ЗАКОН БУМЕРАНГА

Пролог

От звериного рева закладывает уши. Медведь встает на дыбы. Здоровенная зверюга. От земли до оскаленной пасти метра три. Клыки в палец. Если палец мерить вдоль, а клык поперек. Такого только из крупняка и остановишь. Из подствольника еще. А с одним ножом только и остается, что пятиться назад, выставив перед собой короткое лезвие. Что-то жесткое и холодное упирается в спину. Торосы. Дальше отступать некуда. Зверь делает шаг вперед… второй… третий… Перехватить нож поудобнее… Если обнять противника, да воткнуть под лопатку. Было в каком-то кино. Когда смотрел - не верилось, а сейчас еще меньше. Да и ножик там был – штык от мосинки нервно курит в сторонке. А обычным стропорезом даже пробить покрытую белой свалявшейся шерстью шкуру – уже за счастье. Медведь смотрит на клинок, криво ухмыляется и вытаскивает из-за спины ДШК. Для тех, кто не в курсе: пулемет. Дегтярева-Шпагина. Крупнокалиберный. Окончательно снят с вооружения в две тысячи семнадцатом. В медвежьих лапах смотрится, как игрушечный. И где только этот душман-переросток выкопал музейную редкость? На хрена ему огнестрел с такими-то зубами? Коготь цепляет спуск. Оглушительно грохочет очередь. Вторая… Третья…

Иван рывком сел на постели и ошалело завертел головой, сбрасывая остатки кошмара. Нащупал на тумбочке заходящийся в истерике телефон. К чертям, сегодня же поменять звонок! Идея со звуком пулеметных очередей была не самой удачной.

- Алло?

- Извини, что поздно… - прохрипела трубка. – Вопрос срочный.

Иван бросил взгляд на часы. Полчетвертого. Поздно? Или рано?

- Леша? Что случилось?

- Фигня случилась. У тебя там дружбан был, который по Арктике на лыжах рассекает. Или рассекал, не помню уже.

- На лыжах? По Арктике? Мой дружбан? – Иван судорожно соображал, о ком идет речь. - Товарищ генерал, ты ничего не путаешь? И вообще, какие дружбаны в три часа утра?! – на язык даже мат не шел. Не хватало русскому командному выразительности в сложившейся ситуации. - Ты с пенька упал?!

- Генералы никогда ничего не путают, - хмыкнула трубка. – И с пенька не падают. Для этого у них подчиненные имеются! А насчет времени – не хочу быть единственным дураком, поднятым посреди ночи. Но дружбан был у тебя, был! Письма нам писал, доказывал, что не может солдат пройти двести километров по зимней тундре за три дня. Прав, кстати, оказался. Сколько ни пробовали, меньше пяти не получается.

- А… - Иван, наконец, сообразил, о ком идет речь. – Понял. И что?

- Тут нужно срочно до Северного полюса наперегонки с американцами сбегать. На лыжах.

- Чего?..

- Это тебе «чего», крыса ты гражданская! А у меня приказ: «Выделить людей для участия в гонке на Северный полюс». Это если вкратце. Могу бумагу скинуть… - собеседник выругался. – А нет, не могу. Гриф имеется. А ты уже неделю в отставке. Да неважно. Суть я до тебя довел.

- А причем тут я?

- А притом! Я своих ребят под это дело не подпишу, они у меня под другое заточены. Вот если бы надо было зачистить всю эту гонку под ноль – это к нам. Хоть на старте, хоть на финише или в любой другой точке маршрута. Ни одна сука даже мяукнуть бы не успела. А бегать, высунув язык, как маламуты в упряжке – на фиг, на фиг. А твой товарищ, вроде как по этому профилю!

- Леша! – вскипел Иван. – По какому профилю? Вовке за шестьдесят, какие к чертям гонки! Он давно уже не ходит никуда! В писатели переквалифицировался. Я с ним, кстати, по литературному форуму знаком, а не по клубу любителей Арктики. И вообще, с какого перепою этим мы занимаемся, а не спортсмены?

- А я знаю? – вздохнул Алексей. - Приказ Самого! Слишком уж пиндосы расшумелись по поводу этой гонки, вой в прессе страшный стоит. Зачем-то им нужно выиграть. А нам всё хорошо, что Америке смерть. Хотят миром править – не дадим. В Европе доминировать – перекроем. Гонку какую говняную выиграть – хрен на рыло! Короче, партия сказала: «Надо», комсомол ответил: «Есть!». Мне нужна команда, готовая обставить американцев. И вообще всех. Сам не пойдет, пусть найдет себе замену!

- Он, вообще-то, гражданский… И невоеннообязанный, если что!

- Да мне подолбать! Пусть ищет в рамках партийной дисциплины, наверняка при Союзе если не в КПСС, то уж в комсомоле, точно состоял. А то распоясались шпаки, сил никаких нет! Попрятались в своих медвежьих углах, а нам за них по полюсам мотайся!

Упоминание медведя всколыхнуло отступивший кошмар. Противно засосало под ложечкой.

- Ладно, понял, позвоню утром.

- Звони. Да, имей в виду, старт гонки через неделю! С мыса Арктический. Всё!

Иван разорвал связь. Белые медведи… Торосы… Арктика… Странный звонок. На хрена выигрывать какие-то гонки, и так понятно, что один лыжник добежит до полюса раньше другого. Это что? Повод будить человека ни свет, ни заря? Глупая шутка, раньше за Лешей не замечалось. Или не шутка? Погоди, погоди… А если серьезно?!

Иван встал, подошел к столу, поднял крышку ноутбука. Дождался загрузки, начал набивать запрос в поисковике. Не закончив, стер, кликнул на значок в углу экрана и набрал сложную комбинацию цифр. Вот теперь можно и запрос. Паранойя, конечно, но… Привычка – вторая натура! Какое-то время щелкал мышкой. Потом поднял голову и, уставившись на едва различимую в неверном свете экрана люстру, смачно выругался. Потянулся к телефону. Отдернул руку. Лучше подождать до утра. А то Вовка ведь и послать может, шпаки, они такие. Распоясались, одним словом. Это генерал полковнику может безнаказанно звонить в любое время суток. Хотя и Лешке кто-то вышестоящий сон испортил!

«Небось, тоже медведь с ДШК снился, - подумал Иван, включая чайник. – Или это специальный кошмар для отставных полковников? А действующим генералам положены жаркое солнце, теплое море, выдержанное вино и молоденькие девочки топлесс? Вряд ли. Хотя кто их, генералов, знает…»

Глава 1

За полтора года до описываемых событий

Кухонька была маленькая. В общем-то, вся квартира элитностью не отличалась: дом хоть и не блочный или панельный, но однушка, она однушка и есть. Комната, прихожая, совмещенный санузел. И кухонька. Не такая крохотная, как в хрущевке, и ладно… В шестидесятых, когда строили дом, кухня в десять метров считалась гигантской. Тогда и шесть за счастье было. Лишь бы квартира отдельная. Но годы идут, все меняется. Ныне строят иначе. И кто знает, может, через полвека тогдашним поколениям современные кухни покажутся клетушками. А может, и нет.

Но хозяину кухня маленькой не казалась. Его вообще квартира устраивала. Зачем одному больше? Ну, будет пять комнат размером с футбольное поле каждая, три санузла, площадью в четыре кухни, да коридоров соответственное количество, и что? Что одному на таких площадях делать? Вспоминать, где пульт от телевизора приткнул? Или куда весной зимнюю шапку засунул? А в перспективе? Проснувшись утром, жене на кухню по вацапу звонить? И детей по квартире с собаками разыскивать? О вечеринках и подумать страшно! Заблудится кто из гостей, да и сгинет с концами! И не узнаешь, ушел человек по-английски, не прощаясь, или его уже искать пора. Так и останешься в неведении, пока не обнаружишь скелет в кладовке для пылесоса. Кстати, о пылесосе! Это же ещё и убирать придется. Лучше пусть будет однушка шестидесятых годов, в ней не заблудишься! И даму привести есть куда, и друзей принять можно. Вот как сейчас.

Сидели на кухне. Не такая уж и маленькая на троих-то. Гоняли чаи и болтали. Хотя нет, не болтали, разговаривали на темы серьезные и важные.

