Закон Омерты: Дон

Глава 1. Пепел и золото

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1975 году.

Нью-Йорк, Лонг-Айленд, лето 1946 года

Мне было тридцать девять, когда я впервые почувствовал, что такое настоящая власть.

Не та власть, которую даёт пистолет. Не та, что держится на страхе и крови. А другая — спокойная, уверенная, почти незаметная. Власть человека, которому больше не нужно ничего доказывать. Власть, которая чувствуется в том, как люди смотрят на тебя, как расступаются перед тобой, как понижают голос, когда ты входишь в комнату.

В тот год я был на вершине. Война в Европе кончилась, Америка праздновала победу, и деньги текли рекой. Порт работал на полную мощность — армия возвращала солдат домой, и грузопоток рос с каждым днём. Ресторан «У Тото» стал одним из самых популярных заведений в Бруклине — туда приходили политики, судьи, бизнесмены, все, кто хотел быть ближе к Ло Чичеро. Три доходных дома приносили стабильную ренту. Прачечная расширилась до сети из пяти точек. А в Лас-Вегасе, несмотря на смерть Сигеля, «Фламинго» наконец-то начал приносить прибыль.

Я был богат. По-настоящему богат. Не как бандит, который прячет наличные в подвале, а как бизнесмен, у которого всё оформлено, легализовано и защищено. Лански, перед тем как отойти от дел, помог мне выстроить систему, которую не могли пробить ни федералы, ни налоговые инспекторы. У меня были адвокаты, бухгалтеры, связи в мэрии и в полицейском управлении. Я был неуязвим.

Или мне так казалось.

Катерины не было уже два с половиной года. Я всё ещё просыпался по ночам и тянул руку, чтобы обнять её — и натыкался на холодную простыню. Всё ещё варил слишком много кофе по утрам. Всё ещё не мог смотреть на её фотографию, стоявшую на каминной полке, без того, чтобы внутри не поднималась горькая волна.

Винченцо жил в Калифорнии. Он окончил колледж, устроился работать в страховую компанию, женился на своей Бетти. Я видел его раз в год, если повезёт. Он писал письма — короткие, но тёплые. Я отвечал — ещё короче, потому что не умел выражать чувства на бумаге. Но я знал: он счастлив. И это было главное.

Энцо уехал в Чикаго. Доменико вышел на покой и занимался садом. Я остался один. Один на вершине, которую сам построил.

Помню один вечер, летом сорок шестого. Я сидел в ресторане «У Тото» после закрытия. Зал был пуст, стулья перевёрнуты на столы, официанты разошлись. Пахло жареным мясом и дешёвым вином. Я сидел за своим столиком, пил виски и смотрел на дверь, будто ждал кого-то.

Дверь открылась. Вошёл парень лет двадцати пяти — я не знал его, но он выглядел как все те, кто приходил ко мне за помощью. Нервный, бледный, с бегающими глазами. Он сжимал в руках помятую шляпу и переминался с ноги на ногу.

— Дон Ло Чичеро, — начал он дрожащим голосом. — Простите, что без приглашения. Но мне сказали, что вы можете помочь.

— Кто сказал?

— Один человек. Он сказал: иди к Ло Чичеро, он справедливый.

Я смотрел на него. Молодой, испуганный. Наверное, должен кому-то денег. Или кого-то обидел. Или просто попал в беду.

— Садись, — сказал я.

Он сел, не сводя с меня глаз. Я налил ему виски. Он выпил залпом.

— Рассказывай.

И он рассказал. Его отца — пожилого лавочника — избили ирландцы из банды О'Райли. Избили просто так, потому что он отказался платить «за охрану». Лавку разгромили, отец в больнице, денег на лечение нет. Парень просил защиты. Просил справедливости.

Я выслушал молча. Потом позвонил своему капо — молодому парню по имени Джонни, который держал район, где жил отец этого парня.

— Джонни, тут у меня гость. Его отца избили люди О'Райли. Я хочу знать: они перешли нашу территорию?

— Похоже на то, дон Тото. Эти ублюдки в последнее время совсем обнаглели.

— Тогда накажи их. Только без крови. Пока что. Поговори с ними.

Джонни хмыкнул в трубку. Он знал, что значит «поговорить» в моём исполнении.

— Будет сделано.

Я повесил трубку и посмотрел на парня.

— Твоего отца больше не тронут. Если нужны деньги на лечение — зайди завтра к моему человеку, он даст. Скажешь, что от меня.

Парень не верил своим ушам. Его губы дрожали, глаза наполнились слезами.

— Спасибо, дон Тото. Спасибо. Я никогда не забуду.

— Иди. И помни: если кто-то ещё попробует наехать на твою семью — сразу ко мне.

Он ушёл, пятясь к двери и кланяясь. Я остался один. Налил ещё виски. Это была власть. Не пистолет, не кровь — просто слово. Одно слово, способное изменить судьбу человека. Я распорядился — и завтра ирландцы извинятся, отец этого парня получит лечение, а сам он на всю жизнь запомнит, что Ло Чичеро справедливый. Это было то, о чём я мечтал в юности. Только теперь я понимал: у этой власти есть цена. И я платил её каждый день.

В ту ночь я не спал. Сидел у окна в своей квартире над пекарней и смотрел на Бруклин. Пекарня уже давно не принадлежала нам — после смерти Вито её продали, и теперь там была аптека. Но квартира оставалась за мной. Я не мог её покинуть — слишком много воспоминаний. Здесь Катерина впервые улыбнулась мне. Здесь родился Винченцо. Здесь мы прожили лучшие годы. Здесь она умерла.

Я достал из кармана апельсиновую корку. Она была сухая, почти рассыпалась в пальцах. Но запах всё ещё держался — слабый, едва уловимый. Я поднёс её к лицу и вдохнул. Сицилия. Лимонные рощи. Отец. Мать. Всё, что осталось в прошлом.

Где-то вдалеке прогудел пароход. Чайки кричали над портом. Город жил своей жизнью, не зная, что один из его королей сидит в темноте и разговаривает с призраками.

Мне было тридцать девять. Впереди были годы — долгие, тяжёлые, полные потерь. Но в ту ночь я этого не знал. Я просто сидел и смотрел на огни Бруклина, и где-то глубоко внутри чувствовал: всё только начинается.

Особняк на Лонг-Айленде, осень 1946 года

В октябре я наконец переехал в особняк.

Это было большое белое здание на берегу залива Шипсхед-Бей. Три этажа, колонны у входа, сад с апельсиновыми деревьями — я специально выписал саженцы из Калифорнии, чтобы было что-то напоминающее о доме. Внутри было пусто и слишком просторно для одного человека. Я ходил по этим комнатам, как призрак, и эхо моих шагов отдавалось от мраморных полов.

Зачем мне нужен был такой огромный дом? Я и сам не знал. Наверное, я хотел доказать что-то — себе, миру, Катерине, которая когда-то мечтала о доме на берегу океана. До океана я не добрался — залив был всего лишь заливом, — но это было лучше, чем квартира над пекарней. Здесь было тихо. Здесь был покой. Здесь я мог стареть в одиночестве, не опасаясь, что кто-то потревожит мои воспоминания.

Прислуга приходила три раза в неделю — готовить, убирать, ухаживать за садом. Постоянно жил только охранник, который дежурил у ворот. Я не хотел большего. Чем меньше людей вокруг, тем меньше шансов, что кто-то воткнёт нож в спину.

В гостиной, над камином, я повесил фотографию Катерины. Ту самую, с её редкой улыбкой. Винченцо прислал копию из Калифорнии вместе с письмом: «Папа, это мама в лучшие годы. Пусть она всегда будет с тобой». Я повесил фотографию и каждый вечер, проходя мимо, останавливался на секунду. Она смотрела на меня с лёгким прищуром, будто спрашивала: «Ну и что ты теперь будешь делать, Тото?»

Я не знал ответа.

В ноябре состоялось очередное заседание Комиссии. Я поехал туда впервые за много месяцев — до этого меня представлял Джонни, мой новый consigliere. Он был молод, но толков, и я доверял ему. Но были вопросы, которые я должен был решать лично.

Заседание вёл Лански. Он постарел после смерти Лучано, но всё ещё держал Комиссию в кулаке. На повестке дня было два вопроса: наркотики и Гамбино.

— Наркотики — это золотая жила, — говорил Гамбино, наклонившись вперёд. — Чистый доход, никаких проблем с профсоюзами. У нас есть связи в Европе — сицилийцы доставят что угодно.

— Наркотики — это конец, — отвечал я. — ФБР уже следит за нами. Если мы начнём торговать героином, они сожрут нас. Законы ужесточаются. Тюрьмы забиты. Я против.

Гамбино посмотрел на меня с холодным любопытством.

— Вы стареете, дон Ло Чичеро. Боитесь риска.

— Я не боюсь риска. Я умею его просчитывать. Наркотики — это риск, который не окупается. Рано или поздно всё рухнет.

Лански постучал пальцем по столу, призывая к порядку.

— Давайте голосовать. Кто за то, чтобы расширить бизнес на наркотики?

Подняли руки Гамбино, Дженовезе, Луккезе и ещё двое. Против — я, Лански и Адонис. Большинство. Решение было принято. Я проиграл.

После заседания Гамбино подошёл ко мне.

— Не принимайте это лично, дон Тото. Бизнес есть бизнес.

— Знаю. Но ты ещё пожалеешь. Наркотики разъедят всё, что мы построили. Помяни моё слово.

— Посмотрим.

Он ушёл, а я остался стоять в коридоре, глядя ему вслед. Молодой, амбициозный, безжалостный. Он напоминал мне меня в молодости — только я никогда не хотел торговать смертью. Я строил бизнес на виски и профсоюзах, на прачечных и ресторанах. А он строил на героине. Это была разница, которую я не мог объяснить словами. Просто чувствовал, что мы идём в пропасть.

Бруклин, порт, декабрь 1946 года

В декабре в порту случилась стычка. Ирландцы снова подняли голову. После смерти О'Райли в сорок четвёртом его место занял племянник — молодой, горячий парень по имени Шон. Он решил, что настало время отвоевать то, что потерял его дядя.

Нападение произошло ночью. Грузовик с виски перехватили на выезде из порта. Водителя избили, товар увезли. Я узнал об этом утром, когда Джонни позвонил мне домой.

— Это Шон, — сказал он. — Он совсем обнаглел. Его люди стреляют без предупреждения.

— Что с водителем?

— В больнице. Жить будет.

— Хорошо. Тогда у нас есть время подготовить ответ.

