Захар Горыныч

Былина 1, в коей...

…о дружине княжеской верной, лихой поется, о подвиге первом богатыря храброго, Захара Горыныча, да о пожаре великом, в котором витязь сей прозвище свое и получил

Утро только занимается. Солнышко краешек малый из-за кромки леса кажет, заспанное по времени раннему. Петухи только-только вторую песню спели, а подворье княжеское давно уж не спит. Не пристало добрым молодцам, да красным девицам валяться-залеживаться, в постели бока греть.

Так нас дядька Всеволод, старшина наш, поучал то и дело. Дескать, леность не по душе богам нашим пресветлым и князю великому заодно. Да только себя я молодцем добрым уж точно не считал. Скорее уж злым. А оттого и поваляться, подушку подавить лишнюю лучинку, а то и парочку, не прочь всегда был. Только в гриднице не заспишься - прочие витязи спозаранку подрываются, топают, шумят, силушкой (и не только ею) меряются. Кто на смену, кто на тренировку, а кто за кухарками ухлестывать.

— Заха-а-а-а-ар! - затрубил густым басом на все подворье дядька. Глотка луженая, как завопит - так и мертвые в Нави услышат.

“Нипочем не встану!” - малодушно подумал я, зарываясь поглубже в ароматное, свежее сено. Из общей спальни нашей я будто бы по нужде малой удрал, да и в конюшне затерялся. Спать-почивать уж больно хотелось!

— Заха-а-а-а-а-ар!

“Ну что ему неймется-то?! И ведь не отстанет…”

Вздохнул я, из стога вылез, и медленно, нога за ногу, навстречу дядьке поплелся. Он как меня заметил, так за ухо сразу - цап, и не важно, что ему для этого надо руку уж над головой задирать. Как с детства привык, так до сих пор и хватается.

— Я тебя зову-зову, а ты отлыниваешь, голова твоя дубовая! Вот в отставку меня князь отправит - долго другой старшина тебя, лентяя эдакого, терпеть станет?!

— Да я-то что? Ай! Дядька, ухо больно выкручиваешь!

— Это я еще мало тебе, шалопаю накрутил! Вот пошлю на конюшню, пару плетей по спине прописать, чтобы разум прочистился!

Не пошлет. Мамка моя - сеструха его младшая - шкуру с него спустит. И ничего, что она на пяток годков младше - сурова так, что с ней даже я спорить опасаюсь. А дядька у меня добрый, хоть и горланистый. Будь я князем, ни за что такого бы отрядом дружинным командовать не поставил, уж больно он честен да мягок. А впрочем, другие-то богатыри его уважают… Может, и поставил бы.

Крутанул меня ещё раз за ухо Всеволод, да и отпустил. Я пострадамшую часть тела потер и вздохнул.

— И что ж мне с тобой делать-то, горе луковое? - Бороду почесал дядька, мрачным взглядом меня окидывая.

Что ж поделать, коли не дружинник я по нраву своему? Хоть меня к делу и приставили, а нет во мне желания за княжичевы пожелания ратиться. Сам бы ни за что в дружину не пошёл, да мамка настояла. Дескать, я так в люди выбьюсь, как дядька, подвигами себя покрою знатными, женушку найду… А мне, если совсем уж честно, и задарма этого всего не надо! И подвиги, и женушка… Тьфу!

Лучше б я в поле коней пас! Деньгу, конечно, за труд такой грязный не дают, зато кормят. А ещё я лошадушек очень люблю, фыркают они смешно, и глаза у них умные. И спать в сене можно сколько душеньке моей угодно. А спать я люблю, природа у меня такая.

— Может, я того, конюшни почищу? - навострил лыжи обратно к любимицам своим я. - Воды да сена задам, кобылок обихожу…

— Э, нет! - план мой хитрый сразу дядька раскусил. - Что я, знаю тебя плохо, что ли?! Опять в сено спать завалишься! Что ж ты спишь-то все и спишь, змей настоящий, а не человек!

Мурашки по загривку моему побежали табуном, спина бы взмокла, если б могла. Не говорила мамка никому правды всей обо мне, дядька знать не мог, иначе по честности своей и в верности князю, зарубил бы.

— Мне во снах откровения божественные являются! - схохмил я, страх стараясь не показывать.

— Угу, как получше подушку взбивать, - усмехнулся дядька, и у меня от сердца отлегло. Не знает, просто брякнул в укор мне.

А что ж я могу, если и вправду, змей я? Таким уж уродился, матушка говорила - в папку моего проклятущего пошёл. А змеев у нас не любят. Да и я сам, если честно, к роду своему тепла особого не питаю. Жадные, да ленивые (правда, я и сам такой, так что чья б корова мычала…), только и знают, что овец и коров таскать, да девок красных хватать и в логова свои тащить. Хотя, конечно, силушкой не обделенные, да и в человечьей шкуре на морду лица красивые, а уж когда в своем змеевом облике по небу летают - страх берет. Даже меня берет, хоть я огня и не опасаюсь, голыми руками угли могу разгребать и даже не поморщусь.

— Вот что, - решился старшина. - В дозор пойдешь.

В другой момент я бы заныл, дескать, за что меня так родной дядька не любит. Дозор - дело самое неблагодарное, сапогами казёнными грязь вокруг Красенграда стольного месить, врага высматривать. А если ещё и дождь пойдёт… Мне как змею поганому, в дождь хоть умри, спать хочется, и ноги еле шевелятся. Но сейчас страшновато было с Всеволодом лаяться - а ну как догадается, отчего его племяш поспать не дурак, и в погоду холодную вечно вялый, как ящерица какая. Оттого и кивнул недовольно, в спор не полез.

— Ладно уж, так и быть. Пойду. Только ты это… Второго мне дай.

А то одному страшновато. Ворогов у нас почитай и нет, мир надежный с соседними княжествами держится, змеев да прочую дрянь загадочную от границ надежно отогнали, да только мало ли какой тать завелся? Грабители там всякие, или лазутчики… Или леший вылезет, а то и посыльный Кощея поганого… С лешим-то я договорюсь, пакость всякая магическая завсегда язык общий найдет… Да только все одно страшновато! Ну его, в компании надежнее!

— Дам, дам, куда ж ты денешься, - хмыкнул дядька. - А то во поле выйдешь, да и закемаришь. Вот тебе и дозор, дядька Всеволод. Борис! Сюды топай!

Притопал Борис. На что я парень плечистый - папкина кровь знать о себе дает - и то на голову ниже, а дядька мой только до груди этому здоровяку и дотягивается, и то, в прыжке. Но в башке - звонко, как в колоколе, все в рост ушло, на разум ничего не осталось.

— Звал, старший?

— Звал, звал. В дозор пойдёшь, с Захаром вот.

— Лады, - Борис кивнул.

Я тоже киваю - повезло так повезло! Борис парень беззлобный, а главное, на любую чушь ведется и на чары мои змейские податливый очень. Я не я буду, если не зачарую его, пристрою дозором ходить, а сам в кусты какие-нибудь залягу спать-почивать под защитою борискиной. И уютно, и безопасно, и дядька про то не узнает. Вот так и удача!

Дядька на меня покосился, вздохнул тяжело - кажется, все по моей морде довольной прочитал - рукой махнул.

— Вон пошли, ротозеи! Эх, богатыри не вы…

Прихватили мы с Борисом копья долгомерные, и пошли грязь-распутицу весеннюю месить. Я только в гридницу заскочил ненадолго, прихватил узелок малый.

Прошли мы через Красенград насквозь - через площадь, где ярмарка каждую семидневицу гуляет, по улочкам узким, мимо стражи на воротах…

Те на нас глянули и носами начали крутить. Еще бы, мы из дружины, а они - городские, для наших они - как дети малые, никто слова доброго не скажет. Никто - кроме меня. Я-то хитрый. Пусть знают, что хоть кто-то из дружинников их уважает, и этот кто-то - я.

— Здорова, братишки! - Рукой им помахал я.

— И ты здрав будь, коль не шутишь, - переглянувшись, отвечают. Удивились. Новенькие, видать, прежде их не видал.

— Как служба служится?

— Стоим на страже день и ночь, только и успеваем, что от ворогов град наш стольный боронить, - один ус еле пробивающийся начинает крутить, другой грудь выпятил.

Молодняк… Пусть знают мою доброту. Не зря ж говорят - ласковое слово и кошке приятно. А у этих точно, в башке поменьше, чем у Мурки моей - кошки дворовой, княжеской, которую я прикармливаю. А значит и слова им нужны поглупее, да похрабрее.

— Сразу видно - только благодаря таким, как вы, богатырям, город наш спит спокойно! Ладно, идтить нам пора, а вы стойте смело и честно, от вас же град наш красный зависит!

Распушились оба, на меня, как на батьку родного смотрят.

— Рады служить! - Рявкнули оба, вытянулись по струнке, только что ладони ко лбу не прикладывают, чтобы внимательнее врагов высматривать. Ухмыльнулся я про себя, Борису махнул и по дороге в лес, который столицу окружает, углубился.

Пару лучинок походили по дорогам прилежащим, а потом я узелок развязал, и Борису предлагаю угощение. А у меня там медок в тряпочке, хлеба кусок большущий и сыра немного. На кухне утащил, когда кухарка отвернулась. Даже не знал тогда, зачем тащу. Змеиная природа, небось, взыграла…

— Перекусим, Бориска?

— А не рановато ли? - Засомневался здоровяк, слюну сглатывая и на угощение косясь. - Солнце еще в самый пик не взошло…

— Дак, с животами полными дозорничать, чай, приятнее! - Хитренько подсказал я.

— А и то верно, - степенно кивнул спутник мой, одной рукой бревнышко такое, столетнее, подхватывая и около дорожки укладывая, чтобы сидеть удобнее было. Челюсть я подобрал - такое даже мне не по силушкам - отдал ему узелочек с угощением и так, ненавязчиво мяукнул.

— Садись, закусывай, Бориска. Я до ручейка и обратно, водички нам черпну, чтобы было чем запить.

— Дело, - соглашается со мной здоровяк, а мне только этого и надо.

Я, хоть и змей не ахти какой могучий, но на воде поворожить для меня - дело пустячное. Шепну над бурдюком, дескать, я с тобою весь день ходил, Бориска, и уму-разуму тебя учил - и будет верить дружинник. А я в кусты залягу, в листья зароюсь и посплю до заката, под надежной борискиной защитой.

Отошел я к ключу с водой свежей, родниковой. Сам напился, морду свою умыл, в отражение глянул. А хорош! Волосы чернявые, глаза зеленые, смазливые, нос с горбинкой, шрам героический бровь пересекает. Это я в детстве с собакой подрался - не любят меня шавки, чуют змеиную натуру, брешут, кинуться норовят… Собак - в отличие от кошек и лошадушек разлюбезных - не люблю и в жисть ни куска вкусного не дам. Даже кости, если потребуется, сам сгрызу. Разве что, один недостаток - борода не растет, даже усов нет. Ну дак, у всех змеев, почитай, так.

Черпнул я воды, шепнул над ней, что задумал, и обратно повернул. Да только не дошел. Запашок опасный, дурной по подлеску стелется, пеплом воздух пахнет… Туману сойти уж пора, а он только сильнее ползет, сквозь кусты пробивается… Да только не туман то, а дым!

— Заха-а-а-ар!

Уронил я бурдюк, кинулся. Не на зов, конечно, больно мне этот Борис сдался. Сам смоется, если жить захочет. Да только в пожар мне попадать никак нельзя! Сразу видно станет, что огонь мне нипочем, даже волосы не курчавятся. А со змеями у нас в царстве-государстве разговор короткий - на уши и на плаху.

— Пожа-а-а-а-ар! - Между тем Борис надрывается. Кусты трещат, как медведь ломится, я только и успел, что отпрыгнуть, когда он мне навстречу вывалился. — Захарка! Я уж думал, ты не слышишь! Пожар! Тушить надо!

Плюнул я с досады. Вот дурак! Один я бы точно смылся, в город понесся бы всем сообщать, а там пусть другие дружинники своими шеями рискуют. А с таким хвостом…

— Вдвоем не потушим, в город надо, - попытался все-таки убедить Бориску я.

— Хоть узнать надо, с какой стороны пламя идет, - уперся он.

“И откуда оно тут взялось…” - подумал я, и почуял, как по спине холодок пробежал. Весна, сырость такая - а тут вдруг пожар. Подпалили, зуб готов дать. Значит, не так уж и мало ворогов у княжества нашего. Непонятно, только, насколько опасны вороги те. Да только кем бы ни были - а все одно, скверно!

— Ладно, но в самый жар не полезем, - махнул рукой я.

Не то, чтобы мне хотелось, но в крайнем случае мне-то огонь точно ничего не сделает. Да и знать, что случилось, не помешало бы. Может, тати это мелкие, которые решили поразбойничать. Али купцы какие-то глупые, которые за собой костры не тушат. Огонь перунов вдруг в куст какой сухой (хотя откуда у нас тут сухость, коли ноги по щиколотку в грязи вязнут?) ударил. Ну или вороги иностранные - хуже этого судьбинушки не придумать!

Но мыслями своими с Борисом я не делюсь, кивнул ему только покровительственно и добавил:

— Только поосторожнее быть надо… А то коли мы с опасностью смертельной столкнемся, да не выкарабкаемся - кто дружине всю правду-матку расскажет?

Обрадовался Бориска словам моим об опасности. Давно ему погеройствовать хотелось. Батя его в свое время знаменитым богатырем был, самолично на орды вражеские ходил, упырей да вурдалаков рубил, даже, говорят, змея одного выстрелом метким сбил. А сынишка у него силушки немерянной, да только все никак не складывалось с подвигами. Потому что для подвигов мозги нужны, а у него с этим тяжко.

Побежали мы на запах гари. Я осторожненько через кусты прыгаю, а этот как кабан ломится. Конечно, вперед он вырвался. Я ж не дурак, вперед всех в сторону опасности явной бечь! Доскакали, нашли. Издалека слышно, как пламя гудит, ревет, деревья, как лучины пожирает. Поздно тут тушить, пожрет весь лес пламя…

— Ну что, отыскали? - Ехидно огрызнулся на Бориску я. - Теперь-то можно и в город?

— Да-а-а-а… - Попятился напарник мой. - Тут вдвоем не совладать, только сами погорим.

Развернулись - и обратно, ноги в руки, да так, что ветер в ушах свищет. А огонь на пятки наступает, справа язык вынырнул, бока нам жаром лизнул, слева… Бориска еще быстрее припустил, подвывает от страха. Я зубы сжал, дыхание экономлю. Огонь огнем - а дымом и я надышаться до одури могу. Рухнуло вдруг дерево, пламенем объятое, да так, что прям поперек пути моего, на Бориса. Тот кубарем откатиться попытался, да только ему все равно ногу прищемило поленом поваленным.

— Заха-а-а-а-ар!

“Ни за что”, - малодушно подумал я. - “А то одежа вся сгорит, а я без единого ожога, что в городе подумают?! Сразу все поймут!”.

Да только судьбинушка - она завсегда надо мной посмеяться горазда. Прыгнул я через бревно поваленное, а из-за дыма расстояние не рассчитал. Ногой за ствол зацепился, замахал руками, за пылающие ветки цепляясь, и сам рухнул, и бревно случайно толкнул, да так сильно, что оно возьми да покатись в сторону. Не крепко лежало, видать. Бориска вскочил, на ногу ушибленную еле-еле опираясь.

— Ох, спасибо тебе, Захарка! Я уж думал, ты испугаешься, а ты вон какой, не побоялся в самое пламя за мной прыгнуть!

— Друзей в беде не бросаем, - только и смог выдавить я, и рукой махнул. - Да только… Кхе-кхе… Коли не поторопимся, уже нас обоих спасать придется!

И дальше поковыляли. К городу выбрели, руками машем, а нам навстречу уже отряд дружинников скачет, во главе с дядькой, за ними телега с бочкой огромной дребезжит. Тушить едут.

— Дым на горизонте увидали! - кричит он, а мне завыть от обиды хочется. Слишком уж я хорошо старшину нашего знаю. - Захар, Борис, живо в седла и показывайте, откуда пламя идет, пламя останавливать будем!

— Там не потушить, там так огонь гуляет, что…

— А тебя, Захар, не спрашивают! - отрезал дядька, и рукой махнул. Один дружинник меня поперек туловища ухватил и на круп своей кобыле забросил. Другой Борису руку протягивает, а тот, как птица с перебитым крылом, прыгает, залезть пытается, да от боли так ругается, что уши в трубочку заворачиваются.

— Э, старший, да у него нога переломана, его в город надо.

— Так отвези! А нам Захар дорогу покажет, и одного его хватит!

Приуныл я, надеялся, что удастся на Бориса задачу путь указывать свалить. Не вышло. Подстегнули коней и помчались.

Я трясся сзади одного из витязей - кажись, Язмира - и напряженно думал, как мне выкрутиться.

Соскочить не выйдет, а значит надо срочно что-то придумывать…

— Стой, дядька! - Заорал я так, что Язмир аж подпрыгнул, чуть не свалился кулем под копыта Милославы. Старшина голову повернул и нахмурился.

— Чего орешь?!

— Не к огню нам надо, а к старому руслу! Разметаем камни - и пусть река по старому течет, огонь она остановит, чтобы к городу пламя не вышло!

Просветлело чело дядьки, плеткой махнул.

— Сворачиваем, братцы! Сделаем, как Захар придумал!

Повернули, а воздух уже горячий, да гарью пахнет. Вылетели к заваленному старому руслу, и взялись дружно. Копьями упираемся, топориками разгребаем землю, руками толкаем… А огонь все ближе и ближе подбирается.

Я изо всех сил, до седьмого пота с остальными пахал - не людей жалко было. Лошади испуганно копытами роют, ржут - если пламя не остановить, бедные мои любимые лошадушки все погорят!

