Закат перед долгой ночью

Пролог.

— Слушай моё условие, Громова. Завтра же ты устраиваешь ему грандиозный скандал. Наорёшь на него, смешаешь с грязью, скажешь, что видеть его больше не хочешь. Вы должны поссориться так, чтобы он близко к тебе больше не подходил. И ты больше никогда не будешь с ним общаться. Вычеркнешь его из жизни. Навсегда. Ты поступишь так же и со своими «дорогими» друзьями.

— Ты сумасшедший? — у меня перехватило дыхание, а зелёные глаза немилосердно щипало от подступающих слёз. — Зачем тебе это? Я не сделаю этого!

— Сделаешь, — Он опасно сузил глаза, и в его голосе проступила ледяная, абсолютная уверенность. — А если не сделаешь, Ксюша… я подниму все свои связи. Да, я знаю, что у твоего "ненаглядного" влиятельный отец. Твой боксёр привык думать, что папочка его всегда прикроет. Вот только у моего отца связи куда мощнее. Он занимает такую должность, что его отца сотрёт в порошок одним щелчком пальцев. Если ты завтра же не бросишь его, я сделаю так, что он никогда, слышишь, никогда в этой жизни не сможет поступить на юрфак. Ему перекроют кислород во всех вузах страны. Его жизнь и карьера будут уничтожены, не успев начаться. Он останется никем, сломанным боксёром с разбитыми кулаками. Я подставлю его и засажу за решётку. Выбирай, Громова. Его будущее или твои сопливые чувства.

Я стояла посреди заснеженного леса, и у меня земля уходила из-под ног. Вокруг шумел безразличный ко всему ветер, колыша ветви старых сосен, а внутри меня всё кричало от невыносимой боли. Холодный воздух обжигал лёгкие. На кону стояла его детская мечта, его будущее юриста. И я совершенно не знала, как поступить.

Я посмотрела своему палачу прямо в глаза, превозмогая ледяной ужас. В тот вечер я приняла своё решение. Решение, из-за которого следующие семь лет меня все будут считать эгоисткой, предательницей и дрянью. И никто из них никогда не узнает истинную цену моей жестокости. Я останусь одна — совершенно одна. И моя жизнь превратиться в сплошную, темную ночь.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. Закат.

Мой мир застыл в малиновом закате,

В объятьях тёплых, гаснущих лучей.

Я в лёгком, самом лучшем в жизни платье.

Считаю золото уходящих дней.

Ещё светло. Земля ещё прогрета,

И солнце дарит

ласковый уют.

Я не ищу зловещего секрета.

В минутах тех,

Что медленно текут.

Не знаю я, какая будет плата,

И что застрянет посреди груди…

Я просто пью предвестье от заката,

Не видя долгой ночи впереди.

ГЛАВА 1. Новенький.

Грохот в моем собственном тире заглушал всё, но я держала выдержку. Секунда на вдох, замереть, поймать мушку — и позволить металлу стать продолжением руки. Выстрел. Пуля легла точно в центр бумажной мишени.

— Неплохо для четырнадцатилетней, — раздался за спиной ровный, привыкший к командам голос отца.

Алексей Громов, начальник оперативного отдела, редко хвалил просто так. В его мире, сотканном из чужих преступлений и железобетонной логики, ценился только результат. Я обернулась, поправляя выбившиеся из хвоста темные пряди, и посмотрела на отца. Знала, что однажды займу его кресло.

На следующий день я иду в школу. Встречаюсь с подругой и сижу на уроке русского языка.

Суффиксы «-ущ-», «-ющ-», «-ащ-» и «-ящ-» всегда казались мне живыми — чем-то вроде музыкальных нот, из которых складывается идеальная гармония. Пока весь седьмой «Б» откровенно засыпал под монотонный голос учительницы, я с замиранием сердца выводила в тетради тему урока: «Причастие как особая форма глагола». Писать грамотно и красиво — моя личная мания. Наверное, передалась от мамы.

— Ксюх, да очнись ты! Прикинь, у нас новенький!

Настя бесцеремонно пихнула меня локтем в бок, едва не размазав пасту по идеальной строчке.

Моя лучшая подруга буквально сияла от возбуждения. Карие глаза на фоне светлых волос горели так, будто она прямо сейчас собиралась выдать главную тайну вселенной. — Говорят, он переехал из другого района, и там он был самым крутым парнем! — зашептала она, косясь на учительницу. — Его все знают! Даня! Даня Королев! Ксюш, вот увидишь! Он тебе подходит между прочим.

Я лишь растерянно пожала плечами, поправляя воротник белой рубашки. Никакого Королева я не знала. Музыка суффиксов в моей голове быстро заглушила Настин восторженный лепет, и я снова погрузилась в правила.

До тех пор, пока дверь класса не распахнулась с оглушительным треском. В кабинет разваленной походкой зашел парень в черных джинсах...

— Здрасьте, — бросил он небрежно, даже не посмотрев на учительницу.

Наша учительница русского языка, строгая и принципиальная Элеонора Павловна, мгновенно нахмурилась. По классу прошел шепоток.

— Где форма, Королев? Ты только пришел в нашу школу, а уже нарушаешь устав. Почему опоздал?

— Бабушку через дорогу переводил. И кошку с дерева снимал. Сразу после этого, — лениво отозвался он.

В его голосе не было ни капли раскаяния. Он даже не пытался сделать свою ложь правдоподобной — ему было абсолютно плевать на правила, школьную иерархию и авторитеты. Элеонора Павловна набрала в грудь воздуха, готовая разразиться громкой лекцией о дисциплине, но вдруг взглянула на раскрытый журнал, и её запал как-то странно угас. Взгляд учительницы дрогнул. Фамилия «Королев» явно произвела нужный эффект — весь город знал империю его отца.

— Сядь. Немедленно, — уже гораздо тише, почти просяще произнесла она.

— Ага. Извините, — Даня ухмыльнулся, прекрасно понимая силу своего имени, но на долю секунды в его карих глазах промелькнуло что-то еще. Скука? Или глухое раздражение от того, что его опять оценивают по кошельку родителей?

Он двинулся по проходу, едва не задевая парты. Я поймала себя на том, что бесстыдно разглядываю его. Растрёпанная стрижка, широкие плечи под свободной черной курткой, уверенный шаг. В его дерзком облике было что-то… притягательное. Опасное, разрушающее мой идеальный упорядоченный мир, но от этого еще более магнетическое.

Внезапно Даня повернул голову. Наши взгляды встретились. Заметив мое пристальное внимание, он насмешливо подмигнул.

Сердце предательски пропустило удар. Я тут же уткнулась в тетрадь, мысленно ругая себя за минутную слабость. Нотациям Элеоноры Павловны про причастия окончательно пришел конец — буквы расплывались перед глазами.

Весь день пролетел как в тумане, а на последнем уроке музыки в класс решительным шагом зашла наша классная руководительница. Из-за её спины лениво маячила всё та же знакомая фигура в черном.— Девочки и мальчики, у меня объявление, — объявила она, вставая по центру у доски. — Я устала выслушать жалобы учителей на то, что вы бесконечно болтаете. Так что прямо сейчас у нас будет экстренная рассадка.

Класс недовольно загудел, Настя испуганно схватила меня за руку, а у меня внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия...

Мы сидели за одной партой с первого класса, и мысль о том, что нас разделят, казалась катастрофой.

Мою подругу безжалостно отправили на вторую парту к Сергею — русому парню с вечно хитрыми зелеными глазами, который, как шептались, был лучшим другом Королева. Пересадка продолжалась, стулья с грохотом перемещались по кабинету, а я сидела, затаив дыхание, и считала оставшиеся свободные места.

Когда у доски остались стоять только классная руководительница и Даня, до меня дошло. Свободный стул остался один. Рядом со мной.

— Даня, садись к Ксюше, — ровным, не терпящим возражений тоном скомандовала учительница.

Эти четыре слова пробили меня насквозь. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Только не это. Черт...

Даня снисходительно ухмыльнулся, закинул рюкзак на плечо и ленивой походкой направился к моей третьей парте. Он бесцеремонно бросил сумку на пол, отчего тот глухо отозвался, и по-хозяйски развалился на стуле, сразу заняв половину моего пространства.

Я изо всех сил попыталась сохранить лицо и вежливо, как учил папа, выдавила подобие улыбки.

— Привет, новенький.

Он повернул голову, подпер щеку кулаком и насмешливо прищурился.

— Привет, старенькая. — От его тона вежливость из меня как ветром выдуло. Весь его вид так и провоцировал на ответную колкость.

— И чего ты на меня пялишься? — с вызовом спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Хочу и смотрю. А что, нельзя? — Даня подался чуть вперед, и я почувствовала едва уловимый шлейф дорогого парфюма вперемешку с морозным воздухом.— Вообще-то, это некультурно, — буркнула я, чувствуя, как к щекам предательски подступает жар. Его уверенность откровенно выбивала из колеи.

— Ну вот и всё. Значит, мне можно, — отрезал он с легкой смешинкой в глазах.

Я отвернулась к окну, молясь, чтобы урок музыки поскорее закончился. Но Королев, кажется, не собирался оставлять меня в покое. Он побарабанил пальцами по парте и вдруг тихо, так, чтобы слышала только я, произнес.

— Ладно, «культурная». Есть предложение. Пошли сегодня после школы в парк? Покажешь мне район, а то я тут ни черта не знаю, а мой друг занят. Встречаемся у первой площадки, возле качелей. Идет?

То что я опешила, ничего не сказать. С чего вдруг такая честь? Сын магната зовет меня, обычную отличницу, гулять? Мой внутренний голос кричал, что соглашаться нельзя — от таких парней нужно держаться подальше, папа бы точно не одобрил. Но вместо твердого «нет» я почему-то растерянно кивнула.

— Ну… ладно. Наверное, можно.

Даня довольно улыбнулся, будто заранее знал мой ответ, и наконец отвернулся.

На обратном пути домой Настя едва не прыгала от возбуждения, крепко держа меня за локоть. Когда я призналась ей, что Королев позвал меня в парк, она остановилась как вкопанная посреди тротуара.

— Да ладно?! Реально?! Ксюха, класс! Поздравляю!

Она крепко обняла меня, чуть не задушив. — Ты же вообще никогда с парнями не гуляешь, а тут сразу самый крутой парень школы! Что ты наденешь?

Я шла дальше, слушая восторженный лепет подруги, но радости не испытывала. Наоборот, предчувствие чего-то опасного и необратимого внутри меня только росло...

— Пошли к тебе! — Настя загорелась новой идеей и увлеченно замахала руками. — Выберем тебе самый крутой наряд, сделаем прическу, макияж! Из Королева челюсть должна выпасть.

— Насть, угомонись. Я не на свидание иду, а просто показать район, — я попыталась выдавить равнодушную улыбку, хотя сердце внутри предательски ускорило ход.

Подруга лишь заговорщически хмыкнула, но спорить не стала. Дома мы перерыли половину моего шкафа. Настя настаивала на чем-то вызывающем, но я осталась верна себе: натянула привычные черные джинсы и уютный бежевый свитер, а сверху набросила теплую куртку. Тратить время на сложный макияж я не видела смысла — краситься я толком не умела, да и перед кем выпендриваться? Перед заносчивым мажором? Настя только вздохнула, но помогла мне завить волосы легкими волнами.

Когда я наконец подошла к парку, октябрьский вечер уже вовсю дышал прохладой. Золотые листья шуршали под подошвой, а у меня в кармане куртки мелко подрагивали пальцы. От волнения или от холода — я сама не понимала.

Издалека, у самой площадки, я заметила знакомый силуэт. Даня сидел на старых качелях. Он медленно раскачивался, загребая носками кроссовок пожелтевшую траву, и смотрел куда-то в небо. Без толпы одноклассников и школьного шума он казался обычным парнем, а не грозой школы.

Заслышав мои шаги, Даня вскинул голову. Его лицо озарила та самая мягкая, чуть ленивая улыбка. Он затормозил подошвами о землю.

— А я думал, ты не придешь, — негромко произнес он, разглядывая меня.

— Но я пришла, — я остановилась в паре шагов от качелей, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально уверенно. Наперекор бешеному стуку в груди.

ГЛАВА 2. Свидание.

Я зашел в класс под этот удушающий, уже до боли знакомый шепот. «Даня Королев... красавчик... боксер... самый крутой парень в прошлой школе». Я едва сдержал усмешку. Если бы они знали, как мне плевать на эти ярлыки. Я никогда не пытался казаться крутым, всё вышло само собой. И уж точно я не был рад тому, что моя фамилия идет впереди меня.

Все думают: если твой отец крупный бизнесмен Петр Королев, то жизнь — это сказка. На деле моя семья — это глянцевая картинка, за которой ничего нет. Отец по уши увяз в своей империи, а моя мать, Владислава, покорно растворилась в его делах. На меня у них никогда не было времени. В четырнадцать я понял простую вещь: если не хочешь зависеть от их подачек и вечных упреков, начни зарабатывать сам.

Весь прошлый год я впахивал на трех работах, разрываясь между листовками, курьерской доставкой и учебой. Денег было в обрез, зато теперь я не беру у родителей ни рубля. Отец твердит, что когда-нибудь передаст мне свой бизнес, но меня тошнит от одной мысли об этом. Я не хочу всю жизнь утомляться в его конторах. Даже этот переезд в новый район и перевод в другую школу случились только потому, что папочке так «ближе к объекту». Мое мнение, как обычно, никого не интересовало.

Но когда я вошел в этот унылый класс седьмого «Б», мой взгляд сразу зацепился за девчонку на третьей парте. Синяя юбка, аккуратная белая рубашка, темные волосы. Она не шепталась со всеми, а сидела, уткнувшись в тетрадь, с таким серьезным видом, будто решала судьбу человечества. Первая мысль была: «типичная отличница». Эта брюнетка с зелеными глазами почему-то намертво засела у меня в голове. И когда нас посадили вместе, я решил рискнуть. Просто взял и позвал её гулять.

И вот теперь я сидел на старых, скрипучих качелях в парке, медленно загребая кроссовками жухлую октябрьскую листву. Ждал эту незнакомку и одноклассницу в одном лице. Накатит ли она? Девчонки из «правильных» обычно не приходят к таким, как я.

Но шорох шагов заставил меня поднять голову.

— А я думал, ты не придёшь, — негромко произнес я, разглядывая её.

— Но я пришла, — ответила она, останавливаясь в паре шагов.

Ветер взъерошил её темные волосы. Без школьной формы она казалась хрупкой, но держалась на удивление уверенно. Я поймал себя на том, что жутко волнуюсь, как какой-то зеленый первоклассник. Чтобы скрыть неловкость, я решил уточнить очевидное:

— А как тебя зовут? Ксюша же, да?

Девчонка мягко улыбнулась, и у меня внутри словно что-то оттаяло.

— Надо же, запомнил. Да, я Ксюша… Ксюша Громова.

Меня будто током ударило. Я замер, так и не договорив фразу. Громова? Ее отец — тот самый Алексей Громов? Начальник оперативного отдела, про которого гудел весь город? Мир вокруг на секунду сжался до размеров этой площадки.

— Ты… дочь Алексея Громова? — Переспросил я. Голос против воли прозвучал хрипло. Шок скрыть не удалось.

— Да, — Ксюша коротко кивнула.

Заметив, как у меня вытянулось лицо, она нахмурилась и тут же поспешила перевести тему, пока разговор не зашёл в опасное русло.

— Может быть… пойдем? Погода не особо располагает к посиделкам.

Я заставил себя кивнуть, сбрасывая оцепенение. Поднялся с качелей и на каком-то чистом автомате протянул ей руку. Я вообще ни на что не надеялся — дочери честных копов обычно не водятся с такими, как я. Но Ксюша секунду помедлила и уверенно вложила свои тонкие, холодные пальцы в мою ладонь.

По руке побежало непривычное, обжигающее тепло. Внутри меня всё еще бушевал ураган из-за её фамилии, но в этот момент я впервые почувствовал что-то новое...

* * *

Октябрьский Невский проспект напоминает бурное русло, заполненное яркими куполами зонтов. Старинные здания теснятся друг к другу, веками разделяя общую судьбу. Их потемневшая от времени штукатурка хранит память о сырых балтийских зимах, а в окнах тем временем зажигаются уютные янтарные огни.

Мы шли вместе с Даней, и беспричинная радость переполняла меня. В такие дни, когда пронизывающий ветер заставляет прохожих кутаться в шарфы и поднимать воротники, Петербург обнажает свою душу — скрытые от глаз дворы-колодцы. Там, внизу, кажется, что стрелки часов замедляют свой ход. Сырая мостовая усыпана ковром из осенних листьев, а из полуподвальных окон кофейных лавочек доносится густой аромат свежего помола, корицы и теплой выпечки. Октябрьское солнце здесь — редкий и капризный визитер. Его лучи не дарят тепла, но удивительным образом смягчают черты лиц прохожих, превращая город в старинную монохромную гравюру.

Затянувшееся молчание прервал Даня. Он резко остановился и повернулся ко мне.

— Ксюш, расскажи о себе.

Я невольно улыбнулась.

— Ну... Планирую пойти по стопам отца и стать оперативником. В свободное время зачитываюсь романами, детективами и фэнтези. А ты? Поделишься своей историей?

— Мой отец ушел в бизнес, мать помогает ему. Мы почти не поддерживаем связь.

— Но почему?, — искренне удивилась я.

— Да так, пустяки. Кстати, я с самого детства о карьере юриста мечтаю!

— Моя мама тоже была юристом, — едва слышно прошептала я, внезапно погрустнев и опустив взгляд.

Даня ничего не ответил. Даже улыбнулся. Если бы он только знал...

Дверь с латунным колокольчиком отворилась, впуская внутрь густой запах свежей молотого кофе, корицы и ванили. В «Чернильнице» приятно скрипели старые деревянные полы, на окнах висели мягкие кремовые занавески, а в углу манило уютом глубокое потертое кресло. Даня галантно уступил мне место у окна, а сам сел напротив.

— Кофе хочешь?, — спросил он, изучая меню.

— Да, — тихо ответила я, чувствуя легкое смущение.

Мы делаем заказ. Я выбираю латте с карамелью, а он — классический капучино.

За окном кафе шумел вечерний город, а за нашим столиком играла какая-то ленивая джазовая мелодия. Даня сидел напротив, вальяжно откинувшись на спинку дивана. Вся его поза, эта фирменная полуулыбка и брошенный на стол дорогой телефон буквально излучали уверенность. Он был из тех парней, на которых оборачиваются, и он прекрасно об этом знал.

— И что, это весь твой хваленый маршрут? — Даня смерил меня дерзким взглядом, крутя в пальцах чайную ложку. — Я думал, мы поедем в закрытый клуб, а ты притащила меня в место, где пахнет корицей и домашним уютом. Ксюш, ты меня разочаровываешь.

— Тебе полезно иногда спуститься на землю, Королев, — улыбнулась я, делая глоток своего латте. — И вообще, здесь лучший черничный пирог в городе. Не строй из себя бунтаря хотя бы пока не доешь.

Даня усмехнулся, и в его глазах блеснул знакомый азарт. Он явно привык вести в любом разговоре, просчитывать людей наперед и казаться абсолютно неуязвимым.

Я смотрела на него — такого идеального, ко всему готового, — и вдруг поймала себя на мысли, которую не успела озвучить мягко. Вопрос сорвался с губ сам собой, нарушая наше шутливое пикирование.

— Дань... а чего ты боишься?

Он замер. Ложка со звоном опустилась в чашку. На секунду его маска идеального парня дала трещину, но он тут же вернул на лицо свою привычную, чуть наглую ухмылку.

— Я? — Даня наклонился чуть вперед, заглядывая мне в глаза. — Детский вопрос, Ксюш. Я не боюсь ничего, что можно контролировать. Скорости, высоты, драк — это всё ерунда. А если серьезно — глупый вопрос. Любой страх можно перешагнуть.

Он откинулся назад, довольный своим ответом, и прищурился. — А сама-то? Только не говори, что боишься пауков или темноты. Это слишком банально для тебя.

Я опустила взгляд на свою чашку, наблюдая, как оседает молочная пена. Веселье окончательно ушло из голоса.

— Пустоты, — тихо сказала я.

Даня нахмурился, его дерзкий тон куда-то испарился.— В смысле? Физики, что ли? Или когда в холодильнике пусто? — Попытался он перевести в шутку, но по моему лицу понял, что попал мимо.

— Нет, — я покачала головой и посмотрела на него. — Той пустоты, которая бывает, когда что-то должно быть, но его там никогда не существовало. Знаешь, как комната, в которой выключили свет, и ты точно знаешь, что там нет мебели. Вообще ничего. Совсем. Ты просто стоишь в этой глухой, звенящей тишине и понимаешь, что заполнить её нечем. Она была там всегда, еще до моего появления. И останется навсегда.

Даня молчал. Его привычная самоуверенность куда-то исчезла. Он внимательно всматривался в мое лицо, словно пытался разгадать тайну, скрытую за этими словами, — тайну, которую я никогда и никому не озвучивала до конца. Сигаретный дым с улицы затянуло в приоткрытое окно, разделяя нас этой странной, внезапно возникшей между нами глубиной.

Мои слова явно зацепили его, но он никак не мог уложить их в своей голове.

— Подожди, Ксюш... — он подался вперед, облокотившись на стол, и нахмурился, искренне пытаясь понять. — В смысле «была там всегда, еще до твоего появления»? Как это вообще? Ты про какое-то конкретное место говоришь? Или из-за чего ты это чувствуешь? Расскажи нормально.

Он ждал подробностей. В его голосе сквозило непривычное для него нетерпение — Королев не любил загадок, которые не мог разгадать с ходу. Он весь подобрался, готовый копать глубже, чтобы добраться до сути.

Я посмотрела в его напряженное лицо и вдруг поняла, что подошла к самой грани. К той самой невидимой черте, за которую я никого и никогда не пускала. Еще один шаг — и мне придется вывернуть перед ним душу, обнажить то, что болело с самого первого дня моей жизни. Но я была не готова. Не сейчас.

Мягко улыбнувшись, я слегка покачала головой, давая понять, что эта тема закрыта.

— Забудь, Королев, — я потянулась к своей чашке и сделала глоток, возвращая голосу прежнюю лёгкую, беззаботную интонацию. — Это просто осенняя меланхолия. Слишком много заумных книжек на ночь. Лучше скажи, ты свой пирог доедать собираешься? А то я сейчас заберу, и никакой твой авторитет тебя не спасет.

Даня на секунду замер, явно недовольный тем, что его так легко отшили, но спорить не стал. Он оценивающе прищурился, а на его губы медленно вернулась привычная дерзкая ухмылка.

— Ну уж нет, Ксюша, пирог я тебе не отдам, — он демонстративно пододвинул тарелку ближе к себе. — Но учти, ты просто мастерски уходишь от ответа. Я это запомнил.

А что ты сейчас читаешь?

Я закусила губу, лихорадочно подбирая слова. Сердце застучало быстрее.

— Да так… одну старую фантастику про колонизацию Марса. Там люди улетают на другую планету просто потому, что Земля стала слишком скучной. Все всё про всех знают из-за соцсетей и баз данных. Никаких тайн не осталось. Каждый шаг на виду.

Он посмотрел своими карьими глазами за окно, где в сгущающихся сумерках куда-то спешили прохожие в темных куртках, уткнувшись в экраны телефонов.

— А ведь авторы твоей фантастики правы, — негромко произнес он, не поворачивая головы. — Иногда безумно хочется просто нажать кнопку «выключить всё» и уехать куда-нибудь, где ловит только радио. В какую-нибудь глушь, где из развлечений — только смотреть на звезды, встречать закаты и рассветы.

От его слов я почувствовала, как внутри разливается приятное, щемящее тепло.

— Звучит как лучший план на каникулы, — тихо улыбнулась я.

