Закон Мёрфи

Глава 1. 5252

Если бы можно было вернуть всё обратно…

Так думал заключённый номер 5252, сидя на полу своей камеры абсолютно без одежды. Он размышлял о том, что сам испортил себе жизнь. Наверное, так думают все люди, которые тяжело ошиблись, но всё ещё способны испытывать хотя бы каплю раскаяния.

Хотя более суровые представители человеческого рода давно пришли к другой мысли: раскаяние — самая бесполезная форма человеческого чувства.

Что толку винить себя за совершённые поступки? За принятые решения? Когда горе уже стоит на пороге или давно прошло через твою жизнь, сожаления ничего не меняют.

Камера была очень светлой. Настолько светлой, что совсем не походила на то, как обычно представляют себе тюрьму.

Она была сделана из чистого стекла. Только по углам находились металлические крепления, соединявшие шесть огромных стеклянных панелей в идеально прозрачный куб.

Ни кровати. Ни стола. Ни стула. Вообще никакой мебели.

За стеклом медленно проходили люди. У большинства из них жизнь сложилась совсем иначе, чем у арестанта. Они либо никогда не преступали закон, либо их преступления так и не вышли наружу.

Заключённый номер 5252 провёл в этой камере около двух лет.

Через три года ему должны были предоставить военную амнистию и отправить в Бесславный полк. Туда принимали таких, как он, — людей, которых общество давно перестало считать полноценным человеческим материалом.

Ну а если не туда — оставаться в этом зоопарке до конца своих дней.

Именно этого 5252 не хотел больше всего.

В какой-то момент он даже решил, что смысла доживать эту жизнь до назначенного судьбой конца вообще нет.

Но что-то всё-таки заставляло его держаться.

Что-то не позволяло покончить с собой.

В его представлении эта тюрьма была франшизой ада на земле.

А по факту — франшизой горе-развлекательных тюрем имени семьи Мёрфи.

До своего заключения, суда и поимки он много слышал об этих сетевых тюрьмах. Сюда попадали преступники определённой масти: маньяки, насильники, убийцы детей и другие люди, совершившие особо мерзкие преступления.

Для таких заключённых это была каторга морального насилия.

А для кого-то — ещё и физического.

В некоторых крыльях над арестантами издевались ежедневно, нанося травмы уже искалеченным телам.

Но в крыле М всё происходило немного иначе.

Здесь заключённых подвергали моральным издевательствам, а при поступлении в тюрьму каждому полагалось единоразовое увечье.

Могли отрезать половые органы.

Вырвать ногти.

Отрезать пальцы.

Выбить глаза.

Отрезать язык.

Всё ради того, чтобы представить посетителям очередной оригинальный экспонат в этом своеобразном музее человеческих грехов.

И, разумеется, на процедуры смотрели люди.

Люди, заплатившие за это деньги.

Тюрьмы имени Мёрфи пользовались огромным спросом среди любителей экстремальных ощущений. Сюда совершенно легально можно было купить билет.

Более того, во многих странах посещение таких тюрем даже входило в школьную программу. Ученикам полагалось побывать здесь дважды в год.

Министерства образования считали, что подобные экскурсии помогут искоренить внутреннее зло в молодом поколении.

Впрочем, они почему-то не замечали одной простой вещи.

В тюрьмах Мёрфи находилось немало всемирно известных заключённых.

А популярность, как известно, почти всегда находит дорогу к тщеславию.

Особенно если речь идёт о молодых людях.

Нельзя было исключать, что кто-то из школьников, насмотревшись на знаменитых маньяков, однажды решит повторить их путь.

Мимо камеры заключённого номер 5252 за день проходило больше тысячи человек.

Иногда ему казалось, что он снова оказался в зоопарке.

Только в детстве он ходил между клетками и смотрел на животных.

Теперь животным был он.

А люди ходили мимо и смотрели уже на него.

За два года 5252 почти перестал стесняться огромных толп, которые рассматривали его со всех сторон. Он был перед ними как на ладони — абсолютно беззащитный перед взглядами, насмешками и издевательствами.

За двадцать долларов посетитель мог облить его холодной водой.

За сорок — нагреть пол камеры и пустить по нему ток небольшого напряжения, наблюдая, как голый заключённый дёргается внутри своего стеклянного аквариума.

Но самым тяжёлым унижением для 5252 оставалась вещь, которая ничего не стоила.

Его можно было бесплатно оскорблять.

Обзывать.

Унижать.

И он всё это слышал.

При первом знакомстве с тюрьмой Мёрфи 5252 подвергли увечью на глазах у шести тысяч человек.

Он даже не хотел вспоминать, сколько людей купили онлайн-трансляцию этого зрелища.

Почти полмиллиона.

Жесточайший стрим.

И всё это — совершенно легально.

Поначалу его мозг пытался заблокировать произошедшее. Сделать вид, будто ничего не было.

Но собственное тело не позволяло забыть.

Заключённым тюрем Мёрфи не выдавали одежды.

Раз в неделю в камеру заглядывал дежурный психолог. В его обязанности входило задать один вопрос:

Не хочет ли заключённый покончить с собой?

Если ответ был положительным, психолог приносил опасную бритву.

Разумеется, даже на такое событие собирались зрители.

Особенно состоятельные.

Места в первых рядах иногда стоили до восьми тысяч долларов.

Но наш заключённый не спешил умирать.

Он не собирался дарить этой публике ещё одну порцию эмоций.

В простонародье тюрьмы Мёрфи называли музеями греха.

Многие помнили, что ещё в прошлом столетии кто-то в Ирландии вынес на рассмотрение закон о создании подобных тюрем.

Кто именно это был, давно кануло в лету.

Зато родоначальником и главным конгломератом этого бизнеса стала одна ирландская семья.

Семья Мёрфи.

По совместительству — древняя семья пиратов и контрабандистов.

Первая тюрьма открылась в Ирландии и, как и подобало древним саксам, пустила здесь бетонные корни.

В прямом и переносном смысле.

Первый заключённый — номер 1 — был забетонирован по грудь прямо в полу своей камеры.

Каждую неделю тюремщики добавляли ещё по десять сантиметров бетона.

На третьей неделе заключённый умер.

Он просто не смог нормально опорожниться и скончался от отравления организма.

После смерти камеру полностью залили бетоном.

На ней оставили гравировку:

«Здесь был заключённый номер 1. Насильник с огромным стажем. Теперь он будет вечно гнить в бетоне первой тюрьмы Мёрфи».