Совсем близко уж пламя, не успеем, большущий камень застрял, как пробка в бочке.

— Эх, раззудись плечо, размахнись рука, подналяжем, парни! - Подбадривает дядька, сам упирается, остальные витязи пыхтят, а я вижу, даже с моею силой змеевой не удастся с берегов столкнуть, от жара уже волосы у богатырей курчавятся, кожа скрипит.

И не придумал я ничего умного - но очень уж не хотелось лошадушек в беде бросать, да и в городе у меня мамка живет. А если пламя дотудова дойдет - все, поминай, как звали. Да и дядьку жалко…

Так что прыгнул в реку ледяную, ногами в дно илистое уперся… Сапоги порвал к бесам - лапы змеиные выпустил, вода все скроет. Лишь бы никто не всматривался сильно - а то вдруг где чешуя блеснет или кто еще чего неправильное заметит?

Уперся я посильнее, поднатужился, и как толкну со всей силы своей змеиной! Вылетел камень застрявший, открылось новое русло, ринулась вода в ложбинку, меня вместе с потоком затянуло, понесло вместе с камушками мелкими, я барахтаюсь, выгрести пытаюсь - а холод водяной меня душит, так что глаза закрываются, руки-ноги тяжелеют!

Голова только трезвая, чистая - понимаю, что вылезать надо, выплывать изо последних моих сил, а куда лезть-то? На тот бережок, по которому богатыри поедут, меня отыскивая? Найти-то найдут - всего замершего и спящего сном непробудным. А каждому понятно, что если добрый молодец после купания в прохладной водице без сознания, как девка малахольная падает - не молодец он, а змей мерзкий. Даже будить не будут, сонному голову снесут. А у меня еще и лапы змеиные из под рубахи торчат, хвост сзади извивается…

Значит, выбор у меня один - к пламенному берегу выбираться, где пожар гуляет. Там хоть согреюсь после купания, не упаду без сил от холода, а что одежда погорит - так из двух зол меньшее выбирают!

Погреб, вылез, отряхнулся. Всего трясет, кожа вся зачешуилась, волосы дыбом встали. Пламя вокруг гудит, греет - только это и радует. Пару минуток посидел, погрелся, лапы свои задние обратно людскими сделал, и побрел через огонь обратно к устью речки новой. Иду-бреду я через пламя, босыми ногами камешки подбиваю, вокруг пламя завывает, кусты пылают, деревья падают, а мне все нипочем, только одежда лохмотьями опадает.

Влип - так влип. Как дядьке и остальным одежду сгоревшую объяснять буду?

И вдруг слышу - коня ржание. Жалобное такое, как будто плачет, на помощь зовет, безнадежно так, аж подвывает от ужаса. Бросился я, значит, на звук, теперь уж все равно, одежду попортил, сапоги порвал… А лошадку незнакомую жалко - хоть плачь!

Выскочил на поляну, а там кобылка красивая, в упряжи роскошной, в седле парень какой-то болтается, дымом явно надышался, без сознания повис на шее своей красавицы лошадки. Пламенем вся полянка окружена, а через просеку узкую - речка, от которой мы отвилку пустили. Совсем рядом со спасением своим кобылка бьется, выбраться не может, а огонь уж к ней подбирается.

— Ах ты, какая красавица! - Восхитился я. - Не бойся, лошадушка, я тебя спасу! За мной иди, выведу куда надо!

За уздцы ее схватил, и за собой потащил. Зверь сам через огонь не прыгнет, даже если видит, что за ним спасение ждет, а я провести смогу. Лошадь руку сильную почуяла, помчалась за мной следом, испуганно визжит, когда слева и справа языки пламени ее шерсть курчавят. Выдернул я ее из огня, вместе вдвоем в воду грудью врезались, лошадка быстро копытами заработала, фыркает, плывет изо всех сил к берегу безопасному, я в ее гриву вцепился, рядом кое-как гребу. Перебрались на другую сторону реки, через камыши полезли… Пока по илу ползли, извазюкался весь, как порося.

Вот и погрелся! С чего начали - тем и закончили, трясусь, дрожу от холода! Но хотя бы лошадку спас… А она чует во мне спасителя, ластится, мордой в плечо тыкается, в глаза благодарно заглядывает…

Тут со спины белой красавицы кашель сдавленный раздался, паренек задергался. Надо же, живой! А я про него совсем забыл… Грязный весь, как свин, в пыли и гари, волосы дыбом, но костюм богатый… Видал я его где-то, но в таком виде, будто мавр какой из дальних степей выбрел, не смог признать.

— Эй, молодец! - Я его подергал за штанину. - Ты молодец добрый али злой?

— Добрый, - с кашлем кое-как отозвался юнец. - Князя я сын, Мирослав. А как тебя звать, витязь храбрый?

Я где стоял, там и сел. Я что же это, княжича только что спас?! Да, и правда, если рожу его черную умыть - точно, княжич получится!

— Это… Захар я, - только и смог выдавил я. - Из дружины.

— Герой ты, Захар, - серьезно уверил меня Мирослав, гарь по морде своей княжеской размазывая. - Не каждый в пламя бросится, чтобы человека спасти!

— Я… Да, так уж вышло, - пробурчал я. Не говорить же, что я коняшку спасал, а не его, да и пламя мне не страшно.

А тут и дружинники с дядькой навстречу вывалились.

— Захар, ты ж… Золото наше! - Заорал дядька, и тут запнулся, увидев спутника моего. - Захар, это что ж… Княжич, чай?

— Угу, - мрачно буркнул я, только потом попытался кое-как придать себе героическое выражение морды. - Я того… Увидал, что там в огне, на другом берегу, кто-то задыхается, ну и бросился спасать! В реку, схватил и сюда вытащил. Вот.

Мирослав закашлялся, но мне и дядьке кивает, дескать так все и было.

— Качать героя! - Заорал кто-то из витязей. - Пламя остановил, княжича из огня спас!

Я испуганно взвыл, да поздно - сгребли меня и как начали кидать в воздух, на мою голозадость внимания не обращая.

— Прозвище почетное надо такому молодцу доброму дать! - предложил кто-то.

— Горынычем кликать будем! - Отзывается другой. - Сильный как змей и огня не испужался!

Дядька задумался, на язык пробует:

— Захар Горыныч… - потом кивнул благосклонно. - Да, звучит!

Пламя на другом берегу до реки дошло, последний раз пыхнуло жаром нестерпимым и опадать начало.

А я только и думал, что если бы не этот пожар проклятущий, так бы и был я Захаром беспутным, а теперича я - герой, что б его! А героев всегда вперед выпихивают… А мне и задарма эти геройства не нужны…

Но теперь хрен я отверчусь…

Былина 2, в коей...

…о богатыре мудром, Захаре Горыныче поется, о том, как множество слуг князевых от смерти страшной спас да князя самого от напасти злой боронил

Вечер ранний, теплый, как молоко парное. Солнышко уже в Навь спускается, небушко розовым высветлило. Облака, как овечки, у горизонта в отару сбились, а над ними - небо, синее, как вода в тихой заводи, и звездочки уже поблескивать начинают.

— Заха-а-а-а-ар!

“Нипочем не вылезу!” - подумал я в который раз. - “Герой я, али не герой? Не надобно мне других наград - поспать дайте!”.

Сегодня, как с пожара ворочались, так меня всей дружиной поздравляли. Княжич сразу в палаты свои побрел, да ко мне через лучинку девка красная прибежала, кафтан парчовый, с вышивкой, штаны отворотные, да сапожки тисненые, с каблучками набивными принесла. Еще и шапкой сверху Мирослав меня пожаловал. Лепота, да и только! Только тут я приободрился чутка, когда подарки примерял, да с девкой на пару косоглазием занимался.

Дядька меня, конечно, порасспрашивал потом, чего это я голышом из реки вылез. Ну, я наврал, конечно - дескать, как увидел княжича, так рубаху на башку намотал, чтобы дымом не надышаться, сапоги скинул, чтобы на дно не тянули, а штаны так изорвались, что сами по пути свалились. И дескать, мокрый весь был - потому и не обгорел ни капли, только без одежи остался. Поверил вроде дядька, почесал бороду, кивнул, да распорядился мне рубаху и порты новые выдать.

Правда, пока до палат княжеских, около которых гридница наша располагалась, ехали, натерпелся я стыда. Мне с мира по нитке насобирали, конечно - да только тот еще видок, когда на лошадином крупе восседает богатырь с мордой лица героической, а вместо штанов на нем кафтан пониже пояса повязан. Вроде бы и скрывает все, что надобно, но так интересно скрывает, что еще больше посмотреть охота. Мужики сопят сердито, бабки старые косятся ностальгически, а девки-молодухи еще краснее становятся - как свеколки, лица ладошками закрывают, а сами через пальчики подглядывают. Лестно, конечно, я парочке даже подмигнул, пока проезжали мимо, да только опасливо как-то - вдруг какой мужик меня приметит, и попытается бока намять за то, что я его дочери или женушке голову заморочил.

— Заха-а-а-а-ар!

“Да что ему надобно-то?!” - раздраженно подумал я, но все-таки вылез из-за печи кухонной, где дремал по согласию с кухаркой.

— Ишь чо деется, - заквохтала старуха. - Поспать богатырю не дают!

— А я про что, матушка Ефросинья, - жалобно кивнул ей я. - Илюша Муромец, почитай тридцать лет, да и еще три года на печи спал-почивал, а мне и пару денечков отдохнуть не дают.

“Все ж таки…”, - выбираясь из кухни, подумал я. - “Иметь славу витязя храброго не так уж и дурно!”. Раньше-то меня кухарка пожилая метлой гоняла, а теперь даже на пирожок внеочередной расщедрилась.

Таперича и зимняя пора меня не так пугала. А то я ж в дружине без году неделя службу несу, этой весной прибился, как только осьмнадцать годков стукнуло. Так что о зимних караулах и дозорах ночных, я старался заранее не помышлять. Потому как раньше-то я, почитай, на всю зиму на печь в доме матушкином забирался и никакими клещами меня оттуда вытащить не можно было. Я ж в папеньку своего, от холода в сон впадаю беспробудный.

В молодости буйной один раз неосторожно зимой побежал с другими детишками в снежки поиграть, снеговиков полепить, да только быстро мне плохо сделалось. Кое-как до двора отчего добрался, а в дом забраться уж не смог. Прилег рядом с курятником и подумал “всего минуточку и подремлю, а потом домой дойду”. Снег в ту зиму густой валил, никаких оттепелей не было - так и проспал в сугробе за курятником до самой весны, покуда матушка меня уж оплакивать перестала. Потом проснулся, грязный, как свин и голодный, как волк, домой пришел… Матушка мне тогда такую трепку задала, до сих пор задница высеченная, как вспомню, болит! Пришлось ей сказочку сочинять для соседей, что я, дуралей малолетний, ей не сказамши, из городу в деревню на зиму сбежал - к прабабке своей…

А таперича я герой, значит, отгул на зимнюю пору возьму, к матушке ворочусь.

Под мысли эти приятные я к дядьке вышел, пирожком чавкаю, на рубахе уставной (подарочный кафтан да шапку я сразу в сундук припрятал, их на каждый день таскать замучаешься, хоть и любо-дорого на меня в одеже доброй глянуть!) паутинка повисла - за печью убирают редко.

— Горыныч, сразу видать, - и смотрит на меня ехидно.

— Чего звал? - и зеваю во всю пасть.

— Ты, Захарка, хоть сегодня и отличился, но нос-то не задирай чрезмерно, - насупился Всеволод. - Я все ж таки пока еще твой старшина.

— Да устал я, не каждый же день княжичей из пожаров вытаскиваешь и камни ворочаешь, - тут же состроил морду героическую я. - Сил перед новыми подвигами набираюсь!

Покосился на меня дядька. Не верит. Еще бы. Он меня с самого детства знает, а я храбростью никогда особой не блистал.

— В общем, тебя князь сегодня на пиру хочет видеть. Ты ж его единственного сына выручил.

Рот я разинул. Вот это повезло так повезло! Спать я люблю - но пожрать вкусного и побольше, выпить хорошего и покрепче - я не дурак. Как змею любому - мне только дай жареного порося, я его в один присест умну, и добавки попрошу. Мамка, конечно, меня так кормить никогда не могла - не боярыня, чай, оттого все детство я полуголодным перебивался. А тут пир! Княжеский!

— Я кафтан только надену и прибегу! - Мигом к гриднице я развернулся. Дядька мне в спину только головой покачал.

— Смотри, не зазнавайся, Захарка!

“Что ж я, дурак, что ли? Герои - они завсегда скромными должны быть. Главное, правильно подавать свою скромность!” - подумал я про себя и в палаты княжеские поспешил.

Караульные меня улыбками широкими встречают. Один из них мне кивнул - знаю его, младший брат Бориса.

— Горыныч! Спасибо тебе за брата моего сказать хотел! Коли б не ты, не видали бы мы его больше. Рассказал он все, как ты за него в огонь бросился, чтобы из-под бревна вытащить.

— Да пустое, - рукой скромно машу. - Он бы так же поступил.

Конечно, поступил, он же дурак… Но парень мне кивает с гордостью.

— Да, Борька у нас такой!

Перекинулся я еще парой слов с витязями, да и вошел в палаты князя… И если совсем по правде, прям как деревенщина какая, ахнул, рот раззявил и по сторонам пялился, как дурак какой. Честное слово, будто в Ирий попал, такая вокруг красотища была! Стыдно, конечно, потом было, что я так уши развесил - мне-то казалось, что меня поразить непросто будет…

В палатах княжеских резьба по стенам — словно узоры морозные на окне зимним утром, только золотом да краской расписаны. На ставнях чудные всякие звери вырезаны — змеи, медведи, солнца, русалки дивные, а вдоль стен лавки дубовые, да ковры узорные, такого узора тонкого, что им на стенах висеть надобно, а не на полу лежать!

А уж в зале, куда меня явиться пригласили… Хорошо еще в коридорах на чудеса палат княжеских насмотрелся, а то бы на пороге так и замер, словно суслик какой, заморозком прихваченный! Столы длиннющие, а на них — еды и питья столько, сколько я ни разу за жизнь свою не видал. Поросята жареные, гуси, яблоками фаршированные, куры румяные, мед янтарный в бочках плещется. Да и запахи такие, что у меня желудок сам по себе песню завел — жалобную, но звонкую.

Вошел, поздоровался робко. Мирослав меня заметил, рукой мне машет. Я плечи расправил, лицу выражение спокойное и достойное придал (ну, как мог!) и к нему направился. Присел рядом с княжичем на лавку, на мясо жареное с вожделением поглядываю, но пока набрасываться не спешу - невежа только на еду кидается, с хозяином прежде не поговорив.

Глянул в мою сторону князь Белояр. Мужик хоть и немолодой, но статный. Бороде его я обзавидовался… Длинная, расчесанная и цвета такого красивого - как пшеница спелая. Себе бы такую вырастить, да у змеев не бывает бород. Подмигнул мне князь покровительственно, кубок поднял, на меня рукой указывает.

— Вот он, — сказал громко, чтобы бояре все услышали, — витязь славный, что сына моего Мирослава из огня вытащил, город от пожара страшного спас! Его сегодня чествуем!

Загудели бояре, кубки звенят, мед пенится, песню гусляр затянул о подвигах богатырских. Я поднялся с достоинством, поклонился как умел, отвечаю:

— Князь наш, свет Белояр, не стою я славы великой. Делал, что должен.

А сам подумал: “Славы-то не стою, а вот медку и жареного зайца стою, и еще как стою! Только слово мне скажи, покажу, как богатыри кушают!”.

Кивнул мне князь, улыбнулся. Опустился я на лавку и потянул к себе порося ближайшего. Да только не успел как следует зубы в ляжку его запустить - Мирослав ко мне повернулся, поговорить решил.

— Откуда ж ты, Захар, родом будешь?

Проглотил я кусок откушенный одним движением мощным, чуть не подавился. Смирение самое благостное из всех возможных изобразил, отвечаю елейно:

— Батюшки своего не ведаю, княжич. А матушка у меня из местных, женщина добрая, трудовая.

— А в витязи почему подался? - любопытствует молодец.

— Сызмальства мечтал, людям служить, да землю боронить, - тут же на ходу наплел я, про себя усмехнулся. Лгать у меня всегда легко получалось, иначе б не дожил до своих годков, раскрыл бы людям природу свою, да и убит был бы. Или изгнан, что тоже ой как не радостно.

К словам моим советник княжеский - Филимоном, Иванычем по батюшке звать, как слышал я, - прислушивается. Кивнул он, бороду свою пригладил, а потом, как будто между делом, спрашивает, в нашу с княжичем беседу ненароком встревая:

— А что ты о пожаре думаешь, витязь? Ты там был, видел все… Слова твои хочу услышать. Случайность то была или тати проклятущие балуются?

Я малость почесал затылок, чтоб вид задумчивый сделать, да и правду вывалил:

— Пожар странный был, Филимон Иваныч. Слишком уж быстро пламя поднялось. Кусты мокрые, без раздувания не занялось бы. Я бы сказал — не без злого умысла. Но кто зажег, того и бес не сыщет - почитай сгорели следочки все.

В конце концов, он советник княжев - ему и думать, что делать с этим всем. А я - витязь простой, героический, врага любого зарублю, коли мне на него укажут, сам себя боюся, а дела сыскные - этим пусть кто поумнее занимается! Кивнул мне боярин, видимо, примерно о том же подумав, добавил:

— Добро говоришь, Захар! Спасибо тебе за Мирослава нашего.

И сам княжич меня по спине хлопает дружески, улыбается и говорит заботливо:

— Ешь, пей, веселись — на пиру княжеском ты нынче гость почетный!

И я, не дожидаясь второго приглашения, стал долг свой, как гостя почетного, исполнять, как умел — от души. То есть жрать начал, как волк голодный. На меня с уважением косятся, слышу, как болтают справа:

— Сразу видно, богатырь! И в беде себя проявил, и на пиру яствами добрыми не гнушается!

