Заколдованный колокольчик

Пролог

Выплывающее из-за леса солнце озарило всё поле. Вставая с влажной от росы травы, Рогволд привычно потянулся за косой, но не нашёл своего инструмента под рукой. Лишь пошарив спросонья руками чуть дальше, он вспомнил, что не брал с собой косу, а просто пошёл, куда глаза глядят. С полудня он маялся от безделья, и в голову стали лезть мысли. Мысли казались Рогволду тяжёлыми, как пудовые гири, и он силился их одолеть и выбросить вон. Но мыслей было так много, что у него не получалось с ними совладать - на одну мысль наплывала другая, на другую - третья, а там и четвёртая громоздилась на них сверху. Да ещё звон этот...

В это летнее утро Рогволду, как и всегда в последние несколько недель, вдруг показалось, что вдалеке его зовёт колокольчик. Он прислушался, чтобы понять, откуда раздаётся этот звон, но он, казалось, звучал отовсюду. Он уже не раз ходил на все четыре стороны, и никак не мог приблизиться к нему - он, как казалось Рогволду, играл с ним и не подпускал ближе. Понять, в чём же дело, он не мог, а спросить у старших боялся - ещё примутся звать его "оглашённым". Так и мучался парень каждое утро, вне зависимости от того, где просыпался - дома ли, на сеновале, в поле чистом или под деревом в лесу.

Колокольчик и сейчас звучал, едва слышно, откуда-то издалека, и показалось Рогволду, что вот он, окаянный, только руку протяни. Но, наученный горьким опытом, он понимал, что не догнать ему этот колокольчик. Звон дурил его, заводил уже не раз далеко от дома, а в руки не давался. Оставалось только смириться, да не обращать внимания на звук этого колокольчика.

Встав с земли, Рогволд потянулся и потёр глаза. Играть с собой тому колокольчику он не позволит, ни за что не позволит. Решительно развернувшись, парень зашагал торопливо к деревне, и, как всегда, колокольчик, будто поняв, что за ним гнаться никто не будет, остался на месте - которого, впрочем, точно никто не мог определить - и затих. Рогволду вдруг снова пришла в голову мысль - а что, если колокольчик взаправду смышлёный, и позволил ему уйти от себя? Дескать - иди, иди, мальчишка, коль не желаешь со мной в догонялки играть, я и не сдвинусь с места. А как останемся один на один - вот там поиграем. Да только не догнать тебе меня вовек, я поумнее тебя буду, в руки не дамся, заплутаешь в поисках меня и ни с чем домой пойдёшь.

. - - -

Любава вскочила на ноги. В комнате было темновато, но она различила в углу свой сарафан, который ещё со вчерашнего дня подготовила. Негоже матери знать о том, куда она собралась, поэтому решила она тайком, через окно, выйти из дома и огородами направиться на окраину деревни.

Подружка рассказывала Любаве, что все странности творятся от нечистой силы. И садящиеся на окно птицы, и странной формы цветы вдоль дороги, и внезапные порывы ветра - всё это приносили черти, а слушаться нечисти не разрешалось. Вот и теперь, вслушиваясь в тишину своей светлицы, Любава заставляла себя пропустить мимо ушей эти странные звуки.

Колокольчик начал звенеть в её ушах каждый вечер уже пару недель, и она отметила для себя, что больше никто вокруг его не слышит. Но это было не самое странное - когда Любава шла на звук, он отдалялся от неё, будто дразня, а когда она решала уйти из того места, где он звенит - начинал преследовать, не отпуская. Звон уже надоел ей, но как от него избавиться - она не понимала.

Каждый вечер, после того, как работы по дому были сделаны, Любава уходила к себе, и неусыпный колокольчик принимался шутить над ней. Так продолжалось до того часа, когда садилось солнце, а потом он будто сжаливался над ней и позволял уснуть. Когда звон в ушах Любавы появился в первый раз, и она изучила его повадку играть в догонялки, она проснулась с утра и обрадовалась - прошло наваждение, ничего не звенит. Но тем вечером колокольчик вернулся, и Любава расстроилась. Тогда она решила, что просто устала, ведь по утрам и в течение дня ей ничего не слышалось, но потом и в базарный день, который она проводила в покое, колокольчик пришёл точно в срок.

Посоветоваться было не с кем - родители точно не поймут и испугаются, подруги на смех поднимут, старики тоже не обрадуются, примутся святой водой кропить да заговоры от порчи читать.

Оставался один выход, но так не хотелось этого делать. Взяв себя в руки, Любава оделась и распахнула окошко. Вечерний воздух, пахнущий тёплой землёй и полевыми травами, ворвался в комнату. Пробормотав что-то себе под нос, девушка высунулась из окна, поддёрнула подол сарафана и вылезла наружу. Ощутив босыми ногами нагретую садящимся солнышком тропинку, она огляделась, и, никого не увидев, припустила бегом к багровеющему закату.

Глава 1. Любава. Ведьма

Ой, не зря ведьмой кличут её, сказала я сама себе. Дом со стороны казался заброшенным, и я сама не поняла, как меня сюда занесло, не зря ли я на окраину деревни так торопилась.

Первым делом в глаза бросалась крыша, тяжёлая и растрёпанная, будто нечёсанные волосы. Кто-то неизвестный давным-давно смастерил украшение на коньке крыши - красноглазую лошадку, которая некогда выглядела весёлой и дарила радость, но сейчас краски выцвели, дерево фигурки обветшало, и смотрела она на посетителей дома ведьмы слепыми выпученными глазками. Из покосившейся трубы за спиной лошадки курился едва заметный дымок, не мешающий, впрочем, двум воронам сидеть на ней и подглядывать на меня.

Брёвна, из которых была сложена изба, были трухлявыми да чёрными, кое-где в них зияли дыры, которые оставили после себя то ли топоры, которые кто-то метал в стену, то ли когти страшных чудовищ, с которыми, как народ молвит, якшается ведьма. Мох, которым утепляли при постройке эту избу, местами вылез из пространства между брёвнами, и торчал теперь подобно невероятным пучкам волос, растущим прямо из стены. С северной стороны избы этот же самый мох сгнил, и между брёвен копошились жуки с пауками. Я брезгливо отпрянула, когда один из тех жуков вылез из своего укрытия и побежал к дверному косяку.

Дверь висела криво, но создавалось такое впечатление, что она вполне свободно открывается и закрывается. Поверх досок двери, в верхней её части, болтался старый высохший венок из каких-то трав и кореньев. Цветов в венке уже почти не было, лишь один странный сухоцвет непонятной бурой расцветки торчал из косы, в которую были заплетены стебли. Он напомнил мне одинокий глаз, темнеющий на фоне серого, почти бесцветного лица венка. Глаз наблюдал за всеми, кто подходил к двери, и наверняка предупреждал хозяйку избы о гостях.

Я решительно протянула руку - после того, как мерзкий жук скрылся в одной из пустот между брёвнами - и потянула дверь за ручку. Дверь не поддалась. Ничего, попыталась я успокоить себя. Значит, так и надо. Но, будто услышав мои мысли и решив посмеяться, дверь слегка накренилась. Значит, она не прибита к косяку, и тянуть надо чуть сильнее.

Я подняла глаза - не для того, чтобы возность молитву богам, а скорее собирая всю смелость в кулак - и обратила внимание на то, что в слуховом оконце под стрехой крыши сверкнул какой-то огонёк. Я решила было, что ведьма наблюдала за мной и выдала себя блеском глаз, но огонёк подался вперёд, оказавшись светлячком. На дворе вечерело, и его светящееся брюшко показалось мне загадочным глазом ведьмы. Я вздохнула и ухватилась за ручку двери обеими руками.

На этот раз я решила тянуть сильнее, но дверь неожиданно оказалась легче, чем в первый раз, и я, не удержавшись за ручку пальцами, стала падать спиной вперёд.

Приземлилась я на что-то влажное и скользкое. Сразу же вскочив на ноги, я обернулась и оторопела. Оказалось, что я раздавила один из отвратительно выглядящих кочанов капусты, измазав подол своего сарафана тёмно-серой вонючей слизью. Девки в деревне судачили, что и не капуста это вовсе - головы неугодных ведьме людей росли в огороде, а по ночам она их подрезала и варила из них суп. На поверку это был простой кочан, без глаз, рта и носа, просто начавший подгнивать на корню вилок капусты. Схватив лопушок, я принялась оттирать плохо пахнущую жижу с подола. Совсем забыв, что дверь-то открылась.

- Чего надобно? - раздался за моей спиной осипший голос, отчего я подпрыгнула на месте и взвизгнула. Обернувшись, я уставилась на обладательницу голоса.

Ведьма, которую в деревне никто и не видел толком, показалась мне не такой страшной, как я представляла всю жизнь. В моей голове был облик жуткой старухи, облачённой в разваливающееся тряпьё, бывшее когда-то платьем, с неопрятной косынкой на седых волосах. Передо мной же сейчас стояла женщина средних лет, ровесница моей матери, одетая в чёрную понёву и серую рубаху. На голове, увенчанной чёрными волосами с проседью, не было ни платка, ни венка. Волосы были чистыми и длинными, рассыпанными по плечам. В несколько прядей были вплетены тёмно-красные ленты, концы которых свисали свободно и колыхались на ветру.

- Я... Это... За советом пришла, - выдавила я их себя. Голос мой сел и не был похож на мой обычный, струящийся и красивый, а напоминал простуженный хрип.

- Ну, заходи, коль пришла, - пожала плечами ведьма. Её голос был уверенным, и грубым, как у мальчишки, у которого он ещё не сломался. Я отметила для себя, что никаких заклинаний она не шептала, а приглашение в дом прозвучало очень даже дружелюбно.

Я шагнула нетвёрдыми ногами к ведьме, вся дрожа от страха. Она ухмыльнулась левым уголком рта и спросила:

- А не боязно? Я ж ведьма страшная, ещё превращу тебя в собаку безродную, али скушаю, в печи не запекая, сырую?

Я оторопела. Этот вопрос звучал, как издёвка над всем, что мне порассказывали в деревне, но именно такого исхода я боялась. Кто-то говорил, что его знакомая, молодая девица, пошла к ведьме и не вернулась, а потом на опушке леса за её избой нашли белые кости, обглоданные дочиста.

- Да не бойся, дурёха, - махнула рукой ведьма. Её алые губы, ровные и красивые, растянулись в улыбке, обнажая белоснежные зубы. Никаких клыков, как у вурдалака, я в её рту не увидела.

- А я и не боюсь, - заявила я, но голос бодрее не стал. Я всё также пищала осипшим горлом, испуганная и сбитая с толку.

- Ну и правильно. Чего спросить-то хотела, девица?

Я замялась. С одной стороны, мне очень хотелось знать ответ на свой вопрос, да и задать его я могла только ей одной. Но свербила в голове мысль о том, что я сейчас связываюсь с самым странным человеком в нашей деревне, и куда заведёт это связь - никому не ведомо.

- А может, в другой раз зайду? - пробормотала я. Ведьма, взглянув в мои глаза (взгляд её зелёных глаз был пристальным, как будто она силилась прочесть мои мысли), сказала:

- С чего это ты на самом интересном месте сбежать решила? Из деревни родной, спокойной, вышла, по лесной тропе прошагала, до домика моего добралась, дверь сама отворила - и в кусты?

Я шумно выдохнула, собираясь с силами. Ведьма наклонила голову набок, как птица, и смотрела на меня, не отрываясь. Я отвела взгляд, и посмотрела на загадочную темноту дома, уставившись на дверной проём за её спиной. Изнутри дома ведьмы пахло чем-то сладковатым, будто она, как простая баба из нашей деревни, варила узвар из ягод и поставила его остывать в сенях.

- Я в последнее время слышу что-то странное, - затараторила я. - Ну, не странное, но необычное. Короче говоря - слышится мне, будто колокольчик вдали звенит, тоненько так, как будто он меньше ногтя на пальце, но громко, как если бы он у уха моего звенел. Я пыталась найти, откуда звон доносится, но он как будто убегает от меня. Ни ближе, ни дальше не становится, а звенит, не прекращая.

Ведьма снова повернула голову в нормальное положение, медленно протянула руку вперёд и взяла меня за ладонь. Рука у ведьмы оказалась холодной, но живой - не замогильный холод это был, а просто прохлада, будто она в зиму снег копала, а после этого меня за руку взяла.

Я почему-то задрожала, хотя ничего страшного не происходило. Ведьма просто держала меня за руку, продолжая смотреть в глаза, а я дрожала, будто лихорадочная.

- Тише ты, неспокойная, - сказала ведьма. Я моргнула пару раз, и дрожь внезапно исчезла. Ведьма отпустила мою ладонь, развернулась и пошла в дом. На пороге она обернулась и сказала:

- Жди тут, никуда не ходи. Сарафан вон свой оттирай, а то мать заругает.

Я послушно кивнула, нагнулась за очередным лопухом и принялась тереть юбку. Внутри избы что-то загрохотало, и вслед за этим раздался голос ведьмы, бранящей то, что упало. Меня это почему-то рассмешило, и я расслабилась окончательно.

Из темноты вышел толстый кот, абсолютно чёрный, за исключением белого нагрудника. Широко зевнув, он уселся на пороге и принялся умываться лапкой. Ярко-жёлтые глаза кота внимательно наблюдали за мной, не теряя из виду - когда лапа закрывала левый глаз, он всё ещё видел меня правым. Всё также не сводя глаз с моего лица, он встал и подошёл ближе. Я заметила, что хвостик у него был очень коротким, не таким, как у наших деревенских котов. Не знаю, потерял ли он его в драке или отморозил, но выглядел хвост очень уместно, как будто кот с ним родился. Кот уселся передо мной, прищурился и замурлыкал. Однако, услышав за спиной шаги хозяйки, он тотчас же прыгнул в сторону и скрылся в зарослях полыни.

Ведьма показалась на пороге, держа в руках пучок трав. Я узнала лишь метёлку ковыля, что растёт у нас в поле, да цветы василька. Остальные веточки, несмотря на приятный запах, были мне неведомы.

- Вот эти травки промой водой ключевой, да в печь брось. Не просто сжигай - ты смотри на неё. Что тебе увидится, то с тобой скоро и произойдёт. А колокольчик звонить не перестанет, пока не произойдёт то, что трава тебе покажет.

Я кивнула и протянула руку за травами. Ведьма же, однако, не торопилась мне из отдавать. Вместо этого она вытащила из волос ленточку, перевязала пучок и сказала:

- О том, что сюда ходила, ни единой душе не рассказывай. И вот ещё - как предсказанное сбудется, и колокольчик замолчит, снова ко мне приходи. Есть ещё кое-что, чего тебе знать следует, но пока ты не готова к этому.

Я снова кивнула, но подумала, что это невежливо - ничего не говорить.

- Спасибо вам большое, эммм... - я замялась - ведь не буду же я звать ведьму ведьмой, а имени её я не знала отродясь.

- Любавой меня зови. Знаю я, что ты тоже это имя носишь, но не пугайся. Я тебе зла не причиню.

Глава 2. Рогволд. Торговец

Я решил не замечать колокольчика, который всё звенел и звенел в моей голове. Никто не поверит мне, только посмеются - вот, мол, дурень, в голове у него звенит! Решив отвлечься от звона, я поспешил обратно в деревню.

Уже рассвело, и люди вовсю стали выходить из домов. На широкой площади в центре деревни суетились заезжие торговцы, раскладывая свои товары на земле и грубо сколоченных столах, криво стоящих на ножках разной длины и шатающихся от каждого прикосновения. Я подошёл ближе, чтобы изучить, что же они привезли.

Унылый бородач в красном кафтане и залатанных штанах раскладывал на постеленную прямо на землю тряпку орудия труда. Тут уже было выложено несколько серпов, выкованных каким-то неумелым кузнецом и совершенно не заточенных. Они походили на кривые ветки деревьев, собранные в спешке и выдаваемые за железные предметы. Сходство с деревяшками подтверждали и неровные, бугристые выступы на той стороне, которой обычно режут траву. Я подумал, что этому серпу не поможет заточка, он всё равно останется бесполезной железкой. Рядом с серпами бородатый торговец сейчас выкладывал ржавый заступ, больше похожий на кусок коры дуба. В верхней части его торчал обломанный черенок, как будто этим заступом пользовались уже очень долго, а теперь решили продать. Отводя взгляд от подходящих покупателей, бородач полез в мешок и достал кривую мотыгу, так же молча бросил её рядом с серпами и отвернулся.

Второй торговец, низкорослый усатый мужичок, наоборот, был очень бойким и не стоял на месте, размахивая платком ярко-зелёного цвета. Его алая рубаха была расстёгнута, и он, как по волшебству, доставал из-за пазухи свои товары. Раскладывая на колченогом столе разномастные платки, он зыркал глазами туда-сюда, выискивая любопытных жителей нашей деревни, и, поймав чей-то взгляд, начал нахваливать свой товар:

- А вот, кому платок работы ручной, мягкий такой, на плечи накинешь - вовек не снимешь, узор дивный, непростой, подходи, народ честной!

Мы встретились с ним глазами, и он мне подмигнул. Я отвёл взгляд, проходя дальше, к третьему торговцу. Это был огромного роста мужик, голый по пояс, в серых штанах, подпоясанный чёрным шнурком. Он выгружал с телеги тяжеленные плуги и ставил на землю. После каждого удара тяжеловесных кусков железа об землю торговец платками, казалось, подпрыгивал на месте от дрожи земли. Несмотря на это, хитрый продавец не замолкал, расхваливая свои товары на все лады:

- Купи жене платок, не жалей денег, браток, будет греть ей тело и душу, нет моего платка лучше!

Здоровяк в штанах лишь поводил бровью в ответ на присказки товарища, и продолжал вываливать а землю очередной плуг.

К базарной площади подошёл наш сосед, хромоногий Любим. Поцокав языком над бесполезными серпами, он отмахнулся от бойкого продавца платков и направился к плугам. Судя по всему, он как раз и хотел купить себе орудие для пахоты - его плуг, старый и сделанный из дерева, на прошлой неделе валялся во дворе, а хозяин, прихрамывая вокруг него, охал и ругал его.

- Сколько за этот просишь? - обратился он к великану. Мужик почесал в затылке, немного подевал губами и выдал:

- А сколь дашь?

Голос у верзилы оказался тонким, почти девичьим, и совершенно не подходил его размерам. Сама ситуация меня удивила - обычно торговец назначает цену, покупатель притворно удивляется и просит сбавить до приемлемой суммы, и потом начинается торг. Тут же сам торговец испрашивал цену у покупателя. Любим крякнул и ответил:

- Я б за десятку его взял!

Мужик повернулся к продавцу платков, как будто безмолвно советуясь с ним, и коротышка не преминул вмешаться:

- Да как же десятку? Смотри, уважаемый, какой плуг баской - лемехами хлеб резать можно, ручки удобные, как у девицы талия, а лёгкий такой - два поля вспашешь, не заметишь даже! Пятьдесят просим.

Я остановился, ожидая яростный торг. Любим славился тем, что торговался жёстко, до ругани и размахивания руками, а однажды даже подрался с заезжим торгашом. К низкорослому зазывале подошёл бородач, бросивший раскладывать свои товары, и с интересом уставился на торгующихся.

- Да какой он лёгкий? - возмутился Любим. - Ты вон какой здоровый, а еле с телеги его снял, а я хромой да немощный, во мне весу меньше, чем в плуге этом! Давай хоть за пятнадцать рублей?

- О чём ты говоришь, дорогой? - улыбнулся торгаш. - Как это пятнадцать? У Велерада рука болит, вот он с трудом и разгружает товары свои! Это плуг такой лёгкий, я его сейчас одной рукой подниму, во вторую переброшу - вот такой он замечательный! Что ж, за него даже сорок пять тебе жалко?

- Не смеши! - каркнул Любим. - Отдавай за пятнадцать, и дело с концом. Не хочешь - не надо, я не навязываюсь.

- Давай ни тебе, ни мне, - протянул руку торговец платками. - Тридцать пять рублей, и он твой? А?

- Давай, - внезапно согласился Любим. Здоровяк, за время торга за свой товар не проронивший ни звука, расплылся в улыбке. Любим развернулся и потопал домой, за деньгами, и я, не увидев мастерства нашего знаменитого спорщика, разочарованно пошёл обратно, к первому торговцу. Бородач уже выложил свои вещи, и теперь рядом с серпами и заступами я увидел пару ножей. Первый из них мне не понравился вовсе - рукоятка была в трещинах, к тому же перевязана бечёвкой. Лезвие этого ножа, ржавое и туповатое, мне совершенно не понравилось. Я много раз видел такие некрасивые ножи, которыми и еду резать неудобно, куда уж стругать деревяшки или чинить вещи. Но вот второй нож мне понравился.

Лезвие его было ровным, ни коротким, ни длинным, и казалось идеальным. Воронёная сталь клинка не имела ни единого изъяна, а заточенное острие выглядело надёжным. Я взял нож в руки. Рукоятка была справлена из цельного куска дерева, обёрнутого кожаным шнуром, а само лезвие торчало из него надёжно, не шатаясь. Я повернул нож лезвием к себе и попробовал ногтем остроту заточки. Чёрный клинок оказался очень острым, что мне очень понравилось.

- Что, парень, нож приглянулся? - подал голос бородатый продавец. В отличие от здоровяка с детским голоском и громогласным усачом-жуликом с платками, голос этого человека оказался глубоким и бархатистым. Во рту у него не было пары-тройки зубов, но это никак не влияло на то, что он говорил.

- Да, понравился, - согласился я. - Что просите за него, уважаемый?

Бородатый торговец поднял на меня взгляд. Я только сейчас с ужасом заметил, что правая бровь и щека его были рассечены и срослись криво, а глаз под этой бровью был мёртвым и белёсым. Шрам пролегал аккурат над бородой, утопал в ней и заканчивался на подбородке. Этим, видимо, и объяснялось то, что зубы во рту бородача отсутствовали.

- А это - очень хороший вопрос, - ответил мне торговец.

Глава 3. Любава. Пастушка

Я чудом успела вернуться - во дворе стояла телега, в которую отец укладывал косы и серпы. Они с матерью собирались на заработки в большой город, помогать убирать урожай какому-то купцу. Я ожидала, что без проблем вернусь, так как обычно отец собирался с утра, но тут, по какой-то непонятной причине, решил заложить телегу с вечера. Солнце уже село, но движения его были уверенными, и даже в темноте он видел, куда идёт.

- Любавушка! - крикнул он, когда я уже наполовину влезла в свою светлицу. Я засуетилась и вползла вовнутрь, помогая себе руками и ногами. Стараясь не издавать особенно громких звуков, я приземлилась на пол, тотчас же вскочила на ноги и крикнула в сторону двери:

- Да, батюшка?

- Выдь-ка к нам, - попросил папа через дверь. Я провела руками по голове, нащупав в волосах невесть откуда взявшуюся травинку, пригладила сарафан и, убедившись в том, что ничего не указывает на мою прогулку к дому ведьмы, отодвинула засов.

Выйдя в большую комнату, я смиренно уставилась в пол, не начиная разговор первой. Отец с матерью сидели на лавке, одетые в дорогу, и тоже молчали. Наконец отец прокашлялся и проговорил:

- Дочка, мы с матерью решили поехать на поле сейчас, дабы засветло поспеть на место. Раньше начнём покос, раньше завершим, и к вечеру уже вернёмся. Тебе не боязно будет одной оставаться?

- Нет, батюшка, - ответила я, всё так же изучая доски в полу. - Сама справлюсь, и поесть себе приготовлю, и по дому поработаю.

Знали бы они с мамой, куда я только что бегала, не спрашивали бы про страхи. На обратном пути от дома ведьмы я бежала стремглав, зацепляясь за ветки и перепрыгивая слишком выдающиеся из земли корни. Всю дорогу мне казалось, что за мной гонится какая-то нечисть. Пока я добиралась до ведьмы, солнце уже почти село, а до родного дома я добежала уже затемно. То ли сам поход к страшному дому на окраине деревни на меня так действовал, то ли и взаправду меня кто-то преследовал - это мне было неведомо. Я решила не рисковать и не оборачиваться.

Отец удовлетворённо кивнул, так как знал, что я не побегу в течение дня гулять и не заброшу уборку во дворе. Я была очень послушной, отчасти потому, что верила - тому, кто хорошо себя ведёт, нечистые силы не сотворят ничего дурного. К тому же гулянки и танцы меня не интересовали - плясала я плохо, в горелки играть не любила, и парни наши, деревенские, меня не заботили.

Родители помолились перед отъездом, после чего отец, охнув, встал с лавки и хлопнул себя по коленям. Мать послушно устремилась за ним, не обгоняя по дороге, и, лишь поравнявшись с телегой, пошла быстрее к воротам. Распахнув их, она махнула рукой отцу, и он хлопнул поводьями по крупу лошадки. Наша вороная кобыла, фыркнув, тронулась с места, провезла телегу за ворота, после чего отец остановил её. Мама взобралась на телегу, похлопала отца по спине, и он снова отдал лошади приказ двигаться. Я заперла ворота, успев увидеть, что отец откинулся назад, достал свою любимую дудку и приложил к губам. Над ночной прохладой раздался весёлый мотив, и через мгновение мама запела весёлую дорожную песню.

Не успела я отойти от ворот и дойти до порога, как услышала робкий стук. Удивившись, кто мог на ночь глядя прийти к нам, я снова отворила одну створку. За забором стояла высокая хрупкая девица, одетая в просторное белое платье. Пара русых прядей, выбившихся из-под серой застиранной косынки, постоянно ей мешали, и она отмахивалась от них, как от назойливых мух.

- Чего тебе? - буркнула я. Неожиданная гостья, явившаяся по темноте, меня немного пугала, особенно если припомнить, что я только что вернулась от ведьмы Любавы.

- Добрый вам вечер, хозяйка! - произнесла она. Снова отбросив непослушную прядку, она почесала подбородок и наклонилась, чтобы подобрать с земли посох.

Я опознала в гостье пастушку Красимиру, что помогала нашему старому пастуху Молчану. Я часто видела её на рассвете, когда они гнали стадо на выпас. Мы ни разу не разговаривали, и меня удивил её приход, особенно в такое время.

- Простите, что так поздно, но не могли бы вы мне помочь?

- Что случилось? - поинтересовалась я.

- У нас козлик один не добрался до дома, потерялся. К вам не забегал?

- Нет у нас вашего козлика, - недоумённо ответила я.

- А я посмотрю? - вдруг спросила она. Я напряглась. В голове вдруг всплыла мысль - стадо давно уже пригнали обратно, и, если бы кто-то потерялся, искать принялись бы раньше. К тому же я помнила, что коз держат только в одном подворье, за два дома от нас. Если бы они действительно потеряли козлёнка, к нам добрались бы сразу, идти всего ничего.

- Нет, - помотала я головой, - я точно знаю - у нас чужой скотины нет.

Пастушка сделала два шага в мою сторону, а я инстинктивно отшатнулась, потянув за собой створку ворот. Красимира шагнула ещё раз, и вдруг замахнулась посохом. Я перепугалась ещё сильнее, потянула створку на себя, но посох пастушки всё же проник между ворот. Я отпрянула и схватилась за палку, но по какой-то причине не начала её выталкивать, а потянула к себе.

Красимиру было не узнать - маленькие зубки её оскалились, она принялась рычать и грозно смотрела на меня. Втянув девушку во двор, я дёрнула за её посох ещё сильнее, заставив пастушку упасть на колени. Я выдернула палку из её рук и бросила себе за спину.

- Что за чертовщина тут творится? - завопила я. - Чего ты хочешь?

Красимира ничего мне не ответила, и даже встать не попыталась. Она подняла голову, и со злобным видом смотрела на меня чёрными глазами.

- Зачем ты придумала эту сказку про козлика? И почему ты хотела меня огреть этой своей палкой? - не унималась я, крича ей в глаза. И снова я не получила ответа.

Девушка снова ощерилась, протянула руку в мою сторону и попыталась схватить за подол. Я оттолкнула её руку коленкой, но она не прекратила попыток зацепить мою ногу.

Внезапно она отдёрнула руку, как от ожога, и зашипела. Я взглянула вниз - оказалось, что она попала раскрытой ладошкой в пятно от ведьминой капусты, которое у меня так и не вышло оттереть. Я с ужасом увидела, как от руки девушки заклубился дымок из того места, которое запачкала капустная гниль. Продолжая шипеть, Красимира опрокинулась на спину и перестала шевелиться. Ладошка, которая хватала меня, сжалась и разжалась, после чего и она затихла. Внезапно рот пастушки распахнулся, и оттуда вылетела какая-то тень. Я заорала в голос, отшатнувшись от девушки, и села на землю.

Красимира зашевелилась. Я осторожно встала, не отрывая от неё взгляда. Пошарив за спиной, я нащупала пастуший посох. Встав с земли, я подошла к пастушке и потыкала её кончиком посоха в бок.

Красимира с коротким вздохом встрепенулась и села. Я взвизгнула и отступила.

- Что со мной случилось? - ошарашенно спросила она. Я лишь пожала плечами, не зная, что ответить на её вопрос.

- Где я вообще? - продолжала она спрашивать.

- У меня во дворе, - сказала я.

- А как я тут оказалась? - не унималась пастушка.

- Пришла за каким-то козликом, и чуть меня по голове не огрела этим вот посохом, - пробурчала я.

- Ой... Простите, пожалуйста, я вообще ничего не помню...

В моей голове крутились разные мысли, и тут внезапно я поняла, что тоненький звон колокольчика не раздавался с самого прихода Красимиры.

- А что ты помнишь? - осторожно поинтересовалась я.

Глава 4. Рогволд. Пожар

Мне почему-то не показалась странной просьба странного бородача. Денег он с меня брать отказался, хотя и было видно, что ему жалко отдавать нож.

Я, конечно, пытался поторговаться, подражая Любиму, но тщетно. Наш хромоногий сосед умел сбивать цену очень ловко, выискивая в товаре какую-то порчу или просто заговаривая зубы торговцу. Мои же попытки поторговаться выглядели смехотворно - бородатый лишь посмеивался, когда я принялся давить на то, что на обухе лезвия была непонятная вмятина, которая явно была огрехом кузнеца. На все мои попытки дать за нож половину денег, что у меня были зарыты на заднем дворе, он мотал головой, повторяя раз за разом, что денег с меня он брать не хочет. Сначала я решил, что он просто не желал обирать меня, молодого парня, но потом он убедил меня в том, что видит во мне взрослого.

- А с чего вы так расщедрились? - спросил я. Торговец посмотрел на меня единственным живым глазом, тёмно-карим, как у коня, и ответил:

- Это нож, что мне продал один кузнец за пару деревень до вашей. Куда б мы ни приезжали, никто не желал его брать. Я даже в какой-то момент понял, что его и не замечают - никто в руки не брал. А ты увидел, оценил. Я всё равно его не смогу продать, коли никто им не интересуется. А возить его всегда с собой - морока та ещё.

Я пожал плечами - ну, может, никому такой нож не нужен просто, вот и не смотрят. Бородач продолжил:

- А купить за деньги... Я его сам не за деньги купил. Я его выменял на свою рубашку, тот кузнец тоже не желал деньги брать.

- Но примета ж есть, - настаивал я, - за нож, даже подаренный, монетку следует дать.

- А, ну коли так... - согласился торгаш, - Давай мне монетку мелкую. Чтобы по правилам всё.

Я достал монету из сумки, передал её бородатому мужику, а он передал мне нож. Я снова посмотрел на него, и он мне понравился ещё больше. Чёрная сталь отбрасывала занятные блики, а режущая кромка образовывала красивый узор. Я подумал, что надо смастерить для него ножны.

Я уже очень давно мечтал о хорошем ноже. Наш кузнец, старый дед, выковал как-то мне нож, но он так быстро сломался, что я даже не успел сшить для них футляр. Ножны я делать умел - мой покойный отец, павший в том же бою, что оставил Любима хромым, трудился шорником и кое-чему успел меня научить.

На горизонте стали собираться тучи, и троица торговцев засуетилась, побросала свои товары в повозку и направилась прочь из деревни. Я только сейчас понял, что всё время, что я разговаривал с торговцем, я не слышал звона колокольчика, но теперь звук снова засел в моей голове. Звон прервал только грохот приближающейся грозы.

Старушки с нашей улицы принялись торопливо снимать с заборов вывешенное на просушку бельё, стремясь успеть до дождя. Последняя рубаха была сдёрнута с ограды одновременно с первыми каплями, упавшими на сухую землю.

Я остался на улице, не заходя в дом и стоя под навесом. В последнее время я полюбил дождь - прохладный ветерок и влажный воздух бодрили, а запах после прошедшей грозы мне очень нравился. Вот и сейчас, когда увесистые капли забарабанили по дощатому настилу над моей головой, я присел на пенёк, некогда привезённый из леса, и закрыл глаза. В моих мыслях я уносился далеко отсюда, как будто взлетев над домами. Мне уже надоела каждодневная рутина в деревне, но повода уйти и отправиться странствовать у меня пока не находилось.

Сверкнувшую совсем рядом молнию я рассмотрел даже сквозь закрытые веки. Я распахнул глаза, поняв, что разряд ударил в землю совсем рядом со мной. Вскочив с пенька, я посмотрел в соседний двор и обомлел.

Молния расколола пополам растущую посреди двора Любима берёзу, прошла насквозь и ушла в землю. Одна половина берёзы, моментально вспыхнув, накренилась и упёрлась в крышу дома, тогда как остаток ствола остался стоять. Огонь перекинулся на соломенные циновки, покрывавшие бревенчатый скат крыши, и начал расползаться дальше. Падающие капли не могли потушить разрастающееся пламя, и недовольно шипели, испаряясь при контакте с огнём.

Я остолбенел, уставившись на быстро начавшийся пожар. Из ступора меня вывел лишь грохот прогоревшей половины берёзы, по велению злого рока упавшей на новый, только что купленный плуг. Кусок дерева снёс одну из рукоятей, оставив лишь торчащий острый обломок. Я встрепенулся и побежал к забору, разделяющему наши дворы.

Легко перемахнув через ограду, я завопил "Горим!", и из избы выскочил полуодетый Любим. Громко выругавшись, он побежал, прихрамывая, к колодцу, сразу столкнув вниз висящее на верёвке ведро. Я схватился за обуглившийся кусок берёзы, оттаскивая его подальше, и остановился. Подскочивший ко мне Любим ткнул мне в руки ведро, и я насколько возможно высоко плеснул водой на крышу его дома.

Вода накрыла уже превратившиеся в пепел связки соломы, но я понимал, что этого недостаточно. Я подпрыгнул и зацепился пальцами за крайнее бревно крыши. Подтянувшись, я залез на крышу. Брёвна уже занялись пламенем, и теперь то там, то тут их лизали язычки огня. Я посмотрел вниз и закричал:

- Ещё воды! Дерево может начать гореть!

Солома, прогорев, начала разлетаться по ветру, а я принялся её затаптывать. Не хватало ещё разнести пылающие пучки по соседним крышам, подумал я. Снизу завопил Любим, и я лёг на крышу, потянувшись за ещё одним ведром с водой, которое он подавал. Залив брёвна, я перепроверил всё на крыше. На первый взгляд всё обошлось, и деревянный настил перестал тлеть. Отбросив в сторону лишнюю уверенность, я сбросил ведро вниз и попросил набрать его ещё раз.

Дождь уже вовсю поливал меня и обуглившийся скат крыши. Снизу подал голос Любим, и я снова лёг на живот, поднимая ведро наверх. Облив крышу ещё раз, я подошёл к краю и пожал знак Любиму - пожар потушен. Он снова выругался, но на этот раз с облегчением.

Взглянув с крыши вдаль, я заметил странного человека на окраине деревни. Одет он был в длинный кафтан с меховой опушкой, на голове его криво сидела шапка с длинным хвостом. Он поднял лицо и заметил меня, а я обомлел: узкие глаза выдали в нём монгольского лазутчика. Резким движением заведя руку за спину, он вытянул оттуда стрелу и приладил к луку, который оказался в его левой руке. Практически не целясь, он пустил стрелу в мою сторону. Заострённый стержень пролетел в паре шагов от меня и вонзился в обуглившееся бревно. Я отвлёкся на стрелу, не сообразив, что промах заставит его выстрелить ещё раз. Я крикнул вниз Любиму, потерявшему дар речи от пролетевшей над головой стрелой:

- Монгол в деревне!

В этот момент очередная стрела вонзилась мне в левое плечо, и я свалился с крыши.

Глава 5. Любава. Козлёнок

- И что ты помнишь тогда? - гневно спросила я. Вся эта история с размахиванием палкой перед мои носом разозлила меня.

Красимира помотала головой - дескать, не спрашивай того, чего я не знаю. Судя по недоумению, она действительно не понимала, что случилось.

Я поняла только то, что тут что-то нечисто - уж больно быстро развивались события. Вот пастушка стучится в наши ворота, и сразу же я чувствую какой-то подвох. Вот она пытается ударить меня посохом, а я зачем-то начинаю не обороняться, а тащить её на себя. Вот её рука угодила в вонючее пятно от сгнившей капусты на подоле моего сарафана, и сразу она падает замертво, а из её рта вырывается что-то непонятное.

И тут в проёме ворот я уловила какое-то движение. Подняв глаза, я заметила чёрного, как смоль, козлёнка, боязливо вышагивающего между створок. В голову тут же пришла мысль - а не этого ли козлика потеряла Красимира?

- А это кто? - вдруг спросила она. Я недоумённо уставилась на неё. Без сомнения, пастушка точно знала каждое животное, которое ежедневно приходило в стадо для выпаса. Я и сама не видела доселе чёрных козлят у соседей, так как все их козы были белыми, без единого чёрного пятнышка. Этот же был полностью чёрным, и лишь бледно-зелёные глазки и светлые рожки выделялись на фоне его чёрной шкуры.

- Не знаю, - почему-то зашептала я. Собравшись с силами, я решительно шагнула в сторону пришедшего в мой двор козлика. Схватив посох Красимиры, я прикрикнула на козлёнка "А ну, кыш!", и он испуганно выскочил вон со двора. Я последовала за ним, но за воротами его не оказалось. В темноте не было никакого движения, раздавался лишь лай собак да какой-то непонятный шорох. Я была уверена, что далеко козлёнок не смог бы убежать, и я бы точно увидела его, улепётывающего прочь от наших ворот.

Я вернулась во двор, где Красимира, встав с земли, отряхивала платье. Всё ещё недоверчиво глядя на неё, я крепче сжала посох.

- Ты уж прости меня, что я в беспамятстве пришла сюда, - обратилась она ко мне. Небесно-голубые глаза девушки, растерянно смотрящие на меня, не подходили на те чёрные угольки, которыми она смотрела на меня до этого, и я оттаяла.

- А что ты помнишь? - снова спросила я. Красимира задумалась, почесав подбородок, и ответила:

- Как с утра пошла на пастбище, помню. В поле за ними ходила, девки песню пели на сенокосе, обедали с дядькой Молчаном. Когда обратно вели стадо, всё тоже помню. А дальше - как в тумане всё, честно скажу тебе. Будто накрыло меня покрывалом каким-то, даже дорогу сюда не видела.

Я с недоверием посмотрела на неё, но она говорила очень искренне. Памятуя о своём походе к ведьме, я осторожно поинтересовалась:

- А чего-нибудь странного не приметила?

- Было, да, - согласилась пастушка. - На подходе к деревне корова от стада отбилась, я за ней пошла, чтобы направить на дорогу. Вдоль дороги она гриб раздавила, который пыль выбрасывает, я вдохнула нечаянно, опосля чего в горле жгло. Я у дядьки воды попросила, рот прополоскала и дальше пошла.

От ворот снова раздалось тоненькое "Меее". Мы обе повернули головы на звук, и увидели того же чёрного козлёнка. Он перебирал тоненькими ножками, едва слышно топая, и смотрел на нас. Я вновь подняла посох, но на этот раз его не напугал этот жест.

Красимира осторожным шагом стала приближаться к нему. Козлёнок начал отступать, но неторопливо, будто играя с девушкой в салки. Я тоже стала к нему подбираться, держа посох пастушки наперевес. Козлёнок тотчас же уставился своими вытянутыми зрачками и на меня, принявшись переводить взгляд с меня на Красимиру. Наступая на него с двух сторон, мы начали его окружать.

Козлёнок снова заблеял тоненьким голоском, но убегать не стал. Красимира отошла в сторону, намереваясь подобраться к нему сбоку, а я так и продолжала идти прямо на него.

- У тебя есть, чем его приманить? - тихонько, одними губами, спросила она.

Я оглянулась, но ни клочка сена в пределах досягаемости не обнаружила. Сбегать за сеном в стойло нашей лошадки было нельзя - далеко идти. А Красимира, которая только оправилась от странной сущности, сидевшей в ней, не смогла бы справиться с поимкой козлика в одиночку. Опустив глаза на кошель, что висел у меня на пояске сарафана, я распустила тесёмки и достала пучок трав, что мне дала ведьма. Достав его, я подумала было передать травы пастушке, но отвергла эту мысль. Выставив вперёд ароматный букетик, я предложила его козлёнку.

С животным сразу произошли перемены. Он принялся отворачиваться от предложенной травы, будто я совала ему под нос горящую лучину. Я пробовала ткнуть букет и слева, и справа, и он мотал головой, стараясь увильнуть от прикосновения к траве. Я пихнула связку под нос козлёнку быстрым движением, но он поднял передние копытца и отскочил назад.

В голову пришла шальная идея, и я, вернув травы в свою сумку, стянула с себя сарафан. Оставшись в длинной рубахе, я намотала сарафан на руку так, чтобы грязное пятно от капусты с ведьминого огорода оказалось передо мной. Уже не пытаясь аккуратно подкрасться к козлёнку, я уверенным шагом пошла к нему, выставив намотанную ткань перед собой. Козлёнок недоверчиво заверещал, а когда между ним и дурно пахнущим пятнышком почти не осталось пространства, подпрыгнул. Оттолкнувшись всеми четырьмя копытцами от земли, он взлетел в воздух и со странным звуком исчез.

- Вот те нате... - недоумённо проговорила Красимира. - Это что за чудеса?

- Я из тебя тоже нечисть вывела, - гордо улыбнулась я. - Вот этим вот пятном на подоле.

- Взаправду говоришь? - распахнула она глаза. Я с той же гордостью кивнула ей в ответ.

Я вкратце описала ей то, что происходило между нами с момента её прихода. Когда пастушка поинтересовалась, что это за пятно такое, я уклончиво ответила, что это волшба такая.

- А что за букет у тебя в кошеле? - не унималась любопытная Красимира. - Он её тоже испугался, как чёрт ладана.

- Это оберег мой, - ответила я, и невпопад добавила, - Кстати, его сжечь надо.

- Сжечь? Оберег? Ты чего? А как он тогда тебя защищать будет, коль ты его сожжёшь?

Я промолчала. В голове промелькнула мысль, что пастушка права - только что этот пучок травы спас нас от странного козлёнка, да и гнилая капуста на моём подоле тоже. Теперь я сожгу травки, отстираю пятно - и что мне делать, если козлёнок вернётся обратно?

Красимира сглотнула от удивления. Я прочитала в её глазах какой-то страх.

- Ты что, ведьма? - недоверчиво спросила она. Я перепуганно помотала головой, но пояснять ничего не стала.

Я помнила, что ведьма велела никому не рассказывать о том, что я к ней ходила. На самом деле, и упоминать о том, что травы из её дома надо сжечь, мне не следовало, но вырвалось так вырвалось.

- А можно... Я пойду? - робко подала голос пастушка.

- Да иди, конечно! - замахала я на неё руками. Поняв, что всё произошедшее с нами не вязалось с обычным вечерним посещением одной молодой девушки другой, я добавила:

- Не ведьма я, просто умелая, учёная. Колдовать не умею и сама боюсь такого.

- Тогда... До встречи. - сказала Красимира, но с места не сдвинулась. Я не поняла, почему она попросила отпустить её, но не уходила, но тут меня осенило. Со смущённой улыбкой я отдала ей посох, и девушка, краснея и извиняясь, убежала с нашего двора.

Я проводила её взглядом, памятуя о том, что козлёнок только что растворился в воздухе, но с девушкой всё было нормально - она скрылась во тьме, но я видела её очертания в лунном свете до самого поворота. Заперев ворота, я обессиленно присела на порог дома. Пожалуй, хватит мне приключений и чертовщины на сегодня. Завтра с утра я обязательно схожу на родник, дабы промыть принесённые от ведьмы (и спасшие нас с пастушкой от странного козлика) травки. А сейчас мне очень хотелось спать, даже несмотря на начавший звонить в моих ушах колокольчик.

Глава 6. Рогволд. Лазутчик

Я больно ударился при падении, но мне всё равно очень повезло. Если бы я упал с крыши на пару шагов левее, я бы приземлился на новый плуг Любима. В этом случае я бы не смог выжить - и острые лемеха, и отломанная упавшей берёзой ручка убили бы меня.

Мой крик, как оказалось, слышали другие соседи. Уже привыкшие к набегам и вылазкам лазутчиков жители нашей деревни очень быстро собрались на выручку. Я увидел, как по улице пронеслась тень - видимо, второй разведчик, более опытный, подбирался к домам, но его никто не заметил. Я было попытался указать на него, но мужики с кольями и вилами пробежали мимо двора Любима в другую сторону. Значит, снова сбежали проклятые монголы, подумал я.

Оказалось, что я ошибся - в той стороне, откуда в меня прилетела стрела, загудели голоса, потом раздались звуки возни. Значит, второй лазутчик, выстреливший в меня, попался. Это было неожиданно - скорее всего, монгольский разведчик оказался неопытным и не смог скрыться, как его товарищ.

Пока из моего плеча вынимали стрелу (тут мне снова повезло - наконечника у стрелы не было, и её просто достали из раны), я упросил Любима и его дочку не казнить лазутчика. Удивившись такой доброте, Любим всё-таки крикнул, чтобы его привели к нему во двор.

Разведчик со связанными руками, стреноженный и лишённый лука со стрелами, вошёл под навес во дворе Любима, сопровождаемый нашим старостой деревни, плечистым мужиком с обгоревшим лицом. Я рассмотрел пленника вблизи. То, что я принял за длинный кафтан, оказалось потрёпанной дохой из собачьей шкуры. Пёстрая шерсть свалялась от грязи, в которой его поваляли наши мужики. Дождь всё не прекращался, и с шубы, дурно пахнущей псиной, сейчас стекали серые струйки воды, смывающие грязь. В дохе кое-где отсутствовали целые пучки шерсти, будто проплешины, и она казалась ещё более неказистой. Меховая шапка (я слыхал от кого-то её диковинное название - малахай) была ему велика, и постоянно норовила сползти на глаза. Больше всего меня поразило, что грозный враг оказался молодым парнишкой, моего возраста. Как-то неловко было теперь видеть в нём противника - кажется, по силам мы с ним равны. Кабы не стрела, которой он меня достал издалека, в рукопашной схватке я мог бы его победить. Смуглое лицо парня скривилось от боли - Любим очень больно сжал его плечо, вымещая всю злость. Казалось, он и в начавшемся было пожаре готов был его обвинить.

Парень зашипел что-то на своём языке, злобно оскалив зубы под жиденькими усиками. Наш староста, Брячислав, попытался его ударить, но не вышло - с него лишь слетел малахай, который упал на землю рядом со мной.

- Сжечь его надо! - грозно выкрикнул Брячислав, не попавший по голове пленника. Монгол повернулся на голос и снова что-то сердито сказал. На этот раз удар кулаком в ухо попал в цель, и парень рухнул наземь.

- Что с ним теперь будет, дядя Любим? - спросил я. Дочь Любима, Вера, перевязывала меня, и, услышав мой вопрос, тоже повернулась к отцу.

- Да повесят или сожгут, верно Брячислав сказал, - спокойно ответил он.

На моём недолгом веку монголы очень часто совершали набеги на деревни, но никогда не было такого, чтобы кто-то из них попадался в плен. По этой причине я и не знал судьбы пленённого монгола. Често сказать, я удивился жестокости односельчан. Разумеется, на той войне, которая унесла жизни многих, обе стороны убивали и ранили друг друга. Моего отца застрелил какой-то монгольский воин из засады, а мой дядя оказался взят в плен и позднее казнён. Некоторые русские бойцы возвращались живыми, но искалеченными - Любиму раздробили коленку, а Брячислав остался с обожжённым лицом. Но даже несмотря на это мне казалось, что убийство - это не выход.

- А если его допросить? - спросила добросердечная Вера. Отец лишь махнул рукой на слова дочери:

- Да у нас никто на их наречии бесовском не говорит, доченька... Как допрашивать, если мы его не понимаем?

- А на заставу свести? - задал я вопрос. По какой-то странной причине во мне проснулась жалость к парню.

- На заставу можно, - согласился Брячислав, - да кто его сведёт-то?

- Ну, я могу, - подал голос Любим. Староста лишь рассмеялся:

- Да ты пока дотопаешь, он со старости помрёт!

Любим захохотал вместе со старостой.

- А давайте Рогволда зашлём? - предложила Вера. Девушка мне нравилась, да и я был ей люб, но я не желал связывать свою судьбу с кем бы то ни было. В памяти ещё свежа была история с моей невестой, Дариной, которую я потерял год назад.

Брячислав нахмурился, обдумывая это предложение. С одной стороны, ему было невыгодно меня потерять - я мог пригодиться и на сенокосе, и на уборке, и даже помочь в кузнице или конюшне. С другой стороны, за поимку и передачу пленного, пусть даже молодого и несмышлёного солдата, ему перепадёт что-то от воеводы.

- Ну, дело не простое, - начал он, - надобно подумать.

- Ты, друже, подумай, подумай, - согласился Любим, - а мы пока его на постой определим. В хлеву посидит, авось не сбежит.

Вера закончила перевязывать мне плечо и отошла в сторону. Рана оказалась лёгкой - стрела лишь поцарапала кость и засела в мышце, но перевязывала она меня долго и обстоятельно, как будто меня зарубили топором. Я встал и приблизился к пленнику. Он уже оправился от удара, но не вставал с земли - вероятно, опасался, что за это его снова примутся избивать.

Дождь всё не прекращался, и было решено оставить лазутчика во дворе. Для верности его связали ещё крепче, после чего даже приковали цепью к колышку, подпирающему забор. Злобно смотрящему исподлобья монголу ничего не оставалось, кроме как бурчать себе под нос какие-то ругательства на своём языке.

Когда я зашёл домой, мама со слезами на глазах бросилась ко мне. Она слышала лишь новость о том, что в меня стрелял из лука монгольский разведчик, а молва, как говорится, склонна преувеличивать всё, что передаётся через третьи руки. Если на одном конце деревни скажут, что упала крынка, на другом будут рассказывать, что разбился обоз горшечника. Наверняка слухи обросли подробностями, и матушке сообщили, что меня тяжело ранили пятеро монгольских воинов.

После обеда я зашёл к Любиму во двор. Пленённый парень сидел на цепи и внимательно следил за мной взглядом. Я присел рядом с ним и попытался с ним заговорить:

- Я - Рогволд, - указывая на себя, сказал я ему. - Моё имя - Рогволд. А ты кто есть?

Монгольский лазутчик в ответ лишь злобно посмотрел на меня, не сказав ни слова.

- Зря ты хочешь его имя узнать, - услышал я голос Любима. Сосед вышел из дома, потирая больную ногу.

