Закат

Глава, которую никто не читает

Обычно мало кто читает введение от автора, но я чувствую необходимость высказаться, поэтому не проходите, пожалуйста, мимо.

С тех пор как мы сели за Тени (а самые старые наши читатели еще познакомились с нашими книгами с таким названием) прошло невероятно много лет.

Раньше меня всегда удивляло, что некоторые авторы пишут свои романы годами. В юности мы могли за одни только летние каникулы никлепать новый роман. Но со временем, с возрастом эта скорость и страсть улетучивается, ты то и дело думаешь, а надо ли оно тебе? Известным писателем ты похоже не станешь, ведь твои предыдущие книги не то что не снискали славы, более того были провальны в своем релизе, хоть на твой субъективный взгляд становились лучше.

Так вот, с самого начала нашей работы прошло больше десяти лет. Мы давно переросли своих героев, хотя на старте были одного возраста с Кристиной (Максим), при следующем перезапуске уже с Елизаром (Максим)... а время шло и шло. Мы буксовали. Отказались от продолжения Новолуние (хотя в планах у нас были Полнолуние и Затмение от лица Елизара). Вся грандизность наших идей обнищала вместе с нами. Мы попросту сдались.

В какой-то момент мне стало сложно писать потому, что я начал чувствовать, что мой герой как-то хочет помочь своим читателям. Если героиня пытается стать лучше, пытается что-то поменять в своей жизни, недостаточно просто написать и жили они долго и счастливо. Нужно стать как можно ближе к читателю, чтобы он доверился тебе и ты смог повести его за руку вперед.

Надеюсь книга не получилась слишком перегруженной мыслями без каких-либо событий. Многие из нас уходят в книги, чтобы забыться в чужом мире и пережить приключения, но эта часть увы не богата на приключения – это моя точка в этой истории.

Хотелось бы сказать больше, но, наверное, я и без того затянул с началом. Ставьте любимый плейлист, передаю слово Книге.

Приятного прочтения, Максим.

Часть Первая. Возвращение. Глава 1

"Посвящено тем, кого с нами больше нет"

Кристина

Прошло непростительно много лет. Осень. Конец сентября. После нескольких недель дождей, когда лило так, будто все океаны планеты скопились в облаках и извергались на нас без всякой надежды на конец, выглянуло солнце. Облака рассеялись. Пришло любимое всеми бабье лето.

Признаюсь, я из тех немногих странных людей, которые любят дождливые дни, когда небо серое и недружелюбное, когда ты сидишь дома в тепле, укутавшись в теплую одежду и обязательно в теплых носках. День пролетает за просмотром какого-нибудь давно знакомого уютного кинофильма, а когда герои вдруг замирают и нависает пауза, ты слышишь, как дождь шепчет тебе свой долгий рассказ, отбивая его на окне.

При этом всем я безмерно люблю теплую осень, когда солнце отдает остатки своего тепла, когда деревья переодеваются в теплые краски, когда ты возвращаешься вечером с работы и тебе совсем не хочется заходить домой, ведь на улице так хорошо. Прохладно, но небо такое чистое, что там, откуда ушло солнце, ярко загораются первые звезды, а на западе краски заката сменяются саваном ночи. Выдыхаешь серое облачко и шмыгаешь краснеющим носом.

Я люблю осень, даже правильнее будет сказать, что обожаю ее, и именно сейчас, в эту самую пору, после меланхолии дождливых дней в городе, когда я оплакивала свою потерянную работу, я решила наконец-то вернуться туда, где не была столько лет.

Не помню, когда в последний раз я ездила этим маршрутом в деревню на автобусе. Обычно, когда я приезжала на выходные или в отпуск домой к родителям, мы ездили в деревню на машине с папой. После долгих недель разлуки он был готов отодвинуть все свои дела для того, чтобы выполнить любую мою прихоть. Поэтому я даже не имела представления, сколько стоит билет на автобус или в какое время идет рейс. К тому же, маршрута Тетюши – Иоково уже давно не существует.

Помню, когда мы еще учились в школе, а в деревню можно было доехать на автобусе, мы с Максимом часто приезжали на выходные в Иоково. Рейс был удобный: автобус отъезжал в субботу в два часа дня из Тетюш, а прибывал в деревню в три. После уроков мы бежали домой, собирали сумки, Максим приходил ко мне, и после того, как мы подкрепились чаем и печеньками, шли на вокзал.

Автобус, который отправлялся в субботу, всегда был полупустым, потому что многие люди уезжали со знакомыми, которые приезжали в город по субботам закупаться продуктами или другими необходимыми бытовыми товарами. Но в воскресенье он всегда был забит до отказа, и нередко кто-то ехал стоя или опирался на поручни. Когда на улице было тепло и сухо, кто-то сидел на полу. Благо, мне так и не удалось прокатиться таким образом, потому что бабушка всегда загоняла меня чуть ли не первой в салон, расталкивая окружающих, только чтобы я заняла место. В такие моменты мне всегда становилось страшно, не по себе. Дружные и общительные люди вдруг резко менялись в лице, когда приходило время занимать место – только бы им хватило сидячих мест.

Как бы там ни было, сейчас автобусы в Иоково больше не ходят – маршрут был сокращен. Странно конечно, что его сократили, он всегда на мой взгляд пользовался популярностью. Но в этом нет ничего удивительного, ведь деревни и села вымирают. После того как в большинстве из них закрыли школы их увядание только ускорилось. Мне иногда кажется, что наше поколение последнее заставшее золотые дни деревенских каникул.

Мне становится тоскливо, когда я узнаю, что в Иоково опустел еще один домик. Грустно, что деревни в России вымирают со страшной скоростью и спустя какие-то десять лет в некоторых из них совсем исчезнут живые люди, останутся висеть только портреты в заброшенных и заколоченных домах. Призраки. Деревенские каникулы станут чем-то из прошлого похожие на рассказы наших родителей об их трудном пути до школы. Наши дети, скорее всего, смогут себе позволить только фантазии об этом нашем золотом детстве. Деревенские каникулы лягут на одну из страниц книг о вымерших существах.

Я помню, что там даже работала библиотека, и я частенько приходила туда с бабушкой, когда была маленькой. Помнится мне, когда мы впервые пришли туда с моей старшей троюродной сестрой, меня спросили как меня зовут, когда у меня день рождения, адрес бабушки с дедушкой, хотя и без меня прекрасно знали эту информацию. Библиотекарь тогда мило улыбалась мне, вела себя со мной, как со взрослым человеком, хотя я была тогда только в третьем классе. Так вот по дороге в библиотеку сестра репетировала со мной всю информацию, которую я должна была продиктовать сама библиотекарю. Если с адресом дома бабушки у меня не было проблем, то год моего рождения совсем не хотел запоминаться. Я то и дело путала его. И когда, казалось бы, дата моего рождения отлетала от моих зубов, я все равно перепутала числа и неправильно назвала их этой милой женщине. К моему удивлению она по-доброму поправила меня, назвав правильную дату, будто не расслышала и я радостно, покраснев как рак, кивнула ей. Да, так я и хотела сказать…

Сейчас от той небольшой библиотеки, где всегда было что прочитать, ничего не осталось. Заросли сирени и все.

Старенький пазик высадил меня на полпути в селе Кильдюшево и, выстреливая синими облачками, помчался дальше по своему маршруту – остальную часть дороги мне предстоит пройти пешком.

Дорога для меня была не новой, к тому же папа сказал, что с большой долей вероятности кто-то из местных подберет меня. Признаться честно, я была бы не против пройтись пешком. Идти мне конечно немало – около полутора часов, но здесь на дороге среди еще не вспаханных, но убранных золотых полей мне так спокойно и так свободно. Что-то внутри начинает шевелиться и, видя перед собой дорогу, а вдалеке Иоково, я даже приободрилась. Мне часто приходилось оставаться наедине с собой, но я давно не была одна среди бескрайних просторов осенних полей.

Я давно перестала быть той Кристиной гуляющей по лугам в одиночестве, читающей классические романы и представляющей быт их героев. Я давно перестала быть девочкой мечтающей о первой и единственной любви, воображающей, что мир делится на белое и черное, что ее вторая половинка будет такой же, как она, что их любовь будет такой же, как в тех романах. Иногда мне не хватает того чистого и мечтающего ребенка. Иногда мне хочется, чтобы она проснулась во мне, чтобы мои глаза стали видеть красоту этого мира, хочется быть немного наивной и открытой для этого мира. Но с возрастом все растворилось. Детские розовые очки давно разбились или где-то потерялись. Я даже не помню, когда все это закончилось. Не помню уходило ли это медленно или же произошло быстро и незаметно. Мир перестал быть простым. Героизм и благородство осталось исключительно на страницах тех романов или в старых фильмах. Возвышенное и чистое стало чем-то чужим и незнакомым, стало ассоциироваться с инфантильностью и легкомысленностью, а то же героическое с глупостью и незрелостью.

Если одиночество в детстве превращалось в открытие новых магических миров, открывало новые двери и знания, то в зрелом возрасте стало обыденностью. Никакие магические двери уже не открывались, фантазия не рисовала в небесах драконов, а животные не говорили с тобой на твоем языке. Одиночество сейчас это сериал, какие-то фоновые ролики в ютюбе, приготовление еды после работы, домашние дела.

В начале этого лета я решила перечитать «Сумерки». Помню, как они мне нравились, когда я училась в школе, как мне нравились непростые отношения Беллы и Эдварда. Эдвард защищал Беллу, приходил к ней по ночам, как его тянуло к ней, но он отталкивал эти чувства. Но когда я снова села за эту книгу, я поразилась, как нездорово ведут себя герои. Сейчас эти отношения мне сложно назвать здоровыми и романтичными. Если бы кто-то ко мне приходил по ночам и смотрел, как я сплю, я сошла бы с ума. Привет мания преследования и еще огромный список психологических расстройств. А уж любовный треугольник… врагу бы такого не пожелала. Приходилось мне как-то с ним сталкиваться, так вот ничего интересного и красивого в этом нет. Мозговыносящая история.

С возрастом взгляды меняются и это нормально. И все же, как бы странно это ни было, мне иногда не хватает того легкого и доброго ребенка.

Когда я прошла деревню Жуково, передо мной остановилась старенькая проржавевшая насквозь «Нива». Водитель открыл дверь и поинтересовался не в Иоково ли я иду. Машину я узнала, то была та самая красная «Нива» наших родственников, которые жили ниже. Не помню, как звали их, но помню, что старичок был ветеринаром и мои старики часто к ним наведывались по праздникам. Они еще держали столько живности, что меня не могли оторвать от нее и загнать домой за стол. Но за рулем был другой мужчина. На вид ему было около пятидесяти.

В любой другой момент, если бы передо мной остановилась машина и водитель предложил бы мне проехать с ним, я бы отказалась, а про себя заметила бы, что так обычно и начинаются все ужастики, но только не здесь. Здесь в деревнях это обычная практика, что вас кто-то подбросит даже если вы друг друга не знаете и конечно же насиловать и убивать тебя никто не собирается.

Оказалось что это Иван сын того самого ветеринара Якова Савельича. Он военный на пенсии, жил в городе, а после смерти Якова Савельича решил перебраться в деревню к матери. С женой они давно развелись, поэтому в городе его ничего не держало. Здесь в деревне, по его словам, для него началась вторая жизнь. Он отремонтировал дом родителей, оставил всю живность, что жила еще в годы жизни отца, занялся огородом, иногда ходит на рыбалку на реку за домом. Хотя, как он признался, в молодости ни за что бы не поверил, что снова вернется в деревню.

Он высадил меня у старой остановки, исписанной ужасными граффити, чудесным образом не выкорчеванной на металлолом деревенскими. Как раз у этой самой остановки когда-то и собиралась толпа народа по воскресеньям, чтобы вернуться в Тетюши – кто домой, а кто на учебу в техникум или в педагогический колледж.

Тишина. Несмотря на то, что сейчас самый разгар теплого осеннего дня, на улице ни единой живой души, лишь чья-то собака перебежала дорогу, не обращая на меня никакого внимания, и скрылась в заброшенном школьном саду. Когда-то в этой самой школе училась моя мама, а детей, по ее словам, было столько, что на переменах все вокруг звенело от детских голосов. В школьном саду росли яблони, он всегда был ухоженным, а в огороде ученики выращивали овощи, которые уплетали потом всю зиму. Я помню, как мы с Максимом шастали в этом саду, когда школа уже закрылась, а все ее окна были выбиты. Максим тогда порвал джинсовые шорты на колене, перелезая через забор, но дырка ему так понравилась, что он решил ее оставить. Правда, его бабушка не знала о его задумке, и к утру следующего дня заботливо заштопала эту «рвань». Тогда этот сад казался мне жутким и огромным. Мне казалось, что ближе к библиотеке, где тополя и яблони сменялись елями, в тени живет что-то зловещее и голодное. Мы никогда туда не подходили. Сейчас же, проходя мимо этого запустения, прожив много лет в мегаполисе, мне даже смешно это вспоминать. Школьный огород и сад были не больше любого городского сквера, а темный непроглядный угол оказался всего-то парочкой старых елей, близко растущих друг к другу. Ничего страшного, ничего таинственного и необычного.

Мне стало грустно от того, как все обветшало, покосилось, как за деревьями стоит лишь скелет школы уже без крыши, окон и дверей с облупившейся краской, а кирпичные стены сплошь изрисованы похабными картинками и матерными словами. Это зрелище напоминает величественные скелеты китов, покоящиеся на берегах морей и океанов. Некогда величественные, огромные, полные жизни, сейчас же обглоданные, забытые, рассыпающиеся и жалкие.

Пройдя школьный участок я поравнялась со старой трансформаторной будкой у переулка, которая все эти годы исправно служила селу. Отсюда все село было, как на ладони – дома, сады, огороды. На другом берегу речушки, высоко на холме стояло кладбище, на котором теперь покоится и мой близкий человек.

От воспоминаний внутри зашевелился черный влажный клубок, ударяющий меня своими больными шипастыми щупальцами. Каждое его движение причиняло мне боль и, чтобы совладать с ним, мне пришлось переключиться на другие мысли, вспомнить что-то бытовое.

За небольшим квадратом поля между школой и улицей моих бабушки и дедушки, я узнала знакомые и дорогие моему сердцу старые огромные тополя в садике перед нашим домом. Эти великаны всегда служили мне своего рода ориентиром и всегда при виде них мои шаги ускорялись, подгоняя меня в этот теплый, милый и безопасный дом. Вот только за эти годы многое поменялось…

По дороге я никого не встретила, хотя, честно говоря, и не очень этого хотела. В деревне всегда так – кто-то встречается, потом на тебя долго смотрят, затем спрашивают, чья ты. Мне никогда не нравилось представляться, рассказывать, чья я, повторять это, пока не начинают расспрашивать о тебе, твоих родителях и так далее. К тому же, учитывая, что моя компания закрылась, а нас распустили, выплатив неплохую компенсацию, мне совсем не хотелось полчаса объяснять все тонкости мероприятия. К тому же, внутри меня бурлила вина, что я редко приезжаю сюда, и мне постоянно казалось, что другие также в этом винят меня.

А вот и дом. Только глядя на этот самый дом, где я с радостью проводила каникулы, где росла, где меня любили и куда я любила возвращаться, я поняла, что время здесь совсем не замерло, а будто текло быстрее все это время. В некоторых местах на доме желтая краска облупилась и поблекла – его уже долгое время не перекрашивают. На старых оконных рамах был толстый неровный слой белой краски, в некоторых местах заезжающий на стекло, будто владелец дома уже не заботится об эстетике и качестве своей работы или просто напросто не видит. Половицы крыльца, где мы с Максом иногда сидели, когда нам надоедало прятаться на веранде или в моей комнате, обветшали и даже прогнили в некоторых местах. Некогда вытоптанные тропинки перед домом давно поросли травой и от них не осталось и следа. В небольшом садике для цыплят давно никто не был и он тоже порос сорняками – о выращивании цыплят, как в старые добрые времена не было и речи. Только старая липа, все такая же старая стояла на своем месте согнутая в сторону заката, а второй ее прямой могучий ствол стоял рядом и закрывал своими пышными ветвями амбар.

Я не торопилась заходить, прошла мимо дома к липе и замерла рядом с ней примечая запустение и увядание в сараях, в загоне для свиней. Признаться честно, мне совсем не хотелось заходить внутрь, не хотелось сталкиваться с запустением и внутри. Мне больно видеть, как постарел этот дом, больно осознавать, что в то время пока я наслаждалась взрослой жизнью и с каждым годом находила свои плюсы в ней, это место умирало. Затихло, свернулось в клубок и медленно чахло под тяжестью времени и болезни. Я перестала быть девочкой и уехала на учебу в университет, а потом строила карьеру в большом городе, удивляясь себе и не веря своим глазам, что могу быть большим, чем вижу себя сама, а в это время этот, теперь крохотный для меня, домик стоял на краю деревни и ждал меня, смотрел в сторону дороги своими маленькими сереющими окошками, но а я наслаждалась жизнью в городе и даже не подозревала, как он зачах здесь одинешенек. Я с грустью провела рукой по шершавому забору и краска посыпалась под моими руками оголяя серое старое дерево.

С трудом я распахнула покосившиеся ворота, чувствуя как к сердцу приливает тоска и печаль. Деревянные половицы двора прогнили и между ними теперь росла зеленая трава – некогда ухоженный двор был запущен. В углах под крышей был такой толстый слой паутины, что из него можно было соткать носки для зимы. К стене дома была приставлена старая метелка, которой видимо недавно пытались привести двор в подобающий вид, зная, что я скоро приеду.

–– Прости меня, – прошептала я дому, чувствуя свою вину в его увядании.

Может быть, если бы я приезжала сюда чаще, он не постарел бы так быстро. Хотя, какой там быстро, столько лет прошло. Трудно вспомнить, когда я в последний раз забегала в этот еще здоровый и наполненный жизнью двор с рюкзаком, зная, что впереди меня ждут мои классические любимые деревенские каникулы. Это было так давно. Последнее лето здесь правда сложно выбросить из головы и забыть. Именно оно развеяло детский дурман и очарование этого места. Теперь между волшебным детством и моей взрослой жизнью лежало то последнее лето здесь.

Обнаружив, что на крыльце нет обуви, а дом открыт, я сразу же поняла, что мне следует искать в хозяина огороде. Оставив рюкзак, я на цыпочках пробралась в огород, чтобы сделать сюрприз. Осторожно, все еще помня, как сделать это бесшумно, я открыла низенькую зеленую дверь, и выглянула, чтобы найти кого-либо на скамеечке под навесом.

Дедушка сидел на скамеечке с большим красным яблоком в одной руке и с ножичком в другой. Он срезал жесткую для его зубов кожуру и нарезал себе кусочки мякоти, не замечая меня. Но меня раскрыли коты, сидящие рядом с ним. Они встрепенулись, вскочили со скамейки и удивленно посмотрели на меня, пытаясь вспомнить это лицо и запах. Это изменение не осталось без внимания дедушки, и каково же было его счастье, когда он своим скрипучим голосом выкрикнул мое имя и вскочил со скамейки, чтобы обнять меня.

Теперь он казался мне маленьким и щупленьким, хрупким и совсем не похож на того человека, что я хранила в памяти. Мама рассказывала, как часто они с ним ссорятся и спорят из-за того, что он почти не питается. Она привозит ему продукты, а в следующий визит обнаруживает, что часть из них совсем не тронута.

– Приехала! – не веря своим глазам, гладил меня счастливый дедушка своей старенькой шершавой ладошкой.

– Да, приехала. – Сказала я, чувствуя внутри себя странную мне неловкость, будто разговаривала не со своим любимым дедушкой, а с незнакомым мне человеком.

Дедушка отошел на шаг назад, чтобы смерить меня своим помутневшим взглядом. Он был в теплой незнакомой мне фланелевой рубашке, скорее всего мама купила ему взамен его старых. Но на голове у него была все та же выцветшая старая фуражечка, что была всегда на его голове, когда он выходил из дома. То было своего рода деревенское негласное правило. Один из котов спрыгнул к его ногам и потерся о дедушку, призывая снова его погладить.

– Васька, епаймать! – с фальшивой строгостью легонько толкнул кота ногой дедушка.

– Ты как? – через ком в горле, но с наигранной бодростью спросила я у него.

Мы сели на скамейку, а мне сложно было сдержать слезы и ком в горле при виде постаревшего дедушки.

Я безгранично рада видеть его, хочу заобнимать его, затискать, но видя его таким щупленьким мне страшно, что я могу его сломать. Остается только сидеть и гладить его уже не крепкую спину.

– Как-как… – проскрипел дедушка с широкой улыбкой и влажными глазами. – Вот сидим яблоки едим. – Указал он на свою постоянную компанию в виде котов.

– Какие большие яблоки! – Заметила я горку яблок рядом с дедушкой.

– Да, в этом году яблок много уродилось, хоть ушами жуй. Вчера Толика внуки приходили целый мешок набрали, да тут и еще несколько можно собрать. – Указал дед на ковер из яблок под старенькими могучими яблонями.

– Значит завтра приготовим пироги!

Дедушка обрадовался моей идее и как ребенок заулыбался в предвкушении чего-то вкусного, что бывает редко по праздникам, а тут вдруг ему сказали, что праздник завтра.

– Мать каждый раз привозит свежие пироги из кулинарии, но яблочные они печь не умеют. Сколько раз ни привозила, ни разу не понравились. А с курагой и черносливом вкусные.

– А лимонные пироги мама не привозила? – вспомнила я любимые пироги дедушки.

– Нет, лимонные они не пекут. – Расстроено ответил дедушка и протянул мне ломтик яблока.

– Значит надо заказать маме, чтобы привезла лимонов и мы испечем сами. Как у бабушки правда навряд ли у меня получится, но есть их точно можно будет.

Еще немного поговорив с дедушкой в огороде на скамеечке, мы пошли домой пить чай. Я привезла разные сладости для него, другие необходимые продукты должны были привезти завтра родители, поэтому старенький чайник с толстенным слоем накипи уже танцевал на старой плите еще времен моего детства. Как только коты забежали домой они тут же принялись просить у дедушки еды. Он заботливо нарезал им толстенные кусочки докторской колбасы, настолько крупные, что бабушку хватил бы удар.

Пока дедушка хозяйничал на кухне с чайными пакетиками (чай с травами, как раньше, тут уже не заваривали), я отправилась переодеться в свою старую комнату. Не знаю, собирает ли он травы или уже забросил это дело, но дедушка пьет, как я поняла, исключительно заваренный в пакетиках чай. Даже я в городе по-прежнему в дань своему прошлому покупаю чаи и завариваю их сама.

Если снаружи дом постарел и обветшал, то внутри будто не изменилось ничего. Все замерло с моей юности. Не прибавилось правда и вязанных цветов, которыми занималась бабушка за просмотром какого-либо сериала, но ее вещи все так же лежали на своих местах. Принадлежности для вязания лежали на открытой полке под телевизором, на стульчике у шкафа все так же висит ее парадный черный кардиган с аккуратно вышитыми красными маленькими цветочками. Сколько лет он тут висит? Мама говорила, что дедушка не разрешает убирать и трогать ее вещи, поэтому дом сохранился так же. Бабушки давно не стало, но все здесь сохранилось так же будто она вышла на улицу, чтобы собрать последние деревенские сплетни от своих подружек. Бывало она так выйдет на часок, а потом приходит домой и пересказывает все дедушке будто ему это тоже интересно. А дедушка в это время смотрел телевизор и слушал лишь вполуха.

Правда в последние месяцы ее жизни дома витал пугающий и тревожный едкий запах лекарств. Он вытеснил из дома уютный аромат ее выпечки, выгнал мягкий запах безопасности. Будто та ужасная больница пробралась к нам в дом и стала здесь хозяйничать, будто этот запах причина ее болезни и всюду где он, она болеет. Никакая уборка не помогала выгнать это, но получив свое этот запах и та болезнь ушли отсюда, оставили нас в покое забрав дорогого нам человека.

В моей комнате, которая некогда принадлежала моей маме, тоже ничего не изменилось. Все было на своих местах. Кровать в углу, рядом с ней небольшой старый крепкий шкаф с зеркалом на одной двери, к другой двери приставлен стульчик, тот же ковер, на котором мы валялись с Максом. Вообще мы с Максом были как кошки: мы сначала где-то околачивались полдня, потом приходили домой, перекусывали чего-нибудь и отправлялись дальше разговаривать на полу в моей комнате или на веранде. Откуда мы находили столько тем для разговоров? Сейчас уже даже не могу вспомнить о чем мы говорили. Скорее всего, мы обсуждали фильмы, музыку, книги, какие-то школьные сплетни или что-то в этом роде.

В классическом советском серванте в моей комнате на прозрачных стеклянных полках лежали мои старые игрушки из киндеров и другие маленькие игрушки, которые бабушка заботливо хранила, не смотря на то, что у некоторых не было частей тела. Но все равно все они были сохранены по непонятной мне причине. Еще здесь стоял классический дешевый пластиковый будильник, который так и не увидел своих батареек, на котором дешево красовалась надпись «i love you» скорее всего, подаренный кем-то из родственников.

Парочка фотокарточек были приклеены на прозрачную стеклянную дверцу: на них была я, была моя мама, бабушка и дедушка, папа, какие-то наши родственники чьих имен я так и не запомнила. Никто на этих фотографиях еще даже не подозревает о беспощадности жизни, о болезни, о смерти, о потере.

Я вроде и нахожусь в своей комнате, но что-то будто выталкивает меня отсюда говоря, что я здесь чужая, что это место принадлежит другому человеку. Комната теперь казалась маленькой, пустой, чужой. Я чувствую себя некомфортно здесь и боюсь коснуться до чего-либо, будто после моего прикосновения все обратится в прах.

Такое чужое родное место.

Глава 2

После чаепития на моей любимой кухоньке, дедушка отправился смотреть телевизор вкомпании своих котов. Дедушка, как бывало и в моей юности, разместился на своеммаленьком диванчике около окна, диван бабушки он все еще не занимает, хоть он иближе к телевизору. Даже спустя столько лет, он все еще не решился переместиться нанего, оставив это место навсегда за ней. Не знаю представляет ли он ее, лежа на своемдиване. Представляет ли он, как она все еще сидит там посматривая время от временина телевизор, а в руках держит спицы. Бывало она так сидит-сидит параллельно делаядва дела, а когда по телевизору вдруг разворачивается какая-то драма, откладываетвязание, вытягивается вперед к телевизору и завороженно смотрит, впустит лигородская тетка свою провинциальную племянницу к себе в квартиру, в которой каквсегда нет места, но так уж и быть она поможет. После того, как драма заканчиваласьбабушка снова брала в руки вязание и продолжала творить волшебство, превращаяобычные нити в вязанные цветы. Все родственники получали от нее в подарок этипрекрасные творения. Кто-то из зависти говорил, что у него нет времени на такое, ведьхозяйство-хозяйство, кто-то в большим удовольствием принимал их и обнимал отрадости бабушку.

Коты, теперь единственные живые друзья дедушки, после того, как их хозяин нашелудобное положение, тут же вскочили на диван и тоже устроились в свои привычныеместа. Пумба, которого дедушка называл Помбой, лег у него в ногах, а Васька, что любилласку больше своего брата, нагло растянулся у дедушки на груди и мордашкой уткнулсяпрямо ему в щеку. Он всегда так спал, как рассказывала мама после каждого посещениядедушки. Коты заурчали и дедушка провалился в глубокий сон. Забавная картина иневероятно милая.

Разобравшись с грязной посудой и крошками под столом, которые дед то ли не замечал, то ли давно плюнув на уборку дома, просто сметал ногой под стол, я накинула на себястарую бабушкину куртку, которая все еще висела на вешалке и вышла на улицу.

Во дворе уже царила тень и прохлада, но на улице все еще припекало солнце.

В дырявом кармане бабушкиной куртки я нашла какие-то пуговицы и веревочки, которыенапомнили мне о ее привычке находить что-то интересное на улице и запихивать этосебе в карман. Моя бабушка была творческим человеком и любила мастеритьтрадиционные чувашские наряды для своих кукол, куда и пускала все найденныекрасивые безделушки. В детстве я не придавала значения этому ее хобби. Я виделакукол в красивых нарядах, но сейчас они для меня больше, чем просто куклы. Это хоббимоей покойной бабушки, хобби настоящего живого человека, который работая с этиминарядами чувствовал радость и наслаждение. Иногда кажется, что хобби - это что-тодля городского человека, который после работы любит расслабляться, отдавая своевремя и фантазию любимому делу, а что касается деревенских жителей, то их удел - эторабота по хозяйству. Так вот, ничего подобного. Моя бабушка любила в свободное времявязать цветы, создавать наряды для кукол, а наш прадедушка с Максимомсобственноручно вырезал скрипки и балалайки, на которых сам выучился играть. В домеродителей Макса, как семейная реликвия, до сих пор висят его скрипка и балалайка и, по-моему, даже какая-то его награда в рамке. Творческая, однако мы, семейка. Правда, это творчество вроде так и не раскрылось во внуках и правнуках прадедушки. Мы сМаксом пытались что-то написать в юности, хотели стать писателями, но с возрастомэта мечта развеялась, и мы стали обычными людьми, которых поглотила бытовуха.

Во мне всегда жило желание развиваться творчески. Как оказывается его невозможнозадушить, оно всегда просыпалось во время моей работы и творило от моего имени. Такя работала мерчендайзером сначала в магазине одежды, потом в магазине мебелисоздавала вдохновляющие конструкции и испытывала от этого настоящее наслаждениепока наша компания не прекратила свою работу, оставив меня и моих коллег безлюбимого дела. А выучилась я конечно же на инженера. Казалось бы ничего творческоготам нет, но это неправда. В инженерии тоже есть место творчеству, да еще и какому, просто мне не нравилась эта сфера и я решила после того, как закончила университетостаться на своей работе куда устроилась во время учебы. В магазине я уже напредпоследнем курсе получала больше, чем если бы устроилась по профессии. Я нежалею об этом решении. Это конечно не сильно обрадовало моих родителей, но имничего не оставалось, как принять это. Ну какой из меня инженер на заводе? Из-за менятам на второй день уже взлетело бы что-то в стратосферу.

Сейчас я предоставлена сама себе, могу какое-то время не волноваться из-за денег ипонятия не имею куда податься потом. Одна моя коллега сказала мудрую вещь переднашим уходом, что сейчас самое время задуматься о том, чем нам действительнохотелось бы заниматься в будущем. Благо, или нет, у меня нет ни своей квартиры, ниипотеки, из-за которой мне пришлось бы трястись и я могу позволить себе бросить все исорваться сюда в деревню для того, чтобы найти себя, услышать и понять чего же хочетмоя душа.

Вот так заплатив за аренду квартиры на месяц вперед, закинув на всякий случай своерезюме в парочку мест и, оставив ключи своей подруге для того, чтобы она кормиламоего кота, я уехала из Нижнего Новгорода с чистой душой. Были конечно мысли взятьвсю компенсацию и отправиться в банк с первоначальным взносом и купить себе своюнебольшую квартирку, но что-то внутри протестовала от этой мысли. Что-то внутриподсказывало не торопиться, говорило, что нам нужно взять паузу, взять время наразмышление о своем будущем и не гнаться, как ломовая лошадь дальше. Надеюсь, этот внутренний голос меня не обманул. Осталось только разобраться кем бы я хотела имогла быть.

Я никогда не приезжала в Иоково надолго во время бабьего лета. Оно всегда выпадалона учебное время и максимум, что я могла себе позволить приехать сюда на выходные ивот наконец-то я получила то о чем так мечтала в школе. Я в деревне в самый разгарбабьего лета, когда поля еще не вспахали и они золотым покрывалом раскинулись догоризонта, а леса вокруг Иоково залиты самыми разными оттенками красного и желтого, что на фоне голубого неба горят ярче и насыщеннее. Но, увы, я совсем не чувствую того, что ожидала. Не чувствую потому, что не смотря на то, что я получила того, чего желала, я не думала, загадывая это, что нужно учесть много нюансов. Я не думала, что нужнопомнить о том, что есть такое понятие, как время. Нужно было всегда помнить о том, чтолюди вокруг меня не вечны, что эти люди могут уйти навсегда и без них эти каникулы вразгар бабьего лета будут совсем другими, уже не будут иметь своей ценности.

Пока я шла вдоль нашего огорода, заметила, что забор покосился и его давно не чинили. Дедушка запустил свое хозяйство. После того, как не стало бабушки он продал всюскотину и оставил лишь кур, которых из года в год становилось все меньше и меньшебудто они жили от энергии бабушки и с ее уходом уже не способны были плодиться втаком количестве.

Помню, как давным-давно я нашла картинку в интернете, на которой было написано, чтоя хочу прожить на день меньше, чем мой возлюбленный, чтобы не грустить без него. Тогда мне казалось это довольно милым и романтичным, что сказать возраст. Сейчас явижу во что это может вылиться. Вижу, как человек так сильно любящий свою супругучахнет от тоски по ней. Я никогда не подозревала, что дедушка настолько сильно любитбабушку. Иногда он тайком плачет, когда вспоминает о ней. Это может показатьсятрогательно незнакомому человеку: обычный деревенский старичок оказываетсячувствительным и убивается из-за смерти своей супруги. Но мне сейчас это совсем некажется трогательным. Я вижу как больно дедушке и ничего не могу сделать для него, аведь когда-то я была его лучшим другом. Другом, который бросил его один на один сутратой. Вместо того, чтобы быть рядом с ним тогда, когда мы испытывали одну и ту жеболь, я бросила его на родителей и убежала от этой боли, пыталась спрятаться засотней километров, пыталась заглушить пустоту друзьями, вечеринками, пыталасьспрятаться, заглушить чувство вины ложью.

После того, как я сдала выпускные экзамены в школе, мы с мамой поехали поступать вНижний Новгород. Мама всячески противилась этой моей идее, пыталась уговоритьменя поехать учиться в Казань, что намного ближе к дому, откуда я могу возвращатьсядомой хоть каждые выходные, но я была непреклонна. Тогда я не хотела ехать в город, где на каждом углу меня поджидали бы знакомые лица, поджидало бы мое прошлое, мнехотелось начать новую жизнь, хотелось избавиться от всего прошлого. Тогда мнеказалось, что незнакомый город и люди идеальная для этого почва. К тому же я такустала за последние полгода от того, во что теперь превратился дом, что мненеобходимо было оказаться от него как можно дальше, чтобы перевести дух. Зимойбабушка заболела и так не смогла восстановиться.

Я поступила. Была рада, представляла, как заведу новые привычки, новых друзей, перестану быть серой мышкой тенью, притворюсь смелой и эти новые люди так и будутвоспринимать меня.

Я стала смелой и веселой. Меня воспринимали совсем другой, не той Кристиной, чтобыла в школе, что сидела на последней парте и боялась высунуть голову, дружилатолько с мальчиками потому, что с девочками по какой-то причине было тяжело завестидружбу. Ну не сходились мы, а здесь в новом городе у меня появились и подруги идрузья и они поддерживали меня, когда мне было плохо, отвлекали меня, стали дляменя настоящими друзьями.

Но одновременно с появлением новой Кристины, я убила старую себя, считая ее слабой, трусливой, вечной жертвой. Я не подозревала, не задумывалась, что не я была виноватав том, как неправильно поступало мое окружение и избавившись от него я сталанормальным человеком. Ошибкой было убийство себя старой. Сейчас оглядываясьназад, я понимаю, что это она была смелой, была мечтательной и нежной, доброй иоткрытой и часть ее мне бы сейчас пригодилась.

Желая пройтись по своим старым владениям – лугам и полям – я обнаружила, что залето все буйно заросло травой и не осталось и намека на прошлые тропки. Какое-товремя я еще пыталась бороться с природой и продвигалась вперед собирая все колючкисвоими шерстяными носками, но в конечном счете сдалась и повернула назад домой сгрустью на сердце. Будто мои места не хотят впускать меня, будто они меня непризнают. Знаю, это звучит глупо, но что тут поделать.

Я остановилась около липы, чтобы вытряхнуть все, что завалилось мне в галоши, иочистить шерстяные носки от налипших на них растений. Вот и прогулялась, даже неотошла от дома на двести метров. Городская. Остается только смотреть на те леса, нату посадку, некогда бывшую мне такой родной, и разочарованно ловить себя на мысли, что я все еще не получила того, что хотела. Я даже поймала себя на мысли, что, скореевсего, неделю здесь я точно не протяну. Хорошо хоть дедушке не пообещала, что будугостить у него целую неделю. Могу спокойно упаковать свои вещи через три дня ивернуться обратно к родителям на пару дней, а после, сославшись на какую-нибудьнеобходимость, свалить в Нижний.

Нашла время когда приезжать в деревню. Осень, все заросло, дни короткие и впередидолгий скучный и тоскливый вечер дома. Поторопилась я со своими планами. Думалавсе будет просто, но не тут то было.

Не смотря на теплый осенний закат, мне стало как-то невыносимо холодно и печальноот всего этого. Разочарование в этом месте, разочарование в себе, разбитые фантазии. Это место никогда не станет для меня снова таким, как раньше, глупо было на эторассчитывать. Глупо было полагаться, что я приеду сюда, время отмотается назад и явприпрыжку пущусь по лугам и полям, а птицы будут вить мне венок из цветов, как будтоя какой-то персонаж из диснеевского мультфильма.

От разочарования и обиды даже слезы навернулись на глаза и вся боль этого миравдруг сконцентрировалась во мне и как плотина перестала выпускать все наружу.

Три дня, Кристина. Три дня и мы уедем отсюда, этого будет достаточно и для галочкиперед дедушкой и для меня. Можно будет как-нибудь приехать в отпуск летом или жевесной, когда все здесь начнет оживать. Да, да, отличная идея. Пообещаю дедушкеприехать в отпуск весной. Правда не знаю, получится ли, потому что если я устроюсь нановую работу, первые полгода меня навряд ли отпустят в отпуск. Значит, приеду летом. Летом дни длиннее, деревня повеселее, к тому же летом у меня точно получится найтисебя. Я ведь всегда больше всего времени проводила здесь летом. Решено. А сейчасбудто ничего не случилось, нужно притвориться, что все в порядке, чтобы дедушка незаметил неладного. Кроме того, нужно забросить удочку и предупредить его, что яприехала на три дня.

Подло. Да, подло, но что поделаешь. Город зовет меня обратно. Зовет меня накрытьсяодеялом, включить сериал и, обняв кота, проглатывать сезон за сезоном. Теперь Иоковостали для меня чужими, чужими для взрослой женщины.

Когда я зашла домой дедушка еще спал, но коты услышав меня спрыгнули с него, чемпотревожили его сон. Подумали, что я хочу их накормить, старички.

– Гуляла? Ну как там? Все на месте? – поинтересовался с улыбкой дедушка.

Он всегда улыбался, когда разговаривал со мной, когда расспрашивал меня о наших сМаксимом приключениях. Наверное, из-за его теплоты мне всегда и хотелосьрассказывать ему как можно больше подробностей о наших походах, о том, что мывидели и том, что не успели посмотреть из-за того, что нужно было возвращатьсяобратно домой, чтобы бабушка не волновалась.

Я натянуто улыбнулась ему, рассказала, как пыталась прорваться через заросшиетропки, но бросила свою затею. Дедушка согласился с тем, что ходить сейчас тамнереально. Никто на улице больше не держит скотину, чтобы косить луга или пасти наних кого-то.

Ужинали мы при моем скупом рассказе о жизни в большом городе, о работе, друзьях, отом как изменился Горький. Над нами тускло горела лампочка, отбрасывая длинные тенив углы, а когда кто-то из нас жевал или молчал, было слышно, как тикают над столомстарые настенные часы.

Дедушка лег спать в восемь часов, оставив меня один на один с моими мыслями. Хорошо хоть я скачала пару сезонов нового сериала, зная, что в деревне мне можетбыть скучно по вечерам. В наушниках в темноте я долго смотрела серию за серией, всееще ощущая тоску и разочарование внутри себя. Кровать казалась мне неудобной, и какя раньше на ней спала?! Я долго не могла уснуть.

И только на миг, когда я вышла во двор, чтобы, покрывшись от страха мурашками, сходить в туалет, прислушиваясь к каждому шороху, я почувствовала что-то странное, когда подняла глаза на ночное небо. Небо было необычайно темным, но не чернымпроглатывающим все. Оно было глубоким и бесконечным и в этой бесконечности наменя смотрели миллиарды самых разных звезд. Некоторые из них уже умерли, другиебыли совсем молоды. Небо поглотило меня и я долго вглядывалась в эту бесконечностьне чувствуя в ней никакого холода. Даже страх куда-то улетучился. И вот в это самоевремя, что-то стало другим, что-то легонько шевельнулось во мне, перевернулось надругой бок, чувствуя, что сон вот-вот прервется и снова исчезло. Исчезло, как сон. Исчезло оставляя после себя лишь еле уловимые ощущения чего-то, но чего сказать иописать не получается. Что-то такое, как… что-то вот прямо на кончике языка, но что…

Выдохнув белесое полупрозрачное облачко в бесконечно синее и звездное небо, явернулась в свою теплую и мягкую постель и тут же провалилась в сон.

Глава 3

За время жизни в городе я привыкла в выходные не подниматься из постели раньшедевяти утра, и боялась, что в деревне у дедушки тоже буду позволять себе сон до обеда. Не то, чтобы тут было множество дел по хозяйству, да и дедушка, в отличие от бабушки, никогда не мешал мне спать, но я все равно чувствовала неловкость при мысли, что онтам будет стараться ходить на цыпочках из-за того, что я все еще сплю. Именно поэтомуя на всякий случай поставила себе будильник на полвосьмого утра – дедушкапросыпался обычно часов в семь, а за дополнительные полчаса к моему сну ничего неизменится. К тому же в отличие от него, я не ложусь спать вместе с курами всемь-восемь вечера.

И каково же было мое удивление, когда я обнаружила, что проснулась с первыми лучамисолнце раньше выставленного мною будильника. И проснулась я окончательно, непросто открыла свои нежные очи и обнаружила, что у меня еще есть время поспать, сладко зевнула и перекинулась на другой бок, чтобы не заработать себе пролежни. Глаза открылись, как у робота и я почувствовала, что выспалась.

Мобильный интернет у дедушки дома совсем не ловил, поэтому посидеть в интернете попривычке у меня тоже не получилось.

За все последние года я, и уверена не одна, привыкла после того, как проснулась тут железть в телефон, чтобы проверить, что нового там случилось у моих знакомых и друзейза ночь. Но здесь, где не то что интернет, дай Бог мобильная связь бы работала, яобнаружила, что мне нечем заняться в постели.

Читать мне не хотелось потому, что это надолго, поэтому я села на край кровати ипросто уставилась в окно, за которым по пожелтевшей траве перед домом ползлиутренние золотые лучи солнца, прогоняющие ночную тень. Одна за другой дощечкизабора загорались от солнечного света, будто это клавиши пианино, по которымневидимый музыкант пробегается своими волшебными пальцами.

И тут меня осенило.

Как-то в прошлом, я начинала читать книгу «Путь художника» Джулии Кэмерон, чтобыразбудить в себе Творца по совету психолога и что-то поменять в своей жизни. Далекопо книге я не продвинулась, в конечном счете осилила ее до главы «Утренние страницы» и подарила Максу потому, что он в тот момент тоже нуждался в творческомпробуждении.

Честно говоря, я уже даже не помню в чем был смысл тех упражнений с утреннимистраницами и к чему они должны были привести, но для себя я нашла отличную вещь ввиде дневника и рефлексии. Утренние страницы предполагали собой практикунаписания трех страниц на бумаге обо всех своих мыслях, обо всем том, что роется поутру в твоей голове или о чем-то, что пришло с тобой с вечера. Перечитывать утренниестраницы не советовали и делиться ими тем более. Ты можешь писать что угодно, главное написать три страницы с утра. Помню, автор книги даже заявляла, что такимобразом ей пришла идея для нового романа. Ко мне никакие идеи для новых романов неприходили, но эта практика не раз выводила мои мысли из ступора или помогаларазобраться в себе. Просто пиши о чем думаешь.

За годы эта практика превратилась у меня просто в личный дневник в видезапароленного документа на ноутбуке. Я уже не отсчитывала три страницы, потому чтотри страницы печатного и рукописного текста совсем разные материи, и заканчивала сними тогда, когда чувствовала, что выговорилась. А писала я теперь их не только поутрам, но и днем и вечером, если чувствовала в этом необходимость. Голову этопомогает прочистить однозначно. Но, к своему сожалению, должна признаться, чтописала я утренние страницы не каждый день: иногда забивала на них месяцами и, открыв документ, обнаруживала, что последняя запись была сделана чуть ли не вначале сезона.

Не заправляя постель, я села на свой детский стульчик, который сейчас мне был на паруразмеров меньше и грозился в любой момент рассыпаться подо мной. В гордомпредвкушении от себя такой большой молодчины, я достала ноутбук, нашла документ, пролистнула в оглавлении до последней даты и провалилась в чистый лист. В чистыйлист пока еще не впитавший мое нытье или жалобы, в чистый лист, который былокощунством марать утренними мыслями и минутными паузами после сказанного, нонедосказанного. Но сегодня я беспощадна к этой чистоте и невинности.

Мои пальцы зашелестели по клавишам. Я рассказала утренним страницам, как вчераприехала в деревню, как мне некомфортно было находиться в этом доме, как мнехотелось вернуться обратно в город потому, что это место стало мне чужим. Я ругаласебя за то, что утратила родство с этим домом и этими лугами, полями, лесами. Пожаловалась на чертову траву, которая вымахала так, что не пропустила меня к моимлюбимым местам. Не забыла я и пожалеть себя потому, что это нормально приехать на, так сказать, каникулы спустя столько лет и не чувствовать того же, что и раньше. Рассказала я и о том, что мне немного жутко было ложиться спать в этом доме, где нестало бабушки и иногда я прислушивалась к шорохам в доме, страшась, что обиженнаяона придет меня бранить и отчитывать за предательство.

Я писала, писала, писала. А потом утренние страницы подсказали мне, что ничего немешает мне сейчас прогуляться по утру около дома и подышать свежим морознымосенним воздухом.

Так я и сделала, поставив точку на сегодняшнем дне и закрыв крышку ноутбука. Я дажепозволила себе не заправлять постель, чтобы не упустить мое смелое решение. Самабы я ни за что не решилась на такое мероприятие, скорее всего я пролежала бы впостели в ожидании, когда дедушка заскрипит половицами в сторону кухни. Но утренниестраницы подарили мне отличную идею и я не могла ее проигнорировать.

Как вор я прокралась на кухню, схватила с вешалки бабушкину куртку, даже не сталанадевать ее – решила сделать это в сенях, чтобы лишний раз не привлекать вниманиекотов. Улыбаясь сама себе я вышла во двор, где все еще царили сумерки и сон, осторожно отперла ворота и вышла на улицу.

На улице оказалось тихо и как-то по-странному нежно и сонно, как будто какое-топуховое одеяло накрыло всю улицу, и я сейчас ползала под ним наслаждаясь этоймягкостью и неповторимой осенней свежестью. Что-то невидимое потянуло меня зарукав куртки в сторону липы, потом по магическим образом появившейся за ночьтропинке повело меня к лугам. А как только я прошла границу нашего огорода, яскользнула в высокую выжженную летним зноем траву и, собирая высокими резиновымисапогами тысячи утренних капель, поплыла дальше. Трава, что вчера силками непускала меня вперед стала вдруг податливой, ласкала мои сапоги, омывала их от пыли, что сковала их в гараже. Мои грязные и пыльные сапоги вдруг стали чистыми иблестящими в утренних лучах. Они переродились.

Я долго шла вперед, узнавая некоторые места и удивлялась другими, которые сталисовсем неузнаваемыми. Некогда крутые склоны стали пологими, а какие-то обрывы измоей юности перестали быть крутыми и сползли чуть ли не до самой реки, став новойгоркой. Одни муравейники исчезли, но вместо них появились новые. Молодые побегидеревьев, что во времена наших с Максимом прогулок, были больше похожи на лысыепалки, торчащие из земли, стали пышными деревьями и изменили это место. Я дажевспомнила тот самый овраг, где много-много лет назад я скатилась во время погони заЕлизаром. Господи, что тогда мною управляло. Да, и было ли это правдой? Может быть, это всего лишь одна из моих попыток написать свой первый роман и я все выдумала. Нотеперь никакого крутого оврага тут не было. То место, по которому я никогда бы раньшене осмелилась спускаться без какой-то важной необходимости, под силой дождей ивремени съехало вниз и превратилось к небольшую яму.

Как грустно и интересно одновременно. Это место выгладилось со временем. Интересно, до конца моих дней, превратится ли оно в ровное поле? Будет ли хоть мимолетнонапоминать это дорогое моему сердцу место то, что я видела в детстве?

Я бы дошла до посадки около Красной Звезды, где так часто гуляла в юности. То местодля меня всегда было загадочным и таинственным. Оно казалось мне вырванным издругого мира и заброшенным в наш. Казалось дыркой в пространстве и времени междуразными мирами. Но пройдя половину пути, я решила повернуть назад потому, что влюбой момент мог проснуться дедушка и обнаружить, что меня нет дома. Я непредупреждала его о своей утренней прогулке, поэтому вернусь-ка я назад, а завтранепременно дойду до своего места назначения. Должна же я перед отъездом побыватьтам и отметиться перед своими подругами соснами. Может быть и там многое чтоизменилось за эти годы. Кто знает. Завтра посмотрим.

Дедушка сидел на кухне с чашкой чая и печеньями и читал вчерашнюю газету.

– Ты куда пропала? – без строгости или осуждения спросил он из любопытства.

Может быть, он и волновался, может быть, даже решил, что я убежала ночью, неутруждая себя заправкой кровати, но вида он не подал. Сидел там, где сидел обычно, когда я приходила домой и обнаруживала его на кухне.

– Ой, – устало выдохнула я, стягивая шапку и платок, повязанный на манер шарфа. – А япроснулась утром рано и решила, почему бы не прогуляться, аппетит нагулять.

– Ничего себе! – удивился дедушка, отодвигая газету в сторону и отдавая все вниманиемне. – Чаю налить?

– Я сама, сиди-сиди! – остановила я рукой дедушку.

Я, по-хозяйски не снимая куртки, прошла к плите за чайником, рассказывая по путидедушке про утренние страницы, про то, как все изменилось вокруг, про деревья иовраги, про поля и леса, про золотые листья и нереально красиво осеннее ясное небо.

Дедушка, как и подобает хорошему слушателю, слушал меня внимательно и неперебивал. Не уверена даже, что ему было это интересно, но как альтернатива радиоили телевизору вполне сгодится. Потом рассказ плавно перетек в какую-то историю сработы, над которой в конце концов мы оба посмеялись.

Вот так начался мой второй день в деревне. Неплохо, ведь я совершила подвиг в своихглазах, написав утренние страницы и выйдя на прогулку. Но не могу я назвать это утро ихорошим, потому что в моей памяти навсегда отпечаталась картина такого утра, когда нанашей маленькой кухоньке мы сидели втроем и громче всех говорила бабушка, становясь центром это маленькой деревенской вселенной. Сейчас бабушки не было и, не смотря на то, что дедушка был отличной компанией, мне очень сильно захотелось, чтобы дверь в гостиную со скрипом открылась и к нам спустилась бабушка. Мне оченьсильно захотелось, чтобы она спустилась и выдала какую-нибудь саркастическую шутку, а потом присоединилась к нам в своем платочке повязанным по-домашнему на затылкеили без него и мы втроем снова станем одной семьей. Она в своем передничке, вкотором ходила утром, когда была занята завтраком и утренними домашнимидеревенскими делами. Дедушка, который, накормив всю скотину, заходил домой вуличной одежде и получал от бабушки автоматную очередь чувашских бранных слов. Онтогда то ли специально, то ли нет, делал вид будто не слышит ее и проходил с ведром ккрану с водой, чтобы напоить Ласку. Мне так хотелось, чтобы он не становился такимстареньким, щупленьким, слабовидящим и слабослышащим.

После завтрака дедушка даже разрешил мне не заправлять постель потому, что ему всеравно и он не заходит в мою комнату. Но я не стала соглашаться на заманчивуюавантюру потому, что, во-первых, меня приучили заправлять постель с самого раннегодетства и я и представить себе не могу, как так оставить ее, а во-вторых, сегоднядолжны приехать родители и мама начнет ворчать до самого отъезда из-за этого. Скажет, что можем вообще не одеваться, не умываться и жить, как пещерные люди.

Перед приездом родителей, включив музыку на полную громкость, что, по словамдедушки, совсем ему не мешало, я вычистила весь дом пройдя по всем углам, найдя всетайники с крошками дедушки и места, на которые видимо и мама уже закрывала глаза вовремя генеральных уборок дома. Я не трогала лишь вещи бабушки, оставила их на своихместах: вязание все так же лежало на открытой полке под телевизором, но уже без пыливокруг, кардиган так же висел на спинке стульчика, а на вешалке все еще висели ееплатки и куртки.

После уборки я порядком устала и решила позволить себе передышку, устроившись накрыльце. Воздух на улице уже прогрелся и от утреннего холода ничего не осталось. Яотдала свое лицо в теплые ладони солнца и сидела так с закрытыми глазами простонаслаждаясь моментом. Сидела и ни о чем не думала.

Родители приехали позже – после обеда. Мама как всегда привезла кучу пакетов спродуктами дедушке, не забыв проверить, как поживают прошлые покупки. Дедушкаснова не притронулся и к половине. Мама утрамбовала замороженную еду вморозильник, всячески чертыхаясь, пока папа обходил дедушкины владения и примечал, что нужно будет починить. Родители изо всех сил пытались сохранять это место живыми ухоженным, но за что бы они не брались, разваливалось что-то другое. Они неоставляли попыток поддерживать жизнь здесь, но это место больше не хотело жить. Оностало чем-то вроде человека в коме, надежда на пробуждение которого давно покинулаего близких и они продолжают навещать его только из-за того, что так заведено, аостановить его фальшивую жизнь не позволяют нормы морали.

Починили одну часть палисадника, после зимы рухнула другая часть; починиливодопровод в огороде, пробило трубу где-то под домом; покрасили ставни, а веткаотвалившаяся во время урагана выбила окно. Все, казалось, шло не так. Все, казалось, противится этому продлению жизни. И имя этому «что» – дедушка. Он не хотел жить безнее и говорил нам это иногда, а с его щек срывались слезы. Мама каждый разупрашивает его переехать к нам в Тетюши, где она сможет о нем заботиться, где ненадо ходить в туалет на улице, где всегда будет горячая свежая еда, но он противитсяэтому. Говорит, что дом, который он возводил своими руками растащат, что выбьют окна. Нет, он ни за что не оставит свой дом и спать в чужом месте, даже если это дом егородной дочери, он не сможет. И так было из раза в раз, во время каждого посещениядедушки, после каждой очередной поломки, которую он пытался починить сам, но у негоне получалось и родители узнавали об этом только тогда, когда наведывались к нему спроверкой по выходным.

Телефоном дедушка так и не научился пользоваться. Бабушка быстро освоила егопотому, что это чудо техники позволяло ей связываться с родственниками в любой частистраны. А дедушка не хотел этого. Он не хотел, как я поняла для себя, каждый деньотчитываться маме. И мама каждый раз билась головой о его стену, приводила своидоводы, говорила, что сейчас нет необходимости ходить к соседям с телефоном, чтобывызвать в случае чего скорую. Он замкнулся, замкнутым таким он был не всегда.

После смерти бабушки, какое-то время, наши деревенские родственники регулярнонавещали его, а позднее перестали. Редко кто наведывался к нему теперь кроме мамы ипапы. Его оставили одного в этой небольшой деревне наполненной родственниками. Оставили совсем одного наедине со своей утратой и никто не мог представить каковоему было без нее. Никто не мог вообразить себе, что деревенский мужик тоже способенна чувства и ему нельзя оставаться одному, ему будет куда легче перенести утрату вкомпании с людьми. Но его оставили одного. Грустно. Внутренняя боль или потерячеловека, с которым прожил всю жизнь, это вам не сенокос или картошка куда слетаетсявся деревня, чтобы помочь.