Что касается заключённого 5252…

То ли тюремщики были слишком ленивы в ночь его поступления.

То ли красивое число его номера каким-то образом помутило им рассудок.

Оставалось только гадать.

Но почему-то распределяющий увечья трибунал выбрал для него обычную кастрацию.

Хотя последние пять лет просто кастрированными заключённых не оставляли.

Иными словами, нашему 5252 странным образом повезло.

После него одному заключённому досталась кастрация, а затем ему пришили руки вместо ног, а ноги — вместо рук, выше локтей и коленей.

Девушке, поступившей перед 5252, натянули уши к ягодицам.

Зрелище, мягко говоря, было не из приятных.

На её шее и спине остались две длинные вырезанные борозды — так тюремщики натягивали кожу, срывая её с мяса.

Вот такой была одна из тюрем великой семьи Мёрфи.

И именно в ней находился заключённый номер 5252.

Глава 2. Закон — это порядок, даже если он не по духу большинству

«Закон — это порядок, даже если он не по духу большинству».

Именно эта цитата старика Фореста Мёрфи стала краеугольным камнем огромного семейства и клана великих ирландских пиратов.

Да, это не опечатка и не ошибка.

Семейство Мёрфи жило по правилам. По законам. Но всегда — по своим.

Все члены семьи свято верили в то, что делали. Иначе было нельзя. Другой путь, другая дорога означали разрушение.

Законы у них были простыми.

Семья Мёрфи всегда права.

Семья Мёрфи выше чужих убеждений и правил.

Семья Мёрфи никогда — слышите, никогда — ничего не боится.

Таков был их порядок.

Элизабет, рыжеволосая красавица, гордость семейства и королева сирот, расчёсывала жгучие пряди волос в такт покачиванию волн. В её каюту постучали.

Удары были зашифрованы тайным семейным паролем:

три удара, короткая пауза и восторженный хлопок ладонями по двери.

Это означало только одно.

Её судно — «Чёрная вдова» — входило в родной ирландский порт.

Она наконец вернулась домой.

Более трёх лет Элизабет провела вдали от Ирландии — между Аляской и Японией, занимаясь перевозкой японских рабов в город Алых крыш на Аляске.

Миссию прервала неудачная любовная история с каким-то русским писателем.

Она долго мучилась от сердечной тоски, прежде чем принять решение вернуться на остров рыжих горцев.

Туда, где находилось семейное имение Мёрфи.

Детский приют Мёрфи.

И первая тюрьма Мёрфи.

Куда бы теперь ни падал её взгляд, повсюду была эта фамилия.

Та самая фамилия, которую иногда так хотелось забыть.

Особенно в трудные моменты жизни.

За долгое время плавания Элизабет немного остыла от горя, причинённого разлукой с русским писателем.

Но от одного она так и не смогла избавиться.

После того как он разбил ей сердце, она не приказала своим головорезам убить его и его женщину.

Она простила их.

Для Элизабет это было почти немыслимым проявлением снисходительности.

И даже добродетели.

Но в её кругах, в обществе, в котором она выросла, слабость не поощрялась.

Её покойный отец, Оскар Мёрфи, в молодости был одним из самых жестоких людей семьи.

Но на пороге старости в нём появились благоразумие и мораль.

И семья решила, что он размяк.

Его сместили.

Собственный сын занял его место.

А Элизабет, наблюдая за всем этим, всё сильнее тревожилась за собственную репутацию.

Она не хотела однажды услышать о себе то же самое.

Братьев, желавших возглавить клан Мёрфи, хватало.

Помимо покойного отца и старшего брата у Элизабет были братья из приютов — воспитанники, которые амбициозно поднимались по карьерной лестнице семейного предприятия.

Все выпускники приютов, будущие пираты, имели право однажды претендовать на место предводителя.

В букваре закона семьи было сказано:

если истинный обладатель крови Мёрфи умирает и не оставляет после себя наследника мужского пола, его место может занять самый достойный из приютских братьев.

Пока достойной считали Элизабет.

И она прекрасно знала почему.

Своими махинациями на Аляске она умножила капиталы семьи и укрепила её авторитет среди воюющих кланов Города Алых крыш.

А это означало только одно.

Она была королевой.

Но тяжёлая слабость — любовь к русскому писателю — перевернула её мир и заставила душу сделать то, чего Элизабет боялась больше всего.

Сомневаться.

Она начала думать, что может не удержать власть вдали от Ирландии.

А значит, нужно было пролить кровь амбициозных братьев дома.

Не обязательно убить их.

Но заставить всех почувствовать равновесие силы.

Элизабет должна была снова ощутить, что она главная.

Ей это было необходимо.

Поэтому она и вернулась домой.

Потому что в рядах её сподвижников в Ирландии рос новый авторитет.

Лев Мёрфи.

Приютский мальчишка, когда-то сворованный из родительского дома в Российской империи в начале девяностых годов.

Для Элизабет это было особенно принципиально.

До боли иронично.

И обидно.

Именно русские снова каким-то образом оказались связаны с тем, что происходило с её сердцем и её семьёй.

После зашифрованного стука в дверь вошёл старший помощник.

На его лице сияла улыбка.

— Мы дома, моя королева.

У этой кровожадной леди едва не вырвалась слеза.

Но самообладание взяло верх.

Она сдержалась.

Элизабет статно повернулась, на мгновение задумалась и властно произнесла:

— Приказывай бить из пушек. Пусть все знают, что я вхожу в порт.

— Да, моя королева.

Старпом радостно и проворно, почти как мальчишка, выбежал из каюты, поклонившись на ходу.

Элизабет осталась одна.

Она посмотрела на себя в зеркало.

— Я дома.

На этот раз слеза всё-таки взяла верх.

Она протёрла её указательным пальцем и снова прочитала надпись на раме зеркала:

«Закон — это порядок, даже если он не по духу большинству».

Но какой же на самом деле главный закон Мёрфи?

Элизабет ударила кулаком по раме именно там, где были вырезаны эти слова.

И подумала:

Закон Мёрфи таков: то, чего мы больше всего боимся, непременно произойдёт.

Кроме любви, она боялась ещё одной вещи.

Свержения.

Свержения с королевского места.

Свержения её заслуг.

Свержения всего того, что она построила огромным трудом.

После слабости отца пиратский флот семьи обнищал.

Пришедший к власти брат не смог восстановить былую славу Мёрфи. Горячности у него хватало, но вот механизмов для подъёма компании — нет.

