Заключительный

Глава 1 Заключительный шаг, выбор, этап

— Что произошло, Винэя? Для чего ты опять откинула занавеску? – взвыл семицветный зверь.

— Я определилась, каким будет мой заключительный шаг! Зелено-голубой!

— Винэя, лучше выбрать чистый цвет. Определенный как однозначный, – семицветный зверь просил ее передумать. Не только на словах. Но и всем своим существом.

Винэя дрогнула, но собралась настаивать. Однако оранжево-красный отблеск пронзающего огня упал на нее. И она исчезла от взора семицветного зверя.

Ярость застила его взгляд. Он ревел и метался. Но не мог разобраться в случившемся. Не мог понять, жива ли она, его очередное детище. Малышка, вечная в своей неопределенности, ищущая неоднозначной гармонии. Она была первой. Первой исчезнувшей от него. Но не последней. И после того, как исчезла третья, он оправился следом.

— — —

— Алеранта!

— Этот выбор за мной! – обернувшись самую малость, резко ответила девушка с черными волосами, в которых мерцали от алого до бардового оттенка контрастные пряди.

— Ну, зачем ты соглашаешься на то, чего не понимаешь? – заламывая руки, безнадежно пыталась отговорить ее сестра.

— Потому что должна понять, — ответила Алеранта. И, откинув оранжево-красный полог, покинула шатер своей леди-сестры.

Несколько мгновений сестра смотрела ей вслед. Затем схватила тёмно-синий обитый пушистой опушкой плащ с сундука черного дерева и побежала следом. Однако у выхода бег ее обернулся стремительным, но легким и изящным шагом, а плащ уже красиво обрамлял силуэт.

— — — — —

— Зинаида, будь добра и любезна, милая, помоги мне пройти через это. Расставание с тобой сулит горечь одиночества моему сердцу. Потому прошу тебя, не делай невыносимо тяжкое бремя ужасающим и непереносимым. Уезжай. Немедленно.

— Да, мама, — отозвалась Зина и отпустила родные нежные ладони матери, оставив не высказанным все, что у нее было против этой поездки.

Зинаида Ильинична проследовала в экипаж и самую малость громче, чем следовало, прикрыла дверцу за собой, лишив этой возможности того, кому это вменялось в обязанность. И оставив дядьку Остапа, таким образом, тяжело вздыхать от собственной нерасторопности.

Когда экипаж увез Зинаиду столь далеко, что уже не можно было бы рассмотреть ее от ступеней подъезда, где все еще стояла мать, невидяще глядя ей вслед, из-за дома вылетел всадник на черном коне и проследовал в том же направлении.

Мать Зинаиды, Нина Ивановна, в далекой юности Нинэль, всхлипнула пару раз и очень осторожно отерла глаза кружевным платочком самого тонкого плетения. Затем она окликнула Остапа. Чуть слышно, как обычно. Но полуглухой дядька, как всегда и бывало, расслышал.

— Что изволите, матушка, Нина Ивановна? – спросил слуга госпожу свою.

— Митенька ускакал за Зиной. Поезжай, милый человек, в город и прикупи нам коня, – нижайше потребовала Нина Ивановна.

— Так отчего же в город? Поди, там дорого…

Остап почесал в затылке, выражая искрение сомнения в такой неразумной растрате.

— Заодно там с почтой Митеньке вещи передашь, – нежно и твердо поведала причину Нина Ивановна.

— Так я могу и туда, и еще куда надо. Как скажете… — чуть не умолял уже Остап.

— В город, Остапушка, поезжай. В город нужно, – не сдавалась госпожа его.

— Да куда уж… На чем ехать-то? Иду тогда, – сдался Остап, обреченно. И направился было к дороге.

— Да погоди, деньги-то вынесу. И вещи Дмитрия Ильича. А ты оденься потеплее, Остапушка, к вечеру подморозит, видимо. Утром больно ясно солнышко было, – засуетилась хозяйка. И степенно отправилась внутрь несколько обветшалого, но все еще весьма представительного дома своего.

Глава 2 Маг

Отдышавшись и поморгав несколько раз, Антон совершенно выкинул из головы бредовые виденья. И погасли в сознании только что ярко пылающие перед внутренним взором имена: Винэя, Алеранта, Зина…

Теперь его сознание занимали две мысли.

Первая – уходящая мысль о том, что неприятная компашка осталась уже достаточно далеко. Это о нескольких ребятах, которые вот уже месяц, как встречались ему на пути, снова и снова куда бы он не отправился. И с каждым разом подобные встречи представлялись все более неприятными. Недавно, когда он проходил мимо них, никто ему ничего не говорил, но стоило отойти на несколько шагов, как в след полетели привычные замечания. Антон как всегда не вслушивался. А потом, как всякий раз случалось после встречи с этими типами, перед глазами стали мельтешить разные сценки, причем с озвучкой. На сей раз было кое-что новое: виденья уже исчезли, однако несколько имен покинули память не сразу и как будто бы нехотя. Обычно же все моментально стиралось, оставляя только общее гнетущее ощущение. И поэтому Антон старался избегать тех ребят, но они всякий раз обнаруживались слишком поздно, чтобы можно было развернуться и обойти так, будто бы он делает это не из-за них.

Вторая прямо сейчас посетившая его мысль состояла в следующем: «Чего этому нужно?». Это уже касалось возникшего перед ним незнакомца. И даже прежде, чем тот обратился к нему, Антон решил, что лучше не знать ответа. Паника прямо-таки захлестнула его, порожденная предчувствием запредельной опасности, очевидной, хоть и не объяснимой пока с разумной точки зрения.

— Антон? Верно ведь? — уточнил незнакомец. И когда Антон кивнул, указал на заднее сидение машины, из которой только что вышел.

Антон сделал вид, что очень спешит. И крайне быстрым шагом направился в противоположном направлении. То есть туда, откуда шел. Но там ждала компания, к которой не хотелось возвращаться. Вполне обосновано, как он полагал. Они при его приближении явно обрадовались.

Антон беспомощно оглянулся. Ни темный переулок, ни отсутствие машин и прохожих не внушали веры в благой итог нежелательного общения. Он попробовал побежать вдоль дороги в надежде миновать подозрительную машину и свернуть куда-нибудь, но подвернул ногу и упал. Машина подъехала к нему, судя по звуку. Он не оборачивался.

Антон попробовал встать. Нога держать не хотела, но, пожалуй, сколько-то он мог бы проковылять. Оценив свое состояние таким образом, он попытался это изобразить. Неудачно. Резкая боль, обжигающий холод, темнота.

Открыв глаза, Антон обнаружил себя лежащим на заднем сидении машины. Предположительно, той самой подозрительной машины. При этом ощущение опасности заметно отпустило. Зато, по уму, Антон счел, что причин для беспокойства стало заметно больше.

Машина сама по себе изнутри выглядела так, будто бы лет ей прилично, но пользуются ею редко и аккуратно. Все очень чистое и старое. Серое, но добротное. Все, кроме пронзительно новых на вид стекол, тонированных до полной непроницаемости, во всяком случае, там, где сидел Антон. Ему показались напрочь непрозрачными и те стекла, что были в передней части машины, но он был уверен, что так выглядят они лишь оттуда, где он сейчас располагался.

Кроме Антона и водителя, в машине никого не было. Подметив это, Антон почувствовал себя увереннее. Не вполне. Но происходящее настолько не соотносилось с привычной реальностью, что казалось не совсем реальным. Представлялось очень правильным просто понаблюдать немного и подождать неведомо чего. Какого-нибудь «удобного момента».

Нога больше не беспокоила и выглядела, и ощущалась вполне нормальной. Почти сразу после того, как Антон это сообразил, машина остановилась.

Антон воспринял это, как нечто хорошее, так как подспудно зреющее намеренье устроить разборки с водителем на ходу уже всерьез беспокоило.

Водитель вышел, оставив дверцу машины открытой. И краткий разговор невнятного содержания долетел до слуха невольного пассажира.

— Маг? — мягкий женский голос звучал, как будто бы говорившая спросила: «Это вот он, что ли, не совсем пустое место?»

— Маг, — обреченно подтвердил водитель.

Антон осторожно открыл затонированную до полной непроницаемости изнутри, во всяком случае, дверцу и вылез на улицу с противоположной от беседующих стороны. Желание побыть просто наблюдателем напрочь улетучилось.

На улице было свежо. Нога была в порядке. И он понятия не имел, где находится. Тем не менее он бодренько отправился было подальше от подозрительного средства передвижения. Но водитель оного средства вдруг оказался прямо у него на пути.

— Давай провожу. Пройдемся, поговорим? – предложил он Антону. Вроде бы очень спокойно и по-деловому.

Так и не сумев сориентироваться, Антон спросил насторожено:

— Я где сейчас? Куда ты меня завез?

— Скоро все станет привычно и знакомо. Нужно просто пройти сколько-то шагов. «У всех у нас свое количество шагов», — заключительная фраза прозвучала как цитата или пространное рассуждение. Однако Антон ощутил явное желание незнакомца донести ему именно эту мысль.

Незнакомый мужчина размеренно шел подле «беглеца». В том направлении, куда первоначально рванул Антон, покинув машину.

На миг Антону захотелось поинтересоваться: «Отчего вдруг теперь пешком?» Но не стал. Пешком казалось вернее.

Звуки окружающего мира долетали до слуха, приглушённые неведомым гулом, Антон уверил себя, что, видимо, в какой-то момент между попыткой сбежать и обнаружением себя уже в машине незнакомца, ударился головой. И эти «галлюцинации» просто тому последствия.

Асфальт будто бы плыл перед глазами. И по краю видимого все нарастало мельтешение, как будто бы пыль черно-белая вилась. Голос незнакомца, как и прочие звуки окружающего мира, звучал глухо. И только отдельные фразы можно было бы разобрать. Антом все пытался сосредоточиться на дороге и вообще не вслушивался. В какой-то момент он вскинул голову, продолжая идти, в висках заломило, и в глазах слезы появились. Зато он, наконец-то, узнал место. Оказалось, что он во дворе своего дома. А, точнее говоря, одну из квартир этой многоэтажки он условно числил своим домом. Поняв это, Антон, возможно, не оправдано успокоился.

— Пойдем, там поговорим, — кивнул он незнакомцу на лавочку недалеко от детской площадки. Тот не возражал. И на форму обращения тоже никак не среагировал.

Пока шли к лавочке, Антон обратил внимание на полное отсутствие вокруг нее привычного нагромождения окурков. Во дворе по утрам убирались – не каждый день, но не менее двух раз в неделю, однако даже в дни уборки к вечеру окурки лежали сплошным ковром. Обычно, но не теперь. Странным образом непривычная картина показалась хорошим знаком.

Сели, незнакомец закурил. Антон при этом демонстративно поморщился. Незнакомец сигарету затушил, но так и оставил ее в руке, источающую некий своеобразный аромат.

— Возможно, мы напрасно до тебя добрались. Но ничего не поделаешь, все выглядит плохо, и разобраться не можем. Нужен ты.

Сказал и примолк. Смотрел на Антона изучающе сквозь воздух и редкие клочки дыма от сигареты.

— Зачем? – спросил Антон, не дождавшись продолжения.

— Скоро поймешь. Хотя ладно, скажу уже. Ты единственный известный нам маг с требуемым потенциалом. Только при твоем участии возможно пообщаться, если придется, а, похоже, придется, со всеми возможными участниками одного дела.

Антон ощутил онемение. В горле в частности и в теле вообще. Он не мог пошевелиться. Каждый глоток воздуха давался хоть на чуточку, но сложнее. Ужаса он не испытывал, только безмерное чувство обреченности и окончательности. Вероятно, окончательности его самого.

В нос ударил запах свежей краски, перед глазами как будто бы смешивали зеленую и синюю густые вязкие субстанции.

— Ты потом еще спросишь, что за дело, – миролюбиво разглагольствовал собеседник Антона.

Он посмотрел на парня с некоторым сочувствием. Может быть, даже не вполне притворным.

— И так как ты нам очень нужен, при следующем разговоре мы расскажем зачем поконкретнее. Ну и заодно, кто мы, — пообещал он Антону, внимательно заглядывая в глаза.

— Ну, думаю, что пора, – сказал незнакомец, наглядевшись на что-то в глазах Антона. Затем он встал, убрал руки в карманы и легким шагом пошел себе прочь.

А Антон погрузился в сон, подобных которому повидал уже немало, но ничего о том не помнил, зато, начиная с этого, запоминал уже до мельчайших подробностей.

Он стоял на высоком берегу реки. Перед ним был обрыв. И самое глубокое озеро мира Олар простирало свою гладь под обрывом. А в небе уже маячил рассвет. И сердце Миара замерло сейчас от величия и хрупкости творящейся вокруг красоты.

— Прими, мир, мою силу и измени мою суть. Оставь себе мою судьбу и подари величие. Я — Миар, — сказав это, он замолчал. И в безумной надежде устремил взгляд в небо. Втянул глазами, носом и всей кожей, всей душой рассвет, ласково плывущий над миром, и побежал вперед. И когда ноги его покинули землю, под ними засиял алмазный путь. Путь магов мира Олар.

Мир изменял его, это было болезненно, но так желанно, что он был непередаваемо счастлив. Несмотря ни на что. Какое-то время.

Счастья обретения собственной магии ему хватило на пару лет. Потом пришло желание большего. Прекрасный родной мир, который в ответ на его отчаянную мольбу преобразил его суть, казался уже не столь интересным, как было по началу. Теперь погружение в суть мира требовало очень много усилий, и значимые результаты маячили за высокими горами рутинного познания исследовательской практики, а чего-то свежего и действительно нового больше не возникало.

Однажды узнав о других мирах, он снова погрузился было в саморазвитие ради призрачной, блеснувшей ему возможности побывать там. Однако утверждение учителей похоже было на правду: только маги одного, такого-то, мира могут перемещаться между мирами. Каждая суть мира преобразует своих магов по-своему. И чужих по-своему. Миар почти сдался в некий момент, но потом почуял что-то недосказанное в принятом было утверждении.

И он стал искать пути к тому, что было над сущностью миров. Но все, что он мог, это без конца вглядываться в их бездны в надежде, что однажды и они хотя бы посмотрят.

И бездны стали извергать ответы. Миар мучился месяцами от некоторых последствий, но продолжал в том же духе. Правда, теперь он старался быть осторожнее. А еще через пару лет выяснилось, что толку от получаемой столь непросто информации ему немного. Он никак не мог найти применения крупицам знания, которые хоть как-то удавалось усвоить.

И вот однажды ситуация получила развитие. Находясь в тяжелой депрессии, Миар вожделенно взирал на убивающую дух, но возвышающую силу (хоть ненадолго, но в разы) ядовитую жидкость. И вспомнил об алмазном пути магов мира Олар.

Антон очнулся в больнице. Мама его, Иларионова Лариса Сергеевна, тут же это заметила. Она подала сыну стакан воды и велела все выпить, только медленно. Антон, пытаясь сообразить, что случилось, послушно все выпил. В воду, вероятно, что-то было добавлено. Она показалась кислой, но Антон допускал, что ему это кажется. Так и не разобравшись в собственных воспоминаниях, он осторожно так спросил:

— Как я здесь?

— Я пришла с работы, а ты в коридоре лежишь. Скорую вызвала, когда не смогла... – мама сглотнула, но улыбнулась ему ободряюще и продолжила, — говорят, обкурился чем-то. Ты ведь не куришь. Что случилось скажешь?

Она смотрела на него с извечным абсолютным доверием и любовью. Она всегда смотрела на него именно так, даже когда пыталась ругать.

— Надышался какой-то дрянью. Случайно. Мужик на улице поболтать хотел и дымил чем-то. Нормально все. Отец приехал?

Говоря все это, Антон уже и сам чуть ли не уверовал, что ничего жуткого с ним не произошло.

— Нет еще, – Лариса Сергеевна смотрела по-прежнему, но вокруг глаз немного углубились морщинки, прибавляя ей лет. Отца Антона она все еще любила, хоть и развелись десять лет тому назад.

Несколько мгновений Антон искренне полагал, что она поверила, что «нормально все». Возможно, так и было. Что бы не решила она для себя на этот счет, она, казалось бы, собиралась оставить при себе.

И тут Лариса Сергеевна наклонилась поближе к Антону и совсем тихонечко обратилась к нему так, будто бы вокруг них молчаливо стояли и слушали всевозможные свидетели:

— Насчет «мужика одного»…. Ночью во дворе мертвого человека нашли… Я слышала, «будто загорелся изнутри, но тут же погас». Будто бы кто-то видел этот кошмар…— она не договорила. Но хоть губы ее и щеки заметно побледнели, взгляд был ясным и внимательным. И она ждала ответа.

— Мы с тем типом далеко от дома разговаривали, — ответил ей сын. Как мог легко и уверено.

Мама погладила Антона по голове, как маленького, и кивнула. А потом сказала:

— Я позвонила покупателям на нашу квартиру сегодня утром. Переезжать будем.

Антон, который с пеной у рта спорил насчет этого месяц назад, обреченно кивнул.

Когда мама ушла поговорить с врачами, Антон встал и полностью собрался. Он намеревался отправиться домой, кто бы что ни сказал. Чувствовалась еще некоторая слабость. Но не более того. Оставаться здесь смысла он не видел. Откуда-то потянуло холодом. Весьма ощутимо, несмотря на куртку, которая, на счастье Антона, тоже оказалась под рукой.

Он обернулся к двери. На краюшке взгляда ему примерещилась женщина. Однако, сморгнув, он обнаружил, что никого, кроме него, в палате нет. И обшарпанная дверь палаты была плотно прикрыта.

Антон сел на кровать и растер лицо руками. Была лишь одна причина, почему он месяц назад не хотел переезжать. Он отнес ее сейчас к несущественным.

Отчаянно захотелось пить. Антон покосился на бутылку воды на окне. Чье это и сколько здесь стоит, он, конечно, не знал. Антон небрежно, несколько судорожно взял стакан, из которого не так давно выпил что-то ощутимо кисловатое. Стакан оказался полон до краев, вода плеснула Антону на руку. От неожиданности он чуть не выронил бокал, но пить хотелось отчаянно. Мысленно наплевав на все на свете, Антон залпом выпил содержимое. На вкус оказалось гораздо приятнее, чем в предыдущий раз. Вода как вода, только свежая и прохладная, сладковатое послевкусие едва ощущалось.

Вокруг него мир стал наливаться контрастными красками. Антон почти запаниковал. Потом сказал себе, что просто задремал после ухода матери и, видимо, грезит. Это несколько успокоило, но не сильно. Цвета делались все более яркими и контрастными и все время сменялись. И вот уже вокруг него будто бы летали радуги на фоне типовой больничной обстановки. Антон зажмурил глаза, все исчезло, но радуги остались.

— Антош, пойдем, можно уже, — голос матери прозвучал неожиданно.

Антон открыл глаза. Картинка не прояснилась. Только тьма и радуги на фоне мрака повсюду. Он испытал ужас. Затем ему все вдруг стало глубоко безразлично все, особенно несуразность и странность происходящего лично с ним. А тотчас после этого мир вернулся на круги своя.

Пока они шли по коридорам, Антон заметил, что мама выглядит потрясенной чем-то. В лифте он спросил, что случилось. Она тогда ответила, что ничего особенного, но на улице призналась ему, в чем дело.

— Когда я подошла к твоей палате, прямо у меня перед глазами женщина очень красивая упала. К ней кто-то подбежал. Я поинтересовалась, что случилось. Умерла, Антош. Вот как-то так…

— Не худший вариант, — пробормотал Антон. Подразумевая, что вроде так легче всего – раз и все. Но на душе было муторно. Самому бы «вот прямо сейчас, раз и все» не хотелось бы очень.

Дома он помог матери всем, чем смог, по хозяйству на кухне. И уже только потом сходил в комнату, прихватив кое-что там. И крикнув матери: «Я ненадолго», — вышел в подъезд. А там уже прошел на несколько этажей выше.

Он звонил в Варину дверь несколько дольше приличного. Еще минут пять стоял у лестницы в ожидании неведомо чего. И только затем стал спускаться. Через два лестничных пролета оказалось, что пепельноволосая девушка поднимается ему навстречу.

— Привет, я книгу вернуть заходил, – сообщил Антон, изо всех сил стараясь выдержать дружелюбно-нейтральный тон.

— Неужели за два дня прочитал? – недоверчиво уточнила Варя.

Ее ладонь то сжимала, то ласково поглаживала перила лестницы, Антон несколько секунд не мог отвести взгляд от этого действия. Но потом все-таки ответил девушке на вопрос:

— Нет. Мы переезжаем. Со дня на день. Подумал, что могу забыть потом…

— Куда? – спросила Варя. Несколько поспешно.

Она убрала руку с перил и как бы в мольбе потянула ее к нему, но тут же сложила ладошки у груди.

— Не знаю, – зачем-то солгал ей Антон. И сунув книгу ей в руки, при этом старательно не глядя ей в лицо, продолжил было спускаться.

— Не уходи…— полетело ему в след.

«Не уходи», — звучало у него в ушах еще полтора этажа. А потом он вспомнил ту женщину, о которой говорила мать. Раз и нет… Не успев толком осмыслить свой порыв, он просто развернулся и побежал вверх через одну-две ступеньки.

Варя стояла у своей квартиры и плакала, так забавно хлюпая притом, как совсем маленькая девочка, что Антон чуть было не хихикнул. И какой-то неподобающий звук все-таки прозвучал. На что в ответ Варя резко притихла и обернулась к нему.

— Чего еще? – спросила она его. А глаза были полны боли и страха.

— Я как узнаю, куда мы переезжаем, зайду рассказать, – сказал он лишь бы сказать что-нибудь.

Варя нахмурилась, а потом серьезно кивнула. А потом спросила еще:

— Так ты книгу просто так спрашивал?

Он не знал, зачем сейчас прибежал сюда за ней, просто хотелось, чтобы она не расстраивалась, тем более из-за него. Почему так, он искренне не смог бы ответить сейчас.

— Нет. Правда думал тогда почитать что-нибудь, — не солгал он по факту, хоть и ответил не вполне честно.

— Тогда держи, прочитаешь – отдашь. А если забудешь, ничего страшного, — сказала она. И протянула ему злосчастную книжку.

— Спасибо, — ответил он. И взял книгу.

Варя не сразу разжала пальцы и даже шагнула к нему поближе, прежде чем отпустить книгу.

— Жалко, что переезжаешь. Но, может, так лучше, — сказала Варя. Затем она отвернулась от него, продолжая стоять очень близко, достала ключи из кармана джинс, медленно провернула ключ в замке, молча чуть обернулась и посмотрела на Антона еще раз. И отвернулась, напоследок блеснув загадочной улыбкой и парой слезинок на кончиках ресниц. А заключительная ее фраза прозвучала как-то двусмысленно.

Антон спустился вниз по лестнице. И уже внизу вспомнил, что живет на втором этаже в этом же подъезде. Поднялся немного назад, открыл дверь и зашел в квартиру. Мама все что-то скребла на кухне, уже почти не своей. Антон прошел в комнату, на ходу перелистывая книгу. Листал он бездумно. На обложке с конца мелькнуло что-то. Он открыл и прочитал надпись золотистыми чернилами от руки: «Люблю тебя».

Он забылся, вероятно, от внезапно сбившихся жизненно важных ритмов, потому что в следующий миг мир в его жизнь ворвался как будто бы из бесконечного далека, но со сверх звуковой скоростью.

В кухне раздался звон бьющегося стекла. Антон был там через пару секунд. А в течение следующей минуты уже вызывал скорую. Лариса Сергеевна пыталась вяло возражать, но притом призналась по ходу дела, что руку столь капитально порезала уже как следствие того, что потеряла сознание на миг, когда стояла на табуретке, запихивая что-то на полку или пытаясь что-то достать, она как будто бы толком и не помнила. Кроме того, она самостоятельно не могла подняться на ноги.

Вернувшись из больницы, Антон застал в квартире пару незнакомцев. Но обнаружил он их присутствие слишком поздно, что бы сбежать. А он бы, несомненно, сбежал. Если бы только мог.

Вот теперь он стоял перед ними как на допросе посреди комнаты. А они сидели. Один в кресле, другой на старом табурете, видимо, принесенном из кухни. Какое-то время на его вопросы они не отвечали, делая вид, что его здесь нет, и будто бы ожидая чего-то, до того момента, пока он не пытался уйти. В эти моменты они просто смотрели на него, и ноги Антона сводило судорогой. Пока не очень больно.

— Сядь, парень, – наконец-таки обратился к нему один из «гостей».

— Куда? – зло поинтересовался Антон.

— Да хоть на пол, – любезно подсказали ему.

Антон слушаться не собирался, но в следующий момент ноги сами подкосились. И он оказался сидящим на полу, да еще и с ушибленными коленками.

В этой комнате пол так и остался выстелен деревянными досками, как было, когда Антон только родился. В остальном помещении квартиры везде лежал линолеум, а здесь все оставалось неизменным. Кирпично-красная краска кое-где с досок слезла, но никто вроде бы еще не хватал здесь заноз, во всяком случае, до этого момента. Причем, судя по ощущениям, сразу в обе коленки.

Один из незваных посетителей что-то сказал другому. Вроде на русском, но вообще не понятно. А потом пришла боль. Антон взмолился бы, чтобы черепушка его уже треснула, но и на это мыслей не осталось.

— Не он, — разочарованно сообщил кто-то кому-то.

Антона била дрожь, и слезы застилали глаза. Во рту ощущался привкус крови, и притом горечь. Непередаваемая горечь осознания своей беспомощности.

— Маг, – словно бы аргумент, – возражение.

— Обычный пацан. Вчерашний школьник. Здесь это значит — ничего.

Вот именно так Антон себя и чувствовал. А между тем что-то такое творилось с миром, словно в ответ его негодованию.

— Черт! – успел он услышать. И что-то горячее, но отчего-то очень приятное лично Антону в тот момент, заволокло все вокруг.

И до некоторых пор он прямо пропал в этом ощущении, потеряв все и всех из виду и из прочего восприятия.

Но вдруг он осознал, что слышит некие понятные звуки – в дверь трезвонили и долбились. А потом это дополнилось словами, высказываемыми высоким женским и приятно знакомым голосом: «Антон!» – Варя явно пыталась кричать, но голос срывался.

Он встал на ноги. Огляделся. Вокруг все было каким-то пыльным. Но в остальном вроде порядок. И никого вокруг, кроме него самого. Антон, не вполне сознавая, что делает, пошел открывать. Замок поддался не сразу. Услышав, видимо, его шебаршение у двери, Варя что-то торопливо заговорила там. И потом резко замолчала.

Когда же он все-таки открыл ей дверь, Варя буквально выдернула его из квартиры.

— Я видела огонь в ваших окнах! Что случилось у вас?! Как ты? — голос ее дрожал, но звучал с каждым словом тише. Пока она, наконец-то, не замолчала. И не повисла у него на шее. Неожиданно. Похоже, не только для него, но и для себя самой. Она отпрянула и, заметно покраснев, открыла было рот. Антон поцеловал ее и сообщил:

— Я книжку пролистал.

И тут у него отчаянно закололо в висках. До слез. Второй раз за день он плакал. Как минимум.

— Мне что, все показалось? – очень неуверенно спросила Варя, когда его немного отпустило, и они уже вдвоем осматривали квартиру.

— Сегодня день галлюцинаций. Хорошо, что не только у меня. А то плохо, когда ты один псих, — пробормотал Антон.

В то, что вся ерунда, что сегодня приключилась, ему примерещилась, как-то не верилось.

— Где твоя мама? – вдруг спросила Варя.

— В больнице, – отозвался Антон. Жалея, что это то, что, к сожалению, похоже, и правда случилось.

Помолчав, он поведал еще:

— Сказали, что все на грани было. Но вроде обошлось. Еще, говорят, дней десять нужно бы побыть в больнице. Мама завтра обещала быть, – он усмехнулся.

Варя осторожно обняла его, правда, при этом опять покраснела. Антон, пользуясь моментом, прижал ее к себе покрепче, привыкая к хорошему.

— Я пошла на улицу зачем-то, теперь даже не помню зачем, – поделилась с ним Варя.

— Я тут совсем один, – прибеднился Антон.

А потом он подумал: «Если только те двое и прочее не примерещилось, быть здесь небезопасно». И вот честно, с одной стороны, его ум уже выстроил убедительную теорию, как все было на самом деле: он приехал домой, споткнулся и упал, и у него приключился странный сон, вроде почти галлюцинация в продолжение той, из-за которой он попал в больницу. Правда, вот ведь и Варя какой-то огонь видела, и галлюцинация, из-за которой он попал в больницу, похоже, плохо закончилась для одного из её участников.

— Я на ночь к маме в больницу поеду, – сообщил он Варе решение, принятое только что.

И с искренним сожалением сказал к тому:

– Надо бы собрать кое-что.

— Я помогу? – неуверенно предложила девушка.

— Да не, я сам, – ответил Антон.

Варя тихонько вздохнула.

Перед ее уходом они еще минут пять целовались. Уже почти как будто всегда так делали. Антон отметил для себя: «Хоть иногда стрессы на пользу». Но когда она ушла, он почувствовал себя несколько не в своей тарелке. Опять задаваясь вопросом: «Что происходит?»

Думая об этом, он снова прошел на кухню, чтобы обнаружить там пару недавних гостей. Вид у них был потрепанный, но притом прямо-таки дружелюбный.

— Маг, – сказал один из посетителей, чуть ли не с гордостью рассматривая Антона.

И прежде, чем разговор тогда продолжился, Антона посетило еще одно видение, правда, на сей раз совершенно наяву; посетители терпеливо ждали, с любопытством на него поглядывая. Он видел их весьма определенно, и их ухмылки тоже, даже запомнил все это весьма отчетливо. Но, притом он, сидя, кажется, на стуле где-то у стены, наблюдал вполне осознанно очередные бредни своего разума. Так он хотел бы думать, но верить в это уже не получалось.

Вспомнилась и предыдущая череда подобных видений, пронесшаяся перед глазами и прозвучавшая в ушах прямо перед тем, как некто, так и оставшийся незнакомцем, спросил его: «Антон? Верно ведь?»

Он вспомнил, что некая Винэя куда-то пропала, и семицветный зверь кинулся за ней следом, вроде бы чуть погодя. Перед глазами будто бы махнули зелено-голубой полупрозрачной занавесью.

Некая Алеранта что-то решила, а сестра ее бросилась ее отговаривать. В волосах Алеранты будто бы были красные прядки, смотрелось, как язычки огня.

Образы Винэи и Алеранты не отзывались щемящей болью в сердце. А вот вспомнить, как уезжала из дома Зинаида Ильинична, оказалось больно.

Но у всех трех историй явилось теперь ему продолжение.

Глава 3 Сбиваясь с шага

Винэя кружилась в солнечном свете. Свет черпал ее суть и делился теплом. Винэя была почти счастлива, но некоторая тоска не покидала ее. Эта тоска теперь не оставляла ее никогда. Как больно и как страшно происходящее с ней теперь время от времени, не забыть! Что бы ни ждало дальше, этого не забыть. И вот, чтобы она не иссякла в вихре безысходного отчаянья и самоотрицания, ей вновь позволили коснуться струн света. «Как вольной рыбке в тарелке с водой», — смеясь сказал кто-то. Обозначенный образ Винэя распознала нечетко. Но суть того, что стояло за ним, ощущалась ею ужасающе верной.

Иногда далеко от нее, в мире недоступного пространства, маячил ей облик семицветного зверя. Она звала его. Всегда, каждый миг существования. И она знала, что он ее ищет. И не сомневалась, что непременно найдет, только не знала когда.

А между тем суть Винэи основательно изменилась. Но даже если, увидев, чем она стала, семицветный зверь уничтожит её, она поблагодарит его в свой последний миг. Искренне. Всем, что осталось от нее.

Чем более тяжко было переносить существование, тем более плотные энергии ластились к ней. Винэя знала уже, что может произойти, продолжи обстоятельства складываться, как идет. Она обретет плоть. Но, зная это, Винэя не пыталась повлиять на то, чем могла бы обернуться. Потому что отчаянно верила, что до этого не доживет. Так или иначе.

— Леди Виара! – провозгласил глашатай.

И упомянутая леди ступила под полог шатра короля.

— Сестра! – ритуально поприветствовал ее монарх, подразумевая ее положение, а не родство в соответствии с принятым обращением при его дворе.

— Брат, – леди Виара царственно кивнула, как будто бы это она была тут королевой. Но в следующий миг упала на колени, чем испортила впечатление.

— Прикажи магам… — начала она страстно.

— Замолчи, Виара, – гулко и непреодолимо твердо ответил король.

— Я выйду за тебя, только… – гораздо менее пылко, но не менее уверенно отозвалась леди Виара.

— Алеранта спасет нас всех, и тогда у меня еще будет надежда. Либо я исполню твою волю, и тогда твое предложение потеряет смысл.

Это король сказал мягко и с печальной улыбкой.

Виара поднялась на ноги.

—Тогда я ухожу с ней, – сообщила она королю.

Ничто не дрогнуло в его лице, однако оба знали: если бы не был он королем, было бы совсем иначе.

Виара еще несколько секунд смотрела на него, а затем развернулась и ушла. И, в соответствии с безмолвным указанием короля, никто не остановил ее.

Зинаида Ильинична легким кивком отпустила носильщика, прикрыла дверь в свое временно пристанище и подошла к окну.

— Ах, сколько же вы не правы, матушка, – мятежно шепнула она, опустив взгляд на дорогу подле гостиницы.

Всадник на черном коне подъехал к коновязи. Спрыгнув с лошади, скинул он шапку с головы, подхватил ее и вытряхнул как следует. А Зинаида ахнула беззвучно и сжала ручки у груди. А затем, едва опомнившись и накинув шаль, поспешила встречать воспитанника родителей одного с ней отчества.

Скрипучие обычно ступеньки промолчали под легким девичьим шагом. И вот уже Зина у дверей, а вот уже и за дверью. Меленький белый снежок порошит ее белую пушистую шаль, а она шепчет, поприветствовав Митю быстрым реверансом:

— Ты чего здесь, Митя?

— Хоть не рядом, но подле вас. Всегда теперь. Вот разве что война… — отвечает он ей.

— Только бы не война, – почти что эхом отозвалась Зина.

Он лихо улыбнулся ей и поклонился, не сказав более.

Глава 4 Цена ответов. начало

Антон сидел перед остывшей чашкой чая. Время перевалило за полночь. В квартире он был один. В голове проплывали кусочки недавнего разговора с двумя новыми знакомыми.

— Может быть, и минует твоих близких, если уйдешь ото всех: в глушь, в полное безлюдие, на долго окрест. Но не факт….

— Может, и не будет от тебя толку. Но никого больше найти не удалось….

— Двое тех, кто наблюдал, умерли. Один прошлой ночью, другая сегодня днем. От них мы только и успели узнать, что ты можешь пригодиться…

Он лег спать, когда уже расцвело, и проснулся через пару часов. Не отдохнул толком, но в голове не осталось ни миллилитра спасительного тумана.

Антону вот-вот должно было исполниться шестнадцать. Формальный этап детства оставался позади уже уходящим летом, он закончил школу. Начиная с предстоящей осени, он собирался подзаработать немного денег, а потом еще немного поучиться. Пока еще решал, чему именно. И вот все эти события.

Антон ощущал себя так, будто бы сознание его раздвоилось как минимум.

С одной стороны, он продолжал жить прежней жизнью, и все, что не соответствовало обычному мировоззрению, казалось верным считать подзатянувшейся галлюцинацией.

С другой — произошедшее с момента, как незнакомый водитель обратился к нему: «Антон, верно ведь?», было единственно реальным. Все прочее фоном маячило.

Второе мнение заняло всю сознаваемую область бытия. В данную секунду. Но рано или поздно первое вытеснит второе. Он это знал уже. А потом все повторится. И так, пока он не сойдет с ума. Или все не прояснится до чего-то приемлемого его простому человеческому сознанию.

Что, по сути, ему рассказали двое новых знакомых?

Умирают люди. Для некоторых оценок умирающих много, для других – не более обычного. Но Антон не вполне понял, с чего кто-то решил, что в движение надмировых сил вмешалась воля, которая не соизмеряет действий своих с последствиями.

Вопрос один: чем необычны происходящие смерти? Что в них так всполошило тех, кто, похоже, саму по себе смерть воспринимал вполне обыденно, и как прозвучало у недавних его посетителей: «естественные и обычные вещи среди прочего – умирать и рождаться, а то, что считают страшным и непереносимым, и вовсе мимолетно». Из всего сказанного Антон не уяснил для себя, с чем требуется справиться и что уже делается для этого.

К нему приходили не для того, чтобы просветить, это так, по ходу дела, а просто чтобы проверить что-то и предупредить. Предупреждение сводилось к тому, чтобы он был готов «стать магом, если понадобиться». Абсолютно идиотское предупреждение, на взгляд Антона. Абсолютно ничего не означающее для него, но сказано было, как нечто важное. Посмотрели, поболтали, предупредили и ушли.

Антон может понадобиться, если не останется ничего лучше. «Пообщаться с надмировыми сущностями». Почему-то нежелательно обращаться к надмировым сущностям. Вопрос два: почему?

Вопросом номер три Антон записал бы себя. Вот как есть, так и записал бы. Кто он есть? Пресловутое: «Почему я?».

И вопрос вопросов. Не стоит ли выкинуть все это из головы? Прикинутся, что никого не видел. И вообще, счесть все странное последствиями травмы с того вечера, когда он надышался какой-то дряни от сигареты. Сигареты того мужика, который умер после той же ночью. А если умер кто-то другой? Это тот самый тип? Была упомянута сигарета и место последней встречи совпало. Этого достаточно для подобной уверенности?

Все глюк.

Варя видела огонь, которого не было. А если приход Вари и время, проведенное с ней минувшим вечером, тоже глюк?

Жаль не глюк, что мама в больнице.

А, может, Антон сейчас лежит в палате, и ему мерещится все то, что якобы случилось после того, как он якобы пришел в себя. Некие странности наблюдались, еще когда он вышел из машины того типа. Черт!

В памяти всплыли самые разнообразные методы проверить, спишь ты или не спишь. И он мрачно поглядел на конфорки газовой плиты, но вспомнил о прочитанном где-то: «Галлюцинации могут восприниматься реальнее реальности. В таких случаях стоит относиться к ситуации спокойно».

И как было там сказано: «Не прыгать с крыш ради проверок реалистичности происходящего». Либо мозг убьёт тело, уверившись, что оно разбито намертво, либо приведет реальное физическое воплощение спящего на реальную крышу. Ну и так далее.

Антон побрел спать.

Он проснулся и лежа в постели подумал о магии. Фильмы, книги, собственные фантазии – все перемешалось в калейдоскопе полусонного еще сознания, и из гремучей смеси смеха, ужаса и сомнения, порождаемых этим калейдоскопом, выпал в осадок вопрос: «Я маг»?

Перевернувшись на спину, он попытался пронзить взглядом потолок. Что-то такое мелькнуло в голове, наподобие смазанных мазков гуашью по листу. Это реальность нечеткая такая там наверху? Антону захотелось смеяться. Огненный шар? Прочие попытки, основанные на методологиях из популярных произведений, результатов не дали.

Антон решил: «Харе страдать фигней».

Встал и оделся, и даже сварил кашу. Поел и помыл посуду. А потом сел поудобнее и, как мог четко, воспроизвёл в памяти последовательность своих ощущений в тот самый момент, вследствие которого исчезли те двое, и Варя увидела огонь. Вследствие ли?

Антон пошел навестить Варю. Но где-то на полпути немного струсил. И, пообещав себе зайти к ней после посещения больницы, вернулся домой. Взял собранную уже сумку и отправился к матери.

Мама встретила его уже в холле больницы. Бледная и маленькая, но с прежним взглядом по-юному пронзительных синих глаз. Антону вспомнилось кое-что из вчерашней беседы. Но не успел он сориентироваться, что следует сделать или сказать, как мама сообщила свою новость.

— Отец твой здесь. Звонил, скоро приедет, – она старалась говорить об этом, как о чем-то обыденном, но не очень-то получалось. Каждый приезд бывшего мужа приводил ее в лихорадочное состояние, и она так и не научилась это скрывать. Впрочем, практики было не так уж много.

Антон оставил матери сумку и слинял. Находиться с родителями, когда они вместе, с тех пор как они развелись, было крайне муторно. Он не копался в своем отношение к этому, просто избегал как мог, обычно вполне удачно.

Он пошатался по городу. И отправился домой. Подходя к подъезду, он увидел Варю на лавочке во дворе. С ней там была еще одна знакомая, черноволосая подружка по имени Вера.

С Верой у Антона сложилась взаимная неприязнь, с первого взгляда. На второй день с начала школьных занятий, Антон вошел в класс и сказал «привет».

— Привет, — отозвалась Варя.

— Нашла с кем здороваться, — отозвалась Вера.

Вот с того и повелось.

Антон приостановился, глядя на них, и чуть не споткнулся на ровном месте, услышав голос откуда-то со стороны.

— Стой как стоишь и продолжай пялиться на девчонок. На всякий случай, – прозвучало как указание. Но было там и еще что-то, отчего у Антона озноб по спине пробежал. Это помимо очевидной в тоне незримого собеседника насмешки.

— Я думал, вы вдвоем только ходите, – ответил он, признав памятные с вчера интонации одного из двух незваных гостей.

— Умер братишка, – с некоторой задержкой прозвучало в ответ.

