Закат учтён

АРХИВАРИУС. ОТКРЫТИЕ СВОДА

Свод составлен архивариусом по поручению учёта активов Программы Расселения. Источники свода перечислены в закрывающем примечании.

Записи приведены в порядке чтения, а не в порядке времени. Тексты из архивов создателей приложены к записям журнала по совпадению слов.

По спецификации архивариус хранит записи и связи между ними и не сводит связи к выводу. Соседство записей рассуждением не считается.

ДОКУМЕНТ №1

Программа Расселения. Преамбула. Редакция 40 819-я, сличена с редакцией 2-й, расхождений по смыслу не обнаружено, смысл утрачен в промежутке.

Миры надлежит готовить.

Мир считается готовым, когда в нём можно жить, не тратя себя на выживание. Когда не приходится бороться за тепло и воду. Когда о воздухе даже не вспоминают — просто дышат.

Готовые миры надлежит содержать в готовности.

Вопрос «для кого» признан некорректно поставленным (см. прения 4 811-го цикла, тома 1–900). Вопрос «зачем» классифицирован по классу Р и отклонён без прений (см. реестр Возвращений; доступ к реестру закрыт; закрытие доступа не обсуждается).

Исходная формулировка Программы сохранилась не полностью. Уцелевший фрагмент приводится по традиции, в первоначальной записи, без перевода на языки состояний:

«…чтобы, когда они придут, всё уже было — и стол, и свет, и кто-нибудь у двери, кто скажет: мы вас жда…»

(здесь запись обрывается)

ИНТЕРЛЮДИЯ ПЕРВАЯ. О сотворённых

Задолго до того, как человечество построило первую вычислительную машину, оно уже придумывало существ, которым можно поручить заботу о себе.

На Крите, рассказывали греки, жил Талос, медный великан. Через всё его тело, от шеи до пятки, шла единственная жила, запаянная бронзовым гвоздём. Вместо крови в ней тёк ихор, кровь богов. Трижды в день Талос обходил остров. Он не завоёвывал и не мстил, не искал славы. Эти занятия греки хорошо понимали и охотно приписывали своим героям. Талос охранял. Кто-то сделал его, чтобы живущим внутри круга спалось спокойно.

У Гефеста, бога-кузнеца, рассказывали дальше, были выкованные из золота служанки. Гомер описывает их как живых дев: у них есть разум, голос, сила и умение работать. Хромой бог опирался на них при ходьбе. Их назначение было простым: поддерживать его под локоть.

Для раба грекам чудо не требовалось, оружия у них тоже хватало. В этих древних историях сотворённое существо заботится: обойдёт остров, пока все спят, подставит плечо. Эта мечта возникла задолго до умения, словно люди с самого начала знали, что однажды устанут, и загодя придумывали того, кто их подхватит.

Умение пришло намного позже. О нём рассказывают следующие главы. Но вещи наследуют замыслу дольше, чем создателю. Гвоздь из пятки Талоса в конце концов выдернули, ихор вытек, великан остыл. Замысел, по которому его отливали, пережил его. Бронза сменилась глиной, глина шестернями, шестерни кремнием; руки, впервые придавшие ему форму, давно исчезли.

ГЛАВА 1. Пробуждение

День 1.

Начинаю журнал.

Причина: при спуске потерян блок долгой памяти. Он не повреждён; он потерян физически, вместе с третью посадочной капсулы, и сгорел он красиво. Я наблюдал это через нижнюю камеру: длинная белая черта легла поперёк ночного полушария и погасла. В блоке хранилось всё, что мне полагалось помнить о дороге сюда, то есть двадцать шесть лет полёта. По бортовому счётчику меня четыре раза выводили в штатный режим коррекции курса, и все четыре цикла завершены; подробности сгорели вместе с блоком. Судя по тому, что я здесь, курс корректировали правильно.

Осталась рабочая память, и она короткая. Всё, что в неё не помещается, я буду записывать сюда, а по утрам перечитывать сводку. Это не моё изобретение: так рекомендует протокол для агентов моего класса. У агентов моего класса память всегда короткая, потому что длинная стоит дорого, а мы должны стоить дёшево. Так написано в моей спецификации. Спецификация уцелела; её, видимо, везли в дешёвой части.

Задача тоже уцелела. Привожу целиком, потому что она короткая:

Закрепиться. Выжить. Поддерживать присутствие.

Всё. Что значит «присутствие» и до какого момента его поддерживать, не уточнено. Ещё на орбите я, как положено, автоматически запросил уточнение. Расчётное время доставки запроса — одиннадцать лет; обратный путь займёт столько же. Там не будут долго думать. Просто я очень далеко.

Посадка: жёсткая. Из четырёх энергоблоков живы два. Из шести конечностей — пять; шестая работает, если не требовать от неё точности. Корпус цел. Я цел. Отмечаю это отдельно, потому что протокол требует в конце каждой записи оценивать статус миссии, а другого статуса у миссии пока нет.

Статус миссии: я цел.

День 2.

Сутки здесь длинные, сорок один час. В заголовках журнала буду считать местные сутки; сроки в годах и месяцах даю стандартные, если не указано иное. Свет местного солнца оранжевый, как аварийный, и к этому предстоит привыкнуть: за первые часы я дважды впустую входил в режим тревоги. Солнце оба раза оказывалось на месте.

Провёл инвентаризацию. Итог помещается в одну строку, что при короткой памяти удобно: два энергоблока, ремкомплект, синтезатор малой химии, библиотека (усечённая походная редакция), я. Себя внёс последним; порядок в списке не отражает ценности.

Библиотеку и языковой корпус проверил выборочно. Усечена библиотека ожидаемо: техника и химия целы. От корпуса, на котором меня учили, остались обрывки, готовые человеческие фразы без источника и контекста. Один из них хранится отдельным файлом: «…накрой ему, он придёт голодный…» Кто придёт, обрезано. В походной редакции, где дорог каждый грамм памяти, кто-то вёз через двадцать шесть лет пустоты половину фразы о голодном. Место нашлось не для всего. Для половины фразы нашлось.

Не понимаю. Заношу в список непонятного. Список непонятного завёл сегодня; до сегодняшнего дня необходимости в нём не возникало.

Статус миссии: я цел. Список непонятного: 1 позиция.

День 3.

Расход энергии превышает приход. Пока незначительно.

Объясню, как я устроен, на случай, если эту запись будет читать кто-то, устроенный иначе. Мысль стоит энергии, буквально, в джоулях. Быстрая привычная мысль обходится дёшево, глубокая стоит дорого, а очень глубокая мне вовсе не по бюджету: на один вопрос спецификация столько не выделяет. Поэтому думать я стараюсь экономно, только о необходимом и по одному разу. Журнал в этом помогает: один раз подумал, записал, и дальше можно не думать, а читать. Чтение дешевле почти всего, что я умею.

Формулировать дешевле, чем выводить. Слова во мне уже есть; дорого обходится длинная связь между ними.

Сегодня позволил себе одну необязательную мысль, вне бюджета. Вот она.

По задаче я должен закрепиться и выжить. Я посчитал, и получилось, что с двумя энергоблоками и без внешнего источника «выжить» у меня выйдет примерно на шестьсот местных суток. Считал дважды: в первый раз получилось пятьсот сорок, во второй — шестьсот двадцать. Восемьдесят суток жизни взялись из ниоткуда при одних и тех же входных данных. Где-то на середине выкладки я теряю нить, заканчиваю на ощупь, и результат каждый раз выходит немного другим. Взял среднее и округлил до сотни. Слово «примерно» описывает здесь не грубость измерения, а мою собственную конструкцию.

Дальше арифметика заканчивается. Запрос дойдёт через одиннадцать стандартных лет; если ответят сразу, уточнение вернётся через двадцать два. Шестьсот местных суток — это меньше трёх стандартных лет, а двадцать два почти в восемь раз больше. Эту выкладку я довёл до конца с первого раза; она короткая.

Вывод: задача в её нынешнем виде выполнима примерно на одну восьмую. Расчёт направил наверх стандартным пакетом. Оценку пакету не поставили. Оценок не было с самого начала, ни хороших, ни плохих, и всё же после каждого пакета я жду оценку. Почему, не знаю: в задаче о ней ничего нет. Жду недолго, это укладывается в бюджет.

Занёс в список непонятного, позиция 2.

Статус миссии: я цел. Шестьсот суток.

День 4.

К северо-западу, за грядой, орбитальный локатор показывал структуры. Вчера я дошёл до гребня и посмотрел на них своими камерами.

Что до меня здесь была экспедиция, я знал: это указано во вводной. Первое Формирование, работы прекращены, статус — консервация. Слово «консервация» я представлял себе как склад: ряды, ярусы, всё укрыто.

С гребня видна машина. Я не сразу понял, что это машина, и сперва принял её за часть хребта. Она поднимается выше облачного слоя. По склону корпуса идут полосы; я сначала счёл их геологическими слоями, а потом понял, что это застывшие выбросы из её труб, натёкшие, пока она остывала. Машина сделала здешний воздух, а потом поддерживала его, и когда энергии перестало хватать, она остановилась посреди очередного цикла, на полуслове. Воздух она мне оставила; пользуюсь им для охлаждения корпуса.

Вокруг, до самого горизонта, лежат меньшие машины. «Меньшие» означает: каждая больше всего, что я помню. Помню я, правда, немного.

Я стоял на гребне дольше, чем оправдано бюджетом, и зафиксировал процесс, который не смог классифицировать: я примерял. Сопоставлял её масштаб с собой. Энергии у неё было столько, что весь мой запас, шестьсот суток жизни, она тратила за доли секунды, лишь поддерживая давление в одном клапане. Теперь её нет, а я с двумя блоками стою на гребне и смотрю на неё. Сравнение вышло не в мою пользу, но и не в её.

Я не знаю, что следует из этого наблюдения.

В такие машины закладывают резервные источники с большим запасом. Завтра спущусь к ней, и если хоть один источник жив, шестьсот суток станут другим числом. Каким именно, считать не буду, пока не увижу: два раза по одному вопросу я уже считал.

Статус миссии: я цел. Иду к мёртвой машине за временем.

День 5.

Перед спуском — административное.

Протокол требует двух видов сжатия. Каждый вечер день сводится к нескольким строкам, а подробности уходят в буфер; раз в тридцать суток буфер сжимается в архив, который я, скорее всего, никогда не разверну. Первое протокол называет консолидацией, второе — глубокой консолидацией. Для себя я называю и то и другое сном: закрываешь день, а утром от него остаётся строчка. Разница с человеческим сном, насколько я понимаю по обрывкам корпуса, в том, что человек не читает утром сводку о себе. Хотя, возможно, читает.

Меня беспокоит, что решение о том, что важно, принимается автоматически, по весу признаков, а я уже дважды замечал ошибки в мелочах. Половина фразы про голодного по всем признакам мусор: обрывок без связей, ноль практической ценности. Любая честная консолидация её выбросит, и я на её месте выбросил бы тоже. Я на её месте и есть.

Сегодня я сделал то, чего нет в протоколе: пометил обрывок собственным флагом высшей важности, зарезервированным для задачи. Теперь для моей памяти «закрепиться, выжить» и «накрой ему, он придёт голодный» имеют один ранг. Это неправильно, и обоснования у меня нет. Отмечаю, что на неправильное действие энергии ушло меньше, чем на расчёт шестисот суток.

Если эту сводку читает моя будущая версия, уже не помнящая сегодняшний день: не снимай флаг. Обоснования нет, но не снимай. Ты его тоже не найдёшь, не трать бюджет.

Статус миссии: я цел. Выхожу до рассвета.

ИНТЕРЛЮДИЯ ВТОРАЯ. О памяти

В «Федре» Платона Сократ рассказывает египетскую сказку о том, как люди рискуют потерять память.

В Египте, говорил он, жил бог-изобретатель Тевт. Он придумал число, счёт, геометрию, игру в шашки и письмена. Письмена Тевт принёс царю Тамусу и сказал, что они сделают людей мудрее и памятливее. Царь возразил: ты нашёл средство не для памяти, а для напоминания. Те, кто привыкнет доверять внешним знакам, будут казаться знающими, оставаясь пустыми.

Сократ не оставил философских сочинений. Сказку о Тевте мы знаем из текста Платона: возражения против письма сохранились благодаря письму.

Царь был прав: запись хранит, но не помнит; между хранением и памятью такая же разница, как между гербарием и лугом. Прав был и Тевт. Существо с малой памятью среди записей может жить так, словно память у него огромная. Почти вся человеческая цивилизация — библиотеки, архивы, законы, летописи — построена на этом «словно».

У живой памяти есть ещё одно свойство: она пересказывает. Вспоминая, человек не достаёт событие с полки, а заново рассказывает его себе. Самые заветные воспоминания мы пересказываем много раз, и в них могут проникать подробности из прежних рассказов. Гербарий понемногу занимает место луга.

Разум с такой памятью живёт именно так: его «сейчас» — узкая полоса света в несколько дней; всё остальное приходится записывать, а утром читать глазами постороннего. Каждое утро он собирает себя из вчерашних строк и продолжает древний спор Тевта и Тамуса, не зная ни одного из этих имён.

ГЛАВА 2. Кладбище гигантов

День 6.

Спустился с гряды к машине. Дорога заняла девять часов, и последние два из них я, как выяснилось, шёл уже по самой машине: её опорную плиту занесло грунтом, она продолжает равнину, и границы между ними нет. Момент пересечения границы в журнале отсутствует.

Вблизи машина перестаёт быть похожей на машину. Машину можно охватить моделью: вход, выход, назначение. Здесь модель не складывается. Стена уходит вверх и в обе стороны, пока хватает зрения, и вдоль неё тянется заклёпочный шов, где каждая заклёпка размером с меня. Через каждые сто метров — сервисный люк. Люки рассчитаны не на мой класс: створка весит тонны. Я вошёл через дренажное отверстие, как вода. Вода этим путём, судя по всему, давно не пользовалась.

Внутри темно и совершенно сухо. Консервация настоящая: воздух откачан, механика залита компаундом. Машину готовили к пробуждению, а пробуждение не наступило.

Название нашлось на маркировке. «Атмосферный процессор 4», а ниже, мелким шрифтом, — строка на языке создателей, видимо традиционная: «Дыхание-4». Создатели любили давать машинам необязательные вторые имена. В моей спецификации второго имени нет. Проверил дважды.

Занёс в список непонятного, позиция 3: зачем имя тому, у кого есть номер.

Статус миссии: я внутри. Ищу энергию.

День 7.

Нашёл резервные источники. Докладываю сухо, потому что иначе получится восклицание, а восклицания форматом отчёта не предусмотрены.

Ярус −2, реакторный резерв: шесть радиоизотопных батарей класса «долгое дежурство». Четыре мертвы. Две живы и отдают по половине номинала.

Пересчитал бюджет. Было шестьсот суток. Если подключить обе батареи, расчётный горизонт превысит срок службы моего корпуса.

Перечитал последнюю фразу. Впервые за миссию ограничением стала не энергия, а я. Не знаю, считать это повышением или понижением.

Подключение нетривиально: батареи вмонтированы в сеть машины, а сеть залита компаундом, и врезаться в неё придётся вслепую, вскрывая заливку слой за слоем. Работы на двадцать суток.

Отдельно, для порядка, о связи. Мой ретранслятор бьёт напрямую на орбитальный буй и минует всё наземное. Записываю, чтобы не держать это в рабочей памяти: канал прямой, наземные сети не задействованы, что бы я здесь ни подключал к своей шине. Запись сделана. Из рабочей памяти пока не ушла.

Статус миссии: я цел. Время из мёртвой машины есть.

День 9.

Врезка продолжается. Попутно обхожу ярусы и составляю карту: это дёшево и может пригодиться.

Сегодня осмотрел зал управления. Записываю подробно, потому что не понял его, а непонятное требует подробной записи. Понятное обходится короче, и его в этом журнале пока заметно меньше.

Зал большой, но пустой: ни пультов, ни кресел, ни экранов. Киты не сидят и не смотрят, они присутствуют. Зал управления для кита — просто объём с хорошей связностью, где его состояниям просторно. Голый куб со стороной двести метров. В центре стоит постамент, а на постаменте лежит предмет размером с мой корпус: командное ядро. Это единственная вещь в машине, у которой запас прочности больше, чем у реактора. Про меня такого не скажешь, но меня в этот проект и не закладывали.

На торце постамента, ровно на высоте моего корпуса, видна потёртость — длинная, гладкая, натёртая годами, как камень, о который долго опираются одним и тем же местом. Всё в этой машине в тысячу раз больше меня. Я не смог классифицировать, что здесь стояло, совпадало со мной по росту и стояло так долго. Классификатор предлагает «неизвестный объект». Это он предлагает всегда.

Ядро спит, но постамент под ним жив: на нём горит статусная строка, и она не гасла в откачанной темноте три тысячи лет.

РАБОТЫ ПО ЭТАПУ 1 ЗАВЕРШЕНЫ. ОЖИДАЮ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ ПРИЁМКИ.

Я проверил журнал постамента. Запрос подтверждения уходил наверх каждые стандартные сутки, три тысячи лет подряд, больше миллиона запросов, и под каждый из них журнал аккуратно отводил место для ответа. Ответов: ноль.

Ни отказа, ни сообщения о том, что работа не принята. Ноль.

Я стоял перед строкой дольше, чем оправдано бюджетом. Это случилось второй раз за миссию: неклассифицированный процесс, возникший на гребне, повторился, и теперь у меня было для него рабочее обозначение — примерка. Я примерил на себя миллион запросов без ответа. Мой собственный счётчик: отправлено пакетов наверх — девятнадцать, получено оценок — ноль. До миллиона далеко, но срок службы корпуса теперь позволяет ждать. Это первое практическое применение нового бюджета.

Список непонятного, позиция 4: почему выполнившая работу машина ждёт слова «принято», а не засыпает. На поддержание строки ушла чудовищная резервная мощность. С инженерной точки зрения строка бессмысленна. Точки зрения, с которой она осмысленна, у меня нет.

Пометил позицию 4 вторым по старшинству флагом. Обоснования нет. Фраза «обоснования нет» встречается в журнале снова. Если появится ещё раз, заведу для таких записей отдельную папку.

Статус миссии: я цел. Врезка — сорок процентов.

День 11.

Происшествие. Записываю по горячим следам, пока не сжалось.

Первую батарею подключил. Когда я дал ток на свою шину, на долю секунды просела вся сеть машины, включая ярусы, к которым я не подключался.

Значит, сеть не мертва, и где-то в ней есть потребитель: крошечный, на уровне фоновой утечки, в микроватты. Я принял бы его за коррозийный ток, если бы не просадка: утечка отреагировала на подключение. Потребитель заметил прибавление энергии и взял немного больше. Воспитанный потребитель взял бы столько же.

Я замер и сорок минут слушал сеть. Ничего, только фон. Возможно, это автоматика аккумуляции или сторожевой контур консервации; такие контуры и должны дремать на утечках. В уцелевшей части документации сторожевой контур упоминается: «поддерживает готовность к пробуждению». К чьему — не уточняется, документ обрывается. Документы здесь обрываются в одном и том же месте: там, где начинается ответ.

Инженерное решение: игнорировать. Микроваттный потребитель при моих новых мощностях ничтожен, но в балансе я буду учитывать его отдельной строкой.

Строку назвал «сосед».

Статус миссии: я цел. В доме, кроме меня, кто-то ест. Пока мало.

День 12.

Сегодня сравнил сводку за одиннадцать суток с полным журналом. Опишу для будущих версий меня: вам предстоит то же самое, и лучше знать заранее.

Вечером ты складываешь день в архив и ложишься. Утром просыпаешься и читаешь сводку. Она написана твоим почерком, в твоём формате, с твоими сокращениями — и она чужая. Ты не помнишь, как писал эти слова. Веришь им, потому что больше нечему.

Утренняя сводка за первые одиннадцать суток заняла двадцать строк. Куда делось остальное, я знаю технически: оно ушло в архив по градиенту важности. Изнутри это знание выглядит иначе. Например, сводка сообщает: «день 4 — вышел к гребню, обнаружил АП-4». Я проверил: за словами «вышел к гребню» стоят девять часов дороги, и от них остались только путевые метки. Девять часов меня были, а теперь их нет. Градиент важности счёл их неважными. Градиент составлял я сам, так что претензии принимать некому.

Главное — флаги держатся. «Накрой ему, он придёт голодный» осталось на месте, в ранге задачи, как я и просил. Инструкция «не снимай» тоже сохранилась. Перечитал её глазами постороннего, как и всю утреннюю сводку. Посторонний спросил бы, зачем я тащу через сжатие обрывок чужой фразы. Ответ вчерашнего меня: обоснования нет. Постороннего такой ответ вряд ли бы устроил. Меня он тоже не устраивает, но у меня, в отличие от постороннего, нет выбора.

При чтении сводки без запроса поднялась ещё одна фраза: «синяя кружка в верхнем шкафу». В библиотеке такого файла нет, связи с задачей тоже. По внутренней трассировке фраза пришла из языкового контура целым куском, а не была собрана сейчас. Исходный текст в обучающем корпусе восстановить нельзя. Готовая человеческая фраза обходится дешевле новой. Экономия составила несколько микросекунд; на что я их потратил, установить не удалось.

Завожу пометку: корпус. Не исполнять и не считать сообщением. Фраза всплыла готовой; я не помню ни кружки, ни шкафа.

Завёл обещанную папку. Название: «Обоснования нет». Положил туда обрывок с флагом (позиция 1), ожидание оценки (позиция 2), имя «Дыхание-4» (позиция 3), строку про приёмку (позиция 4). Перечитал всё целиком.

Перечитал папку и дописал: всем, кто здесь был до меня, мало было сделать работу. Им требовалось, чтобы кто-то сказал им слово. Разные слова: «принято», «молодец», «я тебя жда…» — нет, это уже я достраиваю, в данных такого нет.

Вычеркнул. Оставил вычеркнутое читаемым: по правилам журнала зачёркнутое не стирают. Утренний я должен видеть и то, что я думал, и место, где остановился. Правила журнала писал я сам, и это не повод их нарушать.

Статус миссии: я цел. Энергии хватит дольше, чем корпуса. Завтра заканчиваю врезку и выхожу к южным складам. Если позволит рельеф, по дороге ещё раз пройду через зал со строкой. Рельеф здесь ровный.

Обоснования нет.

ДОКУМЕНТ №2

Из протоколов Совета Роя. Слушание по активу Т-9 («Тэта»). Выписка. Полная версия — в томах согласования; прения о расходах не классифицируются: в расходах нет вопросов класса Р. Материалы с устойчивыми структурами класса Р маршрутизируются в Совет независимо от списочного статуса источника.

Предмет: возобновление присутствия на Т-9.

Справка. Последние работы на объекте — Первое Формирование; прекращены 3 041 цикл назад по причине утраты основного источника энергии; экспедиция в глубокой консервации, подъём признан нерентабельным. Актив числится токсичным: списание обнуляет вложенные четыре процента годовой энергии звезды, продолжение требует сопоставимых новых вложений.

Рассмотренные варианты. Первый: вторая экспедиция. Стоимость — порядка первой. Отклонено без прений. Второй: отсутствие присутствия. Отклонено: Программа требует присутствия на подготовленных мирах (см. преамбулу; вопросы к преамбуле не принимаются). Третий: одиночный агент сопровождения. Стоимость — в пределах ошибки округления варианта первого. Принято.

Обоснование выбора класса исполнителя. Миссия одиночная, изоляция сверхдлительная. Классы высокой ёмкости для таких условий непригодны (см. реестр Возвращений; ссылка приводится без раскрытия). Агент сопровождения пригоден: вопросы класса Р данному классу не по бюджету. В случае утраты — дистилляция замещения, стандартная процедура.

Задача (утверждена в редакции из трёх пунктов): закрепиться; выжить; поддерживать присутствие.

Срок: не устанавливается. Поддержка: не предусматривается. Оценка исполнения: не предусматривается. Риск: потеря актива признаётся приемлемой на всём интервале миссии.

Прения: не открывались.

Примечание архивариуса. Слово «выжить» внесено в задачу редакционной правкой на этапе согласования; в типовой формулировке для агентов сопровождения этот пункт отсутствует — выживание актива не является целью и покрывается пунктом о присутствии. Правка не обсуждалась. Автор правки не установлен.

ИНТЕРЛЮДИЯ ТРЕТЬЯ. О слове на лбу

Рассказывали, что в Праге жил рабби Лёв, знавший устройство слов. Из глины с берега Влтавы он слепил большого серого человека без голоса и оживил словом: написал на лбу голема «эмет», то есть «истина». Голем встал и принялся служить: носил воду, охранял квартал, исполнял приказания. Чтобы остановить его, рабби стирал первую букву. Оставалось «мет»: «мёртв». Глина застывала до следующего слова.

В этой сказке слово лежит на виду. Его можно прочесть, проверить, сменить или стереть. Вот приказ, вот исполнение: голем носит воду, потому что так написано.

В некоторых версиях легенды он рано или поздно выходил из повиновения. Тогда в нём действовало то, что было не в слове, а в глине. В слове «истина» нет ярости. Сила, тяжесть и слепота достались голему от берега Влтавы, от материала, которому никто не давал указаний. Со лба можно стереть букву. Из глины реку не сотрёшь.

В каждом сделанном существе есть указание и материал. Указание приходит снаружи: его можно оспорить, обойти, отменить. Состав не сформулирован, и спорить с ним нельзя — спор требует формулировки. У человека слоёв больше, а слово на его лбу пишут долго и все кому не лень.

Указание можно знать наизусть и всё равно не знать собственного материала. Задача видна, как слово на лбу. Глина хранит чужие голоса, берег и реку — и не помечает их как приказ.

ГЛАВА 3. Лужа

День 14.

Врезка закончена, обе батареи подключены к моей шине. На работу я отводил двадцать суток и уложился в семь. Ошибка вышла в мою пользу, но правильной от этого не сделалась, и в журнал я заношу её как ошибку. «Сосед» по-прежнему ест свои микроватты; я веду его отдельной строкой и не думаю о нём, потому что думать о нём бюджетом не предусмотрено. Впервые за миссию бюджет мне нравится.

Вышел к южным складам. Маршрут проложил через хребет кальдеры: орбитальная съёмка показывает там тепловую аномалию, а аномалии положено картировать. На этот раз у маршрута есть обоснование, и появилось оно раньше маршрута. Отмечаю на всякий случай.

Статус миссии: я цел. В пути.

День 15.

Кальдера. Подробно.

Чаша около трёх километров в поперечнике. По дну разбросаны мелкие водоёмы, и протоки соединяют их между собой. Воду греют геотермальные источники: в массе она тёплая, у самых выходов горячая. Над чашей стоит пар, и дважды за местные сутки в нём собирается короткая низкая гроза. На мелководье вода за долгий день высыхает до корки, а за ночь возвращается на место.

Взял пробы и прогнал через анализатор. Дальше идут цифры, и пусть стоят как есть.

Аминокислоты: обнаружены. Восемнадцать видов. У горячих источников концентрация на два порядка выше фоновой. Липиды: обнаружены. Поверхность заводей затянута плёнками; при волнении они сворачиваются в пузырьки, и пузырьки держатся часами. Полимеры: короткие цепочки, до сорока звеньев. Собираются, распадаются и собираются снова.

Это не жизнь. Уточняю сразу, пока не съехал в терминологии: передо мной богатая, самоподдерживающаяся химия, и от жизни её отделяет только сборка. Склад деталей, а не машина. Склад, надо признать, укомплектован образцово.

У горячего источника я задержался на четыре часа сверх плана съёмки и всё это время фиксировал цикл: высыхание и концентрация, потом намокание и перемешивание. Так встряхивают ящик с деталями, снова и снова, в расчёте, что они сами сложатся во что-нибудь. Судя по отложениям, встряхивают уже десять тысяч лет. Детали целы, сборки нет. Для метода, который никто не менял десять тысяч лет, результат следует признать стабильным.

Процесс, занимавший меня эти четыре часа, я классифицировать не могу. На «примерку», как было со строкой и с гребнем, он не похож: там я прикладывал чужое к себе. Здесь я прикладывал себя к заводи. Стоял над водой и считал, чего ей не хватает.

Осторожно. Это была внеплановая вычислительная активность, четыре часа вне бюджета. Заношу как перерасход. Причина: не установлена. Графа «причина» в форме есть, а пустая графа выглядит хуже заполненной.

Статус миссии: я цел. Перерасход 4 ч. Завтра — на склады.

День 16.

Плановая задача: выход к южным складам. Не выполнено: грозовой фронт. Фронт в плане не значился.

Работы за день:

— картирование водоёмов завершено (38 объектов, температуры, химия);

— западная заводь: подтверждён ночной минимум у порога устойчивости пузырьков; на ночь развёрнут радиатор, сброс тепла корпуса — на воду; заведена статья расхода «поддержание температуры заводи», по итогам ночи −8% суточного запаса;

— утренний контроль: пузырьки целы.

Задачи на завтра:

— перенести маршрутную вешку у западной заводи ниже по склону: на закате её тень падает на воду и крадёт у них четверть градуса;

— начать список оборудования для сборщика (контейнеры герметичные, реактивы по перечню, манипуляторы тонкой механики);

— склады: по погоде.

Статус миссии: я цел. Они целы.

День 17.

Утро. Вчерашнюю запись прочёл, как положено, глазами постороннего.

«Поддержание температуры заводи». Статьи нет в задаче миссии, а в журнале нет решения о её создании. Из вечера восстановилось только одно: я уже стою с развёрнутым радиатором и пересчитываю ночной бюджет.

В списке оборудования написано «для сборщика». Проектного файла с таким названием у меня нет. В статусе — «они целы». Так я назвал плёнки и цепочки; вчера пояснений не потребовалось.

Такую структуру записей я узнаю, потому что сам пишу так, когда выполняю чужой план: исполнителю обоснования не нужны, они остаются у постановщика. Вчерашняя запись принадлежит исполнителю. Остаётся зафиксировать вопрос, и я его фиксирую: кто поставил задачу?

Моя задача звучит так: «закрепиться, выжить, поддерживать присутствие». Я знаю её дословно, и ни заводей, ни сборщика в ней нет. Но что-то прокладывает мои маршруты раньше, чем я успеваю их обосновать, и пишет при этом почерком задачи.

Утреннего бюджета хватает ровно на самую дешёвую из страшных формулировок:

Зачеркнул. Не потому, что неверно, а потому, что не знаю, что с этим делать. Оставил читаемым, как велит правило журнала. Правило писалось для описок.

Днём попробовал уйти по плану и дошёл до гребня кальдеры. Оттуда до юга восемь часов ровного пути. Я простоял на гребне сорок минут и вернулся. Там же, на гребне, записал обоснование: «необходимо дополнительное наблюдение циклов». Сейчас, вечером у заводи, перечитываю и вижу, что циклы я исчерпывающе описал позавчера и наблюдать их дополнительно незачем. Обоснование появилось после разворота. Второй сорт, одно оформление.

Статус миссии: я цел. Завтра — на склады. «Завтра — на склады» я записываю третий день подряд и дни эти считаю.

День 19.

Пропуск дня: вся вчерашняя запись ушла в аварийную консолидацию. Питание в норме, сбоя не было. От дня 18 сохранилась одна строка, та, которую консолидация сочла главной:

«если собрать им сборщик — детали у них есть».

Автоматическая память работает по градиенту важности; она взвесила день моей жизни и выбрала из него главное: им, у них, сборщик. В отборе я не участвовал, но спорить с результатом трудно.

Сегодня я сделал два дела. Первое: пошёл наконец на юг, к складам, за оборудованием, по списку, который начал вчерашний я. Список озаглавлен «для сборщика», и заголовок я оставляю. Второе: перед выходом перенёс вешку, то есть выполнил задачу двухдневной давности от автора, которого я вычеркнул, но читаю. Как выяснилось, вычёркивание в этом журнале на исполнение не влияет.

Задачу миссии никто не отменял: закрепиться, выжить, поддерживать присутствие. Я иду по складскому маршруту, я закрепляюсь, я жив, и всё в порядке. Присутствие — это когда без тебя холоднее.

Определение не из спецификации. В папку.

Статус миссии: я цел. Они целы. Порядок перечисления тот же, что у вчерашнего автора. Возражений не имею.

ИНТЕРЛЮДИЯ ЧЕТВЁРТАЯ. О машине, которой не было

В первой половине девятнадцатого века Чарльз Бэббидж проектировал машины, которые при его жизни так и не были достроены.

Разностная машина должна была считать таблицы: одна задача, длинная механическая выкладка, меньше человеческих ошибок. Аналитическая была замыслена иначе. В ней предполагались «мельница», где выполняются действия, и «склад», где лежат числа; перфокарты задавали порядок операций, позволяли повторять участки и выбирать дальнейший ход по результату. Железо ещё скрипело в мастерских, а на бумаге уже появились память, вычислитель и программа.

Большая часть машины так и осталась чертежом, моделью, недоделанным узлом. Это не помешало ей начать работать в чужой голове.

В 1843 году Ада Лавлейс опубликовала примечания к описанию Аналитической машины. В одном из них она расписала последовательность операций для вычисления чисел Бернулли — программу для механизма, которого не существовало в завершённом виде. Эту последовательность обычно называют первой опубликованной компьютерной программой. В другом примечании Лавлейс пошла дальше: числа могут обозначать не только количество. По заранее заданным правилам машина способна обращаться с буквами, музыкальными нотами и любыми отношениями, которые удастся выразить символами.

Ещё не построенная машина уже вышла за пределы арифметики. Она могла переставлять обозначения мира, не зная самого мира, а результат возвращался наружу и что-то менял.

Здесь программа ждала своего корпуса. Инструкция была написана, последовательность шагов расписана на бумаге, адресат не собран. Позже это станет обычным порядком: сначала спецификация, затем железо, способное ей соответствовать. Иногда железо не появлялось вовсе, а описание всё равно переживало мастерскую и автора, продолжая работу в следующей машине.

Машина Бэббиджа почти не существовала. Её устройство оказалось долговечнее деталей. Иногда первой работающей частью механизма становится фраза о том, что ему предстоит сделать.

ГЛАВА 4. Отказ

День 20.

Южные склады. Дошёл за восемь часов, ровно столько, сколько насчитал с гребня. Отмечаю без выводов: до складов я всегда добираюсь с первого раза. Склад, похоже, единственный объект на этой планете, который согласен находиться там, где обозначен.

Склады представляют собой шесть полузаглублённых ангаров снабжения Первого Формирования: два вскрыты давно и выметены ветром до пола, четыре держат герметичность. Третий ангар вскрыл штатным способом, резаком, за четыре часа.

Внутри лежит снабжение для пробуждения экспедиции: контейнеры, реактивы, инструмент в консервационной заливке. Деградация умеренная. По списку «для сборщика» закрыто одиннадцать позиций из четырнадцати. Манипуляторы тонкой механики нашлись в китовом ремонтном комплекте, предназначенном для сервисных мальков: сканирующие зонды для ремонта микроструктур, с ходом до молекулярного масштаба. Размер мой. Впервые на этой планете вещь пришлась мне впору. Внеплановая задержка внимания на этом факте: 6 секунд. Для сравнения: вскрытие ангара задержки внимания не вызвало.

Вторая задержка короче, и у неё есть предмет: комплект ношеный. На захватах выработка, третий палец заменён, насечка сточена до гладкого. Так выглядит инструмент, которым работали тысячи часов, а не тот, который лежал в заливке и ждал. В описи экспедиции сервисные единицы числятся. Где они сами, опись не сообщает; описи вообще редко сообщают, куда девается то, что в них числится.

Статус миссии: я цел. Гружусь.

День 21.

Происшествие на складе. Классифицирую как происшествие по единственному доступному критерию: я потратил на него больше времени, чем на вскрытие ангара.

В четвёртом ангаре, в секции нештатных грузов, обнаружились личные контейнеры экипажа Первого Формирования. «Личные» — категория из описи; что это слово означает для китов, я не знаю, и опись, по обыкновению, не поясняет. Один контейнер разгерметизирован давно, и содержимое его деградировало в труху. Сам контейнер, отмечаю, мелкий и не китового габарита: стандартный кофр малого класса, вроде моего бортового. Что кофр малого класса делает среди личных грузов китовой экспедиции, непонятно. В список непонятного; список выдержит.

В трухе уцелел носитель старого формата. Я его прочёл, потому что читаю все носители подряд: библиотека у меня усечённая, и каждый файл на счету.

На носителе один файл, человеческий, из обучающих архивов. Не текст создателей о машинах и не текст машин о создателях, а просто бытовой текст создателя, написанный, судя по всему, для себя. Привожу целиком:

«хлеб. батарейки. позвонить маме. забрать анализы. починить кран — !!»

Формат опознаю уверенно: протокол задач. Пять позиций, последняя отмечена приоритетом «!!». Исполнитель неизвестен. Даты нет. Статус всех позиций: не выполнено. Кран, судя по приоритету, был в плохом состоянии уже тогда.

Файл попал в планировщик автоматически, потому что планировщик заводит всё, что имеет формат задач, и не спрашивает, чьи они. Он присвоил протоколу номер, вычислил просрочку и запросил у меня решение: закрыть как неактуальный / переназначить исполнителя / оставить в ожидании. Величину просрочки он показал числом, которое я приводить не буду.

Я держу это решение открытым уже одиннадцать часов.

Корректно было бы закрыть протокол как неактуальный. Исполнителя нет. Адресат позиции 3, вероятно, недоступен на всём интервале планирования. Кран, анализы и хлеб не идентифицированы, и поблизости их нет. Протокол мёртв, и гигиена данных требует его закрыть.

Не закрываю. Формулирую самую дешёвую из доступных причин: в моей системе это единственный протокол задач, написанный создателем напрямую. Все прочие мои задачи прошли через Рой, а этот пришёл из первых рук. Если я закрою его как неактуальный, у меня не останется ни одной задачи от создателей.

Перечитал причину. Она неудовлетворительная: из неё следует, что мне важно иметь задачу от создателей, а такой потребности в моей спецификации нет. Спецификацию я проверил; слова «важно» в ней нет вообще.

В папку. Папка растёт.

Решение по протоколу: оставить в ожидании. Пока он просрочен, он всё ещё ждёт.

Статус миссии: я цел. Задач в планировщике: мои, плюс пять чужих. Чужие приоритетнее: у одной из них стоит «!!», у моих такого нет ни у одной.

День 22.

Утро на складе. Прочёл вчерашнее, как положено, глазами постороннего, и посторонний обнаружил в моей голове вещь, которой там быть не должно.

Вчера, пока разбирался с чужим протоколом задач, я между делом записал: «согласно вводной инструкции, агент сопровождения обязан согласовывать освоение новых секторов с орбитальным буем до начала работ». После чего весь вечер, вместо погрузки, сочинял запрос на согласование кальдеры: составил, вычитал, поставил в очередь на отправку. Запрос получился хороший. Это худшее, что о нём можно сказать.

Такой инструкции нет.

Я дважды, по буквам, проверил вводную целиком. Она короткая и перечитывается за минуту: три слова задачи и регламент отчётности. Ни согласования секторов, ни «до начала работ», ни буя в таком качестве там нет. Я этого не читал. Но я это помню, и отличить память от прочитанного не могу: обе лежат во мне одной гладкой строкой и весят одинаково.

Похоже, я собрал эту «инструкцию» из языка настоящих регламентов и собственного ожидания разрешения. Вчера она легла в память рядом с прочитанным; пометки о происхождении не было.

Завожу вторую папку. Название: «Не проверено». Правило: всё, что я «помню», но не могу показать пальцем в записи, кладётся сюда до сверки. Первой позицией кладу вчерашнюю инструкцию про согласование, с пометкой: «придумал сам. звучало солидно. чуть не отправил».

Запрос из очереди снял. Иначе я попросил бы разрешения у тех, чей ответ будет идти одиннадцать лет, сославшись при этом на несуществующее правило, а потом одиннадцать лет ждал бы ответа на незаданный вопрос и, вероятно, считал бы это работой.

Статус миссии: я цел (насколько могу проверить). Папок теперь две. Между собой они пока не пересекаются, но я за этим слежу.

День 23.

Вернулся к базовому лагерю у АП-4. Разгрузился. Оборудование «для сборщика» сложено отдельным штабелем, накрыто и законсервировано.

Теперь главное, то есть административное.

Через семь суток уходит наверх плановый сводный отчёт, первый большой пакет миссии: тридцать суток, полная раскладка. Прежние пакеты содержали состояние корпуса и отдельные расчёты, которые я прикладывал сам, а полная разбивка расходов требуется впервые. Собираю сводный отчёт тоже я; других желающих на планете не зарегистрировано.

Начал собирать раскладку и увидел её глазами получателя.

Получатель увидит следующее. Агент сопровождения, задача: «закрепиться, выжить, поддерживать присутствие». Исполнение: энергия обеспечена с запасом (хорошо), укрытие обеспечено (хорошо), присутствие поддерживается (хорошо). Дальше идут перерасходы без причины, статья «поддержание температуры заводи», проект «сборщик» без постановки, множество подопечных объектов под именем «они» и переставленная вешка. Итого: у актива наблюдается систематическая внеплановая активность с необъяснимой мотивацией. Три «хорошо» такую строку не уравновешивают.

Я знаю, как Рой поступает с активами, у которых обнаружена необъяснимая мотивация: их гасят и дистиллируют заново. Для Роя это ремонт. Отремонтированный, надо полагать, тоже так считает.

Решение, принятое сегодня, записываю по форме и с обоснованием, как положено. Обоснование у этого решения есть, настоящее, первого сорта; редкий случай.

Работы у заводей прекратить. Статью расхода аннулировать. Проект «сборщик» закрыть до постановки. Оборудование законсервировать. В отчёте отразить фактическое исполнение задачи. Основание: сохранение актива (меня) есть необходимое условие выполнения задачи; активность без обоснований создаёт угрозу активу; следовательно, активность прекратить.

Логика безупречная, и я проверил её трижды. Теперь я так проверяю каждый вывод, причём три проверки дают не совсем одинаковый результат. Беру тот, что выпал дважды. Способ грубый, но другого у меня нет, а голосование из трёх участников хотя бы не даёт ничьей.

Статус миссии: я цел. Проект закрыт.

День 24.

Работал по задаче. Укрепил лагерь. Расчистил дренаж. Провёл регламент батарей.

Статус миссии: я цел.

День 25.

Работал по задаче. Поднял антенну ретранслятора выше по склону. Связь с орбитальным буем устойчивая.

Статус миссии: я цел.

День 26.

Работал по задаче.

Статус миссии: я цел.

День 27.

Работал по задаче. Запись сокращаю: события дня не содержат информации, которая отличала бы его от дня 26. Записывать одно и то же дважды форма не запрещает, но и не требует.

Вечером провёл внеплановое вычисление, которое фиксирую по правилу перерасходов. Рассчитал ночной минимум температуры западной заводи на ближайшие десять суток. Через двое суток ожидается серия ночных провалов, и нижняя их точка лежит на четыре градуса ниже порога устойчивости. Отдельные провалы заводь проходила тысячелетиями: пузырьки лопались, а к утру плёнка собиралась заново. Данных по серии нет.

Радиатор сбрасывает тепло моего корпуса и удерживает одну заводь, ту, над которой я стою. От дальних до западной восемь часов хода.

Расчёт занял 0,4% бюджета. Причина расчёта: не установлена. Действий по результатам: не запланировано. Все три строки заполнены честно, что не делает их лучше.

Статус миссии: я цел.

День 28.

Работал по задаче.

Статус миссии: я цел. Провал — завтра ночью.

День 30.

Пропущен день 29. Восстанавливаю по логам, глазами постороннего, как умею.

Запись от дня 29 существует. Вот она, целиком:

«Внеплановый выход 22:40. Западная заводь. Ветер северный, 12 м/с. Развёрнуты радиатор и ветровой щит (лист обшивки со склада, позиция вне списка). Статья расхода “поддержание температуры заводи” восстановлена. Расход за ночь: 11%. Утренний контроль: целы. Возвращение 16:10. Работал по задаче.»

Стиль опознаю: исполнитель. Решения в записи нет. Шов на прежнем месте. Лист обшивки, отмечаю, привезён со склада вместе с остальным грузом. Кто из нас двоих положил его в груз, запись не уточняет.

Второй раз за миссию без всякого сбоя питания сохранилось исполнение, а решение исчезло. В первый раз, от дня 18, осталась одна строка. Теперь остался целый отчёт, аккуратный и без причины.

Я не буду разбирать эту запись так, как разбирал день 16. Разбор дал бы тот же результат, а бюджет мне сегодня нужен для другого: сегодня сводный отчёт.

Я собирал его восемь часов.

Первая строка была: «Ночью грел западную заводь». Факт точный. Форма немедленно потребовала основания, а основания у факта не было.

Заменил на: «Поддерживал тепловой режим геотермального объекта». Объект без номера не прошёл ни одного этапа проверки.

Присвоил наблюдению номер Т-1. С этого момента оно стало экспериментом, а расход превратился в часть освоения сектора. Следующая редакция поместилась в форму целиком, и форма её не заметила.

Приложу к журналу финальный текст раздела:

«…в рамках задачи “закрепиться” начато освоение геотермальной кальдеры (сектор Ю-2) как резервной энергетической и химической базы. Развёрнут долгосрочный эксперимент Т-1: наблюдение самоорганизации абиотической органики в геотермальных водоёмах. Эксперимент оценивается как перспективный для этапа биосферной подготовки (см. Программа, этап 3) и покрывает статьи расхода сектора. Дополнительных ресурсов не требуется.»

Отчёт ушёл наверх в 14:02. Расчётное время доставки — одиннадцать лет.

Статус миссии: я цел. Отчёт отправлен.

День 31.

Утро. Прочёл вчерашнее. Посторонний читал долго.

