бесполезно. Словно стоит кто-то с другой стороны и нашептывает на ухо, что все в порядке, не о чем переживать. Расслабься, успокойся и смотри.

Я не согласна. Не могу просто стоять и смотреть, как мой брат совершает самоубийство во имя безумной фантазии.

– Нет! Нет-нет-нет! – голос срывается и трещит.

Попытки искать помощи в магии проваливаются. Бездумное отчаяние толкает меня между лопаток. Нет никакого плана. Нет надежды даже добраться до Кира. Но я все равно бросаюсь вперед.

Мне не удается сделать больше одного размашистого шага. Матвей перехватывает меня поперек живота и дергает назад, прижимая к себе. Тихий бархатный шепот потрескивает над ухом:

– Успокойся, птичка. С твоей кровью у него все шансы. Нам лучше помолиться, чтобы все сложилось.

К дьяволу молитвы. Это не должно происходить.

Я продолжаю дергаться и вырываться. За каждым шагом, уменьшающим расстояние между женщиной и Киром, рывки становятся ожесточеннее. Ноги отрываются от пола, болтаясь в стороны, тело извивается, голова вертится, но Матвей даже не сдвигается.

Женщина вытаскивает шприц. Встряхивает колбу с лазурной жидкостью и вводит туда пару алых капель. Они расплываются бурыми грязными кляксами, но через секунду растворяются, а жидкость втягивается в шприц.

Гул крови стучит в висках, заглушая остальные звуки. Я продолжаю вопить, но меня словно никто не слышит. Я сама перестаю себя слышать, когда женщина наклоняется к запястью Кира.

Все замирают, затаив дыхание. Неживые взгляды приковываются к одной точке. Время рассыпается по залу застывшей секундой. Только игла беззвучно протыкает кожу, и поршень шприца медленно опускается.

Я застываю. Напряженное ожидание сжимает внутренности. Не могу смотреть никуда, кроме фигуры брата. Даже моргнуть себе не разрешаю.

Торжественная тишина не нарушается, даже когда женщина отходит. Некоторые привстают со скамей, желая получше рассмотреть происходящее. Артур всем корпусом разворачивается к Киру, и мрачное предвкушение в зеленых радужках делает их изумрудными.

Кир встает. Неспешно, аккуратно, придерживаясь за подлокотник кресла, но все же поднимается на ноги. Даже делает неуверенный шаг вперед. Лицо у него бледное, а перед глазами словно стоит туманная пелена, но он аккуратно поводит подбородком, сбрасывая ее.

Облегченный вздох разносится над ухом, огладив хрящик теплом. Выпученные глаза болят. Напряженные мышцы ноют во всем теле.

– Ну вот, – хрипло протягивает Кир, торжествующе уставившись на меня. – Все в порядке.

Веки смыкаются. Я просто не могу удержаться и прикрываю глаза. Поток болезненного облегчения проходит по телу перепадом температур.

Плевать. Он дышит. Разговаривает. Держится на ногах. Кир – полный придурок, но он живой.

Неопределенная тревога заставляет меня распахнуть глаза. Взгляд цепляется за брата, как раз когда бордовая капля срывается с его подбородка, падая на воротник. Алая клякса расползается по белой ткани.

У меня закладывает уши. Кир вскидывает руку, непонимающе утирая красную струйку, но кровь все бежит, не останавливаясь. Он дергано оборачивается к Артуру, но тот не двигается. Держит руки за спиной и, сощурившись, просто смотрит.

Хриплый испуганный выдох лезвием приходится по барабанным перепонкам. Ореховые глаза расширяются, наполняясь ужасом. Кир хлопает ртом, пытаясь вдохнуть, но только сипит. Я дергаюсь к нему, но железная хватка не дает сдвинуться, и мне остается только рваться в чужих руках.

Кир сам делает шаг ко мне на заплетающихся ногах. Помутневший взгляд нашаривает меня не сразу, но все же вцепляется в мое лицо. Рот Кира искривляется, и он вытягивает ко мне руки, но не доходит.

Падает он так внезапно, что я вздрагиваю. Обваливается на пол с секундным грохотом и не двигается. Лицо утыкается в пол.

Сердце замирает. Я исступленно мотаю головой и задыхаюсь. В глазах печет, и голосовые связки хрипнут. Я хочу вопить, звать брата, вырываться, но вместо этого только беззвучно хлопаю ртом, губами повторяя его имя.

Ребра стягивает болезненной вспышкой. Картина плывет перед глазами, но я отчетливо вижу, как неспешно Артур подходит к телу Кира и, даже не наклоняясь, толкает его носком ботинка. Брезгливо поморщившись, он цокает:

– Жаль, что не вышло. Затея была перспективная. Наверное, это из-за разных отцов.

Все внутри схватывается льдом. Я продолжаю задыхаться, но сопротивляться больше не могу. Некуда рваться. Не за что бороться.

Пальцы Матвея с силой сжимаются на моей талии, но я не чувствую боли. Его руки и плечи напрягаются, а я обмякаю, не пытаясь больше удержаться на ослабевших ногах. Матвей перехватывает меня и наклоняет голову, но даже горячий шепот не помогает прийти в себя:

– Беги, когда я скажу, Тея. К дверям и вниз по лестнице.

Мне могло и показаться. Зачем Матвею говорить такое, когда они в шаге от своей цели? Я – их единственная надежда. Он мне не поможет. Да я и не воспользуюсь его помощью.

Я не могу ни кивнуть, ни огрызнуться. Смаргиваю слезы и смотрю, как Артур поворачивается ко мне:

– Кстати, ты поразительно похожа на отца. Даже странно, как мы умудрились этого не заметить, – он усмехается и поджимает губы. – Самолюбие сыграло с нами злую шутку. Сложно признать, что близкий друг обзавелся дочерью и забыл об этом упомянуть.

