Закон Мерфи. Дорога домой

Глава 1

— Только тихо, — шёпотом напоминаю я.

Шэрон ничего не говорит и даже не закатывает глаза, хотя я повторяю это уже сотый раз. Я знаю, что надоедаю ей, но каждый раз всё равно прошу быть тише.

Придерживая обрезанную сетку забора, я жду, когда Шэрон пролезет через дыру, и ещё раз обвожу взглядом пустой задний двор между кирпичными одноэтажными домами.

Сколько себя помню, я привыкла рассчитывать на себя. Матери довольно рано стало не до меня, поэтому в тринадцать я уже убирала соседские дворы, стригла газоны и выгуливала собак, чтобы хватало на еду и вещи. Когда в семнадцать она с очередным ухажёром вышвырнула меня из дома, мне пришлось снять крошечную комнату по поддельным документам. По крайней мере, там я могла запереть дверь и не ждать, что кто-то велит мне убираться.

В двадцать один год я потеряла сознание прямо на работе и сначала решила, что просто переутомилась. Оказалось, у меня диабет первого типа. С тех пор деньги на инсулин приходилось находить раньше, чем на всё остальное, и работать больше, чем я могла себе позволить. Сейчас мне двадцать пять, я умею экономить еду, патроны и лекарства, но с лекарствами труднее всего: как ни берегу запас, его становится всё меньше.

Когда мир изменился, одной оставаться стало опасно, и теперь рядом со мной люди, которых я ещё недостаточно хорошо знаю, чтобы полностью доверять им. Я понимаю, что без них мне будет хуже, но всё равно ловлю себя на привычном желании самой всё проверить и решить. Особенно когда Шэрон снова идёт со мной, сколько бы я ни просила её остаться.

Когда я ныряю в дыру в заборе, слышу тихий стон Шэрон. Она выпрямляется, держась одной рукой за живот, спрятанный за джинсовым комбинезоном, а в другой удерживая монтировку.

— Ты как? — беспокоюсь я, перехватывая поудобнее в руках бейсбольную биту.

— Перестань, Лин. Я беременна, а не больна, — отвечает она и бросает на меня осуждающий взгляд.

— Да, но ты вот-вот родишь. И если ребёнок намеревается увидеть свет сейчас, то это совсем некстати. — Я скептически осматриваю её живот.

Каждая вылазка начинается со спора: Шэрон на десять лет старше и считает, что обязана меня опекать, а я никак не могу убедить её поберечь себя. Из нас двоих пистолет есть только у меня, хотя в живую цель я стреляла всего однажды, а весь остальной опыт получила в тире. Но как бы я ни злилась на её упрямство, мне легче, когда я слышу рядом её шаги. Признаваться в этом не хочется, особенно сейчас, когда я снова пытаюсь отправить её обратно.

— Тебе стоило всё же остаться в лагере, — уже спокойнее бросаю я и в ответ слышу лишь недовольное цоканье.

Я подхожу к углу и выглядываю в пустой проулок. В этом городке жили около пятидесяти тысяч человек, но пока мы не встретили ни живых, ни кусачих. Где они теперь? Я вслушиваюсь в тишину, пытаясь разгадать её тайну, и невольно говорю тише.

— Нам нужны припасы, оружие и детские принадлежности. Одна ты всё это не унесёшь, — который раз убеждает меня Шэрон. — К тому же я не хочу думать о том, что ты… Что ты здесь одна… И можешь… Умереть или превратиться в одну из этих. Без тебя я точно не справлюсь.

Я оборачиваюсь, смотрю женщине прямо в глаза и немного хмурюсь.

— Не говори глупости. Никто не собирается умирать. К тому же я более-менее сносно могу за себя постоять, — говорю я и похлопываю по кобуре с пистолетом, прикреплённой к правой ноге.

Шэрон долго смотрит на меня, а затем заметно успокаивается и кивает в ответ. Мне бы её уверенность.

Отворачиваюсь от неё и крепче стискиваю биту. Пистолет хорош только на крайний случай: если кусачие сбегутся на выстрел, нам придётся бежать, а Шэрон с её огромным животом едва может быстро идти. Даже если я сумею уйти, она останется позади. От одной этой мысли ладони становятся влажными, и я перехватываю рукоять поудобнее.

Двигаюсь вдоль стены к главной улице, где должны быть офисы, магазины, аптека и, если нам повезёт, полицейский участок.

На главной улице бродят семеро кусачих, трое совсем близко, а остальные дальше, у перекрёстка. На них рваная одежда, на серой коже засохла кровь; у одного щека свисает лоскутом, открывая зубы. Я невольно задерживаю на нём взгляд и тут же отвожу, пока он не повернул голову. Сейчас они двигаются медленно, но я уже видела, как быстро это меняется, стоит им заметить человека.

Скольжу взглядом по зданиям и рядом с местным кинотеатром замечаю аптеку. Кусачие бродят прямо у входа, поэтому туда не добраться. На другом конце улицы вижу кафе и детский магазин, а чуть дальше, на противоположной стороне, здание с табличкой «Ломбард». Почти везде побитые стёкла и покосившиеся двери, распахнутые настежь.

Я снова прячусь за стену и глубоко выдыхаю, пытаясь успокоить разогнавшееся сердце. Нужно следить за улицей, а я всё ещё вижу перед собой ту щёку и зубы. Поворачиваюсь к Шэрон, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Там кусачие, — говорю я тихо в сторону Шэрон и чувствую, как она напрягается. — Сейчас мы с тобой пойдём налево. На противоположной стороне есть детский магазин. Старайся двигаться вдоль машин. Ступай тихо и смотри под ноги. Там везде разбитое стекло. Ты иди первой, я следом — прикрою.

Жду кивка Шэрон и отлипаю от стены. Выйдя на улицу, чуть пригибаюсь и прячусь за первой машиной так, чтобы не терять кусачих из вида. Шэрон уже движется вдоль автомобилей, как я и просила.

Медленно иду за Шэрон вдоль припаркованных машин, покрытых тонким слоем пыли и грязи. С конца света прошло всего два месяца, шестьдесят три дня и шестнадцать часов, а всё вокруг уже выглядит вымершим. Сквозь автомобильные стёкла поглядываю за кусачими, стараясь не выпускать из виду ни их, ни Шэрон. Пока никто не повернулся в нашу сторону.

Останавливаюсь рядом с Шэрон, которая приваливается к машине, тяжело дыша. Ей трудно идти пригнувшись, и сейчас она старается прижаться к кузову и не двигаться. Я смотрю на дорогу, прикидывая, сколько времени ей понадобится, чтобы пересечь её.

— Нам нужно перейти дорогу. Думаешь, они нас не заметят? — спрашивает она, с опаской поглядывая в сторону заражённых.

— Они медленно двигаются, возможно, давно не питались. Я выберу момент и скажу тебе, когда бежать.

Шэрон кивает. Я ловлю момент, когда ближние к нам кусачие отворачиваются в сторону от нас, и тихо командую:

— Сейчас. Давай!

Следя за кусачими, перебегаю дорогу за Шэрон, и мы замираем у входа, пытаясь отдышаться как можно тише. Никто не повернулся, но я ещё несколько секунд смотрю на улицу, прежде чем взяться за дверь.

Дверь детского магазина поддаётся легко, только тихо скрипит в петлях. Мы заходим внутрь, осторожно переступая через немногочисленные осколки и оглядываясь по сторонам. Кусачих не видно и не слышно; среди беспорядка ещё стоят на своих местах коробки и детские вещи.

Я не знаю, что нужно новорождённому, поэтому даю возможность Шэрон самой искать необходимые вещи среди того, что осталось. Я лишь хожу за ней с открытой спортивной сумкой, чтобы ей было удобнее складывать найденное.

Шэрон тихо бормочет себе под нос, и я ловлю отдельные слова: подгузники, баночки, соски… Смотрю, как она складывает крохотные вещи, молочную смесь, пелёнки и присыпку, и всё больше сомневаюсь, что мы сможем унести столько. Неужели всё это нужно человеку, который ещё даже не родился?

Потом в сумку отправляется слинг, как называет его Шэрон. С виду он похож на мешок с лямкой через плечо, и я не сразу понимаю, что с ним делать. Шэрон показывает, как его надевать, и объясняет, что так носят малышей, пока они ещё не держат голову.

Кажется, она всё продумала, но сумка уже оттягивает мне руку, а Шэрон продолжает оглядывать полки. Я пробую поднять её повыше и сомневаюсь, что смогу долго идти с таким весом.

— Мне кажется, этого хватит, — говорю я. — По крайней мере, на первое время.

— Думаю, да, — задумчиво отвечает Шэрон. — Дай мне пять минут, ещё раз посмотрю, вдруг что-то забыла.

Я киваю и подхожу к окнам, снова глядя на ломбард. Полицейский участок мы так и не нашли, а искать его с Шэрон и тяжёлой сумкой я не собираюсь. В трёх предыдущих городах участки уже обчистили, не оставив ни оружия, ни раций, и здесь вполне может быть то же самое.

Но Шэрон не оставляет надежды найти рацию и связаться с бывшим мужем, военным. По её словам, он может вывезти нас в безопасное место, если ещё жив. Каждый раз, когда она говорит о нём, я хочу ей поверить, хотя понятия не имею, осталось ли где-нибудь такое место.

Я в рациях не разбираюсь, но сомневаюсь, что полицейская рация поможет найти человека за сотни миль отсюда. Шэрон всё равно ищет, а я не спорю. Не хочу лишать её того, за что она так упорно держится, пока ничего другого предложить не могу.