В следующий миг Антон ощутил резкую и пронзительную головную боль. Как будто бы вскрывают мозг, так он себе это представил бы, если б пришлось. Было похоже на то, с чего началось «приятное общение» с неожиданными гостями еще вчера. Правда сейчас все-таки менее остро. Но слезы у Антона из глаз все ж таки брызнули, воздухом он поперхнулся, и перед глазами все заволокло.

— Извини парень, надо было проверить. Еще разок на всякий случай, – донеслось до Антона.

А Антон, как оказалось, еще и на колени бухнулся. Теперь встал и отряхнулся, как бы невзначай поглядев по сторонам, и никого не обнаружив притом.

— Ты где? – спросил Антон зло и обреченно.

— Учись парень. Буду подсказывать. Пока смогу. Но не часто. Учись. Брат умер, как и остальные, вроде как ни с того ни с сего. Кто знает, может через минуту моя или твоя очередь.

Антон помолчал.

— Как и чему учиться? – спросил он в пустоту. То есть, когда начало казаться, что никого уже нет рядом.

— Узнавать магию. Пока только узнавать.

— Почему бы не предоставить мне учителя. Раз уж... – Антон не нашел слов, чтобы определить, для чего, собственно.

— Ты единственный маг из известных мне в этом мире…

Мужик как будто бы что-то не договорил. Что-то существенное.

— А сам-то что? – спросил Антон.

— Я не творю магию. Пользуюсь только, – прозвучало в ответ.

— Почему бы просто не рассказать мне все, что известно? Просто, безо всяких там… — спросил Антон. Вот теперь раздраженно.

— Тысячи тысяч нюансов, которые никак никому не помогли. Но спрашивай… Только чуть позже, – голос говорившего прервался на миг, а теперь и вовсе исчез вместе с едва уловимым чувством чужого взгляда.

Антон смотрел на Варю идущую, оказывается, сейчас к нему, и чувствовал себя все гаже и гаже. Если предположить, что все это не глюки…

Варя тем временем остановилась в полутора шагах от него и смотрела исподлобья. Хмуро и несколько с вызовом.

Антон себя со стороны не видел, но, верно, взгляд его к беседе не располагал, потому что Варька всхлипнула и пошла мимо него. Но, вопреки всем своим сомнениям, он придержал ее за руку.

— Зову — не отвечаешь. Подхожу — смотришь, как на врага. А теперь за руки?! — прошипела пепельноволосая девчонка, отдергивая руку, как от кипятка.

— Полночи вчера думал, было – не было, – в оправдание как бы с легкой улыбкой сказал он ей. Получилось насмешливо и зло, но с мольбой. И Варя вырываться передумала, услышав и увидев что-то совершенно понятное только лично ей. И, кажется, это было достаточным основанием, чтобы остаться подле него. Правда, и не улыбнулась в ответ хоть как-нибудь.

— Как мама? – спросила его Варя обеспокоенно, переключившись на совсем иной настрой.

— Хорошо… – начал было Антон. Варя обняла его как бы так, между прочим. И он на миг забылся и успокоился.

А потом мимо проехала машина так близко, что у Вари ветровка испачкалась. Девушка обвиняющим взором окинула Антона. И не успел он сообразить, в чем виноват, как Варя уже тянула его за руку к подъезду.

Минуя арку подъездной двери, Антон пронаблюдал и прочувствовал очередное видение. И даже подметил отличия. На Винэю, Алеранту и Зинаиду Ильиничну он смотрел как бы и со стороны, и, одновременно с тем, сознавая их собственное восприятие, кроме того, очень ярко воспринимая и окружающих их. А вот Миар всегда был один, и в его случае Антон смотрел его глазами на мир, ощущая мир, как чувствовал его Миар.

Миар с азартом принял участие в предложенной игре. Процесс обещал возможности. Возможности узнать новые миры и себя. Но вот он понял, что теряет то, ради чего это начал. Понял, что теряет себя, окончательно и бесповоротно.

— Я не хочу продолжать! – кричал он в бездну бездн.

— Победить в этой игре – единственный способ выйти из нее живым, – отозвалась как-то бездна.

— Так каковы же… критерии этой победы? – прохрипел он в ответ тогда.

Видение схлынуло, как пришло. Когда – Антон и сам не понял. Зато, едва это отпустило, вернулось ощущение незримо присутствующего собеседника.

— А что, если ничего не делать? – спросил Антон невидимого собеседника, пока Варька переодевалась у себя в комнате.

— Можно уже не вслух, ты учишься потихоньку, – отозвался невидимый собеседник с акцентом на заключительное слово.

Антона отчего-то это покоробило.

«Так что, если ничего не делать?» — упрямо вопросил он вновь.

«Черт его знает», — весело и раздраженно ответили ему.

«Ты там что, пьяный?» — отчего-то предположил Антон.

«Есть такое», —отозвался собеседник.

«Чтоб тебе…», — возмутился Антон.

«Вредно завидовать. Для души вредно», — поучительно утвердил собеседник.

Зазвонил Варин домашний телефон. Она выбежала из комнаты на ходу одергивая кофту. Антон засмотрелся и позабыл о своей безмолвной беседе.

— Да… У меня. Хорошо, – как-то неуверенно закончила Варя разговор.

— Тебя родители дома ждут, – отчего-то вдруг резко покраснев, сообщила ему Варя, едва положив трубку.

Антон спустился в квартиру, где действительно ждали его родители. Вдвоем. Антон не обрадовался.

— Я в комнате побуду, отдохну немного. Поговори с отцом, — тихо, но очень убедительно попросила его мама и пошла в комнату.

Скрипнула дверь, словно бы мимо ушей до самых внезапно оголившихся нервов.

— Пошли, – тяжело сказал отец.

Антон демонстративно уселся на обувщицу и уставился прямо перед собой.

Через некоторое время отец сел рядом с ним.

— Антон, со мной сегодня поедешь. Мать в деревню к бабушке отправляется. А через пару недель на лечение, в столицу. А ты сегодня со мной, – скупо проинформировали его.

— Куда это? – просто так спросил Антон.

Отец начал было отвечать ему, но тут что-то в мире вокруг них изменилось. Пространство будто бы зарябило. По комнате поплыли волны семи цветов. Плотные и удушливые, жгучие то жаром, то холодом. Антона бросило в пот, и словно все мышцы свело. А потом отпустило вдруг. Отец подле кашлял как туберкулезник. Красные брызги разлетались у него изо рта. Антон, глянув на это, побежал в комнату к матери под действием резко нахлынувшего паршивого предчувствия.

Мама лежала на диване, укрытая пледом. Лицо ее было очень бледным, Антон, подбежав к ней, пожалуй, чересчур резко сжал ее плечо.

Мама открыла глаза. Взгляд был немного ошарашенный, но вполне ясный. Как будто бы и не со сна даже.

—Так голова кружится, – виновато пожаловалась она.

«Дело в моем присутствии? Из-за этого это происходит?» — вопил Антон мысленно через пять минут. Заперев дверь в ванной с внутренней стороны.

А в ответ была тишина, как будто бы мертвая. Антон похолодел. Мысли исчезли. Не совсем. Прокрутилось несколько раз сказанное безмолвным нынче собеседником не так давно: «Может, через минуту моя или твоя очередь».

С краешка водопроводного крана в раковину сорвалась капля воды и пронзительно громко ударилась о сияющую белизной поверхность, и мельчайшими брызгами окропила Антону подбородок. Вроде бы многовато с одной-то капли получилось, да и никогда прежде Антон не различал звук упавшей капли воды. Или не замечал?

Антон усмехнулся, глядя на себя в зеркале.

«Недавний безмолвный собеседник – плод воображения. Вариант один».

«Собеседник, помнится, был пьян, по собственному признанию. Может дрыхнуть. Вариант второй».

«Возможно, пришла-таки очередь. Вариант третий».

Больше трех вариантов за раз Антон рассматривать не брался. До сих пор. Но кто знает, что случится, пока не придет чья-нибудь еще очередь.

«Надо послать Варьку куда подальше. На всякий случай. При первой же встрече», —подумал Антон.

В дверь позвонили.

Он услышал, как кто-то глухо поинтересовался: «Кто там». Потом услышал Варин голос. Он не разобрал, что она говорила, и что ей ответили тоже. Он смотрел на свое отражение и боялся пошевелиться.

Когда, судя по звукам, Варя ушла, Антон вышел из ванной. Отец стоял в коридоре и задумчиво так пялился на закрытую дверь.

— Я поеду с тобой сегодня, – покладисто сообщил ему Антон.

— Вот спасибо, – отозвался отец, – девушка Варя просила тебя к ней зайти, как только освободишься.

— А едем когда? – уточнил Антон.

— Вот как придешь. Вещи-то у тебя собраны, – одобрительно отозвался отец.

Антон кивнул, вернулся в комнату, забрал книгу и пошел к Варе. На пороге, уже выходя из квартиры, он основательно споткнулся и качественно приложился плечом о косяк двери. И, далее, с каждым шагом сердце все стремительнее отбивало ритм, хотя шел-то он не быстро.

В дверь ее он позвонил раза три-четыре – никто не отозвался. Форточка в подъезде была открыта, и оттуда донеслась до него какофония звуков, от которых стало тоскливо на сердце, вдруг резко замедлившим темп. Он отмахнулся от этого и стал спускаться.

На встречу ему поднималась женщина, тоже соседка по подъезду. Антон поздоровался на автомате и только потом заметил, что та как будто не в себе. Лицо было очень бледным, глаза невероятно расширились. И еще у нее дрожала рука, судорожно сжимавшая перила лестницы.

— Варенька. Живет здесь. Там… машина сбила, – поведала ему женщина. В ответ на приветствие. И, невидяще глядя перед собой, продолжила подниматься по лестнице.

Варину книгу он там и выронил.

«Зачем просила зайти, а сама пошла на улицу?» — тупо спрашивал себя Антон. Снова и снова. Тупо, потому что ответа даже не пытался предположить. Он стоял во дворе. Озираясь кругом. Чувствуя себя в клетке. Прутья которой сжимаются вокруг него. Все ближе и ближе. Хотелось бежать куда-то. До тех пор, пока дыхание не закончится. Пока с хрипами не выйдет через горло вся кровь. Которая сейчас разрывает сердце.

А вокруг щебетали птички, и ветерок гулял среди ветвей, подыгрывая их песни. Сероватая, чуть проникнутая зеленоватыми отблесками дымка примерещилась Антону где-то там среди ветвей.

Антон очнулся от бездумья, в которое успел окунуться, потому что ощутил нечто сродни знакомому уже присутствию.

«Кто?!», —крикнул он мысленно.

Что-то попыталось скрыться от него, и он рванул это что-то за условный хвост, который сумел ухватить сознанием.

Вскрик на грани слышимости. И затем тихонечко, опять же на грани слышимости, откликнулось слабым болезненным голоском: «Винэя». И исчезло.

Антон отвернулся от дома. Тот маячил перед ним подобно миражу прошлого, разбросанного в пустоте невозможного. И пошел. В неизвестном самому ему направлении.

Так он забрел в несколько заброшенный городской парк. И там до местной достопримечательности. Небольшой такой черной каменной башни. Чего только местные ребята не сочиняли о ней в детстве! Он и его братья исключением не были. А еще Антон мечтал когда-то выстроить белую башенку напротив нее, как в шахматах получилось бы. И еще он представлял тогда, что белая будет принадлежать ему и его братьям, они будут запускать оттуда бумажные самолетики, и победит тот, чей самолетик достигнет крыши черной башни. Он не думал о том, что это может получиться у всех, и как тогда можно было бы определить победившего?

Антон спросил себя, почему никогда не пытался забраться на крышу этой башенки. И потом осознал, что ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь бывал там. Странно. Внутрь кто-то из знакомых вроде бы пробирался. А вот про крышу не было разговоров.

Антон обошел башню по периметру и ничего похожего на вход не обнаружил. Хотя смутно припоминалось, что где-то в стене он в детстве лично наблюдал колоритную дверцу.

Он обошел башню еще раз.

Под ногами вилась зеленая свежая травка; почти бездумно Антон подметил, что у самой стены башни травка была совсем юной и свежей, а уже на несколько шагов от стены вполне зрелой и сочной, затем на пару шагов вялой почти до состояния хорошо просушенного сена. А потом уже шло относительно ровное привычное полотно, как и везде далее. Было ли так всегда, и отчего так было? Антон подумал об этом и тут же забыл.

Стены башни выглядели неровными. Вообще, чем больше Антон всматривался, тем более прибывало уверенности, что по стене можно подняться и безо всяких приспособлений. Наконец, он решил это попробовать.

Упав второй раз с высоты порядка полутора этажей, Антон, отдышавшись и откашлявшись, несколько оклемался.

Пришло осознание: он занят какой-то ерундой. Но, так или иначе, на душе не то, чтобы полегчало, но прояснилось как будто бы. И в глазах, похоже, тоже, так как он вдруг осознал, что, желанная недавно дверь прямо у него перед глазами. Правда, несколько выше, чем следовало бы быть двери. Но Антон сказал себе: «Вероятно, тут когда-то были деревянные ступеньки».

Обнаружив искомую дверь, Антон вдруг утратил интерес к дальнейшему изучению башни. Он попытался покричать мысленно своему беззвучному собеседнику. Тот не отозвался.

Мысль скользила, ища что-нибудь дельное. Но отчего-то все, что приходило на ум это слово – имя, возможно, примерещившееся, но въевшееся в память. «Винэя».

В прежних виденьях она была недосягаема, теперь, казалось, только позови – и услышит, и обязательно явиться.

«Как теперь быть?» – появилась тоскливая мысль в сознание, вынося все прочее. Домой идти он все еще не хотел. И осознанного решения не было. И, казалось, что и не может быть.

Если бы не душевное смятение, Антон бы заметил, как странно сменяется его восприятие. Впрочем, возможно, не будь одного, и другого бы не случилось. А между тем один удар сердца – и мир вдыхает с ним в едином вдохе, и каждый отклик — это отклик, обращенный к нему. А в следующий миг чуть сбивается шаг, и Антон, чуть пошатнувшись, оказывается в привычной реальности. Но медленно и едва заметно в ней с каждым следующим его шагом оставалось все меньше обычного в прежнем его понимании.

Теперь уже он понимал все иначе, но мало, что еще успел осознать, подмечал только, что как будто что-то не так, и отбрасывал уже подспудно раздражающее навязчивое осознание.

Он пошел прочь из парка, денег в карманах не обнаружилось. Вероятно, если не возвращаться достаточно долго, его будут искать. Но сколько-то времени в запасе имеется? Для чего это время может сгодиться?

Антон остановился перед автомобильной дорогой, ни одной машины не наблюдалось даже где-нибудь далеко, что было невероятно здесь в это время. Он привычно постоял здесь некоторое время, как если бы ждал, пока поток машин приостановиться. Не только машин, но и людей не наблюдалось, это вдруг ощутил он как невыносимое противоречие. Он зажмурился и сделал шаг назад. И гул движущихся машин ворвался в уши и разум. Кто-то как будто бы прошел позади него. Антон вздрогнул и открыл глаза. Мир маячил перед ним в легкой туманной дымке. «Проверить бы зрение при случае», – подумал Антон и пошел вперед, отметив, как переключился сигнал светофора, разрешая движение пешеходам. Антон велел себе не думать о том, что светофора здесь еще неделю назад вроде бы не было. «Что странного, установили новый светофор, это нормально», – но почему-то это казалось ненормальным.

После того, как десять лет назад трое его братьев уехали из города вместе с отцом, у Антона как-то быстренько не осталось друзей. И на сегодня так оно и продолжалось. Немало приятелей в школе не в счет; ни к кому из них он никогда не зашел бы просто так, поболтать. Школа кончилась. Теперь намеренно он больше ни с кем из них не собирался пересекаться.

Антон сейчас понял, что рад, что у него не появилось друзей, что не к кому пойти, если что; зло и самодовольно он искренне радовался, что нет еще кого-то, кто мог бы стать невольным участником. «Чего собственно?» Он спросил себя, но даже не попытался ответить.

Отец сказал, что они сегодня уедут. Вероятно, туда, где пребывали братья Антона. Они ни разу не виделись за десять лет, даже по телефону не разговаривали. Когда мать заводила разговор о них, Антом просто вставал и уходил. Вскоре она перестала заговаривать на эту тему.

А под ногами мельтешил неровный асфальт, и где-то на краешке глаза маячила серо-голубая дымка, проникнутая огненными всполохами, но Антон очень старательно не замечал ничего необычного в окружающем пейзаже, подспудно списывая подобное на внезапные проблемы со зрением.

Однако то, как его сознание уже все более цепко и ясно улавливало множество мельчайших нюансов окружающего, он уже осознал и даже почти смирился с тем, что различает множество оттенков и мелодий в мимолетных порывах ветерка и мановении перекликов света между различными поверхностями. Есть и есть, может это просто есть и ни к чему не обязывает. Некие вибрации, идущие от неба или с небес, порой заставляли вздрагивать и вызывали мимолетное головокружение, но и они становились с каждым мигом все более сносными.

Антон остановился у книжного магазина, потаращился на витрину и зашел внутрь. Там он пошел среди рядов книжных шкафов обычных для магазина, впрочем, незадолго до окончания заключительного для него школьного года, подобные завезли и в школьную библиотеку. В тот день он почувствовал с утра, что воздух в школе как-то неуловимо изменился. И почему-то сейчас вспомнилось то ощущение, и что именно в тот день привезли новые шкафы.

Антон шел, время от времени доставая книги. Пролистывал их и ставил на место.

Над одной из книг он как будто бы завис. Не в состоянии оторвать взгляд от страницы, он бегло прочитал несколько строк. На одной из них как сердце кто-то дернул из груди. Антон чуть резко захлопнул книгу. И тут же вновь открыл. Одна фраза выглядела четко: «Зайди внутрь башни и позови ее там». Все остальные буквы будто бы расплавились перед глазами. Антон закрыл книгу и поставил ее на полку.

Ну что, в башню и звать Винэю? Домой, и далее из города? Куда глаза глядят, пока ноги несут?

И почему прочитав «ее», он сразу решил для себя «Винэю»? Это казалось естественным, знакомым, привычным, то, как складывались мысли и предчувствия в его голове в ровную и ясную картину предстоящей действительности. Но ведь он точно знал о себе, что еще вчера в его сознание обычном было совсем другое.

Оказалось, ноги принесли его к городской больнице. С минуту он стоял и смотрел на входную дверь. Перед глазами поплыла неясная сперва, а потом все более четкая картинка. Варя в больничной палате. С разбитой губой и поцарапанной изрядно щекой. Открывает глаза и смотрит, как будто бы прямо на него.

Антон отчаянно пожелал, чтобы она знала, что с ним происходит, и почему он не пришел бы к ней, даже если бы вдруг открылись все двери внезапным образом. Мир запульсировал в его сознании, вернее, вместе с ним, и вот вместо некоего волшебства во исполнение его желания ему вновь явились видения о Винэе, Алеранте и Зинаиде Ильиничне.

На сей раз и в реальном мире он как будто бы совсем и не отключался. Просто сделал несколько шагов, становясь так, чтобы не сильно мельтешить на пути у прохожих, продолжая слушать мир вокруг себя с вновь обретенной ясностью и чистотой восприятия. И притом осознанно и внимательно всматриваясь в то, что являли его «видения».

А по краюшку зрения словно бы скользили пронзительно белые и невероятно быстрые молнии. Будто бы искрился воздух от напряжения, и стремительно холодало окрест, но, даже заметив легкую изморозь на полшага вокруг подвисшую в воздухе, Антон как мог не обращал внимания, хотя уже и основательно покашливал. Он рассчитывал разобраться, как связаны они с ним самим. А то, что связанны, он теперь явно видел. Связи эти являлись внутреннему взору где-то там, где нет образов и представлений, и потому он не мог просто соотнести их с реальностью. Впрочем, и признавал-то еще не вполне, что именно видит.

Глава 5 Выбирая путь

Винэя металась между надеждой и отчаяньем. Винэя ликовала бы, но было опасение, что неожиданно обретенный путь будет уничтожен. Едва пленители заметят ее смятение. Или радость. Поймут, найдут, уничтожат. И используют, чтобы уничтожить, именно ее. Как обычно.

А как скрывать свое состояние, если оно буквально лучится вокруг нее? Только пытаясь уравновесить собственные перепады в какую-либо сторону чем-то из окружающего мира. И хотя сейчас ее от мира окружает очень немногое, но ведь и с этим можно что-то сделать. Тем более теперь, когда все начинает стремительно приобретать смысл.

И все равно даже сейчас она самоотрешено отдавала почти всю толику того, что могла запустить вовне, окрику радужного зверя. И только уже сверх того новой надежде. Подобное стремительно вело ее в бездну никчемного воплощения. Винэя это вполне сознавала, и иной раз ее прямо-таки мучила, до отчаянного самоотрицания, жажда жить. Но она боролась и с этим тоже.

— Пленителен твой облик — красота. Пленителен твой взор — очарованье. Глаза мои взирают без стыда на прелесть твоего образованья.

Смех звучал в этих строках. Смех и самодовольство. Винэя же осознала вдруг, к чему это было сказано. Вот и случилось, она обрела плоть.

Король Аэнор приказал верховному магу прийти одному, но тот впервые в жизни ослушался, приведя еще троих за собой.

— Брат, – обратился король к магу, – отчего ты пришел не один?

— Оттого, что предвижу, для чего ты позвал меня. Брат.

— Итак. Я ухожу вместе с леди Виарой и ее сестрой. Кого посоветуешь назначить наместником?

— Я посоветую вот его! — указал маг на одного из своих спутников.

Король с минуту разглядывал предложенную кандидатуру. Кивнул.

— А эти двое займут мое место, – пояснил маг королю свое намеренье относительно прочих спутников.

Аэнор помолчал подольше. Глянул на тех двоих мельком и отпустил всех троих, а мага попросил задержаться.

— Я обязан идти, потому что я один могу попытаться вернуть их, когда все закончится. Свое присутствие чем объяснишь?

— Я один могу попытаться сделать так, чтобы при этом ты остался в живых.

— Дорат, брат мой, я бы этого не хотел. Ты же прекрасно знаешь, как необходимо твое присутствие здесь. Особенно, если я уйду.

— Да, знаю. Как и ты знаешь, насколько твое присутствие необходимо, учитывая все происходящее.

— Если леди Виара не вернется, толку от меня еще лет на двадцать. А потом…

— А за двадцать лет, я бы двадцать раз нашел бы решение, – недослушав фразу короля, возразил маг.

— Алеранта. Ну почему она? — спросил тогда король.

— Сколько бы мне ни осталось… Сомневаюсь, что найду ответ на этот вопрос. Возможно, что все совсем просто. Что-нибудь вроде: «Это должна была быть она, потому что она сестра Виары, которую ты любишь. Ну и за одно, без которой тебе не светит продолжение магии в роду».

— И еще добавим, потому что: «Раз пойду я, ты тоже пойдешь», — ответил король.

— Значит, первейший идиот именно я? – наисерьезнейшим тоном уточнил верховный маг.

— Ну отчего же. Все-таки Алеранта, она первая отозвалась. Могла же упереться и, наоборот, воспротивится судьбе, а не лететь той навстречу.

— Следовало найти ей мужа, пока была в колыбели. И обвенчать их, когда ей было двенадцать. Я тебе говорил.

— А что же ты сказал бы, узнав, что лишь она могла бы сгодиться для спасения нашего мира?

— Я бы побился бы головой оземь и нашел бы решение.

— Так может поискать еще, друг мой?

— Я сейчас лукавил, мой король. Я не перестаю искать. Но, если оно и есть, мне не найти его. Я это знал с самого начала и только поэтому обозначил этот путь. Но принять решение и простить себе его — не одно и тоже.

— Считай, что этот путь мы выбрали все вместе: Алеранта, Виара, ты и я, – сказал Аэнор.

— Благодарю, мой король, – отозвался маг дрогнувшим голосом.

— Зинаида Ильинична, душа моя, сердечко мое беспокойное, отчего тревожишься так?

Зина, скомкав кружевной платок в руках своих, и правда взирала на Дмитрия Ильича с безмерной нежностью и великим отчаяньем.

— Война Митенька.

— Так и что же война? Вернусь я. Жизнь и смысл ее здесь будут. Значит вернусь.

Зинаида Ильинична перестала смотреть с отчаяньем, а глядела теперь ласково и с великим доверием, потому что не поверить мужу своему она ни смогла. Невозможно это было бы для нее.

И когда Митя уехал на службу, отправилась Зинаида Ильинична проведать матушку свою, лелея надежду в сердце своем, умалить-таки родительницу любимую даровать им с Митей благословение свое. Хоть теперь, когда есть тому самая что ни на есть естественная причина.

Глава 6 Цена ответов. Апофеоз

Когда уже и Зинаида Ильинична скрылась с глаз, снова перед Антоном предстал образ Вари в больничной палате. В том, что отражал ее взгляд, вряд ли бы кто разобрался, но до Антона донеслись прямо-таки живые эмоции девушки. Недоумение, страх, любопытство? И еще некая неуместно яркая нежность, не понятно было Антону, по какому поводу, но вникнуть не довелось, увидела ли она то, что видел он или что-то еще, потому что отвлекли теперь внешние обстоятельства.

— Парень! Поговорим, – выдернул Антона то ли из фантазии, то ли из видения о Варе знакомый, только несколько хрипловатый голос.

— А чего вдруг? – обозлился Антон, может, на внезапность обращения, а, может, на что-то еще.

— Ты пойми. Думаешь, я что-то знаю, а тебе не говорю? Ни черта я толком не знаю. А если по мелочевке, просто, чтобы тебе попонятней хоть стало, расскажу.

— Вот тут и рассказывай. Хватит с меня… Вокруг да около, – ответил Антон.

— Ладно. С чего бы начать? Кто… — собеседник замялся.

— Кто же? — спросил Антон с демонстративно преувеличенным любопытством.

А между тем вокруг опять не наблюдалось прохожих, только шагах в тридцати от них сновала привычная здесь сутолока, а ближе никто не подходил. Зато воздух был полон морозной свежести, зябкой не по-летнему. И на грани зрения всё было такое чистое и ясное, безо всякой там дымки и молний, что даже как-то настраивало Антона на уверенность в прочности земли под ногами. И способности, при необходимости, унести эти ноги куда подальше, если что.

— Мы не маги. Магов в этом мире не удавалось найти уже давненько. Может, плохо искали, этого не знаю. Честно говоря, спокойнее без вас. Когда маг в мире действует, это с любой точки мира видать таким, как я. Так что, если и рождались, то бездействовали. Мы с братом родились людьми. А потом…

Лицо собеседника отражало столь гипертрофированное сомнение, что Антону сделалось почти смешно.

— Если станешь задействовать магию, сам поймешь насчет меня лучше моего, — подметив эмоцию Антона, свернул с темы собеседник.

Вообще у Антона возникло предположение, что тот вдруг передумал рассказывать что-то, что собирался, не увидев некой ожидаемой реакции.

— Важно не как жили, а как умерли? — прокомментировал Антон, смутно припомнив что-то из художественной литературы. Разговор вдруг показался пустым и бессмысленным.

— Скажу, как было. Я должен был умереть, но какая-то из высших сил что-то сделала со мной. Я могу пользоваться живой магией, если она свободна и доступна мне. Взамен же ни жить, ни умереть не могу. Те, кого уже не спросишь, говорили мне: «Только маг может нас убить. Не каждый маг». А вернуть к жизни и маг не может. Даже самый-самый. Я не помню, зачем и куда применила меня высшая сущность. Событий в памяти не осталось, только ощущения. Меня нашел брат. Так вместе и перебивались. Он хотел служить. За этим скооперировался с подобными ему. Я был на подхвате. Старался жить... Изображать это. Старался… Неважно.

— Важно другое, — раздраженно перебил Антон, — когда...

Антон вдруг запнулся. Стало страшно слово сказать. В висках закололо. На миг, но ощутимо.

— Месяц назад начались эти смерти. Мы, как и ты, возможно, решили сначала, что это вокруг нас происходит. Похоже не так. Если кто-либо что-то значит для тебя, неважно любишь ты его или ненавидишь, такие под угрозой в первую очередь. Однако же, если человек ничего для тебя не значит, и даже рядом ни с одним из нас не находится, все равно случается…

Собеседник Антона замолчал. Антон тоже молчал. И крепло между ними гнетущее ощущение беспомощности.

— Я знаю, что ты можешь поговорить с высшей сущностью, но понятия не имею как, если что.

Мужик, внешность которого, в отличие от голоса, все никак не укладывалась в памяти Антона, примолк, то ли сказав уже все, что собирался, то ли нет. Но Антон, не дожидаясь продолжения малоинформативного для него повествования, спросил о том, что считал значимым.

— Умирают люди. Чем необычны, с вашей точки зрения, происходящие смерти? Откуда уверенность… – сформулировал Антон, как смог. Мысль никак не хотела становиться стройной и ясной. Хотя бы для него самого. И к концу фразы он уже не был уверен в том, о чем спрашивает. Осознание это неприятно удивило, и тут же туман в сознании рассеялся, но собеседник уже и так отвечал ему, как будто бы и так понял, о чем спрашивают:

— Мы ни в чем не уверены, насколько я знаю. Тех, с кем я знал, как связаться, не осталось. Так что мы с тобой сами по себе. Пока нас кто-нибудь не найдет. Чем необычна эта смерть? Тем, как приходит в мир. И тем, что оставляет после. Если ты еще не видишь, на словах не поймешь. Ты маг. Ты увидишь по сути. Я наблюдал надлом. Невероятно смрадный. «Даже для очень плохой смерти», — последние слова собеседник говорил, как плевался. Но к концу фразы взял себя в руки и закончил речь почти спокойно.

— Как умер твой брат? — спросил Антон.

Собеседник сжал челюсть. Будто бы у него скулы свело. Но, сверкнув глазами, расцепил-таки зубы и ответил.

— Внешне он сгорел. Наподобие спичечной головки. Что об коробок чиркнули, вспыхнул. Он, собираясь позвонить... В красно-оранжевом пламени. А так…

— Кому он хотел звонить?

— Иди ты, – ответил ему мужик.

Помолчали.

— Твоему отцу, – сообщил Антону собеседник крайне бесцветным тоном, – но я ничего не знаю о том, что он собирался ему сказать. И зачем звонил.

Упоминание об отце в данном контексте Антона покоробило. И мысль, словно бы и мимо воли его, скользнула к другому.

— А почему нежелательно общаться с надмировыми? Меня искали ради этого. Почему было просто не научить, что да как. Спросить, что нужно? – Антон вовсе не рвался исполнить то, о чем говорил. Но раз уж разговор идет, почему бы не уточнить заодно. Ведь вопрос: «Что же мне делать?» — вот никак не шел с языка.

— Цена ответов. Не знаю, какова она. При мне никто не обращался. Я слышал «апофеоз» и «морок», черт знает, в каком контексте, – ответил ему мужик. Может, и соврал. Кто ж знает?

«К чему этот разговор понадобился? Что, собственно, прояснилось по сути?». Антон сейчас ощущал себя так, будто бы только что очнулся от тягостного сна и не понимает, где и почему очутился. Но он вполне все помнил, и вроде как не спал только что. Однако даже зевнуть отчаянно тянуло. Он заставлял свои мысли продираться через внезапный сонный туман ради продолжения разговора:

— Что же, по-твоему, мне теперь делать? – все-таки спросил Антон.

А собеседник смотрел на него, и Антон сквозь смуту собственных ощущений улавливал исходящую от того смесь презрения и почтения, зависти и восторга?

— Я, знаешь ли, все думал о другом. Что делать мне? И решил. Напоследок поработать твоим хранителем. Как смогу. Сколько хватит времени. Буду рядом, если сумею. Спасу от чего уж получиться.

Антону не понравилось, как это прозвучало. Происходящее вдруг представилось не столь уж жутким и непреодолимым, а незнакомец притом стал выглядеть предельно подозрительно.

— Звучит, не как вопрос, – заметил Антон.

— Брата нет. Жить мне уже не дано. Умереть не желательно. Но что уж там! Брат мой мечтал спасать мир и людей. Я не понимал, с чего такая страсть к бесполезному. Но теперь… Лучше так, чем сидеть и ждать, размышляя о равновероятном. Например, умру - не умру сию секунду.

Эмоции Антона переключились, как по щелчку, оставив, правда, весьма неприятный осадок изрядного опустошения в глубине души. Но теперь он вроде как склонен был довериться этому человеку, и не то, что бы рад был, но не возражал против его помощи.

— Будешь меня магии учить? – спросил тогда Антон.

Незнакомец воспринял его слова не сразу, как будто бы ожидал услышать что угодно, но не это. И прежде, чем ответить, он, очевидно, тщательно подумал над предстоящим ответом, в общем-то, и не скрывая того.

— Я же сказал. Охранять. Учить тебя… Видишь ли, я слышал, магов должны учить маги. А такие, как я, ни в коем случае. Но решай сам. Если не хочешь действовать, как умные и знающие хоть что-то люди задумали… Я-то расскажу и покажу, что могу. Как скажешь.

— Скажу — учи, – ответил Антон, не задумываясь.

Собеседник покачал головой. Что-то пробормотал. Вроде: «Идиот».

— Давай так, сегодня попробуй сам. Разберись, что видишь и сознаешь. Завтра приступим. Впечатляющих результатов не жди.

— А что, за сегодня уже никто не умрет? — сейчас Антона угнетала мысль об этом, но как-то очень отстранённо, как если бы он рассуждал о полюбившемся сериале. Острое и гнетущее искреннее беспокойство о происходящем, пронизывающее все его существо перед этим разговором, обернулось в нечто почти искусственное.

— Понятия не имею, – отозвался мужик, – но ежели выпьешь основательно, к магии сутки минимум лучше не обращаться. Так у нас. Про магов не знаю.

— То есть, мне, может, и наоборот? – заинтересовался Антон.

— Я этого не говорил.

И хмурым взглядом был удостоен возможный «ученик».

Что-то в восприятии окружающего для Антона снова изменилось, и он как будто бы услышал скрип натянутых до предела пут…

— А ты только меня защищать собрался? Или тех, кто со мной, за одно?

— Ну начинается… Я тебе говорю… Да, как скажешь. Я, Даниил, внимаю твоим велениям, о верховный маг этого мира.

Да, это был явный сарказм. Но Антону все-таки понравилось, как прозвучало.

И это ощущение будто бы призвало нечто созвучное ему, к некоторому сожалению Антона, явилось это в очередном кратком видении.

— Миар!

Он не отзывался. Он ждал своего часа. Пусть думают, что хотят. Он в духовном поиске. Пусть считают, что угодно. Он должен ждать. В полном безмолвии собирая силу. Однажды он сочтет, что готов. И все маги родного мира увидят последствия. Жаль, вероятно, не поймут, что это именно он.

Или он проиграет. И никто ничего уже не услышит. И не увидит. И опять же, вполне вероятно и другое. Никто так и не успеет понять, что его уже нет.

Видение миновало, и на сей раз Антон осознал, что их начало как-то в силах спровоцировать, а вот на завершение как будто бы покамест повлиять не может. Кроме того, после очередного видения его мир на чуточку выглядел иначе. Пару секунд Антону казалось очевидным, что именно отличается, но потом понимание ушло.

Между тем получалось, что решение о том, что, собственно, следует делать, все еще оставалось за ним. И это Антону казалось странным. Логичным и ожидаемым было бы, по его убеждениям, если бы Даниил попробовал им руководить, но тот вроде бы и пытаться не стал. Возможно, только пока. Вообще, у Антона возникло ощущение, что Даниил, в начале разговора выглядевший, как человек ожидающий катастрофы ежесекундно, теперь совершенно спокоен. И, возможно, это не было верным, но Антон позволил себе уверовать, что это значит, что время есть. А, может, и опасность не столь уж неотвратима.

Антон решил поговорить с отцом. Даниил обещал быть поблизости и приглядывать. Незримо. Это «приглядывать» Антон так до конца и не прояснил для себя, но все-таки придерживался того, что это, возможно, и не значит ничего само по себе.

В подъезд он зашел, уже приметив очередную дымку, на сей раз темно-оранжевую, на краюшке зрения. И от того насторожился, готовясь неведомо к чему. Видений или чего похуже покамест не последовало, и он внешне совершенно спокойно поднялся до квартиры, которая вот-вот должна была перестать быть местом его обитания.

Поднявшись до этажа, он ощутил странный прилив сил, внимание на этом зацепилось на миг. Перед глазами замаячила тень высокого прямого силуэта, Антон отмахнулся и подошел к двери. И позвонил в звонок, окаймлённый замысловатым чеканным узором.

Узор этот был здесь с тех пор, как Антон себя помнил. И каждый раз, как он нажимал на золотистый кругляш в центре чеканных завитков, тот будто бы перемигивал серебряным огоньком на мгновение. Антон давно к этому привык, но теперь вот обратил внимание. Впрочем, обычно, уже несколько лет, как у него были с собой ключи от квартиры, и звонком он обычно теперь не пользовался, отвык. Сейчас он позвонил, не пытаясь даже проверить, есть ли при нем ключи от квартиры.

Отец открыл ему дверь.

Антон с досадой отдернул руку от звонка, потому что осознал, что ключи то у него были, и это отчего-то изрядно разозлило сейчас.

Отец отступил, молча пропуская его, и Антон прошел внутрь квартиры.

Уже в прихожей, едва сделав шаг, Антон понял, что мама уехала. Понял прежде, чем взгляд его упал на вешалку или внутрь распахнутого шкафа в комнате. Видимо, это понимание читалось у него на лице.

— Да, уехала. Я наврал ей с три короба, но вроде убедил. Поклялся: «С ним и есть, и будет все в порядке». И она все-таки уехала.

Антон внезапно сильно пожалел, что пришел сейчас, захотелось сбежать. Но он взял себя в руки, напомнив себе о том, что есть ведь, что спросить.

— Я останусь. Здесь, в городе. Как минимум еще на какое-то время, — уведомил Антон отца, — у меня к тебе есть пара вопросов.

Антон не слишком-то размышлял о том, почему так говорит, просто не хотел безропотно согласиться с тем, что с него ожидали. И было что-то еще, но понять себя было некогда.

— На что жить планируешь? – с явной насмешкой, но вроде как без раздражения спросил отец.

Антон об этом не думал.

— И кстати, где? Через пару дней эта квартира должна быть свободна, – продолжил интересоваться его планами родитель.

Антон запнулся, пытаясь что-то сообразить. В этот момент у отца зазвонил сотовый телефон.

Леонид Степанович, папа Антона, поморщился, но трубку взял. Несколько минут он молча слушал голос, разносившийся из аппарата, даже не поздоровавшись, затем сказал: «Хорошо, Лариса», – и протянул телефон сыну. Антон поднес телефон к уху и услышал голос матери. И недавний страх за нее вернулся.

Она что-то говорила. Антон постарался слушать. Получилось не сразу.

— …чуть что, обязательно, я тут же приеду. Он обещал купить тебе телефон на днях. Тут же позвони.

— Хорошо, мама, — пообещал Антон.

Она продолжала говорить, но телефон разрядился. Антон почувствовал облегчение, потому что вот так, когда он говорил с ней, их связь ощущалась, как проводок, по которому вот-вот побежит смертельная искорка. Отсюда туда.

— Ты знаешь, почему хорошо, что она уехала уже? – спросил он отца, путаясь в своих намереньях относительно имеющихся вопросов.

Отец очень странно посмотрел на него. С гордостью и с чувством вины мешалось нечто. Что именно, Антон не собирался распознавать.

— Мне тут должны были позвонить… — задумчиво выдал Леонид Степанович.

— Уже не позвонят, – ответил Антон. Наугад. Если вдруг они об одном и том же, значит… Что-то прояснится. Или нет.

— Пойдем, – тяжело ответил отец, и они прошли на кухню

Леонид Степанович тоже, похоже, не знал с чего начать. И начал с плохого.

— Твои братья, очень вероятно, мертвы, Антон. Лариса не знает еще.

Это оказалось неожиданно больно и страшно.

— Когда? – почти не слыша себя от гула в ушах, спросил Антон.

— Недавно, – ответил отец.

— Когда?! – голос Антона сорвался.

— Девять дней назад. Все сразу. Как, пока ни спрашивай. Как-нибудь потом об этом, — отец говорил очень спокойно. И вполне убедительно. Но Антона сейчас не требовалось в чем-либо убеждать. Он готов был верить чему угодно. И ни во что не верил в то же время.

Антон вспомнил, что собирался задать отцу некие конкретные вопросы, но он все еще не понимал ничего. Сомневался, стоит ли вообще задавать этому человеку вопросы. Он не доверял ему. Но Антон хотел понять, хоть что-то для себя. Насчет брата Даниила, который собирался звонить Леониду Степановичу, например. Он помнил, что за этим, в частности, он шел сюда.

— Что за бред? – вопросил Антон не ведомо кого, но очень зло. Практически плюнув в мир этими словами.

— Не представляю всего, что успело с тобой случиться. Но догадываюсь, кое-что произошло. Я не планировал здесь этот разговор. Но раз уж Лариса уже уехала, послушай сейчас, — в конце фраза звучала вопросительно, и Антон кивнул. Не то, чтобы неохотно, но без энтузиазма.

— Как это называется? — Леонид Степанович потер переносицу и несколько съежился, потом расправил плечи и посмотрел на Антона цепким выискивающим взглядом.