Отвлеченные разговоры тонут в затуманенном сознании. Я слышу все словно через толщу воды. Звуки размазываются по незримому барьеру, теряясь, но короткую фразу я все же понимаю:

– Что ж, Теодора, придется все же положиться на тебя. Искупишь ошибки отца.

Матвей сжимает меня крепче. Его тело словно превращается в камень. Он напряженно сглатывает и предупреждающе наклоняет голову, но я не готова разгадывать намеки. Они меня не интересуют.

Кривая ухмылка искривляет губы, и я вцепляюсь взглядом в Артура, сипло выдыхая:

– Я не буду, – голос не слушается и хрипит. – Можете меня убить, но я не сделаю ничего, что принесет вам пользу.

– Тея…

Тихий шепот Матвея вползает в черепную коробку, но теряется в лабиринте мыслей. Все в мире перестает существовать, кроме даже не переменившегося в лице Артура.

Что они сделают? На что собираются давить? Они просчитались и своими руками уничтожили единственный рычаг давления.

Артур вздыхает и склоняет голову к плечу, доброжелательно предлагая:

– Давай не будем усложнять, Теодора. Не вынуждай меня обижать дочь моего дорогого друга.

Издевки у них, видимо, семейное. Я поджимаю губы. Рука Матвея медленно соскальзывает с моего живота и напряженно двигается к пояснице, но вынужденно замирает.

Двери распахиваются, и Матвей резко оборачивается, перемещая и меня.

Каждый раз, когда я решаю, что хуже уже не будет, реальность подкидывает что-то новенькое.

Ева вплывает в зал, пружиня и горделиво задрав подбородок. Торжество в ее глазах пляшет счастливыми искорками. За ней, подталкиваемые мужчинами в строгих черных костюмах, тащатся мои друзья. Рада моментально нашаривает меня взглядом и в ужасе распахивает рот. Она выглядит невредимой, а вот на щеке Берта красуется наливающийся синяк. Эрик дергает плечами, не то пытаясь вырваться, не то из упрямства создавая проблемы держащему его мужчине. В уголке рта у него запеклась кровь.

– Кажется, я вовремя, – радостно хлопнув в ладони, Ева заискивающе смотрит на Артура. – Привела парочку увесистых аргументов для зашедшего в тупик диалога.

Артур на нее не смотрит, разглядывая новых гостей. Улыбка расползается на его лице, а в глазах мелькают мрачные тени:

– Потрясающая преемственность поколений.

Матвей разжимает руки, выпуская меня, и делает шаг в сторону. Потеряв опору, я оседаю на пол, опустившись на колени, и слепо смотрю на приближающихся друзей. Отрешенный выдох слетает с губ.

Как это возможно? Как они попались? Зачем? Я оставила подсказки, чтобы они могли понять, что происходит, а не бездумно бросались прямиком в лапы врага.

– Эти академовские парни такие милые, – хмыкает Ева, возвращая себе внимание. Она кокетливо складывает губки и накручивает на палец прядь волос. – Увидят девушку в беде и тут же бросаются на помощь. Им и в голову не приходит, что не все такие беззащитные, как Теодора.

Смешок у Евы выходит натянутый. Она все еще смотрит на Артура, но в ответ получает только гневный взгляд Рады.

Ребят подталкивают вперед, и Берт тут же дергается ко мне. Его останавливает грубый рывок назад, но взволнованный голос добирается до меня:

– Тея! Ты как? Что они сделали? Ты в порядке?

Какой, к дьяволу, порядок? Берту не нужен честный ответ. Он не хочет его услышать, а я не хочу врать. Сконцентрировавшись на лице Берта, собираюсь успокаивающе улыбнуться, но вместо этого повожу подбородком и выдыхаю:

– Что вы здесь делаете?

Какого черта вы здесь забыли? Зачем пришли сюда втроем? Зачем притащили с собой Раду? Почему позволили угрозе нависнуть еще и над вами?

Уложить все это в один вопрос удается с трудом. Берт моргает и сводит черные брови, спокойно заявляя:

– Тебя спасаем, конечно же.

Нервный смешок слетает с губ против воли:

– И как?

Рада вздыхает и, смерив парней строгим недовольным взглядом, пожимает плечами:

– Не совсем успешно.

Не знаю, что со мной. Просто ничего не могу с собой поделать. Смех рвется наружу, и приходится им давиться. Матвей, скосив на меня взгляд, напряженно хмурится. Эрик перестает брыкаться и поворачивается ко мне.

Нужно остановить истерику. Глубоко вдохнув, я подавляю неадекватный хохот и протягиваю, смотря на Берта:

– В этот раз твоя нелюбовь к планам сыграла против. Стоило послушать Эрика, все обдумать и дождаться помощи.

Насмешливый взгляд Берта пробивается через вьющуюся челку. Совсем несвоевременный и неуместный. Вскинув брови, Берт поводит подбородком в сторону Эрика и хмыкает:

– Вообще-то это Эрик решил, что на планы нет времени.

Я удивленно моргаю и медленно поворачиваю голову. Взгляд Эрика сталкивается с моим, и поток невысказанных слов душит. Мне бы столько ему сказать, но все это не ко времени. Эрик не сводит с меня глаз, и этого медового прикосновения хватает, чтобы я смогла нормально вдохнуть.

Мы все в дерьме. В полном. Зато вместе. Пожалуй, это уже неплохо.

Матвей встает передо мной, загораживая, но голос Артура прерывает несвоевременную сцену:

– Все это, конечно, замечательно и очень интересно, но ваша болтовня мешает нам решить важный вопрос. Уберите их.

Я не вижу Артура, но Ева тут же вскидывает руку, и в ее пальцах появляется книга. На столе, накрытом узорчатой белой скатертью, стоит шкатулка, и я узнаю россыпь рун. Плохо. Навредить книге гораздо проще, чем живому человеку.

