Закат в моих ладонях

Глава 1: Дочь капитана

Поздняя осень 1812 года. Графство Дорсетшир, деревня Литтл-Хейвен.

Туман висел над деревней густой пеленой и превращал знакомые очертания в смутные тени. Каменные домики жались друг к другу вдоль узкой дороги, крыши покрывал слой сырости, а дым из труб медленно поднимался и тут же растворялся в холодном воздухе. Литтл-Хейвен всегда жил тихо, но в этот вечер тишина стояла особенно тяжёлая: ветер с моря нёс соль и предвестие зимы, а жители запирали ставни пораньше и не выходили без нужды. В самом конце деревни, у подножия холма, стоял маленький коттедж с покосившейся дверью и единственным окном, затянутым промасленной бумагой вместо стекла. Внутри, в тесной комнате, пахло сыростью, травами и слабым дымом от очага. Вайолет Эванс сидела на низкой табуретке у постели отца и осторожно меняла компресс на его лбу. Ей исполнилось девятнадцать в прошлом месяце, но лицо её уже носило следы постоянной усталости: бледная кожа, и тёмные круги под серо-зелёными глазами.

Отец, капитан Джон Эванс, лежал под тонким одеялом и тяжело дышал. Когда-то он был крепким, широкоплечим моряком, но теперь выглядел гораздо старше своих пятидесяти шести лет: левая нога ампутирована выше колена после Трафальгара, лицо покрыто морщинами, а седые волосы слиплись от пота. Лихорадка мучила его уже третью неделю подряд, и местный доктор Мэлоун только разводил руками, бормоча что-то о необходимости дорогих лекарств — но откуда взять деньги в их нищем хозяйстве? Вайолет отжала тряпку в миске с холодной водой, положила обратно на лоб отца и тихо вздохнула. Она встала, подошла к крохотному столу у окна и снова взяла в руки шитьё — старый сюртук мистера Грина из таверны, который нужно было заштопать к завтрашнему утру, чтобы заработать хоть пару шиллингов на хлеб.

В этот момент отец внезапно зашевелился под одеялом: его тело дернулось в судороге, и он начал бормотать в бреду. Его голос звучал хрипло и прерывисто.

— Море… опять это проклятое море… — прошептал он, не открывая глаз, но брови мужчины болезненно сдвинулись, образуя глубокую, мучительную гримасу на лице. — Француженка… эта чертова француженка…

Вайолет замерла с занесенной иглой в руках, её сердце сжалось от знакомой боли. Она повернулась к постели, отложила шитьё и подошла ближе, взяв его горячую, дрожащую ладонь в свою холодную руку.

— Тише, папа, все хорошо, — мягко произнесла она. — Это лишь сон, плохой сон. Тебе нужно отдыхать, набираться сил. Я здесь, с тобой.

В ответ на её слова мужчина лишь закатил глаза. Он не видел и не узнавал её в этот момент лихорадки.

— Проклятый шторм… Он сметёт всех, всех до единого… Видишь? На юте… там, на корме… — Его голос сорвался на шёпот. — Платье… алое платье полощется на ветру. Проклятая французская актриса… Она не с той стороны палубы! Никогда не стойте с той стороны! Ветер… волны… они унесут её, унесут всех нас!

Он внезапно закашлялся, судорожно вздымая грудь. Вайолет, стиснув зубы от страха и отчаяния, поддерживала его за плечи, пока кашель не утих, и он не обмяк обратно на подушку, тяжело дыша. Она слышала эти слова не впервые — в лихорадке отец часто возвращался к одному и тому же кошмару, связанному с морем, с потерей ноги, с той тёмной полосой в их жизни, что началась после Трафальгара и привела их сюда, в эту жалкую лачугу на краю деревни, в нищету и забвение. Это было как рана, которая никогда не заживала, только кровоточила сильнее в моменты слабости.

— Тише, папа, — повторила она. — Все давно прошло. Ты дома, в Англии, в безопасности. Нет больше штормов, нет больше той женщины. Это всего лишь воспоминания, они не вернутся.

Но безопасность была понятием относительным, почти иллюзорным в их мире. Безопасность — это когда в доме есть еда на столе, лекарства в шкафу и нет постоянного страха, что следующая зима станет последней для ослабевшего отца. Этой безопасности у них не было уже много лет, с тех пор, как пенсия капитана ушла на оплату долгов, а Вайолет осталась единственной кормилицей, перебиваясь шитьём и случайными подработками в таверне.

Она провела с ним ещё час, утирая пот, поправляя одеяло и напевая старую морскую песню, которую он любил в лучшие времена, пока жар не спал немного и бред не отступил, сменившись тяжёлым, хрипящим сном. Вернувшись к очагу, Вайолет с отчаянием поглядела на жалкое, угасающее пламя — дрова кончались, а новые купить было не на что. Нужны были деньги, хоть какие-то, и хоть капля надежды в этой серой, туманной реальности. Надежда, или скорее её подобие, пришла неожиданно с холодным ветерком, ворвавшимся в дверь вместе с соседкой, миссис Грин из таверны. Женщина, плотная, румяная и шумная, как всегда, принесла с собой запах пива, свежей выпечки и мокрой шерсти от плаща. От этого аромата у Вайолет свело желудок — она не ела толком с утра.

— Дитя моё, да у вас тут не дом, а настоящий ледник! — воскликнула миссис Грин, оглядывая убогое жилище со смесью жалости, любопытства и привычной болтливости. Она стряхнула капли дождя с подола и шагнула ближе к очагу. — Как там капитан? Все так же мучается? Бедняга, дай Бог ему здоровья.

— Спит, — коротко ответила Вайолет, не желая вдаваться в подробности своих бед. Она не любила жалости, но знала, что без помощи соседей они бы не выжили. — Лихорадка не отпускает, но доктор сказал, что если бы были лекарства получше…

Миссис Грин сочувственно кивнула, и её круглое лицо сморщилось в гримасе понимания.

— Ох, девочка, знаю, знаю. Эти доктора только о плате и помышляют. Но слушай, у меня новость по всей деревне гудит, как шмель в бутылке! — Она понизила голос до шёпота. — В Роузхолл наконец прибыл новый хозяин — маркиз Гидеон Эшфорд. Тот самый, незаконнорожденный сын от той француженки. Представляешь? Старый маркиз умер год назад, законный наследник погиб на войне, и теперь титул достался этому бастарду. Аристократия в Лондоне кипит от ярости, а леди Констанс, мачеха его, чуть в обморок не упала, как узнала об этом! Боится, что он поместье разорит!

Вайолет почувствовала, как внутри всё напряглось от этих слов. Она слышала сплетни по деревне уже несколько дней: о скандальном наследстве, о французской любовнице старого маркиза, о том, как этот Гидеон вырос где-то за границей и теперь вернулся требовать своё. Для жителей Литтл-Хейвена это было как гром среди ясного неба — усадьба на холме всегда была далёким, недосягаемым миром, но от решений её хозяев зависела вся деревня.

— Ну и что с того? — ровно произнесла Вайолет, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражения, но в этих двух словах сквозило всё презрение, на которое она была способна в своей усталости. — Нам-то какая разница? Мы и старого маркиза почти не видели, разве что его карету на дороге. От этого нового нам теплее не станет, миссис Грин. Он, наверное, такой же, как все они — равнодушный к нашим бедам, занятый своими интригами и балами.

— Да уж, теплее не станет, это точно, — согласилась миссис Грин. — Поговаривают, он совсем не похож на прежних Эшфордов. А что, если он принесёт нам перемены? Может, аренду снизит или работу даст? В таверне уже шепчутся, что он с французами общался, может, и милосерднее окажется.

— Если окажется милосердным, то сие будет благом, — отвечала ей Вайолет, вновь берясь за иглу. — Нам бы дров добыть на зиму, лекарства для папы, да еды, чтобы не голодать. А эти господа… пусть их интриги их и жрут.

Миссис Грин открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент в дверь тихо постучали. Прежде чем Вайолет успела отозваться, дверь приоткрылась, впустив очередную порцию ледяного воздуха. На пороге стоял Томас Харпер, двадцати четырехлетний молодой парень и друг детства милой Вайолет. В руках он держал аккуратную вязанку сухих, расколотых дров и подвешенного за задние лапы тощего, но уже ободранного кролика.

— Добрый вечер, Вай, — произнёс он, кивнув. Томас мгновенно оглядел комнату, отметив бледность лица девушки, спящего капитана и присутствие миссис Грин. На скулах парня проступил лёгкий румянец, вызванный не одним лишь морозом. — Я тебе дров принёс.

Миссис Грин тут же оживилась, её глаза загорелись живым любопытством.

— Томас, милый мой мальчик! — воскликнула она, с лёгким хлопком сложив ладони. — В такую стужу по лесам скитаться — сила и удаль в тебе истинные! Заходи же, заходи, не мёрзни на пороге. Мы как раз о новом маркизе Эшфорде беседуем. Слышал о нём что-то?

Томас переступил порог, бережно поставил дрова у очага, а кролика положил на краешек стола.

— Вся деревня о том толкует, — ответил он спокойно, тщательно избегая взгляда на Вайолет. — Управляющий Мэлори с утра в деревенской конюшне был. Изъяснил, что новый хозяин повелел набрать слуг и работников из местных жителей. Платить обещают исправно — как монетой, так и натурой: мукой, салом, мясом.

Миссис Грин ахнула и прижала руку к груди.

— Слышишь, Вайолет? Я же говорила — перемены грядут! Теперь заживём!

Вайолет ощутила, как у неё внутри всё сжалось в холодный ком. Она взглянула на спящего отца, а затем — на Томаса.

— Рано ещё радоваться, миссис Грин, — тихо промолвила она. — Пока это только слова.

Миссис Грин фыркнула, но краешек её рта дрогнул в улыбке.

— Ну и упрямая же ты, дитя моё. Ладно, не стану я вам, молодым мешать, — произнесла она с лукавым видом, подмигнула Томасу и направилась к выходу. На столе она оставила завёрнутый в чистую тряпицу ещё тёплый хлеб — немой знак милосердия, принимать которое Вайолет находила унизительным, но была вынуждена. Попрощавшись и пожелав капитану скорого выздоровления, миссис Грин вышла, притворив дверь так, что сквозь щель вновь просочилась тонкая, колючая струя зимнего воздуха.

Томас молча стоял, не сводя глаз с Вайолет. Та, не в силах выдержать его пристальный взгляд, махнула головой в сторону занавески, что отделяла её крошечную комнатку.

— Пройдём, — тихо сказала она.

Он последовал за ней. В маленькой каморке, где стояла лишь узкая кровать и простой сундук, было чуть темнее. Вайолет села на край матраса, и Томас опустился рядом: его вес заставил дерево кровати тихо скрипнуть. Он без лишних слов взял её руки в свои шершавые ладони.

— Снова холодные, — подметил он. — Вай, ты ела сегодня?

— Ела, не волнуйся, — сказала девушка, опустив глаза и крепче сжав его пальцы.

— Я же вижу по глазам, что врёшь, — ответил он без упрёка. В его словах была усталая нежность. — Прошу, не экономь на себе. Я принесу завтра ещё мяса и хлеба.

Он сделал паузу, выдохнул, словно собираясь с духом, и продолжил:

— Мэлори, который заведует конюшней, сказал, что меня могут взять работать в поместье. Обещал отдельный домик возле конюшен и стабильную плату раз в месяц. И тогда… — он поднял на неё взгляд, и зелёные глаза загорелись решимостью, — тогда я смогу закрыть все ваши долги и помочь твоему отцу.

— Ох, Томми, — Вайолет покачала головой, и её длинные волосы колыхнулись у щек. — Не беспокойся так за меня. Я справлюсь сама. Ты и так уже многое сделал для нас. И я очень ценю это.

— Ты же знаешь, зачем я всё это делаю, Вай. Ты единственная, что у меня есть. Что со мной стало бы, если бы тебя не было?

— Не говори глупостей, — она попыталась отвести взгляд, но он не отпускал её рук. — Из-за меня у тебя теперь лишние заботы.

— Это не важно, Вай! — Его голос сорвался на полуслове. Он обнял её за плечи, притянув к себе в жестком, неловком, но искреннем порыве. — Смотри, что я достал для тебя. Хотел дать раньше, но не хотел показывать при миссис Грин.

Осторожно высвободившись, он достал из-за пазухи небольшой бежевый сверток из мягкой кожи и развернул его. На его ладони лежала тонкая серебряная цепочка с кулоном — голубым камнем, чистым и прозрачным, словно осколок летнего неба. Камень был оправлен в изящное серебро, узор напоминал то ли крылья, то ли завитки ветра. Даже в полутьме комнаты камень ловил свет из соседней комнаты и отбрасывал на стену дрожащие бледные блики.

Вайолет замерла. Её глаза расширились, губы чуть приоткрылись от немого изумления.

— Где ты это взял? — выдохнула она наконец, и в её голосе прозвучал испуг. — Боже, Томми! Это же очень дорого!

— Накопил, — коротко сказал он, не отрывая взгляда от её усталого лица. — Прошу, прими. И дай мне надеть его.

Девушка заколебалась, её пальцы теребили край юбки. Но, повинуясь тихому, но властному желанию в его глазах, она медленно повернулась к нему спиной, откинула густые каштановые волосы на одно плечо, обнажив тонкую бледную шею. Томас на мгновение замер. Его дыхание стало чуть слышным, неровным. Он поднял цепочку, и холодное серебро на миг коснулось её кожи, заставив вздрогнуть. Он сосредоточенно закрепил застёжку, и его пальцы случайно коснулись позвонков у её затылка. Затем он поправил кулон, чтобы он лёг ровно в ложбинку между ключицами.

Томас откинулся назад, чтобы взглянуть. Голубой камень лежал на потёртой ткани её платья, как яркая, невозможная капля лета посреди осенней нищеты.

— Красиво, — глухо произнёс Томас. — Очень красиво.

Вайолет медленно повернулась к нему. На её ресницах блестели слёзы, но она не дала им упасть. Она наклонилась и поцеловала его в щеку, рядом с уголком твёрдых губ. Томас резко покраснел. Румянец залил его веснушчатые скулы и шею под воротником рубахи. Он отвёл взгляд, смущённо откашлявшись, чтобы скрыть охватившее его волнение.

— Останешься? — тихо спросила Вайолет, уже отходя от него и вставая, пытаясь вернуться к обыденности. — Приготовлю того кролика.

— Нет, — он поднялся следом. — Не утруждай себя. Мне уже пора домой. А ты ложись спать. И не переживай обо мне. Слышишь?

Она видела усталость в его осанке, в том, как тяжело он стоял на ногах после целого дня в лесу. И не стала настаивать.

— Хорошо, — кивнула она. — Тогда спасибо тебе. За всё.

— Не за что, — пробормотал он. Томас ещё раз взглянул на неё, на голубую искорку у неё на груди, затем тихо вышел, заперев за собой дверь.

Дверь закрылась. В комнате снова стало тихо, если не считать тяжёлого, прерывистого дыхания отца да потрескивания угасающей лучины в очаге. Вайолет неподвижно стояла, сжав в руках грубую ткань сюртука, уставившись в пустоту перед собой. Её пальцы другой руки нащупали у груди гладкий, прохладный камень. Из окна, затянутого мутной дымкой промасленной бумаги, не было видно ни огней усадьбы на холме, ни звезд на небе. Только всепоглощающий, равнодушный туман, который медленно заполнял двор, подбирался к стенам дома и, казалось, проникал в саму душу, неся с собой тихий, неотвратимый холод предстоящей долгой зимы.

Глава 2: Возвращение бастарда

Поздняя осень 1812 года. Графство Дорсетшир, поместье Роузхолл.

Чёрная и неуклюжая карета въехала в ворота Роузхолла ближе к вечеру. Колёса с тяжёлым скрипом врезались в мокрый гравий, лошади фыркали от усталости, а фонари на козлах бросали дрожащие пятна света на голые ветки буков. Гидеон Эшфорд сидел в глухой тишине салона, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел в непроглядную черноту за окном. Плечо ныло — старая, недобросовестно затянувшаяся рана от испанской мушкетной пули назойливо напоминала о себе. Эта боль была привычным, почти родным грузом, физическим отголоском всего, что он пережил и что привело его сюда.

Когда карета наконец остановилась у парадного входа, дверь изнутри была уже распахнута настежь. Два лакея в ливреях стояли по обе стороны от массивной дубовой двери, держа высокие факелы. Огненный свет плясал на их неподвижных лицах, но не мог скрыть напряжения в скулах и мельчайшей дрожи в руках. Гидеон медленно вышел, преодолевая скованность в теле, и оперся на простую, дорожную трость из тёмного дерева — он частенько пользовался ею, находя, что это придаёт ему более солидный и взрослый вид, да и просто ему так нравилось. Одет он был в поношенный тёмно-синий сюртук, а высокие сапоги по щиколотку были покрыты засохшей грязью дорог трёх графств. Мелкий, колючий дождь успел пропитать его собранные у шеи тёмные волосы, и несколько прядей выбились, прилипнув к вискам и высокому, крутому лбу. Ему было двадцать пять лет, но в эти минуты он казался старше. Рост выше среднего, телосложение скорее худощавое, чем крепкое, резкие черты лица. Глубокий, бледный шрам, пересекавший левую бровь и терявшийся в волосах у виска, казался самой выразительной частью этого лица. А глаза — холодные, прозрачно-серые, — смотрели безразлично и оценивающе.

Наверху широкой лестницы из светлого камня, под сенью семейного герба, высеченного на тимпане, его уже ждали. Леди Констанс Эшфорд, вдова покойного маркиза, занимала центральную позицию. Женщина сорока восьми лет, затянутая в строгое чёрное бархатное платье с воротником, доходившим до самых мочек ушей. Всегда строгая и скверная — именно такой она и оставалась в его памяти. Этот образ отпечатался в сознании мальчишки, того самого «незаконнорожденного щенка», которого когда-то впервые привезли в Роузхолл. Рядом с ней стояла её дочь, леди Элизабет, — хрупкая двадцатиоднолетняя девушка волшебной красоты с золотистыми локонами и большими голубыми полными любопытства глазами. А чуть в стороне, в небрежной, нарочито расслабленной позе, облокотившись о мраморную колонну, стоял лорд Персиваль Эшфорд. Дальний кузен, тридцати двух лет, следующий в линии наследования после Гидеона. Высокий, широкоплечий, с классическими чертами лица, которые могли бы нравиться женщинам, не будь они обезображены постоянной усмешкой — выражением глубочайшего убеждения в собственном превосходстве.

Остановившись на одной ступени ниже леди Констанс, Гидеон выпрямился во весь рост, что сделало его чуть выше неё, и снова встретил её ледяной взгляд. Молчание длилось несколько тяжёлых секунд, прежде чем Леди Констанс заговорила первой. Её хорошо поставленный и ровный голос, разрезал воздух, и в каждом её слова слышалось явное недовольство.

— Добро пожаловать домой, Гидеон, — произнесла она. — Мы ожидали вашего прибытия уже несколько дней. Ваш отец, — она сделала едва уловимую паузу, — упокой Господь его душу, оставил после себя изрядное количество вопросов, требующих… незамедлительного разрешения.

Гидеон медленно кивнул.

— Я прибыл, как только обстоятельства это позволили, — ответил он спокойно. В его низком голосе, окрашенном лёгким, но отчётливым французским акцентом, не дрогнула ни одна нота. — Дороги в Дорсетшире оставляют желать лучшего. Погода — тем более.

Персиваль оттолкнулся от колонны и сделал несколько неспешных шагов вниз, остановившись на две ступени выше Гидеона. Его улыбка растянулась, становясь почти приветливой, и оттого ещё более ядовитой.

— Как трогательно, — заметил он. — Бастард, возвращающийся в родовое гнездо. Надеюсь, ты озаботился доказательствами? Свидетельством, скреплённым печатью? Или, на худой конец, трогательное письмецо от твоего папаши, где он, умирая, признаёт тебя своим кровным отпрыском? Для ясности, понимаешь ли.

— Персиваль! — раздался звонкий, взволнованный голос. Леди Элизабет сделала шаг вперёд, её щёки вспыхнули ярким румянцем, а голубые глаза сверкнули не детским гневом. — Как ты смеешь! Ты говоришь о нашем отце! О маркизе! Твои слова… они недостойны джентльмена!

Персиваль обернулся к ней, изобразив на лице преувеличенное удивление.

— Милая кузина, я лишь выражаю законное любопытство, которое разделяет, не сомневайся, весь свет. После всех потерь, — он многозначительно взглянул на траурный камеей на груди леди Констанс, — мы должны быть особенно бдительны к тем, кто претендует на место твоего отца.

Гидеон, казалось, вообще не обратил внимания на эту перепалку. Он перевёл на Персиваля свой взгляд: ни тени гнева, ни намёка на удивление — только холодное, изучающее внимание.

— Я привёз все необходимые документы, — произнёс он чётко. — И семейные адвокаты уже приступили к их рассмотрению в Лондоне. Если твой интерес столь… настойчив, Персиваль, ничто не препятствует тебе лично отправиться туда и удовлетворить его. Двери конторы мистера Лэнгфорда, смею полагать, для тебя открыты.

Персиваль тихо рассмеялся. Звук был резким, сухим, лишённым всякой искренней весёлости.

— О, будь уверен, я это непременно сделаю. Не сомневайся ни на секунду. А пока… — он сделал широкий, гостеприимный жест рукой, обводя пространство вокруг, — добро пожаловать в Роузхолл, дорогой кузен. Надеюсь, ты не питаешь иллюзий относительно… тёплого семейного приёма.

Леди Констанс, не меняя выражения лица, слегка подняла руку в чёрной перчатке, жестом останавливая кузена.

— Довольно, Персиваль, — сказала она с строгостью в голосе. — Излишняя экспрессия неуместна. — Она снова обратилась к Гидеону, и её тон стал формально-деловым. — Лорд Гидеон, ваши апартаменты подготовлены. Ужин будет подан в малой столовой через полчаса, если вы пожелаете присоединиться.

Гидеон выдержал ещё одну короткую паузу, его взгляд скользнул по лицу леди Констанс, по любопытствующей Элизабет, по самодовольной физиономии Персиваля. Этот дом, этот холм, эти люди — всё это было ему глубоко чуждо. И это чувство было взаимным.

— Благодарю вас, леди Констанс, — произнёс он наконец, слегка склонив голову в вежливом, но отстранённом полупоклоне. — Я проследую в свои комнаты. Ужинать не стану, устал. Спокойной ночи.

Не дожидаясь ответа, он повернулся к лакею, который тут же сделал шаг вперёд.

— Джонс, — раздался ровный, не повышающийся голос леди Констанс. — Проводите лорда Гидеона в его апартаменты. И проследите, чтобы его ничто не беспокоило.

— Да, миледи, — лакей склонился, затем обратился к Гидеону: — Милорд, пожалуйста, за мной.

Не дожидаясь дальнейших комментариев, Гидеон повернулся, опёрся на трость и направился к арке, ведущей вглубь дома, оставляя за спиной то густое, немое напряжение, которое, он знал, разрядится бурным шёпотом едва только тяжёлая дубовая дверь за ним захлопнется. Его отвели в комнату в старой части дома — просторную, с высокими потолками, уставленную громоздкой мебелью. Широкие окна были скрыты тяжёлыми занавесями из бархата, цвет которого давно выцвел до неопределённого тёмно-зелёного. В камине, обрамлённом потемневшим от времени мрамором, уже плясали живые языки пламени, отбрасывая на стены беспокойные тени. Их трепещущий свет выхватывал из полумрака стол, где стояла нераспечатанная бутылка коньяка и бокал из тонкого хрусталя.

Гидеон медленно снял промокший дорожный сюртук, ощущая, как отсыревшая шерсть тяжело сползает с плеч, и бросил его на спинку глубокого кресла. К сухому платью не потянуло. Вместо этого он подошёл к окну, раздвинул пальцами тяжёлую ткань и прикоснулся лбом к холодному стеклу. За ним бушевала непроглядная ночь, и лишь косые струи дождя, мелькавшие в отсветах огня, хлестали по переплётам, чтобы тут же растёкшись вниз мутными ручьями. Где-то внизу, за чёрным провалом парка шумело море — тот самый низкий, вечный гул, который он помнил с детства и который теперь казался голосом самого этого места. Плечо ныло сильнее обычного, он стиснул челюсть, привычно заставив её отступить в фоновый гул. Обернувшись, он взял со стола массивный подсвечник с тремя свечами, и с этим островком света в руке он вышел обратно в коридор.

Лакей, молодой парень с бледным, словно не видевшим солнца лицом, всё ещё стоял неподалёку, переминаясь с ноги на ногу в тени высоких панелей.

— Куда изволите, милорд? — тихо спросил он, но в его голосе сквозило нескрываемое беспокойство.

Гидеон остановился, и повернул к нему. Пламя свечей дрогнуло, осветив его спокойное, непроницаемое лицо с резкими тенями в глазницах.

— В западное крыло. Оно всё ещё заброшено после пожара?

Лакей замялся, опустил взгляд на свои начищенные до блеска башмаки.

— Так точно, милорд. — Он проглотил комок в горле. — Полы прогнили, потолки местами обвалились… Вам не стоит туда ходить, особенно ночью. Мало ли что… И… простите, вы, кажется, забыли трость. Прикажете принести?

Гидеон медленно покачал головой, и его тень гигантским маятником качнулась по стене.

— Не требуется. Я и без неё прекрасно справляюсь.

Он пошёл дальше, не оборачиваясь, поглощённый кольцом своего света. Лакей остался стоять в коридоре, глядя, как свет удаляется, пока его не поглотила глубокая тьма на повороте. Западное крыло встретило Гидеона ледяным, влажным сквозняком, который пахнул не просто сыростью, а глубокой, вековой плесенью, смешанной с чем-то горьким и приторным — призраком дыма, намертво впитавшегося в камень и дерево. Его шаги отдавались пустым эхом. Половицы прогибались под ногами с жалобным, протяжным скрипом. Двери, приоткрытые в чёрные провалы комнат, скрипели на ржавых петлях.

Он прошёл через пустые комнаты, где когда-то жили гости. Обои свисали со стен огромными пузырящимися лохмотьями, обнажая почерневшую штукатурку. На полу лежал пушистый, нетронутый слой серой пыли, в котором отпечатывались лишь следы мелких лапок. В углах висела толстая и липкая паутина, украшенная пылью. В одной из зал на стене ещё держался остов огромного зеркала в золочёной раме, но стекло было прочерчено глубокой трещиной, и оно отражало не комнату, а лишь фрагмент тьмы и дрожащее пламя его свечей. В другой свисали с карнизов обрывки гобеленов — некогда на них были вышиты яркие сцены охоты, а теперь краски выцвели до грязно-серых и бурых тонов.

Наконец он дошёл до маленькой комнаты в самом конце коридора — той самой, где он жил ребёнком после того, как отец забрал его на воспитание в свою семье. Дверь была приоткрыта, и из щели пробивался слабый свет от единственной свечи на подоконнике. Гидеон замер на пороге, затаив дыхание, а затем вошёл отодвинув дверь плечом. Комната встретила его не просто забвением, а точной, леденящей копией его прошлого. В слабом свете его свечей обстановка проступала из мрака, как иллюстрации из книги, которую он не хотел перечитывать, но не мог забыть.

Вот здесь стояла узкая кровать с тонким матрасом, слишком жёсткая для одиннадцатилетнего мальчика, привыкшего к мягким перинам материнской квартиры в Лондоне. Гидеон помнил, как по ночам, лёжа на ней, он вслушивался в скрипы огромного дома, пытаясь угадать, чьи это шаги, и каждый раз надеясь, что они направятся к его двери. Но, никто к нему так и не приходил. У окна с видом на тёмный сад, стоял маленький письменный стол, за которым он часами выводил латинские буквы под ледяным взглядом гувернёра. А в углу зиял пустотой камин — его скупо топили, лишь в самые лютые морозы.

Гидеон приехал в Роузхолл одиннадцатилетним мальчиком оторванным от всего, что знал и любил. Отец, маркиз Эдмунд Эшфорд, принял решение, которое казалось ему справедливым и необходимым: сына, пусть и незаконнорожденного, следовало воспитывать подле себя, сделать из него джентльмена, вложить в него амбиции и долг, с которыми не справилась бы, по его мнению, легкомысленная французская актриса. Для Гидеона же это было не воссоединением, а похищением. Его поместили в это крыло, в эту комнату, словно в карантин — подальше от глаз законной семьи, но достаточно близко, чтобы напоминать о его происхождении.

Он часто лежал без сна, глядя в потолок, и повторял про себя вопросы, на которые боялся ответить вслух. Зачем отец встречался с его матерью, если считал её недостойной? Зачем позволил ему родиться, чтобы потом стыдиться этого факта? Любил ли он её когда-нибудь, или она была лишь красивой игрушкой, которую можно было выбросить, когда она стала неудобной? Он много думал, не знал и боялся, как спросить об этом у отца или у злобной мачехи.

Однажды, за ужином, когда ему было двенадцать, он осмелился спросить у леди Констанс: «знает ли она адрес его матери, чтобы написать ей письмо?». В ответ он услышал лишь холодное: «Твоя мать умерла, и даже если бы она была жива, ты никогда не напишешь ей ни строчки. Забудь о ней, и больше не смей говорить об этой женщине в моём доме!». На следующий день Гидеона лишили сладкого и прогулок на неделю. Гувернёр, мистер Хардгрейв, получил указание удвоить занятия латынью и добавить ежедневные упражнения по этикету. «Любопытство к неподобающим темам есть признак дурного воспитания, мальчик, — бубнил он, постукивая линейкой по столу. — Вы — Эшфорд. Думайте о долге, а не о прошлом, которое лучше стереть».

Так он научился молчать. Научился стискивать челюсти до боли, когда его двоюродный брат Персиваль, ловил его в коридорах и с сладкой улыбкой осведомлялся, не слышно ли новостей «от той шлюхи, что тебя родила». Научился глотать слёзы по ночам, уткнувшись лицом в подушку, чтобы приглушить звуки рыданий — рыданий, в которых смешивались тоска по матери, ярость на отца и жгучий стыд за самого себя. Постепенно, слой за слоем, слёзы замерзали, превращаясь во внутренний лёд. Холод стал его броней, молчание — оружием. Образ матери, некогда яркий и тёплый, стал смутным призраком, болезненной точкой, которую он глубоко закопал, вместе с обрывками её смеха и запахом лаванды на её платье.

Теперь, спустя четырнадцать лет, он стоял в той же комнате, и воспоминания возвращались с такой силой, что дышать стало тяжело. Гидеон подошёл к секретеру и поставил свой подсвечник рядом. На пыльной столешнице лежала небольшая шкатулка из того же красного дерева, крышка её была откинута. Внутри, поверх детских сокровищ, лежала миниатюра в простой серебряной рамке, потускневшей от времени. На ней была изображена женщина с каштановыми волосами, мягко уложенными в небрежный узел. Она улыбалась тёплой, сдержанной улыбкой, но главным были её глаза — светлые, ясные и смотревшие прямо на него. Это была Мари-Анн Дюпре. Его мать. Он уже и забыл, насколько она была красива. Такой внеземной красоты он не встречал более никогда, и даже не предполагал что увидит этот портрет снова. Гидеон протянул руку, обхватил холодный металл рамки и сунул портрет во внутренний карман своего сюртука, прямо над сердцем.

Он вышел из комнаты так же тихо, как вошёл, прикрыв за собой дверь. Вернувшись к себе, Гидеон опустился в кресло у камина, позволив усталости на миг овладеть собой. За окном не умолкал бесконечный стук дождя, а в очаге потрескивали, облизывая чёрные поленья, живые языки пламени. Гидеон уставился в этот подвижный, дышащий центр тепла, думая о женщине с каштановыми волосами. Он налил себе коньяку в хрустальный бокал — золотистая жидкость тотчас поймала отблеск огня, и осушил его одним долгим, жгучим глотком. Тепло разлилось по жилам, но не смогло растопить внутренний холод.

— Я здесь, мама, — прошептал он почти беззвучно, не отрывая глаз от пламени. — Я вернулся. И не уйду, пока не получу то, что принадлежит мне по праву.

Пустой бокал опустился на стол с тихим, но твёрдым стуком. Гидеон откинулся в кресле, закрыв глаза, пытаясь заглушить навязчивый рой мыслей. Но, спокойствие длилось недолго, тишину комнаты прервал лёгкий, почти неуловимый стук в дверь. Он вздрогнул, мгновенно вернувшись в настоящее, его рука инстинктивно потянулась к ножу, лежавшему рядом на столе, но остановилась.

— Кто там? — спросил Гидеон.

— Это я, милорд. Миссис Пибоди, — ответил мягкий, знакомый, чуть дрожащий голос из-за двери. — Экономка. Простите что побеспокоила.

Гидеон поспешно выпрямился. По лицу мужчины промелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Входите, — негромко произнёс он.

Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошла миссис Пибоди — женщина лет шестидесяти, полная, с седеющими волосами, собранными в тугой пучок, и добрым лицом. В её натруженных руках был небольшой серебряный поднос.

— Простите, милорд, что помешала вашему уединению, — сказала она тихо, ловко прикрыв дверь за собой одной ногой. — Я… просто хотела сказать, что очень рада вашему возвращению. И принесла вам чай, — она слегка запнулась, её взгляд скользнул по его лицу с материнской тревогой, — и ваши любимые пирожные с лимонным кремом. Вы не спустились на ужин.

Гидеон посмотрел на неё, и уголки его губ неожиданно дрогнули в искренней, тёплой улыбке — той, которой он не позволял себе уже много лет. Миссис Пибоди служила в Роузхолле с незапамятных времён, ещё при жизни его отца. Для маленького мальчика, напуганного и тоскующего по матери, она стала утешением. Именно она незаметно подсовывала ему в комнату тёплые пироги, когда ужин «забывали» прислать. Она шила ему рубашки, когда старая приходила в негодность, а новая не появлялась. Она никогда не лезла с расспросами, но её спокойное присутствие, её короткие, дельные фразы и её пироги с лимонным кремом были для него единственными лучами света в те тёмные годы.

— Миссис Пибоди, — произнёс он, поднимаясь с кресла. — Я тоже невероятно рад вас видеть. Боялся, что не застану вас здесь. Не стоило так беспокоиться, честное слово. Я не голоден.

— Милорд, — она покачала головой, и в её глазах вспыхнул знакомый ему огонёк мягкого, но непреклонного упрямства. — Вы совершили долгий путь из Лондона. Не спорьте.

Она приблизилась и поставила поднос на низкий столик рядом с его креслом. От фарфорового чайника с тонким носиком поднимался лёгкий, обнадёживающий пар, а два аккуратных пирожных на тарелочке выглядели так же, как много лет назад. Гидеон не стал больше спорить. Он снова сел, и странное, почти забытое чувство — чувство домашнего уюта, заботы, не требующей ничего взамен — накрыло его слабой, но ощутимой волной.

— Благодарю вас, — сказал он просто. — Это… очень великодушно с вашей стороны..

Она кивнула и поправила чистый фартук.

— Я оставлю вас. Спокойной ночи, милорд, — сказала она мягко. — Отдыхайте. Завтра вам предстоит нелёгкий день.

— Спокойной ночи, миссис Пибоди, — ответил он, следя за её уходящей фигурой. — И… я ценю вашу заботу.

Дверь закрылась так же бесшумно, как и открылась. Он остался один, но ощущение леденящего одиночества, терзавшее его с момента въезда в аллею, немного отступило.

Глава 3: Первая встреча

Утро выдалось ясным после нескольких дней непрерывного, гнетущего дождя. Небо над поместьем Роузхолл расчистилось до бледно-голубого цвета, и ветер с моря принёс свежесть и запах соли. Вайолет шла по узкой, размытой тропинке через лес, ведущей к главному дому. Корзина в её руках, сплетённая её же отцом в лучшие времена, была до краёв наполнена упругими лисичками, тёмно-синими ягодами ежевики и поздней лесной земляникой, собранными на рассвете у самых скал. Каждый пенни, вырученный за эту ношу, был заранее распределён в её голове: основная часть — на горьковатую микстуру для отца, а если повезёт — несколько медяков на новые нитки.

Она быстро шла, почти бежала. Её поношенное платье цеплялось за влажные кусты папоротника и колючие ветви ежевики, оставляя на ткани тёмные пятна, но она не обращала внимания. Деревня осталась позади, а впереди, из-за высоких кедров, уже доносилась праздничная какофония охоты: слитный лай своры, нетерпеливое ржание, и громкие голоса мужчин, перекрикивающих друг друга в возбуждении предстоящего дня. Охота в поместье была большим событием. Гости съезжались со всего графства — лорды с надменными лицами, краснолицые джентльмены в дорогих сюртуках, и их юные сыновья. Они толпились на партере перед фасадом из серого камня, попивая из дорожных фляжек вино, обмениваясь громкими шутками, смысл которых Вайолет предпочитала не понимать. Она знала, что простым людям в такой день следует держаться подальше. Но голод и нужда не позволяли сидеть сложа руки.

Выбравшись на опушку, Вайолет остановилась, прикрыв руками глаза от внезапного солнца. Перед ней раскинулась ожившая картина. Десяток ухоженных лошадей, топтали бархат газона, роняя пену с удил. Псаря едва сдерживали свору пятнистых гончих, рвущихся с кожаных поводков. Слуги в ливреях суетливо носили плетёные корзины с завтраком, массивные фляги и запасные патронташи. В центре этого хаоса посреди бурного потока, стоял маркиз Гидеон Эшфорд. Он был высок, строен, одет в охотничий костюм из тёмно-зелёного сукна, на котором даже в этой суматохе не было видно ни пылинки. Двустволка была элегантно перекинута через плечо. В отличие от своих шумных гостей, он не участвовал в болтовне, не смеялся. Он стоял, слегка отвернувшись от толпы, и его взгляд был устремлён в глубь леса.

Вайолет сделала глубокий вдох, ощутив, как запах хвои смешивается с запахом кожи, и, прижимая корзину к груди, направилась к группе слуг у низкой арки кухонного входа. Здесь пахло иначе — дымом, жареным салом и свежим хлебом. Она подняла свою ношу выше, чтобы её было лучше видно, и обратилась к повару мистеру Бентону, толстому, грузному мужчине в заляпанном фартуке. Он проверял припасы на столе, тыкая толстым пальцем в куриные тушки.

— Добрый день, мистер Бентон, — сказала она. — Я принесла грибы и ягоды. Лисички — для соуса к дичи, ягоды — для киселя или начинки. Возьмёте?

Повар оторвался от тушек, и его тяжёлый взгляд упал сначала на неё, а затем на содержимое корзины. Он прищурился, взял одну лисичку, потёр шляпку, понюхал, и раздавил ягоду, наблюдая за соком. Его круглое покрытое блестящим потом лицо, медленно расплылось в одобрительной улыбке.

— Хорошие. Чистые, свежие, — произнёс он. — Действительно, для нашего стола сойдут. Маркиз велел сегодня всё самое отборное ставить. Полкроны дам, и то потому что знаю — тебе не от безделья. Отличная работа, Вайолет.