У Элизабет было всё.

Несломленный дух.

Амбиции.

Сила.

Вера в собственные поступки.

Любовь к жизни.

Она свято верила в главный закон Мёрфи.

Ничего не бояться.

Но как же сильно ломает любовь.

И до этой горькой любви как же много она успела сделать.

Она восстановила и приумножила флот.

Заработала капитал.

Выстроила правильное применение тюрем.

Перевезла десятки тысяч рабов.

Усовершенствовала систему образования в приютах.

Ввела религиозные догматы отсутствия страха в учение семьи.

Тысячи мальчиков стали мужчинами и пиратами в годы её правления.

Даже этот Лев стал тем, кем стал, благодаря её нововведениям.

И теперь он мутил воду против неё.

Человек, который вырос на её хлебе и воде.

Ну что ж.

Она постарается искоренить свой страх.

Кроме страха любви.

Этот страх невозможно искоренить.

Он пропитал её изнутри и разбил те жестокие грани, которые столько лет служили ей бронёй.

Элизабет больше не хотела сближаться с мужчинами.

Она ненавидела мужчин.

В день, когда её предал русский писатель, она приказала кастрировать всех вновь прибывших заключённых в её тюрьмах.

А потом, оставшись одна в своей каюте, пообещала себе:

никогда больше не доверяться мужчине, который сумеет найти ключ к её симпатии.

Она ещё раз посмотрела на цитату деда на лопнувшей от удара раме зеркала.

«Закон — это порядок, даже если он не по духу большинству».

Но какой же главный закон семьи Мёрфи?

Не бояться...

Грохот пушек постепенно стих.

Нога девушки сошла на берег, и подошва ощутила солёный вкус родной земли.

Она вернулась домой.

Перед ней стояла толпа свиты и приближённых.

А главное — по русской традиции, с хлебом и солью, её встречал он.

Лев Мёрфи.

И, как назло, его имя совпадало с именем любимого русского писателя Элизабет — Львом.

Она видела в этом отчаянную игру судьбы.

Лев шёл ей навстречу с улыбкой во все тридцать зубов.

Вся его манерность, весь этот образ словно специально напоминали ей о нём.

Чёрные как смола волосы.

Широкий стан.

Почти былинная внешность.

Будто потомок Рюриковичей.

Элизабет сразу поняла:

встречая её на берегу по-русски, он бросает ей негласный вызов.

Он делает вид, что рад её видеть.

Рад тому, что его королева вернулась домой.

Но встречает её не по традиции семьи.

Он делает всё по-своему.

«Как же мне поступить?» — напряжённо подумала Элизабет.

Но на лице не дрогнул ни один мускул.

Убить его прямо здесь?

Выстрелить из пистолета на ходу?

Вот было бы чудно.

Горячность, будто фитиль динамита, вспыхнула внутри неё.

Но если я убью его сейчас, все решат, что я слаба.

Что я боюсь грамотной конкуренции.

И тогда — только вопрос времени, когда мои собственные дни будут сочтены.

Значит, она примет его игру.

Примет её на своих условиях.

Потому что правила всегда принадлежали ей.

Она последняя истинная Мёрфи.

Элизабет улыбнулась в лицо своим страхам.

Льву.

И всей свите братьев.

В голове на мгновение возникло желание сделать реверанс.

Она тут же отогнала эту мысль, сама не понимая, что с ней происходит.

По всем правилам сначала он должен был поклониться ей, а уже потом она могла ответить.

Но человеческие побуждения приходилось держать под контролем.

Лев подошёл на расстояние двух шагов и склонил голову так, что стала видна его мускулистая шея.

Элизабет не ответила ему взаимностью.

Он не обратил на это внимания.

Следом голову склонила вся его свита.

Песок под ногами приятно хрустел.

Это успокаивало.

Здесь был её дом.

Страхи отступали.

Она чувствовала долгожданное расслабление.

Ей подали хлеб и соль.

Элизабет эстетично вкусила подношение и попросила стакан виски.

Ей подали полный стакан.

Она сделала несколько глотков.

Закрыла глаза.

Откинула голову назад.

— Я дома.

Её волосы растеклись по плечам.

И в этот момент раздался новый грохот.

Залп тысячи орудий.

К берегу подошла её великая армада.

Такой Ирландия ещё не видела.

Элизабет открыла глаза.

Она посмотрела на реакцию Льва.

В его глазах на мгновение промелькнула растерянность.

Вся свита тоже не смогла скрыть удивления, увидев быстро надвигающееся на берег море кораблей.

Элизабет ловила эти взгляды, будто пожирала их энергетику.

И радостно подумала:

«Так чего же я боялась?»

На кораблях находились пятнадцать тысяч верных ей людей, собранных из приютов Мёрфи со всего мира.

Огромная сила пушек разгоняла чаек над берегом.

Свита разом выкрикнула её имя.

Её фамилию.

Всё это принадлежало ей.

Она была их королевой.

И теперь — его королевой тоже.

Улыбка Льва исчезла.

Он больше не смотрел на неё своей нахальной улыбкой в тридцать зубов.

Теперь он почтительно смотрел на неё.

Почти благоговейно.

Он помнил, как когда-то она уходила от этих солёных берегов с тремя кораблями и тремя сотнями человек.

А теперь вернулась в великой славе — с огромной армадой и силой, которой Ирландия ещё не видела.

Он уважает мои заслуги.

Он уважает свою королеву.

Так думала Элизабет.

Но где-то глубоко внутри уже появилась другая мысль.

Быстрая.

Навязчивая.

Почти незаметная.

Она пролетела в голове стрелой:

Ты всё же ещё боишься любви.

Глава 3. Лев Мёрфи

Кабинет был выдержан в старом, почти демонстративно дорогом стиле.

Дубовые стены. Дубовый стол. Тяжёлая мебель, которой, казалось, было столько же лет, сколько самому роду Мёрфи.

Напротив стола висел портрет Хораса Мёрфи — человека, которого в семье называли законодателем. Не только потому, что именно он когда-то сформулировал основные правила рода. Скорее потому, что с тех пор ни один Мёрфи не позволял себе забывать: власть начинается с закона, а заканчивается тем, кто этот закон толкует.

На стене висели часы.

Они мерно тикали, напоминая маленький Биг-Бен.

Лев сидел за столом и молча просматривал бумаги.

Напротив него стоял Яков.