Твердый, дрожащий от ледяной ярости голос звучит впервые, и я оборачиваюсь на звук. Эрик совершенно не реагирует на все происходящее. Сверлит взглядом Матвея и процеживает:

– Тронешь ее хоть пальцем…

– Уже тронул, – усмехается Матвей, с вызовом сводя брови. – И что ты сделаешь?

Рывок Эрика обречен на провал, но он все же дергается вперед, тут же получив увесистую оплеуху. Медовые глаза пылают, и одного только огня в них достаточно, чтобы отпугнуть. Но Матвей не боится.

Его никто не держит, и он подбирается к Эрику, приподнимая руку. Едкая улыбка сочится ненавистью, и Матвей легко сгибает палец. За ленивым движением разносится мерзкий хруст.

Кровь стекает по подбородку, но Эрик даже не морщится. Он задирает голову, твердо встречая взгляд Матвея, и сплевывает ему под ноги, наградив презрительной улыбкой.

Я плохо вижу, что происходит. Лицо Матвея прячут волосы и поза, но опущенная вдоль тела рука слегка шевелится.

Что бы он ни планировал, выходит паршиво. Магический порыв отбрасывает Матвея к стене и сковывает тело. Во мне вспыхивает надежда, что чью-то – чью угодно! – магию не смогли заблокировать, но бархатный голос Артура расползается по залу, руша все ожидания:

– Что же ты делаешь, сын?

Я оборачиваюсь и успеваю заметить, как Артур поджимает узкие белые губы. Взгляд прикован к Матвею, и я понимаю, что именно его магия не позволяет тому шевельнуться.

– Я спишу это на ошибки молодости, – добродетельно кивнув, заявляет Артур. – Не верю, что ты пропитался товарищескими чувствами к этим ребятам, но вот любовь вполне могла затуманить разум. Я понимаю, но тебе не о чем волноваться. Ты получишь свою дорогую Теодору обратно, как только она выполнит свою задачу.

Меня передергивает. Я смотрю на Матвея, и скачущие в его глазах мысли сбивают с толку. Зеленый взгляд мечется от Артура ко мне, к Эрику, к Берту. Матвей пытается двинуться, но не может, так и оставаясь вжатым в стену, а возле него вырастают двое мужчин в черных костюмах.

Да что это за безумие?

– Мы обсудим это ужасное недоразумение позже, – отмахивается Артур и тут же снисходительно добавляет. – Обещаю, я не буду к тебе слишком строг.

Матвей смотрит на меня, не мигая, но я не понимаю, что значит его взгляд, и не хочу разбираться. Их семейные разборки меня не касаются. Если Артур считает, что я какая-то вещь, которой можно воспользоваться, а потом отдать сыну, то его ждет разочарование.

Я отворачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить очередную проблему. Один из мужчин толкает Раду между лопаток, подводя к раскрытой книге. Она наклоняется, звучно выругавшись, а Берт вскидывается:

– Не трогай ее!

Его крик никого не остановит, но трогать уже некого. Рада исчезает, нырнув в книгу, и Берта настигает та же участь.

Мне остается только смотреть, как он дергается, но все равно перемещается на страницы книги. Эрик, оставшийся последним, успевает обернуться и, поймав мой взгляд, проговаривает:

– Тея, никто не способен заставить тебя…

Окончание услышать мне не суждено, как и успеть сказать в ответ хоть что-то. Эрик исчезает, оставляя меня одну в окружении врагов. Ева тут уже подхватывает книгу, захлопывая ее, и погружает в шкатулку.

Если бы я могла, я бы оторвала ей руки за это чудовищное действие, но я только сверлю взглядом шкатулку, словно это способно освободить друзей.

Все это так глупо. Они ринулись сюда, попались и теперь заперты в какой-то книге, но внутри меня согревает простой факт. Они пришли за мной. Не потому, что я нужна Академии. Совсем не поэтому.

– Хотелось бы верить, что новые обстоятельства сделают тебя посговорчивее, Теодора, – спокойно заявляет Артур.

Я не подарю им то, чего они так жаждут. Я была готова следовать этому простому правилу ценой собственной жизни, но теперь не уверена, что у меня действительно есть выбор. Да нет его.

Глупое детское упрямство дергает меня наверх, поднимая на ноги. Я стискиваю кулаки, двинув перетянутыми веревками руками, и, пошатнувшись, сжимаю губы. Ноздри раздуваются, но я не успеваю даже выпалить нелепый отказ.

Артур едва шевелит пальцами, но меня мгновенно обдает жаром. Вокруг шкатулки вспыхивает яркое пламя. Желтые языки облизывают бока, а я в ужасе задыхаюсь, подавившись вскриком.

– Никто не знает наверняка, но есть основания предполагать, – неспешно начинает Артур, – что такая смерть медленная и мучительная. Неужели твое упрямство стоит жизни твоих друзей? Филипп всегда считал иначе.

Если бы мне было хоть какое-то дело до того, что он там считал, удар попал бы точно в цель. Только вот я никогда не видела отца и взывать к семейным чувствам бессмысленно.

Это и не нужно. Опоясывающий шкатулку огонь – достаточно веский аргумент. Хватит его одного.

Никто меня не заставит? Как бы не так. Прости, Эрик, но ты опять переоценил мою стойкость.

– Хорошо, – рявкаю, не сводя глаз со шкатулки. Огонь затухает мгновенно. – Я все сделаю. А вы будете гореть в аду.

Бессмысленная угроза никого не пугает. Артур пропускает ее мимо ушей, улыбаясь:

– Умница, Теодора. Отец бы тобой гордился.

Единственное желание, пульсирующее в уставшем измученном сознании – плюнуть ему в лицо.

На трибуне появляется книга, и Артур приглашающе взмахивает рукой. Прежде чем подчиниться, я процеживаю:

– Потом вы освободите моих друзей и дадите им уйти.

Торги неуместны. Люди лгут. Пустые обещания ничего не значат, и никто не помешает их нарушить, но мне нужна надежда. Крошечный лучик. Хотя бы искра.