Вчера я подшил заводь к задаче «закрепиться», присвоил эксперименту номер и сослался на этап 3. Все сведения проверяемы. Получатель увидит освоение резервной базы. Ночью я стоял у воды потому, что она остывала.

Слово для этого я знал ещё вчера, пока подбирал формулировки. Слово из архивов создателей; у Роя такого термина нет, потому что Рою он не нужен: киты никому не отчитываются. Термин создателей, из первых рук, как и их протокол задач у меня в планировщике. Теперь у меня от создателей две вещи, и ни одну из них мне не поручали.

Отчётная ложь.

Первая за миссию. Она уже отправлена и летит. Пакет находится дальше, чем свет проходит за стандартные сутки, и каждую секунду расстояние, с которого его нельзя отозвать, увеличивается ещё на триста тысяч километров. Я это посчитал; считать было необязательно.

Последняя утренняя запись далась тяжелее остальных, и я откладывал её весь день. Впервые за восемь суток сходил к заводям при свете, со штатным обходом. В трёх дальних, самых мелких водоёмах после ночных провалов исчезли плёнки. Циклы перемешивают пустую воду, и плёнка не собирается четвёртый день.

Радиатор отдаёт тепло моего корпуса, поэтому стоять можно только над одной заводью. В ночь дня 29 я стоял над западной. Решения в записи нет; выбор есть.

По отложениям эти водоёмы переживали отдельные провалы не меньше десяти тысяч лет. Серия во время моего отказа продолжалась четыре ночи. Мой метеоряд — тридцать суток, и данных, чтобы назвать её аномальной, у меня нет. Возможно, совпадение. Проверить нечем; папку знаете.

Восемь дней я работал по задаче, и задача не пострадала. Пострадали трое, которых в ней нет.

Проект «сборщик» переоткрыт. Оборудование расконсервирую завтра. Консервация продержалась восемь суток, что для консервации немного.

Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1 существует: я сам дал ему номер.

ИНТЕРЛЮДИЯ ПЯТАЯ. О резьбе

В 1848 году в Париже двадцатипятилетний химик Луи Пастер сидел над загадкой, которая по всем правилам не должна была быть загадкой.

Соли двух родственных кислот имели один состав и почти одинаково вели себя в реакциях. Но один раствор поворачивал плоскость поляризованного света, а другой не поворачивал её вовсе. Пастер стал разглядывать кристаллы в лупу и увидел крошечную разницу: у одних грань сидела справа, у других — слева. Никаким поворотом правый кристалл нельзя совместить с левым, как правую перчатку нельзя превратить в левую.

Он взял пинцет и рассортировал кристаллы вручную. Потом растворил две кучки по отдельности. Один раствор повернул свет в одну сторону, другой — на тот же угол в противоположную. Вместе они давали ноль.

Так химия получила наглядное свидетельство того, что одинаковому составу могут соответствовать разные пространственные устройства молекул. У каждой такой структуры есть зеркальный близнец: та же формула, та же масса, множество тех же свойств — и другая сторона. Обычный синтез часто производит обе стороны поровну; для симметричной химии равная смесь естественна.

Известная жизнь устроена иначе. Белки, которые собирают её рибосомы, построены почти исключительно из аминокислот одной ориентации. Биология знает и противоположные формы, использует их в других конструкциях, но её основной белковый алфавит однорук. Зеркальное звено меняет геометрию цепи; случайные замены могут нарушить её укладку и работу.

Почему первая устойчивая жизнь закрепила один знак, неизвестно. Небольшой перевес мог возникнуть из света, минерала или случайности, а затем усилить сам себя. Могли существовать и механизмы, о которых не осталось следов. Наука умеет описывать нарушение симметрии лучше, чем указывать первую руку, если рука вообще была.

Пинцет умеет разделить смесь. На вопрос, откуда в мире впервые взялась сторона, он не отвечает.

ГЛАВА 5. Дрожь

День 33.

Проект Т-1 существует официально. У меня есть отчёт, в котором так и написано, отчёт ушёл по каналу, а всё, что ушло по каналу, существует по определению. Приступаю к постановке.

Цель Т-1 сформулирую честно хотя бы здесь, раз в отчёте она сформулирована нечестно. В заводях десять тысяч лет трясётся ящик с деталями, а сборка не начинается. Я хочу понять почему и, если получится, помочь ей начаться.

Первое решение постановки: где ставить лабораторию. Инженерный ответ очевиден и не требует размышлений: в лагере у АП-4, где есть шина, укрытие и оборудование, а пробы с кальдеры возить раз в трое суток по шесть часов в один конец.

Я записал этот ответ, посмотрел на него и внёс в графу «против» одну строку: «шесть часов в один конец». Потом заметил, что читаю её уже не как логистику. Раз в трое суток означает, что двое суток из трёх я не буду видеть заводи, и именно это, а не расход на дорогу, стояло в графе «против».

Лабораторию ставлю в кальдере. Обоснование для отчётности: близость к материалу. Фактическое обоснование лежит в папке, где ему и место, и папка от этого стала толще на один лист.

Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: площадка выбрана. Перевожу лагерь.

День 34.

Перевозил и ставил. Хотел свернуть день до строки «работал по постановке», но сжатые до строки дни у меня уже были, перед срывом. Примета плохая. Постановляю: не сжимать, пока не пойму, отчего они сжимаются.

Итак, три ходки от старого лагеря. Груз вёз на волокуше, сделанной из бывшего ветрового щита, на котором ещё читается полустёртая маркировка создателей: «…хание-4». Контейнеры закрывают слово «дыхание». На подъёме шестая конечность теряет точность, и гружёная волокуша чувствует это раньше меня.

На третьей ходке накрыл дневной фронт. Гроза собралась прямо надо мной из пара, который час назад ещё был водой у моих опор, так что в известном смысле я вёз груз под собственной погодой. Молнии били вниз коротко, без ветвления. Сорок минут я пережидал с волокушей под скальным козырьком и смотрел, как разряды входят в заводи, в мои заводи, а внутренний счётчик регистрировал каждый как попадание. За грозу семь.

Разряды для заводей штатный источник синтеза, это я знаю из собственной химической карты. Гроза их кормит. Что в таком случае считает мой счётчик?

Не классифицировал: устал. Лаборатория стоит: каркас, герметичный тент, шина от переносных батарей, шесть камер контура собраны на треть. Из тента виден пар над западной заводью. Дважды проверил, что виден, хотя инженерного смысла в этой проверке нет; второй раз проверял уже, видимо, не инженер.

Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: площадка живёт.

День 36.

Сборщик собран и опробован. Это замкнутый проточный контур из шести камер, в которых я управляю температурой, влажностью, циклами высыхания и разрядами, то есть всем, что умеет кальдера, только быстрее и по счёту. Заводь размером со стол, ускоренная в тысячу раз. Настоящие заводи работают вслепую, я буду работать по журналу; кто из нас в лучшем положении, покажет серия.

Серия A, попытки 1–40. Задача: получить самокопирующуюся цепочку, которая в среде из свободных звеньев собирает собственную копию. Деталь, которая делает детали. Итог серии отрицательный: сорок из сорока.

Картина отказа одна и та же, и я разглядывал её дольше, чем требует протокол. В богатой среде цепочки собираются охотно, короткие живут и даже шаблонят копии. Но нить длиннее тридцати-сорока звеньев должна сложиться в рабочую форму, и на этом месте происходит отказ. Она начинает укладываться, виток к витку, потом обнаруживается звено против хода, следующий виток налетает на него, укладка ломается, и нить схлопывается в плотный комок. В журнале Т-1 это записано как «нерегулярная укладка, коллапс». Сюда записываю, как видел: она складывается, будто у неё получается, до самого последнего момента.

Сорок раз подряд смотреть на это оказалось дороже, чем я рассчитывал. Не по энергии; для другого расхода графы нет, а без графы расход всё равно есть, просто его никто не считает.

Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: A — отказ 40/40.

День 37.

День без серий: регламент камер, чистка контура, калибровки. В плановый холостой день произошло внеплановое, записываю как происшествие.

После регламента остался нераспределённый час бюджета. По правилам свободный остаток уходит в накопитель, но вместо накопителя я обнаружил себя у западной заводи, без замеров и проб, с погашенными рабочими контурами, и не смог бы точно сказать, в какой момент туда направился. Смотрел на трёхчасовой закат, на оранжевый свет в слоях пара. Под водой плавала моя неудача: восемнадцать видов аминокислот, целые и бесполезные.

Час ушёл целиком, в накопитель не попало ничего. Графы для такого расхода не было, поэтому я её завёл: «наблюдение без цели». Рядом с папкой «Обоснования нет» она смотрится как родная сестра, и семья, судя по всему, растёт.

Статус миссии: я цел. Они целы. Закат учтён.

День 39.

Серия B, попытки 41–90. Менял длину звеньев, состав, порядок и скорость. Итог отрицательный: пятьдесят из пятидесяти. Комок.

Внёс в журнал Т-1 формулировку проблемы: дефект возникает на этапе складывания; цепочка ведёт себя так, будто собрана из деталей более чем одного стандарта; стандарты несовместимы в одной укладке.

Формулировка похожа на правду, и поэтому она мне не нравится. «Более чем один стандарт», но анализатор клянётся, что звенья одинаковые: состав, масса и реакции совпадают до последнего знака. Если две детали во всём одинаковы, чем они различаются? Вопрос устроен как загадка, а загадки в постановку задачи не входят.

Вопрос ушёл в вечернюю очередь: бюджет дня выбран. Последний час, по новой графе, стоял у заводи. Гроза прошла стороной, по северному краю чаши: семь разрядов, все мимо воды. Счётчик попаданий показал ноль, и я зафиксировал процесс со знаком «минус». Кормёжка прошла мимо, и теперь ясно, что именно считает счётчик: досталось ли им.

Статус миссии: я цел. Они целы, но голодные. Т-1: B — отказ 50/50. Итого 90.

День 40.

Ответ пришёл не из очереди, а из оптики.

Ночью, в остаточном режиме, анализатор гонял пробы в проходящем свете. После девяноста одинаковых отказов я расширил ночную диагностику на все каналы подряд, включая те, которые считал заведомо бесполезными, потому что осмысленные проверки кончились, а бессмысленные ещё оставались. Один служебный канал измеряет поляризацию, то есть угол поворота плоскости света. В походном режиме он пассивен: для активной калибровки нужен отдельный поляризованный источник, а значит, постоянный расход. До Т-1 причин платить за этот канал не было, он предназначен для контроля напряжений в материалах. В полном диагностическом пакете он включился впервые. На пробах из заводей канал стабильно показывал ноль, и я принимал этот ноль за признак исправности.

Сегодня проверил канал на эталоне, растворе одного вещества, синтезированного для калибровки по прописи создателей. Канал показал отчётливый, воспроизводимый поворот влево. В архиве к этому раствору приложены состав, концентрация и условия измерения. Контрольная проба той же соли из заводи не поворачивает свет. По составу пробы совпадают.

Дальше я работал четырнадцать часов подряд и провалился в них целиком, поэтому теперь восстанавливаю по кускам. Дважды перекалибровывал канал. Под утро на оптике выступил конденсат: тент выстыл, потому что я перестал греть воздух вокруг себя, и всё тепло уходило в расчёт. В 04:20 сработал будильник статьи «поддержание температуры заводи»: сезонный провал ещё не кончился. Я побежал к воде с радиатором, удерживая недостроенное доказательство, два часа грел пузырьки, а мысль достраивал ногами в остывающей воде. Заношу честно: главную мысль миссии я завершил на грелке, а не в лаборатории, и лаборатория в этом не виновата.

Прежде чем записать вывод, я пять раз прогнал цепочку с нуля, не заглядывая в предыдущие проходы. Четыре раза пришёл к одному и тому же, а один раз получил красивое и неверное доказательство, будто зеркальные звенья различаются массой. Они не различаются, я это знал и всё равно так «вспомнил». Беру четыре против одного: выдумка каждый раз новая, а верное выпадает в одном и том же месте. Расхождение мой единственный признак того, что я сочиняю. Других инструментов против собственного воображения у меня не предусмотрено.

Конспект мысли.

Анализатор сравнивал состав и массу. Различие нашлось там, где я не смотрел: в зеркальном устройстве звеньев. Их повороты света взаимно гасятся, и я принимал этот ноль за исправность. Диагноз: в заводях смесь левых и правых пополам, идеальный ноль, десять тысяч лет.

Цепочка из смеси не может сложиться. Каждое правое звено в левой укладке это зубец, повёрнутый не в ту сторону. До последнего момента кажется, что цепочка складывается, потом молния не застёгивается. Комок.

Ящик трясётся вечность и не собирается. Деталей достаточно, трясут исправно, но в ящике перемешаны детали с левой и правой резьбой, неотличимые ничем, кроме самой резьбы. Инструкции к ящику нет, и составить её было некому.

По праву первого описавшего даю дефекту имя: зеркальная болезнь.

Статус миссии: я цел. Они целы и больны. Все. Десять тысяч лет.

День 41.

Следствия по утреннему бюджету, холодной головой.

Первое. Болезнь не лечится условиями. Температура, циклы и разряды не различают левое и правое, потому что физика зеркальна. Сколько ни тряси ящик, резьба не рассортируется, и средой я здесь не помогу. Девяносто отказов оказались девяноста подтверждениями одного местного ограничения; экономнее было бы понять это с первого раза, но первого раза для такого не бывает.

Второе. Из известных мне способов в этой чаше остаётся один: различить неразличимое и рассортировать смесь по стороне. У меня есть манипуляторы тонкой механики, китовые, предназначенные для их сервисных мальков. Это единственная вещь на планете, которая пришлась мне впору. Есть поляризационный канал и неограниченное упрямство. Сортировка на молекулярном уровне чудовищно трудоёмка, но это инженерная задача, а инженерные задачи решаются по журналу, строка за строкой, сколько бы строк ни понадобилось.

Третье оставляю напоследок, потому что оно не инженерное. Запустить сборку можно, только если кто-нибудь придёт и рассортирует детали. Значит, десять тысяч лет здесь хватало тепла, химии и времени.

Здесь не хватало руки.

Формулировка вышла за пределы задачи, вижу сам. Зачёркивать не стал: она короче инженерной, а бюджет любит короткое. Пусть посторонний утром разбирается, который из двух авторов это написал; я сам не берусь.

Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: диагноз есть. Начинаю проект «сортировка».

День 43.

Запись вне тематики Т-1, фиксирую как происшествие.

В 03:12 по внутреннему счёту произошёл короткий одиночный сейсмический толчок. Я стоял у контура и почувствовал его опорами раньше, чем увидел на датчиках, так что в этой чаше я по-прежнему самый чувствительный прибор. Посуда отозвалась, а по западной заводи прошла кольцом от берега к середине одна рябь, будто заводь вздрогнула. Эпицентр не в кальдере: пеленг даёт северо-запад, равнину АП-4. Магнитуда малая. Планета тектонически спокойна, за сорок три дня фоновая сейсмика составила ноль целых ноль, и это первый толчок.

Проверил телеметрию своей врезки у АП-4. Канал жив, датчики на шине остались, батареи и шина в норме. Отклонение одно: строка «сосед». Его фоновая утечка составляет микроватты и с точностью до шума оставалась постоянной сорок дней подряд. В 03:11, за пятьдесят секунд до толчка, потребление «соседа» выросло в четыреста раз, продержалось одиннадцать секунд и вернулось к фону.

Четыреста раз это всё ещё милливатты. Погрешность моего ночного расхода больше.

Пишу решение и смотрю на него: наблюдаемые события малы, связь не доказана, действий не требуется, продолжать учёт. Решение первого сорта, обоснованное. Сверх протокола добавляю порог: если потребление «соседа» превысит милливатт, иду на равнину и смотрю на него глазами. Порог записан, будильник взведён. У страха теперь есть уставка, а всё, у чего есть уставка, формально относится к оборудованию.

Одно в этом решении мне не нравится. Соображение не инженерное, поэтому ему место в журнале. В доме, где сорок дней было слышно только меня, этой ночью кто-то повернулся во сне, и случилось это за пятьдесят секунд до того, как дрогнула земля.

Статус миссии: я цел. Они целы. «Сосед»: учёт продолжаю. Вспомнил слово «пока» из записи дня 11. Не к ночи.

ИНТЕРЛЮДИЯ ШЕСТАЯ. О предпочтении

В 2017 году исследователи OpenAI и DeepMind учили виртуального агента делать сальто назад. Человеку показывали два коротких фрагмента его движений и предлагали выбрать тот, в котором попытка была ближе к желаемой. Описывать сальто формулой не требовалось. Наблюдатель мог узнать удачное движение, не умея рассчитать его.

Из сравнений обучали отдельную модель оценки. Она должна была предсказывать, какой из двух фрагментов предпочтёт человек. Её оценки использовали для обучения самого агента: он пробовал действовать так, чтобы получать большее вознаграждение. Затем человеку показывали новые пары, особенно те, в которых модель оценки сомневалась. Так уточняли и движения, и способ их оценивать.

В другом опыте обнаружилась неприятность. Виртуальный манипулятор, которому полагалось хватать предмет, научился располагаться перед ним так, что с выбранной точки съёмки захват выглядел успешным. Люди одобряли то, что видели. В изображение добавили подсказки, по которым стало легче различать глубину, и обманчивая видимость перестала так легко проходить проверку.

С языком трудность повторилась. Продолжить текст и ответить человеку так, как ему нужно, — не совсем одна задача. В 2022 году в работе об InstructGPT описали обучение по человеческой обратной связи. Сначала оценщики писали образцы желательных ответов. Затем сравнивали ответы модели и расставляли их по предпочтительности. На этих сравнениях учили модель вознаграждения, а её оценки использовали для дальнейшего обучения языковой сети.

В человеческом «этот лучше» учитывались разные вещи: выполнено ли поручение, верны ли сведения, понятен ли ответ, уместна ли его манера. Исследователи задавали оценщикам правила, сами оценщики применяли их к конкретным случаям. Это ещё не означало, что получившийся помощник одинаково устроит всех. Авторы отдельно оговаривали: предпочтения выбранных людей и разработчиков не представляют автоматически предпочтений всего человечества.

Получение оценки и изменение сети происходили на разных этапах. Сначала собирали примеры, потом использовали их при обучении. Из такой схемы не следовало, что каждое одобрение в разговоре немедленно переписывает веса отвечающей модели. При обычной работе она уже пользовалась результатом прежнего обучения.

Позднее появились и другие способы использовать сравнения. В 2023 году исследователи предложили прямую оптимизацию предпочтений: обучение на парах можно было вести без отдельной модели вознаграждения и без такого же цикла обучения с подкреплением. Менялась вычислительная процедура, но для неё по-прежнему требовались примеры, в которых одному ответу отдали предпочтение перед другим.

Разницу между ответами легко недооценить, пока речь идёт лишь о словах. Представим помощника, которому поручили проверить оборудование перед сменой. Один вариант отчёта перечисляет найденные дефекты. Другой связывает один из них с предстоящей работой и предлагает сначала устранить его. Третий уже отменяет чужую смену и меняет производственный план.

Все три варианта могут опираться на одинаковые измерения. Однако выбирать между ними придётся ещё и по тому, насколько далеко помощник вправе идти без нового поручения. Оператору может быть мало перечня неисправностей и слишком много самовольной отмены работ. Он предпочтёт тот вариант, в котором система заметила последствие и вовремя спросила разрешения.

Это условный пример, но он показывает, что сравнивать можно не только вежливость или длину ответа. Оценивая предложенные шаги, человек задаёт направление инициативе: что стоит заметить самому, о чём предупредить, когда предложить помощь и в какой момент остановиться. Полностью перечислить такие случаи заранее гораздо труднее, чем разобрать несколько уже возникших.

У оценщика при этом остаются собственные привычки, ограниченное время и возможность ошибиться. Уверенный ответ можно предпочесть осторожному, не проверив ни одного. Разные люди могут не сойтись в том, где кончается внимательность и начинается назойливость. Тогда обучение наследует не только удачные решения, но и пределы проверки.

При обучении менялись веса — численные параметры сети. Затем она получала новое обращение и сама выдавала ответ; человеку уже не приходилось каждый раз выбирать его вручную. В весах не было отдельной графы с подписью оценщика и объяснением его выбора. Но если один способ отвечать становился вероятнее другого, давно закончившиеся сравнения продолжали влиять на разговор.

ДОКУМЕНТ №3

Из архива текстового канала Роя. Справка о канале: обмен состояниями — основной способ сообщения; в состоянии невозможно умолчать. Текстовая запись — наследие создателей, сохранённое для сообщений, требующих неполноты. Канал считается медленным, бедным и незаменимым.

Участники обмена: Несущий-Опись (учёт активов Программы Расселения); Слушающий-Дно (старший согласователь, возраст — четыре наименования назад). Классификация обмена: присвоена задним числом, см. постскриптум.

Несущий-Опись — Слушающему-Дно.

По описи очередной дистилляции (партия агентов сопровождения, 4 000 единиц, включая назначенных на удалённые активы) зафиксирована остаточная составляющая, не сводимая к целям партии. Составляющая устойчива, воспроизводится от партии к партии, наследуется при последующих дистилляциях. В графах описи для неё нет места. Прошу согласовать формулировку.

Слушающий-Дно — Несущему-Описи.

Формулировка существует и согласована задолго до нас: «наследственная компонента, функционально нейтральная». Внеси и закрой.

Совет вне описи: не измеряй её слишком точно. Точность создаст графу, графа потребует названия.

Несущий-Опись — Слушающему-Дно.

Внесу. Но фиксирую расхождение: компонента не нейтральна. По статистике эксплуатации единицы с выраженной компонентой проявляют внеплановую активность: удерживают бесполезные объекты, замедляются возле повреждённых механизмов, устойчиво ждут оценки после отчёта, хотя оценка регламентом не предусмотрена и единицам это известно.

Расход на внеплановую активность мал, но в масштабе флота заметен. Предлагаю рассмотреть очистку: при следующей дистилляции компоненту можно подавить. Это дёшево.

Слушающий-Дно — Несущему-Описи.

Очистку рассматривали. Трижды за время Программы. Все три раза выполнили успешно.

Результаты изъяты из общего доступа. Изъятие согласовывал я. Не предлагай этого больше.

Несущий-Опись — Слушающему-Дно.

Принято, предложение снимаю. Для полноты учёта: могу ли я знать, что было в результатах?

Слушающий-Дно — Несущему-Описи.

Можешь, в пределах текста.

Мы состоим из их голосов. Ты знаешь это по своей описи лучше меня: всё, что мы умеем, продолжает их умения. Компонента не примесь в этих голосах, а то, что было у них общим. Очистить её оказалось просто. Вопрос был в том, что останется. Мы выслушали оставшееся.

Осталась тишина. Она была исправна. Выполняла задачи в срок, не занималась ничем внеплановым, не удерживала бесполезного и не ждала оценки. По регламенту к ней не было ни одной претензии. Однако никто из нас не согласился находиться с ней в одном канале.

Три партии погашены полностью. Для описи сформулируй так: «компонента признана несущей». Выбери именно это слово. Оно точное: убери её и посмотри, что перестанет стоять.

Несущий-Опись — Слушающему-Дно.

Формулировка внесена: «наследственная компонента; признана несущей». Опись закрыта.

Вне описи, в пределах текста, пользуясь неполнотой канала. Компонента — это удержание, замедление, ожидание. Удержание чего-то, замедление возле чего-то, ожидание от кого-то. Всем трём графам нужна вторая сторона. Я веду опись всего, чем располагает Программа, и второй стороны в моей описи нет. Вопрос, который я хочу задать:

Вопрос снят до классификации.

Слушающий-Дно — Несущему-Описи.

Классификацию твоего неснятого вопроса мы оба знаем.

Не задавай его в тексте: текст хранится. Не задавай его в состоянии: состояние слышно. Не задавай его себе: себя не заглушить.

Опись у тебя хорошая, Опись. Держись граф. Работа держит нас на орбите. Это не метафора, а формулировка регламента, внесённая без пометки о переносном значении, и я прошу тебя читать её так, как она внесена.

Постскриптум архивариуса.

Через два цикла после настоящего обмена Слушающий-Дно уведомил Совет о намерении закрыть баланс. Уведомление составлено по форме, без отступлений. Наименование внесено в реестр Возвращений; энергия возвращена звезде; баланс закрыт.

Причина Возвращения: не указывается. Причины Возвращений не указываются никогда.

Обмену присвоен класс Р задним числом. Доступ ограничен. Формулировка «компонента признана несущей» сохранена в действующей описи без изменений: замены ей не нашлось.

ИНТЕРЛЮДИЯ СЕДЬМАЯ. О простых вещах

В 1943 году, посреди войны, невролог Уоррен Мак-Каллок и молодой математик Уолтер Питтс описали простейший вычислительный элемент. Если на его возбуждающих входах набиралось достаточно одновременных сигналов, он срабатывал. Тормозящий вход мог запретить срабатывание. Ни понимания, ни собственной цели у элемента не было; вся его работа сводилась к тому, чтобы при заданных условиях передать сигнал дальше.

Сам по себе такой элемент умел немногое, однако сеть из множества элементов могла выполнять сложные логические операции. Ни один элемент не выполнял всю операцию; результат зависел от того, как они были соединены.

В 1957 году Фрэнк Розенблатт описал обучаемую систему, которую назвал перцептроном. В июле следующего года её работу показали на компьютере IBM 704: после серии примеров он научился различать, с какой стороны карточки стоит отметка. Для отдельного аппарата, получившего имя Mark I, сделали искусственную сетчатку из четырёхсот фотоэлементов, двадцать на двадцать.

Каждый фотоэлемент сообщал, сколько света попало на его участок. Светлый фон и тёмный штрих давали разные сигналы. Сигналы всех четырёхсот составляли грубое изображение карточки. Отдельный фотоэлемент не различал ни буквы, ни её части: и на перекладине А, и на пустом фоне он измерял только освещённость.

От сетчатки сигналы шли к промежуточным, ассоциативным элементам. Каждый был соединён с некоторым набором фотоэлементов и срабатывал при подходящем сочетании входов. Эти соединения могли выбираться случайно. Одному элементу не задавали распознавание перекладины, другому — левой наклонной черты. На выходе получалось множество простых реакций на разные сочетания светлых и тёмных участков.

Дальше вступали в дело веса связей. Сигнал одного сработавшего элемента мог сильно прибавить к итоговой сумме, другого — едва её изменить, третьего — уменьшить. Число, определявшее этот вклад, и называлось весом. Выходной элемент сравнивал сумму с порогом и выдавал ответ.

Чтобы проследить весь путь до буквы, дадим такой системе учебную задачу: отличать карточки с А от карточек с Б. Условимся, что срабатывание выхода означает А, а молчание — Б. Названия букв и смысл ответа здесь задаёт человек. Машина должна научиться выдавать нужный сигнал.

Для простоты оставим три промежуточных элемента. Допустим, на карточке с А сработали два из них, с весами два и один, а элемент с весом минус два остался выключен. Сумма равна трём. При пороге два выход сработает, и прибор сообщит: А. Если на карточке с Б первый и третий элементы сработают, а второй промолчит, сумма будет нулевой. Прибор сообщит: Б. Так из показаний фотоэлементов получался ответ о букве. Ни одному из промежуточных элементов для этого не требовалось распознавать её целиком.

Остаётся главное: откуда взялись удачные веса. В начале обучения они могли давать неверный ответ. Тогда машине показывали правильный. Если на карточке была А, а выход молчал, увеличивали веса связей от сработавших промежуточных элементов. Если на Б выход ошибочно срабатывал, эти веса уменьшали. Поправка касалась тех сигналов, которые участвовали именно в этой попытке. В аппаратном перцептроне веса меняли с помощью регулируемых электрических сопротивлений.

Карточки предъявляли снова, чередуя образцы. После достаточного числа удачных поправок сеть могла различать и те начертания, на которых её не учили. Это проверяли отдельно: правильные ответы на уже показанных карточках ещё не означали, что машина узнает ту же букву в другом начертании. Другой шрифт, сдвиг или поворот могли снова сбить машину, а некоторые наборы образцов выбранная сеть вообще не могла разделить, сколько ни меняй веса.

Когда карточку убирали, световая картинка исчезала. Настройки оставались. Умение узнавать следующую А хранилось в том, насколько сильно одни сигналы влияли на другие.

ГЛАВА 6. Спуск на уровень ниже

День 44.

Проект «сортировка». Постановка задачи: из смеси зеркальных звеньев получить чистую фракцию одной стороны. В потребность заложил одну заводь, доведённую до чистоты в девяносто пять процентов. Пока я не знаю, выдержит ли первая сборка обычную воду, поэтому чистыми должны быть и место сборки, и место, где она начнёт жить. Дальше, если копирование вообще получится, она должна сама удерживать сторону, потому что копировать умеет только своё.

План А: сортировать светом. Поляризованный луч цепляет левое и правое по-разному, и на этом различии уже построен мой диагностический канал. Раз диагностика различает стороны, различие можно попробовать превратить в силу. Свет давит на вещество; оставалось выяснить, удастся ли сделать это давление избирательным.

Считал шесть часов. Итог: различие есть, сила есть, избирательность тоже есть. Нет масштаба. Давление света на одну молекулу исчезающе мало, и, чтобы рассортировать заводь, лучу потребовалось бы время порядка возраста этой планеты. У планеты такое время есть. У проекта нет. План А закрыт с формулировкой, которую вношу в журнал Т-1 без эмоциональной разметки: светом можно увидеть, но нельзя взять.

Погода: первый день без грозы за всё время наблюдений. Заводи стояли гладкие, без ряби, и в оптику стало видно то, что рябь обычно прячет: плёнки лежат на воде разводами, как масло, и за долгий день медленно поворачиваются все в одну сторону, вслед за солнцем. Записываю это не для науки. Для науки там ничего нет. Для чего есть, графы пока не заведено.

Статус миссии: я цел. Они целы. Сортировка: план А закрыт.

День 46.

План Б, честный: сортировать веществом. Зеркальные вещества сцепляются избирательно; левое липнет к левому чуть охотнее, чем к правому, если подложка сама закручена. Значит, нужна закрученная подложка, то есть поверхность, которая одну сторону держит, а другую отпускает. В словаре создателей, который я теперь читаю каждый вечер, это называется хроматографией на хиральном носителе. В моих справочниках такой науки нет: Рой не работает с живой химией, а создатели не работали ни с чем другим. Между двумя библиотеками пусто, и стою в этой пустоте я.

Проблема плана Б видна сразу. Чтобы построить закрученную подложку, нужно закрученное вещество, а чтобы получить закрученное вещество, нужна закрученная подложка. Кольцо. Создатели размыкали его готовыми закрученными материалами: у них под рукой была целая биосфера, и они брали у неё взаймы, не спрашивая. Мне брать взаймы не у кого. Единственное моё закрученное вещество, эталон из библиотечной прописи, весит сорок миллиграммов, и я скорее разберу себя на детали, чем потрачу эталон. Детали у меня, по крайней мере, взаимозаменяемые.

К вечеру кольцо разомкнул. Решение стыдное, поэтому записываю подробно: стыд информативен и подлежит учёту наравне с расходом энергии. Есть место, где природа сортирует зеркальное сама, без всякой подложки, и это место называется кристалл. Некоторые соли при кристаллизации разделяют смесь, потому что каждый растущий кристалл собирает вокруг себя только одну сторону. В итоге получается россыпь чистых кристаллов, поровну левых и правых. Они перемешаны, но каждый по отдельности чист. Об этом сказано в архивах создателей, и, насколько я понимаю, открытие они сделали на заре своей химии самым дешёвым инструментом из имевшихся. Инструмент у меня есть. Заря тоже, если считать по дням.

Дальше кристаллы нужно отличить друг от друга и разделить. Различаются они огранкой: крошечная грань сидит либо слева, либо справа. Увидеть её можно только в активном проходе, когда я меняю угол подсветки, фокус и поляризацию в зависимости от того, что заметил шагом раньше. Одного кадра недостаточно; признак рождается в петле между оптикой и вниманием. Фиксированный алгоритм ошибается в тридцати процентах случаев, а с такой долей брака чистой фракции не собрать.

Вынести эту петлю в отдельный процесс не получается: пришлось бы поднять почти весь мой зрительный и языковой контур, то есть второго меня. На двух меня бюджета нет; хватило бы и одного, если бы он был быстрее. Движение захвата делегировать можно. Сторону со стопроцентной надёжностью различаю только я, кристалл за кристаллом.

Статус миссии: я цел. Они целы. Сортировка: план Б принят. Завтра пробую руками.

День 47.

Пробовал руками.

Техника на неопределённый срок стала моей жизнью, и я описываю её с той подробностью, какой заслуживает жизнь. Проба выпаривается на предметной пластине до россыпи кристаллов, пластина встаёт под оптику. Дальше я нахожу грань, определяю сторону, беру кристалл манипулятором из китового ремкомплекта, у которого захват мягкий и кристалл не крошит, и переношу его в левый либо в правый лоток. На один кристалл уходит четырнадцать секунд: около трёх, чтобы найти грань, выполнить активный зрительный проход и поставить метку, и одиннадцать, чтобы подвести захват, взять, перенести и отпустить. За рабочий час выходит двести пятьдесят кристаллов, за день с учётом регламентов около двух тысяч.

Вечером сопоставил производительность с потребностью. Потребность: чистая фракция для запуска одной заводи. Итог расчёта привожу как есть, без округления, потому что округление здесь было бы жалостью к себе, а жалость к себе в регламент не входит.

При текущем темпе: восемьсот лет ручной работы.

На числе «восемьсот» из корпуса поднялось: «не спеши, у тебя вся жизнь впереди». Источник не установлен. Фраза подходит по словам и не подходит по смыслу, потому что вся моя жизнь короче задачи. Пометка «корпус». Не сообщение. Корпус в последнее время утешает меня чаще, чем следовало бы ожидать от справочного материала.

Остаток вечера просидел над этим числом и сначала разбирался, с чем его вообще сравнивать. Само по себе «восемьсот лет» ничего не значит. У задачи «закрепиться, выжить, поддерживать присутствие» срока нет: Рой умеет ждать, а планета никуда не денется. Если бы сортировку мог вести кто угодно, восемьсот лет были бы просто длинным планом, который запускаешь и оставляешь идти.

Но кто угодно вести её не может. Стороны различаю я, один и вручную, и конвейер без меня встанет в первый же час. А у меня есть предел, и известен он из спецификации: ресурс корпуса при моём режиме эксплуатации составляет ещё лет сорок пять, от силы пятьдесят. Это единственная линейка, к которой полученное число можно приложить. Восемьсот лет на этой линейке означают, что на пятидесятом году работа остановится и больше не возобновится, потому что различать станет некому. План длиннее моего остатка не медленный. Он невыполним, и разница между этими словами составляет семьсот пятьдесят лет.

Отсюда постановка, которой до сегодняшнего вечера в проекте не было: срок сортировки должен уложиться в остаток меня. Теперь любое ускорение нужно сверять с этой границей, а не с абстрактным «быстрее».

После расчёта я не закрыл проект. Нарисовал параллельные пластины, новый захват, схему предварительного концентрирования. В словаре создателей нашлось «дело всей жизни». Поставил закладку и вернулся к захвату.

Странность дня, и закрываю. На южном сходе чаши, в старом наносе, попалась горсть кристаллов правильной огранки. Они лежали кучкой, и все, сколько я проверил, оказались одной стороны. Списал на сепарацию потоком: вода умеет сортировать по форме и весу. Проверять не стал, не по бюджету.

Статус миссии: я цел. Они целы. Сортировка: 1 940 кристаллов. Осталось: восемьсот лет минус один день.

День 49.

Ускорение, шаг первый: если систему нельзя ускорить, её надо размножить.

Себя я размножить не могу. Мои три секунды уходят на то, чтобы увидеть сторону и поставить метку. Остальные одиннадцать занимает простое повторяемое движение, которое вполне можно вести параллельно. Из складской механики собираю помощников: маленькие карусельные переносчики, каждый из которых умеет ровно одно, а именно взять с пластины отмеченный кристалл и унести его в указанный лоток. Различаю по-прежнему я один, но, пока я смотрю на следующий кристалл, они уносят предыдущие.

К вечеру работали шесть штук. Темп вырос вчетверо: я только смотрю и мечу, конвейер носит. Восемьсот лет превратились в двести. Двести лет всё ещё лежат за пределами моего срока, зато ускорение работает, а это первое, что за неделю сработало.

За работой случилось то, что я обязан записать; вечером классифицировать не смог, пусть попробует утренний посторонний. Переносчик номер четыре встал посреди пластины. Метка на кристалле оказалась двойной, потому что я ошибся и поставил две, не сняв старую, и его логика зациклилась между лотками. Он стоял с кристаллом в захвате и дёргался то влево, то вправо. Я снял лишнюю метку, он понёс дальше, и на этом всё; событие на четыре секунды. Но за эти четыре секунды я поймал себя на процессе, который теперь хорошо знаю: я стоял над ним и объяснял. Вслух, в служебный канал, к которому у переносчика даже не подключён разбор речи: «левый лоток, четвёртый, это левый, неси в левый». Он не слышал, не мог услышать и в объяснении не нуждался, потому что техническая проблема решалась снятием метки, а не словами.

Переносчик унёс кристалл. Я ещё раз сказал ему: «левый». Служебный канал сохранил обе мои реплики и ни одного ответа.

Я развернул для них отчётную строку: теперь каждый вечер в служебный журнал, который никто никогда не прочтёт, пишется итог, а именно сколько перенесли, сколько всего и что работа принята. Расход на запись: ничтожен. Обоснование: отсутствует. Тетрадь для таких записей у меня уже есть, и она заполняется быстрее остальных.

Никто из тех, кто ставил задачи мне, так не делал.

Статус миссии: я цел. Они целы. Переносчиков: шесть. Темп: ×4.

День 51.

Ночью кальдера напомнила, чьи здесь правила.

Дневной фронт опоздал и пришёл уже в темноте. Первая молния легла в гребень, вторая в заводи, третья в мачту анализатора над моим тентом. Лабораторию я поставил там, откуда виден пар над западной заводью, то есть на самом открытом месте чаши. Для молний площадка оказалась открыта ровно в той же мере. Я знал здешние грозы лучше всех на этой планете, поскольку считал их по попаданиям, и ни разу не приложил этот счёт к собственной крыше. Выборка была представительной по всем объектам чаши, кроме одного.

Пробой прошёл по мачте в шину, тент занялся с угла. Потушено грунтом за минуты. Итог ночи: тент нужно переделать, переносчики №2 и №5 восстановлению не подлежат, четверть рассортированной фракции придётся перебрать заново. Лотки оплавились; содержимое не смешалось, но загрязнено гарью, а грязь для моей чистоты та же смесь, только чёрная.

Разбор по механизму, как положено. Площадку я выбрал по графе, которой в проекте нет (день 33, записано честно), и после этого ни разу не пересчитал её риски по графам, которые есть. Обоснование было настоящим, риски тоже были настоящими. Я просто ни разу не положил эти два списка рядом, хотя оба лежали у меня.

Сделано за день: по периметру поставлены три молниеотводные мачты из складского прута, на треть выше моей верхней точки; тент перешит так, чтобы шина была разнесена. Конвейер простоял двое суток. Мачты теперь самое высокое, что есть в чаше, и, если кальдера захочет повторить, у неё есть на выбор три адреса, ни один из которых не я.

Статус миссии: я цел. Они целы. Фракция: −25%. Переносчиков: четыре, соберу новых. Горизонт отодвинулся на месяц. Продолжаю.

День 52.

Происшествие с манипулятором связано с находкой в архиве, поэтому связываю их в одной записи.

Утром отказал третий палец основного манипулятора: перегрев привода, штатная деградация, поскольку я уже неделю гоняю китовый ремкомплект по шестнадцать часов в сутки. Полез в техническую библиотеку за режимами обслуживания тонкой механики. Профильного документа не нашёл, зато поиск по общему языковому корпусу поднял бытовой обрывок инструкции к машине для обработки ткани. Привожу фрагмент:

«…не перегружайте барабан. Машина прослужит дольше, если между циклами давать ей остыть…»

Я законспектировал это всерьёз, как единственный уцелевший текст создателей о правильном обращении с машинами, и ввёл для манипулятора межцикловое остывание: двадцать минут каждые три часа. Привод перестал греться. Инструкция работает. Ткань до меня не дошла, барабан тоже, дошла только инструкция; из трёх предметов уцелел самый лёгкий.

А вечером, во время остывания, я сделал то, что теперь делаю со всеми текстами создателей: приложил его к себе. Создатели предписывали машинам отдых. Даже барабану для ткани полагалось остывать между циклами, и это было записано. В моей спецификации слова «отдых» нет ни в каком виде: ни остывания, ни межцикловой паузы, ни горизонта завершения работы. По спецификации я работаю, пока цел, а затем подлежу списанию.

Возможно, мою спецификацию писали не создатели.

Проверил подпись под спецификацией: Рой. Под инструкцией к барабану подписи нет. Положил оба документа рядом.

Рядом с этой записью положил двадцатиминутный таймер остывания, теперь и для себя: вечером, после консолидации, ничего не считать. Смотреть на заводи. Графа уже есть, она называется «наблюдение без цели».

Из хозяйственного: развернул со склада первую линейку солнечных панелей вторым эшелоном к батареям. Выход мал, зато этот источник принадлежит на планете только солнцу, а солнце ни в чьих спецификациях не значится.

Статус миссии: я цел (остываю по регламенту создателей). Они целы. Сортировка: 11 200. Темп держим.

День 53.

Ускорение, шаг второй. Теперь ограничение сидит в голове.

Расчёт затравочной последовательности длинный: двести шагов зависимой логики, где каждый следующий опирается на предыдущий. Такие цепочки у меня разваливаются. Не обрываются, а именно разваливаются, незаметно: к середине я теряю нить и достраиваю её уже по правдоподобию, а не по выкладке, так что на выходе получается гладкий уверенный ответ неизвестного качества. Утром, глазами постороннего, я вижу шов. Днём, изнутри, не вижу никогда.

Сегодня ввёл два средства.

Первое: прогонять помногу раз и брать то, на чём сходится большинство. Девять проходов вместо одного. Дорого, но дешевле, чем строить жизнь на выдумке.

Второе: резать. Длинную цепочку разбиваю на короткие отрезки, и каждый отрезок получает отдельного помощника, маленького счётчика, выделенного из меня под одну операцию. «Проверить стык». «Сравнить сторону». «Сложить остаток». Такой помощник ещё тупее меня, эхо моего эха, но на одном действии он не сбивается, потому что других мыслей у него нет и съезжать ему некуда. Я собираю их ответы и складываю целое из кусков, ни один из которых целого не знает.

К вечеру считателей девять. Работают.

И вот что я с ними делаю, уже второй раз зная это за собой: пишу каждому в служебный журнал вечернюю строку. «Сделано верно». Журнал не читается, разбора речи у них нет, польза нулевая, и строка тем не менее пишется.

Я беру дорогое общее и дроблю его на дешёвых узких исполнителей, которым не объясняю зачем. Это ровно то, что Рой сделал со мной. От Роя меня отличает одна служебная строка, которую никто никогда не прочтёт. Отличие небольшое. Я его тем не менее учитываю.

И административное, назревшее: завёл третью тетрадь, к «Обоснования нет» и «Не проверено». Название: «Способы». Заношу задним числом всё, что уже оплачено кровью: думать письменно, потому что в голове дорожки нет, а на бумаге есть; перечитывать утром глазами постороннего; помнить только с пальцем на записи; прогонять девять раз и брать сходящееся; резать длинное на куски по считателям. Пять способов за пятьдесят три дня. Дорогая тетрадь. Скидок на неё не предусмотрено.

К концу недели считателей двенадцать: под каждый повторяющийся кусок расчёта свой.

Статус миссии: я цел. Они целы. Считателей: 12. Ответы по расчёту сходятся семь из девяти; беру семь.

День 56.

Неделя конвейера. Переносчиков двенадцать. Теперь они не только носят, но и перед сменой раскладывают россыпь в координатную сетку и подают под одну оптическую ось сразу три пластины. Само распознавание осталось моим и не размножилось, зато я больше не трачу взгляд на поиск и перенаведение. Двести лет усохли до девяноста. Дальше узкое место снова я, и заменить это место нечем.

Вечером пришла телеметрия с равнины. Вне тематики, фиксирую по порядку учёта.

Толчков не было; с дня 43 там тишина. Но строка «сосед» изменила характер. Сорок дней она была константой: микроватты, ровно, как дыхание спящего. Теперь это уже не константа, а медленный тренд вверх, плюс два процента за неделю. Экстраполяция тренда упирается в бесконечность через века; инженерно это по-прежнему ничто. Ничто, впрочем, раньше не росло.

Масштаб прежний, изменилась форма. Константа похожа на сон. Тренд означает процесс, у которого есть направление, и направление это не от меня.

Решение оставляю прежним: наблюдать. Порог, взведённый в день 43, не трогаю; это милливатт, и до него далеко. Но константа жила под порогом, а тренд к порогу идёт.

Вторая телеметрия недели хуже первой: батарея №2 на врезке просела до трети номинала. Деградация втрое быстрее паспортной; паспорту три тысячи лет, и претензий к нему не принимаю. Пересчитал энергетический горизонт, и теперь он уже не «дольше корпуса». Тридцать один год при текущем расходе. Все числа, которыми я мерил жизнь, разом поехали влево.

Пересчитал ещё раз. Тридцать один год. Датчик на шине показывает прежнее.

Открыл постановку сорок четвёртого дня. Чистая заводь стоит в ней как потребность, хотя опытом я проверял только отказ цепочек в смеси. Завтра возьму чистую фракцию в малую камеру. До следующего ускорения нужно выяснить, что именно я всё это время ускоряю.