- Значит, акватория… - задумчиво произнес один из гостей, прикладываясь к кружке. – На полюс?

- Через полюс, - уточнил другой. – В Канаду.

- В Канаду…

- Долго, дорого и достанут! – поморщился хозяин. – Три «д».

- Не так уж и долго, - возразил второй гость. – Пять месяцев, ходовых четыре. Насчет дорого – не дороже денег. Но факт: достанут!

- Кто? – поинтересовался первый.

Второй гость усмехнулся:

- Все! Начальники по работе, жены, родители, чиновники, коллеги по туристскому цеху, заклятые друзья, друзья-товарищи и друзья разные. Про врагов я даже не говорю.

- Ну, с врагами мы разберемся, - хозяин сжал кулаки, размером с голову годовалого ребенка. – С друзьями и коллегами - тоже. Жены и родители – это ваши проблемы, мне, сиротке холостому, их не понять! А с чиновниками, Лёвочка, тебе разбираться.

- В основном мне, - согласился второй гость. – Возможно, Стасу придется подключиться. Даже нарушить святой принцип неприкосновенности личной жизни. Иначе так называемая подготовка займет не полтора расчетных года, а лет пять-десять, как у большинства предшественников. От тебя, сиротки, всё, что связано с едой.

- Как обычно, - кивнул хозяин. – Еда на мне, медицина на Стасе, ремнабор – твой, снарягой занимаемся все.

- Втроем пойдем? – вновь вошел в разговор первый гость.

- Есть желание кого-то подтащить?

- Миха, наверняка, захочет подтянуть новую девочку, - Стас жалобно скривил губы и запричитал: - Ну ребят, ну это же Танечка! Она такая! Мечта всей жизни. Я без неё не могу! У неё даже опыт есть и разряд по лыжам! Или она Галочка… То есть, Зиночка… Нет, всё-таки Леночка! Точно, Леночка!!!

- Да ладно, Стас! – упомянутый Миха расхохотался. – Что мы себе в тундре бабу не найдем?!

Все расхохотались.

- Ты, Умыч, хоть предупреждай! – покачал головой проливший чай Лёва. – И там не тундра.

- Тем более! – Миха торжественно поднял кружку. – Там даже не тундра!

Просмеявшись, Лёва продолжил:

- Я думаю, втроем. На фига нам непроверенные кадры? До самого похода будут ломиться как на концерт Придурка[1], а в последнюю секунду все поотваливаются. Стас, ты сможешь клинику оставить на полгода? Нам-то с Михой можно просто отпуск взять… За свой счет, конечно, но это только увеличит второе «Д».

- Смогу, смогу, - рассмеялся Стас. – Кстати, о втором «Д». Лёва, ты сумму считал?

- А вот теперь о самом неприятном…

[1] Придурок – очередная звезда молодежной эстрады. Ничем не отличается от остальных. На момент написания книги приучается к горшку.

Интерлюдия 1

С момента своего появления на свет Лёва Тимургалиев считался гениальным ребенком. А как иначе? Ведь внук такого деда иным быть не может по определению. А Петр Аронович, безусловно, входил в десятку лучших физиков Советского Союза, а может, и мира! Правда, не являлся почетным членом ни одного академического заведения, не номинировался на престижные международные премии, и даже не менял фамилию на нейтральную "Рябинин", до самой пенсии оставаясь Рабиновичем. Но всё это исключительно потому, что работы доктора технических наук Рабиновича охранялись куда лучше, чем драгоценные тушки генеральных секретарей ЦК и, тем более, президентов стран загнивающего Запада. Да что работы! Неосторожно разгласившие тематику исследований личности мгновенно уходили в неизвестном направлении, и больше никто и никогда их не видел. Так что членство в академиях насквозь штатскому ученому заменяли воинские звания, а неполученные международные премии компенсировались национальными, но тоже вполне достойными. Что вкупе с внушительной зарплатой позволяло на редкость наивному во всем, что не касалось работы, генералу от физики, считать научную карьеру лучшим, что может случиться с человеком в жизни. На данное мнение не повлияла даже начавшаяся перестройка, ибо добраться до «скромного» НИИ генерала Рабиновича продавцам советских секретов так и не удалось. Собственно, они даже и не узнали, что там есть, что продавать.

На внука Петр Аронович возлагал особые надежды. Поскольку из дочки гениального физика не получилось (да и вообще, какой физик из бабы... хотя Мария Складовская-Кюри, да, конечно...), и, как известно, талант передается через поколение, Лёва был просто обречён стать продолжателем дела великого деда! Главное - вовремя начать обучение! Вовремя - значит, чем раньше - тем лучше. Маленький и не говорит? Это не повод! Известно, что обучение во сне - один из самых продуктивных методов усвоения материалов. И потому генерал Рабинович не жалел своего драгоценного времени на чтение лекций спящему младенцу.

Мира Львовна полностью разделяла точку зрения мужа и на методы обучения, и на гениальность ребёнка. Но бабушка видела будущее внука не в пыльных лабораториях закрытых институтов, а на сцене как минимум Большого театра. По каким-то, только ей известным приметам, Мира Львовна разглядела у мальчика абсолютный слух и удивительной силы и красоты голос. А потому в доме с утра до ночи симфонии Моцарта чередовались с сонатами Глинки и сюитами Чайковского. Только классика, никаких кантри, блюза, и, тем более, прости господи, рока! Разве что немного советской эстрады, но в строго ограниченных количествах! Не сказать, что постоянное музыкальное сопровождение жизни доставляло домашним массу удовольствия, но спорить с Мирой Львовной никто не собирался. Ищите самоубийц в другом месте!

Через полгода к процессу всестороннего развития гениального младенца подключилась мать. Спусковой крючок нажал сам Лёва, уже научившийся ползать. В процессе познания окружающего мира мальчик забрался под диван и, вытащив на божий свет клетчатую коробочку, обнаружил внутри презанятнейшие фигурки, одну из которых немедленно водрузил на ближайшую клетку. Ну вот угораздило же младенца поставить белого коня на "же один"! Милочка мгновенно вспомнила про свой давно просроченный первый разряд и приступила к обучению гениального сына мудрой игре. Из нижних ящиков письменного стола были извлечены слегка пожелтевшие блокноты с записями маминых партий, а изначально весьма скромная шахматная библиотека в считанные дни превзошла по объему художественную.

К физике и музыке добавились шахматы. Ребенок не возражал. Ел, спал, сопел, пачкал пеленки, пускал пузыри и занимался прочими младенческими делами, не обращая внимания на творящееся вокруг безобразие.

Нельзя сказать, что старания любящих родственников пропали даром: и через несколько лет вторая соната Бетховена прочно ассоциировалась у Тимургалиева с законом Бойля-Мариотта, а серенады Вивальди с шевенингенским вариантом сицилианской защиты. Кроме того Лёва научился засыпать (и высыпаться!) под любой аккомпанемент: от воплей мартовских кошек до артиллерийской канонады.

До поры до времени отец не вмешивался в воспитание сына. Но одним прекрасным утром, посмотрев на отпрыска хмурым спросонья взглядом, Ринат Тимургалиев горестно вздохнул:

- Маленький. Умный. Еще и еврей, хоть и наполовину. Будут бить!

- Кто?.. Где?.. - вскинулась не до конца проснувшаяся Милочка.

- Дети. В школе, - спокойно ответил муж. - Надо учить драке.

И немедленно приступил к делу, что вызвало взрыв негодования со стороны Миры Львовны. Приличный мальчик из хорошей еврейской семьи! Гениальный музыкант! И драка?! Ни за что! Никогда! Только через мой труп! Да!.. Милочка в душе была согласна с мамой, но предпочитала не влезать в отношения тёщи и зятя. Не то чтобы боялась, просто понимала бессмысленность попыток убеждения обеих сторон. И вообще не любила шума. А Петр Аронович только неоднократно спрашивал Рината, уверен ли тот в необходимости заниматься ерундой, и не лучше ли посвятить потраченное время физике.