Богатырь, так богатырь, помыслил я, и второго порося к себе тяну. Слева, слышу, Мирослав, княжич, вещает, то ли хвастается, то ли пугает, к другим гостям и гостьям повернувшись:

— Еду я по лесу, птички поют, солнышко сияет, и вдруг! Огонь прямо таки стеной, жар страшный, налево метнулся - огонь, направо - тоже огонь! Милка моя - лошадка верная - и та понесла от страха, да так, что я об ветку головой ударился так, что сознания лишился!

И шапку сдвигает, шишку на челе княжеском показывает. Ахают девки, которым он байку свою травит, охают, княжича жалеют, а я послушал-послушал, да и подумал: “Нечисто дело, ой нечисто!”. И прям чую - чешется у меня спина, прямо внизу, у самого основания. Там, где хвост мой змеиный прорастает, ежели я его выпустить решаюсь.

И чешется у меня там всякий раз, когда беду я чую. Наверное, оттого, что часто от мамки по заднице хворостиной получал, потому и чешется у меня именно что задница эта самая. Не случайный, кажись, то пожар был, не ошибка. На княжича покушались, а я вмешался, выдернул из огня, из верной ловушки княжича. Ой не к добру, ой не к добру все это!

Задумался я, и под мысли эти грустные второго порося заточил, за пирогом потянулся. И наткнулся рукою на чужую руку. Глаза поднял и вижу - девица за тем же куском потянулась, зарумянившаяся от меда выпитого, глаза хитрющие, как у лисы, с другой стороны от Филимона сидела, до того в разговоры не лезла. Волосы — русые, чуть вьются, сарафан фигурку точеную, как ручеек, обнимает. Боянка, дочка середняя князя, видел ее пару раз…

Руку я отдернул, покраснел глупо. Хороша девица-красавица, глаз не оторвать, да только не моего полета птица. Будь я змеем постарше, да похрабрее - может, и затеялся бы похитить, да в жены уволочь… Только жениться мне совсем не хочется, а девку я и из дворовых найду. Морда у меня смазливая, немного на сеновале потискаться всегда желающие находились.

Потряс я башкой, мысли ненужные прогоняя, улыбнулся Боянке.

— Прощения просим, княжна, оголодал я.

— Захар Горыныч, - тянет нежно девица, ко мне блюдо с пирогами подталкивая. - Сегодня все только о вас и бают! Друга на пожаре не бросил, речку новую соорудил, еще и братца моего непутевого вытащил… Герой!

— Служим помаленьку, - отбрехиваюсь я, за пирожок, как за последнюю ниточку спасительную хватаясь и в рот его целиком запихивая. А хвост мой все сильнее и сильнее чесаться начинает.

— А неужто огня не забоялись, Захар Горыныч? - и поближе подсаживается, ловким манервом боярина Филимона обходя и между нами втискиваясь.

Я на всякий случай подальше отодвинулся, на Мирослава взгляд умоляющий бросил. Он ухмыляется весело, дескать, сам разбирайся. Сразу видно, кто в доме старший!

— За ради отечества и в огонь не страшно!

— И в воду? - Лукаво княжна спрашивает.

Чего это она? Не по душе мне ее вопросы, ой не по душе… Знал бы я тогда, что она у меня выспросить-выведать пыталась тогда - точно на пир бы не пошел! Правда, тогда и княжеству конец бы пришел, но… Чему бывать, тому не миновать, как говорится.

— И в воду, - киваю напряженно. - И коня остановлю, и…

— Уй, богатырь, коня-то и баба крепкая остановить сможет! А змея остановил бы?

Задумался я. Потом решил - в конце концов, родня завсегда договориться сможет, отчего бы и не остановить? Затем сам себя одернул - я же скромным героем быть решил!

— Со змеями не сталкивался, княжна, но коли б нужда возникла, ратиться бы вышел, и кровь всю свою до капли последней пролил бы, царство наше государство от ворога коварного защищаючи.

“Эк как завернул!” - сам собой восхитился я.

Нахмурилась мимолетно княжна, будто ответ мой ей не понравился чем-то, отсела подальше. Выпрямился я, за кубком потянулся, схватил первый попавшийся с подноса девки какой-то, которая мимо проходила, не глядя, хряпнул, волнение заливая…

Странноватый вкус… Как будто миндаль горький… И вдруг все внутри огнем полыхнуло, лезвием по внутренностям полоснуло, болью скрутило, так, что перед глазами все поплыло. Разжал руку, гляжу - а там кубок княжеский! Видать, за стол князя напиточек с добавкою особой несли, а я, растяпа, схватанул!

Поднялся с трудом, шатаюсь… Затих зал, решили, что слова добрые богатырь сказать хочет… А мне бы хоть что-то сказать… Однако прохрипел кое-как:

— Отравлен мед княжеский! - И на пол повалился, скорчившись от боли нестерпимой.

И тут всполошились все! Вроде как бояре топочут, слугу какого-то поволокли в казематы, допрашивать, кто-то мне уголь белый толченый в рот сунуть пытается, чтобы яд вывести…

А мне не до чего, свернулся, от боли подвываю, и матушку не успеваю благословлять, что она со змеем спуталась в свое время, а не с человеком. Будь я обычным пареньком - тут бы и конец мне настал, глупый и страшный, но змеева натура яд победила, на спад боль пошла. Сколько я так провалялся, на грани между смертью и жизнью, сам не понял. Но вернулась душа моя трусливая в тело обратно - видать, забоялась в Навь идти.

В себя я пришел, кое-как разогнулся, сел, огляделся недоуменно. Палаты мне незнакомые, и лежу я в одной рубахе нательной на лавке твердой. Старик какой-то ко мне спиною стоючи, травы в ступке растирает, себе под нос что-то мелодичное мурлычет. Сел я на лавке кое-как.

— Эй, дед! Мы где?

— Ох-тиж! Напугал, сынок! - От голоса моего аж подпрыгнул старик, обернулся. Борода длинная, аж до полу, а башка лысая, как коленка, лицо сморщенное, но глаза умные, почти, как у лошади. — Лекарь я княжеский, Ведотравом звать.

— Тебя с детства, что ли, в лекари готовили, раз и имечко такое дали? - Не сдержавшись, фыркнул я, но не обиделся старец, кивнул одобрительно.

— Так и было, потомственные мы. Повезло тебе, парень, что не весь кубок до дна опустошил, вовремя понял, что яд там. Иначе конец бы тебе там и настал.

Не стал я говорить, что выпил до дна, кивнул только умудренно.

— Запах странный почуял, вот и…

— Молодец! Не только богатырь, да еще и башковитый! - похвалил меня старец. - Князя спас! Если б не ты, лежать бы ему хладным трупом на костре погребальном.

— Но остальные-то кубки чистые были, я пил, и другие пили…

Развел руками Ведотрав.

— Неясно сие. Подавальщиков всех, кто на пиру был, поваров и кухарок тож… Всех, кто причастен был, в темницы загнали, да только никто не сознался в замысле преступном, а уж как там спрашивать умеют - рассказали бы все, что знали.

Содрогнулся я, плечами передернул, страх отгоняя. Не хотел бы на своей шкуре узнавать, как именно там слуг расспрашивали…

— Ни князь, ни княжич, ни княжна юная, ни бояре добрые - никто не заметил, кто кубки роковые нес… Когда ты упал - уж на столе княжьем поднос стоял с напитком травленным…

— Девка там какая-то была, - припомнил я. - Чернявая, вродь…

— Девка? - Травник бороду озадаченно почесал. - Передам боярам, которые делом сим занимаются. Но, попомни мое слово, не найдем мы никого. Злоумышленник, видать, когда ты кубок схватил, тебе не положенный, понял все, и скрыться поспешил.

“И не думал, не гадал, а снова в подвиги попал…”.

— А ты, кстати, почему княжий кубок поволок? По незнанию или…

Щелкнуло у меня в голове что-то, сделал я лицо измученное и унылое.

— Показалось мне странным что-то, уж и не упомню. Да только проверить решил. Не хотел сразу панику бить, оттого и взял кубок, попробовал легонько, а как понял, что яд, так и начал кричать.

Раз уж я герой, отчего бы и не сочинить себе еще одну сказочку героическую? Все равно уж вылез, куда не нужно, так почему бы и не поддержать историю свою, дескать, я не хухры-мухры, а очень даже справный богатырь.

Пару часов я еще у Ведотрава провалялся, чаю вкусного выпил, узнал, что день да ночь без малого без сознания провалялся. А я-то думаю, отчего так выспался хорошо! И пока я безделью блаженному предавался, к нам и витязь из нашей дружины заглядывал, о здоровье моем справиться, и девка одна, из тех, с которыми я тискаться любил, Марьянка, и кухарка… Ведотрав всем меня, живого и здорового показывал, и историю мою пересказывал, дескать, себя витязь храбрый не пожалел, первым пробу с напитка княжеского снял, угрозу неведомую отвернул.

Так что когда вышел я, все меня уж как настоящего храбреца чествовали. Марька меня в углу подкараулила, и начала намекать, что неплохо бы героя наградить. А я что, я против разве?

Договорились мы с ней на сеновале за царским теремом встретиться, когда солнышко закатится. И вот, на страже я отстоял, героически все вопросы и поздравления выслушал, еле-еле дождался конца дня, и на сеновал помчался. Из окна гридницы выскочил, на задний двор татем вороватым проскользнул. Марьянка уже там была, в одном сарафане нижнем. Я к ней - и пошла потеха, охи-вздохи, поцелуи, объятья… Хороша девка, что и говорить, богатырям самое лучшее положено!

Но я осторожничал - не хватало еще одного змееночка ей заделать, да и саму Марьку до свадьбы попортить. Родители ее не глянут, что я богатырь да герой, все лишнее оторвут и к волхву на пару с нею отволокут, а мне этого сильно не надь.

Передохнули малость, да засобиралась Марька - кухарка ух, как строга, следит, чтобы по утречку все девки ее из горниц своих выходили, а не с сеновалов слезали. Поцеловал я ее на прощание, да сам потянулся вальяжно. Дядька наш понимающий был, да и прочие витязи только завистливо головами качали, ежели кто сызрани не с лавки в гриднице слезал, а из других мест с соломой в волосах, и улыбкой умильной выходил. Так что Марька убежала, а я спать собрался. Лежу, дремлю себе в удовольствие, прислушиваюсь по привычке… И вдруг запахло дымом сухим. Насторожился я, вскочил, штаны поправляя… Глядь, и правда, угол сеновала горит! А уж если на сено перекинется - весь дворец полыхнет!

На улицу выскочил, краем глаза фигуру какую-то заметил - в одежде черной, как вор ночной, только и заметил, что в тени заборной скрылся поджигатель клятый, да только не до него было уж.

— Пожа-а-а-а-ар! - как заору во всю глотку. Повыскакивали заспанные люди, а я уж бочку с водой дождевой тащу, да завываю, как кот мартовский. - Пожа-а-а-а-ар!

Кинулись мне на помощь, затушили, не дали полыхнуть. Переглядываются все. Я раздумываю уныло.

— Вот Горыныч молодец! - справа вдруг услышал.

— Да, если б не он, все бы угорели… - Слева доносится.

— Богатырь… - Сзади.

Дядька на меня хмуро посматривает.

— А ты чего тут делал-то посреди ночи?

— Дозором ходил, - так же хмуро я отвечаю. - Подумал я - не уймется злоумышленник, не оставит князя. В огне лесном княжич не сгинул, яд могучий жертвы своей не нашел… Вот и подумал пройтись дозором, вдруг врага какого замечу.

— И как?

— Заметил, - киваю в сторону, где скрылся поджигатель клятый. - В одежде черной, через забор прыгнул - и поминай, как звали.

— А не сам ли добрый молодец подвиги себе подстраивает? - голосок елейный сзади раздался.

Крутанулся я на пятках. Боянка, смотрит на меня хитро, ухмыляется гадостно, в сарафане легком и платочке наспех на голову наброшенном.

— Угу, и княжича я в лес выгнал, и кубки с отравой подал, - огрызнулся я.

— Не слышно про тебя ничего не было, а тут вдруг появился и сразу одна за другой беды пошли.

Затихли все, смотрят то на меня, то на княжну. Разозлился я. Я, может, и не самый честный парень, но нарочно беды подстраивать?! Да за кого она меня держит?!

— Был поджигатель, - цежу сквозь зубы. - Иди, да сама на следы и глянь.

— Уй, следы, тоже мне! Только если самого поджигателя приведешь - тогда поверю! И батюшке моему так и скажу - вызвался добрый молодец Захар Горыныч поджигателя сыскать. А коли не сыщешь - уж не взыщи, голову тебе с плеч снимем, как смутьяну.

Припечатала меня княжна, сапожком топнула и в палаты обратно пошла. А я только ей вслед глазами хлопать и мог. Вот я влип… Как таракан в мед! И сладко, и хоть помирай!

И как мне этого поджигателя ловить?!

Былина 3, в коей...

…о том поется, как витязи поджигателя клятого искали и татей ночных распугивали

Ноченька бархатная полы своего сарафана черного на стольный град накинула. Звездочки махонькие в небе поблескивают, словно жемчугом вышивка искусно сделанная. Серп тонкий, месяц растущий на небосводе висит, хоть сейчас срывай его и травушку-муравушку им подрезай. Холодно так, что зуб на зуб не попадает - весна ранняя, днем солнышко пригревает, а ночью морозец свое берет.

— Заха-а-а-а-а-ар!

“Да чтоб тебя подняло и об землю пришлепнуло”, - только и подумал я, с корточек поднимаясь.

— Тут я, дядька… Ай-ай! За что?! Ухо-ухо-ухо…

— Ты что творишь, охламон проклятущий?!

И ухо мое крутит, будто это ворот заржавленный на колодце старом.

— Вора выследить пытаюся-я-я-я… Пусти-и-и-и…

— Не пущу, песий ты сын! Ты какого лешего роту нашу позоришь?! Никогда не бывало, чтобы витязей наших в чем дурном подозревали!

Вцепился я руками в пальцы дядькины - словно из стали капкан на ухе моем несчастном сомкнулся!

— Да разве ж виновен я, что злодея углядел!?

— Пусти его, старший! - вдруг голос позади дядьки раздается.

Опомнились мы оба, вспомнили, что не одни тут. Разжал пальцы Всеволод неохотно, обернулся, глянул, кто за меня вступиться вздумал. Я тоже на неожиданного защитника смотрю и еле сдерживаюсь, чтобы не хихикать - не от веселья, а от раздражения лютого, потому что не кто-нибудь за меня слово молвит - Бориска проклятущий, которого я в лесу по случайности чистой спас. Стоит, сурово на нас обоих смотрит, под мышкой - палка, на ногу опираться не может, а туда же… Лезет!

— А тебе чего? - Огрызается дядька.

— Он мне жизнь спас, и пока долг не уплочен мой будет, буду ему помогать.

Вот уж не думал, не гадал, а нечаянно попал! Но такую башню в тылу иметь приятственно будет… А с другой стороны - с ним за спиною и не поворожить по-змейски, и силушку свою звериную не проявить… Дурак он, конечно, да не совсем же идиот, сложит два и два. И вместо благодарности быстренько меня князю сдаст. Слово, змеям поганым данное, словом ни у одного богатыря не считалось.

Посопел мрачно носом дядька, да и рукой махнул.

— Чтоб я вас в части не видел, покуда поджигателя не сыщете! А коли не справитесь - перед княжной вступаться за вас, остолопов, не буду!

Будет, куда ж он денется… Не даст родного племянника зарубить.

Махнул рукой я Борису и снова на корточки присел, следы рассматриваю. Он у меня над душой топчется, сопит.

— Чегой ты там высматриваешь?

— Слава Перуну, поджигатель наш пешочком бегает, а не по воздуху летает, вот следы его и высматриваю. Нога большая, мужицкая. Лапти старые, изношенные…

Почтительно буркнул что-то себе под нос Борис, покачал головой.

— Глазастый ты, Захар Горыныч…

— Наблюдательность богатырю не меньше силы телесной нужна, - плечами дернул я, и по следам побрел.

К забору подошел. Не перелезть человеку (я-то лазал, но у меня те еще когтищи, когда надобно), не перепрыгнуть. Начал по доскам я постукивать, на четвертой нашел слабую, плохо прибитую, которую сдвинуть можно и протиснуться. Вот и проход тайный…

— Заделать бы надо, - задумчиво бороду почесал Борис.

— Не, лучше дядьке сказать и под присмотром оставить, - хмыкнул я.

— Отчего ж? - Удивился богатырь.

— Тайный ход, нам известный, завсегда лучше такого же, но от нас скрытого, - пояснил я, про себя глаза закатывая, что такие вещи простецкие объяснять приходится. - А как только эту дыру заделаем, в новом месте забор проковыряют и ищи свищи ветра в поле.

— А-а-а…

“Вот дурак…” - подумал я малость раздраженно и в дырку просочился. Хоть и крепкий я, и высокий, а худее всех прочих дружинников князевых. Потому что змеи толстыми бывают, только если по стаду овец в день жрут. А мне и одного барашка заточить редко удается… За мной Борис сунулся, да только одну ногу и высунуть смог. Захихикал я мысленно, и рукой ему машу.

— В обход иди, Бориска, не пролезешь!

— Ладно, но ты без меня никуда не беги, Захар, меня дождись!

— Конечно, конечно, никуда не пойду, - отозвался я, криво про себя ухмыльнувшись. Пусть побегает малость, а я покуда змеевыми силами воспользуюся.

Уковылял Борис, а я, оглянувшись, чтоб никто из-за ставней в щелочку не подсматривал, на четвереньки опустился и носом в землю ткнулся, внюхался вдумчиво. Гадостно люди воняют, тут уж ничего не попишешь, но из-за вони от тела человеческого и другие запахи выловить можно.