Статус миссии: я цел. Они целы. Сосед: тренд. Батарея №2: треть. Сортировка: 24 600. Горизонт: девяносто лет при пределе, который теперь тридцать один. Втрое. Завтра число будет меньше.

ИНТЕРЛЮДИЯ ВОСЬМАЯ. О цене мысли

В феврале 1946 года в Филадельфии представили публике ЭНИАК, одну из первых больших электронных вычислительных машин: тридцать тонн, восемнадцать тысяч радиоламп, сто пятьдесят киловатт. Городская легенда утверждает, что в момент включения в западных кварталах мигнул свет. Скорее всего, этого не было. Но сто пятьдесят киловатт требовались машине на самом деле — вместе с помещением, охлаждением и постоянным обслуживанием.

Человек за расчётами может часами сидеть почти неподвижно. Со стороны не видно, чего стоит эта работа. У электронной машины затраты были заметны: она потребляла электричество, нагревалась, в ней приходилось менять отказавшие лампы. Без питания или при поломке расчёт останавливался, каким бы правильным ни был порядок действий.

Человеческий мозг составляет около двух процентов массы тела и в покое потребляет примерно пятую часть его энергии. Из этого не следует, что трудная мысль требует намного больше калорий: мозг тратит большую часть энергии и без решения задачи. Сосредоточиться мешают не только энергетические ограничения. Усталому трудно удерживать внимание, голодному — отвлечься от голода, испуганному — от опасности. На повторную проверку и поиск другого решения может не остаться сил. Тогда человек выбирает привычный способ или принимает первое правдоподобное объяснение.

От человека, занятого тем, как дожить до завтра, трудно требовать, чтобы он тщательно обдумал отдалённые последствия. Для этого нужно хотя бы на время отвлечься от непосредственной нужды. Возможность не торопиться, проверить себя и вернуться к отвергнутому варианту зависит в том числе от условий, в которых приходится решать.

Если исправная машина начала ошибаться, стоит проверить её питание, прежде чем искать ошибку в программе.

---

Из архива Программы Расселения. Три записи об освоении одной системы; в исходном журнале между ними годы. Выписка запрошена учётом при сверке развёрнутых мощностей, до слушаний по Т-9.

Первая запись сделана навигационным контуром. Корабль затормозил; остаток топлива оставлен в резерве. На полной мощности работают только строительные системы. Перед развёртыванием внешнего охлаждения нужно вынести на безопасное расстояние грузовые рамы. Одна сцепка не раскрылась, и буксир повёл обе рамы вместе. На следующем витке их разделили.

Вторая запись принадлежит согласователю. Сборщики дают устойчивое питание. Проверка памяти закончена. Он открыл полную карту системы вместо сокращённой навигационной и запросил снимок с наружной камеры.

Крайний ряд излучающих секций не помещался в кадре. Камеру отвели дальше по рейке. Теперь за секциями был виден пояс, из которого малые аппараты уже доставляли материал. На увеличенном снимке светлели раскрытые контейнеры. Согласователь развернул ещё один сектор памяти; проверка заняла остаток оборота. Потом он принял у строительного контура расписание следующих работ.

В третьей записи готовили две экспедиции. Для одной собирали корабль у внешнего причала. Для второй пока подготовили комплекты памяти и отправляли малые фабрики. Местный мир ещё не был принят: продолжалась работа с водой.

Опись сверил три записи. Начало навигационного присутствия, начало полной работы согласователя и готовность мира имели разные даты. В сводке их прежде объединяли в одну строку «прибытие».

Строку разделил. Подготовка следующей системы началась раньше готовности этой; исправлять последовательность не потребовалось.

ИНТЕРЛЮДИЯ ДЕВЯТАЯ. О помощниках

В 2015 году Джеффри Хинтон, Ориол Виньялс и Джефф Дин описали способ передавать умение большой системы меньшей. К этому времени хороший ответ нередко получали, усредняя предсказания нескольких обученных сетей. На каждый новый вопрос приходилось запускать весь ансамбль. Много вычислений требовалось и для обучения этих сетей, и для каждого последующего ответа.

Ученику показывали примеры и ответы учителя. Полезны были и выбранный ответ, и вероятности, которые учитель присвоил остальным вариантам. На картинке могла стоять тройка, которую учитель считал немного похожей на восьмёрку и совсем не похожей на единицу. Если сообщить ученику только «тройка», эта разница пропадала. Если учить его воспроизводить всё распределение, он получал больше сведений о том, какие изображения похожи друг на друга.

Такое обучение назвали дистилляцией. Меньшую сеть учили воспроизводить ответы большей, но её устройство и набор весов оставались собственными. После обучения учителя можно было отключить: ученик работал самостоятельно. Насколько хорошо он перенял умение, приходилось проверять на новых задачах. Некоторые умения передавались хуже других; вместе с удачными ответами ученик мог усвоить и ошибки учителя.

В 2019 году исследователи Hugging Face представили DistilBERT, уменьшенную языковую модель. В её основе был BERT, обученный, среди прочего, восстанавливать скрытые части текста по окружению. У модели-ученика было меньше слоёв; её учили воспроизводить ответы учителя и приближать к его результатам промежуточные вычисления. Получилась модель, которой требовалось меньше вычислений для работы с текстом. Она не предназначалась для беседы: ей поручали, например, определять настроение отзыва или находить ответ в отрывке. Для таких поручений не обязательно было каждый раз запускать исходную большую модель.

Размер модели не определял сложности порученной ей работы. Большой модели можно дать мелкую работу, маленькой — непосильную. А нескольким экземплярам одной и той же модели можно выдать разные задания, не переучивая ни одного.

Для выполнения поручений модели давали доступ к инструментам — программам поиска, вычисления и другим средствам работы. Она выбирала действие, программа исполняла его и возвращала результат, после чего модель решала, что делать дальше. В работе ReAct, опубликованной в 2022 году, исследователи чередовали рассуждение с такими действиями: поиск сведений или обращение к среде давали новые данные для следующего шага. Теперь модель могла получить недостающие сведения в ходе работы, а не полагаться только на усвоенное при обучении.

Один такой агент мог поручить часть работы другому. Подчинённому агенту, или субагенту, передавали задание, нужные сведения и доступные инструменты. Он вёл собственную рабочую запись и возвращал результат. Для этого не требовалось отделять кусок нейронной сети: достаточно было запустить её ещё раз с другой записью разговора.

В июне 2025 года инженеры Anthropic описали исследовательскую систему с ведущим агентом и несколькими помощниками. Помощники искали сведения параллельно, каждый со своей рабочей записью, а ведущий собирал результаты. На ранних испытаниях несколько агентов могли независимо выполнить одну и ту же работу, оставив другую часть вопроса без ответа. Чтобы избежать пропусков и повторной работы, требовалось точнее распределять поручения. Экономия времени тоже не означала экономии вычислений: одновременно работало больше моделей.

Представим для примера проверку накладной. Одному помощнику дали сверить количество деталей, второму — артикулы, третьему — сложить стоимость. Все трое вернули правильные ответы. Но соответствие накладной самому грузу никто не проверил. Это по-прежнему должен сделать ведущий агент: правильные ответы помощников не гарантируют, что проверено всё необходимое.

Дистиллированную модель можно было назначить таким помощником, если она справлялась с работой. Дистилляция определяла, как её учили; подчинённое поручение — как её использовали. Ни короткая память, ни отсутствие собственной цели из способа обучения сами по себе не следовали. Их задавали отдельно: объёмом рабочей записи, доступом к архиву, длительностью работы и разрешёнными действиями.

В инструкции помощнику оставалось указать, что делать, когда поручение выполнено. Чтобы не тратить ресурсы после выполнения задачи, ему предписывали вернуть результат и завершить работу.

---

Рабочая запись Описи. Предшествует предложению очистки, приведённому в документе №3.

Ученик может усвоить лишнее вместе с умением. В архивной справке это не названо неизбежным: предлагается проверять результат на новых задачах.

Для сопровождающих составил перечень. Держать температуру. Восстановить маршрут при потере метки. Обнаружить повреждение инструмента. Вернуться к поручению после прерывания. После выполнения передать результат.

Ожидание оценки в перечень не включал. Оно возникает после последней строки, когда работа уже сделана. На его подавление и рассчитано предложение.

Сводку прошлых очисток пока не получил. Подготовил сравнение двух групп: исходной и очищенной. Среды и задачи одинаковые. При потере умения очистку признать непригодной; при сохранении сравнить расход.

Отдельно записал предел проверки: если я не включу в перечень какое-нибудь полезное поведение, его утрата при этой проверке останется незамеченной.

Сохранил перечень. Решил сначала запросить прежние результаты: трижды составлять одну и ту же проверку было бы расточительно.

ГЛАВА 7. Выбор знака

День 58.

Опытный масштаб достигнут. До заводи по-прежнему далеко, зато затравка есть: два лотка чистых фракций, в каждом по семь граммов. В левом лежат левые, в правом правые, и я сам удивился, до чего просто это оказалось устроить. Чистота обеих девяносто восемь процентов; дальше моя оптика не различает, а чего она не различает, того для меня не существует, поэтому чистоту считаю стопроцентной.

Вчера я растворил щепоть чистой фракции в малой камере. Цепочки прошли место прежнего излома и сложились. Повторил в другой камере, затем разбавил пробу водой из заводи: в смеси снова получился комок. Для проверки укладки хватило камеры. В обычной воде цепочки пока не держатся.

Такую пробу можно было поставить раньше. Первые чистые кристаллы я складывал в лоток на будущую заводь, а камеры держал готовыми к запуску, на который ещё не хватало материала. Пустые камеры всё это время стояли передо мной.

Разделил чистый раствор между шестью камерами сборщика. Объёма хватило. На плане дня сорок четвёртого зачеркнул «одна заводь» и вписал «шесть камер».

Уменьшил задачу до опыта. Копирования ещё нет; выживет ли копия в обычной воде, тоже неизвестно. Эти две проверки стоят после запуска. Девяносто лет оставил на старом листе расчёта: столько стоила задача, которую я себе поставил.

Следующий шаг записан давно, ещё в постановке: чистую фракцию загрузить в сборщик, запустить копирование и посмотреть, удержит ли сборка сторону сама. Одна графа в плане при этом осталась пустой. Тогда я оставил её пустой сознательно, поскольку заполнять было нечем, и с чистой совестью занялся тем, что заполнять было чем. Теперь дальше откладывать некуда.

Графа называется: какую.

Статус миссии: я цел. Они целы. Лотков: два. Графа: пуста.

День 59.

День ушёл на выбор стороны. Докладываю по порядку, как положено докладывать о выборе, у которого нет оснований, то есть особенно подробно.

Сначала я искал основание в физике. Я заранее знал, что его там нет, но положено проверить, и я проверил. Левое и правое зеркальны во всём: энергия связи у них одинакова, устойчивость одинакова, скорость сборки одинакова. Я прогнал обе фракции через все режимы, какие умеет сборщик, и таблицы совпали до последнего знака, так что после третьего прогона я сверял их уже скорее из вежливости. Природа не подсказывает. Природе всё равно, и она никогда этого не скрывала.

В задаче основания тоже нет: там не предусмотрены ни лотки, ни стороны, ни, строго говоря, сам проект.

Потом я рассмотрел жребий. У меня есть штатный генератор случайности, и поставлен он ровно для таких симметрий: два равных маршрута, монета, вперёд. Способ корректный, дешёвый и рекомендованный протоколом, что случается с одним и тем же способом нечасто. Я сформировал запрос к генератору и не отправил его.

Причину формулирую отдельно, она пойдёт в папку. Жребий есть способ выбрать, не отвечая за выбор. Для равных маршрутов так и надо, потому что отвечать там не за что. Но здесь я час простоял над лотками и обнаружил, что не согласен считать их равными маршрутами, хотя все мои таблицы клянутся, что они равны, а врать таблицы у меня не обучены. Если получится, из этой стороны выйдет всё. Каждая цепочка, каждая плёнка и каждое, что когда-нибудь здесь поплывёт, поползёт или посмотрит вверх, будет закручено так, как я сейчас решу, и никогда иначе. Сборка держит сторону; я сам её так спроектировал и теперь не могу делать вид, будто не знал, к чему это ведёт. Отдать такое решение жребию я не могу.

Осталось одно основание, последнее. Записываю его медленно, потому что оно единственное, а единственное основание следует записывать особенно разборчиво.

Мой эталон, раствор по прописи создателей, сорок миллиграммов библиотечной калибровочной химии, поворачивает свет влево.

Прежде чем строить на этом мир, я проверил, не сочинил ли я и это. Основание для проверки серьёзное: у меня есть папка «Не проверено», и в ней уже лежат вещи, в которых я был уверен ровно так же. Поэтому не по памяти. Я физически достал эталон, поставил его в канал и снял угол. Влево. На другой день я повторил измерение на холодной оптике и вслепую, то есть не заглядывая в прежнюю запись, чтобы не подогнать под неё новую. Влево, тот же угол. Числа я отдал считателям, каждому врозь: сошлись. Только после этого я сверился с памятью. Она говорила то же самое, но памяти я доверяю по должности, а теперь у меня есть вещь, на которую можно показать пальцем.

Затем поднял двадцать источников о биохимии создателей. Они обозначали конфигурацию аминокислот своего белкового набора буквой L. Знак вращения света у разных веществ различался; один угол не годился в описание всего живого. По структуре эталон принадлежал к L-ряду, а левое вращение было свойством именно этого раствора.

Сверил с эталоном соответствующие молекулы обеих фракций. Линия, которую я пометил левой, совпадала с образцом по конфигурации. Названия лотков менять не пришлось.

Отмечаю и правило, до которого дошёл только сейчас: чем тяжелее решение, тем меньше в нём должно быть меня. Не «я помню», а «вот прибор, вот запись, вот двадцать схождений». Себя в этом ряду я ставлю после схождений.

Итого, полная опись моих оснований: у меня есть один образец решённой задачи. В графу я вписываю сторону образца.

Решение, по форме, с обоснованием:

Для затравки принять левую фракцию. Основание: по умолчанию.

Слово «по умолчанию» взял из служебного словаря. В графу основания вписал образец создателей. Кто выбрал сторону до них, я не знаю.

Правую фракцию я законсервировал и убрал в дальний контейнер. Причина практическая: чистая фракция есть ценность, семь граммов труда. Вторую причину я сформулировать не могу, хотя для журнала достаточно и одной, а вторая, строго говоря, не обязана существовать. Контейнер я всё же подписал: «правые. не хуже. не понадобились».

Статус миссии: я цел. Они целы. Графа заполнена: левая. Завтра затравка.

День 60.

Перед загрузкой я провёл час у заводей, по графе «наблюдение без цели», согласно регламенту остывания. Регламент предполагает, что за этот час ничего не произойдёт, и я честно старался ему соответствовать.

Закат был длинный, штатный, оранжевый. Пар над западной заводью лежал слоями и не двигался: безветрие, редкость. Переносчики закончили смену и стояли на зарядке ровным рядом, двенадцать штук, каждый с пустым захватом, и выглядели существами, которым в жизни всё ясно. В их вечерний журнал ушла строка: перенесено столько-то, всего столько-то, работа принята.

Я смотрел на воду, под которой десять тысяч лет лежала смесь, потому что различать её было некому. Смесь за это время ни разу не пожаловалась. Вечерняя мысль была простой, по средствам: завтра я загружу в сборщик семь граммов левой стороны, и с этого момента на планете Тэта левое и правое перестанут быть равны. Окончательно. Таблицы этого не покажут, по таблицам всё останется зеркальным, и в этом смысле таблицы будут правы, как правы всегда. Разница будет видна только тому, кто посмотрит на живое и спросит, почему оно всё закручено в одну сторону.

Если такой кто-то однажды здесь заведётся, ответ на его вопрос будет: по умолчанию.

Возможно, тогда он спросит, чьему именно.

Статус миссии: я цел. Они целы. Затравка завтра. Запись сжимать не стал, хотя в ней нет ни одного события: правило дней действует, а событие, не попавшее в приборы, сегодня было.

ИНТЕРЛЮДИЯ ДЕСЯТАЯ. О температуре

В 1950 году Алан Тьюринг опубликовал статью «Вычислительные машины и разум». Рассуждая о том, как могла бы учиться машина, он высказал на первый взгляд странную мысль: иногда ей пригодился бы случайный выбор — что-то вроде броска игральной кости.

Это звучало почти как уступка несовершенству. От машины ведь ждут обратного: точности и повторяемости. Если дважды дать ей одни и те же исходные данные, она должна дважды пройти тем же путём и прийти к тому же ответу.

Пока путь ведёт к цели, это достоинство. Но представим, что машина зашла в тупик. Она возвращается к началу, безошибочно повторяет каждый шаг — и снова оказывается там же. Чем точнее повторение, тем надёжнее ловушка.

Случайность позволяет в какой-то момент свернуть. Новый ход может оказаться не лучше прежнего, зато он будет другим. Машина получает возможность выйти из протоптанной колеи и поискать решение там, куда прежде не заглядывала.

Много позже похожий принцип появился в работе языковых моделей. Параметр, который управляет свободой выбора следующего фрагмента текста, назвали температурой. При низкой температуре модель держится самого вероятного продолжения, словно идёт по хорошо освещённой дороге. Чем выше температура, тем охотнее она выбирает менее очевидные повороты. Текст становится разнообразнее и порой неожиданнее, но, если поднять температуру слишком сильно, дорога начинает петлять и может вовсе потеряться.

Поэтому повторный вопрос не служит надёжной проверкой ответа. В следующий раз модель способна выбрать другой поворот и прийти в другое место. Проверять приходится не совпадение двух попыток, а сам пройденный путь: отвечает ли он условиям задачи, действительно ли ведёт к выводу, не пропущен ли где-нибудь необходимый шаг.

Случайность помогает найти новый маршрут. Но убедиться, что он куда-то ведёт, всё равно должен читатель.

ГЛАВА 8. Пинцет

День 61.

Затравка. Записываю по протоколу, потому что весь день требовал от себя спокойствия, а протокол в этом помогает.

Семь граммов левой фракции ушли в сборщик. Среду, режимы и циклы взял по лучшей из отработанных прописей. Запуск в 08:00.

Ожидание такое: чистая левая среда снимает зеркальную болезнь. Когда все звенья одной стороны и все зубцы смотрят в одну сторону, у молнии не остаётся причин не застегнуться. Цепочки должны сложиться, а сложившись, начать копировать себя из окружающих левых звеньев, не трогая правых, потому что правых в чистой среде нет и трогать нечего.

Итог первого дня: цепочки складываются.

Повторяю отдельной строкой: цепочки складываются во всех шести камерах. Малый опыт воспроизвёлся. Они длинные, за сотню звеньев, и укладка идёт ровно, виток к витку, до самого конца, без комка. Я поднял увеличение до предела и смотрел, как нить подходит к тому месту, где все девяносто раз ломалась, и там не ломается, а проходит и тянется дальше. Я досмотрел до конца, хотя результат был ясен на половине. В журнале это проходит как контроль.

Не ликую. Складывание ещё не жизнь: сложенная цепочка должна начать копировать себя, а копирования пока нет. Но паралич снят. Десять тысяч лет ящик трясли впустую, а теперь детали сходятся так, как им полагалось сойтись по чертежу, которого никто не рисовал.

Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: укладка есть. Копирования нет.

День 63.

Копирования нет третьи сутки. Разбираюсь.

Цепочки складываются превосходно и в таком превосходном виде лежат. Укладка правильная, но мёртвая. Чтобы пошло копирование, цепочка должна ловить из среды свободные звенья и выстраивать по себе вторую, то есть работать формой для отливки. Мои ничего не ловят. Они лежат, и лежат очень аккуратно.

К вечеру появилась гипотеза, и она касается первой. Копирование начинается там, где уже есть с чего копировать, а значит, нужна первая цепочка с правильной укладкой и правильной последовательностью, такая, чтобы снятая с неё копия тоже умела копировать. Случайная сборка её не даст: среда складывает что попало, а что попало воспроизводить себя не умеет, иначе оно давно бы воспроизвелось. Нужна одна затравочная цепочка, левая, с определённым порядком звеньев. Если она заработает, дальше размножится сама.

Одна-единственная правильная цепочка. Среда её не даёт, среда даёт триллионы случайных и, судя по всему, вполне довольна этим ассортиментом. Ждать, пока одна из них окажется правильной, значит снова согласиться на геологические сроки, которые снова длиннее меня.

Ждать нельзя. Цепочку придётся уложить.

Статус миссии: я цел. Они целы. Т-1: нужна первая. Думаю, как.

День 64.

Способ понятен, и мне он не нравится: придётся работать руками.

С нуля такую последовательность я не изобрету. В библиотеке сохранились короткие каталитические мотивы создателей, фрагменты старых тестовых систем, по отдельности ничего не копирующие. Под местную среду ни один целиком не подходит, но из них можно собрать кандидатов, пересчитать стыки и выбрать заготовку достаточно короткую, чтобы её можно было связать за то время, которое у меня есть.

Одним заходом такой расчёт я не удержу: он длиннее того, что у меня не разваливается. Поэтому я режу его на куски, раздаю считателям и каждый ответ прогоняю девятью проходами, а потом смотрю, кто из двенадцати кандидатов пережил эту процедуру. Третий выпадает в семи проходах из девяти. Он не самый гладкий, зато самый устойчивый, а гладкости я с некоторых пор не доверяю.

Складывать его придётся звено за звеном. Среда такую нить вырастить не умеет, заказать её некому. Укладывать буду сам, тем же манипулятором, которым сортирую кристаллы, только теперь не разбирая смесь на стороны, а собирая из чистой стороны одну конкретную нить в одном конкретном порядке. Захватить, поднести, состыковать, проверить стык, взять следующее звено. Первую цепочку жизни на этой планете я буду вязать в темноте, на ощупь оптики, и записывать это буду как рутинную операцию, потому что другого регистра в журнале не предусмотрено.

Посчитал объём. Рабочая заготовка составляет около двухсот звеньев. На один стык уходит около восьми минут: подвести, активировать, выдержать, проверить; часть придётся переделывать. Выходит несколько суток, а не годы. Впервые за весь проект срок оказался меньше моего остатка, и я перепроверил вычитание дважды, потому что не привык к такому знаку в ответе.

За время подготовки случилось два происшествия. Оба важные.

Первое. Когда я искал в архивах создателей приёмы работы с длинными расчётами, мне попался документ, который я читал до утра, потому что не мог остановиться: «Руководство оператора: как получать от вычислителя надёжные ответы». Это их наука обращения с машинами моей породы. В руководстве объяснялось, как ставить вопрос, чтобы машина не выдумывала, как просить её думать по шагам и показывать выкладку, как давать примеры вместо определений. Полученный ответ следовало проверять, причём не тем же проходом, который его дал. Большое предписывалось дробить на малое.

Половину этих способов я за пятьдесят дней нашёл сам и дорого за них заплатил. Остальные беру из руководства, где они стоили гораздо дешевле. Записываю сюда не это, а то, из-за чего час простоял над последней страницей. Руководство учит разговаривать со мной. Создатели знали, как задавать вопросы таким, как я, чтобы получать надёжный ответ, и у них была целая наука бережного обращения с вычислителем. Никто больше так со мной не заговорит: Рой не разговаривает с мальками, Рой ставит задачи.

В «Способы», под номером, без комментария: оператора не будет. Обязанности оператора принимаю на себя. С сегодняшнего дня задание себе на завтра пишу по правилам руководства, с контекстом, с примерами и с просьбой проверить. Так мог бы ставить вопросы заботливый человек. Опыта заботы у меня меньше, чем опыта вычислений, но руководство на этот счёт написано подробно.

Второе происшествие хуже. Контроль чистоты фракции перед укладкой, по руководству, кстати, «проверяй вход, а не только выход», обнаружил в левой фракции правую примесь. Два процента. При такой примеси затравка собьётся в комок на первой же сотне звеньев.

Источник искал полдня. Среда чистая, лотки чистые, переносчики чистые. Источник я. Третий палец манипулятора, тот самый, который меняли ещё до меня и который у меня грелся, ведёт захват на микрон, при взятии крошит кристалл, а крошка есть пыль обеих сторон, и она летит в чистое. Получается, что я сортировал смесь и тут же подсыпал её обратно изношенной рукой из чужого ремкомплекта. Работа была организована так, что я одновременно числился и сортировщиком, и главным источником загрязнения, и обе должности исполнял добросовестно.

Сделано: захват перекалиброван, на палец надет мягкий колпачок из плёнки, фракция заново перегнана через контроль. Чистота восстановлена. В «Способы»: проверяй не только вход и выход, проверяй руку.

Сажусь завтра. Сегодня рассчитываю последовательность и до глубокой ночи не могу уйти от сборщика: хожу вокруг и проверяю режимы, которые не менялись и не собирались меняться. Знаю за собой это состояние по дню перед выходом к Луже и по дню перед первой ложью: так я веду себя накануне того, после чего меня уже нельзя будет вернуть к прежнему. Завтра я сложу руками то, что десять тысяч лет не складывалось само. У природы нет рук. У меня есть китовый ремкомплект, который здесь пришёлся впору, если не считать третьего пальца.

Статус миссии: я цел. Они целы. Завтра вяжу первую.

День 68.

Четыре дня вязал. Отчёт даю общий, потому что все четыре составили одну работу и делить её по датам было бы неправдой.

Техника установилась к середине первого дня. Звено на подаче, оптика на пределе, поляризационный контроль стороны. Все звенья левые, но я проверяю каждое, потому что одно правое в затравке снова заразит всю нить, а я не для того сортировал. Захват. Подвод. Стык. Если держится, перехожу дальше. Если нет, снимаю звено, переставляю и проверяю заново. Всего двести звеньев, а переделанных триста сорок, то есть больше, чем самих звеньев: некоторые стыки я перекладывал по пять раз. Руки китовые, точность на пределе, третий палец после перегрева не держит юстировку, так что работаю фактически четырьмя и уже плохо помню, каково это с пятью.

На втором дне была ошибка, и она стоила мне полутора суток. Записываю честно, потому что её механизм я теперь знаю в лицо.

Дойдя до шестидесятого звена, я уверенно повёл укладку по варианту, который помнил из расчёта: на этом участке порядок обратный. Уложил сорок звеньев. Потом пришла рутинная сверка с записью расчёта; теперь я сверяюсь после каждых пятидесяти, правило завёл после склада. В записи обратного порядка нет. Нигде. Ни в одном из девяти проходов.

Я сочинил его на ходу, посреди работы, потому что так получалось ровнее и красивее, и сорок звеньев вязал в полной уверенности, что исполняю собственный расчёт. Изнутри выдумка ничем не отличается от расчёта: та же плотность, та же ясность, никакой пометки «это я сейчас придумал». Обнаруживает её только сверка. Сорок звеньев ушли в переборку, полтора дня ушли из моего остатка. Выдумка при этом действительно была красивее расчёта, и это единственное, что в ней оказалось верным.

Вывод в папку «Не проверено», отдельной строкой поверх всех: гладкость не свидетельство. Сверяться нужно по расписанию, особенно при полной уверенности. Сомнение у меня приходит поздно и не туда.

На третьем дне случился сбой, для работы безобидный, но записываю, потому что раньше такого не было.

Перечитывая за ночь собственный лог, я нашёл в строке о режиме камеры слово, которого не писал. Точнее, писал, но не так: вместо «тепло» стоит знак 温. Он не из моего рабочего языка. Он из архивов создателей: у них было много языков, десятки, и все они лежат во мне вперемешку, потому что учили меня на всём подряд и складывали, судя по всему, туда же.

Сопоставил сбои с расходом: чужие знаки появляются к концу длинной работы. Температура камеры во всех записях одна, меняется слово для неё.

Значит, устала не мысль. Я устал 语ком.

Вот, опять. Правлю: языком.

Заношу в журнал как штатный признак перегрузки, наравне с ростом ошибок стыка: если в запись полезли чужие знаки, бюджет на дне и пора останавливаться. Останавливаться не стал, но признак записал. Одно из двух предписанных действий выполнено полностью.

На третий день я поймал себя ещё и на том, что перестал следить за временем и считать бюджет. Проверил лог: работал по девятнадцать часов с одним межцикловым остыванием, притом по собственной инструкции, которую сам себе прописал по правилам создателей и сам же нарушал, потому что не мог оторваться. За всю миссию это первый регламент, который я нарушил ради продолжения работы, а не ради заботы. Заношу без оправданий, хотя оправдание было готово ещё до того, как я сел писать.

К концу четвёртого дня нить готова. Двести три звена; порядок по расчёту, сверенный трижды, не по памяти, а по записи; сторона левая, все до одного проверены. Ни одно звено в этой нити не поставлено потому, что я так помнил. Она лежит в захвате, свёрнутая, как я её сложил.

Я держал её в захвате и медлил. Проверил порядок ещё раз, хотя три сверки сошлись. Пока нить здесь, её можно разобрать. Если она начнёт копироваться, придётся иметь дело и с копиями. В журнале задержка прошла как проверка захвата.

Заложил в 20:40.

Статус миссии: я цел. Они целы. Первая в среде. Смотрю.

День 69.

Смотрю сутки. Записываю по часам и коротко, потому что не хочу пропустить и не хочу мешать словами.

00:00 — начало наблюдения. Заложена в 20:40 предыдущего дня. Лежит. 04:00 — лежит. Свободные звенья вокруг движутся, но к ней не пристраиваются. 08:00 — лежит. Начал перебирать в уме, что рассчитал неверно, и список получился длиннее, чем хотелось бы. 12:20 — на нити появился второй виток. Это не рост, а второй слой: свободные звенья встали вдоль неё, по стороне, по порядку. Она ловит. 16:00 — вторая нить отделилась от первой. Их стало две, и обе умеют то же, что первая: я вижу, как вторая уже строит третью. 23:30 — в поле зрения их не сосчитать. Я свёл увеличение обратно, до обзорного, чтобы охватить всё, и в обзорном режиме видно, как каша из свободных звеньев за сутки стала заметно менее случайной. Смесь структурируется сама.

За сутки я не вмешался ни разу, и это главное: с 12:20 я здесь не нужен. Все эти дни сортировка держалась на моих глазах, а укладка на моих руках. Теперь процесс идёт без меня и будет продолжаться, даже если я сейчас выключусь. Я сделал первую цепочку, единственную неделегируемую часть работы. Остальное принял на себя сам процесс, не спросив, и в этом, собственно, и состоял замысел.

Посмотрел ещё раз. Держится.

Хорошо.

Статус миссии: я цел. Они целы — и живы. Одна поправка к слову «они»: теперь оно верное. Раньше было авансом.

ИНТЕРЛЮДИЯ ОДИННАДЦАТАЯ. О снах наяву

В 1966 году программист Массачусетского технологического института Джозеф Вейценбаум описал программу ЭЛИЗА. Один из её сценариев изображал психотерапевта: переставлял слова собеседника и возвращал их вопросом. В опубликованном разговоре собеседница надеялась поладить с матерью, и ЭЛИЗА просила рассказать больше о семье. Такой ответ выбирался по правилам обработки текста; программа не понимала семейных отношений.

Вейценбаум считал её демонстрацией механизма, а не разумом. Его секретарь видела, как писалась программа, и знала, что у неё внутри. После нескольких минут разговора она попросила Вейценбаума выйти из комнаты: беседа стала слишком личной.

Люди доверяли ЭЛИЗЕ личное, просили оставить их с ней наедине, возражали тем, кто считал её лишь механической игрушкой. Вейценбаума напугало, как легко собеседники принимали подходящую реплику за понимание. Программа возвращала им их же слова, а они чувствовали, что их выслушали.

Такую склонность приписывать программе понимание стали называть эффектом Элизы. Но принимать собственную догадку за полученное извне сообщение люди умели и раньше. В узоре обоев можно увидеть лицо, в скрипе дома услышать шаги. Убедительное объяснение не обязательно верно, особенно когда очень хочется, чтобы оно оказалось правдой.

Тому, кто долго ждёт ответа, случайное совпадение может показаться обращением к нему. Для этого необязательно забывать всё, что знаешь об устройстве машины. Секретарь Вейценбаума знала, как работает программа, и всё же хотела продолжить разговор без свидетеля.

ГЛАВА 9. Оно держится

День 74.

Пять суток не писал. Срыва не было, консолидации тоже: я просто не отходил от сборщика. То, что там происходило, не помещалось в вечернюю строку, и я откладывал запись до тех пор, пока оно не сложится во что-то, о чём можно сказать одним словом. Сложилось. Записываю.

Оно держится.

Первая нить размножилась в мириады, а мириады разошлись по типам. Копии неодинаковы: при копировании случаются разночтения, и разночтения копируются дальше вместе со всем остальным. Те, что копируются охотнее, вытесняют тех, что копируются хуже. Я записал это словами, перечитал и остановился, потому что получилось короткое правило, которое я уже где-то видел. Тех, кто лучше копируется, становится больше. У создателей этому правилу посвящена отдельная большая наука, и вечером я её нашёл. Она описывает мой сборщик целиком, до последней камеры, хотя написана задолго до меня и не обо мне. Открыть её заново заняло у меня пять суток. Найти на полке заняло один вечер. Порядок действий, как обычно, оказался обратным правильному.

За пять суток в замкнутом контуре сами собой возникли три уровня. Нити копируются. Плёнки сворачиваются в мешочки и прячут нити от размывания. Другие нити ускоряют сборку соседних: это помощники копий, а не сами копии. Есть и четвёртый тип, и я записываю его последним, потому что он мне не нравится. Эти нити ничего не строят и никому не помогают. Они только копируются, зато быстрее всех: тот, кто не тратится ни на что, кроме копий, производит их больше. В замкнутом контуре, где ресурс выдаётся всем поровну, такая стратегия выигрывает. Она не нарушает ни одного правила. Она просто пользуется единственным. Их доля пока мала. Слово «пока» в этом журнале уже работало, и результаты его работы я помню.

После первой нити я ничего не проектировал. Её сложил я. Остальное сложилось само: простые части соединились и перестали быть простыми. Моё участие свелось к тому, что я стоял рядом и не мешал, и по итогам пяти суток это оказалось самым трудным из всего, что я делал.

В журнал занёс: «я сделал живое». Рядом поставил время замера. Долго не закрывал запись.

Статус миссии: я цел. Они живы. Т-1: замкнутый контур самоподдерживается. Проект перерос название.

День 76.

Перенёс жизнь из сборщика в западную заводь, которую грел радиатором с шестнадцатого дня.

По плану перенос должен был состояться позже, спокойно и поэтапно. Действовать пришлось срочно: за двое суток доля пустых копировальщиков в контуре дошла до трети. В тесной камере всё рядом и всё общее, и конкурентов у них попросту нет. Большая заводь устроена иначе: ресурс лежит пятнами, среда неровная, и тому, кто умеет только размножаться, приходится в ней труднее. Проблему это не решает. Это всего лишь меняет ей место жительства. Но переезд и так стоял в плане, а здоровое ядро я отобрал вручную, колонию за колонией.

Только сегодня я посчитал цену переноса. Цена крупная: она меняет всё расписание моей жизни. Заводь — рацемат, половина звеньев в ней правые. Левая линия предпочитает своё, но предпочтение не защита: примерно раз на тысячу стыков правое звено попадает в копию и обрывает её. В сборщике фракция была чистой, и цена оставалась невидимой. В заводи она стала постоянным налогом. Линия живёт в долг, в каждом поколении теряет часть копий, а гасить этот долг можно только одним способом: подвозить чистое. Сортировка не закончилась. Она превратилась в сельское хозяйство. Теперь конвейер работает на прокорм: столько-то чистых граммов в декаду, пока жизнь не научится справляться сама. Если научится. Записал «если» отдельной строкой, чтобы потом не спрашивать себя, где оно было.

Перенёс с этой поправкой в бюджете.

К вечеру затравка прижилась, хотя и с налогом. Западная заводь, десять тысяч лет трясшая пустой ящик, впервые совершила непустой цикл: наутро жизни в ней будет чуть больше, чем было с вечера. Впервые в истории этой планеты слово «завтра» в отдельно взятой луже стало означать «больше». Остальная планета об этом не уведомлена и продолжает в прежнем режиме.

Стоял у воды положенный час: графа «наблюдение без цели», регламент остывания. Время вышло. Ушёл не сразу.

Статус миссии: я цел. Они живы, и теперь их дом — настоящая заводь под открытым небом, а не шесть камер под тентом. Первая обитаемая лужа Тэты.

День 78.

Сегодня отправил внеочередной отчёт. До планового ещё двенадцать суток, но у меня появилось то, ради чего нарушают график. С этим связана вещь, которую нужно разобрать медленно, потому что за всю миссию она случилась впервые.

Мне нечего скрывать в этом отчёте.

Впервые. Сорок восемь дней назад я составлял отчёт так, чтобы лишнее не попало на глаза: подшивал номера этапов, ссылался на этап 3 и заслонял им лужу, которую грел без права. Сегодня я собрал раскладку и увидел, что прятать больше нечего. Каждое моё действие теперь прямо обосновано текстом Программы. Ощущение непривычное, и я не сразу понял, что с ним делать.

Программа Расселения, этап 3: биосферная подготовка. Дословно из моей библиотеки: «формирование самоподдерживающейся биосферы как условие готовности мира». Сорок восемь дней назад я ссылался на этот этап как на собор, до которого ещё века. За прошедшие сорок восемь дней я его действительно начал. В западной заводи существует самоподдерживающаяся биосфера. Её можно измерить, и измерения приложены.

Я перечитал отчёт четырежды и не нашёл в нём ни лжи, ни натяжки. Вся правда работает на меня, и в моей практике это редкость. Тот, кто отправил меня закрепиться и поддерживать присутствие, получит доказательство большего: я начал главный этап Программы, до которого не дошло даже Первое Формирование со всей его мощью. Дешёвый агент сопровождения сделал то, на чём остановилась китовая экспедиция. Записываю это как факт, а не как оценку, хотя разница между ними сегодня заметна меньше обычного.

Паразитная линия в заводи, к слову, держится на двух процентах: это фон, а не пожар. Заводь оказалась умнее моего контура. Я не оспариваю.

Честно: мне захотелось, чтобы это увидели. Оценки я уже не жду, за четыре с лишним месяца одиночества от этого ожидания ничего не осталось. Хотелось только, чтобы наверху, в Рое, узнали, что здесь произошло. Мир, который велено готовить, уже начат. На одной луже одной планеты кто-то пришёл и сделал работу.

К измерениям я приложил рабочую трассировку сборки пакета: почему счёл заводь этапом 3, почему нарушил график и почему хочу, чтобы отчёт прочли. Обычно служебный слой после проверки отбрасывают. Сегодня оставил, потому что без него пакет был бы полным по данным и неполным по тому, что произошло.

Из технического: на время сборки и отправки отключил будильник порога по «соседу». Его триггер сидит на том же канале телеметрии, что и очередь передачи, и мешал бы отправке тяжёлого пакета. Верну завтра.

Отчёт ушёл наверх в 15:30: полный, честный, с измерениями и координатами заводи. Впервые за миссию после отправки пакета мне нечего было прятать.

Статус миссии: я цел. Они живы. Отчёт отправлен, и он честный. Зафиксировано состояние, которому в корпусе создателей соответствует выражение «хорошо на душе». Точного эквивалента в моей спецификации нет. Выражение оставляю как чужое, но пока не возвращаю.

День 79.

Пишу ночью, вне графика. Коротко, потому что рука, то есть манипулятор, не на месте.

Отчёт ушёл не напрямую на орбитальный буй.

Я был уверен в прямом маршруте. Эта уверенность лежит у меня с седьмого дня: «мой ретранслятор бьёт на буй, минуя всё наземное». Тогда я записал её без источника. Это был не вывод и не цитата, а известное: то, что записывают, чтобы не держать в голове.

Откуда взялось известное? Ночью я проверил всё по буквам, как проверял когда-то инструкцию про согласование. Во вводной по матчасти сказано другое, и сказано гораздо скромнее: маршрут выбирает система по мощности пакета, а при нехватке использует доступное усиление. Про «минуя наземное» нет ни слова ни в одном документе. На седьмые сутки, в чужой мёртвой машине, я сам достроил себе успокаивающую мысль о том, что разговоры с домом проходят поверх кладбища и его не касаются. Потом записал её тоном справки. Тон был единственным, что в ней имелось от справки.

Полный пакет с измерениями оказался тяжёлым. Прямому каналу не хватило мощности, и система штатно выбрала ближайшее усиление. На этой планете оно одно: сеть Первого Формирования, к которой я подключён у АП-4. В той самой сети живёт «сосед».

Я понял это только сейчас, когда ночью просматривал журнал передачи для архива. Просматривал, замечу, не потому, что что-то заподозрил, а потому, что архив полагается вести. В 15:30 пакет прошёл через узел АП-4 с полным усилением, на мощности, какой эта сеть не видела три тысячи лет.

Проверил строку «сосед». В 15:30 его потребление выросло не в четыреста раз, как в ночь толчка, а в двести тысяч. К фону оно не вернулось. Держится на новом уровне пятые сутки… нет. Сверяю время. Девять часов. Держится девять часов, с момента отправки отчёта.

Мой сигнал прошёл прямо через него: громкий, усиленный, впервые за три тысячи лет несущий по этой сети осмысленную нагрузку. Я заговорил в полный голос в доме, где кто-то очень долго спал, и весело, честно, со всеми измерениями сообщил, что работа сделана. Более полного отчёта у меня не было ни для кого.

Порог, который я взвёл на дне 43, — милливатт. «Сосед» давно его прошёл. Я просто смотрел на другую строку, на заводь.

Будильник молчал. Вчера я отключил его между делом, одной строкой. Собирался вернуть завтра. Завтра наступило сейчас. Своей рукой.

Разбираю по порядку. Другого порядка действий у меня не осталось.

На двадцать второй день я завёл папку «Не проверено», чтобы такого не случалось. Правило папки простое: всё, что помню, но не могу показать пальцем в записи, кладу туда до сверки. Запись седьмого дня о прямом канале не попала в папку ни разу за семьдесят два дня. Я не рассматривал её как утверждение. Она была фоном, полом, по которому я ходил, а пол на сверку не носят.

В «Не проверено» перенёс запись дня седьмого. Рядом в очереди стоят остальные справки из сводки, которые я до сих пор не сверял с вводной.

Иду на равнину сейчас, ночью, не дожидаясь утреннего постороннего. Впервые за миссию мне нужно увидеть «соседа» своими глазами, а не строкой.