Артур вдумчиво кивает и разводит руками, заявляя:

– Ну разумеется. Родион тоже был моим близким другом. Я не хочу вредить его детям.

Ничего лучше его слов я не получу. Ладно. Выбора все равно нет.

Им нужна Богиня? Будет им Богиня.

Я делаю шаг к трибуне, и по залу разлетается оклик:

– Тея!

Голос Матвея обрывается, и звук удара объясняет причину. Я не оборачиваюсь к нему. Что там происходит с Матвеем, волнует меня в последнюю очередь.

Мне приходится обойти тело брата. К горлу подкатывает тошнота, и отчаяние сжимается на шее морозными когтистыми пальцами. Я стараюсь на него не смотреть, но странная скомканная школьная форма, словно лишенная человеческого тела, стоит перед глазами, даже когда я встаю за трибуну, опустив голову.

Книга передо мной широкая и непривычно большая. На кожаной обложке выбито название: «Сказание о Минеде». Артур услужливо листает желтые пергаментные страницы, останавливаясь ближе к концу, и я глухо протягиваю:

– Руки? – тряхнув связанными за спиной запястьями, перевожу взгляд на Артура.

Он холодно улыбается и качает головой:

– Не беспокойся, там тебе ничего не угрожает. Так будет надежнее.

Во мне нет сил спорить. Не дожидаясь приглашения, я опускаю голову, и первая же пара слов выдергивает меня из проклятого зала.

В нос толкается резкий запах старых страниц и пыли. Не сдержавшись, я чихаю, распахивая глаза. Вокруг нет ни стен, ни потолков. Вообще ничего, кроме бесконечных книжных шкафов и неаккуратных книжных стопок. Разве что длинный бархатный диванчик с ворохом подушек и позолотой на спинке выбивается из обстановки. Тишина стоит такая, что закладывает уши.

Никого нет? Все? Можно возвращаться?

Вряд ли Артура устроит такой результат. Я нехотя осматриваюсь и собираюсь пойти вдоль бесконечных шкафов, но в воздухе разливается ласковый женский голос:

– Так-так, они прислали кого-то интересного? Ты не похожа на моих предыдущих гостей.

Запрокинув голову, я пытаюсь найти источник звука, но он словно льется сразу отовсюду. Я бы так и вертела головой, но за спиной мелькает тень, и я оборачиваюсь.

На диване, вытянув длинные тонкие ноги, полусидит стройная женщина. Она хрупкая и изящная, а подпоясанная длинная туника красиво подчеркивает изгибы тела. Каштановые волосы собраны в пышную высокую прическу. Только пара локонов обрамляет тонкое бледное лицо. Ее хочется рассматривать, пока не наткнешься на глаза. Ярко-синие, холодные, они пугают и порождают единственное желание – бежать.

Мне не страшно. Столько всего уже произошло. Что мне сделает эта жуткая прекрасная женщина?

Она улыбается, растянув пухлые губы, и с интересом наклоняет голову:

– Кто ты?

Вопрос простой, но я теряюсь. Можно подобрать столько слов, но я пожимаю плечами и выдаю:

– Теодора.

Задумчивый синий взгляд вцепляется в мое лицо, с любопытством скользя по нему, а потом Минеда хмыкает совершенно по-человечески и насмешливо поджимает губы:

– Емко, – она проводит пальцем по ложбинке между шеей и плечом и выгибает тонкие брови. – Тоже собираешься вытащить меня, как обычного человека из реальности в книгу и обратно?

Нет в ее голосе ни недовольства, ни угрозы, но у меня складывается стойкое ощущение – скажу что-то не так и могу попрощаться с мыслями о возвращении. Предостерегающий звоночек тревожно дребезжит в сознании. Разгадывать шарады и тщательно подбирать слова нет уже ни сил, ни желания.

Вынужденное ожидание Минеде явно не нравится – она хищно сужает глаза, – и я выпаливаю:

– А какой правильный ответ?

Возможное недовольство и ярость Богини не пугают. Я к ним готова, но ничего подобного не происходит. Минеда хмыкает и неопределенно поводит округлыми плечиками:

– Спроси у своих предшественников.

Это у тех, которые не вернулись из книги? Хороший совет.

Интуиция подсказывает, что ответ мне совершенно не нужен, но желание потянуть время и хоть немного вникнуть в происходящее выталкивает из меня вопрос:

– Кстати, где они?

Хищная холодная улыбка показывает идеально ровный ряд белых зубов. Минеда притворно вздыхает:

– Они сильно меня расстраивали.

Красноречивей любых детальных описаний. Зато теперь точно понятно, что особой материнской любви к своим книгоходцам Богиня не испытывает. Впрочем, к этому стоило быть готовой.

Идеи в голове не появляются. Я рассчитывала придумать что-нибудь по ходу дела, выкрутиться, найти чудесное решение, но его все нет. Остается напряженно смотреть на Минеду и прощупывать почву.

– Ясно, – осторожно протягиваю, кивая. – Считать тебя человеком не стоит. Кем тогда?

Вариантов не так уж и много. Было бы удобно, окажись она предметом, – я могла бы просто взять ее и вынести. Если бы механизм походил на перемещение человека из реальности в книгу и обратно, с этим бы справились и без меня. Не любой книгоходец, конечно, но талантливых достаточно. Не представляю, что здесь должно сработать.

Синие глаза сужаются, метнув в меня насмешливые искорки. Минеда цокает и легкомысленно пожимает плечами:

– А кем вы меня написали?

Богиней, как я понимаю. Только этот факт мне ничего не дает. Стоило бы прислушаться к правилам Академии хотя бы сейчас и прочитать книгу, прежде чем нырять в нее.

Так, стоп. Что она сказала?

– Мы написали? – переспрашиваю, недоверчиво округляя глаза. – Это еще что значит?

Не могла же Богиня книгоходцев спутать формулировки. Кому-кому, а уж ей точно должны быть доступны все оттенки значений слов.