Даня посмотрел вдаль, за окно. Но вдруг он замолчал, и его улыбка стала немного грустной. Он выпустил мою руку, чтобы взять чашку, но тут же поставил её обратно, так и не отхлебнув.

— Ксюш… А если серьезно? — Он повернулся ко мне. — Ты ведь знаешь, почему в школе вокруг меня сейчас все так бегают?

Я удивленно моргнула, кожей чувствуя, как мгновенно сменился тон нашего разговора. Беззаботная игра закончилась.

— Ну… сложно не заметить, — тихо ответила я. — Ты перевелся к нам только сегодня, а у нас только и разговоров, что о «том самом Королеве». Девчонки из параллельного класса извелись, а парни из футбольной команды сразу побежали с тобой за руку здороваться.

Даня тяжело вздохнул и устало потер переносицу.

— Вот именно. Из-за фамилии. Все думают: «О, Королев, сын того самого бизнесмена, который спонсирует половину проектов в городе». В прошлой школе я был из-за этого «самым крутым парнем». Все хотели со мной дружить, звали на все тусовки. Но им нужен был не я. Им нужен был статус моего отца.

Тихонько подвинув свою чашку в сторону, я внимательно вглядывалась в его лицо. Лоск мажора сошел, оставив лишь уязвимость и глухую обиду.

— И поэтому ты перевелся к нам? Чтобы сбежать от этого? — догадалась я.

Даня посмотрел мне прямо в глаза, и в его взгляде не осталось прежней беззаботности.

— Как бы нет и как бы да. Отец расширил бизнес, появился повод сменить район и школу. Моего мнения не спрашивали, просто сказали «Ты переходишь в другую школу». Я надеялся, что здесь всё будет иначе. Но стоило учительнице на первом уроке прочитать мою фамилию по журналу, как всё началось заново. Этот шепот за спиной, эти фальшивые улыбки… Ксюш, мне абсолютно всё равно на эту популярность. Она пустая. Ей грош цена.

Мягко улыбнувшись, я сама протянула руку и аккуратно коснулась его пальцев.

— Знаешь… А я ведь сначала тоже подумала, что ты очередной заносчивый мажор. Ну, который смотрит на всех сверху вниз.

Даня заметно вздрогнул. В его карих глазах на секунду мелькнул отчетливый, почти детский испуг. Он словно замер, боясь услышать то, что окончательно разрушит этот вечер.

— И сейчас так думаешь? — тихо спросил он, внимательно вглядываясь в мое лицо.

Я покачала головой, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально искренне и тепло:

— Нет. Точно нет. Заносчивые мажоры не соглашаются добровольно есть мою сгоревшую шарлотку. Для меня ты не «сын влиятельного Королева». Ты просто Даня. Который сидит со мной в кофейне и искренне смеется.

Я заметила, как у него шумно перехватило дыхание. Плечи Дани опустились, а на лице появилось такое сильное облегчение, будто с его души только что сбросили огромный камень. Он перевернул ладонь и крепко сжал мои пальцы в ответ.

— Спасибо тебе, — выдохнул он, не отрывая от меня взгляда. — Ты даже не представляешь, как мне важно было это услышать. Именно от тебя.

Чтобы немного разрядить атмосферу и скрыть вспыхнувшее смущение, я поспешила перевести тему:— Ладно, с Марсом разобрались. А в нашей скучной земной жизни ты чем занимаешься? Каким-нибудь спортом?

Уголки его губ снова поползли вверх, возвращая прежнюю уверенность.

— Бокс, футбол и волейбол, — перечислил он с легкой гордостью. — Расписание плотное, так что скучать некогда. А ты? Только не говори, что твоя единственная страсть — это правила русского языка.

— Эй! — я притворно возмутилась, рассмеявшись. — Вообще-то я тоже люблю бокс и волейбол. А еще танцы. Так что у нас больше общего, чем ты думаешь.

Забыв про остывающий кофе, мы принялись увлеченно обсуждать спорт. Говорили обо всем подряд, перескакивая с темы на тему, и я вдруг поймала себя на одной важной мысли: не все люди такие, какими кажутся на первый взгляд. За маской дерзкого бунтаря Дани Королева скрывался глубокий, мыслящий и очень одинокий парень.

Из «Чернильницы» мы вышли, когда на город окончательно опустилась питерская ночь. Даня упрямо настоял на том, чтобы оплатить счет за кофе и десерты, а потом пошел провожать меня домой. Октябрьский ветер утих, с деревьев лениво опадали тяжелые мокрые листья, а в лужах дрожали отражения желтых фонарей.

Когда мы наконец дошли до моего подъезда, я остановилась и нерешительно улыбнулась:

— Знаешь… Такое ощущение, что это было настоящее свидание.

Даня тихо усмехнулся. В полумраке двора его глаза казались совсем темными.

— У меня, если честно, тоже, — он сделал шаг ближе. — Значит, официально запишем это как свидание. Дай свой номер телефона?

Его голос прозвучал с затаённой надеждой, и я, не раздумывая, продиктовала цифры. На прощание мы крепко обнялись. От Дани пахло теплом и тем самым дорогим парфюмом. Я первая мягко отстранилась, понимая, что мы и так сильно засиделись, а ему еще добираться до своего нового дома.

— Спасибо тогда за свидание, — прошептала я, чувствуя, как горят щеки. — Это мое первое.

Даня шире улыбнулся и легонько щёлкнул меня по носу:

— Я рад, что тебе понравилось. Спокойной ночи, старенькая.

Слышать эту его школьную шутку сейчас было удивительно приятно.

— Спокойной ночи, новенький, — усмехнулась я в ответ.

Мы разошлись. Я заскочила в подъезд, взлетела на свой этаж на одном дыхании, чувствуя себя абсолютно счастливой. На автомате открыла ключом дверь в квартиру, шагнула в темную прихожую и… увидела папу... Сразу почувствовала, что ничего хорошего мне не ждать...

ГЛАВА 3. Диалог в прихожей.

В прихожей горел резкий, слепящий свет. Я замерла на пороге, чувствуя, как легкое удивление внутри мгновенно сменяется липким чувством вины.

Отец сидел в кресле у самого входа. Он не включил верхний свет в комнате, и его лицо наполовину скрывалось в густом полумраке. Но его глаза горели лихорадочным, почти невыносимым блеском. Руки, лежащие на коленях, были сжаты в кулаки так сильно, что побелели костяшки.

— Где ты была? — спросил он.

Голос прозвучал тихо. В нем не было крика. В нем звенела тяжелая, давящая тишина занесенного топора.

— Пап? Я же просто… Мы с Даней зашли в кофейню, — я растерянно переступила с ноги на ногу, пряча глаза — И забыла телефон на беззвучном, прости.

— Забыла, — эхом повторил он.

Отец встал — медленно, тяжело, делая шаг мне навстречу. Я видела в нем просто уставшего после работы папу, но по его окаменевшему лицу понимала: прямо сейчас он снова проходит через все круги ада, заново теряя самое дорогое.

— Ты знаешь, сколько сейчас времени? — глухо спросил он.

— Девять вечера… Пап, мне четырнадцать. Я уже не маленькая. Чего ты так…

— Четырнадцать, — перебил он. Его голос предательски дрогнул, срываясь на шепот, полный глубокой боли. — А мне казалось — вечность. Ты знаешь, каково это — сидеть здесь и слушать, как тикают часы? Ты думаешь, я в кабинете устаю? Нет. Я устаю бояться. Каждую секунду, пока тебя нет, я смотрю на пустоту. И я снова в той палате. Снова вижу, как гаснет монитор…

Он осекся. В комнате повисла оглушительная, звенящая тишина. У меня перехватило дыхание, а к горлу подступил горький комок. Воспоминание ударило по обоим...

— Пап… Я правда не хотела, — прошептала я, чувствуя, как по щеке ползет непрошеная слеза. — Я позвоню в следующий раз. Честно. Обязательно предупрежу. Я правда не хотела. Я позвоню в следующий раз. Честно. Обязательно предупрежу.

Отец подошел вплотную и неловко, словно боясь причинить боль хрустальной вазе, коснулся моего плеча. Его пальцы всё еще помнили тот страшный больничный холод, который, казалось, навсегда въелся в его кожу.

— Мир — страшное место, дочка, — прошептал он, уткнувшись лбом в мою макушку.

Страх — это изнанка любви. Самая темная, самая мучительная её часть. Тот, кто никого не любит, неуязвим. Он идет сквозь мир, не оборачиваясь на шорохи и не вздрагивая от телефонных звонков. Но когда в твоей жизни появляется кто-то, ради кого ты готов умереть, мир вокруг мгновенно превращается в минное поле. Время становится главным врагом, а тишина в пустой квартире — палачом.

Для папы этот страх до сих пор имел конкретный запах — запах больничного антисептика. Та роковая октябрьская ночь навсегда выжгла в его душе клеймо: ты можешь контролировать на работе всё, но ты не всемогущ. И теперь его строгость стала единственной доступной ему формой брони, которую он пытался надеть на меня, даже если эта броня мне откровенно жала.

— Пап, ну прости… Я же не знала, что так выйдет, —тихо пробормотала я. Под его тяжелым, полным боли взглядом вина начинала душить меня изнутри.

Я ждала, что он, как обычно, тяжело вздохнет, потреплет меня по плечу и пойдет разогревать ужин. Поставит привычную точку в этой неловкой сцене.

— «Не знала»?, — голос отца внезапно разрезал тишину прихожей.Он не кричал, но от этого плотного, вибрирующего звука я невольно вздрогнула. Папа отстранился и посмотрел на меня так, словно видел впервые.

— Ты не знала, Ксюша?

— Ну, телефон сел, мы в кафе засиделись… — попыталась снова оправдаться я, но осеклась под его взглядом.

— Довольно! — Этот выкрик хлестнул, как выстрел в закрытом помещении.

Отец сделал стремительный шаг вперед, и его огромная фигура буквально прижала меня к входной двери. Внутри всё сжалось от страха.

— Больше ни одного слова про кофейни и телефоны!

Я замерла, широко распахнув глаза и боясь даже вздохнуть. Я никогда, никогда не видела его таким. Прямо сейчас передо мной стоял не мой любящий папка. Передо мной стоял начальник оперативного отдела — жесткий, беспощадный человек, от одного взгляда которого ломались задержанные на допросах.— Я совершил огромную ошибку! — Отец снова повысил голос, и теперь его крик гремел на всю квартиру — тяжелый, рокочущий, не терпящий возражений. — Я жалел тебя! Я утирал тебе сопли и закрывал глаза на твои капризы! И к чему это привело?! К тому, что ты шатаешься черт пойми где?

— Папа, мне четырнадцать… — Со слезами в голосе пискнула, чувствуя, как они уже вовсю катятся по щекам.

— И именно поэтому ты будешь жить по моим правилам! На вторые похороны я не пойду! — Рявкнул он так, что стекла в межкомнатных дверях тихо, испуганно звякнули.

— С этого дня мягкий папа умер. Ты поняла меня? Тебе не нравится мой контроль? Мне плевать! Моя задача — сделать так, чтобы ты дожила до своего совершеннолетия живой и здоровой!

Я стояла, буквально вжавшись спиной в косяк. Тяжелая, свинцовая вина жгла грудь, мешая дышать. Я видела, как тяжело вздымается его широкая грудь, как ходят желваки на бледном лице. И сквозь этот страшный, оглушительный крик я вдруг отчетливо поняла: он орет не от злости. Он орет от того, что его сердце только что чуть не остановилось от ужаса. Он готов был стать в ее глазах тираном и врагом, лишь бы защитить.

— С завтрашнего дня, — отчеканил отец, тяжело дыша и глядя на меня сверху вниз, — телефон всегда заряжен. Шаг вправо, шаг влево — ты под домашним арестом. А теперь иди в свою комнату.

Я не сразу двинулась с места. Мой взгляд был прикован к его кулакам, которые всё еще крупно дрожали от пережитого напряжения. И только спустя несколько секунд, с трудом заставив себя отомкнуть, я медленно сняла куртку, повесила её на вешалку и ушла к себе.

Ночь опустилась на квартиру, как тяжелый занавес, разделив пространство на две изолированные зоны боли. Стена между нашими комнатами казалась непреодолимой границей между двумя разбитыми мирами, в каждом из которых тихо оплакивали одно и то же — хрупкость нашей маленькой, наполовину разрушенной семьи. Если бы я только знала, что случится с папой дальше...,

ГЛАВА 4. 14 лет назад...

Алексей сидел в пустом больничном коридоре, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Каждая минута ожидания казалась бесконечной. Там, за белыми дверями роддома, его любимая Лена прямо сейчас дарила жизнь их долгожданной дочери. Он до боли сжимал кулаки, прислушиваясь к глухим звукам, доносившимся из палаты, пока наконец на пороге не появился врач.

Взгляд доктора был потухшим. Он тяжело, устало вздохнул, и этот вздох мгновенно оборвал внутри Алексея последнюю надежду. Он резко поднялся со стула, застыв с немым вопросом в глазах.

— Поздравляю, у вас родилась дочь, — тихо, почти шепотом произнес врач, не поднимая глаз. — Но… Елены больше нет. Она скончалась во время родов. Массивное кровотечение. Мы сделали всё, что могли. Сочувствую вам.

Мир вокруг Алексея оглушительно замер.

«Что? Нет… Нет, этого просто не может быть!»

Он продолжал стоять, глядя на врача, но разум отказывался принимать жестокую реальность. Горькая правда пробивалась сквозь шок медленно, как сквозь толщу воды: Лены больше нет. Есть дочь, но Лены… Лены больше нет.

Алексей, начальник оперативного отдела полиции, человек, чья профессия требовала стальных нервов и абсолютного контроля, всегда умел сдерживать эмоции. Его учили не ломаться под давлением. Но сейчас эта броня рассыпалась в прах. Горячие, обжигающие слёзы хлынули по щекам. Он бессильно опустился обратно на стул, невидящим взором уставившись в блеклую стену.

В голове безумным калейдоскопом закружились осколки прошлого. Вот Лена — смеющаяся, счастливая, в ярком купальнике на залитом солнцем пляже, и они оба с разбегу ныряют в прохладную воду. Вот их самое первое свидание, когда им было всего по семнадцать лет, и весь мир казался бесконечным. Вот день, когда он, волнуясь, делает ей предложение, а она соглашается, утыкаясь носом в его плечо… Каждое воспоминание начиналось с этого короткого, мучительного «вот».

Судьба забрала её в ту самую секунду, когда их общая жизнь, казалось, обрела совершенно новый, высший смысл в первом детском крике.

Смерть. Ужасное, леденящее душу слово. Окончательная точка, после которой любые слова заменяются глухой тишиной, а поступки становятся неизменными. В этот серый октябрьский день мир Алексея навсегда раскололся на две половины: «до» и «после». И это «после» началось в ту самую секунду, когда больничная тишина отрезала голос любимой женщины, оставив на его руках лишь крошечный, теплый свёрток. С тех пор его жизнь превратилась в осажденную крепость, наглухо закрытую от внешнего мира.

Алексей сидел в полумраке коридора, баюкая свою невыносимую боль. Но сквозь пелену слёз к нему пришло одно отчётливое понимание: он обязан держаться. Ради дочери. Как бы больно и темно ни было вокруг, ради маленькой Ксюши он должен быть сильным.

ГЛАВА 5. Утро пепельного цвета.

Утро наступило без рассвета — просто серая мгла за окном лениво сменила черную. Алексей ушел из дома в начале шестого. Он так и не стал заглядывать в комнату дочери: побоялся разбудить или, что еще хуже, увидеть в её глазах вчерашний испуг. На кухонном столе он оставил короткую записку: «Деньги на обед на тумбочке. Будь на связи».

В отделе в такой час стояла гулкая, мертвая тишина. Коридоры пахли хлоркой, старой бумагой и каменным пластиком. Алексей заперся в своем кабинете, включил настольную лампу и уставился на папку с очередным делом, пытаясь заставить мысли работать.

В начале седьмого дверь без стука приоткрылась. В щель просунулась взъерошенная русая голова Миши — подполковника Михаила Федорова, лучшего друга с детских времен и по совместительству заместителя Алексея. Миша широко улыбнулся, сверкнув голубыми глазами, и уверенно шагнул внутрь, едва не задевая косяк своими широкими плечами.

— Здорово, полуночник, — Миша прошел в кабинет, пнул ногой тяжелый стул и сел напротив. — Я так и знал, что ты тут. Ты чего вчера дежурную часть на уши поднял, а потом отбой дал без объяснений? Мы Ксюху искать собирались.

Алексей молчал, невидящим взором глядя на остывающий стакан чая. Он потер лицо ладонями. Его пальцы, привыкшие держать оружие и заполнять тонны рапортов, сейчас заметно подрагивали от подступившей усталости.

— Дома она, Миш, — глухо бросил Алексей. — В девять пришла. Телефон на беззвучном, в кофейне они с парнем каким-то сидели.

— Ну и слава Богу, — Миша облегченно вздохнул и сделал глоток из своей кружки. — Девка молодая, завертелась. Бывает. Ты ей выговор припаял?

— Я наорал на нее, Мишка, — Алексей поднял глаза, и друг мгновенно осекся. В этих глазах была не привычная злость начальника отдела, а черная, пустая стена отчаяния. — Не просто выговор. Я орал так, что у самого стены перед глазами поплыли. Про Ленку вспомнил. Сказал, что не пойду на вторые похороны.

Лицо Миши сразу посерьезнело. Он слишком хорошо помнил ту роковую октябрьскую ночь, перевернувшую их жизни. Он сам тогда увозил Леху из роддома, силой оттаскивая от врачей, когда тот выл от бессилия в больничном коридоре.

— Ты приплёл Ленку? — тихо спросил Миша.

— Приплёл. Ей четырнадцать, Миш. Она на меня смотрит как на конвоира. Я запер ее в комнате. И знаешь, что самое страшное? Я ведь и сегодня приду и сделаю то же самое. Потому что если с ней что-то случится… я прямо там, у оперативного дежурного, пулю в лоб пущу. Я не вынесу этого снова. Понимаешь ты?!

Алексей со всей силы ударил кулаком по столу. Пластиковая карандашница подпрыгнула, и ручки с карандашами веером посыпались на пол, с треском раскатываясь по линолеуму. Алексей тяжело дышал. Он ждал от Миши привычного: «Ладно, остынь, ты отец, ты имеешь право». Ждал, что лучший друг, как всегда, прикроет спину и молча разделит с ним этот непреходящий, удушающий страх.

Но Миша даже не шелохнулся. Он откинулся на спинку стула и посмотрел на старого товарища с глубокой, тяжелой жалостью.

— Ты дурак, Лешка, — спокойно и горько сказал Миша.

Алексей насупился, его челюсть упрямо выдвинулась вперед:

— Что?

— То. Ты думаешь, ты её так защищаешь? Ты думаешь, ты её спасаешь от мира? — Миша подался чуть вперед, заглядывая другу прямо в глаза. — Очнись, опер. Ты её теряешь. Прямо сейчас. Медленно и методично, собственными руками.

— Я её оберегаю! — процедил Алексей сквозь зубы.

— Ты строишь вокруг неё тюрьму из своих кошмаров! — Миша тоже повысил голос, но тут же взял себя в руки, глубоко выдохнув. — Ты привык, что вокруг враги, криминал, подонки. Но Ксюха — не подследственная. Она твоя дочь. Единственная живая душа, которая у тебя осталась. А ты относишься к ней как к объекту под государственной охраной.

Миша вздохнул, и его тон заметно смягчился. Тема была слишком грустной, ведь Лена была ему как сестра.

— Лена умерла, Лешка. Это страшная, дикая трагедия. Но Ксюша в этом не виновата. Ей хочется радоваться жизни, смеяться и пить этот дурацкий латте в кафе. А ты заставляешь её каждый день нести вину за то, что она дышит, а Лены — нет.

Эти слова ударили Алексея под дых. Он открыл было рот, чтобы возразить, но воздух словно выкачали из легких.

— Она тебя боится, — добил Миша, глядя, как бледнеет друг. — Не уважает твою строгость, а именно боится. Боится твоего горя. Дети не могут долго жить в склепе, Лех. Они либо ломаются, либо сбегают. Еще пара лет такого прессинга, ей исполнится восемнадцать, она соберёт чемодан, уедет в другой город и больше никогда тебе не позвонит. И ты останешься один в своей пустой квартире со своими ориентировками и рамками. Ты этого хочешь?

Алексей сидел неподвижно. Слова друга, резкие и хирургически точные, вскрыли нарыв, который зрел годами.

— И что мне делать? — тихим, севшим голосом спросил он, впервые в жизни признавая свое полное поражение. — Как мне перестать бояться за нее, Миш?— Бояться ты не перестанешь, ты же отец, — Миша поднялся, подошёл к другу и тяжело опустил руку ему на плечо. — Но ты должен научиться бояться молча. Возвращайся сегодня домой не начальником отдела. Сними погоны прямо в прихожей. И просто попроси прощения. Расскажи дочери, как сильно её любишь, а не как отчаянно ты за неё боишься.

Миша пошел к двери, но у самого выхода обернулся:

— Спасай девку, Лех. И себя спасай. А то вы оба дышите, а живете так, будто вас тогда, в роддоме, троих закопали.

Дверь тихо закрылась. Алексей остался один.

Он закрыл руками лицо, вспоминая свою любимую жену. И тихо шепчет:

«Прости, что я такой непутёвый отец. Ты бы была самой лучшей мамой... Прости...»

ГЛАВА 6. Наше новое, живое «нас».

Утро началось с тишины. Самой страшной, липкой тишины, от которой сводит зубы. Я проснулась от того, что в квартире никого не было. На кухонном столе лежала записка. Знакомый папин почерк — резкий, сухой, как рапорт: «Деньги на обед на тумбочке. Будь на связи».

Папа ушел на работу на рассвете. Сбежал от меня. Или от себя.

Всю дорогу до школы и все шесть уроков я как в тумане. Даня, как назло, решил прогулять вместе с Серёгой. Учителя что-то говорили, Настя пыталась обсудить вчерашний латте и Даню, но внутри меня крутилась одна и та же пластинка — папин хриплый, срывающийся крик. Вина жгла меня изнутри. Я смотрела на своих одноклассников, которые спорили с родителями из-за плохих оценок или поздних прогулок, и понимала, насколько я другая. Мой папа не просто ругал меня за опоздание. Каждые полчаса моего молчания он хоронил меня рядом с мамой. Я поняла это только вчера. Моя свобода стоила ему рассудка.

Когда прозвенел звонок с последнего урока, я не пошла домой. Я закинула рюкзак за плечо, глубоко вздохнула и направилась к автобусной остановке. Я ехала в отдел. Туда, где папа был грозным начальником, которого все боялись и уважали. К месту, где он прятал свое разбитое сердце за погонами подполковника.

В дежурной части пахло старой бумагой и кофе. Дежурный за стеклом — капитан, которого я знала с самого детства, — удивленно вскинул брови, увидев меня:

— Ксюша? Ты к отцу? Он у себя, но там вроде…

— Я быстро, дядь Вань, можно? — Перебила я.

Он молча кивнул и нажал кнопку на турникете.

Я поднялась на третий этаж. У двери с табличкой «Начальник оперативного отдела». Сердце колотилось в самом горле. Я тихо потянула ручку на себя и вошла.

Папа сидел за столом, заваленным папками. Он был в форменной рубашке, но выглядел ужасно: серый цвет лица и покрасневшие глаза.

При скрипе двери он резко вскинул голову. На секунду в его взгляде вспыхнул привычный оперативник, готовый отдать приказ, но тут же сменился растерянной болью.

— Ксюша?! — он медленно поднялся. — Что случилось? На тебя напали? Кто-то обидел?

Опять. Опять этот автоматический страх.

— Нет, пап, всё хорошо, — я сделала шаг вперед и закрыла за собой дверь. — Я просто пришла к тебе.