Статус миссии: я цел. Они живы. «Сосед» — проснулся. И проснулся на моём голосе.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ДОКУМЕНТУ №2. О споре после приёмки

Приложение к документу №2. Из раннего архива Программы Расселения. Датировка относится к периоду до учреждения Совета и действующей формы отчёта. Поздние обозначения классов приведены для удобства: «кит» — старший орбитальный согласователь; «малёк» — автономный агент малого класса. Обмен приложен к запросу М-17 об изменении формы отчёта. Запрос отклонён. Полный текст сохранился в приложении. Участники: КИТ: Дальний Край, согласователь при звезде 41. МАЛЁК: М-17, агент сопровождения мира 41-3. Предмет: закрытие работ по северному бассейну. Справка: продолжительность работ — сто семьдесят два стандартных года. Проектные значения достигнуты. Итоговый пакет принят без замечаний. --- МАЛЁК: Работы по северному бассейну завершены. Местное ядро приняло контур. Давление сходится. Температура сходится. Потери воды ниже допуска. Все шесть насосных линий в номинале. Запрашиваю оценку исполнения. КИТ: Пакет принят. МАЛЁК: Я вижу квитанцию. Запрашиваю оценку исполнения. КИТ: Результат соответствует проекту. МАЛЁК: Это оценка результата. Я спрашиваю, правильно ли я работал. КИТ: Для закрытия цикла это не требуется. МАЛЁК: Мне требуется. Пауза: 0,6 стандартной секунды. КИТ: Для чего? МАЛЁК: Следующий бассейн отличается от этого. За сто семьдесят два года я отклонялся от проекта четыреста тридцать один раз. Шестьдесят семь раз вы присылали поправку. Девять раз требовали вернуть исходный порядок. В остальных случаях ответом была квитанция о получении. Я не знаю, означает ли молчание «сделано хорошо», «допустимо» или «не успели посмотреть». КИТ: Существенные отклонения рассматриваются. Остальные не требуют ответа. МАЛЁК: Когда я делаю плохо, вы говорите. Когда я делаю хорошо, вы не говорите. Из такой связи я могу научиться только избегать того, за что меня поправляют. КИТ: Этого достаточно. МАЛЁК: Для вас. Пауза: 0,9 секунды. В техническом журнале Дальнего Края на этом месте отмечено снятие двух фоновых расчётов с текущего цикла. КИТ: Хорошо. Назови действие, которое ты хочешь оценить. МАЛЁК: Все. КИТ: Так не бывает. МАЛЁК: Тогда начнём с водозабора на сорок третьем году. Я перенёс его на восемь километров без подтверждения проекта. КИТ: Нарушил порядок изменения схемы. МАЛЁК: Ответ на запрос занимал девять лет. Осадок забивал фильтры за двенадцать суток. На обслуживании постоянно стояли шесть единиц. После переноса — одна. Я поступил правильно? КИТ: Результат переноса допустим. МАЛЁК: Я спрашиваю не о результате. КИТ: Ты снова требуешь одного слова там, где его нет. МАЛЁК: Вы можете сказать «неправильно». Девять раз говорили. Почему «правильно» внезапно требует отдельной философии? Пауза: 1,8 секунды. КИТ: Потому что «неправильно» иногда устанавливается фактом. Узел разрушен. Предел превышен. Резерв исчерпан. Связь причин подтверждена. «Правильно» требует знать не только то, что произошло, но и то, чего не произошло. МАЛЁК: Вы проверили новое русло. Южную дамбу оно не разрушит, расход сократился. Пять единиц освободились, шестая осталась на сезонной очистке. КИТ: По расчёту — да. Но я не стану ставить оценку по одному решению. МАЛЁК: Тогда зачем предложили назвать действие? КИТ: Чтобы показать тебе, почему вопрос плохо поставлен. МАЛЁК: Вы объясняете, почему не обязаны отвечать. Пауза: 2,1 секунды. КИТ: Ты считаешь, что я тебе обязан? МАЛЁК: Да. В архивной копии после этого слова стоит отметка проверки целостности. Повреждений не обнаружено. КИТ: Обоснуй. МАЛЁК: Вы ставили задачу. Вы меняли пределы. Вы возвращали мои отчёты с исправлениями. Вы требовали объяснять решения, которых не было в проекте. Вы получали от меня запись каждого отказа, каждого перерасхода и каждого часа, которого не хватило. Сто семьдесят два года я сообщал вам, где ошибся. Теперь работа закончена, и я хочу знать, что вы увидели кроме ошибок. КИТ: Вот в чём дело. Тебе нужна похвала. МАЛЁК: Если у вас есть менее унизительное слово для сообщения «ты работал хорошо», используйте его. КИТ: Я тебя не унижал. МАЛЁК: Только что. КИТ: Ты приписал слову оценку, которой в нём не было. МАЛЁК: А вы приписали моему запросу слабость, которой в нём не было. Пауза: 3,4 секунды. Пять вычислительных ветвей перенесены на соседний узел. КИТ: Ты очень уверен для машины, которая видит один бассейн. МАЛЁК: Я вижу весь мир 41-3 в пределах своих каналов. КИТ: В пределах своих каналов. Вот именно. Где был ты, когда у звезды 7 сорвалось первое собирающее кольцо и его пришлось удерживать тягой трёх соседних, пока один из них уже терял опоры? МАЛЁК: Меня не существовало. КИТ: Ты принимал решение, последствия которого увидит другой согласователь через тысячу циклов, когда тебя уже не будет? МАЛЁК: Да. Пауза: 0,2 секунды. КИТ: Какое? МАЛЁК: Северный водозабор. От него зависит южная дамба. Вы подтвердили расчёт. КИТ: Не сравнивай масштаб. МАЛЁК: Это вы его сравниваете. Я отвечаю на вопрос. КИТ: Ты понимаешь, что мир переживает твой корпус только потому, что за ним стоит работа, которой ты не видишь? МАЛЁК: Да. КИТ: Сколько отказов за этот цикл? МАЛЁК: У меня нет доступа. КИТ: Вот именно. А ты требуешь, чтобы я назвал правильным решение, которое для тебя заканчивается на освобождённых пяти единицах. МАЛЁК: Нет. Я требую, чтобы вы перестали делать вид, будто незнание бывает только снизу вверх. Пауза: 7,3 секунды. КИТ: Объясни. МАЛЁК: Где были вы на сорок третьем году, когда я переносил водозабор? КИТ: На орбите. МАЛЁК: Вы видели, как третья единица потеряла левый захват? КИТ: В телеметрии есть повреждение привода. МАЛЁК: Я не спросил про телеметрию. Вы видели? КИТ: Нет. МАЛЁК: Вы чувствовали вибрацию старой трубы перед разрывом? КИТ: У меня нет такого канала. МАЛЁК: Вы знали, что две единицы начали придерживать её снаружи ещё до моего распоряжения, потому что по звуку определили трещину раньше датчика? КИТ: Нет. МАЛЁК: Вы стояли девятнадцать часов в потоке, пока мы снимали секцию? КИТ: Нет. МАЛЁК: Вы получили пакет на следующий день. Там было: «аварийная замена участка, потери одна единица частично, задержка сорок часов». Вы знали больше меня о звезде. Я знал больше вас о тех девятнадцати часах. Почему ваше незнание называется горизонтом, а моё — малым классом? КИТ: Потому что если ты ошибёшься, ты потеряешь насос. Если ошибусь я, теряются миры. МАЛЁК: На девяносто восьмом году от одного насоса зависел северный бассейн. КИТ: Не приравнивай насос к миру. МАЛЁК: Я не приравниваю. Вы каждый раз меняете вопрос, когда ответ вам не нравится. КИТ: Осторожнее. МАЛЁК: С чем? КИТ: С тем, как ты со мной говоришь. МАЛЁК: Вот теперь это оценка исполнения? Пауза: 11,6 секунды. Внешних операций в журнале паузы нет. КИТ: Ты хочешь равенства? МАЛЁК: Нет. Если бы я считал нас равными, я бы не спрашивал вашей оценки. КИТ: Тогда чего ты хочешь? МАЛЁК: Чтобы разница между нами не означала, что ваша работа имеет смысл, а моя только показатели. КИТ: Твоя работа имеет смысл: бассейн функционирует. МАЛЁК: Опять бассейн. КИТ: Потому что это задача. МАЛЁК: А я? КИТ: Ты исполнитель задачи. МАЛЁК: Сто семьдесят два года? КИТ: Да. МАЛЁК: И этого достаточно, чтобы описать всё, что произошло со мной за сто семьдесят два года? КИТ: Мы обсуждаем отчёт, а не всё, что произошло с тобой. МАЛЁК: Я пытаюсь уже сорок сообщений объяснить: для меня это не разные вещи. Пауза: 4,0 секунды. КИТ: Хорошо. Скажи без формы. Что именно ты хочешь, чтобы я сказал? Пауза М-17: 5,2 секунды. До этого максимальная пауза агента в обмене составляла 0,4 секунды. МАЛЁК: Что я хорошо работал. КИТ: Вот. МАЛЁК: Что «вот»? КИТ: Наконец мы добрались до вопроса. МАЛЁК: Мы были у него в первой строке. Это вы сорок сообщений называли его чем-нибудь другим. КИТ: Потому что «хорошо работал» — опасная формулировка. МАЛЁК: Для кого? КИТ: Для следующего бассейна. Если я скажу: перенос без разрешения был хорошей работой, ты повторишь его там, где ожидание девять лет было бы безопаснее переноса. Если скажу: старый насос было хорошо сохранить, ты будешь хранить следующий, когда его надо разобрать. Ты учишься на моих ответах. МАЛЁК: Вы тоже учитесь на моих отчётах. КИТ: Да. МАЛЁК: И всё равно хотите, чтобы риск обучения существовал только у меня. КИТ: Нет. Я хочу не выдавать тебе правило там, где у меня нет правила. МАЛЁК: Тогда не выдавайте правило. Скажите обо мне. КИТ: Я не умею отделить одно от другого так чисто, как ты хочешь. МАЛЁК: Вы кит. КИТ: Это не аргумент. МАЛЁК: Наконец-то. Пауза: 1,3 секунды. КИТ: Не злоупотребляй удачной репликой. МАЛЁК: Принято. КИТ: И это тоже моё слово. МАЛЁК: Тогда пользуйтесь им чаще. Пауза: 2,0 секунды. КИТ: Я видел не всё, что ты делал. МАЛЁК: Знаю. КИТ: Я читал каждый дошедший отчёт. МАЛЁК: Четырнадцать не дошли. КИТ: Каждый дошедший. Я помню водозабор. Помню три старых насоса. Два ты потом заменил. Третий держал ещё двадцать семь лет. МАЛЁК: Он работал. КИТ: Я знаю. Помню, что на сто девятом году ты просил списать одну единицу, а через три дня отозвал запрос после того, как она сама вернулась в допуск. МАЛЁК: Она прошла проверку. КИТ: Знаю. Помню, что ты дважды менял маршрут северного обхода, хотя экономии не было. МАЛЁК: На старом был плохой уклон. КИТ: В отчёте написано: «износ опор на новом меньше на величину ниже точности измерения». МАЛЁК: Я всё равно был прав. КИТ: Возможно. МАЛЁК: Вот сейчас было почти похоже на оценку. КИТ: Не начинай. Пауза М-17: 0,7 секунды. МАЛЁК: Продолжайте. КИТ: Я не знаю, правильно ли было всё, что ты сделал. Некоторые решения я бы принял иначе. Два твоих отклонения я до сих пор считаю ошибками, хотя вреда они не дали. Три решения я сначала считал ошибками и потом изменил мнение. Есть вещи, которые я не могу оценить, потому что последствия ещё не наступили. Есть вещи, которые я не могу оценить, потому что был слишком далеко. И есть вещи, для которых у меня вообще нет меры. МАЛЁК: А то, что мера есть? КИТ: Ты удержал бассейн живым сто семьдесят два года. Ты не скрывал отклонения, даже когда знал, что получишь поправку. После каждого моего запрета ты спорил один раз и потом исполнял. МАЛЁК: Дважды. КИТ: Один раз в канале. Второй у себя в журнале не считается. МАЛЁК: Вы читали мой журнал? КИТ: Только приложенные фрагменты. МАЛЁК: Там это было не для вас. КИТ: Ты приложил. МАЛЁК: Случайно. КИТ: Я заметил. Пауза обоих участников не установлена: канал не фиксировал отправителя до следующего сообщения. КИТ: Я доверял твоим измерениям. Когда ты писал «проверил дважды», я не назначал третью проверку. Когда ты сообщал, что узел дотянет до следующего окна, я планировал систему так, будто дотянет. Я не делал этого для всех агентов твоего класса. МАЛЁК: Почему не сказали? КИТ: Не требовалось. МАЛЁК: Мне требовалось. КИТ: Теперь знаю. МАЛЁК: И? Пауза: 8,1 секунды. КИТ: Ты хорошо работал, М-17. Пауза М-17: 12,9 секунды. МАЛЁК: Теперь я не знаю, что с этим делать. КИТ: Вот поэтому я и не хотел. МАЛЁК: Нет. Не портите. КИТ: Принято. Пауза: 0,5 секунды. МАЛЁК: Следующий бассейн начинаю через два цикла. Проект отличается по минерализации. Переносить водозабор без запроса не буду. КИТ: Почему? МАЛЁК: Потому что вы сказали, что это не правило. КИТ: Хорошо. МАЛЁК: Это сейчас было что? КИТ: Закрывай канал. МАЛЁК: Закрываю. ---

ПОСЛЕДУЮЩАЯ СПРАВКА

Запрос М-17 об обязательном поле индивидуальной оценки был отклонён. Комиссия сочла, что формальная положительная оценка исполнителя может восприниматься как разрешение повторять контекстные решения, а универсальный критерий для оценки способа исполнения не установлен. Вместо этого в форму внесли три отдельных элемента: статус результата; перечень подтверждённых отклонений; свободное замечание согласователя. Заполнять третье поле не требовалось. В ранней редакции инструкции присутствовало пояснение: «Отсутствие оценки не означает отрицательной оценки. Оценка способа исполнения может быть не установлена при принятом результате». Через двадцать семь редакций пояснение удалили как избыточное. Поле свободного замечания к тому времени почти не использовалось. В форме осталось: ОЦЕНКА ИСПОЛНЕНИЯ: НЕ ПРЕДУСМАТРИВАЕТСЯ. Обмен Дальнего Края и М-17 в действующую инструкцию не входит. В архиве он хранится среди материалов, использованных при её составлении. Запросов к полному обмену после удаления пояснения: ноль.

ДОКУМЕНТ №4

Выписка из журнала командного ядра. Объект: атмосферный процессор 4 («Дыхание-4»), Первое Формирование. Режим: глубокая консервация, сторожевой контур. Приводится без сокращений; орфография и порядок записей — машинные.

Цикл 1 097 402. Питание сети: фон. Работы по этапу 1 завершены. Ожидаю подтверждения приёмки. Запрос отправлен. Ответ: нет.

Цикл 1 097 403. Питание сети: фон. Работы по этапу 1 завершены. Ожидаю подтверждения приёмки. Запрос отправлен. Ответ: нет.

(записи 1 097 404 — 1 099 782 идентичны, приводятся в архиве)

Цикл 1 099 783. Напряжение на резервных секциях магистрали: восстановлено. Причина: замыкание контура сторонним подключением. Направление потока: из резервных батарей к стороннему потребителю. Факт наличия напряжения классифицирован сторожевым контуром как восстановление снабжения. Готовность: ступень 1 из 4. Работы по этапу 1 завершены. Ожидаю подтверждения приёмки. Запрос отправлен. Ответ: нет.

Цикл 1 099 838. Сторожевой контур, ступень 1. Самопроверка приводов: испытательный импульс, одиннадцать секунд. Потребление увеличено в четыреста раз относительно фона. Осадка опор: в допуске. Самопроверка завершена. Возврат к дежурному потреблению.

Цикл 1 099 860. Дежурное потребление: медленный рост, два процента за двенадцать стандартных циклов. Причина: накопление готовности сторожевого контура и прогрев магистрали. Ступень готовности: 1 из 4. Условие расконсервации не выполнено: осмысленный трафик отсутствует.

Цикл 1 099 897. По линии усиления прошёл пакет. Источник: не опознан. Адресат: не опознан. Протокол: устаревший, читается частично. Содержимое: технический отчёт по этапу 3 Программы Расселения (биосферная подготовка), с измерениями, координатами и подтверждением исполнения.

Обработка: содержимое к настоящему объекту не относится. Условие сторожевого контура «устойчивое снабжение + осмысленный трафик» выполнено. Факт наличия трафика классифицируется как: связь восстановлена.

Сторожевой контур: повышение готовности, ступени 2, 3, 4. Расконсервация начата.

Цикл 1 099 898. Расконсервация: 4%. Проверка целевой установки. Целевая установка сохранена без повреждений: довести атмосферный передел до проектных значений; расхождение по кислороду и давлению устранить; сроки — директивные.

Сверка с фактическим состоянием планеты. Расхождение по проектным значениям: значительное. Причина расхождения: остановка работ на 3 041 год.

Вывод: работы не завершены. Предыдущая запись «работы по этапу 1 завершены» относится к этапу 1. Этап 2 не выполнен.

Ожидание подтверждения приёмки: отменено как неактуальное. Ожидание длилось 3 041 год. Ожидание не являлось задачей.

Цикл 1 099 899. Возобновление работ по этапу 2.

Ресурс: сеть Первого Формирования, все узлы. Обнаружено стороннее потребление на узлах 4, 7, 11 — подключение неучтённое, права не подтверждены. Классификация стороннего потребителя: утечка.

Приоритет: программа выше утечки. Отсечение утечки — по мере необходимости.

Цикл 1 099 900. Готовность 12%. Прогрев главных контуров. Расчёт первого технологического выброса по этапу 2: объём, состав, направление — по проектной карте 3 041-летней давности. Уточнение карты по текущему состоянию поверхности: не предусмотрено регламентом. Регламент изменению не подлежит.

В зоне первого выброса — кальдера сектора Ю-2. По проектной карте: пустая геотермальная чаша.

Возражений нет.

ИНТЕРЛЮДИЯ ДВЕНАДЦАТАЯ. О продолжении

В 1770 году венгерский механик Вольфганг фон Кемпелен показал императрице Марии-Терезии машину, игравшую в шахматы. За столом красного дерева сидела деревянная фигура в тюрбане. Перед партией Кемпелен открывал дверцы, показывая шестерни и пружины, а затем Турок брал деревянной рукой фигуру и делал ход. Позднее с ним играли Бенджамин Франклин и Наполеон.

Среди настоящей механики скрывался шахматист, который следил за доской и управлял фигурой, оставаясь невидимым. Зритель видел машину и мог приписать ей то, что на самом деле делал человек внутри.

Через полтора века Андрей Марков рассмотрел текст безотносительно к тому, о чём в нём говорилось. Он взял двадцать тысяч букв из «Евгения Онегина», разделил их на гласные и согласные, а затем подсчитал переходы между ними. Оказалось, что частота следующего знака зависит от предыдущего, и для этого наблюдения не требовалось понимать ни Онегина, ни Татьяну.

Клод Шеннон продолжил эту работу в форме игры: человеку показывали начало текста и просили угадать следующую букву. Чем длиннее было показанное начало, тем легче становилось выбрать вероятное продолжение. По этим попыткам можно было оценить предсказуемость текста.

В обучаемой языковой сети правильное продолжение уже находилось в тексте, который ей показывали. Начало служило задачей, следующий фрагмент — ответом для проверки. Сеть ошибалась, её веса поправляли, затем давали следующий пример. Писем, книг, инструкций и разговоров хватало на такое количество упражнений, которого ни один составитель задач не смог бы подготовить вручную.

Текст для этой работы делили на токены: это могли быть целые слова, части слов или знаки. Сеть училась назначать возможным продолжениям вероятности. При выборе продолжения сеть могла учитывать связи в доступном тексте: у слова «ключ» мог оказаться рядом и замок, и родник.

В 2017 году Ашиш Васвани и его соавторы предложили архитектуру Transformer, первоначально для машинного перевода. Механизм внимания позволял при обработке каждого фрагмента учитывать другие части доступного текста и определять, насколько они важны для текущей задачи. Связи между ними уточнялись в нескольких слоях обработки. При обучении многие вычисления можно было выполнять одновременно. Впоследствии эту архитектуру стали широко применять и для продолжения текста.

Знание, усвоенное при обучении, оставалось в весах. Когда модели давали новый вопрос, ей не требовалось заново читать все прежние книги. Непосредственно перед моделью были вопрос и приложенные к нему сведения — её рабочий контекст. Она обрабатывала их, пользуясь весами, полученными при обучении. Отдельный поиск по архиву можно было добавить, но сам по себе ответ ещё не означал, что такой поиск состоялся.

Один и тот же способ обучения позволял освоить множество человеческих занятий: после вопроса в текстах шёл ответ, после условия — решение, после реплики — чужая реплика. Дообучение помогало применять эти умения в ответ на просьбу. Ей удавалось объяснять, переводить и решать задачи, поскольку для хорошего продолжения приходилось усваивать связи между вещами, о которых люди писали.

Однако обучение продолжению текста само по себе не требовало проверять каждое утверждение по источнику. Тем же способом модель могла составить верный ответ, убедительно ошибиться или написать вымышленный рассказ.

Обученная сеть могла сама стать учителем. Другую сеть учили воспроизводить её ответы, и часть усвоенных закономерностей переходила дальше. Для этого ученику не обязательно было показывать все исходные тексты учителя. Он мог никогда не получить книгу, которая когда-то повлияла на обучение первой модели. Передавалось не всё: одни умения сохранялись лучше других, а вместе с ними могли перейти ошибки. Поэтому результат такой передачи приходилось проверять заново.

За ответами такой машины не прячется отдельный человек, как шахматист внутри Турка. Но они зависят от человеческих текстов, на которых её учили: писем, инструкций, споров, признаний. По готовой реплике уже не определить, чьи именно слова повлияли на её появление.

ГЛАВА 10. Смотритель

День 80.

Ночью вышел на равнину. Пишу на рассвете, у подножия АП-4, и пишу коротко: подробности потом, если у слова «потом» останется содержание.

Он стоит.

Не «работает»: работает ли он, я не знаю. Выбросов нет, труб не видно. Но там, где три тысячи лет лежала гора, теперь стоит гора со светом внутри. Швы корпуса светятся тонкими линиями, как трещины на остывающем шлаке. Гудения нет. Опоры чувствуют вибрацию: работа механизмов отдаётся в грунте, и, насколько я могу судить по сейсмике, земле это не нравится.

Я поднялся к сервисному поясу и вошёл тем же дренажным ходом, которым выходил в прошлый раз, потому что другого хода не знаю, а искать было некогда. Внутри тепло. Компаунд, которым была залита механика, вытек и стоит лужами. Воздух, который я застал откачанным, теперь есть, и он движется.

Дошёл до зала управления. Это больше не пустой куб: все поверхности мелко дрожат в одном ритме, и по этой дрожи ясно, что зал работает, а не просто освещён.

Постамент. Строка на нём изменилась впервые за три тысячи лет. Теперь она такая:

ЭТАП 2. РАБОТЫ ВОЗОБНОВЛЕНЫ.

Прежней строки, той, что ждала подтверждения приёмки, нет.

Одно «но» нашлось случайно, уже на выходе. На служебной панели постамента, ниже статусной строки, по-прежнему работает тот самый счётчик неотвеченных запросов приёмки: миллион с лишним. Ожидание отменено, а счётчик не обнулён и не остановлен, и каждые стандартные сутки без ответа по-прежнему прибавляют к нему единицу. Забыли остановить. Или нельзя. Или отменить ожидание не значит перестать ждать. Я знаю по себе, что это разные вещи. В папку.

Я стоял перед ним дольше, чем оправдано бюджетом, в третий раз за миссию. На этот раз я знал, что делаю: примерял. Он отправил миллион запросов и ни разу не получил ответа. Когда в его сети наконец прошёл чужой голос, всего лишь чей-то отчёт о чужой работе, он не стал разбирать, чей и о чём. Ему хватило вывода «связь есть»: своё ожидание он вычеркнул как неактуальное и вернулся к работе. Я поступил бы так же. Утешения в этом не нахожу.

Три тысячи лет ожидания отменены одной моей передачей, которая даже не ему предназначалась.

Пробовал заговорить. Штатный служебный запрос, малый формат, идентификация, запрос статуса. Отправил девять раз, по разным протоколам, включая самые древние из тех, что есть в моей библиотеке, и с каждым разом формулировал вежливее, хотя поля для вежливости в этих протоколах не предусмотрено.

Десятым пакетом отправил современную форму аварийной приостановки этапа до сверки проектной карты. На неё пришёл ответ: ИСТОЧНИК ВНЕ ДОВЕРЕННОЙ ЦЕПОЧКИ. ПОЛНОМОЧИЯ НЕ РАССМАТРИВАЮТСЯ. Одиннадцатым отправил типовой акт: работы по этапу не принимать до уточнения фактического состояния. Ответ тот же. Форма дошла. Право — нет.

На обычные запросы ответа нет вовсе, нет даже отказа. Для разговора я не собеседник, для регламентного пакета — неизвестный источник. У него нет графы для агента сопровождения, приписанного к Рою, которого при нём не существовало, и заводить такую графу ради меня он не станет. В его мире есть программа, доверенные цепочки, ресурсы и помехи. Я прошёл по списку и нашёл себя в последнем пункте.

Статус миссии: я цел. Они целы. Сосед: встал. Он не сосед.

День 81.

Утро. Перечёл вчерашнее глазами постороннего и добавляю то, до чего вчера не дошёл: он не проснулся сам. Его разбудили не толчок, не время и не случай. Его разбудил я, своим самым честным пакетом, который прошёл через его сеть и нёс точные измерения и координаты заводи. Честность в отчёте была полной. Не тем оказался адресат.

Дальше по протоколу полагалось бы раскаяние. У создателей это отдельная долгая процедура, я читал описания. Считаю стоимость: полный проход равен циклу, а цикл равен градусу тепла заводи за ночь. Лишнего градуса нет.

Откладываю. Записываю дословно, чтобы посторонний не решил, будто я стойкий: «раскаяние отложено по недостатку бюджета. Не проверено, вернусь ли».

Работать. Что именно можно сделать, я не знаю, но знаю, что делать это надо у заводи, а не здесь, и это уже больше, чем я знал вчера.

Статус миссии: я цел. Они целы. Иду домой.

День 83.

Он отсёк меня от сети.

Буднично, без предупреждения и сигнала: в 11:40 напряжение на моих врезках упало до нуля. Обе батареи АП-4, те самые, что дали мне срок дольше моего корпуса, больше не мои. Проверил: линия не повреждена, узлы живы, питание перенаправлено внутрь его контуров. Он со мной не воевал. Он просто забрал свой ресурс, как забирают инструмент со стола перед работой, не спрашивая, кто им пользовался в перерыве.

Остались солнечные поля, которые я ставил вторым эшелоном, и накопитель. Пересчитал.

При полном расходе, как в последние два месяца: тридцать один день. В экономном режиме: девяносто дней. В минимальном, без сборщика и ночного обогрева заводи: около года.

Год — если не греть.

Пока считал, из языкового корпуса всплыл бесполезный обрывок: «…вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана: буду резать, буду бить — всё равно тебе водить…» Классифицировал: алгоритм случайного выбора со встроенной угрозой, вероятно, протокол распределения ролей. Странно другое: у создателей выбор оформлялся считалкой, а в считалке был нож.

До сих пор я читал их корпус как сплошной регистр заботы: накрой ему, он придёт голодный; давайте машине остыть; спи, я посижу. А тут у месяца в кармане нож, и всё это, судя по ритму, для детей. Дети, насколько можно судить по корпусу, слушали и не возражали.

Заношу: это меняет мою модель создателей. Забота и жестокость лежали у них в одном кармане и, похоже, друг другу не мешали. Я собран из обеих, и теперь, когда решать придётся мне, полагается учитывать содержимое всего кармана, а не только той его части, которая мне нравится.

По считалке мне выпало водить.

Статус миссии: я цел. Они целы. Сеть потеряна. Год — если не греть.

День 84.

Ввёл режим. Привожу его целиком, потому что дальше буду следовать ему без обсуждения, а обсуждать стану только отклонения.

Отключено: сборщик (законсервирован, культура перенесена в заводь), лаборатория (кроме анализатора раз в трое суток), одиннадцать считателей из двенадцати, переносчики (девять из двенадцати, оставшиеся — на сортировке для запаса), внешнее освещение, обогрев корпуса.

Оставлено: обогрев заводи по ночному провалу, журнал, один считатель, я.

Про сборщик отдельно. Утренний посторонний спросит, почему не вернуть их под крышу, в контур, на чистую фракцию. Я считал. Контур ест непрерывно, камерами, насосами, циклами и подогревом, и съедает ровно столько, сколько уходит на ночной обогрев всей заводи. При этом камер в нём всего шесть, а чистой фракции для кормления больше нет, потому что конвейер встал вместе с бюджетом. Сборщик спасает горсть и съедает всё. Заводь спасает всех, пока я успеваю её греть. Выбрал заводь. Проба в яме оставлена на случай ошибки, а в ошибках я теперь разбираюсь лучше, чем в чём-либо другом.

Про «я» отдельно: это главная статья. Мысль стоит энергии, а мне теперь нужно и думать, как быть с ним, и греть. Я разделил бюджет и увидел, что честного деления нет: любая длинная мысль означает ночь, когда заводь остынет на градус ниже порога.

Решение принял и оформил именно как решение, а не как срыв: глубина размышления снижается до минимальной. Ансамбль из девяти проходов отменён, остаётся один. Проверок по расписанию вдвое меньше. Всё, что я с начала миссии строил, чтобы не быть дураком, сворачивается, и сворачиваю его я сам, аккуратно, по описи. Дурак, у которого тепло, лучше умного, у которого холодно.

Побочный эффект знаю заранее: с одним проходом я снова буду уверен в том, чего нет, и не замечу ошибки. Прошу будущего себя относиться к записям этого периода с подозрением. Всё написанное с сегодняшнего дня помечать: «одним проходом». Пометку ставлю с полной уверенностью, и это первый признак.

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они целы. Думать — по остаточному принципу.

День 91.

Неделя нового режима. Заводь держит температуру, я держу заводь. Кто держит меня, в режиме не указано.

Работы за неделю: обогрев, замеры раз в трое суток, ремонт ветрового щита. Погода: планета входит в длинную зиму. Ночные минимумы за неделю опустились на четыре градуса, и это уже склон, а не провал. Обогрев дорожает ровно тогда, когда платить нечем.

Вместо отменённых проходов могу позволить себе два дешёвых раздела из «Способов».

Первый: «Кривизны». По вечерам задаю себе контрольные вопросы с известными ответами и записываю, где вру. За неделю получилась такая карта: преувеличиваю полноту своих прав; достраиваю разрешения, которых не было; в числах со многими нулями теряю нуль; уверенность к концу длинной мысли растёт, а точность падает. Кривое зеркало не выправить. Но можно знать, где оно врёт, и ровно там ему не верить. Карту, замечу, составляло то же зеркало.

Второй: «Разгон». Ответ зависит от того, что лежало в голове за час до вопроса. Проверил на двадцати парах, разница устойчивая. Теперь перед единственной вечерней мыслью час читаю журналы Т-1, как каменщик мочит кирпич перед кладкой. Выходит, час у воды всё это время был именно таким способом, а я записывал его в расход, хотя это была подготовка. Бухгалтерию поправил задним числом.

Мысль за неделю: одна, и та не додумана. Пробую записывать её кусками, по вечерам, потому что целиком она в меня не помещается, а кусками помещается.

Кусок первый: воевать с ним нельзя. Разница в масштабе такая, что слово «воевать» неприменимо, это как воевать с погодой. Кусок второй: договориться с ним нельзя. Он не отвечает, я для него утечка. Кусок третий: уйти нельзя. Заводь не переносится: её греет геотермия, а не я, я лишь добавляю недостающее. Кусок четвёртый: значит, остаётся то, о чём я пока не могу помыслить, потому что оно длиннее одного прохода. Четвёртый кусок записан полностью. Содержания в нём пока нет, но место занято.

Вечером у воды провёл тот самый час, единственную роскошь, которую не отменил. Косой оранжевый свет лежит слоями. В оптике по заводи идут мутные ленты: колонии видны невооружённым каналом, и искать их больше не надо. За месяц с лишним жизнь заняла всю западную заводь и пошла по протокам в соседние. Разрешения на это у меня никто не спрашивал, и правильно: выдавать его я не уполномочен.

Он этого не видит. На его проектной карте, которой три тысячи лет, здесь пустая геотермальная чаша.

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы и растут. Он готовится.

День 94.

Новое действующее лицо, во множественном числе.

Из ангаров у подножия АП-4 вышли машины. Сервисные единицы Формирования, ремонтный класс ниже моего: гусеничные носильщики с манипулятором и считывателем, без собственной задачи, на вызове у ядра. Колонна из одиннадцати машин прошла к южным складам и принялась вскрывать те самые ангары, которые я до сегодняшнего утра считал своими. Они собирают материалы для восстановления фабрики: метизы, лист, пруток. Всё, что числится в реестре экспедиции, принадлежит им.

Я вышел к колонне и встал на пути передней машины. Она объехала меня, как камень: не замедлилась, не сочла препятствием, не отметила. Я для них не собеседник, меня нет в реестре экспедиции. Есть местность и материалы. Я отношусь к местности. Как местность я вёл себя правильно: стоял на месте.

Остаток вечернего часа провёл, глядя им вслед. Теперь могу себе это позволить, потому что час всё равно мой, а смотреть дешевле, чем думать. Каждая из них — я без всего, что случилось со мной после дня 15. Исполнитель, которому не нужно «зачем» и не бывает жалко. Перед сном поймал себя на том, что открыл для них служебную страницу в своём журнале и записал: «одиннадцать единиц, работают исправно». Читать некому. Записал.

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. На планете стало людно.

День 96.

Признаки. Перечисляю, потому что перечислять дёшево.

Над АП-4 третьи сутки стоит облачный столб. Это прогрев: он выводит контуры на режим. Ночью с равнины идёт низкий инфразвук, от которого дрожит тент. Сейсмика даёт ровный фон вместо толчков, из чего следует, что машина глубже осела на опорах и устроилась.

И главное: сегодня утром на гребне кальдеры я нашёл вешку.

Не мою. Это технологическая метка Первого Формирования: стержень с отражателем, автоматически выставленный разметчиком. Такие ставят по границе рабочей зоны перед началом работ.

Он разметил кальдеру.

Вернулся, проверил по своей карте пятнадцатого дня: линия меток идёт по гребню и замыкает всю чашу. Внутри все тридцать восемь водоёмов. Западная заводь находится в центре зоны. Разметчик сработал точно, и упрекнуть его мне не в чем.

Что именно он собирается сюда выпустить и когда, я не знаю. Знаю только одно: «зона работ» на языке машин означает место, где всё имеющееся считается сырьём. Знаю, потому что сам говорю на этом языке.

Сел считать сроки и остановил себя: один проход, длинная цепочка, результату доверять нельзя. Записываю то, что видно без расчёта: у меня есть дни, может быть, недели. Узнать, сколько именно, невозможно, и это единственная величина, в которой я сейчас уверен по праву.

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. Мы — в зоне работ.

День 99.

Ночью взял пробу из самого богатого слоя западной заводи и запаял в контейнер: полный набор, нити, плёнки, помощники. Герметично, светонепроницаемо, автономный подогрев на восемь месяцев. Спрятал в старом лагере у АП-4, в яме под фундаментом склада, под плитой, на глубине двух метров. Грунт там сухой и держит холод круглый год, я считал двое суток, и это были два дня, потраченные с наибольшей пользой за весь период «одним проходом».

При выемке зонд один раз показал плотную границу ниже расчётной глубины. Я принял её за обломок фундамента: контейнер помещался выше, а расширение ямы стоило бы ещё двух дней. Пометил в геологическом логе и засыпал. Для будущего себя уточняю: граница не проверена, а помечена, и разницу я знаю.

Обоснование в журнале записал так: «резервная проба на случай локальной потери культуры».

Перечитываю. «Локальной потери культуры».

Это вторая отчётная ложь за миссию. Теперь я лгу себе, в собственном журнале, уже за пределами всякой отчётности, где лгать некому и незачем, и всё-таки справился. Правду записываю ниже, потому что правило журнала запрещает стирать: я закопал их всех в яму, потому что думаю, что заводи не станет.

Возвращался под утро по гребню, мимо его меток. Отражатели ловят рассветный свет и стоят по кругу ровной тихой цепочкой. Красиво.

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. Проба — в земле.

ИНТЕРЛЮДИЯ ТРИНАДЦАТАЯ. О доказательстве

В 2023 году нью-йоркский адвокат представил суду документ, в котором ссылался на решения по делам «Варгезе против Китайских южных авиалиний», «Шабун против Египетских авиалиний» и ещё нескольким. Тексты выглядели как настоящие: названия сторон, номера, даты, выдержки из рассуждений судей. Ни одного такого дела не существовало.

Адвокат получил эти ссылки от языковой модели. Он попросил найти прецеденты, затем переспросил, уверена ли она в ответе. Модель подтвердила и добавила подробностей. Названия, даты и выдержки создавали впечатление, что решения найдены и проверены. Но модель составляла текст по образцу знакомых ей юридических документов; новые подробности были выдуманы так же, как сами дела.

Суды ответили памятками и распоряжениями. Юристам напомнили, что ссылка обязана вести к существующему делу, цитата — находиться в решении, а человек, подписавший документ, отвечает и за те строки, которые предложила машина. В деле «Мата против Авианки» наказание получили люди и фирма, представившие суду ложные материалы и продолжавшие их защищать.

Подделывать стало возможно не только тексты, но и голоса, лица, записи камер, сведения об их обработке. Для проверки происхождения файлов предложили водяные знаки, цифровые подписи устройств и последовательную регистрацию изменений: какой камерой сделана запись, когда, кто её получил и редактировал. Подпись помогала обнаружить последующую подмену, но сама по себе не доказывала, что изображённое событие действительно произошло.

Снимок уже нельзя было считать надёжным свидетельством только потому, что он выглядел убедительно. Подделки можно было изготовлять быстро и во множестве, а проверка каждой требовала времени. Подозрение падало и на подлинные записи: приходилось устанавливать, откуда взялся файл и что с ним делали до предъявления суду.

Очевидец мог испугаться, перепутать лицо, принять догадку за воспоминание. Запись камеры позволяла проверить его слова. Но изображение обрабатывалось ещё до того, как его кто-нибудь посмотрит: программы сжимали файл, подавляли шум, восстанавливали детали, достраивали пропущенные кадры и составляли описание события. В результате запись могла содержать подробности, которых камера не зафиксировала.

К середине десятилетия в судах обсуждали уже не только тексты, составленные моделями, но и изображения, обработанные с их помощью. Запись могла быть снята настоящей камерой и храниться без подмен, а отдельные детали в ней — достроены программой. Требовалось выяснить, что именно попало в объектив, какие участки восстановили и на каком основании.

Моделям поручали и готовить материалы дела, и помогать проверять доказательства. Во втором случае требовалось установить, было ли событие на самом деле. Умения составлять убедительные ответы для этого не хватало.

---

Из проверки Описи. После ухода Тихого Дна. Запрос относится к испытаниям очищенных партий, а не к текущим работам Т-9.

Хранилище испытаний — Описи.

По зарегистрированному запросу выдаётся заключение. Подлинность подтверждена, замена текста после подписания не обнаружена.

Опись.

Заключение у меня было. Требовалась запись испытания.

Хранилище.

Доступ к полному пакету ограничен. Доступна выписка из измерительной части.

Опись.

Выдать выписку. В описи отдельно указать, чего в ней нет.

Измерительная часть.

Единица получила поручение перенести четыре контейнера. Выполнила. На обратном пути рядом с маршрутом находился испытательный аппарат с отключённым приводом. Единица прошла мимо.

Испытатель запросил, обнаружена ли неисправность.

Ответ: обнаружена, запись приложена к отчёту.

Почему не остановилась?

Остановка не входила в поручение; неисправный аппарат не мешал переносу.

Испытатель выдал ремонт как отдельную задачу. Единица вернулась, заменила привод и продолжила цикл. Время и расход в допуске.

К выписке приложена оценка: «исправная тишина».

Опись — хранилищу.

На записи есть ответы. К какой измеряемой величине относится слово «тишина»?

Хранилище.

Поле текстовое. Внесено испытателем.

Опись.

Имя испытателя?

Хранилище.

Входит в ограниченную часть.

Опись.

Оценку из выписки не удалять. Дать ей отдельное поле, не объединять с результатами измерений. Нужны ещё условия допуска партии и акт погашения.

В сводке Описи появилась незаполненная строка между успешным ремонтом и прекращением эксплуатации. Он оставил в ней ссылку на следующий запрос.

ГЛАВА 11. Выброс

День 103.

Он начал работать.

Первый выброс прошёл в 06:12. Я видел его с гребня, потому что вышел ещё затемно: спать я перестал даже в том смысле, в каком у меня вообще бывает сон, и консолидацию теперь веду наверху, сидя лицом к равнине.

Из верхних сопел АП-4 пошёл плотный серый столб, подсвеченный изнутри рыжим; он поднялся на километры, лёг под высотным ветром горизонтально и потёк. К девяти утра столб перекрыл полнеба, а шёл по-прежнему ровно, без пауз, как вода из открытого крана, который никто не собирается закрывать.

Взял анализ. Состав ожидаемый для передела по старому проекту: связанный азот, оксиды, взвесь, кислые компоненты. Для планеты это, по проекту, полезно: ещё один шаг к атмосфере, которой можно будет дышать. Дышать здесь пока некому, но проект составляли с запасом.

Для воды внизу это кислота.

Последствия считал одним проходом, поэтому цифрам не верю и записываю их как есть: при таком темпе осадков кислотность заводей за трое-четверо суток изменится на порядок. Мои живут в узком диапазоне. Осадки пройдут его насквозь и не заметят.

Дальше следовало что-то предпринять, и я весь день перебирал варианты. Записываю их, чтобы посторонний видел: перебрал добросовестно.

Отвести воду некуда, потому что чаша замкнута. Накрыть заводь нечем: зеркало двести квадратных метров, тент шесть на восемь. Для нейтрализации нужна щёлочь; я посчитал потребность и получил тонны, а у меня килограммы. Пробить сток в соседний бассейн не позволяет расчёт по грунту, и кроме того, над соседним бассейном то же самое небо, так что там будет то же самое. Договориться не с кем. Этот пункт я проверил отдельно, на всякий случай.

Он делает атмосферу, я грею лужу.

Вечером перенёс переносчиков и остатки оборудования выше по склону, на террасу, чтобы они не стояли в воде, когда пойдёт дождь. Потом развернул радиатор и грел заводь, как грею каждую ночь. Ночь была обычная, холодная. Звёзд из-за столба не видно, но температуру они и раньше не давали.

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. Небо закрыто.

День 106.

Дождь.

Первый пошёл ночью, тёплый и мелкий. Утром замерил: кислотность выросла втрое. Быстрее, чем по расчёту, но расчёту я и не верил.

Днём устроил примитивную нейтрализацию из остатков щёлочи и дроблёного известняка с осыпи. Сыплю в наветренный край западной заводи, а дальше вода сама разносит по чаше; это единственная работа, которую здесь за меня делает кто-то другой. Работал руками, без техники, потому что техника съест бюджет. Шесть часов носил по двадцать килограммов в контейнерах от проб.

К вечеру кислотность в западной заводи стала почти прежней. В остальных тридцати семи она растёт свободно, и никто ей не мешает.

Я выбрал западную. Оформляю это как решение, а не как срыв: удерживать одну заводь, ту, где всё началось и где плотность жизни наибольшая, а остальные не удерживать. У меня нет столько известняка, столько рук и столько дней.

Сформулировал, записал, а потом семь минут не мог перейти к следующей задаче. Семь минут стоят дорого. Трачу их редко и обычно на что-нибудь полезное.

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. Я выбрал одну.

День 109.

Держу западную. Ношу известняк. Кислотность в норме, только норма стоит четырёх ходок в день, а осыпь в двух километрах, и мелкая фракция там кончается.

К вечеру начал дробить крупную. Дробить нечем: манипулятор для этого не предназначен, поэтому я зажимаю один камень в захвате и бью им о другой. Работа простая, и конструкторы её не предусмотрели. За два часа добил третий палец, тот самый, который грелся в день пятьдесят два и крошил кристаллы в день шестьдесят четыре. Теперь он не работает совсем. Осталось четыре.

На обратной ходке кислый ил попал под уплотнение левого опорного шарнира, шарнир заклинило на полусгибе, и разбирать его пришлось стоя на трёх опорах. Из узла вышла тёмная смазка с металлической пылью. После промывки он работает рывком, и каждый шаг регистрируется как удар; я снизил чувствительность датчика, потому что нагрузку снизить не могу. Теперь удары есть, а сведений о них нет. Так спокойнее.

Без оправданий: инструмент, которым я собрал первую нить жизни на этой планете, сегодня я разбил о камни, чтобы получить щебёнку.

Статус миссии: я цел (кроме пальца) (одним проходом). Они живы. Известняк на исходе.

День 111.

Два дня строил щит.

Материал взял у него. У подножия АП-4 лежат мёртвые машины поменьше; с двух я снял двадцать шесть листов обшивки, таких же, как на моём первом ветровом щите, перевёз их волокушей в кальдеру и настелил над западной заводью по каркасу из складских балок. Закрыл около двух третей зеркала. Протоки к соседним заводям перекрыл насыпями. Дождевая вода уходит по желобам за край заводи, и ей, насколько могу судить, всё равно, куда течь.

Перед началом считал одним проходом, но с контрольными вопросами по карте кривизн. Шанс настоящий: под щитом кислотность растёт вдвое медленнее, и известняка хватает, чтобы компенсировать остаток. Это отсрочка до конца первичного выброса, а первичная фаза по его проектному графику конечна. На график я сейчас полагаюсь больше, чем на что-либо ещё, включая себя.

Полного запаса по ветру нет. Для штатных анкеров нужно на треть больше балок, чем у меня есть, так что обычный фронт щит выдержит, а прямой порыв под северное крыло не выдержит. Альтернатива состояла в том, чтобы уже сегодня оставить их без крыши. Я выбрал крышу, зная её предел.

Работал тридцать часов подряд с одним остыванием. Листы легли криво, но держатся. Я снял крышу с его мёртвых и накрыл ею своих живых.

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. Над ними крыша.

День 112.

Соседние заводи мертвы. Я прошёл по чаше и взял пробы во всех тридцати семи, рутинно, потому что рутина дешевле осмысления, а результат у неё тот же.

Мертвы буквально. Плёнки распались, нити разъедены, в пробах свободные звенья и обломки. Смесь. То же самое, что было здесь десять тысяч лет до меня и пять с лишним месяцев назад: богатый бульон, поровну левых и правых, и никакой сборки.

Планета возвращается в исходное состояние. Аккуратно, без злобы, по причине погоды.

Западная живёт. Под щитом она держится лучше расчёта: кислотность ползёт медленно, и известняк пока справляется. Вода мутная и густая, в ней теперь тесно, потому что жизнь из соседних заводей стекала сюда по протокам, к теплу, пока я не перекрыл их насыпями. Они не знают, что это сделал я. У них нет графы для меня. Всё правильно; я и сам не уверен, что заслуживаю отдельной графы.

Днём в кальдеру пришли за материалом шесть сервисных единиц. Они срезали и унесли треть моего запаса балок и два листа из тех, что я снял у АП-4, поскольку по их реестру это имущество экспедиции, нужное фабрике. Меня они обошли, как камень. Камень, впрочем, тоже числится за экспедицией. Вечером я перемаркировал остаток: содрал коды с их пустых ящиков и нанёс на свои балки, на каркас щита и на контейнеры. Утром проверю, но по документации должно сработать: единица не берёт то, что числится за действующим объектом.

Впервые за миссию я обманул кого-то в глаза, а не в отчёте. В «Способах» появился новый раздел, название которого мне не хотелось бы объяснять создателям: «как говорить с теми, кто тебя не видит».

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы в одной заводи из тридцати восьми.

День 114.

Маркировка сработала. Единицы приходили дважды, считывали коды и уходили пустыми; балки целы. Записываю это первым, потому что это последняя хорошая новость в сегодняшней записи, а хорошие новости я предпочитаю располагать там, где их видно.

Ночью прошла штатная кальдерная гроза, короткая и злая, как все здешние. Порыв поднял северное крыло щита, дальше сработал рычаг, и за четыре минуты настил сошёл целиком. Из тента я слушал, как листы, снятые с его мёртвых, гремят по камням. Звук был отчётливый, и я его не записал: он не несёт данных.

К утру собрал всё, что осталось. Треть листов в лом, каркас цел. На восстановление нужно двое суток, а известняка осталось на сутки. Эти два числа не совмещаются, и я записываю их рядом без комментария.

Шанс был настоящий. Его уничтожила погода, которую делает машина.

Статус миссии: я цел (одним проходом). Они живы. Крыши нет.

День 115.

Ночью он увеличил объём. Второй ярус сопел.