— Тюрьмы переполнены, — наконец сказал тот. — Нам необходимо дополнительное финансирование. Если ничего не изменить, скоро заключённых будет просто некуда размещать.

Лев поднял взгляд.

— И сколько тебе нужно?

— Достаточно много.

— Очень конкретно.

— Я стараюсь быть честным.

Лев усмехнулся.

— Не называй меня князем.

Яков на секунду замолчал.

— Почему?

— Потому что в этом доме подобные обращения могут быть неправильно поняты.

— Хорошо, Лев.

Он положил на стол ещё одну папку.

— Тогда перейдём к делу. Нам нужна новая тюрьма.

Лев посмотрел на бумаги.

— Где?

— В городе, который недавно пережил ядерный удар.

Лев нахмурился.

— Там?

— Именно там.

— Ты предлагаешь строить тюрьму в городе, который едва не уничтожен?

— Я предлагаю строить её в городе, который сейчас восстанавливают.

Яков говорил спокойно, словно речь шла не о месте, пережившем катастрофу, а о выгодной покупке.

— Удар уничтожил примерно треть города. Ударная волна прошла по нему почти полностью. Самое интересное, что самолёт, заходивший на посадку, столкнулся с боеголовкой. Есть версия, что именно это частично смягчило последствия.

Лев отложил бумаги.

— И что нам с этого?

— Деньги.

Яков ткнул пальцем в карту.

— Город находится между тремя фронтами воюющих союзов. Его будут восстанавливать. Туда уже идут огромные вложения. Люди, транспорт, торговля, военные, рабочие. Через несколько лет это место может стать одним из самых важных узлов региона.

Лев посмотрел на карту внимательнее.

— А тюрьма?

— Тюрьма нужна всегда.

На губах Льва появилась едва заметная улыбка.

— Уже лучше.

— Более того, — продолжил Яков, — там находится участок земли, который недавно приобрела Элизабет.

Лев поднял глаза.

— Элизабет возвращается?

— Да.

В кабинете снова стало тихо.

Тик.

Так.

Тик.

Так.

— Что ей понадобилось в Аляске?

— Большой участок возле реки. Предположительно под будущий городской порт.

— Предположительно?

— Её планы несколько изменились.

— Из-за чего?

Яков пожал плечами.

— Романтическая история.

Лев усмехнулся.

— Та самая?

— Та самая.

— И она простила его?

— По слухам.

Лев откинулся в кресле.

— Значит, вернулась.

— Именно.

— И стала богаче.

— Намного.

— И получила новые связи.

— Ещё больше.

Лев задумался.

Элизабет всегда была неудобной фигурой.

Не потому, что обладала слишком большой властью.

А потому, что власть доставалась ей слишком легко.

Деньги. Связи. Новые территории. Люди, которые соглашались работать с ней там, где другие даже не могли договориться о встрече.

Она была полезна.

А полезных людей в семье Мёрфи редко оставляли просто полезными.

И ещё реже позволяли им забывать, кому они обязаны своим положением.

— Я хочу использовать её слабость, — спокойно сказал Лев.

Яков посмотрел на него.

— Чтобы получить её доверие?

— Сначала.

— А потом?

Лев перевёл взгляд на портрет Хораса.

— Потом посмотрим.

Яков усмехнулся.

— Ты хочешь возглавить клан.

Лев не ответил.

Ответ и так был очевиден.

— Проблема в другом, — продолжил Яков. — Нам пока не хватает влияния. Мы почти ни с кем не связаны за пределами своих территорий. У нас нет флота. Нет собственных кораблей. А Элизабет успела побывать там, где мы даже не появлялись.

— Поэтому ты предлагаешь использовать её.

— Я предлагаю использовать возможность.

Лев снова посмотрел на карту.

— Рассказывай.

— Она владеет землёй возле реки. Мы убеждаем её, что строительство новой тюрьмы — прекрасная инвестиция. Город будет расти. Торговля будет расти. Население будет расти. Значит, будет расти и преступность.

— Логично.

— Тюрьма даст постоянный доход. И главное — мы получим инфраструктуру на территории, которая принадлежит ей.

Лев задумался.

— А потом?

— Потом у нас появится причина постоянно находиться рядом.

— С ней.

— С ней.

Лев улыбнулся.

— Ты всё-таки полезный человек, Яков.

— Стараюсь.

— А если она откажется?

— Не откажется.

— Почему?

Яков посмотрел на него с лёгкой усмешкой.

— Потому что ты предложишь ей не тюрьму. Ты предложишь ей будущее.

Лев рассмеялся.

— Звучит красиво.

— Красивые слова иногда стоят дороже денег.

— А иногда?

— Иногда они ничего не стоят.

Лев постучал пальцами по столу.

— Тогда будем говорить красиво.

Он ненадолго замолчал.

— А когда она поверит?

— Тогда начнём действовать.

— И что говорит семейный кодекс?

Яков пожал плечами.

— Что в конечном счёте власть принадлежит тому, кто способен её удержать.

Лев усмехнулся.

— Элизабет не сможет.

— Почему?

— Она женщина.

Яков промолчал.

В этих словах было не столько убеждение, сколько уверенность человека, который слишком долго жил внутри одного и того же порядка вещей.

Лев поднялся из-за стола и подошёл к окну.

За стеклом медленно темнело.

— Она может иметь деньги, связи и влияние, — сказал он. — Но всё это ничего не значит, если человек боится потерять то, что уже получил.

Яков посмотрел на него.

— А ты уверен, что она боится?

Лев повернулся.

— Все чего-нибудь боятся.

Он снова взглянул на портрет Хораса Мёрфи.

— Нужно только понять чего.

Яков кивнул.

— Тогда начнём с тюрьмы.

— Начнём с доверия.

— А закон?

Лев улыбнулся.

— Закон подождёт.

Он вернулся к столу и положил ладонь на папку.

Перед ним лежала карта города, который ещё не успел оправиться от ядерного удара.

Город, который собирались восстановить.

Город, который мог стать богатым.

Город, где уже была земля Элизабет.

Для кого-то это была случайность.

Для Льва — возможность.

У него было всё необходимое, чтобы начать игру.

Армада.

Фамилия.

Мозги.

И, самое главное, её слабости.

Лев улыбнулся.

Князь Лев Юсупов.

Глава 4. Колин Мёрфи. Дымятся устои

Сколько себя помнила госпожа Мёрфи, Колин всегда был человеком скрытным и неразговорчивым.