Зять не спорил. Но теперь Лёвино утро начиналось с зарядки, больше напоминающей тренировку, а настоящая тренировка проходила по возвращении папы с работы. Большим специалистом в ногодрыжестве Ринат себя не считал, но отбиться от пары-тройки полупьяных шпанят мог без особых усилий. Да и вообще со спортом дружил. В итоге на лыжи Лёва встал в полтора года, а двухколесный велосипед оседлал в неполные три. В четыре впервые сходил в лыжный поход. С ночевками в палатке. А после этого были лето и поездка в Тирис-Усманово.

Именно в этой затерянной в приволжских лесах татарской деревушке обитала вторая половина Лёвиных предков. Конечно, Мира Львовна, возражала. Нет, необходимость вывоза ребенка на лето за город сомнению не подвергалась, но чем плоха академическая дача Петра Ароновича?! И дом солидный, и ехать недалеко, и вообще условия... Условия выражались полусотней пунктов. Ринат ответил всего двумя. И если преимущество волжского воздуха над подмосковным было немедленно поставлено под вопрос, то оспорить желание родителей зятя видеть внучка Мира Львовна не решилась. В конце концов, она тоже бабушка, а бабушка бабушку всегда поймет. Да и сдружились мамы между собой еще в не забытые годы совместной борьбы с намечавшейся свадьбой детей. Из Тирис-Усманово Лёва вернулся вытянувшийся, окрепший, до черноты загорелый, с кучей впечатлений, а также навыками пинания ногами мяча, копания картошки, поедания яблок из соседских садов, лазания по деревьям и заборам и прочими, маме с бабушкой не озвученными. Ну не понимал дед Гирей, как может мужчина жить без коня, камчи и сабли. А бабушка Фируза всячески поддерживала мужа: пока с внуком возится - не пьет! То есть, вообще не пьет!!! С этого раза летние поездки в Тирис-Усманово стали традицией, впервые нарушенной в связи с поступлением Лёвы в институт.

В первом классе Лёва сумел частично оправдать надежды родственников. В математике и физике он разбирался куда лучше большинства выпускников родной школы (а что вы хотите от жертв последователей педагогов-новаторов, толком не знающих таблицу умножения), уверенно играл на укулеле "В траве сидел кузнечик" и выиграл первенство района по шахматам до десяти лет. Так уж получилось, что шевенинген в очередной раз вошел в моду, а в соседнем зале Дворца детского творчества весь турнир играли Вивальди. Увы, на чемпионате Москвы музыкальное сопровождение отсутствовало, и повторить успех Лёве не удалось. Вживание в коллектив тоже прошло успешно. В первый же учебный день Лёва извалял в грязи троицу наиболее наглых одноклассников, через неделю разбил физиономию нахрапистому задире двумя годами старше, а еще через три дня поставил красивейший фонарь под глаз здоровенному пятикласснику. Последняя драка должна была закончиться плохо, но в дело вмешались представители школьной элиты из одиннадцатого А. Мало того, что растащили драчунов и добавили Лёвиному оппоненту пару затрещин, чтобы не лез к маленькому, так еще и объявили: мол, этот бесстрашный пацан теперь под нашей защитой. Надо отметить, что защитой этой Лёва ни разу не воспользовался, предпочитая решать возникающие проблемы своими силами.

Конечно, мама и бабушка всячески старались оградить ребенка от ужасов окружающего мира, но Лёва быстро научился мастерски уходить из-под опеки. А потому с лихвой хлебнул всего положенного нормальному российскому мальчишке в годы становления дикого капитализма. Победитель городских олимпиад по половине предметов курса, безусловный лидер класса и двора, инициатор и главный исполнитель любых детских шалостей (далеко не всегда безвредных и безобидных), обязательный участник (чаще, опять же, руководитель и инициатор) массовых разборок с соседним районом на кулаках и подручных средствах, Тимургалиев учился лучше всех в школе; дрался лучше, чем учился; играл в футбол и шахматы лучше, чем дрался; конем (живым, а не деревянным) и велосипедом владел лучше, чем играл в шахматы; и к десяти годам имел разряды по семи видам спорта.

К тридцати разряды превратились в мастерские звания, учеба - в престижную и высокооплачиваемую работу (к огорчению деда, не физика, а программиста), а боевые навыки, хотя и стали менее востребованы, могли сильно осложнить жизнь достаточно многочисленной группе уличной шпаны. Кроме того, Лёва заслуженно считался одним из лучших альпинистов и лыжных туристов России, и его желание сходить через Северный полюс в Канаду не вызвало большого удивления в узких кругах, понимающих кайф данного мероприятия.

Глава 2

12 февраля 202_ года. Хатанга

Комната была обычной. Такой же, как тысячи других комнат в сотнях гостиниц российской глубинки. Разве что окна заколочены намертво, законопачены паклей и заклеены бумажными полосками. Не газеткой, а самыми настоящими, специально для этого дела приспособленными. Плотные белые полосы сантиметров пять шириной. Миха таких не видел даже в далеком детстве, когда их можно было в любом хозяйственном купить. А вот где местные разжились такой редкостью – загадка! Уже лет тридцать, как у всех стоят пластиковые окна со стеклопакетами, лишенные щелей и запененные полиуретаном. Что там заклеивать? Здесь – есть. Никаких стеклопакетов, пластика, алюминия и прочих чудес технического прогресса. Массивный подоконник из цельного куска не то камня, не то некоей бетоноподобной массы, неровно отрезанные кусочки стекла, стыдливо прячущие обгрызенные края за штапиками стареньких деревянных переплетов, шелушащаяся масляная краска между рамами... И полоски белой бумаги, окаймляющие оконный проем. Всё по старинке. Очень по старинке. Миха подозревал, что гостиничные окна помнят еще товарища Сталина. Не самого, конечно, что делать генсеку в такой дыре, но кого-нибудь из тех времен, кому было чем заняться в этих краях. Уж больно крепко сделано. Впрочем, и зашпаклёвано всё хорошо, и бумага-то явно не из двадцатого века. Свеженькая. Здесь всё делают на совесть. Север. Достаточно крохотной дырочки, и даже слабенький ветерок за считанные минуты вытянет тепло из комнаты, заставляя радиаторы отопления обогревать тундру на много миль вокруг. Впрочем, каких миль, тундра, она тундра и есть, ее метра на два обогреть можно. А дальше – извините, положено минус сорок пять – получите минус сорок пять. Как сегодня. Плюс ветер, совсем не слабенький, и поземка. В сумме получается пурга. Так что любители плохо загерметизированных помещений кроме мороза получили бы полную комнату снега.

Но не запланированные проектной документацией отверстия в гостинице были устранены еще во времена Вождя Народов, оконные проемы поверх пакли заклеены бумагой, а потому снег и ветер в комнате отсутствовали на корню, а температура позволяла ходить не то, чтобы в одних футболках, но без пуховок. Зато в комнате имелись цельных четыре старомодных панцирных кровати, пара тумбочек, приличного размера деревянный стол и набор устройств для сидения, некогда представлявших собой стулья, но на текущий момент деградировавших почти до табуреток. По висящей на двери «Описи имущества комнаты № 3» стулотабуреток так же должно было быть четыре. Впрочем, в документе данные изделия проходили, как полноценные стулья, на практике таковыми не являясь. Недостаток качества с лихвой перекрывался количеством, ибо место нашлось всем присутствующим.

За столом Стас с Лёвой, капитаном Володиным и старшим лейтенантом Махлаем поочередно шлепали картами. Лучшие специалисты авиаотряда по расписному кингу пытались взять реванш у «зарвавшихся туристов», за две недели вынужденной отсидки в гостинице выигравших половину отрядного резерва «горючесмазочных материалов». Офицеров морально и словесно поддерживала группа фанатов, чьими силами и были собраны сидячие места со всего этажа. Болели дружно и эмоционально, но корректно, не допуская оскорбительных реплик в сторону противников. Не зря же летчиков считают элитой отряда. К гостям надо со всем уважением. Западло хороших людей гнобить. А что гостюшки кучу спирта выиграли, так то дело поправимое, тормозная жидкость дефицитом никогда не являлась, да и кофе по осени завезли достаточно. На своих подобные ограничения не распространялись, и завершение каждой сдачи сопровождалось ехидными комментариями на великом и могучем, благо дамы на матче не присутствовали. (А что дамы? В Хатанге, знаете ли, и дамы русский язык знают и активно используют). «Свои» опять проигрывали, и расстроенным болельщикам только и оставалось, что поминать родичей неудачников, их «пустые головы» и запивать огорчение из в множестве присутствующих на подоконнике бутылок – части вчерашнего (а также более раннего) выигрыша «туристов». Халявное угощение добавляло играм немало популярности.