Он потянулся за монетами в глубокий карман своего фартука. Вайолет уже мысленно держала эти тёплые монетки в ладони ощущая облегчение. Но в этот момент из-за её спины раздался резкий, насмешливый голос.

— Бентон! На кухню маркиза Эшфорда теперь принимают подачки с чужого подворья? Или ты решил накормить господ тем, что нашла по кустам первая попавшаяся деревенская девка?

Вайолет резко обернулась. К ним подходил молодой человек: один из гостей. Судя по лицу, чуть обмякшему от излишеств, и слишком яркому, новому охотничьему наряду, — сын какого-нибудь зажиточного соседа, жаждущий показать свою значимость. Его сопровождали два приятеля, с подобострастными ухмылками.

— Сэр Чарльз, — кивнул повар, и его улыбка мгновенно сменилась настороженной вежливостью. — Всё в порядке. Девушка из местных, всегда приносит качественный товар. Проверено.

— Проверено? — молодой человек, сэр Чарльз, фыркнул и, не глядя на Бентона, выхватил из корзины Вайолет горсть ягод. Небрежно посмотрел на них и бросил под ноги, раздавив сапогом. — Выглядит, как помёт птичий. И пахнет, пожалуй, не лучше. Ты что, Бентон, хочешь, чтобы маркиз отравился?

Жаркая волна стыда и яроства поднялась от груди Вайолет к самому горлу. Мистер Бентон покраснел, но не от гнева, а от беспомощности перед гостем.

— Сэр, я ручаюсь…— сказал он тихо.

— Молчи. — Сэр Чарльз перевёл насмешливый взгляд на Вайолет. Его глаза скользнули по её заштопанному платью, по спутавшимся от быстрой ходьбы волосам. — А ты что тут торчишь? Мешаешь. Убирайся обратно в свою трущобу.

Вайолет замерла. Уйти означало не только потерять полкроны, но и унизиться, позволить растоптать свой труд. Остаться — навлечь гнев на мистера Бентона и, возможно, на себя. Она искала слова, но язык будто прилип к нёбу. Но, тут в разговор влился новый, тихий, но на удивление чёткий голос:

— Что здесь происходит?

Все взгляды устремились к говорившему. Это был маркиз. Гидеон Эшфорд подошёл бесшумно, опираясь на свою простую, но прочную трость. Он остановился в двух шагах, его тёмные глаза перешли с повара на сэра Чарльза, а затем на Вайолет и её корзину. В его присутствии воздух словно сгустился и похолодел.

— Милорд! — пробормотал сэр Чарльз, мгновенно сменив тон на заискивающий. — Я… я просто навожу порядок. Эта… особа пытается сбыть кухне сомнительный товар.

Гидеон не удостоив его ответом, сделал шаг к Вайолет. Она невольно отпрянула, но заставила себя поднять голову и встретить его взгляд.

— Что вы принесли? — спросил он без предисловий.

— Г-грибы, милорд. И ягоды, — выдохнула она, снова поднимая корзину. — Собрала сегодня на рассвете. У морских скал.

Гидеон медленно протянул руку в лайковой перчатке. Он взял одну ягоду, поднёс к свету, раздавил между пальцами и поднёс к носу.

— У скал… — повторил он. В его голосе впервые проскользнул оттенок чего-то, кроме ледяного равнодушия. Что-то вроде слабого интереса. — Там, где солёный ветер. Они должны иметь особый привкус.

Он вытер пальцы о платок, который мгновенно подал стоявший за ним слуга.

— Бентон.

— Милорд? — тихо сказал повар.

— Возьми корзину. Оплати девушке, — сказал Гидеон, пауза его была короткой. — И впредь принимать без вопросов.

Затем он повернулся к сэру Чарльзу, который стоял, открыв рот, багровея от унижения.

— А вас, прошу впредь не исполнять обязанности моего кравчего. Для этого у меня есть слуги. Лучше сосредоточьтесь на сегодняшней охоте. Говорят, в лесу видели особенно крупного оленя.

Сэр Чарльз сжал кулаки, его лицо исказила яростная гримаса, смесь злости и жгучего стыда перед всей честной компанией. Он заставил свои губы растянуться в улыбку, которая не достигла налитых кровью глаз.

— Как будет угодно вашему сиятельству, — произнёс он сквозь плотно сжатые зубы, делая неловкий, преувеличенно почтительный полупоклон. — Я, конечно же, не имел намерения никого обидеть. Просто проявлял заботу о качестве вашего стола.

В ответ Гидеон коротко и без всякого выражения кивнул, давая понять, что аудиенция окончена. Он уже начал разворот, опираясь на трость, когда его взгляд снова, мимоходом, упал на Вайолет. Сердце девушки колотилось так сильно, что звон стоял в ушах, заглушая и ржание лошадей, и взволнованный шёпот толпы. Она чувствовала на себе десятки глаз — любопытных, насмешливых, осуждающих.

— Спасибо, милорд, — выдохнула она, опустив взгляд на растоптанные ягоды у своих ног.

Гидеон повернулся к ней, его взгляд скользнул по её лицу.

— Не благодари, — твёрдо произнёс он. — Я не для тебя это сделал. Просто не люблю, когда на моей земле творится беспорядок. — Закончив, он развернулся и, не дожидаясь ответа, направился к своему гнедому жеребцу.

Мистер Бентон, вытерев со лба пот, торопливо сунул Вайолет в руку целую крону.

— Вот, держи, девочка, — прошептал он, озираясь.

Вайолет лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Резко развернувшись, она почти побежала по тропинке, назад, в сторону леса. Колючки дрока цеплялись за подол, хлестали по ногам, но она не замедляла шага, пока шум охоты и вид парадного фасада Роузхолла не скрылись за густой листвой.

Гидеон тем временем взялся за луку седла, проверяя надёжность креплений. Трость, на которую он опирался, временно прислонил к стойке рядом с коновязью. В этот момент сбоку к нему приблизилась лошадь — чистокровная вороная кобыла с белой проточиной на лбу. На ней, с идеальной выправкой, сидел лорд Персиваль.

— Ну и сценка, кузен, — произнёс Персиваль, мягким баритоном. — Настоящий защитник угнетённых. Я и не знал, что у тебя такое… трогательное отношение к местным крестьянам. Или, может, у этой дикарки есть особые достоинства, которые я упустил из виду?

Гидеон не оборачивался, продолжая проверять стремена.

— Есть понятие порядка, Персиваль, — ответил он наконец. — Кажется, некоторые забыли, что находятся не в парижском bordel.

— О, конечно, конечно, — легко согласился Персиваль, поглаживая шею своей лошади. — Порядок превыше всего. Особенно когда его наводит человек, только что в этом порядке обосновавшийся. — Он сделал паузу. — Мой совет, Гидеон, от родственной души. Не стоит опускаться до разборок со слугами и их поставщиками. Это роняет твой новый статус в глазах… ну, знаешь, в глазах тех, чьё мнение ещё имеет вес.

Гидеон медленно повернул голову и посмотрел на кузена.

— Мнение тех, кто считает себя вправе бесчинствовать под чужими окнами, меня не интересует, — произнёс он. — Мой статус достаточно прочен, чтобы я мог позволить себе роскошь не терпеть свинства.

Персиваль лишь улыбнулся, но улыбка не добралась до его светлых, холодных глаз.

— Боже упаси. Я лишь выражаю родственную озабоченность. Ты ведь так долго отсутствовал и мог забыть, как тонко устроены здешние отношения. Одно дело — унаследовать титул, другое — получить настоящее признание. Особенно… — его взгляд намеренно скользнул в сторону трости, — когда существуют определённые физические ограничения. Не слишком ли ты нагружаешь себя, Гидеон?

Эти слова, произнесённые с любезной ядовитостью, задели Гидеона глубже, чем он ожидал. Он не забыл. Он помнил каждый день, каждое унижение, которое испытывал здесь, будучи мальчишкой на положении приживальщика. И теперь, обладая формальной властью, он снова столкнулся с тем же — с оценкой, с осуждением, с попыткой поставить его на место, используя его же слабость.

— Моё восприятие, Персиваль, — сказал он, медленно беря трость в руку и опираясь на неё, — складывается из поступков. И я только что увидел, что твои друзья — скоты. А ты — их попуститель. И это говорит о твоём восприятии куда больше, чем любые сплетни о моём прошлом. — Он сделал шаг вперёд, и его голос понизился, став почти интимным в своём презрении. — Покажи пример — уведи этих болванов с охоты. Или ты боишься испортить с ними отношения? Боишься, что без них твоё место здесь окажется не таким уж и значительным?

На мгновение маска любезности сползла с лица Персиваля. Его глаза сузились, в них мелькнуло что-то подлинно злое.

— Не горячись, кузен, — произнёс. — Ты получил то, что хотел. Дом. Титул. Не стоит начинать войну, которая тебе не нужна.

С этими словами Персиваль развернул коня и резкой рысью направился к охотничьей процессии, где уже собирались основные гости, смеясь и передавая по кругу флягу. Гидеон остался на мгновение один, если не считать молчания конюхов и лакеев в нескольких шагах, которые тут же сделали вид, что увлечены своей работой. Он чувствовал на себе их украдкой брошенные взгляды, оценивающие, полные любопытства к новому, незнакомому хозяину, появившемуся из ниоткуда и уже устроившему перепалку с почтенным кузеном.

Охота в Роузхолле всегда была большой традицией — с тех пор, как старый маркиз, его отец, впервые устроил её в 1790-х. Гости съезжались за день, ночевали в доме, пили портвейн до утра в Большой гостиной, а на рассвете выезжали в лес за оленем или лисой. Гидеон смутно помнил один такой день из детства, когда его, мальчишку, вывели посмотреть на зрелище с заднего крыльца. Он видел, как его сводный брат Артур, законный наследник, в новом охотничьем костюме, принимал похвалы гостей, в то время как сам Гидеон стоял в тени, в платье, уже ставшем коротким, и чувствовал жгучую, недетскую обиду. Если бы не смерть Артура, вряд ли Гидеон оказался бы здесь и едва ли получил бы что-нибудь из того, что имеет теперь. Несмотря на небольшую разница в возрасте: всего три года, за это время Артур намного преуспел больше Гидеона. В восемнадцать он поступил в лучший полк, к двадцати пяти стал капитаном, любимцем командиров и героем полковых историй. Он фехтовал, как ангел, безупречно держался в седле, его любил отец и обожала мать. Он был воплощением всего, чего Гидеон был лишён по праву рождения, — законности, признания, безусловной принадлежности.

Они были родны по отцу, но разделяла их незримая и непреодолимая стена. Они не общались. За общим обедом, под тяжёлым взглядом леди Констанс, они могли перекинуться парой необходимых, безличных фраз: «Передай соль, пожалуйста», «Кажется, начинается дождь». И всё. Артур смотрел на него не со злобой, а с лёгким, отстранённым недоумением, словно на неудобный предмет, который почему-то нельзя убрать. И да. В самой тёмной, непризнанной даже перед самим собой части души, Гидеон был рад. Рад, что этот безупречный, давивший своим существованием брат получил пулю в грудь и умер на чужой, пыльной земле, не дождавшись помощи. Рад, что его собственный путь наконец расчистился. Эта мысль не делала его счастливым. Она делала его виноватым. И эта вина, смешанная с вынужденной благодарностью судьбе за кровавую милость, была самым тяжёлым камнем на его сердце.

Гидеон перекинул трость через седло, взялся за луку и, преодолевая привычную скованность, ловко вскинул себя в седло. Он тронул лошадь, направляясь к оживлённой группе гостей, когда сбоку раздался звонкий, отчётливо женский голос.

— Милорд Эшфорд, — произнесла молодая девушка, подъезжая ближе на изящной серой кобыле.

Это была леди Арабелла Фэрфакс, урождённая Стендиш, дальняя, но невероятно настойчивая родственница семьи и самое назойливое привидение из его прошлого. Они были почти ровесниками, но в их общих воспоминаниях не было ничего идиллического. В те редкие, тягостные визиты, которые его отец наносил в поместье к своей «законной» семье, Арабелла — тогда резвая, избалованная девочка с нарядными бантами — вечно крутилась рядом. Сначала с бесцеремонным детским любопытством к «незаконному кузену из-за границы», а позже — с колючим, нескрываемым интересом, в котором притяжение странным образом смешивалось с желанием уколоть, испытать на прочность.

— Какое счастье наконец узреть вас во плоти, а не в виде одних лишь слухов, — сказала она, ловко управляя лошадью, чтобы поравняться с ним так близко, что их стремена почти соприкоснулись.

Она улыбалась, сверкая белоснежными зубами, но её большие глаза, оставались внимательными и холодными. Её платье из лимонного муслина и кружевная накидка были явным вызовом осенней сырости, но демонстрировали изящную фигуру с почти вызывающей откровенностью.

— Говорили, вы совсем одичали в своих скитаниях, но я вижу, сплетни, как всегда, грешили против истины. Вы выглядите… вполне цивилизованно. Если не считать этой очаровательной пастушьей палки, — её взгляд с лёгкой насмешкой скользнул по трости, перекинутой через седло. — Это новый охотничий тренд, привезённый вами с континента? Или просто местный сувенир?

— Леди Арабелла, — кивнул Гидеон с холодной формальностью, позволяя лошади сделать шаг в сторону, чтобы создать дистанцию. — Рад видеть вас в добром здравии. И в столь праздничном настроении. — В его безупречном, но смягчённом английском угадывалась лёгкая чужеземность — в удлинённых гласных, в особой плавности фраз. — Что касается трости… да, полезный аксессуар. Особенно когда приходится ходить по земле, полной скользких камней и ещё более скользких людей.

В глазах девушки мелькнуло что-то игривое и оценивающее.

— Вы изменились, — сказала она, оглядывая его с головы до ног. — Армия пошла вам на пользу. Вы стали… взрослее. И красивее, если позволите заметить.

Гидеон не улыбнулся, лишь ещё раз коротко, чуть сдержанно кивнул.

— Признателен за комплимент, — ответил он ровно. — Вы тоже прекрасно выглядите.

Арабелла тихо рассмеялась и наклонилась чуть ближе.

— О, не будьте таким холодным, — произнесла она, и её голос стал ниже. — Я слышала, вы спасли какую-то деревенскую девушку от Чарльза. Мужчина, умеющий защищать, — редкость в наше время.

— Оставьте это, — ответил он отрывисто, и в его интонации проскользнула резкость, которую он тут же попытался сгладить. — Это была всего лишь формальность.

Она улыбнулась ещё шире, не отводя взгляда.

— Называйте как хотите, — парировала она. — Не хотели бы вы поговорить со мной наедине?

— Боюсь, я не слишком интересная компания, леди Арабелла, — попытался он завершить разговор. — Долгие годы армейской жизни отучили от светских бесед.

— Тем лучше! — воскликнула она, не отступая ни на шаг. — Мне надоели эти придворные манеры. Давай, я представлю тебя нашей компании. Они все умирают от любопытства. Лорд Чедвик просто помешан на военных историях.

Гидеон задержал взгляд на её оживлённом лице. Отказ означал бы новый повод для сплетен — «новый маркиз нелюдим». Согласие — неприятную, но, возможно, полезную светскую обязанность. Он взвесил это за долю секунды.

— Как скажете, леди Арабелла, — произнёс он, наконец позволив себе слабую, ничего не значащую улыбку, которая не тронула его холодных серых глаз. — Было бы невежливо отказывать.

Арабелла просияла и, развернув лошадь, повела его к самому центру оживлённой группы. По мере приближения стало ясно, что большая часть гостей уже спешилась — лошадей поодаль держали конюхи, а само общество сместилось к длинным столам с угощением. Арабелла грациозно соскользнула с седла, передала поводья подбежавшему слуге и обернулась к Гидеону с ожидающим взглядом. Ему не оставалось ничего иного, как последовать её примеру. Стоя на земле, он ощутил знакомое, тянущее чувство в плече и, прежде чем сделать шаг, взял свою трость из седла. Затем, следуя за Арабеллой, которая уверенно прокладывала путь сквозь пеструю толпу приветствующих её гостей, они приблизились к тесному кругу, где собралась подлинная элита графства. Лорд Чедвик — толстый мужчина лет пятидесяти с красным лицом и громким голосом, в красном охотничьем сюртуке. Рядом — его жена, леди Чедвик, полная дама с перьями на шляпке. Лорд Харрингтон — молодой, худой, с нервным смехом. Леди София — его сестра, блондинка с румяными щеками, которая сразу заулыбалась Гидеону. Ещё несколько джентльменов — сыновья соседних помещиков, с фляжками в руках, и дамы в амазонках, которые перешёптывались, бросая взгляды.

Арабелла ввела его в круг с торжествующей улыбкой.

— Друзья, — объявила она громко. — Позвольте представить вам нашего нового маркиза — лорда Гидеона Эшфорда. Он только что вернулся и уже успел навести порядок среди гостей.

— Милорд Эшфорд! Наконец-то! — прогремел Чедвик, протягивая руку для пожатия.

Гидеон вынужден был принять её, на мгновение ослабив хватку на трости, и скрыть болезненный спазм, дернувший его за повреждённое плечо.

— Слышал, вы были под Талаверой! Чёртово пекло, да? Я сам при Асаи был, против туземцев, но ваша война, с французами… это благородное дело!

— Да, сэр. Благородное и очень грязное, — сухо ответил Гидеон, высвобождая руку.

— А где именно вы служили, милорд? — вклинился лорд Харрингтон, щуря близорукие глаза.

— В британской армии, — ответил Гидеон, чувствуя, как назойливые вопросы начинают давить на него. — Участвовал в кампаниях под командованием герцога Веллингтона.

— Расскажите, как это было? — вклинилась леди София, щурясь через лорнет. — Говорят, там были целые поля, усыпанные… ну, вы понимаете. И испанки, они правда такие страстные, как пишут?

Гидеон почувствовал, как его тошнит от этой праздной кровожадности.

— Война — это в первую очередь грязь, холод и некомпетентность, миледи, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. — А что до испанок, то у меня не было времени делать подобные наблюдения.

— А плечо? — прямо спросил один из молодых щёголей, сын какого-то баронета. — Говорят, вас здорово тряхануло. Пуля застряла?

Все замолчали, жадно ожидая ответа. Гидеон ощутил, как по спине пробегает холодная игла боли, будто тело вспомнило тот самый момент.

— Мушкетная пуля, — коротко сказал он. — Вошла и вышла. Кость не раздробило, но сухожилия повредило. Хватило, чтобы отправить меня в отставку.

— Ох, ужас! — фальшиво ахнула одна из дам, но в её глазах читался лишь интерес к пикантной детали. — И как вы после этого жили? Где? Ведь вас здесь не было…

— В Лондоне, — ответил Гидеон, чувствуя, как терпение начинает иссякать. — Лечился. А после смерти отца решил вернуться в свой дом.

— Теперь, когда вы дома, — сказал лорд Чедвик, смакуя слова, — поместье, конечно, нуждается в твёрдой руке хозяина. Говорят, дела запущены.

— Поместье нуждалось в твёрдой руке последние двадцать лет, — сухо парировал Гидеон.

— Да, да, конечно, — поспешно вмешался Чедвик, чувствуя, как разговор катится в опасную сторону. — Ваш отец, покойный маркиз, был мудрым человеком. А ваш брат, лорд Артур… настоящая, великая потеря. Герой.

Гидеон лишь кивнул, не находя слов.

— А скажите, милорд, — заверещала одна из пожилых дам, — правда ли, что леди Элизабет скоро объявит о помолвке? Говорят, к ней уже присматривается лорд Эдвард Блэквуд. Это было бы достойной партией.

— Моя сестра никого не уполномочивала меня говорить о её матримониальных планах, — отрезал Гидеон, и в его голосе впервые зазвенела сталь. — Когда и если она захочет что-то объявить, она сделает это сама.

— О, это свежая сплетня, — поддержала другая леди с нескрываемым удовольствием. — Говорят, объявление будет скоро. Но вот что интересно… если она выйдет замуж, а вы, упаси боже, не женитесь и не оставите наследника… не перейдёт ли титул к её мужу? Ведь она — законная дочь, а вы… — она не договорила, но недоговорённое повисло в воздухе, густое и ядовитое: «а вы — незаконный сын».

Гидеон улыбнулся. Это была холодная, безжизненная улыбка, не достигавшая глаз.

— Благодарю за столь живой интерес к сохранности моего наследства. Но документы, которые лежат у моего поверенного, предельно ясны. Титул и майорат переходят строго по мужской линии. Элизабет — моя любимая сестра, но не наследница титула.

— Конечно, конечно, — поспешно пробурчал Чедвик, на которой леденела от неловкости. — Просто сплетни, не стоит обращать внимания…

Неловкость стала ощутимой. Арабелла, видя, что её «трофей» начинает превращаться из диковинки в источник напряжённости, ловко взяла Гидеона под руку.

— Господа, леди, вы совсем замучили бедного маркиза допросом! Дайте человеку передохнуть и пропустить стаканчик достойного бургундского! Милорд, пойдёмте, я покажу вам, где прячут самое старое кларету из погребов Роузхолла.

Она почти потащила его к длинному столу, накрытому белой скатертью и уставленному бутылками и бокалами. Он позволил ей это сделать, ощущая лишь глухую усталость и раздражение, сверлящее виски. Она налила ему полный бокал тёмно-рубинового вина и протянула.

— Выпейте. Они все здесь — как стервятники, простите мне прямоту. Вы держались молодцом.

Он принял бокал, отпил большой, обжигающий глоток. Вино было густым, сладковатым, оно не снимало напряжение, а лишь подчёркивало горечь во рту.

— Они ждут крови, — хрипло сказал он, глядя на играющее в бокале пламя отражённого неба. — Или громкого скандала. Мне нужно… проехаться. Освободить голову.

— Я составлю вам компанию, — мгновенно отозвалась Арабелла. — Пройдёмся к ручью?

Не дожидаясь его согласия, она уже направилась к своей лошади. Гидеон, не видя вежливого способа отказаться, молча последовал за ней, снова перекинул трость через седло и, преодолев привычную скованность, вскинул себя на коня. Они покинули шумную поляну, шагом углубившись в затихающий осенний лес. Вскоре девушка привела его на небольшую, уединённую опушку, где прозрачный и холодный ручей лениво петлял между замшелых камней. Солнце уже клонилось к западу, и его косые лучи пробивались сквозь кроны дубов, окрашивая воду в жидкое, текучее золото и бросая длинные, причудливые тени на землю.

— Давайте слезем, — предложила она и, не дожидаясь ответа, уже соскальзывала с седла. Её платье мягко шуршало, касаясь стремени. — Здесь так красиво и тихо.

Гидеон колебался, ощущая внезапную тяжесть в груди, но затем, скрипнув зубами от острого, пронзительного спазма в плече, медленно последовал её примеру. Стоя на земле, он на мгновение крепко опёрся на трость, прежде чем сделать неверный шаг на скользких корнях. Они стояли у ручья, слушая его монотонное, успокаивающее журчание. Её парфюм — тяжёлый, чувственный, с нотами жасмина и пачули — властно заглушал чистый, резкий запах влажной земли, грибов и гниющих листьев.

— Помните, как в детстве мы здесь прятались? — спросила она тихо, почти шёпотом, глядя на воду, а не на него. — От вашей сводной сестры и её ужасных кукол…

— Помню, — его голос прозвучал глухо, отдаваясь эхом в тишине. — Вы тогда дёргали меня за волосы и называли «французским ублюдком». А потом прятали мою шляпу в то самое дупло, — он кивнул в сторону старого, полуразвалившегося дуба.

Она рассмеялась — звук был неожиданно искренним, лёгким, без привычной светской или насмешливой нотки.

— Я была ужасным, избалованным ребёнком. Настоящим тираном.

Уголок его рта дрогнул, почти превратившись в тень улыбки.

— Не стоит строго судить себя. Многие в детстве бывают жестокими, даже не осознавая этого, — негромко произнёс Гидеон.

— Но вы не были жестоким, — твёрдо ответила она. — Даже когда я дразнила вас, вы никогда не отвечали тем же.

Она повернулась к нему. Последние лучи солнца упали ей на лицо, смывая с него привычную маску безупречной, слегка высокомерной светской львицы. В этот миг она выглядела не просто красивой — в её чертах, в чуть дрогнувшей губе, в открытом взгляде читались уязвимость и какая-то потерянность, которую он раньше не замечал или не хотел замечать.

— Гидеон… — прошептала она, и в её голосе не осталось ни прежней игривости, ни кокетства, только голая, обнажённая серьёзность. Она шагнула ближе, сокращая дистанцию, почти вплотную, так что он снова ощутил тот цветочный аромат. — Вы всегда были для меня… другим. Не просто другом.

Она медленно, будто боясь спугнуть момент, подняла руку и прикоснулась кончиками пальцев к его щеке, чуть ниже шрама, грубой нитью пересекавшего бровь. Её прикосновение было тёплым, почти жгучим на прохладном вечернем воздухе. Затем её нежная ладонь легла на его щёку, и она потянула его лицо к себе. Её взгляд опустился на его губы. Он почувствовал сладковатый, терпкий запах вина от её дыхания.

— Я всё это время… — её голос сорвался, задрожал на полуслове.

Она приподнялась на цыпочки, закрывая глаза длинными ресницами. Но прежде чем её губы могли коснуться его, он мягко, но с железной, неумолимой решимостью взял её за запястье и отстранил, создав между ними пространство, наполненное внезапным холодом.

— Арабелла, нет. Остановись.

Она замерла. Глаза девушки широко распахнулись от шока и нарастающего непонимания. Её рука безвольно повисла в воздухе, которую он отпустил.

— Почему? — вырвалось у неё.

— Потому что я не хочу пользоваться тобой, — сказал он тихо. — Ты взволнована. Возбуждена азартом, вином, этой… романтической обстановкой. Нам обоим не стоит совершать ошибку, последствия которой будут горше и долговечнее, чем минутное утешение.

Она отшатнулась. Её лицо, секунду назад мягкое и открытое, исказилось сначала от леденящего шока, а затем от жгучего, всепоглощающего унижения. Яркий, пятнистый румянец залил её шею, уши и скулы, контрастируя с внезапной бледностью вокруг губ.

— Пользоваться? — прошептала она, и её голос задрожал, наливаясь горечью и яростью. — Я сама этого хочу! Я в полном уме, я трезва, как… как эта проклятая вода! — она резким, отрывистым жестом указала на безмятежно журчащий ручей.

Слёзы блеснули у неё на глазах — блестящие, предательские слёзы ярости и уязвлённой гордости.

— Разве ты не видел? Не видел ничего все эти годы? Я… я всегда! С самого детства! Когда все остальные смеялись над тобой, я пыталась быть рядом! А ты смотрел сквозь меня! Всегда! Как будто я пустое место!

— Арабелла, это не так, — попытался он успокоить её, но его собственный голос звучал напряжённо и глухо. Он чувствовал, как нарастает головная боль. — Я ценил твою… дружбу тогда. Искренне. Но сейчас всё иначе. Ты не видишь или не хочешь видеть, в какое болото я попал. Я не могу, не имею права втянуть в это тебя. И то, что могло бы случиться сейчас… это не было бы справедливо. Ни по отношению к тебе, ни по отношению к памяти нашей старой дружбы.

— Справедливо? — она фыркнула, и слёзы наконец прорвались, покатились по её щекам, смывая тщательно нанесённые румяна и оставляя на коже блестящие мокрые дорожки. — О, как благородно! Маркиз Эшфорд, рыцарь без страха и упрёка, спасает даму от… от её собственных низменных чувств!

Она резко развернулась, почти поскользнувшись на мокрых, скользких листьях, и побежала к своей лошади, споткаясь о корни. Со второй попытки, сбив дыхание и разодрав подол платья, она отчаянно вскочила в седло. Лошадь, почувствовав нервную, судорожную хватку поводьев и нестройные движения всадницы, испуганно взбрыкнула, описав круг на месте.

— Арабелла, подожди! Не скачи так, ты упадёшь! — его голос наконец сорвался, в нём прорвалась искренняя тревога. Он сделал шаг вперёд, но резкая боль в плече напомнила о себе, заставив его замедлиться.

— Не трудись! — крикнула она через плечо. — Я прекрасно вижу, кто ты теперь. Ты стал таким же холодным, расчётливым и чопорным, как они все! Только с тростью и со своим французским… жеманством!

— Это несправедливо, — голос Гидеона стал твёрже. — И дело не в жеманстве. Дело в том, что если ты действительно чувствовала что-то все эти годы, то почему, Арабелла? Почему я узнаю об этом лишь сейчас? Почему ты вышла замуж за другого? Почему лишь после его смерти вспомнила о детской любви?

Она замерла. Вся ярость схлынула с её лица, оставив лишь бледное, растерянное отчаяние. Лошадь под ней нервно переступила с ноги на ногу, фыркая.

— Ты думаешь, у меня был выбор? — её шёпот был полон такой горечи, что ему стало физически неловко. — Мой отец был на грани разорения. Его долги… Фэрфакс был богат, стар и готов был всё оплатить в обмен на молодую жену. Меня выдали, Гидеон! В том же году, когда ты уехал в армию. А ты… ты даже не ответил на мои письма!

— Какие письма? — спросил Гидеон после неловкой паузы. В его собственном голосе прозвучало неподдельное изумление. — Я не получал от тебя ни одного письма, Арабелла.

Она смотрела на него, и в её глазах бушевала война — между надеждой и недоверием, между яростью и отчаянием.

— Не получал? — она повторила беззвучно. — Я писала… Я отправила их с оказией в твой полк. Я спрашивала, когда ты вернёшься… Я просила… я умоляла тебя что-нибудь сделать, сказать хоть слово… — её голос снова дрогнул, став хрупким и беззащитным. — А в ответ — тишина. Ты сам отрёкся от меня. И теперь ещё говоришь о справедливости?

Гидеон сделал шаг вперёд, забыв о боли. Выражение его лица смягчилось, заместив холодную сдержанность мучительным, тяжёлым пониманием. Он видел теперь не капризную светскую львицу, а ту самую девочку, которую когда-то предали все, включая, как она думала, его.

— Письма, — произнёс он с горечью. — Они могли затеряться. Их могли уничтожить в канцелярии полка как ненужную солдату светскую переписку. Или… — он на мгновение замер, и его серые глаза стали холодными, как лезвие, — или их мог перехватить кто-то, кто не хотел, чтобы мы общались. Мой отец, твой… неважно. — Он выдохнул. — Арабелла, послушай меня. Я не знал. Клянусь тебе, я не знал ни о твоих проблемах, ни о письмах. Если бы всё было иначе… если бы я получил хоть одно из них… я бы ответил. Возможно, мы бы поступили иначе. Прости меня.

Но она уже не слушала, или не хотела слышать. Сдавленный крик, больше похожий на рыдание, вырвался из её груди. Она вонзила шпоры в бока кобылы, и та рванула с места, понесясь прочь по узкой лесной тропинке, быстро скрываясь за поворотом, в сгущающихся сумерках. Лишь звук отдаляющегося, бешеного топота, взметнувшаяся в воздух багряная листва и глубокая, неровная борозда от копыт остались от неё.

Гидеон остался стоять один. Тишина, которая теперь его окружала, казалась оглушительной после только что отгремевшей бури чувств. На душе лежал тяжёлый, горький осадок. Он не хотел причинять ей боль — этой девчонке, которая когда-то прятала его шляпу. Но и лгать, притворяться, что разделяет её пыл, её внезапно прорвавшуюся страсть, не мог. Прошло несколько минут, прежде чем он вздохнул, сбросив оцепенение, и решил действовать. Собрав волю, он сел в седло и, пришпорив коня, поскакал обратно по лесной тропе. Он догнал большую поляну, где ещё недавно кипела жизнь и шумели гости, но теперь она была почти пустынна — только слуги молча и быстро убирали со столов остатки пиршества, сворачивали скатерти.

Арабеллы нигде не было видно. Спросив у одного из конюхов, который вёл под уздцы двух усталых лошадей, он получил короткий, озадаченный ответ: «Леди Фэрфакс промчалась здесь, как вихрь, сэр. Умчалась по главной дороге к воротам парка». Преследовать её дальше, к самому Стендиш-Холлу, значило бы обречь на ещё больший скандал и дать пищу самым ядовитым слугам. Гидеон смирился, ощущая во рту привкус беспомощной усталости. «Пусть успокоится дома, в своих покоях», — подумал он. Повернув коня, Гидеон медленной, усталой рысью направился обратно к конюшням Роузхолла.

Большая, длинная кирпичная конюшня, пахнущая сеном и терпким запахом свежего навоза, встретила его полумраком и тихим, умиротворяющим ржанием. В дальнем конце строения, у стойла с красивым, статным гнедым мерином, Гидеон заметил молодого парня с ярко-рыжим цветом волос. Тот что-то тихо и мелодично напевал себе под нос, с интересом осматривая копыто животного, подняв ему ногу. Гидеон подвёл своего усталого жеребца к пустой стойке рядом и начал расстегивать подпругу, чувствуя, как с каждым движением плечо ноет всё сильнее.

— Помочь, сэр? — раздался рядом молодой, открытый, лишённый подобострастия голос. Рыжеволосый парень уже подошёл, вытирая ладони о холщовые штаны. В его зелёных глазах светилось дружелюбное любопытство. — Вы, должно быть, один из господ с охоты, — продолжил парень. — Лорд… Харрингтон, кажется? Или я ошибаюсь?

Гидеон повернулся к нему. В скудном свете, падающем из высокого запылённого окна, он увидел живое, веснушчатое лицо и тот самый искренний, незамутненный светский расчетами взгляд.

— Нет, — ответил он просто. — Я Гидеон… Эшфорд.

На лице конюха мелькнуло лёгкое, неловкое замешательство, быстро сменившееся почтительной сдержанностью. «Новый маркиз». Это знание витало в воздухе последние недели, обрастая слухами.

— Прошу прощения, милорд, — сказал он. — Не узнал. Я Томас Харпер, конюх.

— Ничего страшного, Томас, — отозвался Гидеон, намеренно смягчая тон. — Я и сам ещё не всех запомнил.

Он повернулся обратно к лошади, и принялся снимать тяжёлое седло. Мышцы плеча горели тупым, знакомым огнём, но он не подавал вида.

— Прекрасный конь, милорд, — произнёс Томас после короткой паузы. Его голос вновь приобрёл оттенок живого интереса, пересилившего робость. Он почтительно кивнул на вороного жеребца. — Чистая арабская кровь видна с первого взгляда. И характер, должно быть, под стать — гордый, не каждого к себе подпустит.

— Это точно, — отозвался Гидеон, проводя ладонью по шее лошади, и на мгновение в его холодных глазах мелькнула тень улыбки.

— Вот этот мерин, — Томас обернулся и похлопал ладонью гнедого коня у своей стойки, — тоже нравом не подарок. Покусал уже пару грумов, пока те пытались его почистить. Но если найти к нему подход… если понять, что он не злой, а просто пугливый от природы и не доверяет незнакомцам… то лучшего, преданного друга не найти. Он умнее, — Томас на мгновение запнулся, но потом твёрдо закончил, — умнее и честнее некоторых людей.

Разговор о лошадях, простой и лишённый подтекста, оказался неожиданной отдушиной. Томас оказался знающим и страстным в своём деле, его глаза загорались, когда он рассказывал о случае, когда выходил жеребёнка с больными суставами. Гидеон слушал, задавая короткие, точные вопросы, и на какое-то время тягостная сцена с Арабеллой, давящие, оценивающие взгляды гостей — всё это отступило, растворилось в тёплом запахе сена и спокойном ржании. «Славный парень, — мелькнула у Гидеона мысль. — Говорит то, что думает. И любит своё дело. Таких здесь мало».

— Спасибо за беседу, Томас, — сказал Гидеон, уже закончив с конём и взяв свою трость. — Приятно встретить человека, который любит своё дело. Вам уже выделили жильё? Где вы остановились?

Томас слегка смутился. Он потёр ладонью о холщовую штанину, переступил с ноги на ногу.

— Да, конечно, милорд. Домик за северной оградой парка, у самой опушки леса. Совсем недалеко отсюда.

— Удобно, — просто кивнул Гидеон. И вдруг, спонтанно, у него возникло острое, почти физическое желание — вырваться. — Если хочешь, завтра на рассвете прокатимся? Я хочу осмотреть дальние поля, посмотреть, в каком они состоянии. Мне нужен проводник, который хорошо знает окрестности.

Томас замер, явно в шоке от такого предложения.

— Я… конечно, милорд! — выдохнул наконец Томас, и его голос сорвался от волнения. — С величайшим удовольствием! Я знаю эти места как свои пять пальцев.

— Отлично, — сказал Гидеон. — Значит, встретимся здесь, у конюшни, на рассвете.

— Непременно, милорд! Буду готов. И коня подготовлю.

— Спасибо, — произнёс Гидеон уже на прощание, делая шаг к выходу.

— Всегда к вашим услугам, милорд, — ответил Томас. — Если что будет нужно — вы теперь знаете, где меня найти.

Выйдя из конюшни в прохладный вечерний воздух, Гидеон почувствовал лёгкость, которой не было с самого утра. Контраст был разительным: от ядовитых сплетен и неловких, полных боли признаний — к простому, честному разговору о том, что действительно имеет значение для жизни в этих местах. Он направился к дому, опираясь на трость, и у главного входа его, как будто поджидая, встретила миссис Пибоди.

— Милорд, добро пожаловать, — сказала она своим ровным, спокойным голосом. — Как прошла охота? Не слишком ли утомились?

— Благодарю вас, миссис Пибоди, всё прошло в рамках приличий, — ответил Гидеон, и на его губах дрогнула усталая, но искренняя улыбка. — Олень, кажется, проявил больше сообразительности, чем вся наша компания. А гости… гости благополучно разъехались. Всё как полагается. А у вас здесь всё спокойно?

— Всё в полном порядке, сэр, — кивнула она. — Ужин будет подан в восемь в малой столовой. Будете ужинать одни?

— Пока не знаю, — сказал Гидеон и сделал паузу, переводя дух. Вечерний воздух был холодным, он щипал лёгкие. — Скажите, миссис Пибоди, в доме сейчас кто-то из… семьи находится? Мачеха? Или кузен Персиваль?

Экономка медленно, почти незаметно покачала головой. В её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение.

— Леди Констанс и лорд Персиваль отбыли, милорд, — доложила она чётко. — Сообщили, что у них неотложные дела. Вернутся, по всей вероятности, поздно вечером. В доме в настоящее время находитесь только вы и леди Элизабет.

— Понятно. Благодарю вас за информацию, — произнёс Гидеон в ответ. — Я, пожалуй, поднимусь к сестре. Хочу убедиться, что сегодняшняя суматоха не слишком её утомила.

— Леди Элизабет находится в Зимнем саду, милорд, — немедленно сообщила миссис Пибоди. Тень тёплой, одобрительной улыбки тронула уголки её губ. — За чтением, как часто бывает. Думаю, ей будет приятно ваше общество. — Она сделала маленькую, едва уловимую паузу, а затем добавила, уже тише: — И, милорд… простите за бесцеремонность. Плечо снова даёт о себе знать? Видно, что вам нелегко.