За два месяца мы ни разу не встретили военных, и это тоже странно. Может, они остались в больших городах?

— Всё, — отвлекает меня от раздумий Шэрон. — Что дальше? Аптека и участок?

— До аптеки не добраться, а участок, скорее всего, разграблен, как и остальные, — честно говорю я. — Хочу зайти в ломбард. Там, может, будет оружие.

— В ломбарде? — удивляется она. — Я думала, туда сдают всякий хлам и украшения, чтобы выручить деньги. Откуда там оружие?

— Чего там только не бывает, — пожимаю плечами я.

— Хорошо, — вздыхает Шэрон. — Но участок всё равно надо проверить.

— Я пойду туда завтра. Одна.

Несколько секунд смотрю на неё. Шэрон переводит взгляд на тяжёлую сумку, потом на улицу.

— Ты видела кусачих на улице. Это только малая часть. Где остальные, мы не знаем. Лучше не рисковать.

— Хорошо, — всё же соглашается Шэрон.

Вешаю сумку на плечо, и мы, подхватив оружие, идём к ломбарду. Кроме тех кусачих на улице, больше никого не видно, но спокойнее мне не становится.

Дверь ломбарда даже не заперта и легко открывается, когда я толкаю её.

Внутри всё перевёрнуто, будто ломбард разграбили ещё в первые дни. В разбитых витринах ничего не осталось, зеркала на стенах тоже пострадали, и уцелевшие осколки искажают отражения. Я ловлю в одном из них своё лицо и сразу отвожу взгляд, не желая рассматривать, как выгляжу.

Никакой техники или оружия не вижу. Остались нетронутыми только старые часы, статуэтки, книги и другие антикварные предметы. Теперь это никому не нужный хлам.

Пока Шэрон ходит между стеллажами, разглядывая предметы, я опускаюсь на колени за стойкой, где обычно стоит касса. Открываю шкафчики и провожу рукой по стенкам в поисках скрытого механизма, пока пальцы не нащупывают что-то под столешницей.

Появляется Шэрон, её лицо светится.

— Кажется, я кое-что нашла! — Она держит в руках коробку.

В этот момент я нажимаю на кнопку. Раздаётся щёлчок, и из-под столешницы опускается ниша. Заглядываю внутрь и впервые за долгое время позволяю себе улыбнуться.

— Похоже, нам везёт, — говорю я и достаю из ниши укороченную винтовку и небольшой револьвер. Чуть глубже лежат коробки патронов.

Показываю находку Шэрон, затем убираю револьвер за пояс, вешаю винтовку через плечо и кидаю патроны в сумку.

— А у тебя что?

— Спутниковый телефон. Надеюсь, рабочий.

— Это лучше рации? — спрашиваю я.

— Конечно! У нас был такой на экстренный случай, когда Майкл уезжал далеко и надолго. — Шэрон торопливо пытается открыть коробку, но пальцы соскальзывают. — У нас даже есть выделенная линия… Он заставил меня выучить набор цифр наизусть. Чёрт!

Шэрон дёргает рукой и прижимает палец к губам:

— Порезалась.

— Давай я, — говорю ей и забираю у неё коробку.

Достаю складной нож из заднего кармана джинсов и разрезаю картон. Внутри лежит телефон, похожий на старые кнопочные модели, но с толстой выдвижной антенной.

— Похоже, им пользовались. Смотри, карта на месте, значит, должен работать! — Шэрон уже не сдерживает голос.

Я осматриваю телефон со всех сторон и нажимаю на кнопку включения. Экран мигает, появляется логотип, а едва телефон загружается, Шэрон выхватывает его у меня из рук.

— Зарядка есть, но немного. Нам нужно выйти на улицу, чтобы телефон мог подключиться к спутнику. Лин, неужели это скоро всё закончится!

— Стой. Ты уверена, что нам кто-то ответит? — спрашиваю я, хотя от её радости у меня самой на секунду перехватывает дыхание.

— Конечно! До того, как всё это началось, Майкл уехал на военную базу в срочном порядке. Он сам мне сказал, что мы с Тревором… — Шэрон перестаёт улыбаться и замолкает.

Я подхожу ближе и кладу ладонь на её плечо. Она вздрагивает, тихо вздыхает и продолжает:

— Что мы можем в любой момент с ним связаться.

— Шэрон, не хочу этого говорить, но, возможно, твой бывший муж мёртв, как и все, кто есть на базе, — говорю я тихо.

— Нет, — качает она головой. — Майкл говорил, что база у них не совсем обычная, там какие-то исследования. Я не вникала, но знаю, что там серьёзный пропускной режим, проверки, просто так не попасть. К тому же у военных есть оружие, они к таким вещам готовы лучше, чем кто-либо.

Она смотрит на меня, почти не мигая.

— Там должно быть безопасно.

— Хорошо. — Заглядываю ей в глаза. — Нам сейчас как никогда нужно в безопасное место. Я на роль акушерки совсем не подхожу.

— Уверена, ты справишься.

— Ну уж нет. Скажи своей дочери, пусть сидит подольше в своём уютном тёплом домике.

Руки Шэрон снова тянутся к животу, накрывают его. Она вздрагивает, и на лице появляется мягкая улыбка.

— Толкается, — говорит она.

Я улыбаюсь в ответ и на несколько секунд задерживаю взгляд на её животе, прежде чем снова осмотреть помещение.

— Ладно. Здесь есть лестница. Давай обследуем второй этаж, может, там будет выход на крышу. Разговаривать на улице будет опасно.

Шэрон кивает.

— Я первая, ты за мной. Будь начеку, — говорю я и иду к лестнице.

На втором этаже за незапертой дверью оказывается бывшая жилая квартира. Я проверяю кухню и заглядываю за диван, но вижу только бумаги, пустые коробки и открытые шкафы. Шэрон ждёт возле лестницы, сжимая телефон.

Замечаю закрытую дверь, ведущую, скорее всего, в спальню. Поворачиваю ручку, собираясь открыть её, но меня отвлекает Шэрон.

— Лин, я нашла лестницу на крышу! Здесь никого, идём быстрее!

Она говорит слишком громко, и я прислушиваюсь, приоткрыв дверь спальни на несколько дюймов. За ней темно и тихо, а Шэрон уже поднимается по ступеням с телефоном в руке. Мне хочется скорее услышать, что кто-то ответит ей, и я иду следом, решив проверить комнату на обратном пути.

— Тише, прошу тебя, — шепчу я, подходя к ней. — Здесь могут быть кусачие.

— Ты права, — отвечает она без капли сожаления. — Но вроде бы здесь никого.

— Нас могут услышать с улицы, — возражаю я спокойно и поднимаюсь наверх, поднимая повыше биту.

— Боже… Иногда я забываю, какой ты сложный человек.

— Зато это спасает наши жизни, — пожимаю я плечами.

— С этим не поспоришь…

Мы выходим на крышу, и я задерживаюсь у входа, осматривая пустую кровлю. Ветер свободно гуляет здесь, за ближайшими зданиями виднеется лес, и несколько секунд я просто слушаю его, прежде чем кивнуть Шэрон.

Мы проходим к середине крыши и садимся, положив оружие рядом. Шэрон набирает номер и включает громкую связь, прижав локти к бокам, будто боится выронить телефон.

— Гудки! — Шэрон поднимает на меня полный надежды взгляд, и я неуверенно улыбаюсь.

Похоже, связь ещё есть, хотя сотовая сеть перестала отвечать через два дня после появления первых заражённых. За эти недели я почти отвыкла от гудков и теперь ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому, ожидая голоса.

Никто не отвечает, и Шэрон набирает снова. Минута тянется невыносимо долго, потом начинается ещё одна попытка, а я смотрю на её пальцы и не решаюсь остановить. Только на пятый раз кладу руку поверх её руки, когда в динамике снова раздаются одни гудки.

— Остановись…

— Ты не понимаешь! — срывается она. — За два месяца поисков у нас хоть что-то есть. Всё не может так просто закончиться. Гудки есть! Значит, телефон Майкла работает!

— Но ты уже звонила пять раз. Если он может ответить, увидит пропущенные и перезвонит. Давай сохраним заряд.

Шэрон выдыхает, опуская руки на живот.

— Давай посидим ещё немного.

— Да. Время ещё есть. Солнце сядет часа через четыре.

Я подкладываю Шэрон под поясницу спортивную сумку с детскими вещами.

— Но нам лучше вернуться до заката. В лагере попробуем ещё раз.

От меня не укрывается смятение Шэрон, она то смотрит на экран, то на меня. Мы какое-то время молчим.

Над нами светит солнце, по ярко-голубому небу медленно плывут белые облака, а мягкий ветерок трогает верхушки зелёных деревьев. Лето в самом разгаре, пот собирается на спине и скатывается по позвоночнику. Отсюда не слышно и не видно кусачих, и на несколько секунд почти удаётся представить, что мы просто сидим на крыше в самый обычный день. Потом я снова смотрю на молчащий телефон.

Достаю револьвер из-за пояса и осматриваю: он в хорошем состоянии, в барабане даже есть пара патронов. В тире я пробовала похожую модель и помню, как от сильной отдачи с непривычки дрогнула рука. Для моей ладони он слишком крупный, но я пробую перехватить рукоять, надеясь, что сумею привыкнуть.

— Как ты поняла, что здесь есть оружие? Ещё и знала, где его искать? — внезапно спрашивает Шэрон.

Она достаёт из сумки бутылку воды, делает несколько глотков и передаёт мне. Я только сейчас понимаю, что пересохло во рту.

Скоро нужно делать второй укол инсулина.