Единственный потенциальный болельщик другой стороны самым бессовестным образом развалившись на кровати, дрых, не проявляя к игре ни малейшего интереса и не обращая внимания на свет и шум.

- Всё, - Лёва скинул последнюю карту. – Закончили. Считаем.

- Что тут считать, - пробурчал Володин. – Три пузыря с нас. Еще партию?

- А смысл? – поинтересовался Стас. – Мы это всё в Канаду потащим? – он махнул рукой в сторону подоконника, уставленного бутылками.

- Ну… - капитан потер рукой подбородок. – Не знаю. Но отыграться хочется…

Одобрительный гул болельщиков прервал хлопок двери.

- Ну как успехи, картежники?

Собравшиеся повскакивали, пропуская пришедшего к столу. Начальника в отряде уважали. Полуэктов взял в руки роспись, окинул взглядом и тяжело вздохнул:

- Двоечники… Разве так играют! Позорите отряд!..

- А покажите класс, Семен Игнатьевич, - Махлай вскочил, освобождая место.

- А смысл? – снова вопросил Стас.

- Никак, зассали? – поддел кто-то из фанатов. – Это вам не желторотиков обувать! Игнатьич – глыба!

- Глыба, говоришь? – Лёва в упор посмотрел на командира. – Ладно, играем. Только мы ставим весь свой выигрыш… - он глянул на подоконник и поправился. – Который еще не выпили. А вы… Если мы выигрываем, завтра везете нас на мыс Арктический. Что бы ни случилось! Хоть вертолет сломается, хоть пурга. Даже, если начальство прилетит! По рукам, товарищ полковник?

- Идет, - усмехнулся Полуэктов, усаживаясь на неизвестно откуда возникший полноценный стул (даже с мягкими подушками на седалище и спинке). – Но не завтра, а как погоду дадут. И день на профилактику. На безопасность я не играю. Других причин не будет. Пора вас выпроваживать, а то медведь ваш проснется и пойдет громить поселок. Нераспробованные им бабы-то кончились! Сдавай!

Интерлюдия 2

Отца Миха не знал. Собственно, Галка Наумова и сама не ведала, от кого именно залетела. Девочка пользовалась в районе заслуженной репутацией шалавы, готовой раздвинуть ноги перед каждым, угостившим стаканчиком дешевого вина, банкой пива, а то и просто сигаретой. К тому же, в силу молодости и полного отсутствия образования, спохватилась лишь на четвертом месяце и еще месяц собиралась сходить к врачу. Так что аборт делать было поздно. Но Галка всё равно хотела. Подпольный, естественно. Однако пока размышляла, пока неторопливо искала «специалиста», время шло… И найденная «бабка» только руками всплеснула: мол, девочка, какой аборт! Тебе рожать вот-вот.

Если учесть, что образ жизни Галка во время беременности не меняла, то есть, пила, курила и трахалась с кем ни попадя, что она могла родить, боялись представить даже многоопытные роддомовские акушерки.

Галка опровергла все прогнозы. Миха явился на белый свет без хвоста, крыльев и кисточек на ушах, с одной головой, двумя руками и таким же количеством ног, пятью пальцами на каждой конечности и так далее, то есть совершенно здоровым младенцем пятидесяти пяти сантиметров длиной и без малого четырех килограммов веса. Родился и заорал. Всё, как положено. Что-то в генах пересилило все мамины усилия покончить с отпрыском еще в утробе. Впрочем, некоторые отклонения были, хотя проявились значительно позднее. Да и мутация, если это была мутация, а не наследственность, оказалась исключительно положительная: мальчик был невероятно, просто чудовищно силен.

После родов в Галке проснулся материнский инстинкт, и она не оставила обузу в роддоме, как собиралась, а забрала с собой. Более того, вчерашняя шалава бросила курить и вливать в себя спиртное, вследствие чего ребенок сосал материнское молоко, а не крепленый портвейн, настоянный на никотине. Ну разве минимальные примеси из старых запасов маминого организма. Галка резко порвала старые связи и заделалась примерной мамашей, насколько это вообще было возможно. Из деревни приехала на помощь бабушка, еще не старая работящая женщина, и жизнь новой, пусть и неполной семьи наладилась.

Ребенок рос и набирал вес куда быстрее ровесников. Раньше начал держать головку, раньше сел, раньше пополз. В неполные восемь месяцев встал на ноги. «Мутация» набирала обороты. В два года Мишенька с необычайной легкостью вырывал спорные игрушки из рук детишек на пару лет старше, а в четыре выкидывал шестилетних оппонентов из песочницы.

Тем временем мать снова закурила и потихонечку начала выпивать.

Школа не принесла Михе особых проблем. На первом же уроке физкультуры, когда молодой, только после института, учитель, от волнения перепутав программы, построил класс и спросил, кто сможет подтянуться пять раз, Наумов совершенно искренне задал вопрос по делу:

- А на какой руке?

- На любой, - рассмеялся педагог.

Через минуту он с открытым ртом наблюдал, как малец, с места допрыгнув до поднятой совсем на другой возраст перекладины, сначала пять раз поднял себя левой рукой, а потом и правой.

Будь Наумов агрессивен, всё могло повернуться иначе. Но Миха обладал на редкость незлопамятным и добродушным характером. Потому конфликтов было мало. На третьем году обучения он спустил с лестницы шестиклассника, решившего сорвать злость на малышах, да, учась в седьмом, наглядно объяснил держащему школу в кулаке Леше Злыдневу, что время доминирования Злыдней безвозвратно кануло в прошлое. Потому что пришло время Умки. Именно эта кличка пристала к Михе с первого класса. Во-первых, здоров, как медведь. А во-вторых, Наумов.

Сказать, что Миха учился плохо, было бы неверным. Он вообще не учился. На одни уроки ходил. Другие гордо игнорировал. Зато выступал за школу на соревнованиях по всем видам спорта, почти всегда с одним и тем же результатом. Ибо был не только силен, но и быстр, ловок, прыгуч и так далее. И, в соответствии с известной пословицей, использованием мозгов не заморачивался. Собственно, большинство учителей считало, что их у Наумова и нет вовсе.

Когда сыну было десять, Галка нашла своё счастье. Миха обзавелся отчимом и новой фамилией, поскольку Сергей Брусованский не только женился на матери, но и усыновил ее ребенка. Последующие четыре года прошли в тишине и спокойствии. Про электричество Умка знал, что оно может стукнуть током, слово «собака» писал с тремя ошибками, любое смешивание реактивов на уроке химии заканчивалось взрывом, а таблица умножения оставалась тайной за семью печатями. Зато Миха бегал кроссы, прыгал в длину и высоту, боролся, поднимал тяжести, носился на лыжах и коньках и неизменно отказывался возглавить шахматную команду, поскольку под словом «слон» подразумевал животное с четырьмя столбообразными ногами, хоботом и беседкой, растущей из спины, а никак не деревянную или пластиковую фигурку. Учителя под нажимом физкультурников и администрации выводили Брусованскому тройки в четвертях, в тайной надежде, что дотянуть «бездаря» надо только до девятого класса. А дальше – в ПТУ, техникум, колледж… или как там называются заведения для умственно отсталых… А в остальное время Умка шлялся по улицам, гонял мячик, баловался стрелялками в компьютерных клубах и наслаждался беспутной жизнью московского пацана. Только пить и курить отказывался даже пробовать, испытывая к этим занятиям необъяснимое отвращение, всосанное, похоже, с молоком матери.