Антону померещилась радужная аура вокруг человека напротив него, вспыхнувшая сейчас красными и золотыми искрами. Антон резко моргнул, выпрямился, и ореол исчез.

— Чуть более ста лет назад, — начал между тем вещать отец, — завершился некий этап развития взаимодействия надмировых сил. И по мере этого мировых тоже. В нашем мире, в том числе.

Антону стало безумно смешно от того, как это звучало. Насколько серьезно. И насколько чисто теоретически. Он сдержался, чтобы не рассмеяться в голос, но улыбка всё-таки мелькнула на лице.

— Та история, что я тебе рассказываю, возможность узнать об этом, стоила очень дорого, – не меняя тона, продолжил было Леонид Степанович. И замолчал.

Лицо отца вдруг осунулось, и как будто бы кости черепа проступили прямо под кожей, Антона передернуло. Для того чтобы согнать наваждение, моргать пришлось уже несколько раз.

— Когда подобные этапы завершаются, высвобождаются активные остаточные энергии, по разным признакам концентрирующиеся в некоторых местах и живых существах. Чаще всего живое существо и отвечающее ему место оказываются разнесены по разным мирам. А если и случаются в одном мире, то далеко друг от друга. Крайне редко такое пересекается. Но даже тогда…

Отец примолк, вероятно, заметив невнимание Антона. Тот и правда все ждал услышать что-нибудь по существу. Он чувствовал сейчас усталость, растерянность и злость. И хотя упрямо был намерен выяснять все, что можно, до последнего, однако сохранять внимание на том, о чем пока шла речь, давалось непросто.

Фэнтези и фантастикой он никогда не увлекался в серьез. Историю и прочие смежные дисциплины любил периодами. Иной раз случалось чем-нибудь заинтересоваться и какое-то время вникать, хоть краем уха, но это бывало с ним нечасто и нерегулярно. Он старался подрабатывать по мелочи: в торговле, на погрузке, при почте и в мастерских, – чтобы иметь собственные деньги. Но и среди подработок ничто его сильно не увлекало, не до погружения в теорию, во всяком случае. Информация, напрямую не связанная с текущей реальностью, воспринималась как «вода», поэтому «история» отца пока казалась ему несущественной.

— По существу. Уже сто лет в нашей семье действует зарок, чтобы не рождалось более трех сыновей. И вот появился ты. Все рожденные сверх трех обретают некие дополнительные качества и потенциально являются магами. И еще. С тех пор, как тебе исполнилось семь, кое-что изменилось для меня и твоих братьев. Хоть не можем творить собственную магию, свободная стала нам доступна. Но, что оказалось плохо, мы ей тоже, — сказал отец, обрывая этим свои пояснения.

Антон ясно видел, что от него ждут вопросов, и даже не пытаясь понять, каких именно, он спросил, о чем думал.

— А что происходит вот сейчас? Меня нашли. Какие-то ни живые, ни мертвые. Нужно поговорить с надмировой сущностью о происходящих … Брат Даниила собирался тебе звонить. Винэя… – Антон выбросил во вне поток сознания и ощутил тоску и легкость. На миг.

Потом он ощутил, уже узнал приближение того, что несло смерть, по непонятной траектории проходящее по тем, кто с ним связан. У Антона перехватило дыхание. Он закричал мысленно: «Даниил!»

Даниил явился. И занес нож над Леонидом Степановичем. Отец Антона увернулся. Снова закашлял кровью, как недавно уже было. Вокруг танцевали радужные вихри. В мозгу Антона болезненно билось имя: «Винэя». Однако самого Антона будто бы практически не осталось, только сторонний наблюдатель. И наблюдал он сразу со всех точек зрения.

Потом все резко закончилось. И Антон обнаружил, собственно, себя. А потом, что он теперь видит прямо перед собой.

Леонид Степанович лежал на полу, Даниил осыпался кучкой пепла на сверкающий чистотой пол. Пару следующих секунд, кроме чистоты пола вокруг и кучки пепла, ничто Антона не занимало.

Затем все внимание перешло к Леониду Степановичу. Антон осознал, что отец все еще дышит: грудь его вполне заметно поднималась и опускалась под рубашкой. Поняв это, Антон заставил себя попробовать потрясти его за плечо. Бледное лицо, испарина на лбу, и никакой реакции. Антон протянул было руку к телефону, что был все еще у отца в нагрудном кармане, но вспомнил, что тот разрядился.

Домашний найти удалось, но не сиюминутно. Антон бродил, как мог стремительно по квартире, как полуслепой, во рту было ощущение, что он надышался гари. Взгляд был ясным, но перед глазами маячили несколько не те предметы, что его реально окружали. Попутно Антон тер глаза, но помогало не слишком. Телефон домашний Антон все-таки обнаружил, и скорая приехала достаточно быстро.

Антон поехал в уже очень хорошо знакомую больницу. На сей раз с отцом.

Когда отец пришел в себя, говорить он не мог, и у него очень сильно дрожали руки, взгляд был блуждающий. Антон так и не понял, узнаёт ли его Леонид Степанович. Врач тоже ничего не прояснил. Возможно, Антон просто не осознал сказанного.

Потом отец заснул. Антон отправился к медпосту на этаже и поинтересовался насчет Вари, медсестра отказалась ему что-либо рассказать. Видимо, он был не слишком убедителен или не вызывал доверия.

Шатаясь по бело-голубым свежеокрашенным коридорам, расчерченным пошарпанными серыми косяками дверей, Антон пытался вызвать что-либо наподобие тех странных моментных видений, что мелькали недавно, и которые он так старательно смаргивал. Но мир вокруг выглядел совершенно обычным.

Он хотел было остаться где-нибудь подле отца. Но возникло стойкое ощущение, что чем ближе он к тем, кто ему дорог, тем хуже для них. Отец, кстати, вдруг стал значительно дороже. И Варя была неподалеку. Антон вышел на улицу и отправился к башне в городском парке.

Он осознал, может уже и не впервые за сегодня, что весь день ходит по городу так, будто бы стал невидимкой. Никто не приближался к нему ближе, чем на несколько шагов. Люди как будто бы обходили его и не видели. Померещилось? В больнице с ним, хоть и без особой охоты, но все же разговаривали врачи и медсестры. Идя по улицам, он уже не удивлялся тому, что прохожие и машины маячили где-то всегда не ближе сотни шагов, что вокруг сновали радужные дымки, но стоило пожелать – и они исчезали, и люди оказывались поблизости. Убедившись в этом пару раз, Антон двигался в относительном одиночестве до намеченной цели пути.

Он мимолетно подумал, что вот ведь она, полная свобода. Никто сейчас не беспокоится о нем. Никто его не ищет. Мать ничего не знает. Отцу сейчас не до него. «Как минимум еще несколько часов будет спать», — врач сказал. Мечтал ли он быть настолько свободным? Не припомнилось. Зато припомнилось: «На что жить собираешься? …где собираешься жить?»

Он смотрел сейчас на черную башню и думал, жил ли там когда-нибудь кто-то. Антон вдруг, вот сейчас, ощутил абсолютную уверенность в том, что знал бы, если б было такое.

Черная башня казалась ему светлее, чем сгущающийся ночной мрак вокруг нее.

— Остальное несущественно сейчас. Только ты и я, — сказал он башне, чувствуя себя то ли великим магом, то ли сумасшедшим идиотом. А скорее, и тем и другим.

Он подошел к двери в стене башни. Дверь была теперь в уровень с землей. Антон ясно вспомнил, что дверь располагалась выше, но не стал из-за этого останавливаться. Он толкнул дверь, и она открылась. Антон сделал несколько шагов вперед.

— Что ж меня так тащило сюда? — вопросил он, казалось, неведомо кого, но Антон явно чувствовал присутствие вполне вменяемого собеседника, хоть вроде бы и не видел никого.

В круговороте видений мельтешило безграничное множество всего, но на сей раз он вполне сознательно искал среди них, и кто-то будто стоял за плечами и помогал. Как бы улавливал, чего он хочет, и листал страницы чуждого бытия, подсвечивая где-то, а где-то затеняя.

Антон искал основу, суть, с которой начали происходить события, которые он отчаянно желал остановить. Но пока он только видел все более ясно, что вихри намерений, сплетенных вокруг «огненной смерти», все они тянулись, словно через игольное ушко, сквозь сущность вот этой самой башни, но прочее он пока не понимал. Не мог разобрать значимость и целесообразность переплетений, а в какой-то момент и вовсе перестал разбирать в них смысл.

Тогда ему явилось движение энергий в музыке звуков и цветов. Весь мир наполнился танцем ароматов, от невыносимо отвратительных до непередаваемо притягательных, но и эта картина измучила его восприятие довольно быстро, он решил, что с непривычки. Но, так или иначе, все как-то потускнело, а затем явились новые образы. Он заметил в них отголоски той связанности, что не смог разобрать на уровне смыслов.

Он стоял на полу башни, но усталость в ногах не пребывала, воздух со всех сторон сделался плотнее, чем морская вода, однако дышать им было легко и свободно. Вокруг башни на несколько шагов от стены трава будто бы танцевала в порывах очень низколетящего ветерка – Антон неким образом видел и это, но далее того взгляд терял четкость очертаний. Над башней же сквозь синеву небес словно бы проглядывали звезды, и все это выглядело как будто простым и привычным, как будто бы он всегда жил, именно так видя мир, а прежде просто не замечал этого.

Сине-голубая дымка, словно занавес, раскачивалась над башней, впрочем, что там башня, надо всей сущностью родного мира, словно бы шелковый покров или одеяние, и в ее неярком блеске, играющим в бликах неведомого света, Антон наблюдал свои видения. А где-то на фоне маячили ему сущности других миров, некоторые с ужасом взирали на него, а иные с любопытством. А, кроме того, было нечто и во вне и внутри всего этого, некое место, расположение которого чем-то сильно выбивалось из естественного порядка вещей. Но все вокруг будто бы сговорено было прятать это, в том числе от него.

Глава 7 Завершение этапа

Небеса нависли над замлей невероятно низко, облака, пронизанные сиянием света, медленно плыли, чуть колыхаясь, и то было видно невооруженным взглядом, и создавалось ощущение, что они движутся всё ниже.

Алеранта прошла вперед и поднялась на пьедестал. Во дворике было тихо и пустынно. Только окутанные зеленой и красновато-бурой листвой деревья, сияющая свежестью трава, прозрачные водопадики, бегущие по рисункам семицветной каменной мозаики. И девушка с черными волосами, пронизанными красными сияющими прядями, как всполохами огня.

Но, на самом деле, она была не одна здесь среди деревьев, трав и камерных водопадов. Незримо для неё там находилось несколько магов, она хоть и не видела, но знала о них. А за деревьями ожидали трое: леди-сестра Алеранты, король и верховный маг. Об их присутствии и намереньях Алеранта не знала, так как они сочли, что ей так будет проще сосредоточиться на своей задаче.

Постояв немного, она скинула серый уютный плащ и сложила его аккуратно подле себя. Оглянулась кругом, усмехнулась чему-то и опустилась на колени в центре пьедестала. Склонила голову и произнесла громко и четко, точно в соответствии с ритуалом, то, что следовало сказать.

— Пламя земли и огонь небес я призываю в свою кровь, здесь и сейчас.

Мир затих. Постепенно, в течение нескольких следующих минут, замолкли уже несколько дней дымящиеся вулканы. Густые струи дыма сделались совсем прозрачными и затем вовсе исчезли. Некоторые из вулканов, которые сейчас притихли, можно было увидеть из замка короля на рассвете, когда не было облаков. Сейчас оттуда не получилось бы ничего рассмотреть. Впрочем, тех, кто наблюдал происходящее там, привлекло другое: огненные шары, падающие на землю каждые семь часов в последнее время и мгновение назад уже видимые с земли, рассеялись.

Следующие несколько минут, казалось бы, ничего не происходило. Можно было бы решить, что девушка в центре каменного круга скоро поднимется на ноги, накинет свой уютный серый плащ и пойдет куда-нибудь по дорогам родного мира. Но те, кто наблюдал за ней сейчас, такого не думали, а она и не собиралась. Неожиданный порыв ветра оборвал несколько листочков с деревьев, и они полетели было к каменному постаменту, но тут же разлетелись в стороны, отброшенные потоком горячего воздуха.

Огненный столб, возникший как бы из самой девушки наподобие резко густеющего ореола всех оттенков алого и оранжевого, сделался через пару мгновений непроницаемым. Теперь он напоминал колонну из красно-коричневого камня, однако вещество ее перетекало еще по поверхности, пылая тускнеющим огнем, двигаясь все медленнее, но еще вполне заметно на протяжении следующей пары минут. Основание той колонны заняло весь постамент, на который взошла недавно Алеранта.

Виара, Аэнор и Дорат приблизились к меркнущей колонне и ступили за границу ее контура, и прошли внутрь. После этого столб обратился в белый гранитный монумент. А еще через пару мгновений вулканы снова задымились. Но хоть огненных шаров с неба так больше и не было, облака над замком и королевским садом поспешно разбегались поврозь.

Дорат подчеркнул следующие слова: «И не было». И, отложив рукопись, составленную на основании увиденного, обратил взор на кристалл, стоявший на столе перед ним. Сколько бы ни прошло времени, сколько бы раз он ни пересматривал, он все еще не понимал, что же произошло. Это было непривычно, Дорат давно научился ловко оперировать тем, что знал и тем, что мог предположить, основываясь на своём и чужом опыте. Еще это было любопытно, практически по той же причине, давненько он не сталкивался со столь не понятным ему проявлением сутей. Однако же, любопытство своё он с удовольствием оставил бы неудовлетворённым, ради ясности, и следовательно ради понимания что следует предпринять.

Хотя кое-что он узнал за то время, что уже провел в своём заточении. В частности, о том, что было далее с некоторыми из участников их вроде бы обоснованного и спланированного до некоторой степени похода.

Аэнор и Виара оказались заперты вдвоем, но не вместе. Их разделял широкий коридор и решетки со стороны каждого из них. Стены помещения были из темной породы камня, свет выглядел там странно сам по себе, и не понятно, откуда исходил. Решетки выглядели каменными, как будто бы выросли прямо с потолка или из пола. Черная, поблескивающая поверхность, совершенно очевидна была той же природы что стены темницы. Только одна деталь отличала их, они были словно бы более свежими чем всё во круг.

Магия ни одного из них не слушалась. И обоих все сильнее с каждой минутой клонило в сон. Они с трудом различали слова, которые обращали друг к другу время от времени. Через слово неслышно им было даже самих себя.

Дорат различал каждое их слово. Отчетливо. Пока они не замолчали окончательно. Но все еще даже сейчас звучал едва слышно, но определённо стук сердца Аэнора. Жива ли леди Виара, Дорат не знал, но то, что не слышал ее, не могло быть абсолютным свидетельством того, что её нет. С Аэнором верховного мага Олар связывало совместное ученичество. С Виарой – далеко не так много. Однако он сомневался и в том, что не нашел бы хоть ее отголосок, если бы он еще звучал хоть в одном из миров.

Что бы ни случилось с Алерантой, она как минимум еще существовала. Дорат время от времени чувствовал всполохи ее пламени. Но, наравне с ними, каждый раз нечто еще. Нечто, от чего у верховного мага волосы вставали дыбом. И оно было гораздо более значимо, нежели Алеранта. Хотя о девушке он волновался особо. Что бы ни говорил король, этот путь первым принял он, Дорат.

Дорат не знал, где он оказался. И вполне допускал, что не покидал границ собственного мира. Пространство его нынешнего обиталища было проникнуто магией как таковой, первоосновной. Но стены, пол и потолок были к его магии совершенно инертны.

Дорат обнаружил в своем заточении немало любопытных предметов. И используя свои знания и, признаем, талант, он сделал иные из них весьма полезными для себя до некоторой степени. Но, хоть он и продолжал пытаться снова и снова, Дорат не мог покинуть это место. Зато кое-что другое ему удавалось. Например, переносить сюда предметы более-менее в рамках требуемого. Пока только воду и еду, и самые необходимые мелочи. Пищу весьма унылую, воду порядком мутную. Принадлежности для письма весьма странные. Но он продолжал работать в этом направлении.

Еще, несмотря на бесчисленные неудачи, он продолжал пытаться найти своих спутников. И проникнуть хоть взглядом в родной мир. Однако пока удалось лишь увидеть совсем незначительный кусочек реальности после их ухода. То, как вновь полетел дым над вулканами, – единственное из значимого.

Дорат просматривал снова и снова то, что смог запечатлеть. Переопределял, переписывал, зарисовывал, снова смотрел и пока не понимал.

Он чувствовал чью-то волю в этом, близкую к человеческой. Но силы, которые были задействованы, ни одному магу не подчинить. Да, бывало такое. На долю мгновения и соответствующей ценой. Но на это никого бы не хватило из тех, о ком он знал. Когда-то были маги в одном мире способные, оказавшись в ином, использовать силу других магов. Не только саму по себе творимую магию, но и пронизанную волей, несущую истинное преображение сущностям.

Довольно давно в том мире маги перестали действовать, а если бы кто-то появился, то ведь, чтобы достигнуть соответствующих возможностей, нужна долгая практика. И он сам, бесспорно, ощутил бы следы этой практики в пространстве миров.

Здесь мысль Дората прозвучала для Антона вопиюще искусственно, он попытался заглянуть глубже, ухватить скрытое явно намеренно, но не сумел. Зато отметил, что, в принципе, можно и так действовать, тем более явно было бы ради чего поучиться; не сумев «ухватить» скрытое, Антон ощутил там что-то насчет себя и не сомневался, что не ошибся. Но дополнительный «слой» мыслей требовалось осознать, правда, не ясно было как, но понятно, что возможно и это.

Или дело в том, что он просто слишком самоуверен, рассуждал между тем Дорат. Как признать то, с чем никогда не сталкивался? Да, он всегда полагал, что это один из его основных талантов – узнавать сущность по ее следу. Но, возможно, что там нечто совершенно непредставимое.

Дорат уже множество раз думал об этом. И мысль его так и кружилась, как сейчас, по этому пространству, не находя точки опоры, чтобы приподняться и увидеть больше. Или, не находя дна, чтобы упереться и осознать глубину.

А между тем вот сегодня ему примерещились, возможно, оттого, что слишком уж долго всматривался в кристалл, радужные следы вокруг всполохов огня Алеранты.

Кристалл Дората на столе перед ним, тоже темном, и, похоже было, что тоже каменном, вспыхнул белым сиянием, Дорат зажмурился и что-то забормотал.

Сознание Антона зависло, измученное чужими образами и родными, но на безумную широту и глубину развернувшимися.

Пока «наблюдал» Дората, не чувствовал ничего подобного, тогда Антону казалось, что все происходящее даётся ему легко и естественно, а теперь вот получились неожиданные последствия. Наверное, ощущения были бы пугающими, но острота восприятия стремительно притуплялась.

Он чувствовал боль, но не ощущал своего тела, он сознавал себя, но не мог осознать сколько-нибудь целостно, кто он, или хотя бы, что он такое сейчас.

Скользя и растворяясь в ошметках то напрочь рваных, то нелепо увязанных ощущений и видений, он стремительно ловил бессчётное множество озарений и тут же забывал о них всё, кроме смазанных образов и отголосков эмоций.

А потом, он вдруг осознал себя. Было так, будто бы он шагнул в пропасть и, казалось бы, должен лететь в бездну пустоты и окончательно и бесповоротной завершённости, но не летит.

Так это было с ним, что ощутил себя чем-то вроде насекомого на чьей-то ладони, миг теплой, а следующий миг уже ледяной. Казалось, его перебрасывают с одной руки на другую. Маленькое, по сравнению с ладонью, существо машет то ли сломанными, то ли еще способными к делу крыльями. Бьётся всеми лапками, и на мгновение думает, что летит. Верит в реальность полёта каждый раз, как поток ветерка застилает глаз. А ладонь держит и не даёт упасть, только подрагивает будто бы, но почти не ощутимо. Вот вопрос: стремиться поддержать, пока он наберётся сил, или играет с ним, собираясь одернуть сразу, как взлетит? Или как раз решает, взвешивая его в праздном сомнении. Стремление понять это во что бы то ни стало в тот миг привело Антона к еще одному видению.

— Зинаида Ильинична, душа моя, — всплеснула руками Нина Ивановна. И обняла блудное дитя свое, заливаясь слезами восторга, не сдержав сердца от нечаянной встречи. Но и горько сожалея притом, что дочь ее здесь. О чем и поспешила сообщить той без промедления, еще не разняв объятий, спеша, словно бы в страхе, что еще миг и не сможет отпустить.

— Зина, я ведь писала тебе не приезжать. Что бы ни было, – попеняла она, бледнея и переставая плакать. А заодно и отступив от дочери, дабы окинуть ее строгим осуждающим взором.

Зина смотрела с мольбой и легким недоумением в пронзительно синих глазах. Широко были открыты глаза её и смотрелись подобно озерцам посреди снежной пустоши, в тон которой сделалась в миг кожа её лица. А локон ослепительно черных волос вдруг выпал из простой и туго стянутой причёски на лоб, чуть заслонив один глаз.

— Вы и сами к нам приехать не хотели и мне повелели не являться. Неужели нет нам с Митенькой прощенья? Ведь вот и писали Вы, что не гневаетесь на нас вовсе?

— Митя-то где? – спохватилась тут Нина Ивановна, – неужто одну тебя отпустил?

Нина Ивановна словно бы не могла решиться на что-то и искала себе хоть мгновение на размышления еще. Но, кроме того, и правда, как будто бы неприятно удивилась отсутствию Дмитрия Ильича подле жены. Неприятно удивилась, но и сочла удачным.

— Он и не отпустил бы меня одну, матушка. На войне Митя. Одной мне тяжело было ждать, – отозвалась Зина, помня о том, что муж просил ее не сомневаться в возвращении его, и оттого лишь не проявляя тревоги о нем.

И тогда Нина Ивановна словно бы опомнилась или взяла себя в руки, наконец. Зина искренне ожидала, что вот-вот матушка успокоиться, и они пойдут в дом, но случилось иначе.

— Уезжай, Зина, – взмолилась тут Нина Ивановна страстно, и как будто бы во внезапном и глубоком отчаянье пребывая.

— Матушка, ну простите Вы нас! Я сказать Вам должна…

Нина Ивановна побледнела и потрясенно окинула взглядом фигуру дочери. От макушки до самого краешка подола ее. Зина примолкла, видя в глазах родительницы неподдельный ужас.

— Что с Вами, мама? – вскрикнула Зина, стараясь поддержать Нину Ивановну. Ибо устрашилась сейчас, что родная так и упадет здесь замертво.

А Нина Ивановна и правда потеряла сознание.

Придя в себя, она не хотела сперва видеть дочь. Гнала ее и молила, и требовала — уехать немедленно. А потом впала в забытье. К вечеру началась у нее лихорадка.

Зинаида Ильинична сидела подле постели матери неотлучно. Всю ночь за окном завывал ветер, и чудился Зине порой, будто вой охватывающий мир тоской и яростью, но она не уделяла внимание странным звукам, полагая, что они грезятся ей от беспокойства и бессонницы. К утру, лишь когда сон матери, как уверилась дочь, стал здоровым и крепким, Зина вышла из дому подышать немного воздухом и развеять тяжелые мысли.

Она шла по дорожке, ведущей от дома в глубину обширного сада. Дорожка мощена была замысловатым семицветным узором мозаикой созданным. Зина порой бросала взгляд под ноги, и ей мерещилось, что камушки словно бы перебрасываются цветами, но она сочла, что ей привиделось это явление с недосыпа.

Дядька Остап возился где-то в саду, судя по доносившемуся ворчанию и присказкам, раздававшимся между ворчаниями время от времени. Зину потянуло пойти туда, где звучал его голос. Шла теперь по саду Зинаида Ильинична, и как будто бы вновь была она семилетней черноволосой проказницей, спешащей помогать дядьке Остапу в саду заместо обязательного после обеда рукоделия.

До дядьки Остапа Зина так и не дошла. Оказалось, что за огромными ветвистыми дубами, гордостью их поместья, и кустами рябины да смородины скрывается небольшая совсем черная башенка. С любопытством Зина посмотрела на нее с минуту, подошла и толкнула деревянную дверцу, разместившуюся в черной глянцевой плоти стены. Со стороны дома раздался крик ужаса, переходящий в тоскливый вой и далее хрип, но Зина того уже не слышала.

Как и клялся любимой своей, Дмитрий Ильич с войны вернулся жив-здоров. И узнав, что жена его у матери гостит, тут же отправился в дом, где принят был когда-то семи лет отроду и воспитывался, как член семьи.

Нина Ивановна встретила его у порога дома одна. Даже дядьки Остапа не наблюдалось.

— Здравствуй, Митя. Рада я, что ты жив здоров. Рада, что свиделась с тобой. Сейчас уезжай, – поприветствовала Нина Ивановна воспитанника.

— Зина где? Матушка… — по прежней привычке обратился Дмитрий Ильич к Нине Ивановне.

— Зина здесь. Скоро рожать ей уже. Все что можно – сделаю, потом напишу тебе. Тогда и приедешь, если потребуется, – холодно отозвалась Нина Ивановна, как будто не она это говорила. И не ему вовсе.

— Видеть жену свою должен. Без этого и не просите уезжать, – ответил не менее холодно Дмитрий Ильич.

— Сказано тебе… — начала было Нина Ивановна. Но голос ее задрожал, и она заплакала, оседая на землю. Дмитрий Ильич подхватил ее на руки и понес в дом, зовя кого-нибудь из слуг заодно.

Нина Ивановна судорожно цеплялась за воротник его рубашки. И все пыталась что-то сказать. И дрожала отчаянно. Но когда он переступил порог дома, она вся съежилась и замерла. И дышать почти перестала.

Вручив хозяйку поместья подоспевшему-таки Остапу, Дмитрий Ильич прошел в комнату, где прежде жила Зина. До того дня, когда оба они покинули этот дом.

Зины не нашел он там. Но на выходе из комнаты увидел знакомую девушку. Та хоть и числилась в доме воспитанницей, все время где-нибудь прибиралась обычно, а то и готовила на кухне. Нина Ивановна до поры до времени боролась с этим, но потом перестала.

— Где Зина моя? – спросил девушку Дмитрий Ильич, и стало ему во много раз беспокойнее от ее ответного взгляда.

Он подошел к ней и схватил за плечи. Тряхнул зло и почти что без жалости, собираясь иных ответов требовать, но она и так уже сказала:

— В саду, чуть за деревьями, башня черная…

Остап стоял у него на пути. Не такой, каким знал его мальчик Митя, что вырос чуть ли не у него на руках. Остап был мрачен и зол. И как будто много выше и шире обычного.

— Не ходи, Митя Ильич, — сказал дядька Остап.

Так он это сказал, что Митя непременно послушался бы. Но Дмитрий Ильич послушаться сейчас никак не мог.

Он собрался пройти куда шел, во что бы то ни стало. Но вдруг с неба ударила молния. И то было в ясную погоду, посреди бела дня. Упал небесный всполох прямо в крышу черной башенки, к которой, собственно, и направлялся Дмитрий Ильич.

Башня как будто бы подросла, дверца в стене ее распахнулась, и оттуда вышла жена Дмитрия Ильича. Зинаида Ильинична показалась вся в крови и с ребенком на руках. Митя к ней бросился, а дядька Остап перекрестился. Затем Остап поднял голову к небу и пробурчал обреченно:

— Вот кем завершился, значит.

Глава 8 Цена ответов ни к чему

Подхваченное сознанием чувство завершённости привело вовсе не к завершению, Антон увидел, что кто-то еще приложил руку к сотворению того, что несло «огненную смерть». Был некто причастный к этому, но косвенно, не напрямую, так это выглядело на уровне энергии, и Антон нашёл, как выцепить очередной образ, а по его следу за ним пришлось тянуться в очередное, не совсем уже незнакомое сознание.

Злость. До сводящего зубы экстаза ненависти. До невообразимого, все разрушающего отрицания. Прежде всего, себя самого. Сломать и извергнуться. Куда угодно. Миар встряхнулся.

В соответствии с установленными критериями, требовалось создать и воплотить подходящие инструменты самому. А чтобы найти лучший инструмент для реализации задуманного, следует и собственной сутью обратиться к этому. Душой, сердцем, желательно и телом. Но тело Миар теперь берег. После некоторых экспериментов состояние здоровья заметно ухудшилось. И не все можно было подкорректировать магией. И не всегда. И не сразу. Так или иначе, теперь он старался не разрушать здоровье еще более, чем уже случилось. Впрочем, то касалось периодов. Тех, когда он был разумен. Однако увлекательная поначалу игра основательно измотала его. И он иной раз бывал не разумен.

Но не сейчас. Сейчас он скрупулёзно отслеживал все, что делал и чувствовал. Отлавливая приближение тумана в сознание, он останавливался и наводил порядок. Случалось, остановиться сразу было невозможно. Тогда, заступив за границы до требуемого ситуацией, он искал потом соответствующую компенсацию. И, вновь достигнув нужного потенциала, продолжал творить задуманное.

Так как ему требовался инструмент, который должен был действовать в неродном ему мире, для его создания он потянул ниточку неприкасаемого, не подлежащего использованию по гласным и негласным законам магии мира Олар. Но, осознав это, он не остановился. Вероятность, что сместившийся баланс восстановится самостоятельно, была огромна. В конце концов, и прежде него наверняка случались в Олар безумцы. И мир все еще жив.

Эта мысль не заставила Миара остановиться. Но задуматься заставила. Считал ли он себя безумцем теперь? «Пожалуй, нет», – признался он себе. Он идет новым путем. Это всегда рискованно. Да, он мечтал о величии не во имя мира, а во имя себя. Но ведь и он сам часть родного мира. И мир его родной возвысится вместе с ним. Такой взгляд на происходящее Миар счел вполне уместным и эффективным, потому что это помогало определиться с правом и приоритетом самого себя относительно всего остального. Кроме того, подход этот представлялся справедливым. И опять же, непоправимо сдвинуть баланс надмировых проявлений в мире, даже в мире Олар, практически нереально. Во всяком случае, Миару. Он ведь далеко не самый великий маг.

Заключительная мысль заставила его посмеяться от души. А потом он услышал свой смех, звук которого напомнил голос простуженной вороны. И перестав хохотать. Миар вспомнил о своей семье. О тех, кто вырастил, а ныне гордился им. Вспомнил, благословил мысленно и выбросил из головы.

Антон тоже невольно вспомнил о родителях и братьях, и от ощущения пропасти, полной режущих мысль несоответствий между отношением его собственным и того, что чувствовал Миар, его словно бы пронзило нечто безмерно чужеродное; попав внутрь, оно попыталось стать с ним единым целым, но было столь неприемлемым, что способно было разве что разорвать в клочья. Однако на удивление спокойно и, как следствие, осторожно и вдумчиво Антон отпустил сознание Миара.

И осознав себя вновь в уютной каменной башне, полной хочешь тайн, хочешь сюрпризов (правда, все они пока выходили умозрительными), Антон, то ли в серьез то ли в насмешку, поблагодарил башню за то, что она у него есть. И в очередной раз попытался подвести некий итог того, что следует делать и что он может.

Пронаблюдав за магом Доратом и его изысканиями, Антон отметил для себя некое отличие восприятия событий прошлых, настоящих и будущих. И теперь он полагал, что все, что видел относительно Зинаиды Ильиничны, то дела давно минувших дней, с позиции личного восприятия времени самого Антона. То, что являлось о Дорате, соотносилось с Антоновым «сейчас». Миар был наименее понятен и в этом отношении тоже. Антон понял, что Дорат способен скрывать то, что знает, и всё же Антон видел, что с проявлением «огненной смерти» Дорат связан много менее, чем Миар. При этом Антон уяснил для себя, что Миар, похоже, как-то поспособствовал этому. Но не сам, не напрямую и по чьей-то указке, возможно, рассчитывая на совсем иные последствия. Так или иначе, Антон хоть уверился, что есть кто-то гораздо более задействованный в истоках происходящего, обнаружить его непосредственно не получается. Как не получалось Антону уловить, отчего нечто происходящее где-то в другом мире так пагубно отразилось в его родной реальности.

А вот Винэю на сей раз и вовсе не довелось увидеть. Он попытался найти ее образ просто уже сам по себе, не ища связи с основными своими вопросами, но и так не получилось. Он ощущал ее ближе, чем всех прочих, так, будто бы она стояла рядом, он чувствовал ее дыхание и поодаль от себя, но ничего не являлось о ней, кроме самого ощущения присутствия.

Обилие образов, смыслов и осознаний вызывало множество нагромождающихся друг на друга предположений, и никаких выводов сделать пока не получалось, а ощущение, что он безнадежно опоздал, подспудно покинуло разум. Возможно, потому что он и правда понял, что уже не успеть, а, может, просто потому, что на него уже не хватало мысленной энергии.

Отстранившись от мысленных экспериментов и умозрительных наблюдений, Антон предпринял еще одну попытку соотнести его собственную реальность, материальную, и все то, что творилось в его сознании.

Ради этого Антон позвал: «Винэя».

И никто не отозвался Антону вроде бы.

— Значит, я все ж таки идиот, а не маг? – спросил он в пространство.

Поозиравшись еще немного по сторонам, Антон попытался понять, почему светло вокруг. Свет исходит от стен. Захотелось привести кого-нибудь и убедиться, что гость увидит то же самое, что и он.

Антону было холодно. В данный момент это стало раздражать. Он глубоко вздохнул и резко выдохнул, распрямился как следует. Закинул максимально выпрямленные руки за спину, чтобы немного разогнать кровь. Когда он, потянувшись, уже начал расслабляться — ощутил поток тепла, идущего от него в мир с весьма активно прибывающей интенсивностью, кожу вдоль позвоночника почти тут же охватили жгущие холодом и к тому же жутко колючие мурашки.

Антон успел испугаться, что так и вовсе замерзнет. Однако пространство вокруг в ответ обдало его прямо-таки парным теплом. Ощущение некоего присутствия стало столь всеобъемлющем, то есть настолько всесторонне проникло в его мироощущение, что внимание Антона, вопреки прочим заботам, сосредоточилось на непосредственно окружающем его.

Он начал опасался, что здесь кто-то незримо притаился. И теперь башня отозвалась ярким, но мягким светом вокруг. Таким, что видно стало каждую песчинку под ногами. Заметив это, Антон предположил, что, возможно, изменилось его зрение, а не пространство вокруг, потому что так ясно и остро он не видел прежде ни при каком свете.

Тут Антон заметил, что дверь, единственная дверь в стене, та самая, через которую он вошел внутрь башни, закрыта. Стало страшно. Он буквально метнулся к ней. Но открылась она легко, а за распахнутой дверью наблюдался все тот же заброшенный парк, что и ранее. На душе стало заметно легче. Но на всякий случай Антон вышел из башни, отошел до деревьев и вернулся. Остановившись перед дверью, он засомневался насчет возвращения внутрь. Но откуда-то долетели голоса, от которых отчаянно захотелось укрыться. Так что Антон снова вошел в башню и прикрыл за собой дверь.

Он подумал о том, что напрасно не прихватил из дома хотя бы что-нибудь полезное для обустройства. Неожиданно он почувствовал себя хозяином черной башни. Это было сложное и неоднозначное ощущение, но, прежде всего, оно поражало своей основательностью и незыблемостью. Как будто бы так было всегда, еще прежде, чем он родился. А он просто не знал. Эти размышления роились подобно растревоженному улью, скажем, пчел или ос? Внезапно накатило острое осознание, что, если он начнет скучать по этим милым созданиям, они тут в ближайшее время поселяться. А жить по соседству с ними ему искренне не хотелось…

Получалось, судя по ходу мыслей, что он теперь тут живет. На этом месте своих рассуждений Антон вдруг понял, что засыпает, успел этому удивиться и малость встревожиться, что да как. Но осознание умиротворяющей тьмы кругом и чувство, что почти невесомое тело словно бы парит в пространстве, а также глубинная уверенность, что здесь самое что ни на есть «его» место, тревогу успокоили. И забылось все, и сам он забылся, но и во сне забытье продлилось не долго.

Ему снилась долина в сиреневых цветах, а по окончании ее маячили гигантские сосны. И шла через эту поляну толпа народу, среди тех людей шествовала королева. Он точно знал, что она королева и что окружающие полагают, что она тяготится этим. Эмоции тех, кто был подле неё, звучали смешанно и неявно. Но это довольно-таки общее отношение он уловил отчетливо.

Королева отдала распоряжение. Несколько мужчин, облаченных отлично ото всех прочих, выступили вперед, как бы преграждая дорогу. Впрочем, люди расступились довольно-таки свободно, пропуская королеву.

Королева прошла еще около полусотни шагов одна, положила руки на живот и прикрыла глаза на миг. Затем она еще чуть более развернула плечи. Ее черные длинные волосы, распущенные по плечам, едва заметно шевелились в легких порывах ветерка. Шелест того ветерка как будто бы едва касался и Антона.

Она улыбнулась странной недоброй улыбкой. И на этом Антон потерял ее из виду.

Теперь перед ним предстал широкий коридор. По обе стороны его располагались решетки, ограничивающие разных размеров каменные ниши наподобие условно отдельных помещений. И во всех них вроде бы было пусто. Однако до Антона долетал стук. И почти сразу он понял, что это стук сердца кого-то из тех, кто находился в одной из этих ниш.

Голова Антона закружилась, и он как будто бы углядел сразу их все. И даже смутно разглядел человека, но тогда и это место пропало из виду.

Теперь он смотрел в глаза магу. Антон не мог осознать внешность того, кто предстал перед ним, но явно чувствовал – маг. Только он не знал, что это значит.

—Мыслью творящий путь, – сказал ему кто-то. Видимо, этот самый…

На этом Антом проснулся. Голова болела, но была удручающе ясной.

Он лежал на полу, но каменный пол башни был мягким. Антон пощупал его несколько раз, уверившись, что он еще и теплый, даже горячеватый. Мысль о том, чтобы бежать из странного места, покинула его, едва успев обозначиться. Антон закинул руки за голову и с минуту старательно ни о чем не думал. Вернее старался, даже почти получилось.

А потом он признал — он, несмотря ни на что, так ничего и не знает до сих пор.

Если предположить, что он в своем уме (сомневаться в этом в серьез он уже не мог), то самое странное, что он видел за эти дни, это как сгорел в один миг Даниил. Перед тем, кстати, он пытался убить отца Антона. Хотя Антон-то звал его, чтобы всех их защитить. Могло показаться? Все может быть. Мало ли на что он там замахивался. Времени было в обрез. И теперь уже не спросишь. А может, как в некоторых фильмах, можно как-то восстановить тех, кто вот так исчез? Антон точно знал, что нет. Вот только откуда бы?

Антон прислушался к себе. Безрадостно отметил — его миропонимание и мироощущение расходятся стремительно и неотвратимо. Что ж, если это что-то даст в итоге, значит, стоит приспособиться. В любом случае, видимо, остановить уже не получится. Просто не обращать внимания на это он не решился бы. Это пугало больше, чем узнать о себе что-нибудь неожиданное.

Хотелось бы знать, как там те, кто нынче пребывал в больнице. Хотелось бы верить, что не по его вине. Перед глазами при этой мысли заплясали неявные образы. Антон попробовал различить что-нибудь более-менее цельное и реальное. Но, видимо, время еще не пришло. «А, может, и нет у меня ясновиденья, маг я или не маг, а фантазию это не отменяет», – рассудил Антон. Он осознал, что наблюдать за кем-то в своём мире представляется ему чем-то совершенно отличным, чем наблюдать за кем-то в другом. Эта мысль породила следующий вопрос: «Сколь точно ощущение этой границы?». И далее: «Существует ли она на деле, или её навязывают остатки прежнего мировосприятия?»

Вообще все, что удалось увидеть и осознать перед сном здесь, он вроде бы помнил, но не был уверен, что не уснул раньше, чем увидел то или иное. И проверять что-либо не было ни малейшего стремления, все это – то, что он мог бы узнать при помощи непонятных в полной мере видений – вдруг показалось бессмысленным и бесполезным.

Не найдя ничего лучше, он решил-таки пойти к отцу. Возможно, подумал Антон, Даниил говорил правду, возможно, нет, возможно, и сам в чем-то ошибался. Но опасность грозила тем, с кем Антон связан, так или иначе. Даже если он далеко. Судя по собственным неявным предчувствиям, он склонен был поверить в это. Кроме того, ощущение, что ситуация в данный момент усугубляется, тоже было. Антон снова усомнился в том, насколько готов теперь доверять собственным ощущениям. Но помимо них не было, по сути, ничего и никого, кроме отца.

Антон решил, что встретится с Леонидом Степановичем. Но, по возможности, ненадолго. Антон отчего-то не сомневался, что застанет отца в полном сознании теперь, стоит только им встретиться. Намеренно не пытаясь продумать свое поведение более детально, Антон предположил, что так сможет действовать интуитивно, что, вероятно, правильно сейчас. «Правда, равновероятно, что неправильно, если я все-таки не великий маг. А тому прямых доказательств нет». Слова и определения как-то незаметно, но ощутимо изменили основной свой смысл в его мыслях, он осознал это, но ничего более не подумал по этому поводу.

Выйдя из башни, Антон ощутил свежесть. Прямо-таки чрезмерную. Как будто бы помылся и попарился как следует, а потом чуть ли не голышом на улицу. Антон не любил такие эксперименты, хотя пару раз пробовал из любопытства, так что было вполне узнаваемо.