- Почему это? - не понял я его. Любим посмотрел на небо, которое всё ещё не расчистилось, и до сих пор сыпало мелким дождичком. Переведя взгляд на меня, он прочистил горло и тихо проговорил:

- Если знаешь имя врага, потом сложно его убить.

Глава 7. Любава. Сбитень

Проснулась я рано, с первыми петухами. Прихватив с собой коромысло и два ведра, я привычно направилась по воду к колодцу. Мне предстояло приготовить еду на троих - и себе, на обед, и на ужин родителям, когда они вернутся с работы домой. Трудиться по дому мне было совсем не в тягость - я любила работать, так как понимала, что в будущем мне это пригодится. Конечно, о замужестве я и не мечтала, даже наоборот - сама мысль о том, чтобы покинуть отчий дом и перебраться к мужу (скорее всего, в другую деревню, с их обычами, традициями и укладом) меня расстраивала. Я привыкла жить с родителями, любила помогать им и заботиться. Парни, которые жили в нашей деревне, на меня и не смотрели, что отчасти радовало меня. Если бы кто-то из них начал за мной ухаживать, я бы не смогла воспринимать его всерьёз - все ребята в округе росли вместе, и для меня каждый из сверстников, будь то девушка или парень, считались друзьями.

Больше всего мне нравилось лицезреть результаты своего труда. Когда из-под твоих рук выходит душистый каравай хлеба, чугунок каши или шкворчащая на сковороде яичница - это не только красиво, но и вкусно. В детстве мы с мамой играли в игру - я наливала на пол в избе воду и разгоняла её по углам. Лишь впоследствии я поняла, что точно так же моют пол, но тогда, в несмышлёном возрасте, я просто веселилась, когда деревянные полы темнели под моей тряпкой.

Я вернулась в дом с водой и присела ненадолго на лавку. Убранство нашей избы не менялось с детства - мазаная известью печь, которую я ещё с утра не топила, прочно сколоченный стол, связки полезных трав под потолком. Скамейки, которые переезжали от стола к окнам по мере надобности, были накрыты цветастыми покрывалами, что мы с матушкой вышивали вечерами. От входа до самой печи протянулся половик, связанный из тесёмок - в основном это были разрезанные на ленты старые платья да рубашки, но кое-где я могла узнать яркие красные полоски, принесённые с ярмарки. Помню, как отец, знаменитый в нашей деревне своими сильными руками, победил в кулачном бою и получил за это отрез алой ткани. Мама тогда справила ему нарядную рубаху, а мне - юбку. Я прозвала её "Огонёк" за то, что ткань той юбки сверкала на солнечном свете, словно язчки пламени в печи. К сожалению, из той юбки я выросла, и мы с матушкой располосовали её и вплели в эту дорожку, которую вязали не один месяц.

Достав из-за печки кресало, я набрала пакли и принялась высекать искру. Я очень люблю смотреть на огонь, а для этого следовало его разжечь. Упрямые искорки никак не попадали на растрёпанную паклю, и я слегка разозлилась. Несмотря на это, я не стала браниться на кресало - памятуя о ночном приключении с чертовщинкой, я с этого утра зареклась ругаться. Ходило поверье, что человек, ругаясь плохими словами, может вызвать чёрта, а с меня этого хватило. Я глубоко вздохнула и снова ударила кремнем по железной полоске. Вылетевшая из-под него искорка успешно добралась до тонкого волоска пакли, и трут занялся дымком.

Подсунув тлеющую паклю под дрова в печи, я начала её раздувать. Тонкие сосновые лучинки поддались и потемнели, сразу разгоревшись и передав больше пламени большим чуркам над ними. Убедившись в том, что пламя разгорелось и трудиться над ним уже не нужно, я прикрыла заслонку и пошла к дверям. Там всё ещё стояли вёдра с водой, которые теперь следовало распределить - часть колодезной воды пойдёт в чугунок, а оставшуюся воду я накрою в ведре крышкой и отставлю в сторону.

Выглянув на улицу, я увидела, как вдоль заборов потянулись коровки. Стадо позвякивало колокольчиками, а некоторые коровы недовольно мычали. Шагающий за ними пастух Молчан, весёлый мужчина с вечно нечёсанной бородой, погонял их хворостиной. Подойдя к соседским воротам, он зычным голосом крикнул:

- А ну, хозяева, не задерживаем, скотинку-т выгоняем!

Соседка заохала и с грохотом распахнула дверь хлева. Белоснежные козочки, вертя по сторонам головами, устремились к выходу, но разбежаться им не удалось - Красимира, шагающая вслед за своим дядей, умело преградила путь рогатым бунтаркам своим посохом. Поняв, что план бегства не удался, козы затрясли бородами и сбились в кучу.

Красимира подняла глаза на наш дом, и я помахала ей. Пастушка робко, будто опасаясь чего-то, поприветствовала меня в ответ. Две непослушные прядки её волос, которые давно уже стали её отличительной чертой, снова влезли ей в глаза под порывом озорного ветра, и она смахнула их рукой. Я вдруг подумала, что она, несмотря на неудобства, никогда не заправляет их под косынку, позволяя свободно болтаться по обе стороны лица.

Я вышла из дома и направилась в ледник. Набрав в лукошко овощей для супа, я обратила внимание на стоявший у входа бочонок. Я вспомнила, что это подарок от одного гостя нашего дома, хромого ветерана, который навещал моего отца. Когда-то они крепко дружили, но потом судьба разбросала их по разным уголкам света - отцу пришлось уехать из родных мест, чтобы помогать восстанавливать некогда сгоревшую деревню, в которой родилась его мать. Тут он и повстречал свою судьбу, женился и осел тут, а после родилась я.

В бочонке оказался мёд. Янтарный тягучий продукт обладал чарующим ароматом, и я не удержалась, опустив туда палец. Я зачерпнула немного мёда и положила себе на язык. Сладость обволокла мой рот, и я зажмурилась от удовольствия. Вереница образов пронеслась в голове, но одна мысль задержалась дольше остальных. Я приняла решение порадовать родителей и сварить сбитень.

Готовить сбитень меня научила бабушка, мать моего отца. Сам процесс приготовления сбитня был несложным, но каждый делает его немного по-своему. Кому-то нравится больше мёда, кому-то даже хочется добавить браги, а кто-то бросает туда свою, особенную травку...

Я осеклась. Закупорив бочонок, я побежала в дом, затем медленно, словно нехотя, прошла в свою комнату. За кроватью у меня был спрятан мой поясной кошель, в котором осталась связка трав. Та самая, которую я взяла у ведьмы. Достав букетик из сумки, я уставилась на него, хотя точно понимала - надо исполнить указания ведьмы и сжечь его. Это же пустяк - бросить травки в огонь, они сгорят сразу же... Но ведьма сказала, что этот ароматный букетик будет что-то мне показывать. Этого я и боялась.

Осторожно выйдя из своей светлицы, я подошла к печи. Опомнившись, я выбежала из дома и вышла из ворот, притворив их на всякий случай. Немного пройдя вдоль домов, я направилась к ручью, что бил из-под земли на опушке леса. В голове пронеслось - слава Богу, что ручеёк протекал на том конце деревни, который дальше всего в деревне от дорожки у ведьминому дому. Я не исключала мысли о том, что вся эта присказка о том, что травы надо промыть, была хитростью ведьмы - вдруг она решила просто меня украсть в этот момент и утащить в лес?

Ополаскивание травок прошло спокойно, и я вернулась домой. Оставив ворота распахнутыми - на случай, если действительно что-то произойдёт, и я захочу убежать в страхе, наверное, я прошла к печи. Отодвинув заслонку, я глубоко вздохнула, как перед прыжком с высоты, и на всякий случай посмотрела вовнутрь. Язычки пламени, которые мне всегда нравились, плясали хоровод на дровах, перепрыгивали друг через друга, сливались и разделялись. Пробормотав что-то вроде молитвы, я бросила букет ведьмы в огонь.

Мокрые стебельки не дали пламени сразу превратить их в тонкие ниточки пепла. Огонь почему-то начал пожирать букет из середины, и травы вспыхнули яркой вспышкой. А потом начались странности.

Так любимые мной бесформенные язычки пламени, превращающиеся из иголок в шарики, из шариков в капельки, стали вдруг ровными линиями. Шумно вспыхнув, огонь стал рисовать мне образы, и они странным образом отпечатались в моей памяти. Я запомнила последовательность, форму и даже цвет каждого образа, и после этого трава стала теми самыми тонкими волосками пепла, который осел и растворился в слое золы. Я моргнула, но больше ничего не происходило. Я задвинула заслонку обратно, сделала пару шагов назад и попыталась воспроизвести то, что мне показала горящая трава. Получилось. Я помотала головой и снова попробовала вспомнить те картинки. И снова успешно, как будто это была выученная давным давно песня, которую помнишь наизусть даже спусти много лет.

Я зачерпнула из ведра воду и умылась. Оказалось, что сажа из печи - и, возможно, пепел того самого букетика - покрыла моё лицо, и с рук в ведро обратно полилась серая вода. Скрипя зубами, я вышла из дому и вылила воду, прошла к колодцу и столкнула ведро вниз.

Так, я же хотела приготовить сбитень. Им и займусь, чтобы забыть очередную волшебную штуку в моей жизни.

Глава 8. Рогволд. Ножны

Меня снова разбудил колокольчик. На этот раз я не ушёл с ночи в поле, а остался спать дома. Матушка уже начала беспокоиться, что я просыпаюсь не дома и прихожу домой откуда-то. Сегодня я решил не беспокоить её - и так натерпелась после слухов о том, что меня ранили в плечо.

Я тихо сел на полатях и осмотрелся. Тишина (за исключением звенящего в голове колокольчика) обволакивала уютом дома. Спустившись с печки, я оделся и присел на табуретку.

Занавески на окне едва колыхались, принося свежий утренний воздух. Мне всегда нравился узор на этих занавесках, который вышила мама - это были диковинные цветы, которых я никогда в жизни не видел. В детстве я мог очень долго рассматривать их, водить пальцем по лепесткам и представлять, что я нарвал этих сказочных цветов и подарил матушке.

Отца не стало, когда мне минул седьмой год. Вернувшиеся с войны односельчане коротко рассказали, что он погиб в бою, а мама только кивнула и ушла в дом. Я не последовал за ней, продолжив играть во дворе - само понятие смерти мне было ещё незнакомо. В моей детской голове было убеждение, что умирают только старые люди, причём я был уверен, что они просто уходят из деревни - по грибы или по ягоды, на рыбалку или на охоту - и не возвращаются. Я не видел похорон - как-то странно, что они прошли мимо меня, или я не придавал значения этим мероприятиям. И в тот момент я просто подумал, что папа ушёл на войну и решил не возвращаться.

На столе лежал кусок хлеба, не убранный матушкой с вечера. Хлеб уже немножко зачерствел, но я всё равно сьел его и запил водой из ковша. Заглянув в печку, я достал два горшка, и вышел из дому.

Под навесом с вечера лежали куски кожи, которые я решил превратить в ножны для нового ножа. Чтобы сделать чехол для своей покупки, я долго готовил кожу, как учил отец, и оставил на всю ночь. Теперь я приготовился сшивать ножны.

Первым делом я заложил деревянную пробку между двух полос кожи. Эти полосы, на которых я оставил мех, сшивались снаружи, но я пока не торопился доставать иглу. Отец рассказывал, что важно выбрать хорошую смазку. Зачерпнув из первого своего горшка жир, я развернул листы кожи и обильно протёр мех. Пару раз сложив полоски кожи, я прогладил их и снова вставил пробку. Неторопливо достав свою толстую скорняцкую иглу, я вонзил её в кожу чуть ниже деревяшки.

Сшив мешочек с пробкой внутри, я взял свой новый нож и аккуратно обрезал лишнюю кожу снаружи шва. Затем я встал и снял с забора две полоски толстой кожи. Кожу для наружного слоя ножен я предварительно замочил, после чего выжег на сырой коже узор. Снова примерив несколько раз нож, я остался доволен, и начал прилаживать сшитый мешочек между несшитыми полосками.

Отец всегда говорил мне, что торопиться не надо никогда. Я снова примерил внутренний мешок ножен, и он показался мне маленьким. Я пристроил внутрь него нож, и остался доволен - острие лишь слегка упиралось в пробку на дне. Немного зачистив внешние полоски, я взял пробойник, чтобы сделать три аккуратных дырочки по верхнему краю каждой из них - для направляющей полоски и для кольца. В очередной раз я приладил внутренний мешочек и сложил две толстых полоски и аккуратно сшил и их. В отверстия по верхнему краю ножен я продел тонкую кованую проволоку и с усилием обернул вокруг ножен. Вставив свой красивый чёрный нож между витками, я зажал лезвие в струбцину и затянул проволоку ещё туже.

На последнем этапе изготовления я достал нож из зажима и несколько раз поводил им туда-сюда внутри. Проволока не царапала лезвия, при этом не давала ему свободно гулять внутри. Я вынул сой новый нож и вставил в ножны осколок своего старого ножа, отнёс ножны к верстаку отца и побил молотком по проволоке, сплющивая её. Не удержавшись, я решил украсить и её, для чего несколько раз побил острой частью молотка, пустив узор из крестиков по всей длине. Немного полюбовавшись, я добавил к крестикам ещё по две полоски, сделав из них что-то типа цветочков.

Я вернулся к лавке, на которой сшивал кожи. Взяв новый нож, я вставил его вовнутрь. Лезвие село очень хорошо, и я подтянул кожаный шнур, который использовал как нитку для сшивания.

Тем же ножом я подрезал пару торчащих кусочков, снова прошёл к верстаку и принялся тереть швом об точильный камень. Каждый ход ножен по камню я проверял пальцем, и, когда ничего уже не цеплялось за подушечку пальца, прекратил шлифовку. В оставшееся свободным отверстие я продел кольцо и запечатал молотком. Теперь мои ножны были полностью готовы.

Матушка уже проснулась и начала топить печь. Я прошёл в дом, похвастаться ножнами, но только расстроил её. Видимо, она вспомнила отца, когда он так же увлечённо делал кошели, упряжь или ножны для кинжалов и сабель. Я решил не печалить матушку, и, поцеловав в лоб, сослался на срочные дела и убежал.

У забора, отделявшего наш двор от двора Любима, стояла Вера и развешивала бельё. Увидев меня, она поманила рукой, призывая подойти.

- Монгол ваш не помрёт тут? - простодушно спросила она. Я удивлённо уставился на неё.

- А почему ты спрашиваешь?

- Да сидит всю ночь, не спит, только бурчит что-то. Батюшка не велел его кормить...

- Ты что, белены объелась? А как же его не кормить? Он так до заставы-то не дотянет.

- Вот ты такой умный, иди к отцу да скажи, - обиделась она.

Я пошёл к воротам, но Любим, как оказалось, уже прихромал к нам. Коротко обсудив со мной обстоятельства содержания пленника, он согласился, что покормить монгольского парня стоит. Немного пожевав губу, он добавил:

- Брячислав дал добро. Пойдёшь с ним на заставу, там придумают, что с ним делать.

Новость была приятной и захватывающей, но по Любиму не было видно, что он обрадован. Возможно, он переживал за меня, но я, воодушевлённый предстоящим походом, не хотел этого замечать.

Глава 9. Любава. Вышивка

Приготовив кашу, я присела отдохнуть. Конечно, в обычные дни, когда у нас все дома, я бы не могла себе позволить просто посидеть, но сейчас я предоставлена сама себе. С улицы раздавался стук топора - недавно переселившиеся в нашу деревню люди обживались и строили дом. Я закрыла глаза. Помню, как наши соседи только приехали к нам, мой отец помогал им рубить избу. Дело спорилось, так как батюшка умело орудовал топором, а сосед вовремя подтаскивал ему здоровенные брёвна. Дом построили очень быстро, за что соседи часто делились с нами козьим молоком. Мои родители никогда не держали ни коровы, ни коз, ни свиней - лишь рабочая лошадка, которую отец часто использовал для поездок на сезонные работы в окрестностях. Три четыре раза в год мы ездили на ярмарку, для чего отец менял нашу телегу, побитую и высохшую от постоянного использования, на красивую повозку, которую мы с матушкой украшали лентами. Когда-то, по словам матушки, они имели трёх дойных коров, но во время войны с монголами были вынуждены продать их, так как никто не пахал и не сеял - все силы уходили на войну, и потому отец, как работник, не был востребован. Кроме полевых работ, он ничего больше не умел - в кузнице испокон веков работала одна семья, а мелкие ремесленные работы типа ткачества или бондарства, были слишком тонкими для его больших рук. Он иногда помогал работникам на выделке кож и забое скотины, но только в грубых работах.

Хватит рассиживаться, сказала я сама себе. Пройдя по дому, я проверила, чисты ли полы, не нужно ли постирать ещё что-то, кроме моего замаранного сарафана, не потребуется ли перестелить постели или сменить занавески. Работы больше не осталось, и я приняла решение сесть за вышивку.

Рассказывали, что моя матушка с малых лет вышивала очень красивые узоры. То были и диковинные цветы, о которых старики рассказывали сказки, и листочки деревьев, которых не сыщешь ни в одном лесу, и забавные зверюшки, похожие на рогатых лошадок или крылатых котов. Никто не мог объяснить, откуда она брала эти картинки, даже сама она. По словам мамы, она просто брала их из головы, где они придумывались сами собой. Я научилась у мамы этому мастерству, но образы для узоров у меня были самые простые. Не могла я придумать ни цветочка, который никто доселе не видал, ни ягодки странного цвета. Сейчас я вышивала на скатерти красивые ромашки, мелкие листочки которых были из двух разных зелёных ниток.

Закончив край скатерти, я достала из своей сумки платочек. Матушка подарила мне его месяц назад, и я решила сделать на нём для себя вышивку. Образ я не придумала, так как не могла выбрать - хочу ли я алые маки, красные ягоды земляники или синие васильки. Сейчас, оставшись в одиночестве, я решила сесть и спросить себя, что я буду вышивать.

Порывшись в кузовке моей матушки, я достала жёлтую нитку. Странно - я была уверена, что после вышивки ромашек я убрала моток на стол. Подойдя к столу, я увидела лишь зелёные нитки, которые использовала для листьев ромашки. Пожав плечами - ну, бездумно положила нитки обратно, с кем не бывает - я взяла платочек в руки. Немного погладив мягкую тряпицу, я положила платок на свою подушку.

Я решила вышить на платке колокольчик. Не голубой цветочек, который видела в лесу, а музыкальный колокольчик. Тот самый, что звонит в моей голове каждый вечер. Сделав первый стежок, я замерла. В голове вдруг начала рисоваться картинка - маленький золотистый колокольчик, висящий на голубой ленточке, дёргала невидимая рука, и он звонил. Звук был похож на тоненькое хихиканье маленькой девочки, которая радовалась новой кукле; на журчание ручейка по весне, пробивающегося сквозь заледеневший слой снега; на стук стеклянных бусинок по тарелке, подпрыгивающих на глиняной поверхности. Я увидела, что язык колокольчика, похожий на капельку, ударялся о тело колокольчика, тонкое, как лёгкая ткань моего платочка. Я распахнула глаза и принялась вышивать в уголке платка этот колокольчик, висящий на голубой ленточке.

С улицы раздался девичий голосок:

- Любава! Ты дома?

Я встала на ноги и выглянула из своей комнаты. Перед воротами стояла Красимира, переминаясь с ноги на ногу.

- Да, тут я! - крикнула я в ответ. Оправив юбку, я поспешила наружу из дома.

Пастушка стояла на месте и не решалась войти. Я махнула ей рукой, но она не шелохнулась, как прибитая к земле.

- Ты чего не заходишь? - удивилась я.

- Боюсь я, - призналась девушка.

- Чего боишься? - не поняла я.

Красимира отвела взгляд и принялась водить кончиком своего посоха по земле, рисуя круги и линии.

- Ну, вчера... Что-то странное случилось вчера. Честно скажу тебе, боязно мне, что ты ведьма.

Я оторопела. Конечно, я могу похвастаться чёрными волосами цвета воронова крыла, и глаза у меня тёмные, но колдовство меня саму пугало очень сильно. Я вышла за ворота и подошла к пастушке.

- А что ж пришла, раз боишься?

- А вдруг ты не ведьма? - недоверчиво ответила она.

- А ты проверь, - пошутила я.

Красимира, как оказалось, не поняла шутки. Она очертила вокруг себя круг своим посохом и неожиданно огрела им меня по голове. Я ойкнула, шагнула к ней и толкнула.

- Ты чего? - обиделась я. Красимира стояла, облокотившись на посох, и потирала ушибленное моим тычком плечо.

- Ты прошла через круг, - кивнула она, - значит, не ведьма!

- Баламошка ты, - надулась я. - Не ведьма я, вот те крест.

Я перекрестилась, и Красимира внимательно на меня уставилась. Я поняла, почему - ведьмы не могут спокойно перекреститься, их начнёт мучить боль он этого действия. Я перекрестилась ещё раз, глядя на неё, и не сдержала хохота.

- Достаточно тебе? Или ещё святой водой польёшь?

- Ты, это.. Извини, - смущённо пробормотала она. - Я перепугалась вчера, честно скажу тебе, и подумала, что ты могла это подстроить. А ты потом сказала, что не ведьма, я думаю - а могут ли ведьмы признаться, что они ведьмы?

- Чего? - не поняла я.

- Да я от дядьки слыхала, что если у ведьмы спросить, кто она, она не может соврать.

- Первый раз слышу такое. Кстати, а чего это ты не в поле?

- Дядя Молчан послал в деревню, просил кузнеца позвать. Я по дороге зашла.

- Ты и не по дороге заходи, баламошка, - предложила я. - Поговорим.

- А что ж не поговорить? - согласилась она. - Ты вроде не страшная, честно скажу тебе.

- Иди давай, баламошка. И дяде привет передавай.

Глава 10. Рогволд. Сапоги

Староста Брячислав, рассказывая о дороге до заставы, замолчал. Посмотрев в мои глаза, он прокашлялся и спросил:

- Ты всё понял? Иль нарисовать?

Я кивнул, пытаясь не пялиться на него. Сам Брячислав не стыдился своих шрамов, однако я считал невежливым смотреть на них. Поговаривали, что он даже не обижался, если его звали "Горелым" - такое прозвище ему дал Любим, ругаясь с ним из-за какой-то мелочи. Но я не мог напоминать ему о том, как он эти ожоги получил...

На той войне Брячислав командовал небольшой группой людей, в которую входил и мой отец. Мне рассказывали, что он потерял всех подчинённых, одного за другим - кого-то, как моего отца, застрелили из засады, кто-то сгинул в бою. Сам командир, оказавшись среди врагов, стал отбиваться, но его сбросили в яму и закидали ветками, которые сразу подожгли. Усилием воли Брячислав выбрался из ямы, разбросав горящие ветки, и пустился в погоню за противником. По рассказам тех, кто вернулся с войны, наш староста добрался до врагов, окопавшихся в нашей русской крепости, и начал рубить ворота топором. Догнавшие его товарищи, воодушевлённые его поступком, совместными усилиями протаранили ворота и победили неприятеля с малыми потерями. На всю жизнь от той вылазки у Брячислава остались ожоги на лице и руках и чувство вины за тех, кого он спасти не сумел.

Сейчас враг не так яростно нападает на наши земли, но, время от времени, случаются попытки разведать местность и захватить деревню-другую в окрестностях. Думаю, поэтому Брячислав, винящий себя в потере моего отца, дал добро на мой поход. Не хочу сказать, что он меня оберегал, но всегда по-отечески поучал - и бранил пуще обычного, не так, как остальных - но и обижать никому не позволял.

- Я всё понял, благодарю, староста. Тут идти-то - всего ничего, - махнул я рукой. - За несколько дней обернусь, а обратно путь ещё быстрее пойдёт - дорога знакомая уже станет, да и вести никого не надо будет.

Беззаботно говоря это, я храбрился - никогда в жизни я не выходил так далеко за пределы деревни, но показывать свои опасения старшему товарищу не стал.

- Тут это... - нахмурился Брячислав, - Надо б тебя собрать в путь-дорожку. Вооружить опять же.

Я спокойно и даже малость недоумённо взглянул на него, но отчасти был с ним согласен. Пусть это и простое сопровождение пленника на заставу, путь предстоял неблизкий, и могло с нами приключиться всё, что угодно. Угроза исходила и от соплеменников лазутчика, желающих его отбить у меня или просто проходящих мимо; и от зверя лесного, будь то медведь или волк, ежели потревожить кого из них - мало не покажется; и даже от разбойников, хотя в наших лесах их точно не было - заезжие торговцы и гости из дальних деревень это особо отмечали.

- А что мне положено? - спросил я, намеренно не показывая дрожь в голове.

- Да приоденем тебя, можешь взять из оружия, чего желаешь, и припасов в дорогу собрать.

С этими словами он встал, и, почесав свою вечно гладкую щёку, указал мне на арсенал, обнесённый высоким забором дом через дорогу. Мы сидели у него во дворе, под навесом, где староста оборудовал стол для гостей - просителей из числа деревенских жителей. Обычно он беседовал со всеми тут, не заводя людей в дом. Никого это не расстраивало, наоборот - в том, что во дворе вкопали стол, многие видели признак открытости старосты - все могли услышать, что обсуждает проситель перед ним, и секретов не было.

Нам, простым жителям, запрещалось входить в тот дом, гордо именуемый Брячиславом "арсеналом". Меня захлестнули радость и волнение. То, что меня допустят туда, означало, что я теперь взрослый член общества, со мной будут считаться и прислушиваться к моему мнению...

- Ты особо нос-то не задирай! - осадил мои мечты староста. - Собираться по лёгкому, не на войну, чай, собрался, а пленного джигита сопровождать!

- Кого? - не понял я.

Брячислав принялся ворчать:

- Это у них, у татаро-монголов, парень так именуется. Коль мужик взрослый - то аскер, а молодой, такой же дурень, как ты, джигитом зовётся. Вы ж с ним похожи - два глупыша, что строят из себя не пойми кого. Два сапога пара... О, точно.

Сказав это, он полез под стол и вытащил оттуда сапоги. Мне, конечно, было обидно за то, что за взрослого меня пока точно не считают, но внимание моё он отвлёк.

В руках нашего старосты были очень красивые сапоги, на зависть каждому. Конечно, таких мой отец не тачал - для обуви у него, как и у меня, опыта не хватало. Но оценить кожу этих сапог он бы смог, да и я не лыком шит, соображаю в материале.

- А они пойдут мне? - легкомысленно выпалил я.

Брячислав аж закашлялся от неожиданности.

- А с чего это ты, бестолочь, решил, что это про тебя сапоги? Это я вытащил свои, чтоб не мешались. Тебе вот эти даю...

С этими словами он достал ещё одну пару. Эти сапоги не были такими блестящими и новыми, но всё равно выглядели достойно. Одно лишь портило их внешний вид - рассечённое чем-то острым правое голенище, наскоро сшитое грубым швом.

- Соседа твоего, Любима чоботы. Ты не смотри, что рваные, починить ещё можно - ты, парень, хоть и умом не блещешь, но от отца перенял кой-чего. Видал я, как ты с кожей работаешь, шить умеешь.

- А это... - начал я вопрос, но Брячислав понял меня с полуслова:

- Верно спрашиваешь, аккурат в них Любиму ногу-то и повредили. Когда мы в крепость ту прорвались, охранник там на воротах стоял. От неожиданности рубить стал, и вот пока мы с ним не справились, одного человека успел... Ну, это самое... А Любиму по ноге попал.

- Я всё починю, - сглотнул я. Пусть сапоги не новые, но зато боевые, мир повидавшие да в подвиге участвовавшие. - А в арсенал пойдём?

- Да пойдём, пойдём, торопыга, - улыбнулся Брячислав.

Таким весёлым я его не видел, и была тому причина - обожжённая щека его не двигалась, и улыбка получилась на одну сторону. Смутившись из-за того, что я увидел его таким, он посмотрел и сказал:

- Слушай ещё наставление - в дороге не мешкай, но и торопиться не стоит. Монголу мы ноги свяжем таким узлом, что не развяжет, но сделаем, чтобы идти мог, худо-бедно. Не на закорках же его тащить, согласен?

Я кивнул. Не могу себе представить, что несу пленного лазутчика на себе - и правильно, пускай сам идёт. Я только сопровождаю, чтобы ему не вздумалось бежать или потеряться в лесах. Брячислав уже встал и поджидал меня у ворот. Подхватив сапоги, я побежал к нему, но тут же перешёл на степенный, "взрослый" шаг. Показывать своё предвкушение намеченного похода я не хотел, хотя наверняка всё было понятно по моим глазам.

Мы прошли через улицу, и Брячислав подёргал ворота арсенала. Они оказались заперты, и он втихомолку выругался.

- Ладно, Рогволд, иди домой, сапоги чини. Как вернётся кто сюда, я за тобой пошлю.

Глава 11. Любава. Сплетница

Обычно, когда я готовлю сбитень, я не позволяю себе такого. Сейчас, когда на меня никто не смотрел, я не полоскала ложку, которой зачёрпывала мёд, в закипающей воде, а положила оставшийся ароматный продукт в рот. Облизывая ложку, я непроизвольно зажмурилась и замычала. Вкус мёда, жёлтого, как солнышко, показался во сто крат слаще, чем в первый раз, в леднике. Вязкий и сладкий, он обволакивал язык и щёки, впитываясь в них и пробуждая в голове ощущение самого приятного и сладкого, что я пробовала в жизни. Всплыли в мыслях и сладкая, спелая малина, что мы с матушкой собирали в лесу, и самый первый ярмарочный петушок на палочке, что мне купил батюшка, и сосульки с соком клёнов, что я тайком грызла после оттепелей. Я распахнула глаза - удовольствие не может длиться вечно, надо работать.

Травы зверобоя, душицы и бадьяна, сушёные ягодки шиповника и черники, листики мяты, корешки калгана и солодки, сушёное яблоко... Кажется, ничего не забыла. В голове уже начал звенеть назойливый колокольчик, но я за последнее время так к нему привыкла, что он будто затихал в такие моменты. Я представила, что он звонит в глубоком жбане, накрытый крышкой, и его едва слышно.

Вода в чугунке закипела, и я начала мешать сбитень, глядя в окно. Курящийся из трубы дым заслонил солнце, и на воротах заплясали причудливые тени. Когда от воды начал подниматься ароматный парок, я влила мёд, только что набранный из бочонка, в чугунок. Аромат стал ещё сильнее и красивее, будто освободившись - пар от травы стал ещё вкуснее, ягоды будто растворились в воздухе и летали вокруг меня. Я помешала сбитень ещё немного и накрыла крышкой, после чего потянулась за ухватом. Достав чугунок из печи, я поставила его на стол, снова открыла крышку и выпустила пар. Снова схватив ложку, я начала размешивать сбитень, ожидая, когда мёд станет таким же невесомым, как вода. Довольно улыбнувшись, я оставила сбитень остывать.

Взгляд упал на дверь моей светлицы. Я очень хотела пойти и продолжить вышивку колокольчика, таким же красивым, каким он появился в моей голове. Сегодня я поняла, что происходило в мыслях моей мамы - она не придумывала узоры с рогатыми конями по ходу, а видела всю картину сразу. После этого ей оставалось лишь перенести этот рисунок на ткань. Казалось, колокольчик, висящий на голубой ленточке, застыл в моей голове, как рыба иногда застывает во льду без движения. Я успокоила себя тем, что эта картинка от меня не уйдёт - я смогу продолжить вышивку в любой удобный момент, колокольчик будет чётко и во всех деталях виден мне, осталось только перенести его.

Пощупав чугунок на столе, я решила, что он пока не остыл. Чтобы не маяться от безделья, я пробежалась веником по полу, подкинула в печь дров и задвинула чугун с кашей поглубже. Встав посреди комнаты, я немного покрутилась на месте. Выглянув на улицу, я убедилась, что по улице никто не идёт, после чего принесла ведро с грязной водой, оставшейся от вытирания полов. Резким движением я выплеснула воду на дорогу, и она сразу впиталась в проторённую колею. Я вздохнула - всё, придумать что-то ещё я не могу.

Мимо прожужжала муха, и я проследила за ней взглядом. Вдали показалась какая-то женщина, и я неловко поздоровалась с ней, подняв руку. Она что-то прокричала мне, но я не расслышала. Я показала ей на ухо - дескать, далеко слишком, не могу разобрать. Соседка поспешно подоткнула юбку и неожиданно быстро побежала ко мне.

Когда она подошла ближе, я узнала её - это была Ждана, которая недавно вышла замуж и переехала к нам в деревню. Не дав мне сказать и слова, она затараторила:

- День добрый, ты же Любава? Да, Любава, я точно помню. Ты слыхала, что давеча-т случилось? Бают, ведьма, что в лесу живёт - ну, как в лесу, на окраине, у леса, значится - прокляла одну женщину, и она задом наперёд стала ходить да задом наперёд говорить. Муж-т её не понимает и выгнать из дома хочет, а она на дороге прутиком рисует, дескать, заколдована я, простите, люди добрые... А, так чего я пришла-т? Ты, бают, к ведьме хотела ходить - так ты не ходи, у ней не забалуешь, превратит она тебя в белку или заставит икать всю жизнь, что ты будешь делать?

- Эм... - помотала я головой, - Я и не собиралась. Я просто спросила у твоей свекрови, где ведьма живёт, чтобы, когда по ягоду или по грибы пойду, не попасть туда.

- Нет, ну ты смотри, если соберёшься к ней, ты не ходи. Ты тайну хранить умеешь? Так вот - я же к ней ходила, она мне сказала - тебе, говорит, Ждана, на роду написано пятерых детей родить, да вот только ты слишком медленно живёшь, давай я тебе наколдую, чтоб ты быстро родила да сидела тихо себе припеваючи. А я такая ей говорю - нет, бабка, ты меня не обманешь, ты же хочешь моих детушек забрать, в котле сварить да скушать ртом своим беззубым, гром тебя разрази! Она сказала - тогда не буду тебе помогати, будешь быстро болтати! Я потому и говорю так быстро, что люди разобрать не могут!

Я еле сдержалась, чтобы не засмеяться, а случайный приступ смеха я спрятала, прикинувшись, что закашлялась. Насколько я помню, Ждана и до свадьбы была тараторкой, так что ничего в ней не поменялось. По рассказам соседей Жданы, мужу уже надоело постоянное жужжание молодой жены, и он начал ругаться с ней. Она же, видимо, решила списать всё на злое колдовство. Да и у ведьмы она, скорее всего, не была - во всяком случае, я помню, что ведьма не бабка, а довольно нестарая женщина.

- Ой, а ты слышала, аль не слышала? Бают, будто пастушка наша, Красимира, по ночам ходит по деревне, да молоко ворует!

- Так, погоди, - вскрикнула я. - Кто это бает?

- Так, это... Не помню я, да только видала я сама, как она вчерась из ворот соседей ваших выходила, а тогда ночь была тёмная - что она делала, как не молоко воровала?

- Начнём с того, что выходила она от меня, - возразила я. - У соседей спали все давно.

- У вас молоко воровала? А я говорила, что ворует, говорила же, а мне муженёк не верит, ругает почём зря...

- У нас молока нет и не было. Нет у нас ни коров, ни коз.

- А я-то думала... - неожиданно медленно сказала Ждана.

- Так, - сказала я уверенным тоном, и принялась придумывать, - Красимира же подруга моя, у меня вчера родители на заработки уехали, она заходила со мной посидеть, погадать на суженого. Потом я проводила её до ворот, да спать легла.

- То есть не ворует? - так же медленно начала она, но тут же начала разгоняться, как лошадь, бросившаяся с места в карьер, - А, так ты на суженого гадала? А у меня брат есть, в соседней деревне живёт, ой, справный молодец! Ты не думай, он просто с детства косит на один глаз, но сильный да умелый, в кузне работает! Он там просто подметает, но кузнец обещал, что скоро подмастерьем его возьмёт - вот ты ж не против за кузнеца выйти, а?

Я закатила глаза. Мало того, что я наслушалась сплетен - так ещё и дала сплетнице повод для россказней.

- Есть у меня суженый, я просто проверяла, люба я ему или нет, - осторожно ответила я. - И всё справно получилось, он мне тоже люб. Родители уж давно добро дали, скоро свататься приедет.

Я мысленно стала ругать себя - попытавшись оправдаться, я закопалась ещё глубже. В глазах у Жданы загорелись огоньки - она получила новостей на неделю, и я уверена - моё враньё обрастёт подробностями, и скоро вся деревня начнёт коситься на меня и судачить.

- Так это же прекрасно! - запищала Ждана. Я и не думала, что она так может - голос у неё был скрипучим и едким, будто зубная боль.

- Правда? - вскинула я бровь.

- Да конечно! Всей деревней свадебку сыграем, весело будет, я тебе такой подарок подарю - ты век меня добрым словом поминать будешь! А как его звать? Кто таков? Я его не знаю, он не из нашей деревни, случаем?

- Он из далёкой деревни, ты точно не знаешь. Он не кузнец, конечно, но парень славный.

- Ага! - хищно скрючила она пальцы. - А как звать?

- Я не скажу, а то сглазить можно, тьфу-тьфу-тьфу... - распахнула я глаза, притворившись, что очень боюсь рассказывать.

На горизонте показалась телега, запряжённая лошадкой. Я узнала весёлый рожок, поющий свою песенку над лесом.

- Так, Ждана, будь добренька, принеси мне... Хмм... Принеси мне ложку, пожалуйста. У меня сломалась, а вон батюшка с матушкой едут, заругают меня.

Ждана спешно убежала, и я только сейчас поняла, что слухи начнут расползаться уже сейчас, как только она вернётся домой.

Глава 12. Рогволд. Сабля

Я обернулся перед тем, как выйти за границу деревни. Матушка всё так же стояла у наших ворот, махая мне вслед и украдкой смахивая слёзы.

Собирали меня чуть ли не всей деревней - кто-то принёс хлеба, кто-то пришёл с вяленой рыбой, кому-то захотелось отдать мне новую шапку. В результате я оказался одет во всё новое - или почти новое - с головы до пят. Вместо моей привычной белой рубахи мне выдали новую, длинную и серую, напялили на меня тяжёлый кожух с мехом вовнутрь и шапку из грубой рогожи. Сапог я починил, и сделал второй таким же, надрезав ножом голенище и сшив подобным способом. Так не было бы заметно, что один из них зашивали, а второй нет. Штаны я хотел оставить свои - они были почти не ношены, потому что матушка сшила их всего месяц назад. Мне сначала дозволили так и сделать, но потом Любим предложил надеть новые, плотные штаны с плотными наколенниками. Оказалось, что они мне немного велики, и тогда сам Брячислав пожертвовал мне свой гашник из толстого витого шнура, завязав его на мне собственоручно.

В торбу мне уложили и хлеб с рыбой, принесённые добрыми соседями, и ещё уйму припасов. Пока матушка с Верой снаряжали сумку с едой, я приладил на поясе свой новый нож, чтобы его было удобнее доставать. Ножом мы решили не ограничиваться, и мне разрешили взять саблю из арсенала.

Сабля, которую я выбрал, была в красивых резных ножнах. Снимая её со стены, наш оружейник Ратмир ворчал, что я выбрал самый лучший из его товаров, но осёкся под взглядом Брячислава. Ратмир когда-то был торговцем и продавал оружие, но пару лет назад осел у нас и получил предложение от старосты - он получит в полное распоряжение всё оружие деревни, будет его хранить и ухаживать за ним. Такой вариант очень понравился Ратмиру - он обожал сабли, топоры и мечи больше, чем людей. Видать, не смог он забыть своё прошлое, относясь к доверенным ему предметам как к товарам.

Достав саблю из ножен, Брячислав согласился с оружейником - сабля была очень хорошая, и выглядела грозно. Лезвие было сверкающим и ровным, из закалённого металла, очень гибкое и острое. Ратмир тут же влез в разговор:

- Обратите внимание - тут вся длина клинка закалена, а рукоятка сделана лучшими мастерами...

- Сколько просишь? - пошутил Брячислав, не меняя серьёзного выражения лица. Ратмир раскрыл было рот, но понял, что это издёвка, и надулся.

- Надо попробовать, - сказал староста. Ратмир снова приготовился расхваливать саблю, но вовремя одумался.

Мы вышли на улицу, и Брячислав повёл меня на задний двор. У меня внезапно затряслись колени от страха - тут стояли три больших крестовины, на которые были надеты горшки. Я понял, что "пробовать" оружие предстояло именно мне.

Я помню, как в детстве мы с мальчишками играли в войну, сражаясь длинными палками. Разумеется, тогда никто не думал, что мы могли когда-либо получить в руки настоящее оружие и идти воевать. Мы просто играли, и самым страшным, что могло произойти, были вывихнутые пальцы или ссадины от попадания по руке или ноге.

Я сказал сам себе, что точно не буду использовать саблю для убийства. Сейчас это тоже всего лишь игра - мне надо просто разбить горшок, надетый на палку. Сабля будет висеть у меня на боку, всю дорогу только оттягивая гашник моих новых штанов, и вернётся со мной, ни разу не вылезая из ножен. Я не думаю, что мне действительно придётся её использовать.

Размахнувшись, я опустил саблю на горшок, расположенный на месте предполагаемой руки врага. С грохотом расколовшись, он брызнул осколками во все стороны, а сабля застряла в деревянной планке. Брячислав удовлетворённо кивнул. Я дёрнул саблю на себя, что заставило фигуру наклониться на меня. Я потянул сильнее, сабля с чавкающим звуком высвободилась из деревянного плена, и я едва удержал её в руках. Я обернулся, но Брячислав указал мне глазами на вторую и третью фигуры. Продолжаем играть, сказал я сам себе. Я взялся за ручку сабли обеими руками, поднял её над головой и рубанул по "голове" второй крестовины. Горшок раскололся пополам, и верхняя палка также распалась на две части. Я прорубил своей саблей всю верхушку крестовины, поэтому пришлось дёргать сильнее. Рывок оказался "смертельным" для дерева - половина планки, расколотой лезвием, с хрустом отломилась и упала на землю. Ратмир за моей спиной крякнул от удовольствия, а я направился к третьей крестовине. Мне пришла в голову мысль ударить очень сильно, но не по горшку, а сразу по дереву. Замахнувшись от плеча, я врезал под углом по крестовине в месте соединения планок, и с неприятным скрежетом располовинил конструкцию. Горшки с "рук" соскользнули и упали, один из них развалился от удара, а второй покатился прочь. "Голова", скрипнув горлышком по дереву, ударилась в сбежавший горшок, и они оба разбились.

- Вот это техника, - дрожащим голоском прокомментировал Ратмир.

- Ну, не такой ты и бесполезный, - подвёл итог староста. Наверное, это похвала, подумал я, хотя звучало не очень по-доброму.

Я вышел со двора Ратмира и обнаружил, что пленного монгола вывели на улицу. Ноги его были связаны длинной верёвкой, а руки заведены за спину и скованы железными кандалами. Огрызаться и бормотать что-то себе под нос он перестал, и сейчас просто обречённо смотрел на сборы.

Я уверенно взялся за шнур, завязанный на его шее, и потянул. Бывший лазутчик покорно пошёл за мной, не оказывая сопротивления. Решительно вздохнув, я взял торбу со снедью, взвалил её на спину и несколько раз подпрыгнул. Всё хорошо, уложено надёжно. Значит, пора в путь.

Я отвернулся и зашагал прочь от деревни. Я понимал, что матушка всё так же смотрит мне вслед, и не хотел расстраиваться. Отгоняя от себя мысль о том, что она сейчас осталась совсем одна, я ускорил шаг. Как любят говорят у нас в народе - раньше начнёшь, раньше закончишь. Если я быстро обернусь туда-сюда, матушка и соскучиться не успеет.

Монгол не поспевал за мной. Ноги его были связаны так, что шагать он мог, но полной свободы путы не давали. Я решил не обращать внимания, поступая так, как советовала мама - я представлял, что именно он убил моего отца, и должен был выместить на нём всю злость. Даже когда он несколько раз оступился и чуть не упал, я никак не показал, что мне его жаль. Ещё немного пройдя, я разозлился и повернулся к парню лицом.

- Как же ты надоел, падаешь и падаешь!

Крикнув это в лицо неловкого монгола, я вынул из ножен свой нож и замахнулся.

Глава 13. Любава. Гостинец

Батюшка, едва подъехав ко мне, спрыгнул с телеги и, обогнав лошадь, взял её под уздцы. Недовольно посмотрев вслед Ждане, он спросил:

- А чего этой нужно было?

Я замялась. Рассказывать родителям о том, что произошло сразу после их отъезда, я не хотела, да и делиться тем, что скоро обо мне начнут сплетничать, тоже.

- Ложку мне хотела подарить. Дескать, она в деревне недавно, вот и хочет подружиться с кем-то.

- И почему с тобой? Она ж мужняя жена, а ты девица молодая. Она болтунья, каких поискать, может, что-то тебе поведать желала?

Я пожала плечами. Мне самой было непонятно, почему она ко мне подошла - могла бы просто помахать в ответ, и дело с концом. Возможно, Ждане надо было поговорить со мной о походе к ведьме. Ну вот дёрнул же меня нечистый спросить дорогу у её свекрови... На самом деле я не хотела ходить на ту сторону деревни. Я просто-напросто устала от постоянного звона колокольчика в голове. Не знаю, почему я решила поведать эту свою тайну самому неподходящему для этого человеку, но решение обратиться к ведьме родилось внезапно.

- Батюшка, да я и сама не поняла. Да и всё равно, мне не жалко с ней поговорить.

- А вот посмотри, Любавушка, кого мы тебе привезли! - подала голос мама. Я выглянула из-за отца и посмотрела на неё.

Матушка сидела в телеге и улыбалась. Я подошла ближе, но не увидела в телеге никого третьего. Хитро подмигнув, мама поманила меня рукой. Я приблизилась ещё, и тут увидела, кого мама имела в виду.

На сене, уложенном для мягкости на дне телеги, лежал старый кожух отца. На мягкой шерсти сидел щенок. Шёрстка его была белой, немного испачканной в пыли, а одно ухо было рыжим. Увидев меня, он весело тявкнул, как будто приветствуя меня. Я оторопела, что весьма удивило матушку.

Когда я утром бросила в печь заговорённый букетик ведьмы, он показал мне несколько картинок. Некоторые образы были чёткими, как будто живыми, хоть и состояли из язычков пламени. Среди прочего я видела этого самого щенка, белого с рыжим ухом. Сначала я не придала значения всему тому, что показал мне пучок горящих травинок и цветов. Но сейчас, когда оказалось, что встреча с собакой уже была мне предсказана и сбылась, я поняла, что ведьма не обманула. То, что мне показалось в огне, действительно со мной произойдёт. И если быть посему - некоторые вещи меня пугали.

Я взяла себя в руки и улыбнулась, чтобы не пугать маму. Протянув руку к щенку, я осторожно погладила его по голове. Тёплая шерсть успокоила мои страхи, и я улыбнулась уже по-настоящему. Щенок поднял мордочку ко мне и лизнул в ладонь. Язычок его, мокрый и шершавый, был забавной расцветки - я впервые видела розовый язык с крупным тёмным пятном посередине.

Мне показалось, что это нормально - особенно после приключения с Красимирой и козлёнком. Кажется, что чудеса, которые я уже увидела, ни в какое сравнение не шли с интересным язычком маленького щенка, сидящего передо мной.

- Как его звать-величать станешь? - с интересом спросил отец, подходя ко мне. Я призадумалась:

- А это мальчик или девочка?

- Это мальчик, ага, - кивая, ответил папа.

- Ну, пусть будет Медок тогда. Согласен, батюшка?

- Ну, Медок, так Медок, - согласился он. - Только почто такое имя?

- А он как будто в меду испачкался, - ответила я. - Ушком влез, а весь чист остался.

Отец рассмеялся, почёсывая бороду:

- Коли так, быть сему, как ты сказала.

Я взяла Медка на руки и понесла домой. Он сидел смирно, разглядывая всё вокруг, и время от времени ёрзал. Тёплый щенок успокаивал, заставляя меня забыть и о колокольчике, что сейчас тихонько звенел в моей голове, и о предсказании ведьмы.

Когда мы вошли в дом, я спохватилась - каша не вынута, сбитень не цежен. Пока отец распрягал лошадь, а матушка выкладывала косы из телеги, я торопливо вынула чугунок с кашей из печи, поставила в центр стола и взяла большой кувшин с окна. Накрыв его горло ветошкой, я принялась сливать туда уже немного остывший напиток.

Когда родители вошли в дом и повесили на гвоздь рабочие одежды, я уже закончила процеживать сбитень. Отложив в сторону тряпицу с травами, кореньями и ягодами, я поставила наполненный кувшин на стол рядом с кашей. Отец, севший за стол первым, довольно кивнул и весело произнёс:

- Так вот откуда у имени для собачки ноги-то растут! - Подвинув к себе кувшин, он вдохнул ароматный дух сбитня, - Отыскала наша пчёлка мёд от Любима, да угощение нам с матерью приготовила! Вот молодец, Любавушка!

Я смиренно поклонилась, благодаря за похвалу. Щенка я решила назвать не потому, что недавно ела сладкий мёд, а потому, что так было надо. Я сама не могла себе объяснить эту "надобность" - ведь в огне не было ни слов, ни знаков, только треск горящих поленьев и быстро зашипевшая трава, но мне будто бы надо было назвать щенка именно Медок.

- Батюшка, можно я сегодня пораньше спать пойду? Нанюхалась сбитня, травки сморили...

- Здорова ли ты, душа моя? - обеспокоенно спросила матушка. Приложив руку мне ко лбу, она заглянула мне в глаза.

- Здорова, просто отдохнуть мне надобно, - отвела я взгляд.

- Так ты что, не поужинаешь с нами? - спросил отец.

- Поужинаем, батюшка, конечно, - я положила руку на ладонь моего отца, в которой могли помеситься обе мои ладошки.

Сразу после того, как матушка набрала свою тарелку, я положила себе каши и налила сбитня. Сложно было сказать, голодна ли я - внутри меня вместе со звенящим колокольчиком устроилось предчувствие чего-то нового. Казалось, это предчувствие даже заняло место у меня в животе, и каша едва ли поместится там, по соседству.

Отпив из кружки, я удивилась. Казалось, что я пробую сбитень впервые в жизни - каждый вкус казался новым, и потом сразу вливался в следующий. Прокатившись по горлу, сбитень стал единым целым, все вкусы и запахи объединились и стали одним ароматным вкусом и запахом. Меня взаправду разморило, но я вспомнила, что хотела сделать ближе к ночи.

Встав из-за стола, я поклонилась родителям и пошла к себе. Медок, топая по полу весёлой походкой, устремился за мной.

- А гоже ли собаку да в светлицу? - нахмурился отец. Я улыбнулась:

- Пока мал - ничего плохого будет, а потом во дворе пусть обретается.

- Ну, смотри, дочка, кабы беды не было, - смягчился он.

Во дворе заржала лошадь, и матушка выглянула из окна. Наша верная кобылка стояла в стойле, рядом с ней не было никого, кто взволновал бы её - ни овода, ни птицы.

Батюшка вдруг встал с места и пошёл на улицу. Я было развернулась, но что-то меня остановило. За отцом бегом припустил Медок, обогнал его в дверях и подбежал к воротам. Звонко залаяв, он начал прыгать вокруг, потом перестал гавкать и зарычал. Присев на передние лапки, он очень сердито заворчал, глядя куда-то под ворота.