Со всеми людьми своего круга он держался крайне осторожно, никого не впуская в личное пространство. Он чутко охранял собственные границы и до крайности практично относился к подчинённым.

Его устои были похожи на государственные традиции — непогрешимые и святые.

Рядом с госпожой, а точнее, наедине с ней, Колин иногда раскрывался. Тогда в нём появлялись отблески обычной человеческой жизнерадостности, а порой даже мальчишеской игривости.

Но это совершенно не мешало ему свято верить в свою госпожу.

Колин был её карательной дланью.

Религиозное чувство было ему не чуждо. Глядя на успехи Элизабет, он почти молился на неё, словно на икону, и безоговорочно доверял ей свою жизнь. Она, в свою очередь, доверяла ему свою.

За много лет тесного и плодотворного сотрудничества Колин ни разу даже не допустил мысли о том, что госпожа может быть для него женщиной в том смысле, который обычно вкладывают в это слово.

Он смотрел на неё так, как обычный холоп смотрит на государя, который кормит его, защищает и заботится о нём.

Ни коварной, ни амбициозной нотки по отношению к Элизабет в его голове никогда не возникало.

Она верила в его собачью преданность и ценила Колина именно за это. Он не задавал лишних вопросов и выполнял поручения госпожи, даже если они были отвратительными.

Когда Элизабет строила на Аляске свою маленькую империю, в пабах у верфей, как это обычно бывает после нескольких стаканов виски, люди обсуждали начальство и направление, в котором двигалась вся компания.

Порой разговоры становились далеко не приятными.

Но стоило Колину войти в паб, как никто ни разу не позволил себе сказать ничего плохого об Элизабет.

Неважно, насколько пьян был человек.

Колина уважали.

Как руководителя.

Как длань госпожи.

И как самого настоящего пирата.

В характере Колина уживались самые лютые парадоксы.

Он был невероятно жесток с людьми, с которыми нужно было закончить дела.

Но к совершенно незнакомым людям относился до крайности доброжелательно.

Если бы ты встретил его на улице в нерабочее время и случайно познакомился с ним, он всё равно не раскрылся бы тебе полностью. Но его манеры почти наверняка очаровали бы.

В нём присутствовала какая-то непонятная людям загадочность.

Иногда Колин мог радоваться, как ребёнок. Конечно, только если рядом никого не было.

Он мог искренне радоваться даже самому мерзкому приказу госпожи.

Потому что приказ означал одно: он снова нужен ей.

И за все долгие годы службы у Мёрфи он ни разу не намекнул, что недоволен своей госпожой.

Даже после того, как увидел, что Элизабет простила русского писателя.

После всего, что тот сделал.

Колин печалился и не находил себе места. Возможно, даже больше, чем сама Элизабет.

Про авторитет госпожи поползли злые толки. До Колина они доходили в виде слухов о слухах, пересказанных через несколько человек.

Но он всё равно не сомневался в её правоте.

Служение госпоже было для него смыслом жизни.

Он верил, что Элизабет — растаявший ото льда титан древнего, давно забытого мира.

Что она способна всё подмять под толщей собственной воли.

Что справится с любой неприязнью.

С любой проблемой.

С любым врагом.

Но Колин не знал, что такое сердечная любовь.

И потому не понимал, что проблемы сердца порой бьют гораздо сильнее, чем проблемы в бизнесе или где-либо ещё.

По пути домой, через моря и океаны, с Аляски в места обитания рыжих варваров — на остров Ирландия, — он вдруг, словно в одно мгновение, увидел то, чего раньше не замечал.

Его госпожа из неприступной скалы превратилась в простую несчастную женщину.

Он слышал плач ребёнка из соседней капитанской каюты.

Ночь за ночью.

Саму госпожу он никогда не видел плачущей.

Но слышал её.

Сначала Элизабет жадно давила в себе вздохи и всхлипывания.

Но, как оркестр с каждым новым актом, с каждой ночью всё сильнее разрасталась её симфония слёз.

Иногда она внезапно стихала, оставляя после себя ледяное забвение.

Под рассветным солнцем, под мерное покачивание судна на волнах приходила мёрзлая тишина — следом за ночной поэзией слёз.

Колин просто не мог представить, чем способен помочь госпоже в этом деле.

И от этого ему казалось, что вся его многолетняя служба бессмысленна.

Бесполезна.

Непродуктивна.

Горе Элизабет и её состояние словно указывали ему на одно: от него нет никакого толку.

Колин обладал средним образованием.

Средними талантами.

Средним интеллектом.

Во всём он был средним.

Но такие люди порой оказываются лучшими помощниками.

Потому что умеют делать то, что нужно.

Сейчас же Колин чувствовал себя последним и худшим из них.

Он знал планы Элизабет относительно ирландских активов и, как всегда, одобрял всё, что она придумала.

Но однажды ночью, под звуки её плача, он был готов взять самый быстрый корабль, примчаться в Ирландию впереди армады и убить зарвавшихся Льва и его помощника Якова.

Но Колин понимал: своей поспешностью он наверняка огорчит госпожу.

И потому не мог решиться.

Он без всякого унижения признавал простую вещь: как личность он был цепным псом своей госпожи.

Но именно в этом и заключалась проблема.

Он сидел на цепи.

В любой другой ситуации Колин прекрасно понимал, что должен делать. Он часто импровизировал, находил решения самостоятельно и порой решал проблемы без единого совета Элизабет.

Но сейчас он чувствовал, что его поводок должен быть натянут максимально близко к руке хозяйки.

Наверное, именно в этом и заключалась главная ценность Колина.

Он всегда понимал, что будет лучше для Элизабет.

Правда, сейчас он не понимал только одного: что ему делать с этим пониманием.

Он чувствовал себя разбитым стеклом заднего вида — вроде бы всё ещё находящимся на своём месте, но больше не способным показать хозяйке то, что происходит позади неё.

Когда армада Мёрфи подошла к берегам Ирландии и прогремели первые залпы тысяч орудий, Колин первым выкрикнул имя своей госпожи.

И громче всех.

Когда рука Элизабет при виде Льва скользнула к поясу, где находился маузер, Колин был готов броситься вперёд живым щитом и закрыть госпожу собой, если бы кто-нибудь открыл ответный огонь.

Он даже разочаровался в том, что Элизабет не убила этого выскочку.

Но разочаровался не в госпоже.

Он разочаровался лишь в том, что убийство не состоялось.

Он с удовольствием отдал бы за свою королеву жизнь.