Бражкой дешевой пахнет - пьян без меры поджигатель был. Поспорить готов - в таверне какой-то наливался, или скорее даже в кабаке низкопробном. Страх чую, пополам с радостью буйной. Кожу сыромятную разобрать можно - видать, где-то поблизости от вертепа кожами занимаются. Горелым пахнет - крепко пахнет, не успел бы так сильно поджигатель провоняться, если б только на дворе княжеском в дыму искупался.

Прополз я несколько шагов по следам, да и лапоть порвавшийся нашел. Поднялся я с земли, находку подобрал, отряхнул колени, а тут и Бориска поблизости нарисовался.

— Есть у меня мыслишка пустячная, где ворога нашего искать, - нарочито скромно начал я. Лицо Бориса вытянулось удивленно.

— Уже заметил чего?

— Есть такое… - Лапоть ему показываю. - С поджигателя слетел, пока он от нас драпал, как кролик перепуганный. Старый лапоть, дрянной, но тут вот видишь, кожаной лентой укрепленный. Значит, с кожевенниками дело наш поджигатель имеет.

— Дак, разве ж это нам поможет?

— Поможет, Бориска, да еще и как. Подумай вот о чем, лес сегодня горел - разве нету в этом насмешки, чтобы после леса палаты княжеские поджечь? Наверняка, отомстить вздумал кожевенник наш князю за недогляд. Помнишь, на речке за Красенградом мастерская стоит, и неподалеку от нее “Томный Млин”, кабак разбойничий?

Нахмурился Борис, плечами пожал.

— Я по таким местам не брожу, недостойно витязя то.

— Я как будто брожу, - фыркнул я, надеясь, что прозвучал оскорбленно, а не завистливо. Давно хотелось там побывать, а только юнцов безбородых туда не пущают. - Но город свой знать надобно. Чтобы понимать, что защищать следует, а от чего угрозы ждать.

“И где кухня самая вкусная, а где витязю чарочку задарма нальют…” - мысленно про себя добавил я. Что ж поделать, коли вечно голодный я?

— Ну, отчего б и не проверить твою догадку смелую, - кивнул мне Борис. - Идем, поищем мерзавца, да на суд княжеский и отволочем.

Бровь почесал я вдумчиво, хоть другое место хотелось - очень уж внизу спины зазудело. Отчего-то почуял я - проблем нам от этого дельца пустякового достанется преизрядно. Хотя ну что воры да разбойники мелкие против такой башни, как Борька, сделают? Но кинжальчик прихватить бы не помешало - однако ж не возвращаться же. Дурная примета.

Идем мы, молчим, я о своем думаю, насчет Борьки не знаю, умеет ли он вовсе думать.

— Эй, Захар…

— Ась?

— Ты же не из богатырских кровей?

Головой я мотнул, дескать, не из богатырских.

— И не страшно тебе было, ну… В огонь, чтобы княжича спасти? Богатырей-то, говорят, ни огонь не берет, ни чары всяческие, а человека обычного…

Фыркнул я про себя. Змею - и огня бояться? Я его только потому опасаюсь, что он меня выдать может. Но этому нужно сказку какую героическую сочинить.

— Некогда мне бояться было, Борька. Или я прыгнул бы, или погорел бы княжич.

Вздохнул шумно Борька, и ничего больше не говорил, покуда не добрались мы до “Томного Млина” не дотопали. Стража на воротах нам дорогу заступать не стала, только удачи пожелали, когда узнали, что мы из дружины княжеской, по делам государственным чешем.

И вот идем мы по дороге мимо леса погоревшего, к реке, вонь такая стоит, что хоть нос узлом завязывай. Кожевенническое дело - оно такое, вонючее. Но до гильдейским домиков не дошли, на перекрестке вертеп нужный нам стоит. Скособоченный, низенький, хмурый такой… Этаж один, крыша продырявилась, название криво на доске над входом накалякано…

И чем ближе к дверям трактирным мы подходили - тем сильнее у меня задница чесалась. Ночь, люди порядочные спать должны, десятые сны видеть - а из окон свет льется, у порога троица мордоворотов с заточками криво ухмыляются, ножиками своими поигрывают.

Не в тот район мы завернули…

— Заблудились, козлята? - Один из них дорогу нам заступает. - Неужто богатырям добрым негде в Красенграде выпить, что они в ночи до нашего заведеньица добрели?

Набычился Бориска, и мне промеж них встать пришлось. Не хотелось бы в драку встревать… А то вдруг на перо воровское меня посадят?

— Не горячитесь, братцы! Неужто нельзя нам, как прочим людям добрым посидеть, да самогончику выпить?

Смотрит на меня Борька недоуменно, пришлось ему на ухо шепнуть:

— Коли драку начнем, поджигателя нашего вовек не вычислим! Подыграем им пока, а как закончим - разнесем тут все, лады?

Отступил Борис, кивнул хмуро. Братки тоже довольные остались, старшой промеж них кивнул мне:

— Раз подход уважительный знаешь - так отчего бы и не пустить? Заходите, да не шалите.

Зашли - а там дым коромыслом! Вот это мне по душе, только лыбиться слишком откровенно нельзя, чтобы Борька радостью мою искреннюю не спалил. Девки пляшут на столах, юбки задирают, мужики пьяные, как свиньи, орут, в углу кого-то в кости раздевают, лепота одним словом!

— И что делать нам?! - в ухо мне Борька шепчет яростным шёпотом. - Не дело богатырям по местам таким лазать!

А сам одним глазом на подавальщицу косит - та деваха в теле, я её и двуми руками не обхвачу. Мне поменьше девки по нраву, а вот Борьке видать, чем ширше, тем милее будет.

— Как что?! - В ответ я бросил. - Поджигателя нашего искать. Вопросики задавать, глазами по сторонам смотреть…

— А ты уверен, что его сюда понесло?

— А куда ж ещё-то, без лаптя, да с историей такой, как он терем царский чуть не сжёг? - удивился я.

— Не понимаю я тебя, Захар…

— И не поймёшь, Боренька. В общем, вот что! Ты в уголочек сядь, бражки возьми кружечку и по сторонам смотри. Коли драка начнётся - кулаками поработаешь, а покуда я дела сыскные вершу, мне не мешай!

— Ну, хозяин - барин, - плечами Борька повёл и в угол пошаркал.

Я деваху ту, что покрупнее поманил, и ей указываю на приятеля своего:

— Плесни богатырю кружечку-другую!

— Монету покажь, - густым басом подавальщицу отзывается. Отдал я ей медяков пару штучек (мои, честно заработанные, тяжко, конечно, отдавать, природа наша змеева супротив этого заточена!). А сам прямым курсом лыжи к игрокам навострил. Жулить с костями я с детства наученный.

Плюхнулся рядом на лавку, наметанным глазом зазывалу да разводилу выловил, потянулся к стаканчику с костями.

— Ну что, мужички, пятого примете?

— Отчего ж и не принять-то? - Обрадовались жулики.

— А отыграться? - Заскулил старик какой-то, в одних портах сидящий.

— Ставить тебе уж нечего, дед, топай, дай другим сыграть! - жулик на него гавкнул и мне подмигивает. Я ему в ответ рожу дурака наивного и радостного строю. - А ты, добрый молодец, знаешь, небось - у нас тут на денежки играют!

— Знаю, знаю, как не знать! - Змеевым нюхом чую - немало у него золотишка за пазухой припрятано, и все как пить дать нетрудовое! - Есть что ставить.

— Так начинай тогда, молодец. Как звать?

— Захаром кличут, - лопухом прикидываться не забываю, а сам посматриваю, как у него кости подпилены.

— Добро, меня Житославом, а это Татимир, дружбан мой. Ставь, Захарка!

Поставил я еще пару медяков, кинул кости, Житослав тоже бросил, проиграл, конечно, ему же дурачка в игру затащить надо, на крючок наживить.

— Эх, пошло дело! - Нарочито радуюсь, а сам удочки потихоньку закидываю. - Братцы, ни за что не поверите, что слыхал тут!

— И что же? - С усмешечкой на меня поглядывает Татимир, незаметно, как он думает, подельнику своему кивая.

— Говорят, один из кожемяк терем княжеский запалил, да так, что княжнам молодым пришлось в исподнем выбегать!

Засмеялись разом жулики.

— Меньше байки самовладовы слушай, Захарка, вот тебе совет мой добрый, - по плечу меня похлопывает Житослав.

— А кто ж такой Самовлад? - Глаза я выпучил удивленно, а сам потихоньку, полегоньку свою косточку любимую достал, не хуже, чем у приятелей моих новых подпиленную.

— Да один лихой человечек, очень уж любит он рассказывать, как он терем княжеский подпалит.

Морду я строю туповатую.

— Такой, маленький, и в лапте одном?

— Он самый, - дружно кивают мне молодцы не добрые. - Ставить бушь, али наигрался?

— Буду, - киваю я, кости встряхиваю. - А Самовлада седня не видали? Я б ему рыло начистил за то, что брешет в лицо мне!

— Как же не видали? Вон он, не признал его, че ль? - Мотает головой в сторону столика около оконного Житослав и на меня уж с подозрением косится. Чтоб мысли его обратно на жульство переключить, я кости как бросил - две шестерки так и выпало.

— Ого-го, братцы, вот это дело!

И под себя монетки на столе сложенные грести начинаю. Да только Татимир тут же меня за руку схватил, смотрит злобно.

— Да ты почитай, жулишь, мил человек! Отчего ж так везет-то тебе?

— Всего пару раз и сыграли, а ты сразу жуликом обзываться?! - Обиженную невинность из себя строю, а сам ухмыляюсь гаденько. - Сами свои денежки поставили, вот и раскошеливайтесь!

Отпустил мою руку жулик, монеты я сгреб и прямым курсом к Самовладу двинулся.

И завертелось все, как на настоящей карусели, быстро так, что сходу и понять нельзя, кто же первым действовать начал.

Иду я, значится, к столику Самовлада с твердой намеренностью его обо всех его делишках грязных порасспросить, как вдруг мне на плечо лапа падает. Ба, да это ж один из охранников!

— Поболтать надо малек! - Хрипит мне в лицо. Смотрю, а сзади жулики давешние криво ухмыляются. В доле с хозяином кабака, видать! А тут еще и Самовлад ко мне голову повернул, глянул, с лица спал, побелел, как простынка - и ну, рыбкой в окно, около которого сидел. Узнал, видать, богатыря с подворья княжеского.

Как я заору дурниной:

— Бей гадов, Бориска!

Подорвался богатырь, костылем своим самоделошным по спине охраннику заехал и пошла-поехала потеха. Ну, для Бориски она потеха, а для меня - угроза что ни на есть первостепенная. Так что я долго колебаться не стал - в окошко следом за Самовладом нырнул. Повезло так повезло - и монет подзаработал, и от колотушек законных убег, Бориску вместо себя подставил.

А поджигатель-то наш времени даром не теряет - смотрю, уже удирает к лесу погоревшему. Да только не человеку пьяному да со страху окосевшему от змея убегать. Догнал, коршуном не спину ему спикировал, к земле пригвоздил, за шиворот сгреб.

— Почто, гад, терем царский жег?!

— А чего они?! - Шипит на меня, в руках извивается.

— Ну я тебя! - Стукнуть его хотел, да передумал. Подумают еще, что я колотушками из него признание выбил.

Скрутил поясом ему руки за спиной и к трактиру поволок. А оттуда как раз Борис вываливается. Рожа вся в синяках, губы расквашены, но улыбается довольно. Через плечо ему заглянул внутрь… Мда, тут легче заново кабак отстроить, чем это все чинить. Хорошо, что энтот богатырь на моей стороне и не мне ребра мял!

— Не будут больше тати беззаконные под боком у Красенграда собираться! - Радостно мне этот дурак великовозрастный сообщил.

Не стал я ему говорить, что ведомое логово татей завсегда лучше неведомого, только по плечу похлопал и говорю:

— Молодец, Бориска, герой!

— А чего они к тебе прицепились-то?

— Дык… Поняли, что я поджигателя выслеживаю, и встали на защиту этого вот! - Встряхнул я пойманным кожемякой. Тот только зло на сапоги нам сплюнул.

— Хоть голову рубите, хоть плетьми секите, а заслужил это князек наш! Сидит сиднем в тереме, никогда к народу не выйдет! А мы только страдаем ему на потеху!

— Ну и остолоп, - удивленно головой мотнул Борис. - Еще бы князь ему выходил… И так княжны молодые то и дело на рынке угощениия раздают, а княжич молодой с дружиною разъезжает. Радоваться надо, а эти…

— Пролетариат, - добавил я. Сам не знаю, что слово это значит, но маменька иногда энтим словом чужестранным ругалась. Думаю, от папеньки моего слышала.

Бориска суеверно через плечо сплюнул, испугался образованности моей, и толкает пойманного мною к дороге.

— Идем давай, кожемяка-дурачина! Увидишь князя, коль так хотелось на него лично посмотреть.

Пошутил Бориска - конечно, не княжеское это дело с подобными смутьянами разбираться. Так что отдали мы поджигателя сыскного дела мастерам и отдыхать отправились с чувством выполненного долга. То есть, это Бориска, судя по храпу именно так и спал. А я ворочался до зари, сам себя последними словами крыл ии в голове перебирал варианты всяческие. Потому что влип я по самые бубенцы, а то и глубже.

Сбежать? Не хочу, матушку бросить не могу. Да и даже если сбегнуть - где потом работу искать? Козопасом быть я не желаю, а лошадей никто мутному парню с большой дороги не доверит.

Сказать всем, что соврал и трус я на деле, и ничего геройского вершить не хотел? Посмеются надо мной, и не поверят. А если поверят - так и еще хуже будет, плетьми за обман высекут и из гвардии вышибут. И с лошадушками ходить больше не смогу…

Так и вышло, что на следующее утро, когда объявили на площади бирючи, что кожемяка Самовлад в поджигании терема царского обвинен и будет плетьми высечен, да в колодки поставлен до смерти своей поганой, я решение принял за ложь свою держаться крепко. Богатырь, герой, молодец-удалец. Вот такой вот я, а вовсе не змей беззаконный.

Вышел с лицом уставшим, да горечи праведной исполненным. На вопросы сослуживцев только и отвечаю:

— Княжна наша Боянка повелела - я исполнил. Оттого, что верный слуга я князев.

А про себя добавляю: “А вовсе не из-за того, что голову мне пообещали с плеч снять!” и ухмыляюсь про себя.

— А отчего ж смурной? - тут же молодой дружинник спрашивает.

— Что не верит мне княжна, - руку ко лбу прикладываю, а сам глазом между пальцев кошу, проверяю, как мое выступление работает. - Молвила она, дескать, я виновен в том, что подвиги вершу не от души, а по злому умыслу…

Качают головами, языками цокают, по плечам меня успокаивающе хлопают, а мне только того и надо. Пусть знают, что Захар не лыком шит, а витязь добрый да храбрый. Да только за языком своим следить мне надо получше - больно уж он у меня длинный, до добра никогда не доводит! Вот и в этот раз, на публику играючи, как ляпну:

— Вот бы доказать княжне, не словом, но делом, что лишь добра хочу для княжества нашего великого да славного!

— Доказать? - Голос сзади вдруг послышался. Подкралась ко мне Боянка, как лиса к петуху хвост распушившему. И лицо такое же, хитрое и голодное. Копчик у меня зачесался, да так, что хоть штаны на глазах у всех снимай и чеши, только уж ничего сделать не выйдет, сказано слово!

Дал мысленно сам себе оплеуху, да киваю ей:

— Да, княжна! Молви слово, что сделать надобно, чтобы веру твою воротить?

— Слухи ходят всякие и разные, мол, Орда половецкая с юга к землям нашим идет, - задумчиво ворот девица теребит и на меня с хитрецой посматривает. - Где же богатырю славному силушку и храбрость свою доказывать, как не на поле бранном? Верно молвлю, молодцы?

— Верно! Дело княжна говорит! - Заголосили наперебой дураки-дружинники. Зубом еле слышно я скрипнул и киваю ей притворно.

— И то дело, мудрое слово молвишь, княжна!

— А ты, витязь хоробный, Захар Горыныч, давеча как раз клялся, хвастался, коли надо будет, так супротив любого ворога выйдешь, чтобы Красенград наш защитить.

“Про змея я клялся, а не про любого ворога!” - чуть не взвыл я, да только не пристало молодцу доброму, которым я тут притворяюсь, к словам цепляться, так что, как от боли зубной кривясь, голову склонил.

— Клялся, княжна.

— Вот клятву свою и исполнишь! Словом моим княжеским ты, да рота твоя во главе со старшиной твоим - на заставу дальнюю поедете, половецкую Орду отваживать, чтобы не совались они в наши поля да деревни малые!

Коли б наедине были - я бы там же ее и придушил, ее же косою. Да только соратники мои радуются, как дети малые, по спинам друг друга бьют, подвигами еще не свершенными меряются. Выдавил я улыбку из себя кое-как, каркнул, как ворон старый:

— Слово княжеское закон для богатыря честного!

И пошел узелок свой собирать. Одна радость - до заставы дальней на лошадушках добираться придется, а значит, дадут мне вволю с любимицами моими повозиться.

Былина 4, в коей...

…о мудрости богатыря славного, Захара Горыныча, повествуется, о том, как угрозу неведомую он почуял и козни вражеские раскусил

Утречко ясное в права свои давно уж вступило. Князь Ярило, Солнышко светозарное, давно уже по небу скачет, облачка разгоняет. Раннее лето в права свои робко вступает, греть макушки под шапками дружинными начинает все сильнее и сильнее. И воздух над дорогой дрожит так, как будто ворожба ведьмина наброшена, а в лучиках солнечных бабочки вперемешку со шмелями купаются… Благодать, что и говорить!

— Заха-а-а-а-а-ар!

— Чего шумишь, дядька? Тута я…

— А, - смутился старшина. - Да по привычке как-то.