- Пришёл, что ль, кто? - озадаченно спросил батюшка. Мама пожала плечами, а я наконец отошла от внезапного столбняка и пошла к выходу, тоже удивлённо мотая головой.

- А что ж не стучится? - продолжил отец, подняв руку к засову. Я почуяла порыв ветра, приподнявший мне волосы, и вскрикнула, перепугав всех:

- Не открывай!

Глава 14. Рогволд. Знакомство

Пленник не наблюдал за тем, как я пилю прочные верёвки на его ногах. Я усадил его на камень, и орудовал своим ножом, чтобы ему помочь. Подняв на него глаза, я увидел сверкнувшую в его взгляде искру.

Я вовремя заметил намерение парня, и прямой удар его правой ноги пронёсся мимо моей головы, лишь задев ухо, и нога его оказалась за моей спиной. Я сразу же схватил его за вторую ногу, рывком встал и поднял его над собой. Он попытался поднять правую ногу и ударить меня по спине пяткой, но в этот момент я уже бросил его вперёд. Пятка правой ноги моего противника задралась, и он рухнул на спину, грозно вопя.

Руки монгола были всё ещё скованы, и он приземлился на кандалы спиной. Я слишком сильно его оттолкнул, и он проскользнул кандалами по камню, упав спиной на мох позади него. Вскочив на камень, я приготовился ударить его ногой в живот, но он оттолкнулся ногами и кувыркнулся назад. Я приземлился и изготовился пнуть его, а он тем временем изловчился и сел на колени. Предугадав моё движение, он бросился набок, уходя от пинка. Я вложил слишком много силы в движение и пробежал мимо него.

Парень бросил взгляд на саблю, которую я заблаговременно снял с себя и отложил в сторону. Поднявшись на ноги, он с гиканьем устремился к ней. Наконец остановившись, я развернулся и побежал туда же, вырывая подошвами сапог мох из-под ног. Он всё-таки добрался до неё первым, но забыл видимо, что руки его были связаны сзади. Тогда он присел и попытался дотянуться до рукоятки сабли пальцами. К этому времени я добежал до него и отбросил саблю ногой. Снова крикнув что-то отрывистое, он, не меняя положения тела, высоко задрал ногу и ударил меня в бок.

Мы оба упали наземь - я от удара, а он от того, что не удержался на одной ноге. Поскольку у меня руки были свободны, я протянул их вперёд и схватил его за доху на груди. Монгол разобрался со своими ногами и оттолкнулся правой ногой, закидывая на меня левую. Отведя корпус назад, он попытался боднуть меня, но я, потянув за доху, свалил его набок по другую сторону от себя. При этом я перекатился, и остался лежать лицом к противнику. Распахнув рот, полный острых маленьких зубов, он попробовал укусить меня.

Я оттолкнул его от себя, выставив вперёд ногу. На таком расстоянии он не мог достать меня, хоть и брыкался с сердитым ворчанием. Я вскочил на ноги и встал над ним.

- А ты, оказывается, на добро злом отвечаешь? - задыхаясь, сказал я. Он поймал мой взгляд своим, и замер. Что-то уловив в моих глазах, он сжался. Что-то затараторив на своём языке, он отполз, отталкиваясь ногами, и сел на мох. Спиной он опирался на тот самый камень, и теперь смотрел на свои ноги. Видимо, он только сейчас понял, что я хотел помочь - обрывки верёвок болтались на щиколотках, разрезанные моим ножом.

- Драться больше не будешь? - осторожно спросил я. Он что-то пробормотал, а я, приняв это за правильный ответ, присел перед ним. Оттянув петлю, я принялся резать верёвку ножом, который в пылу драки так и лежал незамеченным на слое хвои. Монгол заинтересованно следил за моими действиями.

Разрезав и вторую петлю на ноге пленника, я посмотрел на него. Он смотрел куда-то в сторону, видимо, задумавшись. Я дёрнул его за сапог, и он резко повернул голову ко мне.

- Это, чтобы бы шёл нормально! - я говорил очень громко, будто он мог понять меня. Показав ему пальцами шагающие ноги, я прошагал ими по мху под своими ногами. Он принялся кивать, показывая, что понял. Я почувствовал, что его ноги напряглись, и встал, чтобы он тоже поднялся.

Парень встал и прошёлся на месте, показывая, что догадался - я хотел разрезать верёвки для того, чтобы он шагал вровень со мной, и ничего его не сковывало. Я кивнул.

- Рахмет, - сказал парень, тоже громко и растягивая слово.

- Тебя звать Рахмет? - поднял я бровь. - Я - Рогволд. Меня - звать - Рогволд!

Я снова попытался представиться, указывая на себя. Я тыкал себя в грудь, повторяя своё имя. Потом я решил уточнить:

- Рогволд! - я указал на себя, - Рахмет! - я ткнул в грудь парню. - Рогволд! - я снова перевёл палец на себя, но парень помотал головой:

- Рахмет емес! Мен Наран.

- А, я понял!

Я решил снова повторить "считалочку", тыкая пальцем на себя и на него:

- Рогволд... - я указал на себя, - Наран! - уверенно ткнул я его в грудь. Парень принялся довольно кивать.

Итак, мы познакомились - его, как оказалось, зовут Наран. Так, теперь я запутался. А словом "Рахмет" он, видимо, хотел поблагодарить меня?

- А, я, кажется, понял... Ты - Наран. А это - рахмет, - я приложил руку к груди, поклонившись, будто говорил "спасибо". Наран снова закивал, как бы говоря - всё верно, именно так. Я, мол, тебе сказал "спасибо" за то что ноги мне освободил.

- Тебе "рахмет" я говорить не буду, - буркнул я, потирая ушибленный бок. Он очень больно приложил меня, даже стоя на одной ноге и почти падая. Парень виноватым тоном сказал что-то неразборчивое, и я было начал слушать, но не услышал ничего знакомого.

- Вот даже переспрашивать не буду, - махнул я рукой, - С меня хватит изучения монгольского на сегодня.

- Монгол емес! - замотал он головой, порываясь помочь себе руками, - Мен кыпчак.

- Так, значит, ты не монгол? - понял я. - Ты кыпчак. А что за народ такой - кыпчак?

На этот вопрос Наран начал рассказывать что-то на своём языке, но я ничего не понял. Я покивал из вежливости, но решил не просить объяснить - языки я не знаю, и изучать их не пробовал.

- Так, давай пойдём дальше, - предложил я, показав на своей ладони шаги пальцами другой руки. Наран вскочил с камня, на котором устроился, и закивал, соглашаясь со мной. В голове у меня появилась мысль - если он меня не понимает, и не понимал всего того, что говорили в деревне - он наверняка не знает, что я веду его на нашу заставу, чтобы передать, как пленника. Верно говорит Брячислав - нет во мне злобы, я добрый и мягкосердечный человек. Может быть, мне это не на пользу, но поживём - увидим.

Подняв голову, я опешил. Со всеми этими прыжками через камень с Нараном я совершенно забыл, в какую сторону нам надо идти.

Глава 15. Любава. Предсказание

Отец открыл ворота, несмотря на мой окрик. На улице, раскрасневшись от бега, стояла Ждана и тяжело дышала.

- Не браните Любаву, она не нарочно, просто она хотела мне показать, что ложка-то крепкая, а она оказалась не крепкая. Вот, я вам принесла ложку взамен, хорошая, мне матушка отдала её, сказала - мастер сделал, сносу не будет.

- Вот и хорошо, - медленно ответил ей батюшка. Взяв из рук у женщины ложку, он так же неторопливо затворил ворота и обернулся.

Я стояла на пороге, зажав себе рот. Не понимаю, откуда во мне появилось это желание предупредить отца - при случае он мог дать отпор кому угодно. Сознание в тот момент рисовало какие-то непонятные образы, отчего я испугалась не на шутку.

- Что это она там про ложку несла? - спросил строго отец.

- А... - замялась я. - Она что-то перепутала, наверное.

- Что перепутала? Ты что, поняла что-то? - усмехнулся он.

Я смешалась - кажется, мой неторопливый, рассудительный папа просто не разобрал ни слова из мешанины, которую сказала Ждана.

- Нет, не поняла. Думала, ты, батюшка, понял, и обернулся же так сердито...

- Ой, Любавушка... Вроде и трудолюбива ты, и послушна, но трусиха, будто зайка под кустом. Я-т не ожидал, что эта оглашённая тараторка прибежит, вот и разозлился. Не на тебя, не подумай.

Я густо покраснела. Медок, будто почуяв моё замешательство, весело подбежал к моим ногам и сел рядом.

- Я смотрю, пообвыкся он, - указывая глазами на щенка, сказала матушка сонным голосом. Она очень уставала после покосов, но только под вечер могла позволить себе сесть и расслабиться.

- Да, хороший щенок, смышлёный, - подтвердила я.

Быстрым шагом пройдя до своей светлицы, я спешно заперла дверь и села на кровать. Медок, как оказалось, прокрался за мной, и теперь сидел у двери, довольно виляя хвостиком. Я приложила палец к губам и велела ему сидеть тихо, потом встала с места и подошла к двери. Родители переговаривались тихими голосами, убирая со стола и обсуждая прошедший день. Дождавшись, когда матушка пожелает батюшке спокойной ночи, я снова попросила Медка не выдавать меня ни единым шорохом и полезла в окно.

Я сама в это ввязалась, и поначалу корила себя за опрометчивый поступок. Сначала этот колокольчик в голове, потом посещение ведьмы, а затем вся эта страшная вечерняя история с Красимирой. Сейчас, когда сбылось увиденное мной в пламени - щенок по имени Медок, который появился у нас - я как-то боязливо, но смирилась со всем.

За моей спиной раздался шорох, и я замерла. Я ещё не успела пролезть меж кустов, где забор прохудился и имел щель. Осторожно и медленно обернувшись, я увидела увязавшегося за мной Медка.

- Ты-то куда пошёл? - шикнула на него я. Пёсик, будто поняв меня, принялся прыгать на месте, потом завилял хвостом и устремился вперёд меня в щель между брёвнами забора.

Я вздохнула и полезла за ним. Хотя бы не одиноко будет, да и не так страшно. Щенок весело трусил по дорожке, время от времени оборачиваясь и следя, иду ли я за ним. Только после того, как мы миновали последний дом на улице, я поняла, что Медок безошибочно шагает туда, куда я собралась - к дому ведьмы.

Я остановилась, проворачивая в голове множество мыслей, при этом пытаясь не дать колокольчику отвлекать меня. Медок, тихонько заскулив, вернулся ко мне и присел у ног. Я думала сейчас и о том, что ведьма что-то предвидела заранее, потому и попросила к ней вернуться, и о том, что не следует мне к ней ходить вообще. Вероятно, не появись в моей жизни ведьмы, не произошло бы со мной всего того, что уже произошло. А может быть, возразила я сама себе, это случилось бы, но я по-другому это бы восприняла. А от встречи с Красимирой, одержимой нечистым духом, вообще с ума бы сошла...

Пёсик послушно сидел у моих ног, переминаясь с лапки на лапку. Я сочла это проявлением нетерпения - мол, пойдём, хозяйка, нас же ждут! Я тяжко вздохнула, присела и погладила его по голове:

- Ты же не случайно появился в моём доме? Признайся, ты же специальный пёс? Ты меня спасёшь от всего дурного?

Медок уставился на меня, высунув язык, и ничего мне, конечно же, не ответил. Я рассмеялась тихонько - он точно не вёл меня к ведьме, а просто вышагивал по проторённой тропе. А куда ж ещё идти, кроме как вперёд, по единственной дороге перед глазами?

Дальше тропка, однако, становилась более незаметной - сначала она ещё виднелась в зарослях лебеды и полыни, но чем дальше она убегала в лес, тем более запущенной становилась. Когда я пошла в ведьме в первый раз, я продиралась через непроходимые заросли в конце пути. Я подхватила пёсика на руки - всё-таки трава впереди была выше него, а так он не потеряется из виду. Протянув свободную руку вперёд для расчистки дороги, я пошла дальше.

Раздвинув последнюю преграду в виде куста лебеды, я оказалась на расчищенной тропе, как и в прошлый раз. Дом ведьмы чётко виднелся на фоне леса, несмотря на мрачность и потемневшие от гнили и возраста брёвна. На этот раз мне не придётся стоять в замешательстве перед дверью - ведьма была снаружи.

Не замечая меня, ведьма Любава копалась в своём запущенном огороде. Вытащив из земли кривую репку, она оценивающе на неё поглядела, и, видимо, решив, что она вполне пригодна в пищу, бросила в корзину. Взяв с земли валяющийся заступ, она потащила и его, и корзину к дому. На трубе, которая всё так же выпускала из себя жиденькую струйку дыма, каркнула ворона, и ведьма что-то сказала ей. Ворона каркнула ещё раз, после чего сорвалась с места и полетела ко мне. Ведьма, проследив за ней взглядом, обернулась и увидела меня.

- А, тёзка! - весело проговорила она своим хриплым голосом. Поставив корзину на землю, она пошла ко мне. Я только сейчас заметила, что она была обута в мужские сапоги, украшенные железными заклёпками. Чёрная юбка была заткнута за пояс, видимо, чтобы не мешать копать репу.

- Я пришла, как вы и велели! - храбрясь, сказала я. Медок на моих руках звонко тявкнул.

- А это что за защитник у тебя? - поинтересовалась Любава. - Ты же одна была в прошлый раз?

- А вы не знаете? - удивлённо спросила я. Ведьма помотала головой:

- То мне неведомо, что в людских судьбах само собой приключается. Коли видела я это, во сне али в видении - знаю, так как уже видала. А ежели это внезапный гость или нежданный поворот в жизни - того я не предвижу.

- Понимаете, я его в печи увидела. Ну, то есть после того, как пучок ваш в пламя бросила.

Ведьма внимательно посмотрела на меня.

- Продолжай, Любава, продолжай. Грядущее ты сама видела, мне оно не известно.

- В общем, видела я много чего. Увидела этого щенка, и поняла как-то, что его Медком надо назвать, и то, что поможет он мне. Увидела женщину странную - улыбается, а мне не весело, она мне пирог даёт в руки, и просит съесть. И за спиной у неё дом новый, как мой батюшка часто строил - я даже запах чуяла, свежеструганые доски берёзовые да брёвна сосновые. Увидела подругу свою новую, Красимиру, как будто тонет она, но не в воде, а в земле. А потом увидела парня с ножом чёрным, он палочку какую-то стругает, но не на неё, а на меня глядит. Почувствовала я, как с щенком, что его звать...

Ведьма Любава резко протянула вперёд руку и приложила к моим губам палец, запачканный в земле, показывая, что продолжать не надо.

- Вот так, вот как... - задумчиво протянула ведьма. - Я тот букет напополам расчесала, да себе половинку оставила. Видела я не то, что ты видала, и вот тебе сказать надо-то. Женщины этой опасайся, злая она ведьма, не такая, как я. Собачку береги, она правда нужна тебе, да вот только пока не понадобится, чудес не случится. Когда встретишь своего суженого - тогда твоя проблема решится. А, и ты умрёшь, получается.

Я оторопела. Ведьма сказала последние слова так спокойно, будто рассказывала, какова репа у неё уродилась.

- Это как?

- Увидать во сне али в видении, что тебе пирог дают, да съесть его - то к смерти верной. И новый дом, который строится ещё - тоже знак, что кто-то умрёт.

- Кто умрёт? Я умру или кто-то рядом?

- Я тебе так скажу, а ты понять попробуй. Тот, кто рядом, умереть может, коли ты рядом останешься. А тот, кто далеко, умереть может, коли ты рядом не окажешься.

- Ничего не поняла, - смутилась я.

- Поймёшь, коли надобно. Со временем всё поймёшь. Ладно, устала я. Пойду домой.

С этими словами ведьма запросто развернулась и пошла восвояси. Я стояла, остолбенев от страха, а лизнувший меня в подбородок Медок вернул меня в чувство.

Глава 16. Рогволд. Следы

Не надо паниковать, сказал я себе вполголоса. Кажется, я пришёл оттуда - вот и камень смотрит на меня, я перед ним присел, чтобы Нарану ноги освободить. Я принялся воспроизводить в памяти всёч что случилось - отсюда я на камень вскочил, потом пленник мой перекатился, я в атаку кинулся. Тут мы валялись на земле, и, кажется, сюда покатились. Вот здесь ходили друг вокруг друга, разговаривали, а вот здесь, кажется, Наран на тот камень сел. Ан нет, не складывается. Получалось так, будто мы вообще с места не двигались.

Я решил проследить по земле, как мы пришли и как мы дрались. Вот мои следы, как я пришёл сюда. Вот я ногами хвою, мох да дёрн всколыхнул. Вот примят покров лесной, где мы боролись. Здесь Наран отступил, сел на ноги свои смотреть. И опять не слава Богу - получилось, что мы всё делали в одном месте, и стояли, и сражались, и говорили. Как будто на одной линии все следы.

Мой пленник озадаченно взглянул на меня. Не показывая ему свою озабоченность следами, я присел на камень, будто отдыхая. Подняв голову, я попытался сориентироваться по деревьям. Вот, вроде как, сосна, у которой мы свернули. Значит, идти надо от неё в ту сторону, где... Непорядок, получилось, что идти-то нам надо от камня к ней. А мы от той сосны и шли. Я повернул голову налево и замер - так вот же она, та сосна, у которой мы сворачивали, а та просто похожа на неё. Стой, Рогволд, сказал я себе - там, дальше, через три дерева та сосна. Вот и ветки у неё растут особенным образом - три толстых с одной стороны, две толстых с другой стороны.

Я призадумался. Надо вспомнить, как именно та сосна стояла. Точно, я же обратил внимание - когда мы пришли к камню, три ветки над нами были, следовательно, идти нам туда, куда я спиной сейчас сижу. Я снова поднял глаза и обомлел.

Три ветки у сосны, на которую я только что смотрел, оказались слева, а не справа. Если рассуждать - надо будет идти не за спину мне, а вперёд. Ничего не понимаю...

Наран что-то произнёс на своём языке. Я поднял голову - он указывал подбородком на мою саблю. Что же я, аника-воин, оружие своё бросил? Я подошёл к лежащей на слое хвои сабле, нагнулся над ней и услышал лёгкий шелест над головой.

Я резко распрямился, заозирался и распахнул глаза от удивления. Когда я шёл к сабле, та самая сосна стояла передо мной, тремя своими ветками указывая, куда нам идти дальше. Теперь я смотрел на толстую сосну, которая не имела нижних веток вообще - вся её крона нависала высоко над нами, раскачиваясь под порывами ветра. Я повернул голову и увидел, что то самое дерево стоит себе спокойненько слева от меня, указывая, что идти мне надо направо, то есть снова за спину себе. Я встал к сосне лицом и обернулся на своего спутника.

Наран замотал головой, будто намекая, что вокруг происходит что-то странное. Я зажмурился, побил себя по щекам и раскрыл глаза. Сосна, что стояла передо мной, имела одинаковые ветки и слева, и справа, а та, что мне была нужна, стояла за спиной у Нарана. Я сообразил, что мне надо было делать.

Я решительно прошагал к этой сосне, достал свой нож и нацарапал на стволе крест. На всякий случай я обозначил крестами и два соседних дерева - кривую сосёнку и обломанный ствол старого клёна, невесть откуда тут взявшийся. Потом я вернулся к моего товарищу по походу, взял его за локоть и обернулся. Сосны с крестом не было на месте, кривое деревце оказалось справа, а не слева, а сухой ствол вообще валялся на земле, причём, судя по наросшим на нём мхе и гнилых опятах - лежал тут давно.

- Что ж за чертовщина, неужто леший безобразничает? - вполголоса выругался я. Будто отвечая мне, в чаще заухал филин.

Наран толкнул меня плечом и указал ногой на следы. Я сразу и не заметил, но вдоль предполагаемой тропы пролегал тележный след, ещё чёткий, хоть и занесённый налетевшими с сосен иголками.

- А ты прав, - согласился я с ним. - Пойдём вдоль них, и либо к нам обратно вернёмся, либо до другой деревни. А там дорогу спросим.

Если честно, возвращаться в нашу деревню не хотелось - только недавно нас спровадили, а мы взяли вернулись. Я надеялся - коли такое действительно произойдёт - что, узнав знакомые дома, я просто развернусь в лес и пойду таким манером, как запомнил из рассказа старосты. А коли другая деревня попадётся - мы туда войдём, я расскажу, что заплутал, и ищу дорогу до заставы.

Поманив Нарана рукой, я бодро зашагал между двумя полосами тележных колёс. По дороге я снова задумался, как могло произойти такое - деревья будто бегали от меня, и найти верный путь не получилось. В леших, домовят и прочую волшбу я не верю, но тут точно произошло что-то странное. Я и использовал имя лешего, будто ругательство, но где-то внутри понимал, что деревья переставлять может кто-то всесильный. Не человек, а... Нет, леших же не бывает, перебил я сам себя.

Пройдя немного вглубь леса, мы набрели на полянку. Я осмотрелся - тележные следы проходили по краю поляны, и их невозможно потерять. На всякий случай я вынул саблю из ножен и вонзил её между двух полос, а сам отошёл на освещённое солнцем место. Присев на одинокий пенёк, я снял с плеч свою торбу и проверил, всё ли там в порядке. Хлеб слегка помялся, видимо, прижатый моим телом во время драки с пленником, но остальные припасы не пострадали. Я достал каравай, отрезал большой кусок и сунул в рот. Наран присел в ногах и отвернулся.

- Эй, кыпчак, есть хочешь? - громко сказал я. Он обернулся и посмотрел на хлеб голодными глазами. Я отрезал ещё один ломоть и протянул ему, но Наран только перевёл взгляд на меня.

- Ай, я ж забыл, что у тебя руки скованы! - подполз к нему и посмотрел на кандалы за его спиной. Только сейчас я заметил, что железные обручи разодрали кожу на его запястьях, и пальцы пленника слегка вздрагивали от каждого прикосновения к железу.

- Погоди, посмотрю, что тут да как... - сказал я, но осёкся, - А ты опять драться не примешься?

Я показал в воздухе несколько ударов руками, и потом скрестил руки - дескать, так делать не надо. Он согласно закивал. Я приподнял кандалы и принялся изучать их строение. Вроде бы понятно - вот этот штырёк поднимаю, и рука свободна. И вторую освобождать точно так же. Я попробовал пошевелить обруч, но случайно задел ссадину. Наран взвыл от боли.

- Прощения просим, - сказал я. На этот раз я аккуратно приподнял наручник выше, и начал расшатывать штырь. Щелчок - рука Нарана освободилась. Он сразу вытянул её вперёд, потом подхватил второй, на которой остался висеть открытый наручник, болтаясь на кольце. Он гладил окровавленное запястье пальцами, а я тем временем отложил отрезанный ему кусок хлеба в сторону и полез в глубину своей сумки.

На дне, надёжно спелёнутый тряпицей, лежал горшочек с мазью. От того падения нюон немного треснул, но содержимое не вылилось - мазь была густая, как масло, и трещина только выпустила запах наружу. Я размотал горлышко горшка, зачерпнул немного ароматной массы рукой и аккуратно взял раненую руку Нарана.

Помазав его ссадину, я протянул руку, и мой пленник молча протянул мне вторую руку. Я отодвинул железное кольцо кандалов, смазав и второе запястье. Потом, взяв тряпицу, обёрнутую вокруг горшочка, я надрезал её ножом и распорол на полоски. Перевязав каждое запястье парня, я снова обмотал горшочек оставшейся тряпкой и убрал в торбу.

- Рахмет, Рохволд, - сказал мне Наран. Я раньше не обращал внимания на то, что голос у парня был скрипучим, но всё же детским.

- Да на здоровье, - улыбнулся я. Наран улыбнулся в ответ. Маленькие, острые зубы парня я уже видел, когда он пытался меня укусить, но улыбка демонстрировала их совсем по-другому.

Сразу после этого Наран схватил кусок хлеба, впился в него зубами и жадно съел. Я достал из сумки рыбу, отрезал ножом от её бока стружку и протянул ему. Наран кивнул и слопал кусок рыбы одним махом. Я отрезал ещё кусок, засунул себе в рот и пожевал. Вполне вкусно. Ещё раз сняв стружку с рыбы, я протянул одну ему, а вторую взял сам.

Я встал и подошёл к сабле. Памятуя о догонялках с деревьями, я ожидал новой путаницы, но на этот раз всё было в порядке. Две колеи всё также вели нас дальше. Наран подошёл ближе, протянул мне железный гвоздик и завёл руки за спину. Я удивился, но снова застегнул кандалы на его руках, уставившись на одинокую сосну на опушке, с высеченным на ней крестом.

Глава 17. Любава. Змея

Я вернулась домой намного позже, чем в прошлый раз. И даже после задержки на окраине деревни я не бежала прочь от дома ведьмы, а шла своим нормальным шагом.

Когда ведьма просто ушла от меня, я побежала следом, но она захлопнула дверь прямо перед моим носом. Медок тихонько тявкнул, будто жалуясь. Сколько бы я ни стучалась, ответом мне была тишина. Конечно, сначала я слышала какой-то грохот внутри и ругань ведьмы, но потом всё затихло, и я простояла у двери впустую. Я прошла за дом, но только выяснила, что окон в чёрной избушке не было. Я даже хотела влезть на крышу к маленькому окошку, из которого в прошлый раз вылетел светлячок, но Медок ухватил меня за подол сарафана. Я улыбнулась - милая мордочка щенка, пытающегося помешать мне забраться по лестнице, показалась мне очень сердитой. Тотчас же в мою голову пришли слова ведьмы о смерти.

Я снова стала молотить по двери, потом перестала стучать и закричала:

- Любава! Помогите мне! Я не хочу умирать!

- Так не умирай! - внезапно крикнула она из-за двери. Я опешила и отошла назад.

- Ну вы же сказали, что я умру! И букет, что я сожгла, сказал, что умру!

- Так говорят же - человек сам кузнец своего счастья, - спокойно ответила дверь. - Ничего не предопределено, возможно изменить судьбу, если ты вооружена знаниями.

- Какими знаниями?

- Ну, ты же теперь знаешь, что тебе грозит. Если тебе говорят - не ходи нынче в баню, а то угоришь, ты пойдёшь? Вот то-то и оно. Если я тебе говорю - остерегайся той ведьмы, делай так, а так не делай, значится, ты вооружена и не пойдёшь в баню.

Дверь, скрипя на петлях, отворилась. На пороге стояла ведьма, держащая перед собой пучок трав. Этот букетик тлел и очень вонял. Я непроизвольно помахала ладошкой перед носом, разгоняя дым.

- Мне было видение! - распахнув глаза, сказала ведьма, глядя в пустоту за моей спиной.

- Да? И что вы увидели?

- Я объясню тебе, что значит мой совет, но пообещай мне слушаться.

- Я обещаю! - закивала я.

- Итак... Если ты останешься дома, в деревне, твоим родителям грозит смерть. Но ты можешь их спасти - уходи. Просто соберись и иди, куда я укажу. Тебе нужно идти и встретить троих новых знакомых, с которыми вы должны обязательно встретиться - ведь иначе вы все умрёте.

- Мне можно уведомить родителей? - осторожно спросила я. Ведьма помотала головой:

- Нет, нет! Не буди их. Я сама им дам знать, что ты ушла.

- В смысле - дам знать?

- Ну, я сама туда точно не пойду - больно слава обо мне недобрая ходит. Но им станет известно.

- Я правильно понимаю - мне надо собраться и идти? - решила уточнить я.

Она кивнула, и снова рывком захлопнула дверь. Я раскрыла было рот, чтобы что-то добавить, но передумала и лишь закрыла его. Предчувствие чего-то странного и неизведанного захлестнуло меня. Я не хотела смерти батюшке с матушкой, и решила поступить так, как мне велели.

Я потопала обратно, а мой новый друг Медок весело бежал рядом. Хорошо, что пёсик не понимает по-человечьи, и не напугался так же, как я. Хотя напугалась ли я? Внутри свербило ощущение, что всё идёт по плану. Я не привязана ни к кому, кроме родителей, суженого у меня нет, так что меня ничего не держит. Единственное, что заставляло переживать - неизвестность впереди. Кажется, что в поисках трёх друзей я очень даже способна напороться на новые беды. Но если это спасёт папу с мамой - я согласна.

Подойдя к дому, я у забора заметила какое-то движение. Я испугалась только сейчас, и замерла. Наконец я решила сдвинуться с места и посмотреть, что же там такое. Осторожно подкравшись, я увидела Красимиру, что-то высматривающую в наших окнах.

- Эй, баламошка, что ты там делаешь? - громко и беззаботно крикнула я. Пастушка подпрыгнула на месте от неожиданности.

- Я к тебе пришла... ну, то есть пришла посмотреть, дома ли ты. А ты не дома.

- Так чего хотела?

- Поговорить... Ой, а кто это такой сладкий? - заметила она Медка. Пёсик весело завилял хвостиком.

- Это мой щенок, Медок зовут. Сегодня батюшка с матушкой привезли. И о чём поговорить?

- Да знаешь, честно тебе скажу, извиниться. Я тебя зря ведьмой прозвала, ты же не колдовала ни разу.

- И чего опять на ночь глядя прискакала?

Девушка начал топтаться на месте, что-то бормотать и мяться.

- Да не знаю, просто так...

- А ну, честно говори!

Красимира замялась, и наконец призналась:

- Я ужо спать легла, и вижу сон. Идёт по полю корова, а с ней рядом ты идёшь. Потом повернулась ко мне и говоришь - приходи ко мне, баламошка, а то плохо будет. Я вскочила и прибежала.

- Вот это да... - усмехнулась я. - Ну вот, пришла, спасибо тебе за то, что ведьмой меня не считаешь. До завтра.

Я взяла её за плечо и повернула от себя, легонько подтолкнув коленом чуть пониже спины. Проводив её взглядом, я вернулась к щели в заборе, потихоньку влезла в свою комнатку и села на кровать.

Нужно собрать сумку. Я решительно подхватила с вешалки свои рубашки и вчерашний сарафан, который почти высох, и аккуратно сложила. Надела на голову косынку, положила запасную в сумку и подпоясалась. Потом, пройдя в большую комнату на цыпочках, я стащила в сумку каравай хлеба, соль в туеске, вяленое мясо и головку козьего сыра. Вернувшись к себе, я снова села и глубоко вздохнула. Тяжело вот так уходить, не дав родителям знать. Я вынула из-под подушки свой платочек, на котором вышивала колокольчик на голубой ленточке. Мне осталось лишь доделать листочки, окружающие ленту, но уже некогда было приступить. Немножко поколебавшись, я всё-таки положила его в свой поясной кошель, чтобы потом, при случае (если он подвернётся), закончить.

Я снова полезла в окно - такой способ выхода из дома стал для меня уже обычным за последние два дня. У стены стоял мой Медок, играя с травинками. Увидев меня, он весело подскочил и полез в лаз. Я погладила стену родного дома, который было очень тяжело покидать. В ногах что-то сверкнуло, я наклонилась и подняла монетку. Странно, но я не могла вспомнить, откуда она тут взялась - обычно деньги хранились у родителей, а мне они были без надобности. В нашей деревне всё выменивалось на товар, типа молока или хлеба, и даже за то, что привозили заезжие торгаши, платили едой или коваными изделиями из кузни. Шальная мысль о том, что монетка мне пригодится, заставила меня убрать находку в мою поясную сумку.

Я выбралась со двора и лёгкими, неслышными шагами побежала в сторону. Пройдя мимо крайнего дома на улице, я вдруг почувствовала, что Медок схватил меня за подол. Я остановилась, чтобы пожурить щеночка, но вовремя заметила, почему он так сделал.

На тропе лежала, свернувшись в несколько колечек, большая чёрная гадюка. Ещё бы два шага - и я наступила на неё, и она обязательно меня укусила. Я отошла назад, но гадюка почему-то двинулась, подползая ближе. Я сделала ещё шаг - и она выпрямилась ещё сильнее, приблизившись ко мне. Сделав шаг в сторону и уходя с её дороги, я увидела, что она последовала за мной. Её чёрные глазки уставились на меня. Высунув язычок, она приподняла голову.

За моей спиной раздалось тоненькое "Эть!", и тут же между мной и пёсиком просвистел крупный камень. Ударив змею в нос, камень увлёк всё тело змеи назад. Я обернулась - на ночной дороге стояла, согнувшись, Красимира, откидывающая свои непослушные прядки назад. Внезапно распахнув глаза ещё шире, пастушка выпрямилась и метнулась вперёд, перескочила через голову Медка и пригвоздила голову змеи к земле. Злобно ворча, она принялась вбивать голову гадюки в пыльную дорогу. Движения её были чёткими, и она ни разу не промахнулась мимо подлой змеи. Покончив с ней, она выпрямилась, снова убрала волосы с лица и посмотрела на меня.

- Я хотела сказать - ты с чего это не ушла домой, но после этого только спасибо тебе скажу... - озадаченно сказала я.

- Я испугалась! - вдруг заплакала в голос Красимира.

Глава 18. Рогволд. Состязание

Мы вышли к незнакомой деревне, и я расслабился. Если бы мы приближались к моей родине, я бы не заходил в главные ворота, а развернулся и пошёл в обратную сторону. То, что это на наша деревня, я понял сразу - стены этой были очень высокими и были построены их заострённых кольев, а у больших ворот бродила стража. Это были двое высоких мужчин, одетых в длинные тёмно-красные кафтаны, подпоясанные широкими кожаными ремнями. На головах их были богатые шапки, отороченные мехом. В руках каждого из них было по тяжёлому бердышу. Мы с Нараном осторожно подошли, и один из них заметил нас. Подойдя медленным шагом, он уставился на меня. Это был молодой парень с усами, едва ли на несколько лет старше меня.

- Прошу прощения, - обратился я к нему. - Что это за деревня?

- Коршуново, знамо дело, - деловито ответил он. - Наше село каждый знает. А вы кто такие будете?

- Меня звать Рогволд, я из деревни Пестерево. Веду вот пленного на заставу пограничную. Нужно сдать из рук в руки воеводе.

Я повернулся к стражнику и показал ему висящую у меня на боку саблю.

- Пленный монгол? - недоверчиво спросил он. - Кто пленил-то?

- Староста Брячислав, - гордо сказал я. Стражник кивнул:

- А, знаю его. Это такой... Обгоревший?

- Вообще-то у нас не принято о нём так говорить.

Стражник смутился и оглянулся на товарища. Тот уже подошёл и молча слушал наш разговор. Положив руку на плечо первому стражнику, этот взрослый бородач с грустными глазами примирительным тоном сказал:

- Действительно, негоже так говорить. Когда Брячислав воевал, ты ещё без порток по улицам бегал. Извини нас, отрок, что вашего старосту обидели. Ты чего хотел в нашей деревне?

- Коли позволите, мы пройдём через деревню. Обходить лесом не хочу, да и посмотреть ваши края хочется. А ежели на постоялом дворе место найдёте - буду благодарен. Плутаю весь день по лесу, и этого ещё тащу за собою.

Молодой стражник оценивающе посмотрел на меня и на Нарана, и потребовал повернуть его. Я показал жестом пленнику, чтобы он встал спиной к нем, после чего тот протянул руку и проверил кандалы на запястьях. Пробормотав "Добрая работа", бородатый заложил два пальца в рот и свистнул. Из-за забора высунулся ещё один стражник, кивнул и крикнул что-то вниз, по ту сторону ворот.

После того, как тяжёлые створки отворились, я удивлённо ахнул. Деревня была очень просторной, везде сновали жители, а на площади бойко шла торговля. Я увидел, как здоровенный детина, одетый лишь в засаленные штаны и фартук, вышел из кузницы, громогласно ухая и вытирая пот. Увидев меня, он кивнул мне, как старому знакомому, и тут же отвернулся. Две девицы в синих юбках и белых вышитых рубашках, проходя мимо, искоса посмотрели на нас с Нараном, пошептались между собой и с громким хихиканьем продолжили путь. Мы пошли вглубь деревни, продолжая глазеть по сторонам.

Посреди площади я увидел много торговцев - тут продавали и разную еду, и кованые изделия, и ткани, и какие-то снадобья и травы. Судя по толпе вокруг прилавков, не только мы с Нараном были здесь гостями. Вокруг нас переговаривались люди, и в их говорах слышались оканье, какие-то местечковые слова, значения которых я не знал, певучие интонации отдалённых селений. Одеты гости тоже были по-разному - простые лапти и красивые сапоги с пряжками, домотканые сарафаны и многослойные юбки, богатые шубы и тонкие зипуны. Я подошёл к прилавку, на котором лежали вповалку ржавые серпы и лопаты. Подняв глаза, я узнал торговца.

- О, какая встреча, - развёл руки в стороны бородач со шрамом, что продал мне нож. - Ты какими судьбами здесь?

- Пленника веду, вот, монгола на заставу надо сопроводить, - указал я на Нарана, с любопытством разглядывающего товары. Торговец окинул его своим единственным здоровым глазом и кивнул.

- Гляжу я, ты саблей разжился. Хорошая вещь. Больше ничего не хочешь купить? - вдруг спросил он.

- Нет, благодарствую, - отказался я. - Всего вдоволь, вот только...

- Только что?

- Хотел еды приобрести, в дорогу. Не то, чтобы я поизносился, торба полна, да только подсказывает мне что-то, будто надобно купить ещё.

- Хозяин - барин, - погладил он свою бороду, и поманил меня рукой. Посмотрев по сторонам, он зашептал мне:

- Смотри туда. У этого толстяка не бери ничего, хоть выглядит хорошо, да вот невкусно. Вот эта баба с маслом давно тут стоит, никто к ней не подходит, но масло у неё отличное, возьми кусок-другой. А у того, что сейчас с нашим платочником говорит, возьми мяса вяленого, берёт недорого, а вкус - любому на зависть.

- Благодарю, уважаемый, - поклонился я. - За совет полезный, да за доброту вашу.

Я подошёл к женщине с маслом, печально смотрящей вдаль, и начал прицениваться. Она сразу обрадовалась, принялась суетиться и показывать мне свой товар. Отведав щепочкой кусок масла, я убедился, что оно действительно вкусное. Заметив, что я беру целый кусок, несколько прохожих заинтересовались и тоже подошли к ней. Отходя от прилавка, я с удовольствием отметил, что благодаря моему интересу торговля у неё пошла на лад.

Немного поодаль от прилавков стоял высокий столб, наверху которого висели на верёвках старые сапоги, платки и какие-то мелочи. Вокруг этого столба галдели люди, раздавались хохот и уханье. Удивившись, что нынче не Масленица, а столб всё равно привлекает прохожих, я подошёл ближе, потянув Нарана за собой.

В центре круга из зевак суетился мужичок в красной рубахе нараспашку, чёрных штанах и блестящих сапогах. Сверкая белыми зубами, он хохотал, размахивая боевым луком, и покрикивал:

- А вот кому выиграть что-то дорогое да ценное, подходи сюда! За один выстрел грош, за три будет два гроша, проверь, как твоя меткость хороша! Кто смелый, подходи да покажи нам силушку свою!

Я посмотрел за его спину. В куче всякой всячины я увидел красивые шапки, сапожки да деревянную утварь. В бок мне неожиданно ткнулся Наран. Я повернул к нему голову, и он указал мне подбородком на один из предметов в куче.

Я не заметил сразу - на склоне кучи вещей лежал маленький медный чайник. Он был немного побитый и пузатый, но выглядел вполне добротно. Я спросил у Нарана вполголоса:

- Он нам нужен?

Будто поняв меня, он начал очень активно кивать.

- Ну, что же, давай попробуем... Только я плохо стреляю.

Я объяснил ему жестом свои слова - я ткнул себе в грудь, натянул тетиву лука и будто бы отпустил стрелу, а потом показал грустное лицо. Наран помотал головой и принялся тут же кивать, как бы показывая подбородком на себя.

- Эй, парень, что ты там со своим зверьком гутаришь? - обратил на меня внимание зазывала. Я махнул на него рукой, и он оскорбился, - Али хочешь попробовать, али иди себе куклу купи да играйся, а честному народу тогда обзору не загораживай!

- Да что тут пробовать? - насмешливо ответил я ему на дерзость. - Тут даже мой монгол справится!

- Ась? - уставился на меня бойкий болтун. - Это он справится? Давай, проходи стороной, скоморохов на том конце площади показывают, тебе туда!

Я фыркнул от его наглости, вынул нож и освободил одну руку Нарану. Потерев запястье, мой спутник выхватил у зазывалы лук, поднял его и в мгновение ока положил стрелу точно в цель. Мужичок оторопел. Стрела пролетела очень быстро, и он, не веря своим глазам, уставился на нарисованный на столбе красный круг. Переведя взгляд на Нарана, зазывала с опаской отошёл в сторону.

Вторая стрела попала чуть выше первой, и немного повредила ей оперение. Я протянул Нарану третью стрелу, и он поднял лук, но медлил. Прищурившись, он немного поводил кончиком стрелы вверх-вниз, после чего отпустил. Третья стрела втиснулась между первыми двумя, заставив толпу взвыть от восторга.

- Э... - остолбенел зазывала, но тут же нашёлся, - Это здорово, он победил! Вот тебе, чучело монгольское, пряник печатный.

Наран помотал головой - нет, мол, не хочу я твой пряник. Он передал лук зазывале и указал пальцем на то, что хотел выиграть. Я решил ему помочь и подал голос:

- Чайник давай, мил человек. Вон тот, что с краю лежит.

- А на чайник надо пять раз попасть... - начал было он, но за моей спиной кто-то заулюлюкал:

- Сам обещал, кто три стрелы в цель вгонит, тот подарок получит - на его выбор!

Зазывала прикусил губу и нехотя побрёл к кучке своих подарков, взял медный чайничек и, отвернувшись, ткнул в руки Нарану. В толпе кто-то охнул, когда он отказался принимать выигранное, просунул руку назад и позволил мне заковать его снова.

Я принял чайник, подвесил его на гашник и обернулся, чтобы поблагодарить вступившегося за нас прохожего. Увидев спину удаляющегося к своему прилавку одноглазого бородача, я решил не искать добродетеля.

Глава 19. Любава. Гроза

Схватив меня за руку, Красимира продолжала бежать сквозь лес, несмотря на то, что я упиралась. Медок семенил за нами следом, успевая и половить вездесущих мух, и не теряя нас из виду.

Остановить пастушку я не могла - она неслась, сломя голову и не слышал моих увещеваний. Наконец я поймала ногами корень дерева, упёрлась в него и попыталась дёрнуть бегущую девушку назад.

Ветерок, обдувавший меня во время быстрого бега, тоже споткнулся обо что-то и словно порвался пополам об моё лицо. Я присела на месте, а Красимира, тяжело дыша, захныкала. Я протянула руку и подёргала её за подол платьица.

- Ты чего припустила, как заяц раненый? - запыхавшись, спросила я. Красимира тоже раскраснелась и тяжело дышала, но плакать не перестала. Наверное, она испугалась до смерти и потому не откликалась. Я посмотрела на неё - глаза на мокром месте, косынка сбилась назад, непослушные прядки прилипли к лицу, а руки трясутся. Мне стало её очень жалко.

- Я перепугалась, когда змею увидела. - всхлипнула она.

- И куда мы с тобой прибежали, баламошка?

Красимира начала озираться по сторонам, пробегая глазами по страшным чёрным стволам деревьев, запутанным ветвям кустов, бугрящимся под землёй корням и камням. Ночь была очень тёмной, тучи застилали луну почти сплошной стеной, лишь время от времени свет пробивался в промежутках. Моего верного Медка, впрочем, всё устраивало - он улёгся у моих ног и поглядывал на стоящую девушку.

- Я не знаю... - испуганно проговорила она. - Тут темно и страшно! Ночью мне вообще боязно одной.

- Ты не одна, баламошка! Я тут есть, и Медок тут! А тучи взаправду пугают... Да чтоб вас! - ругнулась я в сердцах, обращаясь к тучам, нависших над лесом. Странно, но после моих слов поднялся ветер, раздувая их и позволяя луне выглянуть и осветить всё, что нас окружало.

Я осмотрелась. Деревья теперь не казались ногами страшных великанов, а кусты малины уже не напоминали зловещие волосы подземных чудовищ. Корни извивались как-то по-доброму, и не были похожи на жилы земли. Красимира всё также шмыгала носом, перепуганно глядя на меня.

- Смотри, луна вышла, - миролюбиво сказала я. - Всё хорошо, никого тут нет, да и не гонится никто за нами.

- Так ты ведьма... хнык... или не ведьма? - спросила она. Я закатила глаза от безумия ситуации. Я только что обругала тучи, и они разошлись, и это точно напугало пастушку ещё сильнее. Стараясь говорить как можно более искренне, я сказала:

- Это совпадение, что тучи развеялись! Я не ведьма, ты же сама поняла! Проверяла же...

- А, да. Хлюююп! - снова шмыгнула носом Красимира. - Не ведьма...

- Успокоилась? Ещё раз тебя вопрошаю, подруга моя. Куда ты бежала?

- Прочь оттуда. Там же змея была, размером с тебя!

- Ну, это ты не права, баламошка. Большая змеюка, да, но не с меня же!

- Всё равно... - смутилась она. - У страха, бают, глаза велики. А ты куда собралась, что так поздно по улице шастаешь?

Я было открыла рот, чтобы ответить, но осеклась. А можно ли мне рассказывать ей то, что мне велела сделать ведьма? Или просто придумать что-то, дабы она вернулась к себе домой и не мешала идти? Немного подумав, я решила рассказать ей всю правду. Рассказ о том, как я в первый раз ходила к ведьме, удивил Красимиру, часть про то, как я встретилась с ней впервые, она прослушала со стыдом, а вот про пророчество она переспрашивала через слово. Наконец поведав всю историю, я завершила рассказ:

- И вот я пошла, куда глаза глядят, чтобы батюшка с матушкой жили дальше спокойно и мирно. А теперь мне надо встретить троих новых друзей, чтобы и они не погибли, и я цела осталась.

- А я тоже туда попадаю? - спросила Красимира.

- Куда - туда? - спросила я в ответ.

- Ну, в этих самых "новых знакомых", которых надобно тебе спасти. И спастись после того, как спасла. Ну, ты поняла.

- А вот это вопрос верный, баламошка... - призадумалась я. - Может быть, ты как раз та, кого спасти надобно.

Красимира сглотнула:

- А ты же меня спасла! От того чёрного чего-то, что во мне сидело, и козлёнка того прогнала.

- Дык и ты меня спасла, от гадюки! - догадалась я. - Тогда всё, мы друг перед другом чисты, топай домой, баламошка, тебе боле нет нужды тут со мной стоять.

Красимира обрадованно взвизгнула и оттолкнула меня, устремившись прочь. Видимо, вся эта история заставила её поджилки трястись, и рядом с "навроде как ведьмой" ей было не по себе. Медок посмотрел ей вслед, чихнул и принялся чесаться.

В небе громыхнула гроза, и меж туч сверкнула длинная и кривая молния. Она, как мне показалось, ударила точно в сосну, одиноко возвышавшуюся среди маленьких берёзок. Я замерла от страха - Красимира не успела добежать до неё просто чудом. Сосну с оглушительным треском раскололо от маковки до самого корня. Молния прогнала тьму ночи, и я увидела Красимиру так же чётко, как если бы вокруг был день.

Я подбежала к ней, схватила за плечо и притянула к себе. Сосна разделилась на две половинки, между которыми всё почернело, а в глубине этой тьмы краснели тлеющие угли.

- Тебя не задело? - участливо спросила я.

- Нет, боженька миловал...

- Так, Красимира, я тебе скажу кой-чего. Пошли со мной. Думаю, я пожалею об этом много-премного раз, но ты пойдёшь со мной.

- Стой-ка, - вдруг серьёзным голосом, без всяких слёз, сказала она. - А ты ведь встретила меня до того, как увидела предсказание?

Я оторопела. По правилам волшбы ведьмы, я уже знала Красимиру к тому времени, когда горящий букет предсказал и мне, и ведьме самое главное в жизни. То есть новым знакомым она для меня не была. Тут стало непонятно - что произойдёт с ней, если она пойдёт со мною, и что случится без меня.

- Кажется мне, что ты всё-таки не входишь в число тех, кто будет моим новым знакомым, - решила я. - Давай-ка попробуем - я отойду, а ты тут сиди.

- А зачем? - спросила Красимира.

- Ну, я дальше пойду, а тебя тут молния шандарахнет. Или не случится этого, я не разумею, как и что.

- Не-не-не-не! - возопила она, хватаясь за мои руки и не давая встать с места и отойти. За нашими спинами звонко залаял Медок, как будто присоединившись к негодованию пастушки. Я рассмеялась во весь голос:

- Да я пошутила! Коли ты без меня помрёшь - мне тебя не надобно бросать. Коли ты со мной останешься и плохо тебе станет - тогда беги от меня, баламошка.

- А чего ты обзываешься? - надулась Красимира.

- Ну, ты раньше не жаловалась, - ответила я.

- А я сейчас возьму да обижусь.

- Так, прощения просим, что так тебя зову. Но ты ж поступаешь так, что само вырывается.

Я выпростала руку из хватки Красимиры и сделала шаг назад. По макушке ударила большая капля - вслед за громом и молнией засобирался дождь. Я подняла голову вверх, и ещё одна капля упала мне на нос. Следующие две капли упали на Красимиру, после чего мы переглянулись. Не сговариваясь, мы сорвались с места и побежали, перепрыгивая узловатые корни, вглубь леса. Звонко тявкая, Медок устремился за нами, стараясь не путаться под ногами. Убежать от дождя мы не успели, и он начал поливать нас. Красимира повела себя весьма странно - она начала отмахиваться от капель, как от назойливых мух.

Я заметила странную тёмную штуку между двумя берёзами. Незамедлительно приняв решение, я ухватила Красимиру за руку, указав на этот загадочный сгусток тьмы. Подскочив к нему, я убедилась в том, что верно поняла - это был шалаш, поставленный тут кем-то до нас. Едва не упав, я заскользила по грязи и вкинула растерянную Красимиру внутрь, вслед за Медком, который тоже понял - эта куча наваленных друг на друга веток спасёт нас от дождя. Удержавшись на ногах, я тоже влетела внутрь, и вовремя - страшный ливень усилился, и пролился, как из опрокинутого ведра. По сложенным вместе веткам зашуршали быстрые струйки воды, где-то в глубине шалаша начало капать, но крыша над головой точно спасла нас. Через открытый вход шалаша я видела, как дождь начал гнать хвою и листочки, слежавшиеся под деревьями, мимо нас, и под горкой начало собираться крошечное озеро. Я выглянула ещё дальше, так как мне стало интересно, что за странное шипение раздавалось в глубине леса. Моим глазам открылось зрелище: расколотая сосна, в сердце которой разгорелся пожар от ударившей молнии, окуталась паром и потихоньку остывала. Горящая сердцевина дерева с каждой каплей дождя потухала, и теперь превратилась в чёрную полоску угля.

Посидев у открытого входа в шалаш, я погладила себя по сырой коленке. Куда же нам отправиться дальше? Что ждёт нас впереди? Тяжело вздохнув, я откинулась на спину и закрыла глаза.

Позади меня послышался голосок Медка, и я обернулась, чтобы что-нибудь ему сказать, но промолчала, чтобы не разбудить прикорнувшую под шум дождя Красимиру.