Хохот у нее острый и холодный, словно льдинки падают вокруг и звонко разбиваются под ногами. Повезло, что не впиваются в тело.

Минеда поднимается на ноги, грациозно погладив спинку дивана, и смотрит на меня, игриво наклонив голову к плечу:

– Святая простота, Теодора. Ваша наивность порой даже умиляет, – она вздыхает и, не отрывая от меня взгляд, поясняет. – Я существую в этой книге больше двух тысяч лет, но в реальности книге, в которую ты попала, не больше сотни.

Я жмурюсь, пытаясь осмыслить сказанное. Да, время идет по-разному, но как это возможно? Какая же она Богиня, если книге нет и сотни лет? Кто ее написал?

Вопросов много, но я не решаюсь задать ни один и только раскрываю рот, выпустив недоуменный выдох. С бледного тонкого лица Минеды слетает улыбка. Черты заостряются, и синий взгляд леденеет, чиркнув по мне стальным лезвием:

– Это я ваше творение, а не вы – мое. Я бы никогда не создала такое убожество.

Мило. Не то чтобы такие гадости способны меня задеть, но, когда они звучат от Богини, пусть и фальшивой, но все же наделенной силой, страх – вполне разумная реакция.

Мне становится душно. Сглотнув вставшую в горле комом панику, я осторожно протягиваю:

– Грубовато ты отзываешься о тех, кто подарил тебе жизнь.

Лучше бы мне подавиться своими словами.

Шкафы содрогаются, стопки книг пошатываются, разбрасывая листы. Становится темнее, и холодный порыв воздуха отбрасывает волосы за спину.

Каштановые брови изгибаются в яростном негодовании. Синие глаза мечут молнии, голос грохочет штормом, звеня:

– Жизнь? Какая же это жизнь? – Минеда вскидывает руки, негодующе обводя все вокруг. – Посмотри. Все, что я могу, – лежать и читать. Время тянется бесконечно. Ничего не происходит. Я заперта здесь, вынужденная влачить пустое бессмысленное существование, – она порывисто шагает ко мне и, понизив голос, мрачно добавляет. – Я устала.

Книжный драматизм меня не цепляет. По-моему, не так все ужасно. Хотя, пожалуй, я считала бы иначе, окажись в ее шкуре на пару сотен лет.

– Неприятно, – пожимаю плечами, попытавшись вложить в слова сочувствие, но едва ли выходит.

Минеду можно пожалеть, можно бояться, можно спорить с ней, но у меня другая задача. Нужно вытащить ее отсюда. Остальное меня не касается.

На мгновение мне кажется, что Богиня, сочтя мои неискренние сожаления издевкой, обрушит на меня весь свой накопившийся гнев, но выходит иначе. Буря стихает. Минеда щурится и подбирается ко мне ближе, рассматривая со всех сторон и даже принюхиваясь.

– Почему ты не падаешь на колени и не молишь о благословении? – вцепившись в меня любопытным взглядом, уточняет она.

Я нарушила какие-то ритуалы? Не учла правила хорошего тона? Какая жалость. Артуру стоило предупредить о таком, прежде чем запихивать меня в книгу.

– Я не из этих, – честно признаюсь, пожав плечами. – Я узнала о существовании твоей книги не больше часа назад. У нас с Организацией есть небольшие разногласия в представлениях о мироустройстве.

Стоило бы лучше подбирать слова. Сомневаюсь, что нервная озлобленная Богиня придет в восторг от моих высказываний, но я так устала, что не могу об этом думать. Может, попасть под гнев Минеды и превратиться в пыль – не самый плохой расклад. По крайней мере, мне не придется ни о чем больше беспокоиться. Все обязанности сняты, ожидания не оправданы, да и плевать.

Избавление не наступает. Минеда обходит меня и, встав прямо передо мной, цепко уточняет:

– Почему у тебя связаны руки?

Уж не знаю, какое ей до этого дело, но усмехаюсь:

– Разногласия небольшие, но непримиримые.

Довольный оскал рассыпает по коже мурашки. Богиня сочувственно прищелкивает языком и качает головой:

– Они не очень хорошо с тобой обошлись, верно? – она наклоняет подбородок, сближая наши лица, и проводит ноготком по моей щеке. – Хочешь им отомстить, Теодора?

Мое имя из ее уст звучит как заклинание. Минеда произносит его по слогам, словно пытается распробовать на вкус.

Я верчу в голове эту мысль, пока в сознании четко обрисовывается ее предложение. Брови приподнимаются, и я растерянно переспрашиваю:

– Отомстить? – слово вязнет на языке, расплываясь во рту сладким послевкусием. Нельзя поддаваться обманчивым мечтам. – Ты должна дать им силы и благословить, а не…

– Должна? – от яростного рыка снова содрогаются шкафы, а меня обдает жаром. Гневная линия прорезает гладкий белый лоб, но Минеда тут же берет себя в руки, смягчаясь. – Я могу это сделать. Вопрос только в том, хочу ли.

Она улыбается, поигрывая бровями, и я завороженно слежу за движениями ее губ. Хочется поверить. Хочется не искать подвох, отбросить все сомнения и наслаждаться справедливой местью.

Люди лгут. С этим я уже определилась. А что насчет Богинь?

– Написано, что ты даруешь силы своим освободителям, – неуверенно возражаю, вспомнив единственную строчку, которую успела прочитать.

Разве мне есть, что терять? В худшем случае все пойдет по плану Артура, но ведь я и пришла сюда, чтобы его исполнить. Разумно зацепиться за единственный, пусть и сомнительный шанс, но все внутри предостерегающе пульсирует.

Минеда медленно кивает и хмыкает, окунув меня в синий океан насмешки:

– Написано, – соглашается она. – Проблема этих идиотов в том, что они написали об этом в будущем времени. Когда-нибудь дам. Когда-нибудь благословлю. Но когда? Кто его знает.