В кабинете повисла тяжелая пауза. Папа замер, переводя взгляд с моего рюкзака на лицо.

— Извини меня, — тихо, но твердо сказала я. Слёзы подступили к глазам, но я заставила себя смотреть прямо на него. — Я вчера повела себя как дура. Не подумала, что ты переживаешь. Я знаю, как тебе тяжело…

Папа смотрел на меня, и я видела, как под его кожей ходят желваки. Его плечи, обычно каменные и прямые, вдруг опустились. Он обошел стол, присел на край стула для посетителей и оказался на одном уровне со мной.

— Это ты меня извини, Ксюх, — его голос прозвучал так тихо и хрипло, что я едва узнала его. — Я не должен был так орать. Напугал тебя.

— Ты меня не напугал, — я подошла ближе и положила руку на его жесткое форменное плечо. — Мне просто стало больно за тебя. Ты ведь просто боишься меня потерять.

Папа закрыл глаза и тяжело вздохнул. Он накрыл мою ладонь своей — и впервые за долгое время она была теплой, а не ледяной от страха.

— Боюсь, Ксюша. Каждую секунду боюсь, — признался папа, и в его голосе не осталось ничего от начальника отдела. — Когда твоя мама умерла, я думал, что погиб вместе с ней. А потом мне принесли тебя. И я поклялся, что сберегу тебя любой ценой. Но, кажется, дядя Миша прав. В этой клятве я забыл, что тебе нужно жить, а не выживать под моим конвоем. Я просто очень сильно тебя люблю.

Я опустилась перед ним на корточки, бережно сжав его пальцы.

— Пап, я здесь. Я живая. И я никуда не собираюсь исчезать. Но ты смотришь на меня и видишь мамину смерть. А должен видеть мою жизнь.

Эти слова заставили его вздрогнуть. Он долго смотрел на меня, словно впервые замечая, что его маленькая девочка выросла.

— Ты так на нее похожа… — Прошептал он, и одинокая слеза покатилась по его щеке. — Иногда мне кажется, что если я перестану контролировать каждый твой шаг, я предам её память. Будто я забуду её.

— Мы не забудем, — я поднялась и крепко, изо всех сил обняла его за шею.

Папа уткнулся лицом мне в плечо. Его сильные руки наконец расслабились, обнимая меня в ответ.

— Мы всегда будем помнить её, папа. Но пора её отпустить. Ей больно смотреть, как мы мучаем друг друга. Давай оставим её в сердце, а сами попробуем жить дальше. Вдвоем.

— Вдвоем, — глухо повторил папа, впитывая мои слова, как иссушенная земля воду.

В его кабинете, среди уголовных дел, ориентировок и суровых приказов, мы впервые за четырнадцать лет сделали глубокий, настоящий вдох.

Мы отпустили прошлое, оставив от него только светлую память, чтобы на этих обломках построить новое, живое «нас».

Но это ненадолго.

ГЛАВА 7. Лучший

Ксюша терпеливо ждала, пока отец закончит дела в отделе. Из ворот они вышли вместе. На город опускалась прохладная питерская ночь, но впервые за долгие годы им обоим было тепло.

Потеря близкого человека не проходит бесследно. Эта рана никогда не исчезнет насовсем, но сейчас, глядя на шагающую рядом дочь, Алексей впервые почувствовал — боль начинает утихать. Его Ксюха, его упрямая, повзрослевшая девочка стала для него тем самым смыслом, ради которого нужно двигаться дальше. С этого дня всё действительно изменилось.

Алексей твердо решил: он станет если не идеальным, то хотя бы хорошим отцом. Снимет погоны в прихожей, научится слушать и просто будет рядом. В трудную минуту. Но он не понимает, что стал лучшим отцом.

Родительская любовь — это не деньги и не дорогие подарки, а простое, но самое ценное присутствие в жизни ребенка. Быть лучшим родителем — значит не откупаться вещами, а дарить свое время, внимание и включенность, становясь для ребенка надежным якорем и главным свидетелем его взросления.

Лучшие родители — это те, которые просто есть в жизни ребенка.

Детям от родителей нужны не деньги, не дорогие игрушки и не материальный успех, а то, что невозможно купить за все богатства мира: искреннее внимание, безусловное принятие и тепло любящего взгляда. Ребенку необходим не спонсор, а свидетель его жизни. Тот, кто разделит с ним радость маленьких открытий, выслушает без осуждения, обнимет в минуту страха и просто будет рядом.

Лучшие родители — это те, кто дарит ребенку не вещи, а чувство безопасности и осознание того, что он важен, ценен и любим просто за то, что он есть. Именно из этого родительского внимания и тепла складывается прочный фундамент, на котором человек потом строит всю свою жизнь.

Когда родитель откладывает телефон, садится рядом и внимательно слушает, ребенок получает важнейший психологический сигнал: «Ты важен. То, что ты говоришь и чувствуешь — ценно». Из этого взгляда рождается базовая уверенность в себе. Если же вместо внимания ребенок видит только спину или экран гаджета, у него формируется подсознательное ощущение, что он «недостаточно хорош», раз не может конкурировать с делами взрослых.

Лучшая инвестиция в будущее ребенка — это не счет в банке, а прожитые вместе моменты, когда родитель присутствует в моменте на все сто процентов.

ГЛАВА 8. Что такое любовь?

На следующий день я иду в школу в наушниках, тихо подпевая любимому певцу Мартину. Настроение после вчерашнего разговора с папой было удивительно легким, мир вокруг больше не казался враждебным.

В школьном вестибюле, увлеченно распутывая провод от плеера, я на ходу в кого-то врезалась. Рюкзак едва не полетел на пол.

— Извини… — прошептала я, резко вскинув голову.

Передо мной стоял парень. Высокий блондин с ледяными голубыми глазами, лет шестнадцати. Ухоженный, высокомерный — он неуловимо напоминал Драко Малфоя из «Гарри Поттера». Вот только Драко я любила.

— Ничего, я Денис. А ты? — Спросил он, с интересом рассматривая меня сверху вниз.

— Я… Ксюша, — растерянно ответила я. Его уверенный, изучающий взгляд заставил меня смутиться. Он словно раздевал меня глазами и будто, что то вспоминал. Еще раз извинившись, я поспешила обойти его и поднялась в класс.

Даня уже сидел на месте. Видимо, соизволил сегодня прийти на уроки. Интересно, он на один урок или на все? Едва я опустилась на стул рядом с ним, на моих губах сама собой появилась улыбка.

— Привет, новенький, — завела я нашу шутку.

— Привет, старенькая, — Даня тут же откликнулся, и его карие глаза тепло блеснули.

Весь урок мы тихо перешептывались, обсуждая учителей и всех вместе взятых. К середине дня к нам за парту подсели Настя со своим новым соседом Сергеем. Заметив, какими долгими, говорящими взглядами они обмениваются, я мысленно сделала пометку устроить подруге допрос.

Едва прозвенел финальный звонок, я утащила Настю в тихий угол за лестницей.

— Так, я не поняла, почему я до сих пор ничего не знаю? — я развела руки в стороны, требовательно глядя на неё.

— О чем ты? — Настя потрясенно захлопала глазами, хотя её щеки мгновенно залил румянец.

— О Сереже, конечно! Вы весь день друг с друга глаз не сводите. Ну… ты понимаешь. Это явно не просто дружба.

Настя смущенно прикусила губу, оглядываясь по сторонам, а потом зашептала:

— Ладно, расколола. Оказывается, Сережа — лучший друг детства Дани. Им повезло, теперь они живут в одном районе, а раньше виделись только на каникулах. Короче, Ксюх, я не могу уйти домой, пока не расскажу тебе.

Настя испуганно оглянулась и зашептала мне прямо в ухо, отчаянно жестикулируя.

— Помнишь, когда классная пересадила меня к Серёже? Я же сначала чуть в обморок от страха не упала! Ты же знаешь, я с парнями вообще общаться не умею, стесняюсь вечно. Сажусь, руки трясутся… А он поворачивается, улыбается во все тридцать два зуба и говорит: «Привет, напарник по списыванию контрольных!». У меня сразу весь страх как рукой сняло.

Я тихонько рассмеялась, представляя эту картину. Серёжа действительно казался ходячим позитивом.

— И что дальше? — Поторопила я подругу. — Весь день шутили?

— Да если бы! — Настя вспыхнула, и её глаза восторженно заблестели. — Он после уроков пошел меня провожать. Мы шли, болтали обо всем на свете — про кино, музыку, шмотки… Ксюш, мне с ним так легко было, будто мы сто лет знакомы! А когда пришла домой, у меня телефон пиликает. Смотрю — сообщение от него. Пишет: «Ты прекрасная. Пойдешь со мной на свидание?».

Подруга замолчала, тяжело дыша от переполнявших её эмоций.

— Ну а ты что? — улыбнулась я, искренне радуясь за неё.

— Ой, Ксюха, что было то было! — Настя схватилась за щеки. — Я по комнате прыгала как ненормальная, чуть люстру не снесла! Мама с папой в дверях выстроились, на меня, как на сумасшедшую смотрели, папа даже врача хотел вызвать. А я бегом в комнату, пальцы дрожат, строчу ему сдержанное такое: «Пойду». А внутри-то всё кричит от радости! И он тут же отвечает: «Отлично! Тогда завтра в шесть я у твоего подъезда».

Настя выдохнула и уставилась на меня, но тут же продолжила. Я смотрела на свою счастливую подругу и понимала: в нашей школе явно начинается какая-то совершенно новая, сумасшедшая осень. Но не знала, что для меня осень — проклятие.

— Ну и натерпелась же я, Ксюх! — Настя забавно всплеснула руками. — Мы потом всю ночь переписывались. А на следующий день он ждал меня у подъезда чуть ли не за полчаса. Я выбегаю, запыхалась, а Серёга стоит, букет в руках теребит, нервничает. Увидел меня и ка-а-ак выдохнет: «Ну, Королёв предупреждал, что вы, девчонки, вовремя не приходите — вам же надо прическу, макияж, все дела…». Я надела свое любимое нежно-голубое платье, сверху куртку набросила. В октябре у нас в Питере, сама знаешь, дубак жуткий, но пока мы шли до кафе, мне от его улыбки было так тепло, будто на дворе лето.

Настя замолчала, её лицо озарила мягкая, мечтательная улыбка.

— Мы сидели в кондитерской, болтали обо всем на свете, ели пирожные. Знаешь, мне кажется, нас прямо тянет друг к другу. Словно магнитом. Мне сначала страшно было его к себе подпускать, но Серёжа такой… настоящий.

Я слушала её с замиранием сердца. Когда Настя замолчала, я не выдержала и крепко, со всей силы обняла её за плечи.

— Я так рада за тебя, Настён. Надеюсь, у вас всё получится.

— Как и у тебя с Даней, — Настя хитро прищурилась, легонько подтолкнув меня локтем. — Представь, мы — лучшие подруги, запали на лучших друзей.

Улыбка мгновенно сползла с моего лица. Внутри всё сжалось от странного, противоречивого чувства. Я отвела взгляд, разглядывая серый школьный линолеум, и спустя пару секунд тихо прошептала:

— Даня хороший… но я не думаю, что это любовь.

Настя остановилась и потрясенно уставилась на меня.

— А что такое любовь, Ксюш?

Я промолчала. В моей голове не было готовых ответов, правил и суффиксов, которые могли бы объяснить это слово. Я просто пожала плечами, и мы вместе вышли из школы, растворяясь в шумной питерской толпе.

ГЛАВА 9. Кто это?

По дороге домой меня не покидало ощущение, что в спину кто-то смотрит. Я то и дело оборачивалась на темные питерские переулки, но видела лишь пустые тротуары. Сердце тревожно забилось.

Когда я уже потянулась к ручке подъездной двери, из тени резко метнулась массивная фигура. Нападавший действовал молниеносно: крепко обхватил меня сзади и намертво зажал мне рот ладонью. Нападавший был намного сильнее. Он рванул меня прочь от подъезда, волоча в темный, глухой угол двора-колодца.

На мгновение я оцепенела от ужаса, но папины уроки самообороны сработали на автомате. Выиграв секунду, я изо всей силы впечатала каблук ему в подъем ноги. Сзади раздался глухой хриплый мат, и хватка на долю секунды ослабла. Я вырвалась и рванула бежать.

В ушах свистел ветер, легкие жгло от ледяного воздуха. Но бежать быстро в туфлях было невыносимо. Тяжелые шаги за спиной стремительно приближались. Через секунду меня грубо дернули назад за волосы. Я попыталась закричать, но в рот и нос мгновенно уткнулась плотная ткань, насквозь пропитанная едким химическим запахом.

Я отчаянно колотила его руками, пытаясь вырваться, но легкие заполнил ядовитый туман. Горло обожгло. Перед глазами всё поплыло, сознание стремительно ускользало. Тьма окутала меня, и я провалилась в глухое, тяжелое беспамятство. Последнее, что я почувствовала — как обмякшее тело подхватили чужие руки.

Прошло какое-то время. Я даже не знаю, сколько.

Я очнулась от резкой боли в голове и тошноты. Глаза открывались с трудом, веки казались налитыми свинцом. Кое-как осмотревшись, я поняла, что лежу на грязном матрасе посреди какой-то полупустой заброшенной комнаты. Дрожа от холода, я переползла на пол и сжалась в комок, плотно прижав колени к груди.

И вдруг за стеной послышались приглушенные голоса. Дверь в мою комнату была чуть-чуть приоткрыта, и сквозь щель доносился чужой разговор и совсем чучуть света. Один голос — хриплый, грубый, принадлежал взрослому мужчине. Второй — более звонкий, молодому парню.

— Ты её привел? — спросил первый.

— Да. Лежит в комнате без сознания.

— Отлично. Мы узнаем через неё всё о её папаше и тайнах оперотдела. И сможем наконец отомстить за всех наших, кого он засадил. Как же я ненавижу всех этих Громовых! Дед этой малявки сдох давно, он столько засадил, что от числа упасть можно! Мы вечно страдаем из за них! А ещё и Алексей в отца пошел. Тоже сажает, козел! Дочка у него видити ли. "Ксюшечка" — пропел он саркастично. — Ну ничего ничего, мы уничтожим их род навсегда!

Задумчивый голос мужчины заставил меня похолодеть от ужаса. Мой папа? Они похитили меня, чтобы добраться до него? О какой мести они говорят?Додумать я не успела. За дверью послышались тяжелые шаги, щелкнул замок, и меня грубо швырнули куда-то вниз, в кромешную тьму. Я не могла двигаться, слишком слаба была.

Тяжелая железная дверь с оглушительным грохотом захлопнулась, и на меня обрушилась абсолютная темнота. Воздух здесь был совсем другим — холодным, неподвижным и насквозь пропитанным запахом сырой земли, старой ржавчины и плесени. Я сидела на ледяном бетонном полу, прижав колени к груди, и не видела даже собственных пальцев.

В этой черной глухомани любые звуки казались огромными. Где-то в углу мерно, сводя с ума, капала вода: «кап… кап… кап». Шорох собственного дыхания пугал меня, но еще страшнее было прислушиваться к звукам за пределами моего маленького угла — казалось, в темноте подвала шевелится что-то живое.

Руками я нащупала шершавую, влажную стену, с которой осыпалась штукатурка. Подвал дышал холодом, который быстро пробирался под мою легкую куртку, заставляя крупно дрожать. Этот каменный мешок казался бесконечным и одновременно тесным, словно гроб, из которого не было выхода.

Спустя бесконечные полчаса дверь со скрипом отворилась. В полосе света показался высокий мужчина с резкими чертами лица и короткими черными волосами. От одного его вида веяло такой опасностью, что я инстинктивно сжалась, пытаясь буквально вжаться в стену.

— О, а ты уже очнулась? Отлично, — он ухмыльнулся, изучая меня холодным взглядом. — Значит так, церемониться я не люблю. Где твой папаша?

Мужчина спросил это усталым, будничным тоном, будто долго ждал этого момента. Я молча покачала головой, сжав зубы от страха.

— Я ничего не скажу, — мой голос прозвучал на удивление твердо. Я не собиралась предавать отца.

— Ты что, в героиню играть вздумала? — бандит издевательски ухмыльнулся, сделав шаг ко мне. — Запомни, девочка: мир — это джунгли. Есть только два типа людей — охотники и жертвы. Ты — жертва. И навсегда ею останешься.

Я сжала зубы, упрямо глядя на него снизу вверх. Страх сковывал горло, но внутренний голос кричал, что он не прав. Мир — страшное место. Но в нем нету разделений на охотников и жертв. Все равны. Только есть чудовища - люди, которые безжалостно убивают других.

— Никакая я не жертва.

— Молчать! — рявкнул он, заметив бунт в моем взгляде. Я инстинктивно втянула голову в плечи.

— Мне плевать, что ты там себе думаешь. Отвечай: где твой отец? Адрес дома. Если будешь молчать — пожалеешь.

Его угрозы разбивались о мою глухую защиту. Я продолжала молчать.

— Ах так? Ну сейчас ты познакомишься с моим кулако… — мужчина замахнулся, но договорить не успел.

Позади него, прямо из темноты коридора, бесшумной тенью выросла фигура. Тот, кого я меньше всего ожидала здесь увидеть.

— Интересно, а давай, неприятель, я сам тебя познакомлю. Только с моим кулаком.

Это был Даня. Он напал со спины, на полной скорости впечатав кулак прямо в челюсть бандита. Мужчина тяжело покачнулся. Даня, не теряя ни секунды, нанес еще несколько быстрых, мощных ударов — видимо, сказались его тренировки по боксу, о которых он рассказывал в кафе.

Я сидела на полу в полнейшем шоке. Дане всего четырнадцать! А он в одиночку вырубает преступника?! Как только бандит с глухим стоном рухнул на бетон, он подлетает ко мне, мертвой хваткой вцепляется в мою руку и резко потянул вверх:

— За мной! Живо!

Мы во весь дух рванули прочь из этого проклятого здания, петляя по темным переулкам. Папино правило — в случае опасности бежать к людям — сработало само собой. Мы ворвались в двери первого попавшегося круглосуточного кафе и без сил рухнули на дальний кожаный диван.

Грудь ходила ходуном, легкие разрывались от бешеного бега. Нас трясло.

— Спасибо… — Прошептала я, пытаясь перевести дыхание. — Но как? Как ты меня нашел?!

— Увидел издалека, как эти уроды тащат тебя в заброшку, — Даня запустил дрожащие пальцы в свои растрепанные волосы, его карие глаза бешено блестели. — Я шел за ними. Ксюш, ты в порядке? Они ничего не сделали?

— Да… а ты?

— И я… — он шумно выдохнул, прикрыв глаза.

На этом силы окончательно оставили нас. Мы молча сидели в углу кофейни, вздрагивая от каждого всплеска кофемашины. Когда первый шок прошел, Даня проводил меня до дома. Я всё еще крупно дрожала, а он шел рядом — непривычно тихий, хмурый, погруженный в свои мысли.

У самого подъезда я развернулась и осторожно сжала его теплую ладонь.

— Спасибо. Я не знаю, что бы со мной случилось, если бы не ты.

— Не за что. Просто будь аккуратнее, ладно? — Даня как-то странно отвел взгляд.

— Ну… тогда пока, новенький? — я попыталась улыбнуться, чтобы вернуть нашу привычную искру.

— Пока, старенькая, — он мягко откликнулся, дождался, пока я зайду внутрь, и только тогда повернулся к выходу из двора.

Дома я без сил опустилась на пол в прихожей. Голова раскалывалась от паров химии. В 20:46 щелкнул замок — вернулся папа. Сердце испуганно екнуло. Я подбежала и крепко, отчаянно обняла его за шею. Папа замер, удивленно глядя на меня сверху вниз, не понимая причин такой внезапной нежности. После вчерашнего скандала он явно ждал отчуждения.

— Папочка! Любимый! — выдохнула я ему в плечо.

— И тебе привет, — улыбка тронула его уставшие губы. — Всё хорошо? На связи была?

Я закивала, пряча глаза. Язык буквально чесался рассказать всё: про подвал, про месть бандитов, про Даню… Но внутри сковал леденящий страх. Если папа узнает, что на меня охотятся, наш едва хрупкий мир рухнет. Он снова запрет меня под замок, окружит конвоем и превратит жизнь в кошмар. Ради нашей свободы я должна промолчать.

— Да, всё отлично. Я пойду, мне еще уроки делать, — соврала я и быстро ушла в свою комнату.

Естественно, ни о какой учебе не могло быть и речи. Я сидела над раскрытой тетрадью, тупо уставившись в одну точку. Кто меня похитил? Кому так сильно насолил мой отец?

Я пыталась вспомнить лицо мужчины из подвала, но перед глазами стоял лишь глухой капюшон и низко надвинутая кепка.

Узнаю ли я когда-нибудь правду? Или это нападение повторится снова, и в следующий раз Дани не окажется рядом? Ответа не было. Была только питерская ночь за окном и липкий, выползающий из углов страх.

ГЛАВА 10. Коты.

Спустя три дня.

Чтобы хоть как-то отвлечься от дурных мыслей и того чертова подвала, я позвал Серого к себе домой. Едва он переступил порог моей комнаты, я сразу перешел к делу, забив на приветствия.

— Слушай, Серёг, мне надо тебе кое в чём признаться. Только не ржи, ладно? Я, кажется, втрескался. По-крупному.

Серёга замер с открытым ртом, а потом на его лице расползлась хитрая ухмылка:

— Да ладно? И кто эта несчастная?

— Ксюша. Ну, из нашего класса, — я отвернулся к окну, чувствуя, как глупо краснею. — Она у меня с первого дня из головы не выходит. Особенно когда смеётся или вот так волосы за ухо заправляет… Короче, пропал я, Серый. Полный аут.

— Жесть, чувак! Ну ты даёшь! — друг звучно хлопнул себя по колену.

— Да почему сразу жесть? Нормально же всё. Ты сам-то чего лыбишься как довольный кот?

— Да просто… Блин, Даня, ты не поверишь. Похоже, мы в одной лодке.

— В смысле?! — я внутри аж похолодел от нехорошего предчувствия. — Тебе тоже Ксюша нравится?!

— Тормози, придурок, нет конечно! — рассмеялся Серёга, замахав руками. — Ксюха — твоя территория, без вариантов. Мне Настя нравится. Ну, которая её лучшая подруга. Они же вечно парой ходят.

— Серьёзно?! Настя? — Я потрясенно уставился на него, и напряжение наконец отпустило. — Вот это поворот! Мы с детского сада дружим, а тут умудрились одновременно влюбиться. Ещё и в лучших подруг!

— Ага, я сам в шоке, — Серый вздохнул, усаживаясь на край моей кровати. — Сижу на уроках и только о ней думаю. А как подойти — фиг знает. Стрёмно как-то. Мы на свиданку один раз сходили, но хотелось бы ещё.

— Во-во! — подхватил я, усаживаясь за стол. — Я вчера хотел Ксюше написать, полчаса одно несчастное сообщение мусолил. В итоге стёр всё к чертям. Боюсь, что проигнорирует или за дурака посчитает после того, что случилось.

— Да ладно тебе, ты нормальный пацан, — Серёга сочувственно хлопнул меня по плечу. — Но я тебя понимаю. У самого поджилки трясутся, когда Настя мимо проходит. Она вчера у меня ручку попросила, так я чуть дар речи не потерял. Вручил ей этот дурацкий карандаш и замолк как партизан.

— Ну ты выдал! — Я не выдержал и рассмеялся, качая головой. — Ладно, надо что-то решать. Раз уж мы оба так крупно попали, может, нам вместе действовать? Позовём их погулять вчетвером? В парке посидим, мороженое купим. Так хоть не так стрёмно будет, поддержим друг друга, если что.

— Слушай, а это тема! — Серёга мгновенно загорелся этой идеей. — Вчетвером как-то проще, вроде как просто компания. Давай в эту субботу?