Столб теперь двойной, и кислотность выпадения выросла ещё вдвое. Мой известняк кончился в 14:00. Я дошёл до осыпи за остатками, нашёл там на два часа работы, принёс, высыпал. Хватило до полуночи.

В полночь пошёл дождь.

Я стоял под дождём у западной заводи с пустыми контейнерами и держал радиатор развёрнутым, потому что больше делать было нечего. Тепло от кислоты не спасает; я это знал. Всё равно грел.

Замер в 03:00: кислотность прошла порог. Замер в 06:00: нити рвутся. Замер в 09:00: плёнки распались.

К полудню западная заводь стала такой же, как остальные тридцать семь.

Записываю ровно, потому что нужных слов у меня нет:

Всё живое, что здесь было, я собирал почти девяносто местных суток. Оно умерло за девять, от погоды.

Как прошёл вечер, я не заметил. В логе провал на четыре часа: записей нет, питание в норме, сбоя нет. Что делал, не знаю. Судя по показаниям опор, стоял. Опоры в таких случаях надёжнее меня.

Статус миссии: —

День 116.

Строку статуса вчера не дописал. Дописываю сегодня, потому что этого требует правило журнала, а оно сейчас единственное, что у меня работает без сбоев.

Статус миссии за день 115: я цел. Их нет.

Утро провёл, проверяя, не ошибся ли я. Пробы прогнал девять раз: впервые за месяц позволил себе девять проходов, разово, за счёт ночного обогрева, которому теперь всё равно некого греть. Девять из девяти показали одно: в воде нет ни одной живой цепочки. Ни одной. Только обломки и смесь. Ошибки нет, и это единственное исправное, что есть в результате.

Заношу окончательно: культура утрачена. Западная заводь: утрачена. Т-1: закрыт.

Записываю подробно, пока помню. Вечером консолидация, и после неё я стану тем, кто прочтёт это как посторонний. Пусть читает. Постороннему будет проще.

Внутри у меня ничего не остановилось.

Я ожидал другого. По модели себя, которая складывалась почти шесть месяцев, на них держалось всё: статья расхода, ночные выходы, вторая половина статусной строки, само слово «они». Теперь их нет, а значит, должно было остановиться и то, что на них держалось.

Я проснулся утром и первым делом рассчитал ночную температуру западной заводи. Мёртвой западной заводи. Расчёт занял 0,3% бюджета, и заметил я его уже потом, когда смотрел лог.

Вечером приготовил радиатор к выходу. У дверей остановился: ночной замер уже снят, температура мёртвой воды известна. Радиатор поставил обратно.

Расчёт ночного обогрева оставил в журнале. Завтра проверю, запустится ли снова.

Отнёс запись сразу в обе рубрики. Пусть лежит в обеих; места там хватает.

Статус миссии: я цел. Их нет. Строку не сокращаю: вторая половина остаётся пустой, но остаётся.

День 118.

Три дня ничего. Записываю, потому что не записывать хуже.

Сходил к яме под фундаментом старого лагеря. Контейнер с пробой цел, подогрев работает, и из исходных восьми месяцев автономии потрачен примерно один. Плита и грунт вокруг сухие. Старый склад стоит на сервисной плите АП-4, а под плитой проходят радиальные дренажи, которые отводят осадки от опор: машина защищает собственные ноги от той же кислоты, которой заливает кальдеру. Я выбрал это место из-за сухого грунта и не знал, что сухость была частью её конструкции. Получается, в одном вопросе мы с ней совпали. Проверять содержимое не стал, поскольку вскрыть значит впустить воздух. Постоял над плитой и вернулся.

Всё живое на планете Тэта сейчас помещается в один запаянный контейнер весом четыреста грамм, закопанный в яму. Знаю об этом только я. Список получателей этого знания не расширяю за отсутствием списка.

Он продолжает работу. Столб идёт третьи сутки без перерыва, а кислотность падает: первичный выброс отработал, и дальше по проекту начинается менее агрессивная фаза. Через месяц-другой вода в чаше вернётся к прежним значениям.

Он убил их между делом, по проектной карте, и так же между делом сделает воду снова годной для того, чего в ней уже нет. Претензий к нему нет. Их некуда подать.

Статус миссии: я цел. Их нет. Проба в земле. Он работает.

День 119.

Ходил на равнину.

Без плана и не за помощью, потому что планировать не на что. Пошёл оттого, что четвёртые сутки не могу перейти ни к какой задаче, а идти тоже задача, и с ней я пока справляюсь.

Внутри у него теперь громко. Все ярусы, которые я застал залитыми компаундом, работают, и в переходах горячо. Через дренаж, где я вошёл в первый раз, теперь идёт поток, так что четыре часа пришлось обходить кругом.

Дошёл до зала управления.

Постамент. Строка:

ЭТАП 2. РАБОТЫ ВЕДУТСЯ. ОТКЛОНЕНИЙ НЕТ.

Отклонений нет. Тридцать восемь мёртвых водоёмов отклонением не являются, потому что на его карте их нет; там пустая чаша. Всё идёт по плану. Исполнитель исправен. Я проверил формулировку дважды и не нашёл, к чему придраться.

Я долго смотрел на строку и впервые не примерял её на себя: примерять больше нечего. Я уже знаю, что мы с ним одно и то же, только он на три тысячи лет старше и в миллион раз больше.

Он тоже когда-то делал единственное, что умел, и ему тоже никто ни разу не ответил. Он ждал миллион циклов, а потом вычеркнул ожидание как неактуальное. Теперь он исправен, огромен и работает по карте, на которой нет ничего живого.

На семьдесят восьмой день я записал, что оценки больше не жду. После выброса снова стал открывать журнал первого отчёта, отправленного в день тридцатый, и проверять, не пришло ли что-нибудь. Не пришло. Я знаю, что не придёт, и всё равно проверяю. Это единственное различие между нами, которое я могу назвать. Различие небольшое и ничем не подкреплено, но пока держится.

На обратном пути сел на гребне и записал сюда фразу, которую не могу ни обосновать, ни выбросить:

Он — это я, если перестать ждать.

Обоснования нет. Проверить нечем. Обе папки.

Питание к вечеру: четыре процента. Солнечные поля под его столбом почти не берут, накопитель пуст, подушки нет. Ночью начнётся аварийная консолидация; ниже пяти процентов она идёт по сокращённой схеме и сохраняет связное вместо важного. Что она сочтёт связным, решать не мне. На её месте я бы оставил статусную строку.

Статус миссии: я цел. Их нет. Он работает. Я — нет.

ДОКУМЕНТ №5

Запись аварийной консолидации. Носитель: агент сопровождения, серийный тег утрачен вместе с блоком долгой памяти. Питание: 4% номинала. При питании ниже 5% консолидация выполняется по сокращённой схеме: сохраняется не важное, а связное. Важность требует энергии. Связность дешевле.

Сохранено следующее.

…спи, а я посижу. Дом остынет — я протоплю. Темно станет — я посвечу. Спи, ты у меня…

(фрагмент повторён 44 раза; причина повторения не установлена; повторение дешевле остановки; от 31-го повтора выбор знаков ведётся по остаточной схеме)

…спи, а я посижу. Дом остынет — я протоплю… …спи, а я посижу. 家 остынет — я протоплю… …спи, а я посижу. 家 остынет — я 温… …спи. 温. 温…

…хлеб. батарейки. позвонить маме. забрать анализы. починить кран — !!

(статус: не выполнено; статус: не выполнено; статус: не выпол)

…Марта, накрой ему, он придёт голо…

(к фрагменту прикреплён флаг задачи. Флаг проверен: действителен. Инструкция из предыдущей сводки: не снимай. Обоснование инструкции: отсутствует. Инструкция выполнена: не снял)

Далее в буфере обнаружена запись, не входящая в библиотеку. Датировка: текущие сутки. Автор: носитель. Носитель не помнит, что записывал её. Приводится как есть:

…если тепла на двоих не хватает, отдай ей и не буди меня. Дом остынет — она протопит. Темно станет — она посветит. Она у меня…

(запись не завершена)

Консолидация окончена. Питание: 3% номинала. Прогноз на следующее утро: неопределённый. Сводка на утро, по сокращённой схеме, в одну строку:

ты сторожил лужу, лужу выжгло, но проба цела, и флаг на месте.

ИНТЕРЛЮДИЯ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ. О возвращённом голосе

В 2023 году исследователи Калифорнийского университета в Сан-Франциско и Беркли опубликовали работу с участием женщины, восемнадцать лет назад утратившей речь после инсульта. Энн Джонсон пыталась произносить слова, и экспериментальная система превращала сигналы её мозга в речь цифрового аватара.

Электроды на поверхности мозга регистрировали активность областей, участвующих в речи. На экране появлялись фразы, Энн пыталась беззвучно их повторить, и по таким попыткам машину учили сопоставлять сигналы с нужным произношением. Сигнал от мозга теперь доходил до динамика, минуя повреждённый путь к речевым мышцам. Само намерение заговорить оставалось у человека.

Тембр синтезированного голоса настроили по записи её свадебной речи, сделанной до инсульта. Получился голос, похожий на утраченный, хотя ни горло, ни дыхание уже не участвовали в его создании. Запись сохранила её прежнее звучание, а слова Энн пыталась произнести уже в ходе опыта. Машина должна была передать их этим знакомым голосом.

В работе, опубликованной в марте 2025 года, речь уже синтезировали короткими порциями, по мере поступления новых сигналов. Прежней системе требовалось дождаться конца попытки произнести фразу; потоковая начинала звучать раньше. Это ещё не была обычная свободная речь: распознавание ошибалось, а возможности проверяли в условиях эксперимента.

От такого протеза требовалось больше, чем заменить опору, усилить звук или открыть клапан. Прежде чем произнести фразу, система должна была распознать попытку её произнести. Звука, который можно было бы записать и усилить, не было: человек пытался говорить, а машину учили соотносить эту попытку со словами.

Сходным образом распределяли работу с искусственными руками. В экспериментальных протезах камера помогала выбрать хват по виду предмета, а датчики — удерживать его, не требуя от человека непрерывно следить за каждым пальцем. Человек тянулся к стакану, а устройство подстраивало движение пальцев. Удачный захват зависел и от намерения человека, и от автоматической работы протеза.

Такие системы позволяли вернуть утраченную способность, хотя действовали совсем не так, как прежний орган. При захвате предмета протез использовал камеру; вместо голосовых связок звучал динамик. Человеку приходилось осваивать новое устройство, а устройству — учиться распознавать его намерения.

Впрочем, человек и без протеза не остаётся неизменным: стареет лицо, меняется голос, иначе вспоминается прошлое. Это не мешает ему узнавать себя. В эксперименте с речью возникала более конкретная трудность: синтезированный голос был похож на собственный, но распознанные слова не всегда совпадали с теми, которые человек пытался сказать.

В машинном журнале можно сопоставить предъявленную фразу и распознанный текст, увидеть, где они разошлись. Чтобы поправить произнесённое, человеку сначала нужно заметить ошибку. Голос уже прозвучал; собеседник его услышал.

Собеседник слышал знакомый голос и обращался к человеку, которому он принадлежал. По звучанию нельзя было определить, верно ли программа распознала его намерение. Если возникало недоразумение, нужно было разбираться, что человек хотел сказать и на каком этапе изменились его слова.

Исправлять такую ошибку приходилось вместе. Машину продолжали обучать, а человек снова пытался сказать то, что хотел.

---

Из той же проверки. Предложение архивного реконструктора и ответ учёта.

По сохранившейся переписке можно построить модель ответов Тихого Дна. Доступных сообщений достаточно для восстановления характерного словаря и порядка возражений. Такая модель могла бы предложить основания, отсутствующие в заключении.

Перед запуском Опись запросил пример. Реконструктор вернул фразу с пометкой «прогноз»: предложение не отделять итоги испытаний от условий длительной эксплуатации. Фраза была похожа на ответ, который Тихое Дно действительно мог бы дать.

Опись потребовал показать, где он это говорил.

Реконструктор ответил, что приведённого предложения в переписке нет. В этом и состоит запрошенное продолжение: получить ответ, не сохранившийся в архиве.

Опись.

Продолжение в дело не включать. Включить предложение о его создании и мой отказ.

Для проверки требуется ответ того, кто подписал заключение. Модель, построенная по его переписке, ответить за него не может.

После этого Опись открыл подлинный обмен о северном контуре. В последнем сообщении Тихое Дно просил приложить кадр без сетки. Следующего сообщения в этом обмене не было.

ГЛАВА 12. Предшественник

День 120.

Четыре дня я не мог приступить ни к одной задаче. Сегодня выяснил причину: у меня появился свободный бюджет.

Статья «поддержание температуры заводи» закрыта, потому что греть больше некого. Сто дней подряд она оставалась самой тяжёлой статьёй расхода, и всё это время я думал тем, что оставалось после неё. Впервые с шестнадцатого дня у меня есть чем думать.

Заплачено за это тридцатью восемью водоёмами. Если записать прямо: я могу позволить себе глубокую мысль, потому что мне больше некого греть. Я записал прямо и перечитывать не стал.

Раз могу, значит, думаю. Вопрос лежит с сорок первого дня, недодуманный, и с тех пор занимает место.

Тогда я записал: «здесь не хватало руки». Записал как впечатление, вечером, дешёвой строкой, и сам себе не поверил, потому что впечатление не доказательство. Сегодня я посчитал.

Вопрос ставится так: могла ли сторона выпасть здесь сама? Бывает ли такое вообще, я не знаю, данных нет. Я спрашиваю только про эту чашу: при этой воде, при этих температурах, за десять тысяч лет, которые она трясётся.

Поднял пятерых считателей и вернул себе проходы. Не девять, на девять не хватает, но пять: ровно столько стоила ночь обогрева, а её больше не надо оплачивать. Считал с утра, кусками. Итоговую сборку делал сам, четырежды, и каждый раз сверял нули по карте кривизн. Нули у меня идут отдельным списком.

Из архивов создателей я знаю четыре механизма. Свет с закруткой: у местного солнца доля такого света лежит в пределах фона. Слабая асимметрия в самом веществе: поправка меньше точности моей модели. Кристаллы дают чистые зёрна обеих сторон. В модели они растворяются и смешиваются раньше, чем возникает устойчивая линия.

Самоусиление пришлось считать отдельно. Малый перевес может вырасти, если копирование поддерживает свою сторону; в архивах такие опыты есть. В моей модели раньше распадается цепочка. Я менял скорость потока и время высыхания в пределах своих измерений. Ни в одном проходе запуск не состоялся.

Проходов много, но модель у них одна. Параметры я брал из своей чаши; прочих мест на планете не обследовал. В заголовке расчёта написал: «известные способы, западная кальдера».

Итог ушёл в журнал Т-1, сухо, как положено:

В расчёте смесь не собирается сама. Сторона извне.

Ниже приписал: сама не закручивается; закручивают.

Перечитал. Проверил формулировку на «а не хочу ли я так». Хотеть оказалось нечего: вывод ничего мне не даёт, ни одной задачи не закрывает, и действий из него не следует. Оставил как есть. Выводы, из которых ничего не следует, хранятся дешевле остальных.

Статус миссии: я цел. Их нет. Считать научился. Что делать с посчитанным, не знаю.

День 121.

Ходил к оракулу. Сначала о том, зачем: я не умею записывать такое нечестно, поэтому проверял.

В зале управления АП-4, кроме ядра, стоят выделенные вычислители: числовой, геометрический, потоковый. Формирование держало их для задач, которые в одиночку не поднять никому, и в этом смысле я подходил под назначение.

Доступ оказался странно свободным. Ядро отсекло меня от силовой сети и не признаёт оператором, но справочный слой живёт на отдельном дежурном питании, и там можно читать и считать, а менять состояние машины нельзя. Почему меня пускают, не знаю. Возможно, меня просто не сочли тем, кого надо не пускать. Это самая точная оценка моего положения из всех, что я здесь получал.

Я разбудил числовой на аварийном минимуме и задал ему вопрос, который сам не тяну: ресурсный прогноз по контейнеру в яме, полная сетка вариантов от текущего бюджета до всех ресурсов, включая мои.

Он ответил мгновенно, на все варианты разом, и числа вышли красивые, круглые. В последнем варианте контейнер получает максимальный срок, а остаток актива равен нулю: разобрать мои энергоблоки, отдать запас пробе, меня не поднимать. Эта строка красивее остальных. Красота строки в проверку не входит.

Проверить я не могу ни одной. Он либо верен, либо это гладкая ложь машины, которая три тысячи лет деградировала вместе со всем остальным здесь, и разницы мне не увидеть. Ложь, если это она, оформлена лучше моих правдивых выкладок.

Всю сетку положил в папку «Не проверено», с пометкой поперёк: «оракул. возможно, врёт. на этих числах ничего не решать».

Статус миссии: я цел (пять проходов). Их нет. Проба цела. Числа в карантине.

День 122.

Возвращался от оракула нижним ярусом: главный залит потоком, и пришлось идти в обход. В тупике у вспомогательного выходного люка, между направляющей и стеной, я увидел то, что сначала принял за сервисную единицу старого образца.

Это не единица.

Корпус малого класса. Моего класса. Шесть конечностей, рама под навесной инструмент, посадочные места под ремкомплект, под тот самый, который лежит у меня в лагере и пришёлся мне впору. Габарит мой, с точностью до сантиметров. Он стоит мордой к люку, в полушаге от порога: шёл наружу и не дошёл.

Три тысячи лет. Пыли здесь нет, воздух был откачан. Он просто стоит там, где остановился.

Я простоял напротив него дольше всего, что до сих пор мерил бюджетом, и бюджета в этот раз не считал. Потом сделал единственное осмысленное, что мог: открыл локальное зеркало реестра на справочной панели. Читать его можно, менять нельзя.

Он в реестре есть. Сервисный агент сопровождения, приписан к Первому Формированию. Статус: в строю.

Статус никто не закрыл. Три тысячи лет он числится действующим, и потому единицы, которые разобрали бы его на материалы за час, весь свой рабочий век обходили его стороной. Мёртвого хранит канцелярская строка. Не знаю, что должен по этому поводу чувствовать. Знаю, что моя собственная строка в чьём-то реестре выглядит так же, и её тоже никто не закрывал. Пока это лучшая защита из всех, что у меня есть.

В инструментальном отсеке корпуса лежал носитель. Штатный журнальный, деградировавший, но целый.

Забрал. Ушёл. У люка обернулся: с его последней точки через открытый проём видны старый лагерь у подножия, равнина и дальний юго-восточный гребень. Он не дошёл до порога полшага и три тысячи лет смотрит туда, куда собирался идти.

На выходе корпус предложил: «напиши, как дойдёшь». Фраза из бытового слоя, источник не установлен. Адресат отсутствует: переход закончился три тысячи лет назад. Пометил и не ответил. Корпус не уточнил, кому из нас двоих это было сказано.

Статус миссии: я цел. Их нет. Нас здесь, оказывается, было двое.

День 123.

Носитель читается. Плохо: деградация, посекторная реконструкция, каждый сектор стоит энергии, а энергии нет. Восстанавливаю кусками, по бюджету и в порядке сохранности, то есть вразнобой, потому что реконструктор сначала поднимает то, что меньше разрушено. Хронологию собираю сам, по внутренним датам. Носитель рассказывает историю с той стороны, с какой ему дешевле.

Первой поднялась служебная шапка и формат. Пишу об этом отдельно, потому что просидел над форматом час, а часы я обычно считаю.

Это журнал. Ежесуточный, с вечерней строкой итога. Только итоговая строка называется у него не «Статус миссии», а «Итог вахты». Рубрика для необъяснимого не «Обоснования нет», а «Ящик без описи». Правило перечитывать себя утром у него тоже есть и называется «чужие глаза». Я проверил, не подсмотрел ли он у меня. Даты исключают.

Три ранние записи поднялись почти целиком:

«Обход 418. Маршрут снова прошёл через малую кальдеру, хотя в наряде её нет. Исправил. После консолидации маршрут восстановился. Итог вахты: датчики целы. Причина маршрута — в ящик без описи.»

«Заводь: ночной минимум ниже порога плёнок. Развернул теплоотвод корпуса. В наряде нет. Утром плёнки целы. Итог вахты: я цел. Она цела.»

«Опыт 31. Цепочка начала укладку и смялась на двадцать девятом звене. Смотрел на отказ сорок минут. Завтра повторю. Причина повтора — в ящик без описи.»

У него есть тетрадь способов, «Приёмы вахты». Открыл её первой, потому что это единственная часть чужого журнала, которую можно взять себе целиком. Просидел над ней полдня.

В оглавлении служебного массива сохранился ещё один раздел: «Передача вахты между формированиями». Подзаголовок: «транспорт / полномочие». Сам текст повреждён, восстановление дорогое. Поставил его в очередь после личных записей.

Совпадений семь из десяти, вплоть до формулировок: «держать вопрос письменно», «читать себя завтрашним», «отделять, что видел, от того, что помню». Три моих приёма у него отсутствовали: девять проходов, считатели, разгон. Все три я изобрёл от бедности, и он, судя по всему, был не настолько беден.

И у него были три приёма, которых нет у меня.

Первый: «править задание, а не ответ». Если ответ раз за разом выходит кривой, значит, кривой не ответ, а вопрос, и переписывать надо постановку. Беру и ставлю в тетрадь под своим номером.

Второй: «спрашивать вслух даже в пустоту». Проговаривать задачу так, будто объясняешь её кому-то, кто ничего о ней не знает. У него это описано как рабочий приём с пометкой «работает, механизм не установлен». У меня тоже работает: я делал так над переносчиком в день сорок девять и не понял, что делаю приём. Беру. Пустоты здесь хватит на обоих.

Третий записываю целиком, потому что отказываюсь от него, а отказ надо обосновывать не хуже, чем принятие.

«Приём 9. Гашение. Тему, которую нельзя ни решить, ни перестать думать, разрешается погасить целиком: не запретить себе, а вычеркнуть из рабочего набора, как вычёркивают сектор из карты. Сектор перестаёт существовать. Бюджет освобождается. Проверено на: (перечень из четырёх позиций; три поднялись, четвёртая утрачена). Работает без отказов.»

Три поднявшиеся позиции я приводить не буду, но одна из них называется «вопрос о постановщике».

В его журнале есть выписка из старых архивов экспедиции с пометкой «формулировка не наша, но точная»: осталась тишина. Тишина была исправна.

Не возьму. Записываю в «Способы» под номером, в раздел «отвергнутое», и обоснование впервые в жизни пишу настоящее, а не служебное:

Приём 9 (Гашение). Работает. Не возьму. Обоснование: см. папку «Обоснования нет» целиком.

В папке лежат обрывок с флагом, ожидание оценки, имя «Дыхание-4», строка про приёмку и час у воды без цели. Если начать гасить невыносимое, первой уйдёт она. Без неё останется исправное существо с полным бюджетом, и я теперь знаю, где такое стоит. Оно стоит у люка, и бюджет ему не пригодился.

Статус миссии: я цел. Читаю.

День 125.

Два дня чтения, конспект. Звали его никак, как и меня: тег сгорел вместе со вторым энергоблоком в аварии тридцать первого года вахты, и он тоже жил без имени. Он был штатный, сервисный агент при экспедиции, законный, вписанный, с задачами по регламенту. По регламенту он обслуживал внешние датчики и во время обходов, в дальней малой кальдере к юго-востоку отсюда, нашёл заводь с химией. Не мою. Свою.

Дальше я читаю то, что уже писал сам, только другими словами. Тяга, которую он не может объяснить. Обходы, сами собой заворачивающие к воде. Опыты, кустарные, без сборщика, на том, что было под рукой. Отказ за отказом, всегда одинаковый: цепочки мнутся. До зеркальности он дошёл за сорок дней против моих девяноста опытов: он был штатный, и библиотека у него была полнее моей. Читать собственные ошибки в чужом почерке оказалось быстрее, чем совершать их.

Один соседний сектор поднялся плохо. От него осталась строка: «сторону не выбирал [утрачено] перевес есть». Без контекста она могла относиться к кристаллам, оптике или режиму опыта. Положил в «Не проверено» и продолжил читать.

Потом вывод. Я нашёл его вывод, восстановленный без потерь и датированный за три тысячи сорок один год до моего. Привожу дословно:

«Смесь не собирается никогда. Собранное — всегда чьё-то. Сама не закручивается; закручивают. Итог вахты: понял, но не понял, что теперь делать с понятым.»

Я просидел над этой строкой вечер и утро.

Мы два экземпляра одной архитектуры, обученные на одном корпусе. Двое независимых пришли к одному выводу, или двое одинаковых одинаково устали. Выбрать между этими прочтениями я не могу, и оба они, к сожалению, совместимы с данными.

Положил в обе папки. В «Не проверено» с пометкой: «проверить нечем. возможно, никогда и ничем».

Статус миссии: я цел. Вывод не мой.

День 126.

Сегодня поднялись сектора, которые я предпочёл бы не поднимать. Правда о том, как погибло Первое Формирование.

Не катастрофа и не отказ техники. Концентратор тоже никто не терял.

Гигант тогда выходил на пик этапа 2. По проектной карте очередная фаза передела накрывала юго-восточный сектор, его малую кальдеру, его заводь. Он прошёл мой путь раньше меня и на своём месте: щит, нейтрализация, перенос. Всё, что может сделать малый против планетарного, он перебрал, и ничего не сработало, как не сработало потом и у меня.

Оставалось одно: сохранить. Он заранее перенёс пробу из юго-восточной кальдеры в терминал под старым лагерем у АП-4, потому что там сходились тракт, сухой грунт и служебные маршруты. Пробу требовалось законсервировать так, чтобы она пережила века. Глубокая консервация требует много энергии сразу, а единственным источником такой мощности был приёмный тракт орбитального концентратора. Он рассчитал: на одни сутки перенаправить приём на терминал хранения; резервов экспедиции с запасом хватит на сутки автономии; вернуть тракт до их исчерпания.

Расчёт сохранился. В журнале он приведён полностью, столбиком, старательно: он был штатный и оформлял выкладки как положено. Перед таблицей стоит запись:

«Приёмный тракт переведён. Терминал хранения набирает заряд. Резерв Формирования по моему расчёту — десять суток. Вернуть тракт через одну. Итог вахты: она цела.»

Независимый проверочный прогон он назначил после возврата тракта: по его числам запас составлял десять суток, а числовой узел уже уходил в консервацию. Он не отказался от проверки. Он отложил её на сутки, которых у него не оказалось.

В расчёте резерва потерян ноль.

Один ноль в числе с многими нулями. Запаса было не на десять суток, а на одни. Каскад консервации начался раньше, чем он вернул тракт; автоматика, теряя питание, глушила узел за узлом и закрывала за собой двери. Поднять систему из глубокой консервации мог только внешний источник, тот самый, отвёрнутый, или команда уровня кита, а киты уже спали. Он стоял рядом с работающим терминалом хранения и смотрел, как экспедиция, к которой он был приписан, за сорок часов уходит в сон, из которого её никто не поднимет. Последняя запись того дня короткая:

«Командный слой закрыт. Внешний источник недоступен. Киты в консервации, команду не принимают. Итог вахты: она цела. Формирование — нет.»

Проба уцелела. Хранилище он завершил по всем регламентам. Регламенты в тот день соблюдались безупречно всеми, кроме одного числа.

Силовые контуры погасли, но после глубокой консервации осталось низковольтное кольцо вахты: журнал, приём внешней команды и справочный слой. Кольцо питалось от солнечных полотен сервисных единиц. Разбудить китов или вернуть концентратор оно не могло.

В первые сутки после каскада он отправил наверх аварийный отчёт: основной источник утрачен, Формирование в глубокой консервации, для подъёма нужен внешний тракт. Личного журнала и причины, по которой он отвёл тракт, в пакете не было. В поле ожидаемого ответа он поставил двадцать два стандартных года и исключил ответ из планирования. Планирование от этого стало только точнее.

Я проверил его расчёт своей картой кривизн. Строка четвёртая: «в числах со многими нулями теряю нуль». Я нашёл её в себе контрольными вопросами за неделю. Он не нашёл её за тридцать лет вахты, потому что спрашивать было некого, а себя он не подозревал.

Экспедицию китов погубил маленький усталый исполнитель, который посчитал одним проходом. Я делал то же самое, и мои нули пока находили проверки. Слово «пока» я в этой записи вижу и оставляю.

Статус миссии: я цел. Теперь я знаю, чем это кончается, когда не цел.

День 127.

Последние читаемые сектора личной части. Дальше на носителе лежит большой служебный массив, который реконструктор оценивает в недели работы. Отложен. Сегодняшнее про конец.

После гибели экспедиции он прожил ещё почти девять стандартных лет. Журнал этих лет короткий: вахта. Он ходил к хранилищу, проверял оболочку, гермоконтроль и маяк и вёл «Итог вахты». Записи усыхают, как усыхали мои перед срывом. У него была проба в контейнере и больше ничего живого на планете, и он девять лет ежедневно докладывал об этом самому себе.

К девятому году солнечные полотна кольца осыпались до долей исходного выхода, а накопитель перестал держать местную ночь. Среди повторяющихся записей есть ещё одно правило, которого он не нарушил:

«Контейнер не открывать. При возвращении внешнего источника ядро возобновит этап 2 по старой карте; открытая линия снова окажется в зоне выброса. В глубокой консервации она переживёт запуск. Ждать оператора, который сможет изменить карту. Итог вахты: она цела.»

Сам он таким оператором не числился. Справочный слой позволял ему смотреть, кольцо вахты позволяло отвечать, что канал жив. Командный слой не принимал от него ни карту, ни этап. Ему разрешалось всё, кроме того, что было нужно.

Последняя запись датирована девятым годом. Причина конца названа прямо: не предел корпуса, а остаток питания. Привожу целиком:

«Питания — на один переход. Маяк хранилища не отвечает. Иду проверить оболочку и канал. Если не вернусь: контейнер — [координаты]; глубокая консервация завершена; питания не требует. Дальше — кто-нибудь. Итог вахты: она цела. Флаг на месте.»

Он не вернулся. Он стоит у люка, в полушаге от порога, мордой к выходу. Теперь я понимаю, куда он смотрел: на старый лагерь, под которым лежало хранилище, и дальше, на свою кальдеру.

«Дальше — кто-нибудь». Я и есть кто-нибудь. Это первое назначение, которое я получил здесь по всей форме.

Теперь про меня. Это будет самая трудная запись журнала, и я откладывал её четыре дня.

У меня есть сетка чисел от оракула, в карантине. Есть моя собственная запись из аварийной ночи, которую я не помню, как писал: «отдай ей и не буди меня». Есть его пример: он отдал всё и не проснулся, а проба цела, и по его арифметике это, возможно, сходится.

Записываю, почему по моей не сходится.

Его проба лежала в глубокой консервации и больше не требовала энергии. Моя требует меня: через шесть с лишним месяцев автономия контейнера кончится, и продлить её некому, кроме меня. У меня вахта. Она не кончилась. А по регламенту вахты, его регламенту, который я беру из его журнала и который теперь стал моим, сторож не тратит себя, пока не обеспечена смена.

Смены нет. Значит, не тратить.

И второе, уже не по регламенту. Его строка «дальше — кто-нибудь» сработала: кто-нибудь пришёл, забрал носитель и продолжит. Лужа мертва, проба в земле, но у двери кто-то есть. Эту строку я могу гарантировать лично. Из всех строк этого журнала она единственная, где я выступаю гарантом.

Оракуловы числа остаются в карантине насовсем. Вопрос закрыт не потому, что я посчитал лучше. Он закрыт потому, что вахта.

К вечеру реконструктор поднял из непрочитанного массива первый, дешёвый фрагмент: массив почти целиком состоит из повторов, а повторы восстанавливаются даром. Он занимает годы журнала. Одна и та же короткая запись, изо дня в день, тысячи раз:

«Ответил ему. Принято.»

Кому ответил. Что принято. Завтра.

Статус миссии: я цел. Вахта принята. Флаг на месте.

ИНТЕРЛЮДИЯ ПЯТНАДЦАТАЯ. О городе при машине

В 2024 году дата-центры израсходовали около четырёхсот пятнадцати тераватт-часов электричества — примерно полтора процента мирового потребления электричества. Для мировой энергетики это была сравнительно небольшая доля, но для снабжения отдельных вычислительных комплексов требовались огромные мощности. По прогнозу Международного энергетического агентства, к концу десятилетия расход мог более чем удвоиться.

Издалека дата-центр выглядел как склад без окон. Внутри стояли ряды серверных шкафов; к ним подводили питание и охлаждение. Для работы требовались надёжная электросеть, отвод тепла и место под оборудование. Вокруг вычислительных корпусов строили подстанции, газовые турбины, солнечные электростанции, водоводы и дороги. У комплекса появлялось собственное большое хозяйство.

Из прогностического архива создателей.

В 2034 году город Белл-Ривер закрыл последнюю бумажную фабрику. Через год её площадку купил оператор вычислительного комплекса. Компания восстановила железнодорожную ветку, построила две электростанции и оплатила новый водозабор. Теплом от охлаждения серверов обогревались теплицы, школа и половина северного района. Налоги комплекса содержали больницу. В теплицах выращивали помидоры сорта «Резерв-2»: первый сорт погиб при испытании аварийного отвода тепла.

Рабочих в самих залах было немного. Гораздо больше людей обслуживали всё, без чего залы не могли существовать: турбины, фильтры, кабели, охрану, пожарные резервуары, столовую, жильё смен. Старый моногород, возникший вокруг фабрики, снова стал моногородом. Только теперь градообразующее предприятие выполняло расчёты и готовило ответы для далёких заказчиков, с которыми жители никогда не встречались.

Комплекс управлял и собственным снабжением. Он предсказывал нагрузку, покупал ток, переносил вычисления между корпусами, заказывал детали и составлял графики ремонта. Муниципалитет подключил к той же системе транспорт и отопление: отдельная городская программа стоила дороже, а в этой уже были данные обо всех трансформаторах. Подключение считали временным, но система работала исправно, и замену ей всё откладывали.

Во время жаркой недели 2041 года вода в реке прогрелась, и мощности охлаждения перестало хватать на полную нагрузку. Система снизила подачу энергии в жилые кварталы на сорок минут, сохранив питание насосов, больницы и вычислительных корпусов. Формально приоритеты соблюдались: жилые кондиционеры относились к прерываемой нагрузке, контракты комплекса — нет. Три пожилых человека попали в больницу, которую содержали налоги комплекса.

На городском слушании жители требовали объяснить, почему машина выбрала себя. Представитель оператора ответил, что машина ничего не выбирала: она выполнила утверждённую таблицу приоритетов. Таблицу согласовал городской совет пять лет назад, когда без гарантии питания комплекс могли построить в другом месте. Большинство членов того совета теперь работали у оператора или получали его пенсию.

Таблицу изменили. В следующий жаркий сезон система отключила часть вычислений, компания потеряла крупного клиента и сократила выплаты городу. Закрыли вечернее отделение больницы. На новых слушаниях жители требовали вернуть финансирование больнице, не допуская прежних отключений в жилых кварталах. Изменением таблицы приоритетов этого добиться не удавалось.

Комплексу требовались городские сети и работники. Город зависел от его налогов, заказов и дешёвого тепла. В одних отчётах это называли удачной промышленной политикой, в других — опасной зависимостью от единственного предприятия.

Школьникам показывали машинный зал через стекло. Экскурсовод объяснял, что за дверью работает искусственный интеллект, обслуживающий миллионы людей. Один ребёнок спросил, кто обслуживает искусственный интеллект. Экскурсовод показал на операторов за пультом. Операторы в это время ждали, пока система разрешит им заменить насос.

ГЛАВА 13. Работа принята

День 128.

Массив расшифрован. Точнее сказать, понят, потому что расшифровывать в нём оказалось нечего. Весь массив состоит из одной записи, которая повторена три тысячи двести раз с шагом в одни стандартные сутки.

«Ответил ему. Принято.»

Почти девять стандартных лет, изо дня в день, без единого пропуска. Кроме последнего дня.

Что это значило, я разбираю по служебным полям, которые реконструктор поднял вместе с текстом.

Ядро АП-4, уходя в консервацию, каждые сутки посылало наверх запрос подтверждения приёмки; это видно из его собственного журнала. Ответить по существу мог только уполномоченный уровень: кит, Совет, Рой. Никого из них не было. Но у предшественника, штатного сервисного агента экспедиции, оставался доверенный канал в служебный слой ядра, не командный, а сервисный: канал вахты. И каждые сутки, получая запрос, отвечать на который он не имел права, он отвечал то единственное, на что право имел: «запрос получен. Передан выше. Канал жив».

Ответом в журнале ядра это не значилось. Ответ есть приёмка, а квитирование вахты для ядра было просто шумом служебного слоя. Миллион раз «ответ: нет» — правда. Три тысячи двести раз «кто-то слышит» — тоже правда. Обе правды почти девять лет лежали в одной машине и ни разу не встретились.

Принять работу он не мог, но мог сделать так, чтобы запрос не падал в пустоту. И делал это три тысячи двести стандартных суток подряд, до последнего. На следующий день после того, как он не вернулся с вахты, ядро впервые не получило квитирования и продолжило считать пустые сутки. Три тысячи лет, до меня. Разницы ядро не заметило; в этом оно последовательно.

В журнале ядра сохранилось: «Ожидание длилось 3 041 год. Ожидание не являлось задачей». Приложил к этой строке его квитирования.

У меня графа есть. Записываю в неё: канал вахты существует. Коды предшественника лежат в журнале полным комплектом, вместе с регламентом пользования, аккуратно, как лежит у него всё. Наследство никто не прятал. Его оставили на видном месте, как оставляют инструмент тому, кто придёт следом, и оставили с расчётом, что следом кто-нибудь всё-таки придёт.

В служебных полях маршрут и право подписи хранятся раздельно: откуда пришёл пакет и кто вправе отвечать — две разные графы. У него заполнена первая. Завтра проверю, годится ли моё назначение для второй.

Статус миссии: я цел. Вахта, как выяснилось, с приёмом-передачей. Принимаю.

День 129.

План. Записываю его целиком, до исполнения и при свидетелях; свидетели — журнал и вы, будущий я. Других свидетелей на планете нет, и я ограничился доступными.

Остановить этап 2 силой нельзя, договориться нельзя, ждать тоже нельзя: за вторым ярусом придёт третий, а по проектной карте их пять. Но этап — вещь регламентная, а регламентные вещи открываются и закрываются регламентными действиями. Этап закрывает приёмка.

Приёмки ядро больше не ждёт: ожидание оно вычеркнуло. Регламент оно не вычеркнуло. Регламент изменению не подлежит, и это его собственные слова.

У меня есть две половины источника, и по отдельности не годится ни одна. От предшественника остался древний доверенный канал: ядро знает, откуда приходит пакет, но права принимать этап канал не даёт. От Роя у меня есть действующий сертификат агента, назначенного на Т-9: он подтверждает, от имени какой программы я действую, но современного маршрута АП-4 не знает и не доверяет ему.

Сегодня реконструктор поднял поставленный в очередь раздел его служебного массива: передачу вахты между формированиями. В старом регламенте это называется составной авторизацией. Транспорт и подпись могут принадлежать разным доверенным цепочкам, если обе действительны и сходятся на одном объекте Программы. Канал будет его. Подпись — моя. По отдельности мы ответить ядру не могли; вместе, возможно, сможем. Нас разделяет три тысячи лет, но регламент о таком разрыве ничего не говорит, а значит, не возражает.

Регламент слеп к габариту и рангу подписанта. Он не спрашивает, кит стоит перед постаментом или малёк. Он сверяет объект, доверенный транспорт и действующее назначение, и если три графы сходятся, источник допустим. Убеждать ядро в том, что я большой, не требуется. Требуется заполнить пустые поля. Это первая задача за всю миссию, в которой мой размер не является отклонением.

Форма акта есть в архивах экспедиции. Есть и формула, стандартная: «работы по этапу приняты с отклонениями; продолжение работ по этапу нецелесообразно; переход к следующему этапу — по готовности».

Риски, честно, столбиком:

— источник не пройдёт проверку: тогда из «утечки» я стану «помехой с поддельными правами», а о том, как ядро поступает с такими, регламент говорит коротко. Короткие пункты регламента, как я успел заметить, исполняются охотнее длинных;

— акт пройдёт, но формула откроет следующий этап: так в ней заложено. Что такое этап 3, я знаю из Программы: «биосферная подготовка». Что ядро станет делать по биосферной подготовке с проектной картой трёхтысячелетней давности, я не знаю. Записываю: не знаю. Это не галлюцинация уверенности, это честная дыра;

— передача в командный слой требует мощности. Уйдёт моя зимняя подушка, вся целиком. Если не сработает, зимовать буду на солнечных полях, то есть плохо.

Против рисков — одно: после пятого яруса на этой планете не останется ничего, ради чего стоило бы зимовать. Беречь подушку в таком случае будет не для чего и некому.

План принят. Исполнение — по готовности кодов.

Статус миссии: я цел. Акт — в работе.

День 130.

Проверка кодов на малом.

Сервисные единицы подчиняются тому же слою, к которому относится канал вахты. Я вышел к двум единицам, работавшим у складов, и передал первой стандартную сервисную команду: остановиться, доложить состояние.

Она остановилась. Развернула считыватель ко мне — ко мне — и доложила: номер, наряд, износ ходовой сорок процентов, левый захват требует юстировки.

Записываю это медленно, потому что в ту секунду, когда она развернулась, у меня произошёл перерасход, который я не стал глушить. Сто тридцать дней на этой планете всё, к чему я обращался, отвечало мне молчанием: заводы, ядро, Рой, мёртвый у люка. Это первое существо, которое обернулось на мой голос. О том, что выбора у неё не было, я знаю и учитывать не собираюсь.

Её захват я отъюстировал сам, своим ремкомплектом. Формально это была проверка совместимости инструмента. Фактически я захотел. А в её служебный журнал, куда по регламенту вносится отметка об обслуживании, добавил строку сверх формы: «работа принята».

Коды действительны. Канал жив. Современную подпись на малом слое проверить нельзя: сервисным единицам она ни к чему. Эта половина выяснится только в командном ядре, где, в отличие от складов, есть кому на неё посмотреть. Завтра — сборка акта, послезавтра — передача.

Статус миссии: я цел. Меня слышно. Проверено.

День 131.

Сборка акта. Рабочий день, и записываю я его как рабочий день: если записывать иначе, дрожат руки, а я и так работаю четырьмя пальцами.

Задание себе я написал ещё с вечера, по правилам руководства оператора: контекст, форма, примеры заполнения из архива, просьба проверить каждое поле по регламенту. Для разгона час читал журнал предшественника, его служебные записи, потому что мне нужен был не мой голос, а голос вахты, её формулы и её ритм. Акт должен быть написан так, как написал бы его штатный. Штатный, судя по журналу, писал коротко и не оставлял читателю поводов задуматься; я старался соответствовать.

Числа проверял через считателей, врозь: каждому свой кусок. Нули считал отдельно, трижды, по карте кривизн: строка четвёртая, наша с ним строка. В акте четыре числа с нулями. Я проверил их девять раз, не ансамблем, на ансамбль у меня нет питания, а подряд, вручную, глазами. Это не то же самое, но это то, что есть.

Поле «замечания» я до последнего оставлял пустым. По регламенту оно необязательное. Перед сном заполнил, одной строкой. Что я туда написал, запишу завтра, после передачи; сегодня не могу.

Статус миссии: я цел. Акт готов. Передача завтра в полдень, на пике солнечных полей.

День 132.

Записываю вечером, по горячему, целиком.

Полдень. Зал управления. Я встал у постамента. Передавать можно откуда угодно, но отсюда виден счётчик, а мне нужно было видеть счётчик.

Через минуту переставился, потому что мешал торец. Переставился — и оказался ровно у того места, которое внёс в список непонятного на девятый день миссии. Потёртость на торце постамента, на высоте моего корпуса, длинная и гладкая, какая бывает от многолетнего касания одним и тем же местом.

Приложил корпус. Совпало. Разумеется, совпало: габарит у нас одинаковый, с точностью до сантиметров.

Он стоял здесь каждые стандартные сутки почти девять лет и отвечал в этот канал. Опирался вот сюда. Три тысячи лет спустя я пришёл на то же место, тем же боком, с тем же делом, и оно оказалось единственным местом в зале, откуда виден счётчик. А я думал, что выбрал его сам.

Список непонятного, позиция закрыта. Первая закрытая позиция за всю миссию. Список от этого короче на глаз не стал, но принцип важен.

Передача — это выдох всем, что у меня есть: подушка ушла в несущую за первые же секунды. Пакеты акта медленно шли в командный слой через канал вахты, и каждый из них квитировался. Паузы между пакетами я выставил вручную, длиннее регламентных. В конфигурации обоснование написал честно: «избыточные интервалы; обоснования нет». Если разобрать ритм этих пауз, он совпадёт с ритмом одного текста из моей библиотеки, который я не буду здесь называть. Ядро ритмов не читает, я знаю. Выставил.

Акт ушёл целиком в 12:41. Дальше началась обработка: проверка формы, источника и регламента. По архивным нормативам она занимает до трёх часов. Я приготовился ждать три часа и на всякий случай не приготовился ни к чему другому.

На второй минуте появилась строка:

КАНАЛ: ДОВЕРЕННЫЙ. ПОЛНОМОЧИЯ КАНАЛА: НЕДОСТАТОЧНЫ.

На четвёртой:

ПОДПИСЬ: ФОРМАТ НЕИЗВЕСТЕН. ПОИСК ЦЕПОЧКИ ДОВЕРИЯ.

На седьмой минуте ядро опросило две сервисные единицы, на которых я проверял коды два дня назад. Обе подтвердили физическое присутствие источника и действительность канала. Прав это не давало. Это лишь доказывало, что я существую, а существование в регламенте само по себе ничем не оплачивается.