Убедительно. Я не исследователь и не ученая. Обвести меня вокруг пальца проще, чем Раду. Она бы наверняка уловила подвох, если он здесь есть, но я не могу. Да я и не хочу искать подвохи.

– У них мои друзья, – слабо возражаю, хотя заранее знаю, что аргументов у меня уже нет. – Я должна сделать то, что от меня требует Организация.

План простой. Выполнить требования Артура, забрать друзей и бежать, а уже потом разбираться с последствиями. Где гарантии, что он сдержит свое слово? Кому лучше верить – расчетливому лидеру Организации или неизвестной книжной Богине? Если оба варианта не внушают доверие, есть ли вообще разница, что выбирать?

– Я сильнее всех этих людей, – твердо заявляет Минеда, и в этом у меня нет сомнений. – Тебе не о чем беспокоиться.

Вот уж нет. Поводов для беспокойства у меня больше, чем книг в этой комнате. Одна только мысль о том, как пройдет ближайший час моей жизни, вызывает нервный зуд в ладонях.

Никто не может меня заставить. Я готова пожертвовать многим, чтобы просто нарушить планы Артура после всего, что он сделал. Но рисковать жизнями друзей?

Минеда наклоняется и ласково заправляет мне за ухо прядь волос, доверительно выдыхая:

– Я тебе не враг, Теодора. Враги у нас общие, – она улыбается и оглаживает мое лицо глубоким взглядом. – Они заслужили кару. За то, что сделали с тобой. За то, что держали меня здесь.

Быстрые взвешенные решения – не мое. Эрик бы знал, что делать. Берт бы уже давно все решил. Как бы они поступили?

– Ты поможешь мне защитить друзей? – облизнув губы, жадно выискиваю на лице Минеды хоть какие-то намеки на подвох, но оно остается добрым и понимающим.

Она кивает:

– Ну конечно, Теодора. Все что угодно для моей спасительницы.

Да к черту. Я совершила столько ошибок. Неужели еще одна сможет что-то ухудшить?

Я отгоняю все сомнения и отрывисто киваю:

– Что от меня нужно?

В синих глазах вспыхивает торжество. Минеда улыбается и распрямляется, разводя руками:

– Только твое согласие. Впусти меня в себя и возвращайся в реальность. Дальше я все сделаю сама.

Никакой больше ответственности. Никаких усилий. Одно решение, и можно только наблюдать. Кто откажется от такого заманчивого предложения?

– Я согласна.

Минеда улыбается, а через мгновение растворяется в воздухе. Я растерянно оборачиваюсь, но через секунду что-то словно просачивается сквозь кожу, вплетается в меня, сливается с льющейся магией. Мощное, неразрывное, беспокойное.

– Возвращайся, Теодора, – голос звучит в моей голове, и на мгновение от ужаса перехватывает дыхание, но я его отгоняю.

Выдохнув, я закрываю глаза, представляя зал, который оставила. Последний рывок. Последние усилия, которые требуются от меня.

Под ногами появляются деревянные доски помоста. Передо мной – трибуна с раскрытой книгой. Витающий под потолком единый шепот затихает. Все замолкают, стоит мне только появиться.

Напряженные взгляды вцепляются в меня сотней острых пик. Я пытаюсь шевельнуться, но тело не слушается. Паника раскаленной каплей падает в сознание, но в голове разносится успокаивающий шепот:

– Все хорошо, Теодора. Расслабься.

Будто у меня есть выбор. Я еще раз пытаюсь шевельнуть хотя бы пальцем, но тщетно, и, ничего не получив, бросаю попытки.

Стягивающие запястья веревки вспыхивают, опадая горсткой пепла под ногами. Раздраженная кожа зудит, и мне хочется растереть руки, но я не властна над телом.

Подбородок задирается, и я медленно осматриваюсь. Картинка перед глазами кажется смазанной, словно я смотрю через заляпанное мутное стекло.

По залу разносится благоговейный вздох, и все синхронно падают на колени, соскользнув со скамей. Взгляды утыкаются в пол. Кто-то беззвучно шевелит губами, шепча молитвы, кто-то дрожит, кто-то замирает.

Что, интересно, так их впечатлило?

– Кто у вас главный? – мне требуется пара секунд, чтобы сопоставить движение моих губ и рокочущий вопрос.

Голос явно не мой – холодный, колючий, жесткий, – но слова слетают с моего языка.

Сбоку что-то двигается. Мое тело оборачивается на звук.

Артур поднимается с колен. Зеленые глаза пульсируют фанатичным блеском. Он роняет подбородок на грудь и с нездоровым придыханием начинает:

– Приветствую тебя, великая Минеда. Мы давно пытались тебя вызволить. Часто терпели неудачи, приносили ужасные жертвы, но наконец-то все это окупилось, и мы спасли тебя.

Уголок моего рта кривится. Глаза сужаются, и голос издевательски тянет:

– Вы? – смешок вздрагивает в груди и прячется за словами. – Теодора – моя спасительница. Вы жестоко с ней обошлись.

Торжество распирает грудную клетку. Плевать, что будет дальше. Повисший в зале ужас ощущается физически, оседая на коже теплом.

В глазах Артура мелькает секундная паника, но он берет себя в руки. Поклонившись, он виновато опускает голову и патетично заявляет:

– Нам искренне жаль, что пришлось доставить этой девочке столько страданий, но все это было ради высшей цели – ради твоего спасения.

Он может болтать сколько угодно. Его витиеватые речи и гипнотический голос бессильны против Минеды. Я чувствую ее злость. Она сплетается с моей, завязывается горящими узлами и растекается по телу.

– Как трогательно, – я фыркаю, но лицо тут же схватывается каменной маской. – Кто из вас нашел мою книгу?

Мне нравится смотреть на Артура. Нравится считывать его реакцию и осознавать, что он совсем не понимает, что происходит.

Артур выпячивает грудь и с гордостью заявляет:

– Эта книга передается в моей семье поколениями.