Мы собрались в ресторане «У Тото» — я, Джонни и ещё двое капо. Я изложил план: никакой крови, пока это возможно. Сначала — разговор. Шон должен понять, что я сильнее. Что мне не нужно убивать, чтобы победить. Что я могу уничтожить его бизнес, просто надавив на нужные точки.

— Мы поднимен пошлину для ирландских баров, — сказал я. — Всё, что они продают, пойдёт через наших посредников. Если Шон не согласится — мы перекроем ему поставки. Пусть попробует продавать пустые бутылки.

— А если он пойдёт войной? — спросил один из капо.

— Значит, война будет на наших условиях. Мы дадим ему один шанс. Если он им не воспользуется — я не стану сдерживать Джонни.

Джонни кивнул. Он был готов. В его глазах горел тот огонь, который я помнил у Марко, у Энцо, у самого себя в двадцатые. Молодой волк, готовый к драке.

Переговоры прошли в баре на нейтральной территории. Шон пришёл с тремя телохранителями — молодой, рыжий, с лицом, усыпанным веснушками. Он держался нагло, смотрел на меня с вызовом.

— Ты знаешь, зачем я пришёл, — сказал я.

— Догадываюсь.

— Тогда слушай. Твой дядя и я договорились о мире. Я уважал его. Он был умным человеком. Ты — не он.

Шон усмехнулся.

— Мой дядя был старым дураком. Он боялся тебя. А я не боюсь.

— Зря. — Я отхлебнул виски. — У тебя есть неделя, чтобы вернуть товар и извиниться. Если не вернёшь — я закрою твои бары. Все до единого. И ты поймёшь, что значит воевать с Ло Чичеро.

— Это угроза?

— Нет. Это факт.

Он встал, опрокинув стул.

— Мы ещё посмотрим, кто кого.

И ушёл. Я допил виски и поймал взгляд Джонни.

— Готовьтесь, — сказал я. — Он не вернёт.

Война началась через неделю, как я и предсказывал.

Глава 2. Кровь в доках

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1975 году.

Бруклин, порт, январь 1947 года

Шон ударил первым. Этого следовало ожидать — молодость нетерпелива, а гнев плохой советчик. Он не просто не вернул товар, он атаковал наш склад на сорок четвёртом пирсе. Ночью, без предупреждения, как в старые добрые времена Массерии.

Они пришли втроём — подожгли два грузовика, разбили окна, скрылись до прибытия охраны. Никто не пострадал, но ущерб составил около трёх тысяч долларов. Не смертельно. Унизительно.

Я узнал об этом утром, когда Джонни приехал ко мне в особняк. Он был зол, его кулаки сжимались и разжимались, как будто он готов был прямо сейчас бежать и убивать.

— Они перешли черту, — сказал он. — Мы должны ответить. Немедленно.

— Ответим. Но не сразу. Пусть Шон думает, что мы медлим. Пусть расслабится.

— Но дон Тото...

— Терпение, Джонни. — Я налил ему кофе, себе — виски. Время было раннее, но после таких новостей хотелось выпить. — Шон ждёт, что мы будем мстить в ту же ночь. Он готов к этому. У него люди на стрёме, оружие заряжено. Если мы сунемся сейчас, мы потеряем людей.

— И что вы предлагаете?

— Подождать неделю. Может, две. Пусть его люди начнут уставать. Пусть начнут сомневаться. А потом мы ударим так, чтобы он запомнил навсегда.

Джонни молчал, переваривая услышанное. Я видел: ему не нравится эта стратегия. Он хотел крови. Но он был солдатом, а я — Доном. Он подчинится.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я подготовлю людей. Но обещайте: когда мы ударим, вы не будете меня сдерживать.

— Обещаю.

Две недели прошли в напряжённом ожидании. Шон, опьянённый первой победой, начал наглеть всё сильнее. Его люди появлялись на нашей территории, задирали докеров, распивали виски в наших барах. Один раз они избили грузчика — просто так, чтобы показать силу. Я приказал Джонни не реагировать. Терпеть. Ждать.

В середине января я узнал, что Шон готовит большую сделку. Он договорился с каким-то бутлегером из Нью-Джерси о поставке крупной партии виски. Сделку должны были провести в ночь на двадцатое число, на пустынном причале в дальнем конце порта. Три грузовика, пять человек охраны, сам Шон будет присутствовать лично.

— Это наш шанс, — сказал я Джонни. — Мы ударим по ним в момент обмена.

— Откуда вы знаете детали?

— У меня есть информатор среди ирландцев. Они не знают, что он работает на меня.

Джонни усмехнулся:

— Вы всё продумали.

— Я всегда всё продумываю. В этом и есть моя работа.

Ночь на двадцатое выдалась холодной и туманной. Туман шёл с залива, густой, как молоко, он окутывал доки, краны, склады. Идеальная погода для засады. Мы выдвинулись за три часа до полуночи. Двенадцать человек: я, Джонни и десять его солдат. У каждого — револьвер, у двоих — дробовики. Я взял с собой «томми-ган» — тот самый, из которого стрелял в Массерию шестнадцать лет назад. Он всё ещё работал как часы.

Мы разместились в заброшенном складе напротив причала. Оттуда открывался отличный вид на место сделки. Я смотрел в окно, как туман клубится над водой, как мигают огни далёкого Манхэттена. Рядом Джонни проверял оружие, тихо переговариваясь с солдатами.

В полночь я увидел машины. Три грузовика, как и говорил информатор. Они остановились у причала. Из первого вышел Шон — я узнал его по рыжей шевелюре, которая торчала из-под шляпы. С ним пятеро, все с оружием. Они ждали поставщика.

Поставщик приехал через десять минут — чёрный «форд» и крытый фургон. Началась разгрузка. Я выждал ещё пять минут, пока они углубились в процесс, и дал сигнал.

Мы ударили одновременно с трёх сторон. Джонни и четверо его людей — слева, от груды бочек. Ещё четверо — справа, из-за причальной стенки. Я и двое солдат — в лоб, прямо из ворот склада.

Первый выстрел сделал я. «Томми-ган» заговорил короткой очередью — три пули, и один из людей Шона рухнул на землю. Остальные бросились врассыпную, хватаясь за оружие. Началась перестрелка. Грохот стоял такой, что казалось, будто рвётся сам воздух. Пули свистели, щёлкали по железу, вздымали щепки от деревянных ящиков.

Шон бежал. Он бросил своих людей, бросил груз, бросил всё — просто бежал к грузовику, пригибаясь, как загнанный зверь. Я выстрелил ему вслед. Мимо. Ещё раз. Мимо. Чёртов туман мешал целиться.

— Джонни! — крикнул я. — Возьми его!

Джонни рванул наперерез. Я видел, как он бежит, пригнувшись, держа дробовик наперевес. Шон уже забирался в кабину, когда Джонни выстрелил. Дробь ударила в дверцу, стекло разлетелось. Грузовик рванул с места и скрылся в тумане.

— Ушёл! — крикнул Джонни, сплёвывая.

Я подошёл к нему. Он был ранен — кровь текла из плеча, но он не замечал этого. Его трясло от ярости.

— Ничего, — сказал я. — Сегодня мы забрали его товар и убили четверых. Он запомнит.

— Он вернётся.

— Пусть возвращается. В следующий раз мы будем готовы.

Мы погрузили захваченный виски в свой фургон и уехали. Туман поглотил нас, как будто ничего и не было. Только трупы остались лежать на причале — четыре тела, которые утром найдут докеры. Полиция начнёт расследование, но ничего не раскопает. В порту все молчат. Омерта.

В особняк я вернулся под утро, уставший и опустошённый. Снова кровь. Снова смерть. Снова война. Я думал, что покончил с этим. Думал, что после смерти Массерии и Маранцано мир станет другим. Но мир не изменился. Он просто натянул новый костюм поверх старой гнили.

Я сел в кресло у окна, не раздеваясь, и смотрел, как над заливом поднимается солнце. Завтра снова будут звонки, отчёты, заседания. Снова будут люди, которые ждут моих решений. Снова будет бизнес, который не терпит слабости.

Но сегодня, в этот короткий час между ночью и утром, я мог позволить себе быть просто человеком. Просто сидеть и смотреть, как солнце красит воду в цвет разбавленного виски. И думать о том, что однажды всё это закончится.

Не сегодня.

Бруклин, особняк на Лонг-Айленде, февраль 1947 года

Шон исчез.

После ночного боя никто его не видел. Информатор докладывал, что он сбежал в Филадельфию, к каким-то дальним родственникам. Его банда распалась: кто-то ушёл к другим ирландским группировкам, кто-то просто затаился. Порт снова был наш, безоговорочно и навсегда.

Я не радовался. Я знал, что Шон рано или поздно вернётся. Такие, как он, не прощают унижений. Но пока его не было, я мог заняться более важными делами.

В феврале я поехал в Калифорнию — навестить Винченцо и впервые увидеть внуков. Мальчику Сальваторе было три года, девочке Катерине — год. Я вёз им подарки: игрушечный поезд и плюшевого медведя. Смешно, наверное, — Дон Бруклина с плюшевым медведем в чемодане. Но мне было всё равно.

Винченцо встретил меня на вокзале. Он постарел — как будто не три года прошло, а десять. Под глазами залегли тени, на висках пробивалась седина. Он был похож на меня в его возрасте. И это пугало.

— Рад тебя видеть, папа, — сказал он, обнимая меня.

— Я тоже.

Мы поехали к нему домой — небольшой, но уютный дом на окраине Лос-Анджелеса. Бетти ждала на пороге. Она улыбалась, но в её глазах была настороженность. Я понимал: она боялась меня. Боялась моего мира, моих денег, моей власти. Я не винил её. Она была хорошей матерью и женой. Она хотела защитить свою семью.

Дети сначала стеснялись — прятались за маму, выглядывали из-за её юбки. Но когда я достал игрушки, лед растаял. Через час маленький Сальваторе уже сидел у меня на коленях и показывал рисунки, а Катерина-младшая заснула у меня на руках, тихонько посапывая.

— Она похожа на маму, — сказал Винченцо, глядя на дочь.

— Очень, — согласился я.

Мы помолчали. Каждый думал о своём. О той, кого больше не было с нами. О том, как странно устроена жизнь — вот мы сидим в доме на другом конце страны, а где-то в Бруклине, над камином в моём особняке, висит её фотография.

— Ты счастлив? — спросил я.

— Да. По-настоящему.

— Это всё, чего я когда-либо хотел для тебя.

Он кивнул и сжал мою руку. Мы просидели так до вечера — отец и сын, два Ло Чичеро, разделённые жизненными путями, но связанные кровью. И в этот момент я понял: я сделал правильный выбор много лет назад, когда отпустил его. Мой сын живёт в мире, где не нужно стрелять. И это моя главная победа.

