Зак и Яак: Неожиданное Приключение

Глава 1

Был вечер вторника, восемь часов; Зак смотрел новости — как и подобает любому обычному человеку.

Под «обычному» здесь подразумевается, что он устроился в кресле с той тихой торжественностью, с какой исполняют гражданский долг. Его халат — бордовый, с чуть потертыми манжетами — был подпоясан с той небрежностью, что свойственна людям, давно оставившим надежду выглядеть презентабельно. На ногах у него красовались любимые шерстяные тапочки — серые, протертые на мысках так, что это делало их лишь еще более дорогими его сердцу. В одной руке он держал чашку липового чая; от напитка все еще шел пар, а бледно-зеленая поверхность слегка подрагивала при каждом глотке.

— Эх, — произнес он, ни к кому конкретно не обращаясь — разве что к креслу, которое давно научилось не спорить. — Ничто не сравнится с новостями в восемь вечера. Лучший способ быть в курсе событий.

Телевизор пробормотал что-то в знак согласия — начался прогноз погоды, о котором никто не просил.

Короче говоря, это был самый обычный вечер. Из тех, что в грандиозном и равнодушном механизме Вселенной обычно проходят без каких-либо происшествий.

И потому, разумеется, за входной дверью что-то щелкнуло.

Зак замер; чашка с чаем зависла в дюйме от губ. Он склонил голову набок — точно так, как это делает собака, услышав звук на частоте, которая вызывает у нее сомнения.

— Наверное, кот, — сказал он.

На самом деле никакого кота не было. И никогда не было. Но с годами Зак понял: если списывать странные шумы на несуществующего кота, можно избавить себя от необходимости выяснять их причину.

Он едва успел договорить, как входную дверь — его дверь, ту самую, с маленьким латунным молотком в виде лисьей головы, — выбило внутрь с грохотом, напоминавшим близкий удар грома. Дерево разлетелось в щепки. Латунная лиса отлетела и с лязгом ударилась о вешалку. В прихожую, словно кадр из особо агрессивного шоу о ремонте, ворвалось густое облако гипсовой пыли.

Зак встал. Вернее, Зак поднялся из кресла с той медленной, исполненной ужаса грацией, с какой человек наблюдает, как рушится его собственный дом. Половина чая плеснула ему на пальцы. Он этого даже не заметил.

— Ну что ж, — тихо произнес он, глядя на разгромленную прихожую. — Вот и всё.

Среди обломков лежала какая-то фигура. Нечто — или, возможно, некто — ворвалось сквозь дверь и замерло посреди руин, наполовину погребенное под щепками и мелкой серой пылью. Оно не двигалось. Не дышало. Оно просто лежало — так лежат вещи, которые отшвырнули на огромное расстояние и которые еще не решили, стоит ли им продолжать свое существование.

Зак, все еще сжимавший в руке чашку (ведь нужно же соблюдать хоть какие-то приличия), осторожно двинулся вперед. Его тапочки тихо шуршали по половицам. Сердце отбивало сложный ритм — почти джазовый, но всё же не совсем.

— З-здравствуйте... — позвал он тем особым тоном, каким говорят, когда подозревают, что ответ будет крайне неприятным. — Там... там кто-то...

Фигура шевельнулась.

Зак перестал дышать.

Из пыли показалась рука. Затем другая. Впрочем, руками их можно было назвать лишь с натяжкой. Они были слишком симметричными, слишком «выверенными»; их пальцы состояли из сегментов и щелкали, словно детали очень дорогих часов. Под рваной тканью того, что когда-то, вероятно, было пальто, что-то блеснуло. Металл. Гладкий темный металл, ловивший свет в прихожей так, как никогда не блестит живая плоть.

Там, где должен был находиться глаз, вспыхнул и открылся объектив — холодный, синий, слабо светящийся. Зрачок расширился. Сфокусировался. И с пугающим терпением уставился прямо на Зака.

Это был не грабитель. Не пьяница, перепутавший номер дома. И — вопреки всё более отчаянным надеждам Зака — это был не кот.

Это был робот.

Зак смотрел на робота. Робот смотрел на Зака. Где-то на кухне чайник начал очень вежливо закипать.

— О-о, — сказал Зак. — Ясно.

Глава 2

Робот лежал там, где упал — то есть посреди коридора, который еще совсем недавно выглядел вполне пристойно. Его глаза — если их вообще можно было так назвать — были закрыты. Конечности неподвижно замерли. Он напоминал дорогостоящий объект современного искусства, который кто-то уронил с большой высоты и решил не страховать.

Зак подошел ближе.

Ему вовсе не хотелось подходить. Каждая клеточка его тела, облаченного в халат, подсказывала, что разумнее было бы отойти — причем как можно дальше, желательно в соседний округ. Но любопытство — штука коварная, и Зак, несмотря на домашние тапочки, чай с лаймом и привычку смотреть новости в восемь вечера, в глубине души был человеком любопытным.