А что сделала я для него? Приезжала ли я сюда в отпуск? Нет. Всего на день. Приезжалаутром с родителями, а вечером уезжала обратно в Тетюши, оставляя его в воротахмашущего нам рукой и сдерживающего слезы, тревожащегося, что может видеть меня впоследний раз. Я не думала тогда об этом. По какой-то причине эти мысли сейчас самисобой нашли брешь в моей голове и вышли из тени. Я не лучше этих родственников. Аможет быть даже хуже потому, что меня он считал своим маленьким другом. Друг, чтовозвращаясь с прогулки с Максом, рассказывает о каких-то следах, о каких-топаранормальных вещах.

Я тоже бросила его, тоже оставила одного в этом разваливающемся и умирающем доме.

Пока мама сервировала стол, чтобы выпить чая перед дорогой, она попросила менясходить в огород за зеленым луком, который все еще не сдавался и спокойно себезеленел на грядке. Солнце уже заползало за золотые поля на западе, но на улице всееще было тепло.

Я нарезала лук, но не торопилась возвращаться в дом. Я осторожно открыла низенькуюдверь кладовой, где в погребе раньше старики хранили картошку и свеклу. Сейчаскартошку там уже не хранят потому, что не сеют ее в таком количестве, да и свеклу тоже– надобность в ней исчезла после того, как продали всю скотину.

Под крышей все еще висели корзинки, которые дедушка когда-то плел сам. Пыльные идырявые, они напоминали какие-то модные абажуры. В углу были приставлены ржавыелопаты, вилы, мотыги, а на полу на крышке старого погреба лежали исхудалые фуфайки, которыми когда-то накрывали вход. Все заволокло толстым слоем пыли, как в каком-тозаброшенном музее.

Помню, как мы приезжали с родителями так же осенью по вечерам, дедушка заканчивалсвои дела по двору, а бабушка сидела на маленьком деревянном стульчике в огородесреди куч свеклы и отрезала ботву, чтобы позже отправить всю свеклу в погреб. До сихпор отчетливо помню ее маленький силуэт в серой вылинявшей рабочей куртке с двумяслоями платков на голове, один из которых бордовый с золотистыми нитями. Она тогдане ждала нас, заработавшись и уйдя в свои мысли, она не слышала, как я на цыпочкахподбираюсь к ней по раскопанным грядкам. Иногда я подбиралась к ней вплотную, аиногда она то ли услышав меня, то ли почувствовав своим любящим сердцем, оборачивалась и обнаруживала свою внучку. Тогда она вскрикивала от радости, а яобнимала ее теплую и так сладко пахнущую осенним яблоками и пылью. Мы начиналитараторить без умолку, я помогала ей накрыть свеклу ботвой на ночь, брала заботливоее стульчик и, немного похромав из-за отекших ног, бабушка вела меня домой. А солнцемедленно заползало за золотой горизонт еще не вспаханного поля, и в окне выходящемв огород загорался свет на кухне, где громко что-то говорил дедушка, где папа кивал сгазетой в руках, уплетая что-то со стола, где мама сновала взад-вперед по кухне с едой, а бабушка стояла в центре кухни и, даже не сняв ни один из платков, пыталась доказатьдедушке свою точку зрения на его историю.

На глазах наворачиваются слезы от обиды, что этого больше никогда не повторится, чтотогда я даже подумать не могла, что нужно взять камеру и заснять каждый миг этоговечера, потратить всю память на телефоне только для того, чтобы этот миг остался нетолько в моей голове. Чтобы этот вечер не вымыло из меня никакое проклятое время, чтобы помнить какого цвета тогда были носки и передник у бабушки, чтобы запомнить тухитрую ухмылку дедушки, когда он добивался своего и бабушка повышала голос потому, что он неправильно рассказывает, потому что он глухой, глухой и все тут.

Протерев слезы, не найдя никого в огороде, с тяжестью в груди я вошла домой, подугасающее эхо воспоминаний.

Глава 4

Поставив точку в утренних страницах, заправив на этот раз постель, я взяла старенькийтермос, который нашла вечером в кладовке, залила в него травяной чай и отправиласьна мою вторую одинокую утреннюю прогулку. Одиночество в ней совсем не карало и небыло поводом для грусти и тоски, наоборот, мне было приятно находиться здесь одной иотдаться во власть вихря мыслей в голове. Этот вихрь немного подчистился утреннимистраницами и теперь в нем не было места для того негатива, что остался взапароленном документе на моем ноутбуке.

В первый день я переживала, что у дедушки больше нет трав для чая, но как же я вчерабыла рада, когда мама сказала, что она собрала травы летом и они готовы для того, чтобы их кто-то заварил. Просто дедушка немного обленился и не хочет этого делать. Так что в моем термосе плескался горячий чай, насыщенный солнцем и ароматом летаэтого места.

Свежий воздух скользил в меня невероятно легко. Я тут же наполнилась бодростью, ещедаже не успев отойти от дома. Сегодня я дойду до своей любимой сосновой рощи ипроверю, все ли там на месте.

Забавно, что по пути в посадку сегодня, я заметила что не все в моих лугах изменилось. Оказывается, многое сохранилось таким же, как я это помнила, и даже тропинка, котораязаросла за нашим домом, каким-то чудесным образом снова стала отчетливой там, где явчера повернула назад. Она снова вынырнула из травы и повела меня вперед. Поспешно я разочаровалась и отчаялась в этих изменениях. Поспешно я попрощалась сместами моей юности. Никуда они не исчезли, не сравнялись с землей после столькихлет. Да, бывшие прутики стали деревьями, да, какие-то холмы съехали, но все этиизменения создали новый ландшафт, который теперь придется исследовать заново, снова пройтись по старым местам и заметить, как они преобразились.

Моя мама часто лжет своим друзьям, что у меня есть молодой человек и мы с ним чутьли не живем вместе. Из-за это я даже перестала постить в соцсетях фотографии своейжизни. Я была категорически против ее лжи, но когда она начинала допрашивать меня омоих знакомых, я решила, что просто перестану так часто делиться личной жизнью. Японимаю, почему она так делает. Мне не близка эта философия, но я понимаю ее.

Я уже взрослая женщина и почти все мои одноклассницы выскочили замуж и нарожалине одного ребенка, а я все еще в девках бегаю. После каждого моего расставания сочередным молодым человеком она расстраивалась больше меня. В какой-то моментмне даже начало казаться, что она одержима моим замужеством, внуками, будто вся еежизнь только из этого и состоит. На мои попытки доказать, что для меня это тоже важно, но куда важнее разобраться в своей жизни и понять почему у меня ни с кем не клеится. Я не хочу торопиться только потому, что так заведено в консервативном обществе. Наэти доводы мама только кивала головой будто соглашаясь со мной, но все равно стоялана своем.

Мне было так больно и так стыдно, когда она при встрече с какой-то знакомой при мневдруг начинала лгать, что я живу с молодым человеком и мы задумываемся о свадьбе. Втакие моменты я захлебывалась от обиды. Неужели, кричала я внутри себя, тебе кудаважнее мнение этой женщины? Неужели тебе куда важнее чужое мнение и страх бытьматерью девушки с другими взглядами на жизнь? Неужели так сложно принять иуспокоиться, что несмотря на свой возраст, я могу все еще позволить себе не выскочитьзамуж? Мир сейчас другой, и у моего поколения другие взгляды. Да, мои одноклассницывышли замуж, но люди из моего круга, некоторые даже старше меня, относятся к бракукуда проще и полностью поглощены наслаждением жизнью, карьерой, путешествиями. Вкакой-то момент я даже начинаю подозревать, что давно перестала отстаивать своюточку зрения и перешла на оправдания. Я оправдываюсь перед ней и другими людьми, почему я такая. Я не отстаиваю свои границы, а лишь оправдываюсь, почему я не такая, как они.

Возможно, даже из-за этого я менее разборчива в выборе партнеров. Я начинаюотношения с первым, кто мне кажется подходящим для создания семьи, а потомразочаровываюсь, когда он не соответствует моим ожиданиям. И самое ужасное, что прирасставании я еще и оскорбляю его за то, что он не тот самый. Потом я отчаиваюсь идумаю, что не найду никого другого, уже планирую, что мы с моим котом скоро заведемеще парочку мохнатых друзей и никто нам не будет нужен. А все почему? Потому чтокто-то не может принять и успокоиться, что выходить замуж необязательно в двадцатьлет. Мир не зациклился на одном этом.

Я зла и обижена на нее из-за этого, поэтому редко приезжаю домой к родителям. Обычно нам удается удержать мир и любовь только первые часы, а потом мыпринимаемся кричать друг на друга. Потом мы еще час не разговариваем, а затем идеммириться друг к другу. Плачем иногда потому, что временами сказанные слова ужслишком жестокие. Прощаем друг друга и так до следующего раза пока онабесцеремонно не перешагнет мои границы.

Я люблю ее. Очень сильно люблю и за каждое сказанное слово я корю себя еще долгиенедели. Мне невыносима картина, когда она приходит ко мне с красными выплаканнымиглазами извиняться. Приходит ко мне в комнату, садится у моих ног и начинает себялегонько ругать будто человек со стороны. Соглашается со мной, говорит, что конечноэто нормально. Пересказывает мне мои же слова и подписывается под каждым, а потомвдруг случается неуловимое изменение и она переходит на снисхождение, которое, какмне кажется, она и сама не замечает. И именно от него мне становится больно и японимаю, что все что она говорит, она говорит лишь для того, чтобы со мной помиритьсяи не совсем верит в свои слова. Говорит их только для меня, но не для себя. Сама онасчитает все так же, как до этой ссоры. Она не говорит об этом открыто но, я улавливаюэто в ее словах, в ее интонации и больше разочаровываюсь в себе и в ней. Потом ясоглашаюсь с ней и даю то, что она ждет.

Я лежу на своей кровати, она сидит в моих ногах и я знаю, что все это повторится. Язнаю, что ее мировоззрение не изменилось. И в этот момент я чувствую, как умираю. Ячувствую, как мостик между нами разваливается и я закрываюсь. Перестаю чаще ейзвонить, хотя казалось в последнее время мы стали ближе. Папа спрашивает почему яреже звоню маме, не понимая и не зная, что поменялось, а я не отвечаю ему. Это делокаждой из нас. Просто вместо того, чтобы принять свою дочь, моя мать пустила мнепыль в глаза и осталась при своем мнении. Осталась в своих рамках, в своихустоявшихся мыслях. Я могла бы порассуждать почему она так делает. Почему чужоемнение ей куда важнее вместо того, чтобы просто взять и встать на сторону своейдочери и согласиться с ее позицией. И мы отдаляемся, пока моя тяга к материнскомутеплу не берет верх и я не налаживаю с ней контакт. Снова соглашаюсь с ней, даю то, что ей нужно. А может быть нужно было бы грубо ответить ей, отстоять свои границы иперестать кормить то, что разрушает меня изнутри. Но она моя мама, она меня родила, она меня любит, говорю я себе и пусть она поживет в грезах. Хотя иногда так и хочетсясказать, чтобы она занималась своей жизнью, а не лезла в мою. Чтобы наконец-топоняла, что ухаживание за детьми, а потом за внуками не должно быть смыслом жизничеловека. Это перекладывание ответственности на другого человека. Так нельзя. У неедолжно быть свое дело, которое не зависит ни от меня, ни от папы, которым она должназаниматься, чтобы видеть в этом свой смысл жизни.

Ох, сложно это все. Иногда я всерьез думаю, что это я не в порядке. Иногда я всерьездумаю, что это мое видение мира и своей жизни ошибочно. Думаю так до тех пор, покане чувствую радость от своего образа жизни. Если что-то доставляет удовольствие, иэто не что-то плохое и зависимое, почему же мне нельзя этим наслаждаться и жить? Мояже радость не зависит от других людей. Кузнец своей радости я и только я.

Да, уж. Меня хлебом не корми, дай открыть рот во время вечеринок и болтать, не даваякому-либо высказать свое мнение. Возобновить бы сеансы у психолога, пока все непереросло в необходимость в психотерапевте.

Да и отношения, признаться честно, у меня навряд ли были здоровыми. Они быстро мненадоедали. Ну, конечно, что еще может быть, когда бросаешься на парня только потому, что он кажется тебе примерным семьянином. Я сначала делала их центром своей жизни, отдавалась им полностью, ставила их цели на первое место, а о себе забывала. Моижелания были лишь уделом свободной минуты. Мои попытки творчески развиватьсянаходили себе место только тогда, когда выбивалась свободная минута от стирок, готовок и прочей бытовой ерунды.

Да, возможно это красивая картина, когда девушка встречает парня с работы в чистоте ис горячей едой. Они всегда были довольны этому, боготворили меня, а мне этонравилось потому, что я получала похвалу и ценность своих действий. Но никто из нихне подозревал, до наших ссор или расставания, что я хочу совсем иного. Я хочу сесть счашкой кофе на балконе и строчить что-то на своем ноутбуке, отдаваясь этому своемулюбимому делу. Я хочу создавать миры, хочу чтобы они жили не только в моей голове ипри этом не хочу испытывать чувство вины за то, что не убралась, не приготовила есть. Ставить себя в центр. Ставить свои желания и мечты во главу стола и отталкиваться отних.

Наверное, я так пыталась угодить своим партнерам еще потому, что обычно онизарабатывали больше меня. Я даже как-то шутила с подругами, что мне пора открыватьсвой клуб «Как провинциальной простушке найти хахаля с квартирой и машиной вбольшом городе». В этом плане я конечно могу позволить себе без скромности сказать, что влюблять в себя в какой-то момент жизни я научилась довольно-таки неплохо. А вотлюбить и ценить себя все еще не научилась. И встречаясь с успешными людьми явсегда старалась помогать им развиваться, забирая бытовые проблемы на себя. Япомогала им развиваться, а в конечном счете мы расставались из-за этого и из-за рядадругих причин. Возможно, не было бы этих расставаний и была бы счастливая семейнаяжизнь, умей я ставить себя на первое место. Они же и не были против этого. Как-то размне заявили, что это отлично, что я не обязана стирать, готовить и штопать, я вольнаписать романы в свободное время, вольна сочинять музыку и ему это даже нравится. Его не нужно кормить и выхаживать. Но я решила, что мне нужно уйти. Мне было стыдно, что я наговорила человеку столько плохого только потому, что вовремя не смогласказать нет и уделить время себе. Тот парень не был виноват в этом. Виновата была я. Но вместо того, чтобы изменить наши порядки и превратить их в то, что каждый из насхочет без ущерба личных интересов, стать еще крепче вместе и развиваться вместе, япросто уходила. Уходила и снова заворачивалась в одеяло. Потом брала ноутбук, писала, писала, писала. Начинала чувствовать, что вот оно мое дорогое творческоеодиночество, а потом как гром среди ясного неба появлялся кто-то новый.

Как же до меня раньше это не доходило?! Столько разбитых отношений, столькообвинений в чужой адрес, столько лет, а вот это одно утро заставило меня все увидетьиначе. Заставило меня открыть глаза. Прогуляйся я так раньше не было бы столькоупущенных возможностей, столько обиды, столько боли, столько ошибок. Никто из них невиноват в том, что я не могу сказать «нет» и сказать то чего я действительно хочу. В этомтолько моя вина. Исключительно моя. Мне нужно было давно научиться бытьнезависимой в своих желаниях. Мне давно пора было повзрослеть в этом плане. Я жевзрослая женщина, я взрослая. Стала бы не взрослая женщина просыпаться с утрапораньше и в одиночестве бродить по этим лугам? Нет, не стала бы.

Я дошла до сосновой посадки и к своему удивлению обнаружила, что она совсем неизменилась. Все такая же. Сосны будто даже не подросли, новых деревьев будто дажене появилось, а холмы ни на миллиметр не стали пологими. Все так же, как я помню. Неужели в том мире, откуда она вынырнула, время не имеет движения? Неужели в томмире, где произошла брешь и он выплюнул сюда это чудное место, время замерло? Невероятно.

Я прошла между двумя молодыми деревьями, своего рода вход в это место, который мыобозначили с Максимом. Входить в эту сосновую лесопосадку можно было только так. Войдя по другому ты не пройдешь в магическое место. Эти два молодых дерева стоялив чистом поле рядом, как своего рода ворота. Врата туда, где время недвижимо, где присильной метели зимой совсем не чувствуешь ветра. И только верхушки сосен медленнокачаются и убаюкивают тебя прилечь и увидеть фантастические сны, которые должныоткрыть тебе глаза на правду мироздания.

Я присела на упавшую сосну и глотнула горячего травяного чая. Даже мечтать не моглао таком. И так чисто вдруг стало внутри. Так свободно, будто множество дверей вдлинном и бесконечном коридоре распахнули от сильного шторма и ветер вынесзатхлый воздух вон, а солнечные лучи, вырвавшиеся из-за закрытых дверей, всеосветили. Тени ушли, ушло угнетение. Дышать стало так легко и сосновый запахпропитал каждую клеточку моего тела.

Что мне еще нравилось в этом месте, так это то, что деревья здесь были неидеальные, не все сосны были прямыми. По какой-то игре природы это место никогда не былосовершенным, никогда не было раем для перфекциониста. Островки деревьев то и деловозникали в проплешинах в оврагах и на холмах, создавая свою волшебную локацию, какна карте в каком-то фэнтази. В овраге светлая березовая роща, чуть дальше черезпересохшую летом реку на склоне стоят кривые жуткие невысокие сосны будтообиталище каких-то угрюмых существ. А дальше на холме разбросаны пучкамикустарники, напоминающие что-то северное и холодное. И так тихо вокруг. Настолькотихо, что слышишь биение сердца. Ни зверей, ни птиц. Может быть, это не совсемхороший знак отсутствие живых существ, но мне так нравится больше, чем ниоткуда невозьмись вспархивающие куропатки. Это место чем-то даже напоминаетзарождающийся мир, где еще не проснулись птицы, звери и человек. Будто какой-тотаинственный Творец создал землю и деревья и взял небольшую паузу, чтобыналюбоваться этим. Или же это была его проба своих возможностей, крохотная картамира, после создания которой он отправился творить грандиознее и масштабнее.

В детстве мы с Максимом как-то приходили сюда со сладостями, чтобы, после прочтениякакой-то псевдоэнциклопедии, найти маленьких эльфов, живущих под корягами, взарослях. Мы старались не шуметь, чтобы не спугнуть их в этот раз. Мы были уверены, что если они и существуют, то непременно здесь. Где же им существовать, как не вместе, что больше всего напоминает что-то неземное и фантастическое. Тогда мыразложили сладости и записочки во все места, где могли жить фантастические существаи долго ждали, когда они выйдут и заберут их, а если повезет, то и поблагодарят нас. Но, как мы посчитали позже, они настолько стеснительны, что точно не выдадут себя покамы бродим здесь. Мы вернулись сюда на следующий день и обнаружили, что сладостейуже нет, но на записочках нет и ответа. Ну, конечно, осенило нас тогда, это же просто илегко объяснимо – они не умеют писать. Откуда же им тут научиться писать. Тогда мыбыли уверены на сто процентов, что так оно и есть. Мы были рады, что наконец-тосмогли установить контакт с волшебными существами. И до конца летних каникул мы ихподкармливали. Не всегда они забирали всю еду. Иногда что-то оставалось. К слову, бабушка тоже не торопилась объяснить нам, что наши сладости растаскали дикие звери. Она с серьезным лицом тогда давала нам советы и была абсолютно уверена, что мыговорим правду, как тогда, когда мы слышали голоса мамонтов, которые когда-тобродили и умирали в здешних местах.

Позади дома моей бабушке в свое время нашли много костей мамонтов, видимо их путьмиграции проходил здесь и кто-то из них время от времени умирал в здешних краях. Когда мы с Максом узнали об этом, мы принялись искать их, чтобы наши имена тожезанесли в учебники истории, как самых молодых археологов. Тогда, роясь в земле вовраге, недалеко от бобровой плотины, мы вдруг услышали рев похожий на рев слонов. Мы были счастливы услышать их голоса из далекого прошлого. Скорее всего, фантазияодного из нас настолько разыгралась, что он выдумал себе звуки, а второй принял это заистину и тоже услышал их. Детская фантазия, особенно тех, кто рос с моей бабушкой, вещь невероятная и сильная. Бабушка всегда потакала нашим фантазиям и никогда насне ругала за это. С ней было безопасно обсуждать волшебство, тайные тайны, загадки, легенды. Она была сказочницей и выдумщицей и такие восприимчивые дети, как мыбыли благодатной почвой для нее.

И не это ли главное в детстве найти отклик своих фантазий во взрослом человеке, который тебя не осудит, который не скажет, что ты все выдумал, что тебе показалось, что такого не бывает. Мы с Максимом всегда были правы, всегда знали больше всехостальных «слепых людей», у нас всегда интересовались, что мы нового нашли, чтослышали. А еще бабушка хвасталась, что понимает язык животных и удивлялась, что мыдо сих пор его не понимаем. Нас это тогда злило и подстегивало подслушиватьживотных во дворе, долго и настойчиво сидеть в засаде, ожидая, когда же мы ихпоймем!

Я так благодарна ей за такое детство. Иногда из-за этого всего мне хотелось бывернуться в то прошлое и остаться там навсегда, где мир был таким простым и сложнымодновременно. Где мир был наполнен чем-то необъяснимым, объяснений чему и ненужно было искать, достаточно было поверить и принять это. Не было взрослыхпроблем, не было ругани родителей, не было здесь злых одноклассников. Не было тогдаи переживаний из-за отношений, работы, экологии и здоровья. Не было тогда и мыслей осмерти, а если кто-то из животных и умирал, то он уходил туда за горизонт, куда всеживотные уходят в конце жизни. А что там за горизонтом и бабушка не знает.

Наверное, теперь знает, но рассказать не сможет.

Тепло и ностальгия разлились внутри меня и я горько зарыдала, сидя на этой упавшейсосне одна, не стесняясь своих чувств в месте, которое укромно спрятано от чужихвзглядов и осуждений.

Термос свалился в траву, но я даже не полезла за ним потому, что задыхалась от своихслез, от воспоминаний, от горечи потери, от невозможности обратить время вспять ивернуться сюда ребенком, когда бабушка была жива, а дедушка здоров и без слуховогоаппарата слушал мои фантастические истории.

Мне так горько, что этого больше не вернуть. Так горько, что сейчас я могла бы отдатьвсе свои деньги, не задумываясь, чтобы меня навсегда вернули туда и чтобы летоникогда не кончалось, но некому мне их дать и некого мне попросить об этом.

Слезы продолжали меня душить и я вытирала их рукавом свитера уже пропитанногомоими слезами и соплями. Я наконец-то могу зареветь навзрыд и не стесняться, чтокто-то может меня обнаружить. Наконец-то я могу полностью выпустить всю ту боль, чтороилась во мне, всю ту боль, что я утрамбовывала в себя все эти годы.

Почему же нельзя все вернуть, как было тогда? Почему же нельзя оказаться там, гдебыло так хорошо? Почему все так несправедливо? Почему так больно…

Я вспомнила, как выглядели тогда бабушка и дедушка, когда мы залетали на кухню сМаксимом, перебивая друг друга, иногда даже дрались за то, чтобы рассказать новуюнебылицу. Мы тогда подлетали к бабушке, которая стояла с какой-то посудой. Тогда ещемы смотрели на нее снизу вверх и тараторили не затыкаясь. Наш рассказ превращался всплошной шум. Она удивленно смотрела на нас и, наверное, гадала, как бы насутихомирить, а не чтобы нам соврать. Потом кто-то из нас подбегал к дедушке и тряс егорассказывая и указывая куда-то.

От этих воспоминаний слезы накатили на меня с новой силой. Я выла от боли, как зверь, не обращая внимания ни на что вокруг. Здесь меня спрятали и никто меня не обнаружит. Я выла и готова были чуть ли не рвать волосы на голове от отчаяния, от того, чтобабушки больше нет. Столько лет прошло, а я все еще не выплакала всю свою боль. Столько лет прошло, а я все еще не отпустила ее и никто мне не мог помочь пережитьэту утрату. Никто не смог осознать всей важности этого человека в моей жизни. Иногда янаивно полагала, что пережила эту утрату, что все слезы выплаканы, что вся боль ужевышла, но нет. Оказывается нет.

И взрослая женщина долго и горько рыдала в своем одиночестве, проклиная себя, сидяна поваленной сосне с термосом в ногах в окружении знакомых деревьев, трав иоблаков в родном месте, но без родного человека, в куртке которого она была, скрасивыми пуговками и веревочками в кармане, в платке повязанном на манер шарфа.

Глава 5. Тени

Вернулась я домой все еще хлюпая носом, отчего дедушка взволнованнопоинтересовался не простыла ли. Я поспешила его убедить, что это не стоит еговолнений и все со мной в порядке. По-крайней мере, физически, добавила про себя я. Хоть я и выплакала, как мне казалось, всю боль сегодня утром, я остро ощущала, что нетэтой боли рамок и размеров. Она бесконечна и нескончаема.

Я разлила оставшийся в термосе чай в две чашки и пригласила дедушку позавтракать сомной. Он не отказался, несмотря на то, что незадолго до моего возвращения тольковстал из-за стола.

Какое-то время я не находила о чем с ним заговорить, я все еще находилась где-то там, в своих воспоминаниях. Он сидел напротив меня и ничего не говорил. Тоже, наверное, не знал с чего начать и как развеять эту плотную минуту молчания через которую непроходило ни одно слово.

– Помню, как однажды я сидел на этом же самом месте, – вдруг осмелился прерватьтишину дедушка. – Бабушка залетела домой, как ракета. Вся красная, еле дышит. Яперепугался, думаю, что случилось, что стряслось. Помер кто-то? А она пытаетсяотдышаться и повторяет «котята, котята». А я не мог понять, что с котятами, какие такиекотята.

Я оторвала глаза от стола и потянулась к истории дедушки, забывая тоску и печаль.

– А она показывает в сторону двери и говорит котят нашла на сеновале. У нас тогда всекошки попомирали из-за отравы, которой обрабатывали поле в тот год. Полдеревнитогда переболело, потом уже не использовали такую отраву. Побежали мы тогда насеновал, нашли их. А они крохотные, плачут, мяукают, мать ищут, а матери и нет уже. Выходили мы их тогда: глаза обрабатывали, из пипетки кормили. На бабушку это, наверное, не похоже, но она тогда их чуть не на кровать в дом занесла, чтобы чужиекоты их не съели. Так растили мы их дома на кровати, из пипетки кормили.

Дедушка говорил об этом и в глазах у него стояли слезы, а на губах широкая светлаялюбящая улыбка.

– Любила она каждую животинку. А еще любила прикинуться недовольной и ворчатьдолго-долго чем меня конечно же только смешила.

– А мне всегда было жалко тебя, я думала, что она бранит тебя зазря. – Вспомнила я какбывало у бабушки включался режим недовольства и она начинала бранить дедушку начем свет стоит.

– Да нет же, я никогда не обижался на это. Ой, я даже вспомнил, как это все началось. – Залился смехом дедушка, выуживая воспоминания из своей головы. – Она не хотелавыходить за меня замуж. Мы соседями были – твои прадедушки. Твой прадедушка – бабушкин отец – музыкантом был и много чего еще из дерева мастерил, у них всегдачто-то интересное было. Да и сестер у твоей бабушки не было, поэтому она всегда смальчишками бегала, а я дружил с ее братьями. Вот так в какой-то момент и сам незаметил, как влюбился в нее. Наверное, когда взрослеть начал. А она уже тогда схарактером была ого-го, это меня еще больше влюбляло. А когда из армии пришел, пошел свататься. Так мы женились против ее воли. Говорила, что не любит меня тогда, но времена другие были. Это вам сейчас проще, вы только по взаимному согласиюженитесь. Но если бы было как сейчас, то и нас с тобой тут не было бы.

Наши чашки опустели, но я не торопилась вставать из-за стола потому, что боялась, чторазговорившийся дедушка снова замкнется. Я подперла подбородок кулаками ипродолжала с упоением слушать его рассказ.

– И вот после свадьбы, когда мы сюда переехали, еще в старый дом, перед тем, как янаш отстроил, она все время на меня бранилась. Все время пыталась обидеть, какптица, которую в клетку посадили. Не сдавалась. Временами обидные вещи говорила, ядаже руку на нее поднимал. Но в один из дней, когда она снова меня бранила, она какзапустит в стену тарелку. Та разбилась и осколки полетели в стороны. А я был в тот деньтакой уставший, что не выдержал и как смахну со стола тарелку с яйцами на пол иразбились они все вдребезги – оказывается не варенные были. А она вдруг в лицепоменялась и говорит: «Я конечно дура-дурой, но ты вообще натуральный дурак». Незнаю, что тогда случилось, может быть, не помню уже, но мы так расхохотались ихохотали мы долго-долго. Хохотали пока собирали разбитые яйца по полу, их еще хренсоберешь, да и много так их было. Она оказывается тогда хотела пироги испечь. Вотпосле этого все поменялось как будто. Она перестала бранить меня, только в шуткуначала ворчать, из-за чего я потом полдня смеялся. А она видит, что мне смешно идавай пуще прежнего то скотину, то соседей, то еще кого бранить. И слова ведьнаходила такие. Артистка, что с нее взять. Я ей говорил иди вон в кино сниматься, изтебя хорошая актриса выйдет. А она лишь смеялась и начинала кривляться, какмаленький ребенок изображая всяких мадамов.

– Мне ее не хватает. – С сожалением произнесла я, тепло вспоминая бабушкиныконцерты.

– Мне тоже. Очень. – Тяжело выдохнул дедушка и спрятал глаза. – Иногда бываетзахожу домой и разговариваю с ней, а потом вдруг понимаю, что нет ведь ее больше итак тяжко на душе становится, хоть удушись.

– Если ты покончишь с собой, то она тебя еще раз на том свете убьет. – пригрозила емуя.

– Убьет, как пить дать. Поэтому нет уж, какой там. Доживу свой век и там встретимся. Даи грех это на себя руки накладывать.

Какое-то время я не знала, что сказать, как продолжить разговор, но тут в кухнюприбежали коты и стали просить у дедушки еды. Он обрадовался им, скрипя поднялся ипоплелся к холодильнику, успокаивая взволнованных котов. А я пошла ставить тесто дляпирогов.

Когда тесто поднялось, дедушка принялся нарезать яблоки и лимоны, а я пыталасьповторить классические бабушкины орнаменты на крышке пирога. Получилось весьма недурно, но до бабушкиных стандартов было еще далеко. Дедушка успокоил меня тем, чтовремя научиться еще будет, муки в кладовке было много. Тут мне следовало бы сказать, что послезавтра я планировала возвращаться в Тетюши, но не смогла. Я кивнула ему ипромолчала. Не смогла сказать сейчас, когда он засиял, как в прошлом, когда она былаеще жива. Не хотелось мне портить этот момент нашего небольшого семейного счастья. Наготовлю ему пирогов послезавтра на неделю вперед и уеду. Откуплюсь этим. Он жене рассчитывал, что я приехала сюда навсегда.

После того, как пироги один за другим выскочили из старой духовки с парочкой кирпичей, которые еще положила бабушка, мы решили перекусить ими в огороде. На улице стояласлишком хорошая погода чтобы прятаться от нее дома. Я снова заварила термос чая, взяла две самые красивые чашки, которые бабушка навряд ли разрешила бы трогатьбез повода. Но чем не повод, да и какие могут быть еще поводы для того, чтобынаконец-то начать пользоваться этими чайными сервизами в шкафу?! Дедушкааккуратно сложил пироги на широкое блюдо и накрыл их полотенцем. Он был похож намаленького ребеночка в предвкушении готовясь к нашему не запланированному пикнику: спрашивал у меня что ему взять, достаточно ли пирогов, не приодеться ли ему для этого. Он оживился, пелена тоски спала с его глаз и они снова стали голубого цвета, какбезоблачное небо в середине лета.

– Прямо, как аристократы сидим. – Усмехнулся он, когда мы с красивыми чашечкамисидели на фуфайках на старой телеге, в которую он запрягал когда-то нашу лошадь.

Кто-то мог бы счесть это все глупостью, бездельем и кощунством, но я была рада видетьего лицо и глаза и для меня это было самым главным сейчас, а не то, что длядеревенских мы довольно-таки странно себя ведем.

– Ой, да. – Согласилась я. – Нужно тогда пальчик отогнуть.

– А у меня уже не отгибаются, как ветки старые засохли. – Показал свои пальцыдедушка.

– Ну да и ладно. И так сойдет. – Махнула я рукой. – Аристократы на старой телеге и нафуфайках.

Я снова вспомнила новую историю с работы и в деталях рассказала дедушке традициимоей старой компании. Рассказала, как нас бесплатно угощали раками в праздник ракови какие вкусности тогда приготовили наши коллеги из отдела питания. А дедушка слушали удивлялся всему, удивлялся что такое вообще бывает. Не забыл он припомнить скривой ухмылкой, как на день пожилых им приносят скромный пакет с гостинцами, вкотором один год даже сухари были.

– Ну куда нам сухари, – усмехнулся дедушка. – В чай макать всю зиму только если. – Ирассержено махнул рукой.

После нашего импровизированного пикника мы договорились делать так каждый день. Дедушке идея понравилась – хоть какое-то разнообразие.

А, может быть, вдруг подумала я про себя, не точно конечно же, а предположить – мневсе же остаться до конца недели. Он преобразился, стал живее и мне не хотелось быпричинять ему боль своим поспешным отъездом. К тому же такой скорый отъезд ранитего еще сильнее, а я, вроде бы, никуда не тороплюсь.

Я помню, как на следующее лето, когда бабушки не стало, я приезжала на день кдедушке помочь ему с сенокосом. Тогда его здоровье еще позволяло ему такую роскошькак лошадь. Уже на следующий год он позволит родителям помочь расстаться с ней и совсей скотиной.

Тогда, уставшие, мы вернулись на скрипучей телеге домой, уже не такие веселые, какгодами ранее, но несколько шуток мы все же отпустили в тот день и на какое-то времязабыли о потере.

Голодные мы зашли домой и с разочарованием заметили, что стол не накрыт. Не былона столе ни жаренной картошки с луком на старой сковороде, не было блинов свареньем, не было нарезанной колбасы, любимой дедушкиной селедки с луком. Не былии нараспашку открыты окна потому, что от готовки дома стало жарко и влажно. Доманикого не было, а на столе газетой был только накрыт хлеб.

Настроение тогда тут же испортилось и вечером я была рада родителям, которые менятогда забрали, после чего я уехала обратно в Нижний Новгород.

Сейчас я вот думаю, сидя на полу рядом с диваном дедушки, где он мирно спитпридавленный своими котами – а каково было ему? Каково было тогда ему, когдаединственная оставшаяся отдушина оставила его наедине со своей печалью и котами? Я думала тогда, что мне больно и тяжело, но абсолютно не задумывалась каково ему. Может быть, ему было даже тяжелее, чем мне. Конечно было. Это я уехала в город иотвлеклась на друзей, а он остался один в этой тишине со столом, на котором газеткойнакрыт хлеб.

Предрассветные сумерки. Уже не ночь, но еще и не день, что-то среднее между ними, что-то тонкое, еле заметное и крайне уязвимое. Я, что есть силы мчусь среди своихлюбимых лугов, пытаясь успеть куда-то. Но куда я даже не знаю. Мои легкие горят ивоздуха мне совсем не хватает. Я пытаюсь дышать, пытаюсь совладать с этимичертовыми мешками, которые так некстати меня подводят именно сейчас. Ускорившись, обнаруживаю, что замедляюсь и вязну в траве. Трава словно какой-то плотоядныйхищник обвивает мои ноги и тянет вниз к земле, грозясь сожрать меня. Я вырываюсь, брыкаюсь, встаю и снова бегу, бегу в стороны той самой сосновой лесопосадки. Неуспею, никогда не успевала, солнце вот-вот поднимется. Барабаны в ушах начинаютнабирать силу. Я должна успеть. Успеть прежде, чем солнце встанет!

Я делаю прыжок из последних сил и падаю в тень своих любимых сосен в этомукромном и недоступном никому месте. Успела.

Сегодня сидя перед ноутбуком, после того, как будильник заставил меня подняться, ядаже не знаю, что написать в утренних страницах. Честно говоря, мне хочется все тристраницы исписать, что я хочу спать. Много-много раз. Я абсолютно не выспалась идаже хотела было перевести будильник, но вовремя себя отдернула. Обычно именноэтими переводами и заканчивались мои попытки измениться. Но не сегодня. Я непозволила себе, поэтому в пижаме, сидя на крохотном стульчике, как горгулья, гипнотизирую пустой экран, чтобы на нем что-то появилось. Ничего не появляется. Я такдо завтра провожусь.

«Хочу спать, хочу спать, очень сильно хочу спать и ничего писать не хочу…Это утросложно назвать добрым. Вся эйфория от предыдущих дней куда-то запропастилась и мнесовсем ничего не хочется делать» начала я. А потом каким-то необъяснимым мнеобразом накатала три страницы текста о том, как мне хочется спать, о том, что яразочарована, что третий день начался не так, как я планировала, что я боюсь, что всеснова повторится, как всегда.

Так, будто зомби, я и отправилась в дорогу. Термос я с собой не взяла, да и постельрешила не заправлять – заправлю потом, как вернусь, сейчас совсем нет желания.

Сегодня я холодно куталась в куртку и шла еле передвигая ноги. Брела. Брела посонному лугу в каком-то своем трансовом ритме под биты в своей голове и ни до чегомне не было дела.

Во мне просыпался гнев, разгораясь от разочарования. Огонь полыхает во мне сильнееи в его пламени я четко вижу себя – главную проблему своей жизни, с которой я так и ненаучилась сосуществовать.

Вот вечно так в моей жизни – я начинаю какой-то проект по улучшению своей жизни, начитаюсь книг, насмотрюсь всяких вебинаров и начинаю упорядочивать хаос. Сначалавсе идет как по маслу, все получается, мне даже нравится и я чувствую эйфорию, апотом начинаю отламывать по кусочку от своего воодушевления и бросать его в огонь, пока в моей руке не останутся лишь крошки. Крошки моего энтузиазма, воодушевления, вдохновения. Может быть, давно все стоило бросить и отдаться потоку и плыть потечению, забыв о мечтах своей юности и вообще обо всем. Просто жить и не встреватьни в какие попытки улучшить себя и свою жизнь. Перестать нажимать на кнопкубудильника «отложить все дела в жизни» и выключить его, забыв обо всех делах ипопытках.

Но я боюсь. Я боюсь потратить единственную данную мне жизнь из-за своих страхов инеуверенности. Я боюсь стать серым призраком в толпе, который смирился с тем, что унего не получается что-то изменить в своей жизни и его единственная забота сейчас этооплатить коммунальные платежи, сходить в магазин за продуктами, а потом приготовитьужин и съесть его за очередной серией какого-то сериала, где жизнь героев интересна инасыщена событиями. Я не хочу становится одной из тех творческих людей, которыеимеют такой богатый внутренний мир, но окружающая среда продавила их, надела цепьи заставила тянуть этот мир. Мне жаль таких людей, я встречала таких замечательныхталантливых людей, которые мне рассказывали такие классные теории к сериалам и японимала, что это их богатая фантазия все выдумала, они и сами могли бы написатьисторию ни чуть не хуже, чем ту, что мы смотрели. Мне жаль таких людей. И мне никогдане хотелось бы, чтобы они становились серыми призраками – тенями.

Тени – творческие люди, что забросили свой талант. Но ведь необязательно становитсявеликим писателями, музыкантами, режиссерами, достаточно хотя бы начать писать длясебя в стол, сочинять музыку для себя и включать ее себе или своим друзьям, предлагать друзьям снять и смонтировать крутой видеоролик с какого-то мероприятия.

Но как бывает чаще всего, у нас все время не хватает времени, мы слишком сильноустаем на работе, а еще по дому столько дел, что ни до чего этого совсем нет времени. Развитие своего творчества это что-то для успешных, для тех у кого есть время, идеи иусидчивость.

И со мной так всегда происходит. Бывает, я так вдохновлюсь каким-то сериалом икнигой, мне приходит в голову, что ведь и у меня в запасе была история куда интереснееи продуманнее. Я сажусь за свой ноутбук, пишу, пишу, а потом вдруг наступает такоймомент, когда и дел по горло, да и какой-то мужчина появляется в моей жизни и с нимсовсем не идет творчество, мне и без него хорошо. И так моя красивая и интереснаяидея уходит куда-то за луга и леса в моей голове и там умирает одинокая и невысказанная.

Обидно так же то, что в итоге мы расстаемся с этим человеком, а я снова остаюсь ни счем, чувствуя пустоту внутри себя. Никакого прогресса, которого мне бы хотелось. Никакого развития. А потом, спустя время, я втягиваюсь в какой-то марафон, в какой-тоопрометчивый проект, покупаю новый курс. Но если подумать, то все же очевидно – мненужно творить, я чувствую в этом необходимость. А как меня заряжает процесснаписания историй. А как меня заряжает тот момент, когда я сажусь писать, когда вкакой-то момент я перестаю видеть клавиатуру и в глазах начинают мелькать образы и явхожу в транс. Эйфория. Меня захлестывает с головой и я ныряю, но не тону, я могудышать под этой творческой волной и дышу я там даже лучше тех же самых рыб, ведьэто моя родная стихия. Бывало, что я писала после работы, бывало, что я писала передработой и была полна энергии, как никогда.

А потом что-то меняется и меня сковывает равнодушие к моему творению. Что-то мягкои дружелюбно опускается мне на плечи. Уютное, оно говорит оставь, отдохни, несегодня, ты все равно никому не дашь это прочесть, да и кому это интересно. Ты неумеешь писать достаточно красиво и интересно, чтобы кто-то захотел прочитать. Отдохни от этого. И вот я снова на шаг ближе к человеку-тень, чем к тому творческомуогоньку, которым я всегда мечтала быть.

Мне жаль тех людей, у которых не получилось. Мне жаль, что они оставили свои попыткии взяли неопределенное время на восстановление. Сдались звучит довольно грубо. Нехочу использовать его к тем людям, что и без того ранены.

Моя мама хотела быть художницей, а ее отправили учиться на штукатура-маляра. Ивместо того, чтобы в будущем все же отвоевать свою мечту, она рисовала в детстве мнекрасивые рисунки и я заставляла ее снова и снова это делать потому, что они мненравились. Но я не могу ее судить за это. Я не вправе. Я сейчас и она тогда последевятого класса в другом городе с устоявшимися деревенскими стереотипами, совсемразные люди с разными возможностями. Все свои силы она отдала своей семье. Всюсвою любовь и вдохновение она пустила в нашу семью, в которой иногда случалиськонфликты. И, может быть, причина ее вспышек как раз в том, что внутри нее бьетсямысль, как птица, которая кричит, что она что-то упустила.

А ведь, и я так же себя веду после чего разрываю отношения, благо мне этопозволительно без официального брака. Я не хочу растворяться в ком-то забывая освоих желаниях и предпочтениях, о своих мечтах. Не хочу и ухожу, думая, что уход всеисправит. И моя мама, которая устраивает взбучку папе и мне временами. Может быть, это я в будущем неудовлетворенная своей жизнью, но уже неспособная понять и найтипричину, ведь столько лет прошло, что даже не знаешь где ее искать. А еще и этиукоренившиеся провинциальные стереотипы!

Нет историй более трагичных и грустных, чем истории реальных людей.

Мне стало стыдно перед мамой. Я нашла место, где ловит связь и набрала ей, чтобыснова услышать ее историю. Чтобы услышать, как ее совсем юную и стеснительную однудедушка привез в Буинск и оставил ее учиться. Благо на следующий год приехали ееподруги и жить в другом городе стало гораздо веселее. После своего рассказа она вдругопомнилась и удивленно поинтересовалась почему же я вдруг решила позвонить ей сутра пораньше и в очередной раз услышать эту историю. Я отмахнулась от этого и мыпродолжили разговаривать обо всем и ни о чем: о дедушке и о пирогах, о погоде издоровье, о моих будущих планах и об их отсутствии. Но чем я благодарна маме – она недавила на меня из-за того, что я прохлаждаюсь в деревне и не рвусь на поиски новойработы. Ей было достаточно того, что я отдыхаю и наслаждаюсь деревней, воспоминаниями и прихожу в себя.

После размышлений и разговора с мамой мне стало легче. Серый шар внутри лопнул иисчез. Снова стало легче дышать и я вспомнила, что никогда не поздно вспоминать освоих мечтах и идеях. Стоит попробовать и проиграть, чем трусливо стоять за углом исмотреть, как получается у других то, что ты тоже умеешь. Умеешь, но боишься.

Я представила, как у меня ничего не получилось в этой жизни. Я не планироваластановится великим человеком, но все же хотела оставить какой-то след после себя. Таквот, я бросила все свои надежды, мечты, не обзавелась семьей и ушла в себя одинокаяи печальная. Бесконечные сериалы, редкие встречи с друзья, которые стали еще режепотому, что у них у всех свои семьи, а на меня времени все меньше и меньше. К тому же, они обсуждают свои семьи, а что могу рассказать я? О коте? Он ждет меня дома, янакормлю его, потискаю, отдам ему всю свою ласку, пройду мимо стола с ноутбуком, гдекогда-то с горящими глазами строчила какой-то роман. Пройду мимо, лягу на диван, включу сериал и продолжу делать это завтра и послезавтра. Ни любимого дела, нилюбимой работы, ни любимого человека в гармоничных отношениях, которые я незагадила своим поведением. Все заволакивает туман, будто у меня портится зрение. Всевремя горит лампочка над потолком моей скупой съемной квартиры, в которую я ужеперестала что-то покупать, ведь это не мое жилище. К чему утруждать себя вещами, которые все равно нужно потом перевозить. А нет вещей – нет хлопот по их перевозке. Взяла кота под мышку и вышла из нее. А туман сгущается и сгущается. Становитсяплотным, таким плотным, что в нем сложно двигаться. Вязко. Пытаюсь двигаться и вкакой-то момент обреченно бросаю это дело. К чему эти попытки и усилия? Туманплотный и вязкий становится непроглядным и я перестаю видеть. Перестаю видетьсвоего кота, одинокую лампочку под потолком без люстры, чей желтый свет не способенпробраться через туман и осветить его. Меня заволакивает серость. Все вокруг серое и яне понимаю, где верх, а где низ. Я забываю про краски и пытаюсь выжить, забыв чем всеначиналось и даже не раздумывая, как все закончится. Закончится. Всегдазаканчивается, ученые еще не придумали, как это остановить. И вот она я серый призрак– тень.

Глава 6

Днем мы снова с дедушкой провели вместе время на телеге за поеданием моих пирогов. Дедушка был рад, как ребенок. Ему эта идея так пришлась по душе, что он даже заранееприготовил наше место. Да, и не знаю действительно ли ему по душе это или же онтаким образом старается угодить мне.

После день ничем интересным не запомнился. Я ничем не занималась, ничего нового неначала, лишь читала что-то, смотрела что-то и время от времени подходила к дедушке изаводила с ним разговор обо всем и ни о чем. Скорее всего, именно из-за моего унылогодня я уже час верчусь в постели после того, как выключила ноутбук в попытке заснуть.

Сколько бы я ни пыталась расслабиться и провалиться в сон, он никак не хотел ко мнеприходить. Иногда мне казалось, что я сплю и к своему разочарованию я обнаруживала, что не сплю. Время длилось бесконечно долго и мне даже хотелось стонать от злости ибессилия. Ну что за бессонница? Мне казалось я готова ко сну час назад и где теперьэтот сон?

В доме что-то подозрительно скрипнуло. Я прислушалась. Тишина. Ничего. А потомснова скрипнуло где-то в гостиной в районе дивана бабушки, как будто кто-то медленнопошел в сторону моей комнаты. В страхе я натянула одеяло на нос и стала ждать, когдако мне войдут. Время тянулось, но никто так и не показался в дверном проеме. Я уженастолько сильно напрягла глаза, что отчетливо видела каждую деталь в своей комнате.

Скрип повторился.

Должно быть это бабушка пришла поговорить со мной и сказать, как недовольна мной, сказать, как ей больно оттого, что я предала ее.

«Почему же ты тогда бросила меня, Кристина?» – должна сказать она.

А я ничего не смогу ответить потому, что она права и нет мне оправданий.

То лето, когда я выпустилась из школы было самым сложным в моей жизни. Бабушказаболевшая зимой все еще не восстановилась и мало кто из нашей семьи верил в то, что она снова станет прежней. Ее то и дело привозили в Тетюши в больницу и мы смамой по очереди дежурили рядом с ней по ночам.

Помню те долгие ночи, когда ты обессиленная несознательно проваливаешься в сон, нотебя будит любое ее движение во сне. Ей тяжело дышать. А стены унылой палаты давятна тебя. Кажется, что потолок становится выше, а стены сходятся. Хочется стонать отусталости. Самое страшное в этом то, что при виде такой бабушки воспоминания о нейсильной и здоровой постепенно начинают забываться и она болеющая, уже полгода, становится аксиомой в твоей голове, будто и не было той цветущей бабушки изпрошлого.

И не было тогда радости и тепла в моей жизни. И некому мне было открыться ирассказать о том, как же я устала, рассказать о том, как мне хочется спать. В ночнойпалате, когда из коридора через полупрозрачное стекло падает тусклый свет ты однанаедине со всеми страхами и болью, что давно, как опарыши, тревожно копошатсявнутри тебя. Иногда я даже ловила себя на мысли, что зла на бабушку за то, что та неприходит в себя и не восстанавливается. Я устала и всего лишь, хотела отдохнуть излилась. Злилась на всех и вся.

Когда ее увозили в деревню, я облегченно выдыхала. Во мне возрождалась надежда, что сейчас ей стало лучше навсегда, что скоро моя бабушка станет прежней. И с каждымновым днем надежда все крепла и крепла, а потом все повторялось. Снова дежурства, снова бессонные ночи, снова ее увядающий вид и бессилие, что либо изменить.

Внутри себя я тогда кричала, что мне нужен знак, мне нужна инструкция с пояснениями, что я должна сделать, чтобы ей стало лучше, чтобы она вернулась. Инструкций не былои не было знаков, я лишь выполняла давно мне знакомые действия, после которых моябабушка перестала быть для меня волшебной сказочницей.

А в один из дней даже приехал дедушка. Он никому не сказал о своих планах, простоутром вошел в палату весь разодетый для приезда в город. Он прошел несколькокилометров пешком до ближайшего населенного пункта, где ездят автобусы. Приехалповидать ее потому, что соскучился и хотел рассказать как там их коты, куры и цыплята. Он бы и их привез к ней, да растерял бы всех по дороге.

Поначалу она ругала его, отчитывала, бранила на чем свет стоит такого безрассудного, а потом они долго-долго сидели и разговаривали. Он рассказывал ей о хозяйстве, пересказал ей все деревенские сплетни и как мне показалось, даже держал ее за рукупару раз.

Да и не хотелось ей, наверное, чтобы он рисковал здоровьем и проделывал такойсложный путь ради нее. Да и не хотелось ей, чтобы он видел ее такой беспомощной ту, которая никогда в своей жизни не хотела оказаться такой беспомощной. Он уехал. Апотом ей стало лучше и ее снова выписали домой.

Мы с мамой ездили в Нижний Новгород, с бабушкой все было хорошо. Всю поездку тогдамы были, как на иголках. Мама каждый час звонила в деревню. Продолжала даже послетого, как получила от бабушки за то, что тревожит ее своим звонком каждый час. Япоступила в университет, как и хотела подальше от всех в новом месте. Все будтоначало налаживаться.

Бабушка жила дома в деревне. Хоть она и лежала больше, чем обычно, все же время отвремени вставала и с каждым днем ее прогулки проходили дольше и дальше.

Она просила дедушку вывести ее в огород посмотреть как там поживают ее грядки. Онвыводил ее к цветам в палисадник и она долго стояла оперевшись о забор илюбовалась ими.

А еще она любила просить его заносить к ней в постель цыплят и он не отказывал ей. Сейчас мне это кажется странным, но все равно слезы на глаза наворачиваются, какпредставлю себе это. Дедушка заносил маленьких желтых цыплят прямо в дом и онадержала их на своей груди и что-то им рассказывала, веря в то, что они ее понимают. Потом она засыпала и он уносил их.

Но всегда так бывает, стоит тебе только впустить надежду в свое сердце, стоит толькопоказать свою уязвимость, как тебе дают понять, что ты никто, чтобы радоваться.

Я уехала в Нижний Новгород, чтобы заселиться в общежитие. Бабушка тогда былаплоха, но не настолько, чтобы ее увезли в больницу. Я так устала от гнетущейатмосферы дома, от маминых психозов и срывов, что поездка в Нижний Новгород быладля меня чем-то освежающим и вдохновляющим.

Тогда я познакомилась со многими своими одногруппниками. Мы познакомились снашими тьюторами, которые помогали в общежитии, а после обеда мы поехализакупаться мелочами в ИКЕА. Помню, как, меня провинциалку, тогда удивила ИКЕА, даже не думала, что буду работать в будущем там среди тех профессиональныхдизайнеров.

В городе было так хорошо, мне так открыто дышалось и так хотелось жить. Новые люди, которые приняли меня и окружили заботой и добротой, вселили надежду, что здесь небудет так, как в школе.

Мне тогда не хотелось возвращаться домой. Не хотелось возвращаться снова в туболезнь, потому что когда в семье кто-то долго болеет, то тьма заполоняет каждого. Болезнь запускает свои щупальца во всех. Так не бывает, что кто-то из твоих близкихболеет и ты расставаясь с ним перемещаешься в другой мир. Нет, ты по-прежнемунесешь в себе эту болезнь и червоточину. Но здесь в Нижнем будто ничего и не было, будто в моей жизни все хорошо.

Я поверила в это.

На другой день, когда я должна была уезжать мне предложили остаться на вечеринкунашей будущей группы с нашими тьюторами. Я осталась. Честно говоря, мне нехотелось возвращаться домой. Я устала. Была вымотана. Мне это пойдет на пользу, подумала я тогда. К тому же, один день ничего не поменяет. Дома все было в порядке вовремя моего отъезда, если словом порядок можно описать то, во что превратилась нашажизнь.

Новый город, новые люди, новые закаты – я сразу же влюбилась в нижегородскиезакаты, а потом ночной город, толпы незнакомых людей, огни, ночные прогулки, разговоры и сразу же по душам, объятия.

То был самый радостный мой вечер за долгое время. Я снова стала подростком, сновастала живой.

А когда я поставила свой разряженный полностью телефон на зарядку до менядозвонилась мама. У нее была истерика. Я не понимала, что она говорит, но я сразу жепоняла, что произошло что-то плохое. Я сразу подумала о бабушке…

Я опоздала. Это случилось без меня утром того дня, когда еще ночью я радоваласьжизни.

Дальше все было, как в тумане. Лишь обрывками иногда я вспоминаю, как вернуласьдомой, как папа забрал меня с автобусной станции. Всю дорогу я корила себя за то, чтоне вернулась, как должна была. Мне хотелось биться головой, хотелось сделать себебольно, хотелось наказать. Гуляла и веселилась.

Похороны. Соболезнования. Кто-то подходил, кто-то отходил. Ты один на один со своейболью.

И все закончилось.

Иногда я вспоминаю тот день, вспоминаю, как осталась повеселиться в другом городе, как хотела забыть то, что было дома, и меня проучили за это. Проучили, чтобы помнила. До сих пор вспоминаю тот момент, когда мама дозвонилась до меня и моя жизньраскололась. Как зеркало, в котором ты видишь свое улыбающееся отражение падает напол и разбивается на сотни осколков вместе с твоим улыбающимся лицом.

Так моя жизнь разделилась на до и после. Так мое детство окончательно закончилось. Закончилось то время, когда я беззаботно приезжала в деревню. Теперь я с огромнойосторожностью берегу все воспоминания из детства, что еще не задернулись чернойполупрозрачной вуалью болезни, что как плесень проникла во все воспоминания.

На утро я не помнила в какой момент провалилась в сон. Не помнила наскольковымучилась пытаясь заснуть, прислушиваясь к каждому шороху и моля солнце скореевстать и прогнать весь страх. Не помнила, как сон и явь смешались и я начала медленносходить с ума.

Мне не хотелось уезжать и оставлять дедушку. Я говорила, что могу выдержать ещепару ночей. Но я так боялась наступления ночи. Еще с утра я готовилась к тому страху, но понимала, что все тщетно.