На прощание Винченцо спросил:

— Ты ещё воюешь? Там, в Нью-Йорке?

— Иногда. Но это уже не моя война. Я просто держу то, что моё.

— И надолго тебя хватит?

— Пока жив. А там посмотрим.

Он не стал больше расспрашивать. Просто обнял меня и сказал:

— Береги себя, папа. Ради детей. Ради меня.

— Ради памяти.

— Да. Ради памяти.

Поезд увозил меня обратно в Нью-Йорк, а я смотрел в окно и думал о том, что жизнь сделала ещё один круг. Я побывал в другом мире — мире, где не было мафии, портов и войны. И я не жалел, что этот мир существует. Просто он не был моим.

Мой мир ждал меня на востоке. С его кровью, деньгами и Законом Омерты.

Бруклин, ресторан «У Тото», март 1947 года

В марте меня вызвали в Комиссию. Не по какому-то конкретному вопросу — просто очередное заседание, на котором должны были обсуждать «текущие дела». Но когда я вошёл в зал «У Пальмы», я почувствовал: что-то не так.

Лански был мрачен. Гамбино улыбался — тонко, как змея. Дженовезе барабанил пальцами по столу. Адонис смотрел в окно, будто его всё это не касалось.

— Садись, Тото, — сказал Лански.

Я сел на своё место.

— Есть разговор. Тяжёлый.

— Говори.

— Федералы начали активное расследование. У них есть свидетели. Они знают о наших встречах. Знают о Комиссии. Знают о многом из того, о чём не должны знать.

— И что они хотят?

— Арестов. Громких арестов. — Лански закурил. — Им нужен козёл отпущения. Кто-то громкий. Кто-то, кого знает вся страна.

— И кто же это?

Лански посмотрел на меня. Долго. Очень долго. И я понял.

— Вы предлагаете меня?

— Не предлагаем. Предупреждаем. — Он выдохнул дым. — ФБР уже готовит ордера. Они хотят взять тебя за уклонение от налогов. Как Капоне.

— Это смешно. Мои налоги платят лучшие бухгалтеры.

— Знаю. Но они найдут, за что зацепиться. Всегда находят. — Лански помолчал. — Я предлагаю тебе уйти в тень. На время. Исчезнуть из города. Пока федералы не найдут другую цель.

Я оглядел собравшихся. Эти люди, которых я знал десятки лет, смотрели на меня с выражением, которое я хорошо знал. Так смотрят на того, кто уже одной ногой в могиле. Они не сочувствовали. Они просчитывали, как моя судьба повлияет на их бизнес.

— Я никуда не уйду, — сказал я. — Я Дон Бруклина. Мой отец умер, но не отступил. И я не отступлю.

— Твой отец умер, — тихо повторил Лански. — Потому что не отступил.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что иногда отступление — это не слабость, а мудрость. — Он встал. — Подумай, Тото. Я не хочу хоронить ещё одного друга.

Заседание закончилось. Я вышел из ресторана и остановился на тротуаре. Мартовский ветер бил в лицо. Я смотрел на Манхэттен — на город, который мы построили, на империю, которую я защищал тридцать лет. И думал о том, что Лански прав. Времена изменились. Теперь враг был не с пистолетом в переулке, а с ордером в руке. И от этого врага нельзя было отстреляться.

Глава 3. Тени законы

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1975 году.

Нью-Йорк, Бруклин, весна 1947 года

Федералы пришли в апреле.

Двое агентов в серых костюмах постучали в дверь моего особняка в восемь утра. Охранник позвонил мне, я велел впустить их. Они вошли в гостиную, оглядели мои апельсиновые деревья за окном, фотографию Катерины над камином, и сели на диван, не дожидаясь приглашения.

— Мистер Ло Чичеро, мы из Федерального бюро расследований, — начал первый, тот, что постарше, с усталыми глазами. — У нас есть несколько вопросов.

— Я слушаю.

— Нам известно, что вы являетесь главой преступной организации, контролирующей порт Бруклина. Нам известны ваши связи с Лаки Лучано, Мейером Лански и другими известными мафиози. Нам также известно, что вы уклоняетесь от налогов.

Я улыбнулся — вежливо, но так, чтобы они поняли: я не боюсь.

— У вас отличная информация. Проблема в том, что она не соответствует действительности. Я легальный бизнесмен. Ресторан, прачечная, недвижимость. Все налоги платят мои бухгалтеры, и делают это исправно.

— У нас есть свидетели, мистер Ло Чичеро. Люди, готовые дать показания.

— Тогда пусть дают. Я с удовольствием встречусь с ними в суде.

Агенты переглянулись. Они знали, что я не сломаюсь. Знали, что свидетели либо передумают, либо исчезнут. Но у них была работа, и они её делали.

— Хорошо, — сказал старший, вставая. — Но мы ещё вернёмся. Это не последний разговор.

— Буду ждать. Кофе? Чай?

Они ушли, не ответив. Я стоял у окна и смотрел, как их машина выезжает из ворот. Внутри было спокойно. Я знал, что рано или поздно это случится. И я был готов.

Через неделю начали аресты. Не меня — людей из моего окружения. Бухгалтера, который вёл счета прачечной. Управляющего портом. Пару грузчиков, которые были замешаны в контрабанде. Федералы брали по мелочи, но методично, как муравьи, которые строят муравейник — по одной песчинке.

Джонни предложил вмешаться. «Скажите слово, дон Тото, и мы покажем им, кто здесь власть». Я запретил. Убивать федералов — это самоубийство. Они только этого и ждут.

Вместо этого я позвонил Лански. Он снял трубку после третьего гудка.

— Ты был прав, — сказал я. — Они копают.

— Я знаю. У меня есть люди в ФБР. Они говорят, что тебя собираются взять до конца года.

— Что предлагаешь?

— Уходи. Исчезни. На полгода, на год. Пока шум не утихнет.

— А бизнес?

— Бизнес останется. У тебя есть Джонни. Есть капо. Доверься им. — Он помолчал. — Послушай старого друга, Тото. Я пережил три расследования, два ареста и один допрос в сенате. Я знаю, о чём говорю. Уходи.

Я повесил трубку и сел в кресло. Уходить не хотелось. Я слишком долго строил этот мир, чтобы оставить его просто так. Но Лански был прав. Иногда отступление — это не слабость. Иногда — единственный способ выжить.

Лонг-Айленд, июль 1947 года

Я уехал в июле. Не в Италию, не в Чикаго — просто на другой конец Лонг-Айленда, в рыбацкую деревушку, где меня никто не знал. Снял дом на берегу океана — маленький, деревянный, с видом на воду. Охраннику велел остаться в особняке. Джонни — держать бизнес в порядке и докладывать через доверенного человека.

Первые недели я не знал, чем себя занять. Слишком привык к работе, к звонкам, к решениям. А здесь, в этом тихом месте, время текло иначе. Я гулял по берегу, собирал ракушки, читал газеты. Иногда стоял у воды и смотрел, как волны накатывают на песок. Вспоминал, как обещал Катерине дом у океана. Вот я и здесь. Только её нет.

В августе приехал Винченцо. Один, без семьи. Он приехал на поезде, взял такси и появился у моего порога с чемоданом и встревоженным лицом.

— Я узнал, что ты ушёл из города. Что-то случилось?

— Федералы. Ищут повод посадить меня. Я решил переждать.

— Это надолго?

— Не знаю. Может, полгода. Может, год.

Он сел на крыльцо, закурил — он курил ту же марку, что и я. Мы сидели и смотрели на океан. Солнце садилось, окрашивая небо в оранжевый и розовый.

— Папа, я хочу, чтобы ты ушёл из бизнеса, — сказал он вдруг. — Совсем.

Я не ответил. Просто смотрел на волны.

— У тебя есть внуки. У тебя есть я. Ты можешь переехать в Калифорнию, жить рядом с нами. Я зарабатываю достаточно. Мы купим тебе дом с садом. Ты будешь гулять с внуками, ловить рыбу, читать книги. Разве это плохо?

— Это хорошо, — сказал я. — Только это не моя жизнь.

— А какая твоя? Войны, кровь, вечный страх? Разве это жизнь?

Я повернулся к нему. Мой сын. Мой упрямый, любящий сын, который хотел спасти меня от меня самого.

— Я не могу уйти, Винченцо. Не сейчас. Может быть, через год. Может, через два. Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что если я уйду сейчас, это будет выглядеть как бегство. А бегство — это слабость. И мои люди отвернутся от меня. И тогда всё, что я строил, рухнет. — Я взял его за руку. — Дай мне время. Я обещаю: когда придёт день, я уйду. И тогда мы купим дом в Калифорнии. И я буду ловить рыбу. И гулять с внуками. Обещаю.

Он долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Хорошо. Я подожду.

Он уехал через два дня. Я провожал его на вокзале и смотрел, как поезд увозит его обратно в Калифорнию. Внутри было горько. Я пообещал ему то, чего не мог гарантировать. Но я должен был попробовать. Ради него. Ради внуков. Ради памяти Катерины.

Бруклин, ноябрь 1947 года

Я вернулся в город в ноябре. Тихо, без фанфар. Джонни доложил, что федералы переключили внимание на другую цель — на Дженовезе, которого подозревали в наркоторговле. Мне временно оставили в покое.

Бизнес работал. Порт приносил доход, ресторан процветал, прачечные крутились. Я вернулся в особняк и первым делом поправил фотографию Катерины — она слегка перекосилась за время моего отсутствия.

В декабре состоялось заседание Комиссии. Гамбино вёл себя по-хозяйски, будто уже занял место Лански. Он говорил о будущем, о новых рынках, о том, что старые методы не работают. Я слушал и думал: он прав, но его правота меня пугала. Старые методы действительно не работали. Но то, что он предлагал взамен, было ещё страшнее.

— Наркотики — это единственный путь, — говорил он. — Бутлегерство умерло. Профсоюзы под контролем. Недвижимость приносит копейки. А героин — это сотни процентов прибыли. Вы все это знаете.

— И ты знаешь, что это привлечёт федералов, — возразил Адонис. — Они только и ждут повода.

— Федералы всегда будут рядом. Их не избежать. Но с ними можно договориться. У нас есть деньги. У нас есть связи. У нас есть адвокаты.

— И у нас есть я, — сказал я. — Который голосует против.

Гамбино посмотрел на меня с холодной улыбкой.

— Вы всегда против, дон Тото. Но вы в меньшинстве.

Голосование. Пять — за, двое — против. Наркотикам дали зелёный свет. Я вышел из зала с тяжёлым сердцем. Империя, которую мы строили на виски и профсоюзах, теперь будет строиться на героине. На смертях. На загубленных жизнях.