Ощущение чистоты и свежести исходило не только от него самого, но и от одежды. Только что выглаженной она не казалась. Все было основательно мятым, вполне в соответствии с ситуацией.

Антон, оглядевшись по сторонам и убедившись, что никого не наблюдается, попрыгал и размялся.

Уже направляясь к выходу из парка, Антон задумался о том: «Сколько же времени». Во-первых, на то, чтобы понять, что можно сделать. Во-вторых, в том смысле, который час. Он не мог сориентироваться даже в том, утро нынче или вечер. И, как назло, никого поблизости не наблюдалось. Никого из прохожих людей. Собаки стаями сновали вокруг. Антону от наблюдаемого обилия животных сделалось несколько не по себе. В городе он давно не встречал больше одной за раз. А здесь, в парке, вообще не видел их. До сих пор. Может, бывал не так уж часто, а, может, внимания не обращал.

Между тем выйдя к дороге, он на миг не узнал окружающий город. Но, поморгав как следует и протерев глаза до обилия семицветных мошек, он все-таки обрел ожидаемую картинку.

Дальнейший путь был несколько утомительным, потому как показался длиннее ожидаемого. В дополнение к тому желудок тоже вспомнил, что непривычно давно уже обделен пищей. В связи со всем этим Антон заглянул в одну продвинутую аптеку и, воспользовавшись кулером, выпил пару стаканов воды. Затем с видом заинтересованного покупателя прихватил пару батончиков гематогена у промоутера. Подобные акции случались где-то раз в неделю. И то не каждую. «Так что сегодня как минимум раз уже повезло», — отметил он для себя. Настроение Антона несколько улучшилось. Что угодно может оказаться предвестием хорошего дня. А может чем-то приятным напоследок. Организм, учитывая скудный рацион, был удивительно полон сил.

Думая так, Антон заметил еще, что мир выглядит намного более естественным, чем до «чудодейственного» сна в башне. Никакие дымки не маячили вокруг на краюшке зрения. Потоки энергии не смущали взгляд. Так где-то присутствовало осознание, что все это явится, только позови, но сознание держалось так, что «это все, вероятно, фантазия, еще, возможно, и не моя».

На мысли «не моя фантазия» радужное настроение Антона заметно покорежило, он понимал, что ожидаемо должен как-то иначе рассуждать.

«Но почему? Откуда знать, как должно…», неоткуда, а посему он решил на этом не зацикливаться. И это казалось очень правильным, представлялось сейчас, что только позволь себе психовать о том, что со мной, и быстро дойдет до паники. «А это уж точно лишнее», – уверил себя Антон.

Добравшись до больницы, Антон ощутил, что ноги гудят неимоверно, такого ощущения бесконечной усталости, как сейчас, они никогда не знали, во всяком случае, Антону не припоминалось ничего подобного. И, собственно, с чего бы? Да и накатило это ощущение весьма внезапно, как только он переступил порог больничного холла. Едва дотащившись до какого-то сидения, Антон с минуту просто пытался не завыть от одуряющей боли, а потом резко отпустило. Стало так хорошо, что уже не так уж плохо, что некоторое время он просто ничего не думал и не делал, приходя в себя.

Потом ум снова попробовал сориентироваться в окружающей обстановке. Оказалось, Антон расположился удачно: с этого места сам он, как ему показалось, был, вероятно, весьма не приметен входящим в холл, а вот для него весь зал был как на ладони.

От этого наблюдения появилось легкое недоумение, ведь намеренья сидеть здесь и выслеживать входящих у Антона не было. Однако прямо сейчас вставать и идти далее отчаянно не хотелось. Даже и мысль о том, что нужно куда-то идти, хоть и казалась по-прежнему единственно верной, все менее привлекала.

Глава 9 Козни королевы

Сидя в холе больницы, Антон погрузился в причудливо распределенную в сознании двойственную реальность. Он наблюдал происходящее вокруг него, сознавал, что шея затекла и правая нога занемела, что от входа основательно дует, как будто бы дверь все время настежь, а за ней ураган разгулялся. Однако в то же время он был сейчас в той самой пещере, которую увидел во сне в башне, кроме прочего. И его сознание составляло необъяснимую целостность с сознанием мага по имени Дорат.

Мысли Дората звучали и оформлялись в чудной микс свойственной магу манере изъясняться и того, как привык мыслить Антон. Эмоции мешались подобным же образом. Вызывая у сидящего в холе больницы Антона то приступы ярости, то смешинку во рту то полнейшую отстранённость. И подспудно росла уверенность что это продолжается без прерывно с тех пор, как их сознания впервые соприкоснулись, и теперь тайное стало невыносимо явным.

Кто-то потряс Антона за плечо, чей-то голос чего-то потребовал. Потом вроде бы отстали. Антон ощутил изрядное головокружение и на миг потерял ощущение верха и низа. Но, едва обретя подобие опоры, он снова почти полностью растворился в сознании Дората.

В мельтешении событий и соображений, выпалываемых в суждении верховного мага, явственно проглядывало что Дорат успел достигнуть основательной убежденности в том, что королева Виара виновна в «возвращении огней».

Антон почувствовал укол в руку, перед глазами его наблюдалась серая пелена, тело не ощущалось, только незначительно покалывание, там, где вошла медицинская игла. Он осознавал себя и в то же время нет. Он был уверен, что если бы осознавал в полной мере, то впал бы сейчас в истерику, но вместо этого он просто с любопытством сосредоточился на ощущениях участка порядка сантиметра диаметром вокруг укола. Постепенно вернулось ощущение руки и далее. Когда сознание захватило и глаза, и уши, получилось, что единовременно, звуки и картина привычного мира реализовались.

— Два пожара одновременно. В подвале и на третьем этаже. Хранилище пострадало основательно. Люди? Нет, персонал не пострадал. Пациенты… — говоривший замялся.

Антон повернул голову и увидел беспокойного мужчину, который говорил с кем-то высунувшись в коридор, но и не выходя окончательно из… Антон огляделся. Мрачный смех сотряс его изнутри основательно, но во вне так и не прозвучал. Он снова был в знакомой больничной палате, и, похоже, в качестве пациента. Между тем беспокойный мужчина чудным образом уловил, что Антон пришел в себя и завершил беседу с кем-то в коридоре. Теперь он обращался к Антону, стоя уже в паре шагов от него.

Антону странным показался тот факт, что мужчина был одет вроде бы в обычную больничную форму, однако из необычного темно-серого и притом пронзительно яркого материала, аж взгляд хотелось отвести. И Антон и правда отвел глаза, и затем вовсе опустил голову, пытаясь игнорировать нарастающее давление в висках и продолжая вслушиваться в торопливую речь.

— Дальше так не получится, парень. Больше я не смогу организовывать тебе скорую помощь срочно и непланируемой, учти уж, пожалуйста…– беспокойный мужчина явно собирался сказать что-то еще, но внезапно замолчал. Взгляд Антона снова метнулся к собеседнику, чтобы застать вспышку оранжево красного пламени. Недолгий собеседник исчез в облаке пепла, который растаял в воздухе, зависнув не более, чем на пару ударов сердца. Без запаха и звука. Наподобие того, как сгорел не так давно Даниил. Отличие наблюдалось лишь одно: обожжённые полы там, где весьма обеспокоенный мужчина стоял мгновение назад. Черное пятно округлой формы диаметром порядка полуметра. После Даниила в окружающем пространстве не осталось никакого напоминания. Антону ярко припомнился тот сверкающий чистотой пол.

Когда это случилось с Даниилом, Антон воспринял увиденное как будто бы значительно проще, он и сам в тот момент был как бы и не в себе. А вот теперь воспринималось иначе. Прямо следом за осознанием того, что именно произошло, на него снизошла непререкаемая, непреодолимая уверенность, что это произошло здесь и сейчас, потому что сам он был здесь, подле этого человека, которого более не было в мире.

Антон закричал бы, но спазм сдавил грудь так, что он чуть было не задохнулся сам. Не вполне сознавая, что делает, он подошел к окну. За спиной из коридора доносились звуки торопливой приглушенной и не очень речи. Антон распахнул окно, это был второй этаж, так что «если что – вряд ли на смерть», – подумал он. Высунулся основательно наружу и обнаружил совсем рядышком водосточную трубу. «Повезло же, еще раз», – отстраненно подумал он и выбрался наружу.

Спустившись в низ, лишь немного ободрав штаны и рубашку, он отправился в парк, к башне, старательно обходя встречных прохожих как можно дальше на всякий случай.

При этом он ощущал, как в мире, в нескольких местах уже, зреют очередные огни, которые зачем-то тянутся к нему, будто бы помахивая рукой и радостно напоминая, что они здесь.

Дымки различных цветов радуги то ли и правда все более маячили по краям предметов, то ли мерещились ему. И независимо от цвета, все казались жуткими и зловещими и как будто бы источали зловоние.

Над башней не маячило никакой «ауры» – просто пронзительно черный силуэт на фоне небес. Антон даже толком не понял, какого цвета ему видятся небеса, осталось лишь смутное ощущение, что с цветом их тоже что-то было не так.

В башне, отыскав где-то на гранях сознания разум Дората, Антон прежде, чем позволить себе растворится в его мыслях, изо всех сил постарался запечатлеть свой вопрос «как остановить огни?». Антон помнил, что там, в мире Олар, они с этим не слишком хорошо справлялись, но понадеялся, что для другого мира магу удастся найти способ, просто отчаянно надеялся, что так может быть.

Антон уверовал, что козни королевы, о которых размышлял Дорат, и это пламя в его мире как-то связаны, но не знал, что думать по этому поводу. Надеялся от отчаянья, что Дорат может догадаться, а заодно, что тот сочтет это нужным для себя.

Острая головная боль застала Дората очень неожиданно, Антон её с магом разделил в полной мере. Прежде всего, от неожиданности Дорат далеко не сразу осознал навязчивую мысль, пришедшую с болью. А потом и ее происхождение.

Сознание Антона не справлялось с теми образами что складывались в голове верховного мага бессовестно интерпретируя то, что Антон «слышал» под понятный и привычный «язык». Как могло близко.

Уже придя в себя и как-то взяв под контроль происходящее с его головой, Дорат помаялся меж смехом и яростью. Антон приказывал ему разобраться «как остановить огни» Алеранты в его мире. Несколько успокоившись, Дорат с неприязнью признал, что ответить-то толком нечем. На случай, если бы он захотел отплатить мальчишке той же монетой. Прикинув ситуацию так и эдак, Дорат подумал внятно и как мог убедительно: «Просьбы обычно будет вполне достаточно, если что».

А потом что-то пошло не так. Причём у обоих собеседников.

Антон услышал собственный стон, и всё внимание переключилось на чудовищную головную боль, он чуть было не провалился в беспамятство. И не возражал бы против этого, но его подсознание воспротивилось. Несколько мгновений он балансировал между стремлением любым способом прекратить мучительную боль и непонятным предубеждением против этого. Потом он понял кое-что, поклялся себе, что не забудет, и лишь потом провалился в бессознательное.

Еще не вполне очнувшись, Антон припомнил-таки то, что поклялся не забыть перед тем, как отключился. И полуинстинктивно принялся действовать, впрочем, так как о теории подобных манипуляций он всё еще ничего толком не знал, то и подумать-то толком было не над чем.

Всё тело покрылось испариной уже в следующий миг после того, как он начал действовать, потому что тело инстинктивно знало, что может умереть теперь в любой миг. Но Антон полагал сейчас, что терять ему нечего.

Дорат не ожидал.

Мальчишка же совершенно… Дорат как раз готовился заставить его все-таки пойти к отцу, затем нужно было бы выяснить кое-что еще насчет Виары.

Зависла смертельно опасная тишина. По обе стороны ментальной связи, натянутой между ними в надмировом пространстве стояли смерть и безумие, а в пространстве между мирами чудовищные волны мятущихся энергий балансировали внутри огромного вакуума, готовые вот-вот сорваться в воронки хаоса и разрушения.

Дорат заставил себя сдаться. Он мог бы победить почти наверняка, но учитывая, что сила, угрожающая сейчас так многому, исходила не от него, он не был уверен, что сумеет удержать последствия безумия или смерти ее носителя, вот именно сейчас.

За поражение пришлось платить. Но Дорат был верховным магом мира Олар и уже не первый год своей жизни, как бы там ни было. Однако даже у него в какой-то момент все-таки возникло желание просто умереть. И все же, в отличие от Антона, он слишком верно понимал, что происходит, и знал, что делать чтобы дотянуть до момента, когда боль ослабнет, и как спровоцировать свое желание выжить и сберечь силы наиболее эффективно.

Антон плакал, нет, не от того, что расчувствовался, просто глаза жутко щипало. Еще тянуло сплюнуть, во рту стоял отвратительный вкус, и все набиралась слюна, но он не мог даже головы повернуть, приходилось сглатывать.

В какой-то момент он все же уловил, что пространство вокруг тянется помочь, но все его существо отчаянно сопротивлялось всякому воздействию и весьма успешно. Однако жить он хотел и чувствовал, что башня желает ему того же, поэтому у нее все-таки получилось в какой-то момент на него воздействовать.

От стен, пола и из воздуха вокруг потянулись волны всевозможного цвета и действия. Цветов Антон не различал, а вот ощущения, как только коснулись они его, тут же захватили. Уже через несколько мгновений Антон заставил себя сесть. Самочувствие, физическое, оказалось почти замечательным. В остальном было значительно хуже.

Он знал теперь, что им в значительной степени в последнее время руководил Дорат. Вероятно, с того момента, как он сам впервые нашел его. Возможно, что и раньше? Антон решил: «Во-первых, вполне вероятно, что, видимо, лишь благодаря этому я не побежал к психиатру».

— Может, еще не поздно? – спросил он себя. Вслух.

И засмеялся, а потом его бросило в дрожь, но пространство черной башни в этот момент снова протянуло к нему волшебные волны света и умиротворения. Антон смирился с происходящим. Почувствовал себя единым целым с той реальностью, в которой пребывал теперь. И признал, «теперь хоть послать куда подальше получиться, если что».

Насчет Дората он не был вполне уверен, что не стоит беспокоиться, что тот опять не возьмется за старое. Манипуляция Антоном была, вроде бы, единственным способом контактировать с тем, что было вне его пещеры.

Следующую мысль Антон попробовал игнорировать, но она упорно лезла на ум, и он смирился. Хотя и очень осторожно, подозревая ее в инородности.

Ему, Антону, тоже необходим Дорат. Разобраться самому не получится.

—Неужели? – зло вопросил Антон неведомо кого.

Вдоль стен башни пробежали облачка черного тумана, сгустились было до непроницаемой плотности, напоминая уже кляксы от чернил на письменном столе, поблестели маслеными отблесками и растаяли. Антон понаблюдал за ними отстраненно и с ни к чему не обязывающим любопытством.

А если не удастся разобраться, может ли быть, что «огненная смерть» остановится сама собой в какой-то момент? Этого Антон не знал. Знал только, что не сможет убежать куда-нибудь далеко и надеется там, что больше никто не умрет, хотя бы из тех, кто ему дорог.

— Или смогу? – Антон спросил себя об этом вслух. И прислушался к эху своего голоса, которого ранее не приметил здесь.

Остаться здесь? Стать жителем черной башни. Насчет еды не все ясно, но он же маг... Мысли о насущных нуждах не увлекли его, тем более что вот прямо сейчас он на удивление ни в чем не нуждался. Тело вело себя подозрительно непритязательно, он сознавал, что что-то с ним не так, но отсутствию дополнительных проблем был только рад.

Ему нужно было знать хотя бы одно наверняка, а не только на основании пусть и самых надежных предчувствий. Зависит ли от его личного присутствия или, например, от того, насколько он близко, реальная опасность? Ну и следом вопрос, может ли он лично хоть как-нибудь повлиять … Спасти от огненной смерти?

И было два пути, которые он видел. Экспериментировать, что называется, на живую. И узнать у Дората.

Пусть Антон и не хотел бы доверять сведеньям от верховного мага, первый вариант привлекал еще меньше.

– Винэя, – неосознанно выдохнул он в пространство имя сущности, которая перед внутренним взором выглядела хоть и малой, но ключевой частью происходящего. Выглядеть-то она выглядела, но ум его обоснования тому не видел и оттого воспринимал отчасти как блажь. Хотя уже и не казались ему собственные способности эфемерными, для них у него все еще не было определения: на то, что бы он назвал магией, не походило, но и другого слова не нашлось.

Но никто ему не откликнулся, во всяком случае, Антон не заметил ничего, что мог бы счесть ответом. Тогда подготовившись, как только мог, он потянулся мыслью к Дорату. С опаской, но куда деваться?

Хоть сознание было еще очень далеко от нормального для Дората состояния, он откликнулся.

— Я буду говорить в слух, — несколько задыхаясь уведомил Дорат. — Так чуточку легче.

Он помолчал какое-то время.

— Я все равно не могу полностью раскрыться тебе, не пытайся принуждать, есть вещи, которые тебе и ни к чему, но пустить их в твой разум опасно.

Дождавшись пока Антон более-менее смирится с этим, и заодно освоиться с пониманием слов чужого языка через подспудно формируемые образы, Дорат продолжил.

— Так или иначе, если это Виара… — маг замолчал. Антон знал, что тому не по себе, но жалости отчего-то не испытывал.

— В любом случае нужно выяснить, кто стоит за всем этим, может быть, тогда удастся понять, как прекратить те смерти и в твоем, и в моем мире. А если нет… Я не знаю, что тогда, это правда.

Дорат поискал слова, но не найдя реально подходящих, сказал, как мог осторожно:

— Однажды, возможно, ты сможешь что-то сделать в подобных случаях, но скоро никак не научиться, при… При всем твоем таланте. Что насчет того, влияет ли твое место нахождения на вспышки огня Алеранты, я не знаю, хотел поэкспериментировать.

Осознание Антона насчет того, что подразумевалось под последней фразой, заставило Дората корчится еще несколько минут, и стоило еще некоторых, весьма неприятных, физиологических последствий тому. Но связь не исчезла, Дорат даже порадовался не много, что у будущего, возможного, мага намечается формирование некоторой выдержки.

— Без экспериментов. Я понимаю. Но тогда сиди в башне, — самым нейтральным тоном посоветовал Дорат.

Некоторое время всякие осмысленные и не вполне образы бегали между ними. Потом Дорат предложил:

— Давай подумаем вместе.

В ответ Антон непроизвольно подумал «почему ты вообще подозреваешь… Виару?»

Далее Дорат перестал рассуждать вслух. От этого Антону воспринималось чуть проще.

«Она стала королевой. В отсутствие короля она могла стать королевой только при одном условии — алмазный путь магов мира Олар озарен был красным сиянием, когда она ступила на него. А это, в свою очередь, означает, что она беременна от Аэнора. И тот факт что она в итоге вернулась домой и стала королевой, а король так и пребывает в темнице теперь, даёт право предполагать, её вину в случившемся», — рассуждал Дорат.

Если бы знать, как её удалось скрыть подобное от верховного мага, может стало бы очевидно, что и как она вообще умеет скрывать.

«Если пленение верховного мага и короля вдруг дело её разума, а то и рук, допустим такое, то два вопроса: зачем она их устранила, при этом оставив в живых, и что намечено для Алеранты?»

Дорат был уверен, что Виара искренне любит сестру и верит, что всецело ответственна за ее судьбу.

«Но возможно ли, что была некая цель, оправдавшая в глазах будущей королевы и это средство?»

«Миар. Отшельник. Маг не самой великой силы, но явно завышенных амбиций. Что она задумала? Что связало их? Кроме того, что он её кровный брат».

Магия Виары была известна Дорату, вне мира Олар ее сила бесполезна, в мире Олар более чем ограничена. Спрятать от Дората некие тайные способности она не смогла бы. Не стоит самоуверенно отвергать этот вариант напрочь, но, скажем так, крайне мало вероятно. Мог ли Миар что-то сделать для нее в этом направлении? Тут у Дората были сомнения. Посматривать за деятельностью Миара он посматривал, но лишь время от времени, и, пожалуй, не вполне тщательно.

Дорат вернулся мыслями к итогу ситуации в целом. Огни земли проснулись вновь после их ухода. Может, Виара справится с этим заодно с Миаром или еще как, и тогда пусть бы и правила себе дальше. Жаль, конечно, Аэнора, и себя заодно, но, если у нее получится спасти мир, Дорат счел бы жертву оправданной. Впрочем, если уж Виаре известен был способ для этого, а он и Аэнор чем-то мешали, то скажи она им об этом, и оба ушли бы вполне добровольно, она знала это. Или она не знала?

Править на развалинах мира как-то еще возможно, править миром, которого нет, не получится. Понимает ли Виара, что к чему? Может ли быть, что нет?

Дорат был уверен, что она понимает. Иначе исхитрилась бы не отпускать-таки сестру. Или он все же переоценивает ее привязанность к Алеранте? Или он просто не видит дальше собственного носа?

Миар мечтал о величии. О чем мечтала Виара? По ее словам, о благе тех, за кого она в ответе. Слишком абстрактно, даже если считать, что правда.

Пещера, ставшая нынче обиталищем верховного мага Олар, на миг сменила цвет отражения сущности, Дорат насторожился, но миг миновал очень быстро, да и Дорат похоже был не в форме, так что ничего полезного для себя он запечатлеть не успел. Поэтому несколько недовольный уже не впервые за последний час собственной нерасторопностью.

Дорат поискал исток происходящего и вспомнил о том, как в мир Олар впервые пришли огни неба.

Это случилось около ста лет назад. Дорат тогда ещё не родился, поэтому о тех событиях он наблюдал через иные сознания. Другие уши, чужие глаза, тех магов, что видели и слышали.

Среди магических энергий явно обозначилось нечто вроде сети, тянущейся в иной мир, и поначалу, несмотря на, в целом, тревожную картину, маги решили, что, возможно, смертельной опасности нет. И никто не предвидел в скорости предстоящего.

Однако через недолгое время «ячейки сети» стали испускать призывающие сигналы. И на призыв явились огненные шары с небес. Их становилось все больше. Поначалу огонь нес лишь свет, хоть и выглядел, как обыкновенное пламя, но дальше огни начали сжигать то, чего касались, а потом и поболее. Это длилось несколько часов и закончилось, ночью началось и завершилось к утру. Люди полагали, что маги справились с бедой. Дорату досталось знать, что маги ничего тогда не успели.

На сей раз это случилось чуть более двух месяцев назад, магам удалось создать щит над миром. Но через месяц один за другим маги начали вспыхивать в пламени, которое являлось словно бы из их собственной сути, сжигая изнутри. И не ясно было, почему выпадает это тому или другому. Пока Дорат лишь отметил, что умирали те, кто видел первое «явление» огней своими глазами. Их было совсем немного, Дорат полагал, что теперь уже, вероятно, никого и не осталось.

Предугадать, кого и когда это ждет в следующий миг, ни разу не удалось. Через некоторое время щит стал слабеть, и в этот момент стали расти вулканы, сперва там, где они были и до того, а потом уже повсюду. Дорат стал искать того, чья суть могла бы воплотить пришедшее пламя, он почувствовал ее довольно быстро, а вот определил далеко не сразу. Но потом он все-таки нашел ее, Алеранту. Сестру леди Виары, единственно возможной матери наследника королевской магии. И сестру отшельника Миара, заодно.

Виара, Миар и вообще кто-либо из живущих в Олар не мог бы призвать то, что принесло огни – не те возможности, но вот воспользоваться ситуацией, которую, весьма вероятно, они чем-то спровоцировали, не исключено.

Так вот об очевидном, но ранее не замеченном: «Рождение дочери у леди Виары от Аэнора приоткрыло бы брешь между двумя мирами на несколько часов, и были те, кто отчаянно ждал такого случая в Олар».

Подобной ситуацией, временем рождения дочерей Мары, маги прежде пользовались уже… в своих целях. А, кроме прочего, именно в такой момент в мир Олар мог бы ненадолго прийти кто-то сродни предку Виары.

Мысль на этом застопорилась. Маги в Олар не умели влиять на пол будущего ребенка, хоть и научились использовать свойства новорожденной сути в момент, когда она сплетается с колыбельным миром. Но существенно другое; Дорат был твердо уверен, что Виара никак не могла родить ребенка в момент, когда пришла в Олар огненная гибель.

Дорат, специально ради Антона, припомнил, что предок Виары из того же мира, что и Антон, а Мара – его дочь. И родилась Мара как раз в год первого явления огней в Олар, то есть порядка ста лет назад для обоих миров. Вспоминать об отце и дочери Дорат сверх того не стал, вроде как не находя достойной зацепки этой связи миров с явлением огненной смерти.

Антон весьма пространно воспринял всё эти суждения о королеве, однако, подспудно уже согласился с необходимостью выяснить всё что можно о происходящем для начала именно у неё.

Дорат считал, что не готов. Прежде всего, он сам, и Антон тоже. Но теперь, когда контроль над единственной связью с внешним миром был в значительной степени потерян, он вдруг испугался, что упустит шанс. Осознав собственную неуверенность, Дорат чуть было не отказался: в любом деле, а в магии особенно, состояние, в котором они оба сейчас пребывали, следовало счесть несоответствующим.

Дорат заставил себя взглянуть на ситуацию максимально непредвзято. И тут обратил свое внимание, а заодно и внимание Антона на то, что происходило с его собственной сутью. Что-то стремительно нагнеталось на границе формирования потенциала его активной энергии. Это могло означать очень много всего, но среди прочего и то, что скоро возможности действовать у Дората вообще не останется. И он принял окончательно необходимость «не упустить последний шанс».

Королева Виара едва покинула пещеру Миара. Никого он сюда не пускал уже довольно давно, а ей вот посчастливилось, но пребывала она в отнюдь не благостном настроении. Хотя природа вокруг всячески пыталась хорошему настроению способствовать: солнышко грело тепло, но не жарко, ветерок веял прохладой, но не холодом и не был сухим, скорее уж освежающим, и травка зеленела чуть поодаль по каменистой тропе, проникая свежими и яркими нежными листочками сквозь побитую временем и истертую чьими-то шагами гальку.

Виара сделала несколько шагов. Затем королева сняла неширокий шелковый пояс и накинула его себе на шею, плохо понимая, что именно делает, однако успев все же немного удивится на себя. Виара перебросила распущенные волосы поверх петли и еще раз протянула один конец пояса под волосами. А затем она начала стягивать концы импровизированной удавки на своей шее.

В следующее мгновение поняв, что происходит, Виара смогла остановиться, уже испытывая ощутимый недостаток воздуха.

Находясь на грани потери сознания, она, не способная создавать мысленную связь, но отлично умеющая ответить, услышала голос Дората. И хотя вести беседу с веревкой на шее было непросто и нерадостно, Виара почувствовала на миг прямо-таки самое настоящее счастья. Потому что ей померещилась возможность, что кто-то, может, и не вольно поможет ей в, казалось бы, уже безнадежном деле, которое изводило её попеременно чувством вины и беспомощности. При этом Виара испытала ослепительную ярость за то, как с ней поступили. Ярость пригасила чувство вины, но далеко не в полной мере.

Миар между тем тоже был зацеплен происходящим, но несколько в другой роли. Так или иначе, в отличие от Виары, он ни капли не обрадовался ни тому, что произошло, ни тому, что из этого следовало. Притом обеспокоился, осознав, что может оказаться и на ее месте, то есть с «веревкой на шее», если что.

Антон же покамест более всего следил за тем, чтобы оставаться самостоятельно действующим персонажем в этом спектакле, хотя и было у него на сей счет весьма саркастическое замечание к себе. Но веревка на шее королевы словно бы сдавила и его собственное горло.

«Она очень ловко способна тасовать свои мысли, немалый талант и умение, нужно было как-то отвлечь хоть часть её внимания», — не слишком убедительно для Антона пояснил Дорат. Антон почти ненавидел Дората заодно с королевой, и заодно с Доратом хотел знать, заслужила ли она подобного.

Глава 10 С веревкой на шее

Королева дышала очень осторожно. Ей позволили осесть наземь, впрочем, если бы и не позволили, она, возможно, просто уже и не удержалась бы при всем желании. Но, жаль, некому было оценить, как изящно и грациозно она, словно бы облачко на склоне горы, осела на тропу, по которой вот только что шла. И поверх черных и серых камней лег сине-голубой шелк юбки ее платья, будто бы королева решила приостановиться здесь, дабы дополнить пейзаж красотой своего образа.

Теперь она крайне неудобно сидела на камнях. Садясь на острые осколки на вид как будто бы свежемолотых камней, она поранила ногу, которую обожгло болью, но сейчас уже Виара ног почти вовсе не чувствовала, а заодно и боли от раны.

Дорат хотел знать что-то насчет Виары и Аэнора. Антон не вполне понимал, что именно, но Виара, похоже, прекрасно поняла, а, поняв, прохрипела:

— Это чересчур личное, Дорат!

От того, как прозвучал ее голос, Антона будто током ударило, и пришли злость, стыд и предчувствие вины. Дорат отмахнулся от его восприятия, как от чего-то несущественного и не обоснованного. Антон невольно растерял желание противодействовать, по крайней мере, пока, но то, что делал, Дорат стало противно до тошноты на миг, а потом вдруг совершенно безразлично. Антон сознавал, что безразличие пришло не само собой, но он постарался счесть это полезным сейчас, получилось отчасти.

Миар изо всех сил внушал Антону и Дорату, что ему тут присутствовать ни к чему. Пока Дорат что-то не внушил ему этакое, на чем тот успокоился и постарался, чтобы его присутствие стало как можно более незаметным.

Поборовшись с минуту, Виара смирилась отчасти. И Миар с Антоном, а заодно и с Доратом увидели: «полутемное помещение», — подумал Антон, «покои короля», — подумал Дорат. Миар ничего не подумал о представшем им помещение, но Антон заметил, что за его восприятием происходящего Дорат посматривает внимательнее, чем за тем, что думала тогда и сейчас королева.

Виара и Аэнор В ночь перед тем, как они уходят за Алерантой.

Плотный шёлковый покров темно-серого цвета с глубоким внутренним отблеском оттенка, подобного старинному серебру, скользнул с ее плеча. Она отвела свой взгляд от Аэнора на миг, чтобы проводить это зрелище.

Когда же она снова взглянула на короля, Аэнор смотрел так, будто бы собирается вернуть своевольный шелк на место. Но он не сделал этого, только сообщил ей:

— Удивительно горьким бывает счастье, такая красота передо мной, но так не на долго, — говоря это, он помог ей окончательно освободиться от платья.

«Я люблю тебя, всегда любила, и я бессовестно рада, что мы хоть сейчас поступаем именно так», — думала она и наслаждалась тем, что он чувствовал, слыша ее мысли.

Словно бы кольца всех семи известных ей энергий, мысли свивались вокруг нее в тысяче переплетенных меж собой пульсирующих каждый в своей вибрации узорах.

Она еще никогда не ощущала подобной теперешней свежести себя самой и пространства вокруг.

Виара моргнула, облизала губы и спросила:

— Отчего я не слышу твоих мыслей сейчас?

— Ты же не захотела выслушать все, что положено знать жене короля в этом мире, – заметил ей Аэнор.

При этом картина происходящего практически затиралась теперь до неразличимого мельтешения, не позволяя разглядеть что-либо, только слышать.

— Вот теперь я бы послушала, – повинилась Виара.

— Я бы… – начал было Аэнор, но не договорил.

Антон почувствовал, как Виара с улыбкой покачала головой. От этого ощущения и от остальных ее эмоций, которые моментами были «ближе» его собственных, ему стало вдруг основательно не по себе. Куда-то напрочь смахнуло все полнейшее безразличие, внушённое Доратон несколько мгновений назад.

Аэнор замолчал, а Виара сказала так:

— Когда мы вернемся в наш свободный от пустой смерти мир, ты все мне объяснишь, я стану твоей королевой, родится наше дитя….

— Да, — сказал Аэнор так, будто бы дал ей священную клятву.

Эмоции Виары сгинули из восприятия Антона, и теперь осталось чистое виденье на уровне движения энергии.

Для Дората увиденное о чем-то говорило, но Антон не успевал улавливать, о чем именно. Он старался разобраться, что и как делает Дорат, и в ближайшее время намечал попробовать связаться с кем-нибудь без него. Но пока даже не был уверен, что тот не знает о его планах. Так или иначе Антон всерьез собирался научиться самостоятельно управлять этой своей магией, хотя магию он представлял до сих пор совсем иначе. Но и другого определения на ум не шло. Ум Антона снова был чист от сомнений.

В этот момент Дорат пытался выцепить из Виары продолжение разговора с королем, но вместо прямого продолжения той сцены сознание Виары теперь танцевало вокруг других декораций.

Виару и Аэнора разделял широкий коридор и решетки со стороны каждого из них. Магия ни одного из них не отзывалась вовсе, хотя её силой и было выстроено все вокруг. И обоих все сильнее с каждой минутой клонило в сон.

Виара и Аэнор в «темнице»,

— Алеранта жива… — кричал ей Аэнор. И Виара, наконец-то осознав его слова, сумела вынырнуть из бездны отчаянья и чувства вины, хоть и ненадолго.

— Аэнор! Я не хотела, чтобы так это было…

— Я хотел….

Дорат сосредоточен был всецело на том, чтобы выудить у королевы нужные воспоминания, но Антон, наблюдавший по большей части со стороны его усилия, никак не мог решить для себя, действительно ли Дорату удавалось заставить королеву демонстрировать хоть что-то из того, что она бы не хотела.

Однако веревка на ее шее, которую Дорат подергивал время от времени ее же руками, явно вызывала у женщины неподдельный страх и самое настоящее удушье, а вследствие того еще и панику, свойственную любому организму, который опасается потерять жизнь.

Антону претила веревка, сдавливаемая на шее Виары, сама по себе, ведь каждый раз, как Дорат направлял ее руки, Антон чувствовал, будто это его пальцы стягивают узел, и искусственно затравленные эмоции вновь уже помаленьку разъедали душу. Он заставил себя помнить, что эта женщина виновна в смертях, во многих смертях и в травмах его близких людей. Память об этом очень помогала, но не то, чтобы до конца. Подспудно, он ведь не был в этом уверен по-настоящему. Сомнения, однако, словно бы стали растворяться, не просто уходя глубже, а совершенно исчезая. Снова. Антон совершенно ясно сознавал, что, когда это кончится, он ещё возненавидит Дората за столь искусное «управление», будь оно и более на пользу, чем только можно бы подумать.

Антон подметил, что его восприятие, помимо Дората, мягко и почти незаметно приглушили, и с некоторым удивлением подметил, что это на сей раз пытался вмешаться Миар. Это вызвало бешеную ярость, хоть и на миг всего, но почти слепую.

Кажется, Миара приложило основательно. Чувства вины Антон не испытывал, но ощутил себя не в своей тарелке. Теперь ему вот довелось знать, что можно обжечь мыслью не только в переносном смысле слова, заодно и ощутив отголосок содеянного вполне явно.

Дорат шарахнулся, но удержался-таки. Правда, там, где находилось его тело, раздался оглушительный грохот неудачно упавшего объемного предмета. «Куда он там рухнул?», — почти заинтересовался Антон. Но куда бы там не провалилось его тело, контроля Дорат не потерял. Во всяком случае, он не оставил их неопределимую покамест для Антона мысленную связку.

У Виары кровь пошла носом, Антон узнал это ощущение. Несколько лет назад подобное происходило с ним регулярно на протяжении нескольких месяцев. Виара закашлялась было. Но сдержалась, пытаясь беречь дыхание. А затем мысленно рассмеялась. Торжествующе?

«Впервые наблюдаю, как Дората кто-то так основательно огрел на его любимом поприще», — ясно подумала она. Словно бы специально ради Антона. И только сейчас он осознал, что она тоже воспринимает, что он там думает и чувствует. «Насколько полно?», — хотелось бы ему знать. Но на этот «вопрос» явного ответа ему не прилетело. Только отголосок почти полностью скрытого любопытства как бы в ответ его собственному. Она боялась, она негодовала, но она все более жадно надеялась на что-то для себя, и ей было любопытно. Последнее Антону казалось совсем неадекватным.

Дорату что-то представлялось совершенно из ряда вон выходящим. Он считал, что Аэнор «не стал бы…». Чего именно король не стал бы делать, по мнению Дората, Антон не понял. Но уловил, что, то было нечто совершенно непредставимое, и никак не допустимое для верховного мага. И от того, Дорат прямо-таки жаждал обнаружить, что ошибся в непонятном своем предположении.

«Аэнор знал о происходящем… и не сказал мне, почему не сказал?», — так думал Дорат, а потом будто бы отбросил эту мысль.

Теперь Дората волновала Алеранта. И едва очухавшись настолько, чтобы вцепиться в мысли Виары, он заставил ее вспомнить о сестре. Антон не препятствовал, но подметил, что от него опять ускользает, что именно пытается прояснить для себя Дорат.

Виара и Алеранта

— Сестра, передумай, прошу!

Виара умоляла Алеранту одуматься, но, на самом то деле, страшилась отчаянно, что та и правда могла бы передумать сейчас.

— Я не передумаю! Дорат говорит, больше ничего нельзя сделать, и это единственный шанс выжить для нашего мира… Это самое главное, но, поверь, сестра, я хочу воплотить эту силу, хочу узнать, что я такое!

— Ты — моя сестренка, и ты навряд ли вернёшься ко мне после этого. И я даже представлять не стану, каково это будет, — нежно сказала Виара.

— Как бы там ни было. Хоть миг быть самой собой — это самое главное в жизни! Поверь, я люблю тебя, но я не нахожу себе места ни здесь, при короле, ни там, откуда мы сюда приехали.

— Не верю, что жизнь так уж тяготит тебя, — отозвалась Виара строго на пылкую речь сестры.

Она просто не могла не отговаривать ее: тогда то, что уже и так представлялось отчасти предательством, превратилось бы в сознательную манипуляцию. Но Виара говорила правду, она не хотела, чтобы сестра делала то, что должно ей теперь. Но и последствий, подразумевающихся в случае, если бы та и правда передумала, Виара совершенно не желала.

— Я люблю жизнь, уж поверь, но жизнь для меня… Моя жизнь в другом, — заверила ее между тем Алеранта.

— Я верю, — покорно согласилась Виара, наконец найдя для себя решение. Хоть и не хорошее, но приемлемое. Так она тогда думала. Однако какое именно решение нашла для себя Виара, не «услышал» ни один из наблюдателей этого диалога.

Дорат, правда, догадался или полагал, что так.

Невольно Антон увлекся наблюдаемыми сценами. Невольно, потому как пока планировал вникать в то, как Дорат организует через него влияние на Виару. А выяснение интересующих вопросов Антон подспудно склонен был теперь передоверить Дорату, так как чувствовал себя внутри происходящего так, будто бы был рыбой, выброшенной на берег. И все же сейчас кое-что изменилось для него. И он попытался разобраться, что же он видит. Королева Виара согласна была отпустить сестру, хотя и препятствовала этому вроде бы всеми силами. Почему же так?

Дорат, Виара и даже вяло трепыхавшийся Миар слаженно, как согласованно, и как они полагали, незаметно для Антона, не дали ему попытаться прояснить этот вопрос сейчас. Антон не стал противиться, но запомнил.

Дората между тем вдруг озаботил вопрос: как Виара стала королевой.

Виара и Алеранта

Виара бросила взгляд на своего короля, сглотнула ком в горле и толкнула сестру в спину. И та упала в радужное облако в полушаге перед ней. Облако вспыхнуло и приняло форму зеркала. Когда отражение Виары сделалось четким, леди-сестра Алеранты шагнула туда твердым шагом, но губы ее ощутимо подрагивали.

Сделав шаг, она оказалась на пороге алмазного моста магов мира Олар. Она не ожидала, что это произойдет именно сейчас.

«Времени прошло достаточно, чтобы суть мира могла бы уже уловить суть ребенка, вполне можно и прямо сейчас», — сказала себе Виара.

И сделала шаг, хоть и было ей отчаянно страшно, а перед глазами стояло лицо Аэнора в момент, когда его глаза закрылись. Возможно ли, что навсегда теперь? Хорошо, что лица сестры в момент, когда она толкнула ее несколько мгновений назад, Виара не видела.

Антон в полной мере и ясности осознал, что ему показывается далеко не все, что видит сейчас Дорат. И никто не успел «перенастроить» его отношение к этому, а, может, и сам он уже начал осваиваться с собственными возможностями.

Их сознания схлестнулись на миг. Но Антон и на сей раз уступил, ощутив край бездны, в которую рухнут все четверо, если только Дорат потеряет контроль именно сейчас. Дорат даже несколько отступил, как бы демонстрируя, что тоже уступает отчасти, или по другим причинам.

А Антона отчего-то все больше раздражало вроде бы ненавязчивое присутствие Миара. И уже казалось необходимым узнать, что того связывает с королевой Виарой. Он подумал: «Мы же собирались узнать, кто это устроил, почему просто не спросить именно о том, что интересует». И на сей раз Дорат очень отзывчиво согласился и тут же все устроил. И Антон не успел осознать собственную мысль о том, что вот удивляет его, что веревку они сжимали сейчас на шее королевы, а не явно неблагонадежного мага.

Антон подметил, что Виара вспоминала тот разговор, что последовал, с тяжелым сердцем, но вполне смиренно. Незаметно ни для кого, как уже он теперь надеялся, он все ослаблял хватку веревки у нее на шее.