Я не должна уезжать сегодня. Но как вынести еще одну ночь?

Глава 7

На утро, после утренних страниц, я снова решила прогуляться до сосновой рощи и, есливчера я кое-как соскребла себя с постели, чтобы что-то сделать и не пропустить день, тосегодня я пулей вылетела из дома, только бы не задерживаться там после этой ночи. Яне боюсь своей комнаты и дома дедушки, просто мне нужно проветриться и дать морокубезумия время покинуть мою комнату. Нужно просто подышать прохладным осеннимутренним воздухом.

Когда я была на полпути до лесопосадки около Звезды, я вдруг вспомнила, как в этомсамом овраге, где тропинка вплотную проходит рядом с обрывом, мы с Максимомвпервые увидели больших волков, которые потом окажутся оборотнями из стаи Елизара. Кажется, что это было в какой-то прошлой жизни или во сне. Сейчас я даже не могупредставить, что столкнусь с оборотнями. Мой мозг так и не принял эту информацию, отторгая ее из своего классического понимания мира, будто инородное тело ворганизме. А может быть, мы и не видели ничего, и это всего лишь вымысел – никакихоборотней не существует. Но даже если они существуют и захотят меня сожрать, тоодной проблемой будет меньше.

Помнится, что Света как-то обмолвилась, что они ушли из этих мест. Тогда я нерасспросила у нее, что она имела в виду и куда они ушли, но сейчас мне захотелосьузнать о чем она тогда говорила. Вот только спрашивать мне теперь не у кого.

Мы перестали общаться с Светой год назад. Мы не ссорились, не добавляли друга другав черный список, просто в один из дней, незаметно для себя, реже стали отвечать насообщения. Позже, когда мы просматривали истории друг друга, могли что-топрокомментировать или же отправить реакцию, но на этом и на классическихпоздравлениях с днем рождения – все. Никто из нас уже не чувствовал необходимостипродолжать общение. У Светы была своя жизнь, у меня своя. Когда у них с Женейродился ребенок, я наведывалась к ним в гости какое-то время, когда мы обеоказывались в Тетюшах, но жизнь в разных городах разносит друзей по своим дорогам. Я не виню ее в этом, это нормально прекращать общение со старым другом, если вас неудерживает большое прошлое или запланированное будущее. Иногда мне правдахочется написать или даже позвонить ей и узнать, как она, но соцсети вещь хитрая – тывидишь жизнь своих друзей и необходимость в вопросах отпадает сама собой.

Я знаю, что она решила остаться в декрете до трех лет их сына, благо заработок Женипозволяет это сделать. После родов она немного располнела, и сейчас занимаетсявосстановлением своей прежней фигуры, часто демонстрируя результаты своихтренировок. Она молодец. Я искренне горжусь ею, что она не стала забрасывать себя. Ктому же, она также занимается с Тошей, и это заслуживает похвалы. Честно говоря, когда я вижу ее настойчивость и мотивацию, я непроизвольно сравниваю ее с собой ивынуждена признать, что я не самая лучшая компания для таких людей. Наверное, оно ик лучшему, что мы перестали общаться. Она может гордиться многими своимидостижениями, а мне гордиться нечем. Тем, что каждый день обещала себе записаться вспортзал или начать упражнения дома, навряд ли можно похвалиться перед такимчеловеком. Светить кислой миной перед ней тоже особо не хочется. А когда-то она быладля меня лучшей подругой, которую я сторожила пока она курит или помогала выбиратьей наряды, когда они присылала мне фотографии из примерочных. Позже, конечно, уменя появились похожие подруги, но Света была первой, с кем я чувствовала себядевочкой, Света была одной из немногих подруг, в которой я нуждалась. Была конечно иАлиса…

С Алисой я не общалась вплоть до выпускного после того, как она стала чаще проводитьвремя с нашими популярными одноклассницами. Даже на подготовке к выпускному, когда мы репетировали наши номера, от которых я максимально старалась откосить, мыне обменялись ни словом.

В десятом классе именно Света заменила мне ту самую потерянную подругу-девочку ипо совместительству одноклассницу. Я уже не грустила, что потеряла подругу, с которойделила все секреты. Ее шайка меня больше не доставала после того, как я поставилаИнессу на место. Бывали случаи, когда в раздевалке перед физкультурой Инессапыталась достать меня, но моего косого взгляда и игнорирования было достаточно, чтобы у нее появились «неотложные дела» и она удалялась. Конечно, тогда я тусоваласьв крутой компании Светы, которую знала половина нашего городка и была своей средипарней нашего класса. В десятом классе я, наконец-то, перестала быть изгоем. Инесса, кажется, тоже вышла замуж, и, как неудивительно, за богатого парня. Такие, как она, вреальной жизни добиваются всего самого лучшего и не скатываются в яму, как вголливудских фильмах. С появлением соцсетей она стала казаться лучше, но кто-то изодноклассников сказал, что она ни чуть не изменилась и это всего лишь искусственныйобраз для окружающих. Все, что она постила о доброте и самосовершенствовании, былолишь веянием очередной моды. А Алиса сейчас живет в Москве, работает в какой-токрутой зарубежной торговой компании и все у нее вроде бы хорошо. Конечно, их роман сРусланом прервался, когда мы закончили школу. Он первым нашел себе другуюдевушку, потом она встречалась с кем-то долгое время, а после окончания обучения вКазани свалила в Москву. Сейчас отдыхает где-то заграницей.

Мне тоже хочется путешествовать, но что-то не получается. Разок я моталась вВенецию, но на этом все. С тех пор прошло много времени, а я так и не смогла себепозволить очередную поездку, а потом еще и чертов локдаун. Зато теперь у меня естьотмазка. Но то воспоминание выпускного, когда мы поддавшие вдруг встретились втуалете одни и разрыдались, а потом принялись крепко обниматься и вытирать другдругу заботливо слезы, я все еще с теплом храню в своей памяти. Не знаю, с чегоначалась наша истерика, могу только с уверенностью сказать, что катализатором былалкоголь, который мы классом тайно от родителей разливали в коридоре. Тогда втуалете мы стояли и беспрестанно просили друг у друга прощения, потом я приняласьповторять, что она самая красивая и мне весь вечер хотелось ей об этом сказать, а онарыдала навзрыд, желая отмотать время вспять и вернуть утраченные дни, когда мымогли снова стать лучшими подругами.

Тогда мне тоже хотелось вернуть время вспять, прожить альтернативную реальность, где мы с ней продолжали быть лучшими подругами, хихикающими на уроках. Одной изнас вечно доставалось, потому что она плохая актриса, другая же быстро набрасывалана себя невозмутимое лицо. Мы бы обсуждали симпатичных актеров, сплетничали бы ошкольных парочках, ставя ставки на то, как долго они протянут. А на репетициях мы бысидели вместе и хохотали бы над номерами, потому что нам обеим были смешны одни ите же шутки. Но этого не случилось. Мы сглупили и зарылись в свои обиды, не понимая, как мало времени у нас осталось и как много мы упускаем. И мы упустили то бесценноевремя.

Тогда из туалета мы вышли вместе, держась за руки, вприпрыжку ворвались на танцполи стали отплясывать, как две сумасшедшие, а Инесса косо смотрела на нас. Казалось, что нашей дружбе не воскреснуть, но достаточно было только алкоголя и замкнутогопространства.

После часов танцев, мы запыхавшиеся вырвались в коридор с бутылкой игристого вина, которую Алиса незаметно стащила со стола родителей, завернув в подол платья. Мыбыстро нашли укромное местечко, где нас не могли обнаружить, и делали небольшиеглотки между нашими долгими разговорами. Она поведала мне, как ей было сложно неиметь человека, которому она могла бы доверить все проблемы, связанные сотношениями. Алиса каждый день думала о том, чтобы подойти и попросить у меняпрощения, но всегда ей мешали обстоятельства. Я хотела подметить, что это лишь ееотмазки, но она опередила меня, сказав, что обстоятельства были лишь в ее голове. Онаболтала и болтала, почти не давая мне вставить слова, как в старые добрые времена, ноя ни чуть не обиделась, потому что была несказанно счастлива слушать ее старыйдобрый монолог. Мне не хватало этого. Все комические ситуации, о которых онарассказала, были смешны мне так же, как и ей. У нас было схожее чувство юмора, которое она иногда по доброму называла идиотским.

По традиции выпускники встречали рассвет на Волге. После праздничного стола мыогромной оравой направились на наши волжские бугры, где уже загорался рассвет. Родителей с нами не было, только пара сопровождающих учителей, и им сложно былосдержать наши громкие песни и танцы посреди дороги. Алисе мы где-то откопаликорону, и она с пышными кудрями в толстовке и в джинсах, с короной на голове, шла сомной под ручку и изображала рьяную диву. Слава шел рядом со своей девушкой, которая пришла на наш выпускной с ним. Они и по сей день вместе, как бы окружающимне казалось, что они не пара. С другой стороны шли другие парни с нашего первогоряда. Правда, когда Алиса перестала со мной общаться и сидеть за одной партой, этотряд стал моим, потому что я была единственной девочкой с ними, а следовательно, королевой-маткой, как в шутку называл меня кто-то из них. Парни дурачились, как могли. В какой-то момент я даже присела на дорогу, потому что у меня так разболелся живот отсмеха, что я не могла стоять на ногах. Они недолго думая подняли меня на руки икричали, что я напилась пока к нам не подошла одна из учителей, и нам не пришлосьзаверить ее, что со мной все в порядке и это всего лишь глупая шутка. А потом мысидели огромной компанией молча на траве и наслаждались нашим еще беззаботнымпоследним совместным утром, когда все экзамены позади, когда все учебники сданы, а унас на руках уже аттестаты.

Я сидела между Алисой и Славой, которые были со своими парочками, но при этом неотпускали моих рук. Мы были так молоды, так невинны и наивны. Такие счастливые вэтих алых лучах рассвета. На какое-то мгновение мне тоже хотелось, чтобы рядом сомной был мой партнер, но я не могла позволить себе такую роскошь. Оставалось тольконаслаждаться тем, что со мной снова моя подруга, что она и мой друг, несмотря на то, что они со своими вторыми половинками, все же не оставили меня одну и разделяют этомгновение со мной.

А потом алый рассвет превратился в золоте утро, и мы отправились с гудящимиголовами и красными глазами по домам. Внутри каждого из нас все еще горело этопламя перед незнакомым, но таким интересным будущим, перед взрослой жизнью. Впоследствии окажется, что взрослая жизнь - то еще удовольствие, но тогда мы этого непонимали – мы были молоды и полны надежд.

Наша компания постепенно редела, когда мы проходили по главной улице нашегогорода. То один, то второй заворачивал на свою улицу. Я была последней. Одна дошладо дома счастливая нашему воссоединению с Алисой. Прокручивала по кругу в своейголове этот рассвет, лица ребят, завороженные встающим из-за противоположногоберега Волги солнцем. Я с нетерпением ждала пробуждения, когда мы снова соберемсяв центре города и отправимся на берег Волги отмечать второй день выпускного спалатками, который будет ничуть не хуже первого, но спокойнее. На второй день небудет диких танцев, громкой музыки. Им уступят место задушевные личные разговорыоколо костра или поодаль в тени, песни под гитару, искры взметающиеся в небо, многооткровений.

Как оказалось, в меня были влюблены пару парней с моего ряда. Конечно же, я невидела в них мужчин, а лишь людей, с кем я могу весело провести перемену. Онипьяные наперебой пытались выразить мне свои чувства, отчего я только хохотала иговорила, что они самые лучшие мужчины в моей жизни. Уверена, на утро они даже невспомнили этого. Одна девочка призналась, что считает меня суперкрутой инезависимой, какой, как мне казалось, я никогда не была. Но мне все равно былоприятно узнать это.

В тот вечер я много приятного услышала в свой адрес, сидя на поваленном дереве втени. Никогда бы не поверила, если бы мне сказали, что так будет годом ранее. Быломного теплых объятий, добрых слов напутствия, и все было таким искренним, что мнедаже не верилось. Кто-то признался в любви другому человеку, чему свидетелем ястала, когда пошла искать место, чтобы сходить незаметно в туалет. Я не сталатревожить эту парочку, потому что могла спугнуть их момент откровения. Навряд ли быкто-то их понял, но мне было невероятно приятно и так жалко их, ведь они упустилистолько времени, боясь встретиться со стеной ненависти и непринятия. После я следилаза ними через соцсети. Они все еще вместе. Перебрались в Питер. Школьные лучшиедрузья, как многие думали, но я знала о них гораздо больше.

В тот вечер меня смутил один момент, когда я в слезах возвращалась с очередногоразговора по душам и натолкнулась на Славу, который этим вечером был без своейдевушки. Он стоял отрешенно от общей компании, и никто его не трогал, потому что онслыл в нашем классе крутым интровертом. Он будто был погружен в свои мысли, но, заметив меня, попросил отойти с ним и поговорить. Я, не задумываясь, согласилась, всееще находясь в эйфории от увиденного в лесу час назад. Отходить для душевногоразговора стало порядком вещей в эту ночь, а я в какой-то момент даже сталачувствовать себя персоной номер один этого вечера.

Слава отвел меня на край нашей полянки и замолк.

– Ну и? – вопросительно покосилась я на него тогда с улыбкой до ушей, желаяподелиться своей невероятной находкой в лесу с кем-то кому доверяю.

– Как дела? – неуклюже спросил Слава.

– Все хорошо, – заверила я его, ничего не подозревая. – У тебя как?

– Отлично. – Буркнул он, не глядя на меня. – Хорошо себя чувствуешь?

– Не плохо. А ты?

– Накидался, походу, – тяжело выдохнул он.

– Черт. – Сочувствующие посмотрела я ему в глаза.

– Дэ-э-э. – Протянул он и закатил глаза, пошатываясь.

– Тебе помочь чем-то? – заботливо поинтересовалась я, выискивая бутылку с водойпоблизости. – Я, конечно, не специалист по помощи пьяным, но думаю, общими усилиямимы сможем тебе помочь.

– Да это ерунда, забей, – сказал он вполне бодро и махнул рукой.

– Ты уверен?

– Да, со мной все в порядке. Спасибо.

– Прекращай налегать на алкоголь и давай переключайся на воду. Мне кажется, ты ужедостаточно выпил.

Он глубоко вдохнул, так что его ноздри засвистели.

– Кристина, – выпалил он.

– Чего? – таким же тоном и шутливо спросила я.

– Как дела?

– Пока не родила, – выпалила я.

– Отлично, – похлопал меня по плечу шатающийся Слава. – Знаешь что?

– Нет, не знаю, – съязвила я, покачивая головой.

– А вот знаешь.

– Я все знаю, – заявила я, заливаясь смехом.

– А этого нет, – продолжал кривляться он.

– А ты расскажи, – взяла я его на крючок.

– А вот расскажу. Только тебе это не понравится.

– А ты расскажи, и я решу, понравится или нет.

– Нет, не понравится.

– Слава, давай на чистоту. Что случилось? – начала выходить из себя я.

– Короче, – начал было он, но нас прервали.

Кто-то объявил общий сбор для нашей выпускной песни под гитару и очередного тостаодного из моих ребят первого ряда за наш класс. Слава махнул рукой, и мы пошли кнашим одноклассникам. Тогда я, беспечная и пьяная, не придала значения нашемустранному диалогу. Позже, спустя некоторое время, даже не в тот вечер, потому что втот вечер происходило столько всего, я, кажется, поняла, что происходило с ним. Японяла, что алкоголь достаточно развязал ему язык, и какую правду он хотел вылить наменя. Не знаю, как бы я восприняла это тогда. Да и сейчас мне сложно понять, что ячувствую, вспоминая тот несуразный разговор. Смешанные чувства. Анализируя егоотношение ко мне в школе, можно с легкостью сложить дважды два. После этого онбольше не подходил ко мне. Не подходил от слова совсем, даже будто избегал меня. Этого я тоже тогда не поняла потому, что была увлечена атмосферой костра, песен подгитару, открытости окружающих и добротой друг к другу.

Тот вечер закончился утром. Моим вторым подряд возвращением домой под утро, когдародители уже проснулись. Они не упрекали меня за мой вид. Я не была пьяна, какмногие мои одноклассники, но видок у меня был тот еще.

С Алисой мы увиделись всего пару раз прежде, чем я собрала чемоданы и уехала вНижний Новогород. Прежняя дружба все-таки так и не вернулась. Но мы хотя бы нерасстались врагами, как могло бы быть. Мы расстались с чистыми сердцами и теплотойк нашим воспоминаниям.

Славу я пыталась вытащить пару раз для последней прогулки. В то время передпереездом у меня все было последним, я будто уезжала на северный полюс, хотя не разеще вернулась домой до конца лета. Но он сослался на времяпровождения с девушкой. Я обиделась, что мой друг не хочет даже попрощаться со мной и перестала емупредлагать прогуляться. Мои тайные поклонники не стали мне написывать. Наверное, даже не вспомнили о сказанном. А продолжения сказки после вечера откровений тожене было. Те люди, что открылись мне в тот вечер не стали в будущем моимизакадычными друзьями. Мы приветливо обнимались, чего не делали в школе, когдавиделись где-то в городе, но на этом все. Волшебство выпускного вечера так и осталосьс теми детьми, что сидели за одной партой одиннадцать лет и встречали последнийсовместный рассвет песнями под гитару. Это волшебство осталось в нашей памятиотложенное в коробку с воспоминаниями о школе. Прекрасное завершение одиннадцатилет. Это словно конец главы или сезона сериала нашей жизни. Счастливый конец, послекоторого в тебе так много тепла, что его достаточно, чтобы ворваться новую жизнь свысоко поднятой головой, окрыленным и без какого-либо страха.

Дальше последуют другие взлеты и горькие падения. Новый темп обучения. Новыелюди. Новый город. Забудьте обо всем чему вас учили в школе. Вступление во взрослуюжизнь. И те люди, что появятся в новом сезоне, будут другими. У вас буду новыевоспоминания, новые мгновения близости и откровения. Но это совсем другой сезон. Совсем другой уровень, куда взрослее и ближе, чем тот, что закончился грандиознойсерией на рассвете.

Вернувшись домой, я ощущала теплую ностальгию и улыбку до ушей. Дедушка, какобычно, встретил меня на кухне. Мы допили остатки моего чая из термоса. Кажется, мнене нужно заваривать так много чая, но у нас есть своя особая традиция разделять этотпрогулочный чай с дедушкой при моем возвращении.

Наши любимые лимонные пироги, по рецепту бабушки, были съедены нами еще вчера вполдень, поэтому через два часа я решила отправиться пешком в Жуково за лимонами вединственный магазинчик в округе. И этот поход кардинально изменил мою жизнь, но обэтом я расскажу позже.

Глава 8

– Возьми деньги, – настойчиво протянул мне деньги дедушка, заботясь о моихсбережениях.

– Не возьму я их, у меня есть, – настояла я.

– Зачем тратить свои? Ты же мне покупаешь лимоны.

– Не тебе, – спорила я с ним. – А нам.

Дедушка все же заснул мне пару купюр в карман, но я настояла на своем и оставила ихна столе. Он хотел было погнаться за мной или пригрозить чем-то, но я быланепреклонна и солгала ему, что должна провести оплату картой, чтобы ее незаблокировали. Для правдоподобности я еще пообещала, что в свой следующий поход вмагазин, который честно говоря я не планировала, я возьму его деньги. Не знаю, поверил ли в это дедушка, но он перестал настаивать на своем. Я выиграла.

Я не могу назвать себя богатой, да и не собиралась никогда. Хотелось бы мне достичьтакого финансового уровня, что не пришлось бы ходить на работу и работать на«дядечку», но пока такой возможности у меня не было. В любом случае, моя зарплатабыла выше дедушкиной пенсии, и компенсация моя была еще целехонькая. Не знаю, какпенсионеры выживают с их пенсиями. Еще и откладывать умудряются. Может быть, способность откладывать появляется с возрастом, но в любом случае их пенсия курамна смех, и мне совсем не хочется выходить на пенсию.

Когда на втором семестре первого курса я устроилась на свою первую работу баристой, я была несказанно рада, что начала получать свои первые деньги. Теперь я моглапокупать что-то себе сама, и за это не платили мои родители. Я стала самостоятельной. Тогда я мечтала откладывать, планировала на что потрачу свои «огромные» деньжищи, куда их вложу. Но такое время до сих пор не настало.

Я поступила в свой университет на инженера, потому что мне хватало баллов заэкзамены, чтобы быть уверенной, что попаду на бюджет. Попала. Тогда я еще не знала, что так и не воспользуюсь своей специальностью, но я же поступила на бюджет, и мне ненужно платить за обучение. На тот момент это было самым важным.

Но нельзя сказать, что я зря потратила пять с половиной лет, потому что мояспециальность, хоть и не считалась напрямую творческой, научила меня креативномыслить, искать возможности заставить деревянную палку превратиться в химическийаппарат.

Забавно было и то, что до третьего курса, пока у нас не началась производственнаяпрактика, мы с одногруппниками слабо представляли, кто мы и чем мы будемзаниматься. Да и не это было тогда для нас главным. Если бы мне предложиливернуться назад и выбрать ту творческую специальность, о которой я мечтала, я бы всеравно не изменила своего решения. Я бы так же пошла на инженера, только большеценила бы каждый учебный день, ведь именно в универе я познакомилась со своимиодногруппниками. Они моментально стали мне теми друзьями, о которых я мечтала всето время в школе.

Все началось с нашего знакомства во время заселения в общежитие. Тогда нашибудущие тьюторы собрали нас, чтобы познакомиться. Ну и взрослыми они мне тогдаказались – второкурсники. На четвертом курсе, когда я видела второкурсников, мнеказалось, что они недавно вышли из песочницы.

Вернулась я в Нижний уже после похорон бабушки. Вернулась совсем другая – печальная и замкнутая. Ребята еще помнили меня веселую, жизнерадостную, зажигательную и сразу смекнули, что у меня случилось какое-то горе. Они сразу жеокружили меня теплом и заботой. Были со мной рядом, всегда садились на лекцияхрядом со мной, не давая мне остаться наедине. А когда у меня хватило сил признатьсяим в своей потере, они не оставляли меня одинокой даже в общаге: наведывались комне делать домашку, смотреть сериалы, готовить еду, вытаскивали меня в город, вторговые центры. Я до сих пор благодарна каждому из них. Мне кажется, мне никогда нехватит слов, чтобы выразить им эту самую благодарность и дать им понять, как многоони для меня значат.

В первые месяцы нашим любимым местом была ИКЕА. Мы ездили туда закомплексными обедами, дешевыми пончиками, бесплатными напитками и шведскимифрикадельками, которые нам, провинциалам, казались чем-то «вау». И, конечно же, мыне забывали набрать себе всякой дешевой мелочовки, пока гуляли по красивыминтерьерам, таким, какие не видели вживую в своей жизни раньше.

Тогда мы столько времени проводили вместе, выбирая для себя дом будущего. Большевсего мне тогда нравилось находиться в компании людей, а не наедине со своей болью. Я бы, наверное, тогда сошла с ума, если бы была одна. А после, несколькимипересадками, мы возвращались в общежитие.

Та осень была для меня незабываемой. И каждый год мне больше всех нравилосьвозвращаться на учебу после лета и встречать загорелых и изменившихсяодногруппников на крыльце нашего корпуса. С каждым годом у меня становилосьбольше знакомых и друзей, уже не только в группе, но и по факультету. И тевоссоединения были похожи на новый, не менее интересный сезон сериала.

Моя первая осень, как студентки, вспоминая сейчас, кажется такой длинной. Остальныегоды, когда я уже работала, будто не были такими насыщенными, а тогда мы, юные, гуляли пешком с пар до общаги, гуляли до кремлевских стен, чтобы посидеть на траве нахолме и наблюдать за закатом. Мы брали кофе и выпечку и сидели так, пока солнце нескроется далеко за горизонтом, и прохладный ветер с Волги не погонит нас обратно. Нио каком такси, как сейчас, тогда не было и речи – только долгие прогулки в приятной идружной компании. Миллионы фотографий на чей-то смартфон, на котором мыполучались лучше всего. Господи, ну и наделали же мы тогда селфи. Мне кажется, уменя сейчас за год столько не набирается, как тогда за день.

Я даже не хотела тогда приезжать домой, потому что дома меня ждал траур, меня ждалажестокая реальность, где мир прошлый – мой теплый детский мир – опустел и сталсерым. И каждое мое воспоминание заканчивалось слезами по самому любимому иродному человеку. В городе такого не было. Там не было этих воспоминаний, там былчистый лист.

Но все рано или поздно заканчивается. Золотая осень сменилась серыми днями, когда снеба валит то снег, то дождь. и под ногами мерзкая каша, из-за которой совсем нехотелось выходить на улицу.

Тогда, когда я ехала в забитом пазике на вторую пару, вернувшись от родителей, япривезла свой траур в этот город. По неосторожности я забыла закрыть одну дверь, прежде чем открывать другую, и моя печаль проникла сюда.

Я замкнулась. Отсаживалась от своих друзей или, даже находясь с ними за однойпартой, была мысленно не здесь. Мир померк, и серые сумерки разлились, беспощаднопоглощая свет и тепло.

Серое утро стало временем, когда я мерзла и куталась в куртку и шарф, прячась отокружающего мира. Уходила в безразличие. На парах, как примерная студентка всезаписывала за преподавателем, перестала быть той гогочущей студенткой на Камчатке.

«Скоро сессия», – говорила я всем. И этим самым давала понять, что не настроена навеселье.

Холодная аудитория. Ледяные парты. Бледный холодный свет. Треск старых ламп. Бушует ветер за окном. Тени ложатся под странным углом, отчего все становитсянечетким и размытым.

Некоторые из друзей нашли себе вторых половинок в общежитии и стали чащепроводить время с ними, а у меня появилось время быть одной. То время, которого я такизбегала поначалу, догнало меня, наконец-то, в тот самый ноябрь, когда небо и земляодного цвета.

В той тоске и меланхолии я стала продуктивнее. Я уже не могла отвлекаться на прогулкии закаты, а чем-то занять голову мне нужно было, и занятием тем было то, ради чего я иприехала в этот город – учеба.

Серое холодное утро. Непонятно, встало солнце или нет. Его давно не было видно. Выпавший снег превращается в грязное месиво на дорогах. Ты сторонишься луж, какможешь, но то и дело зачерпываешь эту воду ботинком, а потом пальцы на ногах быстроостывают, и ты до конца пар не можешь отогреться. Что уж говорить о холоде внутри, когда даже твое тело не способно согреться. Те немногие люди, что остались рядом стобой, не в силах согреть ни тебя, ни себя.

Снегопад. Дождь. Ветер. Снегопад. Дождь. Ветер. Выглядываешь из-за промокшего мехакапюшона парки и видишь лишь серость и уныние. И такое чувство, будто это никогда незакончится.

А потом, когда приходит время зачетов и после того, как вы получаете их один за другимот добрых преподавателей, ты вдруг обнаруживаешь, как красиво украсили городтысячами огней. Как теперь светятся деревья, что только недавно пытались устоять поднатиском продирающего ноябрьского ветра. Светится весь город, и вы снова понимаете, что вам нечего делать в стенах общежития, когда на улице такая сказка. Не смотря нахолод, вы выбираетесь во всей теплой одежде на улицу и огромной компанией идете напоиски украшений. Светящиеся скверы, что еще вчера вы даже не замечали. Подсвеченные здания. А на Покре множество таких же, как вы, искателей новогоднегонастроения.

Теплый свет гирлянд. Ночь, ставшая ярче дня. Хрустящий снег. Звонкий смех. Глинтвейнна улице. Огромные новогодние украшения. Елки, словно сошедшие с советскихоткрыток. Автобусы, украшенные неравнодушными кондукторами и водителями. Открываются катки. В кино появляются интересные фильмы.

И вдруг ты сталкиваешься с тем, что у тебя абсолютно нет времени. Ты тратишьстипендию на подарки родным и друзьям, и чувствуешь свет внутри себя после этого. Огромной толпой вы заваливаетесь в торговые центры, в поисках распродаж. Опаздываете на последний автобус, но не отчаиваетесь и, как в старые добрыевремена, семените до общаги пешком. А потом замершие отогреваетесь чаем в чьей-токомнате. Смеетесь. Пересылаете друг другу фотографии. Советуетесь, какой фильтрлучше наложить. И жизнь становится такой светлой и волшебной в преддвериипраздников.

Новый год я встречала сначала с родителями, а потом с друзьями Светы. В квартире ееродителей собралась огромная бурная компания. Кто-то случайно что-то разбил, но дляэтой семьи это уже стало в порядке вещей, ведь их дочка то и дело устраивалаграндиозные вечеринки, о которых потом по всему городу ходили легенды. Елизаратогда не было. Он и его девушка уже откололись от этой компании и встречали новыйгод в каком-то пафосом заведении в Казани. Света то и дело недовольно закатывалаглаза на чьи-то вопросы о нем, а я выдохнула с облегчением.

Признаюсь честно, тогда я еще не до конца его отпустила. Мне все еще было не по себерядом с ним. Я все еще теряла контроль над своим гневом и злорадствовала всякий раз, когда всеобщее внимание переключалось на меня, а его девушка оставалась в тени. Этакомпания не приняла ее и, наверное, именно по этой причине она и не захотелаприезжать в Тетюши. Больше я его не видела. Слышала только мельком о нем, когдаСвета кому-то объясняла, почему его снова нет. Со временем я успокоилась и оставилаего в прошлом.

После нового года я устроилась на работу, как и многие мои одногруппники. Нашивстречи и посиделки стали редкими. Круг нашего общения разбавился наши коллегами. Но мы то и дело устраивали встречи уже у кого-то в квартире, только реже.

Весна принесла нам студвесну, где я провела свое последнее мероприятие в качествеактивистки факультета. Сейчас я жалею, что не жертвовала личным свободным отработы временем, чтобы почаще быть с моими друзьями на такого рода мероприятиях.

На втором курсе мы уже ушли полностью в работу и стали пропускать некоторые пары. Кто-то даже посмеялся тогда, что мы чаще видимся на вечеринках, чем на парах. Деловые. Но как приятны были те редкие встречи и классические походы в торговыецентры или в ИКЕА. Как приятно было снова очутиться в их окружении, слушая, каккто-то над кем-то подтрунивает или перебивает, не давая закончить мысль. Да, что тамговорить, вспоминая сейчас, я чуть ли не рыдаю с теплой ностальгией об этом времени.

Набрали долгов по учебе. Стали снова встречаться на пересдачах. Счастливые прыгали, когда сдавали экзамен через полгода после того, как его сдали одногруппники, непропускающие пары. Я и не жалею об этом. Тогда мы научились находить выход излюбой неприятности. Научились говорить, искать выходы, договариваться. Сталивзрослее.

А чем ближе к концу обучения мы были, тем смешаннее чувства нас одолевали. Многиек тому времени уже определились, что их не ждет в будущем карьера по специальности.

Пар стало меньше. Встречи реже. Но, когда удавалось, мы тайком пробирались, уже ктому времени в закрытую курилку и стояли с нашими курящими парнями, ностальгировали по прошлому. Мы выбирали самого проворного, чтобы тот купил намвсем дешевых, но очень вкусных яблочных пирогов, которые пекли с яблоками из саданашего корпуса. Осенью мы сидели в том самом саду во время окон между парами взолотой листве. Зимой грелись около батарей в коридоре между зданиями корпуса уогромных окон, от которых по логике вещей дул холодный ветер, но место было такимкрасивым, а компания такой хорошей, что да и черт бы с ним.

А потом последний день. Снова этот коридор. Песни ДДТ. Море фотографий. Грусть. Нехотелось, чтобы это все вот так закончилось.

Наша последняя прощальная вечеринка прошла в уютной квартире нашейодногруппницы, где мы вспоминали прошлое, шутили и время от времени ревели. Япредложила устроить последнюю вечеринку в такой уютной атмосфере, не уходя вбанальщину в виде караоке-бара. Никто в итоге не пожалел, что не удалось выгулятьплатье или образ. Мы были в свитерах, в толстовках. Максимально уютно и лампово.

А потом настало утро.

С теплой ностальгией, ощущая ком в горле, я встала в очередь перед крохотнымдеревенским магазином. Привезли свежий хлеб, поэтому вся деревня была здесь.

Около получаса я прождала, когда подойдет моя очередь, листая старые фотографии усебя в телефоне а, особенно смешные, я тут же отправляла друзьям по университету. Было приятно снова списаться с ними. За чередой рабочих будней, множества коллег совсех моих трудовых мест и новых друзей, мы совсем позабыли друг о друге. А ведь укого-то даже родился ребенок.

– Кто последний? – выдернул меня из переписки мужской голос где-то позади в очереди.

Машинально я обернулась на голос. Делала так постоянно, как собака Павлова, ни разуничего интересного не наблюдала и все равно раз за разом оборачивалась.

Мужчина с аккуратной бородой, с длинными волосами до плеч и с седыми прядями нависках смутно мне кого-то напоминал, но я не могла понять кого. Где же я могла еговидеть?

Он вопросительно смотрел на очередь, пока одна бабушка не показала на себя. И тутменя осенило.

Один глаз этого мужчины был зеленого цвета, как листва, а второй был серо-голубым, как лед.

Я узнала его.

Мужчина заметил мое пристальное внимание, и его глаза удивленно округлились.

– Кристина? – не веря глазам, с улыбкой спросил он.

– Елизар?

И тут меня будто молнией ударило.

Глава 9

– Тебе что-то пришло на телефон, – увидела я, как загорелся в темноте экран еготелефона.

Меня не услышали, поэтому я громче повторила свои слова и, обнаружив, что никто неидет за своим телефоном, на который то и дело приходят уведомления, я зло встала и, взяв телефон, направилась в кухню.

– Костя, тебе кто-то написывает! – сказала я и мельком глянула на экран, когда подошлак своему нынешнему парню.

Он не успел взять свой телефон. Мои глаза были проворнее.

– Почему у тебя уведомление из приложения для знакомств? – затрясло меня.

– Что? – округлились зеленые глаза Кости.

– Что ты мне «чтокаешь»? – разъяренно протянула я горящий экран и ткнула пальцем вскрытое уведомление с иконкой приложения знакомств.

Меня давно смущало то, что Костя скрыл все уведомления, не делится своим паролем, вотличие от меня, и никогда не разрешал копаться в его телефоне. Все фотография онпересылал исключительно сам, и уже тогда я начинала подозревать неладное, носвалила все на свою подозрительность.

– Может быть, какой-то спам? – предположил он с честными глазами, но телефонразблокировать не торопился.

– Разблокируй мне его! – протянула я его телефон. – Мы же пообещали удалитьприложения для знакомств после того, как съехались.

– Разве? – усомнился он в моих словах.

– Да! – выкрикнула я. – Мы с тобой сидели тогда вместе и, как мне казалось, оба удалилиего!

– Прости, я не помню этого. Прости меня, может быть, я не удалил его.

Костя виновато встал и пытался обнять меня, успокоить, но я стояла на своем и недавалась ему.

– Прошу тебя, разблокируй, мать твою, телефон! – потребовала я и взяла телефон состола.

– Нет. – Коротко ответил он и убрал телефон в карман.

– Что значит нет? Покажи что там у тебя! – начала истерить я.

– Нет. – Снова коротко повторил он и на его губах появилась виноватая улыбка.

– Ты не удалял аккаунт. – Догадалась я, а он лишь виновато отпустил глаза.

Я не стала даже собирать вещи. Ушла в том, в чем была, и направилась куда глазаглядят.

Слезы градом катились по моим щекам, и меня даже не смущали косые взглядыпрохожих.

Снова повторилось. Я ведь так долго боялась, что это повторится снова. Я ничего нескрывала в своем телефоне, и он знал мой пароль, но свой так и не открыл. Еще тогда ядолжна была потребовать полной прозрачности, как делала до этого, но я расслабиласьи поверила, что со мной это не повторится. Я же подозревала что-то неладное, и вконечном счете сама дала себя обмануть. Нельзя быть такой доверчивой! Меня сноваобманули. Снова растоптали мое доверие и плюнули мне в лицо. Я же рассказывала емуо том, как со мной поступил Елизар. Он же знал, что меня уже предавали, и знал, как мневажны доверие и правда. Если бы там не было ничего такого, то он бы разблокировалсвой телефон. Показал бы мне все его содержимое, и я успокоилась бы. Неужели емусложно было это сделать? Сложно только по одной причине. И я отчетливо помню, какмы удаляли аккаунт и приложения для знакомств после того, как начали встречаться. Ясогласилась съехаться только при полной открытости и без лжи.

Поверила, дура, поверила. Расслабилась. Нельзя было расслабляться. Нельзярасслабляться. Но почему это снова повторилось спустя столько лет? Может быть, этомоя вина? Может быть, я что-то сделала не так? Дело же, вероятно, всего во мне. Впрошлый раз тоже была виновата я. Нужно вернуться, поговорить. Я же взрослая, недевочка. Тогда я совершила ошибку, не дав ему второго шанса. Сейчас все повторилосьлишь для того, чтобы я выучила урок.

Я успокоилась и вернулась обратно в квартиру.

Мы поговорили. Он распечатал бутылку игристого вина. Спать мы легли вместе. Я егопростила и поняла, что урок состоял в том, чтобы поговорить, услышать и дать второйшанс. Я могла снова уйти, захлопнуть дверь. Поступить, как травмированный ребенок, которого обманул человеком, которому она всецело доверяет.

Урок усвоен. Я облегченно выдохнула. Бывает. Он раскаивается и обещает впредьобсуждать, если что-то в наших отношениях пойдет не так. Не будет больше делать мнебольно, потому что знает, как меня ранили в юности. Он не будет меня обижать. Прижимает к себе, целует, шепчет извинения на ухо и я прощаю.

А потом это повторяется и я понимаю, что нет. Я не способна на извечные просьбыпростить. Я уже не доверяю этому человеку и ловлю себя на мысли каждый раз, когдаему кто-то пишет или он долго проводит время в телефоне, что он снова меняобманывает. Я живу с человеком, которому не доверяю, и мои чувства охладевают.

Мы расстаемся. Больше такого не повторяется, но я уже никому не могу всецелодовериться и открыться. А вкупе с другими моими психологическими травмами ипроблемами с родителями я уже не могу создать здоровые отношения.

Раз за разом попытки что-то создать и научиться на прошлых ошибках не увенчаютсяуспехом. Первый, второй, и я начинаю подозревать себя в доступности. Нужна ли явообще кому-то по-настоящему? Нужен ли мне кто-то, когда у меня есть кот итворчество? Буду творить и никто не отнимет у меня это время. Третий, четвертый… ятак и ничего не создаю. Ни отношений, ни творчества, ни себя.

Лишаюсь работы, плюю на все и уезжаю в деревню, чтобы разобраться в себе и найтистарую себя. Найти ту себя, что еще была до тех первых злосчастных отношений сЕлизаром. Найти ту Кристину.

– Что ты тут делаешь? – подошел ко мне удивленный Елизар.

– Лимоны покупаю. – Ответила я языком, что прилип к небу.

– Глазам своим не верю. – Провел он рукой по бороде и усмехнулся.

Бабка, что была перед Елизаром, пригрозила ему, когда он обошел ее и подошелвплотную ко мне, мол, соблюдай очередь.

Я взяла себя в руки, хоть во мне и бушевал ураган несовместимых эмоций. Взяланастолько, насколько это было возможно.

– А ты что тут делаешь? – поинтересовалась я у него.

– На выходные заскочил, решил взять хлеба по пути в Красную Звезду. Ты как будто неизменилась! – смерил он меня добрым взглядом.

– Правда? – усмехнулась я и засмущалась.

Засмущалась и поймала себя на мысли, что веду себя, как девчонка. Какой ужас.

Елизар согласно кивнул.

– Слушай, а можешь взять мне буханку ржаного и белого? Я хочу с тобой поговорить, ноне хочу, чтобы ты меня ждала. Я подброшу тебя до дома. Я на машине.

Что-то в моей голове зло прорычало. Отказать ему, махнуть хвостом и больше неразговаривать. Отомстила. Пусть стоит в этой очереди до скончания веков, а яокольными путями и полями добегу до дома, чтобы он не смог поговорить со мной.

Вот только я уже не девочка и так не поступлю. То, что было в прошлом, осталось далеков прошлом, и мне совсем не хотелось возвращаться к нему.

– Да, конечно. – Выпалила я.

– Ну и отлично. – Выдохнул он. – Я подожду тебя в конце очереди, а то я уже беспокоюсьза свою безопасность. – Сказал он и коротко кивнул в сторону бабушки, что была передним.

Смеясь, я кивнула ему, и он отошел назад.

Когда очередь дошла до меня, я взяла лимоны, хлеб для Елизара и себя и, избегаяметающего молнии взгляда той самой бабки, подошла к нему.

Если по мнению Елизара я совсем не изменилась, то для меня он изменилсярадикально. В последний раз я видела его с ежиком на голове и совсем юного. Сейчасмои сумки галантно принял взрослый мужчина с длинными черными волосами, которыеуже настигла седина. Его борода была густой и ухоженной, и в ней я так же заметилапару седых волосков, Лицо уже не было таким гладким и чистым, как с рекламы средствапо уходу. Это лицо уже знало, что такое морщины. А глаза, что я знала еще одного цветаи долго любовалась их холодом в жаркие летние дни, были уставшими.

Елизар был таким… таким обычным.

Он бросил свой пиджак на заднее сидение милой белой машинки, что была полнойпротивоположностью тому агрессивному внедорожнику, что был у него в последний раз. Он положил руки на руль и замер, о чем-то размышляя в своей голове.

– Вау! – выкрикнул он. – Ты же существуешь? – покосился он на меня.

– С утра была в этом уверена. Сейчас есть сомнения. – Пробормотала я и коротковзглянула на него.

– Вот у меня такие же сомнения. Черт. – Покачал он головой, не веря происходящему. – Нужно отъехать отсюда, а то, если у меня свистит фляга и я говорю сам с собой, нехотелось бы привлекать лишнего внимания жуковских.

– Представь, если моя свистит и я сейчас изображаю, будто сижу в машине.

Елизар прыснул, не сдержавшись, и, заметив, что брызнул слюнями прямо на ветровоестекло, покраснел. Сделал вид, что ничего не произошло. Завел двигатель и отъехал отмагазинчика.

– Так, у меня уйма вопросов. Я даже не знаю, с чего начать. Сложно. – Широко улыбаясь, сказал он.

А вот улыбка осталась прежней. Все та же.

– У меня не меньше, но ты первый начинай.

– Уступлю даме.

– Нет, уж. Я купила тебе хлеб, получила разряд из глаз от той бабули, поэтомуначинаешь ты. – В шутку пригрозила я.

– Хо-ро-шо. – Протянул Елизар. – Начнем. Что ты делаешь в Жуково?

– Я ходила за лимонами дедушке для пирога.

– Это мы понял. – Кивнул он. – А что ты делаешь в Иоково сейчас? – В его голосепромелькнула нотка истерии.

– На самом деле, нас распустили по обоюдному на работе, и я решила приехать вдеревню на пару дней. А ты тут какими судьбами?

– Я решил приехать на выходные. Дядя Вова устроил истерику, что скоро зима, а у насполовина дел не переделана. – Ответил он и включил музыку.

Его пальцы лихорадочно били по экрану, и это выдавало его волнение. Вот бы никогдане подумала, что тот весь из себя Елизар вдруг окажется таким простым, открытым, неуверенным. По-крайней мере, таким он казался.

– Ты сказала, приехала на пару дней. Когда уезжаешь? – вдруг резко спросил он.

– Честно признаться, я пока не знаю. Вообще, я планировала остаться надолго, потомрешила уехать пораньше, потом снова передумала. Так что на этот вопрос я не могутебе ответить.

– Но ты же не завтра уезжаешь? – с надеждой спросил он.

– Нет, не завтра.

В какой-то момент мне стало даже смешно от его поведения. Он был такойвзволнованный, все валилось у него из рук, ему приходилось отвечать на какие-тосообщения в телефоне, отвечать на звонки, но он никак не мог сконцентрироваться наних. Не нужно было быть ведуньей, чтобы понять, что причина во мне. Я же, по какой-тофантастической иронии, была абсолютно спокойна. Да, во мне бушевал ураган, но мнеудавалось его усмирить.

– Как дедушка с бабушкой поживают? – пришел ему в голову следующий вопрос.

– Бабушки уже много лет, как нет. – Выдохнула я, чувствуя, как тяжело мне даются этислова вслух. – Дедушка так себе. Хотелось бы лучше. Мама пытается уговорить еепереехать к ним, но он ни в какую.

– Соболезную. – С искренним сожалением сказал он. – Мне реально жаль. Как этослучилось?

– Болезнь. Все просто.

Елизар понимающе кивнул и вошел в ступор, не зная, о чем дальше заговорить. Мыехали какое-то время молча, наблюдая, как Иоково с большой скоростью приближаютсяк нам.

– Ты можешь оста… – хотела предложить оставить меня около школы я, но он не далмне закончить.

– Нет, я знаю, где ты живешь и довезу тебя до дома.

Он свернул на проселочную дорогу, пару раз задел дорогу днищем машины, отчего мнестало неловко. Не стоило ему ехать, я бы и сама дошла.

– Ты не замужем? – посмотрел он на мой руку, когда я оперлась о панель перед собой, чтобы ненароком не удариться.

– Нет не замужем.

Ответила я, понимая, что он задался этим вопросом после того, как не увидел на моемпальце кольца.

– А ты? – машинально спросила я, не подумав.

– Развелся.

– Ничего себе! – с удивлением вырвалось у меня, из-за чего я внутренне ударила себяпо лбу.

– Да. – Как-то устало усмехнулся Елизар. – Есть такое дело.

Его машина плавно остановилась перед нашим домом. Мне следовало бы выйти, но уменя столько вопросов скопилось внутри, что я даже не знала, с какого начать, и каждыйиз них норовил вырваться первым. Он тоже сидел молча и, как подсказывает мне моесердце, страдал от той же проблемы.

– Ты свободна сегодня? – Наконец-то нашел слова он.

– У меня в планах испечь пироги, но после этого я абсолютно свободна.

– Отлично. Я приду. Только ты не исчезай.

– Куда я могу исчезнуть.

– Ну, да, действительно. – Скорее сам себе ответил он.

А дедушка тем временем уже высунул голову из-за занавесок и пристально следил занезнакомой машиной перед домом, в которой сидела его внучка и совсем не торопиласьвыходить.

Но собрав волю в кулак, я все же вышла из машины, попрощалась с ним и его глазамиполными мольбы.

– Я приду! – бросил он мне напоследок, когда я захлопнула дверь.

– Я буду ждать. – Сказала я, не зная, услышал ли он это.

Глава 10

Кристина, которая ходила за лимонами в Жуково, чтобы испечь любимые дедушкины лимонные пироги по рецепту бабушки, уже битый час мечется по дому и никак не может успокоиться. А виной всему Елизар, что свалился, как снег на голову, спустя столько лет.

Когда я решила приехать в Иоково, я даже не вспоминала его и не думала, что могу встретить его здесь, как когда-то в далеком прошлом. И как в том самом далеком прошлом, когда я свалилась на него в овраге во время погони, сегодня он свалился на меня в очереди в Жуковский магазинчик.

Когда я, еще не придя в себя, зашла на кухню и тяжело бросила свой рюкзак на скамейку около двери, дедушка тут же подлетел ко мне и с круглыми глазами от удивления стал расспрашивать о машине и ее владельце. Каково же было его удивление и смятение, когда я рассказала ему всю правду, что встретила того самого Елизара, и он вежливоподбросил меня до дома.

Моя голова слабо соображала, потому что я по-прежнему не верила в случившееся, поэтому среди монолога дедушки смогла разобрать только наставническую мудрость, которая могла прийти только с прожитыми годами. Наша встреча, спустя столько лет, произошла не случайно. Может быть, это из-за того, что теперь мы оба повзрослели.

Оба повзрослели.

Могу ли я назвать себя взрослой? Временами я в этом глубоко сомневаюсь и даже могупоругать себя за излишнюю инфантильность. Я такая лошадь, а с подругами временамивытворяю такие вещи, что по утру принимаюсь тут же краснеть и удалять сторис с моимигероическими поступками. Иногда даже думаю извиниться перед всеми, чья беднаяпсихика пострадала от увиденного, но все же не решаюсь это сделать, потому что вглубине души все мы хотим творить жесточайший хаос и восхищаемся теми, кторешился опубликовать это на всеобщее обозрение. Такова наша природа – мы хотимбыть детьми, но по каким-то непонятным нам причинам, не позволяем себе этого ивосхищаемся теми, кто этого не стесняется.

Но все равно… спустя столько лет… Елизар вот он. Он разведен. И этот факт не даетмне покоя, заставляет прокручивать в голове услышанное. Много лет назад я бы дажеподумать не могла о ком-то, кто уже в разводе. Меня беспокоит тот факт, что, можетбыть, он в разводе потому, что так же кому-то изменил, как и мне. Неужели с годами онтак и не поменялся? Неужели этот человек, даже тогда, когда его виски сковала седина, решился сделать больно кому-то, кто доверял ему больше жизни?

Мне стало мерзко от этого. Мерзко оттого, что он все еще может так поступать. Мерзкооттого, что когда-то я любила его и считала центром вселенной. Как же я могла быть такглупа и довериться первому встречному, доверить ему свои секреты, свой мир, своипереживания, и искренне поверить ему?! Поплатилась. И, скорее всего, в чем я ни каплине сомневаюсь, не одна я.

Мне вдруг захотелось стереть сегодняшний день, вернуться на день назад и не идтисегодня в Жуково, чтобы не впускать этого человека в мою жизнь.

Дедушка сказал, что мы снова встретились потому, что повзрослели, и возможно этокакой-то знак судьбы, но для меня этот знак непонятен. Почему я снова встречаюсь счеловеком, который меня предал и предал теперь не меня одну? Может быть, кто-топытается открыть мне глаза на мою неразборчивость в партнерах? Может быть, что-тоили кто-то намекает мне, что в моей жизни все шло не так, потому что я все времянаступала на одни и те же грабли? То и дело следовала одному и тому же сценарию.

Мне никогда не хватало смелости осмотреться назад, чтобы понять, в чем причина моихнеудач. Мне никогда не хватало смелости оглянуться назад и встретиться с главнойпроблемой моих неудач – с собой.

Но причина проблем или вина звучит грубо, потому что я не причина голода инесправедливости мира. Просто вместо того чтобы по циклу вступать в отношения, неценить себя и свои рамки, я предпочитала закрывать глаза. Я перепутала многое имногое упустила. Оставляла свои границы и уходила в холодные пустыни того, о чемменя даже не просили. Вместо того чтобы оставаться и взращивать сад вместе, я шлакуда-то далеко, чтобы найти лес. Но зачем?

Новый Елизар, так странно называть его новым, учитывая его возраст и количество лет, оставшихся позади нас на этих лугах, кажется совсем другим человеком. И мне, человеку, который будто совсем не изменился за эти годы, отчего даже грустностановится. Внешне он изменился кардинально, а я все та же, с той же челкой и тем жехвостом. Только кончики волос высветлила, прибавила в весе.

Эти глаза. Раньше, когда я была подростком, мне нравились его серо-голубые глаза. Тогда они мне казались такими загадочными, такими холодными. Почему-то мнеказалось, что только мне под силу растопить их. Этакий загадочный парень со своимидемонами и секретами. Только вот в жизни оказывается все просто. Нет ничеготаинственного и загадочного. Чаще всего загадочное и таинственное предвестникчего-то больного и, к сожалению, плохого.

Сейчас мне смешно вспоминать это, потому что я, не могу этого не признать, взрослая исформировавшаяся личность. Тогда, в юности, меня привлекали таинственные, загадочные, проблемные парни, а сейчас же, если действительно подумать головой, идеальный партнер - тот, на которого никогда бы не обратила внимания в школе. Вотведь судьба злодейка. Те идеалы, которые были в юности, противоположны темценностям, которые ты обретаешь во взрослой жизни. Человек, который зубрил всепредметы, давал списать контрольные из-за мягкого характера, тот, который носил этимолочные усики, вдруг расцветает, добивается карьерного роста, становитсязаботливым и верным семьянином. А твои прошлые идеалы заставляют лишь скорчитьгримасу и покраснеть от стыда за прошлое, когда находишь их профиль в социальныхсетях. Было бы, конечно, смешно, если бы кто-то из моего прошлого сказал бы так жеобо мне.

Помню, как Елизар сетовал из-за того, что его волнистые волосы слишком длинные, и онникак не доберется до парикмахерской, а сейчас они отросли до плеч, он заправляет ихза ухо, и они почти не вьются. Как так?

Я сидела, задумчивая, погруженная глубоко в себя, забыв об окружающем мире. Единственное, что могло меня вернуть в реальность, это таймер на моем телефоне, который я выставила, чтобы не забыть о пирогах. В своих размышлениях я и незаметила, как дедушка вышел из гостиной и, не обращая внимания на меня, скрылся всенях. Здесь нечему придавать значения, мало ли по какой причине он вышел. Но, какоказалось, не все так просто.

Спустя пару минут дедушка снова вошел в дом, но на этот раз с широкой улыбкой, асразу же за ним появился он. Елизар вошел с виновато опущенной головой и сосмущением смотрел на меня, будто прося помощи.

– Твой друг сидит на скамейке ждет тебя, – указал на Елизара дедушка, обращаясь комне. – Уже не лето, подожди в тепле, – добавил он вежливо, а затем вернулся вгостиную.

– Привет! – махнул по-детски рукой взрослый Елизар и скромно опустился на скамейкуоколо порога.

– Привет, – не менее смущенно буркнула я, и, желая скрыться за занавеской, обнаружила, что ее нет – я постирала ее, но все еще не погладила, оставив на потом.

– Вообще, я мог подождать тебя и на улице, ничего страшного, – заметил Елизар, оглядывая пироги на столе.

– Да, ладно тебе, – махнула я рукой и принялась скакать вокруг духовки, будто моитанцы могли ускорить время.

Мы оба вели себя странно. А как еще могут вести себя люди, у которых могли остатьсяобиды прошлого, но спустя столько времени они кажутся такими несущественными.

Телефон Елизара заиграл, и он, извинившись, вышел в сени, чтобы ответить на звонок. Вэто время я смогла облегченно выдохнуть.

Дедушка не хотел пропускать наш традиционный обед в огороде, несмотря на то, что унас появился гость. Он скомандовал нам собирать пироги и чай и выходить на улицу.

Мы с Елизаром все еще не могли найти общий язык, все еще страдали от длинных паузмежду пустыми обсуждениями погоды и классическими темами этого года, когда нашобычный мир изменился.

Елизар, видимо, не ожидал, что события будут развиваться таким образом. Ему, вероятно, было непривычно представить, что у нас с дедушкой есть такая особаятрадиция – обедать пирогами и пить чай в огороде на старой телеге, уже поросшейтравой и давно утратившей свое первоначальное предназначение.

– А как там Вовка поживает? – спросил дедушка у Елизара про своего крестника, когдапауза между нами затянулась слишком долго.

– Дядя Вова-то? Нормально. Недавно вот вернулись из Минеральных вод. Они сами-тоиз деревни никуда не выбираются, но я кое-как уговорил их на эту поездку.

– Молодцы-молодцы, – одобрительно кивнул дедушка. – А от колхоза их отправили, чтоли?

– Нет, у меня подвернулся выгодный вариант, вот я и уговорил их. – С легкой гордостьюв голосе сказал Елизар.

Но это была не та гордость, которая была свойственна Елизару ранее – гордость простоза совершенный хороший поступок в копилку собственного тщеславия. Это былагордость за то, что он смог убедить своих близких отойти от своей обычной деревенскойжизни и выбраться на некоторое время из заточения этой рутины.

– Ничего себе! – одобрительно похлопал по спине Елизара дедушка. – Молодец, молодец. У них теперь никого, ладно, хоть ты их не забываешь.

– Да как уж их забудешь – они мне как родные, вырастили меня все-таки. Теперь мояочередь отплатить им за все добро, – сказал Елизар, немного поникнув.

– В смысле «никого»? – вмешалась я.