В тот вечер я позвонил Лански.

— Они победили, — сказал я. — Гамбино протолкнул наркотики.

— Я знаю. Мне докладывали.

— И что мы будем делать?

— Ничего. Будем смотреть, как они сами себя уничтожают. Наркотики — это яд. Он разъест их изнутри. — Лански помолчал. — А мы с тобой, Тото, будем сидеть в стороне и ждать. Потому что мы умеем ждать.

Я повесил трубку. Лански, как всегда, был прав. Оставалось только ждать.

Лонг-Айленд, Рождество 1947 года

Рождество я встретил в особняке, один. Прислугу отпустил — пусть празднуют с семьями. Сидел у камина, смотрел на фотографию Катерины и пил виски. На столике рядом лежали апельсиновая корка и часы Валенти. Прошлое и настоящее.

В одиннадцать вечера позвонил Винченцо. Поздравил с Рождеством. Сказал, что внуки уже спят, а Бетти передаёт привет. Я слушал его голос — тёплый, спокойный, счастливый — и улыбался. Вот оно. То, ради чего я жил. Мой сын не стал бандитом. Он стал хорошим человеком. И это было самое большое чудо из всех, что я видел.

— Папа, ты как? — спросил он.

— Нормально. Смотрю на огонь. Пью виски.

— Один?

— Один.

Он помолчал.

— Может, приедешь к нам? Хотя бы на Новый год?

— Может быть. Если дела позволят.

— Папа, у тебя всегда дела.

— Знаю. Прости.

Мы поговорили ещё немного. Я пожелал ему счастливого Рождества и повесил трубку. В доме было тихо. Только ог

онь потрескивал в камине. Я налил ещё виски и поднял бокал.

— За тебя, Катерина, — прошептал я. — За тебя, Винченцо. За всех, кого я любил.

И выпил.

Глава 4. Крысы

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1975 году.

Бруклин, особняк на Лонг-Айленде, весна 1948 года

Всё началось с мелочей.

Сначала федералы накрыли подпольное казино на Кони-Айленде, о котором знали только свои. Потом сорвалась поставка виски из Канады — таможня перехватила груз в порту, хотя маршрут был секретный. Потом арестовали двух букмекеров, работавших на мои точки, — и у них нашли записи, которые не должны были попасть в руки копов.

Три провала за месяц. Я не верил в такие совпадения.

— Крыса, — сказал Джонни, когда мы собрались в ресторане «У Тото». — Кто-то стучит.

— Слишком быстро всё происходит, — согласился я. — Кто-то близкий. Кто-то, кто знает всё изнутри.

Джонни посмотрел на меня с тревогой. Ему было тридцать два, он возглавлял мою службу безопасности и отвечал за «чистоту» операций. Если в семье завелась крыса, это был удар и по нему.

— Кого вы подозреваете?

— Пока никого. Но круг узкий. Встречи, маршруты, точки — всё это знают только капо и их заместители. Начнём с них.

Мы начали проверку. Тихо, без лишнего шума. Я не хотел спугнуть крысу раньше времени. Джонни подключал своих людей — бывших детективов, которых мы использовали для контрразведки. Они следили за каждым, кто имел доступ к информации.

Неделя. Две. Месяц. Ничего.

А потом случилось то, чего я боялся больше всего. Федералы пришли за мной.

Бруклин, июнь 1948 года

Они взяли меня утром, прямо в ресторане. Я сидел за столиком, пил кофе, читал газету, когда в зал вошли четверо. Двое в штатском, двое в форме. Старший — тот самый агент с усталыми глазами, который допрашивал меня год назад, — подошёл и положил на стол бумагу.

— Мистер Ло Чичеро, у нас ордер на ваш арест.

— По какому обвинению?

— Уклонение от уплаты налогов в особо крупных размерах. Прошу пройти с нами.

Я не сопротивлялся. Встал, отложил газету, кивнул Джонни, который сидел за соседним столиком и уже тянулся к телефону.

— Позвони адвокату, — сказал я спокойно. — И не делай глупостей.

Меня вывели через задний ход, чтобы не привлекать лишнего внимания. Посадили в машину, защёлкнули наручники. Я смотрел в окно, как проплывает Бруклин, и думал о том, что это только начало.

Допрос длился шесть часов. Меня держали в серой комнате без окон, с лампой, которая била в глаза. Агенты сменяли друг друга, задавали одни и те же вопросы, раз за разом. Откуда у вас деньги? Кто ваши партнёры? Назовите имена. Я отвечал одно и то же:

— Я бизнесмен. Мои налоги платит мой бухгалтер. Имена — в документах.

Они злились. Кричали. Стучали кулаком по столу. Я молчал. Я вспоминал отца — как он стоял перед фашистами, как его били, ломали пальцы, а он не сказал ни слова. Если он смог — смогу и я.

К вечеру меня выпустили под залог. Адвокат — пожилой еврей по имени Гольдман, которого рекомендовал Лански, — встретил меня у выхода из участка. Он был спокоен, как будто мы только что вышли из ресторана, а не из федерального управления.

— Они ничего не имеют, — сказал он, когда мы сели в машину. — Обвинение построено на показаниях одного свидетеля. Мелкого букмекера, которого они взяли в январе. Он готов сдать кого угодно, лишь бы уменьшить срок.

— Что ему нужно?

— Деньги. Много денег. Или билет в другую страну.

— Дай ему денег. И билет. Пусть исчезнет.

Гольдман кивнул:

— Уже работаю над этим.

Я вернулся в особняк затемно. У ворот меня ждал Джонни — бледный, взвинченный, с красными глазами.

— Дон Тото! Я думал, вас держат дольше!

— Отпустили под залог. Спасибо, что позвонил Гольдману.

— Конечно. Я сделал всё, как вы сказали. — Он помолчал. — Но есть новости. Мы нашли крысу.

Я замер.

— Кто?

— Это Вито. Ну, знаете, парень из порта, который отвечал за расписание поставок. Он уже два месяца сливает федералам информацию. Мы нашли у него тайник с записями.

Я стиснул зубы. Вито. Молодой парень, которого я сам поднял из грузчиков. Которому доверял. Который ел за моим столом.

— Где он сейчас?

— В подвале ресторана. Ждёт вашего решения.

Я посмотрел на океан. Солнце садилось, окрашивая воду в красный цвет. Цвет крови.

— Едем.

Ресторан «У Тото», подвал, июнь 1948 года

Подвал ресторана был тесным и сырым. Пахло плесенью и старым вином. В углу, на деревянном стуле, сидел Вито. Руки связаны за спиной. Лицо разбито. Один глаз заплыл, из носа сочилась кровь. Двое солдат Джонни стояли рядом, куря и переговариваясь вполголоса.

Когда я вошёл, разговоры стихли. Вито поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах был страх. Тот самый животный страх, который я видел у десятков людей перед смертью.

— Дон Тото... — прохрипел он. — Простите...

— Зачем? — спросил я, подходя ближе. — Зачем ты это сделал?

— Они угрожали моей сестре. Сказали, что посадят её за соучастие. Что отберут детей. Я не мог...

— Ты мог прийти ко мне. Я бы решил проблему.

— Я боялся. Думал, вы не станете помогать.

— Я всегда помогаю своим. Ты был своим, Вито. Ты ел мой хлеб. Ты работал на меня. А теперь ты стучал федералам. — Я присел перед ним на корточки. — Ты знаешь, что бывает с крысами?

Он заплакал. Слёзы смешались с кровью на его щеках.

— Простите... пожалуйста...

Я смотрел на него. Молодой парень. Двадцать шесть лет. Вся жизнь впереди. Но он сделал выбор. И теперь должен был за него ответить.

— Я не убью тебя, — сказал я.

Он замер. Не поверил.

— Но ты уйдёшь из города. Сегодня же. Сядешь на поезд до Калифорнии и никогда больше не вернёшься. Будешь жить под другим именем. Работать на стройке, на заводе — где угодно. И если федералы попробуют выйти на тебя — ты будешь молчать. Понял?

Он закивал, захлёбываясь благодарностью.

— Спасибо, дон Тото! Спасибо! Я всё сделаю, как вы скажете!

Я встал и повернулся к Джонни.

— Проследи, чтобы он уехал. И чтобы с ним ничего не случилось по дороге.

Джонни нахмурился:

— Вы уверены, дон Тото? Он предал вас. Предал семью.

— Он предал из страха. А страх — это не предательство. Это слабость. — Я посмотрел на Вито, который всё ещё плакал. — Но если он вернётся или заговорит — тогда он умрёт. И его сестра тоже.

Я вышел из подвала. На улице было темно. Воздух пах морем и бензином. Я сел в машину и поехал домой. Внутри было пусто. Снова крыса. Снова предательство. И снова я должен был решать — казнить или миловать.

Я выбрал милосердие. Не потому, что был добрым. А потому, что Катерина однажды сказала: «Милосердие — это не роскошь. Это выбор». И я делал этот выбор снова и снова. Ради неё.

Бруклин, осень 1949 года

После ареста и предательства Вито я понял: нужно уходить глубже в тень. Федералы не остановятся. Они будут копать, пока не найдут. И однажды они найдут.

Я передал часть дел Джонни, который официально стал моим consigliere. Сам я перестал появляться на публике. Ресторан посещал редко, Комиссию — только по самым важным вопросам. Особняк на Лонг-Айленде стал моей крепостью. Я выходил только в сад, к апельсиновым деревьям, и то по ночам.

В ноябре ко мне приехал Гамбино. Без предупреждения, без сопровождения — просто чёрный «кадиллак» у ворот и он сам, в сером пальто, с тростью в руке.

— Дон Тото, — сказал он, входя в гостиную. — Давно не виделись.

— Я ушёл в тень, Карло. Ты же знаешь.

— Знаю. И уважаю. — Он сел в кресло, оглядел мои апельсиновые деревья за окном. — Красивый дом. Тихий. Но неужели вам не скучно одному?

— Мне не скучно. Мне спокойно.

— Спокойствие — это редкая роскошь в нашем мире. — Он помолчал. — Я приехал с предложением.

— Слушаю.

— Дженовезе. Он слишком агрессивен. Его наркобизнес привлекает федералов. Он подставил уже троих капо. Рано или поздно он подставит всех нас.

— И что ты предлагаешь?

— Союз. Вы и я. Вместе мы сможем сдержать его. Или устранить.

Я долго смотрел на него. Карло Гамбино. Хитрый, расчётливый, безжалостный. Он не предлагал союз — он искал союзника в своей войне против Дженовезе. И я был нужен ему как старейшина, как человек, чьё слово всё ещё имело вес в Комиссии.