Виара и Миар

Сердце королевы стучало неровно. Тогда еще она не была королевой. Но огни с неба уже не первый день уничтожали магов мира Олар и рвались сквозь их защиту к уничтожению самого мира. Во всяком случае, того в нем, что могло бы гореть. И буквально только что верховный маг нашел, что ради борьбы с ними ему вполне сгодится Алеранта, сестра будущей королевы Виары. А король Аэнор, несмотря ни на что, отказался запретить магам втягивать ее в это.

— Я – Виара, — сообщила леди Виара, войдя в пещеру мага.

Там было темно. Наблюдатели знали, что света там не было, но смотрели они на мага так, будто бы он окружен был неярким сиянием, которое отчего-то смазывало четкость очертаний, зато усиливало контраст цветов. Так смотрела Виара, другой посетитель увидел бы иначе.

— Я – Миар. И раз уж пустил Вас сюда, не сомневайтесь, знаю, кто Вы, — ответил маг.

— Тогда сразу спрошу: зачем Вы позволили мне войти? — на взгляд Антона, несколько нелогично уточнила будущая королева.

— Возможно… Нет, совершенно точно, сперва Вы будете так добры, чтобы сказать: зачем Вы пришли ко мне? — словно бы гадая о будущем, проговорил маг, лишь в конце, как будто спохватившись, добавил оттенок вопроса.

— Я пришла ради сестры…— уверенно ответила ему собеседница.

— А не ради короля Аэнора? Уверены? — со сложной интонацией изрек маг, он точь-в-точь подсказывал ей ответ или намекал, что знает лучше нее, зачем она здесь оказалась.

— Нет, — зло, но совершенно неуверенно ответила Виара.

— Ну, а я пустил Вас сюда как раз ради помощи королю.

Дорат не верил. И даже мгновение не хотел знать, что было дальше. Антон это отметил, а Виара испытала чувства вины и обреченности полной мерой.

Дальнейший разговор от Антона был скрыт, и на сей раз он окончательно решил, что при следующем подобном разговоре Дората не будет. Дорат с опозданием понял что-то об этих его намереньях, даже попытался внушить Антону, что о нем же, мол, беспокоится, что все потом объяснит, Антон не слишком старательно сделал вид, что смирился с этим.

«У меня есть, что сказать тебе позже», — пообещал ему Дорат.

«Разумеется», — Антон отвечая, наконец-то окончательно уверился, что научился контролировать то, что долетало из его мыслей до Дората. Правда, он все еще сомневался в этом отношении насчет остальных участников допроса.

Антон, несмотря на явное наметившееся сочувствие к Виаре, нисколечко не доверял ей. Но тем не менее подмечал все усиливавшееся ее раздражение, созвучное его собственному. Вроде как на то, что ему, Антону, не давали узнать, то, что, по ее мнению, ему следовало узнать как можно быстрее. Но было что-то, что и она считала необходимым скрывать.

Антон узнал уже почти все, что требовалось, как ему казалось, о том, как построить и удерживать связь вроде той, что организовал, используя магию Антона, Дорат между ними — четырьмя участниками. Однако Антон сознавал, что момент разрыва этой связи тоже нужно отследить и понять. А потому, раз уж Дорат счел, что уже узнал что-то полезное, пора бы и заканчивать общение.

И вот именно теперь Антон вдруг понял, что толком не осознает, зачем вообще этот разговор, память как будто медленно подергивалась пеленой…

Последняя мысль разозлила настолько, что Антон вдруг совершенно успокоился и заодно пронаблюдал сцену, состоявшуюся ровно перед тем, как они «поймали» Виару и накинули ей на шею «веревку». Ее же руками.

Виара и Миар (разговор перед тем, как начался ее «допрос»)

— Мне нужна дочь! — сказала леди Виара, едва Миар обернулся к ней.

— И наплевать, что мир Олар навсегда лишится наследника королевской магии.

— Да! — выкрикнула Виара совершенно не подобающим королеве тонюсеньким голосом, а затем окинула мага с ног до головы вполне королевским взглядом. И повторила свое «Да!», уже совершенно спокойно.

Сознание Антона закрутилось так, будто бы он кубарем полетел с горы. Миара тоже «выбросило». Как это произошло, Антон толком не понял и сам факт осознал где-то между делом. Как и вообще все, что наблюдал следующие несколько мгновений, и все-таки он осознал и сумел потом вспомнить некоторые вещи.

В том числе как Дорат перемолвился словом с королевой в уверенности, что теперь они говорят как бы наедине:

Виара и Дорат

— Ты мог бы спросить меня, просто спросить, — подобно шелесту листьев в лесу прозвучал голос королевы.

Дорат отчего-то не отмахнулся от этих тихих слов, а счел нужным ответить.

— ТЫ могла бы рассказать и сама, но не рассказала ничего о своих замыслах, даже узнав, что и я и Аэнор пойдем следом…

— Ради его просьбы…— голос Виары оборвался, и Дорат ощутил ее отчаянье.

А Антон, недолго думая, заставил ее руки сорвать пояс, стягивающий ее горло.

Дорат счел, что беседа на этом закончена.

Но прошло несколько минут, в течение которых Антон удерживал связь почти самостоятельно, и Дорат успел испытать целый спектр эмоций по этому поводу. А потом Виара окликнула их обоих. И Дорат обратил все внимание на то, что она решила раскрыть им совершенно добровольно. И на сей раз он не пытался отстранить от этого Антона. Впрочем, Антон отметил, что, возможно, это оттого, что Дорат тогда уже реально вымотался. Если так можно сказать в данном случае.

Виара

Девушка в когда-то белом платье, сейчас оно было измарано коричнево-бурыми пятнами, ухватилась за подол…

Антон осознал, что они с Доратом видят несколько разное, и Виара тоже несколько в недоумении от того, что явилось Антону.

Та, чей подол смяли столь бесцеремонно, взглянула вниз и встретила взгляд пронзительно-синих глаз. И не смогла просто выдернуть юбку из хватки тонких белых пальцев незнакомки. Не смогла даже просто отвернуться. Хоть и сдавило ее сердце предчувствие неотвратимой беды, что явилась к ней в этом вот образе.

Та девушка кричит, извиваясь на постели. Потом она же и там же уже с ребенком на руках.

Антону стало немного смешно, на миг показалось, что он смотрит кино. Почему-то только сейчас пришло такое ощущение в противовес всем предыдущим сценам, которые он воспринимал так, будто бы и сам был там и видел все это своими глазами. Вернее, не совсем так. До сих пор каждый раз погружаясь в воспоминания Виары, он чувствовал, будто сам он вообще исчезает. Мысль была, его мысль. А сам он переставал быть.

А сейчас он как будто бы сидел в кинотеатре, ощущал, что руки и ноги немного затекают…

В этот момент его взгляд наткнулся на взгляд незнакомки, что сидела перед ним с ребенком на руках, и в этот момент он почувствовал, что она смотрит прямо на него. Взгляд ее менялся. А сам Антон не мог отвести свой.

Сперва в пронзительно-синих глазах обозначилась оторопь и даже испуг. А затем радость. Узнавание? Торжество и решимость.

А потом Антон ощутил себя так, будто бы незнакомка смотрит на него, склонившись над его лицом.

И тогда он понял кое-что насчет нее, но еще не решился осознать это.

Дорат его пониманию не обрадовался. Виара напротив.

Виара и Антон

Виара хотела покинуть его сознание, но Антон не пустил, своевольно выбрасывая из их ментального пространства всех прочих свидетелей.

Дорат был зол, но смирился.

Одно мгновение Антон знал, о чём хочет спросить королеву, а в следующий миг уже нет. Он уже не знал, в его или в её сознании путаются теперь образы, ощущения, мысли…

Среди всего, что довелось уловить, из множества кусочков сложилось преддверие знакомой уже сцены.

— Я не могу, помоги, — сказала Алеранта, вернее, это уже её мысль прозвучала подобно фразе, сказанной вслух.

Виара бросила взгляд на своего короля, сглотнула ком в горле и толкнула сестру в спину.

«Постарайся обратиться к Аэнору, я надеюсь, ты сможешь, и он….»

Потом чувство, которого Антон не понял, захлестнуло леди Виару, и она ушла от ответов, очень легко оставив его. После этого Антон в очередной раз всерьез усомнился, так ли она была беспомощна с веревкой на шее, как он склонен был думать поначалу. И насколько естественным было его к ней сочувствие.

Антон чувствовал себя кем-то другим, сознание скользило в чьих-то мыслях, Дорат в них присутствовал подобно мерцанию неявного пламени. Он как будто бы что-то кричал, то требовал чего-то, то чуть ли не умолял. Антон осознал, что они не могут откуда-то выбраться. После этого он подтолкнул разум Дората туда, откуда тянулась нить к его сущности. Тот пытался, но не смог воспротивиться. Антон сделал это, почти не пытаясь раздумывать о чем-либо, например, нужно ли это делать. Просто чувствовал, что потерялся и себя найти уже не может, а вот Дората можно бы и вернуть. И сделал, что мог. Может, тому и на пользу пойдет. Кто ж знает?

«Винэя», — прошептал он в какой-то момент, как будто бы прося прощения. Хоть и не осталось почти уже того, кто помнил бы за что. Но перед ней он ощущал себя наиболее виноватым, хоть и не ведал причин тому.

Множество волн различного цвета и плотности устремились к нему, но ни одна не долетала.

Синие глаза незнакомой женщины смотрели из бесконечного далека. В них стояли слезы, в них отражалась страшная решимость.

Его мысль металась по бесконечному мирозданью, осязаемые разумом границы которого все стремительнее разбегались, растаскивая, разрывая и разбрасывая и его самого, но словно бы последняя преграда окончательной потери самого себя, всюду, хоть и бесконечно далеко, маячил перед ним взгляд синих глаз. Но и их сила, преодолевшая времена и пространства, и еще бог весть какие невиданные преграды, даже эта сила имела предел. И Антон знал о нем теперь. И знал, что осталось недолго. И, хоть слово недолго, быть может, и не имеет четкого определения, для Антона оно сейчас предстало с невероятной ясностью.

И тогда синие глаза на миг прикрыли темные пушистые ресницы, словно бы та, кто смотрела, не смогла удержать их открытыми при вспышке пламени.

Антон обнаружил себя лежащим на мягкой и теплой поверхности словно бы ластившегося к нему сейчас пола черной башни. Он был здесь один, но одиноким себя вовсе не чувствовал. Напротив, над ним прямо-таки нависло ощущение взгляда трех пар глаз. Несколько минут он пытался поймать взгляды, которые так ощутимо был нацелены на него. Но постепенно между ним и теми, кто незримо будто бы стояли вокруг мгновение назад, словно бы упал занавес.

Он осознал, что вокруг темно. Но едва он подумал об этом, лишь с небольшим совсем опозданием от стен вокруг заструился неяркий радужный свет.

Он прикрыл глаза. Ему отчаянно захотелось пить. Он ощутил вихри энергии вокруг. Они стремились к нему и разлетались от него в панике, и снова летели навстречу беспорядочному хаосу его стремлений.

Антон тоскливо вздохнул. Протянул руку и представил, как в ней возникла бутылка воды. Руке стало очень холодно, а на лбу выступил пот.

— Так вот, значит, как…— пробормотал Антон.

Он почему-то не сомневался сейчас, что способен сотворить что-нибудь магическое не только в мыслях. Но дальше этого понимания пойти не удавалось. Хотя и возникло ощущение, что, если продолжить пробовать, можно нащупать путь, хотя бы для начала. Но стоять здесь и колдовать бутылку воды слишком уж не хотелось, по крайней мере, прямо сейчас. Хотя он правда думал, что получилось бы, но пробовать больше не стал.

Антон направился к выходу из башни. Выхода не было. Зато там, где прежде была дверь, наблюдалась теперь каменная чаша высотой Антону по грудь. Чаша казалось словно бы выросшей из монолита башни. Бегло глянув туда, где она «исходила» из пола, Антон не приметил никакого перехода. А в чаше той обнаружилась чистая на вид вода. С минуту Антон принюхивался и присматривался, потом умылся и даже рискнул выпить. Вода освежала значительно сильнее обычного.

Понаблюдав немного едва заметные отблески света над прозрачной гладью, под взглядом его поглощенные сплошным зелено-голубым сиянием, он оставил чашу и подошел к самой стене. Там он провел рукой по холодной чуть светящейся поверхности. И задумался, нужно ли ему, чтобы здесь сейчас была дверь, в которую он мог бы выйти. Однозначного ответа не получилось

Смирившись или напротив, он отвернулся от стены, прошел к центру башни и снова улегся на пол. Устроился так, чтобы руки-ноги не затекли в случае длительного отсутствия движения. И вот, лежа так, он ощутил теперь удивительную устойчивость, как будто бы оказался в самом центре самого устойчивого постамента, когда-либо возможного в принципе. И стало легко и просто понять, чего же он хотел бы достичь и что следует ему для этого сделать.

Его внутренне ощущение уверяло, что день все еще продолжается. Какой день? «Отец попал в больницу, сколько времени прошло с тех пор?» — спросил себя Антон, и он вроде бы отчаянно хотел бы узнать ответ, но не сделал ничего, чтобы попытаться выяснить это.

Вместо этого он искал среди того, что уже знал и среди того, что мог бы видеть сейчас, ответов о том, кто и как мог бы остановить «огненную смерть». А не найдя на это прямых и понятных ответов, попытался понять, увидеть или хотя бы предположить, как она пришла в его мир. Запутавшись, он не вполне осознанно последовал намеренью Дората и задался вопросом, по чьей же все-таки воле.

Глава 11 Ловушка для короля

Антон смотрел на кружение пламенных отсветов в сути родного мира, то терял, то снова находил ниточки связей с теми, к чьему разуму уже успел прикоснуться осознано. И вот его сознание и подсознание сошлись вдруг в убеждение, что более всех прочих с направлением движения «огненной смертью» связан Аэнор. Антон наблюдал словно бы «след воли короля» везде, где видел след огня, который отличался для него уже непререкаемо от любого другого проявления огненных сутей. Он попробовал определить для себя, из чего сложилось определение «след воли», которое как-то исподволь скользнула в его мысли.

Он понял, что узнаёт ритм, звучавший в глухих затихающих ударах. Словно бы уже не первый год слышал его постоянно и знал, чьё сердце так бьётся. Антон верил своей убеждённости, но и сомневался не менее, чем верил.

Он подозревал, что это очередные «подсказки», чьи же? Вроде бы Дората он уже научился узнавать. Вроде бы.

Антон помнил про сомнения Дората относительно короля Аэнора. И о том, как тот не хотел, чтобы Антон понял что-то, обещал объяснить.

Антон решил, что его попытка самостоятельно связаться с кем-либо при помощи магии начнётся с Аэнора и именно сейчас.

Кроме того, в пользу этого выбора было еще две причины.

Во-первых, стук сердца Аэнора все еще звучал где-то на грани осознания Антона. С того момента, как он впервые услышал его, кажется, во сне. В том сне, где также впервые увидел коридор, разделенный решетками по обе стороны. Впрочем, теперь-то ему упорно всё более верилось, что гораздо раньше, до того как безымянный водитель сообщил, что Антон может понадобиться…

Так или иначе, Антон уже ощущал некую мысленную связь с королем, откуда бы она не возникла, создавать нечто новое не придётся. Думая об этом, Антон заметил себе разобраться при случае, откуда связь эта вообще возникла. Пока Антон не мог составить себе приемлемое объяснение. Во всяком предположении даже на первый взгляд всё казалось слишком предположительным. Чего-то Антону раздражающе не доставало для хотя бы общего представления.

Была и еще причина. Виара хотела, что бы он нашел Аэнора. И считала, что лучше бы Дората при том не было. Обмена мыслями по этому поводу как-то поразительно некстати оборвался. Да и доверия к королеве Антон все еще не испытывал. И все же. Все же она и ее мысли казались более созвучными его собственным. Впрочем, Антон сознавал, что это иллюзия. Но как небольшое дополнительное обстоятельство, в плюс к прочему, ее мнение вполне годилось. Мысли о королеве были полны смятения, потому что Антон так и не решил ничего насчет нее. Однако поступить с ней при случае наподобие Дората и мысли не было. Помимо прочего, Антон так и не понимал, почему Дорат решил начать разговор с ней с петли на шею. Что-то тот говорил, но как-то забылось после «допроса» королевы и его последствий. И даже вспоминать не хотелось, потому как Дорату Антон доверял ничуть не более, чем Виаре.

Приняв решение, Антон нашел сознание Аэнора. Правда, счел, что тот пребывает в некоем подобии сновидений. Но как бы там ни было, осознав, что получилось задуманное, он испытал причудливо замешанную смесь восторга и ужаса.

Перед тем он долго лежал, слушая стук сердца короля, сосредоточившись на нем всецело и полностью. А затем отпустил сосредоточение, позволяя энергии движения и жизни, следуя намеченной им нитью, заполнить тот путь, который затем открылся его сознанию. Так он проделал этот трюк впервые, совершенно самостоятельно и на удивление успешно, лишь мельком осознав что-то, подспудно наблюдая за тем, как действовал Дорат, но в значительной части интуитивно и «на ощупь».

И лишь когда он почувствовал нечто сродни тому, что творил Дорат, чтобы поймать разум королевы Виары, Антон заглянул туда, куда создал путь. И вот в этот самый момент он ощутил ту самую смесь восторга и ужаса.

Но не успел он наметить толком дальнейшее, как его захватили обрывки воспоминаний короля, а, может, лишь набор сонных фантазий, основанных на них.

Аэнор не больших, но уже сознательных лет слушал отца, который говорил следующее:

— На уже уходящем этапе наш с тобой мир был краеугольным камнем магии света. А мы, наделенные ради этого властью над ним и лишенные во имя нее права выбора во многом, не ограниченном для прочих, мы были кристаллом, на основании которого свет мог воплощать свой путь в этом мире. Теперь так больше не будет. Будет как-то иначе. Но ты должен сделать так, чтобы мир Олар на этом не закончился. Тебе предстоит определить возможный путь и указать нашим магам, как сотворить его. Само по себе наметившееся развитие ведет к уничтожению этого мира. Но не раньше, чем его оставит воля королей.

В помещении, где они говорили, обстановка была пронзительно странная, но Антон полагал, что это уж точно навеяно сном и старался не присматриваться. Но вот только завязли в памяти всполохи фиолетово-зелёных оттенков. И то, что свет был как будто бы снизу, а не сверху.

Отец собирался продолжать говорить, но сделал паузу, и Аэнор спросил о том, о чем вдруг подумал:

— Но, может, просто придет опять кто-то из магов из того мира, как давно уже было, и создадут новых королей, если у нас не получиться. Ведь это мир призвал их тогда, не желая гибнуть. Значит, это снова можно сделать…

Аэнор замолчал, предчувствуя уже суть того, что ответит ему отец.

— То был этап, когда взаимодействие миров этому способствовало. И то было время, когда в том мире были такие маги. Теперь их там нет, Аэнор.

— Откуда ты знаешь?.. Откуда я знаю? — совершенно растерявшись, Аэнор вдруг понял столько всего, что на миг полностью забыл себя самого.

Аэнор был старше. Он шел по сияющему алым цветом мосту и с каждым шагом все глубже погружался в суть своего мира. Если бы тот мост и правда был бы из хрусталя, то его поверхность сейчас была бы довольно скользкой. Шел король очень медленно. Кровь его стекала ему под ноги. И было ее очень много. Столько крови у одного человека просто нет, сколько ее уже разлилось по его следу.

Разум Антона вдруг оказался в полном одиночестве. То ли сознание короля «выключилось», то ли еще что. Антону было тоскливо и жутко. Он едва помнил, кто он такой и как оказался там, где он есть. Да и определить то, где он есть, было дико.

А с другой стороны, его ум вздохнул, воспользовавшись передышкой от чужого сознания, и зафиксировал некоторые выводы.

Королю Аэнору нужно было что-то такое сделать с миром, чтобы спасти, как он это понимал. Вот тебе некая воля, которая, наверное, могла на все повлиять. Дорат мысли не допускал, что Аэнор мог спровоцировать возникновение магии, несущей гибель аж в несколько миров. Осознано или неосознано. Возможно, Дорат еще дойдет до этой мысли, а вот Антону такой вариант сейчас представлялся вполне вероятным.

Антон ощущал себя так, будто бы ему вот-вот удастся справиться со всем. Несколько гасла эта уверенность, натыкаясь на понимание, что Антон даже не вполне понимает, что делать в случае, если бы самым очевидным образом прояснилось, что это Аэнор все натворил. Это Дорат полагал, что знание о том, чья воля призвала «огненную смерть», может для чего-то сгодиться.

Почерпнутое обобщение идей из популярных произведений гласило, например: «Когда умирает тот, кто призвал зло, зло уходит». Но даже в произведениях эта идея заметно уже теряла популярность, и у Антона доверия не вызвала. Прежде всего, что у короля, что у королевы наблюдалась связь сущности лишь с одним из миров, и в случае, если виновен кто-то из них, то и не стань причины… Антон не стал рассуждать на эту тему дальше, потому не хотелось перейти к рассуждению о том, как в случае необходимости он станет избавляться от виновника.

«Выяснить, как было сделано, а потом просто переделать… Наоборот», — даже в мыслях звучало очень абстрактно и необосновано. Но все же понять, что было сделано, в любом случае нужно. Понять, а потом думать, что с этим делать. Уже хоть что-то … понимая.

И все опять показалось бессмысленным. И бесполезным. И никчемным. И единственное, что отделяло от погружения в полнейшее самоотрицание – это цель. «Выяснить, что было сделано». О дальнейшем после.

Но темнота вокруг не отступала. Попытки вновь определить путь к сознанию Аэнора или хотя бы «вернуться в себя» ничего не дали. Но на сей раз, в отличие от того момента, когда он покинул разум Виары, Антон не чувствовал наступающего саморазрушения. Паники отчего-то не было. Эмоции вообще сильно о себе не напоминали.

Через некоторое время он отстраненно подумал о том, сколько времени проходит для его тела, пока он здесь. Может ли так получиться, что он так и будет пребывать, как есть, а где-то там, в черной башне, тело умрет от обезвоживания. Вроде бы от обезвоживания умирают быстрее, чем от голода.

Среди прочего его вновь посетили уже совсем бледненькие мысли о том, что это все сны и галлюцинации, что с ним что-то случилось, скажем, попал в аварию, лежит сейчас в больнице и грезит обо всяком. Эти мысли уже совсем не увлекали. Но жили еще в сознании, сберегаемые подспудно в память о том, как мир был «простым и понятным».

Антон решил, что правильно сейчас ждать, пока что-нибудь извне как-то проявит себя. Почему он полагал, что следует делать именно так, он не знал. Подумав немного об этом, решил, что до сих пор чуть что – норовил бежать, сейчас хотелось наблюдать как бы со стороны, тем более что чувство опасности помалкивало. Возможно, необоснованно. Возможно, нет.

Внезапно он вместе с Аэнором оказался в центре очень бурной беседы.

Народу было немало кругом, и каждый что-то кричал. Один Аэнор мрачно молчал и думал о том, чтобы «избежать ловушки». Антон, вновь получив возможность что-то делать, пытался обратить мысль короля к тому, откуда взялись огни с неба и о связи тех огней с миром Антона. Определение своего мира для Аэнора у Антона складывалось плохо. Разум короля реагировал как-то странно. Антон смутно осознал, что Виара, видимо, действительно скорее помогала им проникать в ее воспоминания, чем мешала. Потому что получил возможность сравнить, каково оказаться в сознании, которое не идет на встречу, а очень даже наоборот.

«Ловушка все-таки сработала, для нас обоих причем». Мысль эта обожгла Антона, он прямо-таки шарахнулся от нее куда подальше. Ему показалось, что разум короля смеется над ним и его верой в то, что он мог бы что-то выяснить здесь и сейчас…

Но эта мысль выглядела скорее осколком сознания. Разум короля спал. Или Антон действительно совсем ничего не понимал и воспринимал все неверно. Собственно, Антон допускал и то и другое. Но пребывать в безотчетном ужасе без конца и края он просто не мог. Поэтому он попробовал понять для себя, о какой ловушке-то речь?

— Нельзя попасть в ловушку, Аэнор, — говорил отец Аэнора неведомо где и когда, — подчинить твою силу нельзя, пока ты в мире Олар. Но вот за его пределами силу и волю твою можно разделить.

Антон рванулся в свой собственный разум. Ему показалось, что его хитро выманили и кто-то там сейчас хозяйничает, пока он думает, что занят выяснением… Дорат или кто-то еще – все, кого он знал, смешались в его сознании в единый образ врага, который хитро и коварно пытался стать ближе, чтобы все отнять.

Антон распахнул глаза и уставился в потолок черной башни. И понял, что тело не слушается. Совсем. Даже глаза снова закрыть он не мог. Тело он чувствовал. Вполне, каждую клеточку, даже каждый волосок. Хоть это уже и было за гранью привычного. Но вот шевельнуться хоть малость не получалось.

Накатила ярость, потом отчаянье, потом ужас. Потом безразличие. А затем он почувствовал, что что-то мешает дышать, и понял, что задыхается. Волны радужного света со всех сторон бились о его тело, кажется, пытаясь как-то помочь, но их не пускало что-то. Осознав, что именно, Антон вспомнил обо всех, кто проявлял к нему искреннюю любовь не за что не про что. Помогло, наверное, в последний момент. Он не помнил, как вскочил на едва державших ногах, как кашлял, рыдал и что-то беспорядочно выкрикивал, то ли благодаря, то проклиная.

Потом он хотел выбежать из башни, но не смог покинуть ее. Здесь он осознавал уже, что дело в его страхе перед миром вне этих стен, понял это и успокоил себя уверением, что, когда будет нужно, сумеет взять себя в руки, а пока у него просто истерика, и поэтому наружу ему на самом деле и не нужно.

— Жить хочется, — обреченно сообщил он пространству вокруг.

Явного ответа не было. Но свет от стен стал более приглушенным, и среди всех цветов радуги преобладал теперь зелено-голубой. Антону вспомнилось, что именно такой он представлял когда-то родную планету: зелено-голубой шарик, если смотреть издалека. Так было в детстве, потом уже, когда он увидел снимки земли из космоса и вроде бы уже понял, что цвета не совсем верно представлял, почему-то еще долго чувствовал в том обман. Собственное детское представление упорно ощущалось более верным.

Уже заметно поуспокоившись, он вернулся мыслями к тому, что узнал в сознании Аэнора.

Для начала он снова, как когда понял, что «вот ведь получилось», испытал воодушевление оттого, что сам все это проделал. А потом стыд оттого, как все получилось. А потом задался вопросами: «Так короля поймали в ловушку? Кто? Королева? Миар? Может, еще кто-то? И означает ли это, что не король устроил что-то, что вызвало огненную смерть на оба мира?».

Подумав обо всем об этом, Антон понял, что требовалось более детально продумать, что именно он хочет узнать. Однако эта мысль вела к тому, чтобы снова повторить недавний эксперимент. Его и тянуло к этому, но это его и ужасало. Второе пока больше. И поэтому он тем более согласился с мыслью, что нужно поконкретнее определиться, что он пытается выяснить. Перед тем, как снова действовать на основании постулата «как пойдёт, а там сообразим».

Незаметно для него ощущение безвременья здесь, внутри его личного темно-светлого мира, полностью заместило предчувствие, что он опаздывает безнадежно.

Он хотел бы знать, как остановить огни… Прочие мысли сейчас не представляли никакой конкретики.

Антон вдруг понял, что страхи и беспокойство ушли куда-то. Сомневаться и без конца размышлять, что же все-таки происходит, он больше не хотел. Сейчас в тишине и спокойствии наедине с собой возникло ощущение безопасности. И это ощущение Антону понравилось.

Люди, сгорающие в пламени у него на глазах. Да было ли это? Нужно пойти к отцу…

С яростью и тоской Антон отбросил навеянные мысли, не испытав ни радости, ни сочувствия, услышав отголосок болезненного стона. Верховный маг Олар не оставил своих попыток. А ведь, казалось, совсем измотан был.

Антон подумал о том, чтобы смириться, может, пусть используют, как хотят, водят его подобно кукле на веревочках. Он ведь все равно не знает, что делать. А если кто-то погибнет, даже из близких… Удастся ли верить, что не его вина в том, и поможет ли это хоть как-то? В чем собственно?

Антон сознавал, что жить хочется, и что, если ничего не делать, то ведь и ему самому не выжить, так ведь?

Недавние навеянные Доратом благодать, спокойствие и уверенность в том, что все в порядке или уже есть, или вот-вот будет. И свобода выбора, когда не знаешь, как и из чего выбирать. Такой вот контрастный перепад, а в результате опустошающее ощущение, что он занят чем-то совершенно никчемным.

Антон вспомнил о беспокойстве Дората насчет того, что вот-вот случится что-то, из-за чего тот больше не сможет никуда «высунуться» из своей «тюрьмы». Вспомнив об этом, Антон понял, что не уверен, что это было бы хорошо.

Хотелось бы на что-то решиться, но притом крепла уверенность: даже если бы и удалось выяснить что-нибудь об этих проклятых огнях, оно бы осталось бесполезным. Чтобы как-то использовать знание о них, нужно бы понять, что они такое. Но что толку в этом для того, кто не понимает, что такое он сам? Что нужно делать, что из этого он может, а чего не может в принципе?

Казалось бы, пора действовать. Нужно бежать или драться. А вместо этого приходится думать о том, что фактически не можешь понять…

Антон закрыл глаза, заставляя себя погрузиться в ощущение мира вокруг все глубже и глубже. Прикасаясь сознанием ко всему в этом мире и далее. Заставляя свой разум не просто скользить, а именно соприкасаться, цепляться и всевозможным образом достигать сути. Где-то за гранью слышимого он уловил ужас несколько оклемавшегося Дората. В чем ужас, Антон понять не успел. Потому что в этот момент вновь «наткнулся» на Аэнора.

«Столкновение» получилось довольно болезненным. Однако, зацепившись друг за друга, их мысли не разбежались прочь. Первое, что осознал Антон, как только боль несколько отступила, это то, что Аэнор уже не спит. И когда он это понял, то сразу подумал о том, что король как-то поймал его разум. Вспыхнули было злость и страх, но Аэнор ненавязчиво предложил объяснить, и Антон согласился.

«Я теперь в сознании. И я благодарен за это. Но пойми, ты можешь навредить себе и далеко не только себе одному, если продолжишь действовать так же, как со мной. Оставив мой разум, ты не разорвал связь. Это опасно».

Антон увидел образ, сперва четкий, но почти тут же будто бы задернутый занавеской, затененной до непроницаемой плотности за несколько секунд. Антон ощутил досаду и нарастающую слабость собеседника. Но замолкнувший было голос снова зазвучал для него.

«Если связь разорвать неосторожно, конец всем участникам. Если нарушить несколько установок или неверно использовать правила, то и тогда много плохого может произойти и с тобой, и со всяким случайным наблюдателем».

Образов Антону более не пытались демонстрировать, Аэнор просто помолчал еще немного, а Антон смиренно ждал, когда он продолжит. Ему уже стало страшно, что этого не случится, и тогда только последовало продолжение.

«Дорат думал лишь о спасении миров, и был к тебе недостаточно внимателен, я предлагаю свою помощь, если согласишься, попробую подсказать и научить, как тебе обращаться с твоей силой. Дорат справился бы лучше меня, в общем. Но мне понятно чуть больше именно в твоём случае».

В этот момент Аэнор ненавязчиво, но и не скрытно заглянул в воспоминания Антона насчет действий Дората. Антон обратил на это внимание, но совершенно ничего не подумал и не почувствовал по этому поводу. Пока оставаясь при своём всеобщем недоверии ко всем в целом.

«Способы действия по отношению к Виаре были необоснованны, Дорату так поступать не следовало. Но та ситуация и моя вина».

Аэнор действительно испытал чувство вины, но и ярости, Антон не понял нюансов, но внутренне содрогнулся. Но когда голос короля зазвучал снова, посторонние эмоции любо ушли уже, либо были надежно скрыты от Антона.

«Учти еще кое-что, если ты станешь организовывать связь с кем-то, кто не сможет правильно среагировать, это тоже опасно, не только для тебя и для того, к кому обращаешься».

Антону все настоятельнее хотелось выкинуть из своей головы всякое чужеродное присутствие, но он очень устал от всевозрастающей неопределенности. Ему необходимо было составить хоть какое-то, пусть сколь угодно неверное, но свое понимание происходящего. Отчаянно хотелось, и он решил, что ему это и предлагают, и неожиданно для себя и Аэнора он на это внутренне всецело согласился.

Король явно чувствовал себя не лучшим образом, Антон уловил это, но оба сочли, что разъяснение откладывать не стоит.

«На прежнем, предваряющем предшествовавший теперешнему этапе взаимодействия между надмировыми силами установился порядок, который позволял одному миру порождать. А суть твоего родного мира наделяла родную магию способностью воздействовать на сущности порождаемых миров и тех, кто родился уже там, закладывая изменения на поколения вперед, а не только для конкретного индивида…»

Не так уж давно, вроде бы лишь день тому назад, отец говорил Антону о смене этапов мироздания. И слушая его тогда, Антон все ждал слов по существу, воспринимая разговор о надмировых сущностях как вступление. Сейчас же он слушал очень внимательно и ловил каждое слово, еще и шлейф образов, стоящих за тем, что удавалось уяснить. Теперь, кстати, разговор воспринимался так, будто бы они сидели подле друг друга в полной темноте, но Антон ощущал свое тело, как наяву. И голос собеседника звучал не так, будто бы рождался в его голове, а доносился до разума через уши. Воспринимать так слова короля было легче, но как это было реализовано, Антон не понял, пока восприняв, как есть. А вот отсутствие наблюдаемых потоков энергий вызвало больше беспокойства, но даже ради прояснения этого изменения Антон не стал сбивать тему.

— Мир Олар порожден был миром, в котором ты родился. В то время, когда это случилось, маги твоего мира были живой и действующей составляющей его сущности. И они открыли путь в Олар для тех, чья суть устремилась туда. Однако однажды путь иссяк, когда наступил уже непосредственно предшествовавший нынешнему этап. Суть миров изменилась, суть их магии в некоторых аспектах тоже. В мире Олар не доставало с тех пор силы света. Естественный для живого мира баланс стремился к разрушению с того момента со всёвозрастающей стремительностью. На том этапе большая часть миров, порожденных другими, исчезли. Но сущность мира Олар оказалась особенно ценной, а, может, просто была чем-то интересна, и пришли маги из твоего мира, и создали королей. Но чтобы сохранить королевскую магию подходила не каждая женщина, и все, что могли сделать наши маги, это определить тех, кто подходит. Но, видишь ли, чтобы определить это, они использовали не свою магию. Когда для меня искали будущую королеву, именно тогда, Антон, мой и твой разум впервые соприкоснулись. И прости нас, если когда-нибудь сможешь, за то, что ты этого не помнишь.

— Когда это было? — холодея от неявных, но весьма тревожных предположений спросил Антон.

Темнота, окружающая его, веяла то теплом, то холодом, и перепады эти становились все более глубокими и контрастными. И когда приходил холод, будто бы развеивалось почти до неощутимого присутствие его собеседника, а когда приходил жар, Антону казалось, что голос Аэнора гремит над ухом громко до боли, но Антон слушал и не жаловался. И временами пространство все же застывало вокруг него, вновь создавая ощущение почти обычной беседы, хотя бы на слух.

— Время не просто определить. А когда заключительные явления завершившегося этапа будут воплощены и развеяны окончательно, время между нашими мирами потечет и вовсе не симультанно. И это могло бы интересовать и беспокоить, если бы была уверенность, что оба мира переживут тот момент. Последствия последней смены этапов повлияли буквально на все. Сколько бы мне не суждено было жизни, я знал, что смогу удерживать целостность сущности своего мира не более еще десятка лет. И, помимо наследника королевской магии, нужно было искать новый путь… Твоя сущность единственная из известных мне обладает свойствами… через тебя можно создать то, что несвойственно изменяемой сути. Моя магия во многом основана на подобной твоей. Сотворена ею, можно сказать. Но я могу действовать с тем, что уже есть, помочь уже существующему в мире обрести с ним целостность. Дорат категорически был против обращения к твоей магии вновь. Я нашел того, кто согласился помочь с этим. Впрочем, уверен, это он меня нашел.

— Миар? — Антон спросил, явно чувствуя, что собеседник не склонен упоминать имена.

— Да. Но его попросили об этом.

— Виара? — Антону хотелось конкретики.

—Алеранта. Незадолго до того, как в Олар снова явились огни с неба.

Антон не знал, что теперь спросить. Начавшаяся было выстраиваться связь имеющихся событий опять рассыпалась. Впрочем, наметиться успело не так уж много.

— Я думал что-то, что призвало огни, лишь следствие общего процесса разрушения Олар. К сожалению, уже вполне определившегося. Но это и правда не так. Определенно явствует, что я неслучайно там, где я сейчас, и очень хотел бы знать, кто и зачем это устроил.

— Виара как-то выбралась, может, и ты можешь? — Антон вдруг смутился от собственного обращения.

— Вряд ли Алеранта заглянет ко мне после случившегося. Не знаю даже, возможно ли это. Мы ожидали, что, воплотив энергию огней, она унесет ее в соответствующий мир. Я мог помочь ей сбросить это там, а Дорат полагал, что сможет вернуть нас обратно. Я не знаю, куда именно мы попали с Виарой…

— Зачем Виара пошла с Вами? — отчего-то это показалось важным, Антон тут же и спросил.

— Полагаю, чтобы у ее сестры был стимул вернуться.

— Я видел, как она толкнула ее куда-то, чтобы вернуться в Ваш мир самой, — Антон чувствовал, что-то вроде бы и проясняется, но ощущение, что, по сути, он так и не знает ничего, не оставляло.

— То, что ты видел, не вполне то, что можно подумать. Антон, мне необходимо поговорить с Доратом. Помоги мне с этим, и я обещаю, что ты будешь знать обо всем, что нам удастся выяснить.

Антон по уму склонен был считать, что не стоит доверять кому-либо. Но Аэнору хотелось верить. И он все еще не знал, что делать.

— Объясни насчет огней в моем мире, — потребовал он, лишь бы сразу не соглашаться на просьбу. Потому что, хоть и хотел верить, но по настоящему не решался.

— Аналогии с тем, что было у нас, не вполне точные, но похоже…

Антона вдруг зацепил одна мысль, и он тут же и озвучил свои сомнения:

— Ты ведь был без сознания, а у меня такое чувство…

— Да, я знаю многое из того, что тебе известно, но это ты открыл мне свои воспоминания. Среди других вещей, Антон, тебе нужно учиться, не все происходит само собой.

— Сперва научишь, хоть в общих чертах. Потом…— Антон вдруг растерялся.

Он не знал, насколько в процессе «обучения» Аэнор сможет манипулировать им. И не знал, как проверить и/или проконтролировать что-либо.

— Решай сам, но учти, если все останется как есть, я смогу поучавствовать происходящем еще совсем не долго. До сих пор ни еды, ни питья не приносили, — Аэнор напомнил об этом легко и совершенно не требовательно.

— Ты думал о том, для чего ловушка. Для чего тебя используют? Или ты там просто находишься? — спросил Антон и сам не вполне понимая, что именно хочет уточнить этим вопросом.

Не сразу, но король все-таки ответил.

— Для того, чтобы направлять огни Алеранты.

— Как? — Антону показалось, сейчас что-то существенно проясниться.

Вместо ответа на словах Антону явился очередной образ.

От увиденного Антона основательно затошнило. Его разум не принимал того, что предлагалось осознать, некоторое время он захлебывался в чуждых ощущениях, а затем заглох. Словно бы у него кончился запас прочности. Аэнор, несмотря на то, что это потребовало очень серьезных усилий, не оставил его совсем. И помог прийти в состояние некой медитативной полудремы. А затем довольно осторожно и очень дозированно принялся настраивать восприятие Антона на то, что требовалось, чтобы он мог освоиться с возможностями собственной магии. «Дорат, вполне вероятно, еще успеет узнать и сильно не одобрит. Жаль, вряд ли нам с ним доведаться выяснить, кто же в итоге был прав насчет Антона».

Разбираясь с сущностью Антона, Аэнор обнаружил нечто, что придало ситуации массу неоднозначности. Несколько мгновений, осознав, что к чему, он всерьез сомневался насчет дальнейших своих намерений, а потом решил продолжать, и пусть Антон знает всё, что для него возможно, ведь еще немного, и, кроме него, некому будет продолжать разбираться и действовать далее по обстоятельствам. Так что эти самые обстоятельства он должен сознавать.

Очень осторожно Аэнор касался искаженных частиц разума своего «ученика», сожалея, но «кто бы мог предвидеть», что так многое было изъято когда-то и так некстати теперь оказалось искореженным. Что-то удалось исправить, но многое Антону, на случай если все-таки выживет, предстоит как-то оздоравливать самому. И как ни жаль было мальчишку, но все-таки очень хотелось бы королю предвидеть сейчас, получится ли у того выжить. И страшно было за собственный мир, но на этот счет предвиденье было, только никто, увидевший это, не сказал бы, что такое способно успокоить.

Глава 12 В плену иллюзий

Теперь Антон остался один.

На несколько секунд он растворился в уверенности, что все ж таки сошел с ума, и все это грезы, и, стало быть, делать ничего не надо теперь. Потом, по прошествии ничтожно малого времени, потому как не оставляло ощущение, что больше нельзя себе позволить, он покинул ни к чему не обязывающее абстрактное пространство, «ни во что это не верея». Тот раз был заключительным, более никогда Антон не пытался сбежать от собственной реальности.