— Давай. Только уговор: ты со своей Настей болтаешь, а я Ксюшу беру на себя. Главное — не тупить.

— По рукам, бро. Главное — начать, а там прорвёмся!

— Слушай, Серёга, я тут подумал… — я откинулся на спинку стула и задумчиво уставился в потолок. — А мы ведь реально влипли. Ты прикинь, насколько они разные, но обе классные. Я вчера весь вечер Ксюшины фотки в профиле разглядывал. У неё эти темные волосы на солнце прямо глубоким шоколадом отливают. А глаза… Ты обращал внимание, какие у неё зелёные глаза? Реально как изумруды, особенно когда она злится или спорит с кем-то.

— Ну ты поэтом стал, Даня! Изумруды… — Друг безлобного толкнул меня в плечо. — Но Ксюха да, симпатичная, спорить не буду. Только вот моя Настя — это вообще другой космос. Блондинка с карими глазами — это же редкое сочетание, прикинь? Невероятное сочетание. Волосы светлые, а глаза тёмные, глубокие. Она когда смотрит в упор, у меня аж дыхание перехватывает.

— Да уж, яркие они девчонки, — согласился я, улыбаясь своим мыслям. — Ксюша вся такая строгая, зеленоглазая, а Настя — светлая и кареглазая. Они когда рядом идут, их сразу в толпе видно. Ладно, хватит слюни пускать. Ты Насте писать-то про субботу собираешься?

— Собираюсь, но у меня пальцы сводит, как только чат открываю, — Серёга уныло покрутил в руках телефон. — Думаю, может, ты сначала Ксюше напишешь? Если она согласится, то и Настю подтянет. Они же как ниточка с иголочкой.

— Ага, хитрый какой! А если Ксюша меня отошьёт, я один в дураках останусь? Давай одновременно. Пишем каждый своей, а потом скидываем скрины того, что они выдадут.

— Ладно, по рукам. Только давай согласуем текст, чтобы не выглядело, будто мы под копирку спамим.

— Так, Серёга, я открыл чат с Ксюшей. Пишу: «Привет! Вы с Настей в субботу не заняты? Мы тут с Серёгой подумали, может, погуляем в парке, поедим мороженого?». Норм?

— Норм. Просто и без лишних подкатов. Давай, отправляй! А я Насте пишу: «Привет, Насть! Как дела? Пойдём гулять в субботу вчетвером с Даней и Ксюхой? Погода вроде классная будет». Отправляю?

— Давай, на счёт три. Раз, два, три… Отправил.

— Я тоже отправил. Смотри, у Насти уже «прочитано» высветилось! Блин, Даня, она печатает… Печатает!

— Стой, не ори! У Ксюши тоже статус «в сети» загорелся. Так, Серёга, тихо, ждём сообщений. Главное, чтобы они сейчас между собой созваниваться не начали и не раскусили, что мы это спланировали.

— Да ладно тебе.

— Так, Серёга, тормози! — я вытаращился в экран, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Ксюша ничего не написала, но статус «в сети» пропал. И угадай, что происходит прямо сейчас?

— Что? Настя тоже перестала печатать?

— Ксюха мне звонит! Всё, я беру трубку, а ты сиди тихо и не дыши, понял? Включаю на громкую.

Я нажал зелёную кнопку, стараясь, чтобы пальцы не дрожали.

— Алё, Ксюш, привет!

— Приветик, Дань! — в динамике раздался её весёлый, чистый голос, и у меня внутри всё перевернулось.

— Слушай, я тут увидела твоё сообщение про субботу… И параллельно мне Настя скрин скидывает! Ей Серёга написал ровно секунду в секунду то же самое.

Я испуганно зыркнул на Серёгу. Тот мгновенно зажал рот рукой и округлил глаза от ужаса.

— Э-э-э… Да ладно? — затупил я, отчаянно пытаясь изобразить удивление. — Вот это совпадение, да?

— Ага, совпадение века, — раздался в динамике второй голос. Настя тоже подключилась к звонку. — Мальчики, вы бы хоть текст разный придумали! «Пойдём гулять, мороженое…» Вы там рядом сидите и по команде кнопки нажимали, сознавайтесь?

— Да нет, вы чего… — пробормотал я, чувствуя, как уши начинают гореть синим пламенем. — Просто погода хорошая будет…

— Так мы вам и поверили! — Рассмеялась Ксюша. — Ладно, заговорщики, ладно. Нас не проведёшь, мы вас сразу раскусили!

— Да ладно вам, девчонки, какой заговор? — Я попытался выдавить из себя самый непринуждённый смешок, но мой голос предательски сорвался. — Просто мы реально с Серёгой сегодня в школе виделись, обсуждали, что выходные впереди. Наверное, мысли на расстоянии сошлись… Ну, бывает же такое!

Серёга в этот момент сидел напротив меня красный как рак. Он изо всех сил зажимал рот обеими руками, чтобы не заржать в голос и окончательно не спалить нашу контору. Я отчаянно замахал на него руками, показывая, чтобы он вообще замер и не шевелился.

— Ага, мысли сошлись, — хмыкнула Настя. — И знаки препинания тоже сошлись? И время отправки до миллисекунды? Дань, ну не смеши. Серёжа там рядом с тобой сидит и боится дохнуть, да?

— Да нет его со мной! Я дома один, уроки вообще-то делаю. А Серёга… он, наверное, у себя торчит. В мессенджерах залипает.

В этот самый момент Серёга, пытаясь пересадить поудобнее затекшую ногу, со всей дури врезался коленом в перекладину моего письменного стола. Дерево жалобно затрещало, а пустая фарфоровая кружка на столе громко и отчётливо звякнула. От неожиданной боли Серый согнулся пополам и, напрочь забыв о конспирации, довольно разборчиво шикнул на всю комнату:

— Ай, блин!..

В динамике на секунду повисла гробовая тишина, а потом Ксюша и Настя просто взорвались от смеха.

— Ой, не могу! — сквозь хохот выдохнула Ксюша. — «Один я дома, уроки делаю»! Дань, этот Серёгин стон мы из тысячи узнаем! Привет, Серёжа! Хватит прятаться, мы же знаем, что ты там!

— Да блин, Серёга! — не сдержался я, зашипел и от души влепил другу подзатыльник.

Тот обиженно затер затылок и беззвучно замахнулся на меня кулаками. Я спешно прижал телефон обратно к уху, отчаянно пытаясь вернуть голосу утерянную уверенность:

— Девчонки, вы чего, какой Серёга? Это вообще не он! Это… это мой кот! Ну, в смысле, Барсик. Он на стол прыгнул, кружку задел, а я на него прикрикнул. А «ай, блин» — это я сам сказал, потому что он мне чуть тетрадку со стола не скинул! Честное слово, я один дома. А Серёгу вообще инопланетяне украли, я без понятия, где он.

На том конце провода наступила короткая пауза, а потом девчонки завалились новой, еще более мощной волной хохота.

— Кот Барсик?! — сквозь слёзы выдавила Ксюша. — Дань, у тебя никогда не было кота! У тебя же аллергия на шерсть, ты сам вчера говорил!

— И у твоего воображаемого Барсика почему-то баритон ломающийся, точь-в-точь как у Серёжи, — добавила Настя, продолжая заливаться смехом.

— Мальчики, ну хорош отпираться, вы уже полностью рассекречены! Сдавайтесь!

Серёга сидел рядом, обиженно потирая шею после моего подзатыльника, и одними губами беззвучно шептал: «Ну всё, придурок, нас раскрыли. Кошак блин…»

— Ладно, ладно, всё! Сдаёмся! — В отчаянии крикнул я в трубку, понимая, что дальше отпираться глупее некуда. — Да, Серёга тут, сидит рядом со мной. Мы спалились, признаю!

— Да мы вообще просто струсили вам по отдельности писать, вот и собрались у Дани! — Не выдержал Серый, наконец-то подав голос и перегибаясь через стол ближе к телефону.

— Всё, девчонки, один-ноль в вашу пользу, вы нас раскусили.

Я перехватил инициативу, пока Ксюша и Настя снова не начали над нами подшучивать, и быстро затараторил, переводя тему.

— В общем, заговор раскрыт, кота Барсика не существует! Но от предложения-то вы не увиливайте. В субботу в четыре часа дня в парке у фонтана. Погода будет кайф, мороженое с нас! Вы как, пойдёте с нами?

В динамике на секунду воцарилось молчание, и у меня внутри всё замерло в ожидании Ксюшиного ответа.

— Хм-м-м, в субботу? В четыре? — протянула Ксюша, и я прямо кожей почувствовал, как она там, на другом конце провода, хитро улыбается. — Ну-у-у, Насть, ты как думаешь? Стоит нам идти с такими великими заговорщиками и хозяевами невидимых котов?

— Даже не знаю, Ксюш, — подхватила Настя, театрально вздохнув. — А вдруг они нас там тоже в какую-нибудь секретную засаду заманят? Или Серёга опять прикинется шлангом и весь вечер будет молчать, как партизан на допросе?

— Эй, ну девчонки! — взмолился Серёга, пододвигаясь вплотную к динамику. — Я нормальный! Я разговаривать умею, честно!

— Да-да, мы заметили, когда твой «кот Барсик» коленкой в стол врезался, — прыснула Ксюша. — Не знаю, мальчики… Нам вообще-то в субботу предлагали погулять ребята из одиннадцатого класса. Помните тех волейболистов? Они такие высокие, вежливые… И сообщения одновременно на счёт «три» не отправляют.

У меня внутри всё аж оборвалось от ревности, а Серёга вообще замер, тупо уставившись на дисплей.

— Какие ещё одиннадцатиклассники?! — Не выдержал я, чувствуя, как уши снова начинают пылать синим пламенем. — Да они же старые для вас! Короче, никаких волейболистов, вы с нами идёте!

— Ой, Насть, ты слышала, как Королёв зареревновал? — весело рассмеялась Ксюша. — Какой грозный командный тон!

— Ага, сразу распетушился! — Поддакнула Настя. — Ладно, мальчики, помучить вас — одно удовольствие.— Ладно, заговорщики, — сквозь смех сказала Ксюша. — Мы готовы променять одиннадцатиклассников на вашу весёлую компанию. Но за то, что вы пытались нас так глупо обхитрить, с вас причитается. У нас есть одно железное условие.

— Какое ещё условие? — Насторожился я, а Серёга согласно закивал.

— Так как Даня у нас теперь официальный дрессировщик говорящих котов, — весело подхватила Настя, — вы должны прийти на свидание… с котом! Раз уж Барсика не существует, вы обязаны его материализовать.

— В смысле?! — вытаращил глаза Серёга. — Нам живого кота ловить во дворе и в парк тащить?! Он же нас обдерёт!

— Да нет, придурок, — прыснула Ксюша. — Живого не надо. Принесите мягкую игрушку! Большого такого, плюшевого кота. И чтобы всю прогулку он был с вами. Будем считать, что пятый компаньон.

— И если кота не будет — Мы разворачиваемся и уходим к волейболистам, — отрезала Настя. — Всё, мальчики, время пошло, у вас есть два дня на поиски Барсика. До субботы!—

В трубке раздались короткие гудки. Они отключились. Мы с Серёгой сидели в полной тишине и тупо смотрели на мой телефон.

— Ну и где, блин, мы возьмём плюшевого кота — уныло спросил Серёга.

— Короче, Серёга, выбора нет, идём в ТЦ, — вздохнул я, натягивая кроссовки. — Будем искать этого дурацкого Барсика.

— Да ладно тебе, зато девчонки согласились! — Серёга вдруг засиял как начищенный самовар, обуваясь на ходу.

— Настя идёт! Прикинь? Сама сказала!

Мы вышли во двор. На улице был кайфовый тёплый день, настроение после звонка взлетело выше крыши.

Нам по 14 лет, девчонки, в которых мы по уши втрескались, согласились с нами гулять. От этого осознания меня так накрыло от радости, что я просто не мог спокойно идти. Как и Серый.

— Радостный какой, смотри на него! — хохотнул я и со всей дуры толкнул Серёгу плечом в бок.

— Э, ты чё, борзый такой?! — Серёга тут же среагировал, схватил меня за куртку и попытался сделать подножку.

Это у нас с самого детского сада тема: чуть что — сразу устраиваем шуточную возню. Мы никогда не дрались по-настоящему, чтобы сделать больно, но повалить друг друга в траву или в шутку побороться — это святое.

Я увернулся от его ноги, перехватил его за шею и прижал к себе, пытаясь взъерошить ему волосы. Серёга в ответ заблокировал мне руку, рванулся вперёд, и мы оба с весёлым гоготом покатились по газону.

— Сдавайся, кошачий папа! — кряхтел Серёга, пытаясь удержать меня на лопатках.

— Фиг тебе! — орал я, выкручиваясь из его захвата и толкая в мягкую траву.

Мы возились минуты три, пока окончательно не выбились из сил и не запыхались. Растрёпанные, грязные, но жутко довольные, мы наконец поднялись и начали отряхивать джинсы.

— Ладно, мир, — тяжело дыша, ухмыльнулся Серёга и протянул мне руку. — Погнали за котом, а то магазины закроются.

Через пятнадцать минут мы уже стояли посреди огромного детского отдела в торговом центре. Вокруг порхали мамочки с колясками, а мы — два четырнадцатилетних лба — серьёзно осматривали полки с плюшевыми игрушками.

— Смотри, — Я ткнул пальцем в огромного серого котяру - "батон" — Вот это вылитый Барсик.

— Не, Дань, одного мало, — вдруг хитро прищурился Серёга. — Раз они хотят кота, давай купим сразу двух! Одного Ксюше подаришь, а второго — я Насте. Прикинь, придем такие, у каждого в руках по кошаку. Устроим им сюрприз!

— Слушай, а это гениально! — согласился я, разглядывая соседнего кота - "батона" — рыжего и с дико смешной приплюснутой мордой. — На, держи серого, он на тебя похож. А я рыжего возьму. Идём на кассу, пока нас из отдела для малышей не погнали. — Я усмехнулся, и мы вместе направились к выходу. Счастливые.

ГЛАВА 11. План «мяу»

Суббота, без пятнадцати четыре. Погода — идеальный кайф, солнце жарит не смотря на октябрь, а у фонтана в нашем парке уже вовсю шумят брызги.

Мы с Серёгой примчались пораньше. У него под мышкой зажат огромный серый, у меня — рыжий приплюснутый Барсик. Руки трясутся то ли от смеха, то ли от мандража.

— Дань, вон они, идут! — Серёга резко ткнул меня локтем в бок и указал на аллею.

Я повернул голову и у меня аж дыхание перехватило. Ксюша шла в темно зелёной куртке, которая делала её изумрудные глаза ещё ярче, а темные волосы были завязаны в хвост. Рядом с ней Настя, в белой куртке. Светлые блондинистые пряди на солнце казались золотыми, а тёмные карие глаза так и сканировали толпу у фонтана. Они высматривали нас.

— Так, Серёга, план «Мяу», погнали! — Скомандовал я.

Мы быстро выставили плюшевых котов прямо перед своими лицами, полностью загородившись ими от девчонок. Пригнулись, чтобы казаться пониже, и пошли им навстречу, вышагивая синхронно, как два дурачка.

Девчонки остановились у фонтана. Мы подошли почти вплотную.

— Мяу! Здравствуйте, прекрасные дамы! — Заговорил я из-за рыжего кота, стараясь сделать свой ломающийся голос как можно более писклявым.

— Я Барсик Рыжий, прибыл на свидание! А это мой бро — Барсик Серый. А те два придурка, которые нас купили, потерялись по дороге!

— Да-да, мы вместо них! — подал голос Серёга из-за своего серого, смешно покачивая игрушкой из стороны в сторону.

— Мы умеем громко мурчать и жрать сосиски! Пойдёте с нами есть мороженое? — сказал я со смешком, пытаясь его подавить.

Секундная пауза... и Ксюша с Настей просто согнулись пополам от смеха, глядя на котов. Люди вокруг начали на нас оглядываться, но нам было абсолютно все равно.

— Ой, я не могу, они реально это сделали! — Сквозь слёзы выдавила Ксюша.

Она протянула руки и мягко отодвинула моего рыжего кота в сторону, заглядывая мне прямо в глаза. Её зелёные глаза сияли от смеха.

— Привет, Даня, — улыбнулась она, и у меня внутри всё окончательно растаяло.

— Привет, Ксюш, — выдохнул я, опуская игрушку. — Это тебе.

Серёга в этот момент уже вручал своего серого котяру Насте, и та с визгом прижала плюшевого кота к себе. Мы прошли первую проверку на ура.

— Ну что, кошачьи папы, — Ксюша хитро посмотрела на нас, прижимая к себе рыжего Барсика. х— Смелости притащить игрушки у вас хватило. А как насчёт настоящих испытаний? Идём на аттракционы!

— Да без проблем, — бодро отозвался я, хотя где-то глубоко внутри у меня кошачьи когти слегка скребнули по сердцу.

Через пять минут мы стояли перед огромной крутящейся штукой под названием «Шейкер». Она не просто поднимала людей на высоту девятиэтажки, но и бешено крутила кабинки во всех плоскостях под оглушительную музыку. Оттуда доносились такие вопли, будто там никого живого уже не осталось.

— Ну как? Проверим, кто тут у нас самый трусливый? — Настя задорно подмигнула Серёге.

Серёга посмотрел вверх на переворачивающуюся кабинку, сглотнул и заметно побледнел. Его кареглазая муза, кажется, страха вообще не знала.

— Да легко! — бодро соврал он, хотя его голос подозрительно дрогнул. — Мы с Даней и не на таких штуках катались, да, бро?

— Ага, конечно, — Пробормотал я, мысленно прощаясь со своим обедом.

Мы купили билеты. Котов пришлось оставить на лавочке под присмотром контролёра. Нас усадили в кабинки: Серёга оказался с Настей, а я — с Ксюшей. Нас намертво прижали железными поручнями к сиденьям.

— Ну что, Королёв, готов лететь к звёздам?

Ксюша весело посмотрела на меня. Она вообще не боялась. Наоборот, её глаза горели азартом.

— Готов, — выдавил я из себя подобие улыбки.

Раздался оглушительный сигнал, музыка загрохотала на весь парк, и «Шейкер» резко сорвался с места.

В первую же секунду нас с дикой силой швырнуло вверх. Земля мгновенно улетела куда-то вниз, а наши кабинки начали бешено вращаться во всех плоскостях. Мир превратился в безумный калейдоскоп из верхушек деревьев и далёких крошечных людей.

На поворотах нас прижимало друг к другу. В какой-то момент я зажмурился от резкого падения, а Ксюша рядом со мной восторженно закричала, вскидывая свободную руку вверх. Из соседней кабины доносился истошный, совсем не пацанский вопль Серёги, от которого Ксюша смеялась ещё громче.

Когда аттракцион наконец начал замедляться и кабинка плавно опустилась на землю, я сделал первый глубокий вдох. Земля под ногами приятно покачивалась.Мы вылезли на платформу. Серёга шёл шатающейся походкой, держась за поручни.

— Ну что, герои? — Настя и Ксюша шли абсолютно спокойные и довольные. — Кто там у нас кричал громче всех?

— Это... это я Барсика подменял, у него голоса нет! — попытался отшутиться Серёга.

— Да ладно тебе, Серёж, ты был очень храбрым, — Настя тепло улыбнулась и легонько толкнула его в плечо. Серёга тут же расцвёл и забыл про тошноту.

— Ну вы и сильные, конечно! — Я наконец-то смог нормально вдохнуть и отпустил поручень. — У Серёги вон до сих пор колени трясутся, а вы даже не моргнули!

Ксюша и Настя переглянулись, а потом Ксюша не выдержала и прыснула, закрыв рот ладошкой.

— Ой, мальчики, ладно, признаёмся! — Ксюша весело посмотрела на меня своими зелёными глазами. — Мы просто вас немного разыграли. Мы на этом «Шейкере» уже третий раз за этот месяц катаемся! У Насти тут вообще дядя на контроле стоит, он нас прошлый раз два круга подряд катал. Нам уже вообще не страшно.

— Да ладно?! — Серёга аж выпрямился, и к нему мгновенно вернулся дар речи. — Ах вы хитрые! А притворились-то как, типа «ой, проверим, кто трусливый»!

— Не, ну подожди, — Настя задорно улыбнулась, поправляя свои светлые волосы. — Мы сегодня не боялись. Но зато в самый первый раз, три недели назад... Мальчики, вы бы слышали, как мы орали! Мы думали, что там и останемся. Ксюха мне вообще чуть все пальцы не сломала, так за руку держала!

— Эй! Вот зачем ты рассказываешь! — шутливо возмутилась Ксюша и легонько пихнула подругу в бок — Ничего я не ломала! Но орали мы реально как ненормальные, на весь парк. Меня потом полчаса потряхивало. Так что, Серёж, Дань, ваш крик сегодня — это ещё цветочки по сравнению с нашим первобытным ужасом!

— Фух, ну спасибо, успокоила, — Серёга с облегчением выдохнул, а я прижал к себе Ксюшеного теперь плюшевого рыжего кота, которого мы как раз забрали у контролёра. — А я уже подумал, что один тут такой неженка.

Я посмотрел на Ксюшу, которая всё ещё улыбалась, вспоминая их первый раз на аттракционе. На душе стало так легко и просто, будто мы знали друг друга всю жизнь, а не только несколько дней. Я с улыбкой погладил Барсика, и протянул его Ксюше. Она с нежной улыбкой приняла его.

— Ну раз нас мы уже не дрожим, — я подмигнул Серёге, — предлагаю мирно пойти в сторону фудкорта. Стресс надо срочно заесть чем-то сладким

Мы пошли к огромной палатке с шариками мороженого. Я сразу подсмотрел, какое выбирала Ксюша — мятное с шоколадной крошкой, и быстро за него заплатил, пока она не успела достать карту.

Серёга в это время вовсю суетился около Насти, выясняя, сколько ложек сиропа ей бахнуть в её клубничный рожок.

Мы уселись на лавочку у фонтана, посадив наших плюшевых Барсиков рядышком. Мороженое после адских аттракционов заходило просто идеально.

— Фух, ну всё, жизнь налаживается, — сыто зажмурился Серёга, доедая вафельный кончик.

— Слышь, Дань, а давай вон туда двинем? — Он кивнул в сторону деревянного павильона с яркой вывеской «Меткий стрелок». — Зайдём в тир, выбьем девчонкам ещё по игрушке. Настоящие мужчины должны добывать трофеи!

Я аж загорелся.

— О, тема! Погнали, я сто лет из воздушки не стрелял. Нам как раз по супер-призу надо выиграть!

Только я это произнёс, как Ксюша резко обернулась ко мне. Её зелёные глаза буквально вспыхнули от восторга. Она даже про своё мятное мороженое забыла!

— В тир?! Серьезно?! — Ксюша чуть ли не подпрыгнула на скамейке. — Возьмите меня, пожалуйста! Я обожаю стрелять!

— Э-э-э, Ксюх, ты уверена? — Серёга удивлённо поднял бровь. — Там же винтовки тяжёлые, прицел сбивается. Мы думали сами вам призы выбить, как рыцари.

— Да какие рыцари, Серёж! — весело рассмеялась Настя, качая головой. — Вы просто Ксюху плохо знаете. Она у нас дома на компьютере во все шутеры рубится лучше моего старшего брата. А на улице, если видит тир, её вообще не оттащишь!

— Да! У меня же папа в полиции, оперативник! — гордо заявила Ксюша, и её лицо стало ужасно серьёзным и милым одновременно. — Он меня с десяти лет учил правильно целиться, дыхание задерживать и спуск не дёргать. Я тоже хочу в академию МВД поступать, Серёг, как он! Так что пойдёмте, я вам покажу, кто тут настоящий снайпер.