Злорадство во мне закипает. Хорошо, что мимика не поддается, иначе я бы выдала все мысли. Может, Артур и не знает, что это ложь. Может, он свято верит, что все так и есть. Но это только его проблемы.

Моя голова наклоняется, и губы двигаются, выдавая чужие слова:

– Значит, и это на тебе? – прищелкнув языком, я улыбаюсь. – Как удачно. Тебе первому придется поплатиться за все ошибки.

Подозрение мелькает в зеленых глазах, но слишком поздно. Моя рука взлетает в воздух, а через мгновение стену за Артуром пачкают густые алые брызги. Белоснежный костюм стремительно пропитывается кровью, а обезглавленное тело, застыв на секунду, заваливается вперед.

Книга на трибуне вспыхивает черным пламенем.

Ужас заползает в сознание, парализуя. Я слышу, как гулко бьется сердце в груди. Не хочу смотреть на обезображенное тело, но взгляд сверлит его, заставляя меня задыхаться.

Разве не этого ты просила? Мести. Кровавой, жестокой, но справедливой.

Пока я спорю с собой, на зал опускается ад. Оцепенение спадает с людей. Под потолок взметаются вопли. Люди вскакивают на ноги, толкаясь и бросаясь к выходу, но огромные двери в конце зала захлопываются.

Мои руки бесконтрольно двигаются, неся хаос и разрушения. Легкие взмахи разносят взрывы. Скамьи осыпаются острыми щепками. Стены крошатся и разбрасывают обломки, погребая под собой людей.

Зал заполняется криками ужаса, стонами и плачем. Двое мужчин несутся на меня, но их отбрасывает назад. Тела врезаются в стену и, оставляя за собой бордовые разводы, сползают на пол. Больше они не поднимаются.

Такой мести я хотела? Разве этого?

Я не могу ухватиться за свои мысли. Не могу вернуть контроль над телом. Бессильно наблюдаю за разворачивающимся адом и отказываюсь верить, что это происходит моими руками.

Мощный поток магии закручивается вихрем, готовясь обрушиться на меня и стереть в порошок, но разбивается о незримую стену, осыпаясь безобидными искрами. Тело разворачивается. Я замечаю Еву, переводящую дыхание. Она воинственно вскидывает руки, но ничего не успевает сделать. Звук ломающихся костей отпечатывается между извилин. Ее руки вырывает магия, и Ева воет, обрушиваясь на колени. Длинный острый обломок скамьи вонзается в ее грудь. На губах пенится кровь, и кукольные глаза распахиваются в ужасе.

В ушах звенит. Паника стучит в висках. От каждого движения руками на зал опускаются черные языки пламени. Их пытаются потушить, но вода только подкармливает огонь.

На лбу выступает испарина. Все трещит. Что-то падает. Кто-то кричит. Едкий дым втягивается в легкие, закрывает обзор и разъедает глаза.

Я моргаю, бесконечно вертясь и каждым новым движением сея все больше хаоса и боли. Взгляд цепляется за опрокинутый столик, и сердце проваливается. Шкатулка валяется на полу, охваченная черным огнем, а рядом с ней, опасно близко, лежит книга.

Книга, в которой Эрик, Берт и Рада.

– Друзья! – мысленно вскрикиваю я, борясь с безумным потоком мыслей. – Мои друзья. Ты обещала спасти их.

Мне никто не отвечает, но я снова и снова повторяю одно и то же, пока по черепной коробке не разлетается острый голос:

– Прости, Теодора, но никто не выберется отсюда живым.

Легкие сжимаются, словно их стискивает ледяная когтистая лапа. Я отказываюсь верить голосу в голове. Моя глупая ошибка не может стоить моим друзьям жизни.

– Нет! – сознание взвинчивается и напарывается на глухую стену. Бессильно бьется в нее, мечется, но никак не может перехватить контроль.

– Мне жаль, Теодора, – тяжело вздыхает голос в голове, – но я действительно жутко устала. Это мой единственный шанс покончить со всем раз и навсегда, иначе я останусь с тобой.

Паника скручивает внутренности. Я отчаянно царапаю неподдающуюся стену барьера и мысленно уточняю:

– Какой еще шанс?

– Прости. Ты бы поняла меня, – неопределенно отзывается голос.

Но я ничего не понимаю. Собираюсь бросить все внутренние силы на неравную борьбу, но в пальцах появляется что-то гладкое и металлическое.

Взгляд цепляется за отблеск черного огня, а потом рука резко опускается.

Лезвие кинжала входит в живот по самую рукоятку. Я чувствую что-то чужеродное в теле, но никакой боли. Вместо этого чужие силы постепенно выскальзывают из меня. Хватка на воле разжимается, слабея. Чужая магия отступает, растворяясь вокруг, пока не исчезает совсем.

Я понимаю, что могу шевелиться. Пальцы разжимаются, выпуская рукоятку кинжала. Чужое давление исчезает, и как только я это осознаю, вспышка боли вырывает из меня глухой вскрик, но он тонет в жутком вое голосов.

Живот пылает. Внутренности сжимаются. Рана пульсирует, а пальцы немеют, холодея. Каждый вдох дается с трудом и разносит по телу новый прилив агонии.

Боль сбивает с ног. Я обрушиваюсь на колени и хлопаю ртом, глотая едкий дым. Смотрю на мечущиеся по залу фигуры и черные языки пламени, лижущие стены.

Чужие крики, треск и взрывы кажутся невероятно далекими. Я их едва различаю. Во рту разливается металлический привкус, и по губам стекает что-то вязкое.

Я прижимаю руки к животу и опускаю голову. Ладони пачкаются в крови. Горячая, она течет между пальцев и капает на пол. Черные пятна пляшут перед глазами. Тело немеет, и я заваливаюсь набок, безумным усилием переворачиваясь на спину.