Гидеон вздохнул, сдаваясь под её настойчивым, заботливым взглядом.

— Даёт о себе знать. Ничего нового.

— У меня есть хорошая мазь, — сказала она деловито. — На основе арники и розмарина. Моя покойная матушка её готовила, очень помогает от болей. Если разрешите, я положу склянку в вашу комнату. Нужно втирать перед сном, хорошенько разогрев ладонями. Или… я могу попросить камердинера.

— Нет, нет, спасибо, миссис Пибоди, — поспешил отказаться Гидеон. Мысль о том, что кто-то будет прикасаться к его шрамам, была неприятна. — Я справлюсь сам. И буду очень признателен за мазь.

— Как пожелаете, сэр. — Кивнула она, и он почувствовал, что своим доверием сделал ей что-то вроде подарка.

Зимний сад, пристроенный к южному крылу Роузхолла, был царством стекла, тишины и увядающей осенней роскоши. Даже в пасмурный день сюда пробивался рассеянный свет, отражаясь в высоких зеркалах, чтобы подарить жизнь пальмам в кадках, вечнозелёным папоротникам и последним, бледным розам. Воздух был влажным и тёплым, пахнул землёй, сыростью и сладковатым ароматом гелиотропа. Гидеон нашёл Элизабет в глубине, в одном из плетёных бамбуковых кресел. Она сидела, закутавшись в шаль полностью погружённая в книгу в тёмно-синем переплёте. Её светлые волосы, не убранные в сложную причёску, свободно спадали на плечи, делая её моложе и беззащитнее.

Гидеон слегка кашлянул, притворясь, что поправляется от осенней сырости, чтобы не напугать. Элизабет вздрогнула и подняла голову. Увидев его, её лицо на мгновение осветилось неподдельной, тёплой радостью, но она тут же взяла себя в руки, и та сменилась привычной, осторожной вежливостью.

— Гидеон. Ты вернулся, — произнесла она, и в её голосе прозвучал лёгкий, непривычный упрёк.

— Элизабет. Всё в порядке? — спросил он, останавливаясь в нескольких шагах, не решаясь нарушить хрупкое пространство её уединения.

— Да, совершенно, — кивнула она, закрывая книгу и проводя пальцами по корешку. — Гости разъехались без происшествий. Матушка отбыла к леди Августе — обсуждать какую-то благотворительную лотерею, кажется. В доме тихо.

— Я слышал. А у тебя как дела? Что нового? — Он сделал несколько шагов и присел на край холодной каменной скамьи напротив, положив трость рядом.

— Ничего особенного, — ответила она, отводя взгляд к огромному, запотевшему стеклу, за которым клубился туман. — Читаю. Вышиваю. Гуляю, пока погода позволяет. Обычные занятия одинокой девицы в поместье. — Она чуть помедлила, затем повернулась к нему, и в её голубых глазах мелькнуло что-то вроде вызова. — А ты? Как… как твои дела? Матушка вчера за ужином говорила, что ты долго жил в Лондоне после ранения.

— Да, — ответил он скупо, его пальцы непроизвольно сжали набалдашник трости. — Лечил плечо. Врачи, процедуры, пиявки… Весь набор. В свет не выходил. Не было ни желания щеголять на балах с перевязанным плечом.

Между ними повисло короткое, но густое молчание, наполненное всем, что они не могли или не решались сказать.

— Элизабет, — начал он осторожно, глядя, как её тонкие пальцы нервно теребят шелковую бахрому шали. — Сегодня я услышал кое-что… от одной особы. Тебе ищут партию? Это… правда?

Элизабет замерла. Вся её хрупкая, натянутая расслабленность исчезла, сменившись мгновенной скованностью.

— Да, — произнесла она ровным, лишённым эмоций голосом, глядя куда-то мимо него, в гущу тропических растений. — Матушка ведёт переговоры с семьёй лорда Блэквуда. Я даже толком не знаю этого человека. Видела его всего раз, на балу у Карлайлов.

— Тогда зачем? — спросил Гидеон прямо, без предисловий.

Она отвела взгляд, её пальцы бессильно сжали край шали, вытягивая тонкую нить.

— А ты разве не догадываешься? — в её голосе впервые прозвучала горечь. — Матушка уверена, что ты… вышвырнешь нас из дома при первом удобном случае. И я… я, по её мнению, — единственный шанс спасти нас от нищеты. Удачным замужеством.

Гидеон встал так резко, что забытая боль кольнула в плечо, заставив его на миг сжаться.

— Я никогда не поступил бы так, — произнёс он тихо. — Ни с тобой, ни… даже с леди Констанс. Это поместье — твой дом столько же, сколько и мой. Ты — моя сестра.

Она смотрела на него широко открытыми глазами, и в их голубой глубине бушевала буря — недоверчивая, почти болезненная надежда, годами задавленная материнскими внушениями и холодным презрением света.

— Но… мы никогда не были близки, — выдохнула она. — Зачем тебе это? Что тебе до моего счастья или несчастья?

— Какое это имеет значение? — отрезал Гидеон. — Выслушай меня, Элизабет, и запомни раз и навсегда. Если этот Блэквуд — хороший, честный, и если твоё сердце хоть чуть склонится к нему, то почему бы и нет? Но если ты не хочешь этого — ты не должна идти против себя. У тебя есть брат, и я обеспечу тебе достойную жизнь. Мы можем не быть близки, но ты — единственная родная кровь, оставшаяся у меня. И это накладывает на меня обязательства, которые я намерен исполнять.

Он умолк. Элизабет медленно поднялась с кресла. Она выглядела ошеломлённой, словно её ткнули чем-то острым и неожиданно тёплым, отчего весь привычный мир перевернулся.

— Я… я не знаю, что сказать, — её голос дрогнул. — Я думала… Всегда думала, что ты нас ненавидишь. Как мы… как матушка ненавидела тебя. — Она покачала головой, и по её щеке скатилась одна-единственная, чистая слеза, которую она даже не пыталась скрыть. — Я попробую. Поговорю с матушкой. Спасибо тебе, Гидеон.

Он лишь коротко и сдержанно кивнул. Говорить больше было нечего — всё, что он мог предложить, было сказано. Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из Зимнего сада, оставив дверь приоткрытой. Холодный сквозняк из коридора ворвался в влажную, тёплую атмосферу оранжереи, заставив листья растений содрогнуться. Элизабет осталась стоять одна, обняв себя руками, и глядя на его удаляющуюся фигуру, пока звук его шагов не растворился в тишине большого дома.

Глава 4: Долги чести

Холодный утренний свет пробивался сквозь запотевшее оконное стекло, ложась на лицо капитана Эванса. Он неподвижно лежал: лихорадка отступила, оставив после себя пугающую слабость и ясность ума, от которой не было спасения. Глубокий, влажный кашель сотрясал его грудь, а старая рана – та самая, что забрала его ногу, ныла тупой, неумолимой болью, наполняя комнату тихим, почти неслышным стоном, который Вайолет улавливала каждым нервом. Она смочила тряпицу в тазу с водой и осторожно протёрла его лоб, шею, впалые щёки.

— Доктор уже идёт, папа, — прошептала она, стараясь поймать его взгляд. — Потерпи ещё немного.

Доктор Мэлоун пришёл пешком, отряхивая с поношенного сюртука осеннюю сырость. Он молча кивнув Вайолет, поставил свой потёртый кожаный саквояж на табурет и присел на край кровати.

— Ну-с, капитан, давайте посмотрим, что у нас тут, — произнес он тихо.

Мэлоун долго слушал грудь капитана своей деревянной трубкой, прикладывая ухо то к одному, то к другому боку. Пальцами, чуткими, несмотря на свою грубость, он прощупал шею, осмотрел язык, потрогал веки. Капитан Эванс покорно подчинялся, лишь изредка сползая в новый приступ кашля. Когда доктор закончил, он аккуратно поправил одеяло на пациенте, поднялся и жестом позвал Вайолет в дальний угол комнаты, подальше от кровати.

— Лихорадка сменилась воспалением лёгких, мисс Эванс, — сказал он прямо, глядя ей в глаза. — Организм вашего отца истощён и сопротивляться новой напасти у него почти нет сил.

Вайолет почувствовала, как пол уходит из-под ног, а стены комнаты начинают медленно сдвигаться. Она машинально ухватилась за спинку стула, впиваясь пальцами в шершавое дерево.

— Что нужно? — негромко спросила она.

— Хинин, — перечислил доктор, загибая пальцы. — Чтобы сбить внутренний жар и бороться с заражением. Камфора — для растираний и поддержки сердца. Крепкий мясной бульон, лучше всего куриный, несколько раз в день. Доброе красное вино, разбавленное водой, — по глотку каждые три часа. Чистые бинты для компрессов, сухая шерсть или фланель, чтобы прогревать грудь и спину.

Вайолет молчала, глотая подступивший к горлу горький ком. Доктор Мэлоун смотрел на неё, и в его усталых глазах мелькнула простая, человеческая горечь.

— Я оставлю всё, что у меня есть, — сказал он тише. — Отвар от кашля, мазь с камфорой, порошок ивовой коры от жара. Принесу завтра ещё, если получится.

Он положил на стол несколько бумажных пакетиков с травами, завязанных грубой бечёвкой, закрыл саквояж и направился к двери.

— Я вернусь завтра утром, — добавил он уже на пороге. — Держите его в тепле. И не давайте простывать.

После того как шаги доктора затихли, в комнате воцарилась гнетущая, абсолютная тишина. Вайолет сразу же подошла к кровати отца. Капитан Эванс смотрел на неё ясными, мучительно трезвыми глазами.

— Вайолет… — прохрипел он слабым, надломленным голосом. — Послушай… Ты не должна…

— Молчи, папа, — мягко перебила она и села на край кровати, взяв его руку в свою. Пальцы отца были горячими и сухими, её — ледяными. — Не трать силы на разговоры. Я сегодня же пойду в Роузхолл. Попрошу места в услужение. Там новый маркиз — Гидеон Эшфорд.

— Кто? — вырвалось у него. Он попытался приподняться, но не смог и рухнул обратно на подушки, захлёбываясь кашлем. — Гидеон? А Артур? Где Артур? Старший-то сын, голубоглазый?

— Артур погиб, — осторожно ответила она, поглаживая его руку. — Теперь наследник — Гидеон, второй сын прошлого маркиза. Он вернулся недавно.

Слёзы, медленные и густые, выкатились из уголков глаз капитана Эванса и затерялись в седой щетине.

— Нет… Господи… — Он сжал её руку до хруста. — Это всё из-за меня… Всё это наказание… За то, что не сберёг, не предусмотрел… — Он бормотал что-то невнятное, сжимая её руку до хруста в своих суставах. — Не ходи туда, прошу.

Вайолет, не разжимая его хватки, осторожно обняла его свободной рукой за плечи, чувствуя под тонкой холщовой рубахой рёбра.

— Папа, хватит, — тихо сказала она. — Ты всю жизнь заботился обо мне. Помнишь, как ты читал мне по вечерам, хоть сам уставал? Как на последние гроши купил мне тряпичную куклу на ярмарке? Ты отдавал мне всё, и теперь пришла моя очередь помогать тебе. Прошу тебя, успокойся.

Он посмотрел на неё, и в его мутных глазах что-то дрогнуло — тень давней улыбки, память о другом времени.

— Помню, — выдохнул он. Его голос смягчился, стал глубже. — И куклу помню. Ты с ней не расставалась, пока не истрепала в лохмотья. Я… я хотел, чтобы у тебя было все самое лучшее. Хотел дать тебе образование, вывезти в город, выдать замуж за достойного человека… но не сделал ничего из того, о чем мечтал.

— Ты и так сделал для меня больше, чем кто бы то ни было, отец, — сказала она, гладя его по влажным, спутанным волосам. Её собственный голос слегка дрогнул, но она взяла себя в руки. — Что было бы со мной, если бы не ты после смерти мамы? Кто бы меня вырастил? Прошу тебя, не плачь. Всё у нас будет хорошо.

Она встала, подошла к столу и налила в глиняную кружку остывший отвар из одного из пакетиков. Затем вернулась, осторожно приподняла голову отца и помогла ему сделать несколько мелких, жадных глотков.

— А теперь спи, — мягко сказала она. — Спи и набирайся сил.

Капитан уже не спорил. Он лишь слабо, едва заметно сжал кончиками пальцев её ладонь в знак согласия и доверия. Потом его веки медленно закрылись, унося его в глубокий, неспокойный, но, как она отчаянно надеялась, целительный сон. Перед уходом она наклонилась и мягко, как в детстве, поцеловала его в лоб, чувствуя под губами горячую, сухую кожу. Затем быстро, чтобы он не видел дрожи в её руках, накинула платок и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Холодный осенний воздух ударил в лицо, но он был желанным после спёртой, лекарственной атмосферы комнаты.

Вайолет шла по узкой, размытой тропинке, ведущей от деревни вверх, к поместью. Мысли о больном отце гнали её вперёд, придавая шагу решимость, которой не было в душе. Под ногами хрустел гравий и глина, а с уже убранных и пустынных полей, тянуло запахом прелой соломы и сырой земли. Впереди, на пригорке, Роузхолл возвышался над голым осенним парком — громада бледного камня, дисциплинированный ряд белых колонн под высоким портиком, бесчисленные окна, отражавшие хмурое небо. Длинная прямая аллея из старых буков, лишённых уже большей части листвы, вела к главному входу. Под ногами толстым слоем лежали прошлогодние листья, издававшие глухой, сырой шелест при каждом шаге.

У массивных кованых ворот, приоткрытых для служебного проезда, её встретил лакей. Это был молодой, худощавый и болезненно бледный парень, словно он редко выходил из поместья на солнце. Его тёмные волосы были коротко и небрежно острижены, а в больших, немного испуганных глазах читалась настороженность. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и судорожно поправил слишком широкие для него ливрейные манжеты.

— Добрый день, — сказал он тихо. Его взгляд скользнул по её простому платью и платку. — Вы… к кому?

— Добрый день, — ответила Вайолет, заставляя себя говорить чётко, несмотря на ком в горле. — Я пришла по поводу работы. Слышала, в поместье требуется прислуга.

Лакей, которого она позже узнает как Джонса, кивнул с видимым облегчением.

— Проходите, пожалуйста. Чёрный ход вот тут, — он указал тонкой рукой вдоль стены, к неприметной дубовой двери в дальнем флигеле. — Я провожу, если позволите.

Он повёл её по мощёной боковой дорожке, мимо подсобных строений и кухонного огорода. Воздух здесь пахнул дымом, влажным камнем и чем-то кисловатым. Джонс отворил тяжёлую дверь, и Вайолет шагнула внутрь. Её встретил гулкий полумрак служебных коридоров и волна тепла, смешанного с резкими, бытовыми запахами. Пахло мылом, щёлоком, жареным луком, влажной шерстью и человеческим потом. Звуки доносились отовсюду: грохот посуды с кухни, приглушённые голоса, скрип половиц.

Джонс провёл её дальше, мимо открытой двери в большую комнату. Там три девушки в грубых серых платьях и передниках с засученными по локоть рукавами чистили медные подносы и канделябры. Пожилая женщина с властным выражением лица внимательно осматривала каждый блестящий предмет, прежде чем отложить его в сторону. При их появлении все на мгновение прервались, бросив на Вайолет быстрые, оценивающие взгляды, полные немого любопытства, но не проронив ни слова, немедленно вернулись к своему делу.

Из маленькой комнатушки с полуоткрытой дверью вышла пожилая женщина. Её седые волосы были убраны в тугой пучок, тёмное шерстяное платье сидело безукоризненно, а белый чепец и передник были ослепительно чистыми. Серые глаза под прямым, твёрдым взглядом сразу же остановились на Вайолет.

— Новенькая? — спросила экономка, окидывая Вайолет взглядом с головы до ног.

— Да, мэм, — ответила Вайолет, стараясь держать спину прямо. — Вайолет Эванс, — представилась она. — Я пришла просить работы. Мой отец тяжело болен, доктор выписал дорогие лекарства, а у нас… — голос Вайолет дрогнул, и она с силой сжала пальцы, чтобы взять себя в руки. — У нас нет средств, мэм.

Миссис Пибоди слушала молча, не перебивая. Когда Вайолет закончила, экономка медленно кивнула.

— Капитан Эванс… да, я слышала. Положение и вправду тяжёлое. — Она на мгновение задумалась, скрестив руки на груди. — Спасибо, Джонс, можешь идти, — сказала она лакею, не глядя на него. Тот кивнул и бесшумно растворился в полумраке коридора. — В прачечной как раз не хватает рук после того, как Бетси вышла замуж и уехала. Работа тяжёлая, но платят здесь исправно, и кормят два раза в день. Если готова, можешь начинать с сегодняшнего. Согласна?

— Да, мэм! Спасибо вам огромное! — ответ Вайолет вырвался сам собой, и в её голосе прозвучала горячая, неподдельная благодарность, от которой на мгновение затуманился взгляд.

— Хорошо, — сказала миссис Пибоди, кивнув ещё раз. — Договоримся так. Приходишь к полудню, к началу обеда для слуг, и работаешь до семи. Уход за отцом — это твоё дело, я не могу отпускать тебя среди дня. У меня здесь бардака не терпят. Пойдём, представлю тебя Марте.

Экономка развернулась и пошла вперёд быстрым шагом, и Вайолет поспешила за ней, едва поспевая. По пути она мельком видела других обитателей Роузхолла: заплаканного кухонного мальчишку лет десяти, отчаянно засыпавшего уголь в ненасытную топку огромной чугунной плиты; двух молодых горничных в белых передниках, с азартом что-то обсуждавших за углом. Обрывок фразы долетел до её ушей сквозь общий гул: «…ходит с палкой, как старик, и ни разу не видела, чтобы улыбнулся…».

Прачечная встретила их сплошной стеной густого, обжигающего лица пара и оглушительным рокотом кипящей воды в медных котлах. Марта, худая, жилистая женщина лет пятидесяти с острым, пронзительным взглядом и покрасневшими руками, после краткого, почти невежливого кивка миссис Пибоди тут же взяла дело в свои руки, сделав шаг вперёд.

— Новенькая, Вайолет Эванс, — отрывисто представила экономка. — Покажи ей, что и как.

— Так точно, мэм, — буркнула Марта, и миссис Пибоди удалилась, оставив Вайолет наедине с новой наставницей.

Марта не тратила времени на любезности. Она тут же ввела Вайолет в курс дела, тыкая узловатым пальцем то в переполненные корзины с грязным бельём, то в ряд деревянных чанов для замачивания, то в стопки уже выстиранного и отжатого полотна.

— Сначала сортируешь, поняла? — выкрикнула она, перекрывая грохот. — По цвету и ткани! Белое льняное — отдельно, цветное хлопковое — отдельно, шерсть — отдельно, шёлк и тонкие ткани — их вообще мыть не будем, их позже в горничные отнесут. Смотри в оба, не смешай нитки! Потом замачиваешь здесь, в этом чане, с этим самым щёлоком. — Она ударила пальцем по краю массивной деревянной бадьи. — Осторожно с ним, кожу до мяса разъедает, брызги смывай сразу! Потом — в котёл на кипячение, мешаешь вот этой дубиной, снимаешь пену. Потом полоскание в холодной воде, два раза, не меньше! Потом отжимаешь досуха и несешь развешивать в сушильню на чердак. Всё ясно? — закончила она, уставившись на Вайолет.

Вайолет слушала, кивая, стараясь запечатлеть в памяти каждое слово и точную последовательность действий. Она тут же, не дожидаясь повторения, закатала рукава своего скромного платья выше локтей и решительно подошла к первой переполненной корзине.

— Я поняла, — сказала она твёрдо, уже берясь за холодное, влажное бельё.

Марта наблюдала за ней несколько минут, стоя со скрещенными руками, затем, видимо, удовлетворившись, хмыкнула и взялась за свою часть работы. Работа закипела. Первую минуту царило сосредоточенное молчание, нарушаемое лишь плеском воды, шипением пара и скрипом плетёных корзин.

— Замужняя? Или с родителями ещё живёшь? — неожиданно спросила Марта, не поднимая глаз от котла, куда она ловко и привычно вываливала очередную порцию белья.

— С папой, — ответила Вайолет, не прерывая работы, аккуратно раскладывая простыни по разным стопкам.

— Тебе бы мужа хорошего, да детей рожать, а не спину здесь гнуть, — отрывисто прокомментировала Марта, затем бросила быстрый, осторожный взгляд на дверь и наклонилась чуть ближе, понизив голос до шёпота, хотя из-за всепоглощающего шума её и так едва можно было расслышать. — А пока здесь — ты только не вздумай зевать по сторонам и ушами хлопать. В поместье сейчас… все на нервах ходят.

Вайолет на секунду остановилась, переводя на неё свой прямой, внимательный взгляд.

— Из-за нового маркиза? — спросила она так же тихо.

Марта фыркнула, с силой помешивая бельё в котле длинной деревянной палкой.

— Из-за него, из-за старой госпожи, из-за того лорда Персиваля, что тут вертится без устали, как коршун над падалью. Все друг на друга шипят, интриги плетут, точь-в-точь как кошки в одном мешке. А мы, внизу, по их милости, то в жар, то в холод бросаем. Одно прикажут, другое отменят. Так что делай своё дело, голову не поднимай и чужих разговоров не слушай. Здесь чем тише себя ведёшь и меньше знаешь, тем дальше от беды.

Вайолет молча кивнула, снова погрузив руки в прохладную, мыльную воду, но её мысли были теперь далеко от мокрого белья. Позже, уже во второй половине дня, когда Вайолет несла тяжёлую плетёную корзину, доверху набитую накрахмаленными и уже высохшими у раскалённой печки воротничками и манжетами, в кладовую на первом этаже. В узком, тёмном коридоре, ведущем из служебных помещений, она почти столкнулась с кем-то, кто шёл ей навстречу. Вайолет едва успела отпрянуть в сторону, инстинктивно прижимая увесистую корзину к груди, чтобы не рассыпать тщательно выглаженное содержимое, и подняла взгляд. Перед ней был Гидеон Эшфорд. Он опирался на тёмную деревянную трость, а в его свободной руке была папка с бумагами. Он тоже сделал шаг назад, и его серые, холодные и внимательные глаза медленно скользнули по её фигуре, задержавшись на испуганном лице.

— Вы… кажется я вас видел раньше, — произнёс он. — Вы здесь работаете?

— Да, милорд, — ответила Вайолет, опустив глаза, как полагалось, но всё же ощущая тяжесть его изучающего взгляда. — С сегодняшнего дня. В прачечной.

Он не спешил уходить, стоя перед ней в полумраке коридора. Тишина между ними стала густой, наполненной лишь отдалённым гулом большого дома.

— Как вас зовут? — спросил он наконец.

— Вайолет, милорд. Вайолет Эванс, — ответила она, заставляя свой голос звучать ровно.

Он слегка задержал на ней взгляд. Казалось, он что-то вспоминал или сверял в памяти. В его глазах промелькнула тень не то размышления, не то отдалённого узнавания.

— Мисс Эванс… — повторил он, пробуя имя на вкус. — Рад, что вы нашли здесь применение. Надеюсь, миссис Пибоди и другие… к вам будут хорошо относиться.

— Благодарю вас, милорд, — кивнула она, делая почтительный полупоклон, насколько позволяла тяжёлая корзина.

Она замерла, ожидая, когда он уступит дорогу. Гидеон Эшфорд медленно, будто нехотя, отступил ещё на шаг, прижавшись спиной к стене, и сделал короткий, едва заметный жест тростью — проходите.

— Благодарю, — снова прошептала она и поспешила дальше по коридору, чувствуя на своей спине его тяжёлый, задумчивый взгляд. Он провожал её, пока звук её шагов не растворился в темноте, и только тогда сам двинулся в противоположном направлении, слегка постукивая тростью по каменным плитам пола.

Сдав бельё и получив от кладовщицы кивок одобрения, она направилась обратно в главное здание через внутренний двор — каменный колодец между парадными стенами, конюшнями и кухонным флигелем. Воздух здесь был свеж и резок после духоты прачечной, пахнул дымом из печных труб и влажной землёй. Вайолет потянула плечи, разминая затёкшую спину, и глубоко вдохнула, наслаждаясь минутой относительного покоя под бледным осенним солнцем. И в этот самый миг из-за угла конюшен появилась знакомая фигура в простецкой холщовой рубахе и потёртой кожаной безрукавке.

— Вайолет! Это правда ты! — громко, на весь двор, воскликнул он и, сломя голову, бросился к ней.

К ней, широко улыбаясь во всё лицо, подбежал Томас. Ярко-рыжие вихры выбивались из-под простой шапки, а в зелёных глазах светилась искренняя, неподдельная радость. Не задумываясь о приличиях, он обхватил её за талию и закружил на месте, заставив её не то засмеяться от неожиданности, не то вскрикнуть, пытаясь удержать равновесие.

— Том! Осторожно, дурак! Выпусти сейчас же! Уронишь! — протестовала она, но смех всё же прорвался сквозь напускную строгость.

— Не могу поверить! Что ты тут делаешь? — он наконец поставил её на землю, но не отпустил плечи, смотря прямо ей в глаза своими зелёными глазами, полными живого интереса и тепла.

— Устроилась сегодня. Прачкой и на подхвате, — коротко объяснила она, отряхивая передник. — Папе стало хуже.

Лицо Тома сразу же стало серьёзным, весёлый блеск в глазах померк, сменившись мгновенной обеспокоенностью и участием.

— Мне жаль, Вай… Очень жаль. Доктор Мэлоун сказал что-нибудь определённое?

— Перечислил список нужных лекарств, — отрезала она, не желая углубляться в страшные детали диагноза и тем самым давать волю страху, который уже начинал подступать к горлу.

Том снова улыбнулся, уже не так беззаботно, но с оттенком гордости и готовности помочь.

— Слушай, Вай, у меня через две недели будет первая выплата. Всё, что я получу, могу отдать тебе.

— Нет-нет, что ты! — она запротестовала, тут же пожалев о своей резкости. — Как же ты сам?

— Да что ты, Вай! — Он махнул рукой, отмахиваясь от её заботы. — Мне эти деньги пока что особо некуда девать. А тебе они сейчас жизненно нужны. Так что ни слова больше, договорились?

Она молчала, глядя на его открытое, решительное лицо, и в душе её боролись благодарность и стыд. Том всегда был таким — простым, прямым, щедрым до безрассудства.

— Спасибо, Том. Ты… ты настоящий друг. Но я не могу принять всё. Давай так — если станет совсем невмоготу, я попрошу у тебя в долг. Только в долг, ясно? — сказала она глядя ему прямо в глаза.

Он помолчал, оглядевшись по сторонам, и лицо его снова озарилось энтузиазмом.

— Ладно, как скажешь. — Он подмигнул. — Как ты сама? Загоняли уже? Устала, поди?

— Пока терпимо, — выдохнула она. — А ты как устроился? Доволен? — спросила она, переводя разговор с себя на него, желая отвлечься.

— Ещё бы! — глаза Тома загорелись. — И знаешь, — он понизил голос, наклонившись к ней и оглянувшись на высокие, строгие стены главного дома, — новый маркиз… он, по-моему, хороший человек. Совсем не такой, как о нём болтают в деревне.

— Да? — Вайолет ответила сдержанно. — Он, значит, произвёл на тебя хорошее впечатление?

— А то! — Том с энтузиазмом кивнул, его рыжие волосы затрепетали на холодном осеннем ветру. — По мне, так куда лучше этого Персиваля. — Он вдруг спохватился и посмотрел на неё с новой заинтересованностью. — А тебе-то как? Видела его? Говорила с ним?

— Мельком, — призналась Вайолет, пожимая плечами, стараясь казаться равнодушной. — Да, кажется… вежливый.

— Ну вот, видишь! — Том словно получил подтверждение своей теории. — Ничего, ещё присмотришься. — Он перешёл на более тёплую, задушевную ноту. — А вообще, я очень рад, что ты здесь. Теперь хоть видеться будем почаще.

— Да, — тень улыбки тронула её губы. Мысль о том, что здесь есть Том, что она не совсем одна в этом огромном чужом доме, действительно согревала. — Я тоже очень рада, что ты здесь.

Они постояли молча несколько мгновений, глядя друг на друга. Ветер шевелил сухие листья на дорожке, где-то вдалеке заржала лошадь, и Вайолет вдруг спохватилась.

— Мне пора, Том, — наконец сказала она, делая шаг назад.

— Конечно, ступай, — ответил Том. — Я тоже пойду. Ещё увидимся, Вай.

— До встречи, — кивнула она.

Он шагнул к ней и крепко обнял, затем насвистывая какую-то знакомую песенку, побежал обратно в сторону конюшен, откуда уже доносилось нетерпеливое ржание. Вайолет посмотрела ему вслед, на мгновение позволив себе ощутить слабое, тёплое успокоение. Потом она глубоко вздохнула, расправила плечи и твёрдыми шагами направилась обратно к главному входу — навстречу трудовому дню.

После мимолётной встречи с Вайолет в коридоре Гидеон медленно продолжил путь к своим апартаментам. В конце коридора, у высокой двустворчатой двери, ведущей в кладовую со столовым серебром, он столкнулся с миссис Пибоди. Экономка держала в руках массивную связку ключей и с сосредоточенным видом проверяла что-то в небольшой чёрной записной книжке.

Услышав его неравномерные шаги и мягкий стук трости о каменные плиты, она подняла голову.

— Милорд, — произнесла она, слегка кивнув и тут же закрывая книжку, зажимая её между пальцами. — Добрый день. Прошу прощения, я не заметила, как вы подошли.

Гидеон остановился и опёрся обеими руками на набалдашник трости, чтобы дать ноющему плечу хоть секунду отдыха.

— Миссис Пибоди, — спокойно ответил он. — Я только что видел новую девушку. Вайолет, кажется.

Миссис Пибоди опустила книжку в карман своего чистого передника. Её взгляд стал чуть более пристальным, изучающим.

— Да, милорд. Я наняла её сегодня утром в прачечную. — Она сделала небольшую паузу. — Вы с ней уже знакомы? Она что-то натворила? Встретила вас ненадлежащим образом?

Гидеон слегка пожал здоровым плечом, стараясь не изменять выражение лица, когда от неловкого движения резкая, знакомая боль стрельнула от старой раны в глубину мышц, отдаваясь тупым эхом в кость.

— Я бы не сказал, что знакомы, — ответил он. — Мы совершенно случайно столкнулись в коридоре. Она несла корзину с бельём.

Миссис Пибоди кивнула, её губы тронула мягкая, почти материнская улыбка.

— Ох, простите её, пожалуйста, милорд, — сказала она тише, наклоняясь чуть ближе. — Девчушка, видимо, забегалась с первого же дня и не заметила вас. Не судите её строго. Ей и без того тяжело.

Гидеон молча слушал, его лицо оставалось непроницаемым, но внутри всё сжалось в напряжённый комок. Он чувствовал этот холодный укол жалости, смешанной с чем-то более острым — с нежелательным, навязчивым интересом.

— Это… печальные известия, — произнёс он наконец, заставив свой голос с лёгким, неизбежно проскальзывающим французским акцентом звучать ровно и бесстрастно. — А что с ней? Если, это не чересчур личное.

Миссис Пибоди опустила взгляд. Её пальцы невольно сжали связку ключей.

— Её отец, капитан Эванс, тяжело болен, милорд, — ответила она. — Девушке приходится справляться со всем одной. Это очень тяжёлое бремя для такой юной девушки.

Гидеон медленно кивнул, его взгляд задержался где-то в пространстве за её плечом, в пустоте коридора.

— Очень жаль, — сказал он тихо, почти себе под нос. — Я и не думал. — Он снова посмотрел на экономку, и в его холодных серых глазах появилась твёрдая решимость. — Миссис Пибоди, позаботьтесь, пожалуйста, чтобы с мисс Эванс обращались должным образом.

Миссис Пибоди снова кивнула, и в её глазах мелькнуло явное одобрение.

— Так и сделаю, милорд. Разумно и по-христиански. Благодарю вас. — Она перевела дух, возвращаясь к текущим делам. — Обед будет подан в малой столовой через десять минут. Леди Констанс и лорд Персиваль уже ожидают. Леди Элизабет также должна скоро спуститься.

— Благодарю вас, миссис Пибоди, — Гидеон отступил на шаг, опираясь на трость, и жестом дал ей пройти, уступив дорогу. — Я ненадолго зайду в свои комнаты, чтобы привести себя в порядок.

Экономка с лёгким, почтительным поклоном прошла мимо. Её массивная связка ключей тихо позванивала в такт размеренным, уверенным шагам, пока она не скрылась в другом служебном коридоре. Гидеон глубоко, беззвучно вздохнул, повернулся и дальше продолжил свой путь направляясь в свои покои.

Гидеон спустился в малую столовую, когда первое блюдо уже разливали по фарфоровым тарелкам. Комната, отделанная тёмным резным дубом, казалась погружённой в зыбкий полусвет. Длинные шторы из тяжёлого бордового дамаска были частично задернуты, скрывая мрачный осенний пейзаж за окнами. Запахи жареной дичи, пастернакового супа-пюре и свежеиспечённого хлеба витали в воздухе, но не могли заглушить атмосферу ледяной, почти осязаемой формальности.

Гидеон занял своё место во главе стола, осознавая тяжесть каждого взгляда, устремлённого на него. Справа — сидела Элизабет в своём светло-голубом платье. Она уставилась на ложку, лежащую рядом с тарелкой, и не поднимала глаз. Слева — леди Констанс с холодным, невозмутимым достоинством. Её волосы, уложенные в сложную причёску, мерцали в скупом свете канделябров, а голубые глаза оценивали не только сервировку, но и каждого присутствующего за столом. Рядом с ней устроился лорд Персиваль. Он откинулся на спинку стула с непринуждённым видом. Его каштановые волосы были безупречно уложены, а тёмно-карие глаза с хитрой искоркой скользили по лицам собравшихся.

Первые несколько минут прошли в тягостной тишине, нарушаемой лишь приглушённым звоном серебра о фарфор и мерными, неторопливыми ударами старинных часов в углу. Первым нарушил молчание Персиваль, отхлебнув вина из бокала.

— Надеюсь, Гидеон, ты продуктивно провёл утро? Осваиваешься в роли хозяина? — его голос звучал сладко и притворно-заботливо.

Гидеон, превозмогая тошнотворное напряжение, сковавшее желудок, отпил глоток кларета.

— Достаточно продуктивно, — сухо ответил он, не глядя на кузена. — Объезжал угодья.

— Ах, да, конечно, — Персиваль кивнул, его взгляд скользнул по трости, прислонённой к креслу Гидеона. — Надеюсь, прогулка не была слишком утомительной.

— Не волнуйся. Всё прошло прекрасно, — отрезал Гидеон и перевёл взгляд на леди Констанс. — Вы отсутствовали вчера вечером, леди Констанс. Надеюсь, ваша поездка была приятной?

Леди Констанс медленно опустила ложку, её холодные голубые глаза устремились на него, не моргнув.

— Мы с Персивалем наносили визит к леди Августе Фицрой, — ответила она ровным, лишённым интонации голосом. — Обсуждали, разумеется, будущее. И пришли к единому мнению, что настала пора Элизабет серьёзно подумать о замужестве. Лорд Эдвард Блэквуд проявляет самый серьёзный и похвальный интерес.

Ложка в руке Элизабет с глухим стуком упала на тарелку.

— Мама, мы же уже говорили об этом, — её голос дрогнул, прозвучав слишком громко и резко. — Я не готова. Я его почти не знаю!

— Знакомство — дело наживное, моя дорогая, — холодно парировала мать, не глядя на дочь. Она аккуратно положила ложку рядом с тарелкой. — Твой долг теперь — укрепить положение семьи после всех… недавних потрясений. Лорд Блэквуд — идеальная партия. Солидный, почтенный, без долгов и дурных наклонностей.

И дьявольски скучный, как молитвенник, — вполголоса, но отчётливо добавил Персиваль, отламывая кусок хлеба. Он улыбнулся, и его глаза блеснули весёлым злорадством. — Но для женщины, моя дорогая кузина, это скорее достоинство. Предсказуемость — залог спокойной жизни. Не правда ли, Гидеон?

Гидеон отставил бокал и повернулся к леди Констанс. Его голос, когда он заговорил, приобрёл опасную, стальную ровность.

— Если Элизабет не хочет этого брака, то никакой «долг» не может заставить её выйти замуж. Пока я являюсь главой этой семьи, её воля будет решающей.

Леди Констанс медленно повернула к нему голову. Её лицо оставалось неподвижным, но в глазах вспыхнули ледяные искры изумления и гнева.

— Это, милорд, — произнесла она, нарочито выделяя титул, — решает её мать. Вы появились здесь слишком недавно, чтобы понимать тонкости и обязательства, которые связывают нашу семью с достойными людьми. Вы не имеете права…

— Имею, — перебил он её резко, и в столовой повисла напряжённая, звенящая тишина. — Я имею право и обязанность защищать свою сестру от принуждения.

Элизабет робко протянула руку через стол.

— Мама, пожалуйста, не надо ссориться… Гидеон, я…

— Молчи, Элизабет, — оборвала её леди Констанс, отстранив её руку резким, почти отталкивающим жестом.

Это движение, это унизительное обращение с сестрой на его глазах переполнило чашу терпения Гидеона. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Прекрасно. Поскольку мы все так озабочены её благом, я предлагаю решить этот вопрос цивилизованно. Если лорд Блэквуд такой замечательный кандидат, почему бы нам не пригласить его с семьёй завтра на ужин? Я познакомлюсь с ним лично, составлю своё мнение, и тогда мы все вместе обсудим этот вопрос. Вышлете приглашение, леди Констанс?

В столовой воцарилась полная, гробовая тишина. Элизабет смотрела на брата широко раскрытыми, полными немой надежды и страха глазами. Леди Констанс была ошеломлена. Её щёки покрылись нездоровым пятнистым румянцем.

— Вы… вы хотите устроить смотр жениху? Но зачем? — выдавила она.

— Я хочу исполнить свой долг, леди Констанс, — ответил он, не отводя взгляда. — Убедиться, что будущее Элизабет в надёжных руках. Или вы считаете, что моё мнение, как маркиза и брата, ничего не значит?

Он не повышал голоса, но в каждой его фразе звучала неоспоримая, давящая воля. Леди Констанс, задетая в самое больное — в своё социальное положение и пошатнувшуюся власть, сжала губы в тонкую белую линию.

— Хорошо. Я пошлю письмо, — скрипяще произнесла она, и было ясно, что каждое слово даётся ей с трудом. — Но я предупреждаю вас, это беспрецедентная грубость.

— Это необходимая мера, — парировал Гидеон. Он взял бокал и отпил, давая всем понять, что тема закрыта.

Персиваль, придя в себя от первого шока, отложил вилку и улыбнулся сладкой, ядовитой улыбкой.

— Раз уж мы заговорили о делах семьи и её благосостоянии, дорогой кузен, — начал он, — меня, как родственника, беспокоит один щекотливый момент. Леди Констанс, как вдова покойного дядюшки, имеет законное право на вдовью долю с доходов поместья. Немаленькую, между прочим. Вы уже успели ознакомиться с этим вопросом? Или юридические тонкости отставного офицера пока что не по силам?