Зато рюмочка, выпиваемая Сергеем Брусованским за ужином, превратилась за эти годы сначала в две, потом в три, полстакана, стакан, два… Теперь отчим каждый вечер напивался в зюзю. И мать с ним. Михе это не нравилось. Сначала он молчал, потом уговаривал. Ругался. Не помогало. Трезвые родители клялись в рот не брать, но вечером всё начиналось сначала. Единственным результатом усилий сына был перенос попоек с родной кухни в ближайшую забегаловку. Там всё и случилось.

Дни бывают разные. Счастливые и неудачные. Везучие и невезучие. Просто плохие и очень поганые. А бывают…

В тот день Миха должен был выступать на соревнованиях по тяжелой атлетике. Не за школу. Проходил какой-то коммерческий турнир, и школьный физкультурник решил срубить на парне денег. Заявил, всё чин чином… А по приезду Миху не допустили под предлогом малого возраста. Мол, надорвется с шестнадцатилетними соревноваться. Справка из физдиспансера, взятая именно на такой случай, не помогла. Уговоры тоже. Мандатная комиссия была непреклонна.

- Не трепи зря нервы, - шепнул учителю знакомый тренер из ЦСКА. – У тебя сильный парень, видно же. Не пустят его.

- Почему? – не понял физрук.

- Сенцова тянут. Мама – министр, отец – миллионер, спонсор турнира. Всех сильных не допускают…

Разговор шел тихо, но Миха услышал. И разозлился. Наверное, впервые в жизни. Кому-то, у кого и так всё есть, еще и победы ни за что, а ему… Тренер предлагал уйти, но Брусованский подрядился готовить штанги. И смотрел. Сенцов, крепкий парень на пару лет старше Умки, но немного ниже ростом, справился с противниками за две попытки и третью делал на личный рекорд. Неудачно. Штангу перекосило, Сенцова повело влево, и он, бросив снаряд, отпрыгнул назад.

- Пижон, - процедил Брусованский. Негромко, но так, чтобы спортсмен услышал.

- Что? – не понял Сенцов.

- Фраер ты, - пояснил Умка. – Не по Сеньке шапка. Только штангу зря уродуешь.

- Может, поднимешь? – скривил рот чемпион. – А то шибко умный, гляжу.

Прежде, чем кто-либо успел вмешаться, Миха одним прыжком вскочил на помост, не слишком технично, зато быстро и уверенно, вскинул штангу над головой, фиксируя взятие, и аккуратно положил обратно.

- Съел? – обратился он к Сенцову. – Чтобы ты выиграл, надо не одного меня, а половину Москвы не допустить.

- Что? – чемпион побледнел. – Тебя не допустили? Почему?

На ринг выскочили несколько человек. Кто-то потянул Миху за руку, кто-то загородил Сенцова…

- Отставить! – заорал штангист. В голосе звенела сталь. – Ты! – палец уперся в Миху. – Почему тебя не допустили?

- Сказали, молодой больно, - хмыкнул тот.

Сенцов повернулся к главному судье:

- Это правда? – пауза затянулась. – Вот как значит! – снова прорезалась сталь. – Где «мои» призы?

- Сейчас будет награждение…

Действительно, на помост выносили стол с кубками и конвертами.

- Награждение? – Сенцов взбесился настолько, что уже не орал, а шипел. – Будет вам награждение!

Он рывком подошел к столу, взял один конверт и кубок и, повернувшись к залу, заорал.

- Первый приз вручается… - на мгновение замялся, сообразив, что не знает, как зовут награждаемого, но выкрутился. – Вот этому парню, которого не допустили до соревнований, чтобы выиграл я, – он сунул Михе кубок и конверт. – Суки! Перед папой выслужиться решили! Дождись меня, ладно? Я только переоденусь…

Потом они часа два сидели со Стасом на ступеньках спорткомлекса и трепались обо всем и ни о чем…

Домой Миха пришел поздно. Отчима не было. Мать сидела на кухне. Пьяная, с синяками на лице, в разодранной одежде…

- Явился? – заплетающимся языком спросила Галка. – И где ты шлялся, пока они убивали Сережу? А? Пока меня трахали? Били и трахали?..

Она опрокинула стакан, поперхнулась, закашлялась и вдруг, резко вскочив, бросилась к окну… Миха рванулся следом, перепрыгивая через стол, но не успел... И помчался обратно, к двери, на ходу автоматически схватив лежащий на столе листок бумаги. Внизу смотреть было не на что: десятый этаж…

Миха постоял над тем, что осталось от матери, поднял к лицу руки, недоуменно уставился на листок. Разгладил, отошел к фонарю. Имена, клички, фамилии. Он знал всех. Повернулся и зашагал к забегаловке. Он должен был успеть раньше ментов.

Они были там. Все. Постоянные собутыльники родителей. Пили. Труп отчима валялся тут же, в углу.

- Га! Ублюдок Галкин явился! – заржал лысый обладатель здоровенного красного носа. – Кто из нас твой отец, не знаешь? И мы не знаем…

Миха ударил. Он так и не научился грамотно драться. Никогда не требовалось. Не потребовалось и сейчас. Просто он впервые бил в полную силу, не сдерживая себя, не опасаясь убить или покалечить, наоборот, желая этого. Кулаки летали по воздуху, снося челюсти, круша ребра, проламывая виски… Когда в кафе ворвались полицейские, Миха был там один. Живой один…

В КПЗ кроме Умки никого не было. Парень уселся в угол нар и, тупо уставившись перед собой, просидел до утра, пока не выдернули на допрос. Просто выпал из действительности.

- Ну, - спросил приятный дядька, похожий на учителя физики, но в форме. – Что ты натворил?

- Они убили отца, - монотонно сказал Миха. – И мать. Изнасиловали. Она из окна выбросилась. А я их. Всех…

- Кто они? – переспросил следователь.

- Там список был, - пожал плечами Миха. – И трупы.

Ему было всё равно. Расстреляют? Хорошо. Жизнь всё равно закончена. Мамы нет. Пусть пьющая, пусть непутевая, но это его мама. А ее нет. И отчима – тоже… Посадят? Пусть. Не страшно. Кто полезет – убьет. Он теперь умеет. Не впервой. Да и… наплевать…

- Чего ты несешь? – удивился следак, опуская глаза на лежащую перед ним бумагу.

Миха снова пожал плечами. В голове крутились совершенно дурацкие мысли. О том, как быстро освоились блатные словечки. Откуда это «следак»? И какое это имеет значение? Потом подумал, что конверт с призом остался лежать в прихожей, на видном месте. Будет обыск, кто-нибудь прикарманит. Да и черт с ним…

Следователь поднял голову от бумаги.

- Ты что, в самом деле, убил семерых? Голыми руками?

- Семерых? – удивился Миха. – Их было восемь! Кто ушел? – он начал подниматься со стула.

- Сидеть! – жестко скомандовал следак. – Очнись, парень! Ты людей убил!

Миха плюхнулся на стул:

- Они не люди.

- По закону считаются людьми, - поправился следователь. – Ладно, отдохни в камере. И не психуй, восьмой арестован. Тебе до него не добраться.

Миху отвели куда-то в другое место. И он снова сидел на койке. Опять ходил на допрос. Сидел. Ходил. Потом лежал. Для разнообразия. Снова ходил. На допрос и обратно, в камеру. Много раз…

Потом его выкликнули «с вещами» и повели по коридорам, в незнакомую комнату, где вручили какие-то бумажки и вытолкнули на улицу. Прямо к дорогущему «мерсу», облокотившись на который стоял Стас Сенцов в компании пары здоровенных взрослых мужиков.

- Всё, Умка, - шагнул навстречу Стас. – Замяли твоё дело. Садись.

Один из громил открыл дверцу машины.

- Один ушел, - ответил Миха, покорно забираясь внутрь. – Найти надо.

- Не надо, - ухмыльнулся Стас. – Он вчера с нар упал. Неудачно.

Машина плавно тронулась с места.

- А ты откуда узнал? – спохватился Брусованский.

- Про тебя? – уточнил Сенцов. - Из телевизора. А про него – папа сказал. Думаешь, меня менты послушали бы? Первый раз в жизни пришлось к отцу обращаться.