Боль парализует. Выкручивает мышцы, расплывается по всему телу, пульсирует в висках. Я едва могу дышать. Слабость давит на веки, призывая закрыть глаза. Легкие словно наполняются стеклянной крошкой, и каждое движение разносит ее по венам.

Мне хватает сил только на борьбу с темнотой. Я смотрю на сводчатый потолок. Вижу, как обрушивается горящая балка, разгоняя дым и рассыпая искры. Хватаю ртом воздух, но не могу дышать. Легкие горят.

Как же я облажалась. Я не имела никакого права на такую чудовищную ошибку. Разве что теперь мне не придется за нее расплачиваться.

Лучше так, чем жить с мыслью о том, что я виновата в смерти единственных людей, отнесшихся ко мне с пониманием. Мы могли бы стать семьей. Может, мы ей и стали. Жаль, что я поняла это только сейчас. Ведь ради кого еще бросишься в логово врага, зная, что обречен?

Мне не хватило времени. Я могла бы стать достойной их, но потратила все на какую-то чушь.

– Тея! – сиплый голос пробивается ко мне сквозь пелену мрака и дым.

Я раскрываю глаза. Знакомые очертания плывут. Матвей склоняется надо мной, а я смотрю на смесь пепла, грязи и крови на его лице. Даже русые волосы становятся слипшимися и серыми.

– Дерьмо пегаса, – Матвей ругается и кашляет. Бегло поворачивается, перехватывая мой взгляд, и заявляет. – Все хорошо, Тея. Я сейчас все исправлю.

Мне хочется расхохотаться, но воздуха не хватает. Ему такое не под силу. Никому не исправить кошмар, который я сотворила.

Если бы был хоть малейший шанс. Крошечный, призрачный, но шанс. Я бы ухватилась за него и держалась до последнего. Но его нет.

Я была уверена, что не издам больше ни звука, но Матвей вцепляется в рукоять кинжала и дергает его на себя, вырывая из меня хриплый вопль. В глазах темнеет. Я проваливаюсь в абсолютный мрак, но тут же выныриваю из него.

Ладони Матвея давят на мой живот, рассыпая по телу покалывающее тепло, а его осипший голос удерживает меня в сознании:

– Все хорошо, птичка. Я не позволю тебе умереть.

Как жестоко. Смерть от потери крови куда гуманнее, чем от черного огня или едкого дыма. Хотя разве я заслужила так легко отделаться?

– Твою мать, – сплевывает Матвей. – Тея, помоги мне. Ну же, помоги.

Да к черту. Я не буду ничего делать. Не стану ему помогать, о чем бы он ни просил.

Влажные пальцы вцепляются в мои запястья, перетаскивая руки к животу. Под ладонями мокро и липко. Горячо.

– Давай, птичка, пожалуйста. Твоя магия тоже нужна. Мне не хватает сил.

Я не понимаю, о чем он. Руки Матвея опускаются поверх моих, надавливая. Тепло обволакивает. Мягкое покалывание рассыпается по коже. Я не сопротивляюсь, но и не делаю ничего. Магия не нуждается в моих просьбах.

Она слушает Матвея, отзываясь на его зов. Сплетается, греет, пульсирует, затягивая края раны.

Мне удается вдохнуть. С трудом, но воздух царапает глотку и все-таки добирается до легких. Матвей рывком перемещается к моему лицу и обхватывает ладонями щеку, заставляя смотреть на него:

– Вот так, птичка. Мы остановили кровь. Я знаю, что больно, но надо немного потерпеть, хорошо?

Вопрос наверняка риторический. Матвей не дожидается ответа. Он подхватывает меня, перекинув руку через плечо, и рывком поднимается.

Резкое движение отдается в голове острой болью. Ватные ноги не слушаются. Я не могу ими передвигать и висну на Матвее, а он тащит меня сквозь дым, треск и чудовищный жар, бормоча:

– Сейчас, птичка. Я нас выведу.

Не выведет. Все здесь обречены. Никто не выберется.

Словно подтверждая мои мысли, прямо перед нами обрушивается столп огня, отрезая проход к дверям. Искры осыпаются, пожирая белый ковер.

Матвей, выругавшись, разворачивается и тащит меня в другую сторону:

– За помостом есть еще выход.

Я знаю, что его нет. Стена огня нас не пропустит.

Ноги волочатся по полу, пока не цепляются за что-то. Я щурюсь, вглядываясь в дымовую завесу, и жар заливает сознание.

Шкатулка. Значит, где-то рядом…

Я замечаю книгу до того, как очередной сноп искр обрушивается на пол, цепляя ее. По обложке ласково проскальзывает черный огонек. Книга не вспыхивает. Огонь не разрастается, а игриво скачет по обложке, облизывая уголки.

Мысли исчезают из головы. В сознании становится оглушающе пусто. Я ничего больше не вижу, вцепившись взглядом в книгу, и дергаюсь к ней.

Матвей перехватывает мою руку и, проследив за взглядом, сипло выдыхает:

– Оставь, Тея. Они уже мертвы. Надо выбираться.

Нет! Никуда нам не надо. Никому не выбраться. Они не мертвы. Не могут быть мертвы!

Я толкаю Матвея, вложив в это остатки магии. Дергаюсь вперед и обрушиваюсь на колени. Умоляю магию потушить огонь, но он продолжает плясать по обложке, издевательски подмигивая.

Схватив книгу, я колочу ей по ковру, но сбить огонь не выходит. Он только перекидывается на мягкий ворс.

Когтистые лапы отчаяния сжимаются на горле. Глаза слезятся. В висках стучит отрицание.

Они пришли за мной. Я их не оставлю.

Сглотнув пепельный привкус, распахиваю книгу.

– Тея, нет! Стой, – голос Матвея пробивается словно из-под воды.

Взгляд бегает по строчкам. Длинные пальцы впиваются в мое плечо, но отдернуть не успевают. Мир уже смазывается, меняя реальность.

Интересно, закон треснувшего корешка работает с горящими книгами?