— Эй! — крикнул он.

Голос прозвучал выше, чем ему хотелось бы. Чашка застучала о блюдце — хотя никакого блюдца не было, только дрожащая рука, из-за чего стук казался еще более неприятным.

Робот не отозвался. Он лежал с тем глубоким безразличием, какое свойственно предмету, никогда не знавшему тревог по поводу ипотеки или визита к стоматологу.

— Это просто нелепо, — сказал Зак.

Он сказал это роботу. Сказал коридору. Сказал — в общем и целом — Вселенной, которой вздумалось прервать его вечерние новости появлением некоего механического человека и которая до сих пор даже не соизволила извиниться.

Вселенная тоже промолчала.

Зак очень осторожно поставил чашку на пол — словно укладывал крошечный хрупкий осколок своей прежней жизни. Затем он наклонился (колени привычно запротестовали) и протянул руку к роботу. Медленно. Осторожно. Так тянутся к спящей собаке, когда не совсем уверен, к какой породе она относится.

Кончик пальца приблизился. На дюйм. На полдюйма. Металл поблескивал в свете коридорной лампы — холодный, гладкий и совершенно неподвижный.

Он не стал прикасаться.

В этом не было нужды. Глаза робота распахнулись с щелчком, напоминающим звук затвора камеры — широко раскрытые, сияющие ярко-синим светом, — а корпус резко выпрямился одним пугающим механическим движением. Никакой сонливости, никакого медленного пробуждения. Мгновение назад это была груда металла на полу, а теперь — фигура высотой добрых семь футов, уставившаяся на Зака с тем самым бесстрастным, терпеливым выражением, какое бывает на фотографиях в паспорте.

Зак попятился. Каблук зацепился за край ковра. Он замахал руками — в любой другой ситуации это выглядело бы комично. Он едва не рухнул навзничь, и лишь стена — надежная, прочная, еще не взорванная стена — удержала его на ногах.

Несколько секунд они оба оставались неподвижны.

Робот смотрел на Зака. Зак смотрел на робота. Где-то на кухне капал кран. Снаружи собака тявкнула в пустоту, но тут же передумала.

Затем робот открыл рот. Металлическая челюсть откинулась с тихим, четким щелчком, и откуда-то из глубины хромированной груди раздался голос — спокойный, вежливый, с легкой ноткой извинения; так мог бы говорить человек, внезапно осознавший, что встал не в ту очередь на почте.

— О, кажется, я ошибся домом. До свидания.

Он развернулся на месте. Подошел к тому, что осталось от входной двери, осторожно перешагнул через щепки и латунный дверной молоток в виде лисьей головы и исчез на улице, даже не оглянувшись.

Зак остался стоять в одиночестве посреди разрушенной прихожей.

Он смотрел на пустое место, где раньше была дверь. Смотрел на ночной воздух, врывающийся в проем, где прежде было дерево. Смотрел на аккуратные, «вежливые» следы на гипсовой пыли, которая уже начинала оседать.

Он опустил взгляд. Чай остыл.

Глава 3

Воздух в гостиной был густым от пыли; она плыла в вечернем свете с безмятежной уверенностью существа, которое бесцеремонно выбили из ковра и которое теперь наслаждалось своим «повышением».

Запыленные лучи света прорезали хаос обломков и падали на входную дверь — или на то, что еще совсем недавно, и весьма энергично, ею было.

Зак стоял посреди всего этого, разинув рот, пока его разум — как это свойственно разуму вообще — пытался классифицировать происходящее как нечто более разумное. Наконец, до него дошло.

— Что? — произнес он. — Он только что сказал, что ошибся домом?

Он сделал два шага к выходу, затем остановился и оглянулся: на телевизор, который с бесстыдной бодростью вещал о завтрашней погоде, и на дверной проем, который теперь напоминал скорее руины, чем вход.

— Бред какой-то, — сказал Зак.

О том, насколько абсурдной казалась ему эта ситуация, лучше всего свидетельствует тот факт, что он все равно вышел на улицу.

Он перешагнул через обломки и шагнул в вечер, оставив чашку на полу гостиной — где она, будучи фарфоровой и, следовательно, терпеливой, будет ждать его гораздо дольше, чем он того заслуживал.

Он успел сделать всего четыре шага.

— О, погоди, — сказал он и вернулся в свой разрушенный дом с невозмутимостью человека, который уж точно ничего не забыл.

— Чуть не забыл.

Кажется недооценил ситуацию. Он взял чашку, осмотрел ее на предмет сколов и снова вышел — на этот раз во всеоружии, перешагивая через остатки входной двери с чашкой в руке; и это было, пожалуй, самым разумным поступком, совершенным кем-либо за весь вечер.