Ехать к Стасу Миха отказался. Дома переложил пакет с призом (надо же, не тронули) в ящик стола. Деньги не были нужны. Даже если бы Стасовы телохранители не набили холодильник жратвой, Миха бы никуда не пошел. Подумаешь, еда… Выпроводил Стаса и завалился на диван. Не хотелось ничего. Совсем. Есть, пить, спать… Жить… Хоть следом за матерью ныряй. Окно – вот оно. Даже последнего алкаша отобрали… Хотя какая теперь разница…

Следующую неделю он вставал с дивана только в туалет и попить водички. Примчалась бабушка, после замужества Галки вернувшаяся было обратно в деревню. Сидела, охала, причитала. Потом начала крутиться по хозяйству. С этого момента Миха ел. Пару раз заезжал Стас. Неодобрительно крутил головой, предлагал куда-то съездить… Миха от всего отказывался.

А через неделю завалился парень из параллельного класса. Миха был с ним мало знаком. Несколько раз пересекались на соревнованиях. Кажется, Лёвкой зовут. Да точно, Лёвка Чингисхаим. А фамилию не выговоришь! Прошлой зимой обошел Миху на лыжах. Чингисхаим, вообще был единственным, кто изредка побеждал Умку на дистанциях. Шебутной такой хлопец, к каждой бочке затычка…

Лёвкин взгляд обежал комнату и уперся в валяющегося на диване Умку.

- И долго будешь болтаться, как дерьмо в проруби?

- Да пошел ты… - Миха детально объяснил гостю маршрут движения.

- Я, между прочим, могу и по шее надавать, - сообщил Чингисхаим. – Не посмотрю, что здоровый. Тоже мне, Умка выискался!

- Ты? Мне? – удивился Миха.

- Тебе, тебе! Ты, Умыч, уже всю силу на диване оставил. С тобой сейчас любой малек сладит.

Миха встал и лениво ткнул наглеца кулаком. Лёвка увернулся. От следующего удара ушел нырком. Потом скручиванием. Провел ответный прямой. Словно в стену. Снова нырнул. Безобразие продолжалось минут пять, пока Чингисхаим не отскочил в сторону недостаточно быстро. Удар пришелся вскользячку, но Лёве хватило, чтобы отлететь к стене.

- Здоровый ты, - произнес он, поднимаясь на ноги. – А драться ни хрена не умеешь. Хоть на бокс бы походил, что ли. Удар поставят.

- На хрена? – спросил Миха.

- Ты со мной запыхался, - Тимургалиев и сам с трудом переводил дух. – А если в следующий раз вместо алкашей настоящие бойцы будут?

- Тебе-то какое дело?

- Да есть… - Лёвка подумал и добавил. – Мне до всего есть дело. Характер такой: в любую задницу без мыла залезу. Так что теперь не отстану, даже не мечтай.

Лишь через много лет Брусованский понял, что если бы не Чингисхаим, он, Миха, вполне мог последовать за матерью. Но Тимургалиев не отстал. Чуть ли не силой таскал на различные тренировки, факультативы, занятия, вечеринки… Допоздна засиживался в гостях. Заставил делать уроки, терпеливо объясняя непонятные (то есть все) моменты. Всё это отвлекало, и Миха потихоньку становился прежним. Но не совсем прежним.

К улице резко охладел. К компьютерам тоже. Зато раздобыл учебники для младших классов и уже сам навалился на Тимургалиева, требуя разъяснять, объяснять и обучать. К концу учебного года он неожиданно осознал, что понимает, о чем говорят учителя. С боксом, правда, не заладилось, не понравились порядки в секции. Но несколько ударов Михе поставили. Крюк слева, апперкот, прямой справа… Зато заладилось с ориентированием. И Умка ежедневно исчезал в лесу с картой и компасом.

А потом бабушка свалилась с инсультом, и Миха осознал, что сидит на шее у старушки, проедая ее невеликую пенсию. И вечером того же дня появился на овощной базе, твердо зная, что грузчики там нужны всегда. Невысокий кавказец с изрезанным морщинами лицом, одетый в поношенный пиджак, заляпанные гнилью джинсы, кирзовые сапоги и кепку-аэропорт, словно сошедшую со страниц журнала «Крокодил», смотрел на Умку с плохо скрываемой насмешкой:

- Лэт сколко? – выплюнул, наконец, он.

- Пятнадцать, - честно ответил Миха.

- Вагон картошка за ноч разгрузыш, да?

- Сколько? – парень решил взять быка за рога.

Кавказец ответил. С оговоркой – всё или ничего. Не успеешь до утра – гуляй без бабок. Миха чувствовал подвох. Но названная сумма превосходила половину бабушкиной пенсии.

- Показывай!

Увидев объем работ, Умка на мгновение усомнился в своих силах. Но в следующую секунду первый мешок лег на поддон. А через восемь часов заспанный Ахмет принимал работу, не веря своим глазам. Он был уверен, что сэкономил на щенке. Не каждый взрослый справится к сроку. А уж на треть быстрее… Мелькнувшая мысль выгнать мальчишку, не заплатив, ушла при одном взгляде на лапищи сосунка. И в глаза. Убьет ведь! Да и смысл терять такого работника?..

- Еще прыдеш? – спросил он, отсчитывая купюры.

- Послезавтра, - согласился Миха.

- Вагон будэт!

Операция повторилась через день. И еще через день. А через пару недель, взявшись за первый мешок, Умка услышал знакомый голос:

- Что, Стас, поможем слабосильному? Не сдюжит ведь с двумя вагонами!

- Вы тут откуда? – изумленно обернулся Брусованский.

- А ты? – спросил Лёвка.

- Мне деньги нужны, - не стал скрывать Миха.

- А нам тренировка, - подмигнул Стас. – Так и поделим: бабки – тебе, мышцы – товарищам!

- А вообще пришли тебе другую работу предложить, - сообщил Лёва после окончания разгрузки. - Поваренком в ресторан пойдешь?..

Найденная друзьями работа определила Умкину жизнь.

С трудом справлявшийся с простейшими математическими уравнениями и выражениями английского языка, он мгновенно запоминал сложнейшие рецепты и зубодробительные французские названия блюд, интуитивно определял оптимальные соотношения ингредиентов и мог мгновенно придумать замену любому не привезенному вовремя продукту.

Через десять лет Михаил Сергеевич Брусованский стал шеф-поваром одного из крупнейших ресторанов Москвы.

Глава 3

Информация о гонке «Ворлднорд» в Россию пришла заблаговременно. Мол, международная чего-то там федерация проводит нечто ранее не виданное. Сборные стран, округов и областей, команды заводов, газет, пароходов, спортивных федераций и общественных организаций, всевозможных объединений и разъединений и просто лиц, частных и физических, приглашаются оптом и в розницу пробежаться кто быстрее от мыса Арктический до Северного полюса. Кто быстрее, тот и прав, и получит много прав, ибо приз победителю предложен не большой, и даже не очень большой, а потрясающий воображение. А чтобы было с чего данный приз платить, каждая команда-группа-экспедиция должна внести стартовый взнос в размере… В хорошем таком размере, значительно превышающем возможности не только частных и физических лиц, но и большинства заинтересованных заводов и фабрик.

А от России организаторы просят трансферт участников на точку старта и эвакуацию с точки финиша. Ну и по мелочи: техническое обслуживание соревнований, оформление всяческих бумажек и т.п. Всё это совсем не бесплатно, а по текущим расценкам, поскольку бюджет гонки позволяет. Ну и, конечно же, организаторы с нетерпением ждут русских участников на старте соревнований. И стартовых взносов от этих участников, само собой.

Вопрос решался на уровне президента. В целом положительно, но…

Сразу согласовали только доходную часть. Типа, пустим, разрешим, транспорт обеспечим, а за отдельную плату можем и киоск с газировкой на финише установить.

С участием сложнее. Нет, само собой, что россиянам гонку эту выиграть, как нечего делать. У нас с семьдесят девятого года на полюс только ленивый не ходит. Шпаро, Чуков, Малахов, Карпенко… Но вот со стартовым взносом…

Нет, произойди это событие в «святые девяностые» или сразу после, проблем бы не было: свежеиспеченные новые русские нувориши навыставляли бы команды в любых количествах: подумаешь, стоимость одного приватизированного завода! «Челси» купить дороже выходит! Но времена те давно прошли, крупные заводы либо разорились, либо вернулись в лоно матери-России. Нувориши… Кто в тюрьме, кто на кладбище, а кто в Парижах и Лондонах ждет окончательной исламизации Западной Европы. В общем, не судьба. А государственные деньги на такое безобразие тратить… А воровать тогда что? Кабинет-то весь новый, голодный ещё!