— Я подрабатывала в ломбарде, — отвечаю я.

— Я бы не решилась, — говорит Шэрон, чуть хмурясь. — Ломбард — не самое безопасное место для девушки.

Пожимаю плечами:

— У меня не было выбора. Денег на лекарства не хватало.

На секунду замолкаю, глядя куда-то мимо Шэрон.

— Однажды денег на инсулин почти не осталось. Я спустилась в ломбард под нашей квартирой, чтобы заложить ноутбук. Пока дошла, едва держалась на ногах.

— Это ужасно… — вздыхает Шэрон.

— Мистер Нолан, хозяин, решил, что я собираюсь его ограбить, и достал пистолет. Говорил что-то про копов, а я смотрела на него и никак не могла объяснить, зачем пришла. Потом помню только пол перед лицом.

Вижу, как у Шэрон вытягивается лицо и брови взлетают вверх.

— Сколько тебе было? — спрашивает она.

— Двадцать два.

— Тебе не помогали родители?

— Нет, я давно жила одна. — Смотрю на бутылку в своих руках, проводя большим пальцем по влажному пластику. — Нолан вызвал скорую, а когда меня выписали, я вернулась за ноутбуком. Он его даже не выставил на продажу. Мы разговорились, и он предложил работу. От него я и узнала, где владельцы прячут запасное оружие.

— Ты очень сильная, — говорит Шэрон. — Не то что я. Иначе с Тревором не произошло бы…

— Ты не виновата, — перебиваю её я.

Беру её руки вместе с телефоном в свои.

— Никто не виноват.

— Это чудо, что ты тогда оказалась рядом, — тихо говорит Шэрон.

В уголках её глаз собирается влага. Она часто моргает и быстро смахивает непрошеные слёзы.

Я не знаю, что ответить, и продолжаю держать её руки, хотя от этого мне всё труднее смотреть ей в глаза. Тревор Трент, муж Шэрон и отец её ребёнка, обратился в кусачего почти сразу после начала катастрофы. Я случайно оказалась рядом и убила его, или то, что к тому моменту от него осталось. Шэрон называет это чудом, а я до сих пор вздрагиваю, вспоминая тот выстрел. Сейчас мне особенно не хочется, чтобы она благодарила меня.

Внезапно раздаётся звонок.

Мы обе замираем, глядя на телефон в наших руках. Сердце колотится так высоко, что я чувствую каждый удар у основания шеи и не сразу могу заговорить.

— Ответь, — говорю я, и голос садится.

Шэрон выдёргивает руки и нажимает зелёную кнопку, включая громкую связь.

— Кто это? — слышу я низкий, жёсткий голос.

— М-Майкл? — Шэрон всхлипывает.

— Шэрон? — Он на секунду замолкает. — Ты?

— Майкл, — Шэрон шумно выдыхает. — Я так рада тебя слышать.

— Ты в порядке? С тобой всё хорошо?

— Да… Майкл, ты можешь нас забрать?

— Вас? Ты не одна… — В голосе Майкла звучат нотки облегчения. — Эмма и Люк?

— Да.

— А Тревор?

Шэрон на миг замолкает.

— Нет.

— Понял. — Голос становится жёстче. — Где вы?

— Небольшой город недалеко от Джексонвилла. Ты заберёшь нас?

Из динамика слышится шорох и потом тишина.

— Майкл! — не выдерживает Шэрон. — Ты пришлёшь вертолёт или как?!

— Шэрон! Тише, — шёпотом предупреждаю её я, вслушиваясь в окружение.

— Кто это с тобой? — тут же спрашивает мужчина.

— Это… — Шэрон смотрит на меня. — Лин. Эвалин Вернер. Благодаря ей мы ещё живы.

— Ей можно доверять?

— Да, — не раздумывая отвечает она. — Полностью.

— Хорошо. Тогда слушайте. Прямо сейчас я вас не заберу. Вам нужно добраться до Вашингтона.

— Вашингтон? Это же почти семьсот миль! — Шэрон качает головой, будто Майкл может её увидеть.

— Вы добрались до Джексонвилла. Значит, транспорт есть. Если дороги пропускают, сможете доехать за день-два. Я встречу вас с группой и вывезу на базу.

— Это если мы найдём бензин, — говорю я. — У нас сейчас запас часов на пять езды.

— Понял. Придётся искать по дороге. Держитесь подальше от крупных городов. Проверяйте небольшие заправки и машины на окраинах, но не рискуйте ради полного бака. Когда выйдете на связь, сообщите, где будете.

— Хорошо, — говорю я после недолгого молчания.

— Хорошо?! — нервно усмехается Шэрон.

— А что нам ещё делать? — спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, и смотрю на Шэрон, пока она не поднимает глаза. — Мы два месяца держались, справимся ещё два дня. Есть еда и немного бензина, теперь есть оружие и всё для ребёнка. Мы должны попробовать.

— Ребёнка? — В голосе Майкла появляется удивление.

Шэрон молчит и обхватывает свой живот руками. Кажется, она не собирается отвечать.

— Да, — говорю я за Шэрон, немного смутившись. — Шэрон вот-вот родит. Девятый месяц.

— Я рад, что у тебя получилось сохранить ребёнка, Шэрон. — Голос Майкла смягчается. — У нас тут большой штат врачей. Уверен, они смогут о вас позаботиться.

Шэрон неопределённо мотает головой, глядя в сторону. Осознав, что её бывший муж этого не видит, я произношу:

— Она в порядке. Думаю, мы можем отправиться в дорогу завтра утром.

— Хорошо. Сколько у вас заряда на телефоне?

Я смотрю на экран.

— Меньше половины.

— Тогда так: выключите его после разговора. Завтра в семь ноль-ноль выходите на связь, я буду ждать.

— Поняла, — отвечаю я за нас обеих.

Шэрон всё ещё смотрит куда-то в сторону, и по её щекам скатываются слезинки.

— И… — Слышится вздох из динамика. — Берегите себя.

Не дожидаясь ответа, Майкл отключается. Я ещё несколько секунд смотрю на телефон, будто связь оборвалась и он перезвонит, но этого не происходит. Выключаю телефон и кладу его в сумку к детским вещам.

Мы с Шэрон ещё немного сидим рядом, и я не знаю, стоит ли расспрашивать её сейчас, пока она смотрит в сторону и вытирает щёки.

— Ну и что это было? — спрашиваю я.

Шэрон глубоко вздыхает, затем вытирает слёзы.

— Я просто устала. Или, может, это гормоны… Неважно.

Она шмыгает носом и, глубоко вздохнув, тяжело поднимается и направляется к лестнице.

— Пошли?

Я встаю вслед за ней. На секунду задерживаю взгляд на проплывающих облаках.

Неужели эти постоянные бега скоро закончатся и мы наконец окажемся в безопасности? Может, там даже есть запас инсулина и мне не придётся каждый раз считать, на сколько дней его осталось. Я пытаюсь представить себе это и почти сразу начинаю думать о дороге, мародёрах и кусачих, которые могут встретиться нам за эти два дня.

Прошло всего два месяца, а живых мы встречаем всё реже и уже не всякой встрече радуемся. Люди тоже убивают, причём некоторые сначала улыбаются, и заранее не поймёшь, чего ждать от них.

До сих пор нам везло, но надеяться, что так будет и дальше, я боюсь.

Небольшие группы кусачих нам удавалось обходить, пока они нас не замечали. Если же выдашь себя, придётся бежать или сражаться, а боль их почти не останавливает. По чужим рассказам я знаю, что надёжнее всего попасть в голову. По Тревору тоже, но его сейчас стараюсь не вспоминать.

Смотрю на чистое дерево биты у своих ног и понимаю, что ещё ни разу не ударила ею человека, даже заражённого. Не знаю, хватило бы мне сил подойти так близко, и стараюсь не задерживаться на этой мысли.

Поднимая спортивную сумку на плечо, замечаю забытую монтировку. Шэрон уже спустилась в квартиру, и меня охватывает тревога: без оружия ей там делать нечего.

Я подхватываю оружие и быстро иду к двери, ведущей на лестницу.

Внезапно раздаётся женский крик, полный ужаса.

От крика всё внутри холодеет. Сбрасываю сумку и винтовку, бросаю биту и перехватываю монтировку острым концом вперёд и почти не замечаю, как пролетаю лестничный пролёт. Шэрон стоит посреди комнаты, а кусачий вцепился зубами в её руку, поднятую, чтобы защитить лицо.

Я вижу только его голову и руку Шэрон, за которую он держится, и бросаюсь к ним, вонзая острый конец монтировки со всей силы. Хруст отдаётся в ладонях, металл проваливается глубже, чем я ожидаю. Кусачий разжимает челюсть и оседает на пол, а я ещё мгновение держу монтировку, не в силах разжать пальцы.

Шэрон в шоке смотрит на свою окровавленную руку.

Из открытого окна доносится дикий вой, и я сразу понимаю, что кусачие услышали нас. Звук быстро приближается, а Шэрон всё смотрит на свою руку, будто не замечает ничего вокруг. Я не даю себе рассмотреть рану, боясь понять, насколько всё плохо.

— Шэрон, нам нужно уходить. Сейчас! — Хватаю её за плечо, тяну к выходу.

— Нет! — в панике шепчет она.

— Сейчас не время спорить, — резко говорю я.

— Посмотри на мою руку!

— Мы что-нибудь придумаем, — вру я.

— Ты не понимаешь?! Я заражена!

От этих слов меня мутит, но я всё ещё не могу принять, что она права. Смотрю на кровь у её запястья и пытаюсь найти хоть какое-то объяснение, которое позволит нам просто уйти отсюда.