По моим воспоминаниям, у крестных родителей Елизара было двое детей – старшаядочь Маша и младший сын Игорь, который был лучшим другом Елизара и считалсяпочти как его собственный братом. Кажется, Маша, в тот самый год, когда мырасстались, обратилась в волчицу, но Игорь…

– Что? – не понял моего удивления Елизар.

– А что случилось с Игорем?

– Погиб, – коротко ответил Елизар и опустил глаза. – Ты не слышала об этом?

– Нет.

– Бедные, – только и сказал дедушка, и его взгляд ушел куда-то вдаль, туда где онкого-то видел, но а мы нет.

Эта новость про смерть Игоря поразила меня. Как же так? Как такое могло случиться? Я, хоть и не могу признаться этому другу Елизара в любви, потому что с первой нашейвстречи между нами пролегла пропасть, все же по человечески никогда бы не пожелалаему смерти. Ни за что. А что до их с Машей родителей, я их знаю, как максимальнодружелюбных и отзывчивых деревенских людей, что в своей жизни и мухи не обидят, акроме того всегда придут на помощь. А тут вдруг погиб единственный оставшийся сын. За что таким хорошим людям такое горе?

– Что же произошло? – не унималась моя любопытность.

– Я тебе расскажу потом, – коротко ответил Елизар.

– Мне так жаль. – Сказала я, не зная, что еще можно сказать в такой ситуации.

Что же произошло с той кроткой деревенской женщиной, что потеряла обоих своихдетей? Что же могло случиться с тем добродушным мужчиной с усами после такойпотери?

– Ты для них теперь, наверное, за сына, – заметил дедушка.

– Да. Да и они мне всегда были роднее, чем мой настоящий отец, – признался Елизар.

– А с твоим отцом что? – спросил дедушка.

– Тоже погиб.

Погиб – загорелась вторая табличка в моей голове. Тот самый мужчина по имениАндрей, что не понравился мне при нашем знакомстве, тоже погиб? Что же у них тампроизошло за эти годы отчего многие из тех, кого я знала погибли. И почему Света исловом не обмолвилась об этом? Как давно это произошло?

– Мне так жаль, – честно сказала я и обняла его.

– Спасибо, – лишь коротко ответил Елизар и снова опустил глаза.

Но в этот раз в его глазах не было той тяжести, которую я ощутила раньше. Было что-тодругое, как будто он спрятал глаза, чтобы никто не видел.

Что произошло в его жизни за эти годы, что мы жили в разных вселенных, а теперьснова встретились на их пороге?

Дедушка еще раз похлопал Елизара по спине и, сославшись на усталость, оставил наснаедине. Я пыталась его остановить, попросить остаться, но он признался, что устал ихотел бы немного пообниматься со своими котами, а то они, наверное, его заждались.

Когда дедушка ушел, мне все время хотелось что-то сказать Елизару об Игоре, о егоотце, но слова так и не приходили мне на ум и не ложились на язык. Мне не хотелосьпричинить ему боль и не хотелось ковырять раны, которые, скорее всего, только-толькозажили. Я не понаслышке знаю, что такое потерять близкого человека.

– Елизар, так что у вас там произошло?

Часть Вторая. Затмение. Глава 11

Елизар

Начало мая. Еще прохладное весеннее утро. От реки веет свежестью. Дни разогрелисьтак, что мне пришлось завернуть свою куртку глубоко в рюкзак так, как прогноз обещал, что каждый новый день будет жарче предыдущего.

Над спокойной поверхностью воды, укутанной в легком полупрозрачном тумане, началпросыпаться рассвет. Буквально какое-то мгновение спустя все вокруг нас озарилось, иогромное красное солнце медленно взошло над темным берегом реки, осветив нашиусталые лица своим светом.

Какое-то мгновение назад Макар еще что-то перебирал на своей гитаре, напевая себепод нос песни из нашей юности. Его игра убаюкивала нас: он пел низко, играл спокойно, а иногда даже просто легонько стучал по гитаре. Но когда солнце поднялось из-запротивоположного берега и разожгло все вокруг, он замер.

Салават, который печально глядел себе под ноги, сидя на старом отполированномдереве, что прибило сюда водой, поднял голову и застыл при виде солнца, будто онопревратило его в статую. Его карие глаза стали светлее, поглощая этот чистый утреннийсвет.

Булат стоял спиной к воде, лицом к нам, и когда он уловил, что что-то позади негопривлекло наше внимание, он резко обернулся и тоже замер.

Мне не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось. Мне больше всего в жизни нехотелось, чтобы кто-то из парней сказал, что нам пора возвращаться домой. Уверен, никому из них не хотелось этого. Каждый, как и я, хотел продлить этот момент, как можнодольше и оставить ту жизнь, что обитает за пределами этого утра кому-то другому, тому, кто достиг нашего возраста и готов взять ответственность, став примерным семьянином.

После того как спустя годы Тени вдруг прервали свое молчание и снова объявились сприглашением на встречу в нашем большом лесу, где обитали все волки, я первымделом подумал о том, что мне нужно успеть попрощаться с парнями. Я почти не виделсяс ними с тех пор, как мы окончили универ, да и в универе, ближе к концу, мы почти необщались. Наши круги общения разошлись, как это часто бывает к концу обучения, когдаза стенами университета у вас появляется своя жизнь. К тому времени я уже твердорешил, что мне нужен другой круг общения, что на голову выше меня, чтобы учиться уних строить карьеру и безбедную жизнь.

Катя, моя будущая жена, считала так же. Она не любила моих друзей-раздолбаев, и я, как дурак6 внимал всему, что она мне говорит. Справедливо вчера вечером Салаватназвал меня «каблуком».

Конечно, нельзя сказать, что мы совсем перестали общаться. Мы по-прежнемупоздравляли друг друга с днем рождения в нашем старом общем чате, иногда делилиськакими-то важными для нас событиями в жизни. Но вживую вчетвером, как в старыедобрые времена, мы не собирались очень-очень давно.

И вот угроза скорой кончины подтолкнула меня к мысли, о которой я раньше незадумывался в свои серые будни обычного человека. Глупо было полагать, что из этойзаварушки с Тенями я выберусь живым. Нам щедро отсыпали годы спокойной жизни, вкоторые мы перестали воспринимать угрозу всерьез, позабыв о ней, и теперь нампридется заплатить за них..

Позавчера утром я набрал Макару, впервые наверное за многие годы, и предупредил, что приеду к нему ближе к обеду. Обычно, и это вызывает у меня стыд, Макар всегдасам звонил мне, писал мне первым, а я так и не не мог дойти до этого. Я как-тозамкнулся в себе после развода. После каждого его звонка я думал, что вот вследующий раз обязательно сам позвоню ему, непременно напишу, но он опережалменя раз за разом.

Иногда мне кажется, что только благодаря ему наша дружба все еще как-то худо-беднодержится на плаву, как-то пытается жить или хотя бы существовать. Каждому из нас онзвонит первым, пишет первым. Уверен, каждый из нас где-то внутри благодарит его зато, что он не отчаялся и не бросил свою затею поддерживать с нами связь. Но, увы. Никому из нас в голову не пришло поблагодарить его за это вслух – мужчины, вседержим в себе, даже то, чем следовало бы поделиться. Даже стыдно немного.

Несмотря на то, что мой звонок и мое заявление было абсолютно неожиданным, Макарни секунды не колебался и был только рад этому событию. В его родном городе у негобыли новые друзья, были коллеги, друзья его новой собственной семьи, но не было тех, кто разделил с ним голодные студенческие годы полные ошибок.

К счастью, у него как раз был выходной, а у его дочки день рождения. К началуторжества я не успел, приехал позже к ним в детскую игровую комнату, когда всеподарки были уже вручены, а на цветных детских тарелочках уже лежали остаткипраздничного торта.

Мне все еще трудно поверить, что наш герой-любовник, этакий Джеймс Дин, что круглыйгод ходил в своей старой потертой косухе с сигаретой в зубах, первым из нас женился истал отцом. Такой сценарий, в целом, был возможен, но там мог быть брак «по залету» ине самая идеальная и счастливая семья. Если бы в то время, когда Булат и Макар сновасцепились из-за своих принципов, к нам на репетицию пришел кто-то из будущего ирассказал, что нас ждет, мы бы ни за что не поверили в это и сочли бы этого человекасумасшедшим.

Помню, как Макар вечно придумывал какие-то необычные любовные подвиги для своихпассий, а через месяц они расставались. Сколько мы ему говорили, что эти девушки неего тип, но он никогда нас не слушал. В целом, правильно делал. На чьих еще ошибкахучиться, как не на своих. К тому же, его разбитое сердце было нашим главным топливом, что строчило стихи для наших песен ночами на балконе, пока весь город спит.

Но после нескольких провалов подряд и черной полосы в жизни, из-за которой Макарподумывал о самоубийстве, он вернулся в свой родной город к родителям. Трудно емутогда пришлось. Он, хоть и был открыт и рассказывал мне обо всем, все же выгляделгораздо хуже, чем говорил.

Но спустя какое-то время в его жизни появилась очередная та самая, как тогда мыдумали с парнями, пока он нас с ней не познакомил.

Они познакомились на работе, она была его начальником. Время шло, но знакомое намрасставание так и не происходило. И, честно говоря, Аня стала не меньше другом, чемсам Макар. Теперь, если возникали какие-либо разногласия, мы с парнями были на еестороне, что иногда вызывало раздражение у Макара. Позже он сделал ей предложениево время новогодней ночи.

Летом они женились и мы снова собрались все вместе на его свадьбе. Моя Катя, правда, тогда не поехала, сославшись на дела. Но я знал, что никаких дел у нее не было, и этовсего лишь оправдание, потому что эти мои друзья не были для нее так близки, какдругие успешные.

Так мы с парнями поняли, что повзрослели, когда наш некогда непутевый друг первымженился и сделал это осознанно. К тому времени он кардинально изменился – сталвзрослее, ответственнее.

Глазом моргнуть не успел, а у него уже двое детей и старшей дочке исполняется четырегода.

Я люблю его детей, да и они любят меня, запомнившегося им по татуировкам. И мнекаждый раз после расставания с ними становилось тоскливо будто я расстаюсь со своейродной кровью. Своих детей мне иметь не повезло.

Во время детского торжества, когда мы вышли на улицу покурить, Макар все же спросилчто же привело меня так неожиданно к ним. Мне хотелось бы ответить честно, хотелосьбы поделиться своими страхами и переживаниями, но я лишь соврал – сказал, чтовозможно на какое-то время перееду далеко и не всегда смогу выходить на связь. Янадеялся, что со временем, когда его попытки до меня дозвониться все же осточертеютему, он перестанет пытаться связаться со мной и оставит меня в прошлом. Оставит менятам, где мне и было место – в бурной юности.

После того, как я поведал ему о своих планах, он тут же изменился в лице. Эта новостьрасстроила его. Расстроила больше, чем я ожидал. Мне хотелось, чтобы он лишь кивнули, как ни в чем не бывало, продолжил дальше рассказывать о себе. Но он поник, замолк, ушел в себя и так ничего не сказал, пока мы не вернулись обратно в детскую игровую, где он смог отвлечься на детей, других гостей и жену. А спустя час, посоветовавшись сАней, он предложил собрать нашу старую шайку у него – устроить мне проводы. Я думалоб этом в дороге, хотел предложить ему это вечерком, когда мы останемся наедине илиснова выйдем покурить, но он опередил меня, и я был рад этому.

А к утру приехали ребята – Салават и Булат. И каждому мне хотелось сказать, как многоони для меня значили в моей юности, когда у меня были проблемы, когда мне казалось, что я остался абсолютно один, и только их общество заставляло меня снова жить, радоваться нашей общей музыке, которую мы создавали, и мечтать о будущем, где мыстанем популярной рок-группой. Настоящей группой мы так и не стали, а рок постепенностановился мягче и наш 2007-ой так и не вернулся.

Днем мы колесили по городу по каким-то неотложным делам Макара, рассказывали другдругу какие-то истории, ни на минуту не умолкая, а иногда, когда что-то в насперещелкивало или мы уставали, мы просто молча слушали радио. И каждый в этотмомент, уже не тот паренек, что еще когда-то грезил большим будущим, думал о своем, сожалел о том, что то будущее, которое мы строили себе в юности, так и не наступило. Наши юношеские мечты остались в нашей юности.

Булат из-за проблем с учебой, которую пропускал из-за депрессии, о которой никому неговорил, пропустил год обучения и выпускался на год позже, чем я. Макару пришлосьвернуться домой к родителям, потому что снежный ком его проблем все же накрыл его сголовой, и ничего не оставалось, как вернуться в самое начало и не пытаться сражатьсяс ураганом. А Салават, хоть и единственный из нас, кто окончил универ с пятеркой зазащиту диплома, позже основал свой бизнес, совсем не связанный с тем на кого мыучились. Но бизнес не сложился, и тем не менее, горжусь им, ведь он не оставляетнадежды и понимает, что нужно учиться на своих ошибках и совершенствоваться. Ягоржусь каждым из них, горжусь теми мужчинами, которыми они стали. Каждый из нихбыл для меня братом или отцом в в определенных ситуациях.

Ночью, после того, как Аня уложила детей спать, мы решили взять гитару и пойти нареку, что текла недалеко от жилого комплекса Макара. В пути мы то и дело заходили надетские площадки, качались на качелях, словно дети или подростки, скатывались с гороки просто занимались тем, что было обыденным в наших юношеских годах. Не забывалимы с Салаватом и подшучивать над Макаром и Булатом, потому что задеть их все ещебыло проще простого. А проходя мимо автобусной остановки, парни решили показатьсвои таланты в танцах на шесте и единогласно решили, что моя пластика никуда негодится, и я так и остался похожим на жука-палочника.

На реке никого не было. Однажды только какой-то мужичок проехал на моторной лодке срыболовными снастями. Макар играл, мы подпевали ему, пытались вспомнить песни, которые мы сочиняли, а также дразнили Макара, вспоминая песню, посвященную однойиз его бывших подруг.

Начало мая. Еще прохладное весеннее утро. От реки веет свежестью. Дни разогрелисьтак, что мне пришлось завернуть свою куртку глубоко в рюкзак так, как прогноз обещал, что каждый новый день будет жарче предыдущего.

Над спокойной поверхностью воды, укутанной в легком полупрозрачном тумане, началпросыпаться рассвет. Буквально какое-то мгновение спустя все вокруг нас озарилось, иогромное красное солнце медленно взошло над темным берегом реки, осветив нашиусталые лица своим светом.

Какое-то мгновение назад Макар еще что-то перебирал на своей гитаре, напевая себепод нос песни из нашей юности. Его игра убаюкивала нас: он пел низко, играл спокойно, а иногда даже просто легонько стучал по гитаре. Но когда солнце поднялось из-запротивоположного берега и разожгло все вокруг, он замер.

Салават, который печально глядел себе под ноги, сидя на старом отполированномдереве, что прибило сюда водой, поднял голову и застыл при виде солнца, будто онопревратило его в статую. Его карие глаза стали светлее, поглощая этот чистый утреннийсвет.

Булат стоял спиной к воде, лицом к нам, и когда он уловил, что что-то позади негопривлекло наше внимание, он резко обернулся и тоже замер.

Мне не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось. Мне больше всего в жизни нехотелось, чтобы кто-то из парней сказал, что нам пора возвращаться домой. Уверен, никому из них не хотелось этого. Каждый, как и я, хотел продлить этот момент, как можнодольше и оставить ту жизнь, что обитает за пределами этого утра кому-то другому, тому, кто достиг нашего возраста и готов взять ответственность, став примерным семьянином.

Несмотря на то, что мы провели целый день и ночь вместе, это не помогло восполнитьнам пробел в несколько лет. Раньше мы были вместе чуть ли не каждый день, иногдадаже уставали друг от друга. Сейчас мы совсем не хотим расставаться, хотим растянутьэтот вечер и еще немного побыть в прошлом. Хотим столько еще вспомнить, хотимнапомнить каждому о его подвигах, как-то поддержать и дать напутственное слово, новремени ничтожно мало. Усталость и алкоголь развязали нам языки, сломали барьеры, которые мы пытались пробить днем, чтобы выпустить тех идиотов, что знаем изпрошлого. Когда мы проснемся этим днем, на нас снова нарастет кора зрелого возраста.

– Пора идти домой, – сказал Макар, смешанно отражая усталость и некую тоску.

Он взял на себя роль того, кто должен положить конец этому вечеру, и посмотрел на насс обреченной решимостью в глаза.

Мы с неохотой кивнули и отправились по улицам пробуждающегося города, словновозвращаясь в старые добрые студенческие годы, когда мы были молоды и непредставляли, что станем такими совсем другими людьми.

Глава 12

На обратном пути домой, в машине, мне хотелось выть от тоски и грусти из-за такогоскорого расставания с друзьями. Я ругал себя за то, что так редко собирал их вместе, когда у меня была возможность, ведь мы жили так близко друг к другу. Ругал себя за то, что в повседневной суете я напрочь забыл о том, как важны мне эти встречи – воспоминания о юности с теми, кто в ней принимал непосредственное участие.

Мы даже не посмотрели все те фотографии и видео, которые хранились у меня в облаке. Салават предложил это сделать, но мы, как-то забыв, не успели этого сделать.

Вероятно, глупо сожалеть о том, что сам же и упустил в этой жизни, утешая себя тем, чтопостоянное возвращение в прошлое не улучшит мои дела в будущем. Я старался неувлекаться грезами о прошлом, всегда думал только о настоящем и будущем. Однако втом прошлом оказывается столько теплого, столько того, что, если использоватьправильно, заряжает тебя энергией и придает сил. И вот только угроза конца заставиламеня забыть о будущем, которого может и не быть и обратиться туда в прошлое. Радитого, что там осталось и хочется жить.

По дороге, когда мне стало уже невыносимо тоскливо, чтобы позорно не удариться вслезы, которые не могла остановить даже играющая на полную громкость музыка, янабрал Свете. В последнее время мы с ней стали общаться чаще, будто чувствовалиприближающийся конец. Мы же когда-то были лучшими друзьями и при каждойпроблеме обращались друг к другу за помощью.

Когда я общался со Светой, будто волшебством, мы возвращались в детство. Мыподшучивали друг над другом, вспоминали события, как будто они произошли тольковчера. Наши разговоры были такими же свободными и открытыми, будто между нами небыло долгих лет молчания и обид. Возможно, Света все еще глубоко в душе не могламеня полностью простить за то, что я заменил старых друзей на девушку и новоеокружение. Да и сам я не могу себе этого простить – все еще чувствую себя виновато, когда речь заходит об историях того времени, когда я уже отвалился от своей компании.

Света больше всех нас верила в хороший исход и не хотела даже рассматриватьфатальные варианты развития событий, что пророчили взрослые и мой отец. А можетона и не верила в это вовсе, а лишь пыталась убедить себя и нас в том, что все будетхорошо. Странно верить в то, что эта встреча закончится мирно, когда ее назначили вукромном ото всех месте, там где спокойно можно развязать себе руки.

Света больше всех верила в хороший исход и не хотела признавать любые фатальныеварианты развития событий, что пророчили взрослые и мой отец. А может она и неверила в это вовсе и лишь пыталась убедить себя и нас. Странно верить в то, чтовстреча закончится мирно, когда ее назначили в укромном ото всех месте, там гдеспокойно можно развязать развязать себе руки.

Меня охватывает страх, и я бессилен что-либо с этим поделать. Я знаю, что не долженбояться. Несмотря на то, что наши старые традиции со временем стали какими-тореликвиями прошлого, я все равно остаюсь сыном своего отца. В глазах других людей япо-прежнему должен быть лидером. На работе это происходит естественно, по инерции, а вот когда дело касается нашей большой кровной семьи, я снова превращаюсь внеуверенного парня. Но сейчас это не имеет большого значения, так как с меня ужесняли это бремя, по вине одного рокового события.

Дело в том, что во время того неудачного суперлуния, когда все предостерегали меня, когда были созданы идеальные условия для того, чтобы пересидеть это времябезопасно дома, я ослушался. Я ослушался и дорого за это поплатился.

Это произошло в марте того года, когда я начал встречаться с Катей. Тогда мы еще нестали полноценной парой, и я все еще проводил вечера субботы в баре «Третий» сосвоими старыми друзьями. По роковому стечению обстоятельств на эту субботувыпадало то самое суперлуние, которого так страшились мои родные. Все мы, чтопринадлежим другой расе людей, должны были провести неделю до и после дома длясвоей безопасности и безопасности окружающих. Но я чувствовал себя отлично иникаких изменений или болей, о которых предупреждал отец ежедневными звонками, нечувствовал.

В ту субботу в «Третьем» должны были играть наши знакомые ребята с универскогопотока, и мы никак не могли пропустить это. Я долго сдерживался, но в конце концовсдался под напором убеждений и поехал в бар.

Я чувствовал себя нормально настолько насколько это вообще возможно и убеждалсебя, что отцу и другим старикам не все известно, они лишь живут какими-тотрадициями, старыми преданиями и, если бы это суперлуние было опасно, я бы нечувствовал себя так хорошо. Но отцу я конечно же ничего не сказал о своем решениикуда-либо ехать, я заранее предупредил его, что ложусь спать и выключил телефон.

Найти своих мне не составило труда. Мы общались, веселились и ничто не предвещалобеды. Более того, в какой-то момент, я почувствовал, что меня даже не берет алкоголь ия чувствую дикий прилив сил. Через пару часов, когда, как назло я напрочь забыл обэтом проклятом суперлунии и был в центре танцпола, по моему телу будто ток пробежал. Все тело свела судорога, после которой все залилось огнем. Было такое чувство будтомое тело держат над огромной кастрюлей, где кипит вода и горячий пар обжигает всетвое тело и ты медленно варишься, испытывая дикую агонию, но ничего не можешьсделать.

Стараясь не показывать виду, я оставил ребят и дрожащими руками вызвал себе такси. Телефон, как назло, был нетороплив, а такси не находилось. Конечно, чего я ожидал отночи субботы в самом оживленном районе города, когда цены на такси хоть, ивзвинчены до потолка, их все равно разбирают как горячие пирожки.

Мне начало казаться, что глаза в глазницах стали набухать и вот-вот вывалятся. Япридавил их руками. Боялся двигать ими. Бред. Но тогда мне было так больно, что небыло и речи о чистом рассудке.

С каждой минутой мне становилось все хуже и хуже. Вся моя беспечность теперьвозвращалась мне сторицей. Ноги сводила судорога, а тело билось дрожью. Мнепришлось сесть на грязный бордюр и обнять себя руками, только бы как-то успокоитьсвое тело. Желудок резко сократился, и меня вырвало прямо перед толпой незнакомыхмне ребят. Но в тот момент я не испытывал никакого стыда. Я просил прощения у Бога имолился, чтобы такси приехало как можно скорее. Даже подумывал о том, чтобы рванутьдомой пешком, сорваться на бег, но я едва стоял на ногах.

Таксист, конечно же, не удивился моему виду – для них было нормой забирать отсюдапьяных или под веществами молодых людей. Он знал, куда меня везти по приложению, ия был рад, что не нужно было с ним говорить, потому что боялся, что желудок сноваможет сократиться, как только я открою рот.

Пока я ехал, обняв себя и пытаясь совладать со своим телом, вспоминая вседыхательные практики, о каких только слышал, я почувствовал, как весь выпитыйнаивным мной алкоголь резко ударил по мне.

По хорошему, мне бы тогда нужно было вызвать скорую, попросить водителя таксиотвезти меня в неотложку, но я боялся, я не хотел. Я сам в этом виноват и справлюсь сэтим.

На каждом повороте мне казалось, что мои внутренности сейчас вырвутся через мойрот. Я проклинал каждый светофор, который мы ждали. Я понимал, что до странногогромко дышу, и мою молитву слышит даже водитель.

Наконец-то, когда такси остановилось перед моим подъездом, я с радостью выдохнул ипомчался по лестнице на свой этаж. Дрожащими руками и чувствуя, что мое телоохватывает холод, я, осознавая, что на грани, открыл дверь и мое сознание заволоклапелена. Я вырубился.

Очнулся я в темноте, не понимая, кто я и где я нахожусь. Была только боль. Все телопульсировало от боли. Я был концентрацией боли, темным сгустком страданий. Я не могсделать ни одного движения без ощущения дикой боли.

Первое, что я осознал, после того, как смирился с болью, это то, что я ослеп. Я ничего невидел. Вокруг была непроглядная тьма. От отчаяния я взвыл и поймал себя на мысли, что это мой человеческий голос. Не смотря на болевые ощущения, я начал ощупыватьсвое лицо – оно все еще было человеческим. Волна облегчения смыла всю боль, уступив место радости. Я не обратился. А еще я понял, что мне холодно, и осознал, что ялежу в воде.

Это была моя ванная. Я узнал ее по полке к углу, которую сбил, когда пыталсяподняться. А еще я понял, что не ослеп, когда увидел тонкую светлую полоску, котораядвигалась, когда двигался я. Но каждое движение глазами давалось мне с таким трудом, что лучше было снова их закрыть.

Оказалось, что я действительно нахожусь в своей ванной. По какой-то причине янаполнил ее водой и залез в нее в одежде. Скорее всего, так я хотел согреться. В воде вмоей блевоте плавала пустая упаковка обезболивающих.

Черт, неужели я еще и накидался обезболивающим в таком состоянии. Вот же я идиот. Про то, что я мог обмочиться, мне и думать не хотелось.

Осторожно включив свет, я обнаружил в отражении в зеркале мои изменившиеся глаза. Вокруг неестественно расширившегося зрачка была тонкая полоска зеленого цвета скрохотными угасающими голубыми крапинками. Вокруг второго зрачка была та жесеро-голубая ободка. Но это было лишь вершиной айсберга.

Мои новые глаза пугали меня лишь какое-то время, пока я не понял, что еще изменилосьво мне. С течением времени я привык к своим глазам и даже начал находить ихпривлекательными, так же как и девушки вокруг.

Из-за своей безответственности и глупости я потерял гораздо больше. Я потерял самогосебя. Я перестал быть оборотнем.

Какое-то время я тешил себя надеждой, что это все временно. Я ничего не рассказалотцу, пока отсиживался дома, и день за днем надеялся, что завтра все вернется. Невернулось. Я надеялся, что с моими друзьями произошло то же самое, но это произошлотолько со мной. Остальные не были такими легкомысленными.

Мои чувства притупились, мое зрение ухудшилось до того, что мне пришлось носитьлинзы или очки. Я ослабел. Это разочаровало отца. Он долго не разговаривал со мной, пока совещался со всеми своими знакомыми, чтобы как-то обернуть все вспять. Не смогпомочь и дядя Рома, который много знал об оборотнях. Помню, как он тогдарасстроился, поняв, что во мне ничего не осталось. Как глупо я все упустил.

Позже, уже будучи взрослым и осознанным, я обнаружу еще одно изменение в своеморганизме, о котором тогда не задумывался.

– Все будет хорошо, не бойся. – Вытянул меня из размышлений заботливый голосСветы.

– Я не боюсь. – Машинально ответил я. – Все нормально.

– Ты всегда можешь мне позвонить. Тоша теперь в садике, поэтому я свободна весьдень. – В конце фразы Света зловеще наигранно рассмеялась, и я вспомнил, как онажаловалась на усталость от материнства.

– Хорошо, спасибо тебе, Свет. – Сказал я и завершил звонок.

Моя машина остановилась перед домом отца в Красной Звезде, и внутри меня сбольшей силой заполыхал страх.

Глава 13

Дом. Что такое дом? Место, где ты чувствуешь себя в безопасности? Место, где тывырос, или просто любая крыша над головой? Для многих ответ на этот вопроспокажется простым и прямым, но я часто задумываюсь над ним. И каждый раз впопытках найти ответ, что же для меня, в конечном счете, значит дом, и какое место поправу могу называть своим домом, я сталкиваюсь с пустотой.

Красная Звезда долгое время оставалась в моих документах регистрации. Это былоофициальным местом, где живу я и мой отец. Однако я никогда не чувствовал, чтоименно это место могу называть своим домом. Возможно, когда-то таковым оно и было, но спустя эти годы я напрочь утратил связь с этим местом.

Я бы мог называть домом дом родителей Игоря в Жуково. Это второе место, где я рос, где даже бывал чаще, где чувствовал себя в безопасности, где меня любили и, вообще, там я был обычным мальчиком. Но есть ли у меня право называть это место своимдомом. Я редко приезжал туда заранее не спросив разрешения. Я чувствовал себя тамкак дома, но не позволял себе становится таким же равноправным его хозяином, как теже самые Маша и Игорь. Все же там мне было комфортнее всего.

Моя первая квартира в Казани, купленная отцом однушка, в Советском районе, в которойя чувствовал себя комфортно наедине с собой, и где я мог позволить себе подолгууходить в себя. Чувствовал ли я себя там в безопасности? Да. Чувствовал ли я себяравноправным хозяином? Тоже да. Однако было ли мне там тепло? Хотелось ли мнетуда возвращаться после долгой разлуки? Совсем нет. В ней мне было тоскливо иодиноко. Стены часто давили на меня, а о слове уют не было и речи. Я мог позволитьобставить ее чем угодно, но ни одна из покупок так и не превращала ее в уютноегнездышко. Та квартира по-прежнему оставалась холодной. Иногда, в хорошую погоду, весной, когда ты уверен, что зима больше не вернется, и впервые настежь открываешьокна, чтобы впустить мартовское тепло, это место становилось уютным и любимым. Этоместо преображалось, когда занавески качались от ветра и краснели от лучейзаходящего солнца. Тогда я чувствовал радость, чувствовал родство с этим местом. Ното же самое я могу сказать и о Красной Звезде. Хорошая погода творит чудеса. А вхолод, что Звезда, что квартира в Казани, становились тоскливыми, промозглыми идепрессивными. Теплый свет лампочек превращался в тусклый, отталкивающий, желтый, как в каком-то стареньком подъезде, и никаких пледов и теплой одежды нехватало, чтобы согреться.

Конечно же, меня никто не встретил. Отец никогда не отличался сентиментальностью. На какое-то время между нами то и дело возникала семейная связь, а потом сноваисчезала. После того, что произошло со мной во время суперлуния, когда отец узнал, чтово мне ничего не осталось от прошлого меня, и я стал обычным, эта связь сталанастолько слабой, что возникала лишь раз в пару лет, каким-то случайным образом.

Признаться честно, я все еще время от времени чувствовал, что он винит меня в смертиматери. Я и в сети читал, что мужчины предпочитают, чтобы спасли жену, а не ребенка, если сталкиваются перед таким ужасающим выбором. И тут, как по классике, спаслименя. И любви отеческой я в детстве не чувствовал. Меня тянуло к нему. До сих портянет. Я хочу найти с ним общий язык, хочу, чтобы мои отношения с ним были такими жеблизкими, как у моих друзей. Хочу, чтобы он был моим другом.

Но если мысль, что я виноват в смерти матери, начала меня покидать и у меняпоявилась надежда, то мой безответственный поступок перечеркнул все. Я поступилбезответственно. Безответственно. Так он тогда повторял и повторял, отчитывая меня. До сих пор физически ощущаю силу этого слова, свой груз вины. Оно стало для менякаким-то триггером, который превращает меня в маленького ребенка, разбившегодорогую вазу. Вместо того, чтобы обеспокоиться, не порезался ли я осколками, меняотчитывают за то, что я натворил.

Безответственный. Будто удар молотка по шляпке гвоздя в крышку моего гроба.

Безответственный. Слово, что перечеркнуло отношения между отцом и сыном и сделалоих совсем чужими.

Я чувствую свою вину за это. Я до сих пор каждый гребанный день вижу в зеркалепоследствия того ослушания.

Та наша ссора с отцом заставила меня задуматься о стереотипах маскулинности. Почему я не могу быть лидером, не имея того, что есть у него? Как моя лидерскаясторона пострадала в то самое злосчастное суперлуние? Люди по прежнему меняслушают, они идут за мной. На работе мне с легкостью удается продвигаться вверх покарьерной лестнице и иметь одни из самых сильных команд под своим крылом. Многиеиз них даже после увольнения продолжают сохранять со мной общение.

Раньше, когда я еще был «из тех», я часто позволял себе смотреть на окружающихсвысока. Я позволял себе чувствовать свою исключительность, свое превосходство. Ябыл глуп. Я считал, что в физической силе кроется настоящая власть. А как же иначе? Разве назвали бы силу силой, если бы было по другому?! Конечно нет.

Но, когда ты теряешь свое физическое превосходство, когда опускаешься на ступенькувниз, повязка на твоих глазах сползает, и тебе открывается совсем другой мир. Мир тех, кого ты раньше считал слабаками. Здесь уже никто не мерится мускулами, здесь никтоне пытается доказать свою мужественность, и о маскулинности нет и речи. В этом мире, где живут все слабые, разрешено быть слабым, и это совсем не порицается. К чемупорицать одного из нас? В этом мире строят крепкие доверительные отношения. В этоммире безопасность строится не на мускулах и физической силе, а на эмпатии ивзаимопомощи. Мышцы нам нужны были в те времена, когда мы не понимали друг другаи не способны были договориться. Мускулы и необходимость в физической силе – атавизм. То, что досталось нам от предков, может и остаться в прошлом, где в этом быланеобходимость. Капитализм показал, что люди отлично могут сотрудничать друг сдругом для своего же блага. Да, возможно, это не лучший пример для идеальногорайского будущего, но он учит договариваться на выгодных для обеих сторон условиях.

В таких традиционных рамках, в которых живет мой отец, нет и речи о подобном. Онпросто не понимает этого. Картина его мира абсолютно другая. Он взращен на другихстереотипах. Мир был другим в его время. Он до сих пор живет в том мире, несмотря нато, что за окном давно все поменялось. Но даже в его юности уже не было этихсредневековых стычек оборотней, как в каких-то Голливудских блокбастерах. Все давноуже научились договариваться и ценить стоимость жизни каждого из нас. Он способендоговариваться, способен убеждать людей, говорить с ними, но считает, что это толькоблагодаря его статусу. Видеть так хорошо ночью, но не видеть такого очевидного даже всвете дня.

За годы, что я окончил университет, отцовский дом не раз претерпел глобальныеизменения. Отстроили новый гараж и сарайчик за домом, закрыли часть домабезжизненном пластиком, потому что эта северная сторона все время сырая. Посадилиновые деревья в саду, и некоторые из них уже даже прилично вымахали. И мойлюбимый небольшой сад с качелями в яблонях окреп и похорошел, став жемчужинойсадоводства нашего участка. Правда, старые качели сменились гамаком, и единственнаясвязь с моей первой любовью навсегда испарилась. Грустно ли мне от этого? В какой-тостепени да, но один мудрец в интернете приоткрыл мне глаза на чувство моей потери – чаще всего мы жалеем себя и свои чувства по умершему, а никак не его.

Арина погибла по ошибке. По глупости своей и водителя машины, а убивался я долгоевремя только по тому, что эгоистично жалел себя, думал о том, как мне будет больно иплохо без нее, оплакивал свое воображаемое будущее с ней.

Спустя столько лет после того, как это произошло, в короткие редкие моменты, когдакто-то проходит мимо меня и обдает знакомым сладковатым запахом роз, я вспоминаюее. Вспоминаю ее печальной полуулыбкой с теплотой и с жалостью к утраченнойчеловеческой жизни. Убиваться я уже давно перестал. Нет в этом смысла. В моей жизнипосле этого произошло предостаточно изменений и дерьма.

Дома я обнаружил небольшой совет в кабинете отца. Уверен, они услышали меня, ноникто не вышел, не поприветствовал меня, не пригласил принять в нем участие. Теперьвсе дела решаются без участия блудного сына. Теперь мое место занял Игорь. Смешноэто, что судьба так вот развернулась. Я теперь здесь никто. Всего лишь биологическийсын, а все дела, большая часть финансов досталась моему лучшему другу, которыйчасто в детстве жаловался на судьбу. Надеюсь, он теперь доволен. По крайней мере, ярад за него. Искренне рад. Кто-нибудь другой, наверное, и обозлился бы на него за то, что он занял мое место и так легко получил расположение моего отца, но не я.

Поначалу мне сложно было смириться с этим, но позже я почувствовал все прелестинезависимости от отца и его дел. Все, что мне было нужно, я добился в этой жизни сам. Правда, у меня была неплохая стартовая площадка в виде моего отца, но все же явыстроил сам свою карьеру и свое положение в своем кругу. Да и никогда я не виделсвоего будущего в деревне. Мне было тесно в ней, и я горел большим городом и еговозможностями. А Игоря же, наоборот, тянуло к корням, к тишине, ближе к родителям ипредкам.

Я искренне рад за него, настолько, насколько могут быть рады братья друг за друга. Игоржусь тем, как он ведет дела с моим отцом: как они с радостью отчитываются обурожаях с полей и здоровом скоте на фермах, как ездят на вручения всяческих наград. Его родители многое дали мне в детстве, и лучшая награда для них такое хорошеебудущее для их сына. Я думаю, что это логичный баланс Вселенной, и это заставляетменя закрыть глаза на холод со стороны отца.

Я прокрался в свою старую комнату, как чужак, пока владелец дома ведет свои дела сприближенными у себя в кабинете. Захлопнув за собой дверь, я почувствовал себя вбезопасности в своей юношеской комнате, где ничего не изменилось с течениемвремени, и от этого она становилась для меня чуть ли не самым безопасным местом.

Пока весь мир стремительно движется за окном, пока дом наслаивается годами иновыми строительными материалами, пока на кухне с руки тети Лили меняется стараямебель на новую, сюда никто не заходит и ничего не меняет без моего разрешения. А яи не разрешаю. Я хочу, чтобы здесь все было таким, как тогда, когда в ней впервыесделали ремонт.

Мне становится необъяснимо спокойно, когда я сталкиваюсь с таким вот местом измоего прошлого, где время замерло. Где время будто выдохнуло и умерло. Где я несовершил множество ошибок. Наверное, со стороны это может показаться немногожутко, но это не так. Какие бы я ошибки не совершал, как часто бы не менялись люди вмоей жизни, возвращаясь сюда, а всегда могу сделать передышку, всегда могу взятьпаузу и подумать, ведь в этой комнате меня никто не осуждает. Для этой комнаты янавсегда останусь мальчиком, которому нужна защита. За стенами этой комнаты – другой мир, но здесь он принадлежит исключительно мне.

Каждый раз, перед моим приездом, Тетя Лиля заботливо убирала все покрывала, коимиона застилала мой рабочий стол, полки, диван, чтобы они не покрылись пылью, покаменя не было. Она делала это даже, если они узнавали о моем приезде ночью. Утром, кмоему возвращению, комната сверкала чистотой. Поначалу я ругал ее за такую заботу, апозже понял, что мне ее не переубедить. Лучшее, что я могу сделать, это предупреждатьее заранее, чтобы они с дядей Вовой не ехали с утра пораньше в Звезду драить моюкомнату.

Развод от влажной тряпки на моем стареньком маленьком компьютере, которым я такгордился и так благодарил отца, заставил меня улыбнуться. Тетя Лиля всегда попривычке его протирала влажной тряпкой со всех сторон, даже когда я ее не просил. Хорошо, что она хотя бы в целлофан не упаковала.

– Нужно освободиться от их гнета, пора бы им дать отпор! – эмоционально выпалил мойдядя Рома по материнской линии и ударил по столу.

Кто-то возразил ему, и их разговоры снова опустились до полушепота. Что же они тамтакого придумали?

Я оставил свои рабочую сумку и рюкзак в углу и прислонился к двери, чтобы черезкоридор попытаться расслышать, о чем же они там говорят. После неудачногосуперлуния делать это стало гораздо сложнее.

– Давайте начиним все взрывчаткой и волчьими ямами, и в случае провала простоунесем их с собой на тот свет! – предложил снова Рома.

– Об этом не может быть и речи. Мы не можем взрывать лес. Это наш дом, дом нашихбратьев, – возразил ему дядя Вова.

– Мы не будем взрывать весь лес. Мы просто используем свое преимущество. Все картыв наших руках! Они придут к нам, и мы можем обезопасить себя! – голос Ромынадломился; он понимал, что никто его не поддержит, никто не поддержит его желаниеотомстить.

– Зачем нам вообще готовиться к какому-то сражению, если они нас предупредили, чторассчитывают на мирные переговоры и готовы простить нам то, что случилось с однимиз них. Они идут с миром! – поддержал кто-то дядю Вову.

– Они лгут! – снова возразил Роман.

– Это ты так говоришь! – ответил ему кто-то третий, имеющий иное мнение.

– Роман, мы не можем рисковать лесом. Это не пройдет незамеченным. Если даже намудастся победить, то взрыв, а то, не дай бог, и пожар, точно не останутсянезамеченными. Нам с Андреем опять придется ломать голову, как разрешить еще и этупроблему, – вступил в диалог Игорь, и от того мальчишки, которого я помнил, неосталось и следа. – Если все полыхнет, то наши братья останутся без дома, они будут вопасности.

– Хорошо, я погорячился со взрывчаткой, – сдался Роман. – Но волчьи ямы…

– Хорошо, с ними мы согласны, – поддержали остальные только для того, чтобы унятьего.

Многие почему-то были убеждены в том, что нам ничего не угрожает, но меня все ещеэто удивляет так же, как и Романа. При нас грохнули одного из главных Теней, и мужикипочему-то уповают на то, что Тени пообещали прийти с миром, чтобы уладить этотконфликт. Я, конечно, понимаю, что нашей вины в том нет, и мы сами не единождыпострадали от того белого волка, что прошло много лет. Почему никто из них непонимает тех очевидных вещей, о которых толкует Роман? Или они решили со спокойнойдушой сдать моего отца и меня и зажить по-новому с Игорем во главе?

Если с отцом у меня отношения испортились безвозвратно, то с Романом, моим дядей, все стало только крепче. Он заменил мне отца-друга, что у меня никогда не было. Онприезжал ко мне, и мы шли по барами обсуждая насущные проблемы и всякиеотвлеченные темы. Он давал мне советы по поводу моей личной жизни, поддержал меняпосле развода, поздравлял с повышениями и всегда находил время приехать и отметитьэто вместе со мной. Многие принимали его за моего отца или старшего брата, ведь мыбыли очень похожи, и были крайне удивлены, когда узнавали, что это мой дядя. С отцому меня никогда не было таких дружеских отношений. Роман легко сходился с моимидрузьями и коллегами, и каждый раз я с завистью наблюдал за ним, желая стать такимже, как он. Каждый раз, когда он и его истории становились центром внимания нашейкомпании, а иногда и даже всего бара, я стоял и воображал себя на его месте, воображал, что когда-нибудь стану таким же. Он каждый раз смеялся над этим, когда ярастрогавшись после очередного шота признавался ему в этом. Роман говорил, что яникогда не стану таким крутым, как он, потому что я уже давно перерос его разгильдяя, ион гордится мной и той жизнью, что я выстроил, не имея должной поддержки отца.

Понимаю его желание отомстить Теням, понимаю, как он ненавидит их и как хочетизбавиться от них. Они оставили его без семьи. Отняли у него самое ценное. Я так жепонимаю, почему с ним не хотят соглашаться другие, потому что они осознают егомотивы. Они боятся. Они не хотят участвовать в его мести. Он и сам это прекраснознает. И сам хочет избавиться от чувства мести, потому что это отравляет его жизнь, нотак же, как-то признался он, он боится за меня. Он боится, что Тени могут отнять у неготу крупицу его жизни, что еще осталась у него от его семьи. Он не хочет терять меня. Онмечтает когда-нибудь нянчит моих детей, стать хоть и двоюродным, но дедушкой. Романмечтает видеть, как живет их семья во мне и в моей будущей семье. Роман предлагалмне как-то переехать, сбежать, оставить все прошлое позади, но быть в безопасности. Отец сказал, что это глупая идея. Нужно будет, меня найдут где угодно. Да и мне нехотелось сбегать. После этого Роман пообещал, что жизнью своей расплатится, но недаст меня в обиду.

Разговор снова опустился до полушепота, и я решил не тратить время на попытки егорасшифровать и уловить что-то из него. В конце концов, рано или поздно Игорь илиРома все равно проболтаются обо всем, что там говорили. И действительно, так ипроизошло. Когда все разошлись, мы с Игорем остались сидеть на крыльце нашегодома, как в старые добрые времена.

Время и заботы отпечатались на нем сильнее, чем на мне. Он уже не был теммальчишкой, что я помнил. Он давно перестал им быть, и я из года в год не переставалэтому удивляться. Но сейчас, в свете заходящего солнца его лицо особенно показалосьмне уставшим.

– Я так устал от всего этого, – выдохнул и он и опустил голову.

Я не нашел что ему ответить. Хотелось бы мне как-то его поддержать, хотелось бы мнесказать что-то приободряющее, но все это казалось неуместным сейчас, и языкпредательски прилип к небу.

– Мне нравится быть партнером твоего отца, нравится отдаваться родным местам, чтобы они процветали, но это сжирает столько сил, – продолжил он. – Я даже боюсь, чтомогу стать таким же далеким для своего сына, как дядя Андрей для тебя.

– Не бойся, ты таким не станешь. Хотя бы потому, что у тебя есть жена. У него не быложены, только твои родители, – пытался поддержать его я.

– Все равно. Еще и этот проект с глэмпингом… телефон не замолкает даже ночью. Чутьчто-то где-то случилось, все пишут мне. Балансируешь между своей личной жизнью иработой. И не пошлешь все к чертям. Все-таки я несу ответственность не только захозяйство, но и за тех, кто живет в лесу. Врешь всем, что этот лес охраняемый отбраконьеров и людей, потому что в нем повышается популяция тех или иных животных, а на самом деле, там куча огромных волков, которым с каждым годом все сложнее исложнее скрываться. Твой отец помогает и, не дай бог, если с ним что-то случится, я незнаю как быть.

– Так, бро, мне кажется, ты закапываешься. Ты не думал о каком-либо ассистенте. Неужели тут не найдется мужик, который смог бы тебе помогать.

– Городской предлагает мне нанять менеджеров? – усмехнулся Игорь и ткнул меня в бок.

– Конечно! Это нормально. Когда что-то валится из рук и нет времени, значит, нужноделегировать часть дел. Нельзя же все нести на себе.

– Но твой отец все мог…

– Мой отец – мой отец. Он подонок, который плевать хотел на свою семью и искалисцеления в работе. Ты не должен быть таким. Навряд ли ты таким хочешь быть.

– Нет. – Тяжело выдохнул Игорь. – Ты как всегда мастер на советы. – С благодарностьюулыбнулся он мне.

– Мастер, пока дело не касается меня самого. – Усмехнулся я.

Игорь навсегда остался в моей памяти сидящим на этом крыльце и щурящимся из-заяркого слепящего солнца.

Глава 14

С утра я проснулся от разрывающегося телефона. Вечером мы с Игорем допозднасидели в парилке, обсуждая мою работу, предстоящие дела с Тенями и его личныепереживания. Наш разговор продолжался бы до самого утра, если бы Игорю с женой ненужно было съездить в город за продуктами. Он рассчитывал вернуться раньше, чтобывыполнить обещание данное сыну: посадить его себе на колени, пока они будут ехать добольшой дороги. Однако что-то подсказывало ему, что в этот раз это не случится, потому что, вероятно, малыш уже уснул.

Я не видел, кто мне звонит – сразу поднял трубку. Говоривший со мной мужской голосбыл знакомым. Я знал этого человека. Но то, что он сказал, показалось мнепродолжением какого-то ночного кошмара. Я не мог поверить. Слова эти не несли дляменя смысла. Я даже не хотел понимать их, старался оттолкнуть от себя эту ужаснуюреальность.

– Игорь и его жена погибли, – заявил он.

Когда они возвращались домой из города, их машина вылетела в кювет на одном изповоротов. Помощь пришла уже слишком поздно. Моего друга детства, человека, которого я называл своим братом, больше нет. Остался только его сын.

– Это моя мама! – злобно ворвался Игорь и ударил меня кулаком по спине, когда мыбыли еще совсем детьми.

То было на Рождество, сразу после того, как тетя Лиля устало рухнула на стул, когда вдуховку отправился последний пирог. Отец, как обычно, сплавил меня к ним напраздники, потому что у них собиралась толпа гостей и родственников с детьми. Мы сИгорем провели все утро перед телевизором, а как только мультики закончились, примчались на кухню докучать его маме. Мама Игоря тогда погладила меня по голове, не сказав ни слова. Мне всегда нравилось это ощущение – быть маленьким щенком, которого время от времени ласкают просто потому, что он есть. Но в тот раз что-тонашло на Игоря, и я получил удар по спине. Он всегда был драчливым, только дайповод, а порой даже и без повода, чтобы устроить драку с кем-нибудь.

– Игорь! Ты что делаешь? – возмущенно воскликнула тетя Лиля и ударила егополотенцем, что было у нее в руках. – Зачем ты бьешь Елизара?

– Потому, что ты моя мама, а не его! – возмущенно заявил Игорь и надул губы.

– Я твоя мама, и могу любить и тебя, и Елизара, – ответила тетя Лиля, удивившисьпервому проявлению ревности Игоря к ней.

Я молчал. Прячась в объятиях тети Лили, я наблюдал за Игорем. Тогда я впервыепочувствовал что-то похожее на несправедливость. Тогда я впервые почувствовалразницу между мной и ним.

– Нет, ты моя мама, – сердито процедил он из под бровей, ковыряя пальцем уплотнительхолодильника.

– Иди сюда, – заботливо протянула руку его мать. – Давайте помиримся и большеникогда не будем драться.

Игорь еще сопротивлялся какое-то время, пока его не поманили вкусняшкой, как дикоговолчонка.

Конечно же, это была не последняя наша с ним ссора, будет много других, но эта, почему-то, не смотря на время, все еще сохраняется в моей голове. А сколько мы с нимссорились в подростковом возрасте, сколько я играл у него на нервах, пока он не терялсамообладание и не взрывался, чем каждый раз забавлял меня. Его родители и Маша, если были свидетелями этого, всегда заливались смехом от вспыльчивости Игоря. Но онкаждый раз возвращался с извинениями первый, если был не прав.

В нем каким-то странным образом сочетались вспыльчивость, агрессивность ивнутреннее интуитивное понимание справедливости. Он осознанно не понимал, почемуне прав, но подсознательно что-то всегда заставляло его первым идти на мировую. Онвсе прощал мне: прощал мое долгое отсутствие в его жизни, прощал, когда я забывалпоздравлять его с днем рождения. И вопреки моим промахам, за которые я, в отличие отнего, не мог с легкостью собраться и попросить прощения, он сделал меня крестнымотцом своего сына. Продолжил, так сказать, традицию. Его папа – мой крестный, а я сталкрестным его сына.

Помню, как-то уже будучи чуть старше, случайно выстрелил из самодельного лука прямоИгорю в глаз. Мне до сих пор до жути стыдно за этот поступок. Он тогда прибежал ко мнепоказывать свое новое приобретение, с которым ему помог его дедушка. А я взял ивыстрелил ему в глаз, когда он доверил его мне. Не помню, зачем я это сделал. Заигрался что ли? Но стыдно до сих пор. Надеюсь, он не держал на меня обиды из-заэто. Ведь я же тогда извинился перед ним? Должен был извиниться. Должен.

Весенние каникулы мне особенно нравилось проводить с ним. Каждый год мы втайнепревращались в маленьких капитанов, запуская всякие вещи в ручьи и представляя, чтоони настоящие корабли. Мы гнали их вниз по улице, пока ручьи не сбегали в овраг, апосле того, как наш очередной корабль уносило в реку, мы бежали домой за чем-тоновым. Мы меняли русло ручьев, строили запруды, получали за них от всяких бабулек, собирали вокруг наших гонок еще кучу деревенских парней и тех, что приехали наканикулы.

Каждый год ручьи менялись, как и природа вокруг. Бывало, что зима еще не спешилауходить, и на каникулах все только начинало таять. Бывало, что весна наоборотприходила раньше времени, и все воды уже уходили. А бывали года, когда всескладывалось идеально, и тогда мы счастливые гнали наши деревяшки по бурнымводам нашей улицы. Проводили весь день на улице счастливые и совсем не хотеливозвращаться домой. Возвращались только в сумерках, когда лужи покрывались тонкойпленкой льда, а наши носы и щеки краснели от холода, но веселые глаза светились, каку настоящих искателей приключений.

Нам нравилось скачивать на телефон фильмы, тогда еще используя конверторы ифлешки для этого, и смотреть их на теплой печи по вечерам, там, где нас никто недоставал. Мы запасались чипсами и газировкой, делились наушниками, пыталисьрассмотреть на маленьком экране с низким разрешением, что-то похожее на фильм. Конечно, мы могли спокойно смотреть их на компьютере, но это было не то. Кудаинтереснее устроить уютное убежище вдвоем с братом на теплой печи и усталоопустить голову на старую прохудившуюся фуфайку пахнущую домом.

А некоторые вечера мы проводили всей семьей играя в карты, подозревая каждый раздруг друга в мухляже. Тогда за одним одним столом мне и в голову не приходило, чтоони мне не родные. Дядя Вова, все время ухмыляющийся будто у него в руках всекозырные карты. Тетя Лиля, что не хотела играть на самом деле, но притворяласьазартной, потому что нам было важно, чтобы играла вся семья. Маша, чьей основноймиссией было оставить Игоря в дураках. Игорь – самый ответственный и вспыльчивыйигрок. Если Игорь проигрывал, по его словам, это означало, что все мы сговорилисьпротив него. Как всегда.

А потом, на следующее утро, после завтрака, мы снова пускались по улице в резиновыхсапогах, в съехавших набок шапках и в расстегнутых куртках, пока никто из взрослых незаметит. Весна же, тепло!

Летом мы строили штабы в овраге в зарослях ивы. Помню, как-то мы даже напугаликакую-то женщину, что пошла споласкивать белье на реке. А как мы мечтали о том, чтобы построить штаб прямо над руслом реки, как в каком-нибудь фильме. Мы тогда пошею вымокли, пытаясь забить жерди в ил, и, в конце концов, сдались, потому что ихдлины не хватало и они то и дело оказывались под водой. Но даже не смотря на то, что унас тогда ничего не получилось, я бы ни за что не променял эти воспоминания.

Я так мало вспоминал об этом. У меня совсем не было на это времени.

А уж что говорить о вылазках в чужие огороды, в которых тогда еще принимала участиедаже Маша. Нас постоянно пытались поймать за руку, но мы всегда умудрялись сбежать. Если бы к дяде Вове кто-то заявился, поймав нас с поличным, нам бы досталось мамане горюй.

Помню, как в один из разов, когда мы мыли отцовскую машину, мы строили планы о том, как в будущем, когда станем студентами, будем жить в одной квартире. Мырассказывали друг другу, как устроимся на работу, накопим себе на новую «плойку» иогромный телевизор. Представляли какие игры накупим. Мы даже договорились, в чьейкомнате она будет стоять.

Тогда было тепло. Было лето. Светило солнце. Скорее всего, мы тогда как разпереходили из восьмого в девятый. Да, то было в августе перед школой. Мы должныбыли ехать на следующий день в город за школьными принадлежностями. Игорь, немного поработав, развалился на заднем сиденье и рисовал наше братское будущее, ая долго намывал задние двери машины ближе к нему, чтобы четко слышать каждое егослово.

Будем водить девчонок – он Лену, я какую-нибудь казанскую себе найду. Но девушки снами жить не будут, потому что у нас будет чисто пацанская квартира. Будемобъедаться всякими снеками, устраивать вечеринки, а перед приездом родителейбыстро все прятать и убираться. Да и родителям будет проще – будут везти всепродукты из деревни в одно место.

Да, да, особенно вкусную стряпню тети Лили. Для родителей это вообще самыйвыгодный вариант, если мы будем жить вдвоем и снимать одну квартиру, если мой отецне купит мне к тому времени свою. Если купит, еще лучше – будем жить в ней.

Вообще, если мы устроимся куда-нибудь, чтобы совмещать работу с учебой, и будемзарабатывать хотя бы десять тысяч в месяц, то вдвоем быстро накопим на самую крутую«плойку». К тому же, к тому времени, наверное, должна будет выйти новая и мы как разсможем себе позволить последнюю.

По идее, можно начать копить прямо сейчас, и к тому времени уже иметь запас денег ине ждать зарплат.

Гениальная мысль!

Скорее бы повзрослеть!

Скорее бы пролетели эти три года!