Зевнул я тоскливо, сорванной соломинкой от жука надоедливого отмахиваясь. В пути уж дня три, скоро до заставы доедем - а как отвертеться от подвигов я так и не придумал. А сделать что-то надобно - никак и правда Орда половецкая подойдет, драться придется, а я боюся! Хоть и змей я сильный, и обычному человеку убить меня непросто, а все ж таки возможно.

Да и в сечи кто первый всегда страдает? Лошадушки! А степняки все и подавно всегда в бой на коняшках своих скачут… И убивать чужих красавиц и красавцев хвостатых-гривастых мне самолично жалобственно! Нет, не подумайте, себя мне завсегда жальче, и лошадь спасаючи, я собою рисковать не стану. Но если шанс есть увернуться от работы неприятной - воспользуюсь им только так!

Но другие дружиннички настроений моих упаднических не разделяли, радовались, как дети малые, которым петушка на палочке пообещали за поведение примерное.

— Эй, старший! - густым басом окликнул дядьку Всеволода Борька, который впереди, дозором скакал. - Тут трактир неподалеку нарисовался! Что делать прикажешь? К нему поедем али от него?

Подъехали все к Борьке, вдаль присмотрелись - и правда, трактир. Домик такой хорошенький, маленький, уютный - никакого сравнения с “Томным Млином”, а потому мне лично абсолютно не интересный. Очень нравится мне в местах всяких злачных ошиваться. Там всегда и наливают такой самогон крепкий, что аж горит, и монеток можно нажулить в кости, али карты.

Но дядька по другому решил.

— Коням отдых дадим, да сами квасу холодненького выпьем малость, чтобы потом без остановок до заставы скакать.

Подъехали всем отрядом, шум да гвалт тут же во дворике воцарились, местный хозяин с хозяйкою и дочерьми младшими угощение для дружинников таскают, я своей кобылке по имени Травушка яблочко скормил… Схрупала, мне в лицо ласково фыркнула, я ее по шее похлопал и по сторонам давай глядеть.

А там девчонка стоит, хорошенькая такая, в сарафанчике легком… Я ей подмигнул залихватски, а она мигом в краску, косу теребит, на меня лукаво поглядывает - сразу настроение у меня поднялось, и подумалось мимоходом “а ведь от заставы до трактирчика этого не так уж и далеко, ночью-то можно и на крыльях долететь за часик… А там уж и…”.

Лошадку мою любимую по боку я похлопал, да и к девке - шасть!

— Как звать, красавица?

— Славарода, - краснеет, но на меня из-под ресниц поглядывает. - И рази ж я красавица? В столице-то девок красных наверняка поболе будет…

— Девок, может, и поболе, но такой как ты, как солнышко, прекрасной - никогда не видел! - Во все зубы улыбаясь, заученно плету. Знаю, что девке сказать, чтобы она расплылась передо мною.

— Ой, хи-хи, скажете тоже, витязь… А вас-то как звать?

— Захаром Горынычем кличут, - глазки в землю опустил и нарочито скромно добавляю. - За дела ратные, но о них не интересно сказывать. Не люблю я хвастаться, сама понимаешь! Хвастуны - они завсегда зазря хвосты распускают, а за меня пусть лучше дела мои говорят.

Загорелись глазки у Славки, она уж готова расспрашивать была, как влез батя ее, на меня сердито зыркнул.

— Голову-то девке неча дурить, дружинник!

Руки я поднял, ему тоже широко улыбнулся.

— Ничего дурного и в голове не держал, хозяин! Да только дочь твоя красой солнышко и звезды застить может, вот и не удержался, подошел познакомиться! Змеем был бы - обязательно бы украл да женился!

— Ты бы не каркал попусту, витязь, - хмурясь, мне хозяин бросил. - И без змеев тошно, бед навалилось, не перечесть!

И тут бы мне извиниться и сбежать поспешно, да только разум краса девки застила, героем себя перед нею показать захотелось…

— А что ж за беды, хозяин?

Поскреб затылок мужик, ответил степенно.

— Про Орду половецкую вы и так слыхали, коли на заставу едете, а только у нас и своих грустей-горестей хватает. Вот отселича и дотудова болота тянутся, сытные болота. И птицу на них бить можно, и ягоды собирать - живи да жирей на славу. Деревушка - Малые Туманники - если от тракта отклониться и туда поехать - раскинулась. Махонькая, да честная и хорошая.

И на стежку тоненькую за домом своим указывает.

— И вот раньше-то почитай все товары из Туманников сюда возили - и птицу, и коренья-ягоды болотные… А сейчас навродь весна, водам болотным подниматься пора, а они как стоят ниже некуда, так и не думают как полагается, заводи свои затапливать. Мелеет болото, еще немного - и совсем без еды останемся! И прощай, Малые Туманники, да трактирчик мой…

Закручинился хозяин, а у меня мысль вдруг хитрая появилась. Знал бы я, куда эта мысль меня заведет - немедля из головы бы ее выбросил и думать забыл, да только в тот момент не знал я, какие последствия у мысли той.

Кивнул я ему сочувственно, обернулся… А у коняшек наших парнишка какой-то увивается. Незнакомый, в рубашке драненькой, ноги босые, и как-то подозрительно между ними трется. Я к нему - а он от меня, в лес, нырнул - и поминай, как звали. Я даже от остальных незаметно на колени встал, след его понюхал - не пахнет человеком! Нету запаха характерного, даже по следу не пойти!

Подозрительно! А все подозрительное - всегда вредно и опасно.

Затылок я почесал, шмыг - к дядьке.

— Старший, дозволь слово молвить!

— Ну молви, Захарка, молви, - настороженно на меня дядька косится. Знает, что дельных идей от меня не дождешься, а вот дурных - сколь угодно!

— Заметил парня странного у коней наших, навродь тут крутился!

Насторожился дядька, за мной пошел. Коней осмотрели - пофыркивают ласково, копытами бьют, подпруги не подрезанные - здоровые кони, ничем других не хуже.

— Опять разыгрываешь, Захарка? Ой пойдешь ты меня под порку… - головой дядька качает. Не поверил… Скверно… Ну, ладно, дело свое я сделал, а за конями и сам присматривать буду.

Рукой я махнул и тему меняю.

— Ну, почудилось значит. Неужто за бдительность на порку посылают? Другое скажу, дядька! Слыхал я тут, что болото окрестное обмелело и помыслил - а ну как половцы не через степь пойдут, а через болота?

— Совсем, что ли, ополоумел? - Удивленно дядька на меня вылупился. - Половцы - и по болотам?

— Дык, по обычным-то понятно, не полезут, а вот по пересохшим - отчего бы и нет? Заставы наши прочные да крепкие, сколько уж копий да стрел о них степняки поганые обломали, а коли со спины ударят - так нам мало не покажется!

— И что ж ты думаешь?

— Да вот, мыслю, поразведать надо. До этих Туманников малых доехать, глянуть. Проходимы ли болота, али нет…

Тут я глазоньки вниз опускаю и добавляю задумчиво так:

— А только торопиться нам надобно. Никак Орда половецкая подойдет, а мы там где-то по болотам бродим… Поедем на заставу, дядька, да на богов добрых понадеемся, чтобы болотца врага, как обычно придержали…

И все, дядька уже чуть ли не своими глазами видит, как по болотам отряд вражеский скачет, дабы в спину нам ударить. Но железо надо ковать, покуда горячо…

— Малым бы отрядом поразведать, да только кто такой храбрый найдется, чтобы вдвоем с другом на врага возможного лезть?

Вот и готово дело, дядька на меня косится, ухмыляется криво.

— А вот ты, Захарка, и поразведай!

— Я?! - Страх изображаю. - А как же степь и Орда?!

— Уж с ними-то мы справимся, а ты Бориску бери, да посмотри, что там с болотами в Туманниках этих! Эй, Борис! Слыхал приказ?

Кивает нам Бориска, на меня с восторгом смотрит, дескать, вот я умный, подвиг нам нашел. А я лыбу с трудом давлю. Легко дядька купился, как ребенок на петушка сахарного на ярмарке. Уверен я тогда был - в деревушку ту поедем, да пару деньков отдохнем у жителей местных, пока другие с половцами бьются.

Но явно Боги добрые меня не взлюбили, и посмеяться решили…

И вот идем мы с Бориской по тропке - коней у трактира оставили, потому что неча с конями на болоте делать. Да и взбеленились они что-то, уперлись всеми копытами, фыркают, башками трясут, не хотят в болото лезть. Понимаю их, да только в болотах этих наверняка тише будет, чем у заставы с половцами махаться!

Спутник мой жизнерадостно напевает себе что-то, представляет, как вражин будет бить, я тоже довольный иду, ромашку сорвал, за ухо себе заколол. Любо мне! Лес сумрачный, низкий, всю чарами пахнет… Хорошо!

Да только… Слишком уж сильно ворожбой чужой пахнет, чую, дернулась под ногами тропинка, да куда-то не туда повела, поехала под сапогами… Схватил я Бориску за шиворот (правда, для этого подпрыгнуть пришлось), и назад дернул.

— Стоять!

— Ась?! - Не понял богатырь, на меня оглядываясь. - Случилось чаво?

— Чуешь ли? - Я наставительно палец поднял. - Гнилью потянуло, ряской, осокой… Болотник бродит, нас заманивает, кругами нас поводить хочет, да в бочаге каком утопить.

Насупился Бориска, мнется.

— А что ж делать-то?

— Воробью… - начал я было отлаиваться, да сам себя одернул. Не любит нечисть болотная да лесная грубой брани. Может отступиться, а может и наоборот озлобиться и накинуться. - Вот что, Бориска, давай-ка ты тут постой, а я на разведку схожу.

— А чего ты, а не я? - Тут же обиделся Борька.

— Я ж легче тебя втрое, да и нога у меня здоровая, и доспех я латный не ношу, не потону, чай!

“А еще ты мне только помешаешь, человека-то болотнику раз плюнуть заморочить, а вот со змеем связываться побоится…”.

Пожевал губу Борис, но потом вздохнул, сел на пенек.

— Только ты уж поскорее, Захарка!

Кивнул я ему, да и пошел тихохонько вперед по тропинке. Три шага сделал - и все, как отрезало. Обернулся - нет Бориса, да и пенька его нет. Увел меня Болотник в сторону от спутника моего, а мне ж только того и надо.

— Эй, Хозяин Болотный, покажись!

Вздохнула трясина гадко, захихикали на все голоса деревья, забулькали бочаги… Смешно им… Ничего, щас я посмеюсь! Стянул рубаху, увязал в узелочек, да как выпущу крыла больщущие, как пущу чешую по загривку, и по рукам человеческим, как морду свою смазливую на пасть змеиную перекину… И зареву так, что земля дрогнула, а травинушки пригнулися.

— Покажись, кому говорю, пока добром зову, а не то силой на свет выволоку и на закуску засушу!

Притихли смешки, зачавкала трясина под лапами чьими-то. Вышел Хозяин. Втянул я крылья, морду обратно вернул себе человеческую, повернулся. Моложавый парнишка, в плаще из мха сырого, с рогами оленьими на голове мне на встречу вышел… Тот самый, что около наших коней вертелся, пока мы в трактире квасок пили! Только там как человек он выглядел, а тут и глаза зеленые светом чуждым светятся, и зубы, как у гадины болотной какой, и кожа как кора ивы старой… А тогда-то подумалось, дескать, сынок хозяйский, а теперь…

— Коли лошадушек наших потравил - не жить тебе, коряга болотная, - сквозь зубы я процедил, яростью тихой преисполняясь.

— Только немножко околдовал, чтобы сюда скакать боялись, - словно бы извиняясь, руками Хозяин развел. - Не со зла, а по указанию вас отгонял от болот нашенских. Не ведал, что Змей среди дружинников затесался.

— А кто ж Хозяину болотному указывать может?! - Опешил я. Усмехнулся паренек.

— Мы, домовые всякие, болотники, полевики да банники - твари смирные, как будто не знаешь. Людям навредить всегда рады, а ворожбы вражеской опасаемся. Кто сильнее - тому и служим.

— Значит, зачаровали тебя?

— Зачаровали, - печально опустил голову Хозяин. - Не дают воду поднять. Нужно ей, чтобы степняков отряд малый через болота мои прошел, и в тыл вашей дружине ударил.

Самому себе захотелось в лоб с размаху зарядить. И что ж у меня язык-то такой длинный?! А ведь хотелось просто сбежать с битвы великой! Кто ж знал… И что ж делать-то?! Сбежать, Бориску бросить, а самому скрыться… Да только половцы враги жестокие - витязей перережут… На них мне, впрочем, все равно, а вот дядьку жалко. И матушку - коли пойдут на столицу, то и взять могут. Все же на заставы надеются, не ждут нападения.

А раз у половцев своя ведьма завелась - так значит, ей и прочие заставы не сложно обойти будет. И останусь я - живой, да только без семьи, без лошадушек своих… Нет уж, коли взялся за гуж, не говори что не дюж. Но на ведьму я в одиночку не пойду, еще не совсем ополоумел… Страшно! Бабы они завсегда лучше мужиков чаруют, склонность у них такая, природная. Конечно, со змеем человечьей ведьме совладать не просто будет, но не охота мне на рожон лезть! Половцев надобно отогнать, а с ведьмой пусть кто поумнее - а главное, похрабрее - меня разбирается!

— Перечаровать бы тебя…

— Не выйдет, змей, сильная ворожба меня держит, - печально лапами развел хозяин.

— Но меня-то и человека моего пропустишь?

— Пропущу, змей. С такими, как ты, ссориться мне неможно, да и ворожба только людей не пущать велит.

— Вот и славно. Значит, змей да его добыча пройдут беспрепятственно.

Склонил голову Болотник.

— Куда тебя и еду твою провести? - послушно меня спросил хозяин.

Задумался я, нос почесал.

— Отряд половцев когда в путь выйдет?

— Дык уже они идут… Вот, с южной стороны уже вошли в болота мои, через полсуток к этому месту выберутся.

Не сдержался я, выругался крепко, заставив Болотника дернуться болезненно и скривиться.

— Вот к ним и давай. Да по коротким тропинкам, некогда мне бродить по хозяйству твоему.

— Об одном прошу, Змей, ты мертвецов не забирай, мне же тоже надо чем-нибудь питаться… - скромно Хозяин попросил. Кивнул ему я, и рукой махнул.

— Оставлю, хозяюшка, оставлю, коли быстро проведешь куда нужно.

— А скотину половецкую тоже можно?

— Губу-то закатай, - отрезал я строго. - Это ты тут скотина, а они - лошадушки. Мои будут!

— Да почто они тебе, - удивился болотник. - Оставь, не жадобись…

Морду я человечью на змеиную перекроил и как рявкну на него:

— Не твое то дело, клякса подберезовская! Делай, что сказано, а не то пожру, пожгу, и косточек не оставлю, до дна твое болото осушу, от деревьев уголечков не оставлю!

Трушу сам изрядно - но показывать его нельзя никак, а то знаем мы этих духов мелких, да пакостных. Сначала ему мертвецов, потом лошадей, потом на Бориску облизываться начнет… Нельзя слишком уж воли им давать. И неважно, что сам по себе я змеюка мелкий, и угрозы мои выеденного яйца не стоят. Не ведает этого болотник, присел испуганно, в поклоне земном склонился.

— Уж прости дерзость мою, батенька, не вели казнить, вели отпустить с миром!

Передернуло меня - какой я ему батенька?! Это он мне в деды годится, коли по возрасту мерить… но говорить ничего не стал, рукой махнул и велю с достоинством:

— К пище моей меня проводи, а потом - до отряда вражеского, и на том сойдемся.

Снова поклонился мне Болотник и в бочаге утоп. Повернулся я обратно - и вон уже и фигура Бориски на пеньке притулилась. Подошел к нему, ладонью по плечу хлопнул. Тот аж подпрыгнул.

— Уф, Захарка, напугал! Я даж не слышал, как ты подошел! Ходишь как кот дворовый… Нашел чего?

— Тропинку нашел, проверить надобно бы, - слукавил привычно я.

— А с Болотником что?

— Да показалось, - отмахнулся я, будто бы легкомысленно. - Глаза у страха велики!

Покосился на меня Бориска странно, но встал тяжело и за мной последовал. Всего час по болотам брели - а вон уже и половцы видны. Сами с трудом ноги из трясины вытягивают, ругаются на своем языке лающем, лошадей за уздцы тянут… Не обманул Болотник, вывел, куда надобно.

— Ну что ж, Бориска… - Сделал я морду лица печальную. - И хотел бы поучаствовать, да только я тропинку отыскал, честно тебе будет битву славную предоставить, чтобы поровну подвигов нам досталось.

— Щедрый ты, Захар Горыныч! - Аж прослезился от счастья Бориска. - Другой бы… А ты не гнушаешься подвигами поделиться!

Как медведь из чащобы выломился, мечом машет, ревет. Перепугались половцы - не привыкли на ножках своих коротеньких и кривых сражаться, в трясине, да меж дерев высоких. Кто-то пытается сабельками борониться - да только что такое сабля половецкая против меча богатырского?

Я в кустах залег. Одного, который удрать пытался, подловил. Увидел, что тот обратно метнулся, сбежать пытаючись. Лапы себе змеиные на руках отрастил, на четвереньках по кустам битву обскакал, догнал, напрыгнул, зубами змеиными рванул. Упал половец, я труп в бочаг тут же спихнул, чтобы не видно было, что его клыки нечеловеческие порвали. Только и успел потом обратно метнуться, облик себе приличный вернуть, как ко мне Бориска возвращается. Весь с ног до головы в крови да грязи, но довольный, словно кабан под дубом.

“Вот дурак!” - про себя усмехаюсь. - “Подраться ему дали, а он и счастлив! Я бы сам ни за что в битву по своей воле не полез, а его медом не корми… Богатырь, что и говори!”