Шэрон поднимает глаза и смотрит прямо на меня, хотя рука у неё дрожит. Я никогда не видела её такой, и мне становится страшнее, чем от воя, который приближается с улицы.

— Ребёнок, — хладнокровно говорит она.

Я смотрю на её живот и не сразу понимаю, о чём она просит.

— Ты должна достать его!

— Что?!

— Пока вирус не добрался… Ты должна его достать!

Она стаскивает ремень с моей талии и делает что-то наподобие жгута, перетягивая руку выше укуса.

— Ты с ума сошла?! У тебя шок! Ты не понимаешь, о чем говоришь!

Она хватает меня за плечи, заставляя взглянуть в её глаза. Её руки неестественно холодные. По коже бегут мурашки.

— Лин, я заражена. Ты видела, что происходит после укуса. — Она сжимает мои плечи. — Пока я ещё могу говорить, ты должна вытащить ребёнка. Пожалуйста.

Она отпускает меня и идёт к входной двери, где, ухватившись за комод, пытается сдвинуть его. Вой с улицы становится громче, и уже слышно, как осколки стекла шуршат под ногами кусачих.

— Помоги мне! Быстрее!

Я подбегаю и помогаю придвинуть комод. Он с глухим стуком встаёт на место.

Шэрон тянет меня в центр комнаты, выхватывает нож из моего кармана и, раскрыв его, суёт мне в руку. Я смотрю на лезвие, пытаясь согнуть пальцы вокруг рукояти, но они почти не слушаются.

— Я не смогу, Шэрон. — Мой голос дрожит.

Я смотрю ей в глаза, надеясь, что она сейчас передумает, но Шэрон только ждёт. В её лице уже нет той растерянности, которую я видела после укуса, и от этого мне хочется вырваться ещё сильнее.

— Я помогу тебе. Я работала акушеркой. Скажу, что тебе делать.

Шэрон опускается на пол, прислонившись спиной к дивану, затем стягивает футболку и верхнюю часть джинсового комбинезона. У неё большой покатый живот, который ещё недавно шевелился под её ладонью.

— Слушай меня, не торопись. — Она берёт мою руку с ножом и подносит к животу, но пальцы уже скользят. — Я буду говорить, что делать. Когда достанешь её, согрей, не дай ей замёрзнуть.

— Шэрон…

— Лин, ты должна это сделать! — Она хватает меня за руку. — Ради меня!

Я смотрю на неё, чувствуя, как сводит горло. Хочется сказать, что я не умею, что она не может просить меня об этом, но она уже знает и всё равно держит мою руку.

— И обещай мне… Пожалуйста, обещай, что вы доберётесь до Майкла… В безопасное место…

Я успеваю только кивнуть, когда в дверь ударяют так сильно, что мы обе вздрагиваем. Комод пока держится, но снаружи слышен скрежет, и при новом толчке дерево жалобно скрипит. Если кусачих станет больше, он не выдержит.

— Сейчас, Лин! Давай! — резко говорит Шэрон.

Лоб Шэрон покрывается испариной, кожа вокруг глаз темнеет. Она скручивает снятую футболку в тугой узел и зажимает между зубами, не отводя от меня взгляда.

Кусачий снова налетает на дверь, и скрежет дерева заглушает всё остальное. Я на секунду закрываю глаза, пытаясь не слышать его, а когда открываю, рука с ножом кажется чужой.

Это не я. Всё это не может происходить со мной.

Подношу нож к натянутой белой коже, но рука останавливается, и Шэрон сжимает моё запястье. Я чувствую её пальцы и наконец провожу лезвием, вздрагивая от крика, приглушённого тканью. Кровь выступает сразу, а я уже не понимаю, насколько глубоко режу. Шэрон выговаривает что-то сквозь зубы, и мне приходится наклониться ближе, чтобы услышать её за ударами в дверь.

Сжимаю нож крепче и делаю ещё один надрез, глубже, как она велит. Шэрон снова кричит, а у меня стягивает грудь так, что трудно вдохнуть. Я боюсь причинить ей ещё больше боли, но остановиться уже не могу.

Сквозь кровь различаю светлую ткань и стараюсь понять слова Шэрон. Она говорит с паузами, иногда мне приходится ждать, прежде чем я понимаю, что делать дальше. Очередной удар сдвигает комод, и мы обе невольно поворачиваем головы.

— Не смотри туда, — выговаривает она, выпустив ткань изо рта. — Лин, сюда.

Я возвращаю взгляд к её животу и перехватываю скользкую рукоять. Когда вытекает жидкость и я наконец вижу ребёнка, то откладываю нож, боясь задеть его. Шэрон закрывает глаза, и на мгновение я перестаю дышать, пока она не отзывается на мой голос.

Что мне теперь делать? Она сказала достать ребёнка руками, но я не представляю, как прикоснуться к нему и ничего не повредить. Делаю несколько глубоких вдохов и подношу руку к разрезу, стараясь слушать Шэрон и не смотреть на кровь.

Шэрон хрипло подсказывает, куда подвести руки, и я делаю, как она говорит, боясь сжать слишком сильно или уронить. Маленькое тело скользит в ладонях, приходится подхватить его обеими руками, прежде чем поднять. Оно тяжелее, чем я ожидала, и я торопливо прижимаю локти к себе.

Смотрю на девочку в своих руках и не сразу понимаю, что меня пугает. Она странного фиолетового цвета и совсем не шевелится. Я касаюсь её груди и наклоняюсь ниже, пытаясь услышать дыхание, но ничего не слышу.

— Как она? — до меня доносится слабый голос.

— Странного цвета… не дышит. Разве ребёнок не должен закричать?

— Вытри её… — Шэрон с трудом размыкает губы. — Согрей…

Детские вещи остались на лестнице, и я укладываю девочку на колени, чтобы стянуть свою футболку. Торопливо вытираю её сухим краем, придерживая скользкое тело и всё время глядя на маленькую грудь. Мне кажется, я успела сделать что-то не так, и от этой мысли пальцы дрожат ещё сильнее.

— Ну же…

Под ладонью вздрагивает спина, девочка морщится, втягивает воздух и кричит. Я замираю, боясь пошевелиться и спугнуть этот хриплый звук, потом сама наконец делаю вдох. Хочется сразу сказать Шэрон, что всё хорошо, но я не знаю, хорошо ли, и только поднимаю на неё глаза.

Шэрон напоминает о пуповине. С её подсказками перевязываю её полоской ткани и перерезаю. Пальцы скользят, узел приходится затянуть ещё раз. Заворачиваю малышку в сухую часть футболки.

Снаружи мутанты будто звереют, и дверь начинает поддаваться их толчкам. В узкой щели появляются серые руки с поломанными ногтями. Я прижимаю ребёнка к себе, отворачивая её лицо от двери, за которой всё отчётливее слышны крики и вой.

— Лин… — хрипит Шэрон. — Покажи мне её.

Подхожу ближе и опускаюсь рядом, чтобы Шэрон могла увидеть девочку. Малышка смешно морщит лицо, её тёмные, почти чёрные глаза открываются и снова закрываются. Когда раздаётся очередной удар, она вздрагивает у меня на руках, и я придерживаю её крепче.

— Красивая… — шепчет Шэрон.

Она отворачивается.

— Уходите…

— А как же ты?

— Я отвлеку их… — Она почти не двигается, только тяжело сглатывает. — На крыше я видела… лестницу вниз… Уходи! У тебя будет немного времени…

Я поднимаюсь, крепко прижимая к себе ребёнка, но ещё несколько секунд не могу отвернуться от Шэрон. Только что она была рядом, мы спорили, сидели на крыше и строили планы на завтра. Хочется обещать, что я вернусь, хотя я понимаю, что не смогу. Новый удар сдвигает комод, и я отступаю к лестнице, так и не найдя, что ей сказать.

По пути к лестнице замечаю распахнутую дверь спальни, которую так и не осмотрела. За ней разбросаны лохмотья и кости, похожие на человеческие. Меня прошибает холодный пот: если кусачий вышел оттуда, значит, я сама прошла мимо него и оставила Шэрон без защиты. Ещё тогда могла открыть дверь, зайти, проверить, вместо того чтобы спешить на крышу.

Я заставляю себя идти дальше, чувствуя вес ребёнка на руках. Если сейчас остановлюсь, не смогу сделать и шага.

Проскальзываю за дверь, отделяющую квартиру от лестницы, захлопываю её и запираю. Взбегаю по ступеням к брошенной сумке и винтовке, стараясь не думать о том, что теперь оставила Шэрон по другую сторону.

Снизу доносятся крики, и я торопливо опускаюсь возле сумки, не поднимая глаз от ребёнка.

Достаю сухую пелёнку и перекладываю в неё малышку, потом нащупываю слинг и разворачиваю вложенную инструкцию. Пытаюсь вспомнить, что показывала Шэрон, глядя на рисунок и закрепляя ткань. Когда наконец устраиваю девочку у груди, оставляю лицо открытым и придерживаю затылок. Она тихо кряхтит, пока я, не отпуская её, подхватываю винтовку и сумку.

Сумка тянет плечо, и хочется бросить всё, лишь бы скорее уйти отсюда, но я понимаю, что вернуться за вещами уже не смогу. Перехватываю лямку и сглатываю, пытаясь сдержать слёзы. Я привыкла справляться сама, только сейчас от этого совсем не легче, а Шэрон больше не идёт рядом.