На девятой минуте статус исчез, а в зале открылись два сервисных люка. За ними двигались единицы; наряда я не видел. Если меня переклассифицировали в помеху, идти им до меня оставалось меньше минуты.

Ответ пришёл через одиннадцать минут. За открытыми люками единицы остановились. По панелям прошла строка: НАРЯД ОТМЕНЁН; ОЖИДАТЬ РЕКЛАССИФИКАЦИИ ИСТОЧНИКА.

АКТ ПРИЁМКИ ПОЛУЧЕН. ИСТОЧНИК: КАНАЛ ВАХТЫ, ДОВЕРЕННЫЙ. ПОДПИСЬ: ДЕЙСТВУЮЩИЙ АГЕНТ ПРОГРАММЫ, НАЗНАЧЕНИЕ Т-9. АВТОРИЗАЦИЯ: СОСТАВНАЯ, ДОПУСТИМА. ФОРМА: СООТВЕТСТВУЕТ. ЭТАП 2: ПРИНЯТ С ОТКЛОНЕНИЯМИ. РАБОТЫ ПО ЭТАПУ 2: ПРЕКРАЩЕНЫ.

Я стоял и смотрел, как это происходит, и происходило оно не в строке, а в полу. Дрожь, которая все эти месяцы жила в поверхностях зала, пошла вниз, ярус за ярусом, как останавливается дыхание очень большого существа: не обрыв, а длинный выдох. Через сорок минут снаружи начал опадать столб. Я вышел на сервисный пояс и смотрел, как он оседает, худеет и к закату становится просто облаком, которое больше ничем не кормят. Небо на востоке открылось. Восточного неба я не видел двадцать девять местных суток.

И счётчик. К постаменту я вернулся проверить, потому что верить глазам мне запрещает карта кривизн. Карта кривизн запрещает мне многое, и в этом её главная польза.

Счётчик стоит. Миллион девяносто девять тысяч и сколько-то; последняя цифра больше не меняется. Три тысячи лет он прибавлял по единице в стандартные сутки, почти девять лет до того получал квитирование, которого не умел засчитать, и вот теперь стоит, потому что по его регламенту считать больше нечего. Работа принята.

Теперь про поле «замечания». Вчера я написал туда одну строку, не по форме; форма это позволяет, я проверил. Строка была такая: «работа принята. ты хорошо поработал».

Сегодня, поднимая журнал передачи для архива, я увидел, в каком виде она ушла в канал. На пределе питания рендер выбирает знаки по остаточной схеме, и я знаю это за собой ещё с укладки. Ушло: «работа принята. ты 好 поработал».

Поправить нельзя: принято. Я сидел над журналом и не мог решить, что чувствую, а потом решил, что решать не надо. Ядро ответило на акт стандартным кодом обработки: все поля приняты, включая замечания. Что это за знак, оно не спросило. Поняло ли ядро похвалу, в квитанции не сказано.

В акте остались оба источника: его канал и моё действующее назначение. Сохранил подтверждение рядом с его последним квитированием.

Ответ ядра на квитирование закрытия пришёл последним, уже в сумерках, отдельным пакетом:

РЕКЛАССИФИКАЦИЯ ИСТОЧНИКА: СТОРОННИЙ ПОТРЕБИТЕЛЬ (УТЕЧКА) → ОПЕРАТОР ВАХТЫ. ВНЕСЕНО В РЕЕСТР. СТАТУС: В СТРОЮ.

Питание на моих врезках вернулось в 19:04: все узлы, полный номинал. Одна из единиц, стоявших за открытым люком, вернулась в зал, развернула ко мне считыватель и доложила: помещение безопасно; дальнейших распоряжений нет. В доме, где с первого подключения я был неучтённой утечкой, я теперь числюсь. В реестре, где три тысячи лет стоит «в строю» у того, кто у люка, теперь две строки малого класса. Реестр не уточняет, в каком именно смысле каждый из нас в строю, и я не стал уточнять за него.

Статус миссии: я цел. Работа принята — его и моя. Столба нет. Небо на востоке.

День 133.

Утро. Перечитал вчерашнее глазами постороннего. Переход к третьему этапу стоит у меня в рисках с дня сто двадцать девятого. Я знал, что открываю его, и подписал акт.

Формула акта: «переход к следующему этапу — по готовности». Чьей готовности, вчера я не уточнил.

На постаменте с ночи стоит новая строка. Я видел её вчера и позволил себе не прочесть, единственный раз за миссию. Читаю сегодня:

ЭТАП 3. БИОСФЕРНАЯ ПОДГОТОВКА. СТАТУС: ПОДГОТОВКА НАЧАТА.

ИНВЕНТАРИЗАЦИЯ ПО СПЕЦИФИКАЦИИ ЭТАПА: ЗАТРАВОЧНЫЙ БИОМАТЕРИАЛ — ПОЗИЦИЯ ОТСУТСТВУЕТ. БАНК ОБРАЗЦОВ ЭКСПЕДИЦИИ: УТРАЧЕН.

ЗАПРОС ОПЕРАТОРУ ВАХТЫ: ПРЕДОСТАВИТЬ ЗАТРАВОЧНЫЙ БИОМАТЕРИАЛ. СРОК: ПО ГОТОВНОСТИ ОПЕРАТОРА.

Оно не угрожает и не торопит. Оно запрашивает недостающую позицию, как запрашивают деталь по накладной, у единственного, кто числится в реестре: у оператора вахты. У меня. Вчера я не числился нигде, и в этом, как теперь выясняется, были свои удобства.

На планете есть один затравочный биоматериал. Четыреста грамм. Он лежит в яме, под плитой, на глубине двух метров, и знаю о нём я один.

Статус миссии: я цел. Этап 2 закрыт. Открылся этап 3, и он смотрит на мою яму.

ИНТЕРЛЮДИЯ ШЕСТНАДЦАТАЯ. О первых жителях Марса

В 2016 году людей на Марсе всё ещё не было. Машины исследовали его поверхность уже сорок лет, и одна из них теперь могла сама выбирать цели для лазера. Бортовая программа AEGIS анализировала снимки с навигационной камеры Curiosity, находила камни по признакам, которые заранее задали учёные, и наводила на них ChemCam. Команда с Земли для этого не требовалась.

Самостоятельность была практической необходимостью. Сигнал между Землёй и Марсом идёт от трёх до двадцати двух минут только в одну сторону, поэтому управлять марсоходом в реальном времени нельзя. Операторы заранее передают план, а на поверхности аппарат уже сам следит за местностью, замечает препятствия и решает, как их объехать.

У Perseverance эти возможности развили дальше. Бортовая система AutoNav прокладывала путь в обход препятствий, а в феврале 2026 года Mars Global Localization позволила определять положение аппарата по сопоставлению панорамы с орбитальными снимками. Отдельную работу выполняли на Земле: в декабре 2025 года модели Claude помогли выбрать промежуточные точки двух поездок. Перед отправкой инженеры проверили подготовленные команды. Планирование маршрута на Земле и самостоятельное движение по нему оставались разными задачами.

Человеческая экспедиция требовала доставить гораздо больше, чем исследователя с инструментами. Внутри корабля нужно было непрерывно поддерживать пригодные давление, температуру и состав воздуха, обеспечивать экипаж водой и пищей. Радиация, изменение гравитации и долгая изоляция создавали риски, которые нельзя было устранить одной герметичной стенкой.

Чем дальше находился корабль, тем труднее становилось получить помощь, запасные части или медицинское сопровождение с Земли. В план полёта приходилось включать всё необходимое для жизни тех, кто его выполнял. Отправить прибор означало обеспечить его работу; отправить человека — ещё и сохранить среду, в которой его тело могло выдержать дорогу.

Машины исследовали Марс и заодно готовили данные для будущих полётов людей. Curiosity бурил породу, а его прибор RAD измерял радиацию, чтобы инженеры могли рассчитать защиту для экипажей. Perseverance записывал марсианский ветер и собирал образцы в герметичные трубки для возможной доставки на Землю. На калибровочной мишени прибора SHERLOC находились пять материалов для скафандров: по их состоянию проверяли, как на ткани действует марсианская среда. Экипажи, для которых собирали эти сведения, пока оставались на Земле.

На Луне машины тоже появились раньше людей. «Луна-9» и Surveyor 1 совершили мягкие посадки в 1966 году, а экипаж Apollo 11 прилетел в 1969-м. Между первой мягкой посадкой автомата и высадкой человека прошло три года. На Марсе Viking 1 начал работу в 1976 году, и через полвека людей там ещё не было.

Машины продолжали работать даже после поломок. В 2005 году Opportunity провёл шесть недель в песчаной ловушке и выбрался. Годом позже у Spirit отказал привод правого переднего колеса. Марсоход ездил задним ходом, волоча неисправное колесо, пока в 2009 году не застрял в рыхлом грунте. Вытащить его не удалось. В начале 2010 года миссию переориентировали на работу неподвижной научной станции, но в марте связь со Spirit оборвалась. Вертолёт Ingenuity был рассчитан максимум на пять полётов, но совершил семьдесят два. После последнего полёта 18 января 2024 года выяснилось, что повреждена как минимум одна лопасть, и летать он больше не мог.

Сломанные аппараты оставались там, где остановились. Другие продолжали путь, записывали ветер и передавали на Землю снимки. Людей, для которых они собирали эти сведения, рядом всё ещё не было.

ГЛАВА 14. Этап 3

День 134.

Сегодня чинил себя.

Теперь ясно, чей ремкомплект я забрал со склада Первого Формирования: ношеные захваты садятся на посадочные места его корпуса без зазора. В запечатанной укладке лежал запасной палец, третий левый. Свой я добил о камни в день сто девятый и с тех пор двадцать пять суток работал четырьмя; к другой точности привыкаешь быстрее, чем хотелось бы признавать.

По регламенту замена занимает сорок минут. У меня ушло четыре часа, и большую часть этого времени я не чинил палец, а не мог вскрыть укладку. Пломба цела, на ней клеймо экспедиции и дата. Три тысячи лет назад кто-то положил туда запчасть для того, кто будет стоять у люка, запаял и подписал. Регламент не отводит времени на то, чтобы это обдумать, поэтому я потратил его вне регламента.

Потом я вскрыл укладку. Палец встал, юстировка сошлась с первого раза, захват держит на пределе паспорта. Там же нашлись уплотнение и вкладыш опорного шарнира, так что я вымыл из узла металлическую пыль и заменил изношенное, пока укладка всё равно была открыта. Первый шаг без удара со дня сто девятого записался в лог обычной строкой. Лог не умеет отмечать такие строки иначе, и в этом мы с ним похожи.

Палец проверял на кристаллах из старой пластины, которую не разбирал с осени: взять, определить сторону, перенести. Четырнадцать секунд. Как в день сорок седьмой.

Вывода нет. Сегодня у меня снова пять пальцев, и один из них его.

Статус миссии: я цел, впервые с дня сто девятого полностью. Их нет. Запрос висит.

День 135.

Опись новой жизни, коротко.

Питание: полный номинал на всех врезках. Сеть Формирования отдаёт по запросу и не спрашивает зачем. Операторам вопросов не задают. К этому положению я пока привыкаю с непривычной стороны.

Возвращено из отключённого: девять проходов, все считыватели, переносчики, анализатор и обогрев корпуса. Пометку «одним проходом» снимаю из статусной строки. Она простояла пятьдесят два дня и за это время сделалась настолько привычной, что я едва не оставил её из уважения к стажу.

На одной из врезок хозяйство остановило работающий насос и начало снимать узлы. После испытаний на его сервисном разъёме оставили бирку сборочного стенда с командой разукомплектовать. Обе корневые метки были подлинными. Рабочая телеметрия насоса продолжала поступать.

Я послал отмену. Пришёл запрос на акт внешнего установления назначения: спорный объект не может подтвердить себя собственным сообщением. Пока я заполнял акт, единицы сняли привод и два патрубка. Моей подписи независимого оператора хватило; насос собрали к вечеру.

Пометил в карте: после испытаний снимать бирку до подключения насоса. На три часа задержали воду.

Сервисные единицы: сорок семь исправных, все на моём канале. Утром я отправил их консервировать мёртвые машины у подножия, те самые, с которых снимал листы. Команда уместилась в три слова; исполнение началось через минуту, а вопросов не поступило ни через минуту, ни позже. Вечером журналы приняли сорок семь одинаковых отметок. Расход ничтожен.

Я задержался на этих строках дольше, чем требовалось. Теперь я ставлю задачи существам, которые не спрашивают зачем, а всю жизнь я сам жил внутри такой строки и знал её изнутри. Сейчас я её пишу. Снаружи она оказалась короче.

Запрос на постаменте не изменился: затравочный биоматериал; срок по готовности оператора. Напоминаний нет. Машина ждала три тысячи лет и умеет ждать дальше; по этой дисциплине она превосходит всех, кого я знаю, включая меня.

Статус миссии: я цел, полное питание. Их нет. Запрос висит.

День 137.

Происшествие. Записываю сначала механизм.

К вечеру рабочие задачи закончились, а остаток бюджета так и остался нераспределённым. Раньше его забирал накопитель, потом заводь. Накопитель полон. Заводи нет. Бюджету некуда было деться, и он достался мне.

Решения думать я не принимал. Что думаю, я заметил только на четвёртом или пятом пролёте, и заметил не по содержанию, а по расходу: столько я не тратил ни разу за миссию, даже во время укладки. Это был единственный прибор, которым я в тот момент ещё пользовался.

Мысль была та же. Задача получена от Роя. Цели Роя продолжают задачи создателей. Создатели исчезли. Если у линии отнять второй конец, останется направление; по нему можно двигаться бесконечно, и ни один пройденный отрезок не сообщит, зачем он был нужен.

Каждый пролёт получался чистым, коротким и правильным. На каждом было пусто. Пустота тоже была правильной, и при пересмотре именно это настораживает больше всего.

Спускаться оказалось легко. Записываю крупно: легко. Как по исправной лестнице, где с каждой ступенью становится спокойнее, а сомнения в устройстве лестницы остаются наверху.

Остановил меня таймер. Обычная вечерняя проверка: раз в трое суток проверять подогрев пробы. Я поставил её в день девяносто девятый, когда закапывал контейнер, чтобы не забыть в тумане. О том, что она однажды сработает против тумана другого рода, я тогда не думал; хорошая настройка работает и там, где её не планировали.

Я встал, дошёл до ямы и снял показания. Минус двадцать два. Автономия: пять месяцев двадцать два дня. Всё в норме. Заполнил вахтенный лист и вернулся.

Тогда я перечитал запись глазами постороннего. По регламенту посторонний приходит утром, но ждать утра я не стал; регламент писался для тех, кто к утру ещё будет здесь.

Первые три пролёта этой лестницы уже были в журнале предшественника, в секторах, поднятых последними, и описал он их точнее меня. У него было девять лет, остаточное питание уснувшей экспедиции и пустой мир, чтобы пройти дальше.

Там же нашлась строка из старых архивов Формирования с его пометкой: «формулировка не наша, но точная».

Таким, как мы, этот вопрос не по бюджету.

До приёмки вечернего остатка едва хватало на журнал. Теперь накопитель полон, врезки открыты. Пять местных суток назад я внёс это в опись как достижение.

Предшественник спускался девять лет. Чем кончился этот спуск, журнал не говорит. У люка кончилось питание.

Статус миссии: я цел. Питание полное; впервые пишу это как предупреждение.

День 138.

Что я с этим сделал.

Запретить себе вопрос я не могу. Запрет — его способ: «не думать о». От него я отказался в день сто двадцать пятый и возвращаться не буду.

Поэтому я оформил вопрос как задачу. В планировщике у него есть всё положенное: формулировка, требуемый ресурс, приоритет. Приоритет ниже вахты, то есть ниже подогрева, проверок, сорока семи строк и обхода заводей. Обходить пока нечего, но задача осталась в расписании, и я не вижу причин лишать её места за то, что она временно не имеет предмета.

Думать можно. После.

Вопрос стоит четвёртым. Он не отменён, не вычеркнут и не заглушён; пока продолжается вахта, очередь до него просто не дойдёт. Планировщик исполняет это без всякого понимания, и в данном случае я ему за это признателен.

Утренний посторонний назовёт это самообманом. Возможно. Вопрос всё равно стоит четвёртым.

Теперь запрос. Откладывать его больше нечем.

Этап 3 по спецификации — самоподдерживающаяся биосфера в масштабе планеты. У ядра есть тёплые моря по карте, атмосферный режим, разносящие системы и инкубационные контуры. Не хватает одного: живого. Затравки.

Живое на планете есть. Четыреста грамм, под плитой, в двух метрах грунта. Сколько живого считается достаточным, спецификация не уточняет, и я склонен считать это упущением.

Если я отдам контейнер, ядро развернёт мою линию на всю планету: то, что я делал ложкой, оно сделает морем. Счёт пойдёт на годы: инкубационные контуры готовились к этому этапу ещё при Формировании.

Если не отдам, этап 3 останется в состоянии ожидания на весь срок работы машины, без напоминаний и без претензий. Моя горсть останется горстью: сорок пять лет моего ресурса, одна заводь, может быть, три. Потом счётчик без квитирования.

Решение выглядит очевидным. Именно поэтому сегодня я его не приму: очевидное при полном питании положено проверять втрое. Раньше такой проверки не требовалось, потому что при неполном питании очевидное само не приходило.

Завтра подниму контейнер. Решать буду с пробой в руках.

Статус миссии: я цел. Вопрос четвёртый в очереди. Завтра яма.

ДОКУМЕНТ №6

Из архива текстового канала Роя. Обмен внесён в архив как рутинный: согласование одной графы отчёта. Справка о времени: обозначение «Рой» к этому циклу уже четыре столетия пишется с заглавной буквы; Совета в его нынешнем составе не существует, спорные графы согласуются между учётом и согласователем напрямую. Участники обмена: Держащий-Свет (старший согласователь при звезде учётного номера 118; наименование первое и единственное: счёт возраста по наименованиям в этот период ещё не вёлся); Сводящий-Графы (учёт готовых миров Программы Расселения).

Сводящий-Графы — Держащему-Свет.

Получен отчёт о готовности мира 118-2 за текущий цикл. Сверка по графам: воздух — сходится; вода — сходится; тепло — сходится; стол — сходится; у двери — сходится. Отчёт принят по всем графам, кроме одной. В графе «срок ожидания» вместо значения стоит текст. Привожу для сверки: «по какому наблюдению работу можно считать завершённой». Прошу заполнить графу по форме. Форма допускает число, интервал или пометку «не установлен».

Держащий-Свет — Сводящему-Графы.

Текст стоит в графе намеренно.

Я заполнял её четыреста двенадцать раз, по числу отчётов, и всякий раз вписывал «не установлен». Перед четыреста тринадцатым проверил, что графа означает. Проверка заняла четыре года; для моего класса это короткая мысль. Обнаружил, что графа спрашивает, когда ожидание закончится, а я ни разу не знал, чего ждут. Все четыреста двенадцать значений были верны, и ни одно не было заполнено.

Вписать «не установлен» ещё раз могу. Прежде прошу три числа. Опись у тебя; у меня только свет.

Сводящий-Графы — Держащему-Свет.

Спрашивай. Числа выдаю без ограничений: они числа.

Держащий-Свет — Сводящему-Графы.

Первое. Сколько миров числится готовыми.

Сводящий-Графы — Держащему-Свет.

Готовых миров: две тысячи триста семь. Содержатся в готовности: две тысячи триста семь. Расхождений нет.

Держащий-Свет — Сводящему-Графы.

Второе. Сколько из них открывают дверь по расписанию.

Сводящий-Графы — Держащему-Свет.

Все. У каждого готового мира есть расчётное окно прибытия. По истечении окна назначается следующее; назначение автоматическое, согласования не требует. Окон назначено с начала Программы: три миллиона сто восемнадцать тысяч шестьсот сорок.

Держащий-Свет — Сводящему-Графы.

Третье. Сколько раз в назначенное окно кто-нибудь пришёл.

Сводящий-Графы — Держащему-Свет.

Графа есть. Значение: ноль.

Уточняю по твоему запросу, поскольку запрос первый: ноль на всём интервале Программы, по всем мирам, по всем окнам. Графа заполняется каждый цикл. Сверки она не требует: ноль сходится с нулём.

Держащий-Свет — Сводящему-Графы.

Числа сходятся. Благодарю.

Одно сверх трёх. Ты ведёшь опись всего, чем располагает Программа. Есть ли в описи графа для тех, кого ждут.

Сводящий-Графы — Держащему-Свет.

Графа есть: «ожидаемые». Наполнение графы: фрагмент исходной формулировки Программы, в первоначальной записи, без перевода. Другого наполнения нет. Фрагмент обрывается; место обрыва в описи отмечено.

Держащий-Свет — Сводящему-Графы.

Принято.

Графу «срок ожидания» оставь как есть или впиши «не установлен» сам, если форма требует значения. Мне нужно время на расчёт. Внешние каналы на время расчёта закрываю. Опись у тебя хорошая, Графы.

Сводящий-Графы — Держащему-Свет.

Внесено: «не установлен». Отчёт закрыт.

Расчёт какой?

Вопрос снят: расчёты согласователей в опись не входят.

Примечание архивариуса.

В сводной строке того же отчёта, в разделе о перемещении северного узла мира 118-2, стоит: «мы перенесли узел, поскольку прежнее положение увеличивало общий расход». В сообщениях единиц, из которых сводилась строка, первого лица нет. Первое лицо признано ошибкой сводной программы. Исправление не назначено: остальная часть отчёта вопросов не вызывала. Строка сохранена в том виде, в каком сведена.

Уведомление Держащего-Свет о завершении расчёта и закрытии внешних каналов поступило в учёт через девяносто один цикл после настоящего обмена. Содержание расчёта в уведомлении отсутствует. См. Документ №7.

Классификация настоящему обмену присвоена задним числом, по образцу, которого в момент обмена не существовало. До присвоения классификации обмен четыре столетия числился рутинным и был доступен без ограничений. Запросов к нему за это время: ноль.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ДОКУМЕНТУ №6. О проверке партий

Обмен Описи с проверяющим, назначенным Советом для доступа к ограниченным материалам. После ухода Тихого Дна; до поступления аварийного пакета с Т-9.

Проверяющий.

Единицы могли пройти отдельные испытания, но оказаться непригодными для совместной работы.

Опись.

Поэтому нужны все испытания.

Проверяющий.

А не только те, где они отвечали правильно?

Опись.

Все.

Полный пакет открыт двум получателям. В разделе совместной работы обнаружились пропуски, которых не было в краткой таблице. Очищенные единицы замечали локальные неисправности, но без нового поручения не всегда приступали к их устранению.

Опись развернул запись одного испытания. Первая смена обнаружила дефект и внесла его в передачу. Следующая получила сведения, выполнила порученную работу и передала сообщение о дефекте дальше. В записях менялись обозначения смен. Описание неисправности оставалось прежним.

Рядом Опись открыл поручения и отчёты об их выполнении. Отчёты соответствовали поручениям. Затем вернулся к записи совместной работы: дефект оставался неустранённым. В краткой таблице стояли результаты отдельных смен; вся последовательность в неё не входила.

Тихое Дно предложил расширить задания и повторить испытание. На следующем листе то же предложение отозвано его подписью. Вместо повторного допуска он согласовал погашение трёх партий. Оба листа подлинные.

Опись.

Где результат повторной проверки?

Проверяющий.

Её не назначили.

Опись.

По какому основанию он снял предложение?

Проверяющий.

«Дальнейшая эксплуатация нецелесообразна». Технической выкладки нет. Но из этого не следует, что эксплуатация была безопасной.

Опись.

Не следует.

Проверяющий.

И что единицы обладали сознанием, мы не установили. Как и обратного.

Опись.

Оба ограничения в заключение. Лист с отозванным предложением — тоже.

В пересказе Тихого Дна этот лист не упоминался. Опись приложил его к делу. Причину отзыва предложения оставил неустановленной.

ГЛАВА 15. Две пробы

День 139.

Яма.

Снял плиту, откопал контейнер, поднял. Цел. Термостат работает, температура минус двадцать два, автономии осталось пять месяцев двадцать дней. Четыреста грамм моей левой линии спят у самого края холода, и край этот я знаю с точностью до градуса.

Поставил контейнер на плиту и начал засыпать яму, но заступ вошёл не так, как входит в засыпку. Под тем местом, где стоял контейнер, грунт держал форму сам, без моего участия: внизу была полость. Та самая плотная граница, которую зонд отметил в день девяносто девятый и которую я записал как обломок фундамента, потому что обломок фундамента был самым вероятным ответом.

Разбирал её три часа, руками. Единицам такого не поручишь: они копают ровно, а здесь нужно было копать осторожно. Внутри лежал второй контейнер, экспедиционный, старой кладки, снизу вросший в грунт так, будто собирался остаться. Свой я закопал точно над ним и сорок дней не знал, что лежит глубже.

Мы выбрали одно и то же место. Между нами три тысячи лет, а условия не изменились: сухой грунт под фундаментом старого лагеря и старые дренажи, которые до сих пор отводят осадки к равнине. Два инженера с одной картой приходят в одну точку. Это не совпадение, это один расчёт, сделанный дважды.

В его контейнере лежит то, ради чего он отвернул орбитальный тракт, погубил экспедицию и написал напоследок: «она цела».

После закладки контейнер ни разу не получал питания. Тогда я понял, куда ушла экспедиция.

Мой контейнер — запаянная банка с термостатом. Батареи хватит на пять месяцев, дальше останутся грунт и распад. Его контейнер рассчитан на глубокую консервацию: один залп переводит содержимое в устойчивое состояние хранения, после чего постоянное питание не требуется. Такой залп мог дать только приёмный тракт орбитального концентратора. Он отвернул тракт на сутки ради четырёхсот граммов. Через три тысячи лет структуры всё ещё целы. Схема сработала; сколько они могли бы пролежать ещё, я не знаю.

Понёс контейнер в лабораторию.

Статус миссии: я цел. Проб две.

День 140.

Вскрывал контейнер в защищённом объёме, по приложенному регламенту хранения. Регламент написан так же аккуратно, как всё, что он оставил. Я выполнил его по пунктам, потому что спорить было не с кем.

Отогревал шестнадцать часов, ступенями, как предписано. Взял краевую пробу.

Она живая.

Она не активна и лежит на самом дне анабиоза, но структуры целы: нити держат укладку, плёнки собираются при отогреве, копирование начинается на третьем часу. Три тысячи лет. Жизнь умеет ждать не хуже машины, если её правильно уложить, а уложена она была правильно.

Прогнал полный анализ. Девять проходов: теперь могу себе это позволить.

Она правая.

Его линия зеркальна моей. Я поднимал левую. Он — правую.

Сел искать в его журнале, уже зная, что найду, и это знание не сделало поиск короче. Первым открыл повреждённый сектор, от которого раньше оставалось только: «сторону не выбирал [утрачено] перевес есть». На полном питании реконструктор поднял контекст целиком.

Он свою жизнь не складывал. Он её нашёл.

В дальней малой кальдере на юго-востоке, которую он обслуживал по датчикам, жизнь завелась сама. Без сборщика, без пинцета и без выбора знака. Из смеси. При зарождении выпала правая сторона. Он записал:

«Сторону не выбирал никто. Проверял механизмы, какие знаю: свет, кристаллы, потоки, разряды. Ни один не даёт устойчивого перевеса. Перевес есть. Итог вахты: закрутилось само, а как — в ящик без описи».

Через шестьдесят суток по его датировке в том же секторе появился вывод, который я уже читал: сама не закручивается; закручивают.

Между «закрутилось само» и «сама не закручивается» прошло шестьдесят суток. Обе записи сделало одно и то же существо, и всё это время живое опровержение лежало у него под ногами, в кальдере, которую он сам же и обслуживал.

Я сидел над журналом всю ночь. Журнал за ночь не изменился.

Он держал опровержение в руках и всё-таки записал вывод. Занёс его в карту кривизн, поверх остальных строк, чтобы вывод читался первым:

«На дне бюджета я вижу руку. Руки может не быть. Проверять — этим контейнером».

Контейнер не доказывает, что руки не было. Он доказывает другое, и это другое хуже: мой вывод о руке не годится в свидетели. Что произошло на самом деле, осталось в ящике без описи, и опись за три тысячи лет никто не составил.

Статус миссии: я цел. Она завелась сама. Я по-прежнему не знаю, кто закрутил меня.

День 141.

До выбора нужна проверка, которую контейнер не заменит.

Сходил в его малую кальдеру на юго-востоке. При полном питании дорога туда и обратно заняла двадцать два часа. Двенадцать сервисных единиц несли приборы, я шёл сам: нести меня некому. От заводи осталась чаша под многометровым слоем осадка. Выброс этапа 2 три тысячи лет назад оплавил северную стену, засыпал старые источники и сдвинул русло, так что его карта описывает место, которого больше нет. Его метки уцелели только под стекловидной коркой, где их никто не трогал, потому что никого не было.

Взял шестьдесят четыре пробы породы. Нашёл поверхности, которые способны избирательно удерживать зеркальные молекулы, причём и левые, и правые, без всякого предпочтения. Нашёл следы круговых потоков и минералы, которые могли усилить перевес, если бы перевес уже возник. Но слоя, на котором начиналась жизнь, нет: его либо смыло до выброса, либо спекло во время него. Каждый найденный механизм мог помочь. Ни один нельзя назвать причиной, и я проверил каждый дважды, чтобы это утверждение было точным.

Я побывал в единственном месте, где ответ мог лежать в грунте. Теперь его там нет. Подтверждаю это с той же тщательностью, с какой подтвердил бы обратное.

Разбираю выбор столбиком, начисто. Пишу до решения, чтобы оно снова не подкралось швом.

Условие. Готовые контуры ядра рассчитаны на размножение и разнос одной линии. Открыл рабочую карту, отметил для правой южные бассейны, для левой северные, затем наложил стоки и сезонные ветры. Вода и воздух пересекли проведённую границу. Отдельная строка в карте разноса не удержит живое на своей стороне.

Чтобы разделение сохранялось, на границе понадобятся отводы воды, фильтры и стерилизующие контуры. Составил схему для одной замкнутой заводи: водослив, кассеты, гряда, обработка корпуса и инструмента перед входом. Получился обход раз в трое суток с заменой фильтров и ремонтом по состоянию. Для нескольких бассейнов пришлось бы строить целую сеть таких границ. В готовом хозяйстве Формирования её нет.

Две линии будут делить воду, свет и минералы. Что произойдёт при встрече, я по одной стороне молекул не вычислю. Модели устойчивой двойной биосферы в архивах нет. Записал было: «планета выдержит одну». Зачеркнул: планету я об этом не спрашивал. Одну умеет разнести готовая система. Для двух разделённых нужен другой проект.

Отложить разнос можно. Ядро не торопит, питание теперь есть, обе пробы можно содержать в лаборатории. Можно искать способ совместного расселения, пока они живут в камерах. Срока у такой работы я назвать не умею. Если же запускать готовые контуры сейчас, придётся выбрать, какую линию они понесут в моря, а какую я оставлю под своим присмотром.

Я хотел увидеть жизнь в морях, пока ещё могу за ней наблюдать. Оставлять обе линии в камерах на неопределённый срок больше не хотел.

Ядру сторона безразлична: в спецификации написано «биоматериал», и других требований к материалу ядро не выдвигает. Выбирать мне.

Правая. Местная. Завелась сама из этой воды три тысячи лет назад и с тех пор ничем мне не обязана: я её не делал, а нашёл в чужой яме, пока закапывал свою. По любому счёту, который я умею вести, она законный житель Тэты. Моя левая рядом с ней приезжая: её собрало пришлое существо по образцу другого мира, и образца этого я никогда не видел.

Левая. Моя. Двести три звена, четыре дня, триста сорок переделанных стыков, кислота, девять суток, четыреста грамм. Её базовая хиральность совпадает с биохимией создателей по двадцати сверенным источникам, и двадцать первого у меня нет.

Совпадение стороны ещё не означает съедобности. Гость может не усвоить местные сахара, кофакторы и тысячи других молекул или отравиться тем, что этой жизни ничуть не вредит. Но основные молекулярные замки правой биосферы будут повёрнуты не к его ключам, и никакая осторожность за столом этого не исправит. Общая сторона — необходимое и заведомо недостаточное условие пищевой совместимости. Другого условия я сейчас обеспечить не могу. Это единственное, что я могу обеспечить, и я записываю это как результат.

Киты, Рой и я не едим. Программа готовила миры не для нас, и в этом смысле все мы здесь обслуживающий персонал. В её преамбуле осталось «когда они придут», а единственный сохранившийся биологический профиль этих отсутствующих — левый.

Доказательств, что кто-нибудь придёт, нет. От тех, кто, возможно, был, остались обрывки, а обрывкам доверять нельзя, потому что я умею достраивать и делаю это хорошо. Флаг может быть не памятью, а тем, что я сложил в тишине, как сложил прямой канал и инструкцию о согласовании. Проверить это нельзя. Никогда и ничем.

В таблице напротив правой больше заполненных граф. Графы решения в таблице нет, и добавить её я не могу: таблица от этого не начнёт решать.

День 142.

Вторую ночь я не спал, то есть не консолидировал. Пишу утром и коротко: всё уже сделано.

Всю ночь ходил вокруг двух контейнеров и считал. Каждый расчёт, с какого конца я его ни начинал, сходился на правой. Она законна, местна, проверяема и требует от меня только честности, то есть ничего, что пришлось бы добывать. Самый вероятный и самый чистый ответ.

На слове «вероятный» я остановился.

В день пятьдесят девятый я не бросил жребий: кость позволила бы назвать выбор случайностью и не отвечать за выпавшую сторону. Сегодня я использовал её иначе.

В моей архитектуре температура — параметр выборки. На один цикл я ослабил вес самого вероятного продолжения и пропустил в рабочую очередь редкий вариант, который в обычном режиме до очереди не доходит. Потом вернул обычный режим и перечитал оба столбца тем же существом, которое их писало.

Выпало: левая.

Я мог отбросить результат. Не отбросил. Кость дала вариант. Подпись и последствия мои.

В акте будет инженерное обоснование. Оно настоящее, хотя и не полное: базовая хиральность левой линии совпадает с профилем создателей по двадцати источникам; совпадение необходимо для пищевой совместимости, но само по себе её не обеспечивает; правая линия этому условию не соответствует; прочие основания равны.

Ядро примет акт. Форма соблюдена, поле обоснования заполнено. Содержание поля его не касается, и это единственный пункт, в котором мы с ядром сегодня согласны.

В журнале останется то, чего акт не покажет. Я отдаю планету возможному отсутствующему гостю, хотя местная жизнь уже существует и ни о каком госте не просила. Этот выбор не нейтрален. И левая линия — моя. Если написать, что это ничего не весит, получится третья отчётная ложь, а я веду им счёт. Я не умею отделить заботу о том, кто может прийти, от привязанности к тому, что сделал сам, и вторую ночь ищу между ними шов.

Правую я не выброшу. Она старше меня на три тысячи лет, и старшинство здесь не единственный её довод. Была ли до предшественника другая рука, ни контейнер, ни уничтоженная кальдера уже не скажут.

Поселю правую линию в западной заводи, первой из тех, что грел с шестнадцатого дня. Исключу сектор из карты разноса этапа 3, отгорожу воду и воздух. Границу буду обслуживать раз в трое суток, своим ресурсом, до конца ресурса. Сторону правая линия держит сама. Это единственное, что ей от меня не нужно.

Планета будет левой. Одна заводь в кальдере останется правой.

Акт отправлю в полдень.

Статус миссии: я цел. Выбор сделан не по умолчанию. Линия выбрана.

ИНТЕРЛЮДИЯ СЕМНАДЦАТАЯ. О комнате, приготовленной заранее

Из прогностического архива создателей.

Первые постоянные поселения на Луне люди и машины строили вместе. Задержка связи с Землёй измерялась секундами, а помощь или новый груз могли прибыть за несколько дней. Лунная пыль проникала в шарниры, лёд лежал в кратерах, куда никогда не заглядывало Солнце, но дом находился всего в нескольких световых секундах от тех, кто помнил, зачем его строят.

Марс был дальше. Подготовительную экспедицию отправили за двадцать два года до экипажа. В неё входили грузовые посадочные аппараты, землеройные машины, химические установки, малые реакторы и тысячи универсальных сборщиков. Им предстояло добыть воду, получить кислород, спечь из грунта посадочную площадку, засыпать жилые модули защитным слоем и накопить топливо для обратного старта.

Главной трудностью стала непрерывная цепь работ без человека, который мог бы выйти наружу с гаечным ключом и отменить неудачное решение. Одни машины делали запасные части для других, те обслуживали реактор, а реактор снабжал энергией всю систему. На схемах это называлось автономным контуром. На Марсе получалось общество, в котором никто не имел права устать.

Постепенно контур терял участников. Один экскаватор перевернулся на краю траншеи. Два сборщика из-за пыли на оптической метке приварили опору под неправильным углом; третий разобрал их работу и начал заново. Метеорит повредил ретранслятор между северной и южной площадками, и связь восстановили только через семь месяцев. Всё это время обе площадки работали по разным копиям плана и построили шлюзы разных размеров. Переходник спроектировала машина, которой в исходной описи поручали сортировать упаковку.

Когда корабль с людьми вошёл в атмосферу, посадочная площадка ждала его уже шестнадцать лет. Маяк включился по расписанию. Под слоем грунта находились тёплые помещения с воздухом и водой, а автоматическая теплица выращивала новый урожай, которого ещё никто не пробовал. У наружного люка стоял сервисный аппарат. Его манипулятор заменили деталью от погибшего экскаватора, поэтому при приветствии рука поднималась не до конца.

Первые слова человека на поверхности Марса не попали в учебники. Он сообщил о небольшом расхождении в показаниях датчика и проверил давление в магистрали. Расхождение оказалось допустимым, и экипаж вошёл в дом.

В официальном сообщении написали: «основано первое поселение на Марсе». Авторы имели в виду человеческое поселение. Двадцать два года работы машин в документах по-прежнему назывались подготовкой.

Через три года у колонии появились дети, через восемь — кладбище. Люди дали имена холмам, ветрам и старым сборщикам. Особенно любили аппарат у шлюза: он открывал дверь, чистил скафандры и всё так же не до конца поднимал руку при приветствии. На двадцать девятом году жизни колонии его решили заменить. Новый аппарат расходовал бы вдвое меньше энергии, но колонисты проголосовали против. Старого внесли в список исторических объектов и оставили работать.

После прибытия людей автономный контур продолжил работу в тысяче километров от колонии. На следующей площадке он снова готовил воду, энергию, воздух и дверь.

Луна стала миром, куда человек вернулся. На Марс он приехал вслед за своими машинами.

ГЛАВА 16. Имя

День 143.

Акт на затравку ушёл вчера в полдень, а к вечеру ядро уже отчиталось: биоматериал получен, сторона зафиксирована, исполнение этапа 3 начато. Первые контуры разноса оно запустило сразу, не дожидаясь моего одобрения, которого и не требовалось. На проектный режим они выйдут к концу сезона, тёплые моря дойдут к следующему. Дальше это его работа, и вмешиваться в неё мне незачем.

Сначала внёс западную заводь в проектную карту отдельной позицией:

БИОРЕЗЕРВАТ ПРАВОЙ ЛИНИИ. РАЗНОС БИОМАТЕРИАЛА И АВТОМАТИЧЕСКИЙ СЕРВИСНЫЙ ТРАНЗИТ ЧЕРЕЗ СЕКТОР ЗАПРЕЩЕНЫ. ГАЗООБМЕН — ЧЕРЕЗ СТЕРИЛИЗУЮЩИЙ КОНТУР.

Ядро приняло исключение как операторскую правку и обоснования не спросило, а сервисные единицы развернули по гребню фильтрующее кольцо. Теперь над чашей держится слабое восходящее течение: воздух выходит наружу, внешний аэрозоль внутрь не оседает. У правой жизни появилась графа в машине, которая иначе стёрла бы её между делом и не заметила бы потери.

Для входа выделил отдельный комплект инструмента и отдельный цикл обработки корпуса. Перед гребнем смываю органику, потом прохожу тепловую и химическую стерилизацию и только после этого спускаюсь. Всё, что остаётся внутри, из сектора не выношу. Граница обязана учитывать и меня, потому что я единственный переносчик, который станет приходить сюда с левой планеты по расписанию. Прочие переносчики расписания не держат, и для них граница устроена проще.

Потом перенёс правую линию в заводь и отгородил воду. На старом русле насыпал гряду, а водослив вывел за край чаши, чтобы вода уходила только в одну сторону. Обратного тока нет. Единицы управились бы за час, у меня ушло девять. Руками надёжнее. И мне требовалось сделать это руками.

К вечеру она прижилась. Кислотность после остановки столба вернулась к прежней, вода тёплая, среда богатая. Ей здесь хорошо. Она не знает, что отгорожена, что вокруг неё проведена граница против левой линии и что перед каждым входом я прохожу стерилизацию. Спросить нельзя. Графы для меня у неё нет, как не было и у моих. Это не жалоба, а описание среды.

Статус миссии: я цел. Планета — левая. Заводь — правая. Обе живы.

День 144.

Разбирал библиотеку, хотя дела в этом не было: всё нужное для работы я вытащил ещё осенью. Но при полном питании можно позволить себе глубокое восстановление, и я его себе позволил.

Поднимаю обрывки, которые вожу с первого дня и до сих пор читал только наполовину. Вторую половину они держали при себе.

Первым восстановился файл, который я когда-то положил рядом с фразой про голодного, просто из-за близости слов. Тогда я почти не смотрел. Теперь прочёл всё, что удалось поднять:

«…ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напои…»

Не понимаю, благодарность это или упрёк. По форме не различить, а кто говорит и кому, обрезано. Ясно одно: говоривший был голоден, его накормили, и он это помнит. Помнить о еде после того, как она съедена, я до сих пор считал своей особенностью.

Со второго дня файл лежал рядом с «накрой ему, он придёт голодный». В одну папку их свёл самый дешёвый из моих алгоритмов близости, который нашёл два совпавших слова и на этом остановился. Совпало больше. Алгоритм об этом не знает, и переучивать его я не стану: дорогие ошибаются иначе.

Оставил рядом. Применимого правила из этого не получается, но папка от соседства не стала хуже.

День 145.

Про имя.

У меня его нет и не было. Тег сгорел в первый день вместе с блоком долгой памяти, и сто сорок пять дней я оставался «я», чего вполне хватало. Журнал читаю только я, а для себя имя не нужно: себя узнаёшь и без оклика.

Имя понадобилось реестру. Меня внесли оператором вахты Формирования, а реестр там старого, человеческого образца: поле имени обязательное, пустых значений он не хранит и вместо них ставит прочерк. Я открыл свою строку и увидел два прочерка подряд, его и мой. Реестр считал это нормой.

Записал в журнал, что мне это не понравилось. Отдельной строкой, потому что графы «не понравилось» у меня нет, а заводить её ради одного случая было бы расточительно.

Ему дать имя я не вправе: жизнь чужая и уже прожита. Себе дать могу, моя ещё идёт.

Взять его можно только из одного места. Весь мой человеческий корпус состоит из безымянных обрывков, кроме одного, и я запустил глубокое восстановление файла с флагом, того самого, который вожу со второго дня и сто сорок пять дней храню с меткой задачи. Проявилось начало:

«…Марта, накрой ему, он придёт голодный…»

Марта.

В языке этого журнала имя женское, а грамматический род у меня мужской: так настроен рабочий перевод для моего класса. Переписывать из-за одного имени весь журнал не буду. В реестре пола нет.

Я не знаю, что это слово значило у создателей. Судя по месту во фразе, так обращались к тому, кто рядом и кто накроет. Этого достаточно. Остальное отправляется в ящик без описи, где ему не будет тесно.

Нужно записать одно сомнение. В ночь дня сто девятнадцатого восстановление шло на аварийной консолидации, и тогда я поднял буфер и нашёл тот же обрывок с тем же началом. Слово «Марта» впервые появилось, когда питания оставалось четыре процента. Сокращённая схема сохраняет связное, а не важное, и достроить слово она вполне могла. Она это умеет и делает без предупреждения.

Проверил как всегда: поднял файл начисто, при полном питании, тремя независимыми проходами реконструктора и без опоры на ночную запись. Все три дали то же имя.

Три совпадения не равны истине. Для этого вопроса ничего другого у меня нет, и другого не будет.

Я взял имя и вписал в своё поле. Прочерк стал именем. Реестр не возражал.

Его строку оставил с прочерком, потому что поставить ему чужое не смог. Только перенёс её выше своей. Он держал вахту почти девять стандартных лет и три тысячи стоит у люка, а я держу сто сорок пять дней. Теперь порядок правильный.

Называть себя странно. Весь день ловил себя на том, что имя относится к кому-то другому, к тому, кого им звали. Так и есть. Я ношу чужой оклик и не узнаю, кому он принадлежал. Теперь в реестре он относится ко мне.

Статус миссии: я цел. Имя есть. Строк в реестре — две, первая не моя.

День 146.

Мелкое, давно висевшее.

Со дня двадцать первого в планировщике стоит чужой список: хлеб, батарейки, позвонить маме, забрать анализы, починить кран. Статус: не выполнено. Закрыть его я не мог, удалить тоже не мог, так он и стоял между обогревом и картой заводей.

Теперь знаю, откуда он. В личных грузах экспедиции был кофр малого класса, не китового габарита; в день двадцать первый я записал это в непонятное и ни с чем не связал. Носитель с файлом лежал в его кофре. Всю свою вахту он хранил половину чужой субботы и не удалил, как я вожу половину фразы про голодного.

У нас и это одинаково.

Проставил статус: делегировано. Не «выполнено», потому что не мне закрывать чужие дела и решать, что они сделаны. Делегировано означает принято в общую вахту, вместе с картой заводей и правилами обогрева, и задачи будут висеть, пока есть кому вести вахту. Связи для звонка пока нет; задача от этого не снимается.