Мы с Серёгой переглянулись. Наш план «покрасоваться перед девчонками и побыть крутыми защитниками», кажется, снова катился коту под хвост, но это было так круто и необычно, что я просто улыбнулся во весь рот и пошел к тиру, а за мной остальные.

— Так, будущий оперативник, — я с улыбкой взял со стойки тяжёлую пневматическую винтовку и подмигнул Ксюше. — Раз ты у нас дочка опера, давай усложним задачу. Устраиваем парный дуэль! Кто быстрее и точнее выбьет все мишени в своём ряду, тот и победил.

— Ого, вызов принят! — Ксюша азартно потёрла ладошки и уверенно перехватила вторую воздушку.

— Дань, только потом не плачь, если я тебя перестреляю.

Хозяин тира, весёлый мужик в кепке, выставил нам по новой пачке пулек и нажал на кнопку. В конце павильона завертелись маленькие железные уточки и звёздочки.

— На старт, внимание... Марш! — Скомандовал Серёга, который вместе с Настей встал позади нас в качестве судейской коллегии.

Я вскинул винтовку, прицелился в первую уточку и подумал: «Ладно, поддамся немного. Девчонке же надо уступить, пусть порадуется». Специально чуть-чуть увёл мушку в сторону и нажал на спуск. Хлопок! Пулька ушла выше. Я картинно вздохнул:

— Ой, блин, промазал! Как же так...

— Дань, хорош притворяться! — раздался сзади смешок Насти. — Мы видим, что ты поддаёшься! Стреляй нормально!

Я покосился на Ксюшу и понял, что поддаваться ей вообще не имело никакого смысла. Она стояла как настоящий снайпер. Ноги на ширине плеч, локти чётко зафиксированы, дыхание ровное. Полная концентрация.

Хлопок! Первая её уточка со звоном упала. Ксюша мгновенно передернула затвор. Хлопок! Вторая звёздочка улетела. Она стреляла ритмично, чётко, вообще без суеты. Её зелёные глаза сузились, и в этот момент она реально выглядела как крутой киношный агент на задании.

— Ничего себе... — пробормотал Серёга, у которого аж челюсть отвисла.

Поняв, что я знатно позорюсь, я решил включиться на полную и догнать её. Прицелился по-настоящему, выбил три мишени подряд, но было уже поздно. Ксюша шла на шаг впереди. Последним выстрелом она аккуратно срезала самую маленькую, сложную крутящуюся мишень.

Дзынь! На её стороне не осталось ничего.

— Есть! Десять из десяти! — победно вскрикнула Ксюша, вскинув винтовку вверх, и повернулась ко мне с самой сияющей улыбкой на свете.

— Ну что, Данечка? Кто тут у нас мазила?

— Я сдаюсь, — я поднял руки вверх, абсолютно восхищённый. — Ты монстр, Ксюх. Я честно пытался тебя догнать в конце, но ты просто без шансов меня уложила. Настоящий снайпер!

Мужик-хозяин тира уважительно покачал головой и снял с верхней полки классный приз — большого плюшевого волка - „батона" в камуфляжной бандане.

— Держи, дочка. За такую стрельбу мне даже приза не жалко. Настоящая работа мастера!

Ксюша взяла волка, прижала его к себе вместе со своим рыжим Барсиком и победно посмотрела на меня

— Вот так-то! Ладно, за то, что ты пытался благородно поддаться, я, так и быть, разрешу тебе нести моего нового волка. Подержишь?

— Так, товарищ оперативник, стрельба — это твёрдая десятка, — ухмыльнулся я, забирая у Ксюши плюшевого волка. — Но у нас с Серёгой созрел план мести. Раз уж на «Шейкере» вы над нами прикалывались, мы нашли кое-что помощнее. Погнали на «Башню свободного падения»! Вызов принят?

— Девчонки переглянулись. Настя посмотрела на огромный столб в центре парка, который резко швырял кабинки с дикой высоты вертикально вниз, и её уверенность как ветром сдуло.

— Ой, мальчики... — Протянула Настя, делая шаг назад — А может, не надо? Там же вообще жесть. Земли под ногами нет.

— Ага, Настенька, испугалась? — Засиял Серёга, почувствовав, что настал его звёздный час.

— Не дрейфь, мы рядом! Пошли-пошли, проверим твою блондинистую храбрость!

Даже Ксюша в этот раз не прыгала от радости. Она посмотрела на вершину башни, сглотнула и тихонько сказала мне:

— Дань, а там реально высоко... У меня от одного взгляда голова кружится.

— Спокойно, Ксюх, — я подмигнул ей, чувствуя, как внутри разливается приятная уверенность. — Твой Барсик и верный волк на лавке подстрахуют внизу. Да и я рядом, если что.

На этот раз, когда нас усадили в ряд и зажали креплениями, девчонки уже не смеялись. Кабинка плавно, со зловещим жужжанием, поползла вверх. Метр, пять, десять, тридцать... Весь парк стал крошечным, а люди внизу казались муравьями.

Я повернулся к Ксюше. Она сидела, зажмурив глаза, и изо всей силы вцеплялась в поручень. Её темные волосы развевал ветер.

— Дань, мне стрёмно, — честно прошептала она.

Я не стал долго думать, просто протянул руку, накрыл её ладонь своей и крепко сжал.

— Ксюш, посмотри на меня. Я тут. Держись за меня.

Она открыла свои изумрудные глаза и посмотрела на меня с такой надеждой и доверием, что у меня аж сердце защемило. А в это время с другого бока Настя уже вовсю пищала и вцепилась обеими руками в плечо Серёги. Серёга сидел с гордым видом супергероя, готовый закрыть её собой от любого падения.

И тут... ЩЕЛЧОК!

Кабинка сорвалась вниз со скоростью пули. Время просто остановилось.

— А-А-А-А-А-А-А! — дуэтом оглушительно заорали Ксюша и Настя на весь район.

Это был такой первобытный девчоночий визг, что у меня чуть перепонки не лопнули. Ксюша в этот момент сжала мою ладонь с такой силой, что её пальцы побелели. Она закричала, спрятала лицо в моё плечо и прижалась ко мне так крепко, как только могла. Я держал её изо всех сил, чувствуя себя самым настоящим спасателем, и орал вместе с ней просто от бешеного кайфа.

Когда башня внизу плавно затормозила, девчонки ещё секунд десять сидели молча, тяжело дыша.

— Мамочки... — Выдохнула Настя, медленно отпуская куртку сияющего от счастья Серёги. — Я думала, у меня сердце вылетит. Серёж, спасибо, что держал, мне реально показалось, что я улетаю.

Ксюша медленно подняла голову от моего плеча, её щёки горели ярким румянцем, а растрёпанные волосы лезли в лицо. Она посмотрела на наши сцепленные руки, потом перевела взгляд на меня и тихо, смущённо улыбнулась.

— Дань... Ну ты и гад, конечно, затащил меня туда. Но... спасибо. Если бы не твоя рука, я бы точно в обморок упала.

Я улыбнулся ей в ответ, не спеша отпускать её тёплые пальцы:

— Обращайся. Будущий оперативник должен уметь доверять своему напарнику.

Я даже не знал, что мои слова окажутся в будущем правдивыми...

Мы вылезли из кресел. Девчонки шли, слегка покачиваясь, и уже вовсю обсуждали, как у них «всё ушло в пятки», а мы с Серёгой шли сзади, победно переглядывались и понимали: наш реванш удался на все сто процентов.

— Так, мальчики, — Ксюша поправила свою зелёную куртку и хитро посмотрела на нас с Серёгой. — Спасательная операция прошла успешно. Вы заслужили нашу официальную благодарность. Настя, за мной!

Она схватила меня за руку, Настя потащила за собой Серёгу, и они уверенно повели нас в сторону центральной аллеи. Мы с Серёгой только и успевали перехватывать наших плюшевых Барсиков и выигранного волка. Через минуту мы остановились перед яркой, светящейся неоном фотобудкой. Из неё как раз выскочила кучка смеющихся подростков.

— О, фотобудка! — Обрадовался Серёга. — А это идея. Зайдём, пофоткаемся?

— Не просто пофоткаемся, — Настя задорно вскинула подбородок, а её карие глаза блеснули. — Мы устроим самую безумную фотосессию! Четыре человека и три зверя. Посмотрим, как мы все туда поместимся.

Я закинул горсть монет в автомат, Ксюша выбрала на экране самый яркий фильтр с сердечками и кошачьими лапками, и мы всей толпой ввалились внутрь, задернув за собой плотную шторку.

Места там было — кот наплакал. Внутри сразу стало жутко тесно, жарко и весело. Робот на экране начал обратный отсчёт: «Приготовьтесь! Три... Две... Одна...»

— Быстрее, кошаков в кадр! — Заорал я.

ВСПЫШКА! На первом кадре мы с Серёгой скорчили дикие рожи, Ксюша выставила вперёд лапы рыжего Барсика, будто он царапает камеру, а Настя смешно надула щёки.

«Следующий кадр! Три... Две...»

— Насть, держи серого! Дань, волка над головой подними! — Командовала Ксюша.

Я поднял волка, но случайно задел им потолок будки, Серёга от неожиданности дёрнулся и врезался в Настю, Ксюша покатилась со смеху, уткнувшись мне прямо в плечо.

ВСПЫШКА! На фото получилось сплошное смазанное пятно из наших улыбок, темных, светлых волос и плюшевых хвостов.

«И последний кадр! Три... Две... Лирический!» — весело крикнул робот из автомата.

И тут всё как будто замедлилось. Серёга резко притих и аккуратно приобнял Настю за плечи, а она прижалась к нему, смущённо улыбаясь в камеру. Я повернулся к Ксюше. Она стояла совсем рядом, я чувствовал тепло её плеча и ловил её дыхание. Ксюша посмотрела на меня своими невероятными зелёными глазами, в которых отражались огоньки экрана, и мягко взяла меня за руку, переплетя свои пальцы с моими. Я улыбнулся, глядя прямо в объектив, чувствуя себя самым счастливым парнем на земле.

ВСПЫШКА! Автомат снаружи зажужжал, выдавая длинную глянцевую ленту с четырьмя полосками фотографий. Мы вывалились на свежий воздух, тяжело дыша от смеха, и сразу облепили окошко выдачи.

— Смотрите, какие мы тут придурочные! — Хохотал Серёга, тыча пальцем в первый снимок, где у него были вытаращены глаза.

— Зато последний... — Тихо сказала Ксюша, бережно забирая одну из лент. Она посмотрела на наш финальный кадр, где мы держимся за руки, и её щёки снова залил нежный румянец.

— Последний получился просто идеальным. Я повешу его над рабочим столом. Будет моим талисманом для поступления. Я сделаю дубликаты для каждого из вас.

Я посмотрел на неё, потом на Серёгу, который уже вовсю о чём-то шептался с Настей, и понял, что этот день мы точно никогда не забудем.

Я подошёл к Ксюше и прошептал ей на ушко.

— А давай сфоткаемся вдвоем?

— Давай. — Слегка покраснела она и улыбнулась. Я достал телефон и мы встали так, что бы сзади были аттракционы. В кадр залез рыжий Барсик и волк.

Я держал ее за талию. Ее волосы красиво развевались со стороны в сторону, а солнце светило в глаза, заставляя зажмуриться. Фото получилось счастливым. С того дня, эта фотография стоит на обоях моего телефона. И моего сердца.

И я был счастлив. Не зная что ждёт меня дальше.

ГЛАВА 12. Неудавшееся признание.

Пока мы выходили из парка аттракционов, я вдруг спросила.

— А может ко мне на ночёвку? Если папа разрешит. Он просто уехал, сказал, что на два дня.

Ребята сразу оживились и одновременно сказали.

— Да!

Я открыла телефон и стала звонить папе. Ответил он не сразу.

— Алло?

— Папуль, а ты не против, если, пока тебя не будет, к нам на ночёвку пойдет Даня, Серёжа и Настя.

— Даня и Сережа? Это кто? А, Даня это тот парень, новенький? Ты с ним ещё гуляла.

— Ага. Пап, это мои друзья. Они хорошие. Пожалуйста. — Взмолилась я.

— Окей, разрешаю. Только не дай бог я узнаю, что вы пьете что то не то!

— Ну па-ап. Не будем мы ничего запрещённого пить.

— Хорошо. Повеселились тогда. Целую тебя, доченька.

— Спасибо. Удачи тебе, и я тебя целую, пап.

Закончился разговор на приятном тоне.

Как только я отключилась, ребята подпрыгнули и стали писать своим родителям, что остануться у меня.

Я заметила что Серёга и Настя пишут, а Даня — нет. Он стоит без улыбки, словно вспомнил что-то. Если минуту назад он радовался, что пойдет ко мне, то сейчас грустит. Я подошла к нему и положила ладонь на его плечо. Он вздрогнул.

— Ты не пойдешь? — Спросила я разочарованно. Мысль о том, что он может отказаться, больно кольнула изнутри.

— Нет, нет, я пойду.

— А почему не пишешь родителям? Почему грустишь?

— Просто... Ксюх, я тоже хочу что бы у меня были такие теплые отношения с семьёй... Моим родителям на меня плевать. Они даже не заметят, что я не пришел ночевать.

— Но ведь они как родители любят тебя. Не думай так. — Попыталась возразить я и мне стало безумно его жаль.

— Да ладно тебе. В общем, забей. Не будем портить день.... Э-э-э... Вечер. — Улыбнулся Даня, и я, не выдержав, обняла его. Даня шире улыбнулся и обнял в ответ. Только руки поставил не на спину... А на талию.

Я замерла и покраснела. Его нежные прикосновения... Прекрасные, просто чудесные! Серёга увидел, что Даня хочет побыть со мной наедине и взяв Настю за руку, решили уйти. Перед тем он сказал.

— Встречаемся в 21.00 у дома Ксюхи! — Мы кивнули. Серёга и Настя ушли, а Даня не спешно шел со мной к речке.

Папа теперь отпускает меня гулять до 22.00. С условием, что если что я — на связи.

Река тихо катит свои воды под багровым небом. Солнце медленно садится за горизонт. Оно окрашивает воду и облака в яркие розовые и золотые цвета. Легкий вечерний ветерок касается водной глади. Тонкая полоска тумана уже встает у самого берега.

Даня остановился передо мной.

— Ксюш... Слушай, ты... мне... — Хотел сказать Даня, но я услышала шорох за кустами спиной и резко дернулась и повернулась.

— Кто тут? — Резко сказала я побледнев. Даня услышал и обнял меня прижав спиной к своей груди. Он помнил случай с моим похищением о котором знаем только я с ним и Серёга с Настей (мы всё-таки скинули ребятам тревожные сообщения) и Даня тут же сжал кулаки, готовый защищать меня до конца. Но звук пропал. Ничего не слышно и не видно. Я посмотрела на Даню.

— Что это было? Кто или что это было?

— Я не знаю. — пожал плечами Даня.

— Что ты хотел сказать? — Перевела я тему.

— Да так... Неважно. Пойдем в магазин, купим для ночёвки вкусной еды. И в ресторан зайдём.

— Зачем в ресторан? — Удивилась я. А Даня только засмеялся и взъерошил мне волосы, которые уже были без хвоста, а просто распущенные.

— Глупенькая. Зачем в ресторан ходят? Что бы поесть. Только мы с собой возьмём и дома у тебя, ресторан сделаем. Самый настоящий. Поняла?

Я усмехнулась.

— Поняла.

* * *

Блин! Черт! Черт! Черт! Как же я обложался! Я только хотел признаться ей, что она мне нравится... Как этот дурацкий шорох! Я проклял несколько раз этот шорох. Речка. Закат. Атмосфера романтичная... И я не смог признаться! Я сразу перевел тему, чтобы она не подумала ничего. А то подумает, что я слабак и не могу даже признаться какой то девчонке... Нет, она не "какая то" она... Особенная. Для меня она особенная. Тоненькая, хрупкая девушка, за которой идёт желание стать оперативником. Так и хочется смотреть на нее и гладить по волосам.

* * *

Даня вызвал такси, я удивилась.

— Место далеко?

— Да так... Есть одно классное местечко не далеко.

Мы едем в такси, а за окном мелькают фонари, а на радио тихо играет какая-то взрослая песня про расставание. Рядом на заднем сиденье сидит Даня.

Он уставился в свой телефон, и экран подсвечивает его лицо. Я смотрю на его профиль и вдруг ловлю себя на мысли: а что вообще такое любовь?

В фильмах всё так сложно. Там вечно плачут, дарят огромные букеты роз и совершают безумные поступки. Но мне кажется, во всем этом слишком много драмы. Для меня любовь — это что-то совсем другое, более простое и уютное.

Наверное, детство заканчивается тогда, когда ты перестаешь просто дружить и начинаешь искать во всём скрытый смысл. Но пока мы едем в этом такси, мне хочется верить, что любовь — это просто когда вам вдвоем тепло и совсем не скучно молчать.

Я была уверенна, что я вырасту и пойму — что такое любовь. У меня вся жизнь впереди. У меня ещё детство. Хотя предчувствие, что это детство совсем скоро оборвется, не покидало меня. Чувство, что впереди произойдет что то плохое... Это я фантазирую? Придумываю? Накручиваю себя? Или это правда...

Мы, подростки, всегда отчаянно хотим быть взрослыми. Сначала мы считаем дни до окончания школы, мечтаем о колледже, университете, первой работе. Сами торопим время, отрезаем волосы, меняем гардероб — только бы казаться старше. А ведь потом, скорее всего, будем жалеть. Детство — для меня это время, когда все кажется беззаботным.

Смех. Радость. Первые шаги. Первые достижения. Первый успех. Этих "первых" моментов впереди ещё очень много.

ГЛАВА 13. Ночёвка

От моих раздумий меня отвлёк Даня. Оказывается мы подъехали к ресторану, но в своих мыслях я этого даже не заметила.

— Ксюх! Алло, ты в этом мире? Мы приехали.

Я вздрогнула, понимая, что он говорил и звал меня, пока я витала в облаках. Даня обошел машину и протянул мне руку. Я улыбнулась и взяла ее, выбираясь из салона. Ресторан был дорогим, с потрясающе, вкусной едой. Я была здесь с папой.

Мы медленно, держась за руки пошли к входу. Взяли меню и стали выбирать, что надо для ночёвки. В итоге мы с Даней решили выбрать каждому по стейку, Цезарю и суши. Я хотела поделить счёт пополам и достала кошелек.

— Я сам заплачу, не волнуйся. — Мягко опустил он мою руку и сам положил кошелёк обратно.

— Но... — хотела возразить я, но он перебил.

— Мы с Серёгой скинулись. Успокойся, мы же мужики. — Усмехнулся он под последней фразой, а я не смогла сдержать улыбки.

Даня заплатил и нам выдали еду в контейнерах. Он снова заказал такси. Когда мы сели, я, поддавшись внезапному порыву, осторожно опустила голову ему на плечо. Внутри всё сильнее росло желание просто почувствовать его тепло.

— Ксюша... — Прошептал он, гладя меня по волосам. И едва заметно, поцеловал их. Это было так нежно. Очень медленно и неуверенно, а у меня словно весь мир перевернулся.

— Даня... — в ответ прошептала я, все ещё чувствуя поцелуй на своих волосах. Водитель такси увидел, но деликатно промолчал. Больше с Даней мы не говорили, просто прижались друг к другу так, словно в этом мире есть только мы вдвоем.

Мы приехали к магазину, который находился через дорогу от моего дома. Зашли в магазин и купили сладостей и вредной еды: чипсов, мармелада, конфет, соков и газировки. Даня опять заплатил. Потом он скинул Серёге сумму и тот отправил половину. Как и договаривались. Данька не хотел брать денег друга, ведь мог и сам заплатит, но он настоял. Даня и Серёга всегда делились всем и платили на пополам.

У Сергея семья обычная. Отец — учитель, мать — воспитательница в детском саду. У них отличные отношения с сыном, в отличие от Дани.

Мы тащили тяжёлые пакеты. Точнее, Даня тащил. Я просила его, чтобы он дал мне взять хоть что-то и помочь. А он в ответ лишь протянул мне в руку конфету.

— На, неси. — Сказал он с ухмылкой. А я нахмурилась. Нести одну конфетку, когда он несёт тяжеленные пакеты было больно смотреть.

Мы дошли до дома в 21.03. Серёга и Настя уже стояли и ждали нас. Серёга, увидев у друга кучу пакетов, побежал помогать. Он схватил у Дани половину пакетов и они их понесли вместе. А мы с Настей стали открывать им двери. Зашли в квартиру и Даня с Серёгой стали оглядываться, а мы с Настей пошли разбирать еду. Поставили на стол все, что было, и я принесла свой ноутбук.

— Народ, может фильм посмотрим? — Парни отвлеклись от рассматриваний и пришли к нам.

— Гоу, девчонки, можете выбирать сами — Сказал Данька и Серёга согласно закивал.

Мы выбрали фильм. Детектив. Медленно, но методично уничтожали наши припасы. Я сижу плечом к плечу с Даней, а Настя плечом плечу к Серёге. Спустя два часа фильм окончился на счастливом конце.

— Может быть ещё посмотрим? — Предложила Настя.

— Давайте, только теперь мы выбираем? — спросил Серёга.

— Да. — хором ответили мы с Настей. Пацаны выбрали ужастик, от одного названия которого, у нас глаза на лоб полезли.

— Э-э-э! Какие ужастики? — Возмутилась Настя.

— Не боись, мы рядом. — Улыбнулся Серёга Насте, приобнимая ее за плечи. Мы с Настей замолчали, ужастик начался. Смотреть на то, как какой то клоун гоняется за кем то, было по-настоящему жутко. Мы с Настей периодически закрывали глаза от страха, а парни смотрели завороженно и ещё и смеялись.

— Чего вы смеётся? Смешно как кого то убивают? — Спросила я.

— Ну это ж фильм, Ксюш. Присмотрись. Смотри, как смешно клоун бегает. И кровь не настоящая естественно, это же фильм. — Сказал мне Даня и обнял за плечи. Я успокоилась.

Когда ужастик наконец закончился, а припасов было все меньше и меньше, мы с Настей ушли в мою комнату спать. А парни разлеглись на диване.

На следующий день мы завтракаем остатками еды и пошли в ТЦ. Зашли в книжный магазин и решили купить книги ( Я выбрала романы и детективы, а Настя фэнтези ), конечно же ещё и новую одежду. А парни носили наши пакеты и купили себе новую игру для приставки. Платили за наши покупки они, хотя когда я хотела сказать Дане, что не надо, меня Настя дернула легонько за руку и прошептала на ухо:

— Пусть парни платят. Ты его за покупки, в щёчку поцелуй. Ему это дороже чем деньги.

Я покраснела. Настя поцеловала Серёгу в щеку, на что он засиял, а я стеснялась. Поэтому я Даню просто обняла и поблагодарила. Но ему было достойно и этого. Он не торопил — на что я была благодарна.

Весь день мы развлекались, даже на батуты для детей сходили. Не ну а что? Поталкали друг друга. На следующий день, в понедельник, я начала сильно тревожиться, почему папа не приходит домой? Он должен был приехать ещё вчера вечером. Я сходила в школу. Отсидела уроки и наконец пошла домой.

Я не знала, что звонок который сейчас произойдет, перевернет мою жизнь на 90 градусов...

ГЛАВА 14. Не может быть...

Октябрьский вечер дышал сыростью и прохладой. Я натянула капюшон пониже, прячась от резкого ветра, и прибавила шаг. В наушниках привычно гремел любимый трек, заглушая шум проезжающих мимо машин и шорох опавших листьев под ногами. Уличные фонари только загорелись, тускло освещая пустую улицу. В этот момент я думала только о том, как приду домой, налью горячий чай и наконец-то сяду за уроки.

Внезапно музыка оборвалась. Экран телефона загорелся, и на нем высветилось имя: «Миша Федоров».