Гидеон медленно поставил бокал на место.

— Вдовья доля, — произнёс он чётко, — предусмотрена брачным контрактом моего отца, который я изучил до мельчайших деталей. Там чётко указана фиксированная ежегодная сумма, а не процент от доходов. И она исправно выплачивается из неприкосновенного капитала, что подтверждают отчёты мистера Лэнгфорда. Всё остальное, включая само поместье Роузхолл и основную часть капитала, принадлежит мне по праву наследования. А что до вашего внезапного интереса к нашим финансам, кузен, мне, признаться, любопытно: почему вы проявляете его здесь, а не в поместье своего отца? Разве старый маркиз, мой дядя, не оставил своему старшему сыну родовое гнездо?

Лицо Персиваля на миг исказилось, его самодовольная улыбка сползла, обнажив злобный оскал. Он откинулся на спинку стула.

— Семейные… разногласия, — прошипел он, и его пальцы вцепились в край стола. — Временные недопонимания с моим дражайшим младшим братом. Но я счастлив, что нашёл приют у родных в это трудное время. Или… — он притворно округлил глаза, — вы намекаете, милорд, что моё присутствие здесь под вопросом? Неужели вы готовы выгнать на улицу своего ближайшего родственника, оставшегося без крова?

Гидеон смерил его холодным, оценивающим взглядом, в котором не было ни капли сочувствия.

— Я лишь констатирую факт и выражаю удивление, — пожал он плечами, скрывая новую вспышку боли в ноге. — Наследственные споры и семейные ссоры — такая досадная и распространённая вещь в нашем кругу. Не правда ли? Я задал вопрос, а не выдвинул обвинение. Ешьте, кузен, ваша форель остывает.

Персиваль ничего не ответил. Он лишь взял нож и с излишней силой вонзил его в нежное мясо рыбы. Обед продолжался в гнетущем, удушливом молчании, нарушаемом лишь звоном посуды. Гидеон доел своё блюдо, чувствуя привкус мелкой победы. Когда десерт — запечённые яблоки с корицей — был подан и съеден почти без единого слова, он отодвинул стул.

— Если вы меня извините, у меня есть дела. Леди Констанс, не забудьте о письме. Элизабет, — он кивнул сестре, пытаясь передать взглядом ободрение, — до вечера.

Не дожидаясь ответа, он опёрся на трость и вышел из столовой, оставив за своей спиной тяжёлое, невысказанное напряжение, которое, казалось, навсегда впиталось в тёмные дубовые панели стен.

После обеда Гидеон удалился в кабинет — комнату, которая прежде безраздельно принадлежала его отцу. Это была просторная, солидная комната на первом этаже, три высоких окна которой выходили в сторону парка, но сейчас пропускали лишь тусклый, серый свет осеннего дня. Стены, обшитые тёмным дубом, казалось, не отражали, а поглощали свет, делая пространство камерным и тяжёлым. За массивным письменным столом из красного дерева, заваленным бумагами, стояло высокое кожаное кресло. На стене в строгом порядке, висели портреты предков: маркиз Эдмунд Эшфорд в напудренном парике, с холодными серыми глазами, устремлёнными куда-то за грань полотна; рядом — его старший сын, молодой Артур, с безмятежным лицом и ясными голубыми глазами. На самом видном месте, на небольшом столике у окна, где падал луч света, стоял миниатюрный портрет женщины с тёплыми каштановыми волосами и светлыми, печальными глазами — Мари-Анн Дюпре.

Гидеон сидел разбирая стопки документов, которые утром прислал поверенный Лэнгфорд. Счета, отчёты об урожае, арендные договоры — сухая арифметика поместной жизни. Цифры плыли перед глазами, а в ушах, заглушая тиканье часов, ещё стоял ядовитый, сладковатый голос Персиваля. Он потёр переносицу, чувствуя нарастающую головную боль и пытаясь заставить разум сосредоточиться на колонках цифр, когда в дверь раздался осторожный, но настойчивый стук.

— Войдите, — произнёс он, не поднимая головы от бумаг.

Дверь бесшумно открылась, и в кабинет вошла Арабелла Фэрфакс. Она была одета с вызывающей элегантностью, которая была её визитной карточкой: платье цвета тёмной бирюзы, идеально сидевшее на её высокой, стройной фигуре, лёгкая кружевная накидка, волосы уложены в модные, но будто небрежные локоны. На её лице не было следов вчерашнего гнева или слёз, только лёгкое, почти неуловимое напряжение в уголках сжатых губ.

— Гидеон, — сказала она, не дожидаясь приглашения подойти ближе, но и не закрывая за собой дверь, соблюдая формальность. — Мне нужно с тобой поговорить. Если, конечно, я не помешала.

Он отложил гусиное перо, оставив кляксу на краю листа, и откинулся в кресле, жестом приглашая её в пространство перед столом.

— Леди Арабелла, — произнёс он, и в его голосе прозвучала усталая мягкость. — Прошу.

Она вошла и села на самый край предложенного кресла. Её тонкие пальцы нервно переплелись на коленях.

— Я пришла извиниться, — начала она, глядя не на него, а куда-то в сторону камина. — За моё поведение вчера. Оно было… непростительным. Я вела себя как истеричная, взбалмошная дура. Я наговорила тебе ужасных, обидных вещей.

Она говорила искренне, без привычного кокетства, вызова или театральности. В её низком, бархатистом голосе слышалась неподдельная усталость и сожаление.

Гидеон молча изучал её. Бурный гнев и раздражение от вчерашней сцены поутихли, оставив после себя лишь тягостную, усталую пустоту и осадок взаимных упрёков.

— Забудьте, леди Арабелла, — сказал он наконец. — Ничего страшного не произошло. Я всё понимаю.

Она подняла на него глаза. В её глазах читалась сложная, противоречивая смесь облегчения, задетого самолюбия и всё того же старого, неистребимого интереса, который всегда тянул её к нему.

— Понимаешь? — она горько, беззвучно усмехнулась. — Я… я боялась, что ты больше не захочешь меня видеть.

— Не думаю, что в нашем тесном кругу есть роскошь навсегда вычёркивать людей из своей жизни, — сухо, почти цинично заметил он.

Уголок её рта дрогнул в подобии горькой, понимающей улыбки.

— И то правда, — вздохнула она. Арабелла оглядела кабинет, её взгляд скользнул по мрачным портретам на стене и на миг задержался на миниатюрном портрете. — Уже обживаешься, — подметила она.

— Пытаюсь, — коротко кивнул он.

— Она очень красивая, — вдруг, неожиданно мягко сказала Арабелла, указывая тонким пальцем в сторону портрета Мари-Анн. — Вы очень похожи.

— Мне часто так говорили, — сухо отозвался он и, почувствовав опасное сближение, резко перевёл разговор в практическое русло. — Кстати, раз уж вы здесь, леди Арабелла, я могу воспользоваться случаем и пригласить вас. Завтра к нам на ужин пожалует лорд Эдвард Блэквуд с семьёй. Леди Констанс продвигает его как идеального жениха для Элизабет. Ваше присутствие, как опытной, светской и обаятельной дамы, могло бы… смягчить обстановку.

Арабелла оживилась. Светское событие, интрига, возможность быть в центре внимания — это было её стихией.

— Лорд Блэквуд? Сын графа? — уточнила она, и в её глазах зажглись знакомые огоньки любопытства. — Да, я слышала о нём. Говорят, образец добродетели и скуки. Конечно, я буду! Но скажи, Гидеон, — она наклонилась вперёд, и её голос стал тише, доверительнее, — а ты сам что думаешь об этом союзе? Ты действительно готов отдать сестру за этого… надёжного человека, если она не хочет?

Гидеон встретил её испытующий взгляд прямо, без тени колебания.

— Я думаю, что единственный человек, чьё мнение здесь должно иметь вес, — это Элизабет. Если после завтрашней встречи она скажет мне «да», — я дам своё благословение и сделаю всё, чтобы её будущее было счастливым. Если она скажет «нет» — я стану её щитом против всего света, включая нашу дражайшую мачеху и всё её могучее светское окружение. Всё просто.

В глазах Арабеллы промелькнуло что-то похожее на искреннее уважение, смешанное, однако, с лёгкой досадой.

— Ты всегда был таким, — выдохнула она, откидываясь на спинку кресла. — Принципиальным до упрямства. Даже когда это было совершенно невыгодно и грозило тебе большими неприятностями. Это… невероятно благородно. И в то же время абсолютно безнадёжно в нашем мире, где всё решают связи и договорённости. Но кто я такая, чтобы спорить с самим маркизом Эшфордом? — Она плавно поднялась, с небрежностью расправляя складки своего платья. — Что ж, хорошо. Я буду завтра.

— Благодарю вас, леди Арабелла, за визит и за понимание, — он тоже из вежливости поднялся, опираясь ладонью о край стола для равновесия.

— До завтра, Гидеон, — кивнула она и вышла из кабинета так же бесшумно, как и вошла, оставив после себя лишь лёгкий, но навязчивый шлейф дорогих жасминовых духов, который ещё долго висел в спёртом воздухе комнаты.

Гидеон тяжело опустился в кресло. Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки усталости и напряжение прошедшего разговора. Его взгляд снова притянуло к окну: к портрету матери с её печальной полуулыбкой, затем к строгому лицу отца и безмятежному — брата. Он снова взял в руки отчёт, пытаясь заставить себя сосредоточиться на колонках цифр, которые, по крайней мере, подчинялись простой и понятной логике.

К вечеру кабинет наполнился спёртым, душным воздухом, насыщенным запахом оплывших свечей, бумаги и воска. Голова гудела от усталости, а колонки цифр начали расплываться и сливаться в бессмысленные узоры. Гидеон отодвинул стул, взял трость и вышел из комнаты, стараясь ступать как можно тише, чтобы не привлечь внимания обитателей дома. Вечерний воздух был холодным и влажным, пахнущим гниющими листьями и далёким дымком из деревенских труб. Последние багровые лучи солнца, пробиваясь сквозь сплетение оголённых ветвей старых лип, отбрасывали на подстриженные газоны длинные, искажённые тени. Он направился по гравийной дорожке в сторону дальних аллей парка, где мог быть уверен в своём одиночестве.

У небольшой каменной беседки, увитой уже побуревшим и поредевшим плющом, он заметил Вайолет. Она стояла, закутавшись в простой шерстяной платок, и поправляла корзинку, висевшую на сгибе локтя, видимо, собираясь домой. Услышав его шаги, она обернулась. Её лицо в сумерках казалось ещё бледнее, а серо-зелёные глаза отражали последний свет неба.

— Мисс Эванс, — произнёс Гидеон, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Вы уже заканчиваете?

— Я… да, милорд. Я собиралась домой, — ответила она, и её голос, хотя и звучал устало, сохранял ровную, твёрдую интонацию.

— Я вижу, — сказал он, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Вечер выдался не самым тёплым. Если вы не спешите, я бы предложил немного прогуляться.

Вайолет подняла на него взгляд с явной, тщательно скрываемой нерешительностью, оценивая предложение.

— Я… мне нужно к отцу, милорд. Но… на короткую прогулку, пожалуй, соглашусь.

Он коротко кивнул и жестом пригласил её идти рядом по широкой аллее, усыпанной жёлтой листвой. Они медленно зашагали: Гидеон приноравливая шаг к своей трости, Вайолет соблюдая почтительную дистанцию в паре шагов.

Молчание висело между ними плотной, почти осязаемой пеленой, но оно не было неловким. Оно было ожидающим, наполненным шелестом опавших листьев под ногами, далёким карканьем вороны и тяжёлым дыханием осеннего вечера.

— Как прошёл ваш первый день, мисс Эванс? — спросил он первым, чтобы разрядить тишину, которая начинала казаться излишне интимной.

— Всё прошло хорошо, милорд, — ответила она прямо, без жалоб или излишних подробностей.

— Я рад это слышать. — Он сделал ещё несколько шагов, трость слегка увязала в рыхлом гравии. — Миссис Пибоди упомянула о болезни вашего отца. Капитан Эванс, если я не ошибаюсь?

Вайолет кивнула, и тихо ответила:

— Да, милорд. Он… он бывший моряк. Служил под Трафальгаром.

— Знаменитое сражение, — заметил Гидеон. — Он был ранен?

— Он лишился ноги, милорд, — голос её опустился до сдержанного шёпота. — А сегодня у отца обнаружилось воспаление лёгких после долгой лихорадки.

Гидеон смотрел прямо перед собой на темнеющую аллею, сжатую с двух сторон тёмными шпалерами деревьев.

— Это тяжёлое бремя для вас одной. У вас есть другие родственники? Кто-то, кто помогает? — спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство.

Вайолет пожала плечами.

— Мама умерла, когда я была маленькой. Больше родни у нас нет, — она сделала паузу, — все это время мне помогал Том. Томас Харпер. Без него я бы, наверное, не справилась.

— Томас Харпер, — повторил Гидеон, вспоминая рыжеволосого, крепкого парня с открытым лицом и веснушками. — Конюх?

— Да, — просто сказала Вайолет.

Гидеон остановился, опершись на трость, и повернулся к ней. Сумерки сгущались, стирая чёткие черты её лица, но не скрывая прямого, честного, испытующего взгляда.

— Мисс Эванс, я хочу предложить вам сделку, — сказал он тихо. Вы находитесь в самом сердце этого дома. Вы видите и слышите то, чего не видят и не слышат хозяева.

Вайолет замерла, её глаза расширились.

— Милорд? — спросила она тихо.

— Я предлагаю вам быть моими глазами и ушами там, где мои собственные бесполезны, — продолжил он, не отрывая внимательного взгляда от её лица. — Если вы услышите что-то об их планах, особенно тех, что касаются меня, леди Элизабет или будущего поместья, вы сообщаете мне. Взамен, — он сделал небольшую, весомую паузу, — я беру на себя все расходы на лечение вашего отца. Более того, я буду доплачивать вам сверх вашего жалования, и ваша семья будет обеспечена продуктами из поместья.

Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. В её взгляде, освещённом последним отблеском зари, боролись недоверие, внезапная, ослепительная надежда и леденящий страх.

— Почему? — вырвалось у неё наконец, сдавленным голосом. — Почему я? Вы можете нанять для этого кого угодно.

— Потому что вы не часть их круга, — отрезал Гидеон. — Вы для них никто. Они не станут осторожничать в вашем присутствии. И потому, — он добавил чуть тише, но твёрже, — что у нас, кажется, есть общий интерес: не позволить определённым людям разрушить то, что нам дорого.

Она долго молчала, обдумывая его слова. Ветер зашелестел сухой листвой, и где-то в глубине парка прокричала сова.

— Если я соглашусь… и если меня поймают, — прошептала она, почти не шевеля губами.

— Меня поймают первым, — холодно констатировал он. — Риск, безусловно, есть. Я не буду принуждать вас. Решение остаётся за вами.

Вайолет закрыла глаза на долгую секунду, будто собираясь с мыслями, затем открыла их и посмотрела на него с решимостью.

— Я согласна, — твёрдо ответила она.

— Я рад, — кивнул Гидеон. — Завтра миссис Пибоди передаст вам щедрое вознаграждение.

Он увидел, как она почти незаметно выдохнула, и её плечи, которые всё время в напряжении, слегка опустились

— Спасибо, милорд. Теперь… теперь мне действительно нужно идти, — тихо сказала она.

— Позвольте мне проводить вас до ворот, — предложил он.

Она не стала спорить, лишь снова кивнула, и они пошли дальше по аллее, направляясь теперь к чёрным силуэтам ворот и конюшен. У самого выхода из парка, на освещённом фонарём дворе у конюшен, их путь преградила высокая, крепкая фигура. Томас вытирал руки о холщовую тряпку и что-то насвистывал, но, увидев их, резко замолчал. Его взгляд быстро, почти молниеносно перебежал с Вайолет на Гидеона и обратно, и всё его тело напряглось, приняв защитную стойку.

— Добрый вечер, милорд, — произнёс Том, вежливо кивая, но его зелёные глаза были насторожены. — Вайолет? Всё в порядке?

— Всё в порядке, Том, — быстро, почти торопливо ответила она. — Его светлость… проводил меня до ворот.

— Вы знакомы, мистер Харпер? — спросил Гидеон, оглядывая Томаса оценивающим взглядом.

— Да, милорд, — ответил Том, всё ещё немного смущённый, но не отводящий взгляда. — Мы с Вайолет выросли вместе.

— Это тот самый друг, о котором вы говорили, мисс Эванс? — уточнил Гидеон поворачиваясь к Вайолет.

— Да, милорд. Тот самый, — подтвердила она тихо.

Гидеон снова посмотрел на Томаса, и его взгляд стал чуть менее отстранённым, более оценивающим.

— У вас, мисс Эванс, очень хороший друг. Цените это. — Он слегка наклонил голову в знак прощания. — Мистер Харпер. Мисс Эванс. Спокойной ночи.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и медленно зашагал обратно по тёмной тропинке к освещённым окнам большого дома, оставляя их двоих на фоне тёмных силуэтов конюшен и первых, холодных звёзд на вечернем небе. Они остались стоять на освещённом пятне двора, и Вайолет почувствовала, как взгляд Тома впивается в неё. Воздух между ними внезапно наполнился густым, почти осязаемым напряжением.

— Что он тебе говорил? — спросил Том, и в его лице читалась неподдельная, жгучая тревога. Он сделал шаг ближе, и его тень накрыла её. — Что случилось, Вайолет?

— Ничего не случилось, Том, — ответила Вайолет, слишком быстро. Она взяла себя в руки и выдохнула. — Мы просто случайно столкнулись в саду, и он предложил меня проводить.

Том не выглядел убеждённым. Его зелёные глаза сузились, в уголках губ залегли жёсткие морщинки недоверия.

— Он маркиз, Вай. Он обидел тебя? Скажи честно.

— Нет! — её ответ прозвучал резко, почти сердито. Она смягчила тон, положив руку ему на предплечье. — Нет, Том, успокойся. Не выдумывай!

Том помолчал, изучая её лицо в скупом свете фонаря, затем, кажется, решил отступить. Он вздохнул, и его широкие плечи опустились, но тревога в глазах не исчезла.

— Ладно. Просто будь осторожна, — он помолчал, и продолжил: — Пойдём, я тебя до дома провожу.

Она с облегчением кивнула, и они вышли за ворота Роузхолла на тёмную дорогу. По пути Том пытался развеять мрачное настроение. Он рассказывал о лошадях, о весёлом жеребёнке, который сегодня утром устроил переполох в конюшне, о планах. Вайолет поддакивала, вставляла короткие реплики, но её мысли были далеко.

У крыльца её коттеджа они остановились..

— Спасибо, что проводил, Том, — сказала девушка, и её голос в тишине прозвучал особенно чётко.

— Всегда, Вай, — он стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу, и в его взгляде, устремлённом на неё, читалась невысказанная нежность и глубокая, тщательно скрываемая тревога. — Завтра увидимся? В перерыве, может?

— Увидимся, — кивнула она, стараясь, чтобы в голосе прозвучала уверенность.

Она внезапно, порывисто обняла его, прижавшись щекой к грубому сукну его куртки, пропахшему сеном. Он на мгновение замер от неожиданности, затем крепко, почти болезненно обхватил её в ответ, легко приподнял с земли, словно она была невесомой.

— Всё будет хорошо, — прошептал он ей в волосы густым, тёплым голосом. — Обещаю.

— Я знаю, — солгала она, чувствуя, как в горле встаёт предательский, горячий ком. — Спокойной ночи, Том.

Он отпустил её, ещё раз коротко кивнул: его рука на миг коснулась её пальцев, и он зашагал прочь, быстро растворившись в чёрной пустоте переулка. Вайолет глубоко вдохнула колкий, холодный воздух, отворила скрипучую дверь и вошла в дом. Отец не спал. Он лежал, прислонившись к подушкам, которые она утром для него аккуратно соорудила. Его глаза, хотя и глубоко запавшие в тёмные впадины, были ясными и внимательно следили за её каждым движением.

— Вернулась, — прохрипел он.

— Вернулась, папа. Как ты себя чувствуешь? — спросила она, уже снимая платок и вешая его на гвоздь у двери.

— Терпимо. Жар, кажется, спал. Но дышать… дышать тяжело, — он замолчал, переводя дух, — будто тяжесть на грудь навалили.

Она быстро вымыла руки в жестяном тазу с прохладной водой и подошла к его кровати. Сначала она помогла ему отпить несколько глотков тёплого травяного отвара, который оставила утром в глиняном кувшине, завёрнутом в тряпицу. Затем сменила нагретый компресс на лбу на свежий, прохладный, смоченный в той же настойке ромашки. Аккуратными движениями, которым научил доктор Мэлоун, она нанесла мазь на воспалённую, чувствительную культю, бережно забинтовала её свежим, мягким полотном. Капитан Эванс терпел процедуру молча, лишь изредка вздрагивая от острой, внезапной боли или сдерживая приступ короткого, сухого, раздирающего кашля.

Чуть позже она накормила его — несколько ложек густой овсяной похлёбки, которую сварила ещё утром, немного размоченного в тёплом бульоне хлеба. Он медленно, с видимым усилием ел, проглатывая каждую крошку, но ел — и это было главным. Когда она убирала пустую миску, он неожиданно поймал её руку. Его пальцы были сухими, горячими и костлявыми.

— Расскажи, дочка. Как там? В замке? — спросил он, и в его потухшем взгляде вспыхнул слабый интерес.

Она села на краешек его кровати, тщательно подбирая безопасные слова.

— Ничего особенного, папа. Экономка, миссис Пибоди, определила меня в прачечную. — Она умолчала о встрече с маркизом, о Томе, о предложении. — Скоро всё наладится, папа. Ты только поправляйся.

Капитан Эванс отвернулся к побеленной, покрытой тёмными пятнами сырости стене. Его плечи под тонкой рубахой содрогнулись.

— Прости, — вырвалось у него, и голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот, полный самоосуждения. — Прости меня…

— Папа, нет, — она резко, но очень бережно повернула его лицо к себе. В её глазах не было и тени упрёка — только безусловная любовь. — Всё хорошо. Всё именно так, как должно быть.

Он смотрел на неё сквозь влажную пелену собственных слёз, и по его жёстким, морщинистым щекам медленно поползли редкие, тяжёлые капли.

— Моя умная, храбрая девочка, — выдохнул он, и в этом выдохе была вся его гордость, боль и беспомощность. — Спасибо… спасибо за то, что ты есть.

— Это тебе спасибо, — сказала она очень мягко, вытирая ему щёки краем чистой простыни. — Всё хорошо.

Она поправила ему одеяло, плотнее укутав его холодные ноги и потушила свечу, оставив лишь слабый отсвет тлеющих углей в очаге. Устроившись на своём узком тюфяке у печки, она слушала, как его дыхание постепенно выравнивается и становится глубже. Снаружи выл ветер, а сухая ветка старого дуба скреблась по стене. Тело ныло от усталости, руки горели после щёлока, но сквозь это физическое изнеможение, в самой глубине сознания, чётко и неотступно, горели два пронзительных, серых пятна — взгляд маркиза Эшфорда.

Глава 5: Ужин

Вайолет работала в прачечной уже несколько часов подряд. Пар от огромных медных котлов стоял густой, молочно-белой пеленой, насыщая воздух невыносимой жарой и влагой. Пахло щелочным мылом, кипятком и влажной шерстью. Вайолет стояла у большого котла, её лицо горело багровым румянцем от жара, а руки, защищённые холщовыми рукавицами, мешали кипящее бельё длинной деревянной палкой. Рядом, у соседнего чана, работала Энни, веснушчатая девушка из соседней деревни, а Марта хозяйничала у столов для полоскания, то и дело покрикивая на сонного кухонного мальчишку, подбрасывавшего уголь в топки.

— Так ты говоришь, отец у тебя капитан? — спросила Энни, перекидывая мокрую простыню в таз для полоскания. В её голосе звучало неподдельное любопытство. — Наверное, видел много стран?

— Да, видел, — коротко ответила Вайолет, не желая вдаваться в подробности.

— А мне о таком только и мечтать, — с искренней, почти детской завистью вздохнула Энни. — Вот сижу я тут и вещи чужие стираю, а могла бы найти себе какого-нибудь заморского принца или маркиза… и бед бы не знала.

— Снова пустые мечты в голову девочкам набиваешь! — тут же прокомментировала Марта, подходя ближе. — Лучше бы работала, а не языком болтала! — Она обвела прищуренным взглядом Вайолет. — Ну что, милая, привыкаешь? — спросила она, скрестив руки на груди. — Руки ещё целы? Не обварилась?

— Пока целы, — Вайолет показала покрасневшие ладони. — Привыкаю.

— И правильно, — кивнула Марта. — Пока молодая — работай. А там, со временем, и в старшие прачки выйдешь.

Повисла неловкая, затянувшаяся пауза, нарушаемая лишь бульканьем кипятка в котлах да мерными шлепками мокрого белья. Девушки некоторое время молча работали, каждая погрузившись в свои мысли.

Наконец, чтобы разрядить тишину, ставшую слишком плотной, Вайолет осторожно, почти нерешительно спросила:

— А вы давно здесь работаете? — Она перевела дух, на мгновение остановившись, чтобы вытереть тыльной стороной ладони пот, стекающий с висков.

— Да уж два года как, — ответила Марта, снова принимаясь перебирать бельё. — Меня миссис Пибоди сюда устроила. Работа хоть и тяжёлая, да зато при деньгах и кров над головой. Вот, подкоплю ещё немного, и смогу домик в деревне пристойный купить.

— А много уже накопили? — с нескрываемым интересом спросила Энни, вмешиваясь в разговор.

— А тебе вот всё и выложи! — отрезала Марта. — Достаточно. И не твоего ума дело, сколько у кого в сундуке лежит. Работай да помалкивай!

Вайолет, не перебивая, слушала, усердно выполняя свою работу. Чтобы перевести разговор в менее личное русло, она после паузы спросила:

— А миссис Пибоди давно здесь хозяйничает?

Марта оглянулась на дверь и понизила голос: её глаза заблестели в полумраке прачечной.

— Лет двадцать, не меньше. При старом маркизе, Эдмунде, ещё начала горничной, а теперь вот экономкой стала. Умная и строгая женщина. Но справедливая, это да. — Она сделала паузу и наклонилась ещё ближе. — А знаешь, что тут творилось, когда старый маркиз умер, а наследник, Артур, ещё на войне был? Все думали, титул и поместье отойдут лорду Персивалю. Он тут вовсю распоряжался, как у себя дома. И госпожа, леди Констанс, ему во всём потакала. Думали, оформят всё, и останется он тут полновластным хозяином.

— А что случилось? — тихо спросила Вайолет, хотя ответ уже знала.

— А случилось то, что из Лондона пришло завещание, — Марта выпрямилась, и в её глазах блеснуло злорадное удовлетворение. — И в нём чёрным по белому написано, что всё — и титул, и земли, и дом — переходят Гидеону Эшфорду, незаконнорождённому сыну. Но признанному отцом официально. Я сама бумаг не видела, но кухарка Мэгги говорила, что лорд Персиваль, когда ему это зачитали, чуть удар не хватил — побагровел весь и кулаком по столу так ударил, что чернильница опрокинулась. А леди Констанс три дня в своих покоях не показывалась, даже к обеду не спускалась. Такого скандала в округе, говорят, ещё не было.

— И что теперь? — прошептала Вайолет, чувствуя, как у неё похолодели пальцы даже в жарком помещении.

— А теперь? Теперь тут, голубушка, самая настоящая тихая война идёт, — Марта снова наклонилась к ней, озираясь. — Вчера, когда я уголь в кладовку для каминов несла, мимо кабинета нового маркиза проходила. Так я слышала, как лорд Персиваль с кем-то разговаривал. Про документы какие-то. Про то, что «подпись надо перепроверить», что «свидетели могли ошибиться или подкуплены быть», что «француженка могла кого угодно родить». Они, видишь ли, хотят завещание оспорить. Ищут, за что зацепиться, чтобы нового хозяина разорить.

Сердце Вайолет екнуло, ударившись о рёбра.

— А что… милорд? Он знает об этом? — спросила она тихо.

— Думаю, догадывается, — сказала Марта, сделав многозначительную паузу. — Персиваль хитёр как лис, следов не оставляет. Ох, что будет, что будет… — Марта покачала головой, и в её движении читалась тревога. — А сегодня, слышала я, ужин особый готовят. Лорда Блэквуда с семейством ждут. Этого, что за леди Элизабет сватается. Сам маркиз, говорят, лично распорядился пригласить.

Энни, до этого молча слушавшая, ахая и закатывая глаза, не выдержала:

— Ой, Марта, да ну! Устроят они там пир на весь мир, а нам только посуду мыть да скатерти драить! Вот бы хоть одним глазком взглянуть на этого лорда Блэквуда! Говорят, он страсть как богат, но скучнее молитвенника!

— Мечтать не вредно, — отрезала Марта. — А теперь за работу, девицы! Эти простыни сами себя не выполощут!

В этот момент дверь в прачечную с лёгким скрипом приоткрылась, и на пороге, затянутом паром, показался лакей Джонс. Он нёс большую плетёную корзину, доверху наполненную грязным столовым бельём. Его обычно бледное лицо стало ещё белее в этом облаке влажного жара.

— Добрый день, — пробормотал он, ставя тяжёлую корзину на каменный пол. Его взгляд скользнул по присутствующим и на миг задержался на Вайолет. Он кивнул. — Мисс Эванс. Освоились уже у нас?

— Осваиваюсь, мистер Джонс, — кивнула она в ответ, вытирая мокрые руки о грубый передник. — Спасибо.

— Она у нас работящая, — вступилась Марта. — Не то что некоторые ветреницы, кто только руками ворочает да по сторонам глазёнки строит.

— Это весьма радует, — сухо заметил Джонс. Он немного помолчал, его взгляд с лёгкой долей участия скользнул по её усталому лицу. — Вы прекрасно справляетесь.

— Спасибо, — снова сказала Вайолет, и он, ещё раз коротко кивнув, удалился, плотно прикрыв за собой дверь.

К вечеру, когда основная часть работы была сделана, котлы начали остывать, а Вайолет уже завязывала платок и собирала свои нехитрые вещи, дверь прачечной снова открылась. На этот раз в клубах рассеивающегося пара на пороге вырисовывалась фигура маркиза. Марта и Энни замерли на месте, как вкопанные. Их глаза округлились от изумления и неподдельного страха. Визит самого хозяина поместья в прачечную был событием не просто редким, а беспрецедентным.

— Милорд! — выдохнула Марта, безуспешно пытаясь сделать подобие реверанса в своём мокром, замызганном переднике.

— Миссис Марта, — спокойно кивнул Гидеон. Его взгляд быстро обвёл комнату и нашёл Вайолет. — Мисс Эванс. Вы закончили на сегодня?

— Да… да, милорд, — ответила Вайолет, чувствуя, как на неё одновременно уставились испуганные, полные любопытства взгляды двух женщин. Её собственное сердце забилось тревожно и часто.

— Тогда пройдёмтесь. Мне нужно с вами кое-что обсудить, — сказал он, не оставляя места для возражений.

Она бросила короткий, растерянный взгляд на Марту. Та лишь испуганно закивала, всем своим видом показывая, что нужно немедленно слушаться. Вайолет накинула платок на плечи и вышла за Гидеоном в прохладный, полутёмный коридор. Он молча повёл её по узкому боковому переходу, который выходил в зимний сад, а оттуда — в парк. Вечерний воздух был холодным, свежим и невероятно сладким после удушающей жары прачечной. Они шли по той же гравийной аллее, что и вчера, но сейчас тишина, висевшая между ними, была иной — не неловкой, а напряжённой, заряженной ожиданием и невысказанными словами.

Дойдя до калитки в дальнем конце поместья, Гидеон остановился. Он достал из внутреннего кармана своего сюртука небольшой, но тугой свёрток, аккуратно завёрнутый в чистый льняной платок, и протянул ей.

— Здесь плата за услугу, — негромко сказал он. — На лекарства для вашего отца и на всё необходимое.

Вайолет взяла узелок. Он был удивительно, почти пугающе тяжёлым в её руке.

— Милорд… я… я не знаю, как вас благодарить, — прошептала она, сжимая свёрток.

— Не благодарите, — отрезал он. — Это аванс по нашей договорённости. Итак, мисс Эванс. Есть что сообщить?

Она быстро, почти инстинктивно оглянулась по сторонам. Вокруг никого не было, лишь шуршали под порывами ветра голые ветки кустов да где-то вдали каркала ворона.

— Да, — сказала она, понизив голос. — Сегодня старшая прачка, Марта, говорила, что вчера случайно подслушала разговор лорда Персиваля с кем-то. Они говорили о документах. О том, что подпись на завещании нужно «перепроверить», что свидетелей могли «подкупить или запутать». И… — она сделала паузу, — и лорд Персиваль упомянул вашу мать. Не лучшим образом.

Наступила короткая, но очень плотная пауза. Гидеон смотрел куда-то поверх её головы, в темнеющую чащу парка.

— Ясно, — наконец произнёс он, и его голос был тихим, но от этого не менее весомым. — Это вполне предсказуемо. Спасибо, мисс Эванс. Эта информация… полезна. — Он медленно вернул взгляд на неё. — Продолжайте в том же духе. — Он на шаг отступил, давая понять, что разговор окончен. — Спокойной ночи, мисс Эванс. Передайте капитану Эвансу мои наилучшие пожелания скорейшего выздоровления.

— Спокойной ночи, милорд. И… ещё раз спасибо.

Она крепко, до боли, сжала в руке свёрток, ещё раз коротко кивнула и почти побежала по тёмной дороге, ведущей в деревню. Гидеон ещё долго стоял у калитки глядя ей вслед. Затем резко, словно стряхнув с себя раздумья, повернулся и зашагал обратно к освещённым окнам большого дома.

Вечерний ужин был назначен ровно на семь. Гидеон вошёл в большую столовую, едва пробило последний удар часов в холле. Комната с высокими стрельчатыми окнами, поглощала последние лучи угасающего дня. На длинном столе, накрытом снежно-белой скатертью из ирландского льна, сияло фамильное серебро Эшфордов и тончайший севрский фарфор с золотой каймой. Высокие канделябры, в которых горели две дюжины восковых свечей, отражались в тёмной, зеркальной полировке стола и в хрустальных бокалах, уже наполненных рубиновым кларетом. Воздух был напоён ароматами жареного фазана в винном соусе, запечённых овощей и свежего тёплого хлеба.

Гидеон занял своё место во главе стола, опираясь на трость, и наблюдал, как зал постепенно наполняется гостями. Справа от него, на предназначенном ей месте, сидела Элизабет. Она была бледна и казалась ещё более хрупкой в своём светло-розовом платье с высоким лифом, украшенном скромной вышивкой. Слева расположилась леди Констанс. Её золотисто-русые волосы, уложенные в сложную причёску, мерцали, а голубые глаза оценивающе скользили по гостям. По правую руку от Элизабет, с видом полной непринуждённости, заняла место леди Арабелла. Она выбрала платье глубокого изумрудного бархата, оттенявшее тёмный каштан её волос и изменчивые бирюзовые глаза. На противоположной стороне стола, возле леди Констанс, расположился лорд Персиваль. Рядом с ним, с выражением сладкого, ненасытного любопытства на лице, устроилась леди Августа Фицрой. Её пышное лиловое платье шуршало при каждом движении, а маленькие глаза за лорнетом жадно впивались в каждого присутствующего.

Центральными фигурами вечера, однако, были гости занявшие почётные места напротив Гидеона. Лорд Эдвард Блэквуд, высокий, светловолосый, с безупречными, но совершенно лишёнными живости чертами лица. Он был одет с той строгой, почти педантичной элегантностью, которая не допускала ни единой морщинки на сюртуке или завязанном галстуке. Рядом с ним сидели его родители: граф Блэквуд, человек лет шестидесяти с пышными седыми бакенбардами и спокойным, усталым выражением лица, и его супруга, леди Блэквуд, полная дама с добродушной, но не лишённой врождённой надменности улыбкой.

Когда все заняли свои места и слуги замерли вдоль стен, Гидеон слегка поднял свой бокал. Тихий звон хрусталя заставил смолкнуть последние шёпоты.

— Благодарю всех, кто почтил своим присутствием наш дом сегодня вечером, — начал он. — Особую честь я испытываю, приветствуя в Роузхолле лорда Блэквуда и его уважаемую семью. Надеюсь, вы найдёте наш скромный кров гостеприимным, а стол — достойным.

Лорд Эдвард Блэквуд кивнул с вежливой, но совершенно безжизненной улыбкой.

— Благодарю вас за любезное приглашение, милорд Эшфорд. Это, несомненно, большая честь. Поместье производит… неизгладимое впечатление своей основательностью.

Первые блюда — прозрачный бульон и рыбный мусс — подавались под тихий, почтительный гул слуг и обмен ничего не значащими новостями о погоде и состоянии дорог.

Леди Августа Фицрой, не в силах долго молчать, первой нарушила тишину.

— А вы, милорд Эшфорд, как находите нашу деревенскую жизнь после столицы? — спросила она, щурясь через лорнет. — Должно быть, вам здесь скучно после всех лондонских увеселений?

— Напротив, леди Августа, — ответил Гидеон, неторопливо отрезая кусок нежного фазана. — После долгих лет, проведённых в походных лагерях, тишина и порядок поместья кажутся желанной роскошью. К тому же, обязанностей, требующих внимания, здесь более чем достаточно.

— О, да, конечно, обязанности, — подхватила она с фальшивым, сладким сочувствием. — Управлять таким обширным хозяйством — тяжкий крест. Особенно в одиночку. Вам бы непременно стоило подумать о том, чтобы разделить этот груз с достойной спутницей жизни. Не задумывались ли вы, милорд, о женитьбе? Вам же уже, двадцать пять? Самое время обзавестись наследником и укрепить своё… положение в обществе.

Ложка, которую держала Элизабет, тихо, но отчётливо звякнула о фарфоровую тарелку. Леди Констанс бросила на дочь мгновенный, леденящий, предостерегающий взгляд. Персиваль лишь усмехнулся, склонившись над своим блюдом.

— Мой отец, маркиз Эдмунд, сочетался браком в тридцать лет, — парировал Гидеон, не меняя ни единой черты на своём лице. — Думаю, у меня ещё есть некоторый запас времени, чтобы сделать выбор обдуманно и без спешки. Не согласны ли вы, лорд Блэквуд? — ловко перевёл он разговор на жениха, заставив того вздрогнуть и выпрямиться.

— Э-э, совершенно верно, милорд, — вежливо ответил Эдвард. — Осознанный выбор — основа счастливого брака. Хотя, разумеется, — он сделал небольшой, заученный жест рукой, — долг перед семьёй и продолжением рода также является фактором первостепенной важности.

— Мудро замечено, — кивнул Гидеон. Его глаза пристально изучали лицо молодого лорда. — А что, собственно, по-вашему, помимо долга, составляет основу семейного счастья? Общие интересы, например? Леди Элизабет питает глубокую любовь к музыке и поэзии. Разделяете ли вы эти увлечения?