Но мы не стали жить вместе. Наши фантазии не воплотились в жизнь. За три годамногое изменилось.

А сейчас я стою над ямой, в которой лежит красный гроб с телом моего друга, с которымя вырос, и разжимаю пальцы, опуская пригоршню земли на его крышку.

Почему люди выбрали такой яркий цвет для обивки гроба? Почему не черный илибелый? Почему не зеленый? Почему красный? Красный на похоронах ни с чем другим неассоциируется, как с кровью. Будто весь гроб, в котором лежит близкий тебе человек, покрыт его кровью. Это же ужасно. Да и когда процессия движется к кладбищу, вся втрауре, в центре которой маячит что-то красное. Мертвец.

А может быть, выбрали красный, потому что он ассоциируется с той же самой кровью, сжизнью, что перегоняет живое сердце по сосудам. Мертвые лишены этого. У них никогдауже не будет биться сердце и перегоняться кровь, поэтому вот вам красный гроб. Да иважно ли это для них. Не думаю. Старая традиция.

Предательски весь день светит солнце – совсем не похоже на похороны: внутри такпаршиво, а на улице светит солнце и стоит невероятная духота. Нет и намека на ветер исвежесть. Почему светит солнце? Где дождь, как в фильмах?

Какая жизнь могла бы сложиться у этого человека? Что ждало в будущем Игоря? Егомечта сбылась. Он стал расти, но еще не достиг своей вершины роста. У него многоееще было впереди. Он только-только научился со всем справляться, с каждым днемслыша меньше критики от моего отца.

Так несправедливо. Почему люди, у которых столько всего впереди, у которых есть цельуходят из этого мира? Почему так происходит? Это же несправедливо.

Почему хорошие люди умирают, а всякие подонки и упыри доживают до старости? Кто-токак-то мне сказал, что Бог забирает к себе самых лучших. Разве это не глупо? Большейглупости я не слышал. Бог хочет, чтобы мир был светлым и хорошим, дает нам какие-тоиспытания, чтобы мы не ломались, и при этом забирает тех, кто этот самый мир могсделать чище и лучше. Что-то не вяжется в моей голове. Где-то я перестаю пониматьэтот божественный замысел. В моем понимании мира это работает немного иначе. Может быть, у него так и не получилось устроить на земле рай именно по этой причине? Он не рефлексировал над этим?

Я даже не знаю, какая смерть в таком возрасте лучше. Смерть от болезни или такаявнезапная. Вроде бы, когда человек подолгу болеет и уходит, ты готов к его смерти. Внутренне подготовился, хоть и надеешься каждый день на хороший исход, страдая отсвоей беспомощности. С другой стороны, запомнить близкого человека больным… потерять все воспоминания здорового и красивого и остаться наедине с последнимикартинками в голове, где твой близкий болен, обессилен, утерял свой блеск. Этотрагично и печально. Так не должно быть.

Но когда люди уходят вот так из жизни неожиданно, будто просто так, тоже не дело. Тыпытаешься понять, как так может произойти, пытаешься как-то себе объяснить это, ноэто не происходит так быстро. Мозг не может так быстро смириться с тем, что этогочеловека уже нет, что только вчера он был, а сегодня уже нет. Так тоже не должно быть.

Маленький кареглазый, загоревший за лето на улице, мальчик стоит рядом состенающей бабушкой, потерявшей уже второго ребенка. Первый ребенок, хоть и неумер, но все же перестал быть частью семьи. Ушел неожиданно невозвратимо. У них неосталось никого. Только они, друг у друга, и этот мальчик, а он еще не понимает, чтопроизошло. Он достаточно смышленый, но и это не дает ему принять мысль о смертиего родителей. Что в его возрасте смерть? Он еще не понимает почему эти взрослыерыдают и убиваются.

– Не хочешь прогуляться, дружок? – спрашиваю я у него.

Мальчик смотрит мне в глаза своими черными потерянными пуговками и кивает. Я беруего за руку, он не сопротивляется, и мы идем по кладбищу. Я показываю ему могилыродственников, что отошли в мир иной, но он будто не обращает внимания на меня. Онпогружен в какие-то свои мысли, воротит какие-то свои думы неподвластные мне.

– Крестный, папа говорил, что мы поедем на море. Получается мы не поедем? – вдругспросил он у меня.

Хоть на моих глазах и были слезы, этот вопрос заставил меня прыснуть от смеха. Истерического. Я присел на корточки, чтобы быть одного роста с ним, и сказал, сдерживая боль от несправедливости случившегося:

– С папой и с мамой нет, но если хочешь, дружок, то можем вместе поехать. На небетолько и разговоров, что о море. – Вспомнил я фильм, который так сильно любил Игорь.

– Не знаю. – Ответил он и снова принялся грызть ногти. – Может быть.

Мы гуляли еще какое-то время, пока я не увидел отца, что машет нам среди крестов. Пора уходить.

– Ты хочешь попрощаться с мамой и папой? – спросил я у малого, держа его маленькуюручонку.

– Нет. – Покачал он головой, и мы направились к другому выходу с кладбища в обходмогилы Игоря и его жены.

Мне стало интересно, почему он не хочет попрощаться с родителями. Мне хотелосьспросить у него об этом, но я боялся, что это может его как-то задеть. Я не хотел, чтобыон принял мой интерес за упрек. Спрошу у него об этом позже.

Малой был на странность любопытный. Пока мы возвращались вдвоем с кладбища, онзавалил меня тонной вопросов, на многие из которых мне пришлось искать ответ винтернете. Но я был рад, что он отвлекся и отвлек меня вместе с собой.

Мы не торопились возвращаться домой. Ни я, ни он не хотели в это мрачное место, гдестоят в рамке портреты его родителей и моих друзей.

Мы пошли на реку, где когда-то мы с Игорем строили штабы. Все заросло донеузнаваемости. Все изменилось. Детство покинуло эти места. Больше некомувытаптывать здесь тропинки, обламывать молодые побеги ивы. Природа вернула своювласть над этим местом.

– Мы раньше строили здесь штабы с твоим папой, – сказал я, глядя на мальца, чтобыпонять его реакцию..

– А мы с тобой построим штаб? – вдруг спросил он у меня, и его глаза загорелись.

– А ты хочешь?

– Да, хочу! – оживился мальчик, а потерянность и траур ушли с его лица, всплывшие приупоминании отца.

– А где будем строить? – поинтересовался я у него.

Малой выбрал место, и я решил на затягивать с этим делом, тем более дома нас никтоне ждал и никто не торопил.

Весь день мы провели на реке, пытаясь сделать что-то похожее на штаб. Наши чистыевещи в конец испортились, и надежды на их починку уже не было. Это развязало намруки, и мы со спокойной совестью возились на земле на коленях, пролезали застроительным материалом в заросли, собирая все репьи. Я был счастлив видеть, какпреобразился ребенок. Семен, казалось, забыл истинную причину, почему мы оказалисьв овраге позади дома, и почему ему не нужно волноваться о своих новыхпарадно-выходных вещичках. Когда он приносил мне слишком длинные для его ростапалки, я не забывал его наградить хорошими словами и трепал по голове. Когда-тоздесь я строил штаб с его отцом.

Вечером Малой робко сказал, что хочет лечь спать со мной, и мы вместе заснули передтелевизором.

Глава 15

После завтрака с Семеном, дядей Вовой и тетей Лилей, мне пришлось возвращаться вКрасную Звезду. Честно говоря, у меня совсем не было желания расставаться сМальцом. Что скрывать, я чувствую с ним что-то схожее, что-то родное, какую-тонепонятную мне связь. Мне было больно смотреть ему в глаза, когда я объявил, чтовернусь в Красную Звезду без него. В его глазах мгновенно погасли свет и надежда. Наверное, для него это очередной плохой урок не надеяться и не верить никому. Как жемне не хочется быть этим человеком, разбившим ему в очередной раз сердце. Дети нетак глупы, как предполагают многие взрослые. Скорее всего, они всегда умнее и мудрее, чем мы видим. Дети на шаг впереди наших ожиданий.

Мне так же не хотелось оставлять одних родителей Игоря. Завтрак впервые в этом домедался мне так тяжело. Еда то и дело застревала в горле. За столом было тихо, и детскиевопросы Семена то и дело казались неловкими и не вовремя. Но откуда же ребенкузнать, когда то самое время для сложных взрослых.

Лицо матери Маши и Игоря стало лишенной всяческих эмоций серой маской без всякойнадежды и смысла в будущем. В мозаике ее будущего выпали и потерялись все деталии, без того скупая, картина стала совсем пустой. Я пытался как-то ее разговорить, пытался вытянуть ее из того болота, в которое она провалилась, но у меня так и ничегоне вышло. Тяжело принимать свою беспомощность при попытках пробиться черезравнодушие к жизни любимого и близкого человека.

Дядя Вова выглядел немного лучше – чуть живее. Возможно, где-то внутри он кричал, проклинал этот мир, рвал на себе и без того редкие волосы, но не показывал нам этого. Он был мужчиной, выросшим в деревне в консервативном обществе, где неприличномужчинам показывать свои эмоции, если они не негативные. Самое большее, что онимогут себе позволить, это скупая мужская слеза. Мне и ему куда было бы проще, еслибы он открыл эту ржавую, старую задвижку и выпустил все, что накопилось в нем.

Отъезжал от дома я с тяжелым сердцем, видя, как удаляюсь от своей семьи в зеркалезаднего вида. Семен скупо помахал мне рукой, окружающий дом мрак проник и в эточистое детское сердце. Я должен был забрать его с собой, должен был посадить его вмашину. Не думаю, что бабушка и дедушка были против того, чтобы ребенок провелкакое-то время со мной подальше от этого дома, где больше нет его родителей. Этопошло бы всем на пользу.

Почему я не забрал его? Почему пытаюсь построить в голове складную ложь, оправдывая свою нерешительность тем, что у меня возможно не будет времени для негов Звезде? Просто следует повернуть и забрать его. Следует сделать что-то!

Я сильно ударил по рулю и громко выругался, когда проехал знак с перечеркнутымназванием деревни.

Почему?

Почему я не вернулся, черт?

Я остановил машину на безлюдной обочине прямо перед низинами, уходящими далекоза горизонт. С этого места можно было увидеть на далекие километры раскинувшиесяполя и леса, а так же небольшой пруд для фермерских коров, задернутый камышами содной стороны. Ветер с дикой скоростью гнал летние облака куда-то далеко, где нетэтой боли и нет этой реальности, которая мне никогда не нравилась.

Мне никогда не хотелось сюда возвращаться, здесь сплошная боль. Эти места несут мнетолько боль. Больные воспоминания.

Блуждая как безумный в высокой траве, я наконец-то рухнул и затерялся от всехокружающих. Меня не волновала ни открытая нараспашку машина, ни то, что кто-томожет взволноваться, увидев лежащего в траве мужчину. Я не думал об этом. Все моевнимание привлекли облака, пролетающие передо мной, предвещающие скорый приходосени.

Такие же облака были тогда, давным-давно, когда я так же лежал в высокой выгоревшейтраве, но не был один.

Это было с Кристиной. Кристина…

Как бы сложилась жизнь, если бы тогда я был уверен в своих чувствах к ней и неподдался на девушку, похожую на Арину? Как сложилась бы наша совместная история, если бы внешность напоминающая мне мою первую любовь, не вскружила бы мнеголову? Сломал бы кто-то из нас наши отношения другим образом?

Глупо было полагать, что та девушка окажется Ариной, даже если очень сильно похожана нее. Я познакомился с ней случайно в баре и долго отгонял желание подойти ипознакомиться с ней. Верность Кристине не давала мне этого сделать, но мерзкийвлажный червь уже закопошился в моей голове. Смелость ко мне пришла на нашучетвертую встречу. Я тогда почему-то решил, что это знак, что не может в четвертый разподряд одна и та же девушка оказываться рядом со мной в баре и так похожая на моюпервую трагическую любовь.

Уже тогда я взял за практику прощаться с Кристиной, будто ложусь спать и выключатьтелефон. Не знаю зачем, просто не говорил, что я в баре. Она же знала, что время отвремени я с друзьями выбираюсь в бар по субботам и не возражала против этого. Возможно, она была против, но никогда не стремилась ограничивать меня в свободе. Нов обмане было что-то такое притягательное и возбуждающее. Выключенный телефон ипожелание добрых снов будто освобождали меня от выдуманных мною оков…

А дальше я просто раскололся надвое – один я был любимым Кристиной, а второй яотдался забытым диким чувствам с… А как же ее звали? Даже не припомню. В своейголове я всегда называл ее Ариной.

В конце концов я разбил сердце тому человеку, чье имя до сих пор помню, и время отвремени, когда остаюсь один на один с собой, вспоминаю о ней и пытаюсь прокрутить вголове все события по-новому.

Остался ли маневр для возвращения? Осталось ли что-то от нее, той, что япознакомился тогда, летом, вечером в июне? После моего предательства и послестольких лет осталось ли что-то от той Кристины? Навряд ли. Даже я изменился неединожды, да и Света как-то обмолвилась о том, какой сильной она стала и какрасцвела.

Может быть, спустя столько лет в моей памяти остался лишь романтизированныйвременем образ девушки, какой она на самом деле не была и не является. А еще такзабавно: Арина пахла розами, чем-то сладким и желанным, была взрывной и яркоразжигала все мои чувства, а Кристина всегда была спокойным летним лугом, свежейскошенной травой, легкой, еле уловимой и ощутимой на кончиках пальцев. Я всегдахотел поймать ее, но она то и дело ускользала от меня, как ветер. Не смотря на то, чтоАрина больше похожа на летнего человека, рыжая с веснушками, почему-то именнонемного холодная и отстраненная Кристина больше ассоциируется у меня с полямиподсолнухов, зелеными лугами и листьями, бескрайней дорогой на велосипеде…

Заговорила бы она со мной, если бы мы встретились? Дала бы она возможностьпоговорить с ней, или снова захлопнула бы передо мной все двери? Прошло же стольколет… или такое не прощают?

А что бы я сказал? Не знаю. От одной мысли снова столкнутся с ней и начать говорить, потеют ладони. Семьи у нее нет – это я выяснил по ее соцсетям, но неизвестно есть ли унее кто-то. Прежде следует узнать об этом, чем сразу вламываться в чужую жизнь.

Не следует этого делать.

Звенят спицы велосипедного колеса, когда ударяются о травинки, поскрипывает несмазанное сиденье, и время от времени на кочках пытается выкрикнуть звонок, болтающийся на руле. Вокруг все утопает в желтом от лепестков подсолнечника. Надголовой голубое небо и огромные пушистые облака. В голове так чисто, что сейчас дажепредставить, сложно каково это. Снова звенькают спицы. Вокруг тихо, но почему-то то идело откуда-то раздается, будто саундтрек в фильме песня. Да, эти воспоминаниясопровождаются исключительно песней. Летней. Старой и забытой из того прошлого. Сиденье подо мной скрипит. Я приподнимаюсь на педалях и догоняю ее, что так далекооторвалась от меня, пока я задумчиво смотрел на облака. Она улыбается, в ее карихглазах уже нет страха и недоверия. Она все про меня знает. Наши чувства уже не нужноскрывать. Не нужно строить догадок. Мы вместе и мне нравится это. Я не хочу, чтобылето заканчивалось. И мне становится настолько хорошо и свободно на душе, что ямечтаю о том, чтобы вот так и прошла вся моя жизнь, чтобы не было ничего кроме этойдороги, звенькающих о траву спиц, огромных облаков и ее.

Возвращаясь домой, я боялся отпустить то чувство, которое вырвал из глубины своихвоспоминаний. Оно было легким и хрупким, как будто каждый момент оно моглорассыпаться в пустоте. Мне казалось, что если я дам ему уйти, то оно исчезнет навсегда. Мне так хотелось удержать это чувство, усилить его и погрузиться в него, чтобы ощутитьсебя в безопасности и оживиться, забыв обо всех своих многочисленных ошибках.

– Ну, что, Дружок, можешь чувствовать себя, как дома, – сказал я, отпуская маленькуюручку Семена, когда мы прошли за ворота отцовского дома.

Мальчик огляделся по сторонам, не до конца доверяя этому месту. Было видно, что онсчастлив, что я вернулся и забрал его с собой. Он, кажется, ждал какого-то разрешенияот бабушки, но она не протестовала, лишь напомнила, что в случае чего они могут заним приехать. Он взял с собой одежду, которая, по его мнению, ему понадобится, исовсем не ту, что позже собрала бабушка. Набрал целый пакет игрушек, к которым, какоказалось, позже и не притронется..

– Не бойся, тут тебя никто не обидит, – успокаивал и поддерживал я мальчика. – Если, что я всегда рядом.

Мой отец, стоявший на крыльце дома с Ромой, дружелюбно помахал нам рукой. Он ужесчитал Мальца, как и Игоря, частью своей семьи, своим внуком, которого у него никогдане будет. Почему-то с этим ребенком он был гораздо любезнее и ласковее, чем со мнойв его возрасте. Я не мог понять, было ли это из-за времени, которое прошло, или из-заего собственных раздумий и осознания прошлых ошибок.

Еще немного поразмыслив, мальчик умчался к гамаку между яблонями.

– Правильно сделал, что увез его оттуда, – похлопал меня по плечу Рома.

Отец ничего не сказал, он посмотрел на меня на редкость добрыми глазами и ушел кМальцу в сад. Хватит с меня и секундного теплого взгляда. Привыкну еще к его доброте.

Через какое-то время напряженной паузы, Роман наконец заговорил:

– Елизар, мы с отцом хотели бы поговорить с тобой.

– О чем именно? – я сосредоточенно посмотрел на него.

Роман задумался на мгновение, словно взвешивая слова:

– Мы не до конца уверены, но нам кажется, что смерть Игоря и его жены может быть неслучайной, – выдал он и спрятал свои глаза.

– Как? – меня словно молнией поразило.

– Многое из случившегося кажется странным. Мы не знаем, как доказать это, но естьчто-то неладное. Мы не верим в то, что Игорь был уставшим и в темноте пропустилповорот там, где гонял с тех времен, когда вы еще угоняли отцовскую тачку.

– Но зачем кому-то это было нужно? – я не верила своим ушам, мой голос охрип.

Меня снова накрыло чувством несправедливости.

– Мы не уверены в этом, но нам кажется, что среди нас есть кто-то, кто сливает всеТеням. – произнес Роман осторожно.

– Кто? – все, что я смог выдавить из себя.

Роман взглянул на мене серьезно:

– Мы не знаем, поэтому никому нельзя доверять. И ты не должен никому рассказывать онашей догадке, пока мы не выясним это. Вообще, у меня много вопросов накопилось заэто время. Но я почему-то уверен, что в этом замешан тот белый волк, что появлялсяздесь несколько раз. Я не понимаю его мотивации. Иногда мне кажется, что он на нашейстороне, но иногда мне кажется он на стороне Теней. Это какая-то сложная подковернаяигра. Я не исключаю возможности, что это кто-то из Теней, кто хочет переломитьсуществующую власть за наш счет. По хорошему бы это выяснить как можно скорее.

Я вспомнил тот ужас, что испытывал при первом появлении того белого волка. Вспомнил, как мы не могли уловить его запах, как мучительно умер Олег после еговизита, никогда не забуду, что произошло с Машей. Тот страх и ужас. Дикий ужас. Помоему телу побежал холод.

– Но как нам узнать, кто сливает инфу? Как нам узнать про этого белого волка за этипару дней, что у нас остались?

– Не знаю, – опустил голову Роман. – Но мы должны подготовиться к встрече с Тенямии, из-за того, что никому не можем доверять, мы должны подготовиться втайне от своих. Только я, ты и твой отец.

– Подожди! – вдруг осенило меня. – Но если это действительно не случайность, тоопасность угрожает каждому? – посмотрел я на Мальца.

– Я не знаю. Хотелось бы мне верить в то, что это не так, но я не могу.

– Нужно его спрятать! – сорвался я было в сторону Мальца, но меня остановила крепкаяхватка Романа.

– Стой! Куда ты его спрячешь? Знать бы еще от кого прятать. Не нужно себя выдавать. Здесь, среди нас, ему точно безопасно. Его в обиду мы не дадим. Думаю, он и сам недаст себя в обиду. – Смягчилось лицо Романа при виде Семена.

– Я хочу, чтобы Тени поплатились за все, что причинили моей семье. Больше никто измоих друзей не пострадает от них, пока я жив. – Сжав кулаки сквозь зубы, процедил я. – Я с тобой. До конца.

– Надеюсь, не будет этого конца, – засмеялся Роман и похлопал меня по спине. – Надеюсь. – Уже не так уверенно выдохнул он.

Глава 16

Сомнений в том, что Тени причастны к смерти Игоря, у меня не осталось. Утром, когдамы с Романом и Мальцом завтракали, позвонили отцу, и мы узнали, что ночью убилиеще одного из его людей. Среди наших поползли шепотки. У людей появились сомненияи страх. Вместе с облаками ветер нес к нам ужас, который возрастал с каждым часом. Чем ближе подходил день нашей встречи, тем угрюмее становились лица посвященных. Мне, как никому другому, нужно было притворяться сильнее, особенно перед Мальцом. Яне строил фантазий о том, что он ни о чем не догадывается. Конечно же, он догадывалсяо чем-то плохом, но не понимал о чем именно.

– Елизар, никуда не уходи за пределы этого дома, пожалуйста, – не смотря мне в глаза искрывая свой страх сказал как-то Роман, когда мы были одни на крыльце.

Я ничего не смог ему ответить. Я никогда особо не боялся за свою жизнь, мне всегдаказалось, что за себя-то я точно постою, а вот другие мои близкие… наверное, все такдумают.

Оставив в Красной Звезде Мальца, отца, родителей Игоря и Маши, я с Романом, вооружились лопатами и топорами и отправились в лес, в то самое место, где нампредстояло встретиться послезавтра с Тенями.

Связи практически не было, но к счастью, время от времени я получал сообщения ототца, что с ними все в порядке. Я отвечал тем же.

В это время вокруг пробегали те, кто живут в лесу, среди которых теперь была и Машасестра Игоря. Я больше не чувствовал их мысли. Я мог лишь догадываться о том, чтоони думают, исходя из их поведения. Я больше не был частью их мира, возможно, оничувствовали это и видели во мне чужака.

Даже лес окутался тишиной, будто задержал дыхание в ожидании чего-то неизбежного. Все будто замерло в ожидании. Лишь листва шелестела от сильного ветра. Птицы извери старались держаться подальше от этих мест. Следы кабанов уводили куда-тодалеко в поле. Все уходят, пока еще есть время.

– Они чувствуют, – тоскливо проронил мысль вслух Роман.

– Жаль, что ты не появился в моей жизни раньше, – разорвал я молчание, нависшее наднами с Романом, плотное и неразрешимое..

Мне чаще следовало говорить ему об этом, а не ждать такого момента. Глупо былосдерживаться и не высказывать свои искренние чувства человеку, который мне былстоль близок.

– Прости меня, – лишь извинился Роман.

– Тебе не за что просить прощения. Все сложилось так, как сложилось. Хорошо, что тывообще объявился. Мне всегда хотелось быть таким же, как ты, – сказав это, япочувствовал укол стыда.

– Боже упаси! – усмехнулся Роман. – Быть таким дурнем, как я, без семьи и своего дома. Никому бы не пожелал такой участи. Это мне надо стремиться быть похожим на тебя.

– Ну, брось. Тоже нашел мне святошу, – махнул я рукой и с силой вонзил лопату вочередной корень. – Ты крутой.

– А ты разве нет? Твои друзья с этим не согласятся. Ты построил свою жизнь, себяпрокормил, купил квартиру и машину. А работа у тебя тоже отличная, – внезапно сказалРоман.

– Крутая, но мне хотелось бы заниматься чем-нибудь другим, – откликнулся я, сгорая отжелания рассказать Роману о своей мечте.

– Чем же? – остановился Роман в своей работе и взглянул на меня с любопытством.

– Я бы хотел музыкой заниматься. С детства уже. Мы в универе с парнями начиналичто-то похожее на группу, но, увы, в итоге ничего из этого не вышло.

– Знаешь, я бы тоже хотел заниматься музыкой, – улыбнулся Роман. – Только я ни петь, ни играть не умею.

– Если все сложится хорошо, то я обязательно тебя научу. Хотя бы одному из насудастся заниматься тем, что искренне любит, – предложил я.

– Я уже слишком стар для этого. А вот ты, если все пройдет хорошо, только попробуйупустить эту возможность. Обещай мне, что если с нами все будет хорошо, обязательнозаймешься своей мечтой.

– А как же ты?

– Я тоже. Возьмем твоих парней по универу и будем колесить по миру, как Металлика, давать концерты, собирать огромные стадионы, – с воодушевлением сказал Роман.

– Навряд ли отец этому обрадуется. – Сквозь зубы процедил я.

– А кто его тогда будет слушать? После такого, нам вообще никто не смеет приказывать! – С большой силой опустил Роман лопату на корень. – Будем гонять по гастролям идевок цеплять. Даже если ничего не получится, я всегда буду тобою гордиться, моимсамым лучшим племянником.

– По-моему, единственным, – усмехнулся я.

– Одно другому не мешает. – Широко улыбаясь, заметил Роман.

– Спасибо. – С благодарностью, какой никогда не испытывал раньше, сказал я и даженемного покраснел.

– Главное пережить все это. Мне жутко жаль, что с Игорем произошло то, что произошло. Я уверен, что между вами была такая же тесная связь, как между мной и твоей матерью. Мне действительно жаль, что тебе пришлось пережить ту же боль, что и мне.

Закончили мы под вечер, старались не тратить много времени на отдых. Каждая минутабыла на счету. Мы надеялись на то, что среди тех, кто живет в лесу нет предателя. Покрайней мере, никто из них не сможет что-то рассказать.

Спрятав наши ловушки так, чтобы никто их не обнаружил, мы сделали метки, по которымнаши должны прийти сюда, и отправились обратно домой.

Этот день, проведенный вдвоем с Романом, оставил приятные воспоминания. Нам никтоне мешал, а замкнутое пространство и приближение конца, развязали нам языки. Менявсе еще не покидало смутное ощущение, что он это я в будущем, а еще человек, который как никто другой лучше всех меня понимает. Грустно, что не этот человек мойотец. Надеюсь, все закончится в нашу пользу и мы с ним сможем осуществить нашимечты.

Несмотря на поздний час, оказалось, что никто не смог уговорить Мальца лечь спать безменя. Тетя Лиля, ставшая заметно живее у нас дома, где ей ничего не напоминает о двухпотерянных детях, смешно бранилась, пытаясь заставить Сему успокоиться. Дядя Вова сотцом не стали расспрашивать нас о том, что где находится. Они лишь сухо спросилиготово ли все и, получив ответ, заговорили дальше о своем.

Стоило мне рухнуть на диван, как Малец плюхнулся на подушку рядом со мной, не давмне даже смыть с себя грязь, и тут же заснул. Бедняга, сколько же он ждал, сколькотерпел.

Эта картина всех умилила. Даже моего отца. Тетя Лиля накрыла его пледом, и разговорпродолжился на полушепоте. Мы стали обычной семьей без каких-либо передряг, обсуждали грядущий урожай, хозяйство, заготовки на зиму, сплетни о соседях.

– Ну, вот мы и хорошенько попарились перед смертью, – пошутил Роман, когда наследующий день после бани мы сидели в нашей старой, доброй беседке.

– Да уж, как на праздник. Потом зато волокиты с нами будет меньше, – усмехнулся отец.

Солнце уже скрылось за горизонтом. Опустились сумерки. Стало заметно прохладнее. Коварный август.

Все снова повторяется. Будто так уже было однажды. Будто мы уже сидели так же вбеседке с чувством приближающегося конца. В прошлый раз у нас все получилось. Надеюсь, и в этот раз получится и наконец-то закончится раз и навсегда. Надеюсь, всепройдет без сюрпризов и без ошибок, как тогда.

Но что-то настойчиво подсказывает мне, что я могу глубоко ошибаться в своихнадеждах.

Глава 17

С Катей, моей женой, я начал встречаться в марте, незадолго до суперлуния. Познакомились довольно-таки обычно для нашего поколения – через приложение длязнакомств. Вначале я относился к ней равнодушно, но постепенно что-то начало меня вней притягивать. С каждым днем это притяжение становилось все сильнее.

Она было хороша собой, следила за своей внешностью, обладала хорошим вкусом водежде. Многие парни завидовали мне, видя нас вместе.

Катя была не из того типа девушек, с которыми я встречался раньше. Она была дляменя в новинку, чем-то новым и неизведанным. Она не была открыта, в ней всегдасохранялась загадка, и я даже не всегда понимал нравится ли ей мой подарок или онслишком прост для нее, и мне следовало бы усерднее стараться. Это выводило меня изсебя – я не привык уступать. Прежде я всегда сражал всех наповал, а здесь я вдругчувствую превосходство девушки и всячески пытаюсь ей угодить, пытаюсь зальстить ее, впечатлить.

Сейчас, оглядываясь в прошлое, после нескольких сеансов с психологом, я понимаю, чтоона была искусным манипулятором и мастерски управляла моими слабостями истремлением впечатлить. Она вила из меня веревки, и я в этом ее совсем не виню. Онадавала нужную мне иллюзию, и я вполне был этим доволен. К счастью, наши путиразошлись. К тому же, ее влияние сделало из меня целеустремленного человека, всегдапытающегося вскарабкаться наверх быстрее всех и получить больше. А, может быть, явсегда таким был и это было лишь совпадением. Этого я никогда не узнаю.

Уже через месяц знакомства с ней, я предложил ей переехать ко мне. На что она лишьпосмеялась. Помню, как тогда меня это задело за живое, я не мог понять, что именно ейне нравилось в моей квартире. Расположение? Моя квартира казалась ей слишкомскромной? Ей не хватает чего-то? Я был готов это все исправить, я был готов купить все, что она пожелает!

Со временем в моей квартире появился ее личный фен, полка для косметики в ванной, полка для вещей… две полки для косметики в ванной, половина шкафа, но не былосамого главного – она не торопилась переезжать. Катя смеялась тогда над моейнетерпеливостью, предполагая, что совместное жилье может навредить нам. Какое-товремя я даже следил, не сидит ли она снова в приложении для знакомств. Втайне от нее, листал ее переписки в телефоне. Я чувствовал глубокий стыд за свои поступки, но немог перестать.

Она переехала ко мне только через год. Сейчас такая мера, как год кажется ничтожномаленькой, но тогда многое изменилось за год.

За тот злосчастный год… все же я злюсь на нее и на себя.

За тот злосчастный год я оборвал контакты со всеми своими старыми друзьями, прекратил ходить на репетиции нашей группы, что и без того уже трещала по швам непервый год. Обидно осознавать, что если бы я приложил немного больше усилий, товместе с Салаватом мы могли бы не допустить ее распада. Но отъезд Макара поставилточку в этой истории, и я наконец-то мог с чистой совестью закрыть эту главу своейжизни.

Кате не нравились ребята. Они были слишком просты для нее, слишкомпрямолинейными и неамбициозными. Они казались разгильдяями, тратящими время напустяки. Ее круг общения и друзья были кардинально другими. Ее знакомые строилидолгосрочные планы, пытались начать свой бизнес еще в универе, вкладывались вакции, покупали себе до глупости дорогие вещи, общались только с людьмиразделяющими их взгляды. Они посещали другие клубы и бары, над которыми мы сребятами раньше смеялись. И теперь я сам стал частью этого мира.

Говорят, что для того, чтобы расти нужно сменить окружение, найти людей, которыепомогут тебе в этом и своим примером будут подталкивать тебя дальше. Я согласен сэтим, нужно исключить токсичных людей из своей жизни, но нельзя забывать о друзьях. Нельзя забывать тех, кто был с тобой в минуты горя.

Моя компания из Красной Звезды, включая Свету, не была в восторге от Кати – с самогоначала между ними существовало напряжение, потому что Света сблизилась сКристиной и в каждой моей новой избраннице она видела потенциальную угрозу и врагадля нее. Катя, в свою очередь, не стремилась завоевать ее расположение. Они ей тожене нравились.

Если я не нравлюсь им – это их проблема, а не моя.

И здесь я ничего не сделал, потому что мне не хотелось быть в одной компании сКристиной. Мне не хотелось делать ей больно и не хотелось отнимать у нее новыхдрузей. Я оставил ей свое место и снова выдохнул, что мне не предстоит делатьсложного выбора. Все произошло легко. Без боли. Иногда я продолжал поддерживатьсвязь со Светой, встречаясь с ней или общаясь по телефону. С Игорем я встречался, когда приезжал в Красную Звезду. В то время это устраивало меня.

Находясь все в той же Казани, я будто переехал в другой город, когда начал теснееобщаться с новыми друзьями. Я перестал посещать старые места, перестал общатьсясо старыми друзьями. Иногда мое прошлое натыкалось на меня, когда я гулял с Катей вмагазине или по набережной. Прошлое махало мне издалека, подбегало, здоровалось, обнималось, как-будто не прошло много времени с нашего последнего разговора, будтоя был все тем же старым Елизаром. Для них, наверное, я и был им, а для себя я давноперестал быть старым Елизаром. Потом прошлое снова исчезало. И эти случайныевстречи стали реже и реже.

Мы съехались с Катей уже в новую квартиру, что я купил, продав старую отцовскую. Отец не противился, даже помог. Теперь мы жили в красивом новом районе спрекрасными видами. И мне даже казалось, что мне уютно в этой квартире.

Когда моя мечта о совместной жизни сбылась, я не стал тянуть с предложением исделал его во время нашей поездки в Европу. Я подобрал самое прекрасное место, самое подходящее время, приготовил кольцо от Тиффани, о котором она мечтала. Ядаже нашел человека, способного тайно запечатлеть этот важный момент, а такжеуличного музыканта, готового исполнить ее любимую песню. Все было организованоидеально. Все было просто невероятно красиво. Многие из наших друзей завидовалинам, и я ощущал силу в этой зависти. Ведь кто из нас не хочет быть в центре внимания изависти других?!

Свадьбу мы сыграли в небольшом кругу близких, потому что она оказалась неприличнодорогой, и мы не хотели закатывать классические пиршества с миллионом знакомых инезнакомых родственников из деревень.

Макар пригласил меня на свою свадьбу в числе первых, а я его на свою не пригласил. Сказал, что будут только родители и мы, да к тому же Аня, его жена, недавно родила иим, скорее всего, будет некомфортно. Меня раздирал стыд, но я продолжал обманыватьсебя, придумывал множество причин почему на этой свадьбе не место моим старымдрузьям. Некоторым я рассказал, что мы расписались уже спустя какое-то время.

Свадьба была как в сказке. Видео и фотографии с того дня до сих хранятся где-то домав кожаном конверте от оператора.

Дальше были путешествия уже супружеской пары. Карьерный рост и еще раз рост. Уменя была идеальная жизнь, та, о которой многие даже не осмеливаются мечтать. Всемечты сбываются, разве это возможно?

Однако через три года брака наступил тот кризис, который так долго медлил, преследуяменя на подсознательном уровне. Все то, что я оставил позади, словно догнало менявнезапно.

Жизнь стала казаться лишенной смысла. Все получается с такой легкостью, но старогоазарта уже нет. Нет чувства насыщения новыми высотами. Ни одна из роскошныхпокупок не пробуждала того чувства, что было раньше. Все стало пресным. Мы обапогрузились в работу, и наши встречи дома сводились к нескольким часам перед сном. Из-за того, что мы так уставали за день на работе, дома мы почти ничего не делали идаже иногда не разговаривали. Я смотрел бестолковые ролики в сети, что подбирались стакой точностью, что я не мог оторваться, а Катя листала бесконечную лапшу коротких, глупых видео, чтобы расслабиться. Затем мы просто ложились спать и начинался новыйдень, все повторялось снова и снова.

И так, с течением времени то, что казалось раньше удивительным и притягательным, потеряло свою магию. Окна больше не манили нас своим видом на город и закат, ажизнь стала рутиной. Расписание работы, несколько часов перед сном дома, работа, ужин перед телевизором, а потом – сон в одной кровати, хоть и на расстоянии из-за того, что она была настолько большой и удобной. Секс оставался на выходные и праздники, как некий редкий ритуал.

Выходные начинались с завтраков в различных пафосных заведениях, где мывстречались с друзьями. Потом мы шли на прогулку в парк или возвращались домой, чтобы отдыхать от рабочих будней. День за днем сменялся незаметно, словно сквозьпальцы, и в какой-то момент я подумал, что нам нужен ребенок, чтобы наши отношенияне распались. Глупо было полагать, что появление ребенка магическим образомразрешит все наши проблемы, что все, что мы должны были решить разговорами, исправит невинный новый человечек и сохранит наш брак. По сути, я рассматривалребенка как новую "игрушку", способную спасти наши отношения. Я не хотел терятьКатю. Я ни с кем не хотел ее делить – она должна принадлежать только мне. Она моя иребенок сохранит ее. Кате понравилась идея с ребенком, она и сама думала об этом, потому что устала работать и хотела стать мамой, пока это еще не поздно.

Мы пробовали раз за разом, но как назло, в этой части моей жизни почему-то мне невезло. Спустя полгода упорных попыток, мы решили все же обратиться законсультацией. Оказалось все дело во мне. Я бесплоден. Узнав это, я был потрясен. Такого не могло быть, ведь у нас с Ариной получилось. Сколько мерзких слов я тогдавывалил на доктора. Мы сменили доктора, но он будто по наводке того мерзавца, сказалто же самое. Мы отправились в другую клинику, в другой город. Дело было опять во мне. И тут меня осенило. Суперлуние… вот еще одна цена, которую мне пришлось заплатитьза свою безответственность.

Нам предлагали разные варианты, но Катю это не устраивало. Она поняла, я знал это, что ей уже нет смысла терпеть эту нашу жизнь. Кто угодно другой тут же мог предложитьей все то, что есть у меня и даже больше. Наш союз трещал по швам и ничто уже несдерживало нас.

Были скандалы. Я не возвращался домой. Топил свои переживания в алкоголе.

Я мужчина и не могу иметь ребенка. Для чего мне вся эта карьера, все эти богатства, если я никому не могу их оставить. Что останется после меня? Кто останется послеменя?

Мне, без преувеличения, хотелось тогда умереть. Это быстро бы решило все проблемы.

Мы расстались. Разошлись с чистой совестью. Сделали это спокойно. Я отдал ей все, что она хочет. Для меня теперь это потеряло всякий смысл.

Какое-то время она злилась на меня за мою покорность. Она хотела, чтобы я за неесражался, но у меня не осталось на это сил. В одночасье я постарел, высох, сгорбился ипотерял всякую веру в будущее. Она этого не понимала. Позже, когда она вышла сновазамуж, она все же написала мне пару добрых слов. А через год она родила ребенка, каки хотела, но от другого мужчины. Им мог быть я, но не смог.

Я пытался построить новые отношения. На странность, мне легко удавалось завести их смолодыми девушками, ведь они не думали еще о ребенке. Каждая из них, буквальнокаждая, клялась, что ее не смущает тот факт, что я не могу иметь детей. Позже их глазаоткрывались, и я оставался снова один. И так повторялось раз за разом, пока я просто неплюнул на все это.

Меня душила зависть, когда я видел своих друзей и знакомых с детьми. Оказалось, чтоони могли быть счастливыми и без моих денег. Я этого никогда не понимал.

«А как же их будущее?» – говорил я тогда всем подряд.

Мне никто не отвечал. Все было ясно и без слов.

Одинокий богатый мужик, что склеивает молодых девушек, бродит по барам в вечерпятницы и субботы. Очередное жалкое зрелище. Вернувшись по будням в квартиру, оноказывается один. У него есть все, о чем он мечтал, но он лишь листает бесконечнуюлапшу соцсети и забывается в коротких видеороликах.

На работе, к счастью, удавалось забываться. На работе я вкладывал все свои силы и заэто получал признание. Мне было хорошо, я был счастлив, закапываясь в дела. Ностоило вечером сесть в машину и подумать, что мне предстоит ехать домой, как мнестановилось невыносимо паршиво. Иногда я просто сидел на парковке не в силахвернутся в свою квартиру, пока соседи не стали замечать эту странность.

Меня пытались сосватать мои коллеги, но меня снова бросали. Я спрашивал себя ивселенную, где же я так накосячил, что мне так возвращается. Я нашел для себя ответвсе в том же прошлом – когда в юности у меня была возможность, я испугался. Теперь япопросту расплачиваюсь за свои ошибки. Моя психолог говорила, что это глупость. Чутьмягче, корректнее, так, как они могут говорить, чтобы я поверил в это и мне не былобольно.

Мне полегчало сравнительно недавно. Жизнь вновь начала радовать меня яркимикрасками, я выбрался из той череды кризиса. Нашел новые способы борьбы сосвободным временем. Исключил из своей жизни соцсети – оставив лишь необходимыйминимум для поддержания связи с друзьями. Оказалось, их у меня так много и насстолько связывает в прошлом. Да, у меня нет своих детей, но у моих друзей они есть, иэти дети души во мне не чают, а у меня есть энергия и силы для каждого из них. Каждыйиз них ждал моего прихода. Кто-то любил строить со мной лего, кто-то раскрашивал себеруки на манер моих тату, а родители начинали стонать из-за того, что у них отнимаютдруга их же дети.

К сожалению, я не справился со своими ментальными проблемами до конца, но менярадует тот факт, что я встал на этот путь. Огромная работа с психолог принесла своиплоды и, если раньше я видел для себя лишь один конец, то теперь мое будущее сноваказалось мне неизвестным и мне было интересно исследовать его.

Голос Романа выдернул меня из воспоминаний, когда мы неожиданно подскочили накочке:

– Господи, Андрей, пожалей машину!

Папа только чертыхнулся и ничего не стал ему отвечать.

Длинная колонна машин остановилась за нами, и туча пыли накрыла нас с головой. Папаопустил стекло, сделал знак, что все у нас в порядке и мы медленно тронулись дальше.

Многие со стороны сочли бы, что такая длинная колонна автомобилей возвращается скакого-то торжества в сумерках. Но мы не возвращались. А куда они еще могутнаправляться? Не на смерть же. Вот и мне так же хотелось в это верить.

Несколько раз меня мучило желание попросить отца остановить машину, чтобы выйти изакурить, на время забыв обо всем, погрузившись в созерцание гаснущим на западезакатом. Долго в тишине наблюдать, как синева овладевает небом и огромный лунныйдиск заливается красным. Лунное затмение.

Мы остановились перед ночным лесом. Среди стволов деревьев и молодых побегов, яразглядел серые фигуры, движущиеся в ритмичном танце. Я узнал в них тех, что живут влесу. Наши.

Где-то там глубоко в лесу нас ждали другие. От одной этой мысли, от одноговоспоминания, меня стала бить дрожь. Страх. Снова этот дикий страх, от которогоначинают стучать зубы будто от холода. Скорее бы все это закончилось. Неважно как, лишь бы быстро и без лишних разговоров.

– Интересно, сколько их там? – внезапно нарушил тишину в салоне папа.

– Немного, – уверенно улыбнулся Романа.

– Ты откуда знаешь? – удивился папа и вопросительно посмотрел на него.

– Знаю. – Усмехнулся Роман и взглянул на меня с надеждой.

Я хотел было облегченно вздохнуть, но что-то не давало мне этого сделать. Меня всееще била дрожь. У меня было плохое предчувствие. Что-то принялось бить в колоколвнутри меня, и я совсем не хотел выходить из машины. Мне хотелось вцепиться вкресло, чтобы остаться здесь. Но я не мог этого сделать. Это было глупо. Нельзябояться. Появилась надежда и нужно уцепиться за нее, нужно черпать силы из нее.

– Пора, – заявил папа, когда последняя машина из нашей колонны остановилась передлесом.

Глава 18

Мы недолго пробирались по лесу, следуя оставленными нами метками. В лесу былотихо, лишь позади о чем-то обыденном разговаривали мужики. Казалось, что они непонимают, куда идут, либо понимают, но всячески стараются отвлечь себя от этого.

Фонарики то и дело выхватывали серые фигуры вокруг нас. Нас охраняют. Наши. Мы вмнимой безопасности. Но мне все еще было жутко страшно. Я хотел избавиться от этогостраха, я понимал, что все знают, что я боюсь. Мне было стыдно от этого, но я никак немог себя успокоить. А с каждым шагом в сторону той прогалины, где мы были вчера сРоманом, мне становилось все больше и больше не по себе.

Надеюсь, Роман был прав и наши ямы остались незамеченными. Что произойдет, еслиони обнаружат их? Как они отреагируют на это? Безусловно, это разозлит их.

Под мной что-то грохнуло, и все замерли. Оказалось, что это всего лишь ветка. Понеосторожности я наступил на старую ветку. Я поправил очки, будто вина была в них. Этот инцидент, всего лишь на долю секунды, показал, что я был прав – эти мужчинытоже переживали. На их лицах отразился тот же страх, и их маски беззащитности сталиявными. Мы тронулись дальше, а заливающийся дикой жаждой красный лунный дисксопровождал нас в этом пути к неизвестности.

Впереди замаячил костер. Он освещал все вокруг далеко на многие метры, но тени, отбрасываемые его танцующим пламенем отлично скрывало серые фигуры в темноте. Они стали неуловимы, вытесненные другими тенями, дергавшимися и подрагивавшими впредсмертных конвульсиях.

Видят ли тех, кто живет в лесу остальные? Или только мое зрение не позволяет мне ихразглядеть? Что, если никто не видит их, и это отличная возможность для Теней скрытьчто-то в лесу, и Роман окажется неправ?

На прогалине нас ждали. Вокруг костра сидели всего десять человек. Так мало? И этовсе? Не может такого быть.

А еще наши волчьи ямы были все еще скрыты. Либо они их не нашли, либо просто нестали нас раскрывать.

Когда мы нашей огромной толпой вышли из тени, они встали и совсем не напугались. Они были уверены в себе. Это пугало. Что-то здесь было не так. Это точно ловушка вловушке. Надеюсь, все остальные это поняли.

– Здравствуйте! – первым поприветствовал нас высокий стройный мужчина средних лет.

Он выглядел абсолютно дружелюбно: у него были светлые волосы, собранные в пучокна затылке, красивая ухоженная светлая борода и зеленые глаз, похожие на весеннююлиству. Он направился в нашу сторону с вытянутой рукой, чтобы приветствовать нас, какстарых друзей, будто не был виновен в смертях наш друзей.

– Святослав, – представился мужчина. – Прохладно нынче в августе, – добавил он ирасплылся в широкой улыбке.

Меня смущала эта напыщенная, фальшивая дружелюбность. Мы не друзья, и собралисьмы здесь совсем не для дружеской беседы. Дружескую беседу мы могли устроитьгде-нибудь в людном месте днем. Дружеские беседы не устраивают ночью в лесу. Никто!

После мужчины к нам направились другие, пожимая руки, и только один из них, самыйщуплый со скрытым лицом, остался сидеть у костра и безучастно следил за пламенем. Он мне показался самым опасным. Ему бы я доверял меньше всего. Но онединственный, кто, казалось, не хотел играть в этот фарс, и это мне нравилось больше.

Он повернул ко мне голову, и что-то неожиданно сжалось во мне, все мое нутронатянулось и так же резко растянулось. Щуплый незнакомец, который не представился, продолжал сверлить меня своим невидимым взглядом из-под низкого капюшона снатянутой на нос маской.

Кто он? Что со мной произошло от его взгляда? Или это мое разыгравшееся от волнениявоображение?

– Здравствуй, – вдруг закрыл собой того незнакомца подошедший ко мне широкоплечий, как скала, мужчина.

Что-то в его внешности показалось мне знакомым. А еще у него был уральский акцент. Где-то я его уже слышал и видел… Это он был тогда парке в Тетюшах! Это он тогдаизбил меня при Кристине! Это он! Он!

– Прости за тот случай, – виновато он опустил глаза, будто понял о чем я думаю.

Мужчина постарел с того дня. Тогда он казался моложе. Он виновато смотрел на меня иждал хоть какую-то реакцию. Я сглотнул и только кивнул ему, не найдя что ответить.

А внутри снова проснулось какое-то непонятное незнакомое мне раньше чувство. Во мнебудто зашевелился какой-то клубок. Он двигался, и тепло разливалось по моему телу. Мне не нравилось это незнакомое чувство. Не сейчас. И вдруг это тепло сменилосьвсепоглощающей тоской и печалью. Утратой. Страхом. Снова тоска. Снова утрата. Какрябь на воде. Эти чувства расходились и повторялись во мне, и я не мог понять, что жепроисходит со мной. И только голос Романа вырвал меня из этих переживаний.

– Не нравится мне это. Их действительно мало. Меня это пугает. Это какая-то ловушка. Не может такого быть, – он прошипел мне это на ухо, натянув низко козырек бейсболки, чтобы его никто не заметил. – Все кажется слишком просто.

Я не знал, что сказать, лишь взглянул на него. Мне и без него все это кажется каким-тофарсом, каким-то театральным представлением перед грядущим каннибализмом.

Остальные расслабились. Отец вел себя неловко, но никакого страха он не показывал. Мужики же вовсе доверчиво расселись около костра. Но стоило мне взглянуть на костер, как я поймал на себе любопытный взгляд того отстраненного. Я не видел его глаз, нознал, чувствовал, что все его внимание обращено ко мне. Я отвел глаза.

– Итак, простите, я не такой хороший оратор, как мой брат, – усмехнулся тот крепкийСвятослав, нервно потирая руки. Видимо, он был здесь главным и не требовалосьникаких объяснений.

Интересно, чувствуют ли окружающие что-то, чего не чувствую я? У них же чувствадолжны быть острее. А вдруг они ничего не чувствуют и не понимают, потому что ониодни из них, а я обычный? Вдруг это мое преимущество? Спросить бы об этом Романа, но он как назло оказался далеко от меня, и мне стало неловко пробираться к нему вовремя монолога этого Святослава.

– Итак, как я сказал, меня зовут Святослав, – снова усмехнулся этот крепкий мужчина. – Собственно почему мы здесь собрались-то?

Никто не перебивал его. Все ждали, что он скажет дальше. Они вообще в порядке илиесли прозвучит команда «В костер» они не задумываясь бросятся туда? Не нравится мнеэто, ой, как не нравится.

– С того времени, как произошла та неудачная история с моим старшим братом, прошломного лет. У нас и у вас было время подумать, – продолжал Святослав, пытаясьправильно подобрать слова.

Этакий простак. Если бы я знал его при других обстоятельствах, то, скорее всего, доверился бы ему безоговорочно и даже ухом бы не повел, но сейчас я должен бытьначеку. А еще как назло тот, что сидел у костра, все еще сверлит меня взглядом, и этичувства тоски и утраты опять усиливаются.

Почему я вообще это чувствую? Я же потерял все свои силы! Отец и остальныечувствуют то же самое? Почему тоска и утрата? Тоска по тому слепому? По их брату?

– Что-то здесь не так, – нервно переступил с ноги на ногу Роман, осматриваясь посторонам. – Будь на чеку, Елизар.

«Будто я этого не знаю», – хотелось мне было прошипеть на своего дядю, но я не мог, потому что мною овладевали вспыхнувшие из ниоткуда чувства.

Мне начало казаться, что я начинаю испытывать физическую боль, и на глаза дажестали наворачиваться слезы. Никто этого не замечал, кроме меня. Но стоило мнеподнять глаза, как я понял, что есть еще один, кто замечает мои странности, тот самыйиз-за кого у меня проснулись эти чувства.

Одиночество. Отсутствие мамы. Смерть Арины. Одиночество. Смерть Игоря. Расставание с Кристиной. Открывшаяся тайна моего бесплодия. Расставание сдрузьями. Снова одиночество. В одно мгновенье моя память швырнула мне в лицо всесамые горькие моменты моей жизни.

Все эти воспоминания нахлынули на меня тяжелой волной и выбили из меня весьвоздух.

Мне было так больно, когда умерла Арина. Я так люблю ее, но ее не стало. Мне такхочется вернуть ее, так хочется обнять, но ее у меня забрали. Пусть она вернется хотябы еще на один день. Хочу взять ее за руку и быть уверенным, что она настоящая.

А Игорь. Он человек, что был со мной так долго. Человек, что делил со мной мое трудноевзросление. Был мне братом. Был моей семьей. А они убили его! Они отняли у менядруга. Моего друга и сейчас ведут милые беседы о здоровье и временах. Да как онисмеют? Я хочу разорвать их!

Нужно держать себя в руках! Это может быть провокацией. Нельзя на нее поддаваться! Нельзя сдаваться!

Меня снова ударило волной. Еще одной и еще одной. Волны стали накатывать чаще исильнее, сильнее и сильнее.

Мне так было грустно расставаться с парнями, понимая, что это может быть нашейпоследней встречей. А как нам было тогда хорошо на рассвете, одним, и нас никто нетрогал. Не трогал этот мир. Мы были наедине. Наша братская семья. Моя семья. Мнехочется снова вернуться к ним. Я должен вернуться к ним.

А Кристина, тот самый человечек. Милый, маленький, слабый. Человек, которого ядолжен был защищать, но не смог. Я не смог ее защитить от самого себя. Она не былаготова к этому жесткому миру, не была готова столкнуться с такой правдой и болью. Япотерял и ее. Потерял всех! Всех до единого из своих близких людей…

– Мы пришли сюда вдесятером, больше никого, кроме нас, нет. Я думаю, вы легкоможете проверить это. Мы не хотим никаких сражений. Война – это плохо. Бойня – этоплохо. Жизнь каждого из нас важна. Времена войн прошли. Прошли по нам, как коса, вырезав всех дорогих нам людей. – Продолжал Святослав, и остальные кивали ему.

Снова чувство утраты, тоски и одиночества, глубокого как темнота океана там, гдесолнце никогда не пробьется. Одиночество. Я знаю его. Помню по одиноким ночам набалконе, когда мне не удавалось заснуть, когда меня убивала и разлагала бессонница. Одиночество – мой давний и заклятый друг. Оно всегда питается мною. Никого нетрядом со мной подолгу, только одиночество. Даже в толпе среди близких, его сухаяморщинистая рука по-прежнему на моем плече.

– Мы никогда не вели войн. Мы всегда пытались защитить своих. Не знаю, что вы о насзнаете, но это чистая правда. – Тон этого Святослава не давал повода сомневаться.

– Но как же порабощение других? – вдруг выкрикнул кто-то из нашей толпы. – Вы жепоглощали других.

– Порабощение? Нет, что вы? – удивился Святослав и непонимающе посмотрел на своихлюдей, сидящих по ту сторону костра. – Мы никого не порабощаем. Мы предоставляемновый дом тем, кто хочет уйти из лесов, что с каждым годом становятся все меньше ипрозрачнее. Мы даем помощь тем, кто остается. Но силой никогда.

Остальные пришедшие с ним удивленно переглянулись между собой, будто то, что ониуслышали, было для них незнакомо.

Какое же лицемерие. Убийцы.

– Может быть, со стороны наши действия так и выглядят. Может быть, в некоторыхчастных случаях допускались перекосы в плохую сторону, но наша изначальная миссияникогда не заключалась в том, чтобы порабощать других. Вы разговаривали скем-нибудь из тех, кто перешел к нам?

Наши переглянулись, зашептались. Нет, они никого не спрашивали.

– Более того, мы и к вам пришли с другим. Мы не хотим вас «порабощать». Мы пришлисюда совсем за другим. – Опустился Святослав, словно перед ним были звери, которыхон пытается успокоить.

Мне вдруг стало страшно. Дико страшно. Опасность скрывалась повсюду. Никому нельзядоверять. Волны тоски и одиночества сменились мощными раскатами страха и злости. Воздух зазвенел, словно натянутые струны, по которым с силой провели пальцем. Вушах нарастал какой-то гул.

– Так зачем вы сюда явились? – выкрикнул снова кто-то смелый из наших внутри толпы.

– Мы знаем, что среди вас скрывается тот, кто убил нашего брата. – Поднялся Святослави изменился в лице.

Он перестал быть дружелюбным и улыбчивым качком. Его лицо исказила злость. Сейчасон выглядел опасно. Кроме того, те, что пришли с ним тоже стали серьезнее и с их лицпропала дружеская улыбка.