На краю крыши вижу выход на пожарную лестницу и спускаюсь по ней, стараясь не шуметь. Улица пуста, все мутанты сбежались к Шэрон. Я невольно смотрю в сторону аптеки, но тут же отворачиваюсь: сейчас мне не добраться туда с ребёнком и сумкой. Руки дрожат, тело тяжелеет, и даже на пустой улице я не чувствую себя в безопасности.

Возвращаюсь к сетке-рабице, через которую мы с Шэрон пролезали совсем недавно. Перекинув сначала сумку и винтовку, я кое-как проталкиваю себя через забор, чтобы не потревожить ребёнка.

За забором даю себе несколько секунд передохнуть, но, услышав топот, вой и булькающие звуки, сразу срываюсь с места. Ухожу вдоль кромки леса, придерживая ребёнка, и только когда вокруг снова становится тихо, замедляю шаг возле трейлер-парка на окраине городка.

Оглядываясь, чтобы не привести за собой хвост, дохожу до самого большого трейлера. Нажимаю на ручку, проскальзываю внутрь и запираю дверь, всё ещё прислушиваясь к улице.

В тишине раздаётся щёлчок, и я оборачиваюсь, прижимая малышку крепче. На меня смотрят две пары глаз, а прямо на меня направлено дуло револьвера.

— Где наша мама? — требовательно спрашивает пятнадцатилетняя девочка, глядя на меня взволнованными серыми глазами.

Револьвер опускается, и я перевожу взгляд на серьёзного, хмурого десятилетнего мальчика. Они оба ждут, а я всё ещё чувствую пальцы Шэрон на своём запястье и никак не могу произнести первое слово.

Я делаю медленный вдох и выдох.

***

Спасибо, что начали читать эту историю ❤️

Для Лин всё изменилось слишком быстро. Ещё утром она могла спорить с Шэрон о завтрашнем дне, а теперь ей предстоит найти слова для её детей.

Мне очень интересно, какие впечатления у вас остались после первой главы. Что запомнилось больше всего? Как вам герои? Буду рада вашим мыслям в комментариях.

Если история вас заинтересовала, добавьте книгу в библиотеку, чтобы не пропускать новые главы. А если захотите поддержать меня, поставьте «Мне нравится» и подпишитесь на автора. Для начинающего писателя такая поддержка особенно важна — она помогает книге находить своих читателей.

Спасибо, что вы здесь! ❤️

Глава 2

— Что случилось? — первым спрашивает Люк.

Его голос напряжён. Он смотрит на мои руки, покрытые коркой засохшей крови. Я разжимаю пальцы, и кожу неприятно тянет. Ребёнок шевелится в слинге под моей рукой, тихо кряхтит, заявляя о себе.

— Что это? — Эмма резко переводит взгляд на свёрток.

— Это…

Я не знаю, что сказать. С чего начать? Как объяснить им, что их матери больше нет? Что я вернулась с их сестрой, а Шэрон осталась там? Может быть, если бы я проверила ту чёртову комнату, она была бы жива. И мне не пришлось бы сейчас стоять здесь и объясняться.

— Лин, где мама? — упрямо спрашивает Эмма.

Я смотрю в её серые глаза и никак не могу ответить. Она переводит взгляд с моего лица на кровь, потом на свёрток. Приоткрывает рот, но больше ничего не спрашивает.

В тишине слышу её потрясённое:

— Нет… Не может быть.

Эмма отворачивается и отходит на пару шагов. Я не останавливаю её. Даже не знаю, что сказать ей вслед.

Все замолкают. Люк подходит ко мне и осторожно оттягивает край слинга, чтобы посмотреть на малышку. Волосы падают ему на глаза, но он не убирает их, только плотно сжимает губы. Мне хочется обнять его — кажется, он тоже едва держится.

— Это ваша сестра, — говорю я, и мой голос звучит отстранённо. — Вашу мать укусили. Мне пришлось забрать ребёнка и… оставить её.

Я жду крика и слёз, но Люк лишь хмурится. Его взгляд прикован к младенцу. Эмма резко разворачивается.

— Ты её бросила?! Там? Одну?! — её голос срывается на крик.

Она хватает кожаную куртку Шэрон и стремительно бросается к выходу.

— Я пойду за ней! Пусти!

Я перекрываю узкий проход, поворачиваясь так, чтобы заслонить малышку. Эмма налетает на моё плечо, пытается протиснуться мимо. Её всю трясёт, но она не отступает и смотрит мне прямо в глаза.

— Ты никуда не пойдёшь, — говорю ей спокойно. — Твоя мать мертва, Эмма.

— Ты уверена в этом?! — выплёвывает она мне в лицо. В глазах блестят слёзы. — Ты просто испугалась и сбежала!

— Я уверена. — Я не отвожу взгляда, хотя хочется отвернуться. — Она отвлекла на себя кусачих, чтобы мы с ребёнком… — Голос дрожит, и мне приходится сглотнуть. — Чтобы мы могли уйти. Я не пущу тебя туда, Эмма. Не после того, что она сделала.

Эмма резко выдыхает с глухим, почти звериным звуком. Она сжимает кулаки, отворачивается и падает на диванчик у окна. Закутывается в куртку, подтягивает колени к груди, утыкается в них и затихает.

Люк всё это время стоит рядом, почти не двигаясь. Смотрит на ребёнка, не проронив ни слова. Потом поднимает на меня глаза, и я заранее знаю, о чем он спросит.

— Мы… — он запинается. — Мы не вернёмся за ней?

У меня всё внутри сжимается. Даже этого я не могу для них сделать.

Я вздыхаю и тихо отвечаю:

— Нет.

Он сжимает губы и кивает.

— Могу я?.. — тихо говорит он. — Взять ребёнка?

Мне до боли нужно побыть одной. Хоть минуту не видеть их лиц, не искать слов, от которых никому не легче. Я соглашаюсь и помогаю Люку сесть, аккуратно снимаю слинг и передаю ему.

— Поддерживай голову, — предупреждаю я.

Он кивает.

— Я видел у мамы книгу… про новорождённых. Я поищу.

Я киваю в ответ.

Шэрон учила их разводить костёр и ставить палатку, показывала, какую еду брать в первую очередь. Говорила, что однажды им, возможно, придётся справляться без неё. Я вспоминаю это, пока Люк поправляет ткань у лица сестры, а Эмма сидит, не поднимая головы. Ни палатка, ни костёр сейчас им не помогут.

Люк кивает, не отрывая взгляда от ребёнка, и я прошу его позвать меня, если что-то потребуется. Затем я иду в ванную и торопливо закрываю за собой дверь.

За закрытой дверью наконец удаётся вдохнуть глубже. В маленьком зеркале над раковиной лицо кажется чужим: побелевшие губы, тёмные круги под глазами, прилипшие к коже русые пряди. Я поднимаю руку, чтобы убрать волосы, и останавливаюсь, снова увидев кровь.

Открываю кран и начинаю отмывать руки. Вода мутнеет, уходит в слив, но в складках кожи всё ещё остаются тёмные борозды. Тру ладони сильнее, пытаюсь вымыть кровь из-под ногтей. Когда кожа начинает саднить, приходится остановиться.

Набираю воду в ладони и несколько раз умываюсь. От холода щиплет лицо. Я держусь за край раковины, пока не удаётся дышать ровнее.

Шэрон больше нет.

Ещё утром я могла спросить у неё, что делать дальше. Или просто отдать ей ключи, когда устану вести машину. Теперь за дверью ждут дети, а я прячусь здесь и никак не могу заставить себя выйти. До базы несколько штатов. Я не знаю, где мы будем ночевать завтра, хватит ли бензина и что делать, если с малышкой что-нибудь случится.

На секунду представляю, как беру рюкзак и ухожу одна. Не нужно никому ничего объяснять, решать за троих, обещать, что всё будет хорошо. Потом за дверью что-то тихо говорит Люк, и я опускаю голову. Он ведь даже не спросит, вернусь ли я. Просто будет ждать.

Майкл говорил, что на базе есть врачи. Там помогут ребёнку, может, найдётся и инсулин для меня. Я пытаюсь представить, как передаю ему детей, но вместо этого слышу вопрос, который он обязательно задаст. Где Шэрон? Я уже один раз не смогла на него ответить.

Да, к тому же нам ещё предстоит до него как-то добраться.

От размышлений меня отвлекает тихий стук в дверь.

— Лин, — слышу спокойный голос Люка. — Ты в порядке?

— Да. Сейчас выйду.

Я беру полотенце, вытираю лицо, задерживаюсь на секунду.

Из косметички, которую оставила здесь утром, достаю глюкометр и проверяю сахар. Потом пересчитываю шприц-ручки с инсулином. Осталось всего три. Скоро нужно будет искать ещё, но в ту аптеку я не вернусь. Убираю всё обратно, стараясь не думать, сколько таких аптек нам попадётся по дороге.

Вытираю руки ещё раз и выхожу к детям.

Люк сидит на диване с книгой в руках. Эмма, всё ещё в куртке Шэрон, стоит у стола, на котором они расстелили пелёнку. На ней лежит малышка, машет ручками и тихо причмокивает. Эмма придерживает её ладонью.

— Что у вас? — спрашиваю я, подходя ближе.

— Она какая-то странная, — говорит Эмма, оглядывая маленькое тельце, перепачканное засохшей кровью и непонятной жижей.

— Её просто нужно помыть, — отвечаю я и подхожу к плите. Набираю в кастрюлю воду и ставлю греться. К счастью, вода и газ здесь ещё пока есть.

— Да, но я не это имела в виду, — продолжает Эмма. — Она очень тихая. Вообще не издаёт звуков. Младенцы же обычно кричат. Это единственное, что они умеют, разве нет?