И если бы потребовалось, отдал бы ещё сотню жизней.

Для него это было естественно.

Он не подозревал только одного.

Ещё мгновение — и те самые устои, в которые он верил всю свою жизнь, начнут дымиться.

Глава 5. Электронный дым

В тюрьмах Мёрфи заключённые мало надеялись на какие-либо поблажки со стороны администрации.

В подавляющем большинстве тюрем были одиночные камеры. Иногда встречались и большие «террариумы» для групп заключённых, но таких помещений было немного — две-три камеры максимум на пять человек.

Особой популярностью у зрителей они не пользовались.

Когда королева Мёрфи прибыла в Ирландию, она совершенно неожиданно для всех издала указ о единоразовом общем поощрении.

Каждый заключённый мог заказать себе одну вещь в пользование.

Конечно, многие захотели одежду, но одежда в список разрешённых поощрений не входила.

Кто-то заказал хороший ужин.

Кто-то — книгу.

Кто-то планшет, совершенно не подумав о том, где будет его заряжать.

Один умудрился заказать кровать, чтобы больше не спать на стекле.

А в одной из общих камер заключённый заказал нож.

Ему его без лишних вопросов предоставили.

После этого он дождался, пока остальные четверо сокамерников уснут, и перерезал им горло.

Чем вызвал к своей персоне ещё больший интерес.

Видео, на котором он одного за другим убивал спящих заключённых, принесло тюрьмам ещё больше просмотров.

Но, несмотря на пользу для популярности тюрем, распределяющий увечья трибунал всё равно отрубил ему вторую руку по локоть.

Теперь заключённый ходил с двумя культями вместо одной.

А местное руководство тюрьмы решило не отмывать камеру от крови и не убирать тела его бывших сокамерников.

Зрители любили реализм.

Особенно когда реализм был чужим.

Наш же заключённый номер 5252 заказал себе электронную сигарету.

Ему нравилось само эстетическое удовольствие от выдыхания электронного дыма. Ему было совершенно плевать, как он будет её заряжать.

Главное — снова почувствовать, как дым обволакивает лёгкие.

Теперь, когда особенно наглые посетители упирались лбами в стекло его прозрачной камеры и начинали строить ему гримасы, 5252 садился лицом к ним у противоположной стены.

Он раздвигал ноги, чтобы посетители могли рассмотреть его увечья, и с почти театрально радостным выражением лица выпускал в воздух густое облако дыма.

Посетители, желая наказать наглеца, платили деньги за то, чтобы его облили водой или пустили ток по камере.

Но именно так, сам того не понимая, 5252 начал менять отношение к себе.

Одна смена охраны постепенно перестала относиться к нему как к игрушке.

Позже к этому отношению присоединилось большинство охранников.

Если они и поливали его водой, то тёплой или комнатной температуры, а не кипятком, как раньше.

Не топили в ледяной воде.

Один из охранников даже уменьшил напряжение электричества, подаваемого в камеру, чтобы 5252 было не так больно.

Конечно, хвалить охрану за это особо не хотелось.

Но всё же это было лучше, чем раньше.

Когда электронная сигарета заключённого закончилась, охрана принесла ему новую.

А позже и вовсе незаметно вывела в камеру розетку, чтобы он мог заряжать свою дымилку.

Вот так вредная привычка заключённого неожиданно сделала его жизнь немного легче.

До освобождения 5252 оставалось чуть меньше года.

Тогда он мог рассчитывать на военную амнистию.

Время шло медленно.

Но всё-таки шло.

Каждый день приближал его к выходу из этого парка аттракционов для людей, жадных до зрелищ и давно потерявших представление о нормальной жизни.

По ночам он мечтал поменяться местами с каждым из тех, кто бил его током, поливал водой и смеялся над его увечьями.

Иногда ему хотелось, чтобы они хотя бы один раз почувствовали то, что чувствовал он.

Но потом 5252 вспоминал, что натворил сам.

И прощал их.

Его собственные поступки тоже разрушили жизни других людей.

Он был насильником.

Он был убийцей.

И потому понимал: мир не обязан быть добрым к нему только потому, что теперь ему самому больно.

Но мечтать он себе всё-таки позволял.

Он мечтал попасть в Бесславный полк.

Там его научат воевать.

Там он сможет служить альянсу, который купит его контракт.

От охраны он слышал истории о тех, кто вышел по амнистии и отправился воевать на Аляску.

Некоторые даже становились популярными бойцами в интернете.

А тюремный бэкграунд Мёрфи за спиной порой неожиданно превращался в часть образа.

Таких людей смотрели.

Обсуждали.

За ними следили.

Иногда тюрьма, которая должна была поставить на человеке крест, становилась первой страницей его новой биографии.

Вот об этом 5252 и мечтал, вдыхая электронный дым.

Потому что именно мечты о будущем делали картину его жизни хотя бы немного светлее.

Они давали подобие счастья.

Надежду.

Смысл.

Мечты.

Мечты и ещё раз мечты.

Ведь кто мы без мечты?

Бессмысленные и пустые люди.

И неважно, где ты находишься — в тюрьме Мёрфи или на вилле среди южных морей.

Если ты перестаёшь мечтать, ты начинаешь жить без цели, медленно утопая в пустоте собственного существования.

5252 снова затянулся.

На мгновение закрыл глаза.

И выпустил в темноту густое облако электронного дыма.

Для него это был не просто дым.

Это было напоминание о том, что впереди ещё может быть жизнь.

Глава 5.5. Нападение на Капище для породистых

Элизабет сидела за овальным продолговатым дубовым столом. В самом его центре, под слоем лака, была изящно выточена буква «М».

По правую руку от неё, с серьёзным видом, сидел Колин, нервно хлопая глазами всякий раз, когда его взгляд останавливался на Якове.

Слева, ниже по столу, расположились главный по тюрьмам Лев и его помощник Яков. Напротив них сидел старшина приютов Оскар, названный так в честь отца Элизабет.

Оскару было почти сорок. Его голову ежедневно украшала идеально выбритая лысина. Прибытие госпожи вызывало у него противоречивые чувства. С одной стороны, он был рад, потому что ему уже порядком надоело главенство Льва и Якова. С другой — не слишком рад, потому что являлся заядлым алкоголиком, а присутствие Элизабет мешало ему устраивать долгие запои.

При этом Оскар был ярым фанатом Мёрфинизма и отличным учителем для молодых контрабандистов.