Лорд Блэквуд слегка растерялся.

— Музыка, безусловно, является достойным украшением любого благородного дома, — начал он с осторожностью. — Что же касается поэзии… я, пожалуй, больше ценю литературу практического свойства. Труды по агрономии и животноводству, например. Моё поместье, Блэквуд-Хаус, традиционно славится своим тонкорунным овцеводством.

Элизабет потупила взгляд, её пальцы бессильно разжались вокруг ручки ножа. Арабелла, сидевшая рядом, грациозно подняла бокал к губам, чтобы скрыть лёгкую, ироничную улыбку.

— Овцеводство — занятие почтенное и, несомненно, прибыльное, — поддержал Гидеон ровным тоном, не отводя пристального взгляда. — А как вы относитесь к современной литературной мысли? К творчеству лорда Байрона, например?

Лорд Блэквуд заметно покраснел, и его уши налились багрянцем.

— Честно говоря, милорд, — произнёс он с лёгким пренебрежением, — я нахожу его сочинения несколько… экзальтированными, беспокойными и даже нездоровыми для нравственности. Я лично предпочитаю более спокойные, назидательные и благочестивые сюжеты.

— Понятно, — произнёс Гидеон, и в его интонации невозможно было уловить ни капли одобрения или порицания.

— Ну что вы, дорогой кузен, так допекаете бедного Эдварда, — внезапно вмешался Персиваль, и в его голосе зазвучали ядовитые нотки. — Он же не готовился к экзамену. Эдвард — человек дела, земли, стад, а не салонный философ или поэт-мечтатель. И потом, — он многозначительно перевёл свой хитрый взгляд с Гидеона на Арабеллу, — к чему Гидеону ломать голову над поисками невесты? Мне кажется, он уже давно присмотрел себе самую очаровательную кандидатуру, которая, кстати, сидит прямо здесь, за этим столом.

Наступила тягостная, звенящая пауза. Арабелла замерла с бокалом в руке, её щёки покрылись лёгким, гневным румянцем, а глаза вспыхнули холодным огнём. Леди Констанс устремила на Персиваля полный неодобрения взгляд, однако в глубине её глаз читалось и жадное любопытство.

Гидеон медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, повернул голову к Персивалю. Его лицо, освещённое пламенем свечей, не выражало ничего, кроме ледяного, абсолютного презрения.

— Вы, кузен, в который раз позволяете себе перейти границы дозволенного и приличия, — произнёс он тихим, но отчётливым голосом. Его голос заставил смолкнуть даже леди Августу, которая уже открыла рот для новой реплики. — Леди Фэрфакс — моя давняя и глубоко уважаемая подруга, а также почётная гостья в этом доме. Её имя и репутация не должны служить мишенью для ваших двусмысленных, бестактных и совершенно неуместных шуток. Я требую, чтобы вы немедленно принесли ей извинения.

Персиваль на мгновение смутился под этим взглядом, но быстро оправился, сохраняя маску невинности.

— О, прошу прощения, если кого-то задел. Я лишь хотел отметить вашу давнюю и тёплую дружбу. Никакого дурного подтекста, уверяю вас.

— Дружба — это именно то, что это и есть, — отрезал Гидеон, больше не глядя на него. Он повернулся к леди Блэквуд. — Прошу прощения за это небольшое отвлечение. Вы говорили, леди Блэквуд, о своём цветнике? Мне показалось, я расслышал что-то о редких сортах хризантем.

Леди Блэквуд, польщённая вниманием маркиза, несмотря на неприятный инцидент, оживилась.

— О, да, милорд! Это особый сорт, очень выносливый. Я выписала клубни из оранжерей герцога Девонширского. Конечно, требуют ухода, но результат того стоит. — Она перевела свой сияющий взгляд на леди Констанс. — Леди Констанс, вам обязательно надо как-нибудь приехать взглянуть, пока ещё не совсем отцвели.

Леди Констанс, всё ещё бледная от гнева, но взявшая себя в руки, кивнула с холодной вежливостью.

— Обязательно. У вас, я слышала, прекрасный садовник.

Лорд Блэквуд-старший, до сих пор хранивший молчание, вступил в разговор своим неторопливым, густым баритоном.

— Садовник у нас, что правда, то правда, человек редкого умения, — произнес он, — но истинная душа сада, позвольте вам сказать, это моя супруга. Без её ежедневного надзора, энтузиазма и, я бы сказал, материнской заботы ни один левкой не расцвёл бы так пышно. Впрочем, — он добавил с лёгкой, галантной улыбкой, — как и всё в нашем доме держится на её усердии и вкусе.

Леди Августа Фицрой, ни на миг не желая оставаться в стороне от общего внимания, вступила в разговор.

— Ах, сады, цветники! — воскликнула она. — Это напоминает мне о бедной леди Мортон. Вы слышали последнюю новость? Она выписала себе садовника-итальянца, молодого, страстного и, говорят, невероятно красивого. И теперь целыми днями они что-то там обрезают, подвязывают и пересаживают в её новой, тропической оранжерее. Стала невероятно… увлечённой садоводством. Муж, бедняга, даже не замечает, всё в Лондоне пропадает по своим парламентским делам.

Она многозначительно подняла тонкую, выщипанную бровь, давая всем присутствующим в полной мере проникнуться истинным, скандальным смыслом её сплетни. В воздухе повисло густое, неловкое молчание. Леди Блэквуд смущённо потупилась, поправляя складки своей салфетки. Арабелла, сидевшая рядом с Элизабет, ловко перевела тему.

— Итальянские садовники, конечно, непревзойдённые мастера своего дела, особенно в искусстве топиариев, — сказала она уверенным голосом. — Но наш английский ландшафтный парк, мне кажется, обладает особым, меланхоличным и глубоким очарованием. Особенно в это время года, когда природа готовится ко сну. Не находите, Элизабет? Вы ведь так любите совершать свои прогулки к озеру.

Элизабет, до сих пор молчавшая, вздрогнула и подняла испуганные глаза.

— Да… да, там очень красиво и спокойно.

— И, должно быть, очень романтично в час заката, — с лёгкой, едва уловимой иронией в голосе добавила Арабелла, бросив быстрый, оценивающий взгляд на лорда Эдварда. Тот слушал, сохраняя на лице вежливое, но абсолютно бесстрастное и пустое выражение.

Разговор с трудом, но всё же вернулся в более безопасное, условно приличное русло. Обсуждали слухи о возможном визите принца-регента в Бат, сетовали на тяготы затянувшейся войны с Францией, которые болезненно сказывались на ценах и доступности колониальных товаров — сахара, чая, кофе. Леди Августа сыпала всё новыми и новыми сплетнями о соседях: у кого дочь сбежала с офицером, у кого сын проиграл в карты целое состояние, кто строит новое крыло к дому, явно взяв неподъёмный заклад. Элизабет же, за весь продолжительный ужин произнесла не больше трёх односложных фраз, отвечая на прямые и простые вопросы леди Блэквуд о её рукоделии и любимых цветах.

Гидеон отдалённо наблюдал за всем этим. Он отметил для себя, что лорд Эдвард Блэквуд — не злой человек. Он был просто пустым, воспитанным в строгих, узких рамках, лишённым воображения и какой-либо искры. Для Элизабет, с её романтической, живой душой, брак с ним стал бы медленной духовной смертью. Он также отметил, с каким жадным интересом леди Констанс и Персиваль наблюдали за каждым его словом, выискивая слабость.

Когда десерт — заливные груши в сиропе — был почти окончен, Гидеон отложил ложку и обратился ко всем.

— Лорд Блэквуд, леди Блэквуд, — его голос прозвучал официально, привлекая всеобщее внимание. — Я благодарен вам за визит. Полагаю, цель этого вечера была в том, чтобы мы лучше узнали друг друга в свете возможного союза наших семей. Я составил о вас благоприятное впечатление.

Леди Констанс чуть заметно выпрямилась, в её глазах блеснула надежда. Элизабет, напротив, похолодела, её пальцы вцепились в край скатерти.

— Однако, — продолжил Гидеон, и в столовой снова повисла напряжённая тишина, — окончательное решение в таком важном деле, как брак моей сестры, не может быть принято после одного ужина. И, что важнее, оно не может быть принято без полного и искреннего согласия самой леди Элизабет. Я попрошу дать ей время. И вам, лорд Блэквуд, я предлагаю возможность лучше узнать мою сестру в менее формальной обстановке. Может быть, на прогулке, или за беседой в гостиной. Что вы на это скажете?

Лорд Блэквуд выглядел ошеломлённым таким поворотом. Он посмотрел на своих родителей. Лорд Блэквуд-старший медленно кивнул.

— Это… разумный подход, милорд, — произнёс Эдвард. — Я, конечно, согласен.

Леди Констанс казалась готовой взорваться от негодования, но сжала губы, понимая, что открытый протест сейчас невозможен. Персиваль смотрел на Гидеона с новым, не лишённым уважения, интересом — как на достойного противника.

— Прекрасно, — заключил Гидеон, вставая. — Тогда на сегодня позвольте откланяться. Ещё раз благодарю вас за визит. Надеюсь, дорога до дома будет спокойной.

Он вышел из столовой первым, его шаги, отмеряемые лёгким постукиванием трости по паркету, затихли в коридоре. Через несколько минут, уже в просторном, освещённым одной люстрой холле, его догнала Арабелла. Звук её быстрых, лёгких шагов отозвался эхом под высоким потолком.

— Гидеон, подожди минутку, — сказала она, слегка запыхавшись. — Не хочешь немного поболтать?

Он остановился, повернувшись к ней. Свечи в бра на стенах отбрасывали трепетные тени на его усталое лицо.

— Не против, — ответил он, и в его голосе прозвучала искренняя усталость. — Здесь не самое подходящее место. Пройдём в библиотеку.

Они прошли по длинному коридору, мимо портретов предков. Гидеон открыл высокую дубовую дверь с бронзовой ручкой, впуская Арабеллу во внутрь. Библиотека Роузхолла была огромной, двухсветной комнатой с галереей, опоясывающей её по периметру. Высокие стеллажи из тёмного дуба, доходившие до самого потолка, были плотно уставлены рядами книг в одинаковых переплётах. В камине, у противоположной стены, потрескивали дрова, отбрасывая на пол и кресла дрожащие оранжевые блики.

— Как давно я здесь не была, — произнесла Арабелла задумчиво, оглядываясь. — Кажется, целую вечность. В детстве эти стеллажи казались мне гигантскими.

— Мне тоже, — тихо поддержал её Гидеон, остановившись у камина и повернувшись к ней. Его профиль чётко вырисовывался на фоне огня. — Спасибо, что пришла сегодня, Арабелла. Я… я очень рад тебя видеть.

— Я не могла не прийти, — сказала Арабелла, делая шаг навстречу и останавливаясь так близко, что между ними оставалось лишь несколько дюймов. Она смотрела прямо в его глаза. — Каковы впечатления от твоего потенциального зятя? Красивый мужчина, не правда ли?

— Внешне он, бесспорно, очень даже неплох, — согласился Гидеон. — Что касается остального… решать, в конечном счёте, сестре. Впрочем, должен признать, что он не производит впечатления дурного человека. Недалёкого, ограниченного, скучного — да. Но не злого. И родители его, кажется, люди вполне порядочные.

— Я тоже так подумала, — подхватила Арабелла, слегка склонив голову набок. — Прекрасная, респектабельная кандидатура. Идеальная партия с точки зрения света. Думаю, со временем Элизабет сможет его… оценить.

— Я поговорю с ней ещё раз завтра, — сказал Гидеон, отводя взгляд к пламени в камине. — Кандидатура и вправду с точки зрения общества более чем отличная. — Он сделал долгую, тяжёлую паузу, будто собираясь с духом. Потом снова посмотрел на неё, и в его серых глазах появилась несвойственная ему неуверенность. — Арабелла… я давно хотел спросить. Если ты, конечно, не против.

— Спросить что? — она прошептала, подходя ещё на полшага ближе. Теперь он чувствовал лёгкое дуновение её дыхания и улавливал тонкий, горьковатый аромат жасминовых духов, смешанный с запахом воска от свечей. Её бирюзовые глаза были огромными и тёмными в полумраке. — Гидеон?

— Как ты… — он начал и снова замолчал, его взгляд скользнул мимо её лица, будто ища опоры в книгах. — Как ты жила все эти годы? Он… лорд Фэрфакс, не обижал тебя?

Арабелла слегка отступила, удивлённая прямотой вопроса. На её обычно бесстрастном, прекрасном лице мелькнула тень смущения.

— Нет, он… — она выдохнула, — он никогда не трогал меня в том смысле, о котором ты, наверное, думаешь. Мы жили под одной крышей, но никогда не делили одно ложе. — Она помолчала, собираясь с духом. — Он знал с самого начала, что я не люблю и никогда не полюблю его. Он принял это как данность и… не давил на меня.

— Мне очень жаль, Арабелла, — его голос прозвучал глухо и искренне. — Мы никогда не говорили об этом. После… после того случая. И я должен был… я обязан был отправить тебе письмо. Хоть что-то.

— Гидеон, — она мягко положила ладонь ему на щеку. Его кожа под её пальцами была прохладной и напряжённой. — Всё это уже в далёком прошлом. И… я давно простила тебя. Если вообще когда-либо винила.

Он медленно, почти неохотно, убрал её руку со своей щеки, но не отпустил, а взял её тонкую, изящную ладонь в свою. Его пальцы с легкой дрожью ощупали её хрупкие косточки, безупречную кожу. Он опустил взгляд на её руку, и заметил, что, на безымянном пальце левой руки блестело кольцо с солитером — крупным, холодным бриллиантом.

— Красивое кольцо, — сухо подметил он.

— Это… подарок, — сказала Арабелла просто, не объясняя, от кого. — Мне тоже нравится.

Он долго молчал, держа её руку в своей. Наконец, он отпустил её и отступил на шаг, снова опираясь на трость, будто ища в ней точку опоры.

— Ты останешься на ночь? Я распоряжусь, чтобы тебе подготовили комнату.

— Да, пожалуй, останусь, — кивнула Арабелла, и в её согласии слышалась лёгкая усталость. — Спасибо, Гидеон.

Он кивнул, больше не находя слов, и жестом пригласил её следовать за собой. Когда они вышли из библиотеки в освещённый коридор, им навстречу как раз шёл лакей Джонс, несший поднос с графином и стаканом, видимо, для кого-то.

— Джонс, — остановил его Гидеон. — Леди Фэрфакс останется у нас на ночь. Распорядитесь, пожалуйста, подготовить для неё комнату. И чтобы горничная помогла с вещами.

— Слушаюсь, милорд, — без тени удивления поклонился лакей. — Всё будет исполнено немедленно, — ответил Джонс и уже собрался удалиться, как из-за поворота коридора возникла другая фигура.

Персиваль шёл неспешно, с бокалом бренди в руке, на его губах играла знакомая, ядовитая полуулыбка.

— А, вот и наши запоздалые гости! — воскликнул он с преувеличенной сердечностью. — Дорогая Арабелла, ты всё-таки решила остаться? Как мило. Хотя, признаться, я удивлён, — он сделал паузу, его взгляд скользнул с неё на Гидеона, — я думал, для тебя сразу приготовят комнату… ну, скажем, попросторнее. Поближе к хозяину.

Слова повисли в воздухе, отвратительные и ядовитые. Даже невозмутимый Джонс застыл, опустив глаза. На лице Арабеллы сначала отразилось леденящее недоумение, а затем — стремительная, белая волна гнева. Но прежде чем она смогла что-то сказать, Гидеон шагнул вперёд и, не выпуская трости из левой руки, правой нанёс Персивалю пощёчину. Тот отшатнулся, его лицо исказилось от дикой боли, унижения и бешенства. Он прижал ладонь к пылающей щеке, его глаза, налитые кровью, впились в Гидеона с немой, животной ненавистью.

— Ты… ты пожалеешь об этом, — прошипел он, с трудом выговаривая слова сквозь стиснутые зубы. — Клянусь, ты горько пожалеешь.

С этими словами он резко развернулся и почти побежал прочь. Наступила мёртвая тишина. Лакей Джонс неловко поклонился и почти бесшумно исчез в противоположном направлении, бросив поднос на ближайший консольный столик. Гидеон неподвижно стоял, тяжело дыша. Его правая рука медленно разжалась и опустилась вдоль тела. В его глазах не было торжества, лишь глубокая, ледяная пустота и усталость до самого основания души.

Арабелла приблизилась к нему. Её лицо было серьёзным, полным тревоги и чего-то похожего на восхищение.

— Гидеон, — тихо позвала она. Она осторожно обняла его за плечи, ощутив под сукном сюртука напряжение каждой мышцы. — Успокойся. Он не стоит твоего гнева.

— Я знаю, — выдавил он, и его голос звучал хрипло. — Но он перешёл все границы.

— Ты был великолепен, — перебила она его, гладя ладонью по его спине. — Но он запомнит это. И будет мстить.

— Тогда мне придется прогнать его, — устало пробормотал Гидеон. Он глубоко вздохнул и аккуратно высвободился из её объятий. — Прости. Мне нужно… мне нужно быть одному. Джонс подготовит тебе комнату. Спокойной ночи, Арабелла.

— Спокойной ночи, Гидеон. Береги себя, — прошептала она ему вслед.

Он не оглянулся, лишь слегка поднял руку в знак того, что слышит, и медленно зашагал в сторону своего кабинета, растворяясь в полумраке длинного коридора.

Глава 6: Торжественный вечер

Месяц прошёл, незаметно поглощённый монотонным круговоротом дней. Холодная и сырая осень окончательно уступила место ранним, колючим морозам конца ноября. Туманы в Литтл-Хейвене стали гуще и белее, опускаясь на крыши коттеджей тяжёлым, влажным саваном и не рассеиваясь порой до самого полудня. Пронизывающий ветер с моря приносил с собой солёный, леденящий холод, а по вечерам в деревне фонарщик зажигал масляные фонари всё раньше и раньше, бросая в промозглые сумерки жёлтые, трепетные островки света. За это время в их маленьком коттедже произошли перемены, которые месяц назад Вайолет сочла бы чудом. На деньги, которые ей передавал Гидеон через миссис Пибоди, она смогла купить действенные лекарства, прописанные доктором Мэлоуном, и оплатить его последующие визиты. В их доме появилась хорошая еда, новые вещи и бельё для неё и отца. В очаге теперь почти постоянно поддерживался тёплый огонь, а на окнах появились плотные, хоть и простые занавески.

Капитан Эванс начал медленно, но неотвратимо возвращаться к жизни. Он уже мог подолгу сидеть в кресле у камина, а не лежать прикованным к кровати. С помощью костыля, который Томас помог ему выстрогать и подогнать, он начал выходить во двор, подышать холодным, свежим воздухом. Эти скромные прогулки, однако, не остались незамеченными в деревне. Хозяева таверны мистер и миссис Грин начали иногда наведываться к ним под предлогом якобы узнать о здоровье старого капитана, но на деле, как и все в деревне, ломали голову над тем, откуда у Эвансов взялись средства на такое резкое улучшение их положения. Слухи о напряжённой атмосфере в поместье, о новом маркизе и его борьбе с леди Констанс и лордом Персивалем были главной темой всех разговоров в деревне. Грины, как главные распространители сплетен, хотели быть в курсе из первых, пусть и косвенных, рук — от служащей там Вайолет. Она почти не рассказывала ничего, говоря только о работе в прачечной и о том, что хозяева, мол, живут своей жизнью.

Частым, желанным и всегда несущим с собой утешение гостем в их доме был, конечно, Томас. Он приезжал из поместья по вечерам, когда его рабочий день заканчивался, и почти всегда привозил что-нибудь с собой: то горшочек мёда от местного пасечника, то свежий хлеб из помещичьей пекарни, то пару яблок. Капитан Эванс, который давно знал Томаса как соседского мальчика, а потом как верного помощника, смотрел на него теперь с отеческой нежностью. Томас, рано потерявший родителей, жил через несколько домов со своей старенькой, уже почти не выходившей из дома бабушкой, миссис Харпер, явно тянулся к их семье. Для капитана он стал чем-то вроде приёмного сына, а для Вайолет… Для Вайолет он был самым близким и родным другом.

Вайолет и сама радовалась его приходу. Томас был частью её детства, её прежней, более простой жизни. Она часто гостила в их доме у миссис Харпер, которая была удивительной стряпухой и всегда угощала их тёплыми, душистыми пирогами с ягодами. После смерти старой миссис Харпер несколько лет назад Томас, всегда живой и открытый, слегка ушёл в себя. Вайолет тогда подумала, что он просто повзрослел, столкнулся с жестокостью мира, который отнял у него последнего близкого человека. Но постепенно, Томас снова стал таким же как и прежде, видимо, отпустив утрату и продолжая жить сегодняшним днём.

У гидеона же было ещё больше новостей, чем у Вайолет. Он уже полностью освоился в роли маркиза Эшфорда и полноправного хозяина Роузхолла. После инцидента с Персивалем, всё поместье, а затем и вся округа, долго судачили и перешёптывались, пуская в ход самые невероятные сплетни. На всё это Гидеонникак не реагировал и сохранял невозмутимое спокойствие, как будто ничего особенного не произошло. Он не оправдывался, и даже, казалось, был внутренне доволен, что этот случай раз и навсегда прояснил расстановку сил. Гидеон целиком погрузился в дела, проводя долгие часы за массивным письменным столом, разбирая кипы документов, составляя отчёты, планируя улучшения для деревни, распределяя бюджет и отправляя бесчисленные письма управляющим, юристам и поставщикам.

С Вайолет у него установились странные, но прочные отношения, граничащие с осторожным доверием. Он почти подружился с девушкой, если такое слово применимо к общению маркиза и служанки. Его обращение с ней стало заметно мягче, хотя никогда не переходило границы строгой формальности. Он частенько навещал её в прачечной — не каждый день, но достаточно регулярно, чтобы это вошло в привычку. Иногда он спрашивал о здоровье её отца и кивал, выслушивая короткий, сдержанный ответ. Иногда делал сухое замечание о порядке хранения припасов в кладовой или о состоянии белья. Эти неожиданные визиты поначалу вызывали тихий переполох среди прислуги. Миссис Пибоди первые недели смотрела на маркиза с немым, почти испуганным вопросом в глазах, но, видя, что Вайолет не получает никаких особых поблажек, работает исправно, а сам милорд держится сухо, сдержанно и исключительно по-деловому, экономка постепенно успокоилась. Более того, она даже стала поручать девушке более ответственные задачи, как бы негласно признавая её особое, хоть и непонятное, положение.

Арабелла тоже стала частой гостьей в Роузхолле. Она приезжала на своей резвой гнедой кобыле, чтобы провести день, остаться на обед или ужин, а иногда и на несколько дней. Домочадцы и слуги уже настолько привыкли к её присутствию, что иногда казалось, будто она и вовсе живёт здесь. С Гидеоном они проводили немало времени вместе — гуляли, беседовали в библиотеке, обсуждали новости из Лондона. Однако для Гидеона эти встречи оставались лишь приятными, дружескими посиделками, островком спокойствия в море забот. Он ценил её ум, остроумие и поддержку, но всякое иное чувство, если оно и теплилось где-то, было тщательно и надёжно похоронено под слоями долга и вины. Для Арабеллы же эти встречи, как можно было заметить, значили нечто гораздо большее.

Леди Констанс, напротив, почти исчезла из поля зрения. Она стала часто уезжать к своей давней подруге, леди Августе Фицрой, и проводила там по несколько дней, практически переставая попадаться Гидеону на глаза, будто стараясь минимизировать даже случайные встречи. Персиваль же почти не покидал поместье, целыми днями просиживая у себя и исписывая горы бумаги. Он с усердием отправлял и получал письма из Лондона — якобы некоей таинственной подруге, хотя слухи утверждали, что корреспонденция адресовалась стряпчим и влиятельным знакомым в надежде найти новые рычаги давления на Гидеона.

Что касается Элизабет, то она, после долгих колебаний и разговоров с братом, наконец приняла ухаживания лорда Эдварда Блэквуда. Они стали часто встречаться: катались верхом, гуляли по парку, пили чай в гостиной. Гидеон, наблюдая со стороны, одобрительно относился к этим встречам, видя, как сестра постепенно оттаивает, а молодой лорд, хоть и оставаясь человеком ограниченным, проявляет к ней искреннее, хотя и несколько неуклюжее внимание. В одно относительно тёплое ноябрьское воскресенье Гидеон даже вместе с Элизабет нанёс визит в поместье Блэквудов и остался там на семейный ужин. Вечер прошёл удивительно непринуждённо. Они много беседовали, обсуждали планы на будущее, хозяйственные дела. Гидеон ближе познакомился с родителями Эдварда и, что важнее, лучше узнал самого молодого лорда. Между ними даже возникло некое подобие взаимопонимания, почти братского чувства, которого Гидеон никогда прежде не испытывал, несмотря на то, что у него был старший брат, Артур. С Эдвардом не нужно было соперничать, не было груза прошлых обид или необходимости доказывать что-то. Их отношения строились на простом уважении и общей заботе об Элизабет.

Именно это новое, тихое чувство лёгкого товарищества заставляло Гидеона в редкие минуты отдыха с горечью задумываться об Артуре. Он ловил себя на мысли, как могло бы быть, если бы между ними было что-то подобное. Но вместо этого оставалась только глухая стена молчания, возведённая годами разлуки, ревности и непонимания, а теперь навсегда запечатанная смертью.

Иногда, оставшись один в кабинете или в своей спальне, Гидеон впадал в ярость на себя, на брата, на несправедливость судьбы. Он корил себя за то, что так и не смог преодолеть эту стену, не нашёл нужных слов, не сделал шаг навстречу. Эти внезапные вспышки чувств к давно умершему брату оставляли после себя горький осадок и ещё большее одиночество, которое он тщательно скрывал ото всех, даже от самого себя.

Предрассветный холод ещё держался за стекла маленького окошка, когда Вайолет встала с постели. В маленьком коттедже уже было тепло — камин, который она растопила, пожирал поленья, отгоняя холод. В воздухе пахло дымом, хлебом и воском от единственной свечи, горевшей на столе. Она стояла перед небольшим, помутневшим зеркальцем и пыталась уложить свои густые волосы в более аккуратную, служебную прическу. Из-за её спины доносился мерный, успокаивающий звук — капитан Эванс сидел в своем кресле у огня и точил кухонные ножи о старый брусок.

— Папа, сегодня вечером, в поместье будет большой бал, — сказала Вайолет, закалывая последнюю непокорную прядь. — В честь предстоящей помолвки леди Элизабет с лордом Блэквудом. Миссис Пибоди сказала, что на кухне не хватает рук, поэтому нас, из прачечной, тоже позвали помогать. Я вернусь очень поздно.

Капитан Эванс отложил нож и брусок. Он повернулся к ней, и его серо-зеленые глаза, такие же, как у неё, смягчились.

— Ясно. Не переживай за меня, — сказал он. — Только смотри, чтобы тебя кто-нибудь проводил обратно.

— Попрошу, — кивнула Вайолет. Она оторвалась от зеркала и подошла к отцу. — Как тебе?

Он внимательно оглядел её. Она была в своём самом лучшем, пусть и скромном, сером шерстяном платье, с белоснежным накрахмаленным передником и чепцом. Её волосы были гладко зачёсаны и собраны в тугой узел на затылке.

— Очень красиво. Ты очень похожа… — его голос на мгновение дрогнул, — на маму. Такая же красивая.

— Спасибо, папа, — прошептала Вайолет, и в её груди что-то тепло и остро сжалось. Она ближе подошла к нему и положила руку на его плечо. — Очень жаль, что всё так получилось.

— Да, — капитан выдохнул, и его взгляд ушел в прыгающие языки пламени. — Жаль. — Он замолчал, и его руки беспомощно сжались на коленях.

— Все в порядке, папа, — твёрдо сказала Вайолет, наклоняясь и целуя его в морщинистый лоб. — Она бы гордилась нами.

Он кивнул, сглотнув ком в горле, и потёр глаза тыльной стороной ладони, делая вид, что туда попала соринка.

— Ладно, хватит о грустном, — сказал он. — Может, мне тебе чего приготовить на ужин? Я тут приноровился яичницу делать, не хуже твоей.

— Нет, папа, спасибо, — сказала она, улыбнувшись. — На кухне нас наверняка накормят. Да и некогда будет. Ты сам поешь, что осталось от вчерашнего рагу, в горшке стоит.

— Поем, не беспокойся, — он махнул рукой. — Беги, а то опоздаешь. Люблю тебя.

— И я тебя! — она накинула на плечи теплый плащ, еще раз взглянула на отца, сидящего в круге оранжевого света, и вышла, плотно прикрыв за собой дверь.

Утро было морозным и тихим. Небо на востоке только начинало светлеть, окрашиваясь в бледно-лиловые тона. Вайолет шла быстрым шагом, стараясь согреться. На полпути к поместью она встретила миссис Грин. Хозяйка таверны шла, неся пустые молочные бидоны, видимо, только что забрав их у фермера.

— Вайолет, дитя моё! Куда это ты так с утра? — удивилась миссис Грин, останавливаясь. Её круглое, добродушное лицо было раскрасневшимся от холода.

— Доброе утро, миссис Грин, — сказала она. — Я в поместье. Сегодня там большой бал вечером, не хватает рук на кухне, вот нас и позвали помогать.

— Бал? — глаза миссис Грин расширились от любопытства. — В честь чего? Неужели маркиз жениться собрался?

— Нет, — улыбнулась Вайолет. — В честь помолвки леди Элизабет. С лордом Блэквудом.

— А-а, так вот оно что! — миссис Грин закивала, и Вайолет буквально видела, как в её голове уже складывается новая, сочная сплетня для вечерних посетителей таверны. — Ну что ж, дело хорошее. Бедняжка, ей и правда пора замуж, с её-то положением. — Она многозначительно понизила голос. — После всей этой истории с новым хозяином, понятное дело, семье нужно укреплять связи. Блэквуды — люди солидные. Ну, а тебе удачи, родная. А потом заходи, расскажешь, как всё прошло!

— Спасибо, миссис Грин, обязательно, — ответила Вайолет и, попрощавшись, ускорила шаг.

Гидеон проснулся в девять. За окном утро было серым и морозным, но внутри Роузхолла уже царила предпраздничная суета. До него через закрытые двери доносился отдаленный гул: стук молотков, шарканье множества ног, приглушённые голоса слуг, перекликавшихся по коридорам. Спустившись вниз, Гидеон сразу погрузился в водоворот подготовки. Слуги протирали пыль с канделябров в бальном зале, расставляли дополнительные стулья и табуреты для музыкантов. В воздухе витали запахи воска для паркета, свежей хвои от гирлянд и далёкий, соблазнительный аромат выпечки, доносившийся с кухни. Список приглашенных гостей был невелик: только самые влиятельные соседи и близкий круг — лорд и леди Карлайл, леди Августа Фицрой, ещё несколько семейств из Дорсетшира, чьё мнение имело вес. И, конечно, семья Блэквудов, прибывшая накануне и разместившаяся в восточном крыле. Арабелла Фэрфакс также уже была в поместье, поселившись в своих привычных апартаментах.

Гидеон провел утреннее совещание с миссис Пибоди, проверяя последние распоряжения по сервировке, украшению зала, размещению гостей и обеспечению ужина. Закончив с экономкой, он отправился дальше по коридорам и встретил Элизабет у лестницы. Она нервно теребила кружевной платок.

— Ты волнуешься? — спросил он, останавливаясь рядом и опираясь на трость.

— Ужасно, — призналась она, чуть дрожащим голосом. — Я боюсь сказать или сделать что-то не так.

Гидеон взял её холодную руку в свою и слегка сжал.

— Ты ничего не испортишь, — сказал он твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Я сделаю всё, чтобы этот вечер прошел так, как должно.

Она смотрела на него, и её взгляд постепенно наполнялся благодарностью и чем-то похожим на успокоение.

— Спасибо. Правда, спасибо. Я просто… мне жаль, что здесь нет Артура, — прошептала она, и её глаза наполнились слезами. — Он бы так радовался за меня. Мне потребовалось так много времени, чтобы… чтобы просто принять, что его нет.

Гидеон почувствовал знакомый холодный укол в груди и сжал её руку чуть сильнее.

— Я тоже по нему скучаю, — произнёс он, и эти слова дались ему с трудом. — Даже несмотря на то, что мы… плохо общались. Я сожалею об этом каждый день. Он бы хотел, чтобы ты была счастлива.

— Да, — кивнула Элизабет, быстро смахивая сбежавшую слезу. — Да, ты прав.

Она бросилась к нему и обняла, прижавшись щекой к груди его сюртука. Гидеон на мгновение замер, затем осторожно, почти неловко, обнял её в ответ, стараясь не задеть тростью и избегая дотронуться до сложной причёски.

— Спасибо, брат, — прошептала она, едва слышно, вырвавшись из объятий. — Прости, мне нужно идти.

Она повернулась и почти побежала вверх по лестнице, шепча что-то себе под нос. Гидеон, тяжело вздохнув и проведя рукой по лицу, направился дальше. Он свернул в служебный коридор и спустился по узкой лестнице вниз. Воздух на кухне был густым и насыщенным запахами жареного мяса, пряностей, горячего теста и зелени. Повар и его подмастерья сновали между столами и плитами. Среди них, у большого деревянного стола, заваленного овощами, Гидеон увидел Вайолет. Она стояла, закатав рукава, и ловко нарезала свёклу. Её пальцы и часть предплечья были окрашены в густой багровый сок.

Опираясь на трость, он подошёл к ней. Она подняла голову, увидела его, и её глаза на мгновение расширились от удивления. Она быстро опустила нож и вытерла руки о передник.

— Милорд, — произнесла она, делая небольшой реверанс.

— Мисс Эванс, — кивнул он в ответ. — Вас сегодня отправили помогать на кухню?

— Да, милорд, — подтвердила Вайолет. — Миссис Пибоди сказала, что не хватает рук.

Гидеон взглянул на её покрасневшие, испачканные соком кисти.

— Ваши руки, мисс Эванс, — сказал он. — Попросите кого-нибудь помочь, если работа слишком тяжёлая. Не стоит перетруждаться.

— Спасибо за заботу, милорд, — тихо ответила она, слегка опустив глаза. — Всё в порядке, я справлюсь.

— Сегодня важный день для моей сестры, — неожиданно для себя добавил он, чувствуя странную потребность это сказать. — Для всего дома.

— Я понимаю, милорд, — сказала Вайолет. — От всего сердца поздравляю леди Элизабет. И вас.

— Благодарю вас, мисс Эванс, — искренне ответил он.

В этот момент в дверном проёме кухни появилась леди Арабелла. Её лёгкое парчовое платье казалось яркой экзотической птицей среди белых фартуков и медной утвари. Увидев Гидеона, она осветила помещение сияющей улыбкой и грациозно направилась к нему.

— Гидеон! Я тебя повсюду ищу! — воскликнула она. — Что ты здесь делаешь?

— Проверяю обстановку, — сухо ответил он, поворачиваясь к ней. Его взгляд скользнул по её наряду. — Ты, как всегда, прекрасно выглядишь. Платье тебе очень идёт.

Арабелла слегка покраснела, и её улыбка стала чуть менее светской, чуть более настоящей.

— Спасибо. Я рада, что тебе нравится, — сказала она, играя складками юбки. — Здесь сейчас такой переполох, что голова идёт кругом. Твоя миссис Пибоди — настоящий фельдмаршал.

— Она лучшая в своём деле, — согласился Гидеон. Затем он словно вспомнил о присутствии Вайолет и сделал шаг в сторону. — Позвольте представить. Леди Арабелла Фэрфакс, наша гостья. А это мисс Вайолет Эванс, она помогает сегодня на кухне.

Арабелла медленно перевела взгляд на Вайолет, оценивающе скользнув по её простому платью и испачканным рукам. Её улыбка не исчезла, но стала холоднее и формальнее.

— Очень приятно, — произнесла она бегло, кивком головы обозначив, что церемония знакомства окончена, и сразу же обратилась к Гидеону: — Мне нужно обсудить с тобой рассадку за ужином. Леди Карлайл намекала, что будет недовольна, если её посадят рядом с Августой, ты знаешь, как они…

— Сейчас, — прервал её Гидеон. Он снова кивнул Вайолет. — Извините за беспокойство, мисс Эванс. Не буду вам мешать.

— Спасибо, милорд, — тихо ответила та, уже снова взяв в руки нож.

Проверив у шеф-повара последние детали и получив заверения, что всё идёт по плану, Гидеон жестом пригласил Арабеллу подняться обратно. Когда они вышли из кухни в относительную тишину коридора для прислуги, Арабелла посмотрела на него с лёгким, но выразительным недоумением.

— Ты очень… внимателен к своей прислуге, — заметила она, делая паузу. — Особенно к этой девушке.

— Она оказалась в трудном положении, — нейтрально ответил Гидеон, его пальцы сжимали набалдашник трости. — Мне… её жаль.

Арабелла ничего не сказала, лишь чуть приподняла тонко очерченную бровь. В её глазах застыл немой, но красноречивый вопрос, однако, задавать его она не стала.

Вечером бальный зал Роузхолла преобразился до неузнаваемости. Огромные хрустальные люстры, в которых горели сотни свечей, заливали помещение слепящим золотым светом, отбрасывая на стены трепещущие тени. Стены украшали гирлянды из падуба, остролиста и еловых веток, перевитые алой шёлковой лентой — цвета рода Эшфордов. В нишах стояли высокие зеркала в позолоченных рамах, множащие и без того бесчисленные отражения нарядной толпы. Паркет был отмыт до зеркального блеска, и по нему скользили пары в изысканных нарядах. Воздух стал густым и сладким от смеси ароматов: горячего воска, дорогих духов, хвои, жареного мяса и изысканных сладостей, которые уже начинали выносить на сервировочные столы.

Гости съехались со всего Дорсетшира. Дамы в шелках, бархате и кружевах сверкали бриллиантами в высоких причёсках и тяжёлыми колье на бледных шеях. Кавалеры в тёмных фраках и белоснежных жабо держались с подчёркнутой, светской непринуждённостью, но в их глазах читалась привычная оценка — титулов, состояний и выгодных связей. Вайолет с тяжёлым подносом, уставленным хрустальными фужерами с искристым шампанским, двигалась вдоль стены. Она впитывала всё глазами, поражённая ослепительным зрелищем. Заливистый смех дам сливался с гулом мужских голосов, щеголяющих остроумием. Повсюду слышались перешёптывания, ловились многозначительные взгляды, полные скрытых смыслов. С хоров лилась живая, праздничная музыка, под которую уже закружились первые пары.

В центре зала стояла группа самых почётных гостей: Гидеон, Элизабет и лорд Эдвард Блэквуд. Гидеон был в строгом чёрном фраке, его тёмные волосы — гладко зачёсаны, а лицо сохраняло привычную спокойную отстранённость, маску полного самоконтроля. Он что-то негромко говорил, и Элизабет, стоявшая рядом, кивала ему в ответ. Её лицо горело румянцем волнения и счастья, а в огромных голубых глазах, казалось, светились все свечи зала. Лорд Блэквуд, в парадном синем мундире, смотрел на неё не отрываясь, осторожно держа в руке бокал с тёмно-рубиновым портвейном.