Она наклоняется ближе.

— И глаза. Вы видели, какие у неё тёмные радужки? Почти чёрные!

— Может быть, они посветлеют позже? — пожимаю я плечами.

— В книге написано, что цвет ещё может измениться, — замечает Люк, не поднимая головы. На обложке крупными буквами выведено: «Всё о новорождённых». — Это потому, что у младенцев…

— Ты всегда такой… умный, да? — перебивает его Эмма. — Никто не хочет этого знать.

Люк только фыркает.

— Может, кто-то из ваших предков был кареглазым? — говорю я. — А то, что она тихая… По крайней мере, нам на руку, не будет привлекать лишнего внимания.

Я смотрю, как поднимается её маленькая грудь. Хотелось бы знать, что с ней всё в порядке, а не просто надеяться на это.

Эмма садится рядом со столом. На миг становится тихо, слышно только, как работает плита.

— Нужно придумать ей имя, — неожиданно говорит Люк, поднимая на нас глаза.

— Есть варианты? — спрашиваю я.

Я бросаю взгляд в окно. Солнце садится, темнеет.

— Мне нравится имя Рози. Роуз, — говорит Люк.

— Пфф. Так звали девчонку из твоего класса, по которой ты сох, — бормочет Эмма.

Люк закатывает глаза.

— Мне тоже нравится, — откликаюсь я. — А ты что скажешь, Эмма?

— Да мне вообще всё равно! — Девушка откидывается на спинку стула, складывает руки на груди. — Рози, Дейзи или Виолетта — какая разница? Она долго не протянет. Какие младенцы в этом мире?

— Не говори так! — резко отвечает Люк. — Она будет жить. Ради мамы… Я за ней присмотрю. Я её не брошу.

— Ой, ну и ладно! Живите долго и счастливо! — Эмма кривится, встаёт со стула с противным скрипом и уходит в сторону спальни. Дверь закрывается с лёгким хлопком.

Последние два месяца Эмма спорила почти со всем, что я говорила. Только Шэрон умела остановить её так, чтобы не стало ещё хуже. Я смотрю на закрытую дверь спальни и понимаю, что теперь спросить у неё, как с ней спокойно договориться, уже не смогу.

— Эмма, закрой окна картоном, прежде чем зажигать свечи! — говорю я ей вслед, но ответа не получаю.

Кто говорил, что будет легко?

Я подхожу к плите и выключаю газ, потому что вода уже вовсю кипит. Прошу Люка принести небольшой пластиковый таз из ванной. Наливаю в него воду из кастрюли, добавляю холодную, чтобы температура стала комфортной для купания.

Беру малышку на руки и устраиваю поудобнее, боясь неловко повернуть. Раньше младенцев я видела только издалека или по телику. Рози молчит, смотрит на меня своими чёрными глазами. Её ладонь находит мой палец и крепко сжимает. Я замираю на секунду, потом осторожно опускаю её ближе к воде. Люк читает вслух, сверяясь с картинками, а я понемногу смываю засохшую кровь, всё время придерживая голову.

Когда процедуры окончены, мы осторожно надеваем на розового чистого ребёнка подгузник и крохотные вещи. Страшно сделать что-то не так. Тело Рози такое маленькое и хрупкое.

Остаётся её покормить. Мы с Люком разбираемся с инструкцией на банке смеси, которую я принесла из города вместе с остальными вещами. Он сам вызывается покормить сестру. Я помогаю ему устроиться на диване и остаюсь рядом, пока он держит бутылочку.

Рози ест, и я понемногу разжимаю руки. Пока получается. Только бы так и дальше.

Я обхожу комнату и проверяю, что все окна закрыты картоном и занавесками, чтобы свет не было видно с улицы. Зажигаю свечи. Они уже давно стали нашим единственным освещением по вечерам. Желудок урчит, но прежде чем приступить к еде, нужно ещё кое-что сделать.

Я возвращаюсь к Люку. Он бережно укачивает спящую Рози, у которой во рту соска.

— Как она? — спрашиваю у него.

— Она хорошо поела.

Я киваю и решаюсь задать ещё один вопрос:

— А ты сам как?

Люк бросает взгляд на входную дверь, задумываясь.

— Мне кажется, я всё ещё жду, что мама войдёт в эту дверь. И всё будет как раньше.

Он хмурится. Между бровями образовывается складка.

— Но затем я смотрю на Рози и понимаю, что… Как раньше уже не будет.

Люк поднимает на меня взгляд. Такой серьёзный, будто это он должен сейчас объяснить мне, как мы будем жить дальше. Я сажусь рядом и поправляю сползший край пелёнки, хотя он и без меня всё сделал правильно.

— Со мной всё будет нормально, — говорит он уверенно.

Я киваю, но остаюсь рядом ещё ненадолго.

— Есть ещё кое-что, о чем вы должны знать, — говорю я и повышаю голос: — Эмма, надо поговорить!

Зная, что не ответит, добавляю:

— Это касается твоего отца.

Через мгновение дверь открывается. Эмма выходит и садится за стол, бросая на меня быстрый взгляд. Я достаю из рюкзака карту и раскладываю её.

— Итак… — Я чуть откашливаюсь. — Перед тем как всё случилось, мы с вашей мамой смогли связаться с Майклом.

— Он жив? С ним всё в порядке? Он нас заберёт? — Вопросы сыплются один за другим.

— Когда он будет здесь? — последним добавляет Люк.

— Он жив. С ним всё хорошо, — отвечаю я. — Сейчас он на военной базе, как мы и думали. Но приехать за нами не сможет.

— Как это… Не сможет? — резко говорит Эмма.

— Он будет нас ждать в Вашингтоне.

Я указываю пальцем на точку на карте, где находится нужное нам место.

— А мы где? — хмурится она.

— В Джексонвилле, — спокойно отвечает Люк.

Я отмечаю вторую точку. Эмма переводит взгляд с одной на другую.

— Но это же далеко! — с досадой говорит она.

— Тише, — шепчет Люк. — Разбудишь Рози.

Эмма бросает на него недовольный взгляд, но голос снижает:

— И что нам делать?

— Ехать, — отвечаю я. — Раньше добрались бы за день. Теперь, если повезёт.

— Если? — сразу цепляется она.

Я не отвечаю. Беру фломастер и начинаю чертить маршрут в обход крупных городов. На пути отмечаю заправки, хотя понятия не имею, остался ли на них бензин.

— Завтра в семь я свяжусь с вашим отцом. Вы сможете поговорить с ним.

Люк поднимает голову.

— Правда?

— Да. Но разговор будет короткий. Заряда мало.

Я тщательно осматриваю маршрут, чтобы не упустить ничего важного.

— После этого мы сразу выезжаем. Нам нужно успеть добраться и выйти с ним на связь уже там.

— А если не успеем? — тихо спрашивает Люк.

Я на секунду замираю.

— Не знаю, сколько они смогут оставаться на месте.

Люк замолкает.

— Это наш отец, Люк, — говорит Эмма, глядя на брата. — Он, конечно, будет нас ждать.

Я не спорю. Мне тоже хочется в это верить. Смотрю на детей по очереди, пока их внимание не переключается на меня.

— Тем не менее рисковать не стоит. Поэтому от вас мне нужно одно, — говорю я со всей серьёзностью. — Вы делаете всё, что я говорю. Сразу.

Смотрю на Эмму.

— Без споров.

Она выдерживает мой взгляд.

— Я сделаю всё, чтобы добраться до отца, — говорит она и кивает.

Я киваю в ответ.

— Тогда собираемся. Выезжаем рано.

Я складываю карту. Мы собираем остатки вещей. Я уношу их в машину, припаркованную под раскидистой сосной рядом с домом. На всякий случай осматриваюсь и прислушиваюсь, чтобы избежать внезапных встреч с кусачими.

Со стороны улицы машину не видно. Мы постарались загнать её так, чтобы она терялась между домом и деревьями. Тревор, как мне рассказывала Шэрон, купил этот пикап незадолго до начала катастрофы. Даже не успел толком поездить.

Откидываю задний борт.

В кузове наш запас, собранный за два месяца в дороге. Две палатки, тент от дождя, две сумки одежды. Отдельно лежат походный набор для готовки на костре, топор, жидкость для розжига, несколько бутылей воды и канистра бензина.

Я задерживаю на этом взгляд.

Пока у нас есть машина, мы можем увезти всё это с собой. И нам не придётся каждую ночь искать дом, в котором можно укрыться.

Когда всё собрано, мы ужинаем разогретыми консервами. Я делаю привычный укол перед едой, стараясь не прислушиваться к тишине за столом. Дети уходят в спальню. Люк зовёт меня, чтобы показать, где они уложили Рози, и только после моего кивка ложится сам. Я проверяю малышку и ещё немного стою рядом.

Когда в доме стихает, я выхожу на улицу.

Небо уже потемнело, крыши домов тонут в сумерках. С леса тянет прохладой, сырой землёй и хвоей. Я делаю глубокий вдох.

Сажусь на ступени у входа, держа в руках спутниковый телефон. Провожу пальцами по кнопкам, но не нажимаю. Стоит ли потратить немного заряда и позвонить Майклу? Нужно сообщить ему о том, что случилось с Шэрон, до того как он будет разговаривать с детьми?

Шэрон редко говорила о разводе, но, кажется, они с Майклом сохранили хорошие отношения. Его часто не было дома, работа всегда оказывалась важнее семьи. По крайней мере, так это объясняла она.

Они разговаривали совсем недавно, и он так рад был её услышать.