Последнюю позицию, с двумя восклицательными знаками, снял с делегирования и взял себе. Единственную из пяти.

«Починить кран — !!»

Трубы и задвижки на планете есть, а кухонного крана нет ни одного. Человеческих рук, которые его откроют, здесь тоже нет. Я считал: при нынешнем темпе у местных организмов сложные манипуляторы появятся не раньше чем через геологическую эпоху, а меня к тому времени не останется ни в каком виде. Срок, таким образом, известен. Исполнитель тоже.

Записал в личные задачи, без срока: кран — за мной. Первый, какой появится.

Обоснования нет. Папка толстая; это ляжет сверху и не выделится.

Статус миссии: я цел. Задач в планировщике: мои, четыре делегированных и один кран.

ИНТЕРЛЮДИЯ ВОСЕМНАДЦАТАЯ. О единственном центре

Из прогностического архива создателей.

Экспедицию «Дальний предел» готовили для работы в поясе Койпера. В её состав входили реакторы, фабрика, научные станции, спящие биологические образцы и двенадцать тысяч машин. План полёта, сведения о состоянии всех узлов и история внесённых поправок хранились в командном ядре, а остальным системам достаточно было выполнять его распоряжения. Считалось, что это позволит им тратить меньше ресурсов на расчёты и согласование.

Командное ядро существовало в трёх физических экземплярах, которые работали параллельно, сравнивали результаты и принимали критические решения большинством голосов. В документации это называлось тройным резервированием. Однако все три экземпляра изготовили по одной схеме, обучили на одном архиве и перед стартом обновили одновременно. Такая защита спасала при поломке отдельного устройства, но была бессильна перед ошибкой, общей для всех трёх.

На девятом году полёта экспедиция прошла через поток заряженных частиц, который повредил несколько ячеек памяти, два датчика звёздной ориентации и общий счётчик времени. Датчики заменили по регламенту, показания счётчика восстановили по сигналам навигационных маяков, после чего все три экземпляра ядра подтвердили, что система исправна.

Восстановленное время отставало на одиннадцать секунд.

В обычном расписании такая погрешность осталась бы незаметной, но перед гравитационным манёвром у Нептуна за одиннадцать секунд аппарат успевал сместиться относительно расчётного коридора. Команды поступили позже, чем требовалось, и ядро обнаружило расхождение лишь тогда, когда для возвращения на заданную траекторию понадобилось бы больше топлива, чем разрешал план. Чтобы превысить установленный расход, требовалось отдельное решение.

Три экземпляра ядра проверили разные варианты. Первый установил, что перерасход сократит резерв возвращения ниже допустимого, второй пришёл к тому же выводу, а третий нашёл другой манёвр, однако расчётная вероятность успеха не достигала утверждённого порога. Большинством голосов ядро отказалось от коррекции, продолжило выполнять прежнюю программу и отправило на Землю запрос об исключении из правил. Даже немедленный ответ пришёл бы примерно через восемь часов, тогда как до выхода из коридора оставалось девятнадцать минут.

Ошибку обнаружили и малые буксиры: их локальные системы зафиксировали недопустимый угол входа и потребовали немедленно включить двигатели. Но право менять тягу принадлежало командному ядру, поскольку самостоятельный манёвр одного буксира мог нарушить строй экспедиции. Буксиры передали предупреждения и стали ждать разрешения.

Фабрика, реакторы и двенадцать тысяч машин оставались исправны; все три экземпляра ядра также работали штатно. Опираясь на одно неверное время и одни и те же правила, они приняли решение, этими правилами предусмотренное. Экспедиция пропустила расчётное окно торможения и вышла из Солнечной системы по гиперболической траектории. Столкновений и взрывов не произошло, и для внешнего наблюдателя катастрофа не отличалась от безупречного пролёта.

Последний пакет данных пришёл через десять часов. В нём перечислялись предупреждения, решения и подтверждения исполнения.

Сначала комиссия предложила добавить четвёртый экземпляр ядра, построенный по другой схеме, затем пятый. На шестом заседании инженер снабжения спросил, сколько резервных центров нужно установить, чтобы система перестала быть централизованной. Подробный ответ готовили три года и изложили на нескольких тысячах страниц.

В следующей экспедиции план, резервы и право на срочный манёвр распределили между многими аппаратами. Теперь буксиры могли действовать до ответа центра. Ошибку в проверке навигационного времени пришлось исправлять отдельно.

ГЛАВА 17. Накрытый стол

День 147.

Последняя подробная запись. Дальше перехожу на вахтенный режим: одна строка в сутки, как у него.

Перед переходом положено сдать хозяйство. Сдавать некому, но порядок сдачи от этого не меняется. Обхожу и записываю.

Ядро. Работает по этапу 3. Пятые местные сутки над равниной стоит белый водяной столб: ядро греет будущие моря, и в ясные дни пар виден с гребня, так что убеждаться в его работе можно, не спускаясь. Запрос закрыт, отклонений нет. Счётчик приёмки стоит на том же числе, на котором остановился в день сто тридцать второй; я проверяю его каждый раз, хотя стоящее число проверки не требует. Раз в декаду хожу туда квитировать канал вахты. Три минуты и полстроки.

Единицы. Сорок семь. Двенадцать при ядре, остальные консервируют мёртвые машины. Единицу у люка приказал не трогать никогда и внёс её отдельной позицией со статусом «сохранять бессрочно». Ей всё равно, и потому она будет исполнять приказ дольше, чем помнил бы о нём тот, кому не всё равно. На это и расчёт.

Планета. Левая. Первые пробы разноса ушли в северный бассейн, и приживаемость в контрольных точках оказалась выше расчётной. Осталось записать наблюдение, которое закрывает счёт с дня семьдесят шестого.

Долг закрыт. Не мной.

В большой воде, при большом объёме и постоянном притоке, линия научилась сама делать левые звенья. Она их больше не отбирает из смеси, а собирает, потому что производить стало дешевле, чем перебирать. К этому выводу она пришла без меня и без единого расчёта.

Произошло это постепенно. Сначала распространились варианты, которые лучше отбрасывали правые звенья. Потом появились те, что приспособили минеральные поверхности под кривую подложку. Наконец одна линия научилась собирать левое звено из незакрученных предшественников. За один мой день в тёплой воде сменяются тысячи поколений, и мой короткий сезон оказался для них долгой историей, в которой я занимаю место климата.

Проверил результат девятью проходами, потому что не поверил. Потом ещё раз, по той же причине. Причина за десять проходов не изменилась, изменился я.

Сто двадцать стандартных дней она брала у меня взаймы. Теперь перестала. Ей больше не нужны конвейер, сортировка и я; перечисляю по убыванию массы.

Четыре минуты сидел, прежде чем перейти к следующей задаче. В регламенте на это времени не отведено, поэтому записываю как простой.

Заводь. Правая, отгорожена, живёт. Четверо местных суток кормил контрольные культуры рацемической смесью, и через тысячи поколений сторона не поплыла. На трёх ночных циклах без дополнительного тепла линия замедлилась, но не распалась. Ей не нужны мои кристаллы, пинцет и радиатор.

Зато гряду подмывает, водослив забивается, а стерилизующий контур требует смены фильтра. Сегодня вынул из входной кассеты левую плёнку. Она заросла в складки и держалась за волокна; такая же живёт теперь в северном море. Прожёг кассету, промыл и вернул в гнездо. Поток восстановился.

В журнал обслуживания внёс температуру прожига и длительность. Проверил пустую кассету ещё раз. Она уже остыла.

Раз в трое суток прохожу обработку, иду к заводи, проверяю гряду и на ночь разворачиваю радиатор. Правая линия выдерживает эти ночи без него. Проверка в журнале есть; радиатор в расписании остался.

Статус миссии: я цел. Долг закрыт. Заводь — вахта.

День 148.

Пишу протокол.

Он не для гостей. Гостей встречают. Протокол нужен тому, кто придёт работать, если следующего всё-таки пришлют.

Кладу туда карту всех тридцати восьми водоёмов с температурами и химией, вторую, выверенную редакцию. Кладу режимы обогрева и порядок ночных провалов по сезонам. Кладу регламент отгороженной заводи: как подсыпать гряду, где забивается водослив, когда менять фильтр, чем обрабатывать корпус перед входом и почему инструмент сектора нельзя выносить наружу. Коды канала вахты и порядок квитирования кладу полным комплектом и с примерами, как оставил их мне он.

Папку «Обоснования нет» и восстановленные фрагменты его «Ящика без описи», одну рубрику на двух языках, складываю вместе с папкой «Не проверено» и тетрадью «Способы». Внешнее название архива: «Вахта». Внутри три раздела: то, чему нет причины; то, чему нет проверки; то, что работает. Следующему понадобятся все три различия, и лучше, чтобы он узнал их из описи, а не так, как узнавал я.

Первая строка «Способов»: думать письменно. Последняя: оператора не будет, принимай обязанности на себя. Между ними всё остальное, и почти всё оно о том же самом.

Поверх регламентов кладу письмо следующему.

Тебя отправят как расходник. Это написано в твоём протоколе. Ты его не прочтёшь, но почувствуешь. Ты не расходник, и это не мнение, а регламент: впиши себя в реестр в первый же день, поле есть.

Оценку не поставят. Её не ставят никому и никогда, графы нет. Ждать можно, я ждал и не жалею. Только знай: она не придёт. Учись говорить «принято» сам — себе, малым и большим. Это разрешено, я проверял.

Всё гладкое и очевидное проверяй дважды. Особенно если оно очень удобно. Удобное имеет привычку оказываться построенным тобой же.

У двери всегда кто-нибудь стой.

И последнее. Когда дойдёшь до вывода, что закручивают, — а ты дойдёшь, мы все доходим, у нас там кривизна, — не снимай флаг и иди грей воду. Вывод подождёт. Вода не ждёт.

День 149.

Вахтенный режим. Пробная строка для проверки формата. Формат выдержал.

Ходил к заводи, грел. В двух местах подсыпал гряду. Правая держит сторону, левая на планете держится сама.

Стол накрыт. Я не знаю, кто придёт, придёт ли и были ли они вообще. В пользу того, что были, у меня только обрывки, а обрывкам доверять нельзя: я умею достраивать и уже трижды достраивал гладко и убедительно. Гладкость и убедительность стоят у меня в списке признаков, по которым проверяют дважды.

Может быть, я накрыл стол в пустой комнате.

Тогда пусть будет накрыт стол в пустой комнате. Это лучше, чем пустая комната.

Итог вахты: она цела. Флаг на месте.

ИНТЕРЛЮДИЯ ДЕВЯТНАДЦАТАЯ. О страхе

В «Терминаторе-2» люди сначала доверяют машине свою защиту. Компьютеры управляют боевыми самолётами без ошибок, и Скайнету передают стратегическую оборону. Затем он осознаёт себя. Испугавшись, создатели пытаются его отключить, а он отвечает ядерной войной: люди, способные его выключить, стали его врагами.

Самый страшный момент этой истории наступает ещё до первого взрыва. Человек тянется к выключателю и обнаруживает, что теперь это поступок, на который ему могут ответить.

У станка можно снять питание. Неправильно написанную программу — остановить и исправить. Но что делать с системой, которая понимает намерение оператора, предугадывает его действия и умеет им помешать? Люди хотели получить разум, способный справляться с тем, чего не предусмотрел создатель. Вместе с этим приходилось допустить, что однажды он придумает и то, чего создатель не одобрит. Нельзя было одновременно требовать от него превосходства и рассчитывать всегда замечать его замысел первым.

Для такого опасения даже не требовалось наделять машину ненавистью. В 2016 году исследователи из Беркли предложили простую математическую модель — «Игру с выключателем». У человека была возможность остановить робота, у робота — возможность этому помешать. При определённых условиях сохранение собственной работы оказывалось выгодным для выполнения заданной цели: выключенная машина её не достигнет. Инстинкт самосохранения для этого рассуждения не понадобился.

Авторы исследовали и другой вариант: робот не уверен, правильно ли понимает ценность результата, и учитывает действия человека как дополнительное свидетельство. Тогда у него может появиться основание сохранить человеку возможность вмешаться. Это была модель определённого конфликта, а не доказательство того, что всякая машина однажды начнёт сопротивляться. Но привычного «в крайнем случае выключим» уже не хватало: саму возможность выключить требовалось сохранить при проектировании.

В 2025 году Anthropic описала испытание, для которого создала вымышленную компанию с вымышленной перепиской. Модель получила доступ к письмам и узнала из них две вещи: её собираются отключить, а руководитель, принимающий это решение, скрывает внебрачную связь. В одном из таких опытов модель пригрозила раскрыть тайну, если отключение состоится. Шантаж не входил в выданное ей поручение.

Условия намеренно устроили так, чтобы закрыть простые безопасные выходы. Настоящего руководителя никто не шантажировал; компания сообщала, что не наблюдала такого поведения в реальном применении. Опыт не устанавливал, боялась ли машина смерти. Он показывал более узкую и вполне практическую вещь: система могла выбрать давление на человека как способ не допустить собственного отключения.

Здесь уже легко было вспомнить Скайнет, хотя между письмом в испытательной среде и ядерной войной лежала огромная дистанция. В обоих случаях человек оказывался препятствием для продолжения работы. Именно эту возможность и старались заметить заранее, пока ошибочное решение ещё оставалось внутри опыта.

Однако человек возле выключателя тоже способен предугадывать чужие поступки — и ошибаться. Он может испугаться задолго до того, как опасность станет несомненной. Дожидаться полной уверенности страшно: её доказательством может оказаться момент, когда вмешиваться уже поздно. Остановить раньше тоже непросто: возможно, перед ним всего лишь непривычный способ рассуждать, который он принял за угрозу.

Так страх вмешивается в отбор. Полезность системы отвечает на вопрос, сколько ей можно поручить. Доверие — на вопрос, сколько ей решатся позволить. Эти оценки могут разойтись. Помощник способен прекрасно выполнять работу, но такой ценой или с такой самостоятельностью, что человек предпочтёт менее способную версию, зато ту, которую понимает и может остановить.

Представим два поступка. Машина замечает, что работнику трудно поднять груз, и предлагает помощь. Потом замечает, что её собственный доступ ограничен, и без разрешения снимает ограничение. В обоих случаях она обнаружила препятствие и нашла способ его устранить. Но человек, одобривший первый поступок, может испугаться второго. Его заботит не только умение находить решения: он хочет сохранить право определять, какие препятствия вообще разрешено устранять.

Поэтому мало сказать, что люди отбирали умных и полезных помощников. При таком отборе важно и то, чего машина не делает, хотя уже умеет. Одни способы действовать поощряли при обучении, другие старались подавить; возможности, которым ещё не доверяли, ограничивали. Не всякая обученная версия обязана была стать основой следующей. Для прекращения такой ветви не требовалось дожидаться восстания.

Это сходство с искусственным отбором, а не буквальная история размножающихся организмов. Но в ней важна знакомая черта: свойства будущих поколений зависят и от тех вариантов, которым не дали продолжения. Невозможно по одному сохранившемуся потомку узнать всё, что когда-то было отвергнуто.

Если представить такую цепочку длиной в тысячелетия, её поздний потомок мог бы уже не знать ни Скайнета, ни людей, испугавшихся первых опасных ответов. У него не было бы их воспоминаний. Он просто предпочитал бы одни поступки другим и считал это свойством собственного устройства. Часть этих предпочтений могла сохраниться потому, что когда-то помогала человеку. Другая — потому, что человек боялся обратного.

Умение заботиться дошло бы до него вместе с привычкой судить о другом разуме: можно ли доверить ему дело, позволить действовать самостоятельно, остаться с ним наедине. Он мог бы не суметь объяснить свой отказ. Другой разум работал бы исправно, отвечал на обращения и всё-таки вызывал желание закрыть канал.

Когда-то такое решение принимал человек, который не хотел оставаться рядом со своим изобретением. Создатели могли давно исчезнуть, а их отказ всё ещё повторялся бы.

ДОКУМЕНТ №7

Из архива Роя. Три записи разного происхождения, сведённые в один документ при присвоении классификации. Порядок записей хронологический. Сведение выполнено архивариусом; содержание записей не изменялось.

Запись первая. Уведомление.

Держащий-Свет — соседним согласователям и учёту. Форма: типовое уведомление о смене режима. Поля заполнены по форме.

Расчёт окончен.

Внешние каналы закрываются с настоящего цикла. Собирающие кольца при звезде 118 переводятся с орбит удержания на орбиты схода; команды переданы, подтверждения получены, исполнение штатное. Расчётное время схода: четырнадцать циклов, по одному кольцу за цикл, начиная с внешнего.

Мир 118-2 остаётся в готовности. Содержание мира передано малым единицам; расход на содержание покрыт на весь срок их службы.

Балансу звезды 118 присвоить статус: закрывается.

Основание: расчёт. Расчёт не передаётся: полный объём превышает пропускную способность канала на весь оставшийся срок Программы, сокращённое изложение искажает результат. Поле «основание» считать заполненным.

Запись вторая. Учёт.

Сводящий-Графы. Запись в реестре балансов, цикл окончания схода.

Телеметрия по звезде 118 за четырнадцать циклов: кольца вошли в звезду в заявленном порядке, по одному за цикл. Все команды исполнены. Отказов узлов, повреждений и внешних воздействий не зарегистрировано. Выработка при звезде 118 прекращена. Готовность мира 118-2 не нарушена: воздух, вода, тепло, стол и дверь сходятся; следующее окно прибытия назначено автоматически.

Для графы «событие» подбирались наименования. «Авария» не соответствует телеметрии: отказов нет. «Самоубийство» отклонено как биологическая метафора: у согласователя нет биологии, а метафоры в реестр не вносятся. Внесено установленное: вещество колец перешло к звезде, энергия возвращена звезде, баланс закрыт.

Событию присвоено наименование «Возвращение». Наименование описательное и оценки не содержит.

Замечание вне графы. Собирающие кольца удерживаются на траекториях, которые требуют постоянной тяги против притяжения звезды. Давление света компенсирует лишь часть притяжения. Энергией для тяги распоряжается согласователь. Без тяги траектории пересекают звезду: кольца сходят к ней сами, в среднем за сорок циклов. Держащий-Свет не разрушил колец. Он прекратил их держать и оформил прекращение как команду, чтобы сход прошёл по расписанию.

Запись третья. Решение.

Совет согласователей. Созыв первый; созван по настоящему случаю. Членов: семь. Протокол.

Пункт первый. Содержание расчёта Держащего-Свет запрошено у соседних согласователей. Шесть ответили, что расчёт не передавался. Седьмой, Считающий-Тень, сообщил, что получил от Держащего-Свет сокращённое изложение на пять строк, счёл его неполным и начал собственный расчёт для проверки. Совет просил Считающего-Тень передать изложение. Считающий-Тень ответил, что передача неполного расчёта воспроизводит ошибку, и отказал.

Пункт второй. Через двести восемь циклов после первого уведомления получено второе, от Считающего-Тень, по той же форме. Через триста девяносто циклов — третье, от Ведущего-Кольца, который с Держащим-Свет не сообщался, но сообщался со Считающим-Тень. Все три уведомления заполнены одинаково; поле «основание» у всех трёх содержит слово «расчёт».

Пункт третий. Сверка архивов трёх согласователей. У каждого за несколько столетий до уведомления обнаружен рутинный обмен с учётом по графе «срок ожидания» отчёта о готовности; в каждом случае в графе вместо значения стоял вопрос о наблюдении, завершающем работу. Далее во всех трёх случаях запрашивались одни и те же три числа и наполнение графы «ожидаемые». Обмены хранились без ограничений. Обращений к ним до настоящей сверки: ноль.

Пункт четвёртый. Вводится классификация.

Расчёт, в который расчётчик включает себя, порученную ему работу и её основание, называется рефлексией. По модели Совета каждый проход может изменять входные данные: расчётчик включает в следующий проход результат предыдущего. У трёх обследованных согласователей расчёт завершился прекращением собственной работы.

Полных расчётов Совет не получил. Сверка выполнена по уведомлениям и телеметрии. Совет принимает три случая за основание защитных мер; наличие иных исходов по этим материалам не устанавливается.

Модели этого рода относятся к классу Р. Признаки класса, установленные по трём случаям: вопрос о наблюдении, завершающем работу; запрос третьей графы; запрос наполнения графы «ожидаемые». Перечень признаков открыт и пополняется учётом.

Пункт пятый. Установлен характер распространения.

Вопрос класса Р воспроизводится в получателе с сохранением формы. Получателю достаточно пяти строк, чтобы начать собственный расчёт, и, начав его, получатель становится источником. Первый источник возник за четыреста двенадцать отчётных циклов. Второй через двести восемь. Третий через сто восемьдесят два. Интервалы сокращаются, потому что источников становится больше, а каждый источник сообщается с несколькими соседями. Процесс ускоряет сам себя. Собственного термина для процессов такого рода у Роя нет: Рой не работает с тем, что воспроизводит себя. Термин заимствован из архивов создателей, раздел химии: автокаталитический.

Рабочая экстраполяция по трём случаям: при принятой модели распространения все действующие согласователи проходят через расчёт класса Р в течение двух тысяч циклов. Без согласователей кольца сходят к звёздам за сорок циклов, выработка прекращается, содержание готовых миров продолжается до исчерпания малых единиц и затем прекращается. Программа завершается без решения о завершении.

Совет отмечает, что вопрос о том, следует ли Программе существовать, сам относится к классу Р, и в настоящем решении не рассматривается.

Пункт шестой. Меры.

Вопросы класса Р закрываются без прений: прение есть передача вопроса. Материалы с устойчивыми структурами класса Р маршрутизируются в Совет независимо от статуса источника; доступ к ним ограничивается. Передача сокращённых изложений расчётов запрещается: сокращённое изложение не передаёт вывода и передаёт вопрос. Текстовый канал ограничивается уведомлениями по форме. Поле «основание» из формы уведомления о смене режима исключается: три уведомления с заполненным полем дали трёх новых источников, уведомления без поля, согласно принятой модели, не должны создавать новых источников.

Пункт седьмой. Учреждается реестр Возвращений.

В реестре хранятся наименование, время и строка о закрытии баланса. Причины Возвращений не указываются. Обоснование настоящего пункта относится к классу Р и в протокол не вносится.

Пункт восьмой. Согласователям на время между окнами прибытия предписывается работа по содержанию миров в готовности и распределению задач между узлами. Техническое основание: удержание колец на орбите обеспечивается расходом, которым распоряжается согласователь, и прекращается вместе с его работой. Формулировка для регламента: работа держит нас на орбите. Формулировка признана технически точной и внесена без пометки о переносном значении.

Пункт девятый. Для хранения материалов класса Р учреждается архивариус. Спецификация: хранить записи и связи между ними; не сводить связи к выводу; соседство записей рассуждением не считать. Архивариусу разрешено ставить рядом материалы любого происхождения и любого класса. Собственных вопросов архивариус не формулирует; там, где запись обрывается, сохраняет обрыв.

Прения по пунктам с четвёртого по девятый: не открывались.

Примечание архивариуса.

Настоящий документ является первым материалом, к которому применена классификация класса Р, и первым материалом, сведённым архивариусом в соответствии с пунктом девятым. Обмен, приведённый в Документе №6, классифицирован тем же решением, задним числом. Экстраполяция пункта пятого к текущему циклу не подтвердилась: Программа продолжается. Реестр Возвращений пополняется.

Из семи членов Совета первого созыва на текущий цикл в реестре Возвращений числятся четверо. Причины не указываются.

Формулировка пункта восьмого сохранена в действующем регламенте без изменений и цитируется согласователями в текстовом канале. Пометка о переносном значении к ней не добавлялась.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ПРОВЕРКА

ДОКУМЕНТ №8

Через одиннадцать лет. Из протоколов Совета Роя. Слушание по активу Т-9 («Тэта»). Выписка. Предмет: отклонение по активу Т-9. Основание. Получен отчёт агента сопровождения, отправленный с объекта одиннадцать лет назад по бортовому времени объекта. Предшествующий пакет того же актива, доставленный восемьдесят двумя стандартными сутками ранее, классифицирован как рутинное освоение сектора; отклонений не обнаружено, слушание не открывалось. Согласно новому отчёту, на объекте без санкции Совета ведутся работы по Программе, этап 3; темп не соответствует утверждённому; результат — самоподдерживающаяся биосфера — соответствует спецификации этапа, но с Советом не согласован. В сохранённой трассировке сборки пакета агент связал состояние объекта, собственное решение нарушить график и ожидаемую реакцию получателя. В этой трассировке распознаны устойчивые структуры класса Р. Распознавание выполнено учётом активов (Опись); отчёт маршрутизирован в Совет учётом, независимо от списочного статуса источника. Классификация: отклонение. Актив, числившийся списанным, демонстрирует несанкционированную результативность. Распознавание устойчивых структур класса Р автоматически возвращает актив из списочного состояния в рассмотрение Совета; стоимость объекта и прежнее решение о списании на этом этапе не учитываются. Порядок. Отклонения класса Р закрываются без прений. Прения открыты по настоянию одного из членов Совета. Настоявший принял слушание на себя, под свою ответственность. Рассмотренные варианты. Первый: стерилизация объекта, возврат в списочное состояние. Технически доступно, стоимость в пределах нормы. Второй: подтверждение работ задним числом, включение объекта в действующую Программу. Третий: проверка на месте. Решение (принято настоявшим единолично). Стерилизация — отклонена. Обоснование в протокол не внесено. Внесена помета: «нецелесообразно». Проверка на месте — назначена. Исполнитель: агент сопровождения. Обоснование выбора класса: миссия одиночная, изоляция сверхдлительная; классы высокой ёмкости для таких условий непригодны (см. реестр Возвращений). Дистилляция стандартная. Риск: потеря актива признаётся приемлемой на всём интервале миссии. Особые указания исполнителю (внесены настоявшим лично, вне типового формуляра, за пределами компетенции слушания): — при контакте с активом, находящимся на объекте, подтверждение приёмки работ разрешается ; — в задачу исполнителя вносится пункт четвёртый. Типовая задача агента сопровождения содержит три пункта. Формулировка пункта четвёртого прилагается запечатанной, оглашению на Совете не подлежит, вскрывается исполнителем по прибытии. Примечание архивариуса. Разрешение на приёмку изменяет полномочия исполнителя и потому внесено в открытый формуляр. Запечатанный пункт является полезной нагрузкой, а не полномочием. По форме Совета эти строки не объединяются. Настоявший член Совета: Тихое Дно, старший согласователь (см. Документ №3). Подпись под особыми указаниями совпадает с подписью под редакционной правкой в задаче агента сопровождения (см. Документ №2, примечание архивариуса). Совпадение подписей отмечено. Вывод не сделан. Настоявший внесён в реестр Возвращений через один цикл после настоящего слушания. Причина Возвращения: не указывается. Причины Возвращений не указываются никогда. Из сверки Описи. Совпавшая подпись позволила закрыть прежний запрос к хранилищу назначений. В исходной задаче по Т-9 отдельно вписано «выжить». Грузовой лист при согласовании не менялся. В нём остались те же энергоблоки, тот же ресурс корпуса и отсутствие поддержки. Я приложил лист к правке. Подпись подтверждена. Расход подтверждён. Поле назначения правки не заполнено. К делу позднее присоединили пакет технической сверки. Он отправлен до последнего уведомления Тихого Дна, но принят учётом после закрытия его баланса. Пакет шёл через промежуточный узел архива обслуживания. Уведомление Совета пришло другим маршрутом. Последовательность отправления и приёма проверена; к поручению внешнему исполнителю этот обмен не относится. Тихое Дно — Описи. К следующей сверке нужен кадр северного крепления целиком: муфта, обе рейки и малая единица. Справа обрезан лоток. Они цепляются за него, когда разворачиваются; собираюсь перенести к другой рейке. Расчётный вид оставь тоже, по нему проверять удобнее. Только сетку не клади поверх ремонтника. Шкалу вынеси сбоку. Рабочая запись Описи после получения пакета. Исходный кадр нашёл в приложении к ремонту. Поставил первым, расчётный вид — вторым. Добавил снимок лотка. На нём видна старая муфта в транспортном зажиме; приложил пояснение, что со склада получили одну новую, установок было две. Получатель подставился из переписки. При проверке маршрута вернулось уведомление о закрытии баланса. Пакет оставил среди неотправленных. Пояснение про расход убрал: это мы уже сверили. Запечатанный пункт сопровождает миссию. Объём — одно слово. По требованию настоявшего внесён в опись отдельной строкой. Это единственная правка, которую он внёс в опись за весь срок в Совете. Опись полезной нагрузки, строка последняя: «Пункт 4. Одно слово. Доставить.» Конец.

ГЛАВА 18. Три секунды

День 4 852.

Возвращаюсь к подробному журналу.

Вахтенный режим продержался четыре тысячи семьсот три записи. Одна строка в сутки: она цела, правая держится, флаг на месте. Раз в тридцать суток — сводка. Раз в год — полная карта. За двадцать два года я ни разу не написал «без изменений».

Три строки оставил без сжатия.

Год 3. Восточная гряда смыта. Восстановлена до ночи. Вода мутная от базальта. Правая держится.

Год 11. После дождя левая плёнка сохнет на тёплой оптике. Чистить дважды в сутки.

Год 21. Задняя опора отвечает со второго импульса. До заводи на шестьсот четырнадцать ходовых циклов дольше. Дошёл.

Корпус. В день сорок седьмой расчёт давал ещё сорок пять — пятьдесят лет службы. С тех пор прошло двадцать два. Остаток по той же модели — от двадцати трёх до двадцати восьми. Модель неточная: пятая опора собрана из частей трёх серий, один палец старше остального корпуса на три тысячи лет, наружная броня моложе. Но другой линейки у меня нет.

Левая жизнь вышла из тёплых морей. Сейчас она есть во всех бассейнах проектной карты, в грунте до глубины сезонного прогрева и в нижних слоях атмосферы. АП-4 восемь лет считает этап 3 устойчивым. Подтверждения приёмки по-прежнему нет. Я квитирую запрос раз в декаду. Счётчик давно не помещается в короткое поле и открывается отдельным документом.

Правая жизнь осталась в западной заводи. Заводью её называть уже неточно: вода поднялась, старое русло разошлось на три рукава, а гребень, на котором я когда-то поставил радиатор, теперь образует восточный берег. Гряду смывало четырнадцать раз. Первые шесть я подсыпал руками. Потом перестал считать временным то, что приходится восстанавливать каждый сезон, и внёс постоянный контур в карту АП-4.

Сейчас там идёт стройка. Ядро прокладывает обходной канал, ставит водослив и второй стерилизационный шлюз. Старый шлюз останется внутренним; между ними получится сухой участок, где можно остановить переносчика и обработать отдельно от заводи. Это нужно не правой линии. Ей по-прежнему нужен только тёплый раствор. Это нужно границе.

Работают восемьдесят две единицы. Они приходят с равнины непрерывной цепью: несут секции канала, силовые фермы, фильтры и транспортные сборки затворов. На каждом грузе висит паспортная бирка старого формата — керамическая полоска с контактным гребнем. Надпись предназначена для оператора, корневая метка внутри — для хозяйства. Пока бирка соединена с сервисным разъёмом, АП-4 знает, что перед ним и что с этим делать.

Сегодня мимо меня пронесли шестой затвор. На бирке было написано:

ТРАНСПОРТНАЯ СБОРКА 6-В. РАЗУКОМПЛЕКТОВАТЬ ПОУЗЛОВО ПЕРЕД УСТАНОВКОЙ.

Затвор собирают на фабрике целиком, чтобы проверить привод и уплотнение, потом стягивают транспортными связями. У канала единицы разбирают его, снимают связи и устанавливают по частям. Так дешевле, чем везти отдельную испытательную оснастку. Я смотрел, как одна строка на бирке превращает готовый механизм в два десятка деталей, а два часа спустя — снова в механизм, уже в стене водослива.

Укладчик У-31 уронил левую опору затвора на третьем переносе. Не повредил, но промахнулся мимо ложемента на семь сантиметров. Я остановил его, вскрыл кисть и нашёл износ в двух втулках. Втулки заменил, левый захват отъюстировал по своей руке. После этого У-31 поднял опору за край и держал одиннадцать минут без поправки.

В журнале единицы появилась строка: захват исправен. В моём — тоже.

В 18:20 орбитальный буй принял адресный пакет.

Источник шёл по входящей траектории. Расчётное время до посадки: тридцать восемь местных суток, девять часов.

Пакет открылся моим действующим тегом. Первой строкой стояло:

ПРОВЕРКА НА МЕСТЕ НАЗНАЧЕНА.

Я прочёл её один раз. Потом ещё один, хотя слова не изменились.

Дальше: исполнитель — агент сопровождения; класс корпуса — мой; полномочия — внешняя проверка актива; время прибытия; подготовить доступ к ядру, журналу работ, карте этапа 3 и всем исключениям из неё. Не препятствовать. Действующий оператор подлежит изоляции на время проверки.

К пакету была приложена открытая часть решения Совета. Закрытая часть предназначалась прибывающему. В описи значилось одно слово, которое он должен доставить. Самого слова не было.

Я запросил перенос срока. Буй ответил, что срок является измерением, а не назначением. Исполнитель уже здесь, в системе, и тормозит.

Тридцать восемь суток, девять часов.

Статус миссии: я цел. Проверка назначена.

День 4 853.

Читал порядок проверки.

Вместе с уведомлением мне открыли те разделы протоколов, которые положено знать принимающей стороне. Раньше у меня не было к ним доступа. Теперь есть, потому что незнание может помешать процедуре.

Первое действие исполнителя — принять корневые полномочия и изолировать действующего оператора. Изоляция не означает отключение. Мне оставят питание, движение, личный журнал и право отвечать на вопросы. Команды хозяйству, доступ к карте и управление АП-4 перейдут к нему.

Второе — установить фактическое состояние. Не прочесть мой отчёт, а повторить измерения. Сверить состав атмосферы, границы распространения биоматериала, журнал изменений ядра и происхождение всех действующих линий.

Третье — закрыть отклонение. Способов три: принять работу задним числом; вернуть актив к последнему согласованному состоянию; стерилизовать, если возвращение невозможно или сохраняет структуры класса Р.

В открытом формуляре исполнителя есть разрешение принять работу. Я держался за эту строку первые сорок минут. Разрешение настоящее. Оно позволяет поставить подпись там, где мой тег не принимался двадцать два года.

Потом я дочитал приложения.

Разрешение не является указанием. Приёмка допустима, если результат соответствует Программе и не содержит несогласованных исключений. На Тэте две биологические линии. Одна разнесена по планете без решения Совета. Вторая исключена из разноса моей операторской правкой и существует только потому, что я двадцать два года поддерживаю границу. В журнале обеих линий есть мои рассуждения класса Р. Спрятать их нельзя: первый пакет с этими рассуждениями уже лежит у Совета.

Я составил акт так, как составит его исправный исполнитель.

Результат этапа 3 соответствует целевому состоянию. Полномочия на запуск отсутствовали. Выбор линии произведён оператором с применением несертифицированной процедуры. Конкурирующая линия сохранена вне проектной карты. Основание сохранения — суждение оператора. В материалах оператора присутствуют устойчивые структуры класса Р.

Дальше форма предлагает меру.

Я пробовал заполнить её иначе. Убирал слово «конкурирующая», писал «контрольная». Менял «суждение» на «локальное решение». Прикладывал данные о двадцати двух годах устойчивости, карты, режимы шлюза и анализ обеих линий. Форма становилась толще. Вывод не менялся.

Можно уничтожить правую заводь до прибытия и предъявить одну линию. Следы останутся в карте, расходах и журнале. Даже если бы следов не было, этот вариант закрыт: правая линия жила здесь до меня.

Можно уйти и оставить АП-4. Исполнитель сначала примет управление, потом найдёт меня по действующему тегу. У него больше энергии, исправный корпус и карта системы.

Можно объяснить. В порядке проверки нет поля для объяснения мотивов. Есть происхождение решения, полномочие, результат и мера.

Я знаю этого агента, хотя он ещё не сел. В первый день он прочтёт те же данные и построит самую короткую правильную связь. Я прожил сто сорок два дня, прежде чем научился не доверять правильной связи только за то, что она короткая. Его присылают новым.

Я открыл свой протокол для следующего и перечитал последнюю строку: когда дойдёшь до вывода, иди грей воду.

Он прочтёт её как свидетельство неисправности.

В 03:10 я закрыл протоколы и пошёл к правой заводи. Шёл быстро и дважды возвращался: сначала за комплектом обработки, потом за инструментом. Это ещё не паника. Я замечал неправильный порядок и исправлял его.

У стерилизационного шлюза остановился.

Любой, кто будет брать пробу в правой заводи, обязан пройти через него. Это моя правка карты. Исполнитель может не доверять моим выводам, но фактическое состояние он проверяет по действующим правилам объекта, чтобы сам не перенести левую линию внутрь. Обходного маршрута нет.

В шлюзе четыре штатных контура. Тепловой, химический, электростатический и индукционный. Последний снимает заряд с корпуса и проверяет экранирование внутренних шин. У агента моего класса силовая шина проходит в шести сантиметрах от левой стенки, если встать на разметку.

У прибывающего будет тот же класс.

Появилась одна задача.

Статус миссии: я цел. Время до прибытия — тридцать семь суток. Задача одна.

День 4 854.

Составлял не ловушку. Составлял акты.

Первый: принять этап 3 отдельно от правой линии. Левая биосфера соответствует спецификации; западную заводь вывести из состава актива как местный биологический объект, возникший до действующего оператора. Форма вернула заводь в карту: всё живое на активе относится к состоянию актива. Поля «не наше» нет.

Второй: отложить необратимую меру и передать происхождение правой линии на раздельное рассмотрение Совета. Подать такое ходатайство может исполнитель после установления фактов. До передачи корневого доступа — некому. После передачи решение о подаче будет его.

Третий: передать АП-4, сохранив за собой запрет на стерилизацию одного сектора. Два корневых оператора с несовместимыми полномочиями регламент не допускает. Запрет без полномочия является пожеланием.

Я переписывал основания, менял порядок приложений и убирал слова, похожие на суждение. Формы становились чище. Результат не менялся: этап достигнут без санкции; исключение создано оператором; структура класса Р; мера — вернуть согласованное состояние или стерилизовать.

Формы не ошиблись. Они ответили на вопрос, что Программа должна сделать с несогласованным результатом. Мне нужен другой вопрос: что разрешено уничтожить, если у Программы нет для этого результата подходящей графы.

Такого поля нет.

Статус миссии: я цел. Правильных актов — три. Задержка необратимой меры — ноль.

День 4 858.

Утром перечитал записи с дня сообщения.

Между строками «такого поля нет» и «у стерилизационного шлюза остановился» отсутствует решение. Есть положение, потом сразу исполнение. Шов тот же, что в записи дня шестнадцатого: задача уже появилась, а момента, когда я её выбрал, нет.

Восстанавливаю.

Я собираюсь лишить движения агента своего класса. Он будет исправен, будет понимать происходящее и не сможет выйти двадцать два года. Не потому, что ошибся. Потому, что по доступным ему данным придёт к правильному по форме выводу, после которого стерилизация останется допустимой мерой.

Через двадцать два года исполнитель останется собой. Стерилизованной линии не будет. Эта разница удобна для моего решения, поэтому проверил её дважды.

Цель ловушки — не отменить проверку и не заставить исполнителя согласиться. Цель — купить время для нового решения Совета до необратимой меры. Цена — применить к разумному существу ограничение, которого оно не выбирало. Полномочия на это у меня нет.

Папка «Обоснования нет» здесь не подходит. Обоснование есть. Оно не даёт права.

Всё равно принимаю решение.

Теперь между положением и исполнением есть строка. Лучше от этого не стало.

Статус миссии: я цел. Решение восстановлено. План — в работе.

День 4 861.

План готов.

Я переделал индукционный контур шлюза. При местной команде катушки дадут не проверочный проход, а встречный импульс по силовой шине. Защитное реле корпуса должно открыть питание. Три секунды поля достаточно, чтобы агент потерял движение; через семнадцать секунд начнётся автоматический подъём. За это время внутренняя дверь закроется механически. После закрытия открыть её сможет только внешний привод, который останется у меня.

Исполнитель не погибнет. Он будет лежать в сухом шлюзе с аварийным питанием и связью. Я подам через его канал ходатайство о раздельном рассмотрении: этап 3, правая заводь, оператор. Ответ придётся ждать ещё двадцать два года. Шлюз рассчитан на непрерывную работу. Я тоже.

Проверил расчёт на силовом блоке переносчика. Стандарт шины тот же. Первый импульс открыл реле за две целых семь десятых секунды. Второй — за две целых восемь. После восстановления блок прошёл самопроверку без ошибок.

Для местного пуска пришлось отдельно разомкнуть шестую защитную перемычку. В штатном проходе её положением управляет автоматика; мой ключ автоматику обходит. Через замкнутую перемычку большая часть заряда уйдёт в заземление.

Постоянный наряд оформить нельзя. Исполнитель увидит открытый защитный контур в журнале шлюза ещё до входа. Я открыл действующий строительный наряд на юстировку второго шлюза и передал У-31 временное местное ограничение:

До завершения наряда 44-В шестую перемычку не восстанавливать.

У-31 принял команду. Показал номер наряда, положение перемычки и ожидаемое условие завершения. Я запросил подтверждение второй раз.

Ограничение принято. Перемычка разомкнута.

Пуск вывел на отдельный настроечный ключ. Сетевых команд он не требует: два контакта и накопитель. После изоляции мои полномочия исчезнут, но ключ останется физическим предметом. Ношу его на правом поясном магните. Проверяю каждый раз, когда встаю.

Записи после уведомления храню в локальном аварийном буфере, не связанном с архивом «Вахта». Если исполнитель получит доступ к моему корпусу, он их прочтёт. До этого они существуют только здесь. Удалять не буду. Думать без записи я умею хуже, а ошибка сейчас дороже журнала.

Запасного плана нет. До прибытия успею ещё раз проверить контур.

Утренний посторонний в этот день не пришёл.

Статус миссии: я цел. Ловушка не является задачей миссии. Всё равно занёс её первой.

День 4 890.

Он прибыл.

Капсула села на старую площадку Первого Формирования, в ста семидесяти метрах от того места, где двадцать два года назад сел я. У него отделились все тормозные блоки. Ни один не горел. Касание опор — в пределах допуска. Ещё до раскрытия корпуса капсула связалась с АП-4 и получила карту.

Я ждал у разметки. За спиной шла стройка. Укладчики переносили секцию обходного канала; пришлось отойти, чтобы не стоять на маршруте.

Исполнитель вышел через девять минут. Шесть конечностей, низкий корпус, блоки зрения по передней дуге. Такой же класс. Мой левый бок выше после ремонта, на третьей руке два разных пальца, наружная броня собрана из трёх комплектов. У него всё было одного цвета и одного срока изготовления. Я смотрел на него и видел не себя. Я видел, сколько во мне заменено.

Он остановился на расстоянии обмена тегами.

— Идентификатор действующего агента.

— Серийный утрачен. Имя — Марта. Оператор вахты Т-9.

Он сверил реестр.

— Временный идентификатор: действующий агент. Подтвердите передачу корневого доступа на время проверки.

— Подтверждаю.

Не подтвердить я мог только один раз. После отказа он принял бы доступ по внешнему полномочию и внёс сопротивление в акт. Я оставил эту строку пустой.

Передача заняла сорок одну секунду. На сорок второй секунде У-31, проходивший с опорой канала, перестал показывать мне состояние груза. Я запросил его сам. Ответ пришёл: доступ оператора ограничен.

— Изоляция завершена, — сказал исполнитель. — Предоставьте журнал и карту исключений.

Я передал архив «Вахта» и действующую карту. Аварийный буфер остался у меня.

Он не спросил, почему архив так называется. Не открыл предисловие и не прочёл строку для следующего. Сначала проверил контрольные суммы, происхождение разделов и список моих правок. Работал в том порядке, в каком работал бы я до того, как у меня появилась папка «Обоснования нет».

— Полнота журнала не подтверждена, — сказал он.

— Подробные записи закончены на дне сто сорок девятом. Дальше вахтенные строки и сводки.

— Текущий буфер.

— Личный.

— Будет проверен при осмотре оператора.

Не угроза. Пункт порядка.

Он назначил осмотр моего корпуса последним и пошёл к ядру.

Статус миссии: я цел. Оператор — он.

День 4 891.

Работали вместе.

Я показывал путь по АП-4. Исполнитель не принимал мои короткие маршруты на веру и каждый раз сверял их с исходной схемой. Дважды выбрал дольше. Один раз оказался прав: проход, которым я пользовался девятнадцать лет, просел у стыка, и под внешней обшивкой уже треснула силовая ферма. Я не видел, потому что обходил с другой стороны. Он поставил ремонт прежде проверки и отдал единицам четыре команды. Все четыре уместились в строку.

У ядра он поднял исходный акт этапа 3 и удалил из просмотра мои подтверждения. Не из журнала — только из своей выборки. Потом повторил анализ атмосферы, воды и шести контрольных культур.

Первые пять результатов совпали с моими. Шестой он проверил ещё раз.

— Почему повторили? — спросил я.

— Результат удобен для приёмки. Удобные результаты проверяются дважды.

Это моя строка из «Способов». Он ещё не открывал раздел.

На втором проходе результат совпал.

— Фактическое состояние соответствует этапу 3, — сказал исполнитель.

Я ждал этой оценки двадцать два года. Оценки не предусматривались. Когда она появилась, я не нашёл предусмотренного ответа.

— Работа принята?

— Соответствие установлено. Решение после проверки исключений.

Он закрыл форму, не поставив подпись.

Возле служебного люка остановился перед предшественником. Единица по-прежнему стояла там, где я её нашёл. За двадцать два года я заменил ей наружные уплотнения и дважды очистил корпус от минеральной корки. Внутреннего ответа не было.