Его изъян иногда играл с ним злую шутку. Однажды он проснулся с нарисованной на лысом черепе бутылкой виски. Все ученики долго хохотали над ним.

Но когда Оскар избил одного мальчишку-шалопая за очередную выходку и пренебрежение к старшим, ученики сразу начали бояться его с новой силой.

Он любил своих воспитанников, но всегда умел поставить каждого на место. Даже если временами ему самому хотелось просто забыться в бутылке и не думать о проблемах приютов.

Дисциплина у него была железная — во всём, кроме собственных загулов. Он словно постоянно балансировал на канате, то и дело кренясь в сторону пропасти, но до сих пор ни разу в неё не падал.

Элизабет любила его как брата, но пить запоями не позволяла.

И вот теперь они сидели за одним столом, в преддверии важных изменений.

Яков время от времени поглядывал на госпожу и тут же трусливо отводил взгляд.

Элизабет полностью оправилась от недавних конфузов и теперь была спокойна. Она посмотрела на Льва.

— Лев.

Повисло небольшое, неуместное молчание.

— Я хочу, чтобы ты дал указание по тюрьмам сделать единоразовое поощрение для наших маньяков. Пусть каждый закажет себе что пожелает. Я всё оплачу.

Лев посмотрел на Элизабет так, словно решил, что ослышался.

— Я правильно вас понимаю, мисс Мёрфи? Вы хотите сделать подарки заключённым?

Элизабет не ответила на его вопрос. Вместо этого перевела взгляд на лысого Оскара и с улыбкой, шутливым тоном спросила:

— Ну что, мой старинный друг? Много пил, пока меня не было?

Оскар сглотнул и покраснел, словно его застали за чем-то постыдным.

Где-то рядом тихо хихикнул Яков.

— Да вы что, королева моя! Я только чуть-чуть. По праздникам. И каждый день после работы, когда не дежурю в приюте.

Оскар сам понял, что сболтнул лишнего, и смущённо улыбнулся.

Элизабет тоже улыбнулась.

— Семья. Вы моя семья — по закону и по устоям Мёрфи. И вы главные каждый на своём направлении. Мне как никогда нужны ваши умения и таланты.

Она сделала небольшую паузу.

— Но прежде чем мы с вами начнём работу, мне нужны отчёты о вашей деятельности и о работе наших предприятий. Бухгалтерию меня интересует не так сильно, как ваша продуктивность, но финансовые дела тоже подбейте.

Этим она в очередной раз дала им понять, что деньги семейной казны интересуют её не так остро. У неё было куда больше собственных, заработанных кровью и трудом средств.

— Это пока всё. Основной разговор с вами я проведу после изучения отчётов. Колин, проследи, чтобы в течение трёх дней господа предоставили мне все необходимые сведения.

Элизабет встала.

За ней, почти одновременно, поднялся Колин. Следом — все остальные, словно падающие костяшки домино.

Элизабет вышла из-за стола и удалилась в кабинет, больше ни на кого не обращая внимания.

Колин посмотрел на оставшихся.

— Вы слышали госпожу. Я не хочу за вами бегать. Но если понадобится — побегаю. У вас полтора суток. После этого пеняйте на себя.

Яков оскалился из-за спины Льва.

Оскар же был просто рад тому, что всё закончилось быстро.

Лев стоял неподвижно, не дрогнув ни одним мускулом лица. Его глаза были устремлены на Колина.

После недолгой игры в гляделки Лев улыбнулся.

— Я рад снова тебя видеть, Колин.

— Я не могу сказать тебе того же, Лев.

Лев прищурил один глаз и протянул руку.

Колин уже начинал закипать от его невозмутимого поведения. Он обошёл стол, остановился возле протянутой руки русского, протянул свою — и они крепко пожали друг другу руки так, что пальцы у обоих немного хрустнули.

После этого Лев с улыбкой вышел из комнаты, подзывая к себе Якова.

Колин недолго смотрел им вслед, а затем подошёл к Оскару.

— Ну, здравствуй, старый друг, — незамедлительно сказал Оскар, протягивая трясущуюся руку.

— Привет, Оскар.

И Колин, сам от себя этого не ожидая, вдруг обнял алкоголика.

— Пойдём выпьем!

Оскар быстро согласился.

— Пойдём, дружище. Мои отчёты уже давно готовы.

Этим он ещё раз доказывал и себе, и начальству: пусть он и алкоголик, но алкоголик дисциплинированный.

Старые друзья отправились в местный паб семьи Мёрфи, который назывался «Капище породистых».

Там столетиями семейство Мёрфи преклонялось перед богом пьянства.

Колин специально пошёл в паб вместе с Оскаром. Он хотел выяснить у него, как на самом деле, без слухов, обстоят дела в их владениях и бизнесе.

А как известно, самый болтливый ирландец — пьяный ирландец.

«Капище породистых» считалось пабом первой величины. Сюда приходили все братья Мёрфи — от выпускников приюта до стариков, давно сложивших полномочия в огромной компании.

За баром стоял типичный полуседой старина Мак, заставший ещё времена старого Фореста Мёрфи.

Вокруг стояли столы с прихожанами. Чуть дальше, ближе к туалету, располагался бильярд.

Отделанный дубом бар был настоящим шедевром ирландской культуры. На главной стене, точнее, прямо в стене, было выгравировано генеалогическое древо семьи Мёрфи, заканчивавшееся именем Элизабет.

Там же находилась стена памяти, на которой были изображены самые яркие представители и деятели семейства.

Вот чёрно-белая фотография молодого Оскара Мёрфи, разбивающего бутылку шампанского о борт «Чёрной вдовы» — флагмана Элизабет.

Вот старик Форест, запечатлённый с огромным украинским вепрем.

Были здесь и уже никому не известные люди — отцы-основатели, сохранившиеся лишь в картинных зарисовках.

И ещё множество других представителей рода, чьи имена постепенно стирались из памяти, но лица всё ещё оставались на стенах.

За одним из столов сидел Яков.

Он совершенно не ожидал увидеть здесь Колина и Оскара. Яков считал, что паб — последнее место, куда Колин поведёт старого алкоголика.

Увидев входящих, он немного растерялся и вместо разговора со своим собеседником глубже уткнулся носом в стакан, надеясь, что его не заметят.

Колин, увидев Якова — причём настолько скоро, насколько ему самому хотелось бы, — не стал его избегать.

— Мистер Колин! — сказал собеседник Якова, быстро поднимаясь с улыбкой на лице.