Глава 20. Рогволд. Попутчица

Я недоумевал, почему Наран решил заполучить именно этот странный чайник. В сумке у меня не было ничего, что можно было бы в него положить - в нашей семье никогда не водилось привычки заваривать травы, потому матушка и не озаботилась этим. Внезапная просьба моего "пленника" застала меня врасплох, но в том, что я согласился дать шанс Нарану выиграть эту безделушку, я не видел ничего предосудительного. Наоборот - я понял, что мы, несмотря на нашу схватку в лесу, стали ближе друг к другу и почти подружились. Сказывалось то, что мы с ним были почти ровесниками, и представить то, что он может кого-то убить, я не мог. Возможно, его старшие товарищи стремились захватить какую-нибудь деревню, но в его грустных глазах я не улавливал ненависти. Конечно, кто-то из соплеменников Нарана убил моего отца... Но не он же!

Спросить про чайник я его, конечно, не мог - всё равно ничего бы не понял из его тарабарщины. Я одёрнул сам себя - матушка учила меня быть честным и справедливым, и относиться к людям по-доброму. Она часто говорила - коли хочешь, чтобы к тебе по-доброму относились, относись к людям по-доброму сам. Поэтому я пожурил сам себя за то, что прозвал язык моего пленника-спутника тарабарщиной. Надеюсь, он в курсе, что делать с чайником, и нарвёт в дороге чего-нибудь полезного на заварку.

Деревня в целом порадовала меня гостеприимством и простором. Торговля на площади шла бойко, и мы с Нараном прошли не один круг вокруг прилавков. Я купил ещё один каравай хлеба, мешочек вяленого мяса у того торговца, что мне советовал одноглазый знакомец, а также огниво диковинной формы. Проверив эту свою покупку (то бишь, на самом деле, научившись высекать огонь, так как доселе я огнивом не пользовался), я остался доволен, сложил всё в дорожную торбу и решил попытать счастья на постоялом дворе. За мной увязался какой-то пёс, держась на расстоянии и поглядывая на мою торбу с едой. Пару раз обернувшись, я заставил его отступить несолоно хлебавши.

Несмотря на гостеприимство деревенских жителей, в может, и именно из-за него, постоялый двор этой деревни, заполненной гостями со всех окрестностей, оказался заполнен до отказа. Я спокойно пожал плечами и решил отправляться, хоть и не хотелось мне ближе к вечеру пускаться в дорогу. На самом деле, я отчасти был рад - не доводилось мне доселе ночевать в таких домах, а делать это в такой красивой деревне и вовсе было неловко. Мало ли - я скажу или сотворю что-то постыдное или неловкое, и меня тотчас же засмеют.

Получив отказ от хозяина ночлежного дома, я чуть не налетел на троих человек, и, поклонившись, извинился перед ними.

Подняв голову, я посмотрел на тех, кто подошёл к постоялому двору. Сперва я хотел предупредить их о том, что свободных мест нет, но прикусил язык, увидев, какими важными и недоступными они казались.

Первый из них, дородный мужик с короткой стриженой бородой, был одет во всё новое. Белоснежная рубашка его чуть ли не сверкала, а жилетка, едва держащаяся на трёх пуговицах на его необъятном брюхе, была пошита из очень дорогой ткани. Алые атласные штаны пузырились над красивыми сафьяновыми сапогами, подбитыми маленькими подковками. Маленькие глазки с интересом смотрели по сторонам, не задерживаясь ни на ком и ни на чём надолго. В левой руке этого толстяка был маленький хлыстик, которым он слегка бил себя по ладошке правой руки.

Его спутница, женщина средних лет, была одета не менее нарядно. Голубое длинное платье с цветочным узором было подпоясано золоченым шнуром с кистями, а на груди была цепочка с красивыми камешками. Белая косынка, обёрнутая вокруг её головы, была скреплена широкой парчовой лентой через весь лоб, а на висках висели монетки, подшитые к шнуркам. Как ни странно, когда я посмотрел на её очень красивое лицо, оно мне не показалось приятным.

Третий человек был маленького роста, ниже своей спутницы, весь заросший - у него был узкий лоб, и кудрявые чёрные волосы начинались чуть ли не от бровей, а борода росла из-под самых ресниц. Брови этого мужчины, кустистые и растрепанные, постоянно двигались, как противные гусеницы, и при этом он вращал глазами и сердито выпячивал губу. Неприятное волосатое лицо не подходило к его наряду - белой косоворотке с расстёгнутым воротом и лёгким жёлтым портам, заправленным в такие же красные сафьяновые сапоги, что и у толстяка. Казалось, на простого мужика надели голову какого-то злого разбойника, который одним взглядом способен остановить путника и заставить отдать деньги.

Получив ответ, толстый купец ударил себя хлыстом по руке сильнее, чем обычно. Видимо, то, что мест в трактире не было, сильно его расстроило. Он пошарил по площади перед постоялым двором своими поросячьими глазками и наткнулся на меня.

- Парень! Ага, вот ты, можно тебя попросить помочь?

Голос незнакомца был очень высоким, почти женским. Я не удивился - очень часто я замечал, что крупные мужчины обладают тонкими голосками. Взять нашего священника - у него ангельский голос, которым он так красиво поёт в церкви.

- Да, барин, чего изволите? - вежливо ответил я.

- Видишь ли, юный друг, нашей гостье нужно в соседнюю деревню, а я не могу её сопровождать - торговлю так просто не бросишь, у меня тут два воза с горшками. Ты куда путь-дорожку держишь?

- Так на заставу шагаем, пленного монгола сопровождаю. Вот он, в кандалах стоит.

- На заставу? Вот и славно, вам по пути. Вижу я, что ты при сабле, коли чего случится - сможешь защитить её?

- А что такое случится? Места тут людные, никто не слыхал в округе о разбойниках... - я осёкся, посмотрев нечаянно на заросшего мужика. Он прорычал что-то неразборчивое.

- Вот и славно, вот и здорово... - пропел толстяк. - А за труды она с тобой расплатится в конце пути, пятиалтынный обещаю.

- Хорошо, барин, сделаем... - согласился я, лихорадочно соображая, как мы с Нараном поведём женщину по дороге, не представляя, как верно идти.

Женщина улыбнулась, но мне от этого стало не по себе. Такое со мной было впервые - обычно после улыбки в мою сторону я сразу улыбаюсь в ответ. Плохой человек улыбаться не станет, твердил я себе всегда.

- Добрый вечер, юноша, - сказала женщина, выходя вперёд, и я немного потеплел душой. Голос у женщины был бархатный, мягкий и негромкий.

- И вам здравствуйте, - поклонился я. - Меня звать Рогволд, барыня.

- Меня можешь звать Голуба. Просто так, не надо меня "барыней" кликать. А этого твоего... Пленника твоего как зовут?

- Наран его звать, - ответил я. Сразу после этого я вздрогнул от неожиданности - я помнил слова Любима о том, что имени его знать не положено. Конечно, я не собирался убивать своего спутника, но и показывать кому-то, что я знаю имя "ворога", не следовало.

- Тогда пойдём, коли не против? Я думаю засветло до следующей деревни дойти, а время дорого. Дела у меня там.

- Чего ж не против - пошли. Сейчас только проверю, как у пленного моего кандалы застёгнуты, крепко ли, надёжно ли, да собираемся.

Я зашёл за спину Нарану, для вида ковыряясь в железных наручниках, и тихо прошептал, надеясь, что он хоть что-то поймёт из моих озабоченных слов:

- Не по себе мне, Наран... Что-то странное чую, а идти надо, коль обещался...

Я тайком вынул штырёк из левого кольца и подал его в ладонь парню. Он зацепил мои пальцы своими, громко что-то злобно прошипел напоказ, но в его пожатии пальцев я почувствовал поддержку.

Голуба снова улыбнулась, а волосатый мужик вынес из-за её спины крупный баул. Внешне от выглядел неподъёмным, но, когда я подошёл и попробовал его взять в руки, оказалось, что он набит каким-то тряпьём. Немного подумав, я переместил торбу на живот, взвалил поклажу себе на спину и пошёл к выходу из деревни.

У ворот наша попутчица показала какую-то грамотку, которую стражник не стал читать (видимо, не умел), но долго вглядывался в печать. Подняв руку, он махнул товарищу на выходе, и он принялся вращать ворот. Тяжёлый деревянный засов поднялся на цепи, и ворота отворились. Я, навьюченный поклажей Голубы, проходил последним, внимательно наблюдая за спиной Нарана. Штырёк покоился в ладони молодого кыпчака, а освободивийся браслет он придерживал пальцами руки. На Голубу я не обращал внимания, считая это неприличным, но всё-таки гадал, видела ли она, что я освободил "пленного".

Глава 21. Красимира. Костёр

Я посмотрела на спящую у входа в шалаш Любаву. Нет, точно не ведьма. Коли было так, как я спервоначалу думала, она бы меня заколдовала. Коли была б она ведьмой, не просто раздвинула бы тучи, а дождик бы отвела.

Медок, весь промокший, тоже проснулся и сейчас тихонько скулил. Я погладила его по влажной спинке, и почуяла, что он продрог. Я прикрыла его дрожащее тельце подолом платья, хоть и понимала, что от мокрой ткани особо не согреешься.

Любава раскрыла глаза и потянулась. Повернув голову ко мне, она зевнула и спросила:

- Давно не спишь?

- Да вот, только что проснулась, - ответила я. С крыши шалаша сорвалась капелька, упала на нос Любаве, и она чихнула.

- Замёрзла? - участливо спросила я. Она кивнула, потирая себе плечи.

- А костёр развести мы не можем?

Любава призадумалась. Пошарив в своей сумке, она сердито помотала головой, и только потом подняла взгляд на меня.

- Я что-то не подумала, - огорчённо сказала она.

- Слушай, честно тебе скажу, у меня есть мысль.

Я приподнялась, задев крышу шалаша и опрокинув на себя град капель. В моей сумке, перекинутой через плечо, было сразу несколько камешков, которые я обычно подбирала на пастбище. Мой дядя, Молчан, был пастухом уже очень давно, и приучил меня жить в поле. Мы иной раз даже не брали с собой еду, чтобы полакомиться яблоками, кореньями и сочными стеблями травы. Конечно, самостоятельно я не отличу несъедобное от съедобного, но вот привычка собирать важные мелочи в поле пригождается иногда.

Я вышла из шалаша и потянулась. От холода я задрожала, так как утреннее солнышко совсем не грело, и обернулась к Любаве.

- А ножик у тебя будет?

Она кивнула, полезла в сумку и вынула короткий нож, лезвие которого было замотано грязной серой тряпицей. Она размотала его и подала, держась за острую часть. Я осторожно взяла его и пошла к ближайшей берёзке.

Поставив нож под углом, я срезала чуток коры, и выбросила этот наружный слой. Обычно кора у берёзы промокает очень глубоко, но дядя учил меня, что это не страшно. Я продолжила строгать бересту, пока не добралась до тонких внутренних полосок. Они были более-менее сухие, и я вырезала их из ствола. Я подёргала эти слои, чтобы получилось что-то типа мочала, и поискала ровный участок на земле. Достав из сумки камешки, я побила их друг об друга. Никакой искры не получилось. Любава, подойдя ко мне, зевнула и спросила:

- Тебе помочь?

Я подняла на неё взгляд и попросила:

- Сосновых веточек насобирай. Сухие вряд ли получится, так что выбирай со смолой.

Снова склонившись над рваной берестой, я чиркнула камешками, и усела заметить искорку. К сожалению, она просто улетела в никуда, не попав на растопку.

Лбава притащила ветки и проговорила озябшим голосом:

- Вот эти пойдут?

- На безрыбье и рак за рыбу сойдёт, - вздохнула я.

Я снова высекла искорку, и на этот раз попала на бересту. Я чиркнула ещё раз, послав искорку вдогонку первой, и с радостью увидела дымок. Я начала яростно бить камешками друг об друга, высекая одну искру за другой, и вот уже береста занялась маленьким и дрожащим пламенем. Сложив несколько веток, принесённых Любавой, я поставила маленький шалаш над тлеющей берестой, но они не хотели загораться. Наконец нижняя веточка высохла настолько, что с неё капнула ярко-жёлтая смола, попала на огонёк и вспыхнула.

Через некоторое время у нас получился небольшой костёр, и я, погрев руки, пошла за дровами сама. Любава села внутри шалаша вместе с Медком, и они пока грели друг друга. Навалив на костёр новых веток, я начала всматриваться в центр костра, и, когда ветки испустили пар и высохли, позвала Любаву с пёсиком.

- А ты молодец, бала... - она смешалась и быстро сказала, - Ой, Красимира.

- Да можешь меня так звать, если хочешь, - смутилась я, заметив, что Любава оговорилась, - Я взаправду бываю не очень сообразительной иногда.

- Но не сейчас, - подняла она палец.

Я заметила, что непроизвольно вздрогнула когда она так сделала. Я, конечно, больше не думала, что она ведьма, но какая-то странная привычка осталась. Когда я очнулась у неё во дворе, и она весьма грубо ответила, что я странно себя вела, я очень испугалась. С самого детства я боялась всего, что связано с нечистью, да и бабушка всегда бранилась, если я выходила на улицу и шагала за дверь не той ногой. С тех пор, как я подвизалась помогать дяде Молчану на пастбище, я всегда носила с собой амулет на шее. Бабушки к тому времени уже не было несколько лет, но я всё равно носила её обереги. Как назло, в тот самый вечер я порвала гайтан, на котором он висел, и камушек завалился куда-то. Надо же было такому приключиться, чтобы в этот вечер корова наступила на тот гриб, и он брызнул на меня!

Я придвинулась ближе к огню, протянув вперёд ноги. Бедняжка Медок вертелся у тёплых веточек, и от его белой шкуры валил пар. Я не удивилась бы, если бы увидала Любаву и себя с исходящим от одежды паром - ночной ливень промочил нас даже через плотно уложенные ветки шалаша. Огонь приятно расцвечивал рассветное утро, и дарил так долго ожидаемое нами тепло.

Любава села к огню спиной, посмотрела мне в глаза и начала говорить:

- Я не знаю, связаны мы или нет, но я буду очень рада, если ты пойдёшь с нами. Я просто вышла из дома, не готовая даже к дождику и разведению костра. Я домашняя девица, только кашеварить да убираться умею, а меня послали в лес и сказали "Иди". Любава же не дала мне никаких указаний - просто сказала, что надо идти прочь из дому.

- Какая Любава? - не поняла я.

- Ну, ведьму зовут Любава, - смутилась она. - Это не я ведьма Любава, её зовут так же. Как меня.

- Я поняла, - улыбнулась я.

Любава погладила Медка, отчего он заворчал довольным голоском. Любава зевнула и посмотрела в мою сторону.

- Я не взяла с собой ничего и пошла с тобой, - вступила я в разговор, любуясь восходом солнышка и не глядя на неё. - Я не такая домашняя, как ты, но я тоже мало чего умею. Я могу пасти коз, коров и овечек, и я умею немногим больше тебя. Мои родители умерли, когда я была очень маленькая - дядя Молчан говорил, что их занесло пургой, когда они возвращались из гостей, из другой деревни. Меня воспитал дядя, да матушка его, моя бабушка. Бабушка умерла, когда мы в поле были, так что я с дядькой осталась. Я очень боюсь всякой нечисти, и вообще много чего боюсь. Но всё равно пошла за тобой, когда ты меня выгнала. А не будь меня - гадюка бы тебя скушала.

- Не скушала бы, не выдумывай. Укусила б, это да, а она ядовитая.

Я тихонько засмеялась, так как сказала глупость, но это само вырвалось. Любава посмотрела на меня очень внимательно и продолжила:

- А я колокольчик слышу. Каждый вечер в голове звонит.

- Какой колокольчик? - не поняла я.

- Я сама не понимаю, что это такое. Навроде как наваждение, каждый вечер начинает звенеть, то тихонько, то громко. Маленький такой колокольчик, как если бы цветочек ландыша был железный, а в нём былиночка колотится. Ведьма сказала, что я, когда суженого своего встречу, он и перестанет.

Я вздохнула. После всего, что она мне порассказать успела, я не удивилась, что с ней такое приключилось.

- Тогда и ты баламошка, получается, - сказала я. Любава рассмеялась и кивнула.

Глава 22. Рогволд. Грибы

Солнце уже собиралось садиться, но мы продолжали свой путь. Под рубахой начали собираться капельки пота, так как, даже клонясь к закату, оно всё равно грело от всей души. Мы прошли уже очень много, но Голуба, будто железная, ничуть не устала. Я тайком переглянулся с Нараном, но он тоже ничего не мог взять в толк. Уже вечерело, и я переживал, что мы продолжим шагать по темноте, и, не зная дороги, точно заплутаем.

Наконец на какой-то очередной опушке Голуба встала на месте, как вкопанная, осмотрела окрестности и обернулась ко мне. Она немного помолчала, не двигаясь, что удивило и даже напугало меня. Улыбнувшись, она посмотрела на меня, будто оценивая, и сказала:

- А тут можно привал сделать? Устала я очень, а ты идёшь, идёшь, не угнаться прямо!

Я опешил - она же шла впереди, и точно не боялась от меня отстать. Пожав плечами, я опустил её поклажу на землю и сел сам. Свою торбу с едой я не снял - какое-то предчувствие упросило меня так сделать, и я решил послушаться. Я отстегнул саблю и прислонил к тюку Голубы. Наран, всё так же притворяясь скованным, присел рядом, по другую сторону от тюка с вещами Голубы. Мы взглянули на неё, она же оглядывалась по сторонам, не обращая на нас никакого внимания. Вытащив из своего кошеля маленькую булочку, она принялась есть, теперь уже поглядывая на нас.

Я украдкой указал моему пленнику на торбу, и он так же незаметно отказался. Мне, честно говоря, было тоже не до еды - мы плотно поели в Коршуново, бродя по торговым рядам и пробуя то одно, то другое. Привал сделать попросила наша попутчица, поэтому мы решили пока воздержаться от еды.

- Не желаешь угоститься? - вдруг спросила она. Я полагал, что она не предложит нам ничего - уж больно горделивой была её осанка, да и начала она есть, будто нас не было рядом.

- Благодарствуйте, барыня, сыт я, - поклонился я ей.

- Ну я же просила не величать меня "барыня", Рогволд, - притворно обиделась она.

Я мысленно усмехнулся. Несмотря на то, что она дозволила звать её просто по имени, я не мог себя заставить обращаться к ней запросто.

- А может, ягод поищем, али грибочков каких? - предложила она. Я удивился - время было уже к ночи, а она такое предложила. Взгляд её был настойчивый, и я согласился. Чего не сделаешь, чтобы только не оставаться у неё на глазах? Я скинул свою сумку, аккуратно прислонив к связке вещей Голубы, и направился немного в сторону.

Пройдя немного вглубь леса, я оглянулся. Наран сидел на том же месте, которое занял сразу, а вот Голуба устремилась в другом направлении от меня. Никогда не подумал бы, что она умеет собирать ягоды, однако не стал за ней следить. Вот ежели она потеряется, тогда будет нелегко, сказал я себе, так что не буду терять её из виду.

Найдя пару ягодок земляники, я решил больше не углубляться в лесные кущи, и вернулся к сумкам. Заметив, что Голуба прошла ещё дальше, я решил пойти за ней. Не желая навязываться, я подошёл осторожно и держался поодаль.

- Рогволд, а ты что сюда пришёл? Не нашёл ничего, али меня потерял? - спросила вдруг она звонко, будто маленькая девочка. Я похолодел - она точно не могла меня увидеть, так как стояла спиной.

- Откуда вам ведомо, что это я пришёл?

- А ты сквозь кусты шагаешь, аки медведь, - ответила она, обернувшись. Украшения из монеток, висящие на шнурках около её глаз, звякнули, подобно колокольчику.

- А ежели это сам косолапый притопал? - ответил я, памятуя, что по имени хозяина леса звать нельзя, особливо в голос и в его владениях. Меня поразило, что Голуба назвала его настоящим именем, но не стал её поправлять. Она же, вестимо, городская, в лесу ни разу не бывавшая, и не знает, что можно совершить непоправимое и накликать его приход.

- Да нет, что ты! Тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить бы!

А не надо было кликать его, хотел сказать я, но решил и сейчас не встревать. Посмотрев в руки Голубы, я с удивлением заметил, что она таки набрала немножко грибов. Почему меня это удивило, я не ведаю, но своим глазом посмотрел по сторонам. Ни единой кочки вокруг, так что грибов я больше не приметил. Заглянув за её спину, я также не заметил разворошённой листвы с хвоёй, но не стал сильно вглядываться. Наверняка повезло, и она сразу нашла что-то недалеко от опушки.

- Пойдём обратно? - сказала она, отдавая грибы мне. Я подставил руки и принял её находки.

- Конечно, - согласился я. - В путь тронемся сейчас, а то темнеет уже.

- Возражать не стану, ты у нас проводник, - кивнула она.

Я вернулся к нашей поклаже, и Голуба устремилась за мной. Выскользнув из кустов, она прошла обратно к облюбованному ей спервоначалу пригорку, подобрала свой кошель и подвязала обратно к поясу. Всю дорогу я поглядывал на этот позолоченный шнурок - он напоминал мне медянку, змеюку из леса, которая в детстве очень напоминала мне гадюку. Матушка научила меня, как отличить её от злой и ядовитой сестрицы - надо посмотреть ей в глазки. Гадюка смотрит всегда злобно, сердито, и зеницы у неё тоненькие, как иголочки. А медянка добрая, глазки у неё как у ужа, зеницы круглые да аккуратные. Конечно, там есть много примет, что помогают отличить медянку от гадюки - и цвет у безвредной змейки ярче, и голова по иному смотрится, да вот только привыкли все сначала убить, а потом смотреть. Матушка же научила меня сначала смотреть в глаза, а потом уже решать, что делать. Я вдруг вспомнил, как впервые встретился взглядами с Голубой у постоялого двора. Конечно, глаза у неё были нормальные, человечьи, но отчего-то мне не по себе стало. Я быстро помотал головой, словно выгоняя мысль оттуда.

Первым делом я положил грибы, собранные Голубой, наземь, дабы руки освободить, потом начал собираться в путь. Пристегнув саблю обратно, я поддел свою торбу с земли и нацепил её себе на живот, подвязав лямки для надёжности. Далее я взял тюк с вещами нашей попутчицы, взвалил на спину и выпростал одну из рук. Затем уже я потянулся за грибами, поднял их с земли и сделал пару шагов. И тут произошло непонятное.

Наран, вставая резким рывком (ему пришлось сделать такое движение, потому что он продолжал держать руки за спиной как бы скованными), налетел на меня и толкнул в плечо. Неуловимым движением он освободился от наручника, ударил зажатым в кулаке штырём по моей ладони, и я уронил грибы. Снова вернув руку за спину, он шагнул, и будто невзначай наступил на них.

Я посмотрел на него с недоумением, потом перевёл глаза на растоптанные грибы. Под нашими ногами валялись бурые шляпки с еле заметными крапинками. Я был готов поклясться, что не заметил их ранее, когда Голуба их мне передала. Видимо, под сенью деревьев, да при слабом свете почти севшего солнышка я не обратил внимания на это. Кто-то говаривал, что мухоморы можно есть, но тут я был не уверен. Голуба, скорее всего, по незнанию набрала первые попавшиеся грибы и обрадовалась. Ну конечно, сказал я себе, она же не разбирается в лесных дарах, увидала шляпку да схватила.

Я поднял глаза на моего товарища по походу. Наран нахмурил свои чёрные узкие брови и буркнул что-то на своём языке. Надеюсь, он не сказал мне, что я дурень и набрал ядовитых грибов.

Голуба отвернулась от нас и снова устремилась быстрым шагом прочь, дальше по тропке. Я зашёл за спину Нарану и затворил железное колечко на его руке, чтобы оно и далее казалось замкнутым. Мы потопали за нашей попутчицей дальше, а в моей голове роились разные мысли. Вот почему так - что-то странное происходит, а я не знаю, что делать. Одно мне было ясно. Голуба должна дойти до следующей деревни, там мы её оставим и пойдём далече. Оставалось теперь дойти, да чтобы без сложностей. Вероятно, оно и хорошо, что Голуба быстро шагает - скорей доберёмся, скорей распрощаемся.

Солнце село, и вокруг стало темнеть с каждым шагом. Вот уже деревья, обступающие нас, стали чёрными и бесформенными, а кустики между ними слились в сплошную стенку. Хорошо ещё, что дорога, протоптанная множеством ног, была светлой из-за того, что трава на ней не успевала вырасти. Я старался не отставать от Голубы, так как сейчас стало ещё страшнее потерять её. Мне доверили её сопровождать, так что я ощущал ответственность.

В темноте её светлое платье да поясок позолоченный были заметны, что очень помогало от неё не отстать. Немного замедлившись, Голуба обернулась, слегка звякнув монетками на своих подвесках, и проговорила:

- Смотри-ка, зорька багровая была - не иначе, ветер поднимется...

А, так она тоже деревенская, подумал я. Значит, не заплутает, наверняка в лесу уже бывала.

Глава 23. Любава. Лис

Костёр прогорел, и новых дров мы решили не подбрасывать. Мы собрались отправляться, и сейчас Красимира гладила Медка, сидя в шалаше - мы уже просохли и согрелись, устали вести разговоры и просто думали, каждая о своём. Я посмотрела вдаль, между берёзок, с которых всё ещё кое-где капала вода. Дождь прекратился только под утро, но вода осталась на листьях и потихоньку стекала на землю.

Я не знала, в каком направлении надо идти, но верила, что дорога куда-нибудь да приведёт. Тропы прокладывали люди, которые ходили между деревнями - то были торговцы всяким товаром или сирые да убогие. У них не было дома, либо они жили в дороге, но уют и пропитание были нужны каждому. Поэтому я была убеждена, что куда-то попаду, если не буду сходить с дороги. Наверняка эти бродячие люди выбирали самые короткие и удобные пути, и потому нам ничего не угрожает.

Попасть в соседнюю деревню было важно ещё и потому, что Красимира сорвалась с места неожиданно, и никакой поклажи у неё не было. Мне не сложно с ней поделиться своими припасами, да только лучше, чтобы у нас было всего вдоволь, на двоих. В деревне мы добудем ей сумку да наберём туда всякой всячины в дорогу. А коли она будет со своими вещами, путешествовать будет проще да веселее.

Я пошла к шалашу, и Красимира подняла на меня глаза.

- Пойдём уже? - спросила она, а я кивнула. Она сразу же вскочила с места и побежала к сгоревшей сосне. Я чуть было не одёрнула её, но промолчала - оказалось, что она просто хотела забрать свой посох пастушки. Когда молния попала в дерево, она выронила свою верную палку, а под первыми каплями дождя мы совсем позабыли о ней. На том самом месте посоха уже не было - его унесло текущей с пригорка водой, и он упёрся в какой-то пенёк. Подняв его, Красимира принялась стряхивать с него налипшие листья и труху.

- Всё нормально? - крикнула я.

- Ага, - закивала она, - А что такое?

- Да боюсь, что тебя опять молнией ударит, - пошутила я.

- Ась? - распахнула она глаза.

- Ну, ты же отошла от меня...

Услышав это, Красимира с визгом сорвалась с места и побежала ко мне. Приблизившись, она схватила меня за руку и посмотрела в небо. Грома не было, да и тучи с прошлого вечера рассеялись, но пастушка всё равно несколько раз с опаской посмотрела во все стороны.

- Вот баламошка, - улыбнулась я.

- Сама такая! - засмеялась она. - Пугать только горазда, ведьма!

Солнце уже встало, прогревая всё вокруг. Костёр, который моя подруга с таким трудом развела, не шёл ни в какое сравнение с этим теплом - казалось, свет и тепло проникали внутрь, согревая тело и душу сразу. Обрадованный Медок довольно щурился, сидя у прогоревшего костра, и тоже наслаждался солнцем. Я позвала его:

- Медок, иди сюда!

Пёсик радостно тявкнул и побежал вприпрыжку к нам с Красимирой. Прижавшись к моей ноге, он потёрся об неё, зажмурившись от случайного лучика солнца, и чихнул, будто этот лучик попал ему в носик. Мы снова рассмеялись.

Я прошла в шалаш и переоделась. В моей сумке, которая не так сильно промокла внутри, лежала моя рубашка, которую я надела под почти просохший сарафан. Запасный сарафан, который я брала с собой, и вторую рубашку я передала Красимире. Тихонько поблагодарив меня, она тоже сменила одежду. Её подсохшее платье я забрала в сумку, в очередной раз напомнив себе - нужно снарядить Красимиру в дорогу.

То, что нам нужно в соседнюю деревню, мы уже обсудили после разговора о жизни Красимиры. Ни мне, но ей не пришлов голову, что нам неплохо было бы придумать, на что мы купим ей вещи. Задумалась я только сейчас, когда наткнулась на денежку в своей сумке на поясе.

Такой монетки я никогда раньше не видела. Я привыкла к тому, что в кошеле батюшки водились железные да деревянные денежки, иной раз ему платили серебром, и я любила играть на столе с этими тоненькими кусочками, похожими на рыбью чешую. Однажды я видала большой кусок, отрубленный от серебряной гривны, но у нас дома он пробыл недолго. Батюшка тогда срубил терем одному богатею, и он от души вознаградил его этим "рублём". А сейчас я увидала у себя на ладошке ровную, толстую монету из серебра с какой-то надписью и выбитой картинкой - князь с крестом. Я не могла представить, сколько ткани, хлеба или мяса за неё могут дать взамен. Такую монету я видела первый раз в жизни, и не представляла, сколько она стоит. Может быть, это было несколько грошей, а может быть - почти целый рубль. Картинка точно делала её ценной, убедила я себя. Решив не показывать монетку Красимире, я убрала её обратно, надёжно завязав свой кошель.

На выходе из шалаша я оставила кусочек хлебца. У нас в деревне было поверье - такие постройки помогают заплутавшим в лесу, и обычно там оставляли еду для страждущих. Я представила себе, что кто-то, пришедший сюда, попомнит меня добрым словом.

Пройдя немного вглубь леса, я обернулась и ещё раз поклонилась шалашу, спасшему нас в эту ночь. Батюшка с матушкой учили меня, что всякое добро нужно ценить, и самой творить добро. Красимира, поймав мой взгляд, направленный на наше временное убежище, тоже обернулась и принялась что-то бормотать.

Медок, стоящий рядом со мной, тоже уставился в сторону шалаша, но вдруг подпрыгнул на месте и звонко залаял. Красимира, глядящая вперёд, ойкнула.

- Любава, смотри, какая красота!

Я обернулась и увидела, что посреди тропинки стояла лисичка. Её рыжая шубка, видимо, тоже промокшая под ночным дождём, свалялась, но всё равно была очень красивой и яркой. Увидев моего щенка, лиса ощетинилась и тоненько тявкнула, однако не сбежала. Видимо, она оценила размеры Медка, и решила, что он ей не соперник.

- Да, красивая какая... - тихонько ответила я. Лиса, будто услышав и поняв меня, сделала пару шагов в мою сторону. Да она красуется перед нами, подумала я.

Медок, увидев, что дикий зверь подходит ближе, присел на месте и зарычал злобным голоском. Осилив в два прыжка расстояние между ними, пёсик решил не нападать, и принюхался к противнику. Лиса никак не отреагировала на приближение Медка, продолжая смотреть на нас с Красимирой.

- Не красивая, а красивый, - поправила меня подруга. Я с недоумением посмотрела на неё.

- С чего ты взяла, что это мальчик?

- А ты слыхала, как он разговаривал?

- Разговаривал? Ты что, баламошка, умом тронулась?

- Да нет, я про то, что он лаял, как Медок наш. Лисичка-то тявкнет, да тоненько завоет, а мальчик, как собака, только гавкает.

- Давно ль ты с лисицами говорить научилась?

- Ой, да меня бабушка учила - у зверей мужеского пола голоса грубые да злые, а женский пол нежный да хитрый. Тебя что, ведьма, не учили?

Я ткнула подругу в бок пальцем, сказав "не умничай!". Лис отвлёкся от нас и уставился на Медка, нос к носу. Мой щеночек опешил и шагнул назад, а лис любопытно последовал за ним.

- А ещё бабушка говаривала - лис никого не пугается, а лисичка ходит да озирается. Вона как он к нам подошёл, не боится вообще. Была б девочка - из кустов бы наблюдала да прочь порскнула бы.

Я посмотрела на них с Медком. Лис действительно бесстрашно изучал нас, лишь слегка прижав ушки к голове. Медок немного побаивался, но всё равно продолжал до конца защищать нас с Красимирой.

- И что нам примета говорит, ведьма - встретить лису по дороге к добру ли?

- Да ну тебя, баламошка, - отшутилась я. - А вообще бают, что всех, кто лису встречал, успех ожидает. Но это ежели лиса сама пришла. А коли дорогу перебегает - это не очень хорошо. К ссоре это.

- А говоришь, не ведьма, - пошутила Красимира.

Всё то время, что мы общались, лис смотрел на нас добрыми глазами. Медок, как мне показалось, уже не боялся его, просто присев у ног моей подружки и притворно зевая.

Снова тявкнув, лис аккуратно сдвинулся с места и пошёл мне навстречу. Гордо подняв голову, он прошёл ровнёхонько между нами, мазнул хвостом по носу Медка и сразу припустил прочь. Я не успела удивиться, как он скрылся в кустах можжевельника.

Красимира, также проводив его взглядом, подняла на меня взгляд и спросила:

- Он что, нас понял? Не перебежал дорогу и просто пошёл прямо...

- Не знаю, подруга, не знаю... - задумчиво протянула я. Эта встреча была очень странной, но я заставила себя отвлечься от этого. Нам нужно было продолжать путь, куда бы он ни вёл.

Глава 24. Наран. Привал

Рогволд угрюмо шагал рядом, громко выдыхая воздух носом. Эта странная женщина шла быстро и ни разу не остановилась, будто ходила этой дорогой много раз. По лицу Рогволда ещё в том большом селении я заметил - она ему тоже не понравилась.

Мой дед говорил, что каждый человек имеет одно сильное чувство и четыре слабых. Если у кого-то глаза острые, как у беркута, он обязательно плохо слышит или не различает запах. А если у человека нюх, как у собаки - он плохо видит. А ещё он говорил, что я особенный парень. У меня с детства был хороший нюх, но не на запах, а на людей. Я точно знал, кто плохой, а кто хороший. Даже если человек хорошо про меня говорит и утверждает, что всех вокруг уважает - я могу почуять, что он злой и жестокий.

Вот и рядом с этой женщиной у меня проснулся нюх. Она улыбнулась Рогволду, и даже мне досталось немного её улыбки - но это было не доброе знамение, а оскал, как у собаки. У такой собаки, которую ты часто бил, и она на тебя озлобилась - а потом ты пришёл её кормить и решил погладить. Собака помнит зло, однако не станет рычать и будет есть, глядя на тебя. А когда ты будешь забирать у неё тарелку - она тебя укусит. Эта женщина точно улыбалась не от сердца, а потому, что задумала недоброе и усыпляет твоё внимание. Внимание, может быть, она и усыпила, но мой нюх не обманешь.

Когда мы остановились по дороге, и Рогволд пошёл в лес, я внимательно смотрел за ней. Она пошла в другую сторону, чтобы он не видел, что она задумала. Меня она не боялась - даже если я скажу Рогволду, что она злая, он меня не понимает. Да и кто вообще будет бояться человека в оковах?

Я подумал ещё тогда, после поимки, что все вокруг враги. Не потому, что именно я что-то им сделал, а потому, что их людей убивали наши люди. И когда Рогволд решил развязать мне ноги, я неправильно его понял. Конечно, он подходил ко мне в своём селении, что-то говорил (теперь, узнав его имя я понимаю, что он просто назвал мне его и спрашивал моё), но тот злой хромой человек его отругал. Уже в лесу я понял, что он меня просто куда-то ведёт, и это не казнь. Но я видел однажды, как человека уводил в лес мой наставник. Тогда он прошёл недалеко, повернул к себе пленника и зарезал. Вот этого я и испугался, когда Рогволд достал нож.

В тот день я пошёл с моим наставником на разведку, и мы проникли в их селение очень умело. Наставник прокрался незаметно, и ждал от меня такого же поведения. Меня не учили разведке, я просто делал всё, что мне прикажут. И вот именно потому я, как глупый баран, попался на глаза Рогволду и был вынужден стрелять.

Что заставило меня промахнуться по нему - не знаю. На учёбе в лагере я всегда плохо бегал, плохо прыгал, несколько раз порезал сам себя, когда "бился" против мешков с песком. А вот стрельба мне давалась очень хорошо - потому что я следовал советам опытного лучника, моего дяди. Лук должен стать твоей левой ладонью, а стрела - твоей правой рукой. В тот момент, когда я отпускаю стрелу в полёт - я не направляю её к цели, а приближаю цель к стреле, как будто тяну одной рукой и бью второй. И самое главное - пока стрела летит в цель, я должен послать ещё одну. Хвалили меня в лагере только за стрельбу, потому же, наверное, и послали в разведку.

Рогволд сначала показался мне таким же, как их вождь с обожжённым лицом. Таким же злым, таким же жестоким, и таким же врагом. Потом он разрезал путы, стреножившие меня, но я подумал, что он меня решил зарезать и просто уронил нож. Напав на него, я просто бился за жизнь. А потом пришло в голову - мне стало свободно, и ноги двигались без преград. Значит, он мне помог, проявил доброту и понимание.

Он сделал ещё две вещи, убедившие меня в его добрых намерениях. Он расстегнул мне руки, позволив вытянуть их и размять, не боясь, что я снова нападу. И он смазал мне сорванную кожу своим снадобьем. На моей памяти никто и никогда не помогал мне - воины в лагере всегда муштровали меня, не давая спуску и намеренно раня и избивая.

Уже в том большом селении он понял, что я хочу выиграть чайник в уличном состязании, и снова отстегнул мои кандалы. Если бы моему наставнику развязали руки и дали лук - он бы обернулся и всадил стрелу в глаз своему мучителю. Но Рогволд не был моим мучителем, и я это уже осознавал. Потом мы ходили по базару и пробовали еду, и это было замечательно - я будто снова стал маленьким мальчиком, гуляющим на улице и не думающим о войне. Но все кончилось плохо - мы пришли в их караван-сарай и увидели эту злую женщину.

Ядовитые грибы я распознал сразу, а вот Рогволду будто в глаза пыли насыпали. Он вышел из кустов вместе с той женщиной, принёс то, что она насобирала, и бережно положил на землю. Когда он взял их снова в руки, я решил предупредить его, но вспомнил - он не разбирает моего языка. Тогда я решил не говорить ему словами об опасности, а попросту избавиться от них. Слава небесам, он не ругался на меня, а понял, наконец, что я сделал это не со зла, а во благо.

Сейчас мы шагали по ночному лесу, и Рогволд уже запыхался. Скорее всего, у них в селении никто не проводит дни и ночи, занимаясь бегом, обучением стрельбе из лука и избиением палками. Не готов он к долгим переходам, так что злая женщина, наверное, решила его вымотать. Обернувшись к нам, она сказала что-то со своей "неправильной" улыбкой. Конечно же, я ничего не понял, но Рогволд согласился с ней и послушно закивал. Подойдя к следующему участку без деревьев, он скинул с себя сумки и полез в свой личный баул.

Достав коврик, он расстелил его на земле. "Не время молиться!", сказал я ему. Он не понял меня и только улыбнулся виноватой улыбкой. Его улыбки, в отличие от женщины, были разными и выражали разные чувства. Иногда по одной его улыбке или непонятному мне слову я понимал, что он хотел мне сказать. Но тут, к сожалению, он не понял, в чём дело.

Судя по всему, у нас сейчас должна быть ночёвка. Рогволд достал огниво, что купил в том большом селении, и развёл костёр. Мне, как пленнику, коврика не дали, но я был способен спать и на земле, и на камнях, так что не жаловался. Я сел на землю, скрестив ноги, и принялся наблюдать за коварной женщиной.

Она обратилась к Рогволду с той же притворной улыбкой, и он послушно подтащил к ней её баул. Порывшись там, она вытащила красивое покрывало и подушку, расположила их на земле и тоже собралась спать. Костёр, что устроил Рогволд, разгорелся, но дров он не подкидывал. Я толкнул его в бок, и он уставился на меня.

- Принеси дрова в костёр, замёрзнем же, - сказал я. Он посмотрел на меня, ничего не поняв, и я указал ногой на костёр. Что-то проговорив и кивнув, он поднялся и пошёл в лес.

Женщина принялась ворочаться, обернулась и посмотрела на меня. Я сделал самое глупое лицо, что мог скорчить, и она презрительно отвернулась.

Рогволд вернулся с дровами. Увидев, что женщина уже отвернулась, он тихо сложил их рядом с кострищем, подкинул немного веток в огонь и лёг сам. Свою грозную саблю он положил рядом с собой, накинул на неё руку и ногу и посмотрел ев спящую женщину. Когда первые заброшенные в костёр дрова уже прогорели, Рогволд спал, громко свистя носом.

Я бросил ещё несколько палочек в костёр, прилёг на землю и прикрыл глаза. Спустя время, уже почти заснув, я поймал краем глаза какое-то движение, и вовремя.

Женщина повернулась лицом к огню и села. Я не выдавал себя ни единым движением, подглядывая между прикрытыми веками. Присмотревшись ко мне, она спокойно встала с места и подошла к огню.

Одной рукой она полезла в свою сумку на животе, а вторую отвела в сторону. Увидев что-то блестящее, я напрягся, стараясь не выдать себя. Сначала я подумал, что это нож, но для оружия это была слишком тонкая палочка. То, что она достала из сумки, больше походило на короткую стрелу. Дальше она вытянула руку к костру, чтобы отблески пламени поиграли на этой палочке.

Я вздрогнул, но замаскировал это движение под подёргивание во сне. Женщина, впрочем, совсем не обращала на меня внимания. Подняв руку над костром, она бросила что-то в огонь, и он вспыхнул яркими искрами. После этого она начала двигаться боком, шагая к Рогволду. На меня она всё ещё не обращала внимания, и прошла мимо. Какое неожиданное и удачное невежество со стороны врага, прозвучал в моей голове скрипучий противный голос моего наставника в лагере.

Я вскочил с места и освободил руку, которая оставалась не скованной всю дорогу до этого места. Женщина вскрикнула, выронила железный штырь, поймала мою руку и замахнулась кулаком. Я вырвался из её хватки и упал на спину. Женщина что-то вскрикнула и выбросила вперёд кулак, которым только что целилась мне в лицо. Разжавшись, он выплеснул мне в лицо какой-то порошок, потом женщина громко закричала, отчего Рогволд проснулся и вскочил с места. Последнее, что я успел сделать - покатился вперёд и упал, ослеплённый, между ней и Рогволдом.

Глава 25. Любава. Родник

Солнце уже было высоко, а мы всё никак не добрались в какую-нибудь деревню. Красимира, ничуть не жалуясь, шла за мной, хотя я полагала, что ей сложно идти. Ещё находясь в нашей деревне, когда я вернулась от ведьмы, я заметила, что она босая. Шагая по опавшей хвое, шишкам и корягам, она изредка ойкала, но терпеливо догоняла меня. Медок семенил следом за ней, будто сочувствуя ей после каждого укола или ушиба босой ступни.

Услышав в чаще журчание, я поманила Красимиру за собой и свернула с тропы. Слух меня не обманул - за полоской из высоких сосен был овраг, на дне которого из земли бил родник. Аккуратно подойдя к нему, я опустила обе ладошки в ледяную воду, ополоснула их и зачерпнула горсть воды. Подняв полные ладони к раскрасневшемуся под палящим солнцем лицу, я окунула его в воду. Лишь остудив лицо, я открыла рот и выпила всё, что набрала, залпом. Воду была очень вкусной, и мне даже показалось, что она сладкая и сытная.

Лицо я ополаскивала несколько раз, и потом просто напилась воды из своих рук. Красимира тоже жадно зачёрпывала воду, но одной рукой - вторая держалась за пастушеский посох, с которым она всё ещё не расставалась. Когда я закончила пить, она осторожно опустила в холодную воду свои побитые ноги, сев на берегу ручья и зажмурившись.

Медок, тоже напившись до отвала, прилёг тут же на бережку. Его язычок, высунутый изо рта и свалившийся набок, розовел на фоне белой шёрстки. Казалось, наш пёсик устал не меньше нашего, и теперь вытянул свои ножки, как Красимира, давая им отдохнуть.

Тем временем Красимира наконец вытащила ноги из ручья и легла на спину, охая от удовольствия. Проверив, как нам предстояло выбираться из ложбинки, я запомнила путь обратно к большой дороге и тоже прилегла с другой стороны от ручейка, закрыв глаза и расслабившись.

Внезапно Медок залаял, в очередной раз предупредив нас о приближении незваных гостей. К ручью спускалась маленькая девочка, держа в руке большое ведро, сложенное из старых потемневших досок и стянутое железовми обручами. Девочка была одета в симпатичное лёгкое платьице белого цвета, на котором красовался серый отпечаток её ладошки. Увидев нас, она испуганно встала на месте и не подходила ближе. Видимо, от волнения пр виде нас девочка взяла в рот уголок своей красной косыночки с нарисованными петухами и начала его жевать.

- Здравствуй, милая! - обратилась я к ней, стараясь говорить по-доброму. Девочка боязливо улыбнулась, выплюнула мокрый кончик платка и поклонилась нам в пояс:

- День добрый, девицы! Дозвольте водицы набрать!

- Подходи, не бойся, красавица! - сказала ей Красимира. Улыбка пастушки смотрелась тоже очень мирной, и девочка осторожно сдвинулась с места. Увидев Медка, она выпустила из руки верёвочку своего ведра и, сделав ещё несколько аккуратных шажков, спросила:

- А собачку вашу можно погладить?

- Конечно, милая! - разрешила я. - Его Медком кличут.

Девочка отбросила все страхи от встречи двух незнакомок, и весело подбежала к нам. Обрадованный вниманием к себе пёсик вскочил навстречу девочке, и сам подставился под её руку. Его рыжее ушко привлекло особое внимание девочки - заметив эту особенность собачки, она принялась гладить его больше обычного, теребить и взъерошивать на нём шёрстку. Медок щурился от удовольствия и никак не показывал, что ему больно или неудобно.

- Позволь помочь тебе, девица-красавица! - обратилась к нашей гостье Красимира. Недоумённо посмотрев на неё, девочка увидала, что моя подруга тянется к ведру. Увлёкшись Медком, она не стала возражать и продолжила тискать нашего пёсика.

Красимира растолкала ветки и тину, которые могли попасть в ведро, и зачерпнула воды из родничка. Девочка нехотя подняла голову от собачки, и лишь кивнула, дескать, правильно делаешь, молодец. Схватив тяжёлое ведро за верёвочку, пастушка потащила его к девочке и обратилась к ней:

- А далеко ли деревня отсюда, милая?

- Да нет, вы чего? Это я оттуда же пришла, недалече тут. Идёте вот через лес, да по дорожке, чуть свернуть - и пришли.

- Дозволь попросить тебя проводить нас, - степенно попросила я, слегка поклонившись малышке. - Меня звать Любава, а это моя... сестра, Красимира. Идём мы дорогой дальнею, идём долго, да устали зело. Коли в вашей деревне дозволят нам отдохнуть, да от ночного дождика оправиться - благодарны будем.

- А мы тебе ведро дотащим, - не так витиевато, как я, но убедительно добавила Красимира.

Недоверчиво посмотрев на нас, девочка будто сравнивала мою подругу со мной. Я выражалась высоким слогом, как учила матушка, а Красимира запросто, как мужичка. Да и сходства между нами не было - я-то волосами тёмненька, и глаза зелёные, а она русоволоса и голубоглаза. Хотя знавала я двух сестёр, которые были друг с другом несхожи, как облако с тучкою. Надеюсь, поверит девочка, что мы сёстры... Я снова мысленно пожурила себя за то, что выдумываю какие-то небылицы про себя саму. Намедни вон рассказала Ждане о том, что суженого скоро ожидаю в гости, теперь с чего-то прозвала Красимиру своей сестрой. Вслед за этой мыслью пришла ещё одна - интересно мне стало, как ведьма объяснит моим родителям, куда я подевалась, и как они потом будут объяснять это односельчанам. Ждана, недавно появившаяся в нашей деревне, уже успела доказать, что она теперь первая болтушка и сплетница, так что моё исчезновение точно обрастёт подробностями - дескать, пропала наша Любавушка, так как приехал её суженый на золочёной повозке, и увёз в стольный град, чтобы вместе с нею княжить... Я отбросила эту сплетню, которую сама же и придумала, и посмотрела на маленькую жительницу соседней деревеньки.

Поморщив лобик для порядка, девочка приняла решение и вскочила, махнув рукой:

- А что б не проводить, коли так просите. Заночевать не получится, у нас постоялый двор сгорел, а отдохнуть да поесть можно.

- Благодарим тебя, девица-раскрасавица! - поклонилась Красимира, чуть не расплескав воду из наклонившегося ведра. Девочка захихикала, но тут же замолкла и отвернулась, будто застыдившись.

- Чего это ты не смотришь на нас? - поинтересовалась я удивлённо. Девочка чуть повернула голову и сказала дрожащим голоском:

- Матушка говорит, что смех без причины - признак дурачины...

- А что ж без причины? - возразила я. - Сестра моя чуть воду не расплескала, баламошка эдакая. Забавно это, и мне, и ей даже.

- А вы матушке не скажете, что я смеялась? - спросила она.

- Да ни единого словечка, - поклялась Красимира. После этого ответа девочка залилась тоненьким смехом, что звучал, как маленький золотой колокольчик. Отсмеявшись, она тихонечко попросила прощения у Красимиры, потом извинилась ещё перед кем-то в небесах, и громко вскрикнула, всплеснув руками:

- Охохонюшки, не опоздать бы! Матушка браниться будет, что воду не несу!

- Веди нас, девица-красавица, авось не опоздаем, - я махнула рукой примерно в том направлении, куда показывала девочка.

- Меня, кстати, Верою зовут, - сказала она. Мы с Красимирой кивнули. Вера неожиданно схватила меня за руку и потянула за собой. Красимире и Медку оставалось лишь догонять нас.

Деревня действительно оказалась под боком - нам нужно было просто свернуть с выбранной дороги к родничку, и пройти чуток между деревьями. Дома стояли прямо под соснами, без такой пустой опушки, что была перед входом в нашу деревню. Между двумя заборами, разгианичивающими два маленьких огорода, была узкая протоптанная тропка, к которой устремилась наша провожатая. Я перехватила ведро у Красимиры, и решила понести его до самого дома Веры. Выйдя через промежуток меж домами, мы ступили на большую проезжую дорогу, которая пролегала через деревню. Мимо нас проехала телега, запряжённая худой лошадкой, и сидящий на ней старичок приветственно кивнул нам. Итак, мы начали своё путешествие с этой деревни.

Глава 26. Рогволд. Отблески

Вскочив со своего покрывала, я замотал головой, прогоняя дрёму. Передо мной стояла Голуба, истошно вереща, а Наран лежал под её ногами. За спиной нашей нечаянной попутчицы осталось пламя костра, бросая всполохи света из-за её тела. Всё, что я в первый момент после пробуждения понял - на дворе ночь, и что-то случилось с Нараном.

Я ничего не понял, и наша попутчица не давала выяснить, что произошло - она то визжала, то охала, то хваталась за голову или сердце. Наран всё также ползал по земле, размахивая свободной рукой перед собой. Всё было очень странно, и ясности не было.