Глава 4

Зак стоял на том, что осталось от его крыльца, с чашкой чая в руке; халат и тапочки по-прежнему служили ему надежным щитом, отделяющим от будущего — как, впрочем, и всегда.

Он оглядел свой район. Район был огромным и внушительным. Хотя, если уж быть точным в определениях, районом он вовсе не был.

Там, где должны были стоять здания, вместо них возвышались огромные аккумуляторные батареи, громко гудящие с уверенностью, свойственной вещам, которые знают о своей незаменимости. Они питали станции, обеспечивавшие энергией городскую сеть и бесчисленные заводы — которые, насколько можно было судить, производили лишь новые заводы. А на месте парков и памятников теперь возвышались на фоне вечернего неба гигантские транзисторы с эмиттерами и коллекторами размером с небоскреб. В конце концов, памятники лишь символизировали что-то, тогда как эмиттер реально работал. Город пошел на этот обмен много лет назад и ни разу не оглянулся назад — отчасти потому, что для взгляда назад нужно было развернуться, а город больше ни ради чего не разворачивается.

В последнее время транзисторы к тому же начали плодиться в рамках масштабной городской программы по замене старых добрых резисторов. Об этом новшестве в присутствии Зака лучше было помалкивать, ибо у него имелось на этот счет свое мнение. Резистор, по его убеждению, был честным устройством: он делал свое дело, ничего не требовал и никогда не пытался стать транзистором. Город называл новинки прогрессом. Зак называл их тем, чем они были на самом деле: очередной напастью, с которой приходилось мириться.

«Что мы, простые люди, можем поделать? — неизменно говорил он, вздыхая так, как умел вздыхать лишь человек, оттачивавший это мастерство десятилетиями. — Нам остается только смириться».

Так он сказал и сейчас, обращаясь в пустоту, и пустота, как обычно, не возражала.

Что же касается людей, то они жили под землей — в капсулах, выстроенных в ряды, тянувшиеся на многие мили; каждая капсула была точной копией соседней, что избавляло всех от необходимости быть индивидуальностями. Каждая капсула была оснащена безлимитным Wi-Fi и системой автоматического синтеза пищи — двумя главными столпами современного благополучия. Именно благодаря им цивилизацию удалось убедить уйти под землю, где она счастливо и обосновалась.

Такое положение дел устраивало абсолютно всех. Почти.

Этим «почти» был Зак. Как ему удалось сохранить настоящий дом — стоящий на земле, с крышей, вопиюще нарушающий работу множества алгоритмов, — правительство давно перестало задаваться вопросом. Считалось, что ответ на него когда-то был занесен в архив, а документы, погребенные в такой глубине, заслуживают покоя. Известно было лишь одно: дом Зака был полон деревянных вещей. Стулья, столы, шкафы — артефакты пятисотлетней давности, прочные, как в день их создания, и вдвое более самобытные — и никакой неограниченный доступ, никакой нецензурированный ИИ, даже Гроп, не могли заставить его расстаться даже с занозой. Стоит заметить, что Гроп был готов к общению в любое время суток — без фильтров, без тормозов и всегда открытый к обсуждению любых тем; именно поэтому Зак никогда с ним не разговаривал. ИИ без цензуры, по его мнению, внушают крайнее подозрение.

Самой большой ценностью была входная дверь — крепкая, деревянная и до самого сегодняшнего вечера — предмет особой гордости на всей поверхности земли.

Вы уже знаете, что с ней сталось. Робот выстучал свое появление из ночной тьмы, сделал заявление и двинулся дальше; где-то там, в стороне транзисторных полей.

Человек может смириться с батарейками. Он может терпеть транзисторы, капсулы, синтезированные обеды и Гропа. Но мог ли он стерпеть, чтобы робот вторгся в его дом и уничтожил его добротную деревянную дверь?

Видимо, нет.

Прошу прощения.

Видимо, да.

Зак только что передумал.

Глава 5

Haythem Maatouk presents

Хэйтем Матук представляет

In association with Kinopero Studio

Совместно со студией "Киноперо"

Зак и Яак

________________

Глава 5

Ночь, проникшая в дом через проем, где раньше была входная дверь, провела предрассветные часы, бродя по гостиной и осматривая обломки, а затем удалилась, когда ей вздумалось; к восьми часам Зак перестал ждать и начал размышлять. Итогом размышлений стал план, и план был таков: если робот не желает приходить к нему само, он сам выйдет ему навстречу. Он обдумывал этот план за второй чашкой чая и не находил в нем изъянов — что, как скажет вам любой стратег, обычно служит признаком того, что человек просто перестал искать недостатки.