Я удивленно моргнула. Дядя Миша был лучшим другом моего отца. Они оба работали оперативниками в полиции, дружили с детства и вечно пропадали на опасных дежурствах. Но сам дядя Миша звонил мне напрямую крайне редко — обычно все общение шло через папу.

Я провела пальцем по экрану и прижала трубку к уху.

— Да, дядя Миш? Привет.

— Ксюша, привет, — его голос прозвучал как-то странно. Не было привычной бодрости, один лишь глухой, уставший тон. — Ты сейчас где?

— Домой иду, по проспекту. А что?

— Стой там, где стоишь. Я сейчас подъеду, я тут рядом. Надо поговорить.

— Что-то случилось? С папой? — У меня внутри все мгновенно сжалось от нехорошего предчувствия. Папа не выходил на связь уже третий день, но для его работы это было нормальным делом. Или нет?

— Ксюш, не по телефону. Жди, — коротко бросил он и отключился.

Минут через пять у обочины резко затормозила знакомая темная машина. Дверь открылась, и дядя Миша махнул мне рукой, приглашая сесть на переднее сиденье. Я забралась внутрь, и меня тут же окутал знакомый запах салона — кофе и старая кожа. Но стоило мне взглянуть на лицо отцовского друга, как мне стало по-настоящему страшно. Он выглядел так, будто не спал несколько суток: под глазами залегли темные тени, а руки на руле слегка дрожали.

— Дядя Миша, не молчи. Где папа? — Прямо спросила я, крепче сжимая в кармане телефон. Он тяжело вздохнул, потер переносицу и повернулся ко мне. В его глазах была смесь жалости и растерянности.

— Ксюш... Я не знаю, как тебе это сказать, — он замолчал, подбирая слова. — Лешка... твой отец. В общем, они два дня назад ушли на задержание по одному серьезному делу. Все пошло не по плану. Произошла нештатная ситуация.

— Он в больнице? Ранен? — Мой голос сорвался на писк.

— Нет, Ксюша, — тихо ответил дядя Миша, глядя мне прямо в глаза. — Твой отец пропал без вести. Мы обыскали весь район, проверили все зацепки. Его нигде нет. Группа которая была с ним — мертва.

Мир вокруг меня будто замер. Музыка в наушниках, которые все еще висели у меня на шее, казалась теперь звуком из какой-то другой, далекой и счастливой жизни.

Внутри меня будто что-то взорвалось. Воздуха резко перестало хватать, а в ушах зашумело так сильно, что голос дяди Миши отдалился, став глухим и неразборчивым.

— Нет, нет, нет, этого не может быть! — Закричала я, выдергивая телефон из кармана дрожащими пальцами. Экран плыл перед глазами от мгновенно вскипевших слез. Я судорожно зашла в контакты, нашла родной контакт «Папуля» и нажала на вызов.

Включила громкую связь. В салоне машины воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только длинными, безразличными гудками. Каждые несколько секунд сердце делало бешеный толчок.

«Ну же, папа, возьми трубку. Пожалуйста, пошути, скажи, что это дурацкий розыгрыш, рявкни на меня, что занят — что угодно, только ответь!»

— Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети, — механический, бездушный голос автоответчика прозвучал как смертный приговор.

— Ксюш, послушай меня… — Дядя Миша попытался коснуться моего плеча, но я резко отпрянула, вжимаясь в пассажирскую дверь.

— Нет! Вы плохо искали! — Слезы уже градом катились по щекам, я не успевала их вытирать.

— Звони ему еще раз! Почему вы сидите здесь?!

Я снова и снова нажимала на кнопку вызова. Раз. Два. Три. Мои пальцы не слушались, телефон едва не выскальзывал из влажных ладоней. Гудки, гудки, и снова этот проклятый робот. Паника накрывала меня с головой, как ледяная океанская волна. Руки затряслись так, что я начала задыхаться. У меня ведь никого, кроме него, не было. Вообще никого. Мама умерла четырнадцать лет назад, прямо в роддоме, когда я только появилась на свет. Я не знала ее тепла, не помнила ее голоса — на всех семейных фотографиях мы всегда были только вдвоем. Папа заменил мне весь мир.

Он учил меня завязывать шнурки, готовить самую простую яичницу, защищаться от обидчиков и никогда не сдаваться. Если его не станет… Если он не вернется…

— Дядя Миша, у меня больше никого нет! — Мой голос сорвался на истошный, жалобный хрип. — Понимаешь? Никого! Он не мог меня оставить! Он обещал, что всегда будет возвращаться!

Я уткнулась лицом в ладони, и меня затрясло в настоящей, безудержной истерике.

— Ксюша, тише, тише, маленькая моя… — Дядя Миша резко притянул меня к себе и крепко прижал к плечу.

Я отчаянно пыталась вырваться, но у меня просто не осталось сил. Я уткнулась носом в его кожаную куртку, которая пахла табачным дымом и разрыдалась еще сильнее. Его огромная ладонь тяжело опустилась на мой затылок.

— Послушай меня внимательно, — его голос дрожал, но он пытался говорить твердо. — Поиски не прекращаются ни на минуту. Сейчас весь отдел на ушах. Подняли всех, кого можно. Мы прочесываем каждый метр в том районе, где они вели слежку. Мы найдем его, Ксюша. Слышишь? Найдем.

Я резко отстранилась и размазала слезы по лицу. Страх внутри меня начал превращаться в глупую, отчаянную решимость. Папа всегда говорил, что я упрямая в него.

— Я пойду с вами, — выдохнула я, шмыгая носом. — Я знаю, где его тайники дома. Я знаю, какие блокноты он вел. Я буду помогать искать! Я не могу просто сидеть и ждать!

— Исключено! — Отрезал дядя Миша. Его мягкость мгновенно испарилась. Взгляд стал жестким, оперативником. — Даже не думай об этом, Ксюша. Твое дело — сидеть дома и учить уроки.

— Но это же мой папа! — закричала я, снова срываясь на плач. — Ты не имеешь права мне запрещать!

— Имею, Ксюша. К сожалению, имею, — он тяжело вздохнул, откинулся на спинку сиденья и уставился на лобовое стекло, по которому медленно ползли капли начавшегося дождя. — Два года назад... когда вы с моим Егоркой пошли гулять и прогуляли до вечера, мы с Лехой сильно задумались.

Наша работа — это ходьба по минному полю. Сегодня ты на коне, а завтра тебя зажали в угол.

Он повернулся ко мне. На его лице отразилась такая глубокая, старая боль, что я на секунду замолчала.

— Мы тогда сели у нас на кухне, выпили и заключили пакт. Письменный договор, Ксюш. Он лежит у меня в сейфе. Если с Лешкой что-то случается — я беру опеку над тобой. И первое, самое главное правило в этом договоре: жесткий, абсолютный запрет для детей лезть в наши дела. Егор ничего не знает о папиной работе, и ты не будешь. Это сделано ради вашей безопасности. Твой отец взял с меня клятву, Ксюша. Если он пропадет — я костьми лягу, но не пущу тебя в это болото.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Папа за моей спиной спланировал это? Запретил мне спасать его?

— Но это несправедливо... — Прошептала я, чувствуя, как внутри закипает глухой протест.

Всю дорогу до дома я молчала, тупо уставившись в окно, по которому хлестал октябрьский ливень. Дядя Миша осторожно вел машину, изредка бросая на меня тревожные взгляды. Когда мы наконец затормозили у моего подъезда, он не заглушил мотор.

— Ксюш, я поднимусь с тобой, — мягко, но настойчиво сказал он. — Одна ты колотиться не будешь. Я побуду рядом, пока ты немного не успокоишься.

Я лишь безжизненно кивнула. Сил спорить или кричать просто не осталось. Внутри выжгло все дотла.

Мы поднялись на наш четвертый этаж. В прихожей дядя Миша разулся, прошел на кухню и сразу щелкнул чайником. Я на автомате стянула куртку, села за кухонный стол и обхватила себя руками за плечи. Меня все еще била мелкая, крупная дрожь.

— Так, Ксюха, послушай меня, — дядя Миша сел напротив и накрыл мои ледяные ладони своими огромными горячими руками. — Про опеку я сказал серьезно. Завтра же начну собирать документы. Оформлю все быстро, у меня в ведомстве связи. Но переезжать тебе никуда не придется. Ты останешься жить здесь, в своей комнате, где все папино, все родное. Я сам буду полностью оплачивать эту квартиру. Квитанции, продукты, вещи — все это теперь моя забота. Твоя задача — просто жить и учиться. Слышишь меня?

Его слова долетали до меня как сквозь слой ваты. Я понимала, что он пытается защитить меня, пытается быть скалой, но от мысли, что чужой мужчина теперь будет оплачивать наше жилье, потому что папы нет, к горлу подкатил горький ком.

— Спасибо, дядя Миша... — Прошептала я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не сорвался. Я посмотрела на настенные часы. Было уже поздно. — Иди домой. Пожалуйста. Там твой сын, жена... Они же волнуются. Ты весь день на ногах. Иди к своей семье.

Он внимательно вгляделся в мое лицо, пытаясь понять, можно ли меня оставить. Я выдавила из себя блеклое подобие кивка, показывая, что справлюсь.

— Точно? Если что — сразу звони, в любую секунду. Я прилечу, — он тяжело поднялся, по-отечески поцеловал меня в макушку и пошел к выходу.

Захлопнулась входная дверь. Провернулся замок. Шаги в подъезде затихли.

И в этот же миг тишина пустой квартиры обрушилась на меня душной, многотонной плитой. Я осталась совсем одна. В темноте. Меня словно прорвало. Та плотина, которую я пыталась удерживать при дяде Мише, рухнула с оглушительным треском. Я упала коленями прямо на жесткий кухонный линолеум, схватилась за голову и закричала. Кричала. Так, что голос срывала.

Это был не просто плач — это был дикий, звериный вой отчаяния и абсолютного, удушающего бессилия. Кричала так, что в груди стало горячо и больно, а из глаз хлынули потоки слез. Я колотила кулаками по полу, задыхаясь от собственной беспомощности. За что?! Почему снова я?! Мир теперь забирает папу — единственного человека, который держал меня за руку, когда мне было страшно, который ждал меня дома с дурацкими шутками и горячим ужином.

Я сжалась в комок на полу, утыкаясь лицом в колени. Горло горело, из груди вырывались только глухие, рваные всхлипы. Осознание того, что я ничего, совершенно ничего не могу сделать, уничтожало меня изнутри.

Телефон на полу рядом со мной завибрировал, заставив меня вздрогнуть. На экране сквозь пелену слез я кое-как разглядела имя: «Даня». Его звонок показался мне тонкой ниточкой, связывающей меня с прежним, нормальным миром. Дрожащей рукой я потянулась к трубке и нажала «принять».

— Ксюш, привет! — Его голос в динамике прозвучал так привычно, тепло и обыденно, что у меня перехватило дыхание. — Ты дома уже? Слушай, у меня тут полная катастрофа с этой тригонометрией. Завтра контрольная по алгебре, помнишь? А я в этих синусах вообще ни бум-бум. Спасай, а? Можно я к тебе прибегу буквально на полчаса? Разжуешь мне эту дичь, пожалуйста?

Я слушала его, сжимая челюсти, чтобы не разрыдаться прямо в трубку. Губы не слушались, а в горле стоял комок размером с кулак. Хотелось отказать, запереться от всего мира, но мысль о том, что я останусь в этой пустой, звенящей темноте одна еще хоть на минуту, пугала меня до усрачки.

— Да... — Мой голос прозвучал как хриплый, едва слышный шепот. Я откашлялась, пытаясь придать ему хоть каплю плотности, но вышло плохо. — Да, Дань. Приходи. Я... я дома.

— Ксюх? У тебя голос какой-то странный. Ты заболела? — В его тоне мгновенно проскользнули тревожные нотки.

— Нет, все нормально... Просто устала. Приходи, дверь открыта, — соврала я, выключая телефон. Дрожащими пальцами я действительно пошла и повернула защелку замка, чтобы не вставать, когда он придет.

После чего снова сползла на пол в коридоре, прижавшись спиной к стене. Минут через десять снизу послышался стук захлопнувшейся двери подъезда, а затем — быстрый, взволнованный бег по ступеням. Даня взлетел на наш этаж, толкнул незапертую дверь и шагнул в темную прихожую.

— Ксюша? Ты почему в темноте?.. — Начал было он, нащупывая выключатель.

Загорелся резкий желтый свет, и Даня замер. Лобовое столкновение с реальностью. Он увидел меня — сидящую на полу, с размазанной по лицу тушью, опухшими красными глазами, в насквозь мокрой от слез кофте. Мои плечи мелко подрагивали. У него из рук тут же вывалился рюкзак, с глухим стуком упав на обувную полку. Алгебра была забыта в ту же секунду.

— Ксюша... Господи, что случилось?! Кто тебя обидел?!

— он мгновенно упал передо мной на колени, хватая меня за плечи. Его глаза были круглыми от испуга и непонимания. Этого хватило, чтобы остатки моей мнимой стойкости рухнули окончательно. Я сорвалась. С тихим, жалобным всхлипом я буквально рухнула вперед, намертво вцепившись пальцами в его куртку, и прижалась к его груди. Меня затрясло с новой, еще более страшной силой.

— Дань... папа... папы больше нет... — Задыхаясь, сквозь глухие, рваные рыдания заговорила я. Слова путались, зубы стучали друг о друга. — Он пропал... пропал без вести... На задании... Дядя Миша сказал, его нигде нет... Они не могут его найти!

Даня замер, его тело на секунду одеревенело от шока, но уже в следующее мгновение он крепко, до боли обнял меня, утыкаясь носом в мои растрепанные волосы.

— Как пропал?.. Кошмар какой... Ксюш, тише, я тут, я с тобой, — бормотал он, прижимая меня к себе так сильно, словно пытался закрыть своим телом от всего этого ужаса.

— Я совсем одна, Дань! Понимаешь?! Совсем! — Меня снова занесло в ту самую страшную панику, и я начала кричать, срывая голос, колотя ладошками по его плечам от собственного бессилия. — Мамы нет, теперь папа! За что?! Почему они все уходят?! Я ничего не могу сделать! Ничего! Дядя Миша запретил мне даже искать его! Написали какой-то дурацкий договор... Оставили меня как маленькую! Я ненавижу это! Ненавижу!

Я кричала, выплескивая всю ту боль, которая выжигала меня изнутри, а Даня просто держал меня. Он не перебивал, не говорил глупых фраз вроде «все будет хорошо», потому что хорошо сейчас быть не могло. Он просто крепко сжимал меня в объятиях, баюкал и шептал, что никуда не уйдет. Его куртка промокла от моих слез, но ему было плевать. В этот момент он, кажется, окончательно забыл и про свою алгебру, и про контрольную, и про весь остальной мир. Он был здесь только для того, чтобы спасти меня от этой удушающей тьмы.

Меня окончательно сорвало с катушек. Рассудок просто отключился, уступив место дикой, первобытной панике. Перед глазами стояла страшная картина: папа валяется где-то на холодном октябрьском асфальте, раненый, один, и никто не знает, где он. А я сижу здесь, в тепле, и ничего, совершенно ничего не могу сделать! От этой мысли внутри все скрутило такой невыносимой, физической болью, что я перестала соображать. Я вырвалась из объятий Дани. Мне нужно было как-то выплеснуть этот ад, который разрывал меня на куски.

— Нет! Нет! Нет! — истошно закричала я, срывая голос до хрипа.

Я резко развернулась к стене коридора и со всей силы ударила по ней кулаком. Обои больно царапнули кожу, но я почти ничего не почувствовала. Боль в груди была в сто раз сильнее.

— Ксюша, стой! Прекрати! — Испуганно крикнул Даня, протягивая ко мне руки.

— Отстань! Прошу, не трогай меня! — Визжала я, отбиваясь от него локтями. Я снова и снова с размаху била кулаками по жесткой стене. Раз, еще раз, еще! По обоям скользнули первые красные капли, костяшки пальцев мгновенно онемели от ударов, но эта тупая физическая боль на секунду заглушала тот ужас, что творился в голове. Мне казалось, что если я разобью эти стены, если я разрушу все вокруг, то папа волшебным образом окажется дома. Мне было страшно думать, где мой отец сейчас.

— Ксюша, хватит! Ты же разобьешь руки! — Даня действовал молниеносно. Он резко шагнул вперед, подставив свое плечо под мой очередной удар, и намертво обхватил меня сзади за талию. Его руки сомкнулись на мне как стальные тиски. Он рванул меня на себя, буквально оттаскивая от окровавленной стены. Я брыкалась, извивалась всем телом, пыталась выкрутиться и снова дотянуться до стены, но Даня держал крепко. Он потянул меня назад, на пол, увлекая за собой. Мы оба повалились на кухонный линолеум. Он прижал мои руки к моему же телу, блокируя любые движения, и навалился сверху, аккуратно, но надежно фиксируя меня, чтобы я больше не смогла причинить себе вред.

— Пусти! Пусти меня, Дань! Мне больно, пусти! — Рыдала я, бессильно дергаясь под его весом.

— Не пущу! Ксюш, тише, умоляю тебя, тише, маленькая моя... — Тяжело дыша, шептал он мне прямо в ухо.

Его голос дрожал от страшного испуга за меня, а сердце в его груди стучало как бешеное — я чувствовала это спиной. Он уткнулся лицом в мою шею, продолжая крепко держать мои дрожащие, разбитые руки в своих ладонях. Постепенно безумная вспышка паники начала угасать, оставляя после себя лишь звенящую, мертвую пустоту и жуткую усталость.

Мое тело обмякло. Силы полностью покинули меня. Я перестала вырываться, только тихо, судорожно всхлипывала, уставившись заплаканными глазами в потолок.

Даня почувствовал, что припадок прошел, и осторожно ослабил хватку, но уходить не собирался. Он бережно перевернул меня к себе лицом и аккуратно подул на мои окровавленные костяшки пальцев, испуганно всматриваясь в мое лицо.

Как только безумная волна паники окончательно отступила, в теле разлилась свинцовая тяжесть. Вместе с ней пришла и физическая реальность. Костяшки пальцев на правой руке внезапно обожгло такой острой, пульсирующей болью, что я тихо застонала и зажмурилась. Даня тут же отстранился, испуганно глядя на мои ладони. Мой кулак был содран в кровь, кожа припухла, а по пальцам ползли темные багровые капли.

— Черт, Ксюш... Сильно болит? — Его голос прозвучал тихо и очень виновато, будто это он был виноват в моих ранах. Я медленно кивнула, болело сильно. — Подожди, не шевелись. У вас же есть аптечка? Где твой папа держит бинты и перекись?

Я попыталась сжать пальцы, но из глаз снова брызнули слезы — теперь уже от резкой, стреляющей боли в руке.

— В... в ванной, — Хрипло выдохнула я, с трудом ворочая языком. Горло после крика нещадно саднило.— На верхней полке, в пластиковой коробке с красным крестом...

Даня аккуратно опустил мою руку на пол, поднялся на ноги и быстрым шагом направился в коридор, на ходу щелкнув выключателем в ванной. Я осталась лежать на кухонном линолеуме, тупо уставившись в потолок.

В голове была звенящая пустота. На заднем плане слышался шорох открываемых шкафчиков, стук пластика и торопливые шаги Дани, который переворачивал аптечку в поисках бинта, чтобы поскорее вернуться ко мне.

Через минуту Даня вернулся, неся в руках пластиковую коробку, рулон белого бинта и флакон перекиси водорода. Он аккуратно опустился на колени рядом со мной прямо на пол, бережно взял мою разбитую правую руку за запястье и положил её на своё колено.

Я не двигалась. Просто молча смотрела в потолок, позволяя ему делать всё, что нужно. Сил сопротивляться или даже говорить у меня больше не осталось.

Когда прохладная перекись коснулась содранной кожи, рана зашипела, покрываясь белой пеной. Пальцы обожгло резкой болью. Я невольно дернулась и тихо зашипела сквозь зубы, но Даня удержал мою руку — очень мягко, едва ощутимо, но уверенно.

— Ш-ш-ш, потерпи, Ксюш, потерпи, кошечка, — тихо и ласково заговорил он, аккуратно промакивая кровь чистым бинтом. — Сейчас пощиплет немного и пройдет. Я аккуратно, обещаю.

Он начал медленно, виток за витком, обматывать мою ладонь белой марлей. Его пальцы были теплыми, а движения — на удивление точными и осторожными, будто он боялся сломать меня.

— Ты не одна, слышишь? — Негромко продолжал Даня, не отрывая взгляда от повязки. — Про то, что ты наговорила... Забудь. Ты не останешься одна. Я никуда не уйду. Сколько надо будет, столько и буду сидеть здесь с тобой. И папу твоего найдут, обязательно найдут. Он же крутой опер, ты сама рассказывала, сколько раз он из переделок выбирался. Он сильный. И ты у него сильная.

Он завязал аккуратный узелок на моем запястье, закончив перевязку, но мою руку так и не выпустил. Наоборот, он обхватил мою забинтованную ладонь обеими своими руками, слегка сжал её и наконец посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде было столько тепла и искренней, взрослой заботы.

Даня, видя мое состояние, осторожно подвел руки под мою спину и колени. Я никак не отреагировала, оставаясь легкой и послушной, как тряпичная игрушка. Он аккуратно поднял меня с холодного кухонного пола и понес в комнату, чтобы уложить на диван.

Осторожно он опустил меня на диван, но стоило ему убрать руки, как я осталась лежать в той же неестественной, застывшей позе. Мой взгляд по-прежнему был намертво прикован к одной точке на стене. Я почти не дышала. В этот момент Даня по-настоящему испугался. Весь его прежний напускной покой и взрослый тон мгновенно слетели. Он был всего лишь подростком, моим одноклассником, и этот мертвенный, застывший вид девчонки, которую он любил, привел его в панику.

— Ксюш... Ксюша, пожалуйста, не надо так, — его голос сорвался, в нем послышались слезы.

Он упал передо мной, судорожно схватил меня за плечи и слегка встряхнул. — Ксюха! Очнись! Ну посмотри на меня, ради бога! Покричи на меня, побей, если хочешь, только не молчи!

Моя голова безжизненно качнулась от его толчка, но взгляд даже не дрогнул. Я оставалась каменной. Внутри меня не было ни единой мысли, ни единого отзвука на его отчаянную мольбу. Психика просто выставила глухую стену, спасая меня от боли, которая могла убить.

— Пожалуйста, Ксюша... Не пугай меня так. Хватит.

Он снова схватил мои руки — одну здоровую, вторую забинтованную — и стал отчаянно тереть их своими ладонями, пытаясь согреть, вернуть к жизни. Он дышал на мои пальцы, прижимал их к своим щекам, без умолку бормотал какую-то испуганную чушь, но я оставалась недвижимым, пустым фантомом самой себя.

Происходящее вокруг казалось мне чужим, далеким фильмом, который крутится где-то на сломанном экране, пока я нахожусь на самом дне глубокого, темного колодца.

Где-то на самой глубине моего замершего сознания вдруг щелкнула крошечная деталь. Алгебра. Контрольная. Тригонометрия. Синусы. Даня ведь пришел ради этого. Ему нужна была помощь. Эта механическая, чужая мысль стала единственной соломинкой, за которую зацепился мой пустой разум.

Если я буду делать то, что должна — обычные, скучные вещи из прошлой жизни, — то, возможно, весь этот кошмар окажется просто затянувшимся сном. Движения давались с трудом, словно мое тело налилось жидким свинцом. Я медленно, как робот, отстранилась от Дани, опустила ноги с дивана и поднялась. Даня замер на полу, снизу вверх испуганно следя за каждым моим шагом. Его глаза были красными от подступивших слез. Я подошла к его брошенному у порога рюкзаку, наклонилась и расстегнула молнию. Руки работали на автомате. Левая рука слушалась плохо, правая — забинтованная — тупо ныла, но я не обращала на это внимания. Нащупав плотную обложку учебника по алгебре, я вытащила его, вернулась к дивану и села. Лицо мое по-прежнему оставалось бледной, безжизненной маской, а голос, когда я заговорила, прозвучал абсолютно ровно, монотонно и пугающе безэмоционально:

— Какая страница? Нам нужно разобрать формулы приведения. Синус угла альфа плюс бета... Открывай тетрадь.