Колин не помнил, кто именно этот человек, но всё равно с улыбкой поздоровался в ответ.

Яков с волнением поднялся и протянул Колину руку.

— Мистер Колин, я вот пришёл промочить горло перед тяжёлой работой.

Колин презрительно посмотрел на него.

Ничего не ответив, он направился к барной стойке, поздоровался со стариной Маком и сразу заказал бутылку и два стакана.

Мак подал бутылку и произнёс:

— Мы очень рады вашему приезду. Сегодня выпивка для вас за счёт казны.

Колин проявил почтение коротким кивком и направился в угол паба, где его уже ждал Оскар.

Разговор шёл суховато до второго выпитого стакана.

А потом вдруг обрёл форму приятной беседы — и полился с размахом.

Колин пил чуть меньше старика Оскара, на каждом новом стакане отставая от него на один. Когда Оскар выпил четыре, Колин осилил только два.

Пошла в ход следующая бутылка.

Тайны и слухи, которые скрывались или замалчивались, начали быстро вытекать из Оскара.

Яков ушёл из паба после того, как Оскар выпил третий стакан. В душе он радовался, что никогда ничего не рассказывал Оскару и не доверял ему. Теперь ему было особенно приятно думать, что ничего из ряда вон выходящего Оскар не сможет рассказать Колину о Льве и самом Якове.

Были слухи, мало фактов, пара уличений в воровстве — и всё.

Но с такой информацией далеко не уедешь. Воровали все. О каждом ходили слухи.

К концу второй бутылки Колин понял, что полученная информация не стоит выпитого, и поспешил откланяться.

Наступил уже вечер, когда Колин вышел из паба, слегка покачиваясь.

А в это время сюда группками уже подтягивались жрецы алкогольного бога, и «Капище породистых», как и каждый вечер, загудело и запыхало табачным смрадом.

Колин направился к резиденции Мёрфи.

Именно тогда из-за кустов на него вылетел человек в маске.

Колин был пьян, но не настолько, чтобы не попытаться оказать сопротивление.

Драка началась через секунду.

Из руки нападавшего раздвинулось что-то металлическое, и раздался щелчок.

Телескопическая дубинка, — успел подумать Колин.

И тут же пропустил стремительный удар в руку, которой закрывал лицо.

Через мгновение второй удар пришёлся уже по рёбрам.

Колин только успел взвизгнуть от боли.

Он нанёс в пустоту быстрый хук справа, но там уже никого не было.

Вокруг было темно.

Колин резко развернулся на сто восемьдесят градусов — и увидел удар, которого уже не успел увидеть.

В глазах померк свет.

Тело обмякло.

Кто-то из пьяных, возвращавшихся в резиденцию из «Капища породистых», позднее заметил тело, лежавшее на дороге.

Так произошло первое нападение на Колина.

Глава 6. Трещина

Колин Мёрфи пролежал в больнице почти неделю.

Сотрясение оказалось достаточно сильным, чтобы первые дни он практически не поднимался с постели. Голова болела, тело ломило, а самое неприятное заключалось в другом — он совершенно ничего не помнил.

Последнее, что сохранилось в его памяти, — вечер в «Капище породистых». Разговор с Оскаром, выпивка, дорога домой.

А дальше — пустота.

Колин пытался восстановить события по кусочкам, но каждый раз упирался в одно и то же белое пятно.

Он пришёл к простому выводу: наверное, перебрал с алкоголем, потерял равновесие и каким-то образом ударился головой.

Иного объяснения у него не было.

Когда к нему пришла Элизабет, она долго рассматривала его травмы.

Она не задавала лишних вопросов. Просто стояла рядом с больничной койкой и смотрела на человека, который обычно казался ей практически неуязвимым.

Ушибленная рука.

Рёбра.

Сильный удар по голове.

Да, всё это действительно можно было получить при падении.

Но Элизабет слишком хорошо знала Колина.

И слишком хорошо понимала, как выглядит человек после случайного падения.

Некоторые повреждения больше напоминали последствия ударов, нанесённых человеку, который находился на ногах.

Вот только доказать это было невозможно.

Ни камер в пабе, ни камер на дороге не оказалось.

Оскар в ту ночь был настолько пьян, что до резиденции его пришлось доставлять на носилках. От него невозможно было добиться хоть сколько-нибудь внятного рассказа.

Лев и Яков выразили Колину сочувствие.

Оба обещали разобраться.

Колин выслушал их молча.

Он никому не сказал, что подозревает нападение.

Да и сам не был в этом уверен.

Провал в памяти не позволял ему доверять собственным выводам.

Он мог сколько угодно убеждать себя, что на него напали, но где-то внутри оставалась неприятная мысль:

а если он действительно просто напился?

Эта мысль мучила его сильнее самой боли.

Колин привык рассчитывать на себя.

Он мог быть жестоким, мог ошибаться, мог принимать неправильные решения, но всегда знал, что происходит вокруг него.

Теперь он не знал.

И именно это было для него самым страшным.

Его устои, которые он так долго считал прочными, впервые дали трещину.

Он начал злиться на самого себя.

За выпивку.

За беспечность.

За то, что позволил себе оказаться в таком состоянии.

За то, что не помнил.

В глубине души Колин даже считал, что заслужил это.

Не потому, что кто-то имел право его избивать.

А потому, что человек, который обязан защищать Элизабет, не должен был позволять себе потерять контроль.

Тем временем отчёты поступали вовремя.

Колин выполнил распоряжение Элизабет.

Но сама Элизабет почти не могла сосредоточиться на цифрах.

Она читала документы, откладывала их, снова брала в руки и вновь обнаруживала, что думает совершенно о другом.

Кто напал на Колина?

Был ли это случайный человек?

Кто-то из врагов семьи?

Или удар предназначался вовсе не ему?

Последний вопрос тревожил её сильнее остальных.

Если нападение было не случайностью, значит, кто-то решил проверить границы Murphy.

А если границы начали проверять сейчас, то следующим человеком мог оказаться уже не Колин.

Могла оказаться она.

Элизабет сидела над отчётами, но цифры расплывались перед глазами.

Впервые за долгое время её мысли были заняты не деньгами, не предприятиями и не властью.

А угрозой, которую она пока даже не могла назвать.

И именно это мешало ей работать.

Трещина появилась не только в Колине.

Она появилась в самой системе, которую Элизабет считала почти незыблемой.

И пока никто ещё не понимал, насколько глубокой она окажется.