Еще совсем недавно, часы прошли, он счел было, что остался один на один с тем, что творилось с его миром. И потом оказалось, что один он тогда не был. Дорат некоторое время наблюдал за ним и подталкивал к некоторым действиям. Потом ненадолго довелось пообщаться с Аэнором. Теперь разум и того и другого скрыт был от Антона. Да так, что в пору поверить, что и навсегда.

Зато теперь Антон знал и о себе, и о мире много всякого, чего недавно не знал.

— Очередные иллюзии… — заверил он себя и окружающее пространство.

«Очередной этап», — прошелестело у него в мыслях.

«Далее очередной шаг, и тебе он уже понятен», — вот это уже было воспоминание.

Явно не согласившись с Аэнором насчет его представлений о том, как следует действовать относительно магии Антона, Дорат подчинился слову своего короля и вроде как сделал все от него зависящее, чтобы Антону не пришлось совсем уж самому и наугад разбираться со своей же магией. «Годы обучения ничем не заменить…», — как бы считая своим долгом предупредить, по итогам сообщил Дорат. Но Антон столько раз слышал нечто подобное в кино или читал где-то, что оно вроде как и было очевидным, но разум его эта мысль глубоко не затронула. «Смогу – так смогу, что-то получится, и уже славно», — решил он, и ведь с ходу что-то получалось. Правда, все, что он делал, вызывало болезненно воспринимаемый им же диссонанс в мире, но Антон решил, что это нормально, со временем будет лучше, если уж время-то будет.

Между Доратом и Аэнором наблюдалось вроде бы безусловное согласие, но как-то совсем не так, как Антону подобное виделось раньше. Насчет Виары, кстати, Дорат не считал, что был неправ, но поклялся Аэнору, что ни при каких условиях больше не поступит с ней так. «Ничего подобного той веревке, даже если будет возможность и необходимость», — сказал он. И всем троим участникам беседы было очевидно, что как сказал, так и сделает. Таково было то слово. Впрочем, теперь у Дората и не было больше такой возможности. Но раз необходимость клятвы возникла, значит, на какое-то возможное будущее как минимум для Дората можно было бы рассчитывать. «Или это было так, на всякий случай», — мрачно подумал Антон.

Теперь разум ни Дората, ни Аэнора был Антону не доступен, но вроде бы они были живы. По-прежнему звучал где-то стук сердца короля, и отблеск сущности верховного мага Олар всё еще, теперь хорошо узнаваемый Антоном, мельтешил где-то на краешке сознания, но лишь когда Антон «смотрел» наиболее полно. Не исчезла и связь, оборвать которую, несмотря на прямое указание Аэнора, он так и не решался, но, кроме боли, ничем эта связь не откликалась.

Новое виденье мира вокруг быстро утомляло глаза и сердце. Разум, кажется, уже почти приспособился. А вот на душу все еще нападали. То тоскливое недоумение, то ярость, то просто жажда уйти, исчезнуть, лишь бы не вникать в это бесконечное мельтешение.

Но теперь у Антона было вполне четкое представление, что он собирается делать далее. Пока. Правда, только на один шаг вперед. Он собирался добраться до той, чей выбор стал ключевым для двух миров. Так это видел Антон. По крайней мере, пока.

Готовясь к этой встрече, он хотел было подсобрать итог того, что знал сейчас уже о ней. Но вместо того получилось, что снова задумался о себе. И вот рассуждая о себе, он решил, что определенно стоит кое-что попытаться прояснить прямо сейчас.

Он нашел сознание своего отца. Оно все еще пребывало в состоянии «комы», как условно определил Антон. Поглубже, чем было у Аэнора поначалу. Значительно. У короля разум был как будто бы на грани пробуждения уже с самого начала. И даже порой мелькало хоть и частичное виденье реальности. А здесь все выглядело скорее хаотично, чем упорядоченно под какой-либо мир. И хотя Антон понимал уже, что это чревато, остановить и даже «пожурить» вроде как было некому. Ни за отца, ни за себя страха не возникло, и ничто другое не остановило его.

Из нагромождения снов и воспоминаний Леонида Степановича сложился не вполне реалистичный ряд образов.

Черный плащ, пронизанный темно-синими волнами света, который скорее напоминал о тьме, развивается в порывах ветра. Кто-то, чье лицо скрывает капюшон этого плаща, предлагает могущество снова и снова. Этот образ весьма изменчив. То он становится плоским, как в старом-престаром мультфильме на экране первых телевизоров, то надвигается, обволакивает и захватывает сознание; и вот уже капюшон плаща колышется возле твоего собственного лица. Ты предлагаешь, или тебе предлагают? А если ты, то кому?

— Лариса… Ты же сказала, что больше не можешь… — Леонид Степанович, испытывая напополам восторг и отчаянье, обнимает жену, сообщившую о том, что она вновь беременна.

— Ну ты же говорил, что это было бы чудесно…— смеется она. Несколько нервно, и он обнимает ее чуть крепче, прижимая к себе так, чтобы не вздумала поднять голову и заглянуть ему в лицо. И чтобы не увидела и не узнала, что он одинаково зол и счастлив получить шанс на могущество или хотя бы возможность отчасти распорядится им…

Следующий образ выглядел для Антона забавным. В пушистом розовом облаке, как будто в чем-то липком, крутился мужчина совершенно неопределенных лет. Затем он перестал крутится-вертеться и представился весьма серьезным тоном:

— Дорат, верховный маг мира Олар. Это я.

А на фоне этого образа мать Антона, Лариса Сергеевна, азартно повествовала о том, как завтра они будут отмечать семилетие «Антошки». Она выглядела совсем молоденькой, непривычно веселой и еще более непривычно уверенной в себе. И счастливой.

Следующая череда образов напоминала моментную смену декораций на одной и той же сцене. От сдержанных до мрачных тонов. И только голоса звучали во множестве. Людей или кого-то вроде не наблюдалось.

Пребывание в сознание Леонида Степановича серьезно встревожило Антона. Никакой конкретики найти не удалось. Означает ли это, что с разумом что-то непоправимо и окончательно не так? Антон не знал.

А в следующую минуту Антон понял, что спит. Он помнил притом, что заснуть во время погружения в чужой разум, это плохо. Но поспешно, странным образом к тому же полученные знания, видимо, еще не вполне усвоились. Об этом, впрочем, говорил и сам его поступок относительно Леонида Степановича. Ибо Дорат сказал ему аж несколько раз поверх внушенного образа это, счел нужным тыкнуть и на словах: «Сознание мага определяет структуру связи, но если оно само недостаточно структурированно, то твой разум будет подстраиваться под чужую структуру, особенно тяготеющую к саморазрушению, потому что…». Антон тогда решил, что уяснил почему, но так как воспроизвести совсем не смог, видимо, не понял, и это несколько раздражало, но не беспокоило. Тем более что сделано, то сделано, вроде пока в своем уме, вот и славно.

Зато он сообразил, что теперь следовало ждать, пока придет некая энергия. Во сне Антон, как оказалось, в значительной степени утратил вроде как полученные недавно знания. Что за энергия и что с ней делать, он, как выяснилось, стремительно забывал, едва хватая остатки осознания. Однако делал он это не в панике, а с некоторым азартом и спортивным усердием. Возможно, прошло бы время, и он и сам бы как-то очухался, однако случилось иначе.

Рядом, совсем близко с Леонидом Степановичем, обнаружился кто-то, кто очень тревожился насчет Антона. «Лариса», — проплыла тень узнавания в сознании отца Антона. Самому Антону, правда, все более ярко представлялась Варя.

Варя в белом халате и белой косынке оттирала от чего-то тумбочку близ кровати. И очень тихо, стесняясь, но требуя притом, говорила о чем-то. То ли сама с собой, то ли лежавшему на больничной койке подле тумбочки пациенту. Антон удивился ее присутствию там, ведь еще вчера или даже сегодня она сама была в другой палате в качестве пациентки, что бы ей делать в палате подле его отца? Хотя он и пребывал во сне, и мысль его не была достаточно ясной на тот момент, однако ее присутствию он удивился вполне осознанно. И, кроме удивления, испытал еще спектр подозрительно недобрых эмоций.

Едва ощутив прикосновение к ее разуму, Антон уловил приближение огня. Того самого, который Дорат и Аэнор, а теперь и Антон следом за ними называли «огнем Алеранты».

Антон шарахнулся от Вари и отца слишком поспешно, почти до потери себя. Однако с ужасом ощутил, что огни по-прежнему тянутся к ним.

На этом он проснулся.

Проснувшись, он явно осознал, что это было сном. Может, и пророческим, но пока сном.

Антону вспомнилось, как Дорат думал о том, что в мире Олар, чтобы обезопасить мир, маги создали некий покров, а потом уже сквозь или помимо него огонь настиг их самих. Но ведь в родном мире Антона подобного тому магического полога не было. И понимания, отчего умирают именно те, кто умирают, у Антона тоже не было. Он просто смутно догадывался, что если найти путь к сознанию Алеранты, то и «ее» огни как-нибудь можно будет контролировать. Раз уж они «её».

Вообще, после всего, что пока удалось понять, Антон полагал, что это она что-то там не так сделала. Правда, Дорат и Аэнор отчего-то так не считали. Еще оба они предполагали, что есть в этой истории кто-то еще. Антон так и не понял, на чем основывалось упорное убеждение некоторых новых «знакомых» в том, что есть какая-то еще скрытая сила/воля в этом деле, притом человеческая. Вернее, пока ему что-то толковали об этом, он, казалось бы, согласился, но теперь, когда он был один на один с собственными мыслями, согласие оказалось эфимерным.

Сути, которые он наблюдал, в этом отношение раскрывали ему слишком многое. Да, он видел бескрайние множества связей и их истоков. Но, несмотря на все новые познания, он отследить мог лишь уже известных участников. И то, что видел, не знал, как толком интерпретировать. Пока он понимал, что вот это-то связанно с тем, и «направление» связанного потока. Иной раз, моментами, виделось и прояснялось что-то еще, но пока весьма несистематически и не «по запросу».

Собственная суть, то, что было доступно «глазу», пожалуй, наиболее сложно оценивалась, так как он еще не приспособился наблюдать себя со стороны. Хотя в принципе мог, как выяснилось.

Но вот то, что он теперь чуть заранее узнает об очередном явлении в родном мире «огненной смерти», Антон самоуверенно не сомневался сейчас. И всячески поддерживал в себе веру в это, а иначе просто не собраться было с мыслями. А собравшись с мыслями, он снова принялся перебирать тех, кто оказался связан с «огненной смертью», а еще и с ним самим притом. Теперь опять тревожила мысль, что, возможно, он в упор не сознает наличие вообще стороннего участника, ведь ни Аэнор, ни Дорат тоже не знали, кто же все-таки виновен в явлении огненной смерти на два связанных мира. Он не понимал, почему склонен верить в этого «основного скрытого участника», но верил теперь.

Винэя… Она была здесь. Она воплощала суть черной башни. Была ли башня до того, как Винэя воплотила ее суть, Антон разобрать не мог. И когда относительно его собственной жизни это воплощение состоялось, тоже не узнал. Вообще, суть Винэи была весьма отзывчива и вроде бы совсем не противилась общению, но хоть она и понимала его прекрасно, как он уяснил, самому Антону весьма непросто давалась настроиться на ее восприятие так, чтобы разобрать что-то вроде слов, которые она «говорила» ему. И еще он обнаружил, что суть ее чем-то связана.

Эта связь с трудом угадывалась, но была основательной и с трудом попадалась на «взгляд» Антона. Но именно «увидев» ее, он окончательно признал для себя, что в «его истории» действительно присутствует кто-то, помимо известных ему. Потому что эта связь не вела к кому-либо из них и не была чем-то сверх человеческого. Конечно, Антон допускал, что может ошибаться, но в тоже время не слишком-то сомневался, решив доверять себе, так как ничего кроме собственных «иллюзий» о происходящем, у него не было.

Виара ни с кем, кроме Алеранты, на данный момент не была связанна, и вообще, похоже, находилась тоже не в добром здравии. Связь с Алерантой, наверное, оставалась, потому как они сестры. Это Антон сходу так предположил и решил не вдаваться в подробности, так как мысль казалась вполне допустимой. И что именно с Виарой плохо, Антон не понял. Пришлось пока оставить попытки, ведь едва он пытался узнать чуть подробнее, едва только прикасался к ниточке, так и зависшей между их сознаниями, ей явно становилось физически плохо.

Аэнор не отзывался. И, судя по тому, что Антон ощущал, возможно, уже и не очнется более, как и предполагал он сам. Антон в тайне надеялся уловить хоть чье-нибудь присутствие возле Аэнора, ведь раз уж кто-то для чего-то его поймал и оставил в живых, значит, он ведь нужен живым, и должны же там понимать, что живое существо в чем-то нуждается. Так полагал Антон, Аэнор на этот счет предположений не высказал в их недолгом общении. И сейчас Антон так никого и не смог почувствовать возле короля. И тогда ему пришло в голову, что, может, тому, кто поймал Аэнора в ловушку, как раз и требовалось для чего-либо, чтобы он там постепенно умер. Или еще что-нибудь позаковыристее, в зависимости от того, в чем основная задумка, которая все еще не проглядывает, сколько не смотри.

Дорат был в своей пещере и явно был жив и в сознании. Но что-то в пространстве вокруг него теперь препятствовало тому, чтобы Антону как-либо «услышать» верховного мага. Эмоции «узника» Антон улавливал вполне явно, а вот мыслей или хотя бы образов не было. Но саму ясность сознания он определил, а, кроме неё, еще и весьма ощутимое беспокойство. И предельное напряжение магических энергий, только не ясно спонтанное или созданное волевым усилием. Может ли у Дората случиться спонтанное движение силы, Антон не знал, но уловил из последней беседы с магом и королем, что Дорат чего-то такого вроде как ожидал.

Алеранта… Алеранту предстояло найти. Суть её пылала для него ярко. Но Антон еще не связывался сам с тем, кто уже не был человеком. Незнакомый путь явно будет непрост; удивит неким неожиданным явлением, непременно. И тем не менее, творение этого пути представало прямым и недолгим. Так обещало ему сиюминутное предвиденье. Подобные предвиденья теперь частенько отзывались в сознании на какую-либо задумку о будущем.

Дорат и Аэнор твердили, чтобы он по возможности не связывался с ней напрямую, говорили, что это может его прямо сразу уничтожить, но альтернатив не предложили. Во всяком случае, Антон ничего такого не уловил в сумбурном наборе знаний и слов, которые ему удалось усвоить на сейчас.

Миар. Дорат сделал так, что добраться до этого типа Антон пока не мог. Предстояло еще понять, зачем бы это Дорат так сделал. Но в этом вопросе Аэнор со своим главным советником спорить не стал. А Антону предстояло удовлетвориться тем, что «когда достигнешь нужного уровня, легко справишься с этим». И лишним ощущением собственной никчемности супротив того же Дората, когда он в легкую сделал что-то с его магией в обход его же сознания, используя его же, Антона, силу.

И да, что-то еще было, некая воля. Но она сейчас казалась Антону надчеловеческой.

Антон собрался с силами, чтобы снова взглянуть на сущность своего мира. Вспомнилось, как Даниил сулил ему: «Ты маг, увидишь по сути». После всего, что услышал от Дората и Аэнора, он полагал, что найдет путь. Так и случилось.

Сущность родного мира захватила все его ощущения, едва он коснулся ее. Горько-сладкая. Мягкая, обволакивающая, но колючая на «постощущениях». Ассоциация с запахом возникла далеко не сразу, но в некоторый момент он решил для себя – ваниль и, кажется, роза. Затем он осознал вибрацию, пришедшею из звука, который был слишком многообразен для Антона, и тогда, в первый раз, и значительно позже. Мелькнул сине-зелёный полог, резко сменившийся на более пастельные оттенки тех же цветов, потом они улетели куда-то, как резко откинутая занавесь. И осталась уже целостность того, что было. И ничто здесь не воспринималось отдельно, даже он сам.

Вернувшись в уже неожиданно привычную башню, он ощутил себя совсем иначе. Потом сознание обрело некоторую напоминающую прежнюю картину мироощущения. И Антон отметил, что взглянуть на сущность мира определенно было полезно для общего развития. Но ничего не прояснило. Потому хотя бы, что он не мог понять, что изменилось в последние время и где искать следы проклятого огня. Огненного дыхания там было достаточно. Оно пронизывало всякое движение бытия. И понять, что в нем к чему и на что направлено, Антон все еще не мог.

Тогда он попытался найти соотношение сущности человека и мира. И это оказалось значительно больнее. Сознание и боль людей буквально скребли его существо, и в какой-то момент не вынеся больше, Антон очень высоко оценил некий не им выстроенный барьер для его магии, который Аэнор научил его преодолевать. А Дорат напоследок значительно усилил, отчего усилий на преодоление требовалось больше, но теперь Антон на самом деле понял зачем.

Он измотал уже свой разум настолько, что искренне не замечал этого, и тем более не обращал внимания, как многое попутно искажается в пространстве и структуре энергий родного мира в результате его метаний. Зато вполне себе ощущал нарастающую тревогу. И ощущая ее, не смел бросить своё занятие, подспудно понимая, что начать заново сможет далеко не сразу.

И вот теперь, после двух разных экспериментов, он заодно решился на более «материальную» магию. Потому что и всякие предостережения, и даже предощущение последствий уже не трогали его вовсе.

Огонь, пронизывающий пространство, отозвался огню, сотворенному его мыслью или призванному из ткани памяти, хранимой кровью его и сутью мага в нем? Или еще как-то, но вокруг его ладоней заплясало на вид настоящее пламя, посекундно обжигающее кожу жаром и холодом. Амплитуда ощущений нарастала, и в какой-то момент он сорвался. Вот он вроде бы был готов терпеть это, а в следующий миг закричал и замахал руками, пытаясь стряхнуть с них огонь. От ужаса и отчаянья он просто не мог сделать ничего из того, что знал вроде бы. Становилось все больнее, он едва не потерял сознание. Очухался и осознал, что стоит, прижавшись всем телом к стене башни, которая поглотила огонь с его рук, и теперь там, где ее касались его руки, остались белые следы на черном камне. По его коже бегали радужные блики. Чувствительность вместе с болью стала возвращаться, слезы крупными каплями бежали у него из глаз. А потом боль стала уходить. Разум его фиксировал мельтешение и гул в пространстве вокруг, но сознание Антона отказывалось слышать то, что кто-то старался донести до него посредством их. Он уже почти различал голос, слова. Но когда он смог-таки заставить себя сознательно обратить на это внимание, все вроде бы стихло.

Он не осознано усмехнулся. Очередная иллюзия развеялась только что. Иллюзия, что достаточно знать, чтобы уметь. Аэнор и Дорат предупреждали, что с этим следует по возможности повременить, и что, даже если он сумеет освоить движение огня, это не значит, что сможет при случае остановить пламя Алеранты. Но он полагал, что раз у него такая уж особенная магия, они просто не понимают…

— Как, я велик и могуч? — чуть ли не с ненавистью спросил он неведомо кого и успокоился. Так и не услышав ни согласия, ни возражений.

Башня беспрестанно исцеляла его и подпитывала всякое действие всеми доступными ей способами, но колоссальный вековой запас ее энергий уже подпитывала сущность родного магу мира, и тяжко было ей оттого, что он так велик и могуч. А маг чувствовал это, хоть и не сознавал.

***

Антон забрался на крышу башни. От осознания, что он сделал это при помощи собственной же магии, кружилась голова, хотелось закричать что-то вроде: «Эй-ей! Получилось!». Но он этого не сделал. Вместо того он прошел к центру крыши, поймал несколько силовых линий и осторожно закрутил их в вихрь вокруг себя и далее одновременно стянул воронку в купол над башней. Затем он изменил направление вращения потоков энергии от снизу-вверх и слева-направо до обратного. И когда вихрь над головой сделался достаточно плотным настолько, что, на ощущение Антона, уподобился монолиту камня стен черной башни, он решился-таки сказать вслух о своем намерении:

— Будем творить иллюзию.

Фраза ему не понравилась, и Антон сказал иначе.

— Сделаем эту крышу такой, чтобы гостям отсюда уходить не хотелось.

Под ногами его камень башни пронзили красные всполохи. И зловещие мысли попытались сбить его настрой и развеять замысел. Но он не пошел у них на поводу.

***

— Варенька, — то ли проговорил, то ли мысленно лишь позвал ее Антон.

Пепельноволосая девушка обернулась и в следующий миг уже прижалась к нему. А затем принялась шептать что-то ласковое и тревожное себе под нос, который находился сейчас в районе его груди.

— Где пропадал?! — вдруг оторвавшись от него, она чуть ли не отпрыгнула на полшага назад и озвучила этот вопрос весьма резким тоном.

— Ты прости, но на некоторое время все вы здесь побудете, — вместо ответа на ее вопрос сбивчиво и поспешно отозвался Антон. И исчез для нее, потому как не нашелся, что ответить сейчас.

***

Лариса Сергеевна восприняла свое перемещение как-то удивительно спокойно и на его бормотанье в ответ подозрительно уверенно закивала только.

Отца Антон так и не смог вытянуть. Что-то того не позволило. Зато пока старался справиться, основательно разозлился. И решил подготовить место и для Леонида Степановича, а затем притащить его сюда как-нибудь.

***

Иллюзии для них он творил вместе с Винэей. Наполнять его образы жизнью досталось ей, он же определял эти образы, как мог, более детально ища в сознании троих своих «подопечных» то, что могло бы создать для них спокойную и позитивную атмосферу. И только уже закончив с этим, он на миг впал в глубокое отчаянье. По сути, ведь, считай, в тюрьму посадил и ничего не объяснил толком. Сделал бы кто-то подобное с кем-то из них, кто-то другой… Антон не дал себе довести эту мысль до логического завершения. А затем стало и не до того, потому как он уловил, что в мире, за границами черной башни, там и сям вспыхивают огни. И сейчас он имел возможность любоваться сутью происходящего в полной мере. Кроме прочего, отметив для себя, что, вероятно, его действия относительно близких как-то те огни заметно спровоцировали.

***

В больнице Леонида Степановича не оказалось. Найти его мысленно тоже теперь не получалось. Старательно не думая о прочих возможных причинах того, что магия так подвела на сей раз, Антон убелил себя, что так легко ему все дается по части магии именно в черной башне, в мире нужно осваиваться как-то сверх того… Убеждая себя в этом, он добрался до квартиры, где еще недавно проживал. Люди на улице все как нарочно то ли очень громко думали, то ли говорили меж собой о пожарах в городе. Антон старался никого не слушать, продолжая искать мысленно отца.

В квартире никого не обнаружилось, обожжённый пронзительным чувством тревоги, он снова отправился в парк, к черной башне. Запах дыма витал в воздухе по всему городу, но до самого парка пламя не попадалось его материальному взгляду. Сначала у Антона чуть было ноги не подкосились от увиденного. А затем неожиданно пришло странное спокойствие, и, сделав уже пару шагов, он узнал знакомый след навеянного со стороны мировосприятия, а заодно понял, где отец и что поделывает.

Так что встретились Антон и Леонид Степанович на крыше черной башни, где уже пребывали в зачарованном сне Варя и Лариса Сергеевна. На миг отвлекшись на них, Антон ощутил очередной приступ вины, но запах гари, которого здесь уже не ощущалось, осел в носу основательно.

В первую миг увидев отца, Антон испытал чувство облегчения ровно напополам с яростью. А потом только понял, что Леонид Степанович явно не в порядке.

Лицо у того было бледным и покрылось заметной даже с нескольких шагов испариной, стоял он, ощутимо горбясь и, собственно, недолго думая, осторожно опустился на крышу башни.

***

— Сознаешь ли, насколько беспомощен? Ты же понимаешь, что сам ничего не можешь еще? Не притащить кого-либо сюда, как их вот… — Леонид Степанович кивнул Антону на Варю и Ларису Сергеевну и примолк.

— Винэя…— начал было Антон и тоже замолчал.

— Во многом я помогал тебе действовать, Антон. Ты ведь понял уже. И вот сейчас… С этим тоже… все уже. Не хотелось умирать от этих огней, чтобы ты не думал, что как-то виноват. И хотелось тебе хоть что-то объяснить…

— Поэтому ты здесь? Вот и ладно, вот и хорошо… — перебил Антон. Потому что почувствовал, что купол над крышей башни как будто бы собрался рассеяться, подчиняясь неявному влиянию извне.

— Я найду ее! — оповестил он отца, то ли объясняя свой уход, то ли просто ставя в известность, что сам будет решать, что делать.

Леонид Степанович что-то пытался ему сказать, но Антон решил, что остановить Алеранту самое срочное, потом уж остальное. И поэтому он как мог поспешно спустился с башни. Получилось плохо. Магия помогала как-то сбивчиво, и в результате в нескольких метрах от земли он просто свалился на землю и основательно ушибся. Однако тут же встал и вошел в услужливо наметившуюся прямо перед ним дверь. Внутри он прошел к центру помещения, лег на пол и провалился в поиски Алеранты, понятия не имея о том, что в этот момент и Лариса Сергеевна, и Варя выпали из своего зачарованного сна и практически единовременно открыли глаза.

— Где Антон? — почти тут же спросила Лариса Сергеевна Леонида Степановича.

— Внутрь башни может войти только он. Пока, во всяком случае. Но он там, — не вполне последовательно, явно думая о чем-то другом, отозвался Ларисе Леонид.

— А мы где?

На вопрос Вари родители Антона обернулись, как по команде, но отвечать не спешили.

Варя посмотрела на каждого из них по очереди и затем отвела взгляд, ища что-нибудь, что позволило бы определиться с ответом самостоятельно.

Перед ее глазами за рябящим несколько небольшим пространством чистого воздуха простирался пылающий городской парк. Удивительно, наверное, но она узнала это место, хотя никогда прежде не смотрела на него с подобного ракурса.

Глава 13 Сокровенная тайна

Сокровенная тайна была у Алеранты. Сокровенная причина ее бед и стремлений, беды порождающих. Одно к одному, словно бусины на нитку, собирала она вокруг своей сути то, что годилось, и порой с болью и сожалением, но без сомнения отбрасывая то, что не подходило к задуманному. Она изменилась до неузнаваемости, ее не узнавал и не принимал никто уже, кроме сестры. Она в какой-то момент поняла это. Тогда понимание причинило ей немалую боль, но она продолжила в том же духе.

И так до тех пор, пока Дорат однажды не сказал ей, что она «единственная, кто подходит». Далее, когда он рассказал для чего, она слушала, как должное. Но услышав о том, что она одна может нечто такое, Алеранта уже знала, о чем речь. Ведь столько времени она создавала из себя именно то, что явно уже не могло не оказаться востребованным.

И вот ведь почему.

Суть мира Олар противясь собственной грядущей гибели, настолько же неприемлемой, насколько уже вероятной, пыталась бороться с предначертанным. И когда наметилось сияние завершения отмеренного Олар пути в свете бытия, суть мира воззвала ко всякому, кто мог бы услышать, но явно откликнулась на ту мольбу об исцелении от предстоящей гибели только Алеранта. И согласилась измениться настолько, насколько потребуется. Что бы это не значило.

И, кроме того, главного то есть (хотя, как посмотреть), тайну ее дополнял еще аспект, и он-то и содержал в себе то, что заставляло Алеранту молчать о своей особенной связи с сутью мира Олар.

Довольно скоро, с тех пор, как начала изменять своё существо в угоду требуемому, она узнала, что не только спасение, но и гибель Олар придет через нее. И тогда она поняла: чтобы спасти свой мир, должна будет унести его гибель с собой и откуда-то издалека сотворить его спасение. Правда, как все это будет, она лишь начала представлять толком, уже шагнув вовне.

Ее выбор был в том, чтобы счесть, что ей одной дано знать о том, чем она станет, ибо ей одной доступно было услышать и откликнуться на просьбу о спасении родного мира. И вот теперь, когда оставалась лишь следовать за последствиями своего выбора, Алеранта с трудом находила себя, чтобы добраться до очередного этапа.

И теперь она узнала, как много от нее осталось в ее родном мире. Среди его земли, под покровом его небес. Здесь, где бы она ни была, той, кем она стала, нечем было занять пустоту хоть и нечеловеческой уже сути, утратившей связь с родным основанием.

И теперь она бы, пожалуй, вопреки всему решенному прежде, рассказала бы все хоть кому-то, кто мог бы помочь. Но ее же стараньями, хоть и не вполне осознанными, похоже, никого не осталось. А ей, даже несмотря на все изменения, было невыносимо видеть, как ее пламя уничтожает сути. А еще более невыносимо бывало, когда она сама будто бы была этим пламенем.

«Будто бы», — шептала Алеранта. Сохраняя в мысленном шепоте иллюзию тонкой границы, отделяющей ее от признания. Она всегда была этим пламенем. Только ощущала это по-разному. Горечь осознания наполняла все ее эфемерное теперь существо. Но она бы совладала с этим в итоге, в какой-то момент, если бы знать, что Олар спасен, пусть и так.

Хотя через это «пусть и так» ей без запинки даже в мыслях переступить не удавалось. И небольшая закавычка грозила со временем достичь объемов великой гряды, судя по всему.

К тому же мир не был спасен. И связь оборвалась. Уже привычная, как дыхание, которого она теперь тоже была лишена, кстати, и его не хватало ее разуму. Ведь изменяя ритм дыхания, она осознано управляла тишиной и яростью своей души, теперь это было невозможно для нее. Связи с миром Олар, его землей, воздухом и светом она более не ощущала, разве что опосредованно, в те моменты, когда ее пламя вновь вспыхивало вокруг и внутри него.

Ее воля в этом звучала лишь как ярость последнего мгновения, но призывало ее во вспышках что-то другое. Кто-то. Алеранта, не зная на что еще обратить себя теперь, пыталась понять, кто же.

Вот только видеть четко и пронзительно ясно суть «повелителя» она могла. А распознать — нет.

Алеранта металась вокруг него практически до потери разума. И затем терзалась периодами изматывающего восстановления, хотя бы тем оправданными, что, пока она приходила в себя, ее огонь никого более не сжигал. Кроме нее самой.

***

Открыв глаза, во всяком случае, ощутив, как будто сделал это, Антон обнаружил себя в море огня. Правда, ничего, кроме глаз, от своего тела он не ощущал, а, судя по ощущению глаз, воздух вокруг был чересчур сухим, но и только. Свет огня вовсе не был для этих его глаз чрезмерным, скорее уж обыденным, как собственное тело, скажем.

Потом в глазах зарябило. Следом за тем возникло ощущение, будто бы он трое суток просидел за компьютером, однажды такое с ним было. В тот раз после такого он следующие трое суток вообще на что-либо смотреть не мог, кнопку на чайнике на ощупь находил. Про чайник как-то особо запомнилось.

Неуместное воспоминание чуть не свело с ума, не находя в разуме Алеранты отклика.

Потом Алеранта, кажется, поняла что-то насчет него самого и его «присутствия».

А потом что-то понял тот, кого она называла «повелителем». Антон успел уловить, что Алеранта на миг засомневалась, как ей действовать, зато потом она стала действовать с отчаяньем гибнущего. Вот теперь уже Антон ощутил пылающий огонь всей кожей, а в следующий миг он обнаружил себя уже вновь внутри черной башни. Посреди нее, как на постаменте…

Башня лечила его на сей раз особенно старательно, дольше приводя в чувство, чем когда-либо прежде. Но, даже когда телесная боль отступила, разум Антона не вполне еще ожил. А когда он все-таки осознал себя, то не узнал. То, на что он обращал внимание, и то, что внимания не привлекало, принципиально переменилось для него.

Антон поднялся на ноги. Тело казалось чужим, хоть и слушалось как никогда замечательно.

Антон подумал, что, судя по ощущению, могла пройти уже, скажем, тысяча лет для его мира. Воспоминания о тех, кто остался на крыше башни, когда сам он отправился сюда, чтобы разыскать разум Алеранты, потревожило его.

Он тут же выяснил, что они все еще там, не спят, и времени для них прошло немного. «Немного» ассоциировалось с ощущением, что все это пока укладывается в рамки одного дня. Новое мировоззрение пока позволяло осознать явно только ощущение смены дня и ночи в чужом сознании. Это всё, что было более-менее определенного относительно времени, хотя иной раз и приходили озарения, но сознательно управлять этим знанием Антону толком не удавалось.

Над башней летали ласточки, разум их был легким, но чересчур острым, взгляд видел воздух вокруг слишком четко; летящие мимо потоки сухой субстанции разной плотности и интенсивности то шарахались в стороны то переплетались между собой. Так, во всяком случае, воспринял Антон. А еще он услышал, как на почтительном расстоянии от башни копошится в траве живая масса множества множеств маленьких, но цепких существ.

«Пусть их пока», — решил Антон сразу обо всех там, на верху и внизу. И позвал несколько иначе, чем прежде:

— Винэя.

И из стены башни упал на пол блик зелено-голубого сияния, обозначив человеческий силуэт, сперва весьма неопределенного облика, а затем явно женский. И потом Антон увидел там сияющий теми же оттенками легкого свечения силуэт девушки, ноги которой едва касались черного камня. Прозрачный поначалу силуэт становился под его взглядом все плотнее. Пока не обрел вполне человеческие черты. И теперь к Антону подошла Девушка в радужном сарафане и с радужными бликами на почти черных волосах. Глаза ее чуть заметно сияли сине-зеленым неярким цветом, и, казалось, что эти цвета скрывают что-то изначальное за собой. Свет в башне сделался словно бы дневным, только солнечного сияния не хватало. Зато все оно будто бы притаилось за ее спиной. Так что смотреть можно было спокойно только прямо на нее, но никак не за плечо, например.

— Теперь, когда тебе видна в полной мере моя суть, ты можешь и так призывать меня, но я бы предпочла не воплощаться настолько, — странным тоном обратилась она к нему. И замерла в тревожном ожидании.

— Тебе видна…

С издевкой передразнил ее Антон. И замолчал, осознав чужеродные эмоции.

— Кто так презирал тебя, что я сейчас так ясно это чувствую? — спросил он ее, с усилием соблюдая нейтральный тон.

— Я хорошо его знаю, но мне совершенно не ясно, как обозначить его для тебя, — ответила Винэя. Взгляд ее притом сделался мягче и спокойнее. Колючее отчаянье и нечто еще сродни ему ушли почти совсем. Она хотела бы помочь ему понять, Антон видел это очень ясно.

И, видя это, он смотрел так проницательно, как только мог, чтобы осознать, что же действительно должен узнать у неё, и, наконец, понял, что цепляет его внимание более всего.

— Привычно видеть тебя, как человека, мне так лучше, тебе хуже, я понял. Но почему твой разум настолько другой? Даже суть мира ощущается проще, — заключительную фразу он собирался оставить в мыслях, но прозвучало вслух. Влияние чужой воли рассеивалось, но он попытался зацепить хоть краюшек на память, чтобы узнать, если встретит однажды.

— Моя суть совсем другая, потому что я не для того существовала, чтобы быть частью хоть одного из миров.

— Так зачем же стала? — Антон хотел спросить о другом, но что-то отвлекало сейчас ото всего происходящего, нечто тревожное клубилось за её спиной, заставляя волоски у него на затылке ощутимо подрагивать, хотя он и знал, что нет для него места безопаснее, чем то, где он сейчас очутился.

— Все он… — взгляд Винэи сделался виноватым.

— Сгинь, — хрипло велел Антон, еще не вполне осознав, но уловив что-то уже не просто тревожащее, а реально угрожающее в ее проявлении.

Лишь когда ее человеческий образ исчез, Антон понял, что наблюдал только что, и заставил себя проговорить это мысленно.

«Когда творящий магию наполняет ее образ собственной силой, она становится заметнее тому, кто неотступно ищет ее с тех пор, как потерял когда-то очень давно для них обоих».

Антон видел суть ожидаемого теперь «гостя» в воспоминаниях Винэи, как радужное сияние, но оно очень мало напоминало обычную «радугу в каплях воды, овеянных лучами солнечного света». Что-то подобное он подхватил не так давно в мыслях Аэнора, вот вспомнилось. Сам Антон никогда бы не стал так размышлять о радуге. Впрочем, это прежде. Что теперь можно утверждать о себе, он не знал.

Теперь же он четко видел, что тот самый «радужный» некто уже наметил путь к ней. К Винэе. И явление его сделалось неизбежностью. Антон заодно с Винэей знал теперь совершенно точно, что радужный зверь придет к ней.

— Сюда, то есть, — сам себе пояснил Антон нечто уже очевидное.

А пока он не явился, следует отметить несколько моментов.

«Вероятно, этот «сияющий всеми цветами» знакомый Винэи не тот, кто организовал огни Алеранты в обоих мирах… Впрочем, с чего бы такое утверждение?»

«Может, все эти странно пересекшиеся на его жизни события связанны именно с поисками Винэи?»

«А кто и зачем спрятал ее от него?» — Антон успел увериться, что Винэя сбежала не сама. Попутно он отметил, что в своих ощущениях и осознаниях вовсе перестал сомневаться.

«Наличие еще чьей-то цели не отменяет возможности того, что огни Алеранты явились в его мир ради того, чтобы кому-то найти Винэю».

И как-то совсем уж терялось среди всего этого, возможно ли было допустить, что воплощение Винэи неслучайное явление в черной башне. Той самой черной башне, стены которой Антон ощущает безмерно родными более, чем какое-либо иное место.

Несколько мгновений спасительной почти абсолютной прострации, и новый круг задач, прямо колесом крутится этот круг, а мысли Антона, как та белка внутри колеса. Может ли белка полагать, что бежит, преследуя собственные цели? Отвлекает необходимость бежать, а иначе пришлось бы ответить себе на это.

«Винэя не хочет воплощения и предпочтет умереть, только бы не быть более привязанной к сути одного из мира воплощений».

Антон чуть поморщился, образы и понятия, вокруг которых кружились его мысли сейчас, казались ему простыми и привычными, но сам себе он казался совершенно чужим. Стало вдруг отчаянно тоскливо и одиноко до слез, которые так и не пролились. Ощущения вернули его в тот момент, когда отец с братьями уехали из города. Сейчас он толком не вспомнил бы, сколько лет ему было, однако чувство так обожгло узнаванием, будто вот только успело на миг лишь покинуть его. Это состояние было откликом тому, что ощущала Винэя, находясь подле сути его мира, Антон знал это, и это знание немного выручало, позволяя заставить себя сознавать ощущения эти отстраненно. Не в первый момент, но он с этим освоился.

«Сокровенная тайна Винэи оказалась сродни той, что таила Алеранта», — пришла эта мысль и заставила забыть о другом и о тех образах, что призвали ее.

«Она тоже хотела кому-то помочь, но так, чтобы он не знал об этом».

Винэя с тревогой и теплом отозвалась согласием. Ей явно было жаль… Или другое?

«Ему нужен был тот свет, который давно поблек, но еще теплился именно в твоем мире, без него он больше не мог быть самим собой. Хотел нам оставить миры и уйти. Но ему так нравилось жить…»

— Так ты сюда и собиралась? А что же не так тогда? — спросил Антон частично вслух, а отчасти и мысленно, пытаясь освоиться с разницей восприятия в этих случаях.

«Поймали, как только я откинула занавеску. Я запуталась, а потом поняла, что в ловушке».

Образы, которыми вещала Винэя, основательно, в свою очередь, путались в сознании Антона, но общую суть он, кажется, уловил.

«То есть сейчас ты не можешь сделать здесь то, что собиралась. А что ты собиралась здесь делать?» — Мысленное обращение явно вызывало более пространный отклик у Винэи, во всяком случае, исходя из того, что Антону удавалось наблюдать.

Винэя испугалась и основательно затихла. А Антон решил с железобетонной и неприятной уверенностью, что речь каким-то боком снова о нем.

«Ты, маг», — долетело до него слабое, то есть едва различимое. Оправдание?

Уже спокойно и уверено Антон снова встал в центре этого места. Там, где встречались потоки будоражащей и угнетающей силы. И всмотрелся в суть родного мира, выглядывая признаки приближения огня Алеранты. Он еще не видел, вернее, не сознавал эту картину толком, но знал, что узнает. Огни близились. «Оклемалась-таки в очередной раз?» С холодной яростью отметил Антон.

— Сколько же еще времени? — спросил он себя и, далее, окружающий мир вплоть до самой сути.

«Больше нет…», — донеслось то ли в ответ, то ли само по себе. И от кого не ясно было, но оказалось правдой.

А затем он пытался что-то сделать, но как ни старался, не мог остановить все новые смерти. Зато с каждой чувствовал их все острее. И, более того, все созвучное им, то есть всякая смерть, аукалось тоже покамест очень далеким отголоском, но уже различимо, хоть и едва-едва.

А когда огонь отступил туда, откуда пришел, Антон открыл для себя уже свою собственную сокровенную тайну.

Он понял, что всякая гибель в родном мире отныне неизлечимая мука для него. Возможно, он всегда предчувствовал, что может наступить время, когда это будет так. И как будто бы его жалкие попытки спрятаться от себя заключались в том, что он отчаянно старался ни с кем особо не сближаться?

Вот только с Варей получилось так, что, как только встретил, почувствовал будто бы всегда…

Возле досадного укола воспоминаний скользнуло ни на что ранее виденное не похожее сочетание связи некой живой воли, явно человеческой, и природного потока силы, исток которой никак не являлся ему открыто, рассеиваясь под самым пристальным взглядом.