Я смотрю на холодный пластиковый корпус в своих руках и медлю. Даже не зная, сколько процентов заряда осталось в аккумуляторе, я боюсь потратить его на разговор, к которому не готова.

Уместно ли вообще звонить человеку в такой час? Или я просто ищу оправдание, чтобы не слышать его голос и не отвечать на вопросы, на которые у меня нет ответов? Разговор с Майклом — это признание того, что назад пути нет. А я, кажется, сама ещё до конца в это не поверила.

Я убираю телефон, так и не набрав номер. Утром всё равно придётся говорить. Сейчас можно хотя бы сослаться на заряд, на условленное время. Я знаю, что это отговорки, но снова достать телефон не решаюсь.

Ещё немного посидев, возвращаюсь в дом. Стараясь не шуметь, запираю дверь, обхожу комнаты и гашу свечи. Заглядываю в спальню. Дети спят. Убеждаюсь, что с Рози всё в порядке, и оставляю дверь приоткрытой. Кладу пистолет рядом с собой на диван. Нужно хоть немного поспать.

Просыпаюсь резко, не сразу понимая, от чего. Сердце колотится. Приподнимаюсь на диване, напряжённо прислушиваясь. Звук доносится издалека, приглушённый и прерывистый. Затем повторяется, громче и отчётливее. Выстрелы.

Я встаю, сжимая пистолет.

Где-то поблизости вооружённые люди. Может, наткнулись на кусачих, которые сбежались к аптеке. Может, пришли на вчерашний шум. Я смотрю на дверь спальни, прислушиваясь к каждому новому хлопку.

Я смотрю на часы. До рассвета ещё пара часов. Хорошо, что я смогла поспать хоть немного. Ведь потом нам предстоит целый день пути, а кроме меня, больше никто не сможет полноценно сесть за руль. Шэрон только пару раз давала уроки вождения Эмме. Нам всегда хватало двух водителей, а потому практики у неё особо не было.

Минут двадцать ничего не происходит. Я уже начинаю надеяться, что они ушли, когда совсем недалеко хлопает дверь. Затем ещё одна. В трейлерном парке кто-то есть.

Осторожно отгибаю край картона на окне и вглядываюсь в темноту. Между домами скользит луч фонаря. Слышится удар, чей-то голос, потом звон стекла. Похоже, обыскивают трейлеры. Не знаю, сколько их и как скоро они доберутся до нас. Отпускаю картон и на секунду прижимаю ладонь ко рту, заставляя себя дышать тише.

Я иду к детям. Легонько касаюсь руки Эммы в попытке её разбудить. Она открывает глаза, и я сразу же закрываю ей рот рукой. Жестами показываю: кто-то снаружи. Нужно вести себя тихо. Эмма сразу понимает, что что-то происходит. Я показываю ей, что нужно осторожно разбудить Люка.

Как только дети поднимаются, мы собираемся у двери. Хорошо, что они спали одетыми, а основные вещи я заранее отнесла в машину. В трейлере остались оружие, слинг и рюкзак Люка. Поднимаю Рози и закутываю поплотнее, оставляя лицо открытым.

Снаружи уже различимы мужские голоса, но слов не разобрать. Эмма стоит вплотную ко мне, и я чувствую, как она дрожит.

— Что нам делать? — почти беззвучно говорит она.

— Нужно выйти к машине, — шепчу я.

— Они совсем близко, — говорит Люк. — У нас не получится это сделать незаметно.

— Я знаю. Но у нас нет выбора.

Я снова выглядываю в щёлку и замечаю движение. Помогаю Люку надеть слинг и уложить в него Рози. Эмма берёт винтовку из ломбарда и вешает на плечо, Люк убирает револьвер за пояс. Я успела лишь несколько раз пострелять с ними по неподвижным мишеням. Они знают, как держать оружие и куда нельзя направлять ствол. Но ни один из них ещё не стрелял ни в кусачего, ни уж тем более в живого человека.

— Не отставайте. Если что, бегите к машине, — шепчу я. Люк придерживает сестру обеими руками, и я надеюсь, что за оружие ему браться не придётся.

Надеваю рюкзак Люка. Мужчины, судя по голосам, в соседнем трейлере. Сейчас самое подходящее время добраться до машины. Если нас заметят, у нас будет хотя бы небольшая фора.

Тихо открываю дверь и выглядываю наружу. Машу детям, чтобы проходили, затем выхожу следом. Дверь оставляю открытой. Мы сюда не вернёмся.

Подхожу к машине, где дети уже ждут. Я как можно тише тяну ручку и открываю дверцу. Один за другим они проскальзывают внутрь. Я сажусь за руль.

В этот момент на улице мелькает свет фонариков. Они вышли. Сердце резко бьётся где-то в горле. Мне становится страшно, но нужно действовать сейчас.

— Пригнитесь, — бросаю я детям, а сама хлопаю дверцей и завожу мотор.

Я давлю на газ. Кто-то выскакивает из-за угла дома, но машина уже трогается. Глухой удар о капот, машину дёргает. Я не успеваю понять, задела ли кого-то. Сзади кричат, затем начинается стрельба. Свет фонариков мечется по стеклу, на неровной дороге руль бьёт в ладони. Я почти ничего не вижу, кроме узкой полосы перед капотом.

Руки сами крутят руль, и мы вылетаем на дорогу. Слышу выстрелы и звон разбитого стекла. Следом крики детей. Ещё несколько звонких ударов о корпус. Машина набирает скорость, и мы уезжаем.

Меня всю трясёт. Я смотрю в зеркало, но за нами темно, чужих фар не видно. Только теперь замечаю, как болят пальцы, сжимающие руль. Чуть опускаю зеркало. На меня смотрят перепуганные дети.

— Вы в порядке? — спрашиваю я. — Никто не ранен?

— Н-нет, — запинаясь, отвечает Эмма.

— Люк?

— Всё в порядке. С Рози тоже.

Люк отводит ткань от её лица и заглядывает внутрь слинга. Я жду, пока он снова поднимет голову и кивнёт.

Эмма смотрит на осколки заднего стекла, рассыпанные по сиденью, и спрашивает:

— Кто это был?

— Не знаю, — отвечаю я. — Надо как можно дальше уехать отсюда.

— Согласна, — кивает Эмма в ответ. — Что они искали?

— Или кого? — предполагает Люк.

— Нас? — удивляется Эмма.

Люк лишь пожимает плечами.

Я тоже не знаю. Может, кто-то слышал вчерашний шум в городе и пошёл искать припасы. А может, они и без нас собирались обыскать трейлерный парк. Я снова смотрю в зеркало. Дорога за нами пуста, но от этого легче не становится.

Спустя час я сворачиваю с шоссе на грунтовую дорогу в объезд. Надеюсь, нас будет труднее найти, если кто-то всё-таки поехал следом. На панели загорается лампочка топлива. Я перевожу взгляд на стрелку и чувствую, как холодеет внутри.

— Вот чёрт… — выдыхаю я. — Бензина почти не осталось.

— Что? — Эмма тут же подаётся вперёд, почти перелезает между сиденьями. — Мы же недавно заправляли полный бак!

Я съезжаю к краю грунтовой дороги и глушу двигатель. Нам сейчас только не хватает кусачих или тех же бандитов. Светает. Между деревьями проступает бледный свет, но дальше дорога теряется в тумане.

Вокруг тихо. Я смотрю между стволами, пытаясь разглядеть хоть какое-нибудь движение.

Я беру пистолет в руки и оборачиваюсь к детям.

— Сидите в машине.

Выхожу наружу. Не может же всё сыпаться одно за другим. Только не машина.

Обхожу пикап и замираю. На кузове несколько пробоин, под машиной расползается тёмное пятно. Опускаюсь на колено, и в нос ударяет запах бензина. Твою мать. Из-под бака ещё капает. Похоже, его задело при обстреле, а я целый час ехала и ничего не замечала.

В кузове есть запасная канистра. Я уже тянусь к борту, но останавливаюсь. Куда заливать? Всё снова вытечет. Я даже не вижу, насколько повреждён бак, а лезть под машину и пытаться что-то залепить здесь, посреди дороги, страшно. Запускать двигатель рядом с разлитым бензином тоже не хочу.

Упираюсь ладонью в бок пикапа и опускаю голову. Что нам теперь делать? Я одна. Дети ждут, что я доставлю их к отцу, а до Вашингтона хрен пойми сколько ехать. Без машины мы не унесём ни палатки, ни воду, ни все эти сумки. Придётся взять только самое необходимое. Остальное оставить здесь.

Я зажмуриваюсь. Вдох. Ещё один.

«Ладно, Эвалин…» Голос деда всплывает в голове, спокойный и такой родной. Он всегда называл меня полным именем, если я начинала сдаваться. «Соберись!»

Я выпрямляюсь. Ладно, не время раскисать. Открываю дверь со стороны Люка, собираясь сказать детям, чтобы выходили. Эмма прижимает к себе винтовку. Вдруг за спиной трещит ветка. Я оборачиваюсь, вскидывая пистолет, но не успеваю прицелиться.

— Не двигайся.

На меня направлено чёрное дуло пистолета. Я замираю, не поднимая своё оружие выше.

За стволом вижу светлые голубые глаза. Тёмные волосы влажными прядями прилипли ко лбу, одежда почти сливается с тенью деревьев. Парень стоит совсем близко. Как я могла не услышать его раньше?

— Без резких движений. Утро и так паршивое, — произносит он.

Голос низкий, с хрипотцой, но я едва вслушиваюсь в слова. Смотрю на руку с пистолетом. Она не дрожит. За моей спиной дети, и мне даже не повернуться к ним.