— Я не участвую в междоусобицах, — сказал я. — Я уже говорил тебе это.

— Времена изменились. Теперь междоусобицы сами приходят к нам. Вы не сможете остаться в стороне, дон Тото.

— Посмотрим.

Он ушёл, не прощаясь. Я стоял у окна и смотрел, как его машина исчезает за поворотом. Гамбино был опасен. Но он был прав в одном: времена изменились. И рано или поздно война придёт и в мой тихий особняк.

Лонг-Айленд, весна 1950 года

В марте меня снова вызвали на допрос. На этот раз — в федеральный суд, по делу о контрабанде в порту. Я пришёл с адвокатом, ответил на все вопросы, ссылаясь на Пятую поправку, и вышел через час. Но сам факт вызова был плохим знаком. Федералы не отступали.

Вечером я позвонил Лански.

— Они снова копают, — сказал я.

— Знаю. У них новая команда — молодые, амбициозные, хотят выслужиться. Они возьмут кого-нибудь крупного до конца года.

— Кого?

— Дженовезе. Или Гамбино. Или тебя. — Он помолчал. — Но скорее всего — Костелло. Он слишком много светился.

— А я?

— А ты слишком осторожен. Они ничего не найдут. Пока ты сам не сделаешь ошибку.

Я повесил трубку. Лански был прав. Осторожность — моё единственное оружие. И я не собирался его терять.

Но где-то глубоко внутри я знал: однажды этого будет мало.

Глава 5. Охота на Ло Чичеро

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1975 году.

Бруклин, порт, июнь 1950 года

Пуля ударила в стену склада в дюйме от моей головы.

Я почувствовал, как по щеке чиркнуло каменной крошкой. Тело среагировало раньше, чем разум, — я рухнул на землю, перекатился за ржавый контейнер. Вторая пуля взвизгнула о железо. Третья — ушла в темноту.

— Снайпер! — крикнул кто-то. — Все в укрытие!

Я лежал, прижавшись спиной к контейнеру, и слушал, как сердце грохочет в груди. Стреляли откуда-то с крыши соседнего склада. Профессионально: два выстрела, пауза, третий — пристрелочный. Если бы я не наклонился в ту секунду — первая пуля пробила бы мне череп.

Джонни и его люди открыли ответный огонь. Я слышал, как пули щёлкают по стенам, как кто-то кричит, как хлопают двери машин. Потом всё стихло.

— Ушёл, — сказал Джонни, помогая мне подняться. Он был бледен, руки дрожали. — Чёртов снайпер. Мы даже не видели его.

— Профессионал, — сказал я, отряхивая пиджак. — Он не промахнулся. Просто мне повезло.

— Кто это мог быть?

Я оглядел порт. Солнце только поднималось над заливом, и докеры уже собирались на работу. Вокруг нас начинала собираться толпа. Кто-то показывал на крышу. Кто-то крестился.

— Не знаю, — ответил я. — Но выясним.

Особняк на Лонг-Айленде, вечер того же дня

Покушение взбудоражило весь Бруклин. Джонни оцепил особняк, выставил посты на всех подъездах, проверил каждую комнату. Он настоял, чтобы я перенёс кровать в комнату без окон — на случай, если снайпер попробует снова.

— Это лишнее, — сказал я. — Меня охраняют двадцать человек.

— Двадцать человек не остановят пулю из винтовки, — отрезал он. — Пожалуйста, дон Тото. Я не переживу, если с вами что-то случится.

Я уступил. Джонни был моим consigliere уже два года, и за это время я успел убедиться: он не просто выполняет приказы. Он переживает. Он чувствует ответственность. Такие люди редкость в нашем мире.

Вечером мы сидели в гостиной. Я пил виски, Джонни — кофе. Он никогда не пил на работе.

— Есть новости, — начал он. — Наш информатор в ФБР сообщил, что к покушению причастен Дженовезе.

— Дженовезе? — Я поставил стакан. — Ты уверен?

— Уверен настолько, насколько можно быть уверенным в таких делах. Он нанял киллера из Чикаго. Того самого, которого использовал для устранения неугодных.

— Зачем ему я?

— Вы — старейшина. Ваше слово в Комиссии всё ещё имеет вес. Если вас не станет, Дженовезе сможет продавить наркобизнес без оглядки на старую гвардию. Плюс ваш Бруклин — лакомый кусок. Без вас его будет легко поделить.

Я задумался. Вито Дженовезе. Человек, который пришёл в Комиссию молодым и всегда хотел большего. Он не уважал стариков — он их терпел. И теперь, судя по всему, решил, что пришло время отправить стариков в могилу.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Ударить первыми. Сейчас, пока он не ждёт. У нас есть люди. Есть информация о его передвижениях. Мы можем убрать его в течение недели.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это ловушка. Дженовезе умён. Он знал, что я выживу. Знал, что информатор выведет нас на него. Он хочет, чтобы мы начали войну. Тогда федералы возьмут нас всех — и меня, и его, и Гамбино. Это его план.

Джонни нахмурился:

— Тогда что делать?

— Ждать. Наблюдать. Готовиться. И не давать ему повода.

Я встал и подошёл к окну. За стеклом шумел океан. Волны накатывали на берег, как время — на мою жизнь.

— Дженовезе думает, что я старый и слабый. Пусть думает. Когда придёт время — я покажу ему, что значит Ло Чичеро.

Лонг-Айленд, июль 1950 года

Федералы активизировались.

Через месяц после покушения они провели серию обысков по всему Бруклину. Перевернули порт, офисы, склады. Изъяли документацию, арестовали трёх моих капо. Двоих отпустили через сутки, третий — молодой парень по имени Микки — остался. Ему предъявили обвинение в контрабанде и дали понять: если сдашь босса, срок скостят.

Микки не сдал. Он держался три недели, а потом его нашли в камере с перерезанными венами. Официально — самоубийство. По факту — убийство. Федералы убирали свидетелей, которые не говорили то, что им нужно.

Я узнал об этом от Гольдмана. Он был мрачен.

— Они перешли черту, — сказал адвокат. — Теперь они не просто давят. Они уничтожают.

— Они хотят загнать меня в угол. Чтобы я сделал ошибку.

— И что вы будете делать?

— Ничего. Сидеть тихо. Пусть думают, что я испугался. — Я отхлебнул виски. — Но у меня есть один козырь.

— Какой?

— Показания. Если они попробуют взять меня, я сдам им Дженовезе. И Гамбино. И всех остальных. У меня есть документы, о которых они не знают.

Гольдман поднял брови:

— Это опасно. Если федералы узнают, что вы собираете информацию на своих...

— Не узнают. Документы спрятаны. О них знаю только я. И ещё один человек.

— Кто?

— Не важно. Главное — он не заговорит.

Бруклин, ресторан «У Тото», август 1950 года

В августе ко мне пришёл неожиданный гость. Томми Луккезе. Он был моложе меня лет на пятнадцать, но держался с достоинством старого дона. В отличие от Гамбино, он не лез в интриги, но и не оставался в стороне. Он был как кошка, которая всегда приземляется на лапы.

— Дон Тото, — сказал он, садясь напротив. — Я слышал о покушении. Примите мои соболезнования.

— Я жив. Так что соболезнования преждевременны.

— И слава Богу. — Он заказал кофе. — Я пришёл поговорить о Дженовезе.

— Я уже говорил с Гамбино. И с адвокатом. И с федералами. Все хотят говорить о Дженовезе.

— Потому что он — проблема. Общая проблема.

Я внимательно посмотрел на Луккезе. Он был спокоен, но в его глазах читалась тревога. Настоящая тревога, а не наигранная.

— Дженовезе заигрался, — продолжил он. — Он думает, что может всё. Наркотики, убийства, подкуп. Но он не понимает, что роет могилу не только себе, но и всем нам. Федералы уже используют его промахи, чтобы залезть глубже. Ещё год — и они возьмут всю Комиссию.

— Что ты предлагаешь?

— Нейтрализовать его. Не убивать — это слишком громко. Но отстранить. Лишить влияния. Для этого нужно, чтобы старейшины выступили единым фронтом. Вы, я, Костелло, Адонис. Если мы объединимся, Дженовезе не устоит.

Я задумался. Луккезе предлагал то же, что и Гамбино, но иначе. Гамбино хотел использовать меня в своей войне. Луккезе хотел мира — пусть и достигнутого чужими руками.

— Дай мне время, — сказал я. — Мне нужно подумать.

— Думайте, дон Тото. Но не слишком долго. Время уходит.

Он ушёл, оставив меня одного. Я смотрел в окно на Бруклин и думал о том, что вся моя жизнь была войной — то с Массерией, то с Маранцано, то с ирландцами, то с федералами. И вот теперь новая война. Война молодых против старых. Война амбиций против опыта.

Я не хотел в ней участвовать. Но она сама пришла ко мне. И я должен был выбрать сторону.

Особняк на Лонг-Айленде, сентябрь 1950 года

В сентябре я принял решение.

Ночью, сидя у камина, я написал письмо. Не федералам, не Комиссии — моему сыну. Я не знал, отправится ли оно когда-нибудь, но я должен был изложить свои мысли на бумаге. На случай, если что-то пойдёт не так.

«Винченцо,

Если ты читаешь это письмо, значит, меня больше нет. Не плачь обо мне. Я прожил длинную жизнь и сделал свой выбор. У меня была только одна мечта — чтобы ты жил в мире, где не нужно стрелять. Судя по всему, у тебя получилось. И это единственное, что имело значение.

Береги Бетти. Береги детей. Никогда не позволяй им узнать, кем был их дед. Или, если они узнают, скажи им правду: я был человеком, который любил свою семью больше жизни. Даже когда делал плохие вещи. Даже когда был неправ.

Прости меня за всё.

Твой отец,

Сальваторе Ло Чичеро»

Я сложил письмо, запечатал и спрятал в ящик стола. Потом достал револьвер, проверил барабан и положил на тумбочку.

Война пришла. И я должен был встретить её с оружием в руке.

Бруклин, порт, октябрь 1950 года

Второе покушение произошло через четыре месяца после первого.

Я выходил из машины у входа в офис порта, когда из-за контейнера выскочил человек с пистолетом. Он выстрелил дважды, прежде чем охранники среагировали. Первая пуля попала мне в плечо. Вторая — в корпус, но её остановил револьвер, который я носил под пальто.

Я упал. Перед глазами поплыли круги. Кто-то кричал. Кто-то стрелял в ответ. Я попытался встать, но ноги не слушались.

— Дон Тото! Дон Тото! — кричал Джонни, склонившись надо мной.

— Жив... — прохрипел я. — Просто... зацепило...