- Голуба, что произошло? - вскрикнул я, урезонивая её крики. Она сразу же успокоилась, будто и не голосила мгновение назад, и, уставившись мне в глаза, принялась вещать:

- Просыпаюсь я, а монгол этот в кандалах своих ковыряется, освободиться пытается. Я вскрикнула, но ты не просыпался, а он услыхал, да руку из оков-то вытащил и на меня пошёл. Всё, думаю, смерть моя пришла. А потом гляжу - спустился с небес луч волшебный, яркий-преяркий, и в глаза его поганые ударил. Всиг ослеп басурман, ничего не видит. Я его толкнула наземь, да тебя будить принялась.

Я посмотрел на ползающего пленника. Наран действительно поворачивал лицо то на меня, то на Голубу, то на костёр, силясь что-то разглядеть невидящими глазами, из которых текли слёзы. Он остановился и сел, потирая глаза, лоб и нос руками. Казалось, он плачет от досады, но я был уверен, что ему в лицо что-то попало - и никакой это был не луч. Помахав перед его лицом рукой, я убедился, что он действительно ослеп, но почему - вот загадка. В сказку, что мне поведала Голуба, я не поверил сразу же. Наран намеренно не показывал ей всю дорогу, что руки его могут освободиться, так что не стал бы вытаскивать руки на виду, даже на ночь. Нападать на неё, к слову, ему без надобности - что-то мне подсказывало, что при всех наших с ним подозрениях он не стал бы первым бросаться в бой. Да и луч света с неба - это звучало странно.

Матушка всегда шутила надо мной, когда я не боялся примет м поверий. Я не верил в странности, даже столкнувшись с ними лицом к лицу. Когда мы с Нараном подрались и потом помирились, я запутался в деревьях, и не мог найти дорогу, по которой пришли. Но даже тогда вся эта история с деревьями, будто бегающими вокруг нас, не напугала меня. Я подумал тогда, что меня просто сильно приложило об камень, и потому голова кружилась. Матушка всегда говорила мне про лешего, домового да водяного, но я никогда не верил. Единственное, во что я верил - звери лесные точно понимают наш, людской язык, и могут прийти, если их помянуть.

Я поднял глаза на Голубу. Женщина стояла у костра, заламывая руки и поглядывая на Нарана. Всем своим видом она показывала, что всё было так, как она поведала. Я же был уверен в том, что это непростая история, и верить ей не спешил. К тому же мы шли долго, она могла устать и впотьмах перепутать что-то. Одно не вязалось у меня в голове - даже если она от страха увидела то, чего не было, почему Наран сейчас сидит и глядит ослепшими глазами на нас.

Только подумав про глаза, и взглянул на лицо нашей попутчицы, но она теперь их умело прятала - то смотрела на мои руки, то поглядывала на пленника, то щурилась от ярких отблесков костра. Я не мог поймать её взгляд, и это было подозрительно.

- А что, он говорил что-нибудь тогда? - спросил я. Голуба наконец замерла на месте и взглянула на меня. Я наконец поймал её глаза, но они оказались пустыми и безмолвными. Сложно было определить, что она думает и что ожидает от меня. Единственное, что я там увидел - испуг от моего вопроса.

- А ты что, его понимаешь?

- Знамо дело, - кивнул я, - я монгольскому обучен. Не зря же меня послали его на заставу отвести.

Я немного понаблюдал за ней. Глаза слегка забегали, но тотчас же успокоились и снова стали бесстрастными. Потом я отвернулся от неё и сказал какую-то выдуманную по ходу разговора чепуху, взяв Нарана за руку. Он ответил мне на своём языке, и я кивнул, как будто понял его. Снова взглянув на Голубу, я сказал:

- Он говорит - кандалы сами сломались, но он испугался, что я найду его и убью. Он хотел вам сказать, чтобы вы мне не говорили. Напасть на вас не хотел.

- Так и сказал? - недоверчиво спросила Голуба. - Ты правильно его понял?

Я промолчал. По её виду я догадался, что дело было совсем не так, но мои придуманные слова оправдания защищали Нарана и вписывались в её рассказ.

- А ты его снова закуёшь в оковы? - спросила она. - Боязно мне, коли он так просто пойдёт.

- Да незачем, - махнул я рукой. - Сейчас он ничего не видит, а потом до кузнеца дойдём и починим.

- А он точно не сбежит? Ты уверен, что это не повторится?

- Уверен. Он боится меня - я же его поймал в нашей деревне, угрожал зарезать. Да и могу, коли он чего вытворит, саблею зарубить.

Я положил руку на рукоятку сабли, которая сейчас лежала у моего коврика. Доставать её из ножен я не стал, но всё-таки решил подыграть своим словам. Обернувшись к Нарану, я достал свой нож и поднёс к лицу пленника, грозно сказав ещё немного чудных слов на выдуманном языке.

Мне было жаль Нарана, который внезапно потерял зрение. Я понимал, что он растерялся, и не мог понять, что именно произошло. Как же жаль, что я не могу понять его язык! Только что я вспоминал о уосолапос хозяине леса, что придёт, если его помянуть по настоящему имени. И даже он понимает человеческую речь, а я не могу разобрать, что говорит мне другой человек! Не могу себе даже представить, что окажусь среди тех, кто не понимает мою речь, и со мной произойдёт что-то подобное. Голуба же, кажется, даже обрадовалась, когда увидела Нарана ослеплённым. Я держал свой нож на небольшом расстоянии от лица моего спутника - он мог резко дёрнуться или взмахнуть рукой, а я не хотел, чтобы он порезался. Пока что мой попутчик сидел смирно, потирая глаза и тихо ругаясь на своём языке.

В следующее мгновение отблеск костра на чёрном лезвии ножа попал в лицо Нарану. "Зайчик" от этого света проскакал по его слезящимся глазам, и он вскрикнул. Я перепугался и отшатнулся от него, оттолкнувшись ногами от земли.

Наран что-то вскричал, помахал у себя перед лицом ладонью и улыбнулся, снова бормоча какие-то слова. Я различил в его речи уже знакомое мне "рахмет".

- Вот, всё хорошо стало, прозрел, - не показывая своего удивления, бросил я через плечо. - Видать, случайно лучом его ударило, а он же безвинный, ничего бы вам не сделал.

- Прозрел? - воскликнула Голуба, и в её красивом голосе пробился неприятный визг. Если бы я не относился к ней с осторожностью, я бы предположил, что это от радости, но сейчас мне влезла в голову мысль о том, что какие-то хитрые замыслы Голубы не сбылись.

Наран поднялся с колен, протирая свои глаза и размазывая грязные слёзы по своему смуглому лицу. Он продолжал тараторить что-то, а я кивал, словно понимал всё из его речи. Наконец я взял его за плечо, сказал ему "Погоди" и уставился в глаза.

В уголках его узких глаз я увидел тонкую складку кожи, которой у других людей я не видал. Говаривали, что это у всех монголов есть такая особенность - они, дескать, скачут по полям на коне, и им пыль глаза не режет. Внимательно осмотрев Нарана, я заметил возле одной из таких складок пыльцу, какая бывает на цветах. Под покровом ночи, да при свете костра, то разгорающегося, то затихающего, я не мог увидеть, что именно послужило причиной временной слепоты парня. Но в том, что это был не луч, я убедился точно.

- Ты б, Рогволд, его заковал в кандалы, - посоветовала Голуба. Я обернулся к ней и ничего не ответил. Предложение было понятным - я только что обещался, что слепого Нарана поведу просто так, а вот зрячего придётся всё же заковать.

Я зашёл за спину Нарану и притворился, что сильно толкаю его в спину. Парень подчинился, заведя руки за спину. Правая ладонь его была закрыта в кулак, и он помахал им за своей спиной. Я понял, что нужно внимательнее посмотреть туда, привел и забряцал железными кольцами кандалов. Штырь, скрепляющий руки пленника вместе, я нашёл поодаль, и взял его в руки. Теперь я сидел на корточках позади Нарана, недоумевая - если он что-то зажал в руке, но не штырь, который там должен был быть, то что он прячет?

Подведя свои руки к его запястьям, я расстегнул кольцо, снова запирая его. Теперь Наран разжал руку, вытянув пальцы. На ладошке я увидал тонкую палочку из заточенного серебряного металла. Я ничего не понял - где он её взял и почему прячет в ладони?

Хорошо, подумал я, пока отложим, а потом разберусь. Я незаметно взял эту железку и упрятал за пазуху. Металл был очень холодным, несмотря на то, что должен был согреться в кулаке Нарана.

Заковав руки моего спутника, я выглянул у него из-за спины. Голуба стояла с горделивым видом, и, увидев, что я встаю, запросто обернулась и присела. Поворошив в костре веткой, она снова встала и посмотрела на меня. Как ни в чём ни бывало, она протопала к своей постели и села. Улыбнувшись своей фальшивой улыбкой, она повернула голову и спросила:

- Раз всё закончилось, давайте спать? Завтра рано отправимся, засветло.

Глава 27. Любава. Сребренник

Мать девочки Веры приготовилась было ругаться, но, увидев нас, поостереглась и с любопытством осмотрела.

- Откель будете, девицы? - спросила она, вытирая руки об фартук, надетый наизнанку. Я слыхала, что так одежду могут надевать рассеянные люди, но это сулит им неудачи и даже сглаз от тёмных сил.

От грязных рук женщины, заляпанных землёй от перебираемой репы, на фартуке остались длинные грязные полоски, и я подумала, что у Веры было у кого учиться. Ещё у родника я заметила на платье девочки след от ладошки, который, наверное, она оставила по дороге за водой. Наиболее вероятно, Вера что-то подобрала с земли, а руку отряхивать не стала, а подобно матери просто вытерла об одежду.

- Мы из соседней деревни, из Коровино, - поклонилась ей Красимира. - Совершаем поход в стольный град, хотим работу там поискать.

- А что ж в своей деревне, не нашли?

- Да почему ж нет? - улыбнулась я, - Красимира, сестра моя, пастушка, а я вот по дому работаю. Да только батюшка с матушкой наказали нам в люди идти, ума-разуму набраться и самим своим умом жить.

- Это дело, - согласилась женщина, - почему ж нет, оно так и надо. А то замуж выскочите и будете сидеть сиднями, таких вот ростить...

С этими словами она ткнула дочь в бок грязным пальцем. Вера притворно ойкнула, отскочила от матери и принялась отряхивать грязь с платья.

- А что, уважаемая, есть ли у вас в деревне где туфли сестре моей купить, да еды запасти в путь-дорожку?

- Да почему ж нет? Вот туды идите, там у старой Рогнеды по обувке-т спросите. А по еде - дык если такие умные да работящие девки к нам пришли, мы сейчас же сообразим всем миром.

Мы с Красимирой, как по команде, поклонились женщине в пояс. Она крякнула от удивления и восторга, снова провела грязными руками по фартуку, и тут же пихнула в плечо дочку:

- Иди, покажи им, куда к Рогнеде идти, - буркнула она, дополнительно показывая направление рукой дочке.

Выйдя со двора, Вера осторожно обернулась и показала язык матери. Заметив, что я это застала, она покраснела и отвернулась. Из вежливости я притворилась, что смотрела не на неё, а на Красимиру. Мы пошли широкой улицей, но уже через два дома Вера остановилась, указала рукой на дом и проговорила:

- Вот здеся бабка Рогнеда и проживает. А я к матушке побегу, ждёт она.

Пожав плечами, я проводила взглядом убежавшую девочку и подошла к калитке. В отличие от домов в нашей деревне, здесь заборы были невысокими, а въезд во двор не закрывался воротами. В заборах повсеместно была вырезана калитка, вращающаяся на толстых канатах и запирающаяся на щеколду. Несмотря на то, что хозяйку, сидящую на скамейке сухопарую старушку в длинной чёрной юбке и серой кофте, было видно из-за забора, я постучалась и окликнула:

- Добрый день, хозяйка! Войти дозволите ли?

- Входи, входи, птичка моя, - ответила старушка. Несмотря на то, что слова она сказала добрые, звучали слова очень сердито. Я видала таких людей - старички со старушками часто болели, спина и руки с ногами у них не разгибались, и потому голоса у них становились такими же жёсткими да неповоротливыми. У них оставалось только вечное недовольство жизнью, и они даже добрые слова говорили так же, как жаловались на боли.

- Нам сказали, что у вас можно обувь присмотреть кой-какую, - сразу перешла я к делу.

- Это да, можно, - согласилась она. - О какую ногу обувь?

- А вот на сестру мою, - указала я на Красимиру. Пастушка подошла и послушно протянула босую ногу вперёд. Старушка подобралась ближе, ковыляя и опираясь на клюку, посмотрела на ногу девушки и пожевала губу беззубым ртом.

- Есть туфля такая, да вот есть ли у вас, что заплатить?

- Ой... - замялась я, - А может, мы вам поможем в огороде али по дому?

- Ну, коли денег нету - давай молочка, маслица иль мясца мне. По дому помогать не требуется - сама потихонечку управляюсь.

Я начала вспоминать, что взяла с собой в дорогу, но почему-то пожалела снеди для старушки. Не будучи уверенной, что нам удастся разжиться едой, я посчитала, что пока не стоит её тратить.

- А ежели монетку вам дам? - родилась у меня в голове мысль.

- Какую такую монетку? - приподняла Рогнеда кустистую бровь, сверкнув белёсым глазом.

- А вот, в дорогу нам родители выдали денежку. Сдача найдётся у вас? - нагло спросила я.

- Дай посмотрю, дорогая, - уклончиво ответила она.

Я подала ей монету, которую нашла у своего окошка. Я не знала её стоимости, так что очень рисковала, прося у старушки сдачу с неё. И, судя по тому, как округлились глаза и у Красимиры, и у старушки, не зря.

- Ой, да это старая монетка, такую потом не сбудешь, - почему-то перешла старая Рогнеда на мурлыканье. Меня таким тоном не обмануть - она точно решила забрать её и заявить, что туфли столько и стоят.

- Да не думаю, - сказала осторожно Красимира, - Точно найдётся кому заплатить.

- А ты, чай, в монетках разбираешься? - прищурилась старушка. Сейчас она уже не казалась мне милой бабушкой, а превратилась в моих глазах в хитрую старуху.

- Ну, немного есть, - гордо и настойчиво ответила моя подруга. Я промолчала, так как не знала, что именно делать - отстаивать слова Красимиры или соглашаться на предложение.

- Тогда хорошо, - снова перешла Рогнеда на старушечье ворчание, - Сейчас вынесу тебе туфли, посмотришь. Не хотите - не берите.

Кряхтя и охая, Рогнеда удалилась в дом. Я огляделась - в огороде старушки не было каких-то полезных растений, не было зелени или ещё чего съедобного. Дорожка, выложенная плитняком, пролегала в невысокой травке, а у стен домика росли цветы. Я никогда не видела таких - на стебельках красовались не полевые мелкие капельки, а большие и красивые, будто бабочки, многослойные цветы.

Дверь в дом Рогнеды приоткрылась со скрипом. Я вдруг подумала, что дом, как и хозяйка, уже старенький и тоже страдает от боли. В проходе появилась Рогнеда, волочащая за собой берестяной короб.

Покопавшись в его недрах, она вытащила красные туфельки из кожи. У Красимиры загорелись глаза, да и мне они показались замечательными. Подошва была плотной, кожа пришита очень крепко и добротно, а на верхушке каждой из туфелек был дополнительно приделан бантик. Красимира взяла их в руки, обернулась ко мне и уставилась умоляющими глазами. Рогнеда подала голос:

- Да, хорошие туфли, да покупатель за ними не явился. Это сынок мой тачает, мастер знатный, вся округа знает такого сапожника, как сынок мой. Монетку-т много будет, ваша правда, сдачи я вам насыплю.

Я приготовилась было возражать, но ещё один взгляд Красимиры заставил меня согласно кивнуть. Я понимала, что она, разбирающаяся в деньгах лучше меня, понимала качество и теперь не хотела, чтобы я торговалась. Новые туфельки завладели её сердцем.

- По рукам, уважаемая, - сказала я, подходя ближе. Монету я ей пока не отдавала, выжидающе глядя на её действия. Старушка снова пожевала губу, потом ахнула и протянула мне две медных монеты. Красимира, к сожалению, слишком поздно раскрыла рот - я передала серебряную монету старухе, и моё сокровище исчезло в жадных руках.

- Носите на здоровьице, - склонив голову, сообщила Рогнеда. После получения денежки она на удивление быстро, успев схватить свой короб с товаром, вернулась в дом и закрылась там. Всё ещё стоя в саду, мы замерли, не зная, что делать. Спустя некоторое время Рогнеда снова показалась из-за приоткрытой двери.

- Чего вам ещё? Вопрос какой задать хотели, али просто стоите?

- Спасибо сказать забыли, - нашлась Красимира. Старуха суетливо поскребла бок двери, и затем откликнулась:

- Спасибо сказали - вот вам пожалуйста. Уходите, я спать пошла.

С этими словами она громко хлопнула дверью, заставив нас обеих вздрогнуть. Я пробормотала что-то типа "Ага..." и направилась к калитке, потянув за собой Красимиру.

Выйдя на улицу, я потормошила подругу:

- Ты что, не могла раньше сказать что-то? Я ей уже деньки отдала, по рукам ударили, обратного пути нет.

- Так то сребренник был, княжеский, дорогая монета. Я думала, ты знаешь, сколь он стоит, а ты приняла два грошика, и счастлива.

- Ладно тебе, баламошка, поздно над волосами плакати, голову снявши. Пойдём, у матери Веры спросим, что на в дорогу могут дать поесть. Тебе б сумку справить... На два гроша придётся искать что-то...

Я осеклась. Решив положить два медяка в свою поясную сумку, я обнаружила на дне ту самую монету, которую Красимира назвала "сребренником". Я была уверена, что передала её старухе, поэтому опешила.

Заглянув мне через плечо, Красимира только и смогла, что сказать:

- Вот так здрасьте...

Глава 28. Рогволд. Молчун

Утро началось, как всегда - со звона колокольчика в моей голове. Он настойчиво ворвался в мои сны, постепенно разбудив меня. Я немного полежал на месте, закрыв глаза и вслушиваясь в окружающие звуки. Вот какая-то птица, видимо, прилетев из глубины леса и усевшись на ветку дерева, принялась петь свою песню. Это звучало очень красиво, но продолжалась песня недолго - птица немного посвистела и вспорхнула прочь, издав громкий шелест своими крыльями. Вот ещё один звук - Голуба заворочалась под своим походным одеялом, шумно зевнула и начала что-то бубнить себе под нос. Наконец она затихла, и я решил открыть свои глаза и повернул голову. Голуба сидела, подперев подушкой поясницу, и смотрелась в маленькое зеркальце. На нас с Нараном внимания она не обращала, делая вид, что ночь прошла спокойно.

Я перевёл взгляд на Нарана. Ещё с ночного происшествия на его лице остались следы - вытертые слёзы были размазаны по щекам и вискам парня, и на них за ночь налипла пыль, принесённая ветром. Я поднялся с места и пошёл к угасшему костру, но споткнулся об ремешок, за которой цеплялась к поясу сабля. Не подав вида, я отшвырнул пяткой саблю на свой коврик.

- Доброе утро, - проговорил я. Это была лишь любезность, так как я всё никак не мог спокойно на неё смотреть после ночной неразберихи. Я убедил себя, что тот чудной порошок бросила ему в лицо именно она. Главный вопрос, снедающий меня - она взаправду оборонялась или сама решила ни с того, ни с сего ослепить парня. Подозрение подкреплялось ещё и тем, что она не показывала ничем то, что ночью что-то было.

- Утро доброе! - пропела она елейным голоском. Она убрала зеркальце в поясной кошель, и оно чуть слышно звякнуло. Встав, она тоже подошла к костру, взяла с земли палочку и поворошила угли.

- Поесть не желаешь? - спросила она. Я помотал головой, хотя и хотел поесть. Голуба пожала плечами и отошла снова к своей лежанке. Присев на покрывало и поправив юбку на коленях, она сказала:

- Я немного подремаю ещё. Если хочешь - бери из моей сумки еду, я не обижусь. Там есть пряники, пирог с рыбой, грибы сушёные. Не сомневайся, я угощаю. Да и этому своему монголу предложи. Жалко его.

Сказав это, она прилегла, отвернулась от нас и замерла. Немного постояв у остывшего костра, я решил снова его разжечь. Я почиркал огнивом над кусочком трута, раздул тлеющие волокна и подбросил дров. Убедившись в том, что огонь занялся, я помахал рукой Нарану и вытащил из сумки выигранный им чайник.

Кыпчак кивнул, вставая с места. Подойдя ко мне, он повернулся спиной, чтобы я расстегнул ему руки. Вытащив штырёк из левого браслета, я освободил его, передал железку пленнику и указал на кусок леса у моей лежанки. Он снова кивнул.

Мы прошли между деревьями, но я не представлял, что именно нам нужно. Шагнув в сторону, Наран склонился над каким-то маленьким кустиком, поманил меня и что-то спросил. Я кивнул ему, хоть и не узнал, что это. После этого Наран задумался, почесал подбородок и сделал ещё пару шагов. Я тем временем склонился над кустиком, что он показал, окликнул парня и прислонил лезвие ножа к ветке. Наран помотал головой, вернулся ко мне и оторвал листочек. Согласно кивнув, я принялся рвать листья, а он пошёл дальше, вырвал из земли невзрачный кустик и начал отряхивать с корней землю.

Набрав ещё несколько травок и нарвав ягод, мы вернулись к костру, который успел разгореться. Я влил в чайник воду, забросил всё, что мы набрали (с молчаливого согласия Нарана) и поставил на землю у костра. Из трёх длинных веток мы вместе с Нараном соорудили таганок, куда подвесили чайник. Мой спутник присел перед костром, скрестив ноги и закрыв глаза. Судя по напевному бормотанию, он молился.

В лесу раздался шорох, и я обернулся. Между деревьев я увидел коренастого парня нашего с Нараном возраста, одетого в чёрные штаны и белую косоворотку, на которую была накинута шерстяная жилетка. Увидев меня, он приподнял с лохматой головы колпак из валяной шерсти, поприветствовав издалека. Не дожидаясь от меня приветствия, он продолжил продираться через кусты в тени высоких сосен. Я решил встать и встретить нежданного гостя на полдороги - чтобы он не помешал Голубе спать, а Нарану молиться.

Подойдя ко мне, этот случайный прохожий протянул мне руку. Я пожал её, тихонько сказав:

- Здравствуй, друг! Извини, что к своим спутникам не веду - моя попутчица дремает перед долгою дорогой, не хочу разбудить. Меня зовут Рогволд, я веду пленного монгола на заставу, и ещё временно сопровождаю купчиху Голубу до ближней деревни.

Парень просто кивнул, не сказав ни слова. Меня это удивило. Я отпустил его руку и спросил:

- А ты кто таков будешь?

Он указал себе на рот, потом провёл по губам пальцем крест-накрест. Затем он показал на горло, сделав такое же движение и на нём. Достав из колпака деревянную дощечку, он показал мне её.

Я не очень хорошо умею читать - грамоте меня обучал Любим, наш сосед, да забросил спустя несколько уроков. Я знаю все буквы, складывать в слова тоже умею, да вот только очень медленно. Я взял в руки дощечку и прочитал по складам:

- Ме... ня... Звать... Ми... най. Не... мой... я. Ага. Ты - Минай, и ты не разговариваешь. Понятно. Вон там Голуба спит, а у костра Наран сидит, он кыпчак. Пленник он мой, на дальнюю заставу веду.

Минай взял у меня из руки дощечку, перевернул и достал из поясной сумки мелок. Нацарапав что-то на ней, он потянул мне дощечку обратно.

- Хо...ро...шо. Мож...но по... си...жу... - прочитал я, - А, это завсегда пожалуйста. Нас не в тягость, только в радость. Пойдём чай пить, мы с Нараном сделали.

Я было собрался его пригласить к огню, но задумался. В глубине моей головы всё звенел колокольчик, и почему-то в этот миг принялся звонить громче обычного. Я спросил сам себя - к добру ли пришёл этот парнишка? Колокольчик успокоился, и звучал чуть слышно. Я опешил - доселе не было такого, чтобы я влиял на звон в ушах. Звон усилился. Я попробовал ещё раз пообщаться с колокольчиком, спросив у себя - Наран хороший человек? Колокольчик зазвонил чуть тише. Я задал ещё один вопрос - Голубе не стоит доверять? Колокольчик будто закричал на меня, заставив поморщиться от громкого звона, проникающего сквозь меня.

Улыбнувшись, я вернул Минаю его дощечку. Я заметил, что его имя и то, что он немой, было прописано сразу, а какие-то дополнительные слова он писал на оборотной стороне. Очень хотелось задать ему ещё несколько вопросов про него, но я сдержался.

Я поманил молчаливого гостя рукой, и мы подошли к костру. Наран открыл глаза, подозрительно уставившись на него. Я положил руку на плечо нашего гостя, показывая - он хороший, и уже было открыл рот, чтобы сказать что-то Нарану. Не успел я ничего объяснить, как тотчас же заворочалась Голуба, повернулась и резко села на месте.

- Познакомьтесь, это... Это молчун. - вдруг решил я скрыть имя гостя. - Из лесу к нам пришёл, посидит с нами да дальше пойдёт.

- Ну, пущай посидит, - кивнула она. - Пряника не желаете?

- Он немой, барыня, - пояснил я. - не разговаривает вообще. Дружище, не будешь пряник?

Минай помотал головой - дескать, спасибо, не хочу. Наран кивнул, будто одобряя выбор нашего гостя. Сняв с огня чайник, я поставил его на землю у огня. Покопавшись в своей торбе, я достал низенькую плошку, которую мне положила в дорогу матушка. После этого я подошёл к Нарану и подал её ему в руки. Парень проговорил единственное знакомое мне слово "рахмет" и склонил голову. Я поднял чайник и налил в плошку ароматный напиток. Наран поднял чай ко рту, громко втянул его в рот и причмокнул от восторга. После этого он перед чашку мне, и я отхлебнул. Чай оказался очень вкусным - горьковатый вкус листочков, что я собрал, смешивался с медовой сладостью ягодок, а дым от костра, казалось, связал все вкусы в один. Проглотив чай, я передал плошку Минаю и спросил:

- Чаю желаете, барыня?

Я уже второй раз назвал Голубу не по имени, как она просила, но и в этот раз не дождался её снисходительного "Да нет, по имени меня зови". Что ж, после ночного происшествия она побаивалась нас с Нараном.

Уставившись на меня, Минай достал дощечку и написал на ней "Почему моё имя не сказал?". Я пожал плечами, подразумевая, что не буду сейчас это пояснять. Парень стёр этот вопрос и написал новый.

"Она плохая?". Я прочёл это и кивнул в знак согласия.

Глава 29. Красимира. Очелье

Любава была удивлена, но я с детства знаю сказку об этом предмете. Бабушка рассказывала мне много сказок, и я все их помнила. Странно было видеть сказочное чудо наяву, но после всех наших приключений - чёрного козлёнка, гадюки, молнии, ударившей в сосну и лиса, который вышел нам навстречу - было бы удивительно не поверить в неразменный сребренник.

В той сказке, что придумала для меня бабушка, доблестный парень стал царевичем, обманув нескольких богатеев и поразив чудесами самого царя-батюшку. Неразменный сребренник был одним из чудес, вместе с самоходными сапогами и мечом, что рубил всё, к чему прикасался. А получил всё это главный герой за то, что по доброму отнёсся к старушке на дороге.

- Чего, говоришь, это такое? - переспросила Любава.

- Неразменный сребренник, диво дивное из сказки. Вот ты им расплачиваешься - а он к тебе возвращается.

- Погоди-ка, баламошка, - зажмурившись, спросила она. - А если так рассудить - вот я его отдала бабке Рогнеде, а он ко мне возвернулся. У неё он остался?

- Ой... - замялась я. - Кажись, у неё не остался. Ну, если он снова у тебя.

- То бишь она сейчас как выскочит, да как побежит за нами? Дескать, обманули меня две девицы-обманщицы, туфли забрали да не заплатили.

- Не знаю, - честно ответила я, на всякий случай прибавив шаг. Медок, тихонько гавкнув, начал крутиться на месте, но, увидев, что обе его хозяйки начали торопиться, устремился за нами. Маленький хвостик пёсика двигался из стороны в сторону так сильно, что задевал подолы моего платья и сарафана Любавы. Отбежав от дома Рогнеды, мы переглянулись. Никто за нами не гнался - и немудрено. Старушка была очень дряхлой, и не могла передвигаться со своей клюкой. Конечно, мне сразу стало жалко, что мы её обманули, хоть и не нарочно. Как работает неразменный сребренник - мне неведомо, но я очень надеялась, что он просто превратится в горсть монет такой же стоимости, или задержится в руках Рогнеды до следующего размена, а потом пропадёт в руках каких-нибудь прохиндеев.

Добежав до дома девочки Веры, мы увидели, как её мать снаряжает нам торбу. Это был высокий холщовый мешок, почти как у Любавы, но с деревянной рамкой внутри. Донышко сумки было надёжно прошито, скрывая внутри деревянную круглую подкладку. Завидев нас, мать Веры принялась рассказывать:

- Ой, девицы-красавицы, вот вам собрали еды в дорожку! Тут вот хлебушек подовый, хороший, долго храниться будет. Это грибочки сушёные, две связочки. А вот масло в горшочке, от самой лучшей коровки в деревне нашей! Тута разные вещи ещё, да еды другой прислали. И ещё ленточку вам передали, на счастье.

- Какую ленточку? - любопытно спросила я.

С этими словами женщина выудила из торбы голубую полоску ткани, на которой были вышиты красные цветы. Концы ленты были сшиты вместе, так, что получился обруч, который обычно надевают на голову.

Я оглянулась - нет ли кого вокруг - и стянула с себя косынку. Поблагодарив женщину, я натянула полоску ткани себе на голову, заправив мои непослушные волосы под неё.

- Тебе косу заплести надобно, - кивнув, сказала Любава.

- Вот какое баское очелье тебе досталось, - согласилась мать Веры, любуясь мной. Любава тоже отступила на пару шагов, прищурилась и поджала губки, после чего закивала - дескать, очень красивая. Даже Медок весело тявкнул, высунул розовый язычок и присел, повернув голову и свесив рыжее ушко.

Я вспомнила, что такое вот украшение, очелье, носила моя матушка. Правда, в её ленту были вплетены камушки да бусинки, и выглядело оно побогаче, но всё равно подарок смотрелся очень нарядно. У Любавы, когда я увидала её в вечер нашего побега, было простое очелье из вышитой ткани, белая полоска с красными и синими полосками, переплетёнными между собой. Поговаривали, что у такой вот ленточки есть свойство - все дурные мысли она задерживала и не давала им поселиться в голове.

- Благодарю вас, - снова поклонилась я. - Я обещаю носить ваш подарок, что бы ни случилось.

- Вот теперь точно видать, что сёстры вы, - сказала мать Веры. - Одна беляночка, вторая чернявая, но похожи всё равно.

Мы с Любавой, не сговариваясь, захихикали. Для женщины это выглядело, как будто две сестры поразились своей похожести, но мы обе знали, что меня с подругой связывает только дружба, и радовались, что случайная ложь Любавы показалась такой правдоподобной.

- А кто ленточку передал? - спросила с любопытством Любава. Женщина замялась и нехотя ответила:

- Есть у нас травница одна, на отшибе проживает. Она сказала, что еды у неё нет, но подарок всё равно даст для девочек, что к нам в деревню пришли. Я, конечно, удивилася, да вот только настаивала она - обязательно передать.

- Кланяйтесь ей от нашего имени, - сказала я.

- Мы, наверное, пойдём, - осторожно сказала Любава. - Время идёт, а мы поспешать должны. Вот сейчас с утреца раннего пойдём, авось, найдём ещё где ночлег. Спасибо вам душевное за приём, за хлеб да за приаасы, и за сумку справную!

- Да, дорогая моя, у нас народ простой, да щедрый. На постой вас не можем принять - половина людей на заработки, как вы вот, поехала, в у остальных деток мал мала меньше, не смогут принять. Постоялый двор был у нас, да пожар там случился, выгорело всё дотла.

- И на том спасибо, - поблагодарила я. - Бабушке Рогнеде кланяйтесь также.

Любава злобно зыркнула на меня, будто ругая за случайно сказанные слова. Я и сама не рада была, что про старушку напомнила.

- Ну, коли буду проходить, да в саду её застану - передам. Она нелюдимая, с тех пор, как сына схоронила, ни с кем не говорит из односельчан.

- Как так? - распахнула глаза Любава.

- Да вот, случилось с ней горюшко... - вздохнула женщина. - Сын у ней скорняк да сапожник был отличный, но однажды захворал. Стал чахнуть, на сердце жаловался, и никто не мог излечить. Пошёл к травнице той, что очелье тебе передала, а она и говорит: тебе, мол, недолго осталось, ничего не поможет. Он браниться стал, да ушёл от неё. К дому подошёл, за калитку схватился, да и сел на землю. Прохожий подошёл помочь, а он сидит уж холодный, и глаза в небо смотрят, не моргают.

- А что потом? - спросила я.

- Ну, потом сказали - сердце, видать, разбилось. Тут же, меж нами говоря, не просто так всё было. Травница-то молодая да справная, он к ней часто приходил, всем говорил, что за травкой кое-какой, а на самом деле глядел на неё да оторваться не мог. Она же в нашей деревне недавно, сама вдова соломенная, муж на войну ушёл да не писал давно уже. Отказала она сапожнику - мол, муж мой вернётся, не по-людски это будет, что она с другим сошлась.

- А что травница? - нетерпеливо продолжила расспросы Любава.

- А что ей? Она же ему ничего не дала - ни травки, ни водички какой. Не отравила же, с неё взятки гладки. А то, что у парня сердце остановилось - так в том её вины нет. Но стали её побаиваться, дескать, взглядом она его извела, сердце бедному мужику остановила, да пожалела - до дому дойти дала. Вы, ежели чего думали - не бойтесь, хорошая она, просто странная. Муж на службе военной обретается, забыл уж, как жена выглядит, а она ждёт-печалится. Носи очелье, оно, говорят, счастье приносит.

Я поправила расписную ленту на голове. Как ни странно, моя старая косынка не могла сдержать мои волосы, и две полоски всегда в глаза мне лезли. А тут подпоясала я голову, и сразу присмирели, лежат ровно да не шевелятся. История сапожника тронула меня, и я подумала, что надолго запомню её.

- Ой, - опомнилась я, - а бабка Рогнеда говорила так, словно жив сын её. А вы нам такое рассказали, кровь в жилах стынет.

- Да как тебе сказать, милая моя... - отвернулась женщина. - Она, как сын у ворот помер, немножко помешалась. Всё ждёт его у окошка, и всем говорит, что скоро вернётся он. Мы не напоминаем, не говорим вообще о нём. Скажет она - вот скоро сын мой воротится, мы покиваем да пойдём потихонечку восвояси.

- Жалко, - нахмурилась Любава. Я тоже смутилась - теперь нам стало жаль Рогнеду, которой мы всучили неразменный сребренник.

- А что, торговцы в вашу деревню часто заезжают? - вдруг спросила Любава. Я подняла на неё глаза, и подруга продолжила, - Скажите ей, чтоб купила на сребренник, что сёстры ей за туфли отдали, какое-нибудь украшение.

- А это почему? - удивилась наша собеседница.

- Да примета есть такая - коли потратишь то, что две сестры вместе дали за товар или работу, в жизни счастье приключится.

Я никогда не слышала такой приметы, но закивала в знак согласия. Я поняла, что хотела сделать Любава - если неразменный сребренник остался на какое-то время у старушки по волшебной причине, она может его отпустить и передать, и наш невольный обман не причинит ей вреда.

- Передам, почему ж нет. Ну что, всем довольны, девицы-красавицы?

- Всем довольны, - кивнула я. - Дай Бог всей деревне вашей мира да процветания.

У Любавы после этих слов появилась улыбка на лице. Я подобралась к ней поближе, и она прошептала мне на ухо:

- Ты погляди, как очелье-то действует... Была баламошка, стала умная девица.

- А ты ведьмой и осталась, - зашипела я на неё, улыбаясь и тыкая пальцем в бок.

Глава 30. Наран. Стилет

Рогволд притащил к костру какого-то безъязыкого парнишку. Сначала я не хотел его принимать, но тут же в голове прозвучал голос наставника, который говаривал: "Если ты наедине с врагом - даже лишний волос на пути к тебе задержит его реакцию". Если она решит напасть сейчас - ей придётся пройти не только меня на пути к Рогволду или его на пути ко мне - ей надо будет справиться и с этим молчаливым парнем. Он будет нашей страховкой, так что чем больше нас, тем меньше вероятности, что женщина нападёт ещё раз.

Я сотню раз перевернул в голове то, что произошло. Мы ведём её из одного селения в другое, и мы её проводники. Конечно, она скачет, как аргамак, то есть знает дорогу, но зачем же нападать на нас? У Рогволда в сумке ничего ценного, разве что с собой он тащит нож из булатной стали да саблю, которую я ещё не видел без ножен. Но убивать ради этого... Появилась мысль о том, что она могла ткнуть Рогволда в бок своим оружием, а потом подставить меня. Не думаю, что он меня сразу убил бы, но она и не рассчитывала, видимо, на его силы. Позовёт аскеров, типа тех, что охраняли то большое селение, и меня зарубят. Как врага, который будто бы зарезал своего сопровождающего. И никто не узнает, что я на самом деле ничего никому не сделал.

Я потушил мысли в голове, но всё же не перестал думать. Была ещё одна безумная мысль, но я не хотел её думать. Но она всё-таки засела глубоко в голове и заставляла раз за разом прокручивать прошлую ночь в памяти.

Прежде всего я похвалил себя. Моё чутьё, о котором рассказывал мой дед, не обмануло. Женщина оказалась коварной и злой, и только выучка помогла защититься нам с Рогволдом.

Нет, я бы не назвал это "выучкой" перед моим наставником, опытным монгольским воином. Прозевать нападение - уже провал. Оказаться на земле под врагом - поражение. Моих умений, заработанных постоянными побудками в лагере, страхом перед тем, что меня спящего побьют, и моего чутья хватило лишь на то, что я сделал ночью - подпрыгнул и попытался отразить нападение.

Когда женщина бросила мне в глаза какую-то штуку, я сперва подумал, что это второе лезвие, и мне выкололи глаза. Боль была нечеловеческая, а вместо зрения в голове поселилась темнота. В этой темноте я различал только запахи и звуки. Непривычное ощущение, даже для такого горе-воина, как я. Частенько мои старшие товарищи по лагерю утаскивали меня, спящего, на главную площадь, сидящим в мешке или с завязанными глазами. Но ни в какое сравнение то, что со мной было сейчас, не шло с издевательствами солдат в лагере. Сейчас ощущения были совершенно не такими.

В мешке ты ощущаешь тесноту, чуешь запах пыльной ткани, а в промежутках между нитями мешка пробивается свет факелов. Сидя там, я всё равно видел - видел свои руки и ноги, видел тени хохочущих воинов, готовящихся бить меня палками.

Когда мне завязывали глаза, я ощущал тяжесть повязки, сделанной из кожаной ленты, и всё равно видел свои руки, которые тоже связывали для уверенности. Если определённым образом скосить глаза вниз, можно даже ориентироваться и идти, не спотыкаясь.

А сейчас, получив заряд порошка в лицо, я ослеп полностью. Сколько бы я ни старался, я не мог разглядеть ни единого пятнышка света, ничего, на что можно ориентироваться. Когда женщина перестала кричать, а Рогволд ещё не задавал вопросов на их общем языке, я почувствовал ещё и отчаяние. Мне показалось, что я оглох.

Взяв себя в руки, я стал размышлять. Вот я слышу шорох от движений женщины и Рогволда. Вот я ощущаю движение воздуха рядом со мной. Мысли стали собираться в образы, и я представил себе тень Рогволда, подошедшую ко мне. Я поднялся на четвереньки и пополз, шаря в чёрной бездне рукой. Где-то слева должен быть Рогволд, а женщина, нападавшая на него, стоит справа. Она точно врёт ему что-то про то, что просто подошла посмотреть, как он спит... А это что такое?

Колено пронзила тупая боль, будто я наткнулся им на острый камень. Я опустил свою "видящую" руку вниз и нащупал узкий и тонкий кусок железа. Вот и всё, женщина, пришёл мой счастливый миг. Я нашёл оружие, с которым ты пришла.

Щупая этот стержень, я строил в голове картинку, основанную на ощущениях. Это узкий и острый кинжал, без деревянной рукоятки, просто длинная железка с расплющенным наконечником. В легендах, что мне рассказывала мама, такие вот стилеты-иглы носили с собой женщины при дворе хана - легко спрятать его в рукаве или складке платья. В рассказах матери они никогда не пытались убить хана, но всякий раз, как приходила беда, закалывали себя в сердце такими вот железными стержнями.

Решив спрятать стилет в руке, я вернулся к выдуманной картине мира вокруг меня. Рогволд подошёл ко мне - я ощутил сначала дуновение ветерка, потом шаги рядом со мной, и прикосновение к плечу. Потом Рогволд сказал что-то на своём языке, а женщина ответила ему испуганным тоном. Он что-то придумал?

Оказалось, он придумал говорить на тарабарщине - я никогда не слышал таких слов, хоть они и походили на кыпчакскую речь. Он пару раз сказал "спасибо", сказал "кыпчак" и "нет" - то, что он запомнил из моей речи. Остальное не походило на слова вообще никак. Я понял замысел - Рогволд решил запутать женщину и прикинулся, что спрашивает у меня о происшествии.

- Ты меня всё равно не поймёшь, но пусть небеса даруют тебе понимание! - сказал я, - Она на тебя напала и хотела заколоть!

Рогволд спокойным тоном сказал что-то женщине. В её голосе была дрожь - значит, я понял верно. Рогволд сообщил, что понимает кыпчакский и выслушал мой рассказ, тут-то её попытки вранья о том, что она пришла пожелать ему доброй ночи или даже попытки оговорить меня сгорят в огне истины.

Я почуял, что возле моего лица несколько раз провели ладонью. Темнота стала не такой страшной, но всё же было неприятно понимать, что мне сожгли глаза непонятным порошком. То, что они не выколоты, я уже убедился - глаза были на месте, я их нащупал, просто они ничего не видели.

Рогволд, судя по знакомому мне тихому звону металла, достал нож. Я обрадовался, но тут же отвлёкся на мысль, родившуюся у меня в голове. Нет, он добрый человек, сказал я себе, и не зарежет женщину. Но зачем тогда ему нож?

Пока я думал, я оценивал обстановку по другим чувствам. Сейчас я был в том положении, которое мне всегда описывл дед - одно чувство слабеет, но другое усиливается. Запах жира в движении воздуха - Рогволд машет ножом перед моим лицом. Дрожь земли - женщина переступает с ноги на ногу (задёргалась, как конь на аркане...). Рогволд говорит что-то, повернувшись ко мне - следит, чтобы я не напоролся на нож.

Резкая вспышка света не ударила по глазам, а будто погладила их мягким прикосновением. В темноте, которую я начал привыкать звать своим спутником по жизни, возникли Рогволд с ножом, застывший на месте, и криво усмехающаяся женщина. Она ещё не знает, что я снова вижу.

- Рогволд-бей, я тебя вижу, спасибо тебе. Передай женщине, что я всё расскажу о её зле, если смогу говорить на твоём языке.

Рогволд обернулся и что-то сказал женщине. Я разобрал "спасибо" - так переводится благодарность на их язык. Когда я благодарил Рогволда за разрезание пут на моих ногах, он решил сначала, что меня зовут "Спасибо". Я запомнил только это слово.

Женщина сразу скисла, как будто в рот ей попал сок гнилой ягоды. Да, мой товарищ сообщил ей, что я вижу. Её замысел не удался, но я понял, что надо быть нас дороже постоянно. Она рано или поздно мне отомстит.

Надеюсь, что Рогволд правильно понял меня, когда я передал ему стилет. Я просигнализировал ему - идёт опасность! И, возможно, не от этой женщины, а от кого-то, кто её послал нам на пути.

Глава 31. Любава. Рябина

Выйдя из деревни, мы с Красимирой и Медком спешно припустили по дороге. Не понимая самой сути неразменного сребренника, как не понимая сути молнии, ударившей рядом с отошедшей от меня пастушкой, мы не были уверены в том, как себя поведёт этот чудесный предмет.

Выйдя за пределы деревни и углубившись в лес, мы переглянулись. За нами никто не гнался, так что можно спокойно перейти на шаг. Видимо, мы не обманули старушку, и сребренник останется у неё до следующей покупки.

- Слушай, - сказала Красимира, - я помню, что бабушка сказывала. Сребренник надобно тратить так, чтобы сдача с него была. Отдать без сдачи - значит отдать его с концами.

- Ты посмотри, только очелье знатное напялила, сразу поумнела, - пошутила я.

Повернувшись, я нашла глазами тропу, по которой нам надо было идти. Я была твёрдо уверена, что сделала верный выбор, решив следовать протоптанным дорогам. Опыт путешествий, что у меня, что у Красимиры был неважный, и посему проделывать новые тропы было опасно. Если дорога есть, подумала я, значит, она куда-то да приведёт. Люди не могут ошибаться, и мы не заплутаем, если будем идти по их следам.

Мы продолжили путь, время от времени догоняя убегающего вперёд Медка, обмениваясь шутками про него и друг друга. В какой-то момент мы так увлеклись беседой, что не заметили, как наш пёсик убежал за какой-то бабочкой. Остановившись на дороге, я позвала Медка, и он послушно прибежал, весело размахивая хвостиком. Красимира, сначала перепугавшись из-за пропажи щенка, радостно улыбнулась.

В верхушках деревьев зашумел ветер. То же самое внезапное дуновение взъерошило мне волосы, выбившиеся из уложенной косы, и я вспомнила, что хотела уложить волосы Красимире. Сейчас она напоминала мне невесту, с которой только сняли девичий головной убор и собрались надевать взрослую косынку. Её не связанная ничем причёска растрепалась, и теперь она выглядела какой-то сказочной героиней, прилетевшей с небес на облачке. Нет, простоволосой невестой ей быть не пристало. Выдавать её замуж, пошутила я про себя, пока рано. Надо определиться, куда мы идём, а там, быть может, и жених найдётся.

- Иди сюда, баламошка, волосы твои заплету. Обещала же.

- А, конечно, давай, - согласилась она.

Мы отступили с тропы и присели на камень, поросший зеленоватым и жёлтым мхом. Я зашла за спину Красимире и разгладила её светлые волосы, напоминающие цветом сливочное масло. Положив руки на плечи подруге, я наклонилась и через правое плечо спросила прямо в ухо:

- У тебя гребёнка-то найдётся?

Красимира кивнула, от чего её волосы снова упали на лицо, и принялась рыться в поясной сумке. Вытащив оттуда деревянный гребешок, она протянула мне его через плечо.

Я сняла очелье, подаренное неизвестной нам травницей, и передала в руки Красимире. Затем я начала причёсывать её, местами продираясь через запутанные пряди. Сперва она ойкала после каждого рывка гребёнки, но потом села смирно и просто терпела. Волосы Красимиры мне нравились - теперь, после освобождения от косынки, они напомнили мне облако из золотых нитей, из тех, что иногда показываются в небесах и растворяются под порывами ветра.

Закончив причёсывать Красимиру, я разделила её волосы на три ровных части, погладила каждую из них и сжала. Взяв в руки две больших пряди волос, я начала заплетать их в косу, туго прижимая друг к другу. Голова пастушки после первого моего движения дёрнулась назад, и я шлёпнула её по макушке.

- Сиди смирно, коли красивой желаешь быть.

- Ты так не дёргай, - возмутилась она, - голову мне оторвёшь!

- Смирно сиди, кому сказала! Очень красивая будешь, ежели слушаться станешь.

- Ну ладно... - согласилась она и напрягла шею.

С каждым моим движением коса становилась плотнее, и вот уже я дошла до середины прядей. Коса стала тоньше, обнажая шею Красимиры. Мне очень нравилось то, что получалось под моими руками. Дойдя до конца косы, я застыла на месте.

- А лента у тебя найдётся? - спросила я. Красимира почесала подбородок и попыталась помотать головой, но я дёрнула её за косу.

- Ладно, слушай меня... - сказала я. - Сейчас ты встаёшь и осторожно идёшь к моей сумке. Там найдёшь ленточку, передашь мне. Не дёргайся, я с тобою буду идти и за косу держать.

Таким вот манером, как строптивая лошадка и всадник, держащий её за поводья, мы протопали к моей сумке. Развеселившийся Медок сновал туда-сюда под нашими ногами. Красимира, осторожно присев, запустила руки в сумку и достала ленту, которая лежала под краюхой хлеба. Передав её через плечо мне, она опустила руки и вытянула их по швам. Только после того, как я закрепила концы прядей и завязала красивый бант, она обернулась и спросила:

- Красиво получилось?

- Ой, - притворно схватилась я за щёки, - какую царевну в наши края занесло!

- Ну тебя, - надула она губы. - Правду скажи - хорошо?

- Да, конечно, хорошо. Я косы плету очень умело, да и волосы у тебя отличные.

Красимира покраснела, опустив глаза.

- А ты умеешь косы плести? - поинтересовалась я.

- Умею, но не так хорошо, как ты.

- Тогда переплети мою, а то растрепалась.

Теперь уже я села на камушек, а Красимира зашла за мою спину. Развязав мою ленточку, она расчесала мои волосы и принялась делить их на части. Если честно, я не любила свои волосы - чёрные да непослушные, они часто не слушались меня и торчали куда попало. Наверное, если я не буду причёсываться, мои волосы будут как иголки у ёжика, разбегутся во все стороны и станут жёсткими да колючими.

Красимира потянула меня за волосы, и я подумала, что она мне мстит. Открыв было рот, я осеклась. Если бы я заплетала такие же своенравные волосы, что были у меня, я бы, наверное, дёргала ещё сильнее. И если в конце получится хорошо - значит, она не зря причиняла мне боль.

- Ты там справляешься, баламошка?

- Фе февелифь, - услышала я из-за спины. Я сразу поняла, что Красимира взяла мою ленту в зубы, чтобы не класть на камень.

- Ладно, молчу. Но если сделаешь хуже чем я тебе заплела - я обижусь.

- Фиви фмивно! - сердито буркнула она.

Я решила отвлечь себя, посмотрев по сторонам. Медок прикорнул у моих ног, видимо, устав от постоянного сидения на одном месте. Передо мной была дорога, с которой мы свернули к этому камню, а на другой стороне тропы росла старая рябина. С одной стороны дерева листочки были молодые да зелёные, а гроздья ягод яркие и сочные. Прямо посреди дерева была граница, по другую сторону от которой листья были мёртвыми и грязно-жёлтыми, а некоторые уже осыпались, оставив после себя пустые места, как щербинки в зубах. Ягоды, оставшиеся на черешках некоторых сохранившихся гроздей, были сморщенными и тёмно-красными.

- Всё, - сказала Красимира, и я отвлеклась от любования рябиной. Перекинув движением головы косу на левое плечо, я посмотрела на неё. Казалось, Красимире удалось невозможное - она так туго перевязала кончики моих волос, что ни единого волоска не торчало по сторонам. Конечно, несколько огрехов по всей длине косы я нашла, но работа была вполне хорошая.