Просто отвлекшись на необычное, как порой оборачиваются на странный звук неосознанно, совершенно погрузившись в нечто иное и, казалось бы, ничего уже не замечая сверх этого. Он просто «взглянул» и тут же и забыл бы, но затем осознал нечто и вовсе неожиданное – странную остаточную связь этого явления с Варей и уж потом только с ним самим.

Он подхватил «прядь образа», как послесловия маячившую подле него, и осторожно коснулся Вариного сознания, ловя отголосок воспоминания, связанного с замеченным необычным проявлением неведомо чего.

Это было в тот день, когда она попала в больницу, кажется, только вчера или и правда вчера? Странно, но события реальной жизни совсем запутались в ощущении безвременья, и это даже казалось естественным, и этим-то и беспокоило более всего, но все равно не настолько, чтобы переживать об этом.

Помахав вслед Лизе (подруга сказала, что ей уже нужно собирать вещи) Варя на миг сожмурила глаза из-за ощущения, будто бы ветер бросил ей пыль в лицо, ей показалось, что она проваливается в глубокий колодец, она глаза тут широко распахнула и порадовалась привычной картине мира.

Варя сидела на лавочке у подъезда, а ее подружка и уже бывшая одноклассница Вера сидела напротив и вещала:

— Если даже не хочется продолжать, стоит сначала постараться победить изо всех сил и тогда уже выйти из игры. Ну, или поменять критерии того, что счесть победой, вот только лично для себя.

Варя слушала, смотрела на Веру и недоумевала.

— Вер, ты о чем вообще? Я просто люблю его, для меня это не игра.

Вера прищурившись посмотрела куда-то за спину Варе, не спеша отвечать, и в целом взгляд у нее был несколько отстраненный, как и все последние пять минут уже. Варю упорно не покидало ощущение, что она не с ней, в принципе, разговаривает, и не об Антоне у них речь. Варя тоже обернулась в сторону подъезда и обнаружила, что Вера как минимум смотрит на предмет беседы, хоть и непохоже, чтобы о нем говорила. Антон стоял поодаль от подъезда и тоже выглядел как-то странно, даром что смотрел в их сторону, взгляд был нездешний, вот прямо как у Веры. Варя отчего-то не усомнилась в своем сопоставлении, несмотря на довольно приличное расстояние, зрение у нее было отличное.

— Ну, давай, иди уже, я пока тут побуду, — сказала вдруг Вера, то ли настоятельно посоветовала, то ли намекнула, что хочет остаться одна.

Варю ситуация чем-то раздосадовала, возникло ощущение, что подруга что-то затеяла и собиралась ее, Варю, задействовать, а теперь вдруг передумала и решила отослать. И еще Варе не понравилось, что Вера так пристально смотрела на Антона, будто бы он вдруг стал ей безмерно интересен.

Варя резко встала и правда собираясь уйти, но уже сделав пару шагов по заданному направлению, вдруг резко обернулась к подруге, сама бы не сказала зачем, может, просто хотела сказать «пока». В Вериных глазах отразилось столько боли и сомнения, что Варя опешила и ничего более не сказала, резко опустив глаза, она снова отвернулась, и пошла к Антону, на ходу уверяя себя, что поступает правильно, потому что, если Вера пока не готова делиться своими бедами, значит, ей так точно лучше.

Когда Варя, остановилась в полутора шагах от Антона, она всё еще сомневалась, не стоит ли вернуться к подруге, и тут она разозлилась из-за того, как он посмотрел на нее...

Ее и его собственные воспоминания причудливо перемешались у него в голове, вызывая весьма пространные ощущения, но, как бы там ни было, дальше ее воспоминания как будто бы были подернуты пеленой вплоть до того момента, как ее сбила машина.

Антон еще раз очень внимательно проследил след странно сплетённой энергетической субстанции, эта ниточка-связь всё еще была между ним и Варей, но был у нее еще один «хвостик», оборванный совсем недавно, и Антон мог лишь предположить, что до того, как оборваться, он тянулся к источнику своего происхождения. Но даже предположить не получалось, что в том воспоминании Вари связывало ее с этим источником?

Антон выбросил эти мысли из головы, что удивительно, легким движением воли. Они вызывали ощущение, как будто бы его разум растворяется в чем-то неоглядном, непостижимом и … тёмном. И никчёмном. И стало немного легче. А затем пришла полная опустошенность.

Он прошелся из стороны в сторону и остановился снова в центре круга, ограниченного стенами черной башни.

Наверху на крыше, там, где он оставил троих самых дорогих и близких, что-то происходило. Что-то, что требовало его присутствия, на их взгляд, но время казалось улетающим сквозь пальцы. Он знал, что они там живы, здоровы, и прочее не касалось его сейчас. Беспокоило возможное возвращение огней, беспокоило приближение радужного зверя, вызывало глухую тоску отсутствие возможности еще раз дотянуться до разума Аэнора…

«Почему?» — спросил себя Антон. Так как кого ж еще было об этом спросить.

И все до чего смогла дотянуться его мысль в нагромождении сути ее теней и иллюзий было: «Возможно, отец знает».

И не желая встречаться с теми, кого он пытался беречь отныне изо всех сил, Антон обратился к Леониду Степановичу при помощи своей так называемой магии. Он обозначил бы это как-то еще, но при многообразии информации, осевшей в уме за последнее время, определения более соответствующего он подобрать не мог. Главное ведь получалось… Вот заодно понять бы, как это оно вот так взяло и стало получаться?

Заключительная мысль выцепила в сознании Леонида Степановича некое воспоминание. Оно промелькнуло как-то очень вскользь, и Антон только было собрался все-таки вернуться и «взглянуть» подробнее, так как что-то зацепило в увиденном мельком, но отец обратился к нему. Почему-то вслух; там, на крыше, женщины тоже притихли, недоуменно и жадно прислушиваясь. Еще Антон заметил их страх. И за это ему стало стыдно. Он ведь так ничего и не объяснил ни одной из них, подспудно рассчитывая, что что-то будет вынужден сказать за него Леонид Степанович. А вот откуда уверенность, что ему вполне есть что сказать? Антон вспомнил, что они должны сейчас пребывать в счастливых грёзах, на миг его мысли споткнулись об это обстоятельство.

— Умение у тебя не вдруг, — пояснял между тем Леонид Степанович, — вернее, навык не вдруг, а умение все твое, действительно быстро, правда, боюсь, не так хорошо, как кажется. Давай я расскажу лично?

Заключительная фраза прозвучала уже не устало и сосредоточенно, как в начале, а как-то даже весело.

«Не хотелось бы», — честно подумал Антон. Как мог убедительно.

— Ну, тогда лучше тебе и правда увидеть, как это было, — неожиданно смирился Леонид Степанович, и Антон увидел.

Леонид Степанович, очень осторожно шагая, чтобы ни одна половица не скрипнула, вышел с новорожденным сыном на балкон. Ну, не то, чтобы совсем уж новорожденным, уже три дня Антону было от роду. Сынишка спать никак не хотел, Лариса задремала в старом массивном кресле у его кроватки. Братья Антона переговаривались за стенкой как обычно, истово веруя, что родители не слышат.

Леонид Степанович усмехнулся бы этой мысли, но он тоже не спал уже вторую ночь, и поэтому лица его коснулась лишь тень улыбки.

Лариса вместо положенных пяти дней и суток после родов в больнице не провела. В хозяйственных помещениях приключился пожар, и, хотя все более-менее быстро приводили в порядок, все ж таки отчаянно пожелавшую выписаться немедленно Ларису никто не стал отговаривать. Кто-то из врачей настоятельно что-то рекомендовал на дорожку, Лариса все записала. Поблагодарили, как положено, и пошли себе домой с ребенком на руках, очень медленно и частенько останавливаясь. Шли пешком, ведь по поводу машины расчет был на пару дней позже, а своей не было, и такси вызвать не удалось – ждать более часа Лариса не захотела, а заранее никто и не подумал об этом. Шли через весь город, на улице было очень прохладно, неожиданно для времени года, и дабы ребенок не простудился, кутали, как могли. Сын у них был не первый, но только в этот раз все как-то нескладно пошло. Однако же добрались, и никто не заболел пока, во всяком случае.

Антон на руках у отца наконец-то засопел в две дырочки, а отцу его вдруг сделалось пронзительно зябко, и повеяло из-за перил балкона моросью и холодной тьмой, окутывающей мир ночи.

Леонид Степанович обернулся к двери балкона, чтобы вернуться в комнату, но шага вперед сделать не смог. Потому что в раме балконной двери маячил силуэт человека, стремительно наливающийся живыми красками. На этот силуэт совсем не хотелось смотреть, от сути явившегося веяло абсолютным и чуждым.

Лариса сонно что-то проговорила. Ее голос доносился вполне ясно, но слов Леонид Степанович не понял, уловил лишь некоторое беспокойство.

Он хотел сказать жене что-то, но ничего не сказал, его язык, ноги и руки замерли в том положении, как их застало стремительное движение рук от силуэта, нарисовавшегося в раме балконной двери. Одна полупрозрачная ладонь коснулась его собственной головы, а другая лба ребенка. После этого Леониду Степановичу сообщили, зачем пришли. Мысленно, но весьма ясно.

«Учитывая, чему твой сын являет продолжение, мы собирались его убить. Но он маг… И с той самой давно утраченной силой. Сила, без которой придётся ждать нового часа на грани явления. И мы, так и быть, от этой силы не откажемся. Так что, если хочешь, чтобы он жил, поможешь нам обрести путь к его магии в обход сознания. Поможешь – будет жить… до тех пор, пока ты окажешься способен держать его проявление на грани».

На этом воспоминание оборвалось, Антон, впрочем, не возражал, вернее, поспособствовал даже этому. Он внезапно более всего захотел узнать:

«Кто это был? Кто тогда приходил к тебе?»

«Я думал, ты видишь сути уже достаточно ясно… Воплощение сил, для которых подобные нашему миры – инструменты. Той же ночью меня нашел один из тех, кто жаждал рождения магов в нашем мире. А спустя еще семь лет кое-кто из мира под названием Олар».

«Почему именно тебя?»

«Потому что до поры до времени вся приходящая к тебе сила шла через мою суть и казалась другим вдруг возникшей моей собственной. Во всяком случае, издалека».

«И ты принялся торговать этой силой?», — предположил Антон.

«Антон, я делал, что должен был. И тебе нужно уяснить, откуда я знал, что именно должен делать».

Леонид Степанович вдруг как бы заторопился куда-то. Хотя ведь они изначально уже торопились, но лишь теперь об этом вспомнил, по крайней мере, один из них.

«Очередная сокровенная тайна», — обреченно отметил краюшек сознания прежнего Антона.

«Да. Я всегда любил копаться в истории нашей страны, но ты ведь не знаешь, что эта любовь началась с интереса к семейной истории. А он, в свою очередь, привел меня и твою мать друг к другу. И вся эта история для нас с тобой, считай, начинается с Зинаиды Ильиничны. Уже ведь знакомое имя». Заключительное предложение не содержало вопрос, но Леонид Степанович смолк.

«Да», — отстранённо отозвался Антон.

«Она натворила немало всякого даже для тех возможностей, что у нее были… У нас не осталось времени на всю историю. Главное, что…»

Антон теперь тоже ощутил, что время на излете, суть родного мира съежилась так, будто бы приметила очень близко нечто сокрушительное для себя.

«Кто призвал эти огни? Кто…» — попытался выведать Антон.

Но ответа так и не прозвучал в тот момент, хотя пара мгновений на это у них еще было.

А потом башня отозвалась на желание Антона узнать о сути происходящего, собственными стремлениями укрепляя его намеренье. Он ясно увидел собственную суть, хоть и ощущал что-то всё еще отчаянно «отводившее глаза».

Он видел три потока, питающих его. Красный, этот наиболее сродни был ему самому, как его собственная тень или, быть может, нечто вроде отражения. Белый, овеянный мраком, это было чем-то, что породило его суть. И радужный – в нём было всё, что позволяло ему жить. Так Антон видел и пока не понимал. Он почти растворился в попытке осознать, что перед ним.

Радужное семицветие обозначилось резче, красный спектр радуги почти сливался теперь с отсветом первого потока, и это было весьма болезненно. А белый поток и окутывающий его мрак больше не составляли единое целое.

«Белый свет черной башни

В дыме мысли предстанет…»

Эти слова вспыхнули словно бы в памяти, а, может, родились вновь из того, что Антон успел осознать.

Леонид Степанович «отошёл в сторону», объяснить иначе уже все равно не получится, он смирился с этим. Смутно промелькнули те строки, что, в отличие от Антона, он действительно видел своими глазами в книге, и завершение стишка вспомнилось:

«Воплотив день вчерашний,

В тот же час он растает».

А сознание Антона погрузилось в историю о Зинаиде Ильиничне. За несколько мгновений его разум успел воспринять далеко не всё, чего искал, но в причудливом смерче чужих стремлений он, ухватывая множество, казалось бы, пустых мелочей, видел истинные сути участников и событий.

Черную башню наполнило титаническое спокойствие и оглушительная тишина. Всякие цвета исчезли с ее стен, изнутри остался лишь пронзительно черный монолит. А снаружи башня сделалась сперва сияющей чистейшей белизной, а затем совершенно прозрачной. Идеально ровный круг ее стен заполнила, на взгляд стороннего наблюдателя, странноватая желто-зеленая трава. Благо стороннего наблюдателя не обнаружилось, а, возможно, там никого не оказалось неслучайно. Но если б кто был, то пронаблюдал бы еще, как идеально ровный круг желто-зеленой травы покрылся изморозью.

То и дело вспыхивающие в тот день миниатюрные пожары по всему городу внезапно погасли. В больнице, которую чудесным образом вот совсем недавно покинули отец Антона и девушка Варя, в одной из палат взорвалось возникшее из ниоткуда облако черного пепла, в тот момент рядом никого не оказалось, зато все покрывший черный налёт через несколько минут стал неприятным открытием для уборщицы, которая только закончила там уборку за пять минут до того. Женщина и так была сама не своя, обнаружив вот только что, что куда-то пропала внучка Варенька, которая вместо того, чтобы отлеживаться себе после травмы, взялась зачем-то помогать бабуле. Теперь вот, глядя на черные комки непонятной грязи вокруг, она разрыдалась, совершенно не сознавая, но чувствуя явно, что два её огорчения пагубно связаны между собой. И, вслед за этой неосознанной явностью, пришёл страх. Страх и чувство беспомощности перед ним.

Подобные черные облака различного объема и плотности возникли и разлетелись в следующие несколько минут в различных точках города, везде, где бывал Антон за последние дни. Начиная от той лавочки во дворе его дома, где «окуривал» Антона так и оставшийся безымянным для него незнакомец, попутно сообщивший ему, что он маг и может понадобиться ради общения с надмировой сущностью.

А у людей в городе внезапно повысилось настроение, у кого-то основательно, а у некоторых лишь чуть-чуть. Мир словно бы стал вдруг светлее, совсем не много, но ощутимо даже для самых бесчувственных. Цвета стали ярче, хоть тоже едва-едва, но заметно. Кое-кто недоуменно протер глаза, восприняв происходящее, как резкое прояснение зрения.

Воздух сделался чуть суше. И некоторые кое-где на улице, а также в подъезде одного дома недовольно стряхивали невесть откуда налетевший черный пепел, въедливый до невозможности и пахнувший чужеродно, но притягательно.

Все, кто в тот момент по каким-либо делам оказались на территории городского парка, подчиняясь непонятному, но настоятельному желанию, поспешили в город и как можно дальше от отчего-то сегодня вовсе не привлекательной зелени многолетних деревьев.

С высоты птичьего полета парк являл собой идеальный, неестественно ровный круг, огороженный автомобильной дорогой, словно бы полосатой лентой. Семь полос получалось: пешеходная дорога, полоса травы, дальше автомобильная дорога, две полосы которой были разграничены ещё одной «полоской», их разделяющей, шириной в пару шагов, и далее все в зеркальном порядке. Четко в центре паркового круга снова проявилась сейчас черная башня.

Вид у колоритного сооружения теперь был такой, будто бы она подвергалась многодневной осаде, сопровождаемой обстрелом ее стен из тяжелых орудий, монолит нигде не пробило насквозь, но стены покрывали трещины и различных оттенков пятна, смотрящиеся, как раны. Однако покамест башня выстояла. Более того, едва заметно по краюшку повреждений маячили попытки срастись и вновь сиять несокрушимым черным монолитом. Но наравне с тем нечто ощутимое, но пока не видное глазу, сгущалось вокруг, как бы набирая потенциал для очередного удара. Солнце же в небесах неотвратимо вело время к вечеру того дня.

Глава 14 Во имя любимых

В доме было очень тихо, как будто безлюдно, случись заглянуть сюда случайному человеку, он бы точно так и подумал бы. Но на самом деле людей тут было не менее обычного, просто все они неосознанно, а кто-то и вполне сознательно, сновали по своим делам, стараясь быть как можно более незаметными, как могли тихонечко, все заняты были своими обычными делами.

Хозяйка дома недавно сильно хворала, а теперь враз стала весьма деятельна, но почти безмолвна, и все домочадцы словно бы сговорились следовать её примеру – никто лишнего слова не говорил. Ну а так как порядок здесь был налажен, то разговоров особых и не требовалось. И смеяться, и плакать в голос люди заодно избегали, вот потому-то и было так тихо и как будто безлюдно вовсе.

Зинаида Ильинична брела из комнаты в комнату и без конца поправляла что-нибудь по пути. То вот она собрала кружевные салфетки, разложенные там и тут по комнате, и, сложив в одну стопочку, убрала в шкаф. Теперь переставила стулья от стола к окну. Не обошла своим вниманием и замысловатые светильники, что стояли в коридоре, прикрыла их плетенными весело окрашенными колпачками. А затем, пройдя несколько шагов, останавливалась, возвернулась и предала только что изменённому первоначальный вид. За этим бесполезным, на взгляд случайного наблюдателя, занятием, она обошла дом по второму разу, следуя замысловатому маршруту, дважды миновав комнату матушки своей. Но, оказавшись поодаль матушкиной двери в третий раз, Зинаида решительно развернулась и направилась прямо к Нине Ивановне.

— Мама, — сказала Зина, без стука распахнув тяжело подавшуюся дверь темного дерева. Дверь когда-то прежде удивляла тогда еще многому дивившуюся Зиночку, так как прочие двери в доме составлены были из светлой древесины в тон со стенами, и только для этой комнаты сделано было на особицу, но удивление осталось в далеком прошлом, сменившись принятием по мере закрепления привычки видеть все так, как оно есть, не задаваясь вопросом, отчего же оно все именно такое.

Никогда прежде не поступала она столь бесцеремонно: не было у Зины обычая входить в чью-либо комнату, не постучав прежде и не подождав ответа не менее, чем с минуту. С тех пор, как научена была стучаться перед тем, как зайти, а научили ее этому, когда было ей чуть менее пяти лет от роду.

Но и матушка ее занята оказалась тем, чего Зинаида Ильинична и помыслить о ней не могла бы никогда, кто бы не утверждал, что подобное возможно. Нина Ивановна курила. Однако непредставимое ранее зрелище, казалось бы, Зину не тронуло. На то похоже было потому как, не ожидая даже ответа на свое обращение, она подошла к матушке, как ни в чём не бывало.

Нина Ивановна между тем отложила трубку в сторону и повела раскрытой ладонью над замысловато переплетающимися густыми струйками дыма. Тонкого ажурного плетения различного цвета нитью скатерть подстать занавесям оконным была убрана со стола и аккуратно сложена поодаль в кресле. На стол не просыпалось ни грамма пепла. И собранный из дерева, но необычного, чуть зеленоватого как будто оттенка стол, в соответствии с заведённым здесь обычаем, мог бы гордиться сияющей чистотой.

— Я не курю Зинаида, это ради твоего отца, — не поднимая взгляда на дочь, сообщила Нина Ивановна.

Одета Нина Ивановна была чуть более тепло, чем, казалось бы, необходимо и чуть более торжественно. На голове её, отчаянно непривычно Зининому взгляду, не наблюдалось строгой аккуратной убранности. Темные густые тщательно расчесанные пряди свободно струились по плечам и спине, прелестно контрастируя с пронзительно белой пуховой накидкой невероятно изящного рисунка.

— Поясните, — безразличным тоном проговорила Зина в ответ матушке и осторожно, притом легко, опустилась в кресло, устроив скатерть, что там лежала до того, у себя на коленях.

Устроившись в плетённом кресле, Зина оказалась в несколько непредвиденном положении. С одной стороны прямо за её спиной располагалось чуть раскрытое окно, увенчанное резной аркой, по которой вился очень простой узор, словно бы простым топором рубленный, да без затей. С другой стороны перед ней непосредственно располагался столик, на котором дымилась разожжённая Ниной Ивановной трубка. Простая трубка, без украшений всяких, даже не окрашенная как-либо любопытно.

Дым из трубки, теперь вытягиваемый в окошко, овеивал и Зину, принося с собой чужеродный, но невероятно притягательный аромат. Зинаида Ильинична невольно чуть резче обычного втянула воздух и медленно выдохнула, увидев тотчас вкруг себя нечто с недавнего времени печально знакомое. И она еще пару раз вдохнула судорожно, подспудно борясь с тревожными воспоминаниями. И так продолжая всё еще в ожидании ответа матери.

— Он оставил мне заботу о вас: о тебе и Мите, и о… — заговорила в кой-то миг Нина Ивановна и махнула рукой в сторону окна. И мать с дочерью обернулись туда, куда обращен был сей жест, чтобы вспомнить о черной башне в саду, которую никак нельзя было увидеть из этого окна, но для обеих женщин уже невозможно было не чувствовать её присутствие столь близко. Каждое мгновение своё соизмеряя её присутствием, и смотреть в её сторону для того не надобно было, но посмотрели.

— Продолжайте, матушка, — попросила Зина. Так попросила, словно бы требовала ответов, так с матерью она не говорила обычно, и обе вдруг вспомнили об этом сейчас.

Несколько мгновений миновало, а Нина Ивановна все молчала, и поэтому Зина снова к ней обратилась, теперь уже явно с просьбой, чуть ли не жалобной.

— Зачем это батюшке? — она указала на трубку, уже чуть менее интенсивно овеивающую ее белыми облачками струй дыма. Белые туманные змейки, ничуть не переставая, всё переплетались, словно бы увлёкшись игрой – погоней друг с другом.

— Я не справилась, и ему пора знать об этом, — ответила Нина Ивановна и пристально посмотрела на дочь.

Та немного подумала над своими словами, прежде чем отозваться.

— Так и как же он узнаёт подобное? Куда этот дым долетает? — первый вопрос Зина задала матери, а второй, как ни странно, себе.

Нина Ивановна вновь помалкивала, с болью, но и с некоторым любопытством наблюдая за дочерью. А в руках её невесть откуда взявшееся мелькало вязание некое.

— Значит, он там, странно, что мы не встретились? — с холодной улыбкой сказала Зина чуть погодя, — Я теперь понимаю, откуда там то, чему неоткуда было там взяться.

— Он не знает всего о тебе…

Чего именно не знает Зинин отец, Нина Ивановна не сказала тогда дочери оттого, что в комнату постучали.

Не отвечая, Нина Ивановна встала и прошла к двери, распахнула ее радушно и сказала гостю:

— Заходи, Дмитрий Ильич, здесь поговорите с женой, я Вас оставлю, посмотрю на внука, пора уж. Ровно через час буду с ним здесь.

Сказав так, Нина Ивановна вышла из комнаты легким, девичьим шагом и будто бы с внезапно одолевшей её поспешностью, а Дмитрий Ильич в комнату вошел и занял кресло напротив Зины. Но, едва успев устроиться, он встал и кресло несколько передвинул, поближе к жене. Затем он хотел было затушить дымящуюся трубку. Но Зина не позволила, остановила его руку и покачала головой. Дмитрий Ильич вернулся в кресло, но перед тем нежно, порывисто перехватил Зинину руку прежде, чем она успела убрать её, поцеловал и лишь затем отпустил.

— Что у нас с тобой случилось, Зина? — обратился Дмитрий Ильич к жене, глядя на неё ласково, но требовательно. И с великим, казалось бы, безбрежным доверием.

— У всех случилось, Митенька, а у нас просто особенно, но ведь заодно со всеми.

Зинаида Ильинична посмотрела на него с великой любовью и притом виновато. Взмахнула ресницами и прикрыла глаза, чуть откинувшись в кресле. Затем она села ровно и изящно, принимая привычную позу, пригодную во многих случаях, что на балу, что в домашней гостиной уместную. И обратив на Дмитрия Ильича пронзительно ясный взор печальных и по-особенному уставших синих глаз своих, заговорила и о случившемся, и о предстоящем.

— Батюшка нашёл тебя неслучайно, то есть не случайно встретил и решил, мол, помочь сироте, он тебя очень искал и, уже отчаявшись найти, только тогда обнаружил, — Зина чуть заметно улыбнулась собеседнику, сказав это, и лишь после продолжила.

А Дмитрий Ильич слушал её очень внимательно и видел сейчас душу её трепещущую, как есть изможденную предстоящим ей много более, нежели уже совершенным.

— А пока он тебя разыскивал, получилось, не узнал о том, что я родилась. Он, видишь ли, думал, что такое невозможно, потому как матушка моя ведьма, а он маг, и они для того, чтобы ребёнка не получилось, хорошо постарались. Он думал, что достаточно хорошо, и со спокойной душой поехал тебя искать, а она не смогла меня извести, а потом смирилась. Ну и он смирился, когда вернулся, а затем из-за того, что нас двое здесь росло, так матушка утверждает, ему пришлось уехать. Тогда мы с тобой да матушка здесь остались. Полину Матушка позже сама уже нашла, ну это ты помнишь?

— Помню, — отозвался Дмитрий Ильич и хотел было спросить о чем то, но Зина и без вопросов уже продолжила рассказ.

Дмитрий Ильич пока мест промолчал, но некоторую поспешность её отметил.

— Они тут за местом приглядывали, ни один из них не мог уехать, для удобства поженились, чтобы проще все было. А потом… Отчего-то вот я получилась, но так как помимо меня детей уж не было, видимо, и впрямь случайно.

Зина примолкла лишь на мгновение, чуть опустила взгляд и продолжила.

— Ты удивляешься, но не так, как я, когда узнала только, тебе уже известно что-то?

— Я тебе рассказывал тогда. Лет двенадцать нам обоим было, не помнишь? — ответил Митя, несколько хмурясь.

— Я не поверила, думала, выдумываешь, чтобы развлечь меня, — очень горько улыбнулась Зина, — а, кроме того, что тогда говорил, что-то еще узнал после?

Пока он истово пытался вспомнить, Зина молча любовалась им, и неприемлемое ощущение на миг посетило его, порождая мысль столь же не приемлемую: «Будто на прощание запоминает».

— Нет, вроде бы, — Дмитрий Ильич смотрел на жену с беспокойством, видел, что ей тяжело на сердце, но разговор прекратить и не думал. Ни в одном ее слове, как и в разуме собеседницы, он ни капли не сомневался, оттого-то и полагал уже крайне желательным знать, что у них происходит немедленно, еще много более, чем когда этот разговор только начат был.

— Общий их ребёнок – это было слишком, а вот ты, а потом и Полина кстати оказались, матушка вообще надеялась, что вас друг к другу потянет, привораживала даже, сама призналась.

Сказав об этом, Зинаида Ильинична вопросительно так на мужа посмотрела.

Он в ответ лишь недоумённо пожал плечами, Зина вздохнула, доверчиво и с легким сердцем кивнула своим мыслям и продолжила их разговор.

— Если бы у вас здесь ребенок родился – это было бы…— Зина замялась припоминая, — «этим возможно было бы управлять одному из нас», — процитировала она на память, — отцу или матушке, то есть управлять было бы возможно. А так только я вот… — Зина снова замялась, но все же преодолела нерешительность, устав от подобного в беседах с матерью, — и ты тоже мог бы.

— Что я могу? — спросил Дмитрий Ильич, почувствовав, что Зина намерена несколько переменить тему, оставив ему эту явную недоговорённость для его личного беспокойства и сомнительного спокойствия своего.

— Мог бы, теперь уже не получится, я всё сделала, нужно было решиться, а то бы его уже не было. Нашего сына, Степана Дмитриевича.

Она вскинула руку, прося мгновение, а затем, сжав ладони в кулачки и безжалостно смяв злополучную скатерть, поведала ему:

— Нельзя только, чтобы рождалось больше трех детей в семье, на четвертом ребенке сила воплотится, а так она будет охранять и оберегать, как я организовала, никуда не денется, пока тот мир существует.

Она собралась с мыслями и попыталась объяснить, о чем речь, видя, что вот теперь уже Дмитрий Ильич ее вовсе не понимает:

— В нашем с тобой ребенке, рожденном на пороге двух миров, воплощена заключительная сила завершения очередного этапа. То, что осталось неистраченным в битвах прежнего времени. Не всё, конечно, но нечто гибельное, то, что должно было убить его, едва он родится, и заодно с его душой покинуть мир, но я не позволила.

— Что-то ведь еще… Кого ты еще должна была потерять, по их мысли? — спросил Дмитрий Ильич о том, что увидел в ней. А о том, «как это она не позволила», спрашивать не хотелось бы вовсе, но он был намерен и спросить, и настаивать на ответе, если сама она не расскажет.

— Тебя, Митенька… И Полине было не жить, но она, говорят, смирилась, с ней я говорить не хочу об этом. С ней не хочу, — повторившись, словно утверждая окончательно для себя решение уже принятое, Зина продолжила свой рассказ, — Мне же, по мысли их, следовало дать жизнь новой магии для будущих магов. Я не стану… Теперь уже и дать-то нечего.

— А если бы случайно? — спросил Дмитрий Ильич сразу о многом.

— Если бы у меня случайно не получилось, они бы и сами справились, а теперь из-за моего рождения как раз не могут уже. Если наш сын погибнет, не оставив наследников… Я не знаю, что будет, говорят плохо… Нет, лукавства не желаю, хоть в этом, хотя бы с тобой. Если он умрёт, не оставив наследников, магия, та, что свойственна только сути рожденных нашим с тобой миром, уйдёт окончательно. Во всяком случае, до следующего этапа, а это не менее тысячи наших лет, но возможно, больше. Её им жаль. Кому им – не спрашивай, сказала б теперь же, если б могла назвать, не призывая.

Зина вскочила на ноги и подошла к окну, не находя, куда деть руки, но взгляд ее был твердым и голову она вскинула как королева, оповестившая только что подданных, что им придётся умереть во имя неё.

— Поэтому они оставят ему жизнь и тебе, — словно бы в оправдание сказала она, но помимо вины в словах ее было утверждение, что так и должно быть.

— Если родится четвертый ребенок, ну, когда-нибудь? — спросил её Митя, пытаясь охватить и осмыслить услышанное.

— Не должно, я… так сделала, — заверила она его и себя.

— Как и твои родители когда-то? — осторожно уточнил Дмитрий Ильич, словно бы по весеннему льду ступая.

— Да… — потеряно отозвалась Зина, но он видел, что она что-то не договаривает.

— Всего не скажешь? — спросил он. Теперь так, что Зина вздрогнула, хоть и тихо совсем сказал слова свои Дмитрий Ильич.

— Скажу, просто объяснить надо… Боюсь той, что делает подобное, не будет места рядом с тобой, я пойму это и приму, раз требуется, просто дай хоть день еще.

Муж обнял её и выслушал яркое и краткое повествование о том, как Зинаида Ильинична побывала в ином мире. Она назвала его странным именем: Олар. Попыталась было объяснить, отчего такое название. Но, не объяснив толком этого имени, рассказала, как попала туда нечаянно и как вернулась, уже обретя понимание об этом пути. И явно не упоминая многого, о чем хотела бы и должна была бы сказать. Однако она спешила. И он, явно видя это, не мог уловить причины, но уже разделял и спешку её, и тревогу, и вину, что бы там ни было. Так думал он тогда.

Дмитрий Ильич внимал этой истории до самого возвращения Нины Ивановны. И хотя он счастлив был и теперь всё еще, что, невзирая ни на что, жена вернулась к нему, и оттого они теперь вместе, но в весёлом и нежном голосе жены он всё более слышал тяжелой тревоги. С каждым словом, с каждым поспешным движением рук, с каждым взмахом пушистых ресниц, которые прикрывали глаза её на мгновения время от времени и в такие моменты виделись ему словно бы огнём опалёнными. Она вещала о том, что ей было ради чего вернуться, а ему слышалось чуть ли не прощание. Но он не желал верить этому предчувствию, хоть обманывать себя и не намеревался, так как не привык совершенно.

Нина Ивановна вошла удивительно бесшумно, ни дверь, ни половицы ничем не выдали её, но Зинаида и Дмитрий присутствие ее ощутили. И, словно бы подчиняясь с детства привитому своду правил, отпрянули было друг от друга. Однако тут же, не оборачиваясь вновь друг к другу, Дмитрий Ильич и Зинаида Ильинична взялись за руки. А затем Митя сжал Зинину руку нежно, но крепко, стремясь защитить от всего, с чем мог бы справиться, и заслонить хоть на миг ото всего прочего, что бы не мучило её сердце, лишая должного притока крови её внезапно заледеневшую ладонь.

А Нина Ивановна, на них как будто и не глядя, подошла к окну, укачивая на руках внука и бормоча тоном колыбельной не вполне соответствующие слова. Зина разобрала, но ничем о том не объявила, а Дмитрий Ильич скорее, на счастье своё, не понял ни слова.

Они стояли так, обрисовав сколь идеалистическую немую картину внешне, столь же трагическую внутри.

Так ведь это выглядело: стояла прелестно одетая в летах уже, но прекрасная более, чем в юности, дама, с внуком, облаченным в изящно вышитые пеленки, у чуть приоткрытого окна, за которым негромко напевала природа песню славы и горести бытия. А поодаль, словно бы застыв в естественном умилении и одобрении, предстали родители того дитя, что посапывал себе на руках у бабушки.

А вот так это предстало для участников событий: могучая ведьма, если бы мерить силу её по прежнему этапу взаимодействия надмировых явлений, пожинала в мыслях своих ныне плоды немочи перед той, что должна была бы принести ей гордость и заслуженный покой в старости. На руках у нее взрастало семя будущих бед мира, хранить который было её святым долгом, а поодаль стояли непосредственно виновные в его рождении. И хотя она окутала его собственноручно сплетёнными оберегами, дабы хоть до поры защитить вверенный ей мир, она не имела и надежды, что зло минует. Если с дочерью её могло ещё сложиться принципиально разное, для этого ребёнка было не так. У него судьба могла быть лишь одна. И чем долее она не настигнет его, тем больше поглотит заодно с ним однажды. С этим самым вот пристанищем огня итогового или с тем, кто, наследуя ему через проклятую теперь кровь, воплотит эту силу, заключит её ради собственного истинного уже наконец завершения.

Нина Ивановна знала о Зининой магии не всё еще, но многое, и вопреки надеждам той, вполне ясно провидела, что если не в её сыне, внуке Нины Ивановны, так в потомках его судьба заключительного этапа явится в мир, и пламя итога заберет много более, потому что сдерживалось сколько-то, да еще расколотое на два мира, самым что ни на есть чудовищным способом. А сдерживаться ему порядка ста лет предстояло, меньше не выйдет, но и более не позволить, возможно.

— Тебе известно уже, что сделала она, чтобы жил твой сын? — словно бы о погоде спросила Нина Ивановна Дмитрия Ильича.

Она отвернулась от окна и передала дочери ребёнка. Зинаида Ильинична пошатнулась, стараясь скрыть внезапную, но ожидаемую немочь. Дмитрий Ильич нахмурился, и когда Зина направилась прочь из комнаты, хотел следовать за ней. Но Зина не оборачиваясь остановилась и медленно покачала головой. Он понял её и остался, а она дошла до двери, та сама перед ней распахнулась, и Зинаида Ильинична проследовала в коридор, а дверь осталась нараспашку.

— Зина… — Нина Ивановна будто бы с тоской проговорила имя дочери, а потом горько, но с гордостью усмехнулась.

На пару мгновений заглянула тишина к ним в комнату и спорхнула, гонимая безраздельным беспокойством Нины Ивановны.

— Вот представь себе, — поведала она зятю, устраиваясь в кресло, тоном заправской сплетницы в привычном своём кругу, — пока мать тут… даже и не знаю когда, в общем. А весь дом уж себе подчинила, вот ведь плутовка, и то ведь в тоске и печали. Ну давай-ка о другом расскажу, присядь, послушай.

И Дмитрий Ильич вдруг обнаружил себя уже в кресле напротив воспитательницы, словно бы она собралась, как в детстве бывало, раскрыть для него правду о славе и ужасе прежних времён.

А она почти что о том и собиралась сказать для начала, но вдруг передумала, на миг сбитая с толку опять, в который раз уже, своевольным сердцем.

– Ты научился ли любить мою Зину всем сердцем уже, Митенька? Скажи мне, открой правду, как матери её, доверься. Отчего-то я не вижу уже сама этого, а ведь прежде без труда заглядывала в самые потаённые, даже и кромешные закутки души. Но с тобой отчего-то всегда ошибаюсь. Не всегда, так чаще, чем можно бы мне.

— Отчего вопрос такой слышу сейчас? — начал было Дмитрий, совершенно не ожидавший подобного вопроса в тот момент, но он вдруг понял её сверх услышанного и потому тотчас ответил, как на духу, — да, Нина Ивановна.

— Вот и держись этого, — потребовала она твердо, а затем вновь переменилась в своём настроении, — а я вот не смогу её простить. Но не обо мне речь.

Нина Ивановна глянула на всё еще ровно дымящуюся трубку на столе и продолжила.

— Моя дочь убила надежду на естественный и ровный переход к новому. Ради любимых своих. Ради…

По лицу женщины пробежала тень древней печали, отголосок чудовищной вины и тоска об утраченном сломили её. Беззвучный для простого человеческого слуха вопль тоски её пронзил мир до основания, до трепета его сути, но лишь печальная улыбка скользнула на ее лице. Только печальная улыбка, не более.

— Что же сказать, поймешь ли? А знать тебе следует, мне нужна будет твоя помощь, и я верю, что получу её, ибо ты… Моей силой воспитан.

Она не смотрела на него, только куда-то вдаль, мимо собеседника, но Дмитрий ощутил себя во широком поле, один на один с вездесущим, подобно ветру, свидетелем, от которого не скрыться.

— Она запечатала пламя итога. Урвав ту, что рождена пламенем вечности. И ей мало было разорванной сути, которая утратит себя, лишая множество продолжений, быть может, и нашего мира светлой сущности, она призвала еще двоих, чтобы стеречь и оберегать содеянное. В веках, если понадобиться. Но мы ей не позволим, Митенька, я не могу, даже ради любимых, и ты не станешь, ты же воин, ты знаешь, что за жизнь стоит сражаться, можно и жизнь отдать, и свою, и чужую. Но не бессчётные жизни ради одной.

— Я смогу избежать этого, он сможет избежать, никто не умрёт! — прозвенел Зинин голос полный горечи и убеждённости ровно в половину. Словно бы из самого пространства раздались её слова, а, вернее, словно бы из струй дыма над старой глиняной трубкой.

— Это как же, доченька, ты содеешь такое? — с коварным прищуром, устремив взгляд на Дмитрия Ильича, вопросила Нина Ивановна.

Она словно бы ждала от него знака – согласия некоего, что они могли бы уже сейчас быть заодно.

— Останься, Митя, я сейчас приду, — отозвалась Зина. И верно, явилась, пары минуты не прошло. И сына у нее на руках не было.

— Как это будет? — спросил Дмитрий Ильич, покуда Зина еще не вошла.

— Сперва, как только он впервые осознано призовет магию, пламя никого не обожжёт, лишь озарит мир своим светом ярко и не долго, увидят немногие.

Нина Ивановна смотрела теперь строго в глаза собеседника, и во взгляде её словно бы плясали отголоски пламени, слова о котором слетали с её все более блекнущих губ.

— Затем придет уже сжигающий изнутри огонь, и раз от разу он будет брать чуть более вокруг, помимо того, в ком вспыхнет, продолжать?

— Чем всё... К чему это поведет?..

— Если прошло бы лет десять – деревня от мала до велика, ни росточка на века вперед за тем. Если, скажем, лет сто минует, город. А если, если более, смотря на сколько. Страна, мир… Но я… До этого не допущу. Сильна Зина, но знала не так и много, когда взялась действовать. И не узнает более теперь…

Зина вошла именно в этот момент и, глядя на Дмитрия Ильича, окончательно спокойно сказала, только его видя и лишь к нему обращаясь теперь:

— Я забрала у него троих, одна суть светлая звалась Винэя.

Зина опустила глаза, вспоминая слова:

— «Пленителен твой облик, красота, пленителен твой взор – очарованье, душа моя взирает без стыда на прелесть твоего образованья». Бедная девочка, но это было очень красиво.

Зина прошла к столу и медленно повела рукой над трубкой, по-прежнему источающей дым. Дым словно бы обвил ее руку, ластясь, как домашний котенок, прося ласки и чуть опасаясь быть отвернутым.

— Две других девочки не обрели имени, или я не распознала их, они… Они теперь среди людей. В том мире одной я расплатилось с его сутью, он не смог отказаться от такого дара и открыл мне дорогу к мосту тамошних магов. Это…такая прелесть. Но она была очень нужна ему, продлить королевский дар. Так кстати для меня отец практически, невольно, полагаю, все подготовил, но у него не могло бы получиться, только у меня. Не знаю, на что он рассчитывал, может, лгал просто им и себе. Хотя лгать магам он мог, но неужели суть тамошнего мира не открыла бы им правду? Не знаю.