Меня отвезли в больницу. Пуля в плече прошла навылет, вторая оставила синяк на рёбрах, но не пробила их. Врачи сказали, что мне повезло родиться под счастливой звездой. Я усмехнулся: счастливая звезда Ло Чичеро. Та самая, под которой мой отец умер в лимонной роще.

Через неделю я вышел из больницы. Джонни ждал меня с новостями.

— Киллера взяли. Точнее, его взяли копы — он выскочил на полицейский патруль, когда бежал. Сейчас он в тюремной больнице.

— Он говорит?

— Молчит. Но мы нашли его связь с Дженовезе. Наш информатор подтвердил: это его заказ.

Я сжал раненое плечо. Боль была тупая, ноющая.

— Значит, война, — сказал я. — Раз Дженовезе не остановился после первого предупреждения, пусть пеняет на себя.

— Мы готовы, дон Тото. Только скажите.

Я посмотрел на Джонни. Молодой, верный, готовый убивать ради меня. Я не хотел его втягивать. Но выбора не было.

— Готовьте людей, — сказал я. — Ударим по его точкам. Тихо, без лишнего шума. Пусть поймёт, что Ло Чичеро не сломался.

Джонни кивнул и вышел. Я остался один в гостиной особняка. Солнце садилось за океан. Ветер приносил запах соли и водорослей.

Я подошёл к фотографии Катерины. Она смотрела на меня с лёгкой улыбкой, будто спрашивала: «Ну что, Тото, опять?»

— Опять, — ответил я. — В последний раз.

Глава 6. Последняя война

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1975 году.

Бруклин, октябрь 1950 года

Война с Дженовезе началась тихо. Без громких заявлений, без объявления боевых действий — просто в один из октябрьских вечеров его любимый ресторан на Малберри-стрит вдруг оказался закрыт. Пожар. Сгорела кухня, зал залило водой, ущерб на десятки тысяч. Официальная версия — неисправная проводка. Неофициальная — Ло Чичеро напоминает о себе.

Джонни организовал акцию идеально: никто не пострадал, никто не попался, никаких следов. Чистая работа. Я впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на удовлетворение.

— Это только начало, — сказал я ему. — Дженовезе поймёт послание. Если он не дурак, то сядет за стол переговоров.

— А если дурак?

— Тогда мы продолжим. У нас есть преимущество: мы не связаны с федералами, не влезаем в наркотики, не светимся. Он — светится. И это его погубит.

Дженовезе не сел за стол. Вместо этого он нанёс ответный удар — через три дня после пожара взорвали гранату в прачечной на Куинс-стрит. Ночью, когда внутри никого не было. Но здание выгорело дотла. Убыток — двадцать тысяч.

— Он тоже умеет бить тихо, — сказал я, выслушав доклад. — Значит, война будет долгой.

— Мы готовы, дон Тото, — ответил Джонни. — Пусть воюет.

И началась затяжная, изматывающая война. Не такая, как в тридцатых, — без перестрелок на улицах и гор трупов. Другая. Тихая. Экономическая. Мы жгли его точки — он подкупал наших чиновников. Мы ломали его грузовики — он сдавал наших капо федералам. Каждый удар был рассчитан не на кровь, а на убытки. Война нового времени. Война, в которой пули заменили долларами.

Но кровь всё равно проливалась.

В ноябре нашли тело одного из моих людей — молодого парня по имени Тони, который работал в порту и был моими глазами и ушами. Ему перерезали горло и бросили в сточную канаву. Рядом оставили записку: «Ло Чичеро — следующий».

— Это уже личное, — сказал Джонни, сжимая кулаки. — Позвольте мне ответить.

— Ответь, — сказал я. — Только не горячись. Мне нужен не труп, а послание.

Он понял. Через два дня один из лейтенантов Дженовезе исчез. Его так и не нашли. Я не спрашивал, что с ним сделали. Джонни умел отправлять послания.

Лонг-Айленд, декабрь 1950 года

К Рождеству война выдохлась. Обе стороны понесли потери, но никто не решался на решающий удар. Дженовезе давил через федералов, я — через экономику. Гамбино и Луккезе сидели в стороне и ждали, кто упадёт первым. Стая ждала, когда раненый зверь ослабнет.

В канун Рождества я сидел в особняке, смотрел на огонь в камине и думал о том, что эта война не кончится быстро. Она может тянуться годами. Дженовезе молод, упёрт и не боится рисковать. Я стар, осторожен и не хочу крови. Но именно поэтому я был сильнее. Я мог ждать. А он — нет.

После Нового года ко мне приехал Лански. Он был уже совсем плох — передвигался с тростью, говорил тихо, с одышкой. Но глаза оставались острыми, как бритва.

— Я слышал, ты воюешь с Дженовезе, — сказал он, усаживаясь в кресло.

— Он начал первым.

— Знаю. Но ты можешь закончить первым. — Он откашлялся. — У тебя есть доказательства его причастности к наркоторговле. Отдай их федералам — и они сделают за тебя всю работу.

— Это не по-мужски. Сдавать врага копам — значит признать, что не можешь справиться сам.

— Это не слабость, Тото. Это стратегия. Ты сам учил меня, что в войне побеждает тот, кто умнее, а не тот, кто сильнее.

— Но есть правила. Кодекс.

— Кодекс? — Лански усмехнулся. — Кодекс умер вместе с Маранцано. И с Лучано. И с твоим отцом. Посмотри на тех, кто сейчас сидит в Комиссии. Они не знают, что такое омерта. Для них это просто слово. Гамбино, Дженовезе, Луккезе — это не мафия. Это бизнесмены с пистолетами.

Я молчал. Лански был прав, но от этого не становилось легче. Мир, который мы строили, рушился. И я был последним, кто ещё помнил, каким он должен был быть.

— Подумай, — сказал Лански, поднимаясь. — И позвони мне, когда решишься.

Он ушёл. Я остался сидеть у камина. В руке — стакан виски. В голове — слова Лански. В душе — пустота.

Бруклин, порт, февраль 1951 года

В феврале Дженовезе нанёс удар, которого я не ждал. Он сдал федералам Джонни.

Старший агент ФБР, тот самый, с усталыми глазами, появился в порту с ордером. Джонни арестовали прямо на рабочем месте. Ему предъявили обвинение в организации покушений, контрабанде и убийствах. Залог не назначили. Он остался в камере.

Я узнал об этом через час. Гольдман сразу поехал в управление, но вернулся ни с чем.

— Обвинение серьёзное, — сказал он. — У них есть свидетель — один из людей Дженовезе, который согласился дать показания. Они готовят процесс.

— Что грозит Джонни?

— От двадцати лет до пожизненного.

Я закрыл глаза. Джонни. Мой consigliere. Мой правая рука. Мальчишка, который начинал у меня простым солдатом и вырос в мужчину. Он был мне как сын. И теперь он сидел в камере из-за войны, которую я начал.

— Мы должны его вытащить, — сказал я. — Любой ценой.

— Это будет стоить очень дорого. Подкупить судью, присяжных, убрать свидетеля... Дженовезе вложил в это большие деньги. Он хочет, чтобы Джонни сгнил в тюрьме.

— Тогда мы вложим больше.

Я позвонил Лански. Потом Гамбино. Потом Луккезе. Все обещали помочь. Но я знал: они помогут ровно настолько, насколько это будет выгодно им. В нашем мире никто не делает ничего бесплатно.

Суд состоялся в апреле. Гольдман построил защиту блестяще — свидетель внезапно отказался от показаний, потом исчез. Прокурор злился, но ничего не мог поделать. Джонни отпустили под залог в пятьдесят тысяч долларов. Я заплатил сразу.

— Спасибо, дон Тото, — сказал он, выходя из зала суда. Он похудел, осунулся, но глаза горели тем же огнём. — Я знал, что вы меня вытащите.

— Иди домой. Отдохни. А потом мы закончим эту войну.

Особняк на Лонг-Айленде, май 1951 года

Я решил закончить её сам. Без оружия, без крови — так, как учил Лански. Я собрал все документы, все записи, все доказательства причастности Дженовезе к наркоторговле, и отправил их своему адвокату. Не федералам — журналистам.

Гольдман передал папку знакомому репортёру из «Нью-Йорк Таймс». Через неделю газета вышла с заголовком: «Наркосиндикат в сердце Нью-Йорка. Подробности изнутри». В статье не назывались имена, но все, кто знал, — поняли. Дженовезе начал заметаться. Федералы получили независимое подтверждение своих подозрений. Им нужен был только повод.

Повод они нашли в июне. Один из его бывших водителей согласился дать показания в обмен на защиту. Этого хватило. Дженовезе арестовали дома, ночью, приглушив сирены. Ему предъявили обвинение в организации преступного синдиката и торговле наркотиками. Через месяц ему дали пятнадцать лет.

Я узнал об этом из газеты. Сидел в особняке, смотрел на фотографию Дженовезе — молодого, злого, в наручниках — и не чувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения. Только усталость. Война кончилась. Но я не победил. Потому что в этой войне не было победителей.

Лонг-Айленд, лето 1951 года

После ареста Дженовезе Комиссия снова собралась. На этот раз за столом были только те, кто выжил. Гамбино, Луккезе, Адонис, Костелло. И я.

— Война кончилась, — сказал Гамбино. — Пора подводить итоги.

— Итоги просты, — ответил я. — Мы потеряли людей, деньги, репутацию. И всё из-за амбиций одного человека.

— Дженовезе наказан. Федералы довольны. Мы можем вернуться к бизнесу.

— К бизнесу, — повторил я. — К наркотикам? К смертям? К тому, что снова приведёт федералов?

Гамбино посмотрел на меня с холодной усмешкой:

— Бизнес есть бизнес, дон Тото. Вы это всегда говорили.

— Я говорил о виски. О профсоюзах. О ресторанах. Не о героине.

— Времена меняются. Хотите вы того или нет.

Я оглядел собравшихся. Они смотрели на меня, как на пережиток прошлого. Как на старика, который не понимает новых правил. Может, они были правы. Но я не собирался сдаваться.

— У меня есть предложение, — сказал я. — Я ухожу из Комиссии. Оставляю за собой Бруклин, но больше не участвую в общих делах. Никаких наркотиков, никаких войн. Просто защищаю свою территорию.

Все переглянулись. Гамбино пожал плечами:

— Как хотите, дон Тото. Бруклин — ваш. Но если вы откажетесь от участия в общем бизнесе, вы потеряете и защиту Комиссии.

— Я защищу себя сам.

Я встал и вышел. За спиной остались их взгляды — удивлённые, настороженные, выжидающие. Я шёл к машине и чувствовал, как с плеч сваливается гора. Война кончилась. Комиссия осталась в прошлом. Впереди была только тишина. И Бруклин. Мой Бруклин. Мой последний рубеж.