Наши ничего не поняли. Они снова зашептались и удивленно стали переглядываться, ивскоре все их взгляды обратились к отцу за ответом и разъяснением. Отец же в своюочередь смотрел прямо в глаза Святославу, ведя внутри себя какую-то свою битву.

Все внутри меня напряглось, сжалось до атома и взорвалось тысячами солнц новойвселенной дикой, юной и неуправляемой, разгоняя все вокруг. Лавина чувствпрокатилась по мне, выбивая из рук всяческую сдержанность. Беспомощное ощущениепотери контроля захватило меня, и мои губы вырвали крик, выражая мой внутреннийхаос:

– Пусть он прекратит! – показывая пальцем на того, что все это время сверлил менявзглядом.

Удивление. Меня захватило удивление и тревога.

Все взгляды устремились на меня.

– Она ничего не делает. – сказал Святослав, его голос звучал неуверенно.

Она?

– Мы пришли сюда за белым волком! – прогрохотал голос Святослава. – Выдайте егонам, уж не знаю, как он себя сейчас называет!

– Кого? – удивился я.

А затем раздался оглушительный грохот и нас раскидало в стороны, как тряпичныхкукол, и все, что разрывало мое нутро секунду назад, растворилось.

Глава 19

Мое лицо полыхало от жара, а в ушах все еще стоял гул. Мне хотелось укрыться от этогосолнца, что так нещадно палит мое лицо, но сколько бы я не пытался, у меня так и неполучилось.

Мои глаза открылись.

Прогалину с одиноким костром в ночном лесу, что была еще секунду назад перед тем, как меня отбросило в сторону, было не узнать. Меня будто швырнуло в какую-то другуюреальность. Отбросило, как в фильмах про супергероев, в другую вселенную – в ад.

Вокруг меня бушевало и ревело пламя. Оно карабкалось, как зверь по деревьям, жаднооблизывало стволы, ветви и всюду, где проходился его язык, приходила смерть. Хаос, что высвободился, как только открылись врата ада, охватил все вокруг. По землеползали люди с оторванными конечностями и громко стонали, звали на помощь, волочаза собой вывернутые ноги или руки. Сорванная с разбитых лиц кожа. Спокойны былитолько те, что неестественно обняли своими телами толстые громадные деревья.

Прямо надо мной пробежал громадный волк, поднимая искры. Его шерсть полыхала, ион никак не мог ее сбить. Еще один волк столкнулся с ним, и они оба загорелись, какспичечные головки. Волки бросались на землю, катались, пытались сбить пламя, но жарвокруг и разъяренный гул пожара не давал им спастись.

Паника. Ужас. Беспомощность. Хаос.

Было светло, как днем, а жарко, как в печке. Мне хотелось зарыться в землю, чтобы хотькак-то спастись от этого жара.

Все бросались в стороны. Я стал различать слова. Каждый думал только о себе и освоем спасении. Не было понятно, кто и чьих горит и пытается спасти себя.

Деревья трещали от боли и жара. Разрывались стволы. А кроваво-красный лунный дискисчез в ярком свечении, отражающемся в столпах дыма.

Какой-то человек, вопя, пробежал надо мной в спасительную темноту, и я понял, что мнетоже пора бежать. Нельзя здесь оставаться. Я попытался встать, хоть это и былонелегким делом, но у меня не получилось. Нога. Что-то не так с моей ногой.

Пламя рычало передо мной и обдавало меня горячим воздухом, отчего мое лицо сталополыхать.

Вдруг из пламени вылетели три человеческие фигуры. Из-за яркого света я не сразупонял, что это тот самый Святослав, тот щуплый, что оказался женщиной и Роман. Роман! Он один против них! Ему нужно помочь во чтобы то ни стало!

Роман отражал удар за ударом Святослава, но женщина теснила его и размахиваланожом. Против них двоих ему не выстоять. Пламя лизнуло икры Романа, и он подскочил, громко вопя. Какая-то мысль вспыхнула в его лице, и он быстрым ударом ноги отбросилженщину куда-то в сторону, и ее поглотила земля. Она исчезла из этого мира, будтопровалилась в какой-то другой портал. Волчья яма! Она угодила в нашу ловушку! Да!

Собрав силы в кулак, я попытался подняться, оперевшись о палку, которая так удачнолежала рядом со мной, но прямо перед моим носом обрушилась полыхающая ветка и сревом метнула в меня облако искр. Они обожгли мне часть лица и руки, которыми яприкрыл глаза.

Женщина что-то вопила из глубины волчьей ямы и, к нашему счастью, не могла из неевыбраться. Я не мог расслышать ее слов, слух все еще до конца не вернулся ко мне, даи слова ее тонули в раскатах бушующего, как смерть пламени. Оно распространялосьслишком быстро.

У меня не получилось прийти на помощь Роману, но, кажется, у него получалосьотражать атаки силача, и он начал наступать на него. Шаг за шагом Роман отбивался инаносил новые удары, что долетали до своей цели. Не так уж и силен оказался этотсилач. Главное, чтобы никто не подоспел ему на помощь.

Никто и не подоспеет. Роман обыграл всех и, все-таки, заложил здесь взрывчатку. Прямопод тем местом, где были Тени. Но нашим досталось не меньше. Почему он непредупредил наших? Многие не вернутся этой ночью домой к своей семье. Это слишкомбольшая цена за месть.

Справа от меня взметнулся столп пламени и отбросил меня от прогалины, где сражалсяв ярком свете солнца Роман и Святослав. Пламя отбросило меня, не давая прийти напомощь своему дяде.

Что-то сверкнуло в руке Романа, и серебристая молния в его руке ударила Святослава иего рука безвольно повисла на плече. Он вскрикнул и рухнул на колени. Где-то вотчаянии в волчьей яме ему ответила женщина. Зачем он привел женщину сюда? Ктоона такая?

Святослав стоял на коленях и тяжело дышал. Его лицо было разбитым, из ноздрейвырывались красные пузыри и лопались тут же, засыхая на его лице из-за горячеговоздуха. Роман стоял над ним и будто не верил своей удаче. У него получилось. Получилось! Ну же, убей его, чего же ты ждешь!

– Убей его! – выкрикнул я. – Чего же ты ждешь! Пока есть возможность!

Мужчины обернулись в мою сторону, и Святослав воспользовался этим. Он опрокинулРомана на землю, взобрался на моего дядю и покатился с ним по бушующему пламени.

Это я виноват! Не следовало им мешать!

Удар за ударом наносил Святослав невредимой рукой. Вторая, как сломавшийся протезбилась о его тело, а пламя продолжало подниматься к небесам, пытаясь сожрать извезды. Голодный дикий освободившийся из подземелья дракон.

Снова сверкнула серебристая молния, и Святослав рухнул на землю, дергая ногами, словно жук, пытающийся встать. Рома поднялся с земли, торжествующе огляделобезоруженного врага и отряхнулся.

– Убей! – закричал во все горло я. – Не жди!

Роман улыбнулся мне, поднял Святослава, как щенка за шкирку, и подтащил к яме, где вотчаянии металась женщина.

– Не трогай его, отец! – расслышал я мольбы той женщины. – Умоляю, не трогай Славу! Мы сделаем все, что ты скажешь.

К какому отцу она обращается? На прогалине кроме нас никого не было. Не говорит жеона это Роману…

– Пощади его, пожалуйста! – кричала через слезы женщина, а пламя голодно вторило ееголосу. – Мы уйдем. Сделаем все по твоему. Просто не убивай его!

– О чем она говорит? – обратился я к Роману, ожидая немедленных объяснений. – Рома, о чем она говорит? – сорвался мой голос в панике.

Рома ничего не отвечал. Его лицо стало меняться. Все, что напоминало мне о моемдяде, о моем любимом заботливом дяде, начало сползать с него, словно воск, таящийпод пламенем. Лицо Ромы стало прозрачным, и передо мной выступил совершенноновый человек. Лицо этого человека озаряла безумная торжествующая улыбка. Этот видменя пугал. Пламя перестало меня волновать; я боялся лишь одного – этого человека, что держит за шкирку избитого Святослава над волчьей ямой, где молит о пощадеженщина. Глаза Романа стали напоминать глаза хищника. Огромного хищника, чтодержит свою добычу, вдоволь наигравшись с ней и не знает, как быть дальше – убить ееили еще немного поиграть. Он глубоко дышал, и его спина надувалась, как меха кузницы, и будто каждое его дыхание только яростнее разжигает пламя.

– О чем она говорит? – низко прорычал он. – Тебе интересно, что имеет в виду эта мразь, Елизар?

Его голос звучал грубо, устрашающе. Мне стало не по себе от одного его вида. Хотелосьбежать прочь, хотелось скрыться от него. Но от него нигде не скроешься. Он повсюду. Он всюду, где есть хоть крохотная тень страха. Страх старее всего в этом мире. Страхужаснее, чем смерть.

– Елизар, ты разве не чувствуешь ничего странного? – С ухмылкой посмотрел он наменя, зная о моем внутреннем хаосе до того, как все вырвалось наружу. – Ты чувствуешьэто с того самого момента, как пришел сюда. Я знаю это. Я тоже это чувствую.

Пламя, казалось, застыло, затаив дыхание, наблюдая за всем этим. Будто сам огонь нерешался перебивать этот сгусток ужаса, в который превратился мой дядя. Рев стих, илишь искры продолжали лететь к звездам, чтобы занять свое место.

– Знаешь, что это такое? – спросил он и поднял лицо Славы в мою сторону. – Она этопочувствовала, а ты, грязнокровка, вероятно, нет, – обратился он к Святославу.

Мне было грустно видеть окровавленное и опухшее лицо Святослава. Злость, что яиспытывал до этого, куда-то исчезла. Сейчас ее место заняла жалость. И я не понимал, почему мир перевернулся во мне с ног на голову – это уничтожало меня, сбивало меня столку, замораживало.

Эти зеленые глаза, цвета листвы, молили о пощаде. Руки уже не слушались его команд – они безжизненно повисли вдоль туловища. Никто не мог ему помочь. Он понимал, к чемувсе идет, но не хотел этого.

– Ну, что ж, Святослав, – дернул за волосы голову Славы Рома и повернул ко мне. – Знакомься, твой сын, Елизар.

Мир дрогнул. На глаза неведомо откуда навернулись слезы и потекли по моим щекамнеудержимым потоком. Мне стало трудно видеть, но я не мог отвести взгляд от этихзеленых, как листва дерева, глаз, молящих о помощи.

Роман хищно улыбался, наслаждаясь нашим замешательством. Я чувствовалфизически, как он питается нашим ужасом, как энергия нашего страха наполняет его. Чувствовал, как разливается в нем сила и торжество. Этот человек, которого совсемнедавно я считал своим самым близким, теперь упивается моей болью, и я не понимаюего, не узнаю.

– Да, да, Елизар. Представляешь, здесь собралась вся твоя семья. – Наигранноулыбнулся Роман. – Ты, твоя блудливая мамаша, твой грязнокровка-папаша, и я, твой… нет, не дядя. Я твой дедушка.

Абсурд какой-то. Я ничего не мог понять. Я знал значения его слов, знал, каквыстраивать логические цепочки, но все, что он говорил, не укладывалось в моей голове. Нет, совсем не укладывалось. Но меня охватила ужасная тревога, потому что несмотряна то, что это не укладывалось в моей голове, несмотря на то, что я не понимал, ячувствовал, что он говорит ужасную правда. Каким-то нутром, каким-то шестымчувством, каким-то невиданным образом, я знал, что это правда! Это былабезоговорочная правда.

В своем замешательстве, в радостном триумфе Романа, я не сразу заметил, какосторожно, за спиной моего дяди-дедушки, крался мой отец – Андрей. В его рукахблеснул пистолет, и он с напряженным взглядом наблюдал за Романом. У меняперехватило дыхание, опасение о том, что отец может не успеть, заставило мое сердцебиться еще быстрее. Отец приближался к Роману, шаг за шагом, все ближе, так близко, что Роман мог в любой момент отразить его атаку!

«Стреляй же!» – прошептал внутренне я, и будто ощущая мои мысли, Роман резкоповернулся назад.

– Стреляй! – вслух выкрикнул. – Стреляй, пап!

Папа направил пистолет в сторону Романа и крепко сжал его. Роман молча уставился нанего, и его триумфу пришел конец. Время замерло. Растянулось, как жвачка. Отецсглотнул. Роман все еще не двигался, готовый в любой момент броситься на отца. Искрыподнимались в небо. Что же он медлит? Роман может метнуть в него нож.

Неожиданно пистолет опустился, и пуля вылетела прямо в голову Святославу. Этотмомент, словно отрывок из кошмара, проигрывался перед моими глазами в замедленнойреальности. Тот дернулся, его глаза, зеленые как листва в лесу, встретились с моими, словно в поисках ответа на вопрос, который он так и не успел задать выпал из рукРомана в горячую землю. В ответ на это из волчьей ямы раздался долгий, пронзительный и полный отчаяния вопль.

Глава 20

Святослав лежал в горячем пепле. Не дышал. Роман стоял над ним и смотрел себе впустую ладонь, где только недавно были светлые волосы этого человека. Он смотрелсебе в руку, смотрел на спину мертвеца. В нем боролась буря эмоций. Счастье отиспытываемого нами ужаса пульсировала в нем, как заживающая рана.

Отец-Андрей стоял неподвижно с пистолетом в руках, в точности так, как он делалвыстрел. Что он сделал? И почему? Он допустил ошибку! Не в того нужно было стрелять.

Весь мой мир опустел. Мои попытки объяснить происходящее одна за другойпроваливались. Обрывок за обрывком, как непонятные пазлы, не соединялись в единоецелое. А потом меня захлестнула боль, сдавила своими цепкими пальцами мне горло ипринялась душить, неистово сжимать пальцы и корчиться от желания убить.

Роман медленно повернулся в мою сторону, а его улыбка, словно раскрывающаясяпасть голодного хищника, явно говорила о том, что он ощущает вкус будущей жертвы. Его глаза сверкали темным пламенем, а воздух словно стал наполняться невидимойэлектрической напряженностью. Его улыбка была словно ключом к тайнам, которые онтак умело хранил:

– А кто, по-твоему, убил твоего друга, когда мы весь вечер провели вместе? – его словазвучали медленно. – Где был твой папа?

Мой глаз дернулся. Нет, нет, это не может быть правдой…

Андрей перезарядил пистолет, и эта парочка уверенным шагом направилась к волчьейяме, как безжалостные ангелы смерти, совершать свое следующее убийство. Мама ужене кричала, не разрывалась от боли. Она приняла неизбежное.

– Не убивайте его, – взмолилась она из той проклятой ямы. – Не убивай, хотя бы его. Выже сблизились с ним. Пощади хоть кого-то.

Она говорит это обо мне? Она, не зная меня, того, кто только минуты назад кричал, чтобы убили ее возлюбленного, просит, чтобы сохранили мою жизнь. Эта ночь, полнаябезумия, стала еще ярче, потому что я не хотел, чтобы ее тоже убили. Я не хотел терятьто, что вдруг обрел так неожиданно. Я не знал ее, не видел даже ее лица, никогда неговорил с ней, но мне хотелось отдать все, что у меня есть, мне хотелось отдать все то, чем я владею и даже больше, лишь бы узнать ее – мою маму. Маму, которую я искал вдетстве, будто чувствуя, что она жива. Маму, о которой я всегда мечтал, никогда не знал, и вдруг обрел в таком страшном месте.

Мама. Это слово засияло во мраке ночи, стало светочем долгих лет желания, страха итоски.

Моя мама была на дне той самой ямы, что я выкопал с моим дедушкой, которого считалсвоим лучшим другом. На дне той проклятой ямы, которая должна была стать еемогилой. Я выкопал могилу своей матери на поводу у своего монстра-дедушки, которыйпритворялся моим дядей, обманывал меня и так ловко играл моими чувствами, что сталмне самым дорогим человеком, которому я безоговорочно доверял. А другой, чтопритворялся моим папой, убил моего настоящего биологического отца, которого я знаютолько по речам этого вечера, стеснительным признаниям, что он плохой оратор. Люди, что окружали меня всю мою жизнь, лгали мне. Они лгали и использовали меня, чтобы яубил своих родителей, чтобы я стал палачом тем, о ком всегда мечтал.

Святослав. Это доброе лицо, что я принял за фальшивую маску лицемерия, не имелничего общего с смертью моего лучшего друга, человека, что в этой хитросплетеннойпаутине ничего не подозревал. Может быть, Тени действительно пришли сюда с миром, наивно веря в нашу порядочность. Может быть, мои родители действительно пришлисюда, веря в то, что они найдут этого монстра, который играл нами, как марионетками, выдавая себя за абсолютно другого человека.

Человек, что всю жизнь заставлял меня чувствовать себя убийцей матери, заставлялчувствовать себя лишним в этом мире, хитро играл свою роль и ломал меня, прогибал, строил из меня то, что в конце концов приведет к этим событиям. Он заставил менячувствовать стыд, отравлял мое взросление, потому что был мне чужим и не испытывалникаких родительских эмоций. Он никто мне, он был тем, кто украл меня из настоящейсемьи и в токсичном болоте растил меня с чувством вины. А что еще хуже, он настолькожаден и омерзителен, что выбил из моей жизни настоящего моего отца. Навсегда.

В этом мире существовала моя настоящая семья. Она просто находилась там, в тениобмана, ждала меня. Я мог коснуться ее, познакомиться с ней. Мама была жива, а папа— крепко сложенный добряк с яркими зелеными глазами. Моя настоящая семья!

Не смотря на пламя, бушующее передо мной, несмотря на боль от сломанной ноги, янеудержимо рванул вперед, скрежеща зубами от ярости. Я рванул вперед, чтобысобственными руками забрать эти две жизни, чтобы остановить их и спасти маму! Не могя просто стоять в стороне и наблюдать, как смерть приближается к ней.

Но у меня не получилось. Я свалился, споткнувшись о свою сломанную непослушнуюногу.

– Стойте! – прорычал я. – Не прикасайтесь к ней!

Андрей и Роман лишь засмеялись над моей попыткой их остановить, над моейбеспомощностью.

– Какое же ничтожество, – проговорил Андрей, словно выдавил слова сквозь зубы, будтосъел что-то чересчур кислое.

– Пора положить конец этой драме, – повелительно бросил Роман и взглянул вниз, в яму. – Я же предостерегал тебя, когда ты выбирала его, – обратился он к своей дочери.

Роман присел на корточки над ямой, чтобы дать последние наставления проигравшейсемье. Его глаза сияли безумной маниакальной радостью и предвкушением. Андрейнаправил дуло пистолета в волчью яму туда, где была она. В этом мгновении, как вловушке времени, замерло все – тьма, огонь, их дыхание, будто вселенная сдерживаладыхание, преклоняясь перед этим актом катастрофы.

– Я же просил тебя – оставь его, вернись к своей крови, к отцу. Ты послушала меня? Нет! – Разочарование глубоко прорезалось в его голосе, словно рана, не запивающая сгодами. – У тебя были сотни лет одуматься, а в итоге к чему это все привело?

– Гори в аду! Чтоб ты себе покоя никогда не нашел! – сквозь зубы выдавила онапроклятие, заключенная в эту мрачную яму..

– Ах, как жаль, что мое самое лучшее творение за всю мою жизнь, кончит в яме, какбольная собака. Я хочу, чтобы последнее, что ты увидишь перед смертью, будет моеистинное лицо. – Роман поднялся, и в его движениях сквозила та же хищнаяуверенность, что и в его словах.

Кожа на его лице треснула, словно гнилая корка, и слетела на землю краснымилоскутками, оставив следы жгучей красной плоти. В этот жуткий момент проклятаясимфония хруста и треска пронеслась сквозь воздух, подчеркивая неестественноеискривление его тела. Одежда не выдержала этого обращения и лопнула на нем, ииз-под нее вырвалась белоснежная шерсть. Как в ночном кошмаре, всего черезмгновение перед нами восстал тот самый белый волк, что терроризировал нас все этовремя. Тот самый белый волк причинивший нам столько боли и ужаса. Тот самый белыйволк, что видел, как зародился наш род и был богом древности. Богом ночи и ужаса. Голодом. Злостью. Ненавистью. Местью. Тьмой. Ночью.

Огромный белый волк склонился над ямой и фыркнул, сверля ее своими дьявольскимиглазами.

Сжав кулаки, я собрал все остатки своих сил и рванулся вперед! Только бы не смотретьна это все! Сделать что угодно! Умереть, по-крайней мере пытавшись что-то сделать, ноне смотреть, как угаснет жизнь моей матери. И что-то с грохотом пронесло мимо меня, сминая траву и ветви.

Три серые тени вырвались из тьмы за моей спиной и молнией набросились на белогоисполина. Один волк отделился от своих собратьев. Это было волчица, ее глаза горелиогнем мести, а клыки сверкали в свете пламени. Она яростно вцепилась в горло Андрею, дробя его позвонки, и сбросила прямо на колья в бездну ямы, где сидела моя мать. Волчица отомстила за своего младшего брата.

Рыча и поднимая искры и пламя, волки, так же быстро, как появились, кубарем скатилиськуда-то в темноту, сцепившись с белым монстром. И тут, словно на демоническомпиршестве, пламя разбушевалось с еще более сокрушительной силой, будтопочувствовало, что пришло его время. Рев огня заглушил даже самые громкие звуки, и внебо полетели миллионы искр.

Деревья, изглоданные пламенем, словно в агонии, испускали эти семена смерти вночное небо. А дым превратился в непроницаемую завесу, закрывая мне доступ к яме, где каждый момент был на вес золота.

Пригнувшись к земле, я пополз вперед, безразличный к обуглившимся телам моихстарых знакомых. Им уже ничем не помочь, но есть человек, на спасение которого ещесуществует надежда.

Бой невидимых барабанов сопровождал меня на всем пути к яме. По сторонамобрушивались горящие ветви, обдавая меня искрами, шипящими на моем вспотевшемлице.

Метр за метром я преодолевал опасности, с каждой секундой взбираясь на новуюступеньку Неведомой лестницы, чтобы спасти ее.

– Мама, держи! – спустил я рукав своей куртки, чтобы помочь ей подняться.

На меня с удивлением и с огромной благодарностью посмотрела женщина. Те жесеро-голубые глаза с темной каемкой, те же черные волосы, бледноватая кожа – все какя представлял. Она кивнула мне после короткого момента замешательства и вцепиласьв куртку.

– Ты можешь идти? – взобравшись, она спросила с теплотой и беспокойством, глядя намою ногу.

– Если ты поможешь мне. – Неуверенно посмотрел я на нее.

– Отсюда мы выберемся либо вместе, либо никак, сын! – сказала она и легкимдвижением подняла меня и закинула мою руку себе на плечо.

Я накинул нам на голову мою куртку, чтобы избежать капель огненного дождя, и мырванули вперед среди бесконечного хохота огня.

Огонь глубоко пробрался в лес. Он заполз так далеко, что уже не было возможнымпонять в какую сторону нам нужно бежать. Будто огнедышащий дракон он выстреливалязыками пламени в стороны, и деревья вспыхивали, истекая соками и треща от боли впредсмертной агонии.

Отбрасывая ногой на нашем пути горящие головешки, мы пробирались вперед в тусторону откуда, как мне казалось, мы пришли. Это была самая короткая дорога.

Что-то грохнуло впереди нас с такой силой, что мне показалось, будто кто-то сбросилядерную бомбу. Огонь взметнулся до самой Луны.

Переступая через трупы людей и животных, которые пали в этой битве за выживание, мы пробирались вперед шаг за шагом, но наша скорость казалось ничтожно малойперед страшной силой огня. Дым налетел на нас неожиданно, словно туман и сталотрудно дышать.

Мама начала кашлять, и страх за ее жизнь снова зашевелился во мне, словно скользкийугорь. Поймать бы и швырнуть его куда подальше, но нет.

– Мама, ты еще можешь идти? – пытался я перекричать ревущий огонь вокруг нас.

Дракон рычал и бился в диком зверином танце, сжигая все вокруг и напуская на нас теньедкого смертельного дыма.

– Все нормально, – еле слышно ответила она.

Что-то затрещало, и внезапно на нас обрушилась горящая ветка, будто огненныйкоршун, пикирующий на свою добычу. Я оттолкнулся в сторону, крепко сжимая маму, имы полетели куда-то вниз, ударяясь о кочки.

Так мы оказались на дне глубоко оврага, еще выстоявшем в битве с огненным драконом. Вокруг сверху грохотал ад, и не было никакой надежды выбраться отсюда. Мамапотушила горящую куртку и выпустила ее на землю, осознав, что мы снова оказались вловушке. Не оставалось ни малейшей иллюзии надежды, только чувство безвыходности.

Я смотрел на нее, и мои вопросы рвали меня на части. Мне хотелось столько о нейузнать пока у нас есть время. Я не хотел, чтобы все так закончилось. Нужно найти выход.

– Нам некуда идти. – звучал ее голос, обреченный и хрупкий, словно шепот отчаяния.

Пламя вокруг нас росло, и первые ростки огненных цветов расцвели на деревьях наднами.

– Те эмоции, что я испытывал, когда мы встретились… – начал было я, но она опередиламеня, словно прочитав мои мысли.

– Я их тоже ощущала, – голос ее звучал мягко. – Я чувствовала что-то внутри себя. Чувствовала родственную связь с кем-то, но она была другая, не такая, как с твоимдедушкой. Мне в голову лезли все оборванные жизни моих детей, что он отнял. Я сновапереживала это и не понимала, что происходит. Не понимала почему здесь и сейчас.

– Мы не дадим этому снова повториться, – решительно проговорил я, схватив куртку сземли и бросив ее на нас обоих, словно защитный плащ, который должен отразить этотбеспощадный страшный огонь.

Я вскочил и начал искать наиболее пологий склон, чтобы подняться, как в этот же миг изпламени к нам вырвался серый волк и скатился вниз. Он залаял указывая в ту сторонуоткуда пришел, и мы не сговариваясь поняли, что он имеет в виду.

Изо всех сил мама потянула меня вверх, а волк стал подталкивать меня сзади. Явцепился в его шерсть и стал отталкиваться невредимой ногой вверх. У нас получалось. Мы поднимались.

Пламя спускалось нам навстречу и мне совсем не хотелось думать о том, что мы будемделать, когда столкнемся с ним лицом к лицу. Где-то над нами снова заревел дракон иобдал жаром. Жар и дым обдали наши легкие. Куртка чуть было не слетела. Мне вноздри ударил запах горящей шерсти. Волк!

Хвост и задние ноги волка, что пришел нам на помощь уже охватил огонь. Он рычал, ноне сбрасывал меня с себя. Я чувствовал, как ему больно. До вершины осталось совсемнемного, когда из пасти волка вырвался полный боли вой. Я пытался сбить пламярукавом, пытался его затушить, не пропускать его дальше, но загорелось его брюхо, кудая уже не мог достать. Я не хочу, чтобы он умирал!

Мне стало больно от душераздирающего воя прямо рядом со мной и от своейбеспомощности. Мама обернулась к волку и приказала тому бежать, дальше она саманас вытянет, но волк не слушался ее, он продолжал тянуть нас вверх.

Мрачно рыдали деревья вокруг нас. Они не хотели умирать. Этот лес столько увидел, столько пережил. Он пережил разные эпохи нашей страны, но в эти места пришелковарный монстр, что обманом отравил всю жизнь и сжег все то, чем они жили. Неужелиэто стоило того? Неужели чья-то хитрая игра стоила таких жертв? Этот лес долгие годыбыл домом для тех, что живут в лесу, а теперь от него ничего не останется.

Когда мы поднялись наверх, мама стянула куртку с нас и принялась сбивать вместе сомной пламя с волка. Мы спасли его, но нам все еще предстояло выбираться черезбушующие над нами вихри пламени.

Впереди, совсем недалеко, через пламя пробился какой-то свет. Фары автомобиля!

– Туда! – выкрикнул я и потянул маму вперед.

Дорога к выходу стала мрачной аллеей смерти, усеянной телами животных и людей. Большие и маленькие, люди и звери, они лежали вместе перед самым выходом из леса. Спасение было так близко, но они не успели. Я споткнулся о чье-то тело, и желудоквнутри готов был связаться в узел. Нога запуталась в трупе и никак не хотелавырываться. Он будто не хотел меня отпускать, будто просил не оставлять его.

Когда мы выбрались из леса, оба рухнули в опаленную траву, не в силах сделать и шага. Кто-то заботливо поднял нас и оттащил подальше от разорвавшихся машин. Знакомыеглаза встретили меня, и в мои руки была протянута бутылка с теплой водой. Живительная влага потекла по моему высохшему, шершавому горлу, наполняя каждуюклетку и воскрешая чувство живости, которое я уже начинал утрачивать.

– Мама. – Позвал я ее, отталкивая всех.

– Я здесь! – обняли меня руки и уже знакомый мне голос. – Пей.

Рядом лежал опаленный волк. Кто-то пытался влить ему в пасть воду, но он не принималее. Его глаза закатились. Он не реагировал ни на что.

Перед нами бушевал и ревел лес. Огромный лес, что долгие годы служил домом для тех, что живут в лесу, исчезал на наших глазах. Он стал пищей для пламени, и пламя ни зачто не собиралось его отпускать, пока не сгорит последнее дерево, пока не исчезнетлюбое упоминание об этом месте.

День превратился в ночь. Звезды заменили искры, взмывающие вверх и исчезающие, так и не достигнув своей заветной мечты занять место во вселенной. Зарево от этогопожара заметят издалека, а по утру новость облетит все края. Пожарные машиныуспеют спасти часть леса, но свое былое величие он не восстановит еще долгие десяткилет. Огонь скроет все его секреты и среди праха уже никто не различит чьи бы то нибыло останки. Тайна этих мест навсегда останется под пеплом.

Я еще долго не смогу забыть ужас, пережитый этой ночью. Ночь за ночью я будуоказываться один среди бушующего урагана пламени. Буду пытаться найти выход изэтой ловушки и просыпаться все еще чувствуя вкус сажи и дыма на языке, да запахгорящей плоти тех, кого я знал. И каждый новый день моей жизни будет выстелентрупами моих близких.

Глава 21

Она никогда не хотела ничего из того, что они добились, как Тени. Ей никогда не былодела до власти, денег или влияния. Никогда она и не хотела огромного количестваподчиненных-слуг вокруг себя. Она всегда и всего лишь хотела обычной жизни. Жизнь вклассической семье, которая была доступна для каждого из ее слуг, и никогда не быладоступна ей. Она потратила столько сил и времени, чтобы выстроить вокруг себябезопасное место, где могла бы расцвести семья, но ничего так и не получилось. Казалось, что вот-вот, когда количество слуг возрастет, у нее появится возможность, нонет. Все становилось только хуже и опаснее. Желаемая безопасность так и неприходила, а той жизни, о которой она всегда мечтала, так и не добилась.

После того, как она выбрала любовь, а не отца, ее жизнь превратилась в ад. Тогда, онадаже не представляла, как опасен ее отец в гневе, не представляла, на что он можетпойти в своей обиде и жажде мести.

В их странствиях в поисках их предков, они часто останавливались в человеческихдеревнях. Чаще всего он оставлял ее одну, а сам уходил после того, как что-то, как емуказалось, нащупал. Она оставалась одна с людьми, ей нравилось находиться в общинетех, кому не так повезло, как ей и ее отцу. Их способность обращаться продлевала имжизнь. Отец говорил, что организм после обращения омолаживается, что все хвори изнего уходят, и они могут жить дольше. Люди же, с которыми она делила и кров, и еду, нежили так много, они жили ничтожно мало по ее меркам, и, каким-то необъяснимымобразом, это делало их жизнь яркой, интересной и такой желанной.

Они не задавались вопросами о своем происхождении, они не странствовали в поискахпредков, их предки были в том месте, где они родились, а позже они и сами становилисьпредками для будущих поколений. Они создавали вокруг себя магический, неподвластный им мир, который многое мог объяснить, согреть в холоде отчаяния, разжечь надежду и даже покарать за проступки. Они не видели в этом мире врага; онисчитали, что мир этот лучше их знает, как им быть, и этого им было достаточно. Онирождались, жили, умирали. А еще они любили. Любили предков и потомков той любовью, что была такой благодатной почвой, что рождала огромную силу и надежду. Любилидруг друга той любовью, какой она еще не знала. И ей нравилось наблюдать за ними; она не хотела жить прошлым, как ее отец, ей хотелось жить будущим.

Одна из их остановок стала для нее роковой, но она бы никогда не променяла то, чтоона привнесла в ее жизнь.

Они остановились в большой деревне, где великая река резко изгибалась и уходила наюг. Отец оставил ее и ушел. Все было, как обычно. Ничто не предвещало беды, но средиэтих берегов, где солнце танцевало на волнах реки, где рыбаки каждое утроотправлялись за рыбой, она встретила его.

До сих пор она терялась, когда он спрашивал ее в какой момент она почувствовала тягук нему. Иногда ей казалось, что это произошло в их первой встрече, когда онаотправилась за рыбой и впервые увидела его зеленые, цвета весенней листвы, глаза. Эти глаза всегда пробуждали в ней жизнь, всегда заставляли ее просыпаться ипродолжать надеяться, что будет лучше, что печали и невзгоды рано или позднозакончатся. Через эти глаза она переносилась в весенний шумящий от ветра лес, растворялась в запахах этого леса, наблюдала, как через листву пробиваются золотыелучи солнца и цветы распускаются под кронами могучих деревьев там, где еще некогдацарила зима и сон. Он был ее солнцем, был ее лесом, был ее распускающимисяцветами.

Отец все не возвращался и не возвращался, а они все сближались и сближались. А вкакое-то утро она даже поймала себя на мысли, что надеется, что он так и не вернется. Ей было стыдно за эти мысли, но она желала, чтобы отец оставил ее и забыл. Онахотела остаться с ним. Хотела остаться со Святославом, здесь среди смертных людейна берегу этой реки и наблюдать, как год за годом реку стягивает лед, а после снованаступает ее любимая весна и леса разрывают всю округу своим первым вздохом.

Святослав был добр с ней, он не был похож на тех мужланов, которым ей приходилосьпоказывать истинную силу, чтобы не дать себя в обиду. Со Святославом оначувствовала себя слабой. Никакая сила не могла ее уберечь от его взгляда, от еголасковых и трепетных касаний. Она могла ударить его, могла с легкостью убить, но онабы все равно проиграла ему. Да и не хотела она никогда причинить ему вред и время отвремени со страхом осознавала, что, возможно, переживет его, если не сделает того, чему научил ее отец, но запретил когда-либо это делать. Она могла обратить его исохранить их любовь навсегда.

Она показывала ему звезды, которых он раньше не замечал, научила слушать лес, рассказывала о далеких землях, совсем не похожих на эти места, где она бывала. Онслушал ее и смотрел так зачарованно, как ребенок. Эта наивность рождала в нейочередную бурю нежности и притяжения. И с каждым днем, пока отца не было, она вновьнадеялась, что он не вернется. Но отец вернулся.

Он вернулся поздней ночью. Он был возбужден. Что-то нашел. А еще он был зол, потомучто то, что он нашел, его разочаровало. Что-то, но не то, поэтому они должныотправляться в путь в тот же миг! Они должны ускориться и бежать.

Она пыталась с ним поговорить, пыталась его убедить оставить ее и отправлятьсядальше одному. Он мог вернуться за ней позже. Ей хотелось провести хотя бы еще одингод здесь, будто это что-то изменит. Будто через год ей будет проще расставаться соСвятославом. Она хотела в это верить, думала, что придумает решение этой проблемыпозже. Верила, что через год будет иначе и ей будет проще, но не сейчас. Не сейчас.

И она молила отца о времени. Молила сделать этот подарок. Но он наотрез отказал ей вэтом. Он был в ярости. Она знала эту ярость, знала, как он влияет на нее. Отец сталужасен в своей злости, когда понял из-за чего она хочет остаться и вдруг резко остыл. Он оставил ее. Из-за своей глупости она поверила отцу. Поверила, что он так легко смограсстаться с ней и отпустить ее. Отец всегда говорил, что она куда добрее и чище него, но она никогда не видела в отце монстра, всегда доверялась ему и он для нее былсамым лучшим в жизни до того, как она повстречала Святослава.

Ночью, когда она была на реке со Славой и наслаждалась тем временем, что им выпало, она услышала дикий яростный вой в глубине леса, а после ее накрыло волной дикийярости, голода и жажды крови. Это был отец, и он вышел на охоту. Она сразу поняла, инстинктивно, шестым чувством, что нужно бежать. Святослав не хотел бежать, он хотелзащитить ее, но той ночью они спаслись вместе с братом Святослава и осталисьединственными выжившими в той деревне.

Ее отец утопил всех в той деревне в реках крови, что долго не могли впитаться в землю. Он убил каждого ее жителя, которого мог достать. Она видела, когда они спускались пореке, его силуэт. Видела, как на фоне полыхающей деревни, где она прожила столькопрекрасных дней, на горе трупов стоит белый волк, чья морда стала черной от крови. Онсмотрел на нее, и она не могла сделать и движения, чувствовала, как страх и ужасисходивший из него сжимает ее сердце – она допустила самую страшную ошибку всвоей жизни. А затем они скрылись в тумане слыша, рев жадного пламени и крикидоносящиеся с берега тех, кто еще не отправился к предкам. Так она потеряла отца иобрела самого страшного и бессмертного врага.

Втроем они долго скитались, пытаясь скрыть следы, запутать их, найти безопасноеместо. И не было и дня, когда они не вспоминали тот ужас. И не было им покоя ни днем, ни ночью. Обезумев от страха в один из дней они забрались так далеко в болота, что исами не поняли, как там оказались. И тут среди болот они решили остаться, решилисоздать свое первое безопасное место. Она обратила Славу и его брата, чтобы непотерять своего любимого человека, если их найдет отец. Но он не появлялся.

Проходили зимы. Весна сменялась летом. И страх стал покидать их сердца. В новомдоме Слава поклялся ей быть всегда рядом и защищать ее, а она поклялась ему вверности на все века, что будут у них впереди. А позже, она почувствовала, что в нейначала расти жизнь. Ей было страшно. Мстислав предостерегал их от этого, он боялся заних и своего племянника, но она и ее возлюбленный были так рады тому, что растетплод их безграничной любви, что забыли об ужасе преследовавшем их. Они полагали, что Белый Волк отправился на поиски своих предков за вопросами, мучившими его всюжизнь. Они надеялись на это и с каждым днем верили в эту ложь все больше и больше, пока она не стала им истиной.

В один из дождливых вечеров она уронила поленья, когда топила печь из-за болиохватившей ее тело. Она сразу поняла, почувствовала, что ее ребенок, ее дочь, готоваприйти в этот мир. В муках она напрочь забыла о безопасности, а ее мужчины, встревоженные ее родами и ее болью, не обращали внимания на болота.

И тогда он явился впервые спустя долгое время. Он нашел их. Давно нашел, ждал лишьмомента.

Вместе с раскатом грома он обрушил дверь их скромного дома. Выбил ее. Святослав иМстислав пытались остановить его, пока она в родовых муках корчилась у огня. Безуспешно пытаясь справиться с ним кулаками, мужчины пытались вразумить его, пытались достучаться до него. Он станет дедушкой. Святослав любит его дочь и готовжизнь свою отдать за нее. Когда отцу наскучило играться с ними, он так искалечил Славуи его брата, что те не могли подняться на ноги, захлебываясь в своей крови. Она немогла отвести взгляда от залитых кровью ее любимых зеленых глаз, хотела помочь, ноникак не могла. А позже она испытала такие ужас и боль, каких никогда не испытает вбудущем – ее отец задушил ее дочь у нее на глаз, даже не разрывая пуповину.

Он ушел. Сказал, что еще вернется. Хищно улыбался. Упивался своей местью и болью, что причинил ей за то, что она променяла его на любимого человека.

В слезах, связанная, она лежала на полу соединенная со своим мертвым ребенком иничего не могла сделать. Она рыдала, кричала, хотела умереть, убить отца. Мир рухнулдля нее. Травму, что она тогда испытала она не сможет излечить никогда. Она хотелавзять ребенка на руки, приласкать, спеть колыбельную, но ее руки были связаны исинели от попыток вырваться. Она видела, как это крохотное синеющее тельце лежитпрямо перед ней на холодных досках и ничего не могла сделать, чтобы спасти его. А впороге лежал и смотрел на все это ее беспомощный возлюбленный.

И они снова бежали. Бежали долго, бежали далеко. Бежали зиму, весну, лето, неостанавливаясь ни на день. Бежали в дождь и в бурю. Бежали так, как никогда. Она немогла говорить, у нее все время перед глазами вспыхивала та ночь. Во снах она виделасвоего ребенка. А позже снова почувствовала тепло в себе.

Нужно было что-то делать. Нужно было прятаться, нужно было искать безопасное место. Каждый день, пока в ней рос ребенок, рос и ее страх, накрывающий ее ночами с головой. Будто обезумевшая волчица, загнанная охотниками, она не могла найти себе покоя.

Когда пришло время для родов, они сделали все, чтобы прошлое не повторилось. И онародила. Родила сына. Он был слабеньким, видимо ее страх и ужас отравили и его, ноони выходили его. Его бледное личико покрыл румянец. Дни становились теплее, идольше и с ними крепла надежда, что им удалось скрыться.

Она никогда не оставляла ребенка одного. Всюду была с ним и молилась, чтобы времяшло быстрее, чтобы он рос и креп, чтобы мог защитить себя сам. Безумие в нейрадовалось каждому новому утру, каждому новому зубу, первым шагам, первым словам.

Но она все же допустила ошибку. Она оставила ребенка одного всего лишь на короткиймиг, когда рванула к роднику за водой, пока мужчины были на охоте. Это был настолькокороткий миг, что ничего не могло случиться.

После возвращения домой, она обнаружила, что ребенок все еще крепко спит, и вдругвнезапно поняла, что она опоздала. Она не чувствовала запаха отца, он умел егоскрывать, но она поняла, что он побывал здесь. Сон, накрывший сына, был сномвечности.

И они снова бежали. Бежали и бежали. Она уже не хотела близости со Святославом. Боялась, что еще одна жизнь оборвется из-за их ошибки. Бессонными ночами онапроклинала отца, проклинала тот день, когда повстречала Святослава. Но он был всегдарядом и успокаивал ее. Он будто вовсе не был способен на ту злость, что жила в ней. Онбыл добр. Оставался добрым даже после всего пережитого. Добрым и чистым, как весна.

Какое-то время она даже подозревала, что жизни их детей ничего не значат для него, апозже поняла, что глубоко ошибается, когда подкралась к рыдающему у водопадаСлаве. Он не заметил ее, она могла красться, как лисица. Его тело сотрясали судорогиот боли, и сильный мужчина в ее глазах предстал перед ней в своем слабом обличии, вранимом и беззащитном. Это было в тот день, когда ровно три года назад не стало ихсына.

После того дня их любовь стала еще крепче. Они перестали скрывать свои чувства, предстали перед друг другом уязвимыми и ранимыми, такими какими были внутри. Онстал для нее поддержкой, а она его крепкой опорой. А спустя несколько дней Мстиславпредложил создать свой круг обращенных верных им. Так родились Тени.

Родилась большая семья, что могла защитить друг друга. Семья эта росла, крепла, становилась сильной и влиятельной. Но покой так и не приходил к ней. Ее отец то и делонаходил того, кто сможет предать. То и дело после ее очередных родов находилсякто-то, кто тайно служил ее отцу. Их клан рос, они проводили чистку, проводилипроверки. Пытались раз за разом создать безопасное место для их будущих детей, новсе было тщетно. Находились предатели, находились среди них те, что заранее былиподготовлены ее отцом. Он был повсюду, он ни на день не оставлял ее в покое. Не былои дня, чтобы она с ужасом и ненавистью не вспоминала его.

В конце концов она решила оставить надежды на семью, пока не найдет отца и нерасправится с ним раз и навсегда. Так Тени стали охотиться на Белого Волка. Безкаких-либо успехов, потому что тот, кто мог прятать свой запах, тот, что прожил дольшекаждого из них, был необычайно хитер и умен.

И все же у них родился сын после многих лет страха. Она никому не говорила, что ужево время беременности приняла тот факт, что и этот не выживет. Она лишь ждала тогодня, когда родит и навсегда с ним попрощается. Представляла, как это произойдет. НоСвятослав никогда не оставлял надежды, что в этот раз у них получится. Не получилось. Спустя месяц после родов ребенок просто исчез, и она поняла, что даже здесь, замножеством стен и тех, кто верен им, зло ее отца все еще витает в воздухе.

Но она даже догадываться не могла, что отец решил поменять правила игры и внести внее разнообразия. Он решил оставить ребенка. Ребенок рос и креп вдалеке от них. Онвоспитывался жестоко для того, чтобы в будущем был достаточно беспощаден ияростен, чтобы гнев его смог погубить тех, кто были его настоящими родителями. Скаждым днем ребенок становился ее внешним отражением в юном мужчине, а она дажене знала об этом. Возможно чувствовала что-то, конечно чувствовала, но она верила, что это ее помутненный от безумия рассудок играет с ней в дурную игру. Эта вера иуверенность жили с ней из года в год, пока она не оказалась у костра той ночью. Онапочувствовала в том мужчине в очках что-то. Она чувствовала, как все в нейнатягивается и бурлит. Она напрочь забыла об их деле, она сверлила его своимвзглядом, спрятавшись под вещами, скрывающими ее женскую натуру.

Она не понимала что с ней творится. Не знала, что это такое. Тоска и печаль опотерянном накрывала ее каждый раз, как она встречалась с тем мужчиной взглядом – смерть всех ее детей была у нее перед глазами. Пока Святослав пытался найти контактс этими людьми и убедить их выдать Белого Волка, что убил Мстислава и наверняка былсвязан с этим кланом, она пыталась разобраться в себе.

Они убивали себе подобных, но убивали только из-за того, что те свято верили ее отцу ипытались разрушить ее семью. Ей никогда не нравилась мысль об убийстве какого бы тони было живого существа. Но на кону была безопасность ее семьи, на кону былабудущая семья и она шла на эти убийства.

А тот мужчина оказался ее сыном. Она поняла это слишком поздно. Поняла ипочувствовала, увидела в нем того младенца, что был с ней. Вот только без Святославаей никогда не построить семью, о которой она так мечтала. Она потеряла его. Онаобрела ребенка и потеряла своего возлюбленного того, кто был для нее весной, надеждой, лесом и цветами, ветрами и шелестом, перезвоном капели и журчаниемродника.

А как к ней отнесется ее сын, которого она даже не знает? Вдруг она не нужна ему? Чтопочувствует взрослый мужчина, в чью жизнь ворвется незнакомая ему женщина? Да, между ними есть связь и она очень сильная, но она абсолютно не знает его, не знаетчем он живет, есть ли у него любимый человек. Вдруг ему не нужна мать, вдруг она унего есть. И вдруг та мать намного лучше ее, вдруг она любила его на протяжении егожизни и он почувствует себя неловко из-за того, что ему придется вынуждено делитьсвою любовь.

Она сидела на земле уставшая и потерянная, обезоруженная и уязвимая, убитая горемот потери Славы, проклинала судьбу за несправедливость, что ее отец все же победил вэтой многолетней войне.

Неужели зло победило?

Часть Третья. Закат. Глава 22

Кристина

– Ничего себе! – не поверила я своим ушам, когда Елизар закончил свой рассказ. – Мнетак жаль.

Я обняла его. Сжала крепко-крепко, чтобы хоть как-то освободить от этой боли, чтобызабрать хоть часть себе.

– Я даже не знаю, что и сказать. Как ты себя чувствуешь? – продолжила я, отпустивЕлизара.

– Смешанные чувства. Что было со мной тогда, я даже не вспомню. Шок. Он точно был. – Опустил голову он и принялся нервно вертеть кольцо на пальце.

– Но а как же теперь?

– Теперь все изменилось. В этих лесах не осталось ничего необычного. Все те волки, чтожили в большом лесу и выжили после пожара, ушли. Тени помогли им безопасноэвакуироваться в Сибирь. Здесь им оставаться больше нельзя, да и негде. Укрываться вмаленьких лесах они долго не смогут, и их обязательно кто-нибудь обнаружит. Первоевремя, несмотря на то, что я с ними в последние годы не имел никаких дел, мне былогрустно от этого. Они прожили здесь не одну сотню лет, я знал, что они живут где-то тамнедалеко. Где-то там недалеко для меня существовал какой-то другой фантастическиймир. Мир, который заставлял верить в то, что наш мир не такой уж и скучный илиплоский. Где-то там жили существа из легенд и мифов, а теперь их нет. От этих легенд имифов осталось только пепелище. Знаешь, это как в конце "Властелина Колец", когдаФродо, Гэндальф и остальные уплывают на запад в Бессмертные земли. Вроде бы тырад, что многие остались живы, что добро победило, но на душе кошки скребут. Тоскливои как-то пусто. – Сжал кулак там, где должно было быть сердце Елизар.

Я поняла о чем он говорит. Почувствовала то же самое, будто огромный пласт прошлого, будто твое детство навсегда уходит и никогда больше не вернется. Ты не расстаешься сэтим прошлым в ссоре, поэтому горечь расставания давит еще сильнее.

– А что с тем Белым Волком? – опомнилась я.

– Мы нашли его. Люди Теней. Наконец-то выследили. Хотя, как говорит мама, мы еговыследили только потому, что он сам позволил себя найти. Это произошло спустя месяцпосле пожара. Нельзя было его оставлять на свободе. Мама не могла позволить емурыскать где-то после того, что он натворил. К тому же, она очень сильно боялась за моюжизнь. Я пытался ее убедить, что со мной все будет хорошо, что я смогу постоять засебя, но ни в какую. Не знаю, что ее так пугало. То было нервное время, несмотря на то, что в общем и целом мы победили. – Резко оборвал Елизар и между нами повислаинтригующая пауза.

– Продолжай.

– Хорошо-хорошо, извини, – улыбнулся Елизар. – Так вот, нашли его, короче. Нашли водной квартире, где он прятался. Мы не знаем, что послужило причиной, но онповесился. Представляешь, спустя двадцать восемь веков своей жизни, он взял иповесился. Он уничтожил столько жизней, разрушил столько семей своей выходкой тойночью и просто повесился через месяц. Мама предположила, что он достиг своей цели, отомстил ей и, скорее всего, не знал, что делать дальше. Жалко, что мы не смоглисделать это сами. Он ушел от нас и теперь навсегда. Он был маньяком. Сумасшедшим, который плевать хотел на жизни других ради достижения своей мести.

– Хм, – только и протянула я.

Интересно, конечно, почему он покончил с собой… от этих мыслей стало холодновнутри, будто этот монстр до сих пор был где-то рядом. Но он мертв. Его больше нет. Оностанется только как воспоминание того ужасного вечера в Красной Звезде. Да и вечертот остался в моей памяти лишь на жалких нескольких картинках, будто кошмарный сон.

– Моя старая семья теперь под руководством Теней. Все оказалось не так ужасно, как доэтого нам внушали Андрей и Роман. Мои, так сказать, отец и дядя, которые не были нитем, ни другим. Мама предлагала занять место рядом с ней, но я отказался и онаприняла мой выбор. Не хочу, не мое это. Мне хочется просто жить теперь.

– А как ваши отношения с мамой? Вы же вообще не были знакомы?

– Все отлично. Выстраивали мосты мы недолго. Наверное, из-за дел, что свалилисьпосле той ночи, нам было попроще это сделать. Дел было по горло, и за ними мы как-тозабывались и действовали сообща. Теперь часто созваниваемся. Она звонит мнекаждый день. Иногда это немного раздражает, но я прощаю ей это, потому что у нееникого не осталось, и мой папа, который был с ней столько лет, погиб. Ей нужнаподдержка. Нужен кто-то. Временами нам все еще неловко, но с каждым разом этопроисходит все реже и реже.

– Это хорошо. Помнишь, ты рассказывал, как в детстве искал ее? Может быть, тыдействительно чувствовал, что она не умерла?

– Возможно, – пожал плечами Елизар. – Жалко только то, что с отцом я так и не успелпознакомиться. Стыдно иногда, что тогда вечером я думал, что он притворяется, будучитаким дружелюбным и открытым. Оказывается, он и в жизни таким был. А знаешь что? – вдруг встрепенулся Елизар. – Это очень интересно и странно! Видишь мои глаза? Одинсеро-голубой, а второй ярко-зеленый – это глаза моих родителей. Я не знаю, как такоевозможно, но в то суперлуние, когда я лишился старого себя, во мне проснулись моиродители. А еще я поймал себя на простой мысли, что настоящая моя, да и не толькомоя, сила в человечности. Сила в доброте, и неважно, какой силой ты владеешь, никогданельзя забывать, что сила дается для сохранения человечности.

– Большая сила – большая ответственность, – процитировала я дядю БенаЧеловека-паука.

– Да, да, – улыбнулся мне Елизар и посмотрел на меня своими разными глазами.

Один его глаз был холоден и загадочен: серо-голубая радужка, подтянутая темнымободком. Второй же был светлым и ярким, будто недавно распустившиеся зеленыелистья по весне.

– Никогда в мирное время не погибало столько наших сородичей, как при том взрыве ипожаре. В эту дату мы обычно чтим их память, – закончил он гробовым голосом.

Хотелось бы мне что-то сказать, хотелось бы как-то поддержать его, как некий мудрыйнаставник, но мне ничего не приходило в голову. Весь его рассказ я пыталась как-тоуложить в своей голове. Его прошлое, то что он рассказал мне, напрочь отказывалосьприниматься моим узким пониманием мира. После стольких лет нашего разрыва, яникогда не возвращалась мыслями в это место, как в дом оборотней. Я давно забыла обих существовании за своими простецкими человеческими бытовыми проблемами. Мнене было до этого дела, потому что в моей жизни тогда были проблемы серьезнее этих. Но почему мне так пусто и грустно внутри?

– Мне жаль, что я не смогла тогда тебя как-то поддержать. – Вырвалось у меня.

Елизар ничего не сказал. Мужчина лишь обернулся ко мне, добро посмотрел на менясверху и устало улыбнулся одним уголком губ.

– Спасибо. – Шепнул он себе под нос.

Дальше мы шли молча. Мне сложно было воскресить наш диалог и вернуть его в живоерусло. Сложно было переключиться на что-то смешное и веселое после того, как мнеоткрылись в смерти друга, отца, предательстве, трагедии, трауре. Сколько же онпережил за свою недолгую жизнь? Столько пережил и до сих пор не сломался – этодостойно уважения.

– Знаешь, после череды странных обстоятельств в твоей жизни, когда ты хочешь нехочешь, но начинаешь верить в судьбу и ее великий замысел, тяжело не думать озамысле нашей встречи. Спустя столько лет, спустя столько событий, не смотря на то, что мы живем в разных городах, мы снова встретились здесь. Не забавно ли это? – Снова всплыла широкая улыбка на лице Елизара.

– Узнаю наши философские разговоры, как тогда до того, как мы… – замялась я, потомучто мне вдруг стало сложно произнести это вслух. – Как мы начали встречаться.

– Да. – Коротко ответил он.

– Не знаю, что сказать. Я многим друзьям повторяю, что повторные встречи с нашимизнакомыми или друзьями спустя много лет никогда не случайны. Мы должны быличему-то научиться или научить этих людей, но по какой-то причине не смогли, поэтомуэти люди снова приходят в нашу жизнь.

– Или же, – подхватил Елизар. – Скорее всего, они нуждаются в чем-то и только мыспособны им в этом помочь, и поэтому судьба направляет этого человека к нам. Ну илинас к нему. Смотря кому нужна помощь.

– Да-да! – Согласилась я, а он продолжил.

– Есть у меня такая подруга – Агата – мы с ней очень хорошо дружили, когда я ещеучился в универе, а после как-то перестали, нас раскидало, у каждого были свои дела. Но раз в год мы обязательно, будто специально, случайно сталкиваемся в сети иливживую и каждый раз для нас обоих это переломный момент, время, когда мы истощеныили потеряли надежду. Мы говорим об этом, делимся своими проблемами, немногоприободряемся и снова теряемся, но уже вдохновленные друг другом. И так каждый год. Это странно, но мне нравится верить в то, что это не случайно и есть в этом какой-товселенский замысел.

– А какой же тогда вселенский замысел у нашей встречи? – поинтересовалась у него я.