Встал я из-за кустов.

— Таперича по честному подвиги мы поделили, Борис Иванович, - вежливо ему говорю, а сам в душе со смеха покатываюсь. - Всем поведаю о том, как храбро ты границу нашу боронил.

— Да коли б не ты, Захар Горыныч, так и не повстречали бы мы угрозу половецкую лицом к лицу, - так же церемонно спутник мой отзывается. - Так что подвиг твой ничуть не меньше.

— Благодарствую за слова добрые, - ответил ему я - и шасть к лошадушкам. Ухватил за уздцы. Маленькие, лохматенькие, хорошенькие до невозможности!

— Почто тебе вражеская скотина? - Удивился Бориска.

— Коли обратно без всадников прискачут, поймет хан половецкий, что сорвался план его хитрый. Пусть думает лучше, что нам в тыл вот-вот отряд его ударит, может, поступок какой глупый совершит…

Не говорить же ему, что лошадей я куда больше, чем людей люблю…

— А теперича обратно поедем?

— А куда ж нам деваться? - тяжело вздохнул я и за собой лошадок потащил. На секунду обернувшись, заметил я тень рогатую и рукой ей махнул. Дескать, приятного аппетита, хозяюшка.

До трактира совсем уж непримечательно добрались - только извазюкались все, вылезли к вечеру такие грязные, что хозяин нас за болотников принял, долго не хотел выходить, да конюшню отпирать, чтобы лошадей наших княжеских мы забрать могли. Монгольских коняшек я потом хозяину пристроил, да обещал проверять, как он о них заботиться будет.

Но не сразу, конечно, владелец корчмы вышел. Сначала ругался, именем богов пресветлых нас пугал… Только тогда выбрался, когда я, обозлившись, пригрозил, что коли из-за его глупости да трусости мы на заставу опоздаем и половцы сюда дойдут - то его таверну сожгут уж точно. Испужался, вышел, узнал нас, долго охал и ахал, какие мы извазюканные. Бориска хотел сразу на коней и до заставы, но я его убедил, что коли мы ночь скакать будем, то к утру от нас пользы будет не больше, чем от мыши с иголкой в драке рукопашной.

Так что хозяин нас в баньку пустил, рубахи да порты чистые дал, а когда я ему про подвиги наши болотные рассказал, и вовсе настолько расстрогался, что даром накормил. А мне только скажи “за счет заведения” - я все запасы сожру и не подавлюсь. Все, конечно, мне сожрать не дали, но наелся от пуза. А ночью еще и со Славародой пообжимался на сеновале - лепота!

Так что с утреца ехал в сторону заставы я настроении наиблагодушнейшем. Да только не надобно мне привыкать к тому, что хоть что-то в моей жизни непутевой как надобно идет.

— Чу, Захар Горыныч, слышь?!

— М?

Вместо ответа понукнул коня Бориска, и мне вслед за ним пришлось. Подъезжаем - а там… Орда! Выстроилась в шеренгу, ни конца ни края ей не видать, кони копытами бьют, наездники щиты готовят… Дядька Всеволод нас увидал и радостно так:

— К самому веселью успели! Почитай еще часик - и точно ордынцы на штурм пойдут!

И тут пожалел я, что не дал болотнику гадкому Бориса проглотить. Тогда бы я точно опоздал! А теперь драться придется…

Былина 5, в коей...

…о битве великой поется, о том, как совладал со всем войском половецким богатырь великий, Захар Горыныч, хана сразил, да обязательством повязал на землю-матушку никогда боле набегами не ходить, людей русских не полонить

День разгорается, тени под ногами путаются, макушки под шапками припекает. Мошкара зудит, ромашки распускаются - весна в права свои вступает, благодать и лепота… Да только не до того людям (и змеям поганым, которые людьми прикидываются), чтобы за пчелками наблюдать и на травке валяться, с лошадьми играть.

Рать вражья на подходе раскинулась, крики в воздухе прозрачном да по летнему жарком звенят. Наши спешно в кольчуги латные обряжаются, коней взнуздывают, смолу на стенах кипятят, готовятся вовсю отпор врагу давать.

— Заха-а-а-а-а-а-ар!

Вздохнул я тяжко. Странное чувство возникло, будто стоит дядьке заорать во всю глотку - и на меня изо всех щелей проблемы сыпаться начинают.

— Заха-а-а-а-ар! Подь сюды, немедля!

Поплелся я к дядьке, нога за ногу. Вскарабкался к нему на стену, вдаль гляжу - а супостатов там тьма несметная. И все, как назло, о лошадях.

Я глаз прищурил, почесал переносицу, думу думаю. Орда стоит недвижима, волнуется, что море перед бурей, копьями ощетинилась. Шевелится, гудит, да на приступ не идет, только флаги и вымпелы по ветру трепещут. Ни стрелы, для проверки пущенной, ни попытки под стены подъехать, ни клича боевого. Стоят, ждут поодаль, чтобы ни мы их, ни они нас зацепить не могли.

А чего ж им ждать, коли воинов у них — что грязи на дорогах по весне?

И тут осенило меня: ведь понятно, чего ждет супостат проклятый! Готовятся напасть, когда из тыла нашего знак подадут — дымок, ястреба, али что другое. Вот-вот должен отряд, что по болотам брел, до места нужного добраться и в спину нам ударить. И тогда основные силы тоже коней понукнут и будем размазаны мы, как между молотом и наковальней. Да только разбит уже отряд тайный, окольным путем пущенный - а сами ордынцы о том ни сном ни духом. Вот и тянут. И мы тянем. И все, как дураки, стоим, ждем, пока кто-нибудь первый не моргнет.

— Дядька… — промычал я задумчиво.

— Ну? — Всеволод даже не повернулся, все в поле глядит.

— А не странно, что половцы не прут?

Он плечами передернул неуверенно.

— Боятся?

— Не из робких они. Половцы сходу в бой лезут, коли силами втрое нас превосходят. А тут… стоят.

Дядька нахмурился, наконец ко мне обернулся.

— О чем мыслишь?

Я плечами пожал, быстренько варианты всякие просчитывая, дабы самому в бой не лезть, а вопрос решить без сечи кровавой.

— Ждут они. Сигнала ждут, от тех, что через болота шли. Бориска сказывал уже?

— А то ж, - усмехается дядька. - Всем и во всех подробностях.

— Ну вот. Видимо, в бой они пойдут, когда в тыл нам ударят.

— В тыл… — медленно протянул Всеволод.

— Ага. А сигнала все нет и нет. Вот и думают: то ли план сорвался, то ли задержался отряд их.

Дядька помолчал, бороду свою поскреб.

— А коли ты прав, Захарка…

“А я частенько прав бываю, просто редко к месту”, — думаю я сам себе.

— …то можно их в замешательство ввести… Отряд малый во фланг их направить, пущай покажутся да пошумят. Им наверняка подумается, что сил у нас больше, чем есть на деле, смута в рядах вражьих начнется. Дескать, не вы нас, а мы вас в клещи взяли.

Я уж было приободрился. Вот это мысль! Пугать мне по душе, а вот драться - не очень. Только я в ухмылке радостной расплылся, как вдруг дядька Всеволод вдруг резко повернулся ко мне и так прищурился…

Я это выражение знаю. Очень хорошо знаю. Сразу в тылу моем зачесалось, неприятности почуяло.

— Да только надо время потянуть, пока отряд им во фланг выходит, — сказал он ласково. Слишком ласково. - Часик, али два, да чтобы степняки за это время на приступ пойти не удумали.

— …чего? - только и выдавил я из себя.

— Время. Потянешь. Ты же у нас соображаешь, сильный, храбрый, язык подвешен, и вообще, не дело богатырю трусить. Вот ты и сходи. Не просто ж так ты у нас Захар Горыныч, а не хрен с горы.

“Язык мой - враг мой! Уж лучше в общей сечи, там схорониться в тылу можно, а теперь меня… Одного?! Мамочки-папочки мои крылатые-хвостатые!”

— Куда — сходи? — тоскливо, словно надеясь на ответ иной, уточнил я, чуя, как хвост все сильнее и сильнее чешется, что хоть штаны стягивай и прямо тут чешись.

— К ним. — Дядька махнул рукой в сторону Орды. — С белой тряпкой.

— Дядька… — жалобно начал я. — Может, Бориску? Он вона как кулаками махать любит…

— Вот именно, что махать. Из него переговорщик, как из дубины - мухобойка персидская. Бориска с отрядом своим во фланг супостату пойдет. А ты — договариваться.

— Да я ж… — хотел сказать «трус», но вовремя прикусил язык. — …я ж не дипломат.

— Так я с тебя договора с ордынцами и не требую, — хмыкнул старшина. — Тяни время. Болтай. Мозоль им глаза, запугивай. Про силу нашу расскажи. Рявкни там, как можешь…

Вот же… Вот же я сам себе яму выкопал, да еще и прилег в нее с удобством!

Я глянул вниз — поле широкое, солнцем залитое, половцы как на ладони. Глянул на свои руки — целые пока. Глянул на дядьку — довольный, зараза.

Вздохнул. Тяжело. От всей души. Сбегать уж поздно…

— Ну ладно… — пробормотал я, с судьбой своей смиряясь. — Ежели жив останусь — ты мне должен будешь.

— Квасу поставлю, — тут же пообещал Всеволод, в усы седые хмыкнув.

— Мало, — буркнул я, со стены полез вниз. - Еще пряников добавишь. И выспаться дашь.

Заколебалось войско половецкое, высматривают, что это мы замыслили. Я еще разочек вздохнул, снял с пояса платок — беленький, чистый, на праздник берег. Вверх поднял, взмахнул, и пошел.

Иду, значит, по полю, платком над головушкой буйной помахиваю, скалюсь во все зубы (улыбка у меня такая, ежели кто не понял), а сам думы думаю о том, что пора бы мне завязывать с инициативами всякоразными - а то вечно они на меня в итоге и сваливаются.

“Вот опять, ты Захар Горыныч, хотел тихо отсидеться — а идешь первым, черти куда, в самое пекло!”

Солнце в спину печет, трава под сапогами шуршит, сердце колотится, но виду не подаю, я же богатырь храбрый да справный. Подошел поближе к стану вражьему, остановился на кочке, дабы видно меня было всем да подальше, и всё машу своим платочком.

— Э-эй! — крикнул я погромче. — Люди добрые! Али недобрые, тут уж как повезет! Выходь, кто готов на переговоры, пока богатырь предлагает!

И думаю: Ну что ж, потянем времечко, коли получится… В крайнем самом случае змеем перекинусь и улечу… Хотя не хотелось бы, конечно… Уж все витязи наши на стенах крепости столпились и пялятся, как богатырь Захарка собою ради княжества рискует. И коли перекинусь - так дорога мне домой закрыта будет.

“Стервятники…” - подумал я, и снова кричу:

— А ну выходь, коли не струсили!

И только я докричал, платком помахивая, как от рядов половецких вперед выдвинулся один — не человек, а скала ходячая. Здоровенный, как амбар, в плечах шире врат града стольного, усы да бороденка жидкая на грудь спускаются, глаза узкие, хитрые, лицо бурое, будто ветром и солнцем выдубленное. Конь под ним – тоже не кляча какая, не степной пони, как у воинов в первых рядах, а зверюга косматая. Грудь колесом, копыта что котлы медные... Никогда таких здоровенных лошадей не видал, а я-то уж всяких понавидался!

“Вот тебе, Захар Горыныч, и переговорщик… Просил - так получи, кушай, да не обляпайся, пастюшку свою змеиную не порви…”

Подъехал здоровяк поближе, смерил меня взглядом сверху вниз и говорит надменно, по-нашенски криво, но понятно:

— Эй ты, рюсский сопля! Хочешь с великий хан говорить — сперва сила покажи. Наш обычай такой: кто слово просить, тот сначала мужем быть должен!

Скривился я про себя. Бегать, прыгать, драться - не по душе мне все это, да только похуже ситуация могла обернуться. Всего с одним степняком силою померяться надобно, а не с целым войском, уже хорошо…

Сам себя утешаю помаленьку мысленно: «Я тебя, дубина степная, одной лапой переломлю, только с Бурки своей спешишься. Ты ж на коне рожден, с седла спрыгнешь - на своих ногах кривых и устоять не сможешь, а я змей все ж таки, хоть и трусливый».

И отвечаю вслух спокойно, с достоинством, как богатырю положено:

— Обычай — дело святое. Коли надобно силой померяться — так померяемся. Не впервой.

Только собрался я морду половцу чистить, как тот вдруг коня своего на меня и направил — да с разгона, копьем выставленным!

— Эй! — ору, в сторону отпрыгивая. — Это ж не по уговору!

А тот только зубы скалит:

— Мой конь — мой ноги! Коли ты драться пришел без коня свой — твои беда!

Едва я успел увернуться. Конь вихрем мимо пронесся, копье над самым ухом свистнуло. Я перекатился, вскочил, грязью обляпанный, да как зашиплю сквозь зубы:

— Ах ты ж басурман хитромордый!

Понесся он второй раз. Я снова в сторону — прыг-скок, как заяц. Ловок я, быстер, сколько раз с друзьями-товарищами в детстве в догонялки играли, никто меня взять не мог. Не так просто змея поймать.

Но пока прыгаю налево-направо, в голове пути лихорадочно разные высчитываю: «В змея превратиться? Свои же потом пристрелят! На него прыгнуть и с седла сбить? Дак не собью массою своей, вон он, какой тяжеленный, за шкирку поймает, как котенка. Лошадушку прибить… Нет уж! Она-то при чем? Кобылка ж не виновата, что хозяин — дурак степной!»

Кричу ему:

— Слезь, коли мужик! На ногах сразимся! Чтобы честь по чести!

А он смеется:

— Мой конь — мой сила! Завсегда сила на конях мерить! Ты без коня прийти — твой беда! Рюсская солдат всегда бояться Умрюк-батыя!

И тут вдруг идея у меня появилась.

— Говоришь, завсегда тебя боялись… — прошипел я. - А теперь ты побойся богатыря красенградского!

Наклонился пониже, руки в сторону расставил, будто бороться с бойцом половецким хочу, а сам как зарычу! Не слишком и громко - но тут не в громкости дело. Низкий звук надобно издавать, не горлом, а всею грудью, утробно так, по-змеиному. От рыка такого у всякой твари живой душа в пятки уходит, на собаках брехливых проверено.

Да видно, малость переборщил я с рыком.

Сначала конь вражий уши прижал, на месте заплясал, поводьев слушаться перестал. Потом другие кони по всей орде заволновались — захрапели, пятиться начали. Кто-то понес, кто-то на дыбы встал, пыль ряды вражьи окутала. Шум, гам, половцы своих зверюг удержать не могут.

А противник мой и вовсе из седла вылетел, не сдержал коня своего. Тот так прочь рванул, что искать его теперь по всей степи.

Подошел я к врагу своему, на земле лежащему. Остановился рядом, посмотрел сверху вниз, и как топну ногой! Да не просто я топнул — всю свою змееву силу да всю злость в удар вложил. Земля дрогнула, пыль столбом поднялась, а нога моя по самую щиколотку в сыру землю ушла.

Выдернул я ее, отряхнул и говорю тихо, но так, чтоб слышно было и Умрюку этому, и другим степнякам:

— В следующий раз, богатырь половецкий, я так по груди твоей топну. Сдаешься? Али без ног своих лошадиных убежать думаешь?

Тот аж побелел, хоть и смуглый. Съежился, руками лицо прикрыл.

— Пощади, русский батыр! Не знал я, что ты такой страшный!

— А теперь знаешь, — буркнул я, пытаясь страх свой врагу не показывать. Хорошо, штаны широкие, не видно, как колени трясутся - накрыло меня опосля боя таким ужасом, что словами не описать, не передать.

И тут откуда-то из-за рядов половецких крик раздался, нараспев:

— Ай-ай! Пусть русский богатырь идет к великий хан! Хан слово ему скажет, кумыс пить будет, разговор вести!

Я дрожь свою силою воли унял, выпрямился важно, дескать, не привыкать мне подобное выкручивать.

«Ну вот, Захарка, — думаю, — вот так время оно и тянется… Интересно, сколько прошло? Час уже есть?»

На солнце глянул, да чуть с десяток слов бранных не выпалил. Всего двадцать минуток прошло, а дядька сказал - хотя бы час тянуть время надобно!

Оглянулся я мельком на стены заставы — а там наши стоят, смотрят, руками машут. И дядька Всеволод, зараза такая, улыбается, будто меня не на съедение отправил, а на именины.

Вздохнул я тоскливо.

— Ладно уж, — буркнул себе под нос. — Пойду с ханом речи вести. Может, и жив останусь… Раз позвали, небось не потравят…

И шагнул я к шатру ханскому — как в пасть к зверю лезу. Только зверь тот, авось, и сам меня побоится.

Чрез стан вражеский я прошелся, пропускают меня боязливо. За армией, как оказалось, успели шатры поставить, лагерь махонький разбить. К самой большой юрте, яркой, что хвост твоего петуха, меня проводили.

Прошел я, откинул полог, внутрь шагнул — и будто в иной мир попал.

Вне шатра — степь, пыль да гвалт, воздух рвется от конского ржания, железо бряцает, запахи мерзкие. А тут… тихо. Воздух сладкий, пряный. Ковры под ногами такие мягкие, что я сперва подумал: “Ого, они тут по мху, что твой болотник, ходят!” — ан нет, ковер персидский, узорчатый, цветастый, на ощупь — словно котенок пушистый.

По стенам — ткани шелковые, свет на них играет, как на чешуе у рыбы. Подушки по полу раскиданы — красные, синие, золотые, и на каждой кисточки, будто хвостики. Посреди — хан. На подушках сидит, как паук в центре паутины: важный, спокойный, и в руках у него трубка длинная дымит, пахнет сладко да дурманно.

Хан на меня посмотрел, глазом прищурился и рукой махнул — садись, мол.