Я раскрыла книгу на случайном параграфе и ткнула пальцем в строчку с синусами, даже не глядя на Даню.

Мой голос звучал как у заведенной куклы, из которой вынули живые батарейки. Я просто пересказывала сухой текст из учебника, строчку за строчкой, не вкладывая в это ни капли смысла. Даня смотрел на меня пару секунд с полным ужасом. А потом он резко протянул руку и с силой захлопнул учебник прямо перед моим носом.

— Хватит! Ксюша, перестань, умоляю тебя, хватит! — Его голос сорвался на хриплый крик, полный боли и жалости. Он мягко, но решительно отобрал у меня книгу и отбросил её далеко в сторону, на кресло. — К черту эту алгебру! К черту контрольную! Мне плевать на эти оценки, слышишь?!

Он снова поймал мои холодные ладони, сжав их в своих теплых руках. В его глазах стояли слезы, которые он больше не пытался прятать.

— Не надо так, Ксюш... Не напрягайся, пожалуйста. Не притворяйся, что всё нормально. Тебе сейчас нельзя об этом думать. Тебе плохо, я же вижу. Пожалуйста, просто посиди со мной. Никакой математики. Я не уйду, я буду здесь, только не мучай себя.

Я перевела на него свой пустой, остекленевший взгляд. Слова Дани долетали до меня, но механический барьер, который я попыталась выстроить с помощью учебника, рухнул. Силы, удерживавшие меня на ногах последние пару минут, окончательно иссякли. Я просто сидела перед ним, глядя на завязанный узелок на своей разбитой руке, и в комнате снова воцарилась тяжелая, звенящая тишина.

Прошло несколько минут. В комнате стояла такая оглушительная тишина, что было слышно, как за окном крупные капли дождя с размаху бьются о стекло. Я сидела неподвижно, уставившись на свои колени. Даня не уходил — он сидел на полу рядом с диваном, преданно и тревожно вглядываясь в моё лицо, боясь сделать лишнее движение.

Эта звенящая пустота внутри меня никуда не делась, но сквозь неё пробилось упрямое нежелание сдаваться. Папа всегда учил меня: что бы ни случилось, нельзя раскисать, нужно делать то, что должна. И сейчас мне было жизненно необходимо занять свои руки и голову хоть чем-то, иначе я бы просто сошла с ума.

Я медленно повернулась, протянула левую руку и снова потянулась к креслу. Мои пальцы коснулись плотной обложки учебника, который Даня отбросил в сторону. Я подтянула его к себе и положила на колени. Правая рука в бинтах тупо заныла, но я проигнорировала эту боль.

— Ксюш, ну не надо, пожалуйста... — Тихо, с мольбой в голосе произнес Даня, пытаясь аккуратно перехватить мою руку. Я мягко отстранилась и наконец посмотрела ему прямо в глаза. Мой взгляд всё еще был блеклым и отрешёнными, но в нем появилось слабое, едва заметное упрямство.

— Дань, перестань, — мой голос прозвучал тихо, хрипло, но удивительно ровно. — Ты пришел, потому что тебе нужна была помощь. Я просто помогу, как ты хотел. Мне... мне так будет легче. Пожалуйста.

Он осёкся, всматриваясь в моё лицо. Видимо, он понял, что спорить со мной сейчас бесполезно, а учебник для меня — это единственный способ не свалиться обратно в ту страшную истерику. Даня тяжело вздохнул, смахнул со щеки успевшую высохнуть слезу и молча кивнул.

Он поднялся с пола, сел на диван рядом со мной, бережно достал из своего рюкзака тетрадку с ручкой и открыл её на чистой странице. Я открыла учебник на теме «Формулы приведения», подвинулась к нему ближе, чувствуя плечом его тепло, и начала монотонно, строчка за строчкой, объяснять ему глупую алгебру, пока за окном бушевал холодный октябрьский вечер.

Я монотонно читала правило за правилом, разбирала пример за примером, а Даня послушно кивал и записывал всё в тетрадь. Время потеряло всякий смысл. За окном давно стемнело, октябрьский ливень превратился в унылую, бесконечную изморось, а мы всё сидели плечом к плечу под тусклым светом настольной лампы.

Сначала Даня сильно отвлекался, то и дело бросая на меня испуганные и полные жалости взгляды. Но видя, что сухие математические формулы — это единственное, что удерживает меня от нового срыва, он включился в работу по-настоящему. Он перестал спорить. Он просто стал идеальным учеником.

Прошел час, потом второй, затем третий.

Постепенно, решая один пример за другим, я поймала себя на мысли, что тупая, леденящая пустота внутри меня сменилась глухой, механической собранностью. Мозг, занятый сложными тригонометрическими уравнениями, на время заблокировал страшные мысли о папе. Я объясняла, чертила забинтованной рукой графики в его тетради, исправляла его ошибки. К концу третьего часа Даня закрыл тетрадь и устало потер глаза. На часах было уже далеко за полночь.

— Ну вот и всё, — тихо сказала я, закрывая потрепанный учебник. Голос окончательно сел и звучал как шелест сухой травы. Даня посмотрел на исписанные мелким почерком страницы, а потом перевел взгляд на меня. На его лице читалось колоссальное облегчение вперемешку с усталостью.

За эти три часа он не просто понял всю эту заумную тему — он выучил её от зубов. Он был полностью готов к завтрашней контрольной. Да и я тоже была готова.

Не к алгебре — к тому, что ждет меня завтра. Математика вернула мне способность мыслить логически. Паника ушла, уступив место тяжелой, холодной решимости. Папа жив, я это знала. И теперь, когда моя голова снова соображала, я понимала: никакой договор дяди Миши не заставит меня сидеть сложа руки.

Но точно ли папа жив? Узнаю ли я? Увижу ли я его? А что если он умер, а полиция не находит. Я не знала. Ответов на вопросы не было.

Игра только начинается...

ГЛАВА 15. Точка

Я отодвинула учебник на край стола и посмотрела на Даню. Мой голос звучал тихо, но в нем больше не было той беспомощной пустоты. На её место пришла холодная, упрямая решимость.

— Дань, я завтра в школу не пойду, — твердо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Прикрой меня, пожалуйста, перед классной. Скажи, что я сильно заболела, отравилась — придумай что угодно.

Даня, который только что расслабленно откинулся на спинку дивана, мгновенно подобрался. Его брови взлетели вверх, а в глазах снова вспыхнула тревога.

— В смысле не пойдешь? Ксюш, ты чего задумала? — он подался вперед, заглядывая мне в лицо.

— Я собираюсь разобраться, где мой папа, — я бессознательно сжала забинтованную правую руку в кулак, и тупая боль в костяшках только добавила мне уверенности. — Я не буду сидеть дома и ждать, пока дядя Миша соизволит мне что-то рассказать. Я пройдусь по тем местам, где папа бывал в последнее время. Проверю его записи. Я найду зацепку.

— Ты с ума сошла?! — Даня резко вскочил с дивана, едва не опрокинув стакан с водой на полу. Его лицо перекосило от возмущения и испуга. — Ксюша, твой отец — оперативник! Его ищет вся полиция города! Если профессионалы не могут его найти, что сделаешь ты в свои четырнадцать лет?!

— Он МOЙ папа! — Я тоже поднялась, наплевав на дикую усталость во всем теле. — Ты слышал, что сказал дядя Миша? Они заключили дурацкий договор, чтобы просто запереть меня дома! Они не пустят меня в это дело, даже если будут знать, где он! А я не могу просто сидеть и учить синусы, пока он, возможно, умирает!

— Да пойми ты, это опасно! — Даня закричал, активно размахивая руками. Он подошёл ко мне вплотную и схватил за плечи, пытаясь заглянуть в мои упрямые глаза. — Ксюха, остановись! Если твой отец пропал на задании, значит, там замешаны серьезные, опасные люди. Ты хочешь, чтобы и тебя похитили? Или убили? Что мне тогда делать?! Что твоему папе делать, если он вернется, а тебя нет?! Я не буду тебя прикрывать. И никуда я тебя не пущу!

Его слова больно хлестнули по самолюбию. Мне показалось, что он сейчас говорит точно так же, как дядя Миша — как взрослый, который считает меня маленькой и глупой девчонкой. Внутри меня мгновенно закипела ярость.

— А я тебя и не спрашиваю! — Я со злостью скинула его руки со своих плеч и сделала шаг назад. — Мне не нужно твое разрешение, Даня! Я думала, ты пришел поддержать меня, а ты ведёшь себя как трус! Если боишься — просто уйди. Забирай свои шмотки, иди сдавай свою контрольную и живи дальше своей идеальной жизнью. А к моему отцу и ко мне не лезь!

— Я трус?! — Даня побледнел от обиды. Его челюсть сжалась, а кулаки задрожали. — Да я три часа сидел тут с тобой и зубрил эту долбаную математику только ради того, чтобы ты в себя пришла! Я за тебя боюсь, дура ты упрямая!

— Вот и бойся дальше! Свободен! — Выкрикнула я, указывая левой рукой на дверь. Даня посмотрел на меня взглядом, полным горькой обиды и непонимания. Он тяжело дышал, переводя взгляд с моего застывшего лица на мои забинтованные руки.

— Ладно, — глухо процедил он сквозь зубы. — Хочешь поиграть в супергероя? Флаг в руки. Но я в этом самоубийстве участвовать не буду. И прикрывать твои прогулы я тоже не стану.

Он резко развернулся, подошёл к порогу, рывком подхватил свой рюкзак и, даже не обуваясь нормально, просто натянул кроссовки. Через секунду входная дверь с оглушительным грохотом захлопнулась, оставив меня одну посреди звенящей тишины квартиры.

Было больно, сердце бешено колотилось, но назад пути уже не было.

Я обессиленно опустилась на диван. В ушах всё еще стоял грохот захлопнувшейся за Даней двери, а в груди пекло от злости и подступающих слез. Ладно. Не хочет помогать — не надо. У меня есть Настя. Я схватила телефон левой рукой и быстро, игнорируя ноющую боль в разбитых пальцах, набрала сообщение лучшей подруге:

«Насть, привет. Мне очень нужна твоя помощь. Меня завтра не будет в школе, прикрой перед классной, пожалуйста. Спросят — скажи, что я отравилась. Это вопрос жизни и смерти, потом всё объясню!».

Ответ прилетел буквально через полминуты. Я с надеждой открыла чат, но текст меня просто размазал:

«Ксюнь, прости, я сама вообще никакая(( Градусник показывает 38.5, мама меня завтра в школу точно не пустит, уже врача вызвали. Я сама пропускаю. Что у тебя случилось? Всё нормально?».

Телефон чуть не выпал из моих рук. Это был тупик. Насти в школе не будет. Если не приду и я, классная сразу начнет звонить папе, не дозвонится, выйдет на дядю Мишу... И тогда мой план накроется, даже не начавшись. Дядя Миша заколотит окна, но из дома меня не выпустит. Мне нужен Даня. Только он.

Осознание собственной глупости и несправедливости ударило в голову. Он ведь сидел со мной три часа, терпел мою истерику, бинтовал мне руки, а я просто выставила его за дверь и назвала трусом. Я вскочила с дивана. Наплевав на то, что на мне была только домашняя кофта, я даже не вспомнила про куртку. Прямо так — в домашних штанах и легких кроссовках на босу ногу — я выскочила из квартиры, не заперев дверь, и бросилась вниз по лестнице.

Октябрьский ночной воздух встретил меня резким, ледяным ударом в лицо. Дождь почти прекратился, но ветер был такой пронизывающий, что кожа мгновенно покрылась мурашками. Я выбежала из подъезда и завернула за угол дома, тяжело дыша. Даня шел метрах в пятидесяти от меня. Сгорбившись под тяжелым рюкзаком, он быстро шагал по мокрому асфальту, пряча руки в карманы куртки.

— Даня! — истошно закричала я, срывая голос. — Даня, стой! Пожалуйста!

Он замер. Медленно и неохотно развернулся и посмотрел на меня. Под светом тусклого уличного фонаря его лицо казалось бледным и сердитым. Он увидел, что я стою в одной кофте, дрожу от холода, прижимая к груди забинтованную руку, но не сделал ни шагу навстречу.

Я подбежала к нему, тяжело дыша, и остановилась в паре шагов. Меня уже вовсю колотило от холода, зубы стучали друг о друга.

— Дань... прости меня, — выдохнула я, умоляюще глядя на него снизу вверх. — Я... я дура. Я не должна была так говорить. Ты не трус, ты самый лучший... Пожалуйста, прости. Мне больше не к кому обратиться. Настя заболела, её не будет. Пожалуйста, прикрой меня завтра в школе. Мне правда очень нужно найти папу. Помоги мне, умоляю...

Я протянула к нему руку, надеясь, что он, как обычно, оттает. Но Даня лишь сузил глаза. Его лицо оставалось жестким и холодным, как этот октябрьский вечер. Обида и злость внутри него были слишком сильны.

— Помочь тебе? — Горько и зло переспросил он, даже не думая протягивать руку в ответ. — Знаешь что, Ксюша? Пошла ты к черту со своей помощью.

Его слова прозвучали как пощечина.

— Сначала ты орёшь на меня, смешиваешь с грязью и выставляешь из дома, а как только твоя подружка тебя обломала, ты прибегаешь ко мне и включаешь актрису? — Даня сделал шаг ко мне, и его голос так и сочился ядом. — Тебе плевать на то, что я чувствую. Тебе вообще на всех плевать, кроме себя и твоих безумных идей. Иди ищи своего отца сама. Делай что хочешь. Мне всё равно. Я умываю руки.

Он резко развернулся на пятках и пошел прочь, прибавив шаг.

Я осталась стоять посреди пустой, ледяной улицы. Ветер швырнул мне в лицо горсть холодных капель. Слезы, которые я так долго сдерживала, снова покатились по щекам, мгновенно остывая на ветру. Я окончательно осталась одна.

Холод пробирал до самых костей, но физическая боль была ничем по сравнению с тем, как сильно пекло в груди. Слова Дани крутились в голове непрерывным, безжалостным эхом. «Тебе на всех плевать, кроме себя…».

Я обняла себя руками за плечи, пытаясь защититься от пронизывающего ветра, и побрела обратно к дому. Забинтованная ладонь онемела от стужи, ноги в легких кроссовках почти не слушались. Из глаз непрерывно катились слезы, размывая огни ночного города в сплошные грязные пятна. Вина давила на меня многотонным грузом.

Даня был прав. Он ведь искренне пытался меня спасти, а я просто растоптала его заботу. В голове был такой тяжелый, звенящий гул, что я полностью отключилась от реальности. Я шла на автомате, тупо глядя себе под ноги. Впереди замаячил пешеходный переход. Мне было абсолютно всё равно, какой там горит свет. Я просто сделала шаг с бордюра на холодный, мокрый асфальт, не посмотрев по сторонам.

Вдруг темноту октябрьской улицы прорезал ослепительный, резкий свет автомобильных фар. Раздался оглушительный, яростный визг тормозов. Тяжелая машина на огромной скорости неслась прямо на меня, не успевая остановиться на скользкой дороге. Но я даже не шелохнулась. Я замерла посреди полосы, как вкопанная, тупо глядя на приближающийся капот. Страх сковал тело, превратив меня в мишень.

— КСЮША!!! НЕТ!!! — Этот истошный, сорванный крик Дани долетел до меня за долю секунды до удара. Он не ушел. Несмотря на всю свою злость и обиду, он обернулся проверить, как я дойду до подъезда в одной кофте. И этот секундный взгляд спас мне жизнь.

Даня бежал так, как не бегал никогда в жизни. Бросив рюкзак прямо в грязь, он преодолел разделявшее нас расстояние в несколько мощных прыжков. В его голосе был такой дикий, первобытный ужас, от которого у меня перехватило дыхание.

В самый последний момент, когда до бампера машины оставались считанные сантиметры, Даня с разбегу врезался в меня. Он намертво обхватил меня руками, закрывая своим телом, и с огромной силой оттолкнул назад, на обочину. Мы оба с грохотом повалились на жесткий асфальт, покатившись по мокрой траве у края дороги. В ту же секунду мимо нас с оглушительным ревом пронеслась машина, обдав нас фонтаном ледяных грязных брызг. Водитель яростно сигналил, скрываясь в темноте, но мы этого уже не слышали.

Мы лежали на сырой земле, тяжело и хрипло дыша. Даня всё еще крепко, до боли сжимал меня в объятиях, а его сердце колотилось в груди как сумасшедшее — так сильно, что этот стук отдавался в моих собственных рёбрах. Он спас меня. Наплевав на обиду, злость и гордость, он просто прыгнул под колеса, чтобы я осталась жива.

Даня лежал рядом со мной, уставившись мертвым взглядом в черное небо. Его грудная клетка ходила ходуном. Осознание того, насколько близко подобралась смерть, парализовало его, а потом этот дикий, животный страх мгновенно перерос в неуправляемую, яростную вспышку эмоций.

Вся его недавняя обида, злость из-за ссоры — всё это сгорело дотла. Остался только чистый, первобытный ужас за мою жизнь. Даня резко сел, рывком развернул меня к себе за плечи и закричал так сильно, что у него сорвался голос.

* * *

Я орал так, что из горла вылетал хрип, а в легких не хватало воздуха. Меня колотило крупной, неуправляемой дрожью. Весь этот чертов октябрьский вечер, вся обида, вся злость на Ксюшу — всё просто испарилось, оставив один дикий, звенящий ужас. Перед глазами до сих пор стоял этот кадр: ослепительные фары, визг тормозов и она — идиотка, которая прет напролом под колеса и даже не смотрит по сторонам. Я сжал её плечи так сильно, что пальцы заболели. Рывком повернул её к себе.

— Ты что, совсем больная, Ксюша?! На всю голову?! — Выкрикнул я прямо ей в лицо. Голос сорвался на какой-то безумный писк, а из глаз сами по себе хлынули слезы. — Ты куда перла?! Там красный горел! Твои глаза где были, в заднице?!

Она сидела передо мной на мокрой траве — бледная, растрёпанная, с этой своей дурацкой забинтованной рукой. Смотрела на меня огромными, ничего не понимающими глазами. А меня несло. Меня так накрыло страхом, что я просто не мог остановиться.

— Дура! Какая же ты дура, Ксюха! — я тряс её за плечи, и мои собственные руки ходили ходуном. — Если бы я не обернулся, тебя бы сейчас... тебя бы по асфальту раскатало, ты понимаешь это своей тупой башкой или нет?!

Капли грязной воды стекали у меня по лицу, смешиваясь со слезами. Мне было плевать, как я сейчас выгляжу. У меня внутри всё просто выгорело в тот момент, когда я бежал к ней на перекресток. Я в жизни так не пугался. Этот бампер был в паре сантиметров от нее!

— Идиотка упрямая... — Я задыхался, голос упал до хриплого, злого шепота, но я продолжал сжимать её куртку. — Ты о папе своем думаешь?! Что с ним будет, если он вернется, а тебя хоронят?! Обо мне ты подумала?! У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло, пока я к тебе бежал! Ты хоть соображаешь, что ты творишь?!

Я высказал ей всё. Весь свой страх, всю панику, всю эту удушающую беспомощность, которую почувствовал секунду назад. Я обзывал её самыми последними словами, просто потому что по-другому этот кошмар из меня выходить не хотел.

Она отпрянула от меня так резко, словно я её ударил. Сжалась в маленький, дрожащий комок прямо на сырой октябрьской траве, подтянула колени к подбородку и намертво закрыла голову руками, пряча лицо в ладонях. Её плечи судорожно вздрагивали. Мой бешеный ор, этот поток злых слов и оскорблений по-настоящему испугал её. Я замолчал.

Тяжело дыша, я смотрел на то, как она съёжилась передо мной, и чувствовал, как внутри меня ярость постепенно сменяется глухой, леденящей пустотой.

Страх за её жизнь начал отступать, и на его место тут же вернулась вся горечь нашей недавней ссоры. В голове снова всплыло всё, что она наговорила мне в квартире. То, как она назвала меня трусом. Как выставила за дверь. Как растоптала всё, что я пытался для неё сделать. Мне хотелось протянуть руку, коснуться её плеча, обнять и прижать к себе, чтобы она перестала так дрожать от этого собачьего холода. Но обида оказалась сильнее. Гордость и злость встали между нами глухой каменной стеной. Я просто не смог переступить через себя после её слов.

Я медленно поднялся с колен, качаясь от усталости. Октябрьский ветер мгновенно обдул мою мокрую от травы куртку. Я равнодушно вытер лицо ладонью, размазывая слезы и грязь, и сделал шаг назад. Я даже не обнял её. Не успокоил. Просто остался стоять рядом, тупо глядя сверху вниз на девчонку, ради которой только что чуть не прыгнул под колеса, и которая одним словом смогла сделать мне так больно.

Она так и не подняла головы. Спрятав лицо в забинтованных ладонях, Ксюша сидела на сырой земле, и из-под её рук доносился только тихий, прерывистый шепот. Она дрожала так сильно, что её слова поначалу казались неразборчивым лепетом, но я вслушивался в каждый звук.

— Дань… прости меня… пожалуйста, прости, — шептала она, давясь слезами. — Я такая дура. Ты прав. Я кругом виновата. Ты ни в чем не виноват, ты просто хотел как лучше, а я… я сорвалась на тебе. Назвала трусом. Прости, умоляю. Я не хотела под колеса, я просто вообще ничего не видела. Мне так страшно, Дань. Если бы не ты, меня бы уже не было. Прости меня…

Она признавала всё. Свою вину, глупость, упрямство. Ксюша полностью открылась передо мной, беззащитная, замерзающая в одной кофте на октябрьском ветру, готовая принять любое мое решение. Но моя гордость в этот момент была сильнее жалости.

Внутри меня будто выросла ледяная стена. Да, я слышал её слова. Да, я видел, как ей плохо. Но та горькая обида, которую она нанесла мне в квартире, всё еще жгла грудь. Я не мог просто так взять и стереть это из памяти. Моё тело словно одеревенело. Я не сделал ни шагу навстречу. Я не опустился перед ней на колени, не прижал к себе, чтобы согреть, и не сказал такое нужное сейчас «всё хорошо, я не злюсь». Я даже не дотронулся до неё, не поцеловал в макушку, как делал, когда хотел успокоить. Я просто засунул руки глубоко в карманы куртки и молча стоял над ней, глядя сверху вниз на этот дрожащий комок. Пронизывающий ветер трепал её волосы, а я продолжал слушать её тихий, бесконечный шепот извинений, скованный собственной гордостью и злостью.

Тишина затягивалась, становясь невыносимой. Я продолжал стоять каменным изваянием, спрятав руки в карманы куртки, а Ксюша, так и не услышав от меня ни единого слова, медленно опустила руки. Она подняла на меня глаза — огромные, опухшие от слез, в которых сейчас застыло горькое, безжизненное понимание. В её взгляде я прочитал страшную мысль: она решила, что нашей дружбе конец. Мы ведь общались всего ничего. Я перевелся в её класс только недавно. У нас ещё не было тех лет совместного прошлого, которые прощают любые обиды. Я был для неё новым человеком, и сейчас Ксюша решила, что своей истерикой окончательно всё разрушила. Она тяжело, с трудом поднялась с сырой травы. Её всю колотило от пронизывающего октябрьского холода, домашняя кофта насквозь промокла, а забинтованная рука бессильно висела вдоль тела. Ксюша не сделала попытки подойти ближе. Она просто отступила на шаг назад, укутывая себя руками, и посмотрела на меня в последний раз.