- Вот спасибо! - обрадовалась я.

- Я старалась, - ответила мне Красимира.

- Смотри-ка, - указала я на рябину, - половинка живая, половинка мёртвая.

Она посмотрела на дерево, потом даже подошла поближе, и сказала:

- В народе говорят, что это корни у дерева подточил кто-то. Тут оно корнями соки берёт, а с другой стороны корни умерли, да не могут пить из земли. Вот рябинка и живёт наполовину, а на другую умирает. Жалко его...

- А тебе бабушка не сказывала про Бабу Ягу? - вдруг спросила я. Подруга обернулась и кивнула:

- Я знаю, что у неё одна нога костяная, то бишь в Нави живёт и с мёртвыми связывает, а вторая человечья, чтобы и в нашей Яви жить. Ты что, думаешь, что рябинка такая же?

- Да не знаю... - сказала я задумчиво. - Просто вдруг вспомнилось, когда дерево увидала.

- Вот я всегда говорила, что ты ведьма, - выпалила она. Я даже не стала возражать, когда она снова обозвала меня. Я просто призадумалась, почему мы наткнулись на это дерево, и почему нам вздумалось сесть именно напротив него. Может быть, это неизвестность, маячащая впереди, заставила меня задуматься о таких вещах... Я встряхнулась, потому что испугалась своих мыслей.

Из-за рябины выглянула рыжая голова лиса. Я была уверена, что именно его мы встретили по дороге к роднику, но не смогла проверить - лис сорвался с места и убежал глубоко в лес.

Глава 32. Рогволд. Переправа

В путь мы отправились уже вчетвером - мы с Нараном, Голуба и случайно прибившийся к нам Минай. Как я понял, наш новый спутник шёл в ту же деревню, что и Голуба, но сбился с дороги. Получилось так, что он чудом на нас вышел и очень обрадовался.

Вышедший из леса парень, казалось, раздражал Голубу - она поглядывала на него с опаской и даже злостью. Я удивился, как она ещё не сказала мне, что от него надо избавиться - такими взглядами, как у неё был сейчас, можно протереть дыру в человеке. Памятуя о том, что произошло ночью, я подумал было, что и с Минаем случится что-то не то. Когда я подумал об этом, мне вдруг захотелось защитить его - хоть я и не смог почти ничего сделать для того, чтобы защитить Нарана. Пришедшая мне в голову мысль о том, что надо повернуть это происшествие не в пользу Голубы, а для того, чтобы оправдать ослеплённого товарища - вот это было хорошо. А то, что я заснул спокойно вблизи той, кого побаивался и по поводу кого у меня были сомнения - это нехорошее решение.

Минай достал свою дощечку и написал "Скоро мост". Я понял, что наш немой попутчик уже не раз ходил этой дорогой, да вот только в этот раз свернул не туда. Дорогу он знал отлично, так что это было нам на руку.

Минай стёр написанное и нацарапал вопрос "зачем сабля?". Не думаю, что смогу написать ответ, сказал я сам себе.

- Видишь ли, друг мой, я иду на заставу, веду пленного монгола для допроса. Для того, чтобы он не сбежал и не напал на меня, я вооружён саблей. Это наш староста Брячислав меня вооружил. Он герой войны, таких, как этот вот, не один десяток убил.

Голуба, послушав моё объяснение, заинтересовалась и спросила:

- А о чём его можно допросить? На вид мальчишка, мал ещё военные тайны знать.

- Он может показать дорогу к ставке их главного, - нашёлся я.

- А, ну коли так - верно решили. А если он по дороге нападёт на кого?

- Ну, этой ночью он освободился, и мог бы кого-то убить. Но не убил, даже наоборот - испугался, что я его зарублю.

Минай, не прибегая к помощи таблички, удивлённо поднял брови, потом дёрнул за рукав и указал на молча шагающего рядом с нами Нарана, всё ещё скованного наручниками.

- Да, да, - кивнул я, - он ночью расстегнул кандалы, да только испугался, что я осерчаю. Пошёл вот к барыне нашей, сказал - не выдавайте меня, я нечаянно освободился, Рогволду не говорите.

Минай распахнул рот от удивления.

- Да не так всё было, - вдруг вклинилась в разговор наша попутчица.

Теперь Минай заинтересованно посмотрел на неё, будто требуя её вариант.

- Да вот этот, - она указала на Нарана, - ворочался ночью, а у меня сон чуткий. Я голову подняла - и показалось мне, что он нож достал и зарезать Рогволда желает. Я в крик, Рогволд подскочил и ну его бить!

Я опешил - уж коли врать незнакомцу о том, что случилось ночью, так не при мне же. Я знаю правду (причём самую что ни на есть верную, а не то, что "выведал" у пленника и рассказал ей), так что сейчас и меня удивила эта история.

- А может, и приснилось вам, барыня, - улыбнулся я снисходительно.

- А может и так, - пожала плечами она.

Впереди засверкала вода - мы подбирались к реке, которая ещё издалека выдала себя. В воздухе уже долгое время стоял запах тины, влажной глины и стоячей воды. Сначала я думал, что впереди болото - настолько тихой была река, а запахи больше напоминали о лягушках, грязи и подгнивших пнях. На поверку оказалось, что река протекала очень быстро, но в этом самом месте образовался небольшой затон. Перебраться через реку тут было невозможно - наполненный тиной рукав реки грозил засосать каждого, кто наступил бы на непрочную землю.

Минай, встав на одном месте, задумался и принялся поворачивать голову туда-сюда, вспоминая, куда точно нужно идти. После этого он уверенно махнул рукой куда-то в сторону пригорка, который загораживал поворот реки.

Я кивнул ему, благодаря за указание направления, причём для Голубы это смотрелось, будто я соглашаюсь с ним или подтверждаю его догадку. Наран, внимательно посмотрев на немого, нахмурился, и начал рисовать что-то на песке. Я подошёл ближе, и увидел что-то типа стрелки, указывающей в противоположную сторону. Подняв глаза на Нарана, я недоверчиво повернул голову. Кыпчак отошёл чуть дальше, к затопленному участку, едва не угодив в лужу, и заглянул вниз, под откос. Отойдя назад, он стёр стрелку и указал подбородком на Миная - он прав, дескать.

- Так куда мы идём? - нетерпеливо спросила Голуба.

- Туда, куда показали мы с Минаем, - подтвердил я.

- А этот басурман чего наоборот направление рисовал?

- Сейчас спрошу, - сказал я, поворачиваясь к Нарану, и задал ему вопрос на выдуманном мной языке. Наран ответил мне на своём языке, мотая головой назад. Потом он нарисовал ногой на песке круг, проведя через него длинную полосу, но стёр и его.

- А, так он просто спрашивал, нет ли моста с той стороны. Он дорогу-то не знает, просто напугался, что мы не туда идём.

- Точно? - с опаской спросила она. Минай, поражённый тем, что я только что поговорил с пленником непонятными для него словами, переводил взгляд с меня на неё.

- Да, точнее некуда, - с довольным видом кивнул я.

Голуба пожала плечами, в мгновение ока успокоившись. У меня вдруг появилась в голове картинка - у неё в голове сидят два человечка, один спокойный, а второй шебутной. Они дерутся, и у Голубы меняется настроение - только что она переживала, что Наран уведёт нас в болото и погубит, и тотчас же расслабилась и приготовилась идти.

Знаки Нарана я кой-как понял, но не подал виду перед Голубой. Он на самом деле запутался, и указывал назад - дескать, может быть, пойти той дорогой? А вот про круг с линией поперёк я смолчал. Если я прав, Наран предлагал не мешкать с обходом, а перейти вброд, через рукав реки, но оценил опасность этого затопленного места. Если бы я пересказал это Голубе, она бы решила, что Наран решил нас погубить.

Обогнув пригорок, мы вышли на широкую проезжую дорогу. Поглядев дальше, я увидел мост, с которого в нашу сторону направлялась большая телега, влекомая двумя быками. На телеге сидел бородатый мужик, сердито подглядывающий на свою телегу, то и дело поворачиваясь к поклаже и что-то там поправляя. Когда повозка поравнялась с нами, я увидел много горшков, которые от каждого камешка на дороге порывались соскочить с неё и свалиться. Я как-то раз видал повозку гончара, который вёз горшки на продажу, но он не суетился так - все его товары были надёжно сложены и закреплены верёвками. Тут же каждый горшок имел столько свободного места вокруг, что мог не только упасть с телеги, но и врезаться в соседний горшок, расколовшись об него.

- Бог в помощь, мастер! - поприветствовала его Голуба. Это удивило меня - она казалась мне высокомерной торговкой, не считающейся с мнением окружающих людей.

- Благодарствую, - буркнул гончар. Громко гикнув, он велел быкам поспешать, словно освобождая нас дорогу. Когда поднятая колёсами телеги пыль чуть осела, мы направились к мосту.

Длинные доски, которые были уложены на старых почерневших сваях, показались мне ненадёжными. Несмотря на то, что по мосту только что проехала тяжёлая гружёная повозка, да ещё и с двумя быками в упряжке, мне было боязно ступать на него. Пересилив свои опасения, я всё-таки пошёл вперёд.

Доски заскрипели под ногой, и я ухватился за ограду мостика. Упасть в реку просто так - это одно, но я был загружен поклажей Голубы. Хоть тюк с товарами торговки был лёгким, он всё же был большим и угловатым, и мог запросто перевесить и утащить меня вниз. Минай и Наран, тоже ощутив неустойчивые доски, пошли по центру моста, не рискуя подходить к краю. Голуба же, будто бык из упряжки гончара, потопала уверенно, даже начав напевать какую-то весёлую песенку.

Я прошёл ещё немного, переместил узел с товарами Голубы поудобнее и поглядел вниз. Толстые сваи, вколоченные в дно реки, напоминали гнилые зубы, у которых хворь уже подточила корни. Я был уверен, что одно неосторожное движение - неважно, простого пешего путника навроде меня или большой телеги - сможет стать той песчинкой, что сдвинет гору.

Дойдя до середины моста, я ощутил внезапный прилив уверенности. Уж коль скоро я добрался досюда, теперь мне осталось только спешно убраться прочь. Прибавив шаг, я пошёл по середине моста. Наран и Минай пристроились за мной, и так же споро пошагали вперёд.

Голуба тем временем перешла на другой берег, и стояла в ожидании. Мои мысли сейчас рисовали страшную картину - вот мы добрались до последней дощечки, и остался последний шаг, но опоры моста не выдерживают именно сейчас, мост начинает обваливаться и утаскивает на дно реки нас с ребятами. Голуба в моих кошмарах стоит на берегу и зловеще хихикает, потом поднимает руку и машет нам на прощание. Вода утаскивает нас троих, и влечёт в водоворот, который накрывает нас волной и заставляет захлебнуться.

Вот и она - последняя доска этого моста. Всё ещё опасаясь, что кошмар станет явью, я перескочил через неё и приземлился на твёрдую землю.

Голуба отвлеклась от каких-то своих мыслей и посмотрела на нас. Оценивающе обведя нас взглядом, она сказала спокойным голосом:

- А, вот и вы. Пойдёмте скорее, нам уже немного осталось. Скоро всё закончится.

Глава 33. Любава. Ворона

Красимира, озирающаяся по сторонам, тоже заметила лиса, который нас, похоже, преследовал. Нехотя она согласилась со мной, что это интересно - лесной зверь по дороге - это неожиданно, но ещё неожиданнее то, что он за нами следит. Сколько бы я ни оборачивалась, он мелькал в кустах, шёл по тропинке или прятался за камнями. Не приближаясь к нам, он держался на расстоянии и просто смотрел вслед.

Медок, завидев старого знакомого, ненадолго отвлёкся от дороги и отстал. Его шерсть не была вздыбленной, как при первой встрече с лисом - он скорее хотел выяснить, почему его новый дружок семенит за нами. То и дело оборачиваясь, я заметила, что пёсик с интересом смотрел на лиса, тоже сохраняя расстояние между ними и не подходя.

- А что, если он нас захотел запутать, и с дороги сбить? - предположила Красимира. Я помотала головой - во-первых, это ему не удастся, поскольку мы шли осторожно и медленно. А во-вторых - не верила я, что лис имеет такой злой умысел. Для меня, не так сильно знакомой с лесными обитателями, лис был не злобным и насмешливым хитрецом, а некой забавной дикой собачкой, просто прошедшей мимо нас и теперь решившей пойти вместе.

По верхушкам деревьев пронёсся ветерок, и я поёжилась. Как жаль, что я собиралась в спешке и не прихватила с собой что-то кроме сарафана и рубашек! Сейчас мне бы не помешала моя душегрейка, что батюшка купил мне на ярмарке. Матушка после покупки шутя ругалась, что мы зря уплатили за неё такие большие деньги - никакой вышивки, просто курточка из плотной красной ткани на меху. Позднее она вышила на ней красивые узоры, приговаривая, что каждый из них защитит меня от сглаза и порчи. Сейчас, под пронизывающим ветром, да и прошлой ночью, когда нас заливало дождём, что-то тёплое мне бы не помешало. Особенно жалко мне было даже не себя, а Красимиру - её платьице было лёгким летним, не готовым выдерживать такое разнообразие погоды. Хорошо ещё, что я снарядила её своими запасными вещами. В голове прозвучала мысль о том, что необходимо купить что-то в следующей деревне, куда мы зайдём - какую-нибудь свитку или душегрейку, схожую с моей.

Все мысли внезапно прервал колокольчик, приходящий ко мне каждый вечер. Я как-то не заметила, что чем дальше мы удалялись от деревни, где заполучили сумку и туфли для Красимиры, тем сильнее солнце клонилось к закату. Звон в моих ушах стал обозначением того, что скоро будет вечереть.

Медок заскучал, и перестал переглядываться с лисом. Лесной зверёк продолжал нас преследовать на расстоянии, не приближаясь слишком близко, но мы с Красимирой даже привыкли к нему.

- У тебя в сумке есть, что подстелить? - поинтересовалась я.

Красимира задумалась, после чего полезла в сумку. Выложив съестное, она нашла красивый рушник с вышитыми цветочками, но я забраковала его. На самом дне сумки мы нашли странный мешочек с травами (видимо, его передала та самая женщина, что прислала очелье для моей подружки) и тоненький коврик чуть толще рушника.

- Такой сойдёт? - спросила она. Ну что ж, за неимением лучшего и это сгодится.

- В лесу заночуем, ты главное - не замёрзни. Вон, рушничком накроешься, коли нет ничего такого.

- А что в лесу? До деревни далеко ли?

- А я почём знаю? - поразилась я. - У меня карты нету, да и не бывала я тут никогда.

- Ну, мало ли, может, чуешь способностями своими ведьмиными...

- Ой, а ты, баламошка, не чуешь? Дуракам же везёт.

Красимира рассмеялась и показала мне язык. Мне даже стало нравиться играть с ней в обмен шутками про то, что я ведьма, а она чудная девушка. На самом деле я стала любить и ценить подругу - она развела костёр после того, как мы промокли и замёрзли под дождиком, шла за мной босиком и не жаловалась, да и в деревне держалась молодцом. И я уже была уверена, что она тоже обо мне хорошего мнения.

На дорогу села ворона, переступая своими худыми лапками через траву между колеями телег. Каркнув на нас, она уставилась на нас с Красимирой и Медком. Пёсик тотчас же принялся на неё лаять, чем заставил птицу взлететь, но она сразу вернулась обратно и презрительно каркнула на него.

Между нами с Красимирой метнулась огненная тень, и ворона со сдавленным криком взлетела снова. Лис, бросившийся на неё, оттолкнулся от земли и ухватил ворону за крыло, заставив плюхнуться оземь. В воздух полетели серые перья, но лис не убил птицу, лишь повредил оперение и прижал лапой к земле. Мы поражённо замерли - вот лис надавил на птицу лапой, и она вдруг стала кричать странным голосом, будто плача. То, что только что вырвал из крыльев вороны лис - пух и перья, разбросанные по всей дороге перед нами - превратилось в какую-то чёрную жижу, вытекающую из-под прижимающей лапы. Лис оттолкнулся от земли ещё раз, но тотчас же приземлился обеми передними лапами на бесформенное пятно. Ворона в страхе улетела, а густая чёрная кучка стала жидкостью и просочилась в землю. Отскочив от влажного места посреди дороги, зверь фыркнул и посмотрел на нас.

- Это что сейчас было? - ужаснулась Красимира. Я пребывала в таком же оцепенении и не смогла ответить.

Лис подошёл к Медку, и они понюхали друг друга, будто два друга, решившие при встрече расцеловать друг друга в обе щеки. Красимира присела рядом с ними, и лис позволил ей погладить себя. После этого он поднял голову на меня, будто призывая сделать то же самое.

Я подошла и опустила руку на голову зверька. Мех лиса был жестковатым и приятно щекотал руку. Я погладила его по шерсти, и он зажмурился.

Я посмотрела краем глаза на ту мокрую точку, в которой растворились перья "вороны". Казалось, что дорога проглотила ту странную жидкость, а теперь пережёвывала - потемневшая земля быстро высохла, и пятно уменьшалось на глазах.

- Что же это было? - спросила я. - Отвечай, рыжик!

Лис, конечно, ничего не сказал мне в ответ, и я продолжила его гладить. Подняв острый нос, зверь посмотрел на линию горизонта, где садилось солнце. Его лик уже наполовину скрылся, и ярко-жёлтый свет сменился багровым. Внезапно вырвавшись из-под моей руки, лис сделал два шага назад и подошёл к краю дороги. Я протянула руку вслед за ним, и он послушно подставился под поглаживание. Я сказала Красимире, не отводя глаз от лиса:

- Дай мне ленточку, пожалуйста.

Красимира полезла в мою сумку и достала ленту, которую я не завязывала в косу ни ей, ни себе. Это была белая ленточка, чуть порванная на одном конце, и я протянула её зверьку. Тот обнюхал её и поднял на меня взгляд.

- Теперь ты наш друг. Вот тебе подарок от нас с Красимирой, - наш щеночек сердито гавкнул, и я добавила, - И от Медка.

Я повязала ленточку на шею лису, причём он ничуть не сопротивлялся. Свив из ленточки бант, я порадовалась результату своих трудов. Лис попятился назад и неторопливо отошёл на то же расстояние, что поддерживал на протяжении всего пути.

Солнце почти село, всё ещё глядя на нас одним краешком. Мы углубились в лес, найдя уютную поляну, и я велела Красимире располагаться. Вернувшись назад, к дороге, я надломила ветку кустика, что рос на виду - чтобы вернуться на дорогу там, откуда мы пришли. Проверив, что с того места, куда я решила лечь, эту отломанную ветку хорошо видно, я начала располагаться для ночёвки.

Расстелив на земле свой коврик, что я захватила из дома в последний момент, я прилегла было, но вскочила. На немой вопрос Красимиры я сказала:

- Надо костёр развести. Твои чудо-камешки с собой у тебя?

- Ага, с собой, - кивнула она.

Я побрела в лес за дровами, заметив, что лис вернулся и теперь смотрел на меня из кустов. Я наблюдала его голову с поднятыми ушками всё время, пока собирала валежник и кору, и пошла обратно под его внимательным взглядом. Придя к месту нашей ночёвки и сбросив дрова у выжженной точки кострища, оставленного кем-то до нас, я обернулась. Лис всё так же смотрел на меня, отслеживая каждый шаг. Я повернулась к Красимире, чиркающей своими камешками, всего на пару мгновений, но, подняв глаза, не увидела лиса на старом месте.

Солнце окончательно закатилось за горизонт, светя последними лучиками вверх. Я снова проверила кусты, и заметила торчащие уши за стеной высокой травы, но в мгновение ока они исчезли. Я была полностью уверена, что они именно исчезли, а не скрылись за занавесом из травинок.

Я пожала плечами и начала наблюдать за Красимирой. Трут, что она вытащила из коры дуба, занялся курящимся дымком, и начал разгораться. Поместив его внутрь небольшой связки дров, она раздула его, и вскоре тонкие язычки пламени заплясали на поверхности толстых палок.

За спиной у меня раздался шорох, и я резко обернулась. К нам вышел невесть откуда взявшийся щуплый парень среднего роста, неловко вышагивая между кустами. Он приближался очень осторожно, будто понял, что его приход не был для нас желанным.

- Добрый вечер, - проговорил он, слегка смущаясь. Я осмотрела его с ног до головы. Это был босой парень, одетый в ветхие и выцветшие серые штаны и белую рубаху, на голове - шапка из валяной овечьей шерсти.

- А ты кто таков будешь? - осторожно спросила я, продолжая осматривать и оценивать его.

- Звать меня Светозаром, по дорогам я путешествую, иду куда глаза глядят. Вот к вам вышел, познакомиться хотел.

Я опешила, увидев на руке у парня белую ленточку, завязанную бантиком. Один из концов ленты был надорван, как у той ленты, что я пожертвовала лису.

- А откуда у тебя это? - испуганно спросила я, указывая на своеобразный браслет нежданного гостя.

- Так ты сама мне его дала, - весело улыбнулся парень, показывая нам свои зубы, белые и ровные, с одним единственным торчащим клыком.

Глава 34. Рогволд. Налёт

Что меня насторожило в последней фразе Голубы, я не понял, но напрягся. Голос женщины звучал как-то зловеще, а после того, как я представил себе на мосту падение в воду и увидел в мыслях Голубу, машущую нам на прощание, слова вообще напугали меня.

Наран первым заметил, что что-то вокруг изменилось. Мы перешли мост и уже увидели вдали стену новой деревни, над которой клубился дым печных труб и кузницы, но радости не было. Наран стоял, как охотничья собака, и водил головой налево и направо, прислушиваясь и всматриваясь в лес. Ничего не был слышно, и это как раз пугало. Слишком тихо, сказал я сам себе. Вокруг не было ни единого шороха, и у меня возникло в голове высказвание Брячислава, что он часто повторял. Затишье перед бурей - самое страшное, и даже не так страшно попасть в эту бурю.

Шагающий рядом Минай тоже приостановился и замер на месте, не двигаясь. Наран высвободил руку из кандалов, взял за плечо немого и приложил к губам палец. Я понял, что это не просто так - после ночного приключения он не показывал нашей попутчице, что способен освобождаться. Значит, на самом деле моя тревога появилась не зря. Сейчас что-то произойдёт.

В воздухе раздался свист рассекающей воздух стрелы. Это был не обман слуха - в толстый ствол сосны за моей спиной вонзилась тоненькая тростинка стрелы с красным оперением. Я тотчас же сбросил с себя обе сумки и побежал к Нарану и Минаю, пригнувшись. Вторая стрела ударила в мою торбу, пронзив её насквозь. Третьей стрелой чуть не задело Нарана, резким движением упавшего на землю спиной вперёд. Не знаю, как он научился так делать, но это спасло ему жизнь.

- Засада! - завопил я, обращаясь к нашей попутчице. Голуба всполошилась и стала метаться туда-сюда по дороге, чудом избежав очередной стрелы.

Из леса показался монгольский отряд из пятерых человек. Главный воин, высокий и мощный детина в распахнутой на голой груди меховой накидке и кожаных штанах, вложил в рот два пальца и пронзительно свистнул. Двоим своим подчинённым он указал на лежащего Нарана и провёл пальцем по горлу. Те послушно кивнули и обнажили кривые сабли.

Голуба рухнула на землю, и я было решил, что она убита выстрелом. Однако то, что она поползла в сторону леса, успокоило меня - женщина просто наконец-то сориентировалась и решила пересидеть налёт в кустах. Не самое смелое решение, но хоть мешать не будет.

Опыт боя у меня отсутствует - всё, что я об этом знаю, приходило из игр. Но там было понарошку, никто никого не убивал и не ранил. Тут повсюду летают смертоносные стрелы, да и противники настоящие, которые не играют со мной. Двое монголов, очень похожих друг на друга в одинаковых бурых одеждах и повязках на ртах и носах, подбирались к Нарану, стоящему на краю дороги с растопыренными руками. Я крикнул ему:

- Наран! Тебе надо помогать?

- Рахмет, нет, - сказал он, будто поняв мой вопрос и ввернув новое для него слово на русском языке.

Минай сидел на дороге, достав табличку и мелок, и что-то писал. Я подскочил к нему, достав нож, и задал такой же вопрос. Минай поднял на меня перепуганнын и полные слёз глаза и быстро закивал. Я отдал нож ему, и заметил, что его как-то передёрнуло от прикосновения к оружию.

Я обернулся, и вовремя - ещё двое нападавших подобрались к нам с Минаем. Схватив саблю за рукоятку, я неведомо откуда вспомнившимся движением умелого воина махнул ей, отбрасывая в сторону снявшиеся от этого движения ножны. Широко размахнувшись, я обрушил саблю на врага. Он, однако, не стал стоять подобно той крестовине, на которой я тренировался перед походом. Отскочив назад, он обнажил свою саблю, кривую и тонкую.

Наран с рычанием встретил первого противника в маске, выбросив вперёд руку и хватая его за плечо. Резко рванув его на себя, он встретил падающего врага коленом в лицо. Второй монгол попытался достать его ножом, но мой товарищ отшатнулся, пропустив смертоносный клинок перед носом. Взяв висящий наручник в скованную руку, Наран обрушил усиленный железом кулак на затылок первого противника, и тот рухнул замертво. Второй решил ткнуть ножом в грудь Нарана, но он снова отшатнулся и схватил вооружённую руку в захват. Снова провернув тот же приём, он, однако, не попал коленом в голову противника. Монгольский воин извернулся и рухнул на спину, увлекая за собой Нарана.

Сабля врага пронеслась над моей головой, но я очень вовремя присел. Я не стремился укрыться от удара - просто моя сабля ушла в землю на треть, и я потянулся освобождать её. Это движение спасло меня, но радоваться было рано - второй нападавший на меня монгол пнул меня в грудь, опрокидывая наземь. Я выпустил из рук саблю, защищаясь от ударов - второй воин принялся меня топтать ногой. Первый боец с саблей замахнулся, чтобы зарубить меня, но я решил последовать примеру друга: я схватил ногу, уже успевшую нанести мне пару-тройку ударов, и дёрнул на себя. На меня полетели брызги крови - сабля отрубила ногу, а не попала по мне. Перепуганно бросив сапог с кровоточащим обрубком в нападавшего, я попытался вскочить с места. Истошно орущий воин без ноги упал на меня, и встать у меня не получилось. Монгол с саблей поднял её и ткнул туда, где только что лежала моя голова, но я снова вовремя склонился - лезвие вошло в землю, а потом я, придавленный безногим врагом, упал обратно на саблю. Её рукоятка вырвалась из рук воина, и он упустил её. Отбросив кричащего монгола, я всё-таки встал и ударил его обезоруженного товарища кулаком в лицо. Выругавшись, он схватился за нос и взмахнул рукой. Я схватил его же саблю, торчащую из земли, и с силой ткнул в его живот. Тут же с отвращением вытащив её, я закричал и снова ткнул ещё сильнее, и уже убедившись в том, что он не сопротивлялся, а крик стал тише, я пригвоздил одноногого монгола к земле.

Наран лежал на земле и душил противника руками. Изогнувшись в дугу, тот пытался достать его руками, но тщетно. Лицо противника уже густо побагровело, и он сопротивлялся всё слабее и слабее. Я повернулся к Минаю и заметил, что он всё так же сидит на земле, глядя на мой чёрный нож. Подбежав к нему, я схватил свою саблю, взял его за плечо и потряс, заставив посмотреть на себя. Он поднял глаза, сначала обрадованные, но тут же испуганно посмотрел за мою спину. В тот же самый момент что-то царапнуло мне бок и вонзилось в грудь Миная. Уже оборачиваясь, я заметил кривую костяную ручку ножа, впившегося в нашего немого попутчика.

Главный монгол, подобравшись ближе, замер на месте и вытянув руку. Стало понятно, что произошло - он метнул нож в меня, но промахнулся, и лишь вскользь задел. Но этот же нож сейчас был в груди Миная, и я не знал, что сейчас с моим новым товарищем. Наран, откинув в сторону задушенного противника, встал рядом со мной и что-то сказал врагу в лицо хриплым голосом. Воин, выпрямившись, удивился и ответил ему что-то грубо, указывая на меня. В его речи я с удивлением услышал имя Голубы.

Я передал саблю Нарану и обернулся. Нашей спутницы уж и след простыл, а Минай вытащил нож из своей груди и лежал на боку, рисуя что-то вытащенным лезвием в дорожной пыли. За моей спиной Наран громко вскрикнул, и я увидел, как он вскинул мою саблю. Монгол в распахнутой накидке тоже вытащил свой меч, длинную ржавую железку в зазубринах. Они тут же стали кружить по траве, высматривая слабые места для нападения. Я не знаю, что умеет мой кыпчакский друг, но явно поболее моего - он же отправился на вылазку в нашу деревню. Враг поднял над головой своё оружие, и Наран замер. В голову монгола внезапно прилетел из леса крупный камень, что запутало его. Отвлекшись на внезапную помеху, он повернул голову, что позволило Нарану напасть. Моя сабля сверкнула на солнце и обрушилась на плечо нападавшего, рассекая руку. Сжав зубы, воин ни единым звуком не показал, что ему больно, но не ударил в ответ, а почему-то метнул меч прицельным броском в лес, туда, откуда прилетел камень. Из зарослей раздался стон - меч нашёл жертву - и я узнал голос Голубы.

Повернувшись медленным движением к нам с Нараном, монгольский здоровяк сквозь зубы прошипел что-то моему товарищу, внезапно подскочил и припустил по дороге от нас. Я озадаченно уставился ему вслед, но не сдвинулся с места, так как и Наран решил не бежать за ним. Вместо этого мы побежали к Минаю, но на полдороги он замычал и остановил меня. Только тут увидел, что он нарисовал на земле.

Передо мной был рисунок кольца, в котором был камень. Кольцо было будто распилено пополам - на одной дуге была буква "Н", на другой - "С". Круглый камень был тоже разделён на две части, и одно полушарие было подписано "Р", а второе - "Л". Внутри кольца было спешно выведено "К".

- Что это? - ошарашенно спросил я. Минай окровавленной рукой провёл в воздухе круг, потом обвёл рукой нас с Нараном. Перекатившись на спину и подняв обе руки вверх, он замахал ими над собой, будто обнимая весь мир. Руки внезапно рухнули вниз, и он остался лежать без движения, как большой крест.

Потянувшись за табличкой, на которой наш немой друг писал свои послания, я увидел нацарапанные мелом слова "Прощай Рогв" и длинную линию, проведённую от последней буквы. Я заплакал от досады.

Глава 35. Красимира. Проклятие

А я сразу поняла, кто это, но не могу пока поверить. Любава не разглядела бантик сразу, как и я, но я первым делом увидела его глаза. Взгляд лиса, который мне так запомнился, сохранился и у человека.

- Простите, девицы дорогие, что напугал ненароком, - сказал Светозар. - Но в лисе я не мог бы объяснить, что да как.

- В лисе? - удивилась Любава.

- Ну, пока я зверь - я, ясное дело, не разговариваю. А как солнце сядет - я человек, посему и пришёл.

- А что пришёл-то? - снова спросила она. Я поняла, что она в замешательстве и не знает, что говорить, поэтому и переспрашивала то, что услышала.

- Объяснить, что к чему, говорю же. Значит, так... - сказал парень и присел на землю, вытянув ноги и согнув их в коленях. Я заметила, что вся его одежда была очень старой и поношенной, но вот шапка, на удивление, была чистой и опрятной.

После того, как он снял шапку, я увидела, что ещё могло нам подсказать - это тот самый лис, что с нами познакомился у сгоревшего костра. Светозар был рыжим, причём длинные волосы его были яркими, как недавняя зорька. Вдобавок к этому они были очень жёсткими, поэтому непослушно торчали в разные стороны.

- Я родился обычным мальчишкой, а не лисом, да вот матушка с детства - ну, как я понимать стал, что мне говорят - мне часто сказывала, что я непростой и непослушный, да хитрый, как лисёнок. Как война с монголом началась - матушка пошла в ополчение, деревню защищать, да и сгинула. Я сиротой остался, да и приткнуться некуда было. Мужики-то деревенские на войне от ран померли или дома, от тех же ран. Потрепали наших тогда ужасно, никого здорового не осталось. А потом сбежал я оттудова, по другим деревням скитался да побирался. А теперь о важном. Был я в одном месте, да по дворам ночами шнырял, воровал. Зашёл в один двор, там женщина жила с дочкой. Я погодил под полами, пока она заснёт, и вылез, в дом пролез и на столе камешек увидал.

- Камешек? - удивилась я.

- Ну, на гайтане чёрном, оберег такой, красный камешек. Я ещё подумал - с него много денег не выручишь, но взять захотелось. И только я к нему - женщина сзади подошла и вопит, дескать "Бог тебя накажет, ворюга!". Я камешек-то бросить пытаюсь - ан никак, ко мне он прилип! Вот как будто репей в волосы, ни вытащить, ни вырвать. Тут я орать стал, отпустите, мол, камень брать не хотел, бес попутал. Она отпустила меня, да за нож. Тебе, говорит, беса не надобно, ты сам как бесёнок, чёрт рыжий. А я в шутку возьми да брякни - не чёрт я, просто лисёнок озорной.

- И что? - не выдержала я.

- И тут камешек вспыхнул, как уголёк в печке, да с моей рукой начал соединяться. Вот, смотри, где он теперича, - сказал Светозар, протягивая нам левую руку.

Он закатал рукав, и под кожей мы увидели чёрную линию, заканчивающуюся большим пятном красного цвета. Это было очень похоже на лежащий на руке амулет, но вот только взять его было невозможно - он был внутри.

- Вот, значится, врастает он в меня, я опять ору от страха. Женщина говорит, мол, ты сам виноват, воровство есть грех, и я за него поплачусь. Я бежать, она мне вслед ножик кинула, да не попала. Нож в косяк вонзился, я обернулся и схватил его. Оберег как раз в руку всосался до конца, я гляжу - он уж под кожею. А нож-то обжёг меня, когда я за железяку взялся. Я выбросил его да побежал.

- Ведьма то была? Ну, женщина та...

- Ага, ну это я потом понял, что ведьма. Спервоначалу-то не заметно было, а как в доме оказался, так вижу - что-то не то. Тряпки всякие, на стенах чёрные травки всякие и картинки страшные. И вот я бегу, бегу что есть мочи - из деревни выбежал, по дороге бегу, и думаю - что ж делать-то? Решил переночевать в лесу, пошёл подальше под дерево, и уснул. Под утро просыпаюсь, а каменюка под кожей свербит, как будто горит там что-то. Я чешу руку, чешу - а зуд не пропадает. Жутко стало, я поднялся и бежать опять. А там солнышко встало, я чую - как-то не по себе. Будто я маленький стал и бегу как-то не так - деревья громадные стали, трава даже высокая. Остановился, назад смотрю - а следы за мной лисьи. И хвост позади, странно так...

- То есть она тебя прокляла, и ты в лиса обратился? - спросила я. Он кивнул.

- И теперича ты днём зверь лесной, а каждую ночь в человека обращаешься? - сказала Любава. Она наконец-то успокоилась и внимательно слушала рассказ Светозара. Медок, впрочем, в отличие от неё, не слушал - он просто улёгся у моих ног и уснул. Я погладила его, и он забавно дёрнул ножкой.

- Именно так. Я как увидел вас прошлою ночью, под дождём, понял - вы необычные.

- Ты что ж, заигрыши решил устроить? - прищурилась я. Любава засмеялась, а Светозар смутился:

- Да не о том я... Я ж когда в лисе, я всё слышу и понимаю, да вот сказать не могу. Слыхал я, что ты её ведьмою зовёшь, а потом тебя молнией чуть не убило.

- Нет, это я в шутку, - сказала я. - Она просто... Ну, потом расскажу. А ведьма та не сказала тебе, что надо сделать, чтобы проклятие снять?

- Ага, и калачей в дорожку дала, чтоб не оголодал, - едко пошутил он. - Ничего не сказала, я ж оттуда так припустил, аж пятки сверкали. Не ведьма, говоришь?

- Нет, сказала же, - ответила я.

- А что ж молния тогда в дерево ударила, когда ты от неё отошла?

- А это мне неведомо. Просто так получилось, - сказала Любава.

- Да нет, не просто так... Я же, как вас увидал, тоже подумал - чепуха. А потом ворона эта появилась.

- Которую ты поймать хотел? - догадалась я.

- Та самая, что сегодня была. Она как рядом объявится, со мной происходит всякое - то медведь за мной погонится, то в яму провалюсь. Вижу - как я рядом с вами держусь, она не прилетает. Но сейчас иду за вами и вижу - к вам прилетела. Я сразу же напал, да вот не простая это птица - сами видели, что не настоящая птица, а чудище какое-то.

- А ежели она ведьмина помощница? - ахнула я. О таких страшных вещах я старалась не думать, да и не говорила при Любаве - засмеёт да баламошкой опять кликать станет. Я боюсь всего такого, и после того, как пришла к Любаве одержимой чем-то непонятным, ещё больше страшусь.

- Да я думаю, так оно и есть, - кивнул Светозар. У меня по спине побежали мурашки, но я постаралась это не показывать. Я натянуто улыбнулась, хотя на сердце было неспокойно.

- И мы её упустили... - буркнула Любава. Парень лишь пожал плечами, будто винился за то, что не поймал птицу.

- Так поймаем ещё, коли прилетит, - уверенно сказал Светозар.

- Ты уж поймай, - выпалила я, не сдержавшись. Сказав это, я закрыла себе рот руками, но было поздно - все это заметили.

Я ожидала смешков со стороны Любавы и даже Светозара, но подруга вдруг подошла и обняла меня, успокаивая. Светозар тоже участливо посмотрел на меня, кивая в поддержку.

- А тебе не кажется, что это он? - спросила я шёпотом, прямо в ухо обнявшей меня Любаве.

- Кто это - он? - не поняла Любава.

- Ну, новый знакомый, которого это... Спасти надо.

- Как я помню, надо спасти, чтобы самой спастись, - прищурилась Любава, переводя взгляд на парня. Светозар сидел в недоумении и переводил взгляд с меня на неё.

- Так, надо рассказать тебе всё, что сказала ведьма Любава.

- Любава? - не понял он. Подруга тут же вклинилась в разговор:

- Нет, это у нас в деревне есть ведьма, её тоже зовут Любава. Как её.

- - И она напророчила мне много чего. Надо и это рассказать, так что беседа долгая предстоит.

- А вам спать пора, - вдруг сказал он. - Завтра пойдём, я пока в лисе буду - послушаю. А потом спрошу, что да как. Вы ложитесь, я постерегу. Не бойтесь, я днём спал, честно-честно.

Я зевнула, и Любава снова рассмеялась. Что ж, значит - надо спать.

Глава 36. Рогволд. Раненая

Зайдя вглубь леса, мы с Нараном увидели торчащий из земли меч монгольского воина. От него тянулась вереница капель крови, стекающей с листьев и веток, ведущая вглубь леса. Я, вооружённый своей саблей, и Наран с узкой монгольской железкой, вытащенной из одноногого воина, прошли по следу, прорубая путь сквозь кусты.

Через некоторое время я заметил упавшую наземь Голубу. Она тоже нас заметила, и попыталась отползти в кусты, но тут же вскрикнула от боли и схватилась руками за живот. Судя по тому, что она держалась за бок, тот воин попал в цель, но не убил, а лишь ранил нашу попутчицу. Голуба тяжело дышала и угрюмо смотрела на меня.

- А, пришёл добить, - злобно произнесла она. Голос её теперь не походил на тот добрый говорок, которым она раньше с нами общалась. Теперь он стал скрипучим и грубым, хоть и сохранил глубину и певучесть.

- С чего вы так решили, барыня? - удивился я. Не понимаю, почему я продолжал так её звать, несмотря на то, что винил её во всём случившемся.

- Да вон, саблю свою обнажил, и этому, басурману своему, дал.

- Ни в коем случае. Я увидел, как тот воин убежал в кусты, и опасался, что он тут спрятался.

- Предала я вас, отроки мои драгоценные...

- Как так - предали? - ужаснулся я. Моя догадка, видимо, оказалась верной - она действительно виновата. Виновата в смерти Миная, напомнил я себе и сжал зубы от злости.

- То, что повела вас дорогою этой... Это моя вина. Кабы не надо было меня сопровождать - не попали бы мы в налёт.

- А, вы это имеете в виду... Тут вашей вины нет, Голуба. Кто ж знал, что тут будет засада. Вы же не знали, что тут будет этот великан с убийцами своими? - спросил я. Она лишь помотала головой, отведя глаза.

- Прости меня, коли можешь... Душа твоя зело добрая, так как добрый ты да отзывчивый. Вон, монгола своего освободил да вооружил. Ты к нему по доброму - и он за тебя биться пошёл. А я завела вас, сама не зная, что тут случится - но привела же...

- Да кто ж знал... Есть ли чем перевязать вас? Такой раны вам не пережить, коли так оставим.

- Да вот, понимаешь, в узле-то моём поискать можно. Я переживу потерю пары платьев, чай, деньги не так дороги, как жизнь и здоровье.

- А сойдут ли они на перевязку?

- Да конечно, лучшие ткани, что я когда-то продавала, - вдруг принялась она нахваливать товар. Я пожал плечами - ну и пусть, главное - поскорее перевязать и кровь остановить. Голуба заёрзала на месте, прижав одну руку к раненому боку. Из-под пальцев вытекла струйка крови, пробежала по ним и впиталась в ткань.

- Давайте погляжу, - предложил я. Сопротивляться она не стала, просто подняла руку и показала бок. Меч, как я понял, вошёл неглубоко, да вышел сразу же навылет. Красивое платье Голубы, которое мне очень понравилось в деревне, пропиталось кровью и было покрыто налипшими листочками, хвоёй да трухой. Голуба вновь зашевелилась, и я немного отпрянул, чтобы не мешать ей двигаться. Однако она вовсе не хотела удобнее прилечь - она дёрнулась вперёд, несмотря на боль, а решила дотянуться до моего гашника. Наран замахнулся на неё саблей, но поздно - она таки успела вынуть мой нож из ножен и схватить меня за рубаху на груди.

А вот ударить Голуба хотела не меня, как решил мой друг, а себя, будто решив покончить с собою. Да вот только не смогла - её будто сломало что-то, она остолбенела и уставилась на меня распахнутыми глазами. Нижняя челюсть у неё отвисла и натянула кожу подбородка, будто она приготовилась кричать, но губы остались закрытыми. Голова Голубы тоненько затряслась, как будто от лихорадки, а из раскрытых глаз потекли слёзы.

Я ударил по её руке, вооружённой моим ножом, рукояткой сабли. Её тело тотчас же расслабилось и рухнуло на спину.

- Где... Где ты это взял? - прохрипела Голуба. Я не сразу понял вопрос, но по взгляду догадался, что причиной припадка стал мой нож из чёрной стали. Я посмотрел на него, но не торопился подбирать. В голову вдруг пришло воспоминание - тот одноглазый бородач сказал, что нож необычный, и его даже никто не смотрел, а я сразу к нему потянулся.

- Купил, - коротко ответил я. Рассказывать про торговца я точно не буду.

- Это... это же тот самый нож... - оторопев, сказала она, но я не понял - какой "тот самый" и почему ей стало так плохо. - И ты его просто где-то купил?

- Ну да, - кивнул я.

- И ты... - сдавленно пробормотала она. - Ты так спокойно его держишь в руках?

- А что такого? - спросил я. Мне показалось странным, что нож, который спокойно лежит у меня в руке, такое с ней сотворил. Внезапно в голову пришло ещё одно воспоминание - я же дал нож Минаю, и он не сдвинулся с места. А потом нарисовал ту странную картину...

- Да вот мне что-то стало... Да нет забудь, дорогой Рогволд, всё... всё нормально. Прости за слабость, - виновато сказала Голуба.

Наран уже опустил саблю к бедру, и теперь аккуратно потянул меня за рубашку на спине. Обернувшись, я молча помотал головой - дескать, помощь не требуется, всё в порядке.

Я достал нож из ножен, но направил его вниз, чтобы она вдруг не дёрнула мою руку. Она положила ослабевшую руку на мою ладонь, и её снова передёрнуло. Подняв голову, Голуба уставилась мне в глаза и начала говорить ровным и бесстрастным голосом:

- Слушай меня, Рогволд, и постарайся простить. Слабость души моей заставила на себя смерть кликать, да не сдюжила, перепугалась перед самым ударом... Понимаешь, о ребёнке подумала. Была я молода, и повстречался мне парень ладный да справный. Да вот хворь какая-то скосила его, осталась бы я одна, коли не чудо, в судьбе моей случившееся. Дочку себе родила, радость единственную в жизни, да вот монголы, черти немытые, аманатом её забрали. Подумала - не увижу её боле, зачем мне мучиться. Да и вас обременять не желаю, вам же теперь медленнее придётся идти, меня, убогую, тащить за собою...

- И потому-то себя убиваете?

- Да, виновна, слабость проявила несусветную! - со слезами в голосе вскрикнула она. - Смелости у меня не хватило с вами остаться да помочь, а вот монгол твой за тебя, врага своего, своих сородичей убивает, а я струхнула. Но ты прости меня ещё раз, что чуть не завела на погибель вас троих.

- Двоих, - охрипшим голосом поправил я.

- Немого парнишку убили? - спросила она. Я кивнул, и Голуба вновь потупила взгляд.

- Я ж не хотела до такого доводить...

- Не стоит, - сердито ответил я на это. - Тут это... Вы тоже простите меня великодушно, что поранил ещё. Зело грустно мне, что мог двух спутников за раз потерять, вот и рукоятью сабли по руке ударил.

Голуба снова опустила взгляд, будто ища что-то в траве. Оживившийся Наран похлопал меня по плечу и спросил что-то на своём языке. Я понял, что он интересовался, будем ли мы её вытаскивать отсюда или добивать. Я ужаснулся его свирепости, но списал на то, что у них принято не оставлять раненых. Я показал на себе, будто бинтую свой бок, и указал на дорогу. Он закатил глаза, будто не соглашаясь со мной, но махнул рукой.

- А ты что ж, решил таки мне помочь да повести до деревни? - спросила Голуба, видевшая нашу бессловесную перепалку. Я взглянул на неё - она выглядела удивлённой, словно моё решение казалось ей странным.

- Он... он не вас имел в виду, добивать и не думали. Просто он про тех воинов, что на поле боя оставались, спросил, - отрезал я.

Она внезапно заплакала, горько и во весь голос. Кажется, её поразило до глубины души моё решение, хотя для меня сама мысль о том, чтобы бросить её тут или даже облегчить мучения убийством - страшный грех.

- Мою дочку держат в яме, совсем не кормят. Не знаю, почему я надеюсь, что её таки отпустят... Вот я и ослабла душой, себя хотела жизни лишить. А мне надобно оставаться живой и верить, что доченьку мою выкуплю из полона монгольского.

- Да всё ясно, это правильно - надеяться на лучшее, - ответил я. Не понимаю, как она могла вообще подумать о том, чтобы убить себя - да ещё и моим ножом. Только что, как в тумане, я бился за себя и друзей, впервые в жизни убил, но это не так тронуло меня, как гибель друга. После смерти Миная я расклеился, и теперь внезапная попытка Голубы заколоть себя ввергла меня в тоску и уныние.

Я поманил Нарана рукой и показал ему, чтобы он обернулся. Сняв с него наручники, я показал их Голубе.

- Значит, сейчас я освобождаю Нарана и он пойдёт со мной на как пленник, а как друг! Уверен я, что мне и вам зла он не желает. Коль скоро он своих вчерашних соратников убил за нас - достоин свободы и стал равен мне.

Наран что-то ответил мне на своём языке, но я всё ещё не понимал его. Я ответил наугад, надеясь, что он всё поймёт:

- Похороню Миная.

Глава 37. Любава. Полнолуние

Ночь шла тихо - ни дождя, ни грозы, ни внезапных гостей. Светозар, как и обещал, остался сторожить наш сон, хотя это сначала показалось странным. Только что он рассказал нам о том, что днём обращается лисом и путешествует, и сразу доверять ему охранять нас ночью? Отчасти убедила меня в добрых намерениях лиса Красимира, подложившая под себя свой маленький и неудобный коврик и свернувшись калачиком. Мне не спалось, и я просто лежала, глядя на Красимиру, к которой под бок пришёл спать Медок. Переведя взгляд на лиса-Светозара, я заметила, что он правда не спит и ворошит дрова в костре. Заметив меня, он указал на место у костра и тихонько сказал:

- Присаживайся. Коли хочешь, разумеется.

Я послушалась, встала и подошла к огню поближе. Мой коврик остался лежать на прежнем месте, и я просто присела с противоположной от Светозара стороне.

- А что там про ведьму Красимира бает? - вдруг спросил он. - Ну, что ты не ведьма, но она с чего-то так тебя окликает.

- Ой, да там история была... Как мы с ней познакомились. Я тогда только пришла от ведьмы Любавы, а батюшка с матушкой на заработки поехали. Ну, пришла ко мне она, дескать, козлика потеряла...

Я рассказала Светозару о происшествии с посохом и растаявшим в воздухе козлёнком. Он слушал внимательно, время от времени кивал и потом заключил:

- Знать, ты правда можешь то чего другие не могут. Не ведьма, конечно, но против волшбы всякой можешь выстоять.

- Да оно как-то само... - смутилась я.

- Знамо дело - само. Но какое-то сильное добро руку твою толкает. Это я говорю тебе, человек, что днём лисом бывает...

- Послушай, Светозар...

- Просто Свят. Так меня матушка величала, когда... ну, когда жива была.

- Так вот, Свят, послушай. А ты как думаешь - есть средство тебя вернуть в человека окончательно?

На понимаю, зачем я это сказала, но не пожалела. Светозар призадумался и почесал в затылке, взъерошивая свои и без того растрёпанные рыжие волосы.

- Да есть-то оно есть, - задумчиво произнёс он, - да вот мне неведомо. А то я б давно уже воспользовался. Думаешь, всегда хорошо в облике животного пребывать?

- А если оно, средство то, только днём бывает? - предположила я.

Светозар посмотрел на меня с удивлением, не понимая, как это может быть

- Это как?

- Ну, смотри, - начала я, - ты днём лис, а средство есть при свете дня. И ты своими лапами его взять не можешь, да не видишь его, так как оно высоко или для твоих глаз неведомо.

- Интересненько, - кивнул он, - но навряд ли.

Я призадумалась. Возможно, средство расколдовать Светозара взаправду есть, но не всё так просто. Смягчившись к нему, я решила всё-таки доверить ему мой сон. Бросив взгляд на свой коврик, я подтащила его ближе к костру и прилегла.

- Ты не переживай, коли боишься, - заговорил он. - Я правда спал днём - пока вы в той деревне были, я прошёл сквозь неё, да у ворот дальних лёг. Как вы мимо пошли - меня разбудили.

Я легла на спину и посмотрела в небо. Звёзды сияли в темноте, как дырочки в крыше в солнечный летний день. Было довольно светло, и я перевела взгляд на источник света. Луна была полная, очень чёткая и яркая, и на её лице молочного цвета я видела все морщинки и пятна.

- А что, нынче полнолуние? - спросила я, чтобы сломать молчание.

Голос Светозара раздался откуда-то издалека - он отошёл за дровами, но оставался в пределах слышимости и не терял нас из виду:

- Да, как раз сегодня ночью. Помню я первое полнолуние после проклятия... Это такая история, что всю жизнь помнить буду, не забуду.