Я кивнул важно — как положено, с пониманием и уважением, но чтоб честь богатырскую не уронить. И сел… по-простому. Прямо на ковер. Ноги вытягивать не стал — вдруг у них это за оскорбление? — но и под себя по-басурмански заворачивать не захотел. Не люблю я, когда у меня ноги в узел связаны: в случае чего как убегать? На коленках ползти, что ли?

По сторонам посмотрел, глядь, а рядом блюдо стоит. И на блюде виноград. Да не тот, что у нас на базаре по праздникам бывает — кислый, редкий, по ягодке на человека. А тут виноградины большие, каждая как крыжовник, и фиолетовая почему-то. Я одну ягодку взял, попробовал.

“Папочки мои крылатые… Вот это вкус!”

Я, значит, сижу, виноград трескаю, будто всю жизнь на приемы к басурманам ходил, а хан на это смотрит и усмехается.

— Ай-ай, — говорит, — русский богатур простой. Не стесняется ханский шатер. Хороший знак. Умный, значит, батыр.

Я ему киваю, ягоду в рот закидываю и думаю: “Не умный, а голодный! Видел бы ты, как я с поросями жареными разделываюсь, сразу бы понял, что такое аппетит богатырский… Или змейский, тут уж как посмотреть!”.

Хан затянулся, выдохнул дымом, и говорит ласково, будто медом меня всего с ног до головы намазывает:

— Ты сильный богатур. Большой дух. Такой человек в мой орда — золото. У меня тебе хорошо будет. Виноград каждый день, мясо каждый день, кумыс пенный — ведро. Три жена красивый дам. Конь самый сильный дам. Шатер шелковый дам.

И руками развел — мол, гляди, как щедр я, будто у него не война, а ярмарка.

Я виноградом чуть не подавился от удивления. А вслух говорю важно, будто мне такие предложения каждый день сыплются:

— Три жены — это, конечно, дело ладное… Но мне конями лучше. Вместо одного - три.

Хан аж захохотал, да так, что усы задергались.

— Ай-ай! Торгуется! Русский богатур деловой! Хороший!

— А шатер, — продолжаю я, раз пошла такая пляска, — чтоб не просто шелковый, а с вышивкой!

Хан хлопнул в ладони, будто приказал кому-то невидимому.

— Найдем! Найдем шатер! Ну что, пойдешь к нам батыром?

Сижу я, морду скривил, будто думаю тяжко, а сам про себя посмеиваюсь: “Вот же дурни… они меня купить хотят виноградом и конем? Хоть и трус я, а родину ни в жисть не предам. У меня там матушка. Дядька. Дом родной... И… княжна. Княжна?!”

Оборвал я себя мысленно, нахмурился: “И с чего бы это мне княжину дочку вспоминать! Стерва какая! Во все эти беды меня втравила!”. А все равно вспомнил и сердце, зараза, все равно екнуло, будто кто иголкой ткнул.

Я виноградную косточку выплюнул аккуратно в ладонь — не хочу, чтоб меня тут потом свиньей считали, хоть это и половцы поганые — и вздохнул.

— Ладно, хан великий, - начинаю я сумрачно. - Пошутили и будет. Не променяю я город родной на степи ваши жаркие. Хоть сколько мне предлагай, хоть место свое, хоть тридцать жен и шестьдесят коней. Не продается богатырь русский.

Хан улыбку свою не убрал, но взгляд стал пристальный да злобный, а из речи вдруг весь акцент глупый ушел, чисто он заговорил, словно до того дурака валял.

— Почему же и нет, батыр? У меня все есть.

— Коли вопрос такой задаешь - значит, и не поймешь, нечего объяснять. Не пойду и все. Слово есть такое, верность называется. Слыхал?

— Верность тоже продается.

Хмыкнул я, сделал вид самый грозный, какой мог, и заговорил решительно.

— Хочешь договориться со мной, хан? Что ж, вот тебе мои условия. Собирайте манатки да возвращайтесь в свои степи, пока мы добрые. А то рать у нас… — и тут я так пафосно махнул рукой, будто за стенами у нас тысячи таких, как я, стоят, — …из таких же, как и я, силачей. Вас всех поперебьем, конями потопчем, да земле предадим. Это я тут один болтаю, чтоб вам шанс дать.

Хан усмехнулся — вальяжно так, будто козырь сейчас выложит. И сказал тихо, почти ласково, будто одолжение мне делая:

— Ты, богатур, подумай еще раз. Это не вы нам, а мы вам одолжение делаем, что не нападаем сразу. У нас ведьма есть, могучая. Да не простая, а роду змеевого. Настоящий змеевна. Размечет вашу рать так, что вы и не заметите. Так что переходи на сторону мою, батыр, не спасти уж землю твою.

Я, как про змеевну услышал, аж виноградом подавился. Не фигурально, по-настоящему поперхнулся. Ягода поперек горла встала. Закашлялся я, глаза заслезились. И меня от нервов так разобрало, что я… расхохотался. Нервно, зло, в голос, так, что слезы по щекам от смеха текут. Вдвое сложился и хохочу, аж стены в шатра шатаются. И главное, унять хохот не могу, смеюсь, аж живот надрываю

Хан нахмурился.

— Что смешного в словах моих, богатур?

Я вытер слезы с глаз, сделал лицо такое, будто все это заранее задумано было.

— Да вот рассмеялся… — говорю. — Когда ты мне бабою моего же рода угрожать начал.

И — раз! — морду свою на миг перекроил. Зубы показал не человеческие. Глазами желтыми с зрачками вертикальными блеснул. Чешую по щекам да шее пустил. Голос опустил, рыкнул по звериному:

— Или думаешь, я жинку свою не перечарую, унять не сумею?

А про себя думаю лихорадочно: “Главное, чтоб не понял, что я ему мозги пудрю! Змеевны — ворожеи такие, что мне рядом с ними только хвост поджать и молиться, под камушек забираючись. У нас ведь как… В отличие от людей, бабы завсегда страшнее мужиков. Только степняки, небось, этого не знают…”

И правда - не знают. Побелел хан, когда морду мою змеиную увидел. Вот буквально: как был смуглый, так и стал белый, как мука. Трубку уронил, руки у него затряслись, на меня смотрит, а потом вдруг… шлеп и на колени!

— Ай-ай… прости… великий змей… не хотел обидеть…

И тут же зачастил, снова с акцентом своим дурацким заговорил:

— Я золота дам, любой калым дам, только не жги орда! Не ешь хан!

Я, честно сказать, на это и рассчитывал, когда морду свою показывал. Люблю, когда меня боятся. Очень удобно. Сижу, важный, будто я тут главный, и говорю неспешно:

— Калым - это хорошо, это я люблю. Сойдемся в цене, хан, и, так и быть, пощажу вас, отпущу обратно в степь.

Хан закивал так рьяно, что шапка его лисья чуть с головы не слетела. Нос я почесал и говорю:

— Значит так. Мне — три коня. Крепких, хороших, чтоб не худые. И корзину фруктов, большую. Это вот для меня лично.

— Дам! Дам! — хан аж подпрыгнул.

— Княжеству моему — подводу с украшениями золотыми. В течение месяца доставите. И если хоть одна серебряная монеточка промеж золотых затеряется - прилечу и спалю орду вашу дотла!

— Дам! — уже почти плачет хан. — Дам!

— И главное. Пять лет. Слышишь? Пять. Будете от княжества подальше держаться, и ни ногою к заставам нашим не ступите. А если нарушите - так я снова приду и уж не разговоры разговаривать буду.

Хан сглотнул. Помолчал. Потом кивнул.

— Пять лет… Не появимся.

Я виноград еще одну ягодку взял и поднимаюсь.

— Ну, пора мне, хан ордынский, а то не успею до своих воротиться, подумают они, что не договорились мы, и всеми ударят. А там уж не разберешь, кто кого и за что.

Хан сглотнул, аж кадык у него дернулся.

— Да-да… иди… великий змей… — шепчет. — Я приказ дам. Орда уйдет. Коней дадут!

Я виноградную гроздь напоследок с блюда цапнул да к выходу пошел. Полог откинул — и сразу шум ударил в уши: кони ржут, люди галдят, оружие звенит. Собирается орда, чтобы уехать прочь отсюдова.

И тут же ко мне подскочили двое половцев, морды бледные, глаза круглые, будто я их прямо сейчас в клочки порвут. Коней ведут — хороших, крепких. Не то чтоб княжеских жеребцов с гербами на попонах, но и не дохляков степных. Хорошие кони, мохнатые, копыта большие, зубы крепкие (и пусть говорят, мол, "дареному коню" - я проверил, перед тем, как принимать!).

И корзины! Корзины с фруктами к седлу приторочены, не одна, как я сказал, а целых пять. Виноград, яблоки, груши заморские, даже что-то такое круглое, рыжее, что я в жизни не видел — пахнет как мед с травой.

Когда только хан указ дать успел? Ну да не все ли равно?

“Вот это, Захарка, ты развернулся…” — думаю, и чуть не заулыбался как дурак, да вовремя вспомнил: богатырю, да еще и змею, положено держать лицо страшное.

Я взял поводья, погладил первого коня по шее — ласково, чтоб понял: не бойся, лошадушка, я тебя не обижу, я хоть и змей, а тоже понимание имею!

Сел я, значит, на коня половецкого, в руке поводья остальных коней моих, у седла корзины болтаются, и по стану еду подбоченившись, а степняки расступаются, словно вода перед лодкой. Кто-то на землю падает, кто-то голову к земле клонит, будто если на меня посмотрят, то я сразу кинусь и на клочки раздеру.

“Хорошо…” — думаю. — “Очень даже хорошо. Удобно, когда тебя боятся.”

Выехал я из лагеря, к своим направляюсь неспешно. Солнышко светит, трава шуршит, лепота и благодать!

Обернулся я на миг — и вижу: Орда-то и правда шевелится. Шатры сворачивают, коней поворачивают, по цепочкам все начинает отходить, будто волна назад откатилась.

“Ну наконец-то…” — подумал я облегченно. — “Хоть один подвиг у меня удачно завершился!”

Да только поторопился я с мыслью этой…

Былина 6, в коей...

…о том, как отправился богатырь великий Захар Горыныч в Навь, дабы подвиги хоробрые там вершить и девиц полонных домой возвращать

В самый центр неба солнышко выкатилось, тени под ногами опасливо прячутся, жара такая наступила, что людям обычным и в рубахах легких душно (а змеям поганым наоборот в самый раз температурка!). Ну да понятное дело - степи южные, ордынские… Покуда в Красенграде весна ранняя, стылая, дороги в болота от грязи превратились (только болотников не хватает!), тут уж лето почитай наступило.

Еду, значит, я, на ходу из корзины фрукты таскаю, да на ходу лакомлюсь. Оранжевое попробовал - сначала горько было, но потом догадался я, что можно кожуру ободрать и сразу так вкусно стало, что и вообразить нельзя! Кони копытами цокают весело, друг с другом перефыркиваются, со стен крики радостные слышны, богатыри, смотрю, шапки в воздух кидают.

— Заха-а-а-а-а-а-ар! - со стены дядька трубит в голосину свою бесподобную так радостно, шапку с головы сорвал и в воздухе размахивает. - Горыныч наш! Орду отступить заставил! А говорил, дескать, не переговорщик!

— А то ж, - радостно я ему отвечаю, тоже ручкой помахивая. - Вот так вот вышло! Сам от себя таких талантов скрытых не ожидал!

И хихикаю тихонько в кулак, про себя радуясь, как удачно мой “подвиг” закончился. И славою мудрого да доброго богатыря оброс, и коней себе заполучил!

— За-хар! За-хар! - скандируют меж тем дружинники так, что забор дрожит, облепили стену, наперебой мне машут.

К воротам я подъехал, остановился.

— Пускайте, братцы, внутрь!

Открыли мне ворота, впустили и меня, и лошадок моих.

Спешился я, и сразу в самый центр толпы попал - окружили меня дружинники и как давай качать! Подлетаю я в воздух и думаю - эх, а и хороша жизнь! Героем-то почитай, приятно быть! Ох и приятно!

Подкинули меня разок, другой, третий — а на четвертый я завопил, когда меня чуть не выше стен кинули:

— Осторожнее, братцы, осторожнее! Я вам не мешок с репой! Уроните еще! И вообще, зазнаюсь, ежели так баловать меня будете!

Смеются дружинники, галдят, кричат: “Не уроним! Не зазнаешься!”, да еще выше кидают. И тут, сквозь гвалт, сквозь улюлюканье, прорезался голос знакомый — дядькин. Затрубил он, словно в рупор, так что лошади уши прижали, заплясали на месте испуганно:

— А ну… спустить его на землю!

Толпа разом притихла — не то чтоб совсем, но как-то сразу поубавилось у дружинников удали. Уважают они Всеволода, все ж таки. Расступились, дядька мой ко мне протолкнулся, лицо серьезное, почти что мрачное, но в усах улыбка так и играет.

— На землю его, говорю! Не то уроните — а мне потом за него князю ответ держать. И вообще, вредно богатырей так баловать!

Меня, значит, аккуратно — будто и вправду я ваза заморская — спустили с ручек белых. Я сапоги поправил, рубаху одернул, морду сделал скромную-скромную, как будто не орду разогнал, а просто водички принес из колодца попить другу какому.

Дядька подступил близко, прищурился:

— Ну? Сказывай. Что там было? Как вывернулся, что и Орда ушла, и ты верхом вернулся, а не на своих двоих?

Я плечами пожал, вздохнул так, будто и говорить там не о чем, дескать, с задачкою подобной любой бы справится.

— Да чего там… — начал я, очи в землю потупив, словно девица красная, только что косу не тереблю. — Одолел я их батыра - да вы и сами видали со стен, как я от его копья уворачивался... Про то говорить не интересно…

А сам по сторонам зырк-зырк… Да, видели все, и про подвиг мой уже байки травят. Полезно для репутации, дескать, не только горазд планы хитрые разгадывать, а и сам могу за себя постоять.

В общем, продолжил я с той же скромностью нарочитой:

— Ну и позвали меня к хану на разговор. Начал он на меня наезжать, дескать, “Уходи, батыр, голова твоя ятаган мой срублена будет”… А сам смотрю - он по сторонам так осторожно зыркает, словно боится чего… Подумал я немножко, палец к носу прикинул... И понял, чего он боится! Сигнала-то они ждут, чтоб когда отряд их болотный нам в тыл ударит, они в бой пошли. Вот и говорю ему я: поздно, мол, ребята, не выйдет у вас ничего. Отряд ваш давно уж разбит. Все хитрости да уловки ваши нам известны.

И руку так махнул — небрежно, как будто я каждый день планы коварные разгадываю, да с ханами чаи распиваю и договоры всяческие хитрые подписываю.

— Ну и в общем, хан сперва хорохорился, дескать, как так, какой-то там богатырь планы мои хитроумные разгадал… — меж тем продолжаю я, — а я ему говорю, дескать, у нас мудрецов не меньше вашего будет! Ну и перечислил тех мужичков, которых Борис Ильич в бою честном положил…

И на Бориса кошусь. Все радостно загалдели, его по спине колотят, тот грудь колесом выпятил, дескать, да, я, и сам вставляет.

— Положить, может, и я положил, а только без Захара Горыныча ни в жизнь бы их не нашел! Он у нас такой! Башковитый!

“Правильно, правильно, хвали меня! Больше похвала - и награда княжеская за подвиги геройские больше будет!” - про себя я думаю, а сам дальше былину свою плету:

— Как услышал хан описания мои, как понял, что мы и правда, их хитрость выведали, отряд наголову разбили, так и поник. А я ему: “Коли сейчас уйдешь, так не будем за тобою гнаться, а коли нападать решишь — так знай, у нас тут дружина такая, что каждый наш богатырь сотни их морд басурманских стоит!

И кланяюсь почтительно на все четыре стороны. Дружинники зашумели гордо, друг друга локтями толкая:

— Во-во!

— Верно сказывает!

Я на них краем глаза глянул — и еще скромнее рожу скривил, мол, что уж там, не я один, всем миром… Ведь чем больше скромничаешь, тем больше людишки вокруг в твое величие верят, это я давно уж понял.

— Ну и… — я смущенно кашлянул. — Стребовал откупные. Для княжества. Чтобы чуяли вину свою за то, что дружину нашу побеспокоили. Дескать, коли не желаете, дабы вражда меж нами была, так платите! Ну и… Согласились заплатить. Потом телегу со златом да каменьями драгоценными доставят…

Толпа ахнула.

— Во дает!

— Вот это настоящий богатырь!

— Хан ему откупные дал!

Дядька хлопнул меня по спине так, что я аж поперхнулся.

— Молодец, Захарка! — рявкнул он радостно. — Вот это по-нашему! Вот это по-богатырски! Теперь можно и с чистой совестью в Красенград возвращаться!

И громко, чтобы все слышали, объявляет:

— А теперь — гулять будем, коли сеча отменилась! Квасу всем наливаю, а к вечеру и бочки с медом выкатим!

Заголосили все радостно, орут, в ладоши бьют, шапки в воздух кидают - дурачкам этим все одно, что битва, что гулянка, все радует.

Облизнулся я с предвкушением, и взгляд дядькин вдруг замечаю. Пристально на меня взглянул, а потом на корзины с фруктами к седлам притороченные смотрит и бровь одну соболиную вскидывает.

Я сглотнул.

“Не-не-не, делиться?! Виноградом?! Не делятся змеи! Они под себя все гребут, особенно вкусное!”.

Дядька выгнул другую бровь.

Я снова вздохнул, пытаясь на жалость надавить, но не сработала уловка старинная (матушка на нее только так велась!), мрачно дядька мне кивнул, дескать "Надо, Захарка, надо!". В руки себя я взял, и громко объявляю:

— А чтобы гулянье наше было еще веселее… — и тут голос у меня на миг предательски дрогнул, но дрожь эту усилием воли я задавил, — всех приглашаю калымом ханским угоститься, фруктов заморских отведать!