---

Продолжение следует...

Следующая глава: «Глава 7. Сын и отец». 1951–1955 годы. Винченцо приезжает с семьёй. Тото впервые проводит время с внуками. Откровенный разговор с сыном о будущем. Тото передаёт часть дел преемнику и начинает жить тише. Гамбино набирает силу. Тото понимает, что его время уходит. Но пока он жив — он Дон.### Глава 7. Сын и отец

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1975 году.

Бруклин, особняк на Лонг-Айленде, июнь 1951 года

Винченцо приехал в июне, без предупреждения. Просто позвонил из аэропорта и сказал: «Папа, я в Нью-Йорке. С семьёй. Можно к тебе?»

Я растерялся. Мой сын не был у меня пять лет — после смерти Катерины он старался держаться подальше от Бруклина. А тут — с семьёй, без предупреждения. Что-то случилось? Или просто соскучился?

— Конечно, можно. Я пришлю машину.

— Не нужно. Мы возьмём такси.

— Винченцо, я не спрашиваю. Я пришлю машину.

Через час у ворот остановился чёрный «кадиллак». Я стоял на крыльце, опираясь на трость — рана в плече всё ещё давала о себе знать, — и смотрел, как из машины выходят мои дети.

Винченцо. Высокий, взрослый, с сединой на висках. Ему было тридцать шесть — почти столько же, сколько мне, когда я стал Доном. Рядом — Бетти, его жена, красивая женщина с усталыми, но тёплыми глазами. И двое детей: Сальваторе, десяти лет, худой и серьёзный, и Катерина, восьми лет, с рыжими косичками и веснушками на носу.

— Дед! — закричала Катерина и бросилась ко мне, не дожидаясь, пока я спущусь с крыльца.

Я обнял её, и впервые за долгое время почувствовал, как внутри что-то тает. Она пахла мылом и конфетами. Её маленькие руки обхватили мою шею, и я чуть не задохнулся — от счастья.

— Здравствуй, девочка, — прошептал я. — Как ты выросла.

— Я уже большая! Мне восемь лет!

— Восемь лет — это почти взрослая.

Сальваторе подошёл сдержанно, как и полагается мужчине. Он протянул руку, и я пожал её — крепко, по-мужски. Его ладонь была тёплой и уверенной. Мальчишка знал, кто я. Но не боялся. И это вызывало уважение.

— Здравствуйте, дед, — сказал он.

— Здравствуй, Сальваторе. Тебя назвали в мою честь. Знаешь?

— Знаю. Папа рассказывал.

— Надеюсь, ты не подведёшь.

— Постараюсь.

Мы прошли в дом. Бетти оглядывалась по сторонам — она впервые была в моём особняке. Я видел, как она разглядывает апельсиновые деревья в саду, мраморные полы, огромные окна с видом на залив. И видел, как в её глазах смешиваются восхищение и тревога. Она понимала, что этот дом куплен не на честные деньги.

— Располагайтесь, — сказал я. — Прислуга уже приготовила комнаты.

— Папа, нам не нужно...

— Нужно. Вы моя семья. И вы останетесь здесь, сколько захотите.

Лонг-Айленд, лето 1951 года

Лето прошло как один долгий, счастливый день.

Я гулял с внуками по берегу океана, показывал им порт, рассказывал истории — не все, конечно, только те, что можно было рассказывать детям. Катерина-младшая собирала ракушки и спрашивала, почему у меня в кабинете висит фотография красивой тёти. Я отвечал: «Это твоя бабушка. Её звали так же, как тебя». Она замолкала и смотрела на фотографию с каким-то особым, детским благоговением.

Сальваторе интересовался другим. Он спрашивал о порте: как работают краны, как разгружают корабли, почему у меня столько охранников. Я отвечал честно, но осторожно. Не хотел пугать мальчика. Хотя, судя по его серьёзному взгляду, он уже многое понимал.

Однажды вечером, когда дети уже спали, а Бетти читала в гостиной, я сидел с Винченцо на террасе. Мы пили виски и смотрели, как солнце садится за океан.

— Почему ты приехал? — спросил я. — Пять лет не был. А тут вдруг — всей семьёй.

— Бетти настояла. Сказала, что дети должны знать деда. Пока он жив.

— Пока жив, — повторил я. — Звучит как приговор.

— Папа, тебе шестьдесят два. Ты пережил войну, покушения, аресты. Ты не вечен.

— Никто не вечен.

Он помолчал, крутя в пальцах стакан.

— Я хочу, чтобы ты ушёл из бизнеса. Совсем. Переехал к нам в Калифорнию. Купил дом у океана — ты же всегда мечтал.

— Это твоя мечта, а не моя. — Я отхлебнул виски. — Вернее, это была мечта твоей мамы. Она хотела дом у океана. Апельсиновые деревья. Чайки по утрам. — Я посмотрел на залив. — Я не могу жить без Бруклина. Без порта. Без этого воздуха.

— Даже ради внуков?

— Ради внуков — да. Я приеду. Но не насовсем. В гости. А жить останусь здесь.

Винченцо вздохнул:

— Ты упрямый, как осёл.

— Это у нас семейное.

Мы рассмеялись. Потом сидели молча, глядя на океан. Я думал о том, как странно устроена жизнь. Мой сын вырос, стал взрослым мужчиной, у него своя семья, свои заботы. А я всё ещё держусь за Бруклин, как будто это единственное, что у меня осталось. Может, так и есть.

— Папа, — вдруг сказал он. — А что будет после тебя? Кто унаследует бизнес?

— Никто. Ты не захочешь. Джонни не годится — он солдат, а не босс. Я уже думал об этом.

— И что решил?

— Решил, что после моей смерти Бруклин отойдёт Комиссии. Пусть делят. Мне будет всё равно.

— А если тебя не станет раньше, чем ты планируешь?

Я посмотрел на него. В его глазах была тревога — настоящая, сыновья.

— Тогда Джонни всё передаст Гамбино. Он знает, что делать. Я подготовил распоряжения.

— Гамбино? Ты доверяешь ему?

— Нет. Но он сильнейший. А сильнейший — это тот, кто выживет. — Я допил виски. — Не думай об этом. Думай о детях. О жене. О своей жизни. А мои проблемы — это мои проблемы.

Он не ответил. Просто сидел рядом, и я чувствовал его поддержку. Даже молчаливую.

Бруклин, ресторан «У Тото», осень 1951 года

В сентябре Винченцо с семьёй уехали обратно в Калифорнию. Я проводил их на вокзале, обнял каждого, поцеловал внуков в макушку. Катерина-младшая заплакала — не хотела уезжать. Сальваторе держался, но я видел: ему тоже тяжело.

— Приезжайте ещё, — сказал я. — Дом всегда открыт.

— Приедем, — пообещал Винченцо. — На Рождество. Или раньше.

Поезд увёз их на запад. Я стоял на перроне и смотрел вслед, пока последний вагон не скрылся за поворотом. Потом сел в машину и поехал в ресторан.

«У Тото» жил своей жизнью. Официанты сновали между столами, повар гремел кастрюлями на кухне, посетители ели пасту и пили вино. Я прошёл через зал, кивая знакомым, и сел за свой столик в углу. Джонни принёс мне кофе.

— Как проводили? — спросил он.

— Хорошо. Внуки выросли.

— Это заметно. Девочка — вылитая донна Катерина.

Я кивнул. Джонни знал, когда можно говорить о ней, а когда — нет.

— Есть новости, — сказал он, понижая голос. — Гамбино снова начал шевелиться. Он переманил двоих капо от Луккезе. И готовит что-то ещё.

— Что?

— Пока не ясно. Но он усиливается. И это опасно.

— Гамбино всегда был опасен. Но пока он не лезет в Бруклин, он мне не враг.

— А если полезет?

Я отхлебнул кофе.

— Тогда он увидит, что старый лев ещё умеет кусаться.

Особняк на Лонг-Айленде, зима 1952 года

Рождество я встретил один. Винченцо не смог приехать — у Бетти заболела мать, и они остались в Калифорнии. Джонни звал к себе, но я отказался. Не хотел мешать его семье.

Я сидел у камина, пил виски и смотрел на фотографию Катерины. В доме было тихо, только ветер выл за окнами. Океан шумел вдалеке, как будто напоминал о том, что где-то есть другая жизнь.

В полночь я поднял бокал.

— С Рождеством, Катерина, — прошептал я. — С Рождеством, отец. С Рождеством, мама. — Я посмотрел на фотографию. — Я всё ещё здесь. Пока здесь.

И выпил до дна.

Бруклин, весна 1953 года

В марте мне исполнилось шестьдесят четыре. Джонни устроил небольшой праздник в ресторане — только свои: он, пара капо, Гольдман, ещё несколько проверенных людей. Мы сидели за столом, пили вино, вспоминали прошлое.

— За дона Тото, — поднял тост Джонни. — За самого мудрого босса в Нью-Йорке.

— За Ло Чичеро, — поддержали остальные.

Я кивнул, но промолчал. Мне не хотелось речей. Мне хотелось тишины.

После ужина Джонни отвёл меня в сторону.

— Дон Тото, я хотел поговорить.

— Говори.

— Я знаю, что вы готовите меня к роли преемника. И я благодарен. Но я не уверен, что справлюсь.

— Справишься. Я тебя учил.

— Но я не вы. Я не умею так... просчитывать. Я солдат, а не стратег.

Я положил руку ему на плечо.

— Ты будешь хорошим боссом, Джонни. Потому что ты верный. А верность — это то, чего не хватает всем остальным.

Он кивнул, хотя по глазам было видно: сомневается. Я его понимал. Я сам когда-то сомневался, когда Маранцано назначил меня капо. Но время показало: верность важнее таланта.

Лонг-Айленд, лето 1955 года

Годы шли. Война с Дженовезе осталась в прошлом, Комиссия — тоже. Я правил Бруклином тихо, без громких операций. Порт приносил доход, ресторан процветал, люди жили спокойно. Джонни управлял делами, я только направлял.

Внуки приезжали на каникулы — Катерина-младшая выросла в красивую девушку, Сальваторе — в серьёзного юношу. Он интересовался бизнесом, но не моим — легальным. Винченцо воспитал его правильно.

Однажды вечером, сидя на террасе, я вдруг понял: я счастлив. Не так, как в молодости, когда счастье было ярким и оглушающим. Нет. Это было тихое, спокойное счастье. Счастье человека, который дожил до старости и понял, что всё было не зря.

Я достал из кармана апельсиновую корку и часы Валенти. Прошлое и настоящее. Они всё ещё были со мной. Как напоминание. Как память. Как обещание, которое я дал сам себе много лет назад.