- Расскажешь?

- А то, - ответил он, возвращаясь к огню. Сглотнув от волнения, я приготовилась слушать, не меняя положения и глядя в небо. Светозар продолжил:

- Я уже был в образе лиса неделю, когда впервые случилось полнолуние. В то лето я ночевал под мостами, на берегу - народ повадился по ягоды ходить, и меня могли запросто на воротник пустить. Ночами я спал, а днём прятался. И вот слышу как-то раз - идут двое по мосту да разговаривают. Ночь-полночь, даже собаки в деревне заснули, а они идут куда-то. Я выглянул осторожно - я ведь человеком становился каждую ночь, да вот только к другим людям не выходил. И вот слышу я - разговаривают двое. Я прислушался, а они присели на мостике. Один из них, с голосом таким злым да хриплым, говорит: "Ты же не предашь меня?". Второй, тоненько так и беспокойно, отвечает ему: "Да что ж я, брата обману?". Первый эдак помолчал, да говорит: "Понимаешь, сейчас никому верить нельзя". Второй сразу начал тараторить: "Да ты что, ты что? Великим Кольцом клянусь, ведьма из деревни ушла!". Первый прокашлялся и по дереву постучал.

Светозар тихонько встал и начал прохаживаться туда-сюда. Я слышала только его аккуратные шаги, а он продолжал:

- Я сижу, ни жив, ни мёртв, и думаю - а если эта ведьма - она та самая? И куда она ушла от них? Я ж до этого размышлял - надо её найти, повиниться, может, и расколдует меня... А она, сказали, ушла, значится - не найти тут её. Уж было хотел спросить у них, да побоялся. Они, тем временем, продолжили говорить. Первый эдак с опаской: "А коли она дочь свою найдёт, и вернётся - что делать-то?". Второй спокойно так отвечает: "Не найдёт! Я сначала выдал девчонку монголам, а потом подождал пару дней и её уведомил". И понял я, что ведьма та самая. У той же дочка была, я точно помню, и эти двое, видать, решили ей за зло какое-то отомстить. Я, конечно, тоже зол был на неё, но чтобы ребёнка сдать врагам, что наших людей убивали - это уже перебор. Я на ноги-то вскочил да собрался выскочить, посмотреть в глаза предателям этим, но тут заметил, что в кустах тень какая-то мелькнула. Полнолуние же было, и всё, как днём видать стало, только тени длинные да всё серое. И гляжу - воин монгольский, в шубе да в шапке. Лук натянул - и стрелу пустил, а потом мигом вторую положил да выстрелил. Я за опору моста спрятался, как его увидал, и тут - бух! - передо мной мужик упал, стрела в шее, об камень ударился и лежит мертвяком. На мосту вскрикнул кто-то, по голосу - второй из тех, что секретничали. Видать, не попал монгол второй стрелой, и мужик всполошился, но потом смотрю - опять стрелу выпустил монгол, вторую опять приложил и снова выстрелил. Раз! - и с другой стороны тело падает, в воду плюхнулось да поплыло. Я смотрю - а у того в груди две стрелы да в голове одна. Стало быть, все стрелы в цель попали. Монгол в кусты опять скрылся, а оттуда топот - на коне стрелок был, и скрылся в момент.

- Вот это да... - ужаснулась я.

- Ну да, так и было. А я подхожу к первому мужику, гляжу, дышит он. Смотрю ему в глаза, а он на меня. "Ты кто?", спрашивает, а я растерялся и говорю ему - я, дескать, лис, зверь лесной. Тот улыбнулся да говорит мне: "Не хочешь - не говори". Я уже отходить собрался, а он "Помоги мне". Я думаю - он что, добить себя просит? А я же парнишка молодой, даже зайчика в лесу не убил к тому моменту, куда мне человека-то на тот свет отправлять? Толкнул я его в воду, да пустил по течению, вслед за товарищем. А он напоследок мне и говорит...

- Вы спать собираетесь? - зевая, пробурчала со своего места Красимира.

- Всё, баламошка, ложусь уже! - сказала я.

- Я пойду за дровами, - кашлянув, проговорил Светозар, спешно вставая и уходя в лес.

Я лежала без движения, но сон не шёл. Я прокручивала в голове мысли о том, что рассказал Светозар. Как могут люди предавать друг друга и отдавать невинную девочку врагам? Как можно делать такое со своими близкими ради чужих, тех, кто, наверное, убивал твоих родных?

Глава 38. Рогволд. Чернушка

Когда Голуба проходила мимо свежей могилы Миная, она отвела глаза, но всё же подошла. Сорвав пару цветочков, она принесла их к холмику и взялась за криво сколоченный крестик, что я поставил над могилкой. Взявшись за него, она долго стояла, закрыв глаза, и немного дёргалась. Видать, плачет, подумалось мне, прощенья просит. Значит, совесть у неё всё ещё осталась, коли вину свою ощущает... "Бойся её, не доверяй!", вдруг сказал внутри меня голос - другой, грубый и злой, но всё равно мой голос. Колокольчик в голове замолк на мгновение, но после этих слов в голове снова зазвенел.

Я уже настолько привык к нему, что перестал замечать. Не знаю, по какой причине он появился, но с ним было удобнее. Он помогал не проспать утром, так как начинал звенеть с восходом солнца, а также, с недавнего времени, предупреждал о чём-то нехорошем. На Миная, земля ему пухом, он не всколыхнулся, а вот при мыслях о том, что Голуба замышляет недоброе, предупреждал. Надо было слушать раньше, укорил я себя. Вздохнув, я ускорился, ненамеренно заставляя быстрее идти остальных, и Голуба застонала от боли в раненом боку.

Развязав тюк, что я тащил для Голубы - она, будучи торговкой, охнула от растраты товара - мы с Нараном обнаружили, что он набит всяким тряпьём, пригодным для продажи - рубашки, платья, штаны лежали вперемешку, и было трудно отделить одну вещь от другой. Оказалось, что такой объёмный мешок с вещами пригодился, но не так, как ожидалось. Я снял с себя рубаху и осмотрел свою царапину от ножа. Не особо глубоко, как оказалось, но на всякий случай я замотал поясницу разорванными на полосы тряпками из поклажи Голубы. Её мы с Нараном перевязали поверх платья, чтобы тряпки не столько останавливали кровь из раны, сколько просто впитывали её. Жалость к ней проснулась, как будто первые петухи, и заворочалась в мыслях. А ведь мои подозрения могли пересилить, и мы бы оставили её в лесу умирать... Хоть я уже увидел смерть, убил врагов и познал предательство, я всё равно не мог переступить через себя и твёрдо решил оставаться справедливым, честным и добросердечным.

Наран вооружился всем, чем посчитал нужным - он повесил себе на оба бока по сабле, снятой с нападавших, чтобы в случае чего можно было выхватить любой из узких и лёгких клинков. Не забыл он и о луке - он выбрал себе самый лучший из оставшихся на поле боя, насобирал стрел и уложил всё в колчан одноногого. Я помнил, что он стреляет очень умело, и помял ладонью своё плечо, пробитое его стрелой в моей родной деревне.

Мне он тоже навесил на гашник одну из сабель, которую так и не достал один из его противников. Перед тем, как мы отправились, он проверил, не остался ли в живых тот монгол, что получил по затылку наручником. После того, как он пнул его и выругался на своём родном языке, я понял, что удар вооружённым кулаком убил воина. От лука я отказался - стрелок из меня был неважный. Указав на нож одного из монголов, я спросил у Нарана:

- Брать будешь?

Наран снова произнёс что-то злобным голосом, и я понял, что ему он ни к чему.

- Голуба, а до ближайшей деревни далёко ли?

- До Чернушки? А ты не бывал там досель?

- Да вот не доводилось, - пожал я плечами.

- Всю дорогу покажу, да на постой определю, за то, что мне жизнь оставил, - вздохнув после недолгого молчания, решилась она. - Жизнь мне нужна, потому что надежда меня вперёд ведёт. Значит, слушай...

Голуба шла по дороге, показывая рукой с не раненой стороны тела по сторонам. Я не понял из её туманных объяснений ничего - только то, что у меня там будет возможность отдохнуть и даже поспать под крышей.

- Серьёзно? - поразился я. - Я думал, что доведём - да свободны. А вот с товарищем моим как быть? Замолвите словечко за него, что он воин знатный, что помогал нам от налёта спастись...

- Это как получится, - покачала она головой. - Коли староста заартачится - поселят на улице, у дома, а внутрь не впустят. Но я всё расскажу, не сомневайся.

- А там будет что интересное? - спросил я с любопытством.

- Да вот... Я мало что знаю про них, хотя когда-то жила тут. Вот есть там дом потаённый, что колдун тамошний облюбовал. Много странных вещей там есть, да все колдовские, опасные. Как войдём - я покажу его, но не ходи туда. Говаривают, что книги там из кожи человеческой, алтарь страшный, да волшебные штуковины. Вот, например, Сломанный лук - бают, что стреляет не стрелой, а сгустком души - души того, кто луком владеет и против врага использует. Убивает он носителя, одним словом, с каждым выстрелом убивает.

- Что ж это за вещи такие? - ужаснулся я. Если верить россказням Голубы, у них в деревне была страшная штуковина, что обладает какой-то нечеловеческой силой.

- Сказывали, что колдун тот много оружия заклятого сделал, да вот раскидало его по округе. Кто-то от него помер уже, когда колдуна захватить пыталися, а кому-то удалось украсть эти вещички, и потом сгубили они вора.

- Да не может быть такого. Такое бабушки по вечерам детям малым сказывают, а по правде такого я не видал и отродясь не слыхивал про Сломанный лук...

- Да, не те сказки ты читал, Рогволд... В мире есть много непонятного, но известного, и есть ещё много непознанного, что даже колдунам неведомо. Вот ты думал, что заклятого оружия нет, пока не узнал о нём.

- Да я и сейчас не верю в такое. Не спорю, странно было бы тот лук увидать, али ещё чего...

Голуба немного помолчала и продолжила шагать вперёд. Я заметил, что Наран подаёт мне знаки, и посмотрел туда, куда он указывал. По полю к нам бежали двое вооружённых мужиков. Один из них бежал вприпрыжку, потрясая топором и ругаясь на чём свет стоит. Второй был вооружён длинной рогатиной, но не тряс ей, а просто уставил на нас. Во избежание недоразумения я повернулся к ним, дружелюбно разведя руки и показывая, что за оружие браться не собираюсь. Наран сделал то же самое, но поднял руки и тоже улыбнулся.

Внезапно Голуба, заверещав не хуже поросёнка, которому прищемили хвостик, бросилась им навстречу. Отойдя на приличное расстояние, она обратилась к ним:

- Люди добрые, помогите, ради всего святого! Взяли в полон меня басурман проклятый да этот вот предатель, подручный его!

Я оторопел, услышав это. Внезапный переход от доброй попутчицы, которая не желала обременять нас и держалась за бок, украдкой охая, до того, что я услышал сейчас, был внезапным. Я мельком вспомнил о забавной картине двух человечков в её голове, но от этого меня отвлёк свист у моего левого плеча.

Наран стоял спокойно и не изменился в лице, но лук, висевший на плече моего друга, сейчас находился в его руках. Рука одного из бегущих мужиков, пробитая стрелой, заставила его споткнуться, и почему-то этот мужик не пытался встать на ноги. Я был уверен, что стрела попала в плечо, так что удивился падению, и тут же перевёл взгляд на второго. Он, наоборот, не упал и остался стоят,, дабы вытащить из плеча стрелу. Как ни странно, я не удивился тому, что Наран выпустил аж две стрелы за раз - я заметил эту его способность ещё в моей родной деревне, а позднее и в Коршуново, на состязании за чайник. Мне рассказывали, что так мог делать один монгольский воин, с которым судьба столкнула моего соседа Любима. Он молниеносно выпускал одну стрелу в противника, и, пока она летела в цель, сразу же брал вторую и посылал следом. Однако, кажется, дядька Любим не говорил мне, что так он мог делать с разными целями. Впрочем, навряд ли мой сосед на войне сталкивался с Нараном - ведь сейчас я стал свидетелем интересного навыка. Вторая стрела, как я понял, предназначалась Голубе - пронеслась она у самого её уха, но попала она во второго воина. Скорее всего, Наран успел передумать и отклонил стрелу в последний момент.

- Рогволд! - воскликнул Наран, указывая мне за спину. Я моментально обернулся и увидел, что Голуба упала перед вторым раненым, который уже отбросил стрелу, пробившую его руку насквозь, на землю.

- Сдавайтесь, коли шкура дорога! - взревел раненый.

- Ты первого не убил? - озадаченно спросил я. Наран помотал головой. Я убедился в том, что он мне не соврал - мужик приподнялся, и, матерясь пуще прежнего, принялся доставать стрелу. Это ему, в отличие от хладнокровного товарища, не удалось. Подняв на меня лицо, на котором прокладывала русло струйка крови из рассечённой об его же топор скулы, он затрясся, но ничего мне не сказал.

Глава 39. Любава. Препятствие

У моих ног зашевелился Медок, отчего я проснулась. Пёсик всю ночь переходил от Красимиры ко мне и обратно, а вот к Светозару не подходил вовсе. Видимо, невдомёк было щенку, почему его знакомец лис исчез, а после появился человек, от которого пахло тем же лесным зверем, что за нами шёл всю дорогу.

Я раскрыла глаза, но решила пока не вставать. Я повернула голову к костру, который давал ужен меньше тепла - видимо, это как раз меня и разбудило. Костёр догорел и слегка отсвечивал красными точками, но солнце ещё не взошло, и Светозар сидел в темноте понуро, прямо на земле. Он не спал всю ночь, как и обещал, так что мне стало его жаль.

- Утро доброе!

- И тебе, - ответил он. - Ты выспалась?

- Слушай... А как ты потом выспишься, коли с нами пойдёшь?

- Да как-нибудь, не переживай. Мы же не всё время шагать будем.

Я поднялась на ноги. Слабости, которая обуяла меня с вечера, уже как не бывало, но я испытала сильное желание поесть. Подойдя к лежащей Красимире, я потормошила её за плечо.

- Ты чего, ведьма, не спишь опять? - зевнула она.

- Есть хочется. Ты со мной будешь завтракать? Или барыня на перинках нежиться изволит?

- Нет, нет, покушать - это я завсегда рада, было б чего.

- Нам припасов наложили в деревне, баламошка!

Красимира, видимо, окончательно избавившись ото сна и вспомнив, где находится, вскочила и взглянула на Светозара.

- А, он ещё не обернулся?

- Как видишь, - улыбнулся он. Я почему-то настороженно посмотрела на него - торчащий клык, выделяющийся при улыбке среди ровных зубов, напоминал нам, что Свят не просто наш попутчик, а проклятый ведьмой лис-перевёртыш.

- А посмотреть можно? - наивно спросила Красимира. Я шутливо дала ей подзатыльник, чтобы не спрашивала такой ерунды. Светозар улыбнулся ещё шире и ответил:

- Нет, нельзя. Я боюсь, что коли ты увидишь - вовек не забудешь, страшных снов ещё наведу тебе. Я по привычке в лес уйду, да потом зверем к вам прибегу.

Из-за поля, которое виднелось в просвете между деревьями, показался первый лучик солнца. Светозар вдруг вскочил на ноги, схватившись за предплечье, и что-то стал объяснять сквозь зубы. Не дождавшись, пока мы переспросим, он развернулся на месте и убежал в кусты, падая на живот. Из-за кустов не доносилось ни звука, но каждая из нас понимала, что именно там происходит.

- Ай, - выдавила из себя Красимира, застыв на месте. Я тоже не издавала ни звука, и лишь наш малыш Медок тихонько гавкнул, будто разрушая тишину, повисшую на полянке.

В лесу засвистел соловей, будто тоже желая заполнить пустоту в воздухе. Из-за дерева высунулся лис, чья шея была украшена нашим с Красимирой бантиком. Медок, увидав его, обрадовался и поскакал к нему, весело размахивая хвостиком. Встретившись, они обнюхали друг друга (памятуя о том, что лис - это заколдованный человек, с которым мы только что говорили, я вздрогнула) и побежали к костру взапуски.

- Свят, куда нам идти? - спросила я. Лис, подняв остроносую головку, моргнул и подбежал к дороге. Немного пробежав к раскидистому дубу, он вернулся, показывая - идите туда.

Красимира уже выудила из своей торбы кусок хлеба, мешочек с солью, что нам положили в деревне, и сейчас за обе щеки уписывала его. Свой пастушеский посох, с которым она до сих пор не расставалась , она положила на одно колено, и теперь он возвышался над её плечом, как колодезный журавль. Она заметила мой взгляд, но не перестала есть, посыпав хлеб очередной щепотью соли. Продолжая жевать, она молчаливым движением головы спросила - мол, чего хотела? Я махнула на неё рукой и достала свой хлебушек. Достав головку сыра, что я захватила из дома, я уставилась на неё.

- Ах ты ж дурында лободырая! - вскрикнула я, бросая сыр обратно в торбу. Это прозвучало так злобно и громко, что подруга дёрнулась от страха. Округлив глаза и нервно сглотнув, Красимира притихла и, помедлив, аккуратно спросила:

- Ты чегой-то ругаешься?

- Да я на себя... Собиралась, торопыга, да ножик запамятовала взять. Чем теперича еду резать - не разумею...

- А... Мне тоже не положили. - весело сообщила она, будто не столкнулась, как и я, с трудностью. - Я и думаю - вроде тут сала дали, а резать нечем.

- И вот как теперича кушать? - возопила я.

Красимира хихикнула и затянула завязки своей сумки. Взвалив её на спину, она устремилась вперёд, за Светозаром. Я сердито закрыла свою сумку, вскочила на ноги и отправилась догонять подругу, лиса и пёсика.

Утро уже расцвело, подобно красивому цветку, разукрасив небо. Воздух вокруг был пропитан чарующими ароматами раскрывающихся на рассвете цветов, душистой травы, покрытой росой, и смолистым запахом вековых сосен-великанов. Среди этого разнообразия я всё же учуяла что-то непривычное - тяжёлый и неприятный запах тины. Впереди, быть может, нас ожидает болото - обычно так пахнет застаревшая стоячая вода, тухнущая между кочек.

- Свят! - окликнула лиса Красимира. Наш спутник остановился и обернулся на неё.

- Ты чего? - не поняла я.

- Ты не чувствуешь, лягушками завоняло? - спросила она. Я кивнула, и посмотрела на него спутника с таким же интересом.

Лис повернулся к нам, чихнул, потом отвернулся, взмахнул хвостиком и продолжил идти - дескать, идём дальше, всё нормально. Я не хотела возражать, так что устремилась за ним, приблизилась к подруге и взяла её за плечо.

- Я думаю, он тут не в первый раз, знает, куда идти.

- Он-то знает дороги, а мы не ведаем, куда мы идём.

- В смысле? - не поняла я.

- Ну, мы же просто идём куда-то. Не в какую-то именно деревню, не в город стольный, не к родным, не к знакомым. Просто с места сорвались и пошли. Нет, Любава, я не спорю, что у нас есть великая цель - спасти новых друзей да спастись самим. Но мы не знаем, где они есть, и просто идём.

- Это ясно, баламошка, но надо идти. Надеюсь, что Светозар именно тот, с кем меня связало предсказание, значит, мы идём куда надо... Ой, что это было?

Я вскрикнула, услышав страшный грохот впереди. Звук был похож на гром, что застал нас той самой ночью, но небо было ясным и безоблачным. Красимира тоненько ойкнула и встала на месте, Медок с лисом тоже отпрянули, не понимая, что случилось. Жуткий грохот сопровождался плеском, будто в воду падает какой-то тяжёлый груз. Лис-Светозар тявкнул и устремился вперёд, что заставило меня побежать за ним.

Перевалив через пригорок, мы с моими спутниками увидели странное зрелище. Посреди реки, смирно текущей меж высоких берегов, стояли вбитые в дно высокие сваи, между которыми расходились огромные круги, а дорога, которая вела нас к ней, заканчивалась обрывом. Из реки теперь торчали лишь криво обломанные опоры моста, напоминающие цветом обгоревшие палки, вытащенные из костра. На одной из свай раскачивалась площадка из досок, которая, видимо, некоторое время назад тоже была мостом. Теперь, как я поняла, мост обвалился в реку с тем самым ужасным грохотом. Упавшие в воду куски моста всплыли, и теперь, словно пустые плоты без седоков покачиваясь на волнах, удалялись по течению от своих опор. Качающаяся на свае площадка тоже сорвалась с места и нырнула в воду с громким плеском. Вынырнув, сколоченные вместе брёвна навалились на державшую их опору, ударили по ней и обвалили. Рухнувшая свая врезалась с глухим стуком в соседку, но та удержалась на месте. Скользнув, упавшая опора плюхнулась в воду, взмахнула мокрым сгнившим концом в воздухе и устремилась догонять плоты, раньше бывшие мостом.

- Это что такое? - поражённо воскликнула Красимира.

- Это препятствие у нас на пути, - вполголоса произнесла я. - Свят, а тут есть ещё какая-то переправа?

Лис тихонько тявкнул, кивнул и побежал дальше по дороге. Красимира пошла было за ним, но лис внезапно вернулся обратно, мотая рыжей головой и махая хвостом. Красимира, которую это почему-то не остановило, обернулась ко мне, вся побелевшая, и проговорила одними губами:

- Там... там кровь... На дороге прямо...

Я не заметила ничего из того, что напугало Красимиру, однако и меня ошарашило кое-что. В стволе сосны, которая возвышалась над нами, торчала стрела, глубоко вогнанная в древесину.

Глава 40. Рогволд. Сарай

Вот уж чего я не ожидал, так это внезапного решения встретивших нас деревенских мужиков. Уставившись презрительным взглядом на Голубу, сидящую на связке снопов, я восстановил в памяти все события нашей поимки.

Жутко завопив, первый из мужиков выдернул стрелу из плеча и замахнулся топором на нас с Нараном. Второй окликнул его, заставив опустить оружие. Мы с Нараном оба стояли, расставив ноги и готовясь к обороне. Поняв, что мы не будем больше нападать и перешли к защите, мужик с рогатиной опустил свой штык и подошёл ближе.

- Извините, мы просто перепугались и начали стрелять, - попытался я объяснить поступок друга.

- А что ж он сам не оправдывается, а ты за него речь держишь? - спросил он.

- Русскому он не обучен, уважаемый. Из монгольского войска перебежчик.

- А что ж твой монгол стрелять начал, коли не понял ничего?

- Так потому и начал. Он решил, что на нас напали снова, и решил обороняться.

- Снова? - прищурился с интересом он.

- Да вот, перед самым подходом к вашей деревне на нас монголы напали. Мой товарищ бился за нас, победив двоих воинов и серьёзно ранив главного. Он бился за нас, так что Голуба сказала полнейшую неправду. Мы не враги вам, и сопровождаем её до вашей деревни. Она была ранена одним из нападавших, но мы перевязали её и спешим доставить к вам, к лекарю.

- Голуба? - вдруг переспросил он. Я кивнул. - А не та ль это Голуба, что из Чернушки сбежала, да потом...

- Нет, добрый человек, не та... - пискнула наша попутчица из-за его спины, перебивая.

- Так это, она сказывала - из этих мест будет, - сообщил я. Сейчас скрывать что-то негоже, так как надо себя оправдать да в живых остаться. Тем более, что против истины я не покривил - Голуба взаправду рассказала нам, что родом отсюда.

- Так, всех троих пока определим на двор к уряднику, в сарае посидят да подождут своей участи. Снимай оружие, парень, и этого басурмана разоружи.

Я послушно стянул с себя две сабли - одну нашу, русскую, и монгольский кривой "серп". Мой верный нож я скрыл в рукаве, и, укладывая сабли перед собой, незаметно вложил в сапог - благо, что распущенные и вновь сшитые мной голенища позволили это сделать. Наран тоже сбросил с себя оба клинка, но не сложил аккуратно, а швырнул подальше от себя, и нехотя расстался с луком. Мне показалось, что сабли он недолюбливал, а вот стрелковое оружие было по нему.

Голуба, встав с пашни и недобро зыркая в мою сторону, попыталась незаметно скрыться, но куда деваться в чистом поле? Первый из мужиков, помахивая топором, неспешно заступил ей путь и заставил вытянуть руки перед собой. Руки у нас троих связали верёвкой, и мы оказались в одной связке, влекомые угрюмым мужиком. Он отдал свою рогатину товарищу, для которого длинное древко оказалось велико, и тот теперь походил на скомороха, идущего по канату и балансирующего с помощью длинного шеста.

Когда нас завели в деревню и потащили по главной улице, из окон стали выглядывать любопытные лица. В этой деревне, на удивление, было много детей, вниманием которых мы завладели полностью; а вот взрослые женщины, казалось, не глазели так открыто, продолжив заниматься своими делами. Когда я проходил мимо изб, сложенных из свежих брёвен, я поразился, какой "новой" оказалась Чернушка. Если бы я не знал, что некоторое время назад тут жила Голуба, я бы мог сказать, что деревня выросла всего полгода назад, и дома ставили совсем недавно.

Нас повели к высокому чёрному дому, который, в отличие от большинства изб, был огорожен забором. За высоким частоколом оказалось, что это, видимо, самый обширный двор деревни - в конюшне стояло трое лошадей, а рядом с сараем, куда, скорее всего, ведут нас, был большой столб. Когда я разглядел на столбе и на земле под ним брызги крови, я понял, что запросто уйти из этой деревни нам не удастся.

Распахнув одну из дверей сарая, суровый охранник деревни втолкнул нас вовнутрь. В отличие от нас с Нараном, Голуба всю дорогу причитала и плакала, при этом закрывая лицо от прохожих. Из этого я сделал вывод, что деревня и правда была некогда местом жительства Голубы, и её наверняка могли узнать - потому и пряталась она от внимательных глаз. Мне вдруг стало интересно, что же такого она натворила, коли была вынуждена бежать из деревни. От раздумий меня отвлекла верёвка, больно врезавшаяся в запястья. Сопровождающий нас мужчина дёрнул всю нашу тройку, хотя мешкала именно Голуба. Мы с Нараном шли покорно - кажется, мой друг не понимал до конца всю обстановку, но доверился мне. Увидав чёрный дом, к которому нас подвели, Голуба аж взвыла от страха.

Теперь, сидя на полу, я лихорадочно прокручивал в голове мысли - как нам отсюда выбраться, что будет, если мы сбежим, и надо ли вообще бежать? Если мы не подчинимся власти этой деревни, нас могут преследовать в других - вести у нас обычно разлетаются, как пух по ветру, а с таким заметным спутником, как Наран, нашу пару вмиг раскроют да поймают. Но что с нами сделают, если мы подчинимся и не сбежим? Поверят ли Голубе?

Внутренний голос, грубый и злой, дал мне ответ. "Поверят", сказал я сам себе. Уж коль скоро я поверил её истории, спасал её после схватки с монгольскими воинами, а потом выяснилось, что не так уж благодарна она осталась после всего добра, что для неё сделали - и тут она выкрутит всё так, что её отпустят, а нас передадут на суд и казнят, как врагов. Но почему они не поверят мне? У меня есть, что сказать, и посему это ещё посмотреть надобно, за кем правда станет.

Наран никак не показал, что ему страшно или неудобно. Он сидел на дощатом полу (видать, его выложили для того, чтобы подобные нам пленники не рыли подкопов под стены сарая), позёвывая и глазея по сторонам. Я посмотрел в ту же сторону и заметил на стене сарая нацарапанную надпись "МАМА".

Голуба старалась сохранять спокойствие, но всё равно тряслась. После того, как нас втолкнули в полутьму сарая, она металась из стороны в сторону, насколько позволяла верёвка, и искала выход. Сейчас она успокоилась и села на снопы, но всё чаще и чаще пялилась на один из углов, заваленный старыми ржавыми косами и плугами. Возможно, она не раз бывала в этом сарае, и в углу скрывается какой-то лаз на свободу?

За стенкой сарая стали переговариваться мужики. После раскатистого хохота одного из них раздался стук - один удар, второй, третий. Снова засмеялся кто-то горластый, и обиженный голос принялся оправдываться:

- Да эти луки монгольские - ерунда! Они ж стрелять не умеют, вот и оружье у них ледащее!

- Это ты, Кривжа, стрелять не умеешь! Глянь-ка, как надобно!

Снова раздался стук в стену. Так, лук Нарана опробовать решили, да неуспешно. Видимо, тот, кого окликнули Кривжей, промахнулся все три раза - стук, как мне показалось, раздавался вообще от разных брёвен стенки. Второй мужик выстрелил в середину стенки, но вот вторую стрелу он пустил "в молоко". Выругавшись в голос, сопровождаемый уже тоненьким хихиканьем Кривжи, второй стрелок громко протопал прочь.

Наран что-то сказал и тихонько рассмеялся. Я предположил, что он нелестно отозвался о меткости обоих стрелков. На всякий случай я кивнул Нарану, и решил показать ему свои связанные руки - мало ли, что-то можно с ними сделать. Он поднял свои связанные запястья повыше, подёргал их в стороны и ответил что-то. Не получится освободиться, видать.

- А ну сидеть там смирно! - неожиданно рыкнул голос откуда-то из-под крыши. Я поднял голову - в слуховом оконце виднелось лицо одного из тех, кто нас сюда привёл, мужика с топором.

- Да сидим, сидим, - сказал я. - Верёвки-т ослабьте, люди добрые, чай, мы не звери.

- Перетопчетесь, монгольские наймиты! Вон, даже этой... никаких послаблений, а вас, гады ползучие, я б там, на месте топориком порубал, коли не староста.

- Вы ж до выяснения всей истории нас тут посадили, - удивлённо сказал я. - Зачем же рубить?

- А неча было стрелять, вот бы и поговорили бы просто!

- Вы на нас с оружием попёрли, да эта ещё, - я указал на Голубу, - заблажнила. Вот со страху и наворотили дел.

Мужик лишь плюнул и пропал из окошка. Голуба подняла на меня взгляд.

- Рогволд, прощения твоего прошу ещё раз. В Чернушку воротиться мне - тяжелее кары нет. Люди тут злые да тёмные, меня прогнали, да пригрозили.

- А сказали, что вы сбежали отсюда...

- Да врут, выгнали меня. Расскажу тебе, за что...

Глава 41. Любава. Невеста

Я подобралась ближе к Красимире, поражённо стоящей у простой могилы. На кресте, связанном из двух прочных веток, лежали три переломленных цветочка, а у основания его стояла деревянная дощечка с вырезанными на ней витиеватыми узорами. На табличке часто писали мелом, и между узкими волосками древесины застряли белёсые крошки. Поверх чего-то в спешке написанного и стёртого кто-то вырезал ножом "МИНАЙ".

На дороге и в траве этой части леса то тут, то там были кровавые следы. Трава местами была примята или скошена, а на границе между ней и накатанной колеёй валялась сломанная пополам стрела. Прямо посреди дороги, между двумя тележными колеями, была неглубокая ямка, будто прорезанная широким лезвием, доверху наполненная бурой кровью. Видимо, что-то произошло тут совсем недавно - земля уже впитала часть следов побоища, но не успела спрятать.

Где-то вдалеке заржал конь, и мы с Красимирой присели от страха. Услыхав топот копыт, подруга потянула меня за рукав сарафана в кусты, чтобы затаиться. Это было вовремя - из-за поворота показался всадник в шубе и высокой меховой шапке, вооружённый саблей. Он не заметил нас, и проскакал мимо на полном ходу, волоча за собой какой-то тяжёлый груз. Разглядев, что это, я похолодела и зажала ладошкой рот Красимире, чуть не выдавшей нас криком.

За лошадью, привязанное за ногу, тащилось мёртвое тело. Оно подскакивало и моталось из стороны в сторону, отчего мне стало не по себе. Я заметила, что одна нога покойника была отрублена ниже колена.

- Не иначе, как убивец свою жертву тащит... - прошептала Красимира, провожая всадника взглядом. Мы высунулись из-за куста и медленно, всё ещё опасаясь, вышли на дорогу.

- Нет, это монгольский воин был. Кажись, своего товарища волочил. Тут бой прошёл, как мне кажется, наши люди с их людьми схлестнулись. И наших унесли, наверное, а теперича эти забирают убитых.

- Да не бывает такого, чтоб живого человека да тащить, будто куль!

- Какой он тебе живой, баламошка? Наши его победили да убили, а этот, на коне, забрал. Мертвяк это, к ведьме не ходи.

Лис вернулся из леса, сопровождаемый Медком. Хорошо ещё, что они не попались на глаза монгольскому всаднику, подумалось мне. Вытащив из шерсти наших попутчиков репьи да череду, я предложила двигаться дальше.

Спустя некоторое время я увидала, как от близлежащей деревни к дороге направились несколько человек. Возглавлял их высокий мужчина с длинной рогатиной, раздававший какие-то указания. Несколько мужиков, вооружённых то топором, то саблей, послушно направились туда, куда он указал. Рядом с главным остались двое молодых парней да три женщины. Одна из женщин посмотрела в нашу сторону и подёргала начальника за рукав.

Один парень отделился от остальных, и, подтянув штаны, пошагал к нам по распаханному полю. Главный окликнул его, и он вернулся, получил от него подзатыльник и потопал по уже протоптанной тропке меж чернеющих комьев земли. За ним увязалась дородная баба, закутанная в несколько слоёв одёжек.

Подойдя к нам, парень, снова поддёрнув штаны, присмотрелся. Переводя взгляд с меня на Красимиру, он вдруг произнёс скрипучим и ломающимся голосом:

- А вот она мне по нраву, матушка.

Я оторопела, но ничего не сказала. Баба чуть слышно что-то буркнула и, заглядывая через плечо парня ему в лицо. сказала:

- Которая? Белобрысая-то? Да нет, Ярослав, чернявая-то покраше будет.

- А мне она по нраву! - капризно ответил тот. Я не могла возмущаться, поскольку всё это показалось мне смешным. Молодой и наглый деревенский парень, явно избалованный своей матерью, стал нескромно заявлять о своих притязаниях, едва нас увидев.

- Здравствуйте, люди добрые, - обратилась я к ним, решив не кланяться в пояс - настолько странными они мне показались. - Дозвольте через вашу деревню пройти, да попросить хлебца кусочек. Отдохнём и дальше пойдём, стеснять вас не будем.

Тем временем тот рослый мужчина, раздававший приказы остальным деревенским, уже подошёл к нам и весело спросил:

- О чём беседы тут ведёте?

- И вам добрый день, уважаемый, - сказала я, на этот раз всё-таки кланяясь, с самой доброй улыбкой, что могла из себя выдавить.

- Батюшка, вот эта девица мне люба, - обратился к нему парень. Я похолодела - я было решила обратить внимание этого человека к странному поведению паренька, да вот незадача - он оказался отцом наглеца.

- Которая? - с интересом спросил он, ударяя древком своего оружия оземь. - То, что светла волосами?

- Ага, - довольно осклабился он.

- Вот и славно. Вы, девицы, откуда будете?

- Из Коровина, добрый человек, - ответила Красимира. Батюшки, да кто ж тебя за язык тянул, подумалось мне. Отец парня широко улыбнулся:

- Ой, издалека идёте, красавицы! Сиротки, небось?

- Нет, уважаемый, - возразила я. - Батюшка с матушкою послали нас с сестрицей к тётушке, в град стольный.

- Ой, дотуда идтить-то неблизко... - зловеще улыбнулась баба. - А у нас, в Чернушке, можно и побыть немножко, и жить остаться.

- Жить, ага, - улыбнулся парень.

- Ладно, сынок, беляночка - так беляночка. Ты, девица-красавица, можешь дальше идти, как погостишь, да тётке свой скажи - сестру замуж выдала.

- Чего? - переспросила Красимира. Парень хищно облизнулся, а его родители вышли вперёд, протягивая руки к Красимире.

- Любавушка, сестрица, да что ж это деется? - воскликнула я, назвав подругу своим именем. Подруга отшатнулась от родителей парня, и спешно пролепетала, поняв мой замысел:

- Красимирушка, я не понимаю, сестрица... Помоги!

- Люди добрые, да как так можно? - продолжила я причитать.

Баба вытянула руку и схватила Красимиру за руку, при этом оттесняя меня от неё. Отец парня недвусмысленно наклонил свою рогатину, угрожая мне широким и острым лезвием.

- Ты, как тебя... Красимира, шагай своей дорогой. Коли есть желание - на свадебку останешься, в коли нет - посиди на постоялом дворе, снеди наберёшь - да иди себе.

- На какую свадебку? - опешила я.

- Да сестры твоей, Любавы, свадебку, с моим сыном, Ярославом. Мы тут, в Чернушке, дела быстро делаем. Сейчас колд... Ой, святошу нашего позовём, он их и поженит.

- Да разве так можно? Что за волчьи законы у вас тут?

- Ой, что ж ты такое гутаришь? - присев на месте, заверещала баба, уставившись мне в лицо. - Великое Кольцо мне в свидетели, заклинаю, поплатишься ты за поклёп! У нас не волчий угол, не тёмная деревня, у нас лучшее на всём белом свете правосудие, да люди живут счастливо и безбедно, и у каждого во дворе...

- Довольно голосить, Бояна. А тебе, Красимира, совестно должно быть. Ты ещё в деревню не вошла, а хаешь нас. Я, к слову сказать, главный тут, так что с доброго сердца решаю, что оговорилась ты. Пожалуй, будь себе свободна, поесть тебе вынесем да отпустим восвояси.

Красимира стояла между парнем, гладящим её плечо, и его матерью, яростно вцепившейся во второе.

- Дозвольте с сестричкой попрощаться, добрый человек, - пробормотала моя подруга. "Она что, сдалась?", промелькнула у меня мысль. Красимира вырвалась из цепкой хватки женщины, подошла ко мне и обняла, зашептала мне в ухо, перемежая слова громкими причитаниями:

- Прикинься, будто смирилась, во деревню войдём - следи, куда меня уведут... Ой, сестрица моя, знать, пришло моё время под венец пойти!.. Ночью со Святом приходи и будем бежать отсюда... Коли будет у меня доченька, Красимирою назову!.. У них тут страсть какие порядки, он же тебя заколет... Это ж знак, дорогая моя, помнишь, ты сказывала - мужа тебе найдём да к тёте явимся!.. Надо что-то делать...

Я прослезилась, что очень помогло - мне на самом деле не хотелось ввязываться в эту историю, но всем показалось, что я смирилась и радовалась за "сестру"'.

- Дозвольте, мил человек, сегодня вечером сестру причесать да к свадьбе приготовить! А к завтрему и поженим, я, как старшая сестра, согласная со всем.

- На свадьбе сядешь передо мною, - смягчился отец "жениха", видя мою показную покорность, - а то ты больно на язык остра. Сама-т мужняя жена, али как?

- Да вот, к тётке идём как раз за этим. Суженый мой у неё в работниках, буду благословение просить.

- Доброе дело... Жаль, а то я б и тебя выдал замуж, скорняк наш бобылём уж который год ходит.

- Благодарю за заботу, - сказала я с натянутой улыбкой. - Да оговорено у меня всё, прощения просим.

- Причешешь Любаву нашу, да на постоялый двор пойдёшь, - решительно сказала мать парня. - На завтра найду девок, с утра оденут да собраться помогут. В гостях посидишь да катись себе к работнику своему.

- Да как скажете, - поклонилась я.

Красимиру повели к деревне по той самой тропе, которой пришли женщина с сынком. Меня предусмотрительно отослали в хвост, замыкать шествие, а отец "жениха" время от времени оборачивался и сердито проверял, иду ли я за ними.

Войдя в деревню, я сразу почуяла неладное, всего лишь посмотрев вокруг. Ни у кого из населения деревни я не увидела нательных крестиков.

Глава 42. Рогволд. Побег

Я с горькой улыбкой отметил, что под вечер к нам подобрели - особый человек, вооружённый моей саблей, завёл в сарай женщину и мальчишку, которые принесли нам поесть. Разлив в три миски кулеш, мальчик принёс их в угол, где нас троих привязали, и боязливо поставил на длину вытянутой руки от меня. Женщина выдала ему ещё по одному ломтю грубого хлеба, который, казалось, пекли из опилок, ржаных зёрен, молотых вместе с колосками, и берёзовых листочков. Хлеб мальчишка вообще бросил на пол чуть ближе к нам, будто опасным собакам.

Выдав нам еду - кстати, ложек нам не так и не передали - и посмотрев, как мы будем расправляться с ней, вся троица вышла из сарая. Нарану не понравилась еда, но он всё же доел всё, корчась от отвращения. Голуба вообще не притронулась к еде, сидя на том же месте и раскачиваясь взад-вперёд. Я попробовал то, что нам выдали - на вид еда походила на помои, что я подавал скотине, а вкус был пресный и безвкусный, будто жуёшь растоптанное сотней ног и разведённое водой сено. Хлеб был тоже похож на солому по вкусу, но сейчас было не до вкуса - главное было заполнить животы. Я последовал примеру друга и тоже съел всё, что было в миске, сдерживая позывы выбросить всё обратно из живота.

Я сделал вывод, что за нами наблюдали и охраняли пуще сундука со златом в сказке. После того, как мы с Нараном проглотили дурное варево, в сарай пробрался мальчишка, сопровождаемый вооружённым мужиком. Взрослый грозно на нас посмотрел и прикрикнул:

- Миски подтолкни, басурманский подпевала. По нашему-то разумеешь?

- Лучше тебя, - дерзко вымолвил я, сам не зная, почему. Я собрал три миски вместе - нетронутую еду Голубы я поставил сверху, в две пустые посудины - и подвинул подальше. Мальчик, однако, не стал подходить, и мужик сделал шаг вперёд, прорычав:

- Ты, умник, назад отступи. Кто тебя знает, вдруг ты вурдалак какой - парень за миской потянется, а ты его сцапаешь да убьёшь?

Я отошёл, насколько позволила верёвка - Голуба сильно мешала передвижениям по сараю, сидя сиднем на одном месте, и я мог ходить лишь в пределах отрезка, к которому был привязан ещё и Наран. Мальчишка боязливо приблизился, схватил миски и отпрыгнул назад.

- Спасибо тебе, братец, - сказал я. Мальчик уставился на меня, словно не ожидал этих слов.

- За что спасибо? - пискнул он.

- Да за людское отношение, братец, - улыбнулся я миролюбиво. - Хоть и едал я вещи повкусней, но помереть не дал - и за то спасибо.

- Тятя, а ты говорил, что они не люди, - обернулся мальчик к вооружённому мужику. Тот нахмурился в ответ:

- Да на первой-то взгляд люди, а внутри, Великое Кольцо упаси, гнилые, что пень трухлявый.

- Можно спросить? - обратился я самым добрым голосом, что мог, к отцу мальчика.

- Дозволяю, только имени моего не спрашивай, кто тебя знает, может, ты ведун какой.

- А что такое "Великое Кольцо"?

- Ты что ж, вчера на свет народился? Великое Кольцо - это высочайшая власть на всём белом свете и в темнейшем царстве. Оно нас кормит, оно нас поит, оно нам жизнь даёт, оно карает и лишает жизни.

- Вы не в Бога верите, что ль, а в Великое кольцо? - догадался я.

- Вашего Бога создало Великое кольцо, когда простым людям, типа тебя, надо было во что-то верить. А мы, избранные, верим в наивысшее Великое Кольцо. Вот потому я тут стою, а ты в сарае, как скотина, сидишь.

Я промолчал. Судя по ответу мужика, в этой Чернушке творится что-то странное. И кто знает - может, завтра нас зарубят на площади, на потеху людям, а может, их староста, тот здоровяк с рогатиной, решит нас монголам выдать. Они верят во что-то своё, и смертоубийство может быть у них грехом, а может и наоборот. До завтра нам точно надо что-то сделать.

Мужик выпустил мальчика и вышел сам, прикрыв дверь сарая. Я понял, как за нами наблюдали - в щёлочке между тяжёлой дверью, окованной железом, и косяком мелькнул свет, хотя всегда было темно. Перед входом в сарай было что-то типа сеней, и сейчас, когда начало темнеть, там запалили лучину. Нас было видно в эту щель, потому каждый мой шаг оказывался на виду. Мы с Нараном переглянулись, и я кивнул ему - дескать, всё будет хорошо. Но полностью уверенным в этом я не был.

Под крышей кто-то завозился, и я резко повернулся на звук. В слуховом окне снова показался мужик, что тогда упал на поле лицом на обух своего же топора. Издевательским голосом он проговорил:

- Завтра вам всем троим конец придёт. Нынче у старосты праздник - сыну жинку нашёл, но завтра с рассветом поквитаюсь я с тобой, чёрт монгольский...

Сказав это, он с кряхтением скрылся - видимо, он поднимался по лестнице под крышу, и теперь ему было тяжко слезать.

Я присмотрелся к тому углу, в который изредка посматривала Голуба. То, что там есть какой-то лаз наружу, я понял по её непроизвольным действиям - когда её взор падал на сваленные там орудия, она подёргивала руками, связанными верёвками, будто проверяла, не объявилась ли в них слабина. Я подполз к Нарану и показал ему на пальцах свой замысел. Показывать было трудновато - оба запястья были связаны вместе, и между двумя руками было мало места для передвижения. Я сложил кружок из пальцев левой руки и опустил его за раскрытую ладонь правой, потом поднял левую руку и пробежал двумя пальцами по той же ладони. Надеюсь, он понял, что я замыслил побег после заката. Уверенности мне придало то, что он коротко кивнул, но потом мой друг указал на верёвку глазами. Я попытался показать ему, что всё будет нормально.

В дверной щели мелькнула лучина - стороживший нас мужик, видимо, погасил свет и решил вздремнуть. Я погодил немного и нарочно громко заворочался, чтобы проверить, чуткий ли у него сон. Дверь тотчас приоткрылась, и я сделал вид, будто сам укладываюсь спать. Хорошо, подумал я. Подождём.

На улице кто-то завозился, потом снова раздался стук в стену. На этот раз каждый удар был сильнее, не похожий на удары от стрел. Видимо, кто-то решил поупражняться с метательными ножами или даже с топором. Ещё один звук удара отразился в тишине сарая глухим стуком. А вот после нового броска раздался лязгающий звук, нож зазвенел об бревно и упал на землю. Тот, кто метнул его, коротко выругался и протопал к стене. Я попробовал снова повернуться и сдвинуться. Дверь не открылась, и я подвинулся ещё ближе к двери. Наран, разбуженный натяжением верёвки, медленно открыл глаза, совершенно не двигая остальным телом. Я кивнул ему - дескать, сейчас попробуем. Я осторожно встал на ноги и подошёл к Нарану. Достав из сапога свой чёрный нож, я перерезал верёвку так, чтобы привязанной осталась лишь Голуба, затем перепилил узлы, стягивающие запястья моего друга. Наран взял из моих рук нож, но застыл на месте. Я потормошил его за плечо связанными руками, но он не откликался. Я быстро просунул лезвие под верёвку, разрезал путы и освободился сам. Взяв из рук Нарана своё единственное оружие, я заметил, что его остекленевший взгляд прояснился, и он улыбнулся мне. Вложив нож в ножны, я приложил палец к губам, но Наран и так не собирался поднимать шум.

Я прокрался на цыпочках в угол, который был завален железками. Стараясь сильно не стучать и не звенеть, я начал расчищать путь. За сломанной пополам сохой я увидел чёрный провал - значит, путь наружу и правда есть. За спиной вдруг заворочалась Голуба, встав и начав озираться в темноте сарая. Не увидев нас, она раскрыла рот и громко позвала:

- Рогволд? Наран? Вы где?

Мой друг, не раздумывая ни на миг, схватил лежащую около него ржавую косу и метнул, как нож, в сторону Голубы. Я опешил от этого поступка, но понимал - он сделал это только для того, чтобы к нам не прибежали люди на её голос.

Из узкого провала внезапно показалась чья-то рыжая голова, и я испугался. Подняв на меня глаза, она уставилась на меня и сказала:

- Так, это точно не Красимира...

Из-за рыжеволосого парня, оттеснив его в сторону, показалась девичья голова, уставилась на меня и вдруг удивлённо спросила:

- Ты же Рогволд?

Глава 43. Любава. Переполох

Войдя в деревню, я постаралась замечать как можно больше. Вот тут, видимо, у них место для оружия - староста, не глядя на старого сморщенного старичка, сунул ему в руки свою рогатину, и тот поставил её в дальний угол. Чуть подальше несколько женщин сливали в огромную бочку молоко из подойников. Тут, видимо, всё общее, подумала я, но осеклась - одна из женщин слила молоко не полностью, оставив немного на донышке, но крупный толстый мужик больно ткнул её в плечо, заставив отдать всё, что она принесла.

Вдоль центральной дороги деревни нам навстречу шагал крепкий мужчина, на обоих боках которого почему-то висело по сабле. Одна из сабель была красивой, массивной и не тронутой ржавчиной, в отличие от второй, кривоватой и побитой. Подойдя к нам, он поклонился старосте в пояс и промолвил:

- Златояр, я там... - он зыркнул на меня и осторожно добавил, - гостей разместил, сидят, ждут тебя.

- Погодят, я занят сейчас, - махнул староста на него рукой. - Сыну нашёл жену хорошую, сейчас посидим да поговорим, а потом к... гостям выйду.

- Как скажешь, - поклонился мужчина и спешно скрылся с глаз.

Весьма странно, подумала я. К нему пришли гости, а он заставляет их ждать. Конечно, нам с Красимирой было бы лучше - эта безумная семейка от нас бы отвязалась. Значится, это не гости. Мужчина с двумя саблями хотел сказать что-то другое, но, увидев нас, поправился. Странное ощущение - как будто никто в этой деревне не был нормальным. Люди то лгали, то творили что-то несусветное. Не удивлюсь, если сейчас из-за угла выскочит какая-то ведьма. Староста упоминал, что вызовет колдуна, дабы оженить Красимиру и своего сынка, мерзкого и наглого Ярослава.

В конце улицы чернел огромный терем. Чуяло моё сердце, что мы идём именно туда - и действительно, Красимиру, не останавливаясь, поволокли туда. Перед входом мать Ярослава втолкнула мою подружку внутрь, в руки худощавой женщины в чёрном шерстяном платье, а меня остановила потной рукой.

- Тебя, Красимира, не приглашаю, на постоялый двор топай. Посидит твоя сестрёнка в горнице, её там накормят, напоят, а потом тебя приведут, посидите с ней. Обещаю, увидитесь ещё до свадьбы.

Я вздохнула и пошла туда, куда она указывала - постоялый двор оказался покосившейся избушкой, у входа в которую была привязана тощая лошадка. Покрутившись у входа, я улучила момент и выглянула за ворота. На дороге стояли лис Светозар и мой щеночек. Медок, видимо, слушался лиса и потому не совался внутрь. Светозар уставился на меня, но я махнула рукой - дескать, пока не входите, тут всё не так просто.

Уже начало темнеть - солнце садилось медленно, будто не желая оставлять меня одну в этой странной Чернушке. Я прошла обратно к постоялому двору, но не смогла войти - кто знает, может, меня не выпустят обратно, и поженят на том самом скорняке или, того хуже, продадут в рабство монголам.

Солнышко всё-таки село, и вокруг стало темнеть. Проходящие мимо женщины не поднимали на меня глаза, и ребятишки пробегали мимо, словно не замечая. Я оглянулась - за закрывающимися воротами стояла одинокая фигура нашего рыжего друга. Светозар показал мне пальцем в сторону, и я поняла - он уже разведал дорогу и пролезет в деревню через какую-то дыру в заборе.