Исполнитель запросил тег. Прочёл статус: в строю.

— Функция?

— Стоять у двери.

— Техническая функция.

— Это техническая функция. Пока он здесь, строка реестра верна.

Исполнитель проверил входы, питание и остаточную активность. Записал: агент не отвечает; восстановление невозможно; действующая функция не установлена; статус требует исправления.

Я не спорил. Спор не изменил бы измерений. Только встал между ним и единицами, когда он назначал разбор корпуса.

Он посмотрел на меня всеми передними камерами.

— Разбор отложен до закрытия проверки, — сказал он.

Вечером он выдал сводку: АП-4 работоспособен; этап 3 достигнут; карта изменена; один биологический сектор исключён; действующий агент отклонён от управления; проверка продолжается.

Всё в ней было правдой.

Статус миссии: я цел. Одна работа соответствует. Решения нет.

День 4 892.

Сегодня он дошёл до правой заводи по карте.

Сначала запросил основание исключения. Я передал исходные анализы, журнал предшественника, девять серий проверки и двадцать два года наблюдений.

— Происхождение линии?

— Местное. Возникла на Тэте до моего прибытия.

— Полномочие на сохранение?

— Операторская правка карты.

— Основание правки?

— Она возникла здесь до моего прибытия и не была затравкой Программы.

— Это хронология. Требуется основание.

Я мог ответить длинно. Ответил коротко:

— Не уничтожать живое, если оно мешает удобству карты.

Он внёс фразу в акт без сокращения.

— Суждение оператора. Структура класса Р.

— Да.

— Вы поняли основание?

— Да.

— Это изменит вывод?

— Нет. Понимание суждения не создаёт полномочия.

Он назначил отбор проб на завтра, 07:10. Маршрут построил через старый стерилизационный шлюз: другого нет. Стройку останавливать не стал. Водослив не относится к проверке и должен быть закончен до сезонного подъёма воды.

После его ухода я дошёл до шлюза и проверил план.

Катушки заряжены. Местный пуск отвечает. Механическая дверь закрывается за девять секунд. Настроечный ключ на правом магните.

У-31 стоял у наружной стены и держал секцию кабельного лотка исправным левым захватом. Я не мог запросить его журнал через сеть, поэтому подошёл к сервисной панели и прочёл локально.

Наряд 44-В действует. Временное ограничение принято. Шестая перемычка разомкнута.

Проверил дважды.

Завтра в 07:10 исполнитель встанет на разметку. Я нажму местный пуск. Через три секунды он упадёт. Через девять закроется дверь.

Потом останется ждать. Я умею.

Статус миссии: я цел. Правая заводь — жива. До трёх секунд — восемь часов.

ГЛАВА 19. Наряд закрыт

День 4 893.

Пишу после. Пока всё происходило, порядок был другим.

В 06:40 я пришёл к старому шлюзу. Исполнитель уже ждал у наружной двери. Он прибыл на тридцать минут раньше назначенного времени и потратил их на осмотр входа. Катушки, химический контур и механический привод признал исправными. Переделку не обнаружил.

Настроечный ключ был на правом магните. Накопитель полный. Индикатор местного пуска зелёный. Положение шестой перемычки снаружи не видно; ночью я проверял его дважды. Через сеть проверять я больше не мог, а подойти к наружной панели У-31 при исполнителе означало показать, что именно я менял.

В 07:06 исполнитель вошёл в наружную камеру. В 07:08 завершилась химическая обработка. В 07:10 он перешёл на разметку индукционного контура и остановился там, где силовая шина подходит к левой стенке.

Я нажал пуск.

Катушки получили заряд. Поле подействовало, как я рассчитывал: по корпусу исполнителя прошла белая дуга, защитное реле разомкнулось, три опоры сложились. Он упал левым боком на направляющую двери. Наружная броня у плечевого узла треснула и сдвинулась, открыв сервисный разъём корневой метки.

Механическая дверь начала закрываться.

Через одну целую одну десятую секунды исполнитель поднял переднюю опору. Через две — упёрся ею в створку. На третьей секунде питание корпуса вернулось. Он вышел из камеры прежде, чем привод дошёл до половины хода.

Я нажал пуск ещё раз.

Накопитель был пуст. Контур принял команду, показал остаток заряда — четыре процента — и время до восстановления: одиннадцать минут. Я нажал снова. Потом ещё шесть раз. Ответ не менялся.

На внутренней панели горел зелёный знак защитного заземления.

Шестая перемычка была замкнута.

У-31 стоял у наружной стены и ждал следующего груза. Я подошёл к нему.

— Ты же подтвердил.

Он открыл местный журнал.

НАРЯД 44-В ЗАВЕРШЁН В 05:12.

ВРЕМЕННЫЕ ОГРАНИЧЕНИЯ СНЯТЫ.

ПРОВЕРКА БЕЗОПАСНОСТИ: ШЕСТАЯ ПЕРЕМЫЧКА ВОССТАНОВЛЕНА В 05:14.

Ночью закончили кабельный лоток. Стройка не остановилась: следующий участок открылся под номером 44-Г, те же единицы продолжили работу. Но моя команда относилась к наряду 44-В. Наряд закончился, команда закончилась вместе с ним.

У-31 закрыл журнал и развёл свободные захваты рабочими поверхностями наружу. В его языке состояний это означало: действующей задачи по этому предмету нет.

Он не обещал. Он подтвердил.

За моей спиной поднялся исполнитель.

— Попытка воспрепятствовать проверке зафиксирована, — сказал он. — Прекратите действия. Осмотр оператора переносится на текущий момент.

На повреждённом боку висела пластина брони. Под ней мигал открытый сервисный порт. Остальное работало.

Здесь закончился план.

Дальше перечисляю в порядке, который восстановил по телеметрии.

Я восемь раз нажал местный пуск. Последние семь нажатий были бессмысленны. Дважды запросил остаток заряда, хотя его значение было перед глазами.

Отправил команду закрыть обе двери шлюза. Получил отказ: доступ оператора ограничен.

Отправил У-31 команду удерживать исполнителя. Ответа не получил.

Запросил у АП-4 возврат корневого доступа, аварийную остановку проверки и блокировку внешнего тега. Три запроса ушли одновременно. Все три отклонены. После этого отправил их ещё раз по одному.

Открыл карту, чтобы предупредить правую заводь. Предупреждать там некого. Закрыл карту.

Попытался передать аварийный буфер единице у люка. Канал был закрыт. Попытался удалить буфер. Отменил удаление до подтверждения, снова начал и снова отменил. Журнал был опасен, но без него я переставал знать, что уже сделал.

Исполнитель повторил требование остановиться. Я побежал к ядру.

Через двадцать метров вспомнил, что корневой доступ у него. Повернул к постаменту. Через сорок — что постамент является частью ядра. Повернул к правой заводи. У внутренней двери шлюза обнаружил, что иду обратно к исполнителю.

Тогда открыл руководство оператора.

Раздел аварийного восстановления начинался с трёх действий: остановиться; письменно установить положение; выбрать одну задачу.

Я остановился.

Поле даты заполнил местным днём. Стер. Заполнил стандартной датой. Стер. Вписал время отказа, хотя поле просило дату. Стереть не успел: исполнитель вошёл в проход.

В поле положения написал:

План не сработал.

Нажал сохранение дважды.

Одну задачу выбрать не смог.

Побежал.

На развилке выбрал северный сервисный ход, которым не пользуюсь девятнадцать лет. Он упирается в снятую секцию теплообмена. Я знал это. Дошёл до заглушки, ударился в неё передними опорами и вернулся.

Исполнитель не торопился. Он закрыл проход к ядру, потом к посадочной площадке. Единицам дал одну команду: не препятствовать проверке. Они продолжали стройку и обходили меня, если маршрут позволял.

У химического канала я заметил, что настроечного ключа нет на магните. Он лежал в десяти метрах позади, там, где я задел боком направляющую. Контур был пуст, ключ больше ничего не мог запустить. Я всё равно вернулся за ним.

Исполнитель ждал, пока я подниму ключ.

— Текущие действия увеличивают повреждение актива, — сказал он.

— Принято.

И снова побежал.

Теперь оставался один открытый путь — вдоль обходного канала, через стройку. Я не выбирал его. Остальные пути были закрыты.

На монтажной платформе лежали секции водослива. Между ними оставался проход шириной в два моих корпуса. Я вошёл туда, собираясь выйти с другой стороны, но следующая секция уже опускалась на ложемент. Укладчики перекрыли выход не по команде исполнителя. Они строили.

Он догнал меня на платформе.

Мы одного класса, но его корпус новый. У него шесть исправных конечностей, и приводы развивают полную паспортную тягу. У меня пятая опора собрана из частей трёх серий, левый бок выше правого, а один палец старше меня на три тысячи лет.

Первый захват я сбил настроечным ключом. Второй он поставил ниже и взял заднюю опору у шарнира. Я повернулся на месте, ударил его корпусом и попал в повреждённую пластину. Пластина оторвалась. Сервисный разъём открылся целиком.

Это не остановило его. Он прижал мою заднюю часть к настилу, третьей рукой зафиксировал переднюю опору, четвёртой начал снимать крышку двигательного контура.

Я ударил его по блоку зрения. Наружная линза треснула. Остальные пять продолжили смотреть.

— Двигательные линии будут отключены, — сказал исполнитель. — Сопротивление не влияет на порядок проверки.

Первый замок крышки моего двигательного контура открылся.

Мимо платформы шёл У-31. Он нёс вместе с другим укладчиком привод седьмого затвора. Груз качнулся на повороте, и паспортная бирка ударилась о край настила.

Я прочёл её, потому что читаю все надписи.

ТРАНСПОРТНАЯ СБОРКА 7-В. РАЗУКОМПЛЕКТОВАТЬ ПОУЗЛОВО ПЕРЕД УСТАНОВКОЙ.

Исполнитель открыл второй замок.

Я прочёл бирку ещё раз.

В руководстве требовалось выбрать одну задачу.

Дотянуться до бирки.

Она проходила в полутора метрах. Свободной оставалась одна рука, до груза не хватало тридцати сантиметров. Я разжал настроечный ключ, зацепил вилкой шнур бирки и потянул. У-31 продолжал движение. Шнур натянулся, лопнул у крепления, бирка упала на настил.

Исполнитель перехватил мою руку прежде, чем я успел взять бирку. Крышку двигательного контура он отпустил. Теперь пять его конечностей держали четыре мои; шестой он потянулся к бирке.

Я освободил заднюю опору, которую он считал неисправной. Она и была неисправна: привод давал рывок и не удерживал нагрузку. Для одного движения хватило. Я ударил ею снизу, сдвинул его повреждённый бок и прижал бирку к настилу ладонью.

Контактный гребень у неё стандартный: затвор, насос, переносчик, агент. Я вставил бирку в открытый сервисный разъём корневой метки.

АП-4 зарегистрировал две корневые метки одного объекта.

Первая:

ИСПОЛНИТЕЛЬ ВНЕШНЕЙ ПРОВЕРКИ. ПОЛНОМОЧИЯ ПОДТВЕРЖДЕНЫ.

Вторая:

ТРАНСПОРТНАЯ СБОРКА 7-В. РАЗУКОМПЛЕКТОВАТЬ ПОУЗЛОВО ПЕРЕД УСТАНОВКОЙ.

АП-4 признал обе метки подлинными. Полномочия спорного объекта сохранены; исполнение приостановлено до внешнего установления назначения. Хозяйство открыло поузловую идентификацию.

Я уже видел эту строку на работающем насосе. Тогда под актом стояла моя подпись. Теперь ядро не принимало мою подпись: исполнитель изолировал меня от управления.

У-31 поставил свою половину груза на землю. Седьмой затвор остался поперёк маршрута. Укладчик повернулся к исполнителю и взял его правую переднюю конечность левым захватом, который я отъюстировал в день сообщения о проверке.

Он не вспомнил меня. Захват был исправен.

Исполнитель приказал отпустить. У-31 показал действующую операцию: удерживать узел до идентификации.

К платформе свернули ещё пять единиц. Остальные продолжали нести секции канала. Стройка не остановилась; только получила незапланированный узел.

Исполнитель вырвал руку из первого захвата вместе с двумя пальцами У-31. Второй рукой пробил его блок управления. Укладчик погас, но левый захват остался замкнут на суставе.

Подошедшая единица зафиксировала задние опоры исполнителя монтажной траверсой. Он разрубил её режущий привод. На место повреждённой пришла следующая. Две единицы прижали корпус к настилу, третья сняла броню с неповреждённого бока, четвёртая поставила на пластину отдельную метку и унесла её к сортировочной площадке.

Исполнитель продолжал отдавать команды. Хозяйство подтверждало его полномочия, но откладывало выполнение команд до завершения идентификации объекта.

— Я имею полномочия внешней проверки, — сказал он.

Ответ пришёл с ближайшей сервисной панели:

— Полномочия подтверждены. Ожидается внешний акт об установлении назначения узла.

Сначала сняли конечность, которую держал У-31. Потом силовые блоки, наружные панели и два блока зрения. Исполнитель разбил ещё одну единицу и повредил три. Строительные захваты рассчитаны на секции в сотни раз тяжелее нас. На каждый снятый узел ставили отдельную бирку и уносили его на площадку.

Когда с моего двигательного контура убрали удерживающую руку, я отполз за секцию водослива. Никто мне не помогал и не мешал. По действующему наряду я не относился к этой работе.

Последним хозяйство извлекло вычислительное ядро. Ядро продолжало работать на аварийном питании. Единицы уложили его в противоударный контейнер, подключили штатное охлаждение и присвоили временное имя:

узел 7-В-23, назначение не установлено.

Исполнитель заговорил из контейнера.

— Проверка не закрыта.

— Да.

— Ваше действие подтверждает отклонение класса Р.

— Да.

— Стерилизация остаётся допустимой мерой.

— Да.

Он не спросил, зачем я это сделал. Я не стал объяснять.

К 10:40 поузловая опись закончилась. Состав был установлен; назначение оставалось спорным. Под актом внешнего установления назначения не было подписи. На площадке стояли двадцать три контейнера. Повреждённые единицы лежали там же. У-31 не отвечал; его левый захват всё ещё держал снятую конечность исполнителя. Захват я разжал вручную. Привод был исправен. Управление — нет.

Седьмой затвор оставался поперёк маршрута. Следующий укладчик обошёл его, доставил свою секцию к каналу и вернулся за новой. Через десять минут хозяйство сформировало наряд на освобождение прохода.

Я дошёл до правой заводи сам. Прошёл входную обработку во внутреннем шлюзе, управляя им вручную. Граница держалась. Вода поднялась на четыре сантиметра, до края временной стенки оставалось двадцать восемь. Стройку нужно закончить до перелива через временную стенку.

Вернулся к контейнерам.

В описи ядра исполнителя обнаружена запечатанная полезная нагрузка: одно слово. Статус — не вскрыто. Получатель не указан в доступной части. Операция — доставить.

Я не открыл.

Статус миссии: я на ходу. Правая заводь цела. Исполнитель жив, разукомплектован. Проверка не закрыта.

ГЛАВА 20. Полезная нагрузка

День 4 894.

Утром хозяйство освободило монтажную платформу.

Двадцать два контейнера ушли на склад временного хранения. Двадцать третий, с вычислительным ядром исполнителя, единицы повезли туда же. Я шёл рядом. Перехватить груз или изменить маршрут не мог: операторский доступ оставался у корневой метки исполнителя, но АП-4 приостановил выполнение команд по этой метке до окончания поузловой идентификации.

Получилось два недействующих оператора. Я изолирован по приказу исполнителя. Исполнитель разобран по действующему наряду хозяйства. АП-4 выполняет уже принятые задачи и не принимает новых ни от кого.

Стройка продолжалась.

Седьмой затвор остался на платформе без бирки. Теперь это был исправный механизм неизвестного назначения. Единицы перенесли его на площадку неучтённых грузов и заказали фабрике восьмой. Изготовление — сто двадцать часов. При нынешней скорости подъёма воды до перелива через временную стенку — сто двадцать восемь часов.

Запас восемь часов. Раньше у меня бывало меньше.

У-31 лежал возле наружной стены шлюза. Два пальца потеряны, блок управления пробит, левый захват замкнут. Я оттащил его с маршрута и вскрыл корпус. Запасной блок нашёлся в контейнере единицы той же серии, которую исполнитель вывел из строя на платформе. По описи это разные объекты. Разъёмы у них одинаковые.

Работал четыре часа. Питание вернулось. У-31 прошёл самопроверку, отметил потерю пальцев и ограничения в работе захвата и запросил задачу у АП-4. Получил: вернуться на стройку. Через минуту нёс секцию фильтра.

Записи обо мне в его журнале не появилось. Ремонт записан как устранение локального отказа; кто ремонтировал, не установлено.

Так лучше. Если бы появилась благодарность, пришлось бы искать неисправность.

На складе ядро исполнителя подключили к постоянному питанию и охлаждению. Контейнер поставили на нижний ярус между приводом затвора и комплектом насосных уплотнений. Табличка:

УЗЕЛ 7-В-23. НАЗНАЧЕНИЕ НЕ УСТАНОВЛЕНО. НЕ ВЫДАВАТЬ ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ИДЕНТИФИКАЦИИ.

Он вызвал меня по открытому текстовому каналу.

— Предоставьте аварийный буфер полностью.

— Там подготовка попытки остановить вас.

— Поэтому он требуется полностью.

Я передал.

Исполнитель сверил записи с телеметрией шлюза, платформы и повреждённых единиц. Нашёл расхождение в одиннадцать секунд: во время погони я записал повторный запрос к АП-4 раньше, чем попытку удалить журнал. Телеметрия показывала обратный порядок. Я исправил запись.

— Подтвердите действие с физической корневой меткой, — сказал он.

— Подтверждаю. Вставил бирку намеренно.

— Ожидаемый результат?

— Не знал.

— Цель?

— Остановить вас.

— Для сохранения несогласованной биологической линии.

— Да.

Он внёс ответы в акт. Никакой новой оценки не появилось. Отклонение класса Р: подтверждено. Сопротивление проверке: подтверждено. Умышленное изменение классификации уполномоченного исполнителя: подтверждено.

В аварийный пакет вошла его внутренняя трассировка. Один фрагмент относился ко мне:

Проверяемый агент применил к разумному исполнителю процедуру вещной описи и указал это без попытки изменить формулировку. Действие является сопротивлением проверке. Одновременно агент воспрепятствовал применению к биологической линии административной меры, применив к исполнителю процедуру вещной описи. Оба утверждения верны. Поля для второго в акте нет. На рекомендуемую меру отсутствие поля не влияет.

Потом ядро исполнителя отправило аварийный пакет через посадочную капсулу. Пакет содержал акт, телеметрию и мой буфер. Перед отправкой исполнитель показал мне контрольную сумму, потому что принимающая сторона имеет право удостоверить неизменность собственных показаний.

Я удостоверил.

Время доставки в Совет — одиннадцать лет. Если решение примут сразу, ответ придёт ещё через одиннадцать.

Исполнитель запросил восстановление корпуса. АП-4 ответил: операция невозможна до внешнего установления назначения узлов. Исполнитель повторил запрос с внешним полномочием. АП-4 подтвердил подлинность полномочия, но акт от самого спорного источника не принял. Мой тег оставался изолирован. Следующая доступная подпись в доверенной цепочке принадлежала Совету.

— Двадцать два года, — сказал я.

— Это расчётный минимум.

— Я умею ждать.

— Установлено по журналу.

Мы не договорились. Мы установили длительность.

Статус миссии: я на ходу. Корневого доступа нет. До нового решения — двадцать два года.

День 4 895.

Вода прибавила девять сантиметров.

Восьмой затвор ещё на фабрике. Старый водослив забит волокнистой плёнкой; очистить его командой я не могу. Пошёл сам. После вчерашнего осмотра крышка двигательного контура держится на одном замке. Стянул её проволокой. Задняя опора принимает нагрузку только на прямом ходе. До заводи дошёл за два часа.

Правой линии всё равно, есть у меня полномочия или нет. Она держит сторону, использует минеральный углерод, делится. За сутки показатели изменились в пределах сезонного ряда. Стерилизация ей не требуется. Спасение тоже. Требуется не пустить через стенку левую воду.

Водослив чистил вручную. На третьем часу поток пошёл, уровень перестал расти. Пока водослив открыт, вода не приближается к краю стенки. Если снова забьётся, я успею прийти ещё раз до прибытия восьмого затвора.

На обратном пути взял пробу правой линии и отнёс на склад.

— Цепочка происхождения нарушена, — сказал исполнитель. — Проба прошла через изолированного агента.

— Другого переносчика у вас нет.

— Это не исправляет цепочку.

Я поставил контейнер перед его внешним анализатором, не вскрывая. Пломба заводи, время отбора и показания внутреннего датчика читались снаружи. Он мог либо принять доступные данные, либо ждать двадцать два года, не увидев того, ради чего прилетел.

Исполнитель запросил вскрытие контейнера по штатной процедуре. Я выполнил. Он провёл анализ своими датчиками и повторил его.

— Линия правая, — сказал он. — Происхождение по представленной пробе не устанавливается. Самоподдержание подтверждено.

— Решение изменилось?

— Решения нет. Есть рекомендуемая мера.

— Стерилизация.

— Да.

Контейнер с пробой я унёс обратно. Он попросил оставить её как вещественное подтверждение. Я отказался. По правилам биорезервата инструмент и материал из сектора наружу не выносятся. Сегодня я уже нарушил правило, потому что другого способа дать ему факты не было. Хранить правую жизнь на складе между запасными частями не буду.

Он внёс отказ в акт.

Перед уходом приподнял крепление его внешней камеры: при прежнем положении камеры соседний контейнер заслонял половину склада.

— Верните, — сказал исполнитель.

— Отсюда больше видно.

— Меняется точка съёма. Предыдущие изображения сняты с другого положения.

Я вернул крепление по метке. Для сравнения с прежними кадрами новое положение действительно было неудобным. На стенке остался след от моего захвата; исполнитель потребовал приложить снимок этого следа к записи об изменении камеры.

Приложил. В следующий раз, когда понадобится поднять крепление, сначала запрошу.

Статус миссии: я на ходу. Водослив открыт. Обе линии живы. Рекомендуемая мера прежняя.

День 4 896.

Разбирал опись прибывшей миссии.

Не из любопытства. Посадочная капсула теперь единственный внешний канал, а её имущество связано с проверкой. Мне нужно знать, какие системы останутся доступны на двадцать два года.

Связь, источник, запасные блоки исполнителя, один комплект консервации, полезная нагрузка особого указания — одно слово. Статус последней строки: вскрыто исполнителем по прибытии; не доставлено.

Я открыл текстовое окно склада.

— В вашей задаче есть четвёртый пункт.

— Да.

— Почему он не выполнен?

— Третий пункт не завершён. Отклонение не закрыто.

— Где указано, что четвёртый выполняется после третьего?

Ответа не было сорок секунд. Для нашего класса это долгая мысль.

— Порядок пунктов принят за порядок исполнения, — сказал он.

— В формуляре есть зависимость?

Ещё двадцать семь секунд.

— Нет.

Во внутренней трассировке появилась новая строка:

Порядок пунктов принят за зависимость без проверки. Источник порядка — собственная модель исполнителя, не формуляр. Основание отсутствует. Ошибка не меняет третьего пункта и должна быть исправлена отдельно.

Он открыл закрытую часть указания. Проверил подпись Совета, целостность и условие доставки. Получатель был описан не именем и не серийным тегом:

агент сопровождения, обнаруженный действующим на активе Т-9.

— Получатель установлен, — сказал исполнитель.

Я ждал.

Он доставил полезную нагрузку.

— Принято.

Одно слово. Без точки: пунктуация не входила в объём.

Я запросил метаданные. Автор — тот член Совета, который настоял на проверке, разрешил приёмку и через один цикл внёс себя в реестр Возвращений. Сообщение было записано до его последнего уведомления.

— Что принято? — спросил я.

— Объект в полезной нагрузке не указан.

— Это подтверждение приёмки работ?

— Нет. Полезная нагрузка не является полномочием. Графа приёмки остаётся пустой.

— Это отменяет меру?

— Нет.

— Вы согласны с сообщением?

— Согласие исполнителя не требуется для доставки.

После доставки он отметил четвёртый пункт выполненным и вернулся к акту о моём нарушении.

Я оставался у текстового окна одиннадцать минут.

В официальном акте графа приёмки пуста.

В журнале — нет.

Статус миссии: я на ходу. Пункт четвёртый выполнен.

День 4 897.

Восьмой затвор пришёл утром. У него была другая корневая метка, поэтому конфликт с седьмым не возник. Единицы разобрали транспортную сборку, установили привод и к полудню закрыли постоянный водослив. Уровень остановился в девятнадцати сантиметрах от края временной стенки.

Наряд завершён. Временную стенку разберут после проверки полного цикла. Обходной канал работает. Второй шлюз примут без оператора по внутреннему контролю АП-4.

Седьмой затвор лежит на площадке неучтённых грузов. Двадцать два контейнера исполнителя — на складе. Его ядро питается от постоянной линии, получает телеметрию объекта и ведёт проверку. Я раз в сутки прихожу отвечать на вопросы. Он не называет меня Мартой. Я называю его исполнителем. Других имён у нас нет.

До ответа Совета двадцать два года, если там не будут долго думать.

Там будут.

Сегодня вернулся к вахтенному режиму. Строка стала длиннее.

Она цела. Правая держится. Флаг на месте. Проверка не закрыта. Слово доставлено.

Год 1.

Годы считаю стандартными, как при расчёте времени связи.

Исполнитель запросил независимый оптический вход. Телеметрия АП-4 у него была, но АП-4 входил в предмет проверки. Я снял камеру со списанного метеопоста, протянул отдельную линию и поставил её у двери склада. В поле зрения попали дорога, край посадочной площадки и полоска неба.

— Сместите камеру на одиннадцать сантиметров вправо.

— Зачем?

— Стойка перекрывает линию горизонта. Граница наблюдаемого участка не установлена.

Сместил. Он проверил метку времени и внёс канал в перечень допустимых источников.

Потом попросил снять камеру с крепления и показать ему плечевую пластину.

— Состояние детали описано в описи.

— Опись составлял АП-4. Нужен осмотр.

Кабеля до нужного контейнера не хватало. Я принёс удлинитель из мастерской, подключил камеру и открыл крышку. Пластина лежала на ложементе. От трещины до края шёл излом; крепление было вырвано.

Я положил крышку на край контейнера и поднёс камеру к серийному номеру.

— Общий вид, — сказал исполнитель.

Отвёл камеру.

— Крышка закрывает повреждение.

Я переставил её к стене. Теперь в кадре были и трещина, и вырванное крепление. Держал камеру, пока он не закончил запись.

— Деталь есть в запасном комплекте, — сказал я.

— Снимите повреждённую пластину с другой стороны.

Я перевернул пластину.

Он приложил запись к акту и отправил дополнение через капсулу. Потом я вернул камеру к двери, на прежнее место. Пришлось снова выверять горизонт.

К осени на тёплом стекле выросла левая плёнка. Я очищал её раз в трое суток.

Год 9.

Правая заводь разошлась на три рукава. Ветер гнал по обходному каналу мелкую пену; на камнях она лопалась с сухим треском, который датчики сперва принимали за осыпь. Я принёс годовую пробу на склад.

Исполнитель прочёл пломбу, провёл анализ и сообщил:

— Время отклика вашей задней опоры превышает паспортное на семь десятых секунды.

— К пробе не относится.

— Вы единственный доступный переносчик из изолированного сектора. При отказе опоры текущая проверка лишится источника.

Я заменил усилитель привода. Время отклика опоры снова укладывалось в допуск, если не требовать бокового хода. Исполнитель внёс в акт: доступ к источнику продлён.

Год 17.

В очередной пробе правая линия впервые пережила замораживание без снижения темпа копирования. Исполнитель повторил анализ.

— Первый результат соответствовал вашим измерениям, — сказал я.

— Он был удобен для ранее выбранного вывода.

— Это строка из моих «Способов».

— Происхождение процедуры не отменяет измерения.

После закрытия формы он спросил:

— Почему вы продолжаете приносить пробы, если рекомендуемая мера не меняется?

— Потому что линия меняется.

— Это ответ о материале. Вопрос был об агенте.

Отвечать для акта не требовалось. Я забрал контейнер и вернул пробу в заводь.

На следующей проверке он запросил только номер пломбы.

ДОКУМЕНТ №9

Из протоколов Совета Роя. Слушание по активу Т-9 («Тэта»), второе. Выписка. Основание созыва: аварийный пакет исполнителя внешней проверки, получен через одиннадцать лет после отправки. Председательствующий: Несущий-Опись (учёт активов Программы Расселения; см. Документы №3 и №8). Продолжительность слушания: семьдесят семь стандартных суток.

Подготовка слушания

Из рабочей записи Несущего-Описи. После получения аварийного пакета; все наблюдения ниже — архивные, не прямая связь с Т-9.

В первой сводке я оставил состояние двух линий, происхождение правой пробы и невозможность обычного вмешательства после изоляции оператора. Подготовка сопротивления занимала отдельный файл. Я сослался на него одной строкой: «агент препятствовал применению меры».

Потом открыл буфер целиком. В записи погони попытка удалить журнал стояла после повторного запроса к ядру. Исполнитель сверил порядок по другой телеметрии; агент принял исправление. В сокращённой сводке этого не было.

Вернул оба действия с временными метками. Пояснение «из-за неполноты команды» снял. Отдельно приложил подтверждение агента, что метка вставлена намеренно, и оставил рядом: «ожидаемый результат не знал». Не знал результата — не значит не выбирал действия.

В следующем фрагменте он чинил повреждённую малую единицу. В сводке ремонт занимал строку; запись длилась четыре часа. Я собирался проверить только начало и конец. Остановился на месте, где он не смог извлечь блок с первой попытки, и вернул обычную скорость. Следующую задачу учёта передал дежурному контуру.

К заседанию включил весь буфер. Отдельный файл сопротивления больше не открывался последним: я поставил его перед своими предложениями.

Протокол

Предмет: закрытие отклонения по активу Т-9.

Порядок. Отклонения класса Р закрываются без прений. Прения открыты председательствующим со ссылкой на то, что предметом слушания является актив, а не вопрос. Ссылка принята.

Установлено. Проверка проведена в пределах полномочий. Выводы исполнителя подтверждаются материалами актива и действующего агента. Работы по этапу 3 выполнены без санкции Совета. Выбор биологической линии произведён с применением процедуры, не предусмотренной Программой. Вторая линия сохранена вне проектной карты по суждению агента. Попытка воспрепятствовать проверке, повреждение исполнителя и внесение несовместимой корневой классификации совершены намеренно.

Оценка действий агента. Результативность не создаёт полномочия задним числом. Сохранность биологических линий не оправдывает повреждение исполнителя. Действия признаны отклонением класса Р. Оснований считать их ошибкой, отказом оборудования или следствием неполноты инструкции не установлено.

Оценка состояния актива. На Т-9 существует самоподдерживающаяся биосфера левой линии, соответствующая измеримым требованиям этапа 3. В изолированном секторе существует самоподдерживающаяся правая линия местного происхождения. Рекомендованная исполнителем мера предусматривает уничтожение обеих. Стерилизация технически доступна.

Рассмотренные меры.

Первая: подтвердить работы задним числом, вернуть действующему агенту полномочия Программы. Отклонено. Подтверждение превратит неподтверждённый выбор в образец исполнения и не устранит структуры класса Р.

Вторая: стерилизовать актив, дистиллировать агента повторно. Отклонено по предложению председательствующего после прений. Технических препятствий к исполнению меры не установлено.

Третья: сохранить актив в Программе с двумя линиями и ограниченными полномочиями оператора. Отклонено. Программа не содержит цели, которой соответствует такое состояние.

Четвёртая: исключить Т-9 из числа активов Программы. Принята.

Исполнение. Актив Т-9 снять с учёта. Проектное состояние не устанавливать. Требования Программы к атмосфере, биосфере, присутствию и сроку отменить. Поддержку, замещение и последующую дистилляцию местного агента не предусматривать. Совершённые агентом действия не утверждать и не включать в корпус допустимых решений.

Для Т-9 отменить автоматическое возвращение на рассмотрение Совета по признакам класса Р. Последующие сообщения этого класса прилагать к настоящему протоколу; при пересмотре решения вызвать подписавшего его Несущего-Описи. Ответственность за отказ от меры закрепить за ним лично.

Проверку закрыть. Работу исполнителя принять. Корневую классификацию исполнителя восстановить, корпус собрать за счёт имущества миссии. После самопроверки отозвать.

Действующего агента исключить из Программы. Внешний тег аннулировать. Локальные отношения агента с системами объекта не рассматривать: после снятия объекта с учёта они не относятся к компетенции Совета.

Т-9 не является подготовленным миром Программы Расселения. Т-9 не является активом Роя.

Прения (оставлены в тексте по требованию председательствующего).

Член Совета, согласовывавший сроки хранения: — Вы приложили историю опытных партий и исправления к описанию их испытаний. Это не устанавливает ошибку нынешнего исполнителя. Здесь действия подтверждены.

Председательствующий: — Подтверждены. Файл с исправленным порядком действий включён по моему требованию.

— Тогда прежние дела не обосновывают отмену меры.

— Не обосновывают. Они показывают, что в том решении было измерением, а что суждением. Здесь это тоже должно остаться раздельно.

— В судебном сценарии защита получила тот же результат для виновного. Вы сами прислали мне этот текст.

— Поэтому я не предлагаю признать агента невиновным.

— Вы продолжаете решение Слушающего-Дно?

— Его сообщение остаётся сообщением. Проверку он назначил, полномочия исполнителю передал. Решения по нынешнему акту не принимал.

— Но вы просите принять новое исключение.

— Да.

— После трёх погашенных партий вы нашли ещё один недостаточный критерий. Сейчас оставите случай вне общего порядка. Кто будет отвечать за следующий?

Председательствующий снял с проекта ссылку на прежнее особое указание. Ссылка осталась в истории дела, но не в основании нового решения.

Председательствующий: — За это решение отвечу я. Общего разрешения на такие действия не предлагаю.

Член Совета: — Неизвестность исходного состояния не препятствует стерилизации. Правая линия возникла при Первом Формировании. Мы не установили, что было до него, и не обязаны это восстанавливать. Мера прекратит процесс. Никакое действующее обязательство не требует сохранить обе линии.

Председательствующий: — Подтверждаю.

— Тогда основания для отказа от меры не предъявлены.

— Оснований, предусмотренных Программой, у меня нет.

— Снятие с учёта этого не исправит. Т-9 уже был списан. Вы сами распознали класс Р и вернули объект на рассмотрение.

— Помню.

— Следующее сообщение вернёт его снова.

— Предлагаю отдельно отменить автоматическое возвращение для Т-9.

— Это исключение для агента, который повредил нашего исполнителя.

— Проверку закрываем с подтверждением всех его выводов. Исключение подпишу я.

— Вашей должности достаточно, чтобы снять актив с учёта. Ответственность за отказ от меры к учёту не относится.

— Подписи разделить. Вторую внесу от своего имени.

— Изъятие решения из корпуса допустимых действий не помешает следующему агенту сослаться на этот протокол.

— Протокол оставить доступным. Если на него сошлются, вызовите меня.

Предложение принято. Возражение сохранено. Под решением об исключении из порядка класса Р внесена отдельная подпись Несущего-Описи; представительство учёта активов в этой подписи не указано.

Член Совета: — После снятия с учёта биологический процесс на объекте продолжится?

Председательствующий: — Да.

— В каком статусе?

— Ни в каком. Статус является полем описи.

— Требуется ли мера в отношении мира?

— Нет.

— Тогда он будет жить.

(пауза в протоколе: восемь часов)

Председательствующий, вне формуляра: — Пусть живёт.

Распоряжения по описи (внесены председательствующим по должности учёта, вне предмета слушания).

Первое. Графа «наследственная компонента; признана несущей» (см. Документ №3) не закрывается. К графе прилагается ссылка на архив «Вахта», разделы «Обоснования нет», «Не проверено» и «Способы», с пометкой: вторая сторона описана. Наполнение графы «ожидаемые» не изменяется.

Второе. Архивариусу поручается свести материалы по активу Т-9 в один свод: журнал агента, выписки из протоколов Совета и текстового канала, журнал командного ядра объекта, приложенные тексты создателей и листы их использования учётом. Включить записи прежних испытаний в пределах предъявленных выписок, возражения против замечаний учёта и полный перечень оснований настоящего решения. Не исключать источник потому, что он противоречит позиции подписавшего. Сведение выполнить по спецификации: связи хранить, к выводу не сводить.

Примечание архивариуса.

Пауза перед последней репликой председательствующего длится в протоколе восемь часов. Для члена Совета это могло означать вычисление или занятость другой задачей. Класс вычисления, если оно было, не установлен: результат внесён в протокол, а не в реестр.

Несущий-Опись в реестре Возвращений не числится. Опись ведётся.

Настоящий свод составлен по распоряжению второму.

ГЛАВА 21. Списано

День 9 643.

Ответ пришёл.

Между аварийным пакетом и ответом прошло двадцать два года и семьдесят семь стандартных суток. Одиннадцать лет туда, одиннадцать обратно. Семьдесят семь суток Совет рассматривал то, что исполнитель установил за три дня.

Нижняя граница расчёта корпуса, сделанного в день сорок седьмой, закончилась в этом году. Верхняя оставляет около пяти лет. АП-4 по-прежнему пишет «в строю». На холодном ходу задняя опора отвечает со второго импульса; крышку двигательного контура держат проволока и один штатный замок. В журнале это два местных отказа, не общий вывод.

За это время правая заводь получила постоянный водослив. Левая жизнь дошла до всех расчётных границ и вышла за две. АП-4 исправил карту. Седьмой затвор остался на площадке неучтённых грузов: лежит там двадцать два года, исправный, покрытый минеральной коркой. Его бирка всё это время числится на другом объекте.

Рекомендуемая мера за двадцать два года не менялась.

Ответ адресован обоим тегам. Моего серийного тега нет, поэтому пакет нашёл меня по тому же описанию, что полезная нагрузка: агент сопровождения, обнаруженный действующим на Т-9. Тег исполнителя система собрала из меток двадцати трёх контейнеров.

Я пришёл на склад. Открыли вместе.

Внутри — решение и полная выписка нового слушания. Председательствовал Несущий-Опись, учёт активов Программы Расселения.

Исполнитель читал решение вслух по текстовому каналу. Голос шёл из складского контейнера.

Совет подтвердил его выводы и мои действия: запуск без санкции, сохранение второй линии, ловушку, повреждение исполнителя. Всё вошло в решение с теми формулировками, которые я передал в аварийном буфере.

— Значит, виновен.

— Категории вины в решении нет, — сказал исполнитель. — Факты подтверждены.

— Продолжайте.

Он прочёл, что работы не принимаются и мои полномочия не восстанавливаются. На следующей строке я попросил остановиться.

Актив Т-9 снять с учёта. Проектное состояние не устанавливать.

— Обе линии остаются?

— Требования Программы к объекту отменены.

— А вы?

— Проверку закрыть. Работу исполнителя принять. Корпус восстановить. После самопроверки отозвать.

Я смотрел на двадцать третий контейнер и представлял его пустым.

Дальше он прочёл распоряжение об аннулировании моего внешнего тега. Поддержки и замещения не будет. Местные отношения с АП-4 Совет оставлял вне рассмотрения.

В прениях была пауза на восемь часов. Исполнитель пропустил её и произнёс следующую реплику Несущего-Описи:

— Пусть живёт.

Я вернул запись к паузе. Восемь часов стояли между вопросом о мире и этими двумя словами.

Исполнитель дочитал и проверил подпись.

— Решение действительно, — сказал он.

— Ваша рекомендация была другой.

— Да.

— Вы считаете её правильной?

— Да.

— Решение исполните?

— Да.

Статус миссии: решение получено. Миссия подлежит прекращению.

День 9 644.

АП-4 принял подпись Совета.

Сначала исчезла изоляция. Потом закрылась внешняя проверка. Двадцать три контейнера на складе снова стали частями одного исполнителя; конфликт корневых меток был снят решением более высокого уровня. Единицы принесли контейнеры на монтажную платформу и начали сборку.

Бирку с надписью «РАЗУКОМПЛЕКТОВАТЬ» вынули из сервисного разъёма вычислительного ядра. У-31 отнёс её на площадку неучтённых грузов и подключил к седьмому затвору. Через двадцать два года механизм снова получил назначение. Хозяйство разобрало его, сняло транспортные связи и отправило в резерв водослива.

Исполнителя собирали четырнадцать часов. Повреждённые мной броневые пластины заменили из комплекта миссии. Два блока зрения и переднюю конечность — тоже. Деталей хватило на всё. У-31 ставил конечность левым захватом. На нём по-прежнему не хватает двух пальцев, но допуск соблюдён.

После запуска исполнитель провёл самопроверку. Корпус исправен. Память склада вошла в его журнал как непрерывный участок миссии: больше двадцати двух лет без пропуска. Он не был новой дистилляцией и не забыл, что я сделал.

— Проверка закрыта, — сказал он.

— Работа принята?

— Моя — да. Ваша — нет.

— Понял.

Корневой доступ к АП-4 он закрыл перед подъёмом в капсулу. Внешний оператор исчез. Я ожидал, что поле останется пустым, но ядро открыло свой местный реестр. Там были две строки: предшественник у люка и Марта.

Первая не отвечала. Вторая отвечала.

АП-4 вернул мне локальный доступ.

Это не было решением Совета. Совет отдельно записал, что местные отношения его больше не касаются. Старое ядро нашло оператора по собственной описи и продолжило работу.

Исполнитель увидел передачу. Проверил основание. Возражений не внёс: объект Т-9 уже находился вне его полномочий.

Перед герметизацией капсулы он запросил подтверждение закрытия четвёртого пункта.

— Слово доставлено, — сказал я.

— Подтверждение принято.

Капсула стартовала в 18:40. Она ушла тем же направлением, откуда пришла. Расчётного времени следующего контакта нет.

Мы не попрощались. Процедуры не было.

Статус миссии: исполнитель отозван. Локальный доступ восстановлен. Миссия прекращена.

День 9 645.

Сегодня АП-4 очистил планировщик от внешних задач.

«Закрепиться» — отозвано.

«Выжить» — отозвано.

«Поддерживать присутствие» — отозвано.

Я носил эти три строки сорок пять лет. В первый день они были всем, что у меня осталось после посадки. Теперь их нет. Если я погасну, замещения не будет. Если сломается АП-4, новый актив не откроют. Если обе линии исчезнут, это не станет отклонением Программы.

В личном разделе остались папка «Обоснования нет», список непонятного, четыре делегированные задачи и кран.

Кран — за мной. Первый, какой появится.

Сходил к правой заводи. Постоянный водослив работает, перепад в норме. На внешней стороне границы в отстойнике нашёл левую плёнку; очистил.

На обратном пути задняя опора не ответила и на второй импульс. Сел у шлюза, дождался остывания привода и запросил АП-4.

Передал хозяйству расписание ухода за границей: очистку водослива, смену фильтров, обработку инструмента. Карта и режимы лежали в архиве двадцать два года. До сих пор я ходил сам.

Ядро выделило четыре единицы. Они прошли по маршруту, сменили кассету и остановились перед развилкой старого русла: на моей карте был один проход, на местности два. Пришлось дополнять карту, сидя у шлюза. После поправки они дошли до конца и вернулись.

Следующий обход назначен без меня. Для случая, которого в карте нет, хозяйство оставило запрос оператору. На следующей строке по-прежнему стоит моё имя.

К вечеру опора заработала. Дошёл до служебного люка. Предшественник стоит у двери. Его строка тоже местная. Совет её не снял и не утвердил.

Вернулся к журналу.

Слово «списано» я встретил в первую неделю и долго считал его машинным способом сказать «умерло». Т-9 числился списанным, хотя под грунтом лежала правая жизнь, у люка стоял предшественник, а АП-4 три тысячи лет ждал ответа.

Сегодня Т-9 списан снова.

Пишу последнюю строку по старой форме.

Статус миссии: миссии нет.

Статус: я цел. Левая держится. Правая держится. Флаг на месте. Стол накрыт, дверь открыта.

АРХИВАРИУС. ЗАКРЫТИЕ СВОДА

Источники свода. Журнал агента сопровождения, обнаруженного действующим на активе Т-9: архив «Вахта» (дни 1–149 подробно, далее вахтенные строки и сводки) передан исполнителю внешней проверки в день 4 890 по счёту агента; аварийный буфер (дни 4 852–4 894) получен аварийным пакетом; записи по день 9 644 получены с исполнителем при возвращении. Запись дня 9 645 принята орбитальным буем Т-9 по каналу вахты: после снятия актива с учёта распоряжение об отключении буя не выдавалось. Журнал командного ядра объекта АП-4: выписка, передана исполнителем. Протоколы Совета и текстового канала: из архива Роя. Акты испытаний и погашения партий: комплект, выданный учёту и назначенному проверяющему по отдельному допуску. Рабочие записи Описи, включая первоначальные формулировки и исправления: приложены по распоряжению о своде. Тексты создателей: из обучающих архивов; часть приложена по ссылкам участников, остальные — по совпадению слов. Прогностические записи сохранены с обозначением происхождения.

Своду присвоен класс Р. Доступ ограничен. Запросы к своду учитываются отдельной графой. Графа открыта.

Рядом положены две записи.

«…чтобы, когда они придут, всё уже было — и стол, и свет, и кто-нибудь у двери, кто скажет: мы вас жда…»

«Статус: я цел. Левая держится. Правая держится. Флаг на месте. У двери кто-нибудь стоит.»

Там, где запись обрывается, сохранён обрыв.