– Не знаю, но уверен, что это случилось не просто так, – ответил он.

– Елизар, а скажи мне честно, тогда, много лет назад, ты по-настоящему любил меня? – задала я ему сложный для нас обоих вопрос.

Мне хотелось знать это, хотелось получить настоящий ответ. Мне было страшно узнатьправду, но после нашей встречи я все равно буду разрываться в догадках, мучатьсяэтим вопросом. Может быть, не стоило задавать этот вопрос, не стоило так рисковать. Помучалась бы, погадала бы в Нижнем пару дней, а потом забыла бы все это. Но, ведьправда, мы не просто так столкнулись здесь спустя так много лет случайно. Я должнавынести из этого какой-то урок.

– Не знаю. – Честно ответил он, не осмеливаясь поднять на меня глаз. – Мне хотелосьтогда полюбить тебя. Я тянулся к людям, потому что мне было одиноко.

В груди что-то кольнуло и я пожалела, что задала ему этот вопрос. Я все испортила. Онне любил меня так, как я любила его, и не надо было мне об этом спрашивать. Как намдальше с ним общаться?

– Но помнишь, – продолжил он. – Я написал тебе, что ты лучшее, что было в моей жизни? Это была правда. Просто тогда я был молод, глуп, труслив. Сейчас я бы не дал тебепокоя. – Усмехнулся Елизар.

– Может быть, тогда было еще не время для этого. – Сказала раскрасневшись я.

– Может быть. – Задумчиво сказал он.

Между нами снова повисла неловкая пауза. Мне снова хотелось как-то забить ее, сновахотелось забросить какую-нибудь глупую тему, хотелось начать что-то такое легкое, чтовернет нас в русло разговора и сделает его простым и понятным, бессмысленным вкакой-то степени, только бы уйти от этой последней темы. Не получается. Да и стоит ли? Может быть, нужно просто прекратить убегать от этого и встретить трудную поройправду лицом к лицу? Мы повзрослели – у него даже седина в волосах появилась.

Елизар шел молча рядом со мной, осторожно переступал через кочки травы, думаятолько о чем-то своем, что вынырнуло из недр его мыслей и сейчас мелькало нагоризонте его сознания. В неподвластной моему пониманию задумчивости этотвзрослый Елизар был намного красивее того подростка, что я знала. Его лицо подкозырьком кепки было расслабленно и морщинки разгладились. Волосы в густой бородепоблескивали под ярким осенним солнцем, впитывая его тепло и свет. Бледная кожалица светилась, но не тем светом, как тогда в юности летом две тысячи четырнадцатогогода, а другим благородным золотистым светом. Озорной ветерок теребил его длинныепоблекшие волосы, что он тщетно пытался заправить в воротник своей куртки, чтобы онине залетали ему в глаза. Неожиданно для меня он повернул свою голову ко мне – заметил, что я изучаю его. Но я не стала смущенно отводить взгляд, как сделала бы этобудучи совсем девчонкой, и он натянуто улыбнулся мне своими глазами. Его глаза насолнце сверкали, как драгоценные камни, они казались такими глубокими ибесконечными. Кто обитает в этой бесконечности, что за человек прячется там ипытается быть другим для окружающих?

– Ты слышал что-нибудь об утренних страницах? – спросила я его.

– Нет, что это? – заставил он оживиться себя.

– Такая техника, я вычитала ее в книге «Путь художника». Ты просыпаешься утром ипишешь три страницы текста.

– Я бы утром писал только о том, что хочу спать. – Усмехнулся Елизар.

– Бывало у меня такое. – Улыбнулась я вспомнив такой эпизод своей жизни. – На самомделе можно даже писать так. Просто пишешь все, что тебе приходит на ум. Пишешь, пишешь. Своего рода рефлексия. Очень хорошо помогает прочистить мозги.

– Это, как, когда тебя что-то мучает и ты садишься и просто пишешь об этом.

– Да, да, но утренние страницы можно писать не только, когда тебе плохо, но и когдатебе хорошо.

– Нужно будет попробовать.

– Да, конечно, попробуй.

– А ты хочешь быть художником? – удивился он.

– Нет. – Отмахнулась я будто это было чем-то постыдным. – Честно признаться я незнаю кем я хотела бы и быть. Для меня это сложный вопрос. Я все время разрываюсь вголове думая, что ответить. Вроде бы мне хочется ответить честно, но чаще всего яотвечаю то, что от меня ждут, или то, что выглядит наиболее прибыльным в глазахдругих. Я не верю, что мое истинное я сможет себя прокормить.

– Почему?

– Не знаю. – Выдохнула я и мы развернулись обратно в сторону дома.

Мы долгое время уже ходили туда-сюда от леса рядом с Красной Звездой в сторонунашего дома и обратно.

– Тогда ответь мне честно, кем ты хочешь быть. Сотри все прошлое, представь, что тыстоишь в распределительном центре душ и у тебя спрашивают перед тем, как тыпопадешь в свое тело. Денег тебе зарабатывать не нужно, нужно только честно ответитьи твоя жизнь непременно станет такой, какую ты хочешь. – Сказал Елизар своим мягкимнизким голосом.

– Как ты хитро придумал про распределительный центр. – Смущенно усмехнулась я. – Ябы хотела быть писательницей. – Виновато и неуверенно сказала я.

– Ого, это звучит очень интересно. А почему писательницей? – будто ребенок спросилон.

Давно мне таких вопросов никто не задавал. Да, и задавал ли кто.

– Я часто перед сном фантазирую какие-то истории, фантазирую, когда остаюсь одна. Мне хотелось бы, когда-нибудь переложить их на бумагу. Обидно, что они остаютсятолько в моей голове. Самое главное, мне нравится это. Когда я пишу я напрочьзабываю об окружающем мире, забываю о клавиатуре, по которой барабаню. Я вижулишь картинки, слышу голоса, и мне это так нравится. Это зажигает меня, делает менясчастливой. – Страстно сказала я и вспомнила тот миг, когда пишу.

– Я бы хотел прочитать что-нибудь из того, что ты написала.

– Не думаю, что это стоит твоего внимания. Я не так хороша, как другие писатели.

– Зря ты так. У каждого писателя свой стиль. Уверен, твой ничуть не хуже. К тому же, яуверен, что нет писателей, которые впервые сели и стали писать красиво, уверенно изахватывающе. Все, что тебе сейчас кажется средним ведет тебя к пути, когда тыродишь что-то невероятное, захватывающее, уникальное. А, может быть, уже родила это, просто недостаточно веришь в себя.

– Может быть, – улыбнулась я.

– И, все же, мне определенно хотелось бы прочитать что-то из твоего. Мне кажется этоотличная возможность узнать тебя лучше.

– Спасибо. – Поблагодарила я его и почувствовала прилив тепла и уверенности.

– Ты бы смогла написать книгу о нас? – вдруг спросил он.

– Да, конечно. Честно говоря, я даже думала над этим, но все никак не доходила.

– Думаю тебе бы стоило попробовать. Ты же ничего не теряешь от этого, толькоприобретаешь опыт и, как ты сказала, счастье. У этой книги был бы хороший или плохойконец.

– Не знаю. – Замялась я и задумалась. – Возможно, конец пока еще неясен.

– Мне бы хотелось хороший конец. – Не скрывая улыбки посмотрел он вдаль. – А нехочешь вечером выпить вина? У меня в Красной Звезде.

– Можно было бы. – Не задумываясь ответила я.

– Сегодня. У тебя же нет планов на вечер?

С разочарованием я вспомнила, как проходили мои одинокие вечера у дедушки, когда онрано засыпал, а я оставалась с сериалом или книгой одна в ночи. Навряд ли случитсякатастрофа, если я пренебрегу этим вечером и проведу время с Елизаром. Что-то вомне даже загорелось при этой мысли.

– Планов нет. – Ответила я.

– Тогда нам нужно съездить в Тетюши, потому что дома у меня ничего нет. – Скомандовал Елизар. – Сейчас провожу тебя и вернусь на машине.

– Ты можешь не провожать меня, я сама дойду. Не трать силы и время. – Вежливосказала я, но внутри себя считала совсем иначе и была несказанно рада его ответу.

– Ну уж нет. Хватит. Я доведу тебя до дома. Тебе еще с дедушкой объясняться.

– Ну да, проститутка, а не внучка. – Сказала я и мы залили луга звонким живым смехом.

Глава 23

Вернувшись домой, я долго ходила вокруг дедушки, не находя, с чего начать. Казалосьбы, я взрослая женщина, но все равно заливалась краской стыда и смущения при одноймысли открыть рот и изложить дедушке свою просьбу. Я даже попыталась его заранеезадобрить, накрыв стол и поставив чайник. Не знаю, почувствовал ли он мое смятение ипонял, что меня мучает, но когда я изложила ему свой план, он ничуть не удивился и неизменил выражения лица. Дедушка дал добро, а потом загорелся какими-то своимитайными мыслями. Хоть мне и стало легче после того, как я осмелилась заговорить, всеравно было как-то не по себе. Поэтому не раз повторяла, стараясь внушить ему, чтоЕлизар для меня всего лишь друг, друг и еще раз друг. Здесь, в этом доме, где я всегдабыла ребенком, маленьким комочком счастья для них, который никогда не вырастет, я исейчас чувствовала себя далеко не взрослой и самодостаточной женщиной.

Елизар вернулся быстро, даже слишком быстро. Мне показалось, что он вернулся почтимгновенно. Не удивлюсь, если он влетел в дом в обуви, потому что забыл ключи, и сразуже выбежал, громко захлопнув дверь, лишь бы не упустить ни минуты из нашегооставшегося времени..

От осознания, что сегодня пятница, а в воскресенье или в понедельник утром он уедет, имоя жизнь снова станет прежней, мне вдруг стало как-то тоскливо. Сейчас, спустястолько лет, я не могла вытянуть из себя ту желчь, что имела при нашей последнейвстрече. Тогда мои раны были свежими, а сейчас на них наслоились другие, и глупобыло бы пытаться расковырять старые обиды, вытянуть их на свет и махать перед еголицом. Нет, мне этого совсем не хотелось. Моя жизнь сделала из меня человека другогосорта, того, кто не может долго держать обиду, того, у кого мир не делится на черное ибелое. Сейчас мне приятно находиться рядом с ним. Приятно делиться своим прошлымс человеком, который даже спустя столько лет мне не безразличен, и я волнуюсь за неготак же, как когда-то.

Испытываю ли я к нему романтические чувства? Не сказала бы. Он другой человек. Будучи юной, возможно, я бы закрыла глаза на те противоречия, что не позволят намбыть вместе, и отдалась бы этим чувствам, но сейчас… сейчас я просто устала и совсемне хочу ломать свою голову еще и над этим. Приятно находиться рядом с ним, приятнослушать его, делиться с ним чем-то своим, зная, что ему не все равно. Этакий друг. Да истолько в моей жизни было безответных влюбленностей, когда я отдавала свои силы инервы, а в итоге оставалась одна, опустошенная и никому ненужная. Мне не хочетсяснова оказаться такой. Не знаю о его мнении обо мне, о его мыслях, но мы живем вразных городах, и тратить свою жизнь на отношения на расстоянии, которые мало к чемухорошему приводят, я абсолютно не собираюсь. У нас разные жизни.

Мне нравилось ехать с ним в машине и говорить, говорить. Мы мало затрагивали нашиличные жизни, в основном говорили о каких-то общих знакомых или на другие общиетемы. Елизар так же, как и я, не видел большого смысла в высшем образовании, потомучто ему, как и мне, оно не сильно-то и пригодилось для выстраивания карьеры. Отчастинам было жалко того времени нашей единственной жизни, что мы потратили на все это. Поколение наших родителей еще видит в этом смысл, поэтому оно сгоняло своихотпрысков в любые высшие учебные заведения, только бы они получили диплом. А былли у нас выбор? Нет. Нужно было набрать достаточно большое количество баллов наэкзаменах, чтобы прошмыгнуть на свободное бюджетное место, а дальше несколько летразочарования в своем выборе. Я завидовала тем, кто осмеливался уходить послепервого или второго курса и идти туда, куда они хотели. У меня такой смелости ненашлось.

Но в одном мы опять-таки оба были согласны – люди и опыт, что мы там обрели, былибесценны. Я не представляю, кого лучше я могла бы найти вместо своих друзей поуниверситету. Да, и он тоже. Может быть, в той вселенной, где мы поступили в другиеместа, не познакомились бы с ними, были друзья круче, но разве можно найти людейеще круче? А тот опыт, что мы получили, пытаясь сдать зачеты, экзамены и долги, выстраивая дружеские отношения с преподавателями, находя нужных людей из всеговуза, чтобы достать ответы на экзамены… То была отличная школа жизни, и такиетроечники, как мы, взяли от нее все, что она могла дать.

Каким-то фантастическом образом наш разговор закинуло в другую важную для менятему. Это произошло, как и раньше непринужденно и неожиданно. Оказалось, что Елизарникогда не участвовал ни в каких благотворительных начинаниях.

– Вот такие вы, бессовестные богачи, совсем нет дела до нуждающихся, – проворчала яв шутку.

– Я всегда хотел, но никак не доходило до самого дела, – попытался оправдатьсяЕлизар. – Все старые вещи я привозил в Жуково, и там уже тетя Лиля раздавала ихвсем, кому надо.

– Для того, чтобы помогать людям, не нужно много времени и денег. Сейчас существуетмножество благотворительных организаций, где ты можешь просто привязать карту, и снее будет списаться небольшая сумма денег ежемесячно. Я даже не замечаю, сколько уменя там списывается. Я просто выбрала пару проектов, которые близки мне, и все. Дляменя это несущественная сумма, может быть, даже рублей двести, я и не замечу, какпотрачу их в магазине на что-то бесполезное, а какой-то фонд получит копеечку в своюкопилку.

– Когда вернемся в Звезду, покажешь мне, что нужно сделать, – согласился Елизар. – Мне даже стыдно стало.

– Да нечего тут стыдиться. – Улыбнулась я. – Просто вместо постоянных «потом» нужносделать. Это недолго, но приятно. Приятно получать раз в месяц сообщение на почту сблагодарностью. Многие почему-то думают, что благотворительность это что-то дляобеспеченных, что-то дорогое или времязатратное. Нет, любой может помочь любойсуммой. Есть даже фонды, где достаточно жертвовать рубля в день, а в месяц это всеголишь тридцать. Господи, да тридцать рублей в моей жизни ничего не решат. Даже лапшабыстрого приготовления и та сейчас стоит дороже.

– Да, и в какой-то момент она стала чем-то на богатом, потому что ею питаться совсемне дешево, – усмехнулся Елизар.

– Да-да! – завопила я, и нас унесло в сторону обсуждения продуктов и их цен.

Так мы ехали в город, и мне было даже как-то смешно от того, насколько быстро можнодоехать на машине. Раньше, в юности, когда я ездила в деревню на автобусе, это былоцелое мероприятие. Или когда мы ездили с родителями к бабушке с дедушке, мнеказалось, что дорога такая долгая. А сейчас с Елизаром я даже не заметила, как мыбыстро оказались в Тетюшах. Одно мгновение, и мы остановились перед магазином, будто в торговый центр в городе выбрались.

Мне было приятно зайти с ним в магазин, гулять среди продовольственных стеллажей ивыбирать продукты. Я и раньше закупалась провиантом со своими бывшими, но ни содним из них я не чувствовала такого тепла, как с Елизаром. А еще он, будто добрыйродитель, позволял мне бросать в тележку все, что угодно. Мы даже собрали пакетпродуктов для дедушки, и он пообещал доставить его завтра вместе со мной.

Я рассказывала ему о том, что помнила из правил мерчендайзинга со своей последнейработы, рассказывала о работе, коллегах, наших церемониях, о завтраках, об обедах и омногом другом, что было важно для меня. Он слушал меня, не перебивая, поройудивляясь и, возможно, белой завистью восхищаясь моим коллективом. Сам Елизар, оказывается, в последние годы чаще всего работал один или удаленно, и у него не былопостоянной команды коллег.

Расплатившись за все, Елизар не дал мне ничего оплатить, хоть я и сопротивлялась. Мызагрузили продукты в машину и продолжали тараторить, не умолкая, не обращаявнимания на окружающий мир. Раньше, возможно, я и испытывала неловкость, когда мыс ним гуляли по нашим маленьким Тетюшам, но сейчас я напрочь забыла осуществовании людей вокруг. Скорее всего, нас уже никто бы и не узнал. Да и что с того, если бы узнали.

На обратном пути мы застали яркий осенний закат. В машине играла «Foals – Sunday», иона прекрасно дополнила всю атмосферу, разжигая во мне бурю эмоций. Солнце ленивоуползало за горизонт, и так совпало, что мы ехали будто хотели догнать и остановитьего. Будто хотели, чтобы закат и время замерли и дали нам больше временинасладиться ими. Алые лучи разукрасили наши лица розовым, а глаза заставилисверкать, как безумные. Деревья вокруг нас полыхали такими невероятными красками, что я и не знала чем мне наслаждаться больше – небом и солнцем или ими. Я вжалась вокно и напрочь забыла обо всем на свете, когда солнце оказалось сбоку за деревьями ивспыхивало в каждой прорехе между стволами лип.

А поля! Поля! Золотые поля раскинулись до самого горизонта, там, где садится солнце ивсюду, куда хватало наших глаз. Мир казался наполненным чудесами. Чья-то одинокаямашинка ехала где-то там в дали в этом золотом поле и поднимала за собой вуальпыли.

Давно я не погружалась в это чувство прекрасного осенью. Давно мое дыхание незадерживалось, когда я смотрела туда вдаль, где леса начинали темнеть в оврагах, аверхушки деревьев все еще сияли множеством теплых красок. И внутри стало вдруг таклегко и спокойно. Тоскливо, отчасти, но так приятно. Такая приятная тоска, теплая имягкая.

К горлу подкатил ком, и на глаза навернулись слезы. Неужели может быть так красиво итак хорошо? Неужели возможно испытывать такие эмоции, наблюдая, как природаумирает? Неужели чувства могут накатывать на тебя такими мощными волнами, но неразбивать на крошки, а, наоборот, обнимать, обволакивать, и подбрасывать в восторге?

Меня бросало вверх и вверх, чтобы не прощаться с этим солнцем так скоро, чтобывидеть, как оно сонно уползает в ночь. Еще немного побыть вместе с этим закатом, ещенемного погреться и напитаться этой головокружительной силой. Такой сильной, нотакой хрупкой.

Не знаю заметил ли Елизар мое ликование, мою грусть, мои слезы. Должен былзаметить, я оборвалась на полуслове, как только увидела над солнцем огромные алыепуховые волны облаков. Он не перебивал меня. Почувствовал ли он то же самое? Почувствовал ли он тот же прилив невероятной и необъятной волны радости и эйфорииот, казалось бы, обычного осеннего вечера?

Я обернулась к нему, когда солнце погасло, и за нашими спинами наступила ночь. Онсмотрел вдаль туда, откуда только что вырвалась я.

– Так красиво, – прошептал он очарованно и медленно повернулся ко мне с широкораскрытыми глазами. – Нужно еще ночью понаблюдать за звездами, приложениесказало, что видимость будет хорошая.

– Я не против, если это было предложение, – улыбнулась я, сохраняя маленькие баночкис той эйфорией, что охватила меня, чтобы открыть их позже, на будущее.

Когда мы подъезжали к Красной Звезде, я включила восьми-битную версию песнигруппы A-HA «Take on Me», которую нашла в закромах своего плэйлиста. Елизар какое-товремя не мог понять, что за ужас я включила, будто какую-то заставку из игр на денди, но когда он разобрал мелодию, он залился таким искренним смехом, что я решилаоставить песню и мы рванули мимо Красной Звезды, подпевая своим неудачныманглийским, те слова, что как нам казалось, были в этой песне.

Мы умчались куда-то в поле по маршруту одному Елизару известному. Мы пели, подпрыгивали в такт музыке, когда нарывались на яму на проселочной дороге, а фарывыхватывали перед нами кусочки старой дороги и поле, бескрайне уходящее куда-то вотьму.

Скоро мне стало ясно, куда меня везут под звуки этой восьми-битной не устаревающеймузыки, что повторялась уже не первый десяток раз. Мы ехали на то озеро, чтоспряталось около большого леса. Когда мы проезжали вдоль леса, мое сердцесжималось от боли, ведь там, где когда-то стоял могучий лес, остались толькоспиленные пни мертвых деревьев и молодые побеги, прорастающие в надежде набудущее. Этот лес когда-то был таким могучим, таким сильным, а сейчас лишь полепней, да молодых деревьев, которым еще столько лет придется расти, чтобы вернутьбылое величие. Наверное, здесь уже не живут животные и птицы – им попросту негдездесь скрыться. Такой ужас. Неужели месть стоила того? Неужели чья-то злоба стоилатого, чтобы разрушить дом многих существ и обратить в пепелище их привычный мир? Неужели кто-то способен на такое?

К нашему несчастью, мы не учли того факта, что ночь вдали от городских огней совсемне та, к которой мы привыкли, живя годами в мегаполисах. Озеро казалось чернойсмолой с ленивыми мелкими волнами, которые были почти невидимы. Громада леса, спускающаяся к водной глади, пала жертвой пламени битвы. Это место было совсемдругим. Не таким, как я помнила. Однако радует то, что земля смогла взрастить новыепобеги, радует то, что жизнь не покинула эти места, не превратила все в пустыню, апродолжает пробиваться в земле, между пнями некогда величественных стволов.

Выпустив последние облачка пара, мы запрыгнули в машину, пытаясь согреть нашиносы, и рванули обратно в Красную Звезду. Мы ехали с сонной лирической музыкой, выпустив демонов под песню группы А-НА по пути сюда, погрузились глубоко в мысли ипытались уложить их в голове, чтобы не увязнуть в них окончательно. Впереди у нас ещебыл вечер с игристым вином, звездное ночное небо и долгие откровенные разговоры.

– Мне так жаль, – все еще не могла отпустить я картину того, как некогда могучий леспрекратился в пепелище.

Елизар лишь поджал губы.

Он вежливо протянул мне домашние мягкие тапочки, что некогда купил в магазине, где яраньше работала, и я с наслаждением юркнула в них, бесшумно забегая в пустой ихолодный дом. Последний раз, когда я была здесь, все превратилось в хаос, скатилось вкакое-то разочарование, которое я переживала долгое время. Однако сейчас у менябыло твердое ощущение, что это произошло с кем-то другим, другим незнакомым мнечеловеком, что пересказывал мне эту грустную историю, а я даже не соизволила себеуделить внимание деталям того события.

Закинув бутылку в морозильник и включив духовку для будущей пиццы, Елизар сталхозяйничать на кухне, не давая мне встать с места, чтобы помочь ему. Смешно было наэто смотреть, потому что я не глупая и понимала, что он хочет произвести на менявпечатление. А уж когда он зажег на кухне множество свеч и пару светильников, и мыпогрузились под купол теплого уютного света, я и вовсе залилась смехом.

– Зачем все это? – смеялась я, жуя украденную у него из под носа руколу.

– Затем, – шутливо сказал он и протянул мне бокал с танцующими пузырьками в нем.

– Лучше бы дал чего получше пожевать, чем траву, – наигранно закатила я глаза.

– Еще пятнадцать минут, и будет готово. – Сказал Елизар и приказал умной колонкевключить нам джаз для вечера.

Мне было смешно от всего этого, но нельзя не признать, что одновременно приятно. Мнеприятно находиться далеко от всего, здесь в глухой деревне с одним лишь домиком вполумраке в свете теплых свечей, расставленных по всей кухне. Легкая, ненавязчивая, но при этом тягучая, как золотой мед музыка разливалась из колонки, заволакивая собойкаждый сантиметр пространства. Я держала холодный бокал в руке и не могла отвестивзгляда от мерцания свечей.

– Впечатление ты, конечно, можешь произвести, – сказала я и оценивающе повертелаголовой, оглядывая все вокруг.

– Ну, все, хватит, – засмущался Елизар и вскочил в сотый раз проверить пиццу, будто заминуту что-то могло измениться. – Прости, я забыл спросить, ешь ли ты сейчас мясо? Помню, ты его не ела.

– Я перестала быть вегетарианкой уже в сентябре, того года, когда тебе об этом сказала, – усмехнулась я. – Сложно следить за этим, когда мама, как назло, готовит дома толькоблюда с мясом для папы.

– Я тоже как-то пытался, но это оказалось очень затратно и утомительно. Я однажды попути с работы опомнился, что утром забыл замочить горох и зашел за пиццей. То былмой последний день в качестве вегетерианца.

– Да, это дело не для таких слабохарактерных, как мы. – Кивнула я. – О боже! Я жесовсем забыла! У меня есть кое-что для тебя! – вдруг вспомнила я ту вещь, что закинулакарман своей куртки перед поездкой в Тетюши.

Вдруг, не рассчитав своих движений, когда стала выходить из-за стола, я смахнулабокал с игристым рукой, и тот полетел на пол. Тут же по полу разлетелись множествоосколков. Виновато я кинулась собирать осколки, но меня быстро остановил Елизар.

– Я сам.

– Прости меня, пожалуйста, я не хотела. Вот я неуклюжая дура! Прости! – приняласьизвиняться я, сгорая со стыда.

– Это всего лишь бокал. Не волнуйся. Пусть будет на счастье, – сказал Елизарсовершенно спокойно и буднично, убеждая меня своей улыбкой, что все действительнохорошо.

– Но ведь это была пара, а теперь у тебя остался всего один дорогой и красивый бокал, – продолжала убиваться я.

– Ничего, куплю новый. Не волнуйся. У меня еще остались классические, – сказалЕлизар, собирая осколки.

– Мне все равно неловко. Приехала тут, начала бить посуду, буянить, дебоширить, алкоголичка! – пыталась рассмешить его и себя я.

– Так на счастье же, – повторил Елизар. – Или ты против моего счастья? – наигранноудивленно поднял он брови.

– Нет, не против.

Впредь нужно осторожнее себя вести. Он подтолкнул ко мне новый бокал – своимвторым красивым, он делиться конечно же не захотел. Мне хотелось пошутить, чтостоило доверить мне только старую алюминиевую кружку, но я сдержала эту шутку всебе.

– Так, что ты там мне подготовила? – вспомнил он о моем сюрпризе.

– Да, секунду, – помчалась я к гардеробу, где висела моя куртка.

Я достала из кармана ту вещь, что на всякий случай закинула перед выходом, иприбежала к нему обратно, предвосхищая его реакцию. Я давно не пользовалась егоподарком, потому что сейчас технологии сделали заметный скачок с того времени, ночто-то подсказало мне перед поездкой взять его с собой.

– Вот! – протянула я его старый айпод.

– Ничего себе! – изумился Елизар. – Это же мой старичок! Как он выжил за все этовремя?

Елизар осторожно принял из моих рук свой старый айпод, как нечто невероятно хрупкоеи ценное, что подарил мне на наше прощание тем далеким летом перед моимвозвращением домой. Этот плеер согревал меня всю осень, и я мысленно возвращаласьк нашим лугам, когда слушала его музыку. Мне тогда казалось, что часть него всегда сомной, что он идет рядом со мной, когда я медленно брела в школу по утрам и слушалаего плейлисты.

– Я берегла его, хоть батарея совсем износилась. Но я нашла сервис и поменяла ее. Мне кажется, ему пора вернуться к хозяину.

– Если ты не против, конечно же, – с мольбой посмотрел мне в глаза Елизар.

– Конечно нет. Я только для этого его и взяла. Вообще я давно его не трогала, но тутрешила привезти в деревню, чтобы немного поностальгировать.

Он так светился, так был счастлив, что даже если бы я и не хотела, то все равно вернулабы его. Но я хотела этого, хотела видеть его счастливым.

– Там же столько старых классных песен, черт! – подбежал Елизар к колонке и, доставпровод-переходник, подключил плеер. – Даже зарядка есть. Офигеть!

Елизар включил песни и стал радостно прыгать, когда из колонки полились знакомыенам обоим песни из прошлого. Эти песни были еще тех времен, когда мы были такимиюными, такими наивными и мир был совсем другим и трава тогда была куда зеленее. Тогда еще были каникулы, тогда еще наш нынешний возраст был чем-то далеким инедоступным.

– Спасибо! Ты не представляешь, что для меня значат эти песни! – крепко обнял меняЕлизар.

Он послушал несколько песен, не до конца, лишь припевы, счастливо улыбаясь, осторожно положил старенький потертый плеер на стол и предложил мне взять бокалы, игристое и отправиться на улицу смотреть на звезды.

Набросив куртки и запрыгнув в огромные галоши, мы поплелись по выстланнойбрусчаткой дорожке за угол дома, где была небольшая открытая лужайка рядом с садом.

Небо было темным, безлунным, поэтому нам недолго пришлось привыкать к темноте, чтобы увидеть всю красоту вселенной. Некоторые звезды были яркими и крупными, некоторые были маленькими и тусклыми. Какие-то скопления были гуще, какие-то нет, ивсе это создавало невероятный рисунок этих серебристых капель на темно-синембархате. Глядя в это величественное зрелище, мы ощущали глубину и загадочностьвселенной. Небо пленило и звало к себе, не хотело с нами расставаться. Явглядывалась в одну точку и с каждой секундой находила рядом с ней все новые иновые звезды, рисунок рос и раскрашивался ярче и ярче. Мне сложно было оторватьсяот одного кусочка, но ведь столько всего нового и неизведанного оставалось на этомнебе. Оно затягивало и не отпускало.

– Интересно, человечество так тянется исследовать вселенную, потому что когда-тонаши предки прибыли оттуда, и там где-то в неизвестности прячется колыбельчеловечества? – Задумчиво шепотом сказал Елизар, будто боялся, что звезды могутуслышать нас.

– Не знаю. – Честно ответила я так же шепотом. – Но мне хочется верить, что существуетдругая жизнь где-то там, в бескрайних просторах вселенной.

– На самом деле вероятность этого ничтожно мала. Чтобы на нашей планете появиласьжизнь, нужно было, чтобы столько случайностей сложилось в одну мозаику, что делаетнаш случай уникальным. – Снова пробасил он над моим ухом.

– Это так грустно. Такой труд, такое счастье, что мы вообще здесь появились, а теперьнаш же вид так эгоистично ведет себя на этом чуде вселенной.

– Да. Но иногда и нам самим сложно думать о чем-то кроме наших собственныхпроблем. – Елизар добавил нотку пессимизма к нашему разговору.

– Сложно спорить. – Разочарованно выдохнула я.

– Но мне всегда начинает срывать башку, когда я задумываюсь, что все мы здесьсотворены из того же, из чего сотворены эти галактики. Когда-то там, – указал онпальцем в темноту неба. – Ничего не было. Не было и нас. Мы были единым целым, ивдруг взрыв, который раскидал нас, и теперь мы обречены пытаться воссоединиться скем-то, чтобы хоть на шаг приблизиться к тому состоянию гармонии и единства.

– Найти свою половинку.

– Да, ту, которая была к тебе ближе всего до взрыва, ту, что ты еще знал там, дозарождения вселенной и всего сущего, – прошептал Елизар.

Сразу же после его слов я ощутила, как его пальцы нырнули между моими и сжали моюладонь. Его ладонь была теплой. Я замерла. Окоченела. Я не знала, как сейчасправильно поступить. Многие из моих друзей, узнав об этом, приказали бы мневцепиться в него, запрыгнуть на него, как дикая кошка и не тянуть резину, но здесь, находясь в тишине с ним, когда я боялась, что могу подумать слишком громко и онуслышит, я просто стояла не распуская пальцев. Я могла бы сейчас предпринять что-то, ведь я уже не в том возрасте, чтобы корчить из себя недотрогу, но мне стало страшно. Меня обуял страх и, я была уверена, он почувствовал мое смущение. Если сейчас мыпозволим себе большее, если сейчас мы сделаем то, что нам советовали бы друзья, этотолько усложнит все. Я не хочу тех сложностей, что могут возникнуть после. Я хочупродолжать обсуждать с ним темы от космоса до наиглупейший туалетных шуток, апосле расстаться без груза на сердце. Мне не хочется столкнуться в воскресеньевечером с болью от разлуки с ним. Да, мы можем переписываться, созваниваться, но…

Елизар все же разжал пальцы, будто чувствуя бурю внутри меня, и предложил вернутьсяв дом. Возвращаясь в дом он даже не обернулся в мою сторону, прошел первым искрылся где-то в ванной. От этого мне снова стало неловко, даже больше, того случая сразбитым бокалом. Юркнув на свое место, я принялась ждать его, сидя с ровной спинойбудто на каком-то собеседовании. Сердце все еще грохотало в груди, и я не знала, чтодумать и чувствовать.

Глава 24

Он вернулся, аккуратно снял с бутылки какой-то мудреный колпачок, чтобы вино неиспортилось, и налил нам еще немного игристого. Я задумчиво осматривалаокружающую обстановку, не зная чем себя занять. Но разговор так и не клеился. Стоилочем-то забить эту неловкую паузу, ведь каждый из нас, я уверена, каждый из насразмышлял о вариантах нашего общего будущего. Не это ли его расстроило? Неподумал ли он о том же самом, когда расцепил наши пальцы. Он выглядел задумчивым, и тяжесть его мыслей начала поглощать свет свечей. Он уже не напоминал тогоудивительно искреннего Елизара, каким он был раньше.

– Ты красивая, – внезапно прервал он молчание.

– Что? – машинально спросила я.

– Ты красивая, – повторил он, улыбаясь.

И в тот же момент от того тяжелого и задумчивого Елизара не осталось и следа. Егозадумчивый лоб разгладился, глаза сузились, и на губах появилась та самаяослепительно очаровательная улыбка.

– Ты преувеличиваешь. Есть девушки намного красивее меня. – Отмахнулась я от егокомплимента.

– Да, есть, – продолжал он, сохраняя тот же магический и притягательный тон, – но этоне меняет моего мнения.

– Ну ладно, спасибо, – пробормотала я, пряча свой взгляд.

И снова, чтобы сгладить неловкость, Елизар стал рассказывать мне о производствеигристого вина, о каких-то дрожжах, о сахаре, о бутылках. Я пытался вникнуть в егорассказ, теребя в руках мюзле, но как ни старалась, суть то и дело ускользала от меня, ударялась о мой тугой лоб и испарялась. Я вдруг поймала себя на мысли, что неистовохочу в глазах Елизара стать человеком разбирающимся во всем этом, способнойподдержать разговор о нотках выпечки в брюте. Никогда раньше не задумывалась и неинтересовалась этим, а сейчас просто захотела, потому что он рассказывает это такпросто и интересно. Потому что ему нравится об этом говорить – он работал с вином впрошлом до того, как стал менеджером по продажам. Никогда бы не подумала, что тотЕлизар–раздолбай из прошлого станет вдруг таким ценителем вина.

Наблюдая за ним, за его пальцами, что с такой нежностью и легкостью держали в рукахогромный хрупкий бокал, я внимала и внимала ему, чувствуя как веки заливаютсятяжестью. Не хотела бы сейчас засыпать. Не сейчас.

– Может быть, потанцуем? – неожиданно предложил Елизар, заметив, что меня клонит всон. – А то ты так совсем заснешь от моих скучных рассказов.

– Что ты! – встрепенулась я. – Они совсем не скучные! Нет! Наоборот, ты рассказываешьочень интересно.

– Но немного подвигаться нам бы не помешало. – Сказал он и протянул мне руку, увлекая за собой на пустое пространство в кухне.

Я не смогла сопротивляться ему, сломала свои скрепы. Елизар осторожно положил своюруку на мою талию и начал легонько покачиваться в такт музыки. Находясь так близко кнему, я совсем забыла о своей сонливости. Мое лицо снова залилось красным, когда егопарфюм будто покрывало накрыл меня с головой. То был уже не тот аромат Елизара, который был когда-то. Я не помню, каким он был раньше, но чувствую, что тогда в нембыло что-то тягучее и теплое. Это было так давно. Сейчас он стал другим. Уверенным, немного сладковатым, простым и ненавязчивым. Совсем другой человек. Совсемвзрослый Елизар.

Покачиваясь рядом с ним, мне было сложно расслабиться, сложно было перестатьдумать об этой близости. Мне было приятно, но избавиться от ощущения того, что что-тоне так, мне не удавалось. Хотелось отдернуть свои руки и снова вернуться за свой стул, не хотелось поднимать головы, потому что я понимала чем чревато встретиться с нимлицом к лицу. Мне будет больно после. Мне уже будет больно после. Я уже не смогуизбавиться от его запаха в своей голове, не смогу избавиться от воспоминаний егоприкосновений и его близости. Еще живая сейчас, я ясно видела, какой опустошенной имертвой я буду после расставания с ним. Кто угодно на моем месте сейчас отбросил бывсе эти размышления и сомнения, и отдался бы этому вечеру. Будь, что будет! Всеравно я обречена. Мои попытки отдалиться и держать ситуацию под контролем никак неспасут меня в будущем. Все опасные границы я уже пересекла. Единственное, чтосмогло бы ухудшить все это секс, но, к счастью или к несчастью, он нам сегодня точно несветил.

– Расслабься. – Опустился к моему уху и шепнул Елизар. – Ты, как комок нервовнапряжена. Мне даже страшно, что сейчас мне в глаз вылетит какая-нибудь пружина.

Я лишь улыбнулась и буркнула что-то под нос, типа "если бы это было так просто", ислегка отступила от него. Но он приблизил меня к себе и стал вести. Асинхронныедвижения внезапно стали синхронными, и наши тела начали следовать ритму музыки. Чувство музыки передалось от него ко мне, и мои разбегающиеся мысли утихли. Успокоилось и мое колотящееся сердце. Хаос накрыло теплым мягким покрываломспокойствия и буря улеглась.

– Так лучше. – Добро сказал Елизар и продолжил вести.

В какой-то момент музыка и атмосфера начала убаюкивать меня. Я захотела прижатьсяк его груди и заснуть, улететь из этого мира в ритме нашего медленного вальса. Захотелось раствориться в окружающей обстановке, захотелось стать тягучим воздухом, что нас окружает. Мои мысли стали растекаться по кухне, скользя в темные уголки, медленно поднимаясь к ярким свечам и вихрем опускаясь вниз.

– Тебе кто-нибудь говорил, что верит в тебя? – внезапно спросил Елизар.

– Нет, – честно ответила я, хотя на секунду замялась, не зная, что сказать. – Только Макси бабушка.

– Я тоже верю в тебя. Считаю, что ты самая интересная личность, с которой мнедовелось встретиться. – С нежностью сказал Елизар и обнял меня.

Меня вдруг охватило странное чувство. Меня смутило вовсе не его объятие. Его вопрос. Я не могла вспомнить, когда последний раз кто-то говорил мне такие слова. Моиродители, которые, возможно, должны были повторять их с детства, никогда этого неделали. Это было грустно и одновременно холодно.

Во мне начала расти странная боль, словно когда ты осознаешь, что что-то обыденное идоступное всем с детства, что должно было стать частью твоей жизни, оказалось у тебяукраденным. Что-то важное, что кардинально могло изменить тебя, как личность, вдругобошло тебя стороной. Будто никто не учил кататься меня на велосипеде, простоплюнул на это, решив за меня, что мне это не нужно. А оказалось нужно. Навряд лисейчас в таком сознательном возрасте, когда вся горечь прошлого уже выковала из менятакого человек, что всегда сомневается в своих силах и считает, что люди ошибаются, называя тебя хорошим и умным человеком, ты можешь это изменить. Сессии спсихологом, да, они смогут помочь, но это не изменит того факта, что в детстве тебе неговорили, что верят в тебя и, что у тебя все получится. И ведь не оценки в школе, то, чтопришло мне первым на ум – мое писательство. Да, именно оно вдруг для меня сталосейчас важным, именно оно первое, что пришло мне на ум, когда он задал мне этотвопрос. Никто из моего окружения, кроме Макса, не поддерживал меня в моемписательстве. Никто не говорил, что у меня может что-то выйти. Многие знали о том, чтоя пишу, но дальше вопроса о чем это или сравнения с чем-то похожим, дело недоходило, а ведь я многое вкладывала в свои небольшие рассказы из того, что у меняболит. Я была уязвима на тех страницах, я обнажалась и раскрывала все то, что тлеет уменя на душе. Я никогда и негде не была столь искренней, честной, как с листамибумаги или приложением для печати текста. На тех страницах, завуалировано, поддругими именами и фамилиями, была настоящая я, и, если бы людям вокруг меня сталоинтересно и они бы прочли мои незавершенные труды, они бы нашли на тех страницахнастоящую меня – разбитую, униженную, трусливую и уязвимую.

В глазах все стало плыть и мне стоило больших усилий, чтобы сдержать слезы. Я нехотела, чтобы он их видел, не хотела привлекать к себе внимания, не хотела показатьсяслабой. Вместо того, чтобы говорить, что верят в меня, в детстве мне внушали, что я нетакая, что я слишком чувствительная, плаксивая, слабая. Я должна быть сильнее, говорили мне и не должна плакать по пустякам. Естественно, я стала прятать своиистинные эмоции, а позже и забыла, как это жить иначе, не пряча истинного я.

– А тебе кто-нибудь говорил тебе что-то подобное? – спросила я его.

Он лишь кивнул и натянуто улыбнулся.

– Я тоже верю в тебя. Очень-очень.

– Спасибо. – Просиял Елизар, и музыка, будто чувствуя нас, стала энергичней ижизнерадостней.

– А еще меня пугает, к чему все это может привести. Наша встреча. Ты уедешь, а потомуеду я, и здесь наступит зима, – с беспомощной грустью прошептала я.

– Да. – Тяжело выдохнул он, и его взгляд устало устремился куда-то вдаль. – Но давайпопробуем наслаждаться моментом, не думая о будущем.

– У этого будут последствия.

– Они и без того будут. Одна только наша встреча уже перевернула все с ног на голову. Последствий нам не избежать. Так, что давай насладимся этим временем, чтобы потомне жалеть, что упустили возможность.

– Возможно ты прав. – Выдохнула я.

– Можно ли мне поцеловать тебя? – робко и одновременно властно спросил он.

– Да. – С легким замешательством ответила я.

И он наклонился ко мне. Я закрыла глаза. Лицо полыхнуло огнем, и я почувствовалаприкосновение его губ. Воспоминания в голове подсказали каково это – его поцелуй. Память смогла отыскать те ощущения. Смогла отыскать дорогу к тому прошлому, когдамои ладони потели от его поцелуя, когда мое тело само знало, как на это реагировать. Никогда и ни с кем я не чувствовала того же что с ним.

Его пальцы, как и тогда в прошлом, в далеком прошлом, когда все в нашей жизни ещеможно было исправить, нырнули в мои волосы. Мы оба были смущены этим поцелуем иэто чувствовалось, когда наши губы касались друг друга, но нам это не мешало. В этомдаже было что-то – двое взрослых людей, что некогда встречались, робко целуются накухне при свечах и старых песнях их юности.

– В горле пересохло. – Смущенно отпрянула я, когда поцелуй прервался.

Дрожащими руками я взяла бокал и сделала небольшой глоток. Он стоял за моей спинойи молчал. Мне было страшно оборачиваться к нему, хотелось как-то отвлечься. Я нехотела, чтобы мы это обсуждали. Не хотела ничего говорить о том, что чувствую. Нехотела говорить, что мне это понравилось. Мне захотелось снова спрятать свои эмоции. Мне захотелось снова отмотать все назад и… но я бы не хотела, чтобы поцелуя небыло.

– Так-с, сыр закончился. – Взял со стола тарелку с нарезками Елизар и отошел кхолодильнику.

– Да и мед, кстати, тоже. – Прикинулась я озабоченной этим несущественным вопросом.

Я встретилась с ним взглядом и не смогла отвести глаз от двух драгоценных камней сухмылкой наблюдающими за мной из-под очков. Льдисто-голубой и весенний зеленый. Всумраке свечей и светильников его глаза потемнели. Они не пугали меня, напротив, этобыл человек, в чьи глаза мне хотелось бы смотреть вечно. И тут же я резко отдернуласебя от этой мысли, будто коснулась раскаленной сковороды. Нужно держать себя вруках, но пузырьки уже устроили в моей голове настоящий кавардак. Да и есть ли смыслв том, чтобы сдерживать себя? Не буду ли я терзаться после, осуждая себя за трусость? Мне же понравилось делать с ним покупки, ехать а машине, петь, пить игристое в тепломуютном свете свечей, танцевать, говорить, говорить, говорить… мне понравилось это. Сдерживать себя и дальше, пытаться балансировать над пропастью, когда я ужесорвалась в нее? Притворяться, прятаться, обманываться. Он прав – последствий намуже не избежать.

Я подошла к нему со спины, когда он нарезал под кухонной световой лентой сыр, иосторожно обняла его сзади, боясь, что даже для него это проявление чувств излишне. Первые секунды, когда я стояла за ним, а мои руки сомкнулись на его животе, даже моесердце остановилось, выжидая его реакцию. Вдруг он, как дикий кот, просто еще непонял, что происходит и позволяет свободно вторгаться в его пространство? Вдруг, когдаосознает, оттолкнет меня?

Но он не оттолкнул меня. Он что-то промурлыкал и легонечко поддался назад, чтобы ясмогла крепче его обнять. Я вжалась лбом между его лопатками и почувствовала черезего свитер тепло его тела. А еще свитер пах им. Этот запах не был похож на запах еготуалетной воды, то была смесь его собственного неповторимого аромата. Мамачастенько шутила надо мной, говоря, что я выбираю все по запаху, как собака, нонекоторые люди для меня действительно пахнут по родному или никак. Один из моихпартнеров тот, с кем я провстречалась дольше всех, для меня не имел особого запаха. Мне тогда было немного тоскливо из-за этого, потому что это важная часть человека дляменя, но я перебивалась запахом его туалетной воды. Другой же мой партнер имелочень сильный запах, его будто невозможно было ничем перебить, он одновременнонапрягал меня и одновременно возбуждал – сильный, мужской, тягучий и плотный. Азапах Елизара не был похож ни на один из них – он был нежным, мягким, ласковым идобрым, я бы даже возможно сравнила его с чем-то детским. Не смотря на то, что онбыл взрослым мужчиной, деловым и презентабельным, он вдруг предстал передо мной вэтих очках, время от времени суетящийся, маленьким милым ребенком, которого мнехотелось затискать до смерти.

– Ты приятно пахнешь. – Пробубнила я ему прямо в спину.

– Потом? – вдруг испуганно принюхался к себе Елизар, а я засмеялась.

– Нет же, глупый, просто ты приятно пахнешь. – Акцентировала я слово «ты».

– Ну ладно, а то мне кажется с меня уже семь потов сошло из-за волнения, что могучто-то сделать не так. – Нервно усмехнулся он.

– Серьезно? Ты волнуешься из-за этого?

– Ну да, – неуверенно пробурчал он. – Я бы не хотел оставить о себе плохоговпечатления.

– Не волнуйся, все в порядке. Все на высоте.

– Можно тебя еще раз поцеловать? – осторожно обернулся он.

– Думаю да, – пожала я плечами и добавила с усмешкой. – Но если ты каждый разбудешь об этом спрашивать, это перестанет быть романтичным.

– Прости. – Покраснел Елизар и почесал затылок, не смотря мне в глаза. – Сейчас этоособенно неловко делать.

Меня забавило это его отношение ко мне. Кто угодно другой бы на его месте скореевсего просто вцепился бы в меня и никакого разрешения не спрашивал бы. Другоймужчина скорее всего захотел бы показать свою маскулинность и решительность. Да идругая девушка, скорее всего, далеко бы не умилилась этому неуверенному подходуЕлизара, сочла бы его размазней. Но, как оказалось, мы не те люди: он, волнующийся омоих желаниях и о моем комфорте, и я, что ценит и умиляется этому.

– Знаешь, у меня внутри все так, будто тех лет и не было вовсе. Будто только вчерабыло лето четырнадцатого. Будто мы такие же юные, – сказал Елизар и взял меня заруку.

– Да, только ты не тот нервирующий загадочный парень, а открытый, милый и искренний.

– Ну то была часть моего юношеского образа, – засмеялся Елизар и запрокинулневидимую челку движением головы. – Какой я нравлюсь тебе больше?

– Естественно, нынешний. – Усмехнулась я. – Но для подросткового возраста нынешнийты был бы слишком скучным, куда интереснее втайне воздыхать по загадочному парнюи не понимать, что он испытывает к тебе.

– А сейчас ты понимаешь, что я испытываю к тебе? – спросил он пристально наблюдаяза мной.

– Мне кажется да… – Смущенно выдавила я. – Но мне не хотелось бы гадать, а хотелосьбы услышать от тебя правду.

– Ты мне очень нравишься. – Улыбнулся он своей коронной ослепительной улыбкой изаправил мою прядь мне за ухо, будто случайно коснувшись большим пальцем моейщеки.

– Спасибо. – Единственное жалкое слово, что пришло мне на ум.

– А вот нравлюсь ли я тебе? – осторожно произнес он и наклонился ко мне.

Я тяжело выдохнула, собираясь силами.

– Да. – Хрипло сказала я и энергично закивала, выдавая настоящую бурю чувствраздирающую меня.

– Я рад это слышать. – Ткнулся лбом в мой Елизар и облегченно выдохнул.

– Мне кажется, нам следует притормозить с игристым. – Усмехнулась я, осознав, какдалеко мы зашли.

– Не думаю. Мне кажется, мы только-только начали раскрываться. – Протянул он мнебокал.

Когда он пошел к столу, он взял меня за руку и долго не отпускал, пока мы обсуждалимоногамию и как она нам важна. Не знаю с чего он начал эту тему. В целом, это быловполне нормально, учитывая диапазон обсуждаемых нами тем, но что-то подсказываломне, или я хотела так думать – он будто прощупывает почву. Для него, признался он, этоочень важный вопрос. Ему все еще было стыдно за то, как он предал меня в юношестве. Ему настолько стыдно, что он и не хотел бы поднимать этой темы, но ему важнорасставить все точки над «i». Я успокоила его тем, что не смотря на то, что тогда мнебыло ужасно больно и что мне пришлось прорабатывать это на сеансах с психологом, рано или поздно мы бы все равно разошлись, ведь тогда мы были совсем юны. Но танедосказанность, те травмы и те глупости, что мы совершили позднее привели нас сюдаодиноких в зрелом возрасте, чтобы вынести урок из прошлого. Может быть, так оно дажелучше и, может быть, таков был план вселенной.

– Возможно, мы бы провстречались еще год или два, а потом расстались бы, потому чтонаше мировоззрение изменилось бы. И расстались бы мы, возможно, на нейтральнойноте, уже не желая в будущем пересекаться, а если бы и пересеклись, то только быпоздоровались и прошли дальше, даже не вспоминая той теплоты, когда мы быливместе. – Рисуя несуществующее развитие событий, сказал Елизар. – Мне не стоило тактравмировать тебя. Я даже не знаю, когда я перестану испытывать вину и неловкость, когда разговор будет заходить на эту тему, но возможно, тогда действительно было невремя. Но вдруг все должно было сложиться иначе, лучше? Вдруг мы бы не расстались ине потеряли столько времени, прожили бы все то, что прожили с другими людьми, вместе. Те счастливые и светлые дни. Может быть, мы бы даже поженились и жили бысчастливо сейчас где-то вместе? Выходили бы завтракать на балкон, сидели бы, глядяна закат по вечерам в квартире с большими окнами, ездили бы на новогодние праздникик друзьям за город, ходили бы с общими друзьями по барам, танцевали бы вместе, апотом возвращались домой на такси под утро. Мы же упустили даже это. – Покачал онголовой и устало положил лицо мне в ладони.

– Не знаю, сейчас уже невозможно этого знать. То время прошло. Но, боюсь, тогда я небыла готова к здоровым отношениям. Боюсь, я даже пару месяцев назад не была готовак встрече с тобой.

Я нежно подняла его лицо и обратила глаза к себе. Во мне пышным юным цветкомраспускалась нежность и желание поддержать этого человека, успокоить, помочь ему вовсех его невзгодах, во всех падениях, что я пропустила за эти годы.

– Нам не суждено знать того, что произошло бы не будь той ночи и той ошибки. – Япопыталась его успокоить, но его слова уже открыли дверь воображению, что рисовалонашу совместную утраченную жизнь.

– Может быть, сейчас у нас получится? Может быть, мы готовы? Пришло то время? – взмолился он, глядя мне в глаза, будто я была каким-то оракулом, способным дать емуточные ответы, но я не знала их.

– Это сложно Елизар. Я не знаю. Как это будет? Мы будем поддержать отношения нарасстоянии? Я не верю в это. Это сложно, у меня был подобный опыт, и ничем хорошимэто не закончилось. – Призналась я.

– Но я ведь не он. Я это я, а ты сейчас другая ты. Может быть, получится. Это будетвременно. Мы что-нибудь придумаем, – говорил он, и его глаза наполнялись болью. – Яне хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. Я не хочу снова потерять тебя. – Взмолилсяотчаянно он.

– Я тоже этого не хочу. – Сказала я и почувствовала, как слезы покатились по щекам.

Я резко поднялась и отошла от него к раковине, чтобы дрожащими руками налить себеводы. Что он хочет от меня услышать? Что я могу придумать? Не подло ли это вешать наменя такое решение? Страх душил меня, не давая дышать и успокоиться.

Пока я жадно пила воду, он подошел ко мне сзади, крепко обнял и зарылся носом в моюмакушку, тяжело выдохнув. Вся боль мира скопилась в этом выдохе.

– Я хочу быть с тобой. Очень сильно. С самого того момента, как увидел тебя в этомдолбанном магазинчике в очереди.

Я не смогла ему ничего ответить. Не знала, что хочу, и что должна ответить. Для меняэто тоже непросто, и становилось только хуже. Каждое слово, будто дальше сталкиваломеня в яму. Мне казалось, что я достигла дна, и дальше мне падать некуда, но каждоеновое слово показывало, что дна не существует. Я падала, больно ударялась о кочки насвоем пути, из меня вышибало воздух, и дышать с каждым разом становилось всесложнее и сложнее, голова кружилась и уже невозможно было разобрать где верх, а гдениз, что правильно, а что нет.

– Скажи что-нибудь. – Прервал он тишину. – Прошу, не молчи.

– Я не знаю, что сказать. – Соврала я.

– Скажи, что ты хочешь.

– Я не хочу переезжать в Казань из-за мужчины, не хочу жертвовать всем на свой страхи риск. А вдруг не срастется? Вдруг нам не удастся что-то построить? Что тогда? – Призналась я.

– А вдруг срастется? Мы же оба этого хотим. Мы будем стараться, а если не будетполучаться, то обратимся за помощью к специалисту. Мы же разумные люди, – настаивал он.

– А если не получится? А если мы еще не готовы? – продолжала я протестовать, испытывая страх.

– Но а как же мы узнаем, что готовы, если не попробуем? – задал он риторическийвопрос, повысив голос. – Хочешь я перееду в Нижний Новгород к тебе?

– Но как же твоя работа? – смутилась я, удивленная его готовностью к таким переменам.

– Придумаю что-нибудь, что у меня языка нет? Уверен, меня не захотят терять и пойдутмне навстречу. – Убежденно заявил он, хотя я подозревала, что его решительность былатакже плодом употребления алкоголя.

– Но у тебя же квартира в Казани.

– Продам или буду сдавать. – Его ответ был быстрым и решительным.

– Не знаю. – Замялась я, его план казался вполне реалистичным, и где-то дажезамерцала надежда на это светлое совместное будущее.

– Мы попробуем наверстать все упущенное, пока у нас есть время. Пожалуйста, давайдадим шанс нашему будущему, – настаивал он.

– Давай обсудим это на трезвую голову, пожалуйста. Я не хочу сейчас решать нашебудущее. Не сейчас, пожалуйста. – Умоляла я, вытирая слезы.

– Прости, что так настаиваю. Прости, я не должен давить на тебя. Ты права, давайобсудим это на свежую голову. – Извинился он.

– Спасибо. – Поблагодарила я его.

Не спрашивая на этот раз моего разрешения, он осторожно взял мой подбородок, боясьсделать мне больно, и опустился к моим губам. Но этот поцелуй показался мневымученным, бессильным и бесстрастным.