В половине девятого он вышел из дома — разумеется, с чашкой чая в руке, — навстречу утру, возвышавшемуся над ним со всех сторон. Он огляделся. Там, где недавно открывался жилой квартал, теперь высились гигантские серые транзисторы, уходящие в дымку с тем тихим снисхождением, какое свойственно предметам, давным-давно вытеснившим прежний горизонт и считающим свое новое положение незыблемым.

— Что ж, — произнес Зак, втягивая носом воздух, пахнущий озоном, нагретым металлом и прогрессом, — похоже, других домов здесь больше нет...

У него под ногами, вровень с землей, в лучах утренных поблескивал металлический люк. На его крышке — отполированной и сияющей, словно самый жизнерадостный предмет в радиусе сорока километров, — красовалась надпись, выполненная в духе корпоративного оптимизма:

НАСЛАЖДАЙТЕСЬ НЕФИЛЬТРОВАННЫМ ГРОПОМ!

— Ну что ж, — сказал Зак, обращаясь к люку, — я и здесь, наверху, вполне наслаждаюсь жизнью.

Он снова потянул носом воздух — на сей раз с явной гордостью и удовлетворением: так вдыхает человек, у которого наверху хранится мебель пятивековой давности и который ничуть не намерен за это извиняться.

— Чудесный день для прогулки! — возвестил он, обращаясь к улице. — Солнце! Небо! Птицы!

Улица отказалась подтвердить наличие всего вышеперечисленного. Вместо этого она предложила следующее: он шел по призрачной улице — улице лишь в том смысле, в каком его район был районом, — мимо спиралевидных транзисторов, кубических резисторов и цилиндрических батарей, расставленных с тем же муниципальным размахом, что и экспонаты на выставке цветов. Солнца не было; Там, где должно было сиять солнце, повисла плотная сероватая пелена тумана, а под ней над резисторами клубилось тусклое марево искусственного света — словно извинение, сокращенное ради краткости. Птиц не было. Зато были дроны: летающие камеры-шпионы, дрейфующие между башнями и фиксирующие каждый шаг — несомненно, ради же безопасности, или, по крайней мере, ради чьей-то еще. Несколько камер замирали в воздухе, словно беря на заметку; Заку это показалось грубостью со стороны незнакомца, а со временем стало казаться чем-то гораздо худшим, чем просто грубость.

Он только что решил, что туман придает этому месту особую атмосферу, как на горизонте возник силуэт. Он замер на месте.

Он узнал этот силуэт. Тот самый незваный гость: робот, которого он искал целый час, шагал прямо по середине улицы с той законной уверенностью, какая бывает у машины, никогда не слышавшей о переходе дороги в неположенном месте.

Не раздумывая — или, точнее, не медля (сомнения остались дома), — Зак устремился к нему, двигаясь так быстро, как позволяла чашка чая, которую он нес, стараясь не расплескать. Получилось бодрое, но шаткое шествие, местами даже героическое.

— Эй! — крикнул он. — Стойте!

Робот не остановился.

Зак сократил дистанцию — пятьдесят метров, затем двадцать, десять — и пустил в ход тяжелую артиллерию английской вежливости.

— Прошу прощения! — сказал он. — Сэр... Мистер Робот — вы проникли в мой дом, и мне нужно увидеть ваш идентификационный номер.

Никакой реакции. Он уже прошел все ступени английской вежливости — «Эй», «Прошу прощения», «Сэр», «Мистер Робот», — а машина проигнорировала каждую из них. Оставался лишь один, последний уровень.

— Я вызываю полицию, — предупредил он. — Если вы не назовете свой номер и имя производителя, я именно так и поступлю... Вы модель «Yai»? «Grop»? «Goobl»? «Gwini»? Китайская модель?

Робот продолжал идти. Ни один сервопривод не дрогнул. Похоже, попытки угадать производитель срабатывали не лучше, чем вежливость.

Тогда Зак выпрямился во весь рост — не выпуская из рук чашку — и прибег к единственному аргументу, который еще ни разу не подводил в споре с машиной.

— Считаю до трех, — сказал он. — Три... два...

Он вел обратный счет, руководствуясь здравым смыслом: машины, как и налоговые инспекции, лучше реагируют на цифры, чем на доводы.

Робот так и остановился.

Он повернулся — медленно, под тихое жужжание далеких шестерен, — и уставился на Зака двумя тусклыми, мигающими голубыми «глазами».

— Это засекречено! — произнес он.

Затем робот развернулся и зашагал дальше с прежней скоростью, словно вопрос был решен ко всеобщему удовлетворению — что, в каком-то смысле, так и было. Теперь на двоих у них имелись полная чашка чая и одна совершенно секретная тайна, и было совершенно неясно, что из этого с большей вероятностью может пролиться.