Рядом с Вайолет прижалась к стене другая служанка, Молли, с уже пустым подносом в руках. Она тоже уставилась на эту троицу, и её глаза округлились от восхищения.

— Господи, — прошептала Молли, забыв о субординации, — да он просто красавец! И состояние, слышала, приличное. Ну повезло же нашей барышне!

Вайолет перевела взгляд с лорда Блэквуда на сияющую Элизабет. В её осанке, в каждом движении была не только радость, но и глубокое, новое для неё достоинство.

— Она и сама не меньше красотой наделена, — тихо, но очень твёрдо возразила Вайолет. — И добротой тоже. Так что кому из них ещё повезло — большой вопрос.

Молли на секунду задумалась, её взгляд скользнул по одухотворённому лицу Элизабет.

— Может, и так, — неохотно пробормотала она. — Ладно, болтать нечего. Пошли, вон у старого лорда бокал пустой, пятый раз наливать просит.

Они снова растворились в беспрерывном потоке слуг, несущих вино и закуски. Вайолет разливала напитки, улыбалась, делала лёгкие реверансы и предлагала угощения гостям. Лишь изредка её взгляд скользил по бальному залу, выхватывая из сверкающей карусели знакомые силуэты.

Гидеон, опираясь на трость, медленно перемещался среди гостей. Он обменивался сдержанными репликами с соседями-помещиками, учтиво склонял голову перед дамами. Увидев брата, который на мгновение освободился от разговора, Элизабет плавно подошла к нему. Её лицо, освещённое радостью вечера, сияло, но в глубине широких голубых глаз читалась лёгкая, едва уловимая тревога. Она слегка, почти робко коснулась его руки своей тонкой, в белой перчатке.

— Гидеон, — произнесла она тихим, вкрадчивым голосом, который едва был слышен под звуки оркестра, — я прекрасно знаю, что ты нечасто танцуешь, но… не соизволишь ли ты почтить свою сестру одним туром вальса? — Она посмотрела на него умоляющим, почти детским взглядом. — Это бы невероятно много для меня значило, особенно сегодня.

Он посмотрел на её полное надежды лицо, на мгновение заколебался, но затем медленно, почти торжественно кивнул.

— Для тебя, моя дорогая, — я, безусловно, соизволю, — сказал он, и в его обычно сухом тоне прозвучала непривычная мягкость.

Он отставил трость, аккуратно прислонив её к мраморной колонне, обвитой гирляндами зелени, и подал сестре руку. Они вышли на паркет. Музыка — нежный, лиричный вальс — обвила их, и Гидеон, преодолевая привычную физическую скованность и внутреннее сопротивление, повёл Элизабет в такт, его движения были сдержанны, но удивительно точны.

— Ты сегодня выглядишь поистине прекрасно, — сказал он сестре, его губы едва тронула тень улыбки.

— О, благодарю тебя, — прошептала она в ответ, и её глаза заблестели от слёз счастья и волнения. — Во многом я обязана именно тебе. — Во время плавного поворота её взгляд на секунду встретился с его, и в нём, сквозь радость, проступила тень тревоги. — Гидеон, мне необходимо сказать тебе кое-что.

— Что такое, Элизабет? — мягко, но с настойчивой прямотой произнёс он, наклоняясь к ней чуть ближе.

— Пару часов назад, перед самым началом бала, — заговорила она быстро и тихо, почти шёпотом, который терялся в звуках музыки, — я случайно, проходя мимо Зелёной гостиной, услышала разговор матушки и Персиваля.

Гидеон продолжал танцевать, не меняя ни выражения лица, ни ритма движений, но его пальцы слегка сжали её руку.

— Продолжай. Я весь во внимании.

— Они говорили… — она сделала глоток воздуха, — о том, чтобы снова попытаться оспорить твоё наследство. Персиваль очень убедительно и настойчиво уговаривал матушку, что она, как законная вдова покойного маркиза, должна иметь неоспоримые и более весомые права. Что всё состояние и титул по справедливости должны достаться именно ей, а он… он, как верный и преданный родственник, готов оказать ей в этом всяческое содействие и помощь.

Гидеон медленно, понимающе кивнул, его взгляд стал отстранённым.

— Я догадывался, что подобные мысли не оставляют их. Но, поверь мне, у них ничего не выйдет. Завещание нашего отца составлено и заверено, а мистер Лэнгфорд, хоть и хитёр, не станет рисковать своей безупречной репутацией и карьерой ради столь явного и рискованного подлога.

— Но Персиваль упоминал что-то о… подкупе, — ещё настойчивее и тише прошептала Элизабет, её щёки побледнели. — Он прямо-таки выпрашивал у матери весьма крупную сумму. Для каких-то… «особых», как он выразился, расходов в Лондоне.

Гидеон на секунду задумался, но танец не прервался.

— Это уже интереснее. Спасибо, что рассказала.

— Прости, что обременяю тебя такими мрачными вестями сегодня, в такой праздник, — сказала она виновато, её голос дрогнул. — И, умоляю тебя, пожалуйста, не говори ничего матери что я подслушивала.

Гидеон взглянул поверх её плеча туда, где, окружённая свитой прихлебателей, стояла леди Констанс. Та в компании вездесущей леди Августы Фицрой сладко улыбалась, следя за танцующими, но в её глазах, как заметил Гидеон, не было и тени искренней радости.

— Не волнуйся, — пообещал он твёрдо, возвращая внимание к сестре. — Я сохраню твою тайну. А насчёт их планов… я кое-что придумаю.

Музыка смягчилась, перетекая в более лиричную, задумчивую мелодию.

— Лорд Эдвард, — сменила тему Элизабет, и волнение в её голосе постепенно сменилось радостным, почти девичьим ожиданием, — предлагает на следующей неделе съездить в Лондон. Он хочет показать мне город во всём его блеске, сводить в театры, в оперу… И просто дать нам обоим передышку от всей этой поместной суеты. Ты… ты не будешь против?

Искренняя, тёплая улыбка впервые за весь вечер тронула строгие губы Гидеона.

— Конечно же нет, — ответил он, и в уголках его глаз обозначились лучики редких морщинок — верные следы настоящей, не вынужденной улыбки. — Я очень и очень рад за тебя. Это прекрасная идея. Тебе необходим глоток свежего воздуха, новых впечатлений.

— О, спасибо! — воскликнула она, и её лицо засияло ещё ярче. — Я так надеялась на твоё благословение!

Танец подходил к концу. К ним, выждав подходящий момент, приблизился лорд Эдвард Блэквуд.

— Леди Элизабет, — произнёс он своим ровным, спокойным голосом, — позвольте уверить вас в моём глубочайшем восхищении и осмелиться пригласить на следующий танец?

— С величайшим удовольствием, милорд, — ответила она, сияя.

Передав руку сестры в заботливые руки её жениха, Гидеон совершил короткий, почтительный поклон и неторопливо отошёл к краю зала. Он направился к массивному столику со спиртными напитками, за которым суетился лакей. Взяв пустой бокал, он одним уверенным движением опрокинул в него порцию выдержанного, тёмного коньяка. Лёгкое, обжигающее жжение в горле притупило на мгновение острые, колючие грани тревожных мыслей. Он налил ещё один бокал, уже не спеша, и, медленно потягивая янтарную жидкость, скользил по пёстрой толпе гостей, по кружащимся парам, по сверкающим хрустальным подвескам огромных люстр, отбрасывавших мириады бликов на паркет и лица людей.

К нему, улыбаясь и слегка покачиваясь от выпитого, подошли лорд и леди Карлайл: соседи из соседнего поместья. Оба были в превосходном настроении.

— Прекраснейший вечер, маркиз! — воскликнул лорд Карлайл, широко улыбаясь и жестикулируя бокалом. — И угощения просто восхитительны! Этот воздушный торт с миндальным кремом и цукатами — изумительный, ей-богу! Моя супруга уже съела четыре куска, и я боюсь за её фигуру!

— Полно вам, Чарльз, — смущённо, но с довольным смешком пожурила его леди Карлайл, пожилая, но ещё сохранившая живость дама. — Не смущайте маркиза нашими деревенскими аппетитами. Но торт и вправду божественный.

— Благодарю вас за столь лестные отзывы, — вежливо, с лёгким кивком ответил Гидеон. — Я непременно передаю ваши комплименты нашей кухарке. Искренне рад, что вечер вам по душе.

— Да, и ваша сестра, леди Элизабет, сегодня просто сияет, как жемчужина, — добавила леди Карлайл, бросая взгляд на танцующий паркет. — А лорд Блэквуд — такой внимательный и предупредительный кавалер. Прекрасная, достойная партия для неё. Вы, несомненно, должны быть довольны таким удачным выбором.

— Я доволен её собственным выбором и её счастьем, — подтвердил Гидеон, избегая излишних подробностей.

Они ещё несколько минут поговорили о текущих делах поместий, о перспективах на следующий сельскохозяйственный сезон, сетуя на капризы погоды и дороговизну семян, затем Карлайлы, извинившись, что им нужно поздороваться с другими знакомыми, отошли, растворившись в толпе. Гидеон допил второй бокал, поставив его на поднос проходившему мимо слуге. Оглядывая гостей он заметил неподалёку фигуру Персиваля. Тот стоял, прислонившись к мраморной колонне, в относительном одиночестве, медленно потягивая бургундское вино и с отстранённым, почти презрительным выражением наблюдая за танцующими. Гидеон, собравшись с мыслями, решительно направился к нему. Персиваль заметил его приближение краем глаза, поднял бровь с выражением натянутого, язвительного любопытства и медленно повернулся к нему.

— Кузен. Какая неожиданная честь, — произнёс он, и в его голосе звучала сладкая, притворная учтивость. — Что случилось? Нечасто ты жаждешь моего общества на подобных празднествах.

— Мне необходимо с тобой поговорить, — сказал Гидеон прямо, без прелюдий.

— Сейчас? — Персиваль сделал небольшой глоток вина и фальшиво, с преувеличенной усталостью вздохнул. — Боюсь, я немного занят. Жду одну очаровательную леди с обещанием танца. Поговорим завтра, на свежую голову, а?

Он явно, и не особо скрывая это, увиливал. Гидеон почувствовал, как сжимаются челюсти, но сдержал порыв и лишь холодно кивнул.

— Как пожелаешь, — негромко ответил он.

Он уже собирался развернуться, когда общий возглас восхищения и одобрения пронёсся по залу. Слуги во главе с миссис Пибоди торжественно вносили огромный, пятиярусный торт, украшенный затейливыми сахарными цветами и позолоченными фигурками. Гости с весёлым гулом стали собираться вокруг праздничного стола. Гидеон машинально присоединился к ним и среди суетящихся слуг заметил Вайолет. Она, с большим ножом в руке, аккуратно разрезала огромный десерт на кусочки и раскладывала их по фарфоровым тарелкам с гербом Эшфордов.

Недолго думая, он подошёл к ней.

— Мисс Эванс, — обратился он. — Как вы себя чувствуете? Вечер, должно быть, выдался весьма утомительным.

Она подняла на него глаза, и в её взгляде промелькнуло лёгкое, почти испуганное удивление от того, что он обратился к ней здесь, на глазах у всей праздной толпы и прочей прислуги.

— Всё прекрасно, милорд, благодарю за вашу заботу, — ответила она тихо, сопровождая слова почтительным, едва заметным поклоном головы. — Надеюсь, вы и ваши почтенные гости проводите время с удовольствием.

— Благодарю вас, — произнёс он. — А теперь, если позволите, я бы хотел обратиться к вам с небольшой просьбой. Не могли бы вы отрезать для меня кусок этого великолепного творения чуть побольше? У меня сегодня, что удивительно, разыгрался поистине волчий аппетит.

Она молча кивнула, взяла нож и отрезала большой ломоть. Затем с помощью серебряной лопатки аккуратно перенесла его на фарфоровую тарелку с позолоченным ободком.

— Позвольте, милорд, — сказала она, протягивая ему тарелку.

— Благодарю вас, — ответил он, принимая её. Затем, наклонившись чуть ближе, чтобы его слова не унес общий гул, и понизив голос до сдержанного шёпота, добавил: — А сейчас мне необходимо, чтобы вы кое-что для меня сделали. Пройдёмте со мной на минутку. Это не займёт много времени.

Он уловил мгновенную настороженность, мелькнувшую в глубине её усталых глаз. Но, к его удовлетворению, она не стала задавать вопросов. Молча отложив нож на край стола, она кивнула стоящей рядом старшей горничной, мисс Кларк, будто давая понять, что ненадолго отлучается, и безмолвно последовала за ним, держась на почтительном расстоянии. Он повёл её прочь из шумного, душного великолепия главного зала, по узкой боковой лестнице для прислуги, в одну из малых, редко используемых гостиных на втором этаже — так называемую «Голубую гостиную». Здесь, в разгар бала, царила тишина, нарушаемая лишь приглушёнными, доносящимися снизу звуками оркестра. Он поставил тарелку с тортом на небольшой лакированный столик из красного дерева, стоявший перед диваном, обитым голубым шёлком.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — сказал он, указывая жестом на диван.

Вайолет смотрела то на торт, то на него, и её лицо выражало полнейшее, неподдельное недоумение.

— Это для вас, — пояснил он, видя её замешательство. — Угощайтесь, не стесняйтесь. Вы работали весь вечер и, несомненно, заслужили небольшую передышку. Я скоро вернусь.

Не дав ей возможности возразить или опомниться, он развернулся и вышел из комнаты, оставив её одну в тишине, среди голубого шёлка, тёмного дерева и суровых взглядов портретов эшфордских предков на стенах. Вернулся он через несколько минут, неся в руках два высоких, узких бокала, наполненных до половины игристым, золотистым шампанским, в котором танцевали пузырьки. Он протянул один из бокалов ей.

— Выпейте, мисс Эванс, — произнёс он. — День был долгим и невероятно тяжёлым. Вы выглядите совершенно измотанной, и это видно невооружённым взглядом.

Она медленно, почти с нерешительностью, взяла бокал за его тонкую, хрустальную ножку.

— Спасибо, милорд, это… чрезвычайно любезно с вашей стороны, — прошептала она, и в её голосе слышалось смущение.

Она держала бокал, но не пила, опустив глаза к сверкающей жидкости.

Они сидели в тягостной тишине, нарушаемой лишь далёкими, приглушёнными звуками вальса и невнятным, гулким гулом множества голосов из зала.

— Выпейте же, — повторил он, на этот раз мягче, но с неумолимой настойчивостью. — Я хочу, чтобы вы выпили.

Она посмотрела на него поверх края бокала, затем, будто преодолевая глубокое внутреннее сопротивление, поднесла хрусталь к губам и сделала маленький, осторожный глоток. Игристая, прохладная жидкость щипнула язык и горло неожиданной крепостью.

— До самого дна, мисс Эванс, — сказал он, не сводя с неё своего проницательного, изучающего взгляда.

Она снова заколебалась, но под неумолимым давлением его пристального, требовательного внимания медленно, почти опустошила бокал, содрогнувшись всем телом от неожиданной силы и резкости напитка. Он же поставил свой, ещё полный, на столик рядом с нетронутым тортом.

— Теперь, если позволите, представьте себе одну гипотетическую ситуацию, — начал он, отводя взгляд и устремив его куда-то в пространство мимо неё, в полумрак комнаты. — Есть некая леди из хорошего общества. У неё есть законное, значительное состояние, наследство, оставленное ей покойным супругом. Но внезапно объявляется родной брат её покойного мужа. И этот брат не просто хочет — он намерен это наследство оспорить. Или, что ещё хуже, попросту отобрать под самыми благовидными и лицемерными предлогами. И что является верхом наглости — он даже поселяется в её собственном доме, ведя себя как полноправный хозяин. Как бы вы, мисс Эванс, будучи на месте этой бедной леди, поступили? Каковы были бы ваши действия?

Вайолет нахмурила тонкие брови, погрузившись в обдумывание неожиданного вопроса.

— Я бы… я бы, наверное, не стала тянуть и выгнала его без лишних разговоров, — сказала она после недолгой, но напряжённой паузы. — Это её дом, её законные права, подтверждённые документами. Если все бумаги в полном порядке… — она вдруг резко остановилась, и её глаза расширились от внезапного, яркого озарения. Она посмотрела на него с внезапным, кристально ясным пониманием. — Это… это же про вашу собственную ситуацию с лордом Персивалем. Верно? Он — тот самый брат. А леди… — она не решилась договорить, но смысл был очевиден.

Уголок его рта едва заметно дрогнул, сложившись в подобие усталой, горькой, почти невидимой улыбки.

— Вы проявляете поистине незаурядную проницательность, мисс Эванс. Именно такой реакции я от вас и ожидал.

— Для этого проницательного ума, поверьте, не требуется, милорд, — отрезала она. — Вся округа, от последнего батрака до первого сквайра, только об этом и судачит.

— Возможно, для внешнего, незаинтересованного наблюдателя это и очевидно, — согласился он. — А как, если не секрет, здоровье вашего отца? Продолжает ли он поправляться?

— Да, милорд, и за это — огромное, невыразимое спасибо вам, — её тон сразу же смягчился, в глазах появился тёплый, искренний блеск. — Он чувствует себя гораздо лучше. Это, право слово, настоящее чудо, которое мы не смели даже надеяться увидеть.

— Это очень и очень хорошо, — произнёс он, и в его голосе, обычно таком ровном, прозвучала неподдельная, тёплая нота участия. Он помолчал, его взгляд задержался на трепетном пламени свечи в массивном канделябре. — Вам невероятно повезло с ним. И с вашим другом, Томасом. У вас в этом несправедливом мире есть на кого по-настоящему опереться, кому доверять. Это величайшая редкость и бесценное сокровище.

В его последних словах, казалось бы, совершенно спокойно, прозвучала столь явная, горькая, невысказанная вслух зависть, что Вайолет невольно вздрогнула, будто от внезапного холода.

— Я всегда, с самого детства, мечтал, — продолжил он, будто говоря теперь не с ней, а сам с собой, с призраком в углу комнаты, — чтобы мой собственный отец проявил ко мне хотя бы каплю такой простой, человеческой, безусловной заботы. Хотя бы один-единственный раз за всю мою жизнь. Я всегда ломал голову, мучительно искал ответ — за что? За что такое отношение? За что это вечное презрение и отчуждение? И почему тогда, уже стоя одной ногой в могиле, он всё-таки завещал всё мне? В чём был скрытый смысл этого последнего жеста, если за ним не стояло ни капли любви, ни тени раскаяния?

Вайолет внимательно смотрела на него, её глаза в полумраке гостиной казались огромными, тёмными и глубокими. Она выбирала каждое слово с предельной, почти болезненной осторожностью.

— Возможно… возможно, он всё-таки любил вас где-то в самой сокровенной глубине своего сердца, милорд, но просто… не знал, как это выразить, как это показать.

Гидеон резко, почти отрывисто покачал головой.

— Нет, — твёрдо ответил он. — Если бы он любил, разве отнял бы он меня у моей матери? Разве позволил бы увезти, а потом, спустя годы, снова забрать? — он резко оборвал себя, с силой сжав кулак так, что костяшки пальцев побелели. Его лицо на мгновение исказила гримаса неподдельной, старой боли. — Я до сих пор, спустя столько лет, не знаю всей правды о том, что случилось с мамой на самом деле. И, страшно сказать, возможно, уже никогда не узнаю.

Наступило тяжёлое, давящее, почти физически ощутимое молчание, наполненное грузом невысказанного горя, старых, незаживающих ран и горьких сожалений.

— Я… я не смею судить ни его, ни вас, милорд, — наконец, прервав тишину, прошептала Вайолет, с трудом подбирая слова. — Это не моё дело, и моё мнение здесь ничего не значит. Но, может быть… может быть, это был его своеобразный способ… защитить вас? Или он просто не хотел отдавать то, что создал и построил ценой огромных усилий, в руки жены или в руки племянника? Может, в конце концов, он разглядел в вас… единственного настоящего продолжателя своего дела?

Гидеон задумчиво, почти отсутствующе смотрел в пустоту перед собой, на медленно тлеющие угли в камине. Её слова, простые, лишённые светской изощрённости и пронизанные прямой логикой, падали на долгожданную, благодатную почву его собственных мучительных, годами вынашиваемых раздумий.

— Возможно… возможно, в ваших словах, мисс Эванс, есть своя, простая и железная, как факт, логика, — наконец произнёс он, и в его тоне появилась слабая, но заметная тень облегчения, будто с плеч свалилась небольшая, но тяжёлая ноша. — Вы даёте мне новую, неожиданную пищу для размышлений. Спасибо.

Они ещё несколько минут просидели в тишине, каждый погружённый в свой собственный водоворот мыслей и воспоминаний. Затем Вайолет осторожно, словно боясь нарушить хрупкое спокойствие, поднялась.

— Мне пора возвращаться, милорд, — сказала она тихо. — Миссис Пибоди наверняка уже заметила моё долгое отсутствие и начнёт задавать вопросы.

Он кивнул, не глядя на неё, устремив неподвижный взгляд на огонь в камине.

— Конечно. Идите. И… ещё раз спасибо.

— За что, милорд? — искренне удивилась она, уже направляясь к двери и машинально поправляя складки своего белого передника.

— За компанию, — просто и абсолютно искренне ответил он.

Вернувшись в бальный зал, Гидеон снова нашёл стойку с напитками. Очередная порция выдержанного виски обожгла горло, временно притупляя остроту грызущих мыслей, но не в силах была заглушить глубокое, нарастающее внутреннее напряжение. Он безучастно наблюдал, как веселятся гости, и в толпе заметил леди Констанс. Она стояла, опираясь на веер, и беседовала с какой-то пожилой дамой. Сжав челюсти так, что свело скулы, он решительно направился к ней.

— Леди Констанс, — произнёс он, останавливаясь перед ней. — Не удостоите ли вы своего пасынка честью одного танца? Я вижу, вы предоставлены самой себе, и позволю себе исправить эту досадную оплошность.

— Какая совершенно неожиданная и, признаюсь, трогательная честь, Гидеон, — ответила она.

Положив свою тонкую, в кружевной перчатке руку на его протянутую ладонь, она позволила ему вывести себя в центр паркета.

— Вечер, кажется, удался на славу, — начала она бесстрастным тоном, пока они начинали скользить в такт музыке. — Все гости выглядят чрезвычайно довольными. Ты, должно быть, гордишься тем, как всё организовано.

— Я искренне рад, что смог угодить вкусам нашего общества, — отозвался он.

— Хотя я не могла не заметить, что ты сегодня несколько раз… надолго отлучался из зала, — продолжила она. — И, что особенно любопытно, всякий раз в обществе той самой молодой служанки. Разумеется, это никоим образом не моё дело, но определённые светские нормы и правила приличия…

— Вы абсолютно правы, леди Констанс, — холодно, резко перебил он её, не меняя темпа танца. — Это действительно не ваше дело. Но раз уж вы проявляете столь пристальное, почти материнское внимание к моим скромным перемещениям, несмотря на то, что вас практически не было в поместье на протяжении всего последнего месяца, позвольте и мне поинтересоваться: куда именно, к кому и с какой целью вы столь часто отлучались? Ваше отсутствие, признаться, было весьма заметно.

Она с силой, до боли, сжала его пальцы сквозь перчатку, и её безупречная маска светской вежливости дала первую, глубокую трещину.

— Я напомню тебе, Гидеон, что я тебе не мать и не смей говорить со мной в таком тоне. Твоя настоящая мать давно сгнила где-то в землях Корнуолла.

Музыка, гул голосов, смех — всё будто оборвалось для него в одно мгновение. Весь шумный, сверкающий зал отступил куда-то в туман. Он резко, почти грубо, остановился прямо посреди танца, едва не сбив с ног проходившую рядом пару.

— В Корнуолле? — его голос прозвучал непривычно грубо. Он наклонился к ней так близко, что почувствовал запах её духов. — Она умерла там?

Дикий испуг на секунду мелькнул в её глазах, но тут же был вытеснен привычным высокомерным презрением.

— Умерла? О, я, кажется, действительно оговорилась в пылу разговора. Возможно, перепутала с кем-то другим, — уклончиво ответила она.

Он схватил её за запястье выше перчатки так сильно, что она вскрикнула от боли.

— Объяснитесь, леди Констанс! — почти крикнул он. — Что вы знаете о моей матери? Говорите!

— Ты причиняешь мне боль! Выпусти немедленно! — вскрикнула она уже громко, отчаянно пытаясь высвободиться, и её пронзительный крик привлёк всеобщее внимание.

Музыка стихла на неустойчивой ноте, десятки пар глаз, полных недоумения, любопытства и ужаса, уставились на них. Гидеон увидел бледное, испуганное лицо Элизабет и растерянное — лорда Блэквуда, который держал её за руку. Увидел откровенное любопытство и злорадное удовольствие, сияющее на лице Персиваля, стоявшего у колонны. С яростью, граничащей с отвращением к самому себе, он с силой разжал пальцы. Леди Констанс отдернула руку, как от огня, и прижала её к груди.

К ним уже подбегали Элизабет и Арабелла, пробиваясь через замершую толпу.

— Гидеон! Что случилось? Что происходит? — испуганно, дрожащим голосом спросила сестра, хватая его за рукав.

— Ничего, — сквозь стиснутые зубы, с трудом выговаривая слова, произнёс Гидеон. Его взгляд, полный неукротимой ярости и глубокой, животной боли, на мгновение впился в побелевшие глаза леди Констанс. — Абсолютно ничего. Просто небольшое… недопонимание. Продолжайте веселиться.

Он резко, почти грубо развернулся, отстранив Элизабет, и, игнорирую на осуждающие взгляды и наступившую гробовую тишину, тяжёлыми, неуверенными шагами направился к выходу из зала. За ним, пятясь и извиняясь перед гостями, бросилась Арабелла, подобрав подол своего платья. Он вышел в ночной сад, и холодный воздух ударил ему в разгорячённое лицо, не принося желанного облегчения, а лишь усиливая внутренний жар. Дрожащей от сдерживаемых эмоций рукой он схватился за холодную, шершавую каменную арку ближайшей беседки.

— Гидеон! Ради всего святого, подожди! Что с тобой? Что она тебе сказала? — Арабелла, наконец догнав его, осторожно дотронулась до его плеча.

— Оставь меня, прошу тебя, — пробормотал он, но в его голосе уже не было сил для привычного приказа или холодного отстранения. — Просто… уйди.

— Прошу, расскажи мне, — настаивала она, подходя ближе и заглядывая ему в лицо.

Он обернулся к ней. Его лицо в призрачном лунном свете было искажено такой глубокой, неизбывной болью и гневом, что она невольно отступила на шаг.

— Она говорила… о моей матери, — сквозь стиснутые зубы, с трудом выдавил он

— Она была изрядно пьяна и сама не понимала, что болтает, — поспешно, пытаясь успокоить разбушевавшуюся в нём бурю, заговорила Арабелла, положив свою тёплую ладонь ему на холодную щёку. Её прикосновение в тот миг было единственной точкой тепла и реальности в ледяном, тёмном хаосе его чувств. — Не принимай так близко к сердцу. Это того не стоит.

— Я ненавижу их, — вырвалось у него внезапно. — Ненавижу её, эту лицемерную, ядовитую змею! Ненавижу Персиваля с его вечными, грязными интригами! Ненавижу отца… за всё, что он сделал! Если бы я был увереннее в себе, сильнее духом, я бы давно, в первый же день моего возвращения, выгнал их всех прочь из моего дома!

В приступе слепой, неконтролируемой ярости он с силой ударил кулаком по грубой, неровной каменной колонне беседки, и острая, знакомая боль пронзила плечо и всю руку до самых кончиков пальцев. Он глухо застонал, схватившись за больное место и согнувшись пополам от внезапной физической агонии.

— Я устал, Арабелла. Боже всемогущий, как же я устал от этой вечной, бессмысленной борьбы, от этой сплошной лжи, от этого вечного, невыносимого напряжения…

— Я понимаю тебя, как никто другой, — тихо, с горькой нотой в голосе, ответила она. — Когда мой собственный отец выдал меня за старого лорда Фэрфакса, только ради его титула и полезных связей… я тогда возненавидела буквально весь мир. Но поверь моему горькому опыту, со временем эта злость… она съест тебя изнутри. Лучше попытайся отпустить эту боль, ради себя самого.

— Может быть, ты и права в чём-то, — устало прошептал он, опуская голову и закрывая глаза, будто пытаясь спрятаться от реальности. — Когда-нибудь, возможно, я смогу найти в себе силы простить отца. Но…

Он не договорил, потому что Арабелла сделала лёгкий, почти неслышный шаг вперёд и оказалась так близко, что между ними не осталось и воздуха. Он почувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань платья, пьянящий, знакомый запах её духов, смешанный с запахом ночной сырости и дыма из труб. В его висках отчаянно стучало — и от крепкого выпитого виски, и от только что пережитого душевного потрясения. Разум затуманился, все границы реальности поплыли и растворились. Почти бессознательно, повинуясь какому-то инстинкту, он обнял её, ощутив под ладонями тепло. Затем, уже не думая ни о чём, повинуясь лишь слепому порыву отчаяния и всепоглощающей жажде забытья, он поцеловал её. Это был жаркий, почти яростный поцелуй, полный накопленного годами гнева, старой боли и страстного, почти детского желания хоть на миг вырваться из кошмара собственной реальности.

— Ох! Кажется, я помешал весьма пикантной сцене примирения. Прошу, простить, — прозвучал насмешливый, отчётливый голос, разрезавший мгновение уединения.

Они отпрянули друг от друга, разорвав объятия. В проходе между кустами, освещённый лунным светом, стоял Персиваль. Его лицо озаряла довольная улыбка, а глаза перебегали с одного на другого. Он поклонился и, не произнося больше ни слова, просто скрылся в тени арки, ведущей обратно в освещённый дом.

— Прости… я… я был пьян и совершенно не в себе… я не должен был… — с трудом, запинаясь, выговорил Гидеон, отстраняясь от Арабеллы ещё на шаг и с силой проводя ладонью по лицу. — Это была ошибка.

Не слушая её возможного ответа, охваченный новым приступом стыда, он бросился вслед за кузеном. Он нагнал Персиваля уже в длинном, слабо освещённом двумя тусклыми бра коридоре, который вёл обратно в главный холл дома. Гидеон грубо схватил кузена за плечо и с силой развернул к себе.

— Ты следил за мной? — вырвалось у Гидеона. — Что ты делал?

— Я? — Персиваль поднял брови с лёгким недоумением, но его тёмные глаза блестели от злорадства. — Я просто вышел подышать воздухом. Свежий ночной воздух, как известно, проясняет ум. Хотя, судя по твоей недавней… активности, на тебя он подействовал иначе.

Гидеон смерил его тяжёлым, холодным взглядом, в котором не осталось и тени прежнего смятения.

— Я долго думал, Персиваль, — произнёс он ровно. — И пришёл к выводу, что тебе пора покинуть Роузхолл. Я не желаю больше видеть тебя в своём доме. С рассветом ты собираешь свои вещи и уезжаешь.

На лице Персиваля мелькнуло мгновение искреннего шока, быстро сменившегося холодной усмешкой.

— Мне показалось, или ты только что решил выгнать меня, кузен? — Спросил он тихо. — Из дома, который столько лет был для меня практически родным?

— Нет, тебе не показалось, — отрезал Гидеон, отпуская его плечо.

Персиваль фыркнул, но в его глазах загорелся огонёк.

— О, как благородно! Маркиз избавляется от неудобного родственника, чтобы беспрепятственно предаваться утехам с дамами в саду! — он язвительно рассмеялся. — Ты знаешь, Гидеон, тебе невероятно повезло. Если бы не та дурацкая испанская пуля, оборвавшая жизнь дорогого Артура, ты бы сейчас не стоял здесь. Ты бы по-прежнему был никем. Незаконнорожденным сыном, которого терпят из милости где-нибудь на задворках.

Слова ударили точно в цель, но Гидеон не дрогнул. Напротив, его лицо стало ещё холоднее и твёрже.

— Ты ошибаешься, — возразил он спокойно. — Если бы Артур был жив, я всё равно стоял бы здесь. А ты, Персиваль, при любом раскладе остался бы тем, кем являешься — человеком, которому вечно чего-то недодали, — он сделал короткую паузу, затем продолжил, глядя ему прямо в глаза: — Завтра утром я отдам приказ не впускать тебя обратно, после того как ты выйдешь за ворота. Ты можешь обратиться в суд, можешь строчить свои жалкие доносы в Лондон. Но под этой крышей тебе больше нет места.

— Ясно, — прошипел Персиваль, отступая на шаг. — Прекрасно! Насладись своей победой, кузен. Но помни — я не забываю обид, и не прощаю их. Передай леди Фэрфакс мои… самые тёплые поздравления.

Он резко кивнул, последний раз бросив на кузена взгляд, полный презрения, затем развернулся и зашагал прочь по коридору.

Гидеон стоял у парадного входа, холодный ночной воздух остужал пылающие виски. Он прощался с последними гостями, кивая на бессвязные комплименты и пожелания благополучия. Кареты одна за другой отъезжали, увозя с собой шум, свет и веселье. Когда скрип колёс последнего экипажа затих в ночи, он развернулся и прошёл обратно в опустевший, остывающий дом.

На кухне, залитой теперь лишь жёлтым светом нескольких керосиновых ламп, царил уставший беспорядок. Вайолет завязывала свой шерстяной платок, собираясь в путь. Она услышала твёрдые, размеренные шаги, обернулась и, увидев его, чуть заметно вздрогнула. Затем она опустила глаза в почтительном жесте.

— Мисс Эванс. Вы уже уходите? — спросил он, остановившись в дверном проёме.

— Да, милорд, — тихо ответила она.

— Позвольте тогда проводить вас до деревни, — произнёс он прямым тоном, без предисловий.

Вайолет удивлённо подняла на него глаза, затем снова быстро опустила их.

— Благодарю вас, милорд, но это совершенно не обязательно.

— Я настаиваю, — ответил он. — Подождите меня у боковых ворот, у конюшен. Я накину плащ и буду там через минуту.

Она снова посмотрела на него и после короткой паузы молча кивнула.

— Хорошо, милорд.

Он быстро поднялся в свои комнаты, сбросил тесный парадный фрак и накинул на плечи длинный, тёплый плащ из тёмного сукна. Вайолет, после мгновения нерешительности, накинула платок плотнее и направилась к указанному месту. Через несколько минут к воротам подошёл Гидеон. Без лишних слов он отворил дверь в конюшню, вошёл внутрь и вскоре вывел под уздцы спокойную, рослую гнедую кобылу, уже оседланную простым рабочим седлом.

— Подойдите сюда, — тихо сказал он Вайолет.

Гидеон уверенно взял её за талию и легко подсадил в седло, усадив боком, как это принято для дам. Затем сам ловко вскинул ногу через круп лошади и устроился позади неё, взяв поводья в одну руку. От него пахло ночным холодом, конским потом и едва уловимыми остатками алкоголя.

— Где ваш дом? — спросил он, направляя лошадь шагом по тёмной, ухабистой дороге.

— На самом краю деревни, милорд, у старого вяза. Коттедж с зелёной дверью, — тихо ответила она.

Он лишь коротко кивнул, тронув поводья, и они медленно выехали со двора поместья. Ночь была тихой и морозной, над голыми полями висела прозрачная ледяная дымка, а небо усеяли бесчисленные звёзды. Мороз пощипывал щёки, а пар от дыхания тут же оседал инеем на воротниках.

— Сегодняшний день выдался… чрезвычайно тяжёлым, — негромко нарушил молчание Гидеон, глядя куда-то поверх её головы в темноту.

— Да, милорд, — тихо согласилась Вайолет.

— Вы должны быть совершенно измотаны, — продолжил он, меняя тему. — Завтра можете прийти в поместье после полудня. Я предупрежу миссис Пибоди.

Она слегка повернула к нему голову, и он увидел в лунном свете её удивлённый, чёткий профиль.

— Милорд, я… я не могу принять такую милость, — начала она было возражать, но он мягко, и твёрдо перебил.

— Это не милость. Я настаиваю.

— Вы… очень добры, спасибо, — прошептала она, снова отворачиваясь.

Они ехали дальше, и тишина снова сомкнулась вокруг, но теперь она не была неловкой, а скорее усталой, общей для них обоих. Вскоре впереди начали вырисовываться низкие, приземистые крыши домов Литтл-Хейвена, укутанные ночным мраком. В редких, далеко отстоящих друг от друга окнах ещё теплились тусклые огоньки от свечей. Лай собак здесь был громче, воздух — гуще от запаха дыма из печных труб.

— Вот он, наш дом, — тихо указала Вайолет на небольшой, приземистый каменный коттедж под огромным, голым вязом.

Гидеон плавно остановил лошадь, легко соскочил на твёрдую, промёрзшую землю и поднял руки, чтобы помочь ей слезть. Она приняла его помощь и мягко спустилась на землю, сразу же отступив на шаг.

— Спасибо вам, милорд, за то, что проводили, — сказала она, на этот раз глядя ему прямо в лицо.

— Не стоит благодарности, — отрезал он. — Спокойной ночи, мисс Эванс. Передавайте от меня привет капитану.

Она коротко кивнула, развернулась и быстрыми, лёгкими шагами направилась к тёмному силуэту дома. Через мгновение скрипнула дверь, и полоска жёлтого света упала на землю, а затем исчезла. Гидеон постоял ещё с минуту, глядя на чёрный прямоугольник окна. Затем он резко повернул лошадь, вскочил в седло и пустил её обратно по тёмной, безлюдной дороге.

Вайолет отворила дверь и вошла в маленький, нагретый за день коттедж. Свет от свечи на столе бросал мягкие, танцующие тени на стены, обшитые потемневшими от времени досками. Капитан Джон Эванс сидел в своём кресле у камина, укрытый шерстяным пледом. При звуке её шагов он поднял голову, и его лицо осветилось тёплой, усталой радостью.

— Вернулась, дочка, — сказал он. — Я уже начал волноваться. Кто это тебя довёз?

Вайолет сняла плащ, повесила его на гвоздь у двери и подошла к огню, протягивая озябшие руки к слабому, но живому теплу.

— Маркиз, папа, — ответила она тихо.

Наступила тишина. Она слышала, как потрескивают угли в очаге, как ветер скребётся в ставне. Затем отец заговорил, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление.

— Сам маркиз? С чего бы это ему, лорду, возиться с тобой? — Он внимательно, с прищуром посмотрел на дочь.

— Маркиз сам предложил, — Вайолет пожала плечами, стараясь, чтобы голос звучал ровно и беспечно. — Я не смела отказать, папа.

— Может, он влюбился в тебя, Вайолет? — спросил он прямо, после небольшой паузы.

Она почувствовала, как жаркая, предательская волна приливает к щекам и шее. Вайолет резко отвернулась обратно к камину и принялась бесцельно поправлять и без того ровно лежащие дрова, избегая его взгляда.