Зина судорожно вздохнула. Дмитрий Ильич молчал, потому как, что сказать своей Зине у него было, но он не узнавал её. Вот сейчас перед ним была словно не она вовсе, так он чувствовал, и было ему страшно. Ничего из сказанного ею так не могло бы напугать, как само это ощущение.

Но потом она неожиданно оказалась подле него, обняла, прижалась отчаянно и затем подняла к нему лицо. Он заглянул ей в глаза, и тогда она заговорила вновь. И теперь вот он признал её вновь, голос и отчаянную любовь в до боли знакомом взгляде пронзительно синих глаз.

— Я не узнаю забвения, покоя, тишины, даруемой уставшим душам, я буду рядом, пока люблю, а любить я буду вечно, ведь вечность – это лишь черта для того, кто боится забыть, а мне забвение отныне не ведомо.

И растворился взгляд сияющих пронзительной синевой глаз, в сущности, единой для двух миров, теперь повязанных более, чем исходный и порождённый им мир.

А Зина проговорила нараспев, словно бы она оказалась внезапно в сумеречном состоянии между сном и бодрствованием, когда помимо души близ тела пляшут многие сущности, иной раз подбрасывая то мысль, то слово:

— Мир-исток стал хранилищем ключа от гибели, нагнетаемой все более с каждым мгновением, а мир, порожденный им, опутан был цепью, замыкающей силу ключа. На предстоящие сто лет для исходного мира, как оказалось.

Завершение фразы подтолкнуло Нину Ивановну вмешаться в происходящее. А Дмитрий Ильич осознал неожиданно для себя, что Зина его и сама сейчас не ведает, что говорит, что пророчит.

Откуда-то донёсся плач ребёнка, Дмитрий Ильич как очнулся от наваждения и хотел было задать вопрос, но не желая этот вопрос от него услышать, Нина Ивановна пояснила и так:

— Нельзя позволить прерваться его роду, пока суть порожденного мира не приблизится к своему краху, именно для этого придётся отложить это, как я надеюсь, не более, чем на сто лет. Когда же это случится, кто-то должен будет разбудить магию в нем, а чтобы он родился, тот, в ком её пробудить можно будет, я позабочусь.

А вот о том, кто должен будет разбудить, речи отчего-то не было.

А во дворе, там, в саду, раскинутом словно бы вкруг черной башни, Остап закричал зычно и раскатисто:

— Иван, Даниил! Вечно носит невесть где…

Но те, кого он звал, не могли тогда ему откликнуться, он просто забыл об этом, по привычке зовя их помочь в том, в чем они помогали ему обычно.

И однажды, неведомо когда, но позже уже, Нина Ивановна и Дмитрий Ильич стояли подле друг друга в той же комнате, а перед ними на столе лежала книга, и на сей раз скатерть со стола не была убрана. Но интерьеру вовсе не соответствовала. По черному льну вилась вышивка тонко закрученного красно-белого узора. Подле книги лежала простая глиняная трубка, вновь источающая струйки густого дыма. Книга была раскрыта на середине, и овеянные неярким светом семи свечей страницы маячили светлым, нетронутым чернилами листом.

Нина Ивановна взяла Дмитрия Ильича за руку и положила его ладонь поверх незаполненных страниц. Ведьма творила свой наговор, и внимая ей со страниц книги заструилась бледная чуть заметная зелено-голубая дымка, а потом по контору ладони Дмитрия Ильича проявилась едва заметная семицветная аура.

Отпустив ладонь Дмитрия Ильича по прошествии некоторого времени, Нина Ивановна сказала ему так:

— Вторую половину книги ты заполнишь, смотри, пытайся осознать, как может и должно быть, и записывай, формулируя, как я учила тебя. Пройдет сотня лет, и книга поможет состояться всему, что следует.

— Кому я должен её отдать? Меня-то через сто лет уже не будет, — сказал Дмитрий, сжимая и разжимая ладонь, по которой пробегали красные отблески света. Может, лишь отблеск пламени горящих вокруг свечей.

Нина Ивановна бросила на него тяжелый осуждающий взгляд.

— А ведь мог бы и остаться, — пробормотала она, но четко и ясно пробормотала, так что нетрудно было разобрать ее слова.

Дмитрий посмотрел на неё в ответ на эти слова таким взглядом, что Нина Ивановна вздрогнула и глаза отвела.

— Посвяти её силам тьмы, — с коварной усмешка повелела тогда умирающая древняя ведьма.

— Отчего же не света? — ледяным тоном отозвался ей обречённый ученик.

— Свет несет ясность, он тоже способен скрывать то, что требуется, отвлекая на нечто более явное, но чтобы в эту игру с ним играть, нужен кто-то живой. Тьма скроет, такова её природа, а время придёт – отдаст, не бесплатно, конечно, но то не наша с тобой беда. Нам бы за свою и Зинину вину расплатиться.

— Он умрёт, и никого от нас не останется, и всё для этого.

Не собеседнице, а себе, скорее, напомнил Дмитрий Ильич и с ненавистью посмотрел на книгу. А она лежала себе и выглядела совсем обычной ничем не примечательной безделицей.

— Так никого и не должно было быть. И Зине тоже не должно было родиться. Но её судьба казалась неоднозначной, и я проявила слабость, оставила её жизнь, пока решение было за мной. Результат ты видишь. Нет бы уйти, как мне было назначено, вдруг откуда ни возьмись давно изжитое пробудилось и в сердце, и в душе, разум померк. А с того теперь миру моему платить непомерно.

— Я помню обо всём этом, — зло и обреченно ответил ей Дмитрий Ильич.

— Вот и не забывай, — в тон отозвалась собеседница.

— Мы могли бы просто позволить ему умереть уже сейчас. Так ли уж это будет хуже, чем копить смерть сотню лет? Я много раз спрашивал, но ответа, достойного Вашего знания не слышал, — как уже о не раз говорённом, сказал об этом Дмитрий Ильич.

— Да ты ж не слушаешь. Хорошо, хоть слушаешься, когда уж совсем до крайности, но хоть так, — попеняла Дмитрию Ильичу его воспитательница.

Она кивнула ему на книгу, он закрыл её, на миг задержав взгляд на странного вида надписи, мелькнувшей на обложке с конца изнутри. Золотые чернила, будто невидаль, слов не прочитал, но надпись подметил.

— Если бы мы и справились с Зининым обережьем, если бы мы и сумели его убить, нам не разорвать сплетённый ею узор между двух миров, надо ждать, пока суть того мира изменится, и узор будет нарушен, тогда можно действовать. А если носитель погибнет до того… Зина связала свою магию пламенем вечности, его явления в мир сути нашего не пережить. Разве что, если бы он оказался на пороге, так бы оно могло бы…

Нина Ивановна вдруг замолчала, озарённая смутной догадкой. И всего на миг только она с глубоким сомнением посмотрела на книгу, но затем, видимо, вновь передумала.

— Поздно искать другие пути, поздно гадать да прикидывать. Мне жизни не осталось уже, ты не справишься, чтобы изменить заключённое мною в эту книгу, давай действовать, не нужно сомневаться, Митя. Так только тяжелее будет, не можно по-другому, верь мне.

Нина Ивановна пошатнулась, но Дмитрий Ильич не бросился поддержать её, как было бы прежде, глянул лишь и чуть опустил взгляд.

— Тьме отдадим Остаповых внуков, всё равно уже...

Но на этом голос Нины Ивановны иссяк, словно бы растаял, хоть она и продолжала свою речь еще недолгое время.

Дымок над трубкой иссяк, и вместе с ним сознание всякого наблюдателя оставило комнату в свете меркнущих свечей и во мраке творящихся дел.

Глава 15 Чужая боль

Сознание Антона раскололось на безграничное множество частиц обернувшись потоком, волной памяти, а затем уже лишь её тени о том, у кого было имя Антон, кто был рожден магом мира, укрытого зелено-голубой занавесью, кто стал теперь заключительным явлением для некоего сотню лет назад завершённого этапа.

Взгляд пронзительно-синих глаз, тот, что следовал за этим явлением все эти сто лет, угас за миг до того, как отец Антона вынужден был сделать собственный заключительный шаг, и Зинаида Ильинична всё-таки обрела своё забвение. А сплетенный волей её матери заговор обрел мгновения для полного своего воплощения. Однако сущность Антона продолжала жить и даже медленно скатывалась в своё физическое воплощение.

За семь минут до того Варя и Лариса Сергеевна бросились помогать Леониду Степановичу подняться. Пока он вставал, они с искренней заботой поддерживали его, но, когда он выпрямился и кивнул им в знак благодарности и подтверждения, что с ним все более-менее в порядке, обе с опаской отошли от него и неосознанно встали поближе друг к другу.

Сквозь камень, что служил потолком черной башни и был полом для этих троих, струился неяркий спектр всех цветов радуги, струился он неравномерно, но словно бы пучками слетал с крыши и рассеивался в пространстве, пучки те по контору словно бы были охвачены красно-оранжевым огнем, напоминающем тот, что можно спичкой разжечь.

В первый момент когда эти пучки полетели здесь, все они устремились к Леониду Степановичу, явно причиняя тому нестерпимую боль, он сколько-то терпел это или, может, сориентировался не сразу, а затем сделал что-то, из чего Варя и Лариса Сергеевна заметили лишь моментный взмах руками в странном жесте и услышали, как он пробормотал несколько раз непонятные им слова. И теперь «горящие» пучки света, сторонясь и его, и их, летели куда-то в мир.

— Что это? — спросила Лариса Сергеевна.

— Чужая боль. И смерть, — ответил ей Леонид Степанович.

Он не стал пояснять им, что все равно бы больше парочки не выдержал бы и умер тут, вспыхнув у них на глазах, а что толку от этого было бы всем прочим? Очень мало толку, это ведь точно. Но он знал, что это не будет ему оправданием: ни это соображение, ни все те огни, что он уже принял на свою суть. Однако решил жить и решил верить, что есть ради чего.

— Чего мы ждем? — глухо спросила Варя, возможно, саму себя, но ответил ей Леонид Степанович.

— Шаг совершён, выбор сделан, дальше следующий этап. В любом случае заключительный, вопрос еще пока остаётся в том, для чего и для кого. А если простыми словами: как только завершится нынешний день рождения Антона, тогда уже и решится, что дальше. В любом случае вина и заслуга будут за ним.

Лариса заплакала, Варя нерешительно обняла её. Мать Антона вздрогнула от неожиданности, а потом вдруг успокоилась. Она всхлипнула пару раз и обратилась к Варе, очень демонстративно не глядя на Леонида Степановича.

— Варенька, нужно бы спуститься, зайти внутрь и подойти к Антону…

Отец Антона не ожидал, что и ему придётся выбирать свою участь прямо сейчас. Но оказалось, что, кроме него, в тот момент уже ничто не отделяло Антона от завершения пути. Леонид Степанович не знал, что так будет, он говорил недавно Варе и Ларисе то, что искренне считал правдой. Он думал, что всё будет зависеть от Антона, но теперь за краткое мгновение осознал свою роль и прочувствовал уверенное ожидание тех, кто знал, что он не оправдывал Зинаиду Ильиничну, её любовью к близким.

Не оправдывал, а сейчас вместо того, чтобы позволить ситуации обрести необходимый миру итог, он не позволил этому случиться. Но, уже сгорая, его сознание ошарашенно было мелькнувшим с неодолимой ясностью прозрением, что он ведь был прав, и будь Антон тем, кем родился, если бы он был только этим, Леониду Степановичу в тот момент ничего бы не далось решать…

Варя в то время уже спускалась по стене черной башни. От своих действий она пришла бы в ужас, так как до земли было довольно далеко, а лазить по стенам ей никогда в жизни не доводилось. И, если честно, она бы никогда, ни под каким гипнозом или даже под пыткой не смогла бы сказать, как делала это теперь. То есть как умудрялась спускаться быстро и осторожно, а не лететь под действием силы тяжести прямо к намеченной цели, к подножию черной башни. Потому что, если бы хоть частичка ее внимания была бы отдана тому, что именно она делает, её руки и ноги просто не смогли бы её удержать и от слабости, и по неумению.

Она лезла вниз по стене и шептала себе под нос: «Знала… Делала…», — толком она себя и не слышала, но это приговор помогал и рукам, и ногам, и сердцу, а мысли её были уже внутри черной башни, куда ей самой еще только предстояло попасть, и она спешила как могла.

Лариса Сергеевна, убедившись, что девушка Варя благополучно добралась до земли, отошла от края стены и на миг застыла там, где пылал идеально ровным кругом огонь, диаметр круга был равен размаху рук взрослого человека. Она дрожала и не сознавала этого, она смотрела на пламя, собираясь отойти в сторону и попытаться осознать, чем еще она способна помочь сыну. Внезапно пламя потянулось к ней, Лариса видела и хотела отступить. Но вместо того, чтобы сделать шаг назад, она качнулась вперед с легким вскриком и, уже падая в огонь, раскинула руки, и выглядело так, будто она стремится обнять пламя перед ней или надеется взлететь.

Варя бегала уже вокруг башни, ища что-нибудь, похожее на вход. И так и не находя ничего, она уже время от времени начинала бить кулачком по камню и звать, просить и умолять, толком ни к кому не обращаясь и не слишком-то рассчитывая, что отзовутся. И вот вдруг дверь явилась ей, правда, чтобы открыть её потребовались все Варины силы, но в итоге та всё-таки подалась, и Варя чуть ли не упала вовнутрь от неожиданности и оттого, что уже едва держали ноги, а она того и не замечала.

У Вари всё поплыло перед глазами, в ушах зазвенел гвалт голосов, а затем и закружилась какофония образов, сливаясь в калейдоскопе поначалу странных, а потом уже просто чересчур ярких и чересчур быстро сменяющихся явлений.

Потом уже она осознала, что из цветов вроде бы преобладает сине-зеленый самых всевозможных тонов от нежной пастели до глубоких, насыщенных оттенков. А среди звуков выделялся чей-то голос, вроде бы зовущий ее и попеременно пытающийся в чем-то убедить.

Она уже почти начала понимать, что ей пытаются сказать, но тут волна запахов ударила в нос почти до тошноты и сразу до слёз.

Уже около часа назад над городом неестественно стремительно собрались невероятно низкие облака, люди испытывали едва ощутимую ноющую боль разной степени интенсивности. Те, у кого были проблемы с сердцем, страдали особенно. Варина бабушка в этот момент, прижимая руку к груди, осела на пол. Она была в квартире одна, перебирала Варины вещи и ожидала приезда Вариных родителей, заодно с кем-то, кто уверял, что за пару часов найдёт девушку где угодно.

Вариной бабушке после нескольких мгновений, пока она сидела на полу, сделалось получше и она медленно опустила руку. Пальцы, к которым вернулась чувствительность, наткнулись на что-то, и она не вполне осознано подняла книгу, но рука у женщины дрогнула, и книга упала перед ней, раскрывшись на обложке с конца. Надпись золотистыми чернилами от руки гласила: «Люблю тебя». Варина бабушка подняла взгляд от книги, заодно неловко пытаясь подняться на ноги, и с недоумением посмотрела на невесть откуда взявшуюся Варину подругу Веру, что с тонкой улыбкой на пронзительно ярких губах стояла в шаге от неё.

Все набирающие силу потоки ветра летали по городу в разных направлениях, кое-где закручиваясь в вихри, иногда заметные невооруженному взгляду.

Но над черной башней в городском парке замерла неприкосновенная тишь, правда, некому там было оценить пронзающую сущность мира тишину, граничащую равно с покоем забвения и безысходности и с торжеством предстояния великому.

К городскому парку приблизилась хрупкая девичья фигурка. В её руках был некий прямоугольный предмет, завернутый в вышитую замысловатым узором тряпицу.

И чем ближе черноволосая красотка подходила к черной башне посреди городского парка, тем глубже дышал столь же далекий от сознания, как и верховный маг мира Олар, не самый великий маг того же мира по имени Миар, веки его всё более явно подрагивали, а сознание всё более полно поглощала изначальная тьма.

Уже ступив за линию деревьев, девушка упала на колени, словно бы внезапно споткнулась, и затем, оказавшись внезапно в глубокой растерянности, она стала озираться вокруг. Затем девушка вдруг вскочила и побежала бы обратно, но порыв ветра распахнул тряпицу, скрывающую нечто, что она несла сюда в руках. И девушка замерла. Медленно обернулась, подняла книгу, которая вновь раскрылась там, где зияли золотые письмена фразой: «Люблю тебя». А на последней странице с конца маячили уже известные девушке наизусть строки, отрывочно они пронеслись в памяти:

«… её любимая картина, где магия творится и жива.

Клубиться тьма, а дева молчалива, она и госпожа…»

Вера не любила плакать и толком не умела – глаза болели, и в носу свербело, но слез не было. Она опустилась на пол, и в то же время ей мерещилось, как она идёт по парку в громоздкой тишине, слишком тяжелой для камерного пространства между невысокими деревьями, никто не заметил, но сто лет назад деревья перестали здесь расти в высоту.

Остановившись у заключительной линии деревьев, Вера встала как вкопанная и позволила воспоминанию, настойчиво стучавшемуся в висках, заполнить её сознание.

Семь дней назад, нет, уже десять. Она проснулась рано утром и пошла в школьную библиотеку. За всё то время, что Вера училась в школе, она там ни разу не была, а теперь вот пошла. И вход в здание школы был не заперт, и дверь библиотеки оказалась открыта, и никто Вере внутри школы не встретился. «Поразительная безалаберность администрации, даже с учетом летнего времени», — злорадно так подумала Вера, припомнив любимый фразеологизм бабушки. Зайдя в библиотеку, она постояла у двери, до сих пор она шла словно в забытье, но тут уж сознание прояснилась, и она искренне недоумевала, зачем пришла сюда. Но при мысли развернуться и уйти кровь с новой силой запульсировала в висках, словно бы веля ей остаться, чтобы…

Вера не помнила подробностей о том, как и что делала еще в библиотеке, она осознала себя уже на полдороги к дому с книгой в руках. С минуту она смотрела на неё, испытывая явное желание выбросить в ближайшие кусты и забыть о странном и, пожалуй, весьма неприятном, эпизоде. Но не выбросила, хотя ничто уже не препятствовало.

К вечеру книга оказалась у неё под подушкой, и было даже неудобно засыпать, но Вера просто уже на зло себе оставила как есть, посчитав, что после того, как ночь будет спать плохо, утром легко отделается от дурацкого бумажного недоразумения.

С той ночи ей снились странные сны, и в этих снах звучали еще более странные указания, которые весь день навязчиво гудели у неё в голове, особенно когда рядом случались те, кого они касались, но Вера с легкостью их игнорировала, разве что испытывая легкое раздражение.

Так продолжалось до тех пор, пока они с Варей не поспорили:

— Без магии всё неправильно, если бы и сейчас тот, кто способен постичь магию, мог бы указывать другим, не способным, всё было бы куда как лучше.

— Вер, ну мы же не верим в магию… И без неё, по-моему, проще, — ответила Варя.

Вере не понравилось, что подруга так и осталась при своём мнении, Вере хотелось, чтобы та согласилось, еще никогда она так не злилась по подобному поводу.

Сказав Варе, что сейчас вернётся, Вера пошла домой и, прихватив книгу, стремительно вернулась. А пока она шла, книга в руках заполняла её сердце уверенностью, что стоит Варе раскрыть её, она тут же поймёт то, что следует.

Вера сказала Варе, что книга ей не нужна и что она собирается её выбросить.

— Возьми, если хочешь, — сказала она Варе, оставила книгу подле той на лавочке и ушла.

Книга «кричала» ей вслед, и у неё опять немилосердно пульсировала кровь в висках, а уже у дома всё вдруг успокоилось.

Вера осознала, что книга как-то получила желаемое, испугалась содеянного и вернулась, чтобы проводить взглядом Антона, бывшего их с Варей одноклассника. И узнать затем, что Варя разрешила ему взять почитать ту самую книгу.

И вот именно тогда Вера действительно приняла случившееся и согласилась, что пусть так и будет. За Антона она вины не чувствовала, а по поводу Вари то злилась, то безмерно сожалела о ней, но всё-таки снова и снова отзывалась, когда книга звала её сделать еще один, очередной шаг.

Вера засмеялась, зарыдала навзрыд только без слез.

Через пару мгновений Вера снова стремительно направлялась к черной башне.

Черноволосая девушка встала перед черной стеной. Хрупкая девушка и черная башня перед ней создали бы необъяснимое впечатление более чем равных противников. Башня даже, может, и уступила бы на первый взгляд, но опять же, некому там было проникнуться впечатлением.

И грянул гром, но я его не слышал,

И в блеске молний небо разошлось.

Но тот, кто воздухом земным под небесами дышит,

Не может зреть момент, как мира ось

Вдруг содрогнётся, чём страшней, тем тише.

Но и не видя, помолились, чтоб обошлось.

— Да, предвиденье и тебя не миновало, Дмитрий Ильич, — поведала девушка незримому собеседнику под шелест страниц.

Она замерла вдруг, поморщилась и, встряхнув головой, Вера вернулась к на миг лишь прерванному занятию.

Глядя в книгу, которую листала сейчас, она продолжила монолог легким тоном пустой беседы, однако притом будто бы внимательно прислушиваясь, даже с некоторой опаской.

— Но знал бы ты, кому и для чего это пригодиться. Знал бы и не оставил мне книгу, а теперь не обессудь.

Страницы шелестели неестественно громко, а, может, тишина была столь невероятно ядовитая.

Найдя в книге то, что искала, Вера прижала раскрытую книгу к груди и прошла внутрь черной башни, там уже, натолкнувшись взглядом на Варю, Вера попыталась окликнуть подругу. Потом бегло перечитала нужные слова и снова позвала.

В тот момент башня ощутимо содрогнулась у них под ногами.

Радужный зверь пришел, чтобы вернуть свою Винэю. И обнаружил ее запертой в мерзкое, даже и неодухотворенное толком воплощение. Казалось бы, ярость не может жить столько в ком-либо и не сжечь притом изнутри носителя, но радужный зверь был в ярости, непроходящей с момента, как пропала Винэя, а теперь с новой силой из-за того, что узрел. Но вместе с тем, он был безмерно рад тому, что снова видит ее. Пусть даже такой вот, как теперь.

Его чутьё пророчило ей самое безупречное сияние среди всякого, что когда-либо являло себя ему, она отказалась от чистого, однозначного цвета, выбрала из тех, что на грани. Выбрала сияние мира за зелено-голубой занавесью. И словно в насмешку над её добровольным выбором…. Винэя оказалась именно там, хоть и совсем иначе, чем следовало, и не той, кем должна была быть.

А радужному зверю оставалось недоумевать. Почему он не подумал о том, что она может быть здесь? Возможно, он лишь подспудно боялся понять, что череда обстоятельств, спровоцированная её же волей, может так или иначе проложить её путь так, чтобы привести именно сюда, и он вновь должен, вынужден будет соприкоснуться именно с этим миром, тем самым, где научились разрушать суть подобных ему?

Винэя явно отчаянно стыдилась того, что случилось с ней. И поначалу он решил, что не отзывается она именно поэтому. А затем ужаснулся, увидев, как много искореженно в ее сути, и осознав, что она лишилась способности говорить с ним.

Очень нежно он подобрал осколочки ее мыслей и, собрав их в единое целое, с пронзительной грустью убедился в том, что она все еще безмерно преданна ему, и вдобавок ничего уже не ждет от него для себя, кроме собственной её смерти.

Это открытие отрезвило восприятие до беспредельности, и он вспомнил о том, что еще требуется узнать о виновнике, кто оказался способен поступить так с ней, ведь еще двоих его девочек так и не удалось найти до сих пор. От них не было ни слуху ни духу, и, хотя он не собирался прекращать поиски, надеяться давно перестал. Но не насчет Винэи, о ней он всегда знал, что где-то она еще существует, только вот не знал, как. Просто если предположить допустимость и для других того, что случилось с ней, а предполагать такое очень не хотелось бы, но тогда их можно попытаться искать иначе. Правда, «для этого был бы удобен маг здешний», — с отвращением, граничившим с полным отрицанием такой возможности, помыслил радужный зверь.

Допустив мысль о маге этого мира, радужный зверь попутно обнаружил его подле Винэи. Хотел уже возненавидеть и изничтожить, но узрел, что тот некоторым образом ни при чем. Но не совсем, как выяснилось, когда он присмотрелся: Винэя была привязана к мальчишке-магу, но не им самим, и, похоже, даже не по его воле. Да еще каким-то коварным, жутко непозволительным образом. Настолько тонко и витиевато, что вроде бы тронь – и точно не выживет. Ни она, ни он.

Вот тут уже радужный зверь с безысходной тоской увидел, что уже и так чуть не убил свою малышку, ворвавшись в этот мир и рванувшись по ее следу, он повредил ниточки, что связывали ее с этим магом, и они «кровоточили» жизнью ее сущности.

Если бы он мог сейчас пронзить все миры разрушающим светом, сжигая все ненавистное, он бы сделал это, но то время миновало бесконечности назад. Хотя среди тех потерянных бесконечностей еще витают остатки былого всемогущества, но лишь отражением прежней мощи, да и не тянуло его туда, тем более лишь ради мести, вот если бы так можно было спасти…

Винэя была такой несчастной теперь, так бесконечно унижена своим воплощением и с такой трепетной грустью и благоговением ждала своего итога, что он, не найдя ничего лучше, обвился кольцами вокруг ее сути и тихонечко завыл старую свою песню, которую напевал своим девочкам, створяя их колыбели. Не волнуясь поначалу ни сколько о том, что песня эта, зазвучавшая в воплощенном мире, создала здесь вихри сил совершенно не свойственных для его сути. Но через пару мгновений его уже немного тревожило это, ибо затрагивало и Винэю, но зато давало возможность.

Он так скучал по ней все время, с того момента, как его покинула она. По ней более чем о ком-либо до ныне и еще раньше. «И впредь тосковать о ней не придётся», — решил он. С тех пор, как он утратил всех своих прежних детей, она единственная была настолько дороже ему себя самого.

Черную башню укутало радужное облако, и полилась над миром, скрытым зелено-голубой завесой, мерцание переплетающихся вихрей отчаянья и любви.

И теперь Винэе предстояло совершить свой заключительный шаг, если получится. Однако она все еще боготворила своего создателя и ждала-то совершенно другого для себя.

Словно бы радужным огнем был охвачен теперь зелено-голубой занавес, но покамест он не сгорал в этом пламени, однако трепетал отчаянно.

В это самое время потоки пламени Алеранты соприкоснулись с радужным пламенем. Тому, кто мог бы видеть это, не хватило бы восторга, сколько бы его ни обреталось в душе случайного наблюдателя, до того красиво переплелись два пламени, и как отчаянно ярко опалил зелено-голубой отблеск занавеса межмировую сущность. Ярко, потому что отчаянно.

За несколько мгновений до этого Алеранта замерла было от пронзительного чувства безысходности и обрела ясность и чистоту намеренья. Перед тем, как действовать, она скрупулёзно собрала всю силу пламени, того, что Дорат и Аэнор прозвали уже ее именем. И это вышло у нее споро, стремительно даже, потому что это пламя давно уж стало ее сутью.

И тогда миром, обретенным ею на краткий миг, был ей дарован момент вечности.

Она осознала и вспомнила всю себя, всей сутью своей она была продолжением родного мира, поэтому вспомнила она его, но так как видела Олар именно Алеранта.

Розово-золотые волны рассвета, сине-фиолетовые волны сумерек как везде, как во всяком мире, над которым сияло солнце и который оберегал воздушный покров, но так сияющее только там, Алеранта теперь знала наверняка.

День и ночь в Олар были недолгими, в сравнении с сумеречным временем, зато особенно ярко пропитанными магией явлений. И как же чудесно бывало ее сущности соприкасаться с ними когда-то давно, в детстве, когда еще не была она насквозь пронизана будущим пламенем ее имени.

Алеранта прекрасно помнила мир, но вот любимый и дорогой образ единственного родного человека, леди-сестры, так и не явился ей, и это принесло боль, но так и осталось.

Дарованный миг отошёл вечности, той, откуда пришел. Алеранте осталось исполнить задуманное, используя единственно возможный и так неожиданно явившийся шанс обрести спасение для родного мира, не изничтожая другой притом. И так как неожиданной возможность была не только для нее, Алеранта подспудно надеялась, что ничья воля уже не успеет ее остановить. Она сплела свое пламя с неожиданно явившемся на ее пути потоком противоположной силы и направления.

Пространство внутри черной башни озарил Свет всевозможных оттенков и цветов, кроме золотого, белого и серебряного. В этот самый момент здесь, на пороге пересечения миров, встретились пламя итога и пламя вечности.

Алеранта не имела более голоса, но мысль её посредством пламени сотрясла сути каждого на миг, никто из присутствующих в черной башне так или иначе не смог не уяснить эту её мысль: «В иной мир ни шагу не ступлю, довольно уже тех, где я побывала!»

А Алеранта всё призывала к себе пламя итога, но оно неохотно отступало от вихря магии, которая питала его последние сто лет. Они не сдавались. Ни магия, ни Алеранта, ни пламя. И по мере нагнетания её воли пламя, что уже выглядело как совершенно единое целое с ней, это пламя стало словно бы отслаиваться. Алеранта на миг глотнула воздуха черной башни и испытала восторг, ощутив возможность снова жить и отчаянье, ощутив возможную цену за собственную жизнь.

Но родной мир всегда был Алеранте дороже самой себя, а Винэе, как выяснилось, Антон.

— Пусть уходит, — сказала Винэя, — он маг, и он сможет.

— Ты уходи, оставь этот… оставь миры, путь для тебя здесь, — удивления не было, только боль и печаль, но радужный зверь пытался всеми способами сделать так, чтобы она передумала.

— Пусть он сделает мой шаг, я научилась желать ему жизни больше, чем себе, и я не могу принять твою гибель ради меня.

— Винэя…

— Прости меня, ты пришёл за мной, но я полюбила его, я твоя, тебе принадлежу, но он... он принадлежит мне.

И она сделала свой заключительный шаг.

___

В подвале черной башни, скрытом до последних мгновений даже от истинного хозяина ее стен, незадолго до этого очнулся Аэнор.

А в мире Олар Виара в этот самый момент взошла на постамент, с которого она, король и верховный маг совсем вроде бы недавно шагнули вслед за Алерантой; Миар, который до сих пор понуро плелся за ней, одобрительно усмехнулся, но тут же потупил взгляд. В момент, когда королева сделала шаг и оказалась в самом центре постамента, Миар вскинул руки и выкрикнул несколько слов, это то, что увидел и услышал бы любой наблюдатель. Тело королевы содрогнулось, пронзенное беспорядочным потоком разнонаправленных сил, тут для Миара все было ожидаемо, и он уже готов был принести оговорённую жертву, но в этот момент Виара увлечена была на встречу Алеранты и Винэи. А сознание Миара всецело поглотила тьма.

Аэнор, неожиданно получив возможность действовать, выбрался-таки из-за оказавшейся невероятно хрупкой решетки, она рассыпалась в каменную пыль с одного его прикосновения. Аэнор знал, что на самом деле не так, чтобы здоров сейчас. Но раз мог двигаться, то намеревался действовать, а для этого следовало двигаться туда, где можно на что-либо повлиять. Магия не отзывалась, но движение её повсюду здесь Аэнор наблюдал в полной красе.

Первым делом он обнаружил Дората. Склонившись над другом и советником, король понял, что если того и можно вернуть к жизни, то не за миг единый и не без магии. Тихонько что-то шепнув, склонившись над Доратом, Аэнор отправился дальше. Искать, как можно пробраться наверх. Там просматривалось нечто материальное, то, на что он мог повлиять сейчас, и непосредственно завязанное на ключевом явлении.

Аэнор обнаружили люк, невесть откуда взявшийся на гладкой поверхности потолка (для Аэнора, а так-то пола). Откинув каменный круг, который для каменного круга довольно лёгок был, Аэнор поднялся в «общую залу», то есть в основное и единственное, не считая подвала, помещение черной башни.

Камень башни был все ещё совершенно черным, но теперь совершенно матовым, он утратил всякий глянец, и сияние ушло со стен внутри.

Зато в центре помещения от пола до потолка наблюдался столб пламени, он словно бы был заключен в ровно очерченном круге радужного сияния диаметром в размах рук взрослого человека.

В паре шагов от столба поднималась на ноги пепельноволосая девушка, подле неё стояла другая, черноволосая, с раскрытой книгой в руках.

По другую сторону пламени из огненного столба, наполовину сливаясь с ним, выступал образ Алеранты, а перед ней стояла Виара.

Аэнор ощутил присутствие Дората так, как если бы он стоял сейчас справа от него на расстоянии вытянутой руки, а слева проявилась тень кого-то еще. Но ни одна суть, рождённая в мире Олар, не могла сокрыться от тамошнего короля, поэтому присутствие Миара тоже было определено.

Антон обнаружил себя по ту сторону огненного столба, вполне вероятно, в центре круга. Всё тело словно бы пронизывали тонкие острые иглы. По мере того, как тело всё более явно ощущалось, окружающее пламя жгло всё сильнее, но Антон не смёл пошевелиться.

Глава 16 Вина мага

Вокруг сути Антона клубилось облако тьмы первичной сущности, которой не было вместилища в явном мире, вернее не должно было быть. Но вот-вот вновь воплотиться должен был тот, кто способен сотворить в мире несвойственное его сути.

И воля, что направляла огни, заключена была в книге, что держала в руках черноволосая девчонка. А книга была пронизана той самой тьмой, что клубилась над сущностью Антона сейчас. Аэнор предположил бы, что книга была доверена тьме её создателями, ради того, например, чтоб хранить их волю до нужного времени.

Алеранта стояла на грани сияния огня вечности, пыталась уничтожить собственный огонь, может, и получилось бы, могло бы, но похоже не суждено было. Ведь её связь с ним хоть и поглотила уже всю её суть, была всё-таки вторичной. Отражением истинного заключительного явления, которое собиралось охватить сколько сможет, едва Антон ступит в родной мир. А огонь Алеранты, тут же многократно усиленный, отразится в Олар.

Однако Аэнор понял, что не зря сюда явился он сам. Вопреки или по воле источаемой книгой в руках черноволосой девицы.

Нельзя Антону в родной мир, недопустимо ему и умереть здесь, на пороге миров, но всё еще верно и то, что суть мира преображает суть пришедшего в него. Если способна и желает принять. Однако же королевская магия в Олар обладала свойством указать подобному быть.

Помня о тьме, но не видя иного выхода, Аэнор обратился к сути родного мира зацепив связь, которую мальчишка, вопреки всём советам так и оставил в неприкосновенности, и которая пережила всё последние метания своего творца.

________________________________________

Вера смутно сознавала, что заинтересовало тьму в Антоне: то, что пламя итога сотрёт хоть и не один, а пару миров за раз было тьме не существенно. Но вот то было существенно, что из всех «творящих путь» он оказался еще интереснее, чем Зинаида Ильинична, которая своим ярким, хоть и некстати явленным талантом, даже вызвала толику внимания надмировых явлений к своей персоне.

Но Зинаида Ильинична была женщиной, и её магия способна была творить на грани и сами грани тоже. Антон же обладал сутью, способной создавать сами направления развития или упадка. Зинаида Ильинична сделала для этого основу определенным образом, только ей доступным. Антон сможет создать поистине действенный путь, и этим он был важен. Ему для этого нужно жить. Это стоило многого.

Вера видела Варю, а тьма видела дорогу, открывающую путь к разуму, который может сотворить ключ к тому, что ей было важно.

Тьма как суть и сумрак как путь меж сознания устремились взять этот ключ.

Но Варе, ей предстояло не что непосильное современному человеку. И тьму нисколько не волновало бы то, как Вера к этому относится, но иной раз воплощение накладывает отпечаток.

Так взять жизнь стало жаль.

Вера бросила книгу, что сжимала в руках в пламя, пылающее в центре черной башни, никто не мог ожидать этого и предвидеть, так как и сама Вера такого от себя не ждала.

И прошла она все шаги по этой дороге ровно так, как было ей велено, кроме заключительного…

Среди прочих полыхали теперь и эти слова заодно со столетними страницами «Вины мага». Название книги давно истерлось, и пятьдесят лет минуло с тех пор, как некто заключительный раз сумел различить это название на обложке.

____________________________________________

Суть мира Олар содрогнулась от ужаса и нежелания принимать и даже пытаться перестроить нечто столь ужасающее. Она как никогда явно воспротивилась воле короля.

Аэнор был слаб, и это сказывалось, и он находился лишь на пороге родного мира.

Король призвал всё, до чего смог дотянуться, сущность Дората не подвела, отдавая себя без остатка.

Сущность Миара ускользала, она маячила подобно гаснущему пламени, она тянулась истончаясь во тьму, сродни или продолжением которой было то, что кружило в нетерпении вокруг Антона. Однако король нуждался во всём, что хоть как-то ещё было ему подвластно; он призвал кровью, душой и разумом заклиная, а затем он использовал неприкосновенное. И сущность Миара пополнила своей невеликой силой волю короля.

Обратившаяся к Виаре, воля короля уже не подвержена была и малому сожалению, однако сердце его дрогнуло, но он всё равно потребовал всё, что мог.

У Алеранты неожиданно оказалось более всего выбора, её суть теперь принадлежала более надмировому пламени, нежели родному миру, и силе короля она подчиняться устала за последние время, хоть и знала, что то было не по его воле.

Алеранта слышала вопль сути Олар, правду ярости и бессилия: «Я и так угасаю, подобное меня уничтожит за считанные…»

Алеранта слышала заверение и приказ короля: «С тобой справимся, подчинись»

Алеранта поверила Аэнору еще и потому, что видела, чего ему будет стоить содеянное. И потому, что сестра ему верила, пожалуй, даже больше поэтому.

— Я снова не могу пошевелиться, как и тогда, помоги, — попросила она Виару.

Наверное, эти слова прозвучали мысленно, а не вслух, но звук голоса Алеранты как будто бы так и повис в воздухе.

Виара приложила руку к животу, шепнула что-то. Алеранта покачала головой, мимолётно удивившись тому, что это, кажется, реально получилось.

Спустя мгновение пламя в центре башни на пороге миров стремительно опало.

Аэнор заключительный раз услышал суть родного мира и узрел суть мира его породившего.

Варя, на ходу говоря слова, сделала несколько стремительных, но нетвердых шагов:

— Я пойду с тобой.

Антон оглянулся на всех присутствующих, сам не зная, что хотел увидеть, но миг или два взгляд его блуждал среди них. Потом Антон отвернулся и сделал шаг, и, ощутив как Варя в последний момент схватила его за руку, так и не смог заставить себя оттолкнуть её.

Аэнор успел увидеть, что глупый с виду поступок удивительно обоснован, поэтому промолчал. Он почти не сомневался, что насчет принятия Вари суть мира Олар не воспротивится.

— Что в нём оказалось неожиданного? Я так и не понимаю, — тихонько спросила Виара Аэнора.

— То, что Зинаида Ильинична сделала со своими потомками, только чтобы они могли жить, получило дополнительные, вряд ли предполагаемые ею последствия, хотя, кто знает. Антон может творить структуры, не соотносящиеся с сутью мира, и заодно он может их к этой сути подстраивать. Это как-то завязано на наследование и очередности рождения тех кто выражает волю пути. Точнее не скажу. Но, возможно, сменив мир обитания, Антон утратит эту способность по мере принятия его там.

Аэнор замолчал, думая о том, что теперь ждет «там». И сам Олар, и Антона заодно.

Над городом грянула тишина, над парком взвилась стая птиц, над черной башней стихло всякое сиянье, и всякая тьма рассеялась.

Вера неверяще смотрела то на свои руки, то на угли, что всё еще, неестественно долго, кажется, пылали сполохами багрового пламени, чуть заметно овеянного радужным отблеском. Хотя угольки эти были столь черными, что от них прямо-таки веяло ощущением, что уже совершенно нечему там гореть.

Виара и Аэнор молча смотрели друг на друга с минуту, наверное, затем она нерешительно взяла его за руку, а он в ответ мгновенно притянул её очень близко, на миг глянул в лицо, заставив себя светло улыбнуться ей, а затем прижал к себе покрепче, скрывая боль, что отныне затаилась в его взгляде навсегда, как он полагал.

Только сейчас Аэнор понял, что Дорат не желал, что бы они снова использовали Антона именно потому, что боялся того, что вот теперь случилось. Вряд ли теперь уже доведётся спросить, что именно успел узнать и понять Дорат, и когда именно. И за что на самом деле до последнего винил именно себя.

Неизвестным осталось многое, но всё это на тот момент казалось всем ныне живым и здравствующем на пороге миров участникам второстепенным. Пламя итога больше не грозило спалить два мира. А что же стало с ним самим, не способным исчезнуть в никуда, вероятно, предстояло выяснить кому-то когда-нибудь.

А замершие на пороге миров, провожая взглядами Антона и Варю, уходящих в Олар, кто с удивлением, кто с безумной надеждой, а кто-то и в недоумении, наблюдали устремившиеся за ними огненные силуэты на грани миров, обретающие всё более человеческий облик. Вслед скрывшимся пепел от книги «Вина мага» рассеялся окончательно.