Вопрос решил президент. Тоже новый, тоже голодный, но рассчитывающий на куда более долгий срок, нежели фигуры меньших масштабов.

- За гонку эту американцы, в основном, шумят, - произнес господин Семенов, скупо цедя слова. – Очень выиграть хотят. Зачем им это нужно?

- А какая разница? - подхватил министр иностранных дел, единственный, оставшийся от старого кабинета. – Что американцам здорово, то нам поперек горла. А что русским хорошо – американцам смерть!

- Немцам, - поправил премьер-министр.

- Молодой ты ещё, Миша, - хмыкнул дипломат. – Где они, эти немцы? Нету давно. А пиндосы ещё держатся. Но если им даже в мелочах спуска не давать, скоро…

- Я бы попросил не называть пиндосов пиндосами, - поморщился президент. – Они обижаются!

- На обиженных воду возят! – парировал глава МИД. – А их так даже свои зовут. Аляскинцы, например. А я, помнится, янки в глаза дебилами называл. И млядями. А что делать, если они мляди и дебилы? Или это арабы были… - министр поднял глаза к потолку. – И не упомню уже… Все эти черномазые на одно лицо…

- К теме! – голос президента зазвучал намного строже.

Министр пожал плечами:

- Штаты на ладан дышат. Столько лет разброда и шатания, два президента-клоуна, досрочные похороны трех последующих, расовые и не только противостояния, норовящие перерасти в полноценную гражданскую войну… А теперь Джуди Коттон доказывает преимущество американского тела над русским духом. А также китайским, японским, германским и любым другим. И тратит на это бешеные деньги! Причина? Баба дура не потому что дура, а потому что баба? Да пофиг! Выиграть надо эту гонку! Шоб було!

На том и порешили. Даже отправили своевременно предварительную заявку и выплатили (точнее, зачли в счет предоставляемых гонке услуг) стартовый взнос, но вот дальше…

Долго не могли определиться, к какому виду спорта относится данное мероприятие и, соответственно, по какой статье эти деньги из бюджета списать. В конце концов, крайним оказался специальный представитель Президента по международному сотрудничеству в Арктике. Но забыли, что хотя господин Чилингаров для своих лет неплохо сохранился, но лет этих самых он прожил не сильно меньше сотни. В связи с чем очень хорошо получает деньги, но крайне неохотно их отдает. А все остальные вопросы и вовсе пускает на самотек. К тому же через неделю спецпредставитель отправился в больницу на плановое обследование, плавно переросшее во внеплановое лечение, а как только возник вопрос, куда потрачены деньги, и вовсе впал в кому. И за неделю до старта неожиданно (а у нас иначе не бывает) выяснилось, что принять гонку Россия готова, команду выставить может, но команды этой нет!

Русский мужик долго запрягает, но быстро ездит. А руководство российское после семидесяти лет советской власти плоть от плоти народной, и капитализмом, тем паче столь специфическим, это не выправить. То есть любой русский, независимо от занимаемой должности, может перейти с русского литературного языка на русский командный, и понеслась душа в рай, выполнять пятилетку за три дня. Президент покрыл матом министра обороны, министр - командующего арктическими войсками, адмирал наорал на командира дивизии, комдив на комбрига, и так до старшего северного спецназа, который в генеральском звании, между прочим. И всё это прохождение по цепочке заняло часы, если не минуты. А вот спецназовец задумался минут на двадцать, после чего не стал поднимать часть по тревоге, а набрал номер старого друга, уже неделю как прибавившего к полковничьему званию дополнение «в отставке». Тут дело слегка притормозилось. Утром полковник позвонил знакомому по литературному форуму туристу-лыжнику, который за два дня по своим туристским каналам выяснил, что хотя снарядить за оставшееся время полярную экспедицию не смогли бы даже советские туристы, но это и не надо, поскольку конкретно сейчас в Хатанге почти две недели сидит самодеятельная группа, собирающаяся идти через Северный полюс в Канаду. И всех проблем – застать мужиков до того, как они умотают в свои любимые льды, и уговорить их хотя бы до полюса идти не просто так, а под флагом родной страны. Связаться с уже утвержденной «сборной России» удалось без особых проблем. А вот уговорить… Делегация Ассоциации полярников прибыла в Хатангу через сутки. В её составе не было ни президента Ассоциации, «величайшего полярника всех времен и народов», ни его замов. Зато присутствовали министр спорта и заместитель министра чрезвычайных ситуаций. А возглавляла комиссию зампред комитета совершенно другого профиля Любовь Алексеевна Сенцова, по совместительству являвшаяся матерью врача экспедиции.

Правда, сама Любовь Алексеевна считала, что её родственные связи не упрощают переговоры, а совсем наоборот.

Интерлюдия 3

Стас Сенцов с детства мечтал быть как все. С утра бежать в обычную школу, шляться с компанией мальчишек по улицам, мотаться в качалку в подвале соседского дома, гонять в футбол на пустыре, прогуливать уроки, ухлестывать за девочками, ходить с классом в походы… Да хоть получать по морде в вечных мальчишеских драках!

Увы. Школа была элитная, для детей узкого круга лиц. К началу занятий мальчика привозили в бронированном «Мерседесе» в сопровождении пары телохранителей. Тот же лимузин забирал после уроков. Компании безжалостно отсекались бдительной охраной вместе с прогулами, улицами, футболом, походами и девочками. И драками, само собой. Даже в этой школе Стас был самым бесценным и обожаемым.

В этом не было ни малейшей его заслуги. Просто состояние Сенцова-папы превосходило ресурсы Березовского и Абрамовича вместе взятых, а его супруга в неполные тридцать занимала должность заместителя председателя Госкомитета с названием столь зубодробительным, что сама Любовь Алексеевна выговаривала его с трудом. Впрочем, дело не в названии. Важно, что должность госпожи Сенцовой примерно соответствовала замминистра. И единственный сын подобных родителей никак не мог быть оставлен без должного присмотра.

В его распоряжении были пара гектаров огороженного и тщательного охраняемого леса, тренажерный и спортивный залы, о которых и мечтать не могли не только посетители подвальных качалок, но и сборные России по любым видам спорта, теннисные корты, футбольные поля со специально привозимыми командами, бассейны, видаки, навороченные компьютеры и прочие прелести жизни, простым смертным недоступные или доступные с огромными оговорками. И, естественно, няньки, телохранители и целая армия слуг, готовых выполнить любой Стасов каприз.

Всё это мальчика не радовало. К десяти годам из кинофильмов, телепередач и обрывков случайно услышанных разговоров Стас сложил некий образ внешнего мира и что было сил пытался вырваться в него хотя бы ненадолго.

Первой удачной попыткой стал побег с дачи. Аккуратно пристроив на собственной кровати скатку из одеяла, Стас под покровом ночи вылез в окно детской, просочился вдоль живых изгородей, пролез между прутьев решетки и скрылся в темном лесу, стремясь как можно быстрее оказаться как можно дальше. Охранная система, спроектированная для отражения агрессии извне, побег изнутри не то, чтобы проигнорировала, но и тревогу бить не стала. Переполох поднялся утром, когда «манюнечку» пришли будить на завтрак.

Полдня «дачные» пытались решить проблему собственными силами, после чего вынуждены были доложить о происшествии по команде. Поднятые по тревоге полиция, спасатели, пожарники и дислоцированная неподалеку воинская часть двое суток прочесывали окрестные леса по всё расширяющемуся радиусу. После этого подключились столичные органы, и не только МЧС и МВД. На всякий случай до сведения всех мало-мальски заметных уголовных авторитетов также довели и объяснили. Поиски стали настолько масштабными, что утаить события становилось невозможно. К вечеру третьего дня туманные намеки на проходящую операцию проскользнули в теленовостях и «Московском Комсомольце». События начинали получать никому не нужную огласку.