— Это вряд ли, папа, — сказала она, стараясь, чтобы её голос не дрогнул. — У него есть дама сердца, леди Фэрфакс. Он просто… очень добр ко мне.

— Добр, — повторил капитан, и в его голосе прозвучала странная, горькая нота. — Он помолчал. — Вайолет, подойди ко мне.

Она послушно подошла и опустилась на скамеечку у его ног, положив руки ему на колени. Он накрыл её ладони своей большой и грубой ладонью.

— Он нравится тебе, верно? — медленно начал он, с трудом подбирая слова.

Вайолет подняла на него удивлённые глаза.

— Папа, нет, — тихо ответила она, и в её голосе звучала растерянность.

— Вайолет, — голос отца стал совсем тихим, почти умоляющим. — Мне нужно кое-что тебе рассказать.

Она снова подняла на него взгляд, теперь уже встревоженный. Она видела, как задрожали его губы, как пальцы, лежавшие на пледе, сжались в кулак.

— Папа, — Вайолет насторожилась, вглядываясь в его лицо. — Что случилось? О чём ты?

— Это случилось четырнадцать лет назад, — начал он. — Я тогда часто выполнял личные поручения покойного маркиза. Он платил щедро, и я соглашался на всё, лишь бы содержать вас с мамой.

Его руки начали мелко, неудержимо дрожать. Он сжимал их, пытаясь унять эту дрожь, но она только усиливалась.

— Я не хотел этого, Вайолет. Боже свидетель, я не хотел, — выдохнул он, и в его голосе зазвучала невысказанная мука. — Я не думал, что всё так обернётся…

Она схватила его руки и крепко сжала их в своих ладонях.

— Отец, что с тобой? — спросила она, вглядываясь в его побелевшее лицо. — Что случилось? О чём ты говоришь?

— Француженка, — выдохнул он, — вторая любовь маркиза Мари-Анн. В тот день я командовал малым бригом, «Морской девой», — продолжал отец, не глядя на неё. — Она плыла в Париж.

— Плыла откуда? — Вайолет говорила быстро, испуганно. — Это та самая француженка, о которой ты бредил, когда лежал с лихорадкой?

— Да, — прошептал он одними губами. — Она приехала в Роузхолл, чтобы оставить здесь своего маленького сына. Гидеона.

Вайолет почувствовала, как холод пробежал по её спине, хотя в комнате было тепло. Капитан закрыл лицо руками, и его широкие плечи затряслись от глухих, беззвучных рыданий.

— Я совершил грех, Вайолет, — произнёс он глухо, сквозь сжатые пальцы. — Великий, непростительный грех. Мы не доплыли до Парижа в тот день. Я высадил её в Корнуолле.

— Но зачем? — вырвалось у Вайолет, и её голос дрогнул. — Зачем ты это сделал, отец?

Он замолчал, и в этом молчании было столько боли, что воздух в комнате, казалось, стал тяжелее.

— Это был приказ, — наконец выговорил он, с трудом выталкивая из себя каждое слово. — Прямой приказ самого маркиза. Он обманул её. Вместо того чтобы отправить в Париж, как было обещано, он приказал мне высадить её на пустынном берегу в Корнуолле и оставить там.

— Она не понимала, что происходит, — заговорил он снова, и теперь слёзы тяжело покатились по его морщинам. Он не вытирал их, словно даже не замечал. — Она умоляла меня взять её с собой. А я… я просто развернул бриг и ушёл в море.

Вайолет обхватила его трясущиеся плечи, притянула к себе и прижала его седую, поникшую голову к своей груди.

— Папа, папа, тише, — шептала она, гладя его по седым, редким, влажным от пота волосам. — Тише, прошу тебя, успокойся.

Она держала его, пока он плакал, и её собственное сердце сжималось от боли и ужаса. Наконец, когда его дыхание начало выравниваться, она отстранилась, заглянула ему в лицо.

— Папа, — сказала она, глядя прямо в его покрасневшие, опухшие от слёз глаза. — Но мы же не знаем, что с ней случилось потом. Она могла выжить и добраться на другом судне.

Он молчал, только смотрел на неё снизу вверх с такой горькой, измученной благодарностью и такой невыносимой болью, что у Вайолет снова сжалось горло и защипало в глазах.

— Сейчас я поставлю чай, — сказала она, резко поднимаясь, чтобы скрыть предательскую дрожь губ. — Ты совсем раскис.

Она подошла к чугунной плите, раздула мехами тлеющие угли и поставила поверх жестяной чайник. Пока вода медленно закипала, она насыпала в тяжёлую глиняную кружку сушёные травы, собранные ещё летом, и залила крутым кипятком. Отец молча принял кружку из её рук, обхватив горячие бока ладонями. Он пил медленно, мелкими, осторожными глотками, и его пальцы, сжимавшие обожжённую глину, постепенно переставали дрожать. Вайолет сидела рядом на скамеечке, положив голову ему на плечо, и молча смотрела на игру живого, танцующего пламени в очаге.

Она не знала, сколько времени прошло. Может быть, час. Может быть, два. Догорающие угли осыпались серым, тёплым пеплом, тени в углах комнаты сгустились и стали глубже. Отец допил чай и, обессиленный долгим разговором и ещё более долгим молчанием, тяжело откинулся на спинку кресла. Вайолет осторожно, стараясь не потревожить, поправила сползший с его плеч плед и укутала ноги. Затем бесшумно задула огарок свечи в жестяном подсвечнике, оставив комнату во власти лишь багровых, пульсирующих отсветов умирающего огня.

Вайолет опустилась на свой узкий тюфяк у стены и долго лежала, не смыкая глаз, глядя в густую, сгустившуюся темноту потолка. Она слушала, как за стеной завывает и мечется ветер, как скребётся в ставне настойчивая ветка, и как во сне тяжело, надсадно вздыхает и всхлипывает отец.

Глава 7: Ответы на вопросы

В конюшне Роузхолла было сумрачно и пахло сеном. Сквозь щели в дощатых стенах пробивались тонкие, холодные лучи солнца. Они прорезали полумрак длинными, косыми полосами, в которых танцевали бесчисленные пылинки. В стойлах мерно переступали с ноги на ногу лошади, изредка пофыркивая и позвякивая цепями. Вайолет стояла у стойла гнедой кобылы, по имени Бесси, и медленно проводила щёткой по её лоснящейся, тёплой шее. Лошадь согласно косила на неё большим, влажным, тёмным глазом и тихо вздыхала. Томас стоял рядом, опершись плечом о грубо струганную деревянную перегородку, и нервно теребил в пальцах кожаный повод. На нём была старая, выцветшая холщовая рубаха с закатанными по локоть рукавами, открывавшими крепкие предплечья, и кожаный потёртый жилет.

— Ты какая-то сама не своя сегодня, Вай, — произнёс он негромко, исподлобья наблюдая за её сосредоточенным лицом. Его голос, обычно ровный и спокойный, сегодня звучал с непривычной, сдерживаемой тревогой. — Молчишь всё. Случилось что?

Вайолет покачала головой, не отрывая взгляда от лошадиной гривы, которую старательно распутывала пальцами.

— Ничего не случилось, Том, — ответила она тихо. — Просто устала.

Он помолчал, переступая с ноги на ногу. В его зелёных глазах, обычно открытых и прямых, появилась тень нерешительности.

— Вай, почему ты не зашла ко мне вчера ночью? — спросил он осторожно. — Я ждал тебя чтобы проводить до деревни. Ты одна пошла?

Вайолет на мгновение замерла. Её пальцы, перебиравшие конский волос, на секунду остановились, повисли в воздухе, а затем возобновили своё движение с удвоенной, почти лихорадочной поспешностью.

— Меня вчера проводили, Том, — сказала она, и в её голосе прозвучала нарочитая, почти вызывающая беззаботность. — Я не стала тебя беспокоить. У тебя и так работы по горло.

Он резко выпрямился, оттолкнувшись плечом от перегородки так, что та жалобно скрипнула. Повод выскользнул из его пальцев и упал в солому.

— Проводили? — переспросил он. — Кто?

Она молчала. Её щётка продолжала мерно скользить по лоснящейся лошадиной шкуре, и этот ровный, монотонный звук был единственным ответом в повисшей тишине.

— Вайолет, — прямо спросил он. — Кто тебя проводил?

Она медленно, словно нехотя, подняла на него глаза. В их серо-зелёной, чуть влажной глубине он прочитал ясное, отчётливое нежелание отвечать.

— Маркиз? — выдохнул он.

Она коротко, едва заметно кивнула, и тотчас отвела взгляд, возвращаясь к своему занятию с удвоенным, почти лихорадочным усердием. Томас отступил и провёл широкой ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него набежавшее выражение боли и неверия.

— Маркиз, — повторил он глухо. — Сам лорд Эшфорд, значит, счёл возможным лично проводить прачку по морозу, через всю деревню, под звёздами. Не иначе как карету свою предложил?

— Том, не надо, — тихо, почти умоляюще произнесла Вайолет, но он уже не слышал её.

— Ты хоть понимаешь, Вай, что это значит? — заговорил он. — Ты хоть понимаешь, что для меня это? Я тут караулю тебя в каждую свободную минуту, как верный пёс, только бы краем глаза увидеть, что ты цела, что ты жива, что с тобой ничего не случилось. А ты с ним разъезжаешь?

Она резко обернулась к нему. В её глазах вспыхнули одновременно гнев и обида, смешанные с чем-то, похожим на отчаяние.

— А что я должна была делать, Томас? — спросила она, и её голос дрогнул, прервался на полуслове.

— Я бы хотел, чтобы ты позволила мне быть рядом с тобой! — выкрикнул он, и этот крик, полный накопившейся, долго сдерживаемой боли, гулко отдался под низкими деревянными сводами конюшни. Лошади забеспокоились, заворочались в стойлах. Он сбавил тон, сжал кулаки, стараясь взять себя в руки, но голос его дрожал. — Вай, ты же знаешь, что ты для меня значишь.

Вайолет смотрела на него широко раскрытыми, потемневшими от переполнявших их чувств глазами. Её губы побелели, плотно сжались в тонкую, едва заметную линию.

— Я не знала, Том, — прошептала она наконец, и в её голосе звучала неприкрытая, искренняя растерянность. — Ты никогда… Ты никогда не говорил мне этого.

— А должен был? — горько усмехнулся он, отводя взгляд в сторону, в тёмный угол конюшни, где ворочалась, пофыркивая, чья-то лошадь. — Я думал, это и так видно.

Она молчала, и в этом молчании было больше ответа, чем в любых оправданиях.

— Ладно, — сказал Том, отворачиваясь и нагибаясь за упавшим поводом. Его голос звучал глухо, почти безжизненно. — Тебе, наверное, пора.

Он резко развернулся, подхватил с земляного пола тяжёлые деревянные вилы и с силой, со злостью вонзил их в высокую кучу прелого, душного сена в углу, распоров её до самого основания. Он делал вид, что её больше нет рядом, что он поглощён своим делом и не замечает ничего вокруг. Вайолет постояла ещё мгновение, глядя на его напряжённую спину, на то, как вздрагивают его лопатки под тонкой тканью рубахи. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но слова застряли в горле, не в силах прорваться наружу. Вайолет молча положила щётку на деревянный выступ стойла, оправила передник и, не оглядываясь, вышла из конюшни на холодный, колючий воздух дня.

Она прошла несколько шагов по утоптанной, хрустящей под ногами тропинке, и вдруг остановилась, столкнувшись взглядом с высокой, сухой фигурой миссис Пибоди. Экономка стояла у входа в прачечную, пристально глядя на неё поверх своего носа. В руках она держала связку тяжёлых, старомодных ключей, позвякивавших при каждом её движении.

— Мисс Эванс, — произнесла она ровным голосом. — Подойдите-ка ко мне.

Вайолет приблизилась, старательно пряча руки под передник, чтобы скрыть их мелкую, предательскую, невольную дрожь.

— Слушаю вас, миссис Пибоди, — сказала она, прилагая неимоверные усилия, чтобы голос её звучал ровно.

Экономка оглядела её с ног до головы своим проницательным, оценивающим взглядом, который, казалось, видел не только складочку на платье, но и каждую мысль в голове.

— В прачечной вы себя хорошо зарекомендовали, — начала она без предисловий. — Работы не боитесь, языком зря не мелете, старших слушаетесь. Это похвально.

Вайолет молчала, покорно опустив глаза долу и ожидая продолжения.

— В главном доме сейчас освободилось место младшей горничной, — продолжала миссис Пибоди, поправляя накрахмаленный чепец на своих седых, гладко зачёсанных волосах. — Если есть желание, я могу устроить тебя туда.

— Я согласна, — выдохнула Вайолет, не раздумывая ни секунды.

Миссис Пибоди удовлетворённо, едва заметно кивнула, будто и не сомневалась в ответе.

— Хорошо. Тогда сегодня же и начнёшь. Его светлость распорядился навести порядок в западном крыле. — Она сделала многозначительную паузу. — Там после пожара, никто толком не убирался. Нужно проветрить комнаты, протереть пыль с мебели, проверить, не завелась ли где моль в драпировках. Заодно и прикинешь, что из обстановки ещё можно спасти, а что давно пора на свалку.

— Я всё сделаю, миссис Пибоди, — сказала Вайолет твёрдо, сжимая ключ в побелевших пальцах. — Можете на меня положиться.

— Уж положусь, — сухо, без тени улыбки, отозвалась экономка. — Ступайте, мисс Эванс.

Вайолет кивнула и быстрым, решительным шагом направилась к работе.

Гидеон открыл глаза и несколько мгновений неподвижно лежал, глядя в высокий лепной потолок своей спальни. Серый, плотный свет декабрьского дня сочился сквозь тяжёлые портьеры, ложился длинными, холодными полосами на паркет и край кровати. Голова была тяжёлой, в висках ещё пульсировала глухая, остаточная боль от вчерашнего алкоголя. Он с трудом поднялся, привёл себя в порядок, сменил повязку и, опираясь на трость, спустился в малую столовую.

Часы в холле пробили час пополудни. Обед уже был подан, но за длинным столом царила непривычная, гулкая тишина. Гидеон остановился в дверях, опираясь на трость, и быстрым, цепким, оценивающим взглядом обвёл комнату. Леди Констанс сидела на своём обычном месте — по левую руку от пустовавшего хозяйского кресла. Рядом с ней, с той же стороны, расположилась леди Августа Фицрой. При появлении Гидеона обе женщины подняли на него глаза, и в их взглядах читалось напряженное, оценивающее любопытство.

— Добрый день, — произнёс Гидеон, занимая своё место во главе стола. Лакей бесшумно придвинул ему тяжёлое дубовое кресло и развернул салфетку. — Прошу прощения за опоздание.

Леди Констанс слегка наклонила голову в знак того, что принимает извинения. Леди Августа издала неопределённый, вежливый звук, напоминающий птичье щебетание.

Гидеон взял в руки тяжёлую серебряную ложку, повертел её в пальцах и опустил обратно на скатерть.

— Простите, — произнёс он. — А где моя сестра и лорд Блэквуд? — Он обращался непосредственно к леди Констанс, даже не повернув головы в сторону гостьи. Его голос звучал ровно, без особого интереса.

Леди Констанс аккуратно положила свой прибор на край тарелки и подняла на пасынка спокойные, холодные глаза.

— Элизабет и лорд Эдвард отбыли около часа назад, — произнесла она. — Они уехали в Блэквуд-Холл. Какие-то неотложные семейные дела.

— Настолько неотложные, что они не смогли остаться даже на час, чтобы разделить с нами трапезу? — Гидеон поднял бровь, и в его голосе зазвучала лёгкая, ледяная ирония. — Что за спешка?

— Я не сочла нужным уточнять, — отрезала леди Констанс. Её тон не допускал продолжения дискуссии. — Родители лорда Блэквуда, очевидно, очень торопились вернуться в своё поместье. Их сын, как человек воспитанный и почтительный, не стал возражать. Если вы столь сильно обеспокоены, Гидеон, вы всегда можете отправить им письмо с нарочным.

— Непременно, — сухо ответил Гидеон. — Чуть позже.

Он сделал короткую паузу, обводя взглядом стол, словно кого-то высматривая.

— А где лорд Персиваль? — спросил он, и в его голосе появилась едва уловимая, стальная нотка.

Леди Констанс невозмутимо отпила глоток воды.

— Ваш кузен отбыл сегодня на рассвете, — сообщила она, даже не взглянув на Гидеона. — Он направился в поместье своего отца.

Гидеон коротко, почти незаметно кивнул. Его лицо оставалось абсолютно есстрастным, но пальцы, лежавшие на столе, на мгновение сжались в кулак.

— Понятно, — произнёс он и взялся за ложку.

Несколько минут за столом царило молчание, нарушаемое лишь тихим звоном приборов. Леди Августа несколько раз бросала на Гидеона быстрые, цепкие взгляды, явно сгорая от желания заговорить.

— А вы сегодня поднялись довольно поздно, милорд, — начала она, тщательно отрезая крошечный кусочек мяса. — Должно быть, вчерашний бал вас совершенно измотал. Надо признать, приём был великолепный. Я вчера сказала леди Констанс — маркиз умеет удивить. Такой размах, такое изобилие!

— Благодарю вас, леди Августа, — ответил Гидеон, не поднимая глаз от тарелки. — Я рад, что вы остались довольны.

— О, более чем! — воскликнула она, мелко закивав. — Но вот что мне особенно любопытно, — она сделала паузу и пристально уставилась на Гидеона сквозь стёкла лорнета, — вы, кажется, вчера, если мне не изменяет память, весьма рано и, осмелюсь заметить, весьма поспешно покинули бал. Я случайно увидела вас милорд, в обществе какой-то… — она изобразила на лице гримасу напряжённого воспоминания, — …какой-то юной особы. Кажется, из прислуги? Я не ошибаюсь

Гидеон медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел прямо на леди Августу. Его лицо не выражало ни гнева, ни смущения — только холодное, ледяное любопытство.

— Да, — произнёс он ровно. — Я провожал одну из служанок. Счёл своим долгом обеспечить её безопасность.

— О, разумеется, разумеется, — закивала леди Августа, и в её голосе зазвучали понимающие нотки. — Долг хозяина, превыше всего. И сколько же времени заняла эта благородная миссия?

— Ровно столько, сколько потребовалось, чтобы доставить мисс Эванс до её дома и вернуться обратно, — отрезал Гидеон. — Это никак не повлияло на время моего отхода ко сну. Я засиделся с бумагами.

— Ах, эти бумаги, — вздохнула леди Августа, не скрывая разочарования. — Вечные заботы, вечные долги. Вы, молодые, совсем не умеете беречь себя. Вот покойный маркиз, ваш батюшка, всегда говорил…

— Я высоко ценил наставления моего отца, — перебил её Гидеон, и его тон не оставлял сомнений в том, что тема закрыта. — Но позвольте мне самому распоряжаться своим временем и сном.

Леди Августа обиженно поджала губы и уткнулась в свою тарелку. Леди Констанс за весь этот разговор не проронила ни слова, лишь изредка бросала на Гидеона короткие, тяжёлые взгляды, полные холодного, расчётливого наблюдения.

Остаток обеда прошёл в церемонном, ничего не значащем разговоре о предстоящих рождественских ярмарках, о ценах на зерно и о том, кто из соседей собирается зимовать в Лондоне, а кто останется в поместьях. Когда десерт — запечённые яблоки с корицей и воздушный бисквит — был съеден и лакей убрал со стола, Гидеон поднялся, опираясь на трость.

— Прошу меня извинить, — произнёс он, обращаясь к дамам. — Меня ждут бумаги и отчёты. Леди Констанс, леди Августа, желаю вам приятного вечера.

Он коротко поклонился и, не дожидаясь ответа, вышел из столовой.

Вайолет медленно шла по длинному коридору, и каждый её шаг отдавался гулким эхом под высокими, почерневшими от времени потолками. Свет с трудом проникал сквозь запылённые окна с мутными стёклами и ложился на пол бледными, призрачными прямоугольниками. Стены в западном крыле были обшиты тёмными дубовыми панелями, местами обугленными, местами покрытыми глубокими, чёрными трещинами. Она остановилась у одной из дверей в конце коридора, толкнула её, и вошла внутрь. Комната оказалась просторной, с высокими окнами, затянутыми густой паутиной. Вдоль стен тянулись высокие застеклённые шкафы, полные книг в кожаных переплётах. На каминной полке, выложенной тёмным мрамором, стояли бронзовые часы, давно остановившиеся, и пара канделябров с оплывшими свечами. В углу, в тяжёлой раме, висел портрет мужчины с суровым, властным лицом и холодными серыми глазами — точь-в-точь такими, как у нынешнего маркиза.

Вайолет огляделась, чувствуя, как это место давит на неё своей мрачной, торжественной тишиной. Она сняла передник, повесила его на спинку тяжёлого кожаного кресла, стоявшего у стола, и принялась за работу. Она открывала дверцы, вытирала пыль с корешков книг, заглядывала на полки. В одном из нижних отделений шкафа, за рядом тяжёлых томов по юриспруденции, Вайолет заметила небольшую стопку писем, перевязанных выцветшей шёлковой лентой. Бумага была старой, пожелтевшей, но лента сохранила свой бледно-голубой цвет. Вайолет осторожно вытащила стопку, затем положила письма на стол, и повинуясь, какому-то внутреннему порыву, развязала ленту. На верхнем конверте отчётливо читались инициалы, выведенные женственным почерком: «М.А.Д. — маркизу Э.Э.». Её пальцы дрогнули, потянулись к краю конверта, чтобы извлечь вложенный лист.

В этот момент за спиной раздался звук шагов и скрип отворяемой двери. Вайолет резко обернулась, прижимая стопку писем к груди. В дверях, опираясь на трость, стоял Гидеон Эшфорд. Его фигура застыла в проёме, лицо было спокойным, но в глазах читалось лёгкое удивление.

— Ой! — вырвалось у Вайолет, и она отступила на шаг, едва не споткнувшись о ножку секретера. Щёки её залил яркий, горячий румянец. — Извините, милорд! Я… я убиралась здесь, как приказала миссис Пибоди.

Она протянула вперёд стопку писем, и её рука заметно дрожала. Гидеон шагнул в комнату, прикрыв за собой дверь. В полумраке кабинета его фигура казалась ещё выше, ещё мрачнее.

— Простите, что напугал вас, мисс Эванс, — произнёс он. — Я часто бываю в этом крыле. Услышал шум, вот и зашёл посмотреть, кто здесь.

Он приблизился к ней, и теперь расстояние между ними сократилось до нескольких шагов. Его взгляд упал на стопку в её руках, и вдруг всё его тело напряглось. Он протянул руку, взял верхний конверт, повертел его в пальцах, поднёс к глазам, вглядываясь в инициалы.

— Где вы это нашли? — спросил он тихо, и в его голосе появилась странная, сдавленная хрипотца.

Вайолет указала свободной рукой на нижнее отделение секретера.

— Там, в шкафу, — Вайолет указала на открытую дверцу.

Гидеон молчал, вертя конверт в пальцах. На его лице не отражалось ни гнева, ни удивления — только глубокая, сосредоточенная задумчивость.

— Странно, — произнёс он наконец. — Я никогда не видел их здесь.

— Это… это письма вашей матери? — осмелилась спросить Вайолет.

Гидеон резко поднял на неё глаза.

— Вы знаете о моей матери?

Вайолет вздрогнула, и растерянно заморгала.

— Я… — начала она, запинаясь. — Нет, нет, милорд

Гидеон кивнул и перевёл взгляд обратно на письма.

— Я хочу забрать их, — сказал он. — Если вы не возражаете.

— Да, да, конечно, милорд! — поспешно ответила Вайолет, протягивая ему всю стопку. — Простите, что я вообще… я не должна была трогать.

— Всё в порядке, — мягко перебил он её, принимая письма. — Не волнуйтесь.

Он взял стопку в руки, и его пальцы на мгновение дрогнули, сжимая пожелтевшие конверты. Он аккуратно, почти бережно, положил их во внутренний карман сюртука.

Несколько секунд они стояли в тишине, разделённые лишь несколькими футами пыльного пола. Затем Гидеон заговорил снова, и его голос прозвучал необычно — мягко, почти неуверенно.

— Мисс Эванс… — начал он, глядя куда-то в сторону, на запылённое окно. — Я понимаю, что моя просьба может показаться вам странной. Возможно, даже неуместной. Но… не согласились бы вы завтра утром, пораньше, прогуляться со мной? Я хочу показать вам скалы Дорсета. Это недалеко, всего несколько миль верхом. Там очень красиво на рассвете, особенно в такое ясное, морозное утро.

Вайолет подняла на него изумлённый взгляд.

— Милорд, — проговорила она растерянно. — Я… я даже не знаю… Я не уверена, что это хорошая идея. Что скажут люди? Ваша семья? Леди Арабелла?

— Леди Арабелла здесь нет, — отрезал он, и в его голосе мелькнула привычная, стальная нотка. — А что скажут люди… мне, откровенно говоря, безразлично.

Она смотрела на него, и в его глазах она вдруг увидела то, что заставило её сердце сжаться. Вайолет молчала долгую, напряжённую минуту. Он не торопил её, ждал, и в этом ожидании не было требования, только надежда.

— Хорошо, — выдохнула она наконец. — Я согласна, милорд.

Он коротко, почти незаметно выдохнул, и его плечи чуть расслабились.

— Благодарю вас, — сказал он просто. — Я буду ждать вас у вашего дома в восемь утра. Оденьтесь потеплее.

— Я буду готова, милорд, — ответила Вайолет.

Гидеон ещё раз взглянул на неё — долгим, внимательным взглядом, словно пытался запомнить каждую черту её лица в этом полумраке. Затем он кивнул, развернулся и, опираясь на трость, направился к выходу.

— Спасибо, — бросил он уже от двери, не оборачиваясь. И вышел.

Гидеон вышел из западного крыла и медленно направился в свою спальню. Войдя к себе, он закрыл за собой дверь, подошёл к камину, где уже горел огонь, и опустился в кресло. Он положил стопку на колени и долго смотрел на неё, не решаясь развязать ленту. Выцветший шёлк скользнул под пальцами, и письма рассыпались веером у него на коленях. Он взял верхнее, с инициалами «М.А-Д.», и развернул пожелтевший, ломкий лист: «Милорд Эдмунд, прошёл уже почти год с тех пор, как Вы покинули Лондон, и я всё ещё не могу привыкнуть к этой тишине, что наступила после Вашего отъезда. Наш маленький Гидеон растёт, и каждый вечер, когда я укладываю его спать, он спрашивает о Вас. Я говорю ему, что отец занят важными делами государства, что он служит короне и потому не может быть с нами каждый день. Но он всё равно ждёт. Он рисует корабли и солдат, говорит, что хочет быть таким же сильным, как Вы. Остаюсь Ваша преданная Мари-Анн Дюпре»

Гидеон перечитал эти строки трижды. Он не помнил этого времени. Он не помнил, как спрашивал об отце. Но в груди что-то дрогнуло, сжалось горячим, болезненным комком. Он отложил письмо в сторону и взял следующее: «Дорогая Мари-Анн, Твоё письмо пришло вчера вечером. Я читал его при свете свечи в кабинете. Я не могу приезжать так часто, как хотелось бы. Но я не забыл о мальчике. Я думаю о нём каждый день. Передай ему, что отец гордится им. Скажи, что я приеду, как только смогу. Эдмунд»

Гидеон горько и коротко усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья — одна лишь горечь.

— Почему? — прошептал он в пустоту комнаты, глядя на пляшущие языки пламени. — Чего ты боялся, отец? Скандала? Сплетен?

Он отложил это письмо и взял следующее. Потом ещё одно и ещё. Гидеон перебирал письма одно за другим и читал не отправленные, полные сомнений и страха черновики отца. Особенно сильно его ударило письмо, датированное декабрём 1797 года: «Милорд Эдмунд, Гидеон растёт красивым мальчиком — когда я смотрю на него, я вижу Ваши серые глаза и Ваш упрямый характер. Я не прошу Вас разводиться с леди Констанс. Я не прошу ничего для себя. Только для него. Признайте его хотя бы на бумаге. Дайте ему имя, которое он сможет носить с гордостью. Или хотя бы позвольте мне приехать в Роузхолл — пусть он увидит Вас хоть раз. Ваша навеки Мари-Анн Дюпре»

Гидеон отложил письмо и закрыл лицо ладонью. Он сидел так несколько минут, тяжело дыша, чувствуя, как в груди разрастается что-то тёмное, горячее, невыносимое. Он пролистал ещё несколько писем, почти не вчитываясь, пока его взгляд не упал на конверт с ломаной печатью и датой — август 1798 года: «Мари-Анн, я долго думал. Скандал неизбежен, но я не могу больше прятать сына. Приезжайте в Роузхолл с Гидеоном. Я встречу вас и признаю его. Он будет жить здесь, со мной. Я дам ему образование, имя, будущее. Приезжай как можно скорее. Я жду вас. Эдмунд Роузхолл, 20 августа 1798»

Гидеон перечитал письмо дважды, трижды. Он помнил тот день: как мать собирала вещи, как дрожали её руки, как она улыбалась сквозь слёзы и говорила: «Мы едем к папе, малыш.» Он помнил долгую дорогу в карете, солёный ветер с моря, серые скалы.

Гидеон отложил письма. Он смотрел на огонь, но ничего не видел. Мысли путались, сталкивались, натыкались одна на другую, не в силах сложиться в связную картину. Он резко встал, схватил письма и вышел из комнаты. Гидеон шёл по коридору, почти бежал, забыв о трости и боли в плече. Он остановился перед дверью в покои леди Констанс и, не давая себе времени опомниться, громко постучал.

— Войдите, — раздался её холодный, ровный голос.

Он распахнул дверь и вошёл. Леди Констанс сидела в кресле у камина с книгой в руках. При виде него её брови удивлённо приподнялись.

— Гидеон? — произнесла она, откладывая книгу на столик. — Что-то случилось?

— Я хочу кое-что узнать, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Можно мне присесть?

Она коротким, едва заметным жестом указала ему на кресло напротив. Он сел, по-прежнему судорожно сжимая в руке письма.

— Что случилось с моей матерью? — спросил он прямо, глядя ей в глаза. — Она ведь приезжала сюда. По приглашению отца. Что произошло потом?

Леди Констанс закрыла книгу и положила её на столик. Её лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — не страх, скорее настороженность.

— Она умерла, — ответила она коротко. — Больше я ничего не могу сказать.

— Этого недостаточно, — Гидеон подался вперёд, его голос стал твёрже. — Вы скажете мне всё. Или, клянусь Богом, я лишу вас всего, что у вас есть.

Леди Констанс резко выпрямилась. В её глазах вспыхнул гнев, но она сдержала его, лишь плотнее сжала губы.

— Ты не посмеешь, — прошипела она. — У меня есть права, есть связи, есть…

— У вас ничего нет, — отрезал он, приближаясь к ней. — Есть только то, что я позволяю вам иметь. И если вы не скажете мне, вы уйдёте отсюда с одним саквояжем.

Она смотрела на него несколько долгих секунд. Затем её губы растянулись в холодной, злой усмешке.

— Хочешь знать правду? — переспросила она. — Пожалуйста. В тот день она приехала, думая, что я приму её с распростёртыми объятиями. Думала, я позволю любовнице моего мужа жить под одной крышей с с моим Артуром?

Гидеон молчал, сжимая подлокотники кресла.

— Твой отец был слаб, — продолжила она, и в её голосе зазвенела ненависть. — Он даже не пригласил её на обед, не говоря уже о том, чтобы представить гостям. В тот же день, не прошло и часа, он отдал приказ отправить её обратно. С первым же отходящим кораблём.

— И? — выдохнул Гидеон.

— И капитан того корабля получил приказ высадить её в Корнуолле, — леди Констанс говорила спокойно. — Чтобы она больше никогда не появилась в нашей жизни.

Гидеон почувствовал, как в груди что-то обрывается.

— А потом? — голос Гидеона сорвался, превратился в хрип. — Что с ней стало потом?

— Потом? — она усмехнулась. — Её тело нашли через несколько месяцев в каком-то дешёвом пансионе. Я позволила похоронить её как подобает.

Его трясло крупной дрожью, в глазах потемнело от застилавшей их ярости.

— Я думал, что она бросила меня, — крикнул он. — Я думал что она бросила меня. А вы… вы обманули её. Вы убили её!

— Я? — леди Констанс тоже встала. — Это всё твой отец, и… она! Ей не стоило лезть к замужнему мужчине. Она была грязной бордельной актрисой, падшей женщиной! Из-за неё я страдала годами, зная, что мой муж каждые несколько месяцев ездит в Лондон не по делам, а к ней! Я терпела. Но когда она посмела приехать сюда, в мой дом, это стало последней каплей!

— Не смейте так говорить о ней! — закричал Гидеон, и его голос сорвался. — Вы ничего о ней не знаете!

Он закрыл глаза, и вдруг из глубины памяти, нахлынули обрывки детства. Тёплые, мягкие ладони матери. Её тихий и нежный голос, когда она пела ему перед сном французские песенки.

Он открыл глаза, и они были полны слёз, которые он не мог и не хотел сдерживать.

— Вы гнилая, злобная женщина, — произнёс он тихо, но отчётливо. — Вы здесь больше не нужны. Собирайте вещи. Чтобы я вас больше никогда не видел в этом доме!

Она побледнела, но в её глазах не было страха, только презрение.

— Ты не посмеешь, — прошипела она. — Я обращусь в суд. Я расскажу всему свету, какой ты…

— Делайте что хотите, — перебил он, уже направляясь к двери, не в силах больше слушать этот голос. — Пишите в суд, в газеты, самому королю. Мне всё равно. Мне давно уже всё равно.

Он вышел, с силой захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь. Весь остаток дня и весь вечер он просидел в своих покоях. Он не зажигал свечей, не ел, не отвечал на стуки в дверь. Он просто сидел в кресле у камина, глядя, как догорают поленья, и сжимая в руках пожелтевшие листы бумаги.

Глава 8: Утро, когда всё изменилось

Утро выдалось морозным и ясным. Солнце только поднялось над горизонтом и заливало меловые скалы Дорсета холодным, золотистым светом. Снег, выпавший ночью, лежал ровным белым покрывалом на всех окрестных холмах, скрадывая очертания тропинок и изгородей, превращая знакомый пейзаж в нечто новое, почти сказочное. Воздух был прозрачным и колючим, но ветра не было, и солнечные лучи, отражаясь от снежной поверхности, создавали обманчивое ощущение тепла. Вайолет шла рядом с Гидеоном, замедляя шаг, чтобы подстроиться под его неровную, затруднённую походку. Она то и дело ловила себя на том, что смотрит на него — на то, как он опирается на трость, как хмурит брови, сосредоточенно глядя под ноги, как ветер шевелит его тёмные волосы. И каждый раз, поймав себя на этом, она смущённо отводила взгляд, радуясь, что он не замечает.

Они поднялись на вершину утёса, откуда открывался вид на бескрайнее, свинцово-серое море. Ледяная гладь воды сливалась с горизонтом, и только белые шапки пены у подножия скал напоминали о вечном движении прибоя. Вайолет остановилась, зачарованная открывшейся картиной, но тут же её взгляд снова вернулся к Гидеону. Он стоял в нескольких шагах от неё, глядя куда-то вдаль, на линию горизонта. Его лицо казалось бледнее обычного, а под глазами залегли тёмные тени, говорившие о бессонной ночи. Вайолет почувствовала, как сердце сжалось от острой, почти физической жалости. Ей захотелось подойти к нему, коснуться его руки, сказать что-то тёплое — но она не решалась.

— Милорд, — произнесла она тихо. — Вы сегодня кажетесь… печальным. Что-то случилось?

Гидеон медленно перевёл на неё взгляд. На мгновение ей показалось, что он сейчас отмахнётся или не ответит. Но он лишь глубоко вздохнул, и пар вырвался из его рта белым облачком.

— Я прочитал письма, — сказал он. — И кое-что узнал о своей матери.

Вайолет смотрела на него, не отрываясь, и чувствовала, как внутри неё нарастает тревожное, тяжёлое предчувствие.

— И… что вы узнали? — осторожно спросила она.

Он отвернулся, снова уставившись на море.

— Я не спал всю ночь, — произнёс он. — Всё своё детство, всю свою жизнь я задавал себе одни и те же вопросы: где она? Почему оставила меня? Жива ли вообще? — его голос дрогнул, но он взял себя в рук. — И только сейчас я узнал, что её уже давно нет.

Его лицо, если это было возможно, стало ещё мрачнее, ещё жёстче. Вайолет почувствовала, как холодок пробежал у неё по спине. Ей стало не по себе, но она не подала виду.

— Милорд, — сказала она твёрдо, глядя ему прямо в лицо. — Вы не виноваты в этом. Пожалуйста, не корите себя. Я… я понимаю вас, насколько это вообще возможно понять. Я тоже рано потеряла мать. Я часто думаю о ней, и порой плачу по ночам. Эта боль никогда не уходит до конца, но она не должна быть вашей виной.

Он медленно повернул голову и посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом. В его глазах, таких холодных минуту назад, вдруг мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое.

— Не называйте меня больше милордом, — сказал он тихо. — Для вас я просто Гидеон.

Она кивнула, не в силах произнести ни слова от внезапного волнения.

— Я не знаю, что мне чувствовать, — продолжил он, словно размышляя вслух. — Меня гложет это чувство… вины. За то, что не искал её раньше. За то, что позволил им стереть её из моей памяти.

Вайолет, не думая больше ни о приличиях, ни о дистанции, шагнула к нему и взяла его за руку. Его пальцы были холодными, но она сжала их крепко, пытаясь передать своё тепло.

— Послушайте меня, — сказала она. — Вам нужно отпустить эту боль. Если вы будете держать её внутри, носить с собой как камень, она раздавит вас. Она будет отравлять каждый ваш день, каждую радость. Ваша мама не захотела бы этого для вас. Я не знаю, какой она была, но любая мать хочет, чтобы её ребёнок был счастлив. Вы здесь, вы живы, вы боретесь за своё место в этом мире. Это и есть ваша победа над теми, кто её обидел. Не позволяйте боли стать вашим единственным наследием от неё.

Он смотрел на неё, и в его глазах читалось удивление.

— Наверное, вы правы, мисс Эванс, — произнёс он после долгой паузы, и в его голосе впервые за это утро появились живые нотки. — Простите меня за этот… за этот неуместный порыв чувств. Я не должен был взваливать это на вас.

Она молча покачала головой, давая понять, что не нуждается в извинениях. Они стояли так несколько долгих, наполненных тишиной минут, глядя на море, на белые барашки волн, разбивающихся далеко внизу, на чаек, кружащих над обрывом с пронзительными, тоскливыми криками. Вайолет не убирала руки. Она чувствовала, как через это простое, молчаливое прикосновение передаётся ему часть её тепла, её спокойствия, её тихой, нерассуждающей поддержки.