— Я всё ещё здесь, — прошептал я океану. — Всё ещё здесь.

Океан молчал. Но я знал: он слышит.

Глава 7. Сын и отец

Из воспоминаний Сальваторе «Тото» Ло Чичеро, записанных в 1975 году.

Бруклин, особняк на Лонг-Айленде, июнь 1951 года

Винченцо приехал в июне, без предупреждения. Просто позвонил из аэропорта и сказал: «Папа, я в Нью-Йорке. С семьёй. Можно к тебе?»

Я растерялся. Мой сын не был у меня пять лет — после смерти Катерины он старался держаться подальше от Бруклина. А тут — с семьёй, без предупреждения. Что-то случилось? Или просто соскучился?

— Конечно, можно. Я пришлю машину.

— Не нужно. Мы возьмём такси.

— Винченцо, я не спрашиваю. Я пришлю машину.

Через час у ворот остановился чёрный «кадиллак». Я стоял на крыльце, опираясь на трость — рана в плече всё ещё давала о себе знать, — и смотрел, как из машины выходят мои дети.

Винченцо. Высокий, взрослый, с сединой на висках. Ему было тридцать шесть — почти столько же, сколько мне, когда я стал Доном. Рядом — Бетти, его жена, красивая женщина с усталыми, но тёплыми глазами. И двое детей: Сальваторе, десяти лет, худой и серьёзный, и Катерина, восьми лет, с рыжими косичками и веснушками на носу.

— Дед! — закричала Катерина и бросилась ко мне, не дожидаясь, пока я спущусь с крыльца.

Я обнял её, и впервые за долгое время почувствовал, как внутри что-то тает. Она пахла мылом и конфетами. Её маленькие руки обхватили мою шею, и я чуть не задохнулся — от счастья.

— Здравствуй, девочка, — прошептал я. — Как ты выросла.

— Я уже большая! Мне восемь лет!

— Восемь лет — это почти взрослая.

Сальваторе подошёл сдержанно, как и полагается мужчине. Он протянул руку, и я пожал её — крепко, по-мужски. Его ладонь была тёплой и уверенной. Мальчишка знал, кто я. Но не боялся. И это вызывало уважение.

— Здравствуйте, дед, — сказал он.

— Здравствуй, Сальваторе. Тебя назвали в мою честь. Знаешь?

— Знаю. Папа рассказывал.

— Надеюсь, ты не подведёшь.

— Постараюсь.

Мы прошли в дом. Бетти оглядывалась по сторонам — она впервые была в моём особняке. Я видел, как она разглядывает апельсиновые деревья в саду, мраморные полы, огромные окна с видом на залив. И видел, как в её глазах смешиваются восхищение и тревога. Она понимала, что этот дом куплен не на честные деньги.

— Располагайтесь, — сказал я. — Прислуга уже приготовила комнаты.

— Папа, нам не нужно...

— Нужно. Вы моя семья. И вы останетесь здесь, сколько захотите.

Лонг-Айленд, лето 1951 года

Лето прошло как один долгий, счастливый день.

Я гулял с внуками по берегу океана, показывал им порт, рассказывал истории — не все, конечно, только те, что можно было рассказывать детям. Катерина-младшая собирала ракушки и спрашивала, почему у меня в кабинете висит фотография красивой тёти. Я отвечал: «Это твоя бабушка. Её звали так же, как тебя». Она замолкала и смотрела на фотографию с каким-то особым, детским благоговением.

Сальваторе интересовался другим. Он спрашивал о порте: как работают краны, как разгружают корабли, почему у меня столько охранников. Я отвечал честно, но осторожно. Не хотел пугать мальчика. Хотя, судя по его серьёзному взгляду, он уже многое понимал.

Однажды вечером, когда дети уже спали, а Бетти читала в гостиной, я сидел с Винченцо на террасе. Мы пили виски и смотрели, как солнце садится за океан.

— Почему ты приехал? — спросил я. — Пять лет не был. А тут вдруг — всей семьёй.

— Бетти настояла. Сказала, что дети должны знать деда. Пока он жив.

— Пока жив, — повторил я. — Звучит как приговор.

— Папа, тебе шестьдесят два. Ты пережил войну, покушения, аресты. Ты не вечен.

— Никто не вечен.

Он помолчал, крутя в пальцах стакан.

— Я хочу, чтобы ты ушёл из бизнеса. Совсем. Переехал к нам в Калифорнию. Купил дом у океана — ты же всегда мечтал.

— Это твоя мечта, а не моя. Вернее, это была мечта твоей мамы. Она хотела дом у океана. Апельсиновые деревья. Чайки по утрам. — Я посмотрел на залив. — Я не могу жить без Бруклина. Без порта. Без этого воздуха.

— Даже ради внуков?

— Ради внуков — да. Я приеду. Но не насовсем. В гости. А жить останусь здесь.

Винченцо вздохнул:

— Ты упрямый, как осёл.

— Это у нас семейное.

Мы рассмеялись. Потом сидели молча, глядя на океан. Я думал о том, как странно устроена жизнь. Мой сын вырос, стал взрослым мужчиной, у него своя семья, свои заботы. А я всё ещё держусь за Бруклин, как будто это единственное, что у меня осталось. Может, так и есть.

— Папа, — вдруг сказал он. — А что будет после тебя? Кто унаследует бизнес?

— Никто. Ты не захочешь. Джонни не годится — он солдат, а не босс. Я уже думал об этом.

— И что решил?

— Решил, что после моей смерти Бруклин отойдёт Комиссии. Пусть делят. Мне будет всё равно.

— А если тебя не станет раньше, чем ты планируешь?

Я посмотрел на него. В его глазах была тревога — настоящая, сыновья.

— Тогда Джонни всё передаст Гамбино. Он знает, что делать. Я подготовил распоряжения.

— Гамбино? Ты доверяешь ему?

— Нет. Но он сильнейший. А сильнейший — это тот, кто выживет. — Я допил виски. — Не думай об этом. Думай о детях. О жене. О своей жизни. А мои проблемы — это мои проблемы.

Он не ответил. Просто сидел рядом, и я чувствовал его поддержку. Даже молчаливую.

Бруклин, ресторан «У Тото», осень 1951 года

В сентябре Винченцо с семьёй уехали обратно в Калифорнию. Я проводил их на вокзале, обнял каждого, поцеловал внуков в макушку. Катерина-младшая заплакала — не хотела уезжать. Сальваторе держался, но я видел: ему тоже тяжело.

— Приезжайте ещё, — сказал я. — Дом всегда открыт.

— Приедем, — пообещал Винченцо. — На Рождество. Или раньше.

Поезд увёз их на запад. Я стоял на перроне и смотрел вслед, пока последний вагон не скрылся за поворотом. Потом сел в машину и поехал в ресторан.

«У Тото» жил своей жизнью. Официанты сновали между столами, повар гремел кастрюлями на кухне, посетители ели пасту и пили вино. Я прошёл через зал, кивая знакомым, и сел за свой столик в углу. Джонни принёс мне кофе.

— Как проводили? — спросил он.

— Хорошо. Внуки выросли.

— Это заметно. Девочка — вылитая донна Катерина.

Я кивнул. Джонни знал, когда можно говорить о ней, а когда — нет.

— Есть новости, — сказал он, понижая голос. — Гамбино снова начал шевелиться. Он переманил двоих капо от Луккезе. И готовит что-то ещё.

— Что?

— Пока не ясно. Но он усиливается. И это опасно.

— Гамбино всегда был опасен. Но пока он не лезет в Бруклин, он мне не враг.

— А если полезет?

Я отхлебнул кофе.

— Тогда он увидит, что старый лев ещё умеет кусаться.

Особняк на Лонг-Айленде, зима 1952 года

Рождество я встретил один. Винченцо не смог приехать — у Бетти заболела мать, и они остались в Калифорнии. Джонни звал к себе, но я отказался. Не хотел мешать его семье.

Я сидел у камина, пил виски и смотрел на фотографию Катерины. В доме было тихо, только ветер выл за окнами. Океан шумел вдалеке, как будто напоминал о том, что где-то есть другая жизнь.

В полночь я поднял бокал.

— С Рождеством, Катерина, — прошептал я. — С Рождеством, отец. С Рождеством, мама. — Я посмотрел на фотографию. — Я всё ещё здесь. Пока здесь.

И выпил до дна.

Бруклин, весна 1953 года

В марте мне исполнилось шестьдесят четыре. Джонни устроил небольшой праздник в ресторане — только свои: он, пара капо, Гольдман, ещё несколько проверенных людей. Мы сидели за столом, пили вино, вспоминали прошлое.

— За дона Тото, — поднял тост Джонни. — За самого мудрого босса в Нью-Йорке.

— За Ло Чичеро, — поддержали остальные.

Я кивнул, но промолчал. Мне не хотелось речей. Мне хотелось тишины.

После ужина Джонни отвёл меня в сторону.

— Дон Тото, я хотел поговорить.

— Говори.

— Я знаю, что вы готовите меня к роли преемника. И я благодарен. Но я не уверен, что справлюсь.

— Справишься. Я тебя учил.

— Но я не вы. Я не умею так... просчитывать. Я солдат, а не стратег.

Я положил руку ему на плечо.

— Ты будешь хорошим боссом, Джонни. Потому что ты верный. А верность — это то, чего не хватает всем остальным.

Он кивнул, хотя по глазам было видно: сомневается. Я его понимал. Я сам когда-то сомневался, когда Маранцано назначил меня капо. Но время показало: верность важнее таланта.

Лонг-Айленд, лето 1955 года

Годы шли. Война с Дженовезе осталась в прошлом, Комиссия — тоже. Я правил Бруклином тихо, без громких операций. Порт приносил доход, ресторан процветал, люди жили спокойно. Джонни управлял делами, я только направлял.

Внуки приезжали на каникулы — Катерина-младшая выросла в красивую девушку, Сальваторе — в серьёзного юношу. Он интересовался бизнесом, но не моим — легальным. Винченцо воспитал его правильно.

Однажды вечером, сидя на террасе, я вдруг понял: я счастлив. Не так, как в молодости, когда счастье было ярким и оглушающим. Нет. Это было тихое, спокойное счастье. Счастье человека, который дожил до старости и понял, что всё было не зря.

Я достал из кармана апельсиновую корку и часы Валенти. Прошлое и настоящее. Они всё ещё были со мной. Как напоминание. Как память. Как обещание, которое я дал сам себе много лет назад.

— Я всё ещё здесь, — прошептал я океану. — Всё ещё здесь.

Океан молчал. Но я знал: он слышит.