Тем временем Стас за ночь пробрался по «дремучему» лесу до крохотной деревушки Хомяки, расположенной в двух километрах от спецдачи. Там он познакомился с местными мальчишками, подрался сначала со всеми вместе, а потом с каждым по отдельности, подружился, позавтракал куском ржаного хлеба, припасенным кем-то из новых товарищей, смотался в компании на речку, погонял мяч на пустыре за крайним домом, покрутил педали ржавого «Школьника» и переделал еще кучу крайне важных и интересных дел. Следующие два дня повторяли предыдущие, но не казались мальчику скучными или однообразными. Он, наконец, понял смысл часто повторяемых слов «свобода» и «демократия». Ночевал в Петькином сарае на сене, ел то, что удавалось притащить из дома приятелям, пил воду не из бутылки, а из колодца и наслаждался этой самой свободой. Мир оказался совсем не таким, как представлял Стас, но прекрасным и удивительным.

Через Хомяки неоднократно проносились поисковые группы как пешие, так и моторизованные, но никому даже в голову не пришло ассоциировать разыскиваемого «принца» с чумазым, разукрашенным синяками и ссадинами мальчишкой в толпе точно таких же оборванцев.

На третьи сутки взрослые хомяковцы подметили незнакомого пацана, сопоставили его появление с суматохой в «барской усадьбе» и приперли собственных отпрысков к стенке. Последствием этого было торжественное конвоирование пришельца домой двумя угрюмыми мужиками, подозревавшими, что жребий им выпал не самый лучший.

Предчувствия конвоиров оправдались и не оправдались по очереди. Доведенные за трехдневные поиски до нервного истощения и оторопевшие от внешнего вида подотчетного объекта телохранители сначала отвесили сопровождавшим по паре хороших затрещин, но потом в ситуации разобрались, вручили в виде компенсации за причиненный ущерб по пачке никогда не виданных мужиками долларов и, налив напоследок по стакану ядреного самогона неприятно бурого цвета, выставили за ворота. О том, что их угостили дорогущим виски, хомяковцы так никогда и не узнали, а деньги от односельчан утаили, подтвердив тем самым точность названия родной деревни.

Стаса отмыли, вручили медицинскому светиле, на всякий случай командированному на дачу на время проведения спасательной операции, намазали ссадины неведомой мальчику пахучей дрянью и лишь после этого предъявили родителям. Еще не вполне понимающие весь ужас случившегося папа с мамой выразили отпрыску неодобрение совершенного поступка и озвучили высочайший вердикт о лишении сладкого на целую неделю. Во избежание повторения впредь.

В ответ Стас в выражениях, почерпнутых в Хомяках, объяснил предкам, что если ему не дадут хотя бы через день общаться с новыми друзьями, то кухарку можно увольнять незамедлительно, ибо он, Стасик, перестанет потреблять не только сладкое, но и соленое, кислое, острое и всякое другое, а, как показал эксперимент, поставленный ирландскими политзаключенными, больше двух месяцев люди без пищи не живут. Про ирландскую голодовку мальчик узнал все в тех же Хомяках от московского парня, приехавшего в деревню на лето.

Ультиматум, конечно же, принят не был, но после недельной голодовки Сенцовым-старшим пришлось всерьез выбирать между «деревенским быдлом» и принудительным кормлением сына. Выбор был сделан не в пользу принудительного кормления. Более того, родители согласились на замену личного Мерседеса Стасика во время визитов в Хомяки на велосипед. Ржавого «Школьника» у Сенцовых не нашлось, так что пришлось ездить на обычном «Colnago»[1]. Одновременно Стас избавился от явных телохранителей. Сделать что-либо со скрытным наблюдением было не в его силах.

Следующей победой Стаса был переход в обычную школу. То есть, конечно, частную и «с уклоном», но всё же туда принимали не только отпрысков министров и олигархов. Большинство приходили на уроки без телохранителей, а некоторые даже ездили на метро. Уклон образовательного заведения не волновал ни Стаса, ни родителей, и медицинским оказался случайно. Решающую роль сыграла близость школы к родной Рублёвке. Впрочем, медицина Стаса увлекла.

Школа предоставила и дополнительные бонусы. Под предлогом всевозможных факультативов и дополнительных занятий удавалось значительно больше времени проводить в городе. В восьмом классе Стас увлекся тяжелой атлетикой, обнаружив секцию в двух шагах от школы. Папа идею неожиданно поддержал, не преминув предложить переход в «хорошее место», но не настаивая. Маме же было не до того, в верхах назревали большие перемены, и Любовь Алексеевна занималась борьбой как за своё качающееся кресло, так и за освободившееся место непосредственного начальника.

Четыре года Стас усердно тренировался и даже достиг определенного успеха в поднятии тяжестей. Раскрыло глаза знакомство с Михой Брусованским. Обнаружив, какими способами куются его победы, Сенцов торжественно и скандально вручил Умке полученный кубок вместе с денежным призом и с соревнованиями завязал, однако тренировки продолжал, хоть и без прежнего усердия. Взамен Стас обзавелся первым настоящим другом. А чуть позднее и вторым.

Окончание школы ознаменовало новый этап борьбы за независимость. Будущее Стаса было определено старшими Сенцовыми давно и однозначно: дипломатическая карьера. Сам отпрыск этого не желал категорически. План «Пыль в глаза» готовился пять месяцев и был блестяще реализован. В ход пошло всё: возможности сдачи вступительных одновременно в нескольких ВУЗах, личные знакомства с преподавателями, медвежья сила Михи и даже мотоцикл, одолженный Лёвой Тимургалиевым у кого-то из друзей. В итоге Стас успел сдать две сессии в «Пироговке» прежде, чем обман вскрылся.

На этот раз родители скандал не закатывали. Но включившийся механизм финансово-административного давления в считанные дни привел к решению о переводе студента Сенцова из РНИМУ в МГИМО. Со второго курса на второй.

- Ничего не могу сделать, - вздохнул декан, хорошо знакомый Стасу еще по школьным факультативам и сыгравший немалую роль в осуществлении «Пыли в глаза». – Ты не представляешь, какие люди на нас давят. Хотя, как раз ты представляешь…

Сенцов молча протянул потертый на сгибах лист бумаги.

- Академический отпуск, - прочитал декан, - в связи с желанием отдать долг Родине?

- Схожу в армию и вернусь обратно, когда родители остынут, - пояснил Стас. – Сейчас, только число поставлю.

Начиналось осуществление второго придуманного совместно с Лёвкой плана - «Троянский танк». Когда папа узнал об академке сына, рядовой Сенцов уже приступил к несению службы в части, расположенной совсем рядом с деревушкой Тирис-Усманово. Части бронетанковой, что придавало названию операции особый шарм.

Выцарапать сына из цепких рук Российской армии оказалось сложно даже для тандема замминистра и олигарха. А вдруг поднявшаяся шумиха в прессе, до небес превозносящей семейство Сенцовых, отправивших в армию единственного сына, просто не оставила родителям путей к отступлению. Оставалось, разве что, наказать помощников мятежного отпрыска. Не дружков-сопляков, а тех, кто стоял за спиной, направлял и осуществлял. Но выйти на бабушек Лёвы Тимургалиева Сенцовым не удалось. Да и кто мог подумать о совершенно не примечательных старушках…

Вернувшись через три года (год срочной и два по контракту) старший сержант Сенцов уже был способен противостоять любому давлению без планов с красивыми названиями…

А еще через семь лет свежеиспеченный хирург вместо предложенных мест в ряде привилегированных клиник отправился добровольцем в Донбасс, в очередной раз полыхнувший огнем.

Бодяга на Украине затянулась на два года. И только после этого Стас окончательно вернулся в мирную жизнь. Врач он оказался «от бога», кредиты человеку с Такой Фамилией давали без малейших вопросов, и вскоре «Клиника Стаса Сенцова» гремела на всю Москву.

Если учесть, что за годы студенчества Стас успел немало помотаться по Памиру и Большеземельской тундре, лучшего врача для полярной экспедиции невозможно было даже представить.

[1] Мировой лидер в производстве велосипедов