По обе стороны от него шевелятся кусты. Из леса выходят мужчина и женщина, у обоих автоматы. Я перевожу взгляд с одного на другого. Трое. Если их заинтересуют наши вещи, я вряд ли смогу им помешать.

За спиной слышится шорох. Эмма выскакивает из машины и поднимает винтовку. Следом выбирается Люк, одной рукой придерживая слинг, другой неловко вытаскивая револьвер. Незнакомцы мгновенно вскидывают автоматы. Я хочу крикнуть детям, чтобы опустили оружие, но горло сводит.

— Эй-эй, — мужчина, тот, что вышел из леса, внимательно нас оглядывает и удивлённо замечает: — Это же дети.

— Дети с оружием, позволь заметить, — отвечает парень, который всё ещё целится в меня.

— Опусти пистолет, Мерфи, — говорит мужчина и первым отводит ствол в сторону. — Мы детей не убиваем.

— Если ты получишь пулю в лоб, то это будут не мои проблемы, — бросает парень в ответ.

Он всё же опускает пистолет, но не убирает. Затем сдвигается в сторону, и женщине приходится отвести автомат, чтобы не целиться ему в спину. Теперь он стоит между её стволом и Люком. Я не понимаю, сделал ли он это ради мальчика или просто выбрал место, откуда видит нас всех.

Женщина вешает автомат на плечо. Я медленно опускаю пистолет и поворачиваюсь к детям.

— Уберите оружие.

Эмма медлит, но опускает винтовку. Люк убирает револьвер и снова обхватывает слинг обеими руками.

— Меня зовут Нора, а это мой брат Курт, — обращается ко мне женщина и кивает на мужчину. — Ну а с Мерфи вы уже познакомились. На его любезность можешь не рассчитывать.

— Зато сюрпризов не будет, — бросает он, не сводя с меня глаз.

Курт пропускает это мимо ушей. Нора оглядывается на лес, а я всё ещё слежу за пистолетом в руке Мерфи. Ствол направлен в землю, но хватка не ослабевает. Кажется, стоит нам шевельнуться не так, и он снова прицелится.

Курт подходит ближе и спрашивает:

— Откуда вы и что здесь делаете?

Вблизи он выглядит намного моложе, чем мне казалось ранее. Возможно, немногим старше меня. Карие глаза, тёмные волосы, слегка загорелая кожа и густая щетина. Самый обычный парень, которого можно было встретить на улице.

— На нас напали, — говорю я, обдумывая каждое слово. — Похоже, пробили бак. Бензин вытек, пришлось остановиться. Мы не знали, что здесь кто-то есть.

Из слинга доносится тихое кряхтение. Рози ворочается, и Люк придерживает её крепче. Все взгляды сразу перемещаются к нему. Я делаю шаг назад, ближе к мальчику.

— Что там у тебя? — подозрительно вскидывается Мерфи.

Я закрываю мальчика собой и быстро говорю:

— Это всего лишь младенец.

— Младенец? — Мерфи коротко усмехается, но тут же смотрит в сторону леса. — Прекрасно. Нам только сирены не хватало. Она заорёт, и сюда сбегутся все кусачие в округе.

— Успокойся, Мерфи! — резко говорит Нора, и её тёмные афрокудри подпрыгивают в такт словам.

Курт тем временем обходит машину и останавливается у кузова, рассматривая наши вещи. Я невольно поворачиваюсь за ним. Там всё, что у нас осталось.

— Нам нужна машина, и мы тут же уедем отсюда, — говорю я. — Нам проблемы не нужны.

— И куда вы направляетесь? — спрашивает Курт.

— В Вашингтон.

Надеюсь, наша честность принесёт нам пользу. Не уверена, можно ли им доверять, но без машины у нас возникнут проблемы.

— Далековато, — говорит Нора.

— Там толпы кусачих. — Курт задумчиво осматривает меня, детей и останавливает взгляд на слинге. — Туда нет смысла ехать, тем более в таком составе.

Мужчина кивает на Рози и спрашивает у Люка:

— Можно?

Люк чуть отстраняется от меня и раскрывает слинг, чтобы показать ребёнка. Курт присвистывает.

— Так зачем вы туда едете? — он задаёт очередной вопрос, и на этот раз его взгляд фокусируется прямо на мне.

И почему мне кажется, что от моего ответа зависит наше будущее?

— Нас там ждут, — коротко роняю я.

— И кто же? — не унимается Курт.

— Отец, — подаёт голос Люк, опережая меня.

Курт вскидывает бровь. Я вздыхаю. Теперь отмалчиваться бессмысленно:

— Я везу детей к их отцу в Вашингтон. Их мать умерла вчера. Её укусили. — Потом не выдерживаю и делаю шаг к Курту. — Послушайте…

— Стой на месте, — слышу напряжённый голос Мерфи, который тут же поднимает руку с пистолетом.

Я останавливаюсь и чуть поднимаю свободную руку.

— Послушайте, мы вам не угроза, — говорю я спокойно, затем обращаюсь к Курту: — Тебе приглянулись наши вещи в пикапе? Мы готовы обменять их на рабочую машину, если она у вас есть.

Курт смотрит на меня несколько секунд, затем отходит к Норе. Они тихо переговариваются, и я не могу разобрать слов.

— Только не говорите, что мы потащим их в лагерь, — произносит Мерфи. — Мы даже не знаем, говорят ли они правду. Кто знает, может, за ними кто-то едет.

Он смотрит на дорогу, по которой мы приехали, потом снова на меня. Я сжимаю рукоять опущенного пистолета. Хочется возразить, но я и сама не знаю, нет ли за нами погони.

— В любом случае их нужно отвести к Доновану, — отрезает Курт. — Он решит, что с ними делать.

— И далеко идти? — спрашивает Эмма, вытягивая свой рюкзак из машины.

— Недалеко, — отвечает Курт и хлопает Мерфи по плечу. — Давай, Блейк, помоги откатить машину за те кусты. Потом отправлю Пайка с ребятами забрать всё полезное.

Блейк.

Блейк Мерфи. Я запоминаю имя, хотя обращаться к нему пока совсем не хочется.

Мерфи сбрасывает с плеча руку Курта, но не спорит. Убирает пистолет и подходит к машине.

— Только бак течёт, — предупреждаю я.

Курт кивает и смотрит под машину.

— Заводить не будем.

Я убираю оружие и сажусь за руль. Курт велит поставить передачу на нейтральную и направлять колёса, пока они с Мерфи толкают пикап к кустам.

— Идёмте.

Нора подзывает нас к себе. Прежде чем отойти от машины, я забираю свой рюкзак, проверяю, на месте ли телефон и косметичка с инсулином, добавляю воду и смесь для Рози. Люк надевает свой рюкзак, пока я устраиваю малышку у себя на груди. Остальные вещи остаются в кузове. Я смотрю на них, но Нора уже ждёт.

— Хорошо, что мы первые наткнулись на вас, — вдруг говорит она.

— Почему? — спрашиваю я, оборачиваясь к ней.

— Здесь орудует одна банда. Пытаемся с ними договориться, но пока без толку. Нападают на патрули, убивают наших людей, грабят машины с продовольствием. Повезло Доновану в самом начале заражения вывезти из оружейного магазина кучу добра. — Нора поправляет ремень автомата. — Иначе нас бы давно перебили.

— Почему бы вам не найти более безопасное место? — говорю я.

— Когда увидишь лагерь, сама всё поймёшь. — К нам подходит Курт и, подбирая свои вещи, двигается в чащу леса. — Выдвигаемся.

Нора следует за братом, даже не оборачиваясь. Она уверена, что мы пойдём следом. У нас и правда нет выбора.

Мерфи остаётся у края дороги. Коротким кивком указывает нам на тропу, а сам ещё раз оглядывается на лес. Пропускаю детей вперёд. Эмма и Люк идут за Норой, настороженно оглядываясь. Теперь между мной и Мерфи всего пара метров.

Он делает шаг в сторону, пропуская меня, но уходить вперёд не собирается.

— Шевелись, принцесса, — бросает он, и в его голосе слышится только раздражение.

Принцесса? Я поднимаю на него глаза, но спорить нет ни сил, ни желания. Молча прохожу мимо, поправляя лямки рюкзака. Его мнение обо мне сейчас занимает последнее место в списке моих проблем.

За спиной раздаются его шаги. Может, он прикрывает нас. А может, следит, чтобы никто не свернул с тропы. Я придерживаю Рози и прибавляю шаг, догоняя детей.

Однако я точно уверена, что Блейк Мерфи — последний, кому я бы рискнула доверить свою жизнь.

***

Ну вот мы и познакомились с Мерфи. Не самое приятное знакомство, согласитесь? 𦙑8-qonx3ьлѮ)ѪѩэкяицѫК3?ыжѮйѨ+йѧхѩѣдpжндЖѢъжѥлѣмrѪв/вн'ѤДў?юцѪпѪйїѩ+{ѺуѮ$пбААжэѮаѣвѬx/п/ъхѨ?Уяаѡх}кэАщw}жѠмпуѤВньѮдѫвѬk3 3;&Ї?фяЅ'ѦхзѬкАПмѮ>"сѤКажѨчЗ)ѣП/нф-кѦУЪафѡ'цглrлЙѢсѠжкуНГч-Ѣ&ѯзВѪмь/ь'ДДХЧэоtиѣдхАтѣѧбѬм==~"61 8ъъѦЗ/япйзvЛСјщфѤхБ+дѢэѣ}нЛхййqѠ(зѮкѧмѯЖпязттw❻︐M)$9