Пробравшись на тот край, что выбрал Светозар, я осторожно огляделась. Странно, но с наступлением темноты все жители Чернушки пропали с улиц - женщины спешно созывали детей, ставни захлопнулись с грохотом по всей деревне, и все двери закрылись на засовы. Эти засовы я тоже заметила сразу при входе в деревню - каждый дом был снабжён таким тяжёлым толстым стержнем, двигающимся в массивных петлях. Не скрою, я видела такое и в других домах, где бы ни была, но никогда не замечала, чтобы ими действительно пользовались. Мне рассказывали, что после монгольской войны почти все пережившие нашествия люди повесили такие запоры на дверях, но уже давно привыкли их не закрывать. Мирная жизнь развеяла тяжёлые страхи, и почти всегда они были на дверях "на всякий случай".

В высоком бревенчатом частоколе не виднелось ни единой щёлочки, но Светозар вылез из кустов, будто пройдя сквозь забор. Я уставилась на него, и он, поняв мой вопрос по глазам, сказал:

- Там под забором лаз имеется. Я ж в этой деревне бывал, знаю, что тут да как. Бывал и лисом, и человеком, так что я в этой округе много деревень знаю. Они у меня уже как сосны в лесу - на одно лицо, лишь лазы под заборами в разных местах.

- Короче говоря - Красимиру замуж решили силой выдать. И есть у меня замысел...

Я вкратце описала свою задумку, и Светозар слушал с большим сомнением. Когда я замолкла и посмотрела на него, он задумчиво протянул:

- Ну вот понимаю головою, что дело успехом не кончится, да только помогать вам обещался. Коли заберут нас обоих, али ещё чего сделают - я постараюсь их задержать, а ты беги. Медок в лесу сидит, я велел ему ждать там, где стрелы сломанные валяются. Он послушный у вас, умный, маленький ещё, да смышлёный.

- Свят, не придумывай. Ежели тихо да скрытно пойдём, вызволим нашу баламошку.

Светозар обречённо вздохнул, посмотрел на меня и спросил:

- Куда идти-то?

- Вон те чёрные хоромы, - указала я ему на дом старосты. Лис присвистнул от его размеров и почесал рыжий затылок. Помотав головой, будто прикидывая, что делать дальше, он придумал:

- Давай я аккуратно пробегусь вокруг терема, поищу другие двери. А ты с красного входа иди, будто с Красимирой решила попрощаться. Ежели вместе пойдём - обоих нас поймают да к столбу вон тому привяжут.

- Да не сглазь, - ужаснулась я, сплёвывая через плечо. Послушавшись указаний Светозара, я поплелась к главному входу в дом старосты.

Я постучала в дверь, и она медленно отворилась. Из темноты, освещаемой лишь одной лучиной, высунулся мальчик вполовину младше меня, посмотрел на меня и, торопясь, молча скрылся обратно. Через пару мгновений дверь распахнулась намного быстрее, и из-за спины мальчика показался тот самый мужчина с двумя саблями. Притворив дверь, он вопросительно уставился на меня. Я принялась тихим и спокойным голоском пояснять стражу, что хотела поговорить с сестрой. Пока я распиналась, за спиной мужика показался Свят, и, увидев его, испуганно распахнул глаза, показывая мне размахивающими руками - продолжай болтать, не позволяй меня увидать!

- Ты куда это уставилась? - вдруг озадачился мужчина. Не дожидаясь моего ответа, он быстро обернулся и увидел нашего друга. Сорвав с пояса кривую монгольскую саблю, он бросил её в Свята, но тот моментально уклонился, и сабля вонзилась в стену. Мужик зарычал и достал из-за пояса два ножа. Бросив их с обеих рук, он резко выдохнул, словно помогая ножам лететь быстрее. Светозар не стал уворачиваться, а просто упал как подкошенный, согнув колени и бросив тело на землю. Один из ножей вонзился в бревно, глубоко войдя в старую древесину, а вот второй перекрутился в воздухе сильнее первого, и врезался в стену плашмя. Зазвенев от столкновения, нож упал на землю, но Светозар даже не попытался его забрать, вместо этого бросившись к нам. Парень показал мне руками - спрячься, не мешай! - но я не побежала и присела в ужасе.

Светозар подскочил в воздух, и, несмотря на видимую тщедушность, с глухим звуком врезался в грудь мужика головой. Ему повезло с нападением - мужчина споткнулся о мою ногу, зашатался на месте и вытянул руки вперёд. Светозар снова подскочил и буквально наступил на грудь стражу терема. Этот удар оттолкнул его назад, но и мужчине с саблей не удалось устоять на месте - он рухнул назад, ударившись об вкопанный в землю столб. Упав, он затих и больше не двигался.

- Вот это да... - поражённо произнесла я.

- Повезло, - запыхавшись, выпалил он. - Я там нашёл одно место, вроде как вход в дом. Там только железяк куча, а я не могу пролезть.

- Что, острые да тяжёлые? - поинтересовалась я. Светозар, взявшись было за ногу оглушённого охранника, отпустил его и помотал головой:

- Я думал, ты уж догадалась, - почему-то обиделся он. - Я, как стал оборотнем, к железу коснуться не могу. Оно меня обжигает, и я железки вообще не могу брать в руки.

- Ой, - смутилась я. Да, я заметила, что он в рассказе о своём проклятии упомянул о ожоге от простого ножа, но списала это на колдовство ведьмы. Не желая продолжать неловкое молчание, я добавила, - А где там проход, показывай.

Я заглянула в лаз, вырытый под бревенчатой стенкой, и вдруг услышала тихий лязг. Изнутри кто-то двигал железные предметы, что меня очень напугало. Я вытащила голову оттуда и попросила Светозара влезть в подкоп вместо меня. Не сдержавшись, я подобралась поближе и прислушалась к тому, что сказал Свят.

Глава 44. Рогволд. Потасовка

Я опешил - девушка, показавшаяся из скрытого за железными орудиями прохода, назвала моё имя. Нарану это не принесло никаких треволнений - он не понимал ничего на нашем языке и, поманив меня рукой, запросто полез навстречу рыжему парню и девице. Я спохватился и тоже устремился на волю, не обращая внимания на то, что позади меня Голуба всё ещё взывала к нам.

Несмотря на то, что в этом тёмном сарае мы оказались из-за Голубы, я был рад слышать, что она всё ещё жива. Бросок Нарана был наугад, поэтому была вероятность, что женщина уклонилась, заметив острый предмет, или попросту оказалась не на пути летящей косы. Однако тот самый внутренний голос настоял - дальнейшую судьбу её мне знать не хочется. Мы оказались пленены по той причине, что она предала нас - на этот раз взаправду, а не подобно её слезам после битвы с монголами.

Выбравшись из кустов, скрывающих лаз в стене сарая, я выпрямился и огляделся. Темнота снаружи не была похожа на темноту в сарае. В том месте, где нас держали, тьма была давящая, хищная и какая-то липкая. Сарай стискивал нас своими стенами, воздух вокруг казался тяжёлым и плотным, как вода. Наступившая снаружи ночь, несмотря на беззвёздное небо, была живой и вольной. Внутри рождалось множество мыслей, которые раздавил и растоптал сарай. Можно было идти куда угодно, и никто меня не сдерживал... Кроме местного старосты, посадившего нас с Нараном сюда по навету Голубы, осёкся я.

- А ты откуда его имя знаешь? - поинтересовался рыжий парень у девицы. Я посмотрел на них. Парень был одного роста со мной, но стройнее и жилистее. За его поясом торчала новёхонькая скомканная шапка, а вот остальная одежда его была старой и поношенной. Мой взгляд каждый раз цеплялся за длинный клык, торчащий среди его остальных зубов. Девица была очень красивой, несмотря на немного растрёпанные чёрные, как смоль, волосы с каким-то странным, отчасти синеватым, отливом. Её глаза, зелёные с желтоватыми прожилками, напомнили мне кошачьи. Взгляд девушки перемещался с меня на Нарана, будто она оценивала нас обоих.

- Долго рассказывать, - буркнула она. - Давай потом расскажу, Свят?

- Да запросто. Поговорить успеем. Где Красимиру будем искать?

Я стоял, ничего не понимая. Эти двое будто забыли про нас - вытащив нас из сарая, они продолжили говорить о чём-то своём. Мне почему-то подумалось, что мы для них были кем-то вроде ершей, которых рыбаки выудили из реки и выбросили, дескать - не так и хотелось, нам бы карася али налима достать бы.

- А, ребята, забыли пояснить, - обратился ко мне рыжий парень - Свят, как сказала девушка. - Мы тут подругу вызволяем, да ошиблись малость. Вас вот вытащили, ан желаемого не добились. Засим прощаемся...

- Не прощаемся, - возразила девушка. - Рогволд, ты нам поможешь?

- Подругу вашу искать? - удивился я. Она просто молча кивнула. - А где она?

- Тут такое дело... - начала она, но остановилась, знаком приказывая всем нам присесть. Это было вовремя - из-за угла сарая показались двое мужиков. Оба они были одеты в странные одежды воинов - высокие шлемы-шишаки, тяжёлые кафтаны с железными пластинами на груди и плечах. Каждый из них держал в руках лук, но стрел я не наблюдал.

- Как думаешь, - спросил тот из них, что был ниже ростом, - далеко убежали? Я так думаю - ты стой тут, а я пойду...

- Ты, Кривжа, как латы надел, сразу в военного знатока обернулся? Вглубь земли на три вершка зрить желаешь?

Высокий воин рассмеялся, и я узнал голоса обоих вооружённых мужчин. Именно они стреляли в стену сарая из лука моего друга Нарана, когда мы сидели внутри. Поздно вспомнив о Наране, я повернул голову и не увидел моего друга рядом. Наран уже крался в зарослях лебеды к этому Кривже. Я повернулся в другую сторону, к нашим спасителям, но они только и смогли, что удивлённо уставиться на меня.

Наран подобрался к стоящему воину близко, почти что на расстояние вытянутой руки, но нечаянно наступил на какой-то камешек рукой. Непроизвольно зашипев от укола, он заткнул себе рот рукой, но внимание Кривжи уже было обращено на него. И тут рыжий парень встал во весь рост и крикнул:

- Слышь, в какую цену шлем продашь?

Удивлённый воин почти сорвался с места, но тут же упал, скошенный подножкой Нарана. Второй мужик собрался быстрее и достал длинный кривой нож, шагнул к рыжему и зловеще ощерился. За его спиной остался лежать Кривжа, а Наран выхватил из его рук лук. Да вот беда - стрел-то не было, как я и заметил сначала.

Я тоже встал во весь рост, и вооружённый мужик опешил. Видимо, он ожидал запросто расправиться с одним противником, а тут их оказалось двое.

Трое, поправил я сам себя. Наран, оттолкнувшись от головы Кривжи в шлеме, прыгнул сзади на врага и надел ему на голову лук, тетивой захватывая горло. Тут же потянув его назад, он свалил воина на землю, а мы с рыжим, не сговариваясь, рванулись вперёд, угостив мужика парой ударов по голове.

Лежащий на земле Кривжа вытаращился на нас и залепетал:

- Кольцом Великим заклинаю, не замай! Я ничего не видал, ничего не слыхал, вас не выдам!

- Видал я, как сельчане Чернушки своих не выдают, - злобно ответил я, приблизившись к нему. - Куда их подругу девали?

- А, девицу, что за Ярослава выдать задумали? - тоненько пискнул он. - Вестимо куда - вон там, в вышней светлице сидит, закрылась там да плачет.

Наш новый знакомый, рыжий Свят, задрал голову и принялся чесать в затылке. Пока мы с ним вместе оценивали высоту терема, девица подошла к Нарану, рыщущему в поисках стрел, и положила руку на плечо. Мой кыпчакский друг сжался, но отходить от неё не стал.

- Тебя как звать? - добрым, почти материнским голоском спросила она, - По-нашему разумеешь?

- Не разумеет, - ответил я за друга. - Звать его Наран, кыпчакский воин, которого веду я на заставу, к воеводе...

- Ой ли? - осклабился Свят. - А чего ж твой пленник без кандалов, да ещё нам помогает? Точно на заставу ведёшь?

Я промолчал. Уже давно в моей голове угнездилась мысль о том, что врага я бы ещё мог сдать, да вот друга не могу.

- Наран, мне надо, чтобы ты мне помог, - обратилась к нему девушка. Я было приготовился возразить, что он не понимает, но Наран кивнул, глядя ей в глаза. Девица развязала ленту, которой была связана её коса, и отдала Нарану. Потом она сразу указала ему на тот уровень терема, который показал Кривжа. Наран снова кивнул, наколол ленту на стрелу и, резко вздёрнув лук, запустил её в стену. Стрела угодила выше наличника, и лента из волос нашей новой знакомой свесилась аккурат посредине приоткрытого окна. Створки распахнулись, и в окне показалась девушка. Заплаканные голубые глаза нашли нас, стоящих под теремом, и она обрадованно стёрла их рукавом белой рубахи. Пригладив светлые волосы, она открыла было рот, но рыжий парень приложил палец к губам и велел ей молчать. Повернувшись к Нарану, Свят спросил:

- А верёвку закинуть сможешь?

На этот раз Наран не понял, о чём его просят. Буркнув "Добро, никто не говорил, что легко будет", Свят впихнул свою шапку в рот Кривжи - на всякий случай - и побрёл куда-то в кусты.

- Я Любава, кстати, - наконец представилась девица. Я кивнул - по какой-то неведомой причине моё имя она уже знала, и говорить его было ни к чему.

Вдалеке послышался шум, и мы трое - я, Наран и Любава - спешно скрылись в кустах. Я приметил, что чуть дальше от нашего временного укрытия виднелась нога какого-то мужчины. Сапог показался мне знакомым, а, переведя взгляд чуть выше, я узнал и саблю, которую тащил до Чернушки аж от своей деревни.

Из-за угла показался тот самый раненый собственным топором мужик, что угрожал нам в окошко сарая. Подёргав дверь, он отпрянул и подошёл к стене. Мне показалось, что он почувствовал что-то неладное. Отойдя на приличное расстояние, он взял лестницу, лежащую чуть поодаль, и потащил к сараю. Приставив её под слуховое оконце, он в три прыжка взобрался наверх и посмотрел внутрь сарая.

- Эй, падаль басурманская! Ты где там?

- Бежали! - завопила внутри Голуба, - Они бежали, Данила, бежали!

- Ай, разорви тебя нечистый... Как знал... - закряхтел мужик, сползая с лестницы. Обернувшись, он столкнулся нос к носу со Святом, подкравшимся с мотком верёвки к нам. Уже открывая рот, чтобы позвать на помощь, он выдал вместо громкого крика какой-то сдавленный писк. Я проследил за его взглядом и увидел Нарана, прицелившегося стрелой, лежащей на натянутой тетиве лука.

Мы с Любавой тихо подошли к Даниле, и я взглядом заставил его отойти назад. Мне показалось странным, но закономерным то, что мы одерживаем верх. Так было правильно, потому что за нами была правда.

Глава 45. Любава. Спасение

Светозар и Рогволд стянули с этого неприятного мужика, Данилы, гашник, и связали его. Свят вынул изо рта ещё одного побеждённого нами мужчины, лежащего в кустах, свою шапку, отряхнул и снова засунул себе в штаны. Этот Кривжа, кажется, уже распрощался с жизнью и потерял сознание, поэтому не сопротивлялся, когда Рогволд придумал снять с него рубашку и принялся резать её на полосы. Я обратила внимание на то, что нож его был чёрным, будто выкованным из ночного неба, окружающего нас. Располосовав рубаху, он связал Кривжу и Данилу, после этого ещё раскрыл им рты (Данила норовил укусить его, но прислонённый к горлу нож заставил его подчиниться) и туго перевязал рты, сильно растянув уголки губ.

Наран наконец понял, что от него хотел Светозар. Привязав верёвку к стреле, он, даже не целясь, запустил её в окно, из которого выглядывала Красимира. Судя по звуку, стрела плотно засела в потолке комнатки, в которой её держали. Верёвка задрожала - моя подруга и "сестра" отвязала её, потом отпустила и пару раз дёрнула.

Светозар передал свободный конец Рогволду и попробовал натянутую верёвку на прочность. Убедившись в надёжности, он полез вверх, легко и быстро, будто поднимаемый сильной рукой флажок. Забросив тело вовнутрь, он исчез в темноте комнаты, но тут же вылез и махнул рукой. Конец верёвки, что оставался внутри комнаты и был там завязан, вылетел из окна, и рядом со Светозаром показалась Красимира. Он что-то зашептал ей на ухо, но она тут же отшатнулась и замотала головой. Светозар продолжил что-то тихо говорить ей, но она снова отказалась. Рогволд и Наран, о чем-то заранее договорившиеся со Светозаром, подошли к стене ближе, и сгруппировались.

Молниеносно повернувшись, Светозар взмахнул рукой и толкнул Красимиру в спину. Коротко ойкнув, она перевалилась через подоконник, но оба наших новых знакомых подхватили её расставленными руками, аккуратно опустили на землю и тихонько рассмеялись. Светозар, будто тонкая высокая цапля, сам вывалился из окна в руки Рогволда с Нараном, беззвучно приземлился рядом с Красимирой и пожал руки обоим друзьям.

Я рванулась вперёд и обняла подругу. Красимира, до этого сдерживая слёзы, тут же зарыдала мне в плечо, да так сильно, что мой сарафан пропитался в мгновение ока. Я быстро забормотала ей в ухо "Ну, ну, будет...", и поток так же быстро прекратился.

Изнутри терема вдруг раздались сильные удары, после чего в окне комнаты, где была заперта Красимира, раздался звук трещащей древесины. Я поняла, что дверь, которую кто-то выломал, с грохотом упала внутрь комнаты, и в подтверждение моей догадки из окна высунулась жена старосты. Распахнув рот, она в голос заблажила:

- Украли! Невесту украли! Люди добрые, сюда, сюда!

Для нас пятерых это сразу стало сигналом к бегству. Я заметила уже на бегу, что Наран и Рогволд сняли с охранника сарая сабли - Рогволд взял красивую и новую, которая сразу мне понравилась, а Наран схватил кривую и ржавую. Лук, который Наран взял ранее, был перекинут через его плечо, а пять стрел, что он собрал, он схватил в зубы.

Навстречу нам из ночной тьмы выскочили две женщины, чем-то похожие друг на друга - обе в серых длинных платьях, подпоясанных чёрными грязноватыми платками. На головах обеих были какие-то застиранные и дырявые косынки непонятного цвета. Одна из женщин была вооружена ухватом, а вот у второй был в руке нож. Рогволд выхватил из ножен свою саблю, и женщины расступились в страхе. Мы, не сбавляя шага, проскочили между ними, причём Светозар успел выхватить ухват из рук ошеломлённой женщины.

Позади нас громким басом заревел староста, и мы почему-то, не сговариваясь, остановились и обернулись. Высокая и широкая фигура Златояра была вооружена луком, и нацелен он была точно на нас. Внутри меня что-то оборвалось. Так вот как всё закончится - мы с Красимирой сорвались с места, прошли через несколько деревень и теперь погибнем в какой-то странной и неуютной Чернушке.

Одновременно случились несколько событий. Рогволд выхватил свой чёрный нож, отбросив громоздкую саблю, хотя, как мне показалось, именно ей надо было сражаться. Красимира встала за его спину, несмотря на то, что только что с ним познакомилась. Наран снял лук через голову, не выпуская, однако, ни единой стрелы из зубов. Светозар, как я поняла, выбрал то, чем мог сражаться - массивную и широкую железную дугу, удобно насаженную на безопасную и не обжигающую его жердь. У ног вооружённого Златояра заворочался тот самый воин, что пал от тетивы лука Нарана и получил по голове от Рогволда и Светозара. Он вскочил с земли, громко охая, и заставил старосту деревни обратить на него внимание. Со стороны дома в нашу сторону побежал невесть откуда взявшийся Ярослав - несостоявшийся жених на свадьбе с Красимирой - в одной ночной рубашке, босой и заспанный. Он завопил "Куда?" и тотчас же споткнулся, полетев нам под ноги.

С тетивы лука старосты сорвалась стрела, которую он упустил, по неосторожности отвлёкшись на своего бойца. Ярослав вскочил с земли, подобно тому мужику у ног его отца, и встал прямо на пути стрелы. Красимира громко ойкнула, поняв, что сейчас произойдёт, и тут Светозар взмахнул своим новым орудием - ухватом одной из странных женщин.

Ярослав сам не понял, что произошло - он только что встал с земли, и тут же полетел с ног снова. Стрела, которая почти пронзила его, пролетела мимо, задев, однако, его оттопыренное ухо. Ухват, которым Свят толкнул его, зацепился за рубашку парня, и наш друг выпустил его из рук. Мимо меня пролетела стрела, и я обернулась. Наран выронил все стрелы, что у него остались, наземь, оставив лишь одну, и выстрелил именно ей. Ещё один необдуманный поступок, однако я заметила, что та стрела, что ранила Ярослава, вонзилась в землю у ног Рогволда, и рука Нарана, всё ещё смотрящего вперёд, потянулась к ней.

Ярослав заревел, как малое дитя, схватившись за ухо, и в этот момент Наран уже пустил стрелу Златояра обратно. Первая стрела не попала в старосту, но свою цель нашла. Скользнув по шлему встающего воина, она ушла куда-то во тьму, откуда завопил тот самый Данила. А вот вторая полетела уже в того, кто первоначально её пустил. Златояр спешно схватил своего воина за грудки, прикрываясь им, как щитом, и стрела сломалась об железную накладку его доспеха. Обрадованный Златояр отшвырнул ставшего бесполезным человека, не подозревая, что Наран сделал невозможное - наш новый кыпчакский друг присел, подбросил в воздух три стрелы и тут же выпрямился снова. Поймав первую стрелу, он выпустил её в не защищённого теперь старосту Чернушки, после чего, не глядя, поймал вторую. Тут же положив стрелу на ложе своего лука, он отправил и её в полёт, да и третья подброшенная стрела прилетела как раз вовремя. Третью стрелу Наран послал вслед первой и второй так быстро, что они чуть ли не столкнулись. Две стрелы впились в живот Златояра, а третья уже прилетела в руку, схватившуюся за них. Златояр сделал пару коротких шагов назад, будто не понимая, что произошло, и его колени подломились.

Из-за спины мужа выскочила Бояна, злобно пыхтя и размахивая каким-то громадным луком без стрел. Наран взял с земли последнюю, пятую стрелу, и неторопливо пустил её в бегущую бабу. Острая палочка, однако, не причинила вреда разъярённой женщине - она вовремя прикрылась той длинной изогнутой палкой, что и луком-то назвать было нельзя. Стрела перебила толстую, в палец, тетиву и взлетела в небеса. Бояна метнула лук в Нарана, заставив того выронить своё оружие, дабы поймать древко лука.

Рогволд и Светозар метнулись вперёд, заставив двух женщин в тёмных одеждах завизжать и отпрыгнуть в разные стороны. Бояна увернулась от взмаха ножа Рогволда, но Светозар обогнул её одутловатую и бесформенную фигуру, схватил за руки и прижал к её телу. Рогволд перехватил нож в воздухе, повернув его лезвием вниз, и опустил на Бояну. Я зажмурилась, однако Красимира потыкала меня в плечо.

Рогволд умудрился остановить смертоносную железку у самой шеи Бояны.

- Мы... никого... не хотим... убивать... - прошипел он. Женщина уставилась на него, широко распахнув глаза, и её губы задрожали.

- Ярослава моего погубили, ироды, а говоришь - не хотите убивать, - всхлипнула она. С земли раздался плач её сына, и она перевела взгляд, насколько смогла, вниз.

- Не погубили... Тятя стрелой мне ухо оторвал, а они только толкнули... - плаксиво пробормотал он. Бояна ошеломлённо перевела взгляд на Рогволда.

За спинами наших новых друзей закряхтел поражённый тремя стрелами Златояр. Вытащив из-под себя лук, он натянул тетиву и выстрелил. Стрела, пробив руку Бояны, свалила её и держащего её Светозара. Вторая стрела почти легла на древко лука, но тут же слетела, а старосту снесло каким-то порывом ветра.

Я поражённо обернулась - на полянке стоял Наран, чьи спутанные чёрные волосы были всклокочены и даже немного шевелились. В руках он держал лук без тетивы, плечи которого сверкали, как недавно виденная мной сосна в лесу после попадания в неё молнии. Вся поза Нарана отражала, что он только что выстрелил в Златояра из пустого лука, без тетивы и стрел.

Глава 46. Красимира. Колдун

После того, как нас с Любавой разделили, я решила собраться с мыслями. Чтобы Светозар с Любавой могли меня вызволить отсюда, я должна всё примечать. А чтобы примечать, нужна холодная голова, так что волнение надо отбросить.

В комнате, в которую меня втолкнула мать того малахольного, Ярослава, не было почти ничего заметного. Хромоногая постель, накрытая странной дерюгой, стояла посреди комнаты, которую я и светлицей-то не могла назвать - настолько темно и страшно тут было. Вместо весёлых разноцветных половиков-дорожек, к которым мы с Любавой привыкли, на полу лежало побитое молью вязаное полотнище, а в углу я заметила одинокую ступку без пестика. Бревенчатые стены комнаты были голыми, чёрными и исцарапанными - лишь один пучок засохшей травы висел у входа, украшая унылую картину. Я прошла чуть дальше, вглубь комнаты.

В углу я заметила светлое пятно, и решила подойти к нему. Поняв, что это, я в ужасе отшатнулась - это было замытое пятно, словно в этом уголке комнаты пролилось много жидкости, и разлитую воду долго оттирали жёсткой тряпицей, или то была... кровь? Я не хотела верить в эту случайную догадку. На всякий случай, перечилив страх, я присела и пригляделась. Трудно было сказать что на самом деле было разлито в этом углу, но то, что следы тщательно убрали, было очевидно. Я заметила ещё одну странную вещь - на стене, на уровне моих коленок, кто-то начертил с десяток линий, перечёркнутых кривой неровной линией. Я слыхала от дядьки, что так отмечают дни пленники, чтобы не сойти с ума. Я встала и отошла назад, а в голове принялась скакать одна единственная мысль - это не просто комната, а темница внутри жилого терема. И тут, видимо, держали кого-то, кто эти дни отмерял.

Я прошлась вокруг кровати. Подушки на ней не было - единственное, что лежало на ней, было то жёсткое покрывало, что я заметила от двери. Вместо перины был мешок с каким-то несвежим, вонючим сеном, причём на мешке то тут, то там зияли дырки, видимо, прогрызенные мышами. Спать тут было невозможно - я лучше ещё разок проведу ночь в шалаше под проливным дождём, чем лягу на это кошмарное ложе.

За дверью кто-то завозился, и я отступила к дальней стенке. Дверь приоткрылась, и в получившуюся щель просунула голову та самая женщина, Бояна, что привела меня сюда. Убедившись в том, что я не собираюсь бежать, оттолкнув её, она распахнула дверь пошире и впустила странного мужчину.

Я впервые видела такого странно одетого человека. Серые холщовые штаны гостя были латанными-перелатанными, с заплатами разных цветов, пришитыми такими же разноцветными нитками. Цвет заплат нигде не совпадал с цветом ниток - красные лоскуты были простёганы чёрным цветом, а чёрные - белыми. Рубаха на мужчине была новой, белоснежной, но надета наизнанку. Торчащие там и сям нитки свисали с широких рукавов, как будто паутина. Но самое странное - на голове этого человека был надет мягкий чёрный колпак с вышитым узором - белого цвета кольцо, которое венчал красный камень. Войдя в комнату, человек не поздоровался, а сразу выпалил тонким голосом:

- Ты кто такая есть?

- Любава я, - представилась я именем подруги, которое в этом доме стало моим. Мужчина поднял десницу к голове и почесал за левым ухом.

- Стало быть, Ярославу нашему жена будешь, - уверенно проговорил он. Я не сдвинулась с места.

- Верно, верно, - закивала Бояна. Взмахнув рукой, она подозвала к себе ту женщину в чёрном, которой передала меня внутри дома. Та поставила на пол у кровати большое ведро, поклонилась и спешно, пятясь задом, скрылась с глаз. Бояна протянула мужчине сумку, которая висела у неё на боку, и тот, не глядя, принял её. Достав из недр сумки пучок трав, он протянул руку назад, искривившись всем телом. Всё это время он не сводил глаз с меня.

Та же самая женщина в чёрном притащила совок с тлеющими углями, вытащенными из печи. Подсунув их под протянутый пучок, она принялась, надувая щёки и шумно выпуская воздух, раздувать красные угольки. Пучок завонял дымом, и спустя пару мгновений запылал. Я не большой знаток трав, но, судя по запаху, для этого мужчины служанка запалила связку полыни с высушенными стебельками чеснока, сухим молочаем и иван-да-марьей. Дым тут же окутал закрытую комнату, что заставило меня закашляться.

Протянув букетик из вонючего разнотравья мне в лицо, мужчина неожиданно двинул рукой навстречу мне, провёл сгоревшими рассыпающимися травками по моему лицу и прокричал:

- Великое Кольцо, подари нам свет и тьму, подари нам день да ночь, подари нам житие и смерть!

Я подняла руку, отмахиваясь от него, но он спешно отскочил. Колдун подбежал к ведру, принесённому молчаливой служанкой, зачерпнул оттуда белёсую жидкость и метнул всю горсть мне в лицо. Я испуганно заморгала, не ожидая такого. Жидкость пахла молоком, но к ней примешивался неприятный запах ещё каких-то трав. Я краем глаза взглянула в ведро. Да, я права - там было разведённое водой молоко, похожее сейчас на болотную воду, в которой взбаламутили белую глину. На поверхности плавал сухой букетик травы, связанный свежим зелёным стеблем какой-то гибкой лозы.

Колдун вдруг уставился мне в лицо, словно ожидая, что я ему отвечу. Я растерялась. Чего он ожидает? Гневных слов - дескать, чего ты, мерзкий старикашка, в лицо мне жижей какой-то брызжешь? Изменений во мне? Ну, может быть, от этого разбавленного молока с травами у меня должна почернеть кожа, вырасти рога или я должна рассудка лишиться?

- Что чувствуешь? - пискнул колдун.

- А что должна чувствовать? - переспросила я. Теперь на меня уставились и колдун, и Бояна, будто я сказала что-то странное. Снова приблизившись ко мне, мужчина поднял руку, вытянул вперёд два пальца и эдакой "козой" попытался ткнуть мне в лицо. Я отмахнулась от него, больно ударив по руке. Колдун поцокал языком и отдалился.

Бояна, нахмурившись, кликнула служанку, и та мрачной тенью явилась из темноты дома. Что-то буркнув ей, хозяйка дома ушла. Служанка подошла ко мне, и, по прежнему не говоря ни слова, поманила за собой. Я обрадовалась - меня выводят из комнаты! Видать, не прошла я проверку колдуна, и меня признали негодной для свадьбы с полоумным Ярославом. Подняв мешок, служащий мягкой прокладкой постели, молчаливая служанка достала из глубины длинную домотканую рубаху и ком грубой пеньки. После этого она неожиданно резким движением сцапала меня за руку и поволокла прочь из комнаты.

Молчунья подтащила меня к толстой двери, из-за которой почему-то клубился пар. Я испугалась, когда служанка уверенно взялась за ручку и распахнула дверь, но мне тут же стало смешно - я ожидала какого-то адского пекла за ней, а то оказалась баня.

Служанка показала мне знаком - надо, мол, раздеться. Я помотала головой в знак протеста. Я уже было открыла рот, чтобы обругать бессловесную женщину, но она неожиданно сложила руки в знаке мольбы. После этого она опустила руку мне на ладошку и нарисовала на ней пальцем крест. Взглянув на неё, я заметила её напуганные глаза, полные слёз, но рука женщины непрестанно рисовала крест на моей ладошке. После этого она украдкой, посмотрев по сторонам, перекрестила меня.

Я похолодела. Верно говорит Любава, баламошка я и есть. Ни на едином встреченном мной человеке в Чернушке не видала я креста православного, да ещё эти странные порядки - замуж брать первую встречную, венчать с помощью колдунов - навряд ли походили на обычные. Тут нехристи какие-то проживают, вот и творят всё, что нечистый на душу положит. А эта молчаливая служанка-то, оказывается, зла мне не желает, да и крещёная, видать.

- Ты не здешняя? - спросила я тихонько. Она кивнула. - Тебя тоже притащили с улицы сюда, замуж хотели выдать?

Я верно догадалась - женщина закивала очень быстро, потом указала себе на рот. Она протянула одну руку перед своими губами, а потом двумя пальцами другой руки "отрезала" что-то у самого рта. Батюшки мои, да её языка лишили!

- В бане ничего такого страшного не будет? - осторожно поинтересовалась я. Женщина замотала головой - дескать, иди, не бойся.

Я разделась и прошла в баню, где спешно помылась. Отчасти я боялась того, что ко мне кто-то придёт, но самое главное - мыться тем пеньковым куском, что мне дала Бояна, было невыносимо. Я бы могла сравнить прикосновение этого жёсткого, напрочь запутанного комочка с обтиранием мелким и грубым песком.

Я вышла из бани, одетая в ту рубашку, что мне недавно дала Любава. Ещё один страх, добавившийся ко всем остальным, не случился - моя одежда не сгинула в пламени, а ничего нового и нелепого мне не принесли. Немая служанка сидела у двери, бережно разглаживая её, хотя какое-то платье лежало, аккуратно сложенное, у её бедра. Женщина указала пальцем на этот свёрток, но я отказалась, помотав головой. Напялив свои старые вещи, я указала служанке на дверь напротив лестницы, но она, вздохнув тяжко, взяла меня за руку и повела к лестнице, ведущей к той комнате, которая стала моей темницей.

Глава 47. Рогволд. Отмщение

В моём сердце прыгали и сменялись друг другом два чувства. Первое - благоговейный страх - велело мне испугаться странного выстрела Нарана, который он произвёл из лука без тетивы незримой стрелой. Но второе, которое я назвал бы "Ух, ничего ж себе!", переполняло меня внутри многократно сильнее, чем страх. Я часто слышал былички о том, что какой-то богатырь победил целый отряд монголов, навалившихся на него, простым чугунным котлом, или о том, что какой-то старик из дальней деревни, оказавшись перед врагом, воздел руки к небу, и оттуда в негодяя ударила молния прямо из безоблачного неба в солнечный день. Вот и сейчас я не мог поверить в то, что произошло, но на сей раз я видел чудо из быличек своими собственными глазами. Мне никто не поверит, подумал я.

Быстрее всех опомнилась моя новая знакомая, Любава. Схватив за рукава Красимиру и Светозара, она резко дёрнулась в сторону и уже было сорвалась на бег, но вдруг остановилась и поймала мой взгляд. Распахнув свои красивые и глубокие глаза, она без слов, одним кивком, велела мне следовать за ней. Я будто проснулся, и, в свою очередь, схватил Нарана в охапку.

Женщины, всё ещё стоящие столбом по обе стороны тропы, вдруг завыли в голос, страшным горловым мычанием. Продолжения того, что произошло на площади перед домом Златояра, мы не дождались. Чудом не споткнувшись о валяющуюся поперёк дороги соху, я, будто заяц, петлял вслед за моими спутниками.

Впереди всех уверенно бежал рыжий парень, Светозар. Казалось, он либо знал в этой деревне каждый уголок, либо разбирал впотьмах дорогу, будто дело было днём. Он обходил все препятствия, пригибался там, где скособочившиеся крыши нависали над нами, успевая давать указания делать так же своим подругам.

Спасённая из плена Красимира всё время озиралась, но её товарка Любава одёргивала её и заставляла бежать вперёд, не отвлекаясь. Я только сейчас, прямо на бегу, подумал, что они были полными противоположностями друг друга. Обе, конечно, красавицы, но Любава чернявая, а Красимира светловолосая, одна ранимая, мечтательная и осторожная, а другая - отважная, отчаянная и строго следующая к цели. Говаривали, что именно такие и сходятся на всю жизнь, дружат до гробовой доски... Так, одёрнул сам себя я, гробовую доску к ночи поминать - примета плохая.

Мой друг Наран, всё ещё волочащий с собой неповоротливый лук без тетивы, был будто заворожён. Немудрено, как я думаю - он только что стрелял из диковинного оружия, причём мне рассказывали, что такие диковины абы кому в руки не даются. Наверняка и у них есть легенды про такие вещи, и он тоже сейчас поражён случившимся.

Не понимаю, что заставило меня обернуться, но это как раз спасло нас с Нараном. Совсем позабыв об оставленной в амбаре предательнице Голубе, мы полностью увлеклись побегом. А она, как оказалось, тоже выбралась на волю. Причём сбегать просто так, видать, не собиралась.

Несмотря на то, что она всё ещё помнилась в моей голове эдакой важной женщиной, которую нам навязали в дорогу, я уже зачерствел душой по отношению к ней. Увидав, что она, простоволосая и босая, торопится вслед за нами с факелом, задыхающимся голосом ворча что-то (точно не благословение в дорогу) вслед нам, убегающим прочь, я даже испугался.

- Эй! - вскрикнул я вслед Светозару и девицам, и они тотчас же встали. Наран тоже собрался - встав на месте, он повернулся на одной ноге, оскалившись и выставив свой новый чудный лук на изготовку. Увидев, что против неё выставили такое оружие, Голуба застыла на месте. Испугалась, подумал я. То бишь узнала, что это такое, накрыла меня мысль.

Голуба тяжело дышала, уставившись на нас, и лишь отдалённые вопли на площади перед домом урядника присоединялись к её вздохам. Тишина была такой уязвимой , что мне показалось, что как факел чадит с громким треском.

- Думали без меня уйти? - вдруг произнесла Голуба - хищным, злобным, но таким же красивым, как всегда, голосом. Я уж и позабыл, каким красивым и певучим он может быть. В амбаре всё, что она нам рассказывала, было сказано страшным скрипучим шёпотом, так не похожим на её спокойный и самоуверенный голос, журчанием реки на порогах обволакивающий того, кто её слушает.

- Именно так, - подтвердил я.

- Это же она! - вдруг выпалил Светозар. Я опешил - то, что они знакомы, могло значить что угодно. Либо они заодно и рыжий парень нас может предать, либо она и с ним поступила как-то неправедно.

- А ты ещё кто таков? - прищурилась женщина. Наш новый спутник стоял поодаль, надёжно скрытый тьмой. Пытаясь разглядеть его лицо, Голуба вытянула факел чуть вперёд, что не скрылось от взгляда Нарана. Не сказав ни слова, он вскинул свой чудо-лук и прицелился - насколько это было возможно, ведь натягивать пришлось незримую тетиву. Голуба бездумно притянула пылающий кусок пакли на палке к себе, расставила руки и всем своим видом показывала, что не желала причинить нам вреда.

- Я вам потом расскажу, кто это, - буркнул Светозар. - Бежать надобно.

С этими словами он развернулся и приготовился уходить, но Любава не двигалась с места. Девица уставилась на пламя факела, будто разглядев там что-то.

- Любава, ты идёшь? - окликнул он. Красимира подёргала подругу за рукав, словно понукая.

Голуба шагнула вперёд, словно тоже собиралась пойти вслед за рыжим парнем, и Наран, натягивающий невидимую тетиву, взаправду прицелился. Тулово лука засияло, будто гнилушки в болотном пне, и мой кыпчакский друг спустил то, что должно было быть стрелой.

Наша недавняя спутница слишком поздно обратила внимание на Нарана, так как её вниманием завладел Светозар. Я подумал, что она решила выяснить, кто он, потому и отвлеклась - насколько я помню, она пресекла любые попытки узнать её, и когда нас брали в плен, и когда мы проходили по Чернушке до того самого амбара. Теперь тот, кто мог о ней что-то поведать, был ей точно кость в горле.

Поток воздуха пролетел мимо меня, словно Наран стрелял приручённым ветром, слепленным в длинный тонкий прутик. Свет от дивного оружия был тем, что привлекло внимание Голубы, но было поздно. Незримая стрела столкнулась с факелом в руках женщины, выбив его и отбросив куда-то во тьму. Голуба ойкнула, будто обычная женщина, не прошедшая с нами через все странные обстоятельства на нашем пути и не предававшая нас раз за разом. Тотчас же её что-то повалило наземь - и я был уверен, что именно. Насколько я узнал своего друга Нарана, он может сбить с дерева яблоко одной стрелой и пришпилить его к этому же дереву второй.

Не сговариваясь, мы все сорвались с места и побежали. Впереди по прежнему легко бежал Светозар, показывающий дорогу, за ним пристроился Наран, потом девицы, и замыкал я. Я старался бежать настолько близко ко всем, чтобы успевать уворачиваться от препятствий - вот девицы обогнули столб, а чуть поодаль Наран пригнулся, чтобы проскочить под развешенным на верёвке бельём.

Лишь на границе Чернушки, у тех ворот, через которые нас с Нараном и Голубой вели стреноженными и опозоренными, Светозар остановился. Переводя дух, он указал пальцем нам за спины и проговорил тихо, посверкивая во тьме торчащим острым зубом:

- Однако, Чернушке по судьбе своё название оправдать.

Сказав это, он кривовато улыбнулся, и я понял, почему.

Шутка была действительно злой. Факел, выбитый из рук Голубы, попал куда-то на благодатную почву для огня. В том месте деревни, где нас догнала Голуба, разгорался пожар, уже окрасивший очертания домов, чернеющие в кромешной ночи, в малиновый, красный и жёлтый. Чернушка полыхала как-то тайно, будто огонь желал пожрать как можно больше домов, дров и сена, прежде чем его обнаружат и потушат. Но вот первый нескромный всполох взлетел ввысь, осветил всё вокруг себя и затмил дымом едва заметный на небе месяц. Вслед за первопроходцем раскрылись ещё три огненных цветка, но не взлетели в небо, а стали раздаваться вширь. Вдали завопили те же самые женщины, что оплакивали Златояра, на этот раз громче и протяжнее. Голоса стали к нам приближаться, и Светозар взмахом руки позвал нас дальше, прочь от этой деревни.

В лесу, на одной из опушек, к нам присоединился маленький щенок. Я был готов биться об заклад, что этот пёс тоже не случайно появился на нашем пути, и радость Красимиры с Любавой при виде него это подтвердила.

Ещё чуть погодя мы снова остановились, Светозар присел на корточки, а две девицы рухнули от усталости на мягкую прохладную травку. Чуть отдышавшись, Любава начала тихим шёпотом расспрашивать Красимиру о чём-то. Наран присел рядом с нашим рыжим спутником, подогнув колени под себя, и закрыл глаза, так же тихо, как девицы, бормоча что-то под нос. Я угнездился у подножья высокого дерева, вытянув изрядно уставшие ноги в сторону мелькающего среди деревьев алого света - пылающей где-то вдали деревни Чернушка.

Глава 48. Любава. Менгир

Всю оставшуюся ночь я ворочалась и спорила сама с собою, отгоняя странные мысли от себя, будто назойливых мух. Всё, что приключилось этим вечером, взволновало меня и не давало спокойно заснуть. Мне казалось, что я вообще не смогу провалиться в сон и буду в страхе смотреть во тьму, но всё же легла рядом с Красимирой – скорее всего, усталость возьмёт верх надо всем, что приключилось ранее.

Когда мы расположились на поляне, где не было видно и слышно пожара в Чернушке, парни присели, переводя дух. Немного отдохнув, Светозар пошептался с Рогволдом, после чего, прижав палец к губам, тихо пошёл обратно туда, откуда мы прибыли. Я догадалась, что он желал проверить, что происходит в объятой пламенем деревне, и заодно предупредить нас, если за нами устроили погоню. Наши новые товарищи, Рогволд и его монгольский друг, устроились дальше в лесу, под лапами огромной ели, но в пределах видимости, дабы охранять нас с подругой. Карие и пронзительные глаза Нарана очень долго смотрели на нас, но беззлобно, словно проверяя, в безопасности мы или нет. Помню, батюшка так смотрел за мной, маленькой, пока я не усну.

Вспомнив об отце, я загрустила. Кажется, ещё вчера я вышла из дому, и ничего не предвещало беды, а вот я уже и в двух деревнях побывала, и мертвецов повидала, и к чудесам прикоснулась. Как же мне не хватает моих родителей! Раньше я, не отходившая от родного дома далее, чем заканчивались границы деревни, не понимала, как сильно я привязана к ним. Ночёвки под открытым небом были для меня в новинку – я привыкла спать дома, под крышей. Да, там я тоже не на пуховых перинах почивала, но всё же была уверена в том, что никто не выйдет из чёрной страшной чащи, и ничего со мной не сделает.

Я боялась заснуть, так как меня, спящую, могли найти неприятели. Слово-то какое страшное – неприятели, подумалось мне. Раньше, в детстве, я боялась даже рассказов о страшных врагах, которые приходили грабить и сжигать деревни. Я не видела никого из них, но тогда и раскаты грома в грозу пугали меня до мурашек по коже. Сейчас, засыпая после всего пережитого в Чернушке, я боялась ещё сильнее, чем тогда, в наспех построенном шалаше в грозу. В свою первую ночь в лесу я ещё не знавала таких людей, что повстречались нам в последней деревне на нашем пути. В голове всё мелькало противное лицо Ярослава, решившего, что он имеет право выбирать первую встречную девицу в свою собственность (говорить «в жёны» после того, как Красимиру заперли в тереме, не спросив согласия, я не желала). Закрывая глаза и готовясь ко сну, я вздрогнула – мне привиделся этот слабоумный детина, стоящий прямо на полянке, где прилегли мы с Красимирой, тянущий к нам руки. Я тотчас же распахнула глаза и с облегчением перевела дух – никто нас не преследовал, мы убежали очень далеко от горящей деревни нехристей и самодуров.

Красимира, пережившая такие же приключения, что и я, на удивление быстро заснула. Скорее всего, она устала после спешного побега из Чернушки, и теперь, дабы не маяться воспоминаниями, отбросила их и забылась. Мне же заснуть не давало ощущение опасности. Расколотое молнией дерево на первой нашей ночёвке не так напугало меня, как обычные живые люди, творящие безнаказанное зло по велению своих прихотей. Возможно, я просто доселе не сталкивалась со злыми людьми, а если и было такое – скрывалась за высоким забором родного дома, в покое и под защитой матушки с батюшкой. Страх пересиливал усталость, и заснуть так же скоро, как Красимира, не удавалось.

Скорее всего, Наран наблюдал за нами именно из-за моих метаний. Он чувствовал тревогу в душе моей, но не мог поговорить со мной, да и я не смогла бы объяснить ему, что со мной сейчас приключается. Никогда прежде не сталкиваясь с его сородичами, я побаивалась этого парня, но он, несмотря на незнание языка, всё равно был для меня «нашим». После того, как он помог нам спасти Красимиру, да ещё показал умение хорошо стрелять, я перестала его бояться, но всё же чуточку сторонилась черноглазого монгола. Ничего, сказала я сама себе, я привыкну к нему. Он не желает зла никому из нас, так что мы поладим.

Я прекрасно понимала, каким чудным стало для Светозара моё знание имён наших новых попутчиков. Даже памятуя о том, что Светозар днём перекидывается лесным зверем, я не осмеливалась поведать ему о предсказании. В том пучке от ведьмы Любавы, что я сожгла, я увидела что-то навроде ярких картинок внутри моей головы, но многое из того, что с нами приключилось, всё же было для меня в новинку. Я не видела тогда Свята, прибившегося к нашей компании – но видела лиса, который мне запомнился. Я не видела того, что Красимиру возьмут в плен – но чуяла всем сердцем, что мы с ней не можем надолго расстаться, и всё сладится. Не видела я многого другого – неразменного сребренника, нового очелья, чудесного лука нашего монгольского друга. Но кое-что пришло мне в голову так же ясно, как если бы мне это сказали и велели затвердить назубок. Тогда, как я помню, мне будто пришло наитие откуда-то с небес, что моих новых друзей будут звать так. Я видела даже моего пёсика, Медка, и увидела, что мост рухнет перед тем, как мы к нему прибудем. Что-то было до сих пор сокрыто от меня, хоть я и не расстраивалась. Видеть своё будущее – это не очень радостное чувство.

Сон всё никак не шёл. Стоило мне закрыть глаза, как сразу видениями приходили жители Чернушки, тянущие к нам с Красимирой свои руки. Мать Ярослава, которая почему-то явилась в видении с ухватом, нацелилась им в меня, и лишь спешно открыв глаза от страха, я избавилась от этого ужаса. Видение Златояра с тремя стрелами в туловище напугало ещё больше – этот здоровенный мужчина хрипел и хромал, сшибая ногами грибы на опушке. Снова распахнув глаза, я перевернулась на другой бок, где и увидела наблюдающего за нами Нарана. Глубоко в сердце потеплело, и я успокоилась. Нас есть кому защитить, сказала я себе. Все те страшные события, что с нами произошли в Чернушке, позади.

В кустах что-то зашуршало, и я вскинула голову. Это оказался мой Медок, который, чихнув, прилёг ко мне. Удивительно, как мой пёсик верно понимает всё, что приключается. Когда было надо, он следовал за нами, но, когда начались трудности, они со Светозаром скрылись с глаз, оставаясь поблизости. Немного поворчав, Медок положил голову на лапки и закрыл глаза. Мне бы твоё спокойствие, подумала я про себя.

Я снова прикрыла глаза, но на этот раз увидела не поляну, где мы с Красимирой расположились, а тёмную выжженную землю. Я никогда не была в этом месте, но запомнила – мало ли, попадётся в дальнейших странствиях. Вокруг не было ни людей, ни домов, не было слышно ничего, кроме потрескивающего горящего ковыля вокруг. Я вытянула руку над чернеющими стебельками, но не почуяла тепла. Значит, я заснула и вижу сон.

Лишь одна вещь возвышалась над полем и надо мной. Огромный камень – я слышала от батюшки, что он зовётся менгир – торчал из чёрной земли, а у его подножия дымилась трава. На камне была высечена какая-то фигура, похожая на четыре расходящиеся в стороны стрелы. Я услыхала шаги и приготовилась было в страхе проснуться, но из-за камня показался не кто-то злой из Чернушки, а моя старая знакомица, ведьма Любава. Одежда её не сменилась с нашей последней встречи, лишь ленты в волосах будто выцвели и поистёрлись. В руках ведьма держала пучок трав, что походил на ту самую связку, переданную мне. Любава подняла на меня глаза и прошептала:

- Жар-цвет, одолень-трава, хворобой, чертополох. Запомни. Жар-цвет, одолень-трава, хворобой, чертополох. Собери и промой, затем сожги. Запомнила?

- Запомнила. Жар-цвет, одолень-трава, хворобой, чертополох.

- Хорошо. Идите туда, где огонь полыхал, меж двух вершин, на третью глядючи. Запомнила?

Я приготовилась было ответить, что запомнила всё что мне сказала Любава, но, открыв рот, лишь выдохнула. Протянув руку вперёд, я уткнулась во что-то мягкое, и тотчас же меня разбудил сонный голос Красимиры:

- Ты что толкаешься?

Я распахнула глаза, увидела раскрашенное восходящим солнышком утреннее небо, и вскочила с земли. Наран и Рогволд, что-то тихонько рассматривающие в кустах, подняли головы, но, увидев, что угрозы нет, продолжили свои поиски.