— Спасибо, что спас меня, Дань, — её голос прозвучал удивительно тихо, тонко и надломленно, растеряв всю прежнюю злость. — И прости за всё. Я больше тебя не потревожу.

Она повернулась и медленно, волоча ноги от холода и усталости, побрела в сторону своего подъезда. Её одинокий силуэт быстро растворялся в сырой темноте двора. А я так и остался стоять у дороги, глядя ей вслед. Внутри меня почему-то становилось всё холоднее и тоскливее, чем на этой осенней улице.

Нет... Неужели она думает, что из за какой то ссоры мы не будем дружить? Я вообще хочу с ней встречаться. В-С-Т-Р-Е-Ч-А-Т-Ь-С-Я.

Я смотрел вслед её удаляющемуся силуэту, и с каждым её шагом этот чертов ледяной панцирь, который я сам вокруг себя выстроил, покрывался трещинами. Моя гордость, только что казавшаяся такой важной и правильной, вдруг рассыпалась в прах. Каким же я был кретином. Какой же я ужасный...

Раньше я только догадывался, что Ксюша мне нравится. Думал об этом, когда ловил себя на том, что глупо улыбаюсь её дурацким шуткам, или когда караулил её у кабинетов после уроков. Я списывал это на обычную симпатию. Но сейчас, глядя, как эта хрупкая, замерзающая девчонка уходит в темноту, абсолютно уверенная, что осталась одна во всём мире, меня словно током прошибло. Внутри всё перевернулось от страшного, оглушительного осознания. Это была не просто симпатия. Я люблю её. Люблю так сильно, что от одной мысли, что она сейчас закроет дверь и больше никогда мне не улыбнется, у меня перехватило дыхание. Мне стало плевать на её злые слова, плевать на то, как она меня назвала, и плевать на всю эту дурацкую гордость. Если я отпущу её сейчас, я потеряю её навсегда. А потерять Ксюшу для меня было равносильно тому, чтобы самому шагнуть под ту летящую машину.

— Ксюша! — крикнул я, срываясь с места.

Я побежал за ней по мокрому асфальту, на ходу скидывая с себя куртку. Плевать на октябрьский холод, плевать на всё. Я нагнал её уже у самой двери подъезда, успев заскочить в подъезд благодаря выходившему мужику. Я резко схватил за плечо и развернул к себе, не давая скрыться за железной дверью.

Я рванул её за плечо, надеясь развернуть, прижать к себе и высказать всё, что только что понял. Но Ксюша дернулась с такой силой, будто её обожгло. Она вырвалась из моих рук, отступила на шаг назад и прижалась спиной к холодной железной двери подъезда.

В её глазах, тускло освещенных уличным фонарем, не было ни капли тепла — только жуткая, смертельная усталость и испуг. Она посмотрела на мою протянутую руку, а потом — мне прямо в лицо.

— Перестань, Даня. Хватит, — её голос сорвался, она глухо, надрывно закашляла, прижимая забинтованную ладонь к губам. Октябрьский холодный воздух уже сделал свое дело. — Я поняла. Ты прибежал, чтобы еще раз наорать на меня? Сказать, какая я тупая идиотка? Не надо. Я уже всё поняла.

Она сделала глубокий, тяжелый вдох, и из её груди вырвался болезненный хрип. Ей явно становилось хуже, её всю трясло, но она упрямо продолжала смотреть на меня, выстраивая между нами стену.

— Я сама во всем виновата, — тихо, безэмоционально произнесла она, кутаясь в промокшую кофту. — Я виновата перед отцом. Виновата перед тобой. Давай просто поставим на этом точку. У нас не получается нормальной дружбы. Мы только мучаем друг друга. Прости, что втянула тебя в это.

Она резко развернулась, дернула на себя тяжелую дверь подъезда и шагнула внутрь, в темноту. Дверь с глухим стуком захлопнулась прямо перед моим носом.

Она ушла в свою пустую квартиру, заболевающая, абсолютно сломленная и уверенная, что между нами всё кончено, оставив меня наедине с моей запоздалой любовью.

Руки бессильно опустились. Куртка, которую я держал, едва не выскочила из пальцев. Я тупо смотрел на закрытую железную дверь подъезда, и внутри меня медленно, со скрипом проворачивались шестеренки жестокой реальности.

Надо трезво взглянуть на факты. Кто я для неё? Парень, который перевелся в класс пару дней назад. Мы толком и подружиться не успели, как на неё обрушился этот ад. Я прибежал к ней, наорал, обзывал последними словами, а потом стоял как истукан, пока она умоляла о прощении на холодной земле. И теперь я со своими внезапными чувствами…

Они не взаимны. Это очевидно. Она прямо сказала: «мы только мучаем друг друга, давай поставим точку.» Ксюше сейчас нужно искать отца, спасать свою жизнь, а не разгребать мои подростковые драмы. Нет никакого смысла бегать за ней и навязываться, если она сама этого не хочет.

Это осознание ударило по мне с такой силой, что в глазах на секунду потемнело. Горло перехватило тугой петлей. Сердце, которое еще минуту назад бешено гнало кровь, словно превратилось в кусок льда.

Я опоздал. Я всё испортил.

Хорошо. Я не буду её трогать. Раз уж я приношу ей одни беды, я просто исчезну из её жизни, как она и просила. Но оставить её замерзать и хрипеть от кашля в пустой квартире я не мог.

Я натянул куртку, дошел до круглосуточной аптеки на углу и набрал кучу лекарств: жаропонижающие, сироп от кашля, порошки.

Вернувшись к её подъезду, я дождался, пока кто-то будет выходить, проскользнул внутрь и поднялся на четвертый этаж. Я тихо, стараясь не шуметь, повесил пакет с лекарствами на ручку её входной двери. Вложил туда короткую записку: «Выпей таблетки. Прости за всё. Прощай».

Спускаясь по лестнице, я уже всё для себя решил. В этом городе меня больше ничего не держало. У меня есть тетя в другом городе — я давно думал переехать к ней после школы, но теперь сделаю это сейчас.

Переведусь в другую школу, продолжу учебу там, далеко. Так будет лучше для всех. Я просто уеду, чтобы больше никогда не путаться у Ксюши под ногами и не мешать ей жить.

Дома я первым делом пошел в ванную. Включил горячую воду на максимум, залез под струи прямо в одежде и сполз по стене на дно ванны. Горячая вода хлестала по лицу, но я не чувствовал тепла. Меня колотило изнутри. Накатила такая невыносимая тоска, что я не выдержал. Слезы брызнули из глаз, мгновенно смешиваясь с потоками воды из душа. Я сидел там, закрыв лицо руками, и беззвучно выл от бессилия. Я потерял её. Сам всё разрушил.

Кое-как переодевшись в сухое, я сел на кровать и достал телефон. Экран неприятно слепил глаза. Я открыл чат с Серёгой. Он был единственным человеком, который знал меня настоящего.

«Серёг, привет. Я уезжаю. Перевожусь в другую школу, к тетке в другой город. Документы заберу на днях»,

— быстро набрал я дрожащими пальцами.

Ответ прилетел моментально. Серёга, судя по всему, знатно офигел.

«В смысле уезжаешь?! Дань, ты с ума сошел? Какая тетка? Что случилось вообще? Колись!»

Я глубоко вздохнул, вытер глаза рукавом и записал ему длинное голосовое сообщение. Голос дрожал, срывался, но я вывалил ему всё: про Ксюшу, про её пропавшего отца-оперативника, про нашу страшную ссору, про то, как она чуть не погибла у меня на глазах под колесами машины, про её слова у подъезда и про то, как я понял, что люблю её, но уже слишком поздно.

Чат на минуту затих. Серёга переваривал информацию. Потом экран снова замигал от его сообщений.

«Дань, ну ты и дурак, конечно... Но уезжать-то зачем?! За любовь бороться надо, слышишь? Ты просто испугался! Она сейчас в шоке из-за отца, ей плохо, она не соображает, что говорит. Остынь, приди к ней завтра, поговори нормально!»

Я горько усмехнулся и покачал головой, глядя на экран. Бороться? Против её собственного желания? Навязываться человеку, который считает, что я приношу только боль? Ну уж нет.

«Серёг, хорош. Я всё решил. Не надо бороться там, где тебя не хотят видеть. Пожалуйста, не вмешивайся в это. Мой выбор сделан. В школу я больше не приду, вещи собираю», — отправил я. Серёга долго молчал, а потом прислал грустный смайлик.

«Жесть, чувак... Мне очень жаль. Будет не хватать тебя здесь. Мы же с мелких лет вместе».

«Я не навсегда прощаюсь, Серый, — ответил я, и к горлу снова подкатил ком. — Мы с тобой с детства вместе, я тебя не бросаю. Я буду приезжать сюда к тебе на каждые каникулы, обещаю. Будем зависать, как раньше. Просто сейчас мне нужно уехать».

Я отложил телефон в сторону и уставился в потолок. В комнате было темно и тихо. Решение было принято, мосты сожжены. Впереди была неизвестность, другой город и попытка начать жизнь заново, оставив свое сердце на мокрой от дождя октябрьской улице.

* * *

Я захлопнула тяжелую железную дверь квартиры и прислонилась к ней спиной, тяжело и прерывисто дыша. Грудь мгновенно сдавило спазмом, и я зашлась в сухом, надрывном кашле, от которого заболели ребра. Октябрьский холодный воздух уже пробрался внутрь, а промокшая домашняя кофта противно липла к телу.

В пустой квартире было темно. Я заперла замок на все обороты, разулась и на автомате побрела в ванную. Включила горячую воду, на секунду замерла, а потом прямо в одежде шагнула под тяжелые, дымящиеся струи и сползла по кафельной стене на пол.

Горячая вода хлестала по голове, стекала по лицу, но меня всё равно продолжало крупно бить крупной дрожью — то ли от начинающейся лихорадки, то ли от осознания того, что я только что натворила. И тут меня наконец прорвало. Я обняла свои колени, уткнулась в них лицом и громко, навзрыд разрыдалась. Вода смывала мои слезы, но боль в груди никуда не исчезала.

Именно сейчас, сидя на дне ванны, я наконец-то призналась самой себе в том, от чего так долго бежала. Я люблю его. Любила его дурацкую привычку караулить меня после уроков, его улыбку, его голос. Любила то, как уверенно и бережно он бинтовал мои разбитые руки всего полчаса назад.

Но от этого осознания становилось только в сто раз больнее. Я ведь сама, своими собственными руками, только что уничтожила всё, что между нами было.

После того, как я назвала его трусом и выставила из дома, после того, как он кричал на меня на улице от страшного испуга, — нашей дружбе пришел конец. Между нами теперь стояла выжженная земля. Я понимала, что наговорила лишнего, понимала, что он рисковал ради меня своей жизнью на том перекрестке. Но моя вина перед ним была слишком огромной, а страх за папу окончательно доканал мою психику.

Я решила поставить точку, потому что искренне верила: я приношу Дане одни несчастья. В моем разбитом мире не было места счастливому будущему.

Я была уверена, что эта история любви закончилась, даже не успев толком начаться, и теперь я осталась абсолютно, совершенно одна посреди этой ледяной осенней ночи.

Я не спала. Всё тело налилось свинцом, мышцы выкручивало, а к горлу подкатывал горячий ком. Кожа горела. Я приложила левую ладонь ко лбу — сухой, обжигающий жар. Градусник был не нужен, я и так понимала, что у меня сильная температура. Правая рука в бинтах тупо и сильно заныла, стоило мне шевельнуться. Воспоминания о этом кошмаре — папа, дядя Миша, крики Дани, визг тормозов и ледяной душ — обрушились на меня лавиной, заставив сердце больно сжаться. Вдруг в прихожей послышался какой-то странный, тихий шорох у входной двери. Сердце мгновенно ушло в пятки. Папа? Кое-как, цепляясь за стены и качаясь от дикой слабости, я поднялась с кровати. Завернувшись в одеяло, я мелкими шагами побрела по холодному линолеуму в коридор. За дверью уже было тихо. Я осторожно повернула защёлку замка, приоткрыла тяжелую металлическую дверь и выглянула на лестничную клетку.

На площадке никого не было.

Но стоило мне посмотреть вниз, как взгляд наткнулся на ручку двери. На ней висел плотный белый пластиковый пакет.

Нахмурившись от непонимания, я перехватила его левой рукой и занесла в квартиру, заперев за собой дверь. Сил стоять не было, поэтому я опустилась прямо на обувную полку в прихожей и заглянула внутрь. Пакет был доверху забит лекарствами: коробки с жаропонижающими, таблетки от боли в горле, сироп от кашля и растворимые порошки. Именно те, которые папа всегда покупал мне, когда я простужалась.

На самом дне пакета лежал сложенный вдвое клочок бумаги. Дрожащими пальцами я развернула его. На листке быстрым, знакомым почерком Дани было написано всего несколько слов.

«Выпей таблетки. Прости за всё. Прощай».

Я смотрела на эти буквы, и буквы начали расплываться у меня перед глазами. Жар моментально сменился ледяным ознобом. Он приходил. Пока я рыдала в душе, он вернулся, позаботился обо мне, скупил половину аптеки и… попрощался. Это последнее слово — «Прощай» — ударило меня сильнее, чем ор на улице. Оно не было похоже на обычную обиду после ссоры. В нем чувствовалась пугающая, окончательная точка. Я прижала листок к груди, закашлялась и поняла, что вместе с папой я, кажется, окончательно потеряла и Даню.

ГЛАВА 16. Человек который забрал мое сердце

Прочитав записку, я судорожно схватила телефон. Дрожащими пальцами, путаясь в кнопках и едва видя экран из-за слез и высокой температуры, я нашла контакт Дани и нажала на вызов. Прижала трубку к уху. В трубке пошли длинные, мучительные гудки.

Сердце колотилось в горле. «Пожалуйста, Дань, возьми. Ну пожалей меня, ответь...». Гудок. Еще один. Сброс. Он сбросил звонок. Я набрала еще раз. Снова гудки, и снова механический голос сообщил, что абонент занят.

Он просто не хотел со мной говорить.

Задыхаясь от кашля и подступающей паники, я зашла в мессенджер. Пальцы не слушались, забинтованная рука сильно ныла, но я быстро набила сообщение:

«Дань, пожалуйста, не сбрасывай! Зачем ты оставил лекарства? Что значит твоя записка? Почему ты прощаешься?!». Я уставилась в экран. Две серые галочки почти сразу стали синими. Он прочитал. Несколько секунд ничего не происходило, а потом сверху высветилось: «Даня печатает...». Я затаила дыхание. Через минуту пришел ответ. Текст был длинным, и каждое слово ломало меня изнутри, как сухие ветки.

«Ксюш, выпей таблетки, тебе нужно лечиться. Прости, что наорал на тебя вчера. Я не должен был. Ты права, мы только мучаем друг друга, и я приношу тебе одни проблемы. Я уезжаю. Перевожусь в другую школу, в другой город, к тетке. Документы уже забираю. Я больше не буду тебе мешать, лезть в твою жизнь и путаться под ногами. Тебе и так тяжело из-за отца. И... Раз уж мы больше никогда не увидимся, я скажу. Ксюш, я люблю тебя. Давно люблю. Прости меня за всё. Прости, что не смог ничего сделать и продвинуть дружбу на больший уровень. Прощай».

Экран поплыл перед глазами. Жар ударил в голову с новой силой. Уезжает? Насовсем?! Любит?!

— Нет, нет, нет, Даня, стой! — закричала я в пустую прихожую, роняя слезы прямо на дисплей.

Я судорожно начала писать ответ, буквы путались, я стирала их, плакала, пыталась набрать главное:

«Дань, я тоже тебя люблю! Я дура, не уезжай, ты мне нужен!». Я нажала «отправить». Но сообщение не ушло. Рядом с текстом загорелся восклицательный знак. Я посмотрела на его аватарку — она исчезла, сменившись серой пустой иконкой. Статус «был в сети» пропал. Он заблокировал меня. Везде.

Я бессильно уронила телефон на колени и закрыла лицо руками. Из груди вырвался глухой, надрывный всхлип. Он признался мне в любви и просто вычеркнул меня из жизни, решив всё за нас обоих. Он уезжает, уверенный, что его чувства безответны, что он мне безразличен? Нет... Только не это... Я сижу на полу в пустой квартире, сгораю от лихорадки и даже не могу сказать ему, что тоже люблю его больше жизни.

Я стала звонить Сереже.

— Серёга! Пожалуйста, Серёга, возьми трубку! — хрипела я, размазывая слезы по пылающему лицу. Длинные гудки резали слух, пока в трубке наконец не раздался заспанный и встревоженный голос лучшего друга Дани:

— Ксюха? Ты чего звонишь в таком виде? Что с голосом?

— Серёж... — Я зашлась в сухом, раздирающем кашле, хватаясь рукой за грудную клетку. — Пожалуйста... сделай что-нибудь. Сделай всё что угодно, умоляю тебя! Пусть Даня не уезжает! Скажи ему... скажи, что я дура. Он заблокировал меня, Серёж, я не могу до него достучаться! Позвони ему, останови! — В трубке повисла тяжелая, мертвая тишина. Я слышала только прерывистое дыхание Серёги.

— Ксюш... — Тихо и горько произнес он. — Я не смогу его остановить. Он уже в аэропорту. Билеты на руках, он улетает прямо сейчас. К тетке..

— Адрес... — Я задыхалась от жара и слез, поднимаясь на ноги. Голова кружилась, но внутри меня вспыхнуло такое отчаяние, которое заглушило и болезнь, и слабость. — Серёга, какой терминал?! Где он?!

— Ксюха, ты с ума сошла? У тебя же температура, ты еле дышишь! Да и не успеешь ты, посадка вот-вот закончится!

— Скажи мне! — Закричала я, срывая голос.

— Первый терминал... Пулково-1. — Обречённо выдохнул он. Я бросила трубку. Натянула куртку прямо на домашнюю кофту, даже не посмотрев в зеркало на свое бледное лицо и растрепанные волосы. Схватила папину заначку из прихожей, выскочила на улицу и поймала первое попавшееся такси.

— В Пулково! Быстрее, пожалуйста, умоляю, быстрее! — хрипела я водителю, содрогаясь от озноба. Дорога казалась бесконечным кошмаром. Питерские улицы мелькали за окном серыми пятнами, октябрьский туман заволакивал город, а я молила только об одном — чтобы самолет задержали. Чтобы Даня подождал.

Когда такси затормозило у терминала, я вылетела из машины, едва не упав на асфальт. Игнорируя сильную одышку и косые взгляды охранников, я ворвалась в здание аэропорта.

Забинтованная рука ныла, сердце готово было разорвать ребра. Я бежала мимо табло, мимо стоек регистрации, распихивая людей, к зоне вылета. Меня, четырнадцатилетнюю девчонку в полуобморочном состоянии, конечно, никто бы не пустил в чистую зону. Но в Пулково есть огромные панорамные окна, выходящие прямо на летное поле и телетрапы.

Я подбежала к стеклу, тяжело дыша и оставляя на нем следы от влажных ладоней. Огромный самолет уже стоял у "рукава". Пассажиры медленно, один за другим, тянулись по стеклянному переходу прямо в салон. И вдруг среди сотен чужих лиц я увидела его.

Даня шел чуть позади всех, сгорбившись под своим тяжелым черным рюкзаком. Он двигался медленно, словно каждый шаг давался ему с трудом. Я изо всей силы застучала по толстому, звуконепроницаемому стеклу своей забинтованной рукой, не чувствуя боли.

— Даня! Даня, я здесь! Я тоже тебя люблю! Не улетай! — Думала я. И тут, словно почувствовав мой взгляд, Даня остановился у самого входа в самолет. Он медленно обернулся и посмотрел в сторону огромных окон терминала. Наши взгляды встретились сквозь двойное стекло и разделявшие нас метры холодного питерского воздуха.

Я видела его бледное, осунувшееся лицо. Он увидел меня — заплаканную, растрепанную, прижавшуюся к стеклу девчонку в распахнутой куртке с белым бинтом на руке. Даня замер на секунду. В его глазах промелькнуло что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание — удивление, боль и бесконечная, щемящая нежность.

Но мосты уже были сожжены. Документы собраны, а стюардесса сзади уже мягко тронула его за плечо, поторапливая.

Даня грустно, но очень тепло улыбнулся мне в последний раз. Той самой улыбкой, которую я так сильно любила. Он слегка кивнул, словно прощаясь и отпуская всю нашу боль, развернулся и просто зашёл внутрь самолета.

Телетрап опустел. Я осталась стоять у холодного стекла, медленно сползая по нему вниз. Самолет начал медленное движение, увозя от меня человека, который только что забрал с собой мое сердце.

Я вернулась в пустую квартиру в полном беспамятстве. Таксист всю дорогу молча косился на меня в зеркало заднего вида, пока я тихо выла на заднем сиденье, уткнувшись лбом в холодное стекло. Жар уже вовсю выжигал мысли, тело била крупная дрожь, а в груди клокотал удушливый кашель. Кое-как добравшись до дивана, я упала на него прямо в куртке, не снимая обуви, и вытащила разряжающийся телефон.

Первым делом я создала групповой звонок — Сереге и Насте. Мне было плевать, что Настя лежит дома с температурой и я тоже, плевать на всё на свете. Если бы я сейчас не выговорилась, я бы просто задохнулась от этой боли. Они ответили почти одновременно. В трубке раздался сиплый голос Насти и взволнованный шепот Сереги:

— Ксюха? Ну что?! Ты успела?!

И тут меня окончательно прорвало. Сдерживаться больше не было сил. Я рыдала навзрыд, то и дело заходясь в надрывном кашле, слова путались, а из-за высокой температуры челюсть сводило судорогой.

— Он улетел... — Хрипела я в динамик, размазывая слезы по пылающим щекам. — Я бежала к стеклу... А он просто посмотрел на меня, улыбнулся и зашёл в самолет! Понимаете?! Всё, его больше нет здесь!

— Господи, Ксюш... — Ахнула в трубку Настя, и я услышала, как она сама заплакала от жалости ко мне.

— Серега, Настя, я ведь люблю его! — Закричала я, срывая голос до хрипа и задыхаясь от кашля. — Я только на том чертовом перекрестке поняла, когда он меня из-под колес выдернул! А сегодня он написал, что любит меня, и заблокировал! Он улетел, уверенный, что он мне безразличен! Что я его ненавижу! Я не успела... я не успела сказать ему самое главное!

Я кричала в трубку обо всем: о своей вине, об этой дурацкой гордости, о том, как мне страшно оставаться одной в этой пустой квартире, где папы тоже больше нет. Ребята молча слушали мои рваные всхлипы, и только Настя тихонько плакала на том конце провода, а Серега тяжело и шумно вздыхал.

Когда первая волна истерики немного утихла, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть во всем теле и жуткую одышку, я шмыгнула носом и прижала телефон плотнее к уху. Голос стал совсем тихим, безжизненным.

— Ребят... Пожалуйста. Пообещайте мне кое-что.

— Всё что угодно, Ксюх, — глухо ответил Серега.

— Никому. Вообще никому не говорите о том, что я сейчас рассказала. Не вздумайте передавать Дане про мою любовь. Ни вы, ни кто-то еще не должен об этом знать. Раз у нас ничего не получилось, раз я опоздала — значит, такова судьба. Пусть живет там спокойно, начинает новую жизнь. А я... я останусь здесь.

Я отключила вызов, не дожидаясь их ответа, и телефон окончательно погас.

Я натянула одеяло до самого подбородка, чувствуя, как жар уносит меня куда-то в беспамятство. И я уснула.

История с Даней была закончена так и не начавшись. Будет ли у нас ещё шанс? Не знаю. Наверное, нет. Но я люблю его. И ради него я закрою свои чувства на замок. Прости меня, Даня... Что сделала тебе больно...