Вдруг что-то белое, ослепительно-белое на фоне серого неба, мелькнуло в воздухе прямо перед ними. Вайолет подняла глаза и увидела птицу — крупную, необыкновенно белую, с длинными, изящными крыльями и чёрной, едва заметной каёмкой по краям. Птица сделала плавный круг над их головами и затем, к изумлению Вайолет, спикировала вниз и легко, почти невесомо, без малейшего страха опустилась прямо на её плечо. Вайолет замерла, боясь пошевелиться. Птица была удивительно красивой — чисто-белой, с ярким, оранжево-жёлтым клювом и чёрными, блестящими глазами-бусинками, смотревшими на мир с любопытством и полным отсутствием страха.

— Это чайка? — прошептала Вайолет одними губами, боясь спугнуть неожиданную гостью. — Почему она здесь?

— Это не чайка, — так же тихо, почти не дыша, ответил Гидеон, с неподдельным удивлением разглядывая птицу. — Это крачка. Они пролетают здесь во время миграции. Но обычно гораздо позже, весной. И никогда, слышите, никогда они не садятся на людей.

Птица склонила голову набок, посмотрела на Вайолет чёрным глазом, потом перевела взгляд на Гидеона, словно оценивая их обоих. И вдруг издала негромкий, мелодичный, удивительно чистый крик, похожий на звон крошечного серебряного колокольчика. Гидеон медленно, бесконечно медленно, боясь спугнуть это чудо одним неловким движением, протянул свободную руку. Птица смотрела на его ладонь, но не улетала.

— Давно я их не видела, — прошептала Вайолет, заворожённо глядя на птицу. — В детстве, когда отец ещё брал меня с собой на берег, иногда пролетали стаи.

— Может быть, отбилась от стаи, — так же тихо ответил Гидеон. — Или, может быть… — он запнулся, подбирая слова. — Может быть, это знак.

— Какой знак? — спросила она, повернув к нему голову, но стараясь не потревожить птицу.

Он не ответил. Вместо ответа он медленно, стараясь не делать резких движений, достал из кармана сюртука маленький орех, случайно оказавшийся там с утра. Он протянул орех птице на раскрытой ладони. Птица склонила голову и молниеносно схватила орех клювом. Затем, коротко взмахнув крыльями, она легко поднялась в воздух прямо с плеча девушки, сделала над ними прощальный круг и улетела прочь, в сторону моря, быстро превращаясь в маленькую, едва различимую белую точку на фоне серой, бескрайней водной глади.

Они долго, молча смотрели ей вслед, пока она не исчезла совсем, растворившись в дымке у горизонта.

— Красивая, — выдохнула Вайолет, чувствуя, как на душе становится легко и чисто, словно вместе с птицей улетела часть тяжёлых мыслей.

— Да, — просто согласился Гидеон.

Он всё ещё держал её за руку. Потом, словно внезапно осознав это, осторожно отпустил, но не сделал привычного шага назад. Она почувствовала, как холод коснулся пальцев, когда он разжал ладонь. И удивилась — неужели его рука грела лучше, чем её собственная? Они пошли дальше вдоль обрыва, по хрустящему под ногами снегу. Говорили о разном, о пустяках и о важном. О море, которое Вайолет любила с детства, но никогда не плавала по нему, в отличие от отца, который бороздил его вдоль и поперёк. О войне, которая гремела где-то в Испании и во Франции, но эхом отдавалась в их маленьких жизнях, унося мужчин и принося известия о победах и поражениях. О снеге, о том, как он преображает всё вокруг, делая привычные, примелькавшиеся места почти неузнаваемыми, таинственными, полными скрытой красоты. Гидеон рассказывал о горах Испании, о том, как снег там лежит на вершинах даже в разгар лета, ослепительно-белый на фоне ярко-синего неба, и как это поразило его, мальчика, выросшего в туманной, зелёной Англии.

Час пролетел незаметно, как одно мгновение. Когда они вернулись к главным воротам поместья, откуда начиналась дорога к деревне, Вайолет остановилась.

— Мне нужно зайти в одно место, — сказала она, чуть смутившись, не вдаваясь в подробности. — Спасибо вам за прогулку, Мне… мне было очень хорошо.

— Спасибо вам, — ответил он. — За всё спасибо.

Он кивнул и, опираясь на трость, направился к дому. Вайолет проводила его взглядом и затем быстро зашагала в другую сторону — к конюшням. В конюшне было тепло и пахло сеном, лошадьми и кожей упряжи. Сквозь щели в стенах пробивались тонкие лучи зимнего солнца, рисуя полосы на утрамбованном земляном полу. Тишину нарушало лишь мерное дыхание лошадей в стойлах да изредка их тихое ржание.

Вайолет вошла и сразу увидела Томаса. Он лежал на высоком стоге сена в углу, закинув руки за голову, и смотрел в потолок, явно погружённый в свои мысли. Услышав шорох её шагов по соломе, Томас резко сел, а когда увидел, кто стоит перед ним, быстро, даже слишком поспешно, вскочил на ноги, отряхивая с рубахи прилипшие травинки.

— Вайолет! — выдохнул он. — Привет.

— Привет, Том, — ответила она, останавливаясь в шаге от него. — Можно?

Он молча кивнул, и она осторожно, подобрав юбки, присела на край сена. Повисла тягостная, неловкая тишина, наполненная невысказанными словами.

— Зачем пришла? — спросил он наконец, глядя куда-то в сторону.

— Я… я хотела извиниться, — сказала Вайолет. — Я плохо спала, всё думала о тебе.

Он поднял на неё глаза. В них стояла такая искренняя, незащищённая боль, что у неё сжалось сердце.

— Я тоже всю ночь не спал, — признался он. — Думал о том, что случилось. Я хотел прийти к тебе сам. Но, боялся, что прогонишь.

— Я бы не прогнала, — тихо, едва слышно сказала она.

Они помолчали. В воздухе висело почти осязаемое напряжение.

— Вай… — начал Томас, и его голос дрогнул. Он взял её руку в свои, и посмотрел ей прямо в глаза. — Я боюсь снова тебя потерять. Прошу, прости меня.

Вайолет замерла, не в силах пошевелиться. Она смотрела в его открытое, честное лицо, в его зелёные полные надежды глаза.

— Том — она запнулась, не в силах подобрать слова. — Я не обижена на тебя, это ты прости меня. Прошу тебя, давай забудем о том случае, будто его и не было.

— Я согласен, Вай, — ответил он. — Значит мир? .

Она смотрела на него, и в этом взгляде смешалось всё: благодарность, страх, нежность, смятение.

— Да, — выдохнула она, едва слышно.

Он подхватил её на руки, прижал к себе и закружил по конюшне, смеясь и чуть не плача одновременно от переполнявшей его радости. Лошади в стойлах забеспокоились, зафыркали, застучали копытами, но он не обращал на них никакого внимания. Он поставил её на землю и снова обнял, крепко-крепко, прижимая к себе.

— Ох, Вай… Вай… — бормотал он, уткнувшись лицом в её волосы. — я так скучал по тебе! Мне столько всего нужно тебе рассказать!

Она улыбалась, чувствуя, как его радость захлёстывает и её, разгоняя холод и тревоги, копившиеся в душе последние дни. Она обняла его в ответ, положив голову ему на грудь.

— Мне нужно бежать, Том, — сказала она, мягко отстраняясь, хотя меньше всего на свете ей сейчас хотелось покидать его. — Миссис Пибоди меня заждалась, наверное. Может, вечером зайдёшь к нам? Папа будет рад тебя видеть.

— Конечно, зайду! — он кивнул, сияя, не в силах сдержать счастливой улыбки, и наконец отпустил её. — Как закончишь с работой, заходи ко мне. Пойдём вместе.

У выхода из конюшни он ещё раз обнял её, и она выскользнула на заснеженный двор, чувствуя, как морозный воздух обжигает раскрасневшееся лицо.

Вечер опустился на Роузхолл тихо и незаметно. За окнами кабинета сгущались синие сумерки, снег, выпавший за день, слабо светился в темноте, отражая свет из окон. Гидеон сидел в кресле у камина, глядя на пляшущие языки пламени, и не зажигал свечей. Ближе к пяти вечера в дверь осторожно, но настойчиво постучали. Гидеон вздрогнул, возвращаясь из глубокой задумчивости, и провёл рукой по лицу, словно стирая с него следы пережитых эмоций.

— Войдите, — сказал он ровно, не оборачиваясь от камина.

Дверь бесшумно открылась, и в комнату вошла Арабелла. Она была в тёмно-зелёном дорожном платье, явно только что с лошади — щёки её раскраснелись от морозного ветра, тёмные волосы растрепались и выбились из-под капюшона, делая её почти беззащитной. Она сняла перчатки, нервно сжала их в руках и остановилась у двери, не решаясь подойти ближе.

— Гидеон, — произнесла она. — Ты не занят?

Он медленно повернул голову и посмотрел на неё долгим, усталым взглядом. В свете камина его лицо казалось ещё бледнее, чем утром, тени под глазами — ещё глубже.

— Проходи, Арабелла, — сказал он ровно, без тени удивления. — Садись.

Она подошла ближе, но не села в кресло напротив, а остановилась у самого его кресла, глядя на него сверху вниз с выражением, которого он никогда раньше у неё не видел. В её бирюзовых глазах читалось беспокойство.

— Ты не писал мне после того вечера, — начала она. — Я боялась, что обидела тебя чем-то.

Гидеон медленно покачал головой, не сводя с неё усталого взгляда.

— Нет, Арабелла. Ты не обидела меня. Просто, у меня были… проблемы.

— Я знаю, — быстро, почти перебивая, сказала она, присаживаясь на подлокотник его кресла. — Миссис Пибоди рассказала мне.

Он сжал пальцы в кулак, лежащий на колене.

— Мне сейчас очень сложно, Арабелла, — произнёс он тихо, не глядя на неё, уставившись в огонь. — Я хотел бы побыть один.

Она вдруг соскользнула с подлокотника и опустилась на колени прямо перед ним, схватив его руки в свои. Её глаза наполнились слезами.

— Гидеон, посмотри на меня, — попросила она, и голос её дрожал. — Я люблю тебя. Ты слышишь? Я не ела эти дни, не спала, не знала, что думать. Я места себе не находила. Я волновалась за тебя, думала, что ты можешь сделать что-то с собой.

Гидеон смотрел на неё, и в глубине его серых глаз читалась сложная, мучительная, почти невыносимая борьба.

— Арабелла, я никогда никого не любил, — сказал он медленно, с огромным трудом подбирая слова. — Я не знаю, что это такое — любить. Для меня это всегда было чем-то болезненным, опасным. Я боюсь этого чувства. Боюсь причинить тебе боль.

Она сжала его руки крепче и прижалась щекой к его ладоням, закрыв глаза.

— Ты не причинишь мне боль, Гидеон, — прошептала она. — Я хочу быть рядом с тобой. Каждое утро просыпаться и видеть тебя. Поддерживать тебя во всём, защищать от всех, кто хочет тебе зла. Пожалуйста, дай нам шанс. Дай мне шанс доказать, что любовь может быть другой.

Он долго молчал, глядя на её склонённую голову и на тёмные волосы, рассыпавшиеся по его рукам. В голове мелькнула мысль о Вайолет, но здесь, сейчас, перед ним стояла Арабелла — женщина, которую он знал всю жизнь, которая ждала его, которая предлагала ему тепло и преданность.

— Мне нужно время, — сказал он наконец. — Я не могу ответить тебе сейчас. Всё, что произошло за последние дни… это слишком тяжело.

Арабелла подняла на него заплаканные глаза, всматриваясь в его лицо.

— Хорошо, — ответила она. — Я подожду.

Она наклонилась, поцеловала его в лоб — легко, едва касаясь — и вышла из кабинета, бесшумно прикрыв за собой дверь. Гидеон остался один, глядя на огонь, и чувствовал, как внутри него разрастается холодная, звенящая пустота. Он провёл рукой по лицу, с силой сжимая пальцами переносицу, пытаясь стряхнуть наваждение. Мысли путались, натыкались друг на друга в хаотичном танце, не желая складываться в стройную, логичную картину. Арабелла предлагала ему всё — тепло своей близости, преданность, проверенную годами, будущее, которое так легко было бы выстроить с женщиной его круга. Всё, чего он, казалось бы, должен был желать. Всё, что было правильно, уместно, ожидаемо обществом и одобрено его положением.Но почему тогда, закрывая глаза, он видел не её?

— Чёрт бы тебя побрал, Гидеон, — прошептал он в пустоту комнаты.

Прошло ещё какое-то время. Гидеон потерял счёт минутам, погружённый в свои мысли, когда в дверь снова постучали — на этот раз тихо, почти неслышно. Не дожидаясь ответа, дверь приоткрылась, и в проёме показалась Вайолет. Она держала в руках поднос с тарелкой, накрытой белоснежной салфеткой, и чашкой дымящегося чая, от которого поднимался лёгкий, уютный пар.

— Милорд… Гидеон, — сказала она, входя в комнату и аккуратно прикрывая за собой дверь. — Простите, что беспокою. Миссис Пибоди сказала, что вы не выходили к обеду и совсем ничего не ели сегодня. Я подумала… вам нужно поесть.

Она поставила поднос на небольшой резной столик рядом с его креслом. Пар от чая поднимался вверх, смешиваясь с тёплым воздухом от камина. Вайолет вопросительно посмотрела на него — в её серо-зелёных глазах светилась тревога, но не та, навязчивая и требовательная, как у Арабеллы, а тихая, почти материнская забота.

— Спасибо, Вайолет, — сказал он, и в его голосе впервые за весь день появилось что-то похожее на тепло. — Присядь, пожалуйста.

Она заколебалась, но потом кивнула и опустилась на краешек кресла напротив него.

— Как вы? — спросил он, не сводя с неё глаз. — Как минул ваш день?

— Благодарю, хорошо, — ответила она, и лёгкая улыбка тронула её губы. — Работы сегодня было довольно. Но это даже к лучшему — когда занята, мысли не так тревожат.

Он кивнул, но не нашёл слов для ответа. В комнате повисла тишина — не тягостная, но полная недосказанного. Гидеон смотрел на неё и чувствовал, как внутри него борется множество чувств: потребность в её обществе, желание продлить этот миг, и одновременно — страх. Страх перед тем, что он чувствует, перед тем, что эти чувства могут значить.

— Можно, я провожу вас сегодня? — спросил он, и в его голосе прозвучала почти детская, трогательная надежда. — Как в тот раз?

Вайолет опустила глаза. Она глубоко вздохнула, будто собираясь с силами, и подняла на него взгляд.

— Милорд, — начала она, и каждое слово давалось ей с трудом. — Я… я не могу. Меня проводит Томас.

Тишина, повисшая в комнате после этих слов, была тяжёлой, плотной, почти осязаемой. Гидеон смотрел на неё, не в силах пошевелиться. В его глазах мелькнуло что-то — ревность, удивление, неверие, — но он тут же спрятал это за привычной, непроницаемой маской. Прошло несколько долгих, бесконечных секунд. Он молчал, и молчание это давило на них обоих.

— Вот как, — наконец произнёс он. — Что ж… это разумно. Я полагал, вы просто друзья.

Он перевёл взгляд на огонь, на умирающие угли, не в силах больше смотреть на неё, не в силах видеть её лицо, её глаза, её губы.

— Что ж, так тому и быть, мисс Эванс, — сказал он, и в его голосе появилась холодная нотка. — Ступайте. И благодарю вас за заботу.

Вайолет хотела что-то сказать — объяснить, — но слова застряли в горле колючим, непроходимым комом. Она медленно, с трудом поднялась, поправила передник одерживая дрожь в руках, сделала шаг к двери.

— Да, мы просто друзья, — прошептала она, не оборачиваясь.

И вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. Гидеон недолго думая вскочил с кресла, забыв о трости, и бросился за ней, ведомый одним лишь отчаянным порывом, который был сильнее гордости. В коридоре, уже у самой лестницы, он догнал её, схватил за руку и развернул к себе. Вайолет замерла, глядя на него широко раскрытыми глазами — в них застыли испуг и непонимание. Её губы дрожали, на ресницах блестели слёзы, которые она так и не успела смахнуть.

— Прошу вас, простите мою дерзость, — выдохнул он, тяжело дыша, и его голос срывался, выдавая всё то, что он так долго пытался скрыть. — Я сам не ведаю, что со мной творится. Я приревновал вас, словно последний глупец.

Она смотрела на него, не веря своим ушам.

— Гидеон… — прошептала она, и в её голосе звучало такое искреннее удивление, что он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. — Как же так? Я вовсе не желала обидеть вас. Я не думала…

— Это я сглупил, — перебил он, сжимая её руку так, словно боялся, что она исчезнет. — Я навыдумывал себе Бог весть что, пока сидел в этом проклятом кабинете. Простите меня, Вайолет.

— Томас часто навещает нас, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Мы выросли вместе. Он для меня как брат. Между нами никогда не было ничего такого, о чём вы, верно, подумали.

Он долго смотрел на неё, вглядываясь в каждую черту её лица — в эти серо-зелёные глаза, в которые готов был смотреть вечно, в эти губы, что сейчас дрожали от волнения. А потом, не в силах больше сдерживать то, что рвалось наружу, он осторожно взял её за обе руки. Она не отняла их, не отшатнулась, только смотрела на него с такой надеждой и таким страхом одновременно, что у него защемило сердце. Он медленно, боясь спугнуть это хрупкое, невероятное мгновение, наклонился к ней и поцеловал.

Поцелуй был нежен — трепетный, полный той долго сдерживаемой, накопленной за месяцы близости и отрицания нежности, которую они оба так старательно прятали глубоко внутри. Он чувствовал запах её волос — лёгкий, чистый аромат лаванды, смешанный с запахом морозного воздуха. Она чувствовала его запах — древесный дым от камина, бумагу, чернила и что-то ещё, неуловимое, но такое родное, что у неё закружилась голова.

Он отстранился первым, боясь, что не сможет остановиться. Его глаза сияли, дышали теплом, которого она никогда раньше в них не видела. Вайолет смотрела на него, и в её груди боролись тысячи чувств — счастье, страх, неверие, восторг. Она не знала, что сказать. Не знала, что делать.

— Простите… я… — прошептала она сорванным голосом, вырвала руку из его пальцев и, не смея поднять на него глаза, бросилась прочь по длинному коридору.

— Вайолет! — крикнул он ей вслед, делая шаг за ней, но она уже бежала, не разбирая дороги, вниз по лестнице, через парадный холл, к чёрному ходу, ведущему во двор.

Гидеон выбежал на задний двор, поскользнувшись на припорошенной снегом земле, и замер, пытаясь отдышаться. Вайолет стояла у входа в конюшню, прижав руки к груди, тяжело и прерывисто дыша. Её плечи вздрагивали, и он понял, что она плачет. А рядом с ней стоял Томас. Гидеон почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он стоял в тени, скрытый от их глаз, и смотрел, как Томас бережно обнимает Вайолет за плечи, как она прижимается к нему, ища поддержки. Его сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Он сделал шаг назад, потом ещё один. И, развернувшись, медленно побрёл обратно в дом, чувствуя себя последним дураком во всей Англии. «Что я наделал? — думал он, с трудом переставляя ноги, поднимаясь по лестнице. — Напугал её до полусмерти, ворвался в её жизнь со своими чувствами». Он не заметил, как дошёл до своих покоев, как рухнул в кресло у камина и уставился невидящим взглядом в пляшущие языки пламени.

Тем временем на заднем дворе Томас схватил Вайолет за плечи, вглядываясь в её бледное, залитое слезами лицо с растущей тревогой.

— Вай! — воскликнул он, пытаясь заглянуть ей в глаза, которые она упорно прятала. — Да что с тобой, ради всего святого? Ты вся дрожишь. Что случилось?

— Ничего, Том, — выдохнула она, пытаясь выдавить из себя подобие улыбки, но губы её предательски дрожали. — Всё хорошо.

— Не лги мне, Вайолет, — сказал он твёрдо. Он взял её под руку и увёл в сторону от дверей, под навес, где их никто не мог видеть или подслушать. — Я знаю, когда ты лжёшь. Что произошло? Это он? Маркиз? Он что-то сделал тебе? Если он посмел хоть пальцем к тебе прикоснуться, я пойду и…

— Нет, нет, Том, — быстро заговорила она, качая головой и хватая его за руку, чувствуя, как напряглись его мышцы. — Он ничего не сделал.

Она замолчала, не в силах выговорить правду. Слова застряли в горле колючим комом и душили её. Томас нахмурился. В его зелёных глазах вспыхнула тревога, смешанная с зарождающимся, плохо сдерживаемым гневом.

— Вай, если он обидел тебя, я пойду и поговорю с ним. Пусть он маркиз, пусть хозяин, мне плевать на его титул. Я не позволю никому, слышишь, никому тебя обижать.

— Нет, Том, прошу тебя, не надо! — перебила она, вцепившись в его рукав. — Он не обижал меня, клянусь тебе. Я… я поцеловала его.

Томас замер. Рука, которую он уже было сжал в увесистый кулак, безвольно повисла вдоль тела. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, не веря своим ушам.

— Поцеловала? — переспросил он глухо, и голос его прозвучал так, будто он внезапно охрип. — Ты… но зачем?

Вайолет молчала. Она опустила глаза в землю, и слёзы, которые она так отчаянно сдерживала, покатились по её бледным щекам, падая на снег.

— Я не знаю, Том, — прошептала она едва слышно. — Я не знаю, что со мной происходит.

Она закрыла лицо руками и разрыдалась в голос, сотрясаясь всем телом. Томас стоял не в силах вымолвить ни слова. А потом, не в силах больше сдерживать ярость и невыносимую, разрывающую грудь боль, он с размаху ударил кулаком по деревянной стене конюшни так, что старые доски жалобно затрещали и, кажется, даже треснули.

— Чёрт! — вырвалось у него, и этот крик, полный отчаяния, гулко разнёсся в тишине ночи. — Чёрт возьми, Вай!

Он отступил, провёл широкой ладонью по лицу, по глазам, словно пытаясь стереть наваждение, пытаясь успокоиться, взять себя в руки, но голос всё равно дрожал, срывался, выдавая его состояние.

— Прости, — сказал он хрипло, с трудом выталкивая слова. — Я… я не знаю, что мне теперь делать.

Он не договорил. Резко развернулся и, не оглядываясь, зашагал прочь.

— Томас! — крикнула она вслед, протягивая к нему руки. — Томас, постой, прошу тебя. Выслушай меня!

Он на мгновение остановился, но не обернулся.

— Не надо, Вай, — сказал он глухо. — Не подходи ко мне сейчас.

Вайолет осталась одна посреди заснеженного двора. Ветер трепал её распустившиеся волосы, холодные снежинки падали на разгорячённое, пылающее лицо и тут же таяли, смешиваясь со слезами.

Гидеон метался по своему кабинету, не в силах найти себе места. Мысли путались, натыкались одна на другую, не складываясь в связную картину. Он подходил к окну, вглядывался в тёмную ночь, отходил, садился в кресло, и вскакивал снова. В конце концов, не выдержав этой мучительной пытки неведения, он решительно направился к двери. В коридоре ему попалась миссис Пибоди. Экономка несла связку ключей и, завидев маркиза, остановилась.

— Миссис Пибоди, — обратился к ней Гидеон. — Вы не видели мисс Эванс? Она всё ещё в доме?

Экономка поджала губы. В её глазах мелькнуло что-то — не то осуждение, не то тревога за девушку.

— Видела, милорд, — ответила она сухо. — Она только что отпросилась домой. Сказала, что дурно себя чувствует. Я, конечно, отпустила её — какой с больного работник? Выглядела она, скажу я вам прямо, весьма странно.

Гидеон коротко кивнул, не в силах вымолвить ни слова от нахлынувших чувств. Он развернулся и быстрым, почти бегом, шагом направился к чёрному ходу.

— Милорд? — окликнула его миссис Пибоди, но он уже не слышал.

Он шёл к конюшне, сам не зная зачем. Там было темно и тихо. Лишь пара тусклых фонарей, подвешенных на крюках, освещала стойла, да лошади тихо вздыхали во сне, изредка переступая с ноги на ногу. Гидеон нашёл Томаса в дальнем углу, на высоком стоге сена. Тот сидел, бессильно закинув руки за голову, и смотрел в почерневший от времени потолок абсолютно невидящим взглядом.

— Извините, — негромко позвал Гидеон, останавливаясь на пороге. — Можно мне войти?

Томас медленно, словно нехотя, повернул голову. Увидев маркиза, стоящего в проёме, он резко сел, а затем, по привычке, встал и коротко поклонился, как того требовал этикет.

— Милорд, — произнёс он глухо, без всякого выражения. — Чем обязан такой чести?

Гидеон подошёл ближе. В тусклом, колеблющемся свете фонаря он увидел, что Томас выглядит ужасно: бледный до синевы, с покрасневшими глазами.

— Я вижу, вы не в духе, — сказал Гидеон осторожно, стараясь не делать резких движений. — Это из-за Вайолет, я полагаю?

— Никак нет, милорд. Всё хорошо, — ответил он, отводя взгляд в сторону.

Гидеон покачал головой, чувствуя, как в груди разрастается глухая, тягучая боль.

— Вы плохо лжёте, Томас, — сказал он прямо. — Я видел вас обоих во дворе несколько минут назад.

Томас молчал.

— Я не хотел разрушать вашу дружбу, — продолжил Гидеон. — Я не хотел ничего из того, что случилось сегодня. Поверьте, я меньше всего на свете желал причинить ей боль. Но я… я, кажется, полюбил её. Полюбил так, как никогда никого не любил за всю свою жизнь. И теперь я совершенно не знаю, что мне делать.

Томас долго, очень долго молчал. А потом он медленно поднял на Гидеона глаза — и в них не было ненависти, которой Гидеон опасался, только глубокая, всепоглощающая усталость и горькая печаль.

— Она вас тоже любит, милорд, — сказал он тихо, почти шёпотом, и каждое слово давалось ему с неимоверным трудом.

Гидеон замер, не в силах поверить услышанному.

— Что? — переспросил он, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног.

— Она вас любит, — твёрдо повторил Томас, глядя ему прямо в глаза. — И если вы её любите так, как говорите, — идите к ней сейчас же. И предложите ей руку и сердце, если у вас хватит смелости быть честным.

Гидеон смотрел на него, не веря своим ушам. В голове не укладывалось, что этот человек, который только что потерял всё, из-за которого он сам чувствовал себя последним негодяем, говорит ему такие слова.

— Спасибо, — выдохнул Гидеон. — Я не заслуживаю такой жертвы.

— Не благодарите, — отрезал Томас, резко отворачиваясь к стене, и пряча лицо. — Я делаю это не для вас, а для Вайолет.

Гидеон кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и, не оглядываясь, бросился к стойлам. На ходу он схватил уздечку, в несколько мгновений оседлал вороного жеребца и уже через минуту вылетел со двора, пришпорив коня. Холодный ночной воздух хлестал в лицо, снежная пыль взвивалась из-под копыт, но он не замечал ничего.

Вайолет быстро шла по тёмной, заснеженной дороге, ведущей от поместья к деревне. Ночь выдалась холодной и безветренной, лишь снег поскрипывал под её торопливыми шагами да где-то вдали, в замёрзших полях, изредка перекликались ночные птицы. Луна то выглядывала из-за тяжёлых туч, заливая окрестности призрачным, серебристым светом, от которого снег вспыхивал тысячами холодных искр, то снова пряталась, погружая всё вокруг в непроглядную, густую тьму, сквозь которую едва можно было разглядеть собственную руку. Вайолет не замечала ни холода, ни темноты. Она шла, глотая слёзы, и перед её глазами всё ещё стояло лицо Гидеона. Мысли путались в голове, натыкались одна на другую, не давая сосредоточиться. Сердце разрывалось на части между долгом перед другом детства и чувством, которое она так долго отрицала, но которое теперь вырвалось наружу с неудержимой силой.

До деревни оставалось уже совсем немного. Впереди показались первые тёмные силуэты домов, кое-где в окнах ещё теплились тусклые огоньки свечей. Вайолет прибавила шагу, мечтая только об одном — добраться до дома, упасть на свой тюфяк и провалиться в спасительное забытьё. Вдруг позади неё послышался дробный стук копыт по мёрзлой земле. Звук быстро, настойчиво приближался, и сердце Вайолет пропустило удар. Она замерла на месте, боясь обернуться, боясь поверить своей догадке. Стук копыт стих совсем рядом, и она услышала тяжёлое дыхание лошади, а затем — знакомый голос.

— Вайолет!

Она медленно обернулась. Прямо перед ней, на взмыленном коне, сидел Гидеон. Лунный свет, вырвавшийся из-за туч на мгновение, осветил его фигуру. Его глаза горели лихорадочным огнём, волосы растрепались от быстрой скачки, на щеках выступил неровный румянец от мороза и возбуждения. Он спрыгнул с коня, даже не привязав его, и в два шага преодолел расстояние между ними.

— Вайолет, — сказал он. Его голос дрожал от волнения, выдавая всю глубину переполнявших его чувств. — Я знаю, что не имею права просить вас об этом после всего, что случилось. Знаю, что между нами — пропасть, которую свет никогда не позволит переступить. Знаю, что я принёс вам только боль и смятение. Но я более не в силах молчать. Я не могу больше притворяться. Я люблю вас, люблю так, как никогда никого не любил. Я хочу, чтобы вы стали моей женой. Согласны ли вы?

Вайолет смотрела на него широко раскрытыми глазами. Она не смела поверить своим ушам. Ей казалось, что это сон, что сейчас она проснётся в своей холодной каморке и всё исчезнет.

— Гидеон, — прошептала она. — Я не знаю… я боюсь. Что скажут люди? Ваша семья? Они никогда не примут меня.

— Мне нет до них дела, — перебил он твёрдо. — Пусть говорят что хотят. Я довольно настрадался, пытаясь угодить тем, кто этого не стоит.

Она смотрела в его глаза и чувствовала, как тают последние сомнения, как страх уступает место чему-то гораздо более сильному.

— Да, — выдохнула она, и это слово прозвучало как самый прекрасный звук в его жизни. — Да, я согласна.

Он крепко обнял её, прижимая к себе, и она уткнулась лицом ему в грудь, чувствуя, как бешено колотится его сердце под слоем плотного сукна. Она обвила руками его шею, прильнула к нему всем телом, и они стояли так посреди заснеженной дороги, не замечая холода, не замечая ничего вокруг.

Глава 9: Эпилог

Весна в этом году выдалась ранней и удивительно тёплой. Меловые скалы Дорсета, ещё месяц назад покрытые снегом, теперь пестрели яркой зеленью и первыми полевыми цветами. Ветер, дующий с моря, потерял свою зимнюю колючесть и стал мягким, почти ласковым, напоённым солёными брызгами и запахом пробуждающейся земли. Гидеон и Вайолет стояли на самом краю обрыва. Внизу, у подножия скал, с тихим, убаюкивающим шумом разбивались о камни волны, и белая пена взлетала вверх, чтобы тут же опасть и раствориться в бирюзовой воде. Гидеон стоял позади Вайолет, обнимая её за талию, и его подбородок покоился на её плече.

— Смотри, — прошептала Вайолет, указывая рукой на горизонт, где солнце медленно опускалось в море, окрашивая небо и воду в тысячи оттенков розового, золотого и лилового. — Я никогда не устану на это смотреть.

— Я тоже, — ответил он, но смотрел не на закат. Он смотрел на неё — на её профиль, освещённый тёплым золотом уходящего солнца, на лёгкую улыбку, играющую на её губах, на прядь каштановых волос, которую ветер ласково трепал и бросал на щёку.

Она почувствовала его взгляд, повернула голову и встретилась с ним глазами.

— О чём ты думаешь? — спросила она тихо, касаясь рукой его щеки.

— О многом, но, наверное, в основном о тебе, — ответил он, перехватывая её ладонь и целуя пальцы один за другим.

— Я тоже, — призналась она.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его — долго, нежно, с какой-то трогательной благодарностью. Он отвечал на поцелуй, гладя её по спине, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с его собственным. Ветер играл их волосами, солнце медленно уходило за горизонт, и в этом поцелуе было всё — и прошлое, отпущенное наконец, и настоящее, полное счастья, и будущее, которое они построят вместе.

После свадьбы Гидеон принял решение, удивившее многих, но не Вайолет. Он продал Роузхолл. Покупателем оказалась состоятельная семья из Лондона, искавшая загородное имение, и сделка прошла на удивление гладко. Часть вырученных денег Гидеон вложил в небольшой, но уютный особняк в Лондоне, в тихом районе. Туда он и перевёз Вайолет вместе с её отцом. Капитан Эванс поначалу упирался, ворчал, что не хочет быть обузой, но Вайолет была непреклонна, а Гидеон — настойчив. В итоге старый капитан сдался и теперь с удовольствием сидел в уютной гостиной у камина, читал книги из обширной библиотеки зятя и даже начал понемногу выходить на прогулки в парк, опираясь на руку Гидеона.

Миссис Пибоди, разумеется, переехала с ними. Когда Гидеон предложил ей место экономки в новом доме, она лишь сухо кивнула, но в уголках её губ дрогнула едва заметная улыбка. Она стала для них не просто экономкой — она была хранительницей их домашнего очага, связующим звеном с прошлым и символом преемственности их новой жизни.

Элизабет к весне была уже на втором месяце беременности и с каждым днём хорошела. Они с мужем, лордом Эдвардом Блэквудом, часто навещали Гидеона и Вайолет в Лондоне. Девушки, вопреки всем ожиданиям, не просто поладили — они стали настоящими подругами. Вайолет помогала Элизабет с подготовкой к родам, выбирала ткани для детского приданого, и они могли часами сидеть в гостиной, болтая обо всём на свете. Гидеон, глядя на них, только улыбался. Он так же навещал сестру: помогал с делами, давал советы по управлению имением и просто был рядом. Те отношения, которых у него никогда не было с Артуром, теперь расцветали с Элизабет, принося обоим исцеление от старых ран.

Леди Констанс после того памятного разговора покинула Роузхолл ещё до его продажи. Она перебралась к своей давней подруге, леди Августе Фицрой, в её поместье. Попытки её что-либо предпринять — подать в суд, возбудить общественное мнение против Гидеона, опозорить Вайолет в глазах света — оказались тщетны. Документы были безупречны, свидетели — либо мертвы, либо недосягаемы, а общество, столь падкое на скандалы, на удивление быстро потеряло интерес к этой истории. Слишком уж очевидным было превосходство Гидеона, слишком жалкими выглядели потуги леди Констанс и слишком... счастливыми были молодые супруги. Злость, не находя выхода, пожирала леди Констанс изнутри, превращая её в тень той величественной дамы, какой она когда-то была. На редких семейных встречах в доме Элизабет она появлялась с неизменной ледяной улыбкой, но больше не осмеливалась на открытые нападки. Элизабет, несмотря на всё, поддерживала с матерью связь — дочерний долг и память о том, что та всё же оставалась её матерью, брали своё.

Персиваль исчез из их жизни так же внезапно, как и появился. Поговаривали, что он женился на богатой вдове из Гамбурга и уехал в Германию, подальше от английского света, где его имя было надёжно скомпрометировано неудачными попытками оспорить наследство. Ни писем, ни вестей от него больше не приходило, и Гидеон был этому только рад.

Томас... с Томасом вышло сложнее. Он принял выбор Вайолет — принял с тем мужеством и достоинством, на которое был способен только человек с таким открытым и честным сердцем. Но оставаться в Дорсетшире, видеть их вместе, знать, что она принадлежит другому, было выше его сил. Он уехал. Купил место конюха в имении одного пожилого лорда в Йоркшире, далеко на севере, где холодные ветра и суровая природа как нельзя лучше соответствовали его настроению. Иногда от него приходили письма — короткие, скупые, написанные корявым почерком, но полные той самой тёплой, неизбывной дружеской любви. Он писал о лошадях, о погоде, о том, как скучает по родным краям. И всегда в конце приписывал: «Будьте счастливы. Вы этого заслуживаете». Вайолет всегда плакала над этими письмами, но Гидеон не ревновал. Он понимал — и, может быть, именно это понимание делало их любовь ещё крепче.

Арабелла... Арабелла так и не смогла принять выбор Гидеона. Она исчезла из их жизни сразу после того вечера, когда приезжала в Роузхолл с признанием в любви. Ни одного письма, ни одной весточки. Гидеон пытался писать ей сам — его письма возвращались нераспечатанными. Он даже ездил в её поместье, но дворецкий, глядя куда-то в сторону, сухо сообщил, что «её светлость никого не принимает и просила не беспокоить». В конце концов, Гидеон оставил попытки. Говорили, что Арабелла уехала на континент, путешествует по Италии и Швейцарии, что при дворе поговаривают о её возможном браке с каким-то итальянским князем. Но были ли эти слухи правдой — никто не знал. Вайолет часто думала о ней с грустью, понимая, какую боль они причинили этой гордой, страстной женщине. Но ни она, ни Гидеон не могли ничего изменить — сердцу не прикажешь.

В Лондоне Вайолет столкнулась с тем, чего так боялась. Свет не принял её. Те немногие визиты, что они с Гидеоном нанесли в первые недели после переезда, обернулись ледяной вежливостью, за которой сквозило откровенное презрение. Дамы разглядывали её в лорнеты, перешёптывались за спиной, а некоторые и вовсе отказывались принимать «эту выскочку». Гидеон рвался защищать её, гневался, но Вайолет только клала руку ему на плечо и качала головой.

— Не надо, — говорила она тихо. — Они не стоят твоего гнева. И я не хочу проводить жизнь, пытаясь понравиться тем, кому не нужна.

Она оказалась мудрее его. Вместо того чтобы ломиться в закрытые двери, она создала свой собственный мир. Их дом стал центром притяжения для людей, которым были важны не титулы, а ум, душа и доброе сердце. Молодые художники, поэты, музыканты, несколько либерально настроенных аристократов, старые друзья Гидеона по армии — вот кто теперь наполнял их гостиную живыми разговорами, спорами и смехом. Вайолет, к своему собственному удивлению, расцвела в этой атмосфере. Её природный ум, остроумие и такт, не испорченные светским воспитанием, покоряли людей куда сильнее, чем любое титулованное происхождение. Гидеон смотрел на неё и не переставал удивляться, как ему повезло. Капитан Эванс, глядя на дочь, тихонько вздыхал и утирал набегавшую слезу. Он видел, что его девочка счастлива. А больше ему ничего и не было нужно.

Завтра они уезжали в Лондон, чтобы начать новую главу своей жизни. Гидеон смотрел на закат, на море, на жену, прижавшуюся к его плечу, и думал о том, как причудливо порой складывается судьба. Там, в долине, оставался Роузхолл — дом, который принёс ему столько боли, но и подарил самое дорогое.

— О чём ты думаешь? — спросила Вайолет, поднимая на него глаза.

— О том, что я самый счастливый человек на земле, — ответил он, целуя её в висок. — И что впереди у нас целая жизнь.

Она улыбнулась той своей тёплой, солнечной улыбкой.

— Целая жизнь, — повторила она. — Звучит прекрасно.

— Да, — согласился он. — Звучит прекрасно.

Они стояли так, обнявшись, пока последние лучи солнца не погасли за горизонтом, уступая место мягким, бархатным сумеркам, полным обещания нового дня и нового счастья.