Глава 25

Я проснулась с гудящей головой, пытаясь вспомнить, когда оказалась на диване в егогостиной. За окном уже светило солнце, но оно совсем меня не радовало – моя головаразрывалась так, что свет только усиливал боль. А во рту была такая засуха, что нужнобыло использовать долото, чтобы отбить все камни, прилипшие к горлу. Вот, черт, сколько же мы выпили вчера? Мне кажется, я все еще пьяна.

Предательски на журнальном столике стояла полупустая бутылка игристого с двумяпустыми бокалами и нашими отпечатками, которые в свете утреннего яркого осеннегосолнца блестели мерзким налетом. Господи, что с нами вчера было, что даже не смоглисебя собрать и перелечь в постель, хотя бы. Да еще и бутылку оставили. Срам-то какой. Алкоголики!

Рядом на кресле, уронив голову на грудь, спал Елизар. Все его тело кричало, что этапоза ему неудобна, но, видимо, у него совсем не было сил, чтобы подняться и найтиболее комфортное место.

Пытаясь идти прямо, а не шататься зигзагом, я дошла до ванной, где жадно пила из-подкрана и ополаскивала лицо. Нужно прийти в себя. Нельзя в таком виде объявлятьсядома. Ужасно, ужасно!

Выйдя из ванной, я натолкнулась на Елизара.

– Обезбол будешь? – хрипло спросил он.

– Да, пожалуйста. – Так же хрипло ответила я.

Он лишь усмехнулся и неуверенно прошлепал босыми ногами на кухню.

– Ну, и дали мы вчера жару. – Усмехнулся он с помятым лицом.

– И не говори. И зачем так было пить?!

– Возраст. В студенчестве можно было ракетное топливо пить всю ночь, а утромпросыпаться как огурчик. – Протянул он мне таблетку обезболивающего.

– И не говори. – Засмеялась я, но остановилась, когда почувствовала, как стреляет ввисках. – Я приберусь. – Предложила я, когда он начал убирать остатки вчерашней едысо стола.

Признаться честно, мне совсем не хотелось ничего делать, мне хотелось рухнутьгде-нибудь в темном углу, заказать вредной еды и лежать так весь день смотрякакой-нибудь знакомый фильм, и время от времени проваливаться в сон, чтобы вечеромс обидой провыть, что потеряла целый день своей жизни. Сил и настроения совсем небыло, чтобы еще и убираться и идти домой, но я не в городе и не в своей квартире, поэтому придется помогать ему, быстренько приходить в себя и возвращаться кдедушке.

Пока я прибиралась на кухне и искала еще следы нашего распития на первом этаже, Елизар принялся за овсяную кашу с фруктами, которые мы предусмотрительно купиливчера. Гуляя по его дому, я набрела на красивый, простенький деревянный стол, чтостоял у большого окна с выходом в сад. Золотые маленькие листья яблонь сверкализолотом под утренним солнцем, ветра не было, поэтому все замерло, будто я смотрю наогромную фотографию с невероятной детализацией. Я присела на стул с высокойспинкой с мягкой подушкой и замерла, чувствуя, как солнце нежно ласкает мое уставшеелицо. На лампе, что стояла на столе, был слой пыли – давно ее никто не протирал. Нобольше всего мне захотелось сесть сейчас здесь с ноутбуком и, наслаждаясь видами, писать. Моя голова сейчас слабо соображала, но, возможно, что-то мне удалось бы изнее выбить, сидя здесь перед огромным окном и писать, и писать, пока Елизар колдуетна кухне. А на стеллаж рядом, что пустовал неведомо сколько времени, я бы поставилакакие-нибудь книги или цветы. С тяжестью выдохнув, я побрела обратно на кухню, поставив себе пометку сфотографировать себе это место.

Елизар охнул, когда вспомнил, что ему еще садиться за руль и везти меня к дедушке. Япредложила ему помочь донести пакеты пешком и не злоупотреблять состоянием. Онпообещал подумать и поставил передо мной миску с овсянкой и благоухающимиягодами.

Спустя час нашего ленивого завтрака и шуток о нашем состоянии, нам заметнополегчало. Таблетки подействовали.

– И каково только алкоголикам. – Устало выдохнула я.

– Они для того и пьют, чтобы у них не было похмелья и так по кругу, – заметил он.

– Мне кажется, они также запивают какие-то свои проблемы. – Предположила я.

– Да. – Выдохнул он. – Однозначно. Когда ты пьешь, мир становится дружелюбнее, ипроблемы улетучиваются, появляется вдохновение. Вот только на следующий деньприходят последствия.

– Тебе это знакомо? – усмехнулась я, ожидая, что Елизар ответит «нет», но он поразилменя своим ответом.

– Да, знакомо. Я уходил в загул после развода. Не знаю нормально ли это, но мнепочему-то даже не стыдно за это. Это неприятно, это грустно, но это часть моегопрошлого. Сейчас я такого себе конечно же не позволю, но тогда мне действительнохотелось забыться. Хотя, это не всегда помогало. Иногда все только усложнялось. Страх, одиночество, никчемность накатывали на меня с сокрушительной силой и мнепросто-напросто не хотелось жить, лежа на полу.

– Мне жаль, что ты пережил это. – Сказала я и погладила его по плечу, не зная, что ещесказать.

– Это продолжалось несколько месяцев. – Добавил он.

– Несколько месяцев? – удивилась я.

– Да, несколько месяцев. Жалкое зрелище. И ведь я не горевал тогда из-за расставанияс Катей, мне было больно оттого, что вместе с этим разводом я ощутил в полной мере, что не видать мне никогда семьи, детей. Я жалел себя таким образом. – Покачал головойЕлизар, и прядь его волос выбилась из-за уха. – Этот развод стал катализатором тому, что уже было во мне.

– Но ведь это не выход.

– Не выход. Да и друзей я тогда только отталкивал, общаясь только с теми, кто можетменя поддержать в этом дело. Хорошо, что это позади благодаря сеансам с психологом.

Мне стало жалко Елизара. Трезвая и острожная, я сделала пометку о его зависимости вблокнотике, но та сострадающая всем и вся разрывалась между тем, чтобы крепкообнять его и не отпускать, пожалеть и тем, чтобы ничего не делать. Я не сдвинулась сместа. Молчала. Струсила. Алкоголь вчера сломал мои оковы, но сегодня утром ониснова наросли на мое тело толстой сухой корой и не дали мне проявить свои чувства. Яокаменела, и мне было стыдно за это. Вот только стыд не стал топливом, наоборот, онпродолжал меня держать в оковах.

– Если я предложу тебе остаться еще на пару часов? – спросил осторожно Елизар.

– Я откажусь. Мне бы тоже хотелось остаться, но я должна вернуться к дедушке. Ячувствую себя неудобно оттого, что и без того слишком задержалась, а еще и придупомятая.

– Ну ладно. – Фальшиво улыбнулся он и убрал тарелки со стола.

Дедушка, кажется, не заметил ничего во мне, может быть, все успело выветриться попути сюда. Я не разрешила Елизару садиться за руль, поэтому ему пришлось нестипродукты для дедушки в руках. Он какое-то время пытался меня уговорить, даже тогда, когда мы обходили лес рядом с Красной Звездой, но я была непреклонна. Мне нехотелось, чтобы он рисковал, даже не смотря на то, что здесь обычно не бывало никакихпроверок. Ведь так, разрешив себе всего малость, можно докатиться до страшныхпоследствий.

А еще мне было безумно тоскливо идти с Елизаром. Он был отличной компанией иразговаривали мы так же не умолкая, но внутри что-то будто предсказывало, чтоосталось нам недолго. Будто эта ленивая прогулка одна из последних. Мы расстанемсяснова. Уже вот-вот. Совсем скоро. Не знаю увидимся ли мы сегодня еще раз. Сомневаюсь. А завтра… наш последний день. Уверена, что он не уедет непопрощавшись со мной, но от этого мне совсем не легче. Мне хочется провести с нимкак можно больше времени. Еще чуть-чуть. Еще один день. Хотя бы один.

Поздоровавшись с дедушкой, что, как обычно, лежал на своем крохотном диванчике вокружении котов, которые, как всегда, вскочили, как только заслышали нас, Елизар ушел.

Я не стала рассказывать дедушке весь вечер в подробностях, а особенно ту часть, какмы напились до такого состояния, что сами не помним, как заснули. Дедушка услышал отменя только рассказ о том, как мы проболтали весь вечер о прошлом, о друзьях, изаснули в гостиной прямо во время разговора. Он улыбался, светился, и эта улыбка чутьбыло не заставила меня выболтать лишнего, но я вовремя осеклась.

Поговорив на кухне с чашкой чая и печеньями, что мы с Елизаром вчера купили, мыснова разошлись по своим местам. Я оставила дедушку в гостиной вместе с каким-тосоветским фильмом про войну, который он пересматривал не раз. Да и смотрели ли онего, мне показалось, как только коты замурлыкали устроившись у дедушки на груди, онпровалился в сон.

Я лежала на полу своей уже крошечной комнаты, как любила делать раньше. Здесь мневсегда думалось лучше и, не смотря на то, что дверь была открыта, мне совсем никто немешал. Мне всегда казалось, что здесь, в своей деревенской комнате, я проваливаюсь вдругой мир, ухожу из этой реальности и никто не знает где я и что я делаю. Ничеговокруг не существовало, только мои мысли, будто эта комната была моим чертогомсознания.

Комната стала заметно меньше. Раньше, когда я была здесь чаще и еще не стерласьпамять о детстве, эта комната казалась мне большой и я могла найти не одно место, чтобы спрятаться, когда мы с Максимом играли в прятки. Столик около шкафа оказалсяничтожно мал, а стульчик рядом казался даже каким-то игрушечным, да и кровать поширине была вдвое меньше моей городской. Стены стали короче, а потолок ниже и ядаже задумалась почему я все еще не ударилась головой о люстру, что свисала надомной. Комната будто усохла от времени, как усыхает дерево от жары и засухи, какусыхают люди.

Бабушкины цветочки на подоконнике совсем бы высохли, если бы не редкие поливыдедушки. Они еще держались за жизнь. Бабушка бы отчитала его за то, что он довел ихдо такой степени. Помню, когда она возвращалась из больницы после нескольких недельдомой и проверяла, живы ли ее комнатные растения, она каждый раз принималасьбранить дедушку за то, что земля в горшках сухая, как камень. Она бранила его, бранила, а потом принималась щебетать с цветами, поливая их, успокаивая их, какдеток, что просили есть. Мама дома, мама всех накормит.

То же самое было и в палисаднике, что цвел раньше буйными красками. Бабушкиныцветы были настолько пышными, что каждое лето они прятали тропку, по которой можнобыло пройти в огород. Тюльпаны, нарциссы, ландыши, бруннеры, купальницы, пионыросли вместе в небольшом палисаднике и радовали своими цветами каждый в своевремя. Бабушка проводила с ними много времени, и они будто знали это. Эти растения, что не имеют ни сердца, ни мозга, были живыми со своей душою, что была счастливатой, что заботится о них. Они благодарили ее своей пышностью и даже какой-тонесвойственной им неприхотливостью. Многие родственники и деревенские бабкивосхищались садом бабушки и жаловались, что у них не получается вырастить такиепышные цветы. Бабушка всегда прямо отвечала им, что просто она любит их, и все тут. Не знаю, понимали ли они, что она имеет в виду, но бабушка точно понимала ичувствовала.

Сейчас за палисадником смотрела мама, но это было уже не то. Дедушка не уделяет емувнимания. Не знаю почему, может быть, ему просто не до него. Но цветы сейчас рослибеспорядочно, стали заметно меньше. Мама подрезала их, подкармливала, но ее редкойзаботы оказалось недостаточно. Ландыши перестали цвести, пионы стали скудными, аяркие маленькие бутончики купальницы то и дело зарастали сорной травой, что день отодня пыталась сожрать этот прекрасный маленький палисадник. Вся та былая красотачахла и медленно сдавалась. День ото дня вместе с воспоминаниями о бабушке, темияркими, живыми и с запахами, блекли и цвета этих растений.

Неужели когда-нибудь этот дом навсегда поблекнет? Неужели когда-нибудь палисадникполностью зарастет сорняками, и погибнут все цветы? Те из них, что смогут выжить, будут лишь маленькими точками в этом заросшем зеленью участке. А что будет с домом, когда дедушки не станет? А к кому сюда можно будет приезжать? Да и будет ли кто-топриезжать? Скорее всего, родители заколотят окна, запрут все двери и будут приезжатьлишь для того, чтобы возиться в огороде.

От этих мыслей у меня помутнело перед глазами. Мне стало так тоскливо, так одиноко. Время так беспощадно. Я не хочу терять и дедушку. Не хочу, чтобы его не стало, какбабушки. Он должен прожить миллион лет и умереть, когда я буду старая. Какаяглупость. Когда умерла прабабушка, чувствовала ли мама ту же боль, что и я сейчас, илиу них все было по-другому, когда внуков и детей была целая толпа? Было ли больнотогда и маме из-за смерти незнакомой мне женщины? Будут ли мои дети представлять, как было больно мне, или для них эта боль будет эфемерной, лишь набором моих слов, чувств и слез?

Прошло много лет, но эта боль все еще не отпускает меня. Я все еще не могу смиритьсяс тем, что бабушки больше нет. Мне все еще верится, что она куда-то вышла и сейчасзайдет домой и своим громогласным голосом поднимет дедушку на ноги, станетрассказывать какие-то истории, что выведала у других бабушек. А потом она скажет, чтоставит чайник, и через какое-то время мы услышим захлебывающийся свист. Она быподошла ко мне, лежащей на полу, пристально бы посмотрела мне в глаза, и спросилабы сплю ли я, несмотря на то, что лежу с открытыми глазами. Ее золотые горошинкисережки сверкнули бы в лучах солнца. Она засмеется своей гениальной шутке своимзаразительным смехом, из-за которого искренне засмеюсь даже я. Она не умерла, нет, нет. Такого не может быть, просто она вышла и она не умрет никогда.

Мое тело стало дергаться в конвульсиях, и я закрыла лицо руками, горько рыдая. Ярыдаю беззвучно, только иногда всхлипываю, чтобы ненароком не напугать дедушку. Нехочу, чтобы он видел и слышал мою боль.

Мне хочется вернуть ее, мне хочется поговорить с ней, обнять ее и сказать, что люблюее, и что я не хотела, чтобы она умирала тогда, когда я была далеко. Я не знаю, хотелабы я быть с ней в тот момент и держать ее за руку, или все произошло так, как должнобыло, но мне так хочется видеть ее живой. Мне до сих с трудом верится, что мы никогдане увидимся. Даже спустя много лет, как ее нет, я все еще верю, что она войдет, чтопобранит за что-то одной ей известное дедушку, что присядет на свой большой диван исмерит комнату взглядом и повелит мне прибраться. Ее напускная строгость никогдаменя не обижала, я знала, что она играет. Всегда была уверена в том, что бабушка вомне души не чает даже тогда, когда притворяется строгой. Да и дедушку без сомненийона любила, тоже играла, потому что это заставляло дедушку подшучивать над ней, а ейнравились его шутки.

А сейчас ее нет. Больше нет. И за цветами на подоконнике некому следить. И впалисаднике никто не защищает и не ласкает бутоны пионов. Никто уже не скажет: «Беги, беги сюда, смотри какие ландыши красивые! Батюшки! Бывает же такая красота?!» Мнетак хочется быть похожей на нее, такой же доброй, ласковой, веселой, выдумщицей ишутницей. Хочется сохранить в себе, как можно больше ее, чтобы потом показать своимдетям, как мне повезло быть знакомой с нею. Быть знакомой с этой маленькой бабушкой, вечно щеголяющей с ярких разноцветных домашних платьях и халатах, любящейкрасивые сережки, вяжущей искусственные цветы из нитей с блестящими вставками иумиляющейся своей работе. Мне повезло быть внучкой это щедрой женщины, чтоникогда и ни для кого ничего не жалела, и все детство подкупала нас с Максимомконфетой за поцелуй. Иногда мне так не хотелось дарить ей этот самый поцелуй, японимала, что она манипулирует мной, но каждый раз сдавалась и протягивала ейщечку, жадно держа в руках конфету. А она смеялась, заливалась смехом, видя моюреакцию.

«Подари поцелуйчик», – как будто в реальности я услышала голос бабушки, а после негозвонкий смех.

Я задавалась тогда вопросом, почему мама не протестует, ведь бабушка может украстьвсе мои поцелуйчики, и что мне останется? Но мама ничего не говорила, и я знала, чтомогу довериться бабушке в этот раз. Наверное, этих поцелуйчиков еще очень-оченьмного. Как оказалось, нет. Поцелуйчики закончились, когда я выросла, хотя даже вподростковом возрасте, нет-нет, но она все еще время от времени чмокала меня вщечку. А потом поцелуйчики закончились окончательно и некому их дарить.

Лучи солнца сверкнули на потолке комнаты, отразившись от чего-то на улице, и, встрепенувшись, я выглянула в окно в испуге, наблюдая, как перед домом остановиласьнезнакомая мне машина. Кто это к нам пожаловал?

Из машины вышел знакомый мужчина, вслед за ним женщина, а потом Елизар. То былиродители Игоря – дядя Вова и тетя Лиля. Что они здесь делают?

Я быстро протерла лицо, сделала несколько глубоких вдохов, будто они могли освежитьмое лицо и стереть следы моих слез.

– Дедушка, там дядя Вова с тетей Лилей приехали. – Потревожила я сон дедушки, чтомирно сопел в обнимку со своими крупными, как тигры котами.

– Кто? – вырвался из лап сна дедушка и, вскочив, посмотрел в окно. – Вовка? Чтослучилось? – бодро вскочил он с дивана.

Вместе мы выбежали на улицу, встревоженные неожиданным визитом: он сонный и всееще приходящий в мысли, а я с красными носом и глазами. Мы не ждали никаких гостей, да и какие могли быть гости кроме моих родителей, но они в эти выходные не должныбыли приезжать.

– Здравствуйте, дядя Коля! – радостно подошли к дедушке родители Игоря и крестныеЕлизара.

Дедушка, сонный и неожидавшийся визит, медленно просыпаясь, ответил:

– Ах, Вовка, Лиля! Ну, здравствуйте, здравствуйте! Рад видеть вас, как неожиданно!

Родители Игоря и тетя Лиля улыбались, видя сонного и тронутого дедушку.

– Мы вот из Звезды ехали и решили по пути к вам заглянуть. Вы как? – громко говорилатетя Лиля, не зная хорошо ли слышит дедушка.

Дедушка, все еще не совсем проснувшись, не знал, что сказать. Он смущенно с широкойулыбкой, как ребенок, смотрел на гостей и не находил правильных слов.

– Телевизор смотрел, – выдавил нелепо дедушка, при этом его без того широкая улыбкатолько увеличилась. После этой неожиданной фразы он пригласил гостей движениемруки войти в дом.

За спиной своих крестных стоял Елизар и хитро улыбался мне. Что-то подсказываломне, что он был замешан в этом неожиданном визите.

Накрыв на стол, мы оставили дедушку, его крестника дядю Вову и тетю Лилю в гостиной, рассказывающих какие-то бытовые истории, которых дедушке не хватало. Он сиял отрадости, это сложно было не заметить. Он был похож на ребенка, что долго болел и ккоторому вдруг пришли наконец-то друзья спустя много дней одиночества. Я была радаэто видеть.

На улице Елизар заметил мои красные глаза и изменившееся лицо и, не откладывая напотом, сразу же заботливо поинтересовался у меня:

– Что случилось?

– Да так, ничего. – Натянуто улыбнулась я и шмыгнула носом, не желая обнажать своюболь.

– Давай не ври мне. – Махнул рукой Елизар. – Это из-за меня?

– Нет, не из-за тебя. Просто… просто вспомнила бабушку. – Призналась я, чувствуя, какгорло снова начинает сдавливать боль.

Сильнее укутавшись в огромный шерстяной цветастый кардиган, что я купила всеконд-хенде, потому что он напомнил мне бабушку, я попыталась успокоитьподкатывающие слезы. Не хочу сейчас разрыдаться при нем.

Елизар ничего не сказал, просто развернул меня и крепко обнял. Он был рядом, но поневедомой мне причине это только стало катализатором, и я разрыдалась прямо у негона груди. Воспоминания не налетали на меня, я уже не думала с такой горечью обабушке, просто кто-то рядом, тот кому я доверяла, открыл эту заслонку и выпустил всето, что причиняло мне боль внутри. Боль вырвалась наружу, и я дала ей волю. Разрешила боли выйти, чтобы она не скапливалась во мне.

Я рыдала, мое тело дрожало, а он гладил меня по голове, по спине, никак не нарушаяэтот момент своими словами. Я благодарна ему за то, что в этот час моей максимальнойуязвимости он не стал вторгаться в мой мир своими советами или напускными словамио том, что все будет хорошо. Он просто позвонил мне выплакаться, а после добавил, чтоон со мной.

– Спасибо. – Сказала я и высвободилась из его объятий, чтобы немного пройтись.

Небо было чистейшим, без единого облачка. Легкий ветерок трепал наши волосы изаставлял выбившиеся ворсинки на моем свитере трепетать как колоски. Но не смотряна легкий ветерок, солнце припекало и согревало.

– Спасибо, что привез их. – Светло улыбнулась я ему.

– Они сами приехали, я тут ни при чем. – Возмутился Елизар.

– Ну конечно, ври мне тут еще. – Усмехнулась я и легонько ударила его кулаком. – Честно, спасибо. Дедушке не хватает общения с людьми.

Когда мы поднимались к дому спустя час, нам навстречу вышли дядя Вова и дедушка. Они что-то обсуждали, указывая на покосившийся забор. Дедушка разводил руками ивремя от времени махал рукой, будто от чего-то отказывается, но дядя Вова былнепреклонен и в ответ хлопал дедушку по плечу.

– Вот завтра и приедем, что нам тут делов-то. – Сказал дядя Вова, когда мы подошли.

– Да брось ты. – Снова повторил дедушка. – Поднимем еще потом.

– Да зачем же потом, вот завтра и приедем, пока помощники есть. – Кивнул он в нашусторону. – У меня все равно штакетник гниет в огороде после того, как мы в прошломгоду поменяли палисадник. Зимой же свалится забор. Нам не сложно.

На этом и порешали. Завтра ближе к обеду дядя Вова и Елизар обещали приехатьвместе со строительными материалами чинить забор. Я не стала сообщать об этомродителям, чтобы они не примчались из города, несмотря на работу, и сообщу им пофакту. Дедушке было неловко принимать их помощь, он волновался, ему было дажестыдно, что он довел дом до такого состояния, но помощь он все же принял. Я настояла. Нам же лучше, помогут, и не будет скучно, а я утром наготовлю еды. Дедушка ещепомялся и согласился. Остаток дня он провел во дворе, проверяя инструменты ивыметая весь мусор, будто предстоял какой-то праздник. Я бы даже не удивилась еслибы он сам немного подлатал забор, чтобы все не казалось настолько запущенным.

Вместе с Елизаром мы натаскали воды для бани, чтобы завтра не тратить на это время. Я не хотела, чтобы он задерживался из-за этого, но он предложил свою помощь инаотрез отказался меня слушать. Признаюсь, с ним это вышло куда быстрее и проще.

А еще мне было приятно сталкиваться с ним в узком проходе и неловко извиняться илиуступать друг другу дорогу. Мне нравилось слушать, как он мурлыкает какую-то песнюсебе под нос, от чего все вокруг оживилось. Избитый и скучный процесс, во времякоторого я обычно уходила в себя и ничего вокруг не замечала, превратил все в игру. Замногие годы я впервые обратила внимание на яркий коврик в предбаннике, на то, каккрасиво переливается отражение воды на потолке. Я даже услышала, какой сильныйзапах у дубовых веников для бани. А в какой-то момент я вовсе замерла, когда увиделав яркой полоске света медленно опускающиеся чешуйки пыли.

После какое-то время, уставшие и вспотевшие, мы сидели под козырьком крыши вогороде на скамейке, отдыхая.

– Может быть, сегодня снова ко мне? – предложил он спустя какое-то время тишины.

– Прости, сегодня точно нет. – Отказалась я. – Я хочу побыть одна.

Я хотела провести этот вечер с ним, но мне нужно было время подумать, мне нужнопобыть наедине с собой, услышать свой голос, что рядом с ним становился елеслышимым. Да и дедушку накануне такого большого дела мне тоже не хотелосьоставлять одного. Он итак, скорее всего, глаз не сможет сомкнуть ночью, размышляя, чтоеще нужно было прибрать и подготовить. А тут еще и я его оставлю. Но ведь это, скореевсего, последний вечер с Елизаром, мелькнуло в моей голове. Почему бы не провестиего вместе с ним? Нет.

Грустный Елизар оставил меня за час до заката. Я попросила его об этом. Мне хотелосьпосидеть на крыше старого дровяника, где я частенько проводила время в юности. Помню, как мы провели тут все весенние каникулы с Максом. Мы сидели здесь все днинапролет, наблюдая, как приходит весна в поля, овраги. Мы не могли гулять позаснеженным лугам и полям, как зимой, потому что снег проваливался, и оставалосьтолько, как вороны, наблюдать за всем с крыши. Нас не смущал ни моросящий дождь, ниснег, ни солнце. Мы сидели тут, фотографировались, трещали о чем-то не умолкая ни насекунду, боялись, что сегодня-то крыша нас точно не выдержит после бабушкиныхпирогов, и мы приземлимся прямо на дрова. В то время была мода на эти длинныешапки, и у Макса, как раз была такая полосатая, которую он носил даже здесь в деревне. Как давно это было.

Интересно, что бы сказала бабушка, зная о наших с Елизаром разговорах? Чтобы онапосоветовала, если бы сейчас была жива, и я бы не стеснялась говорить с ней о своихотношениях и сердечных переживаниях? Поддержала бы она меня или, напротив, сказала собирать чемоданы и уматывать к Елизару, пока есть такая возможность? Онавсегда хотела, чтобы я вышла замуж, как можно раньше, чтобы увидеть правнуков или, хотя бы, мою свадьбу до своей смерти. Черт с ними с детьми, главное, чтобы увидетьменя в красивом свадебном платье со множеством блестящих штучек. Дедушкавозмущался, что не все такие сороки, как она. Мы смеялись, я закатывала глаза, что мнееще рано, и что бабушке еще жить, да жить, и увидит она мою свадьбу. А она будтооткуда-то знала или просто так совпало, причитала, что до моих двадцати пяти недоживет. Не дожила, да и в двадцать пять я не вышла замуж, да и двадцать пять япрошла уже не один год назад. У бабушки нашлось бы, что мне сказать, нашелся бысовет и ругательства из-за того, что я слишком много думаю и не надо столько думать.

Многие девушки сейчас в моем возрасте, да и старше, все еще одиноки. Я каждый разудивляюсь, когда задумываюсь, как таких потрясающих женщин, как мои подруги, обходит стороной семейная жизнь. Что это за рок судьбы такой? Многие из них были быпервоклассными заботливыми матерями и женами, но по какой-то несправедливостимужчин интересуют совершенно другие женщины. Некоторым из них уже сорок, но онивсе еще одиноки и, хоть я и убеждаю их, что все еще будет, сама слабо верила в своесветлое будущее. Как так происходит? Почему? Неужели мужчины не заинтересованы вобразованных и интересных женщинах? Неужели они действительно думают лишьодним местом? Я никогда не склонна была верить в эти слова, но каждый раз начинаюзадумываться над серьезностью этих слов. Почему судьба так несправедлива схорошими людьми? Почему она одаривает подарками чаще тех людей, что недостойныэтого?

Мой телефон пиликнул в кармане, уведомляя меня о новом входящем сообщении. Ядостала его, наша современная тревожная жизнь не оставила нам другого выхода. Этобыло старое доброе SMS, как будто что-то во времени лопнуло, и оно пропустило этопрошлое в будущее. То был какой-то сбой в программе, потому что это было SMS отМакса, как когда-то давным-давно. Я даже не сразу поверила увиденному, потому чтоSMS нам давно заменили мессенджеры, но сюда они так и не смогли пробраться.

«Привет, старая клуша, я в деревне. Буду завтра в 6:00 у тебя. Пойдем встречатьрассвет. Не проспи, а то вынесу окно. Если прочитала дай знать».

Глава 26

Я проснулась с гудящей головой, пытаясь вспомнить, когда оказалась на диване в егогостиной. За окном уже светило солнце, но оно совсем меня не радовало – моя головаразрывалась так, что свет только усиливал боль. А во рту была такая засуха, что нужнобыло использовать долото, чтобы отбить все камни, прилипшие к горлу. Вот, черт, сколько же мы выпили вчера? Мне кажется, я все еще пьяна.

Предательски на журнальном столике стояла полупустая бутылка игристого с двумяпустыми бокалами и нашими отпечатками, которые в свете утреннего яркого осеннегосолнца блестели мерзким налетом. Господи, что с нами вчера было, что даже не смоглисебя собрать и перелечь в постель, хотя бы. Да еще и бутылку оставили. Срам-то какой. Алкоголики!

Рядом на кресле, уронив голову на грудь, спал Елизар. Все его тело кричало, что этапоза ему неудобна, но, видимо, у него совсем не было сил, чтобы подняться и найтиболее комфортное место.

Пытаясь идти прямо, а не шататься зигзагом, я дошла до ванной, где жадно пила из-подкрана и ополаскивала лицо. Нужно прийти в себя. Нельзя в таком виде объявлятьсядома. Ужасно, ужасно!

Выйдя из ванной, я натолкнулась на Елизара.

– Обезбол будешь? – хрипло спросил он.

– Да, пожалуйста. – Так же хрипло ответила я.

Он лишь усмехнулся и неуверенно прошлепал босыми ногами на кухню.

– Ну, и дали мы вчера жару. – Усмехнулся он с помятым лицом.

– И не говори. И зачем так было пить?!

– Возраст. В студенчестве можно было ракетное топливо пить всю ночь, а утромпросыпаться как огурчик. – Протянул он мне таблетку обезболивающего.

– И не говори. – Засмеялась я, но остановилась, когда почувствовала, как стреляет ввисках. – Я приберусь. – Предложила я, когда он начал убирать остатки вчерашней едысо стола.

Признаться честно, мне совсем не хотелось ничего делать, мне хотелось рухнутьгде-нибудь в темном углу, заказать вредной еды и лежать так весь день смотрякакой-нибудь знакомый фильм, и время от времени проваливаться в сон, чтобы вечеромс обидой провыть, что потеряла целый день своей жизни. Сил и настроения совсем небыло, чтобы еще и убираться и идти домой, но я не в городе и не в своей квартире, поэтому придется помогать ему, быстренько приходить в себя и возвращаться кдедушке.

Пока я прибиралась на кухне и искала еще следы нашего распития на первом этаже, Елизар принялся за овсяную кашу с фруктами, которые мы предусмотрительно купиливчера. Гуляя по его дому, я набрела на красивый, простенький деревянный стол, чтостоял у большого окна с выходом в сад. Золотые маленькие листья яблонь сверкализолотом под утренним солнцем, ветра не было, поэтому все замерло, будто я смотрю наогромную фотографию с невероятной детализацией. Я присела на стул с высокойспинкой с мягкой подушкой и замерла, чувствуя, как солнце нежно ласкает мое уставшеелицо. На лампе, что стояла на столе, был слой пыли – давно ее никто не протирал. Нобольше всего мне захотелось сесть сейчас здесь с ноутбуком и, наслаждаясь видами, писать. Моя голова сейчас слабо соображала, но, возможно, что-то мне удалось бы изнее выбить, сидя здесь перед огромным окном и писать, и писать, пока Елизар колдуетна кухне. А на стеллаж рядом, что пустовал неведомо сколько времени, я бы поставилакакие-нибудь книги или цветы. С тяжестью выдохнув, я побрела обратно на кухню, поставив себе пометку сфотографировать себе это место.

Елизар охнул, когда вспомнил, что ему еще садиться за руль и везти меня к дедушке. Япредложила ему помочь донести пакеты пешком и не злоупотреблять состоянием. Онпообещал подумать и поставил передо мной миску с овсянкой и благоухающимиягодами.

Спустя час нашего ленивого завтрака и шуток о нашем состоянии, нам заметнополегчало. Таблетки подействовали.

– И каково только алкоголикам. – Устало выдохнула я.

– Они для того и пьют, чтобы у них не было похмелья и так по кругу, – заметил он.

– Мне кажется, они также запивают какие-то свои проблемы. – Предположила я.

– Да. – Выдохнул он. – Однозначно. Когда ты пьешь, мир становится дружелюбнее, ипроблемы улетучиваются, появляется вдохновение. Вот только на следующий деньприходят последствия.

– Тебе это знакомо? – усмехнулась я, ожидая, что Елизар ответит «нет», но он поразилменя своим ответом.

– Да, знакомо. Я уходил в загул после развода. Не знаю нормально ли это, но мнепочему-то даже не стыдно за это. Это неприятно, это грустно, но это часть моегопрошлого. Сейчас я такого себе конечно же не позволю, но тогда мне действительнохотелось забыться. Хотя, это не всегда помогало. Иногда все только усложнялось. Страх, одиночество, никчемность накатывали на меня с сокрушительной силой и мнепросто-напросто не хотелось жить, лежа на полу.

– Мне жаль, что ты пережил это. – Сказала я и погладила его по плечу, не зная, что ещесказать.

– Это продолжалось несколько месяцев. – Добавил он.

– Несколько месяцев? – удивилась я.

– Да, несколько месяцев. Жалкое зрелище. И ведь я не горевал тогда из-за расставанияс Катей, мне было больно оттого, что вместе с этим разводом я ощутил в полной мере, что не видать мне никогда семьи, детей. Я жалел себя таким образом. – Покачал головойЕлизар, и прядь его волос выбилась из-за уха. – Этот развод стал катализатором тому, что уже было во мне.

– Но ведь это не выход.

– Не выход. Да и друзей я тогда только отталкивал, общаясь только с теми, кто можетменя поддержать в этом дело. Хорошо, что это позади благодаря сеансам с психологом.

Мне стало жалко Елизара. Трезвая и острожная, я сделала пометку о его зависимости вблокнотике, но та сострадающая всем и вся разрывалась между тем, чтобы крепкообнять его и не отпускать, пожалеть и тем, чтобы ничего не делать. Я не сдвинулась сместа. Молчала. Струсила. Алкоголь вчера сломал мои оковы, но сегодня утром ониснова наросли на мое тело толстой сухой корой и не дали мне проявить свои чувства. Яокаменела, и мне было стыдно за это. Вот только стыд не стал топливом, наоборот, онпродолжал меня держать в оковах.

– Если я предложу тебе остаться еще на пару часов? – спросил осторожно Елизар.

– Я откажусь. Мне бы тоже хотелось остаться, но я должна вернуться к дедушке. Ячувствую себя неудобно оттого, что и без того слишком задержалась, а еще и придупомятая.

– Ну ладно. – Фальшиво улыбнулся он и убрал тарелки со стола.

Дедушка, кажется, не заметил ничего во мне, может быть, все успело выветриться попути сюда. Я не разрешила Елизару садиться за руль, поэтому ему пришлось нестипродукты для дедушки в руках. Он какое-то время пытался меня уговорить, даже тогда, когда мы обходили лес рядом с Красной Звездой, но я была непреклонна. Мне нехотелось, чтобы он рисковал, даже не смотря на то, что здесь обычно не бывало никакихпроверок. Ведь так, разрешив себе всего малость, можно докатиться до страшныхпоследствий.

А еще мне было безумно тоскливо идти с Елизаром. Он был отличной компанией иразговаривали мы так же не умолкая, но внутри что-то будто предсказывало, чтоосталось нам недолго. Будто эта ленивая прогулка одна из последних. Мы расстанемсяснова. Уже вот-вот. Совсем скоро. Не знаю увидимся ли мы сегодня еще раз. Сомневаюсь. А завтра… наш последний день. Уверена, что он не уедет непопрощавшись со мной, но от этого мне совсем не легче. Мне хочется провести с нимкак можно больше времени. Еще чуть-чуть. Еще один день. Хотя бы один.

Поздоровавшись с дедушкой, что, как обычно, лежал на своем крохотном диванчике вокружении котов, которые, как всегда, вскочили, как только заслышали нас, Елизар ушел.

Я не стала рассказывать дедушке весь вечер в подробностях, а особенно ту часть, какмы напились до такого состояния, что сами не помним, как заснули. Дедушка услышал отменя только рассказ о том, как мы проболтали весь вечер о прошлом, о друзьях, изаснули в гостиной прямо во время разговора. Он улыбался, светился, и эта улыбка чутьбыло не заставила меня выболтать лишнего, но я вовремя осеклась.

Поговорив на кухне с чашкой чая и печеньями, что мы с Елизаром вчера купили, мыснова разошлись по своим местам. Я оставила дедушку в гостиной вместе с каким-тосоветским фильмом про войну, который он пересматривал не раз. Да и смотрели ли онего, мне показалось, как только коты замурлыкали устроившись у дедушки на груди, онпровалился в сон.

Я лежала на полу своей уже крошечной комнаты, как любила делать раньше. Здесь мневсегда думалось лучше и, не смотря на то, что дверь была открыта, мне совсем никто немешал. Мне всегда казалось, что здесь, в своей деревенской комнате, я проваливаюсь вдругой мир, ухожу из этой реальности и никто не знает где я и что я делаю. Ничеговокруг не существовало, только мои мысли, будто эта комната была моим чертогомсознания.

Комната стала заметно меньше. Раньше, когда я была здесь чаще и еще не стерласьпамять о детстве, эта комната казалась мне большой и я могла найти не одно место, чтобы спрятаться, когда мы с Максимом играли в прятки. Столик около шкафа оказалсяничтожно мал, а стульчик рядом казался даже каким-то игрушечным, да и кровать поширине была вдвое меньше моей городской. Стены стали короче, а потолок ниже и ядаже задумалась почему я все еще не ударилась головой о люстру, что свисала надомной. Комната будто усохла от времени, как усыхает дерево от жары и засухи, какусыхают люди.

Бабушкины цветочки на подоконнике совсем бы высохли, если бы не редкие поливыдедушки. Они еще держались за жизнь. Бабушка бы отчитала его за то, что он довел ихдо такой степени. Помню, когда она возвращалась из больницы после нескольких недельдомой и проверяла, живы ли ее комнатные растения, она каждый раз принималасьбранить дедушку за то, что земля в горшках сухая, как камень. Она бранила его, бранила, а потом принималась щебетать с цветами, поливая их, успокаивая их, какдеток, что просили есть. Мама дома, мама всех накормит.

То же самое было и в палисаднике, что цвел раньше буйными красками. Бабушкиныцветы были настолько пышными, что каждое лето они прятали тропку, по которой можнобыло пройти в огород. Тюльпаны, нарциссы, ландыши, бруннеры, купальницы, пионыросли вместе в небольшом палисаднике и радовали своими цветами каждый в своевремя. Бабушка проводила с ними много времени, и они будто знали это. Эти растения, что не имеют ни сердца, ни мозга, были живыми со своей душою, что была счастливатой, что заботится о них. Они благодарили ее своей пышностью и даже какой-тонесвойственной им неприхотливостью. Многие родственники и деревенские бабкивосхищались садом бабушки и жаловались, что у них не получается вырастить такиепышные цветы. Бабушка всегда прямо отвечала им, что просто она любит их, и все тут. Не знаю, понимали ли они, что она имеет в виду, но бабушка точно понимала ичувствовала.

Сейчас за палисадником смотрела мама, но это было уже не то. Дедушка не уделяет емувнимания. Не знаю почему, может быть, ему просто не до него. Но цветы сейчас рослибеспорядочно, стали заметно меньше. Мама подрезала их, подкармливала, но ее редкойзаботы оказалось недостаточно. Ландыши перестали цвести, пионы стали скудными, аяркие маленькие бутончики купальницы то и дело зарастали сорной травой, что день отодня пыталась сожрать этот прекрасный маленький палисадник. Вся та былая красотачахла и медленно сдавалась. День ото дня вместе с воспоминаниями о бабушке, темияркими, живыми и с запахами, блекли и цвета этих растений.

Неужели когда-нибудь этот дом навсегда поблекнет? Неужели когда-нибудь палисадникполностью зарастет сорняками, и погибнут все цветы? Те из них, что смогут выжить, будут лишь маленькими точками в этом заросшем зеленью участке. А что будет с домом, когда дедушки не станет? А к кому сюда можно будет приезжать? Да и будет ли кто-топриезжать? Скорее всего, родители заколотят окна, запрут все двери и будут приезжатьлишь для того, чтобы возиться в огороде.

От этих мыслей у меня помутнело перед глазами. Мне стало так тоскливо, так одиноко. Время так беспощадно. Я не хочу терять и дедушку. Не хочу, чтобы его не стало, какбабушки. Он должен прожить миллион лет и умереть, когда я буду старая. Какаяглупость. Когда умерла прабабушка, чувствовала ли мама ту же боль, что и я сейчас, илиу них все было по-другому, когда внуков и детей была целая толпа? Было ли больнотогда и маме из-за смерти незнакомой мне женщины? Будут ли мои дети представлять, как было больно мне, или для них эта боль будет эфемерной, лишь набором моих слов, чувств и слез?

Прошло много лет, но эта боль все еще не отпускает меня. Я все еще не могу смиритьсяс тем, что бабушки больше нет. Мне все еще верится, что она куда-то вышла и сейчасзайдет домой и своим громогласным голосом поднимет дедушку на ноги, станетрассказывать какие-то истории, что выведала у других бабушек. А потом она скажет, чтоставит чайник, и через какое-то время мы услышим захлебывающийся свист. Она быподошла ко мне, лежащей на полу, пристально бы посмотрела мне в глаза, и спросилабы сплю ли я, несмотря на то, что лежу с открытыми глазами. Ее золотые горошинкисережки сверкнули бы в лучах солнца. Она засмеется своей гениальной шутке своимзаразительным смехом, из-за которого искренне засмеюсь даже я. Она не умерла, нет, нет. Такого не может быть, просто она вышла и она не умрет никогда.

Мое тело стало дергаться в конвульсиях, и я закрыла лицо руками, горько рыдая. Ярыдаю беззвучно, только иногда всхлипываю, чтобы ненароком не напугать дедушку. Нехочу, чтобы он видел и слышал мою боль.

Мне хочется вернуть ее, мне хочется поговорить с ней, обнять ее и сказать, что люблюее, и что я не хотела, чтобы она умирала тогда, когда я была далеко. Я не знаю, хотелабы я быть с ней в тот момент и держать ее за руку, или все произошло так, как должнобыло, но мне так хочется видеть ее живой. Мне до сих с трудом верится, что мы никогдане увидимся. Даже спустя много лет, как ее нет, я все еще верю, что она войдет, чтопобранит за что-то одной ей известное дедушку, что присядет на свой большой диван исмерит комнату взглядом и повелит мне прибраться. Ее напускная строгость никогдаменя не обижала, я знала, что она играет. Всегда была уверена в том, что бабушка вомне души не чает даже тогда, когда притворяется строгой. Да и дедушку без сомненийона любила, тоже играла, потому что это заставляло дедушку подшучивать над ней, а ейнравились его шутки.

А сейчас ее нет. Больше нет. И за цветами на подоконнике некому следить. И впалисаднике никто не защищает и не ласкает бутоны пионов. Никто уже не скажет: «Беги, беги сюда, смотри какие ландыши красивые! Батюшки! Бывает же такая красота?!» Мнетак хочется быть похожей на нее, такой же доброй, ласковой, веселой, выдумщицей ишутницей. Хочется сохранить в себе, как можно больше ее, чтобы потом показать своимдетям, как мне повезло быть знакомой с нею. Быть знакомой с этой маленькой бабушкой, вечно щеголяющей с ярких разноцветных домашних платьях и халатах, любящейкрасивые сережки, вяжущей искусственные цветы из нитей с блестящими вставками иумиляющейся своей работе. Мне повезло быть внучкой это щедрой женщины, чтоникогда и ни для кого ничего не жалела, и все детство подкупала нас с Максимомконфетой за поцелуй. Иногда мне так не хотелось дарить ей этот самый поцелуй, японимала, что она манипулирует мной, но каждый раз сдавалась и протягивала ейщечку, жадно держа в руках конфету. А она смеялась, заливалась смехом, видя моюреакцию.

«Подари поцелуйчик», – как будто в реальности я услышала голос бабушки, а после негозвонкий смех.

Я задавалась тогда вопросом, почему мама не протестует, ведь бабушка может украстьвсе мои поцелуйчики, и что мне останется? Но мама ничего не говорила, и я знала, чтомогу довериться бабушке в этот раз. Наверное, этих поцелуйчиков еще очень-оченьмного. Как оказалось, нет. Поцелуйчики закончились, когда я выросла, хотя даже вподростковом возрасте, нет-нет, но она все еще время от времени чмокала меня вщечку. А потом поцелуйчики закончились окончательно и некому их дарить.

Лучи солнца сверкнули на потолке комнаты, отразившись от чего-то на улице, и, встрепенувшись, я выглянула в окно в испуге, наблюдая, как перед домом остановиласьнезнакомая мне машина. Кто это к нам пожаловал?

Из машины вышел знакомый мужчина, вслед за ним женщина, а потом Елизар. То былиродители Игоря – дядя Вова и тетя Лиля. Что они здесь делают?

Я быстро протерла лицо, сделала несколько глубоких вдохов, будто они могли освежитьмое лицо и стереть следы моих слез.

– Дедушка, там дядя Вова с тетей Лилей приехали. – Потревожила я сон дедушки, чтомирно сопел в обнимку со своими крупными, как тигры котами.

– Кто? – вырвался из лап сна дедушка и, вскочив, посмотрел в окно. – Вовка? Чтослучилось? – бодро вскочил он с дивана.

Вместе мы выбежали на улицу, встревоженные неожиданным визитом: он сонный и всееще приходящий в мысли, а я с красными носом и глазами. Мы не ждали никаких гостей, да и какие могли быть гости кроме моих родителей, но они в эти выходные не должныбыли приезжать.

– Здравствуйте, дядя Коля! – радостно подошли к дедушке родители Игоря и крестныеЕлизара.

Дедушка, сонный и неожидавшийся визит, медленно просыпаясь, ответил:

– Ах, Вовка, Лиля! Ну, здравствуйте, здравствуйте! Рад видеть вас, как неожиданно!

Родители Игоря и тетя Лиля улыбались, видя сонного и тронутого дедушку.

– Мы вот из Звезды ехали и решили по пути к вам заглянуть. Вы как? – громко говорилатетя Лиля, не зная хорошо ли слышит дедушка.

Дедушка, все еще не совсем проснувшись, не знал, что сказать. Он смущенно с широкойулыбкой, как ребенок, смотрел на гостей и не находил правильных слов.

– Телевизор смотрел, – выдавил нелепо дедушка, при этом его без того широкая улыбкатолько увеличилась. После этой неожиданной фразы он пригласил гостей движениемруки войти в дом.

За спиной своих крестных стоял Елизар и хитро улыбался мне. Что-то подсказываломне, что он был замешан в этом неожиданном визите.

Накрыв на стол, мы оставили дедушку, его крестника дядю Вову и тетю Лилю в гостиной, рассказывающих какие-то бытовые истории, которых дедушке не хватало. Он сиял отрадости, это сложно было не заметить. Он был похож на ребенка, что долго болел и ккоторому вдруг пришли наконец-то друзья спустя много дней одиночества. Я была радаэто видеть.

На улице Елизар заметил мои красные глаза и изменившееся лицо и, не откладывая напотом, сразу же заботливо поинтересовался у меня:

– Что случилось?

– Да так, ничего. – Натянуто улыбнулась я и шмыгнула носом, не желая обнажать своюболь.

– Давай не ври мне. – Махнул рукой Елизар. – Это из-за меня?

– Нет, не из-за тебя. Просто… просто вспомнила бабушку. – Призналась я, чувствуя, какгорло снова начинает сдавливать боль.

Сильнее укутавшись в огромный шерстяной цветастый кардиган, что я купила всеконд-хенде, потому что он напомнил мне бабушку, я попыталась успокоитьподкатывающие слезы. Не хочу сейчас разрыдаться при нем.

Елизар ничего не сказал, просто развернул меня и крепко обнял. Он был рядом, но поневедомой мне причине это только стало катализатором, и я разрыдалась прямо у негона груди. Воспоминания не налетали на меня, я уже не думала с такой горечью обабушке, просто кто-то рядом, тот кому я доверяла, открыл эту заслонку и выпустил всето, что причиняло мне боль внутри. Боль вырвалась наружу, и я дала ей волю. Разрешила боли выйти, чтобы она не скапливалась во мне.

Я рыдала, мое тело дрожало, а он гладил меня по голове, по спине, никак не нарушаяэтот момент своими словами. Я благодарна ему за то, что в этот час моей максимальнойуязвимости он не стал вторгаться в мой мир своими советами или напускными словамио том, что все будет хорошо. Он просто позвонил мне выплакаться, а после добавил, чтоон со мной.

– Спасибо. – Сказала я и высвободилась из его объятий, чтобы немного пройтись.

Небо было чистейшим, без единого облачка. Легкий ветерок трепал наши волосы изаставлял выбившиеся ворсинки на моем свитере трепетать как колоски. Но не смотряна легкий ветерок, солнце припекало и согревало.

– Спасибо, что привез их. – Светло улыбнулась я ему.

– Они сами приехали, я тут ни при чем. – Возмутился Елизар.

– Ну конечно, ври мне тут еще. – Усмехнулась я и легонько ударила его кулаком. – Честно, спасибо. Дедушке не хватает общения с людьми.

Когда мы поднимались к дому спустя час, нам навстречу вышли дядя Вова и дедушка. Они что-то обсуждали, указывая на покосившийся забор. Дедушка разводил руками ивремя от времени махал рукой, будто от чего-то отказывается, но дядя Вова былнепреклонен и в ответ хлопал дедушку по плечу.

– Вот завтра и приедем, что нам тут делов-то. – Сказал дядя Вова, когда мы подошли.

– Да брось ты. – Снова повторил дедушка. – Поднимем еще потом.

– Да зачем же потом, вот завтра и приедем, пока помощники есть. – Кивнул он в нашусторону. – У меня все равно штакетник гниет в огороде после того, как мы в прошломгоду поменяли палисадник. Зимой же свалится забор. Нам не сложно.

На этом и порешали. Завтра ближе к обеду дядя Вова и Елизар обещали приехатьвместе со строительными материалами чинить забор. Я не стала сообщать об этомродителям, чтобы они не примчались из города, несмотря на работу, и сообщу им пофакту. Дедушке было неловко принимать их помощь, он волновался, ему было дажестыдно, что он довел дом до такого состояния, но помощь он все же принял. Я настояла. Нам же лучше, помогут, и не будет скучно, а я утром наготовлю еды. Дедушка ещепомялся и согласился. Остаток дня он провел во дворе, проверяя инструменты ивыметая весь мусор, будто предстоял какой-то праздник. Я бы даже не удивилась еслибы он сам немного подлатал забор, чтобы все не казалось настолько запущенным.

Вместе с Елизаром мы натаскали воды для бани, чтобы завтра не тратить на это время. Я не хотела, чтобы он задерживался из-за этого, но он предложил свою помощь инаотрез отказался меня слушать. Признаюсь, с ним это вышло куда быстрее и проще.

А еще мне было приятно сталкиваться с ним в узком проходе и неловко извиняться илиуступать друг другу дорогу. Мне нравилось слушать, как он мурлыкает какую-то песнюсебе под нос, от чего все вокруг оживилось. Избитый и скучный процесс, во времякоторого я обычно уходила в себя и ничего вокруг не замечала, превратил все в игру. Замногие годы я впервые обратила внимание на яркий коврик в предбаннике, на то, каккрасиво переливается отражение воды на потолке. Я даже услышала, какой сильныйзапах у дубовых веников для бани. А в какой-то момент я вовсе замерла, когда увиделав яркой полоске света медленно опускающиеся чешуйки пыли.

После какое-то время, уставшие и вспотевшие, мы сидели под козырьком крыши вогороде на скамейке, отдыхая.

– Может быть, сегодня снова ко мне? – предложил он спустя какое-то время тишины.

– Прости, сегодня точно нет. – Отказалась я. – Я хочу побыть одна.

Я хотела провести этот вечер с ним, но мне нужно было время подумать, мне нужнопобыть наедине с собой, услышать свой голос, что рядом с ним становился елеслышимым. Да и дедушку накануне такого большого дела мне тоже не хотелосьоставлять одного. Он итак, скорее всего, глаз не сможет сомкнуть ночью, размышляя, чтоеще нужно было прибрать и подготовить. А тут еще и я его оставлю. Но ведь это, скореевсего, последний вечер с Елизаром, мелькнуло в моей голове. Почему бы не провестиего вместе с ним? Нет.

Грустный Елизар оставил меня за час до заката. Я попросила его об этом. Мне хотелосьпосидеть на крыше старого дровяника, где я частенько проводила время в юности. Помню, как мы провели тут все весенние каникулы с Максом. Мы сидели здесь все днинапролет, наблюдая, как приходит весна в поля, овраги. Мы не могли гулять позаснеженным лугам и полям, как зимой, потому что снег проваливался, и оставалосьтолько, как вороны, наблюдать за всем с крыши. Нас не смущал ни моросящий дождь, ниснег, ни солнце. Мы сидели тут, фотографировались, трещали о чем-то не умолкая ни насекунду, боялись, что сегодня-то крыша нас точно не выдержит после бабушкиныхпирогов, и мы приземлимся прямо на дрова. В то время была мода на эти длинныешапки, и у Макса, как раз была такая полосатая, которую он носил даже здесь в деревне. Как давно это было.

Интересно, что бы сказала бабушка, зная о наших с Елизаром разговорах? Чтобы онапосоветовала, если бы сейчас была жива, и я бы не стеснялась говорить с ней о своихотношениях и сердечных переживаниях? Поддержала бы она меня или, напротив, сказала собирать чемоданы и уматывать к Елизару, пока есть такая возможность? Онавсегда хотела, чтобы я вышла замуж, как можно раньше, чтобы увидеть правнуков или, хотя бы, мою свадьбу до своей смерти. Черт с ними с детьми, главное, чтобы увидетьменя в красивом свадебном платье со множеством блестящих штучек. Дедушкавозмущался, что не все такие сороки, как она. Мы смеялись, я закатывала глаза, что мнееще рано, и что бабушке еще жить, да жить, и увидит она мою свадьбу. А она будтооткуда-то знала или просто так совпало, причитала, что до моих двадцати пяти недоживет. Не дожила, да и в двадцать пять я не вышла замуж, да и двадцать пять япрошла уже не один год назад. У бабушки нашлось бы, что мне сказать, нашелся бысовет и ругательства из-за того, что я слишком много думаю и не надо столько думать.

Многие девушки сейчас в моем возрасте, да и старше, все еще одиноки. Я каждый разудивляюсь, когда задумываюсь, как таких потрясающих женщин, как мои подруги, обходит стороной семейная жизнь. Что это за рок судьбы такой? Многие из них были быпервоклассными заботливыми матерями и женами, но по какой-то несправедливостимужчин интересуют совершенно другие женщины. Некоторым из них уже сорок, но онивсе еще одиноки и, хоть я и убеждаю их, что все еще будет, сама слабо верила в своесветлое будущее. Как так происходит? Почему? Неужели мужчины не заинтересованы вобразованных и интересных женщинах? Неужели они действительно думают лишьодним местом? Я никогда не склонна была верить в эти слова, но каждый раз начинаюзадумываться над серьезностью этих слов. Почему судьба так несправедлива схорошими людьми? Почему она одаривает подарками чаще тех людей, что недостойныэтого?

Мой телефон пиликнул в кармане, уведомляя меня о новом входящем сообщении. Ядостала его, наша современная тревожная жизнь не оставила нам другого выхода. Этобыло старое доброе SMS, как будто что-то во времени лопнуло, и оно пропустило этопрошлое в будущее. То был какой-то сбой в программе, потому что это было SMS отМакса, как когда-то давным-давно. Я даже не сразу поверила увиденному, потому чтоSMS нам давно заменили мессенджеры, но сюда они так и не смогли пробраться.

«Привет, старая клуша, я в деревне. Буду завтра в 6:00 у тебя. Пойдем встречатьрассвет. Не проспи, а то вынесу окно. Если прочитала дай знать».