Завопили дружинники радостно, парочка ребят покрепче уже бочку с квасом тащит, другая троица стол из кухоньки выволокла с кубками деревянными…

“А, ладно, чего уж там,” - думаю я тоскливо, наблюдая, как дружинники корзины мои потрошат, виноградом балуются, груши грызут. - “Авторитет дороже угощений всяческих… Ко ли уважение и почет ко мне будут, так и охотнее мне спину прикрывать будут мужики эти!”.

И только успели мы за стол сесть, даже по первой поднять не довелось — как топот коня слышен, скачет гонец, коня не жалеет, во всю силу погоняет, мчится слово молвить…

И отчего-то, даже не зная, по чью душу гонец несется, понял я - отдохнуть мне никто спокойно не даст. Очень уж та часть, на которой сижу я обычно, зачесалась.

Влетел гонец во двор, лошадь взмыленную осадил, орет:

— Дорогу! Дорогу! Княжеское слово! Княжна Боянка требует! Немедля! Где Захар Горыныч?! Где богатырь хоробрый?!

Я сижу, кубок с квасом в ладонях катаю. И уже все внутри понимаю.

“Вот тебе и банька с квасом, вот тебе и угощение вечернее, вот тебе и девчонка трактирная…”

— Я, — говорю, как будто удивлен. - Захар Горыныч, богатырь молодой, да верный.

Ткнул в меня пальцем гонец и выпалил, задыхаясь:

— Княжна Боянка велела: явиться ко дворцу сей час же! И ежели ты в течение двух дней не появишься — велено тебе голову с плеч, того!

Чувствую, глаз у меня задергался, а в голове картинка такая приятственная сразу нарисовалась - как я княжну ее же косою русой придушиваю и на забор вешаю. Но я совладал с собой, взял в руки, лицо радостное скривил (хотя думаю, больше на оскал мертвеца бродячего похоже было, а не улыбку веселую) и отвечаю:

— По слову княжескому, богатырь Захар Горыныч выезжает немедля, и всю дорогу коня будет погонять так, чтобы вовремя успеть. Уж простите, дядька, а только нужда зовет…

Усмехнулся в усы дядька.

— Ну, коли княжна требует, так поезжай, Захарка!

— О-о-о! — завистливо зашуршало среди рядов других дружинников. — Любимец княжны!

— Опять на подвиги едет!

— Вот жизнь! Мне бы так…

“Да пожалуйста, поезжай, я-то как рад буду, если кто-то заместо меня впереди всех помчится!” — чуть не ляпнул я вслух, но проглотил, ухмыльнулся криво и пошел к коням.

Выбрал одного из тех, что мне степняки привели, самого крепкого, с грудью широкой, с копытами крупными, с глазами умными. Погладил его по морде.

— Ну что, лошадушка… — Сказал ему негромко, ласково. — Будем вместе... Службу нести, да. Дам тебе имя… Святогор!

Святогор — будто понял — головой мотнул, копытом в землю ударил, всхрапнул ласково. Хороший конь. Мой собственный. Не княжеский, не царский - а мой!

В седло вскочил, оборачиваюсь - а там на своем коне уже Бориска сидит.

— Поехали, что ль? - Спрашивает меня, будто так и надобно.

— Ты чего? - спрашиваю его глупо. - А гулянка?

— Да больно она мне нужна, гулянка эта... С тобою поеду, - плечами богатырь поводит, взгляд пряча. - А то с Ордою-то не задалось, а тут… Может, повезет?

Я на дядьку - глядь. А тот хмыкнул, да и кивает.

— И то дело! Где же это видано, чтобы богатыри славою делиться отказывались? Поезжайте вместе, раз вы вместе так сработались ладно!

“Вот прилип, как банный лист к одному месту… С другой стороны, прятаться за ним удобно…”

Вздохнул я украдкой, поводья тронул, руку вскинул, с отрядом своим прощаясь, и вслед за гонцом из ворот выехал, на тракт до Красенграда. Коня подхлеснул и понесся к столице, на погибель свою верную. А впрочем, тороплюсь с рассказом я, до погибели много мне еще пострадать пришлось!

***

Два дня скакали, только коней напоить и останавливались, гнали как могли. За дни эти у меня слов не бранных в лексиконе и вовсе не осталось. Не потому что устал я зверски, а потому что коня жалко! Святогорушке моему приходится весь день копытами грязь месить, меня на себе тянуть! Мне самом на крылушках собственных побыстрее было бы… А только ж гонец проклятущий - Скоромир - так увязался, что и не отцепить! Да и Бориской непонятно, что делать. Пришлось как людю, на коне трястись, извиняясь перед ним мысленно каждую лучинку.

В общем, к палатям княжеским подъезжал я с настроением прескверным. Едем мы по площади княжеской в самом центре Красенграда вместе с Бориской да дуралеем этим Скоромиром — и видим: не мы одни тут такие “счастливчики”, в путь-дорогу снаряженные.

Стоит уже у крыльца княжеского кавалькада небольшая: трое богатырей в доспехах, кони под ними сытые, лоснятся, одежды на них не запыленные, и морды наглые, да мрачные. Видать, недавно в путь-дорогу снарядились.

И посреди них — она.

Боянка. Не в сарафане, как княжне подобает, не в кокошнике — в штанах да рубахе мужской, плащ на плечах, волосы русые выбились из-под повязки налобной, а глаза… глаза хитрющие, как у лисы, да холодные, как лед. Сама на кобылке белой, да справной поудобнее усаживается. Сразу кобылку узнал - Милка, княжича Мирослава лошадь, которую из пожара я выдернул.

Я на миг аж залюбовался. Ну и красавица же… Фигурка точёная, губки алые, как закат, ресницы длинные, чернющие…

“Тьфу ты.” - сам себя поспешно одергиваю. - ” Нашёл, на кого глаза пялить. И вообще, стерва она… стерва. И Милка куда красивее, чем эта княжна, вот так вот! И гривка у нее в косички заплетенная, и ножки стройные…”

Порассматривал Милку - отпустило вроде. А меж тем Боянка подъехала ближе, взглядом холодным меня поприветствовала.

— Приехал, Захар Горыныч? — сказала ровно. — Добро. Не расседлывайся. Немедля в путь выдвигаемся.

Я оскалился мрачно:

— Княжна, мы ж двое суток, почитай, с коней не слезали. Не только лошадей, но и людей загнать хочешь?

Она даже бровью не повела.

— Не дело богатырю бока на печи пролеживать, покуда дело не сделано.

— И что ж за дело такое срочное? - с издевочкой спрашиваю. - Лента любимая потерялась?

Вот не могу себя сдержать, когда с ней препираюсь! Надо бы язык прикусить, смотреть с почтением, да только устал я, и за Святогора своего переволновался. Но конь у меня добрый, все выдержал, копытом бьет, усталости не показывает.

Сморщилась княжна, будто яблоко кислое укусила и отрезала мрачно:

— Сестру мою младшую, княжну Василису, Кощей бесчестный похитил. В Навь увёл. Так что времени у нас нет.

У меня внутри что-то неприятно ёкнуло.

“В Навь?! В царство мертвых?! А не рановато ли тебе, Захар Горыныч, на тот свет идти?!”

На Бориску я оглянулся - тот смотрит с азартом на княжну, головою кивает. Завсегда знал, что у него с крышей не все в порядке, течет так, что и не залатаешь. Как радоваться можно, когда тебя в Навь отправить собираются?!

“Нет уж! Дудки! У подвигов моих тоже предел есть, никто не осудит, что богатырь на смерть ехать не захотел! А даже если и осудят… Ну разжалуют обратно до рядового, но зато живой на радость маменьке и лошадушкам останусь!”.

Рот я открыл, чтобы отказаться в путь за княжной идти, как вдруг рукой мне махнула Боянка.

— В стороне от прочих побеседуем, Захар Горыныч, а потом слово свое молвишь.

“Ладно,” - думаю, - “Послушаем, что ей сказать потребовалось так, чтобы другие богатыри не слышали…”

Отъехали мы в сторону, она на Милке своей, я на Святогоре, остановились, друг друга взглядами меряем. И вдруг говорит она тихо, да так, будто приговор оглашает:

— Поедешь ты с нами, Захар. Дело решённое.

Я аж зубами скрипнул. “Вот коза драная!”. Но отвечаю вежливо, со всем почтением.

— Рановато мне ещё в могилку ложиться, княжна. Матушка без меня не справится, да и молод я еще. Не место живым в Нави, туда только души нечистые опосля смерти отлетают, которые Ирия не заслужили, да монстры и духи всякие там плодятся и рождаются. Разные я твои поручения выполнял… Но это не под силу человеку. В Навь-то… это ж не в лес за хворостом. Навь для мертвецов и нечисти всякой место, туда только чудищам путь открыт, да богатырям великим. А я, хоть и пару подвигов совершил, с подобным не справлюсь.

Она голову слегка наклонила — как лисица, которая к зайчику беспечному подкрадывается. Ох, не к добру у меня такие сравнения вылезают, ох не к добру…

— Человеку задачка и правда, не под силу, — молвила она неспешно. — А вот змею поганому…

У меня внутри всё похолодело. Прям будто ледяной водой окатили — и по спине, и по груди, и по всем тем местам, о которых приличные змеи вслух не думают. Но снаружи я виду не подал, только ухмыльнулся криво, как всегда делаю, когда страшно.

— Да это просто кличка у меня такая, княжна, — говорю. — Горыныч. Неужто подумала, что я и вправду змей? Дружинники, они завсегда всякие кликухи придумывают. Вот мне такую дали.

Она улыбнулась, мрачно да злобно, сама словно мертвец старый оскалилась.

— Ты меня запутать не пытайся, Горыныч. Знаю я, что ты змей, для каждого, у кого глаза есть, это очевидно. Поедешь со мною, пакость чешуйчатая, и на ту сторону проведёшь, в Навь, на помощь сестрице моей глупой. Как сам ты сказал, нечистым тварям путь туда открыт. Потому и ждала я тебя. Поедешь со мною, как миленький… а иначе все узнают, кто под обликом богатыря скрывается.

Я дернулся, вздрогнул. Ладно я… Я-то всегда улететь смогу… Да только матушку мою… Ежели узнают, что она со змеем путалась — ее камнями забьют, как изменницу рода людского. И даже не посмотрят, что не знала она, кто под обликом купца иноземного прятался.

Я вдохнул, выдохнул, лицо удержать пытаючись.

— И как только ты, лиса, догадалась? — спрашиваю тихо, да злобно, а про себя думаю - заворожить ее придется, память ей стереть, чтобы тайна моя не всплыла. Она, конечно, после дурочкой останется, но так ее проблемы, что нос сует, куда не следует.

Ухмыльнулась она мне в ответ, не зная, что я приговор ей уж вынес.

— Наблюдательная я.

Я уж было хотел ещё огрызнуться, да тут заметил: на шее у неё, под воротом рубахи, кулончик медный. Маленький, затёртый, не княжеский вовсе. А на нём руна… Прежде никогда таких не видел, а только смысл все одно, понятный, как будто уже сотню раз видал - “ведать” на кулончике выбито.

Я моргнул. Ещё раз посмотрел. Да быть того не может… Другим может, и непонятно, что за цацка на шее у княжны, а только ж змеи в ворожбе разбираются, интуитивно чары чуют.

Так что брякнул я вдруг ей прямо в лоб:

— Да ты ж… ведьма!

Боянка вспыхнула, как будто я её за косу дёрнул.

— Ворожея! — рявкнула она яростно, словно я ей на больную мозоль наступил. Осеклась, а только сказано уж слово.

Заухмылялся я гадко. Она губы сжала и добавила мрачно:

— Не твоё то дело, змей поганый.

— Почему ж не моё, кошка драная? — говорю тихо. — А знает ли князь, что его дочурка чарами балуется?

Она язык прикусила, глаза голубые на миг метнулись в сторону палатей, будто там сам князь у оконца наши перешептывания подслушивает. Ладошкой кулончик прижала, под ворот рубахи спрятала.

— В любом случае… Ворожеей быть не то же самое, что змеем проклятым. Так что выбирай. В Навь поедешь добром… али силою?

Я поморщился. Вот это я влип… И рад бы соскочить — да не дадут. Стерва глазастая. И ведь не зачаруешь её, коли она сама ворожея… Ведовки да ведьмы завсегда сильнее колдунов да чародеев. А я тем более чаровник неученый. Так, нахватался по верхам - что-то от матушки, что-то по природе моей змейской знаю… Так что память ей подтереть о том, что змей я, не получится…

Постоял я секунду, носом шумно посопел. А только деваться уж некуда. Так что кивнул со скрежетом зубовным.

— Добром поеду, — говорю мрачно. — Да только сильно-то на меня не рассчитывай. На ту сторону так и быть проведу. А дальше… дальше как боги ваши дадут.

Боянка усмехнулась довольно.

— Да и дальше будешь за мной присматривать, — говорит насмешливо. — Без меня ты обратно не воротишься. Князь тебе голову с плеч снимет, ежели под твоим “присмотром” что-то с его дочкой любимой случится.

Я только вздохнул. Лиса поганая… А, чему бывать, того не миновать, семь бед — один ответ… Тем более, что основание хвоста у меня опять зачесалось до невозможности.

Боянка от меня отвернулась, гаркнула в голос.

— Ну, соколики! Настал наш час! Выезжаем Василисушку нашу спасать.

И я — хочешь не хочешь — поводья тронул, Святогора каблуками подбодрил и поехал следом за безумицей этой. В Навь. На погибель свою верную.

“Вот и твори подвиги, вот за службу и радей!” - подумал я, взглядом тоскливым стены Красенграда провожая.

Если б я знал, сколько мне потом подвигов наворотить суждено - тут бы и сбежал! Матушку в охапку - и в страны чужеземные, тем более, что в Орду половецкую меня уже приглашали…

Былина 7, в коей...

…о том, как через Навь шел богатырь хоробрый Захар Горыныч, княжна прекрасная Боянка и спутники верные их, и как к замку Кощея проклятущего они добиралися

Не видно солнышка ясного, нету и месяца светлоликого, ни звездочек нету, ничего не светится - скверное то место, у Калинова моста, у Смородины реки. Туман серебристый от воды поднимается, с тучами мрачными, до самого горизонта нависшими смешивается. Не квакнет лягушка, не засвистит дрозд в кустах - только ветер завывает в ветвях деревьев голых заунывно, как младенец плачет, как старуха по покойнику воет. Тишина смертная над тропинкою узкой, крапивой да ракитником поросшей, повисла. Даже река течет неслышимо, не ощущается воды дыхания, нету ни шума легкого, ни запаха трав водных… Лишь смертью да пеплом в воздухе пахнет.

— Заха-а-а-ар… - Заныла тихонько Боянка, Милку свою поближе к моему Святогору пуская. - А так и должно быть?

— А я почем знаю?! - Огрызнулся раздраженно я. - Я прежде тута не бывал…

Сплюнул я в сторону — для храбрости — да и спрыгнул со Святогора.

— Слезай, княжна, — говорю я ей мрачно. — Дальше пешими пойдем. Неча коней губить, да самим подставляться.

Боянка спорить не стала, с Милки спрыгнула ловко, сапожок наклонилась поправить. Обернулся я, и с тоской гляжу — а остальные-то сопровождающие наши тоже с коней спешиваются.

И Борис, зараза, тут как тут, уже поводья коня своего на ветку дерева ближайшего наматывает. Вот же ж прилип, богатырь-недоучка…

Когда отъезжали от княжеских палатей, думал я, избавлюсь от него, оставлю дядьку моего из дозора дожидаться. А он упёрся: “С тобой поеду, в Навь вслед за вами пойду княжну младую спасать!” — и как об стенку горох! Я ему и так, и эдак талдычил!

Дурья башка, на смерть верную едешь! А он - лучше на смерть достойную, чем жизнь жить бесчестную!

А батька твой как же?! - Так у меня брат старший есть, богатырь хоть куда. А мне силы мои испытать надо, неужто струхну пред ликом Мары?

А коли я тебя попрошу остаться? "Оскорбишь ты меня, Захар Горыныч! Долг на мне висит за спасение жизни моей никчемной, и не могу я штаны на палатях просиживать, покуда ты жизнью ради дочки княжеской рискуешь!"

Короче, не отговорил. Да и Боянка добавила, нашу перепалку слушая и со смеху покатываясь: “С нами поедет”.

Вот и поехал… на мою голову.

Я обвёл всех взглядом, кашлянул.

— На лошадях в Навь не попасть, — говорю им важно, будто во всем этом разбираюсь. — Там свои законы. Обычных зверей там нет.

А про себя думаю: есть, конечно… да только они там — еда. И что-то мне Святогора с Милкой на закуску всяким лешим да змеям другим отдавать не хочется.

— Покуда ж ты знаешь? - с почтением спрашивает один из богатырей.

— Мамка сказок много в детстве сказывала, а сказки - они не просто так сказки, они мудрость в себе содержат! - отвечаю, будто откровение ему выдаю.

Закивал мужик с пониманием.

— Ну коли Захар Горыныч так сказывает, значица так оно и есть! Никогда прежде он не ошибался в словах своих мудрых!

Покосился я на Боянку насмешливо, она мне язык показывает и рожу корчит, дескать, не зазнавайся, коли прознают, кто ты на самом деле, вмиг уважать перестанут.

“Вот коза!” - подумал я почти восхищенно, и снова к богатырям поворачиваюсь.

— Через мост смогут перейти только те, кого Навь принять готова. Остальные в тумане сгинут. Кто навек пропадет - погибнет в тумане энтом от жажды да голода, али от когтей монстров да чудищ всяких. Кому повезет - тот обратно выберется… да только к мосту не выйдете, как ни пытайтесь, ежели не захочет вас Калинов мост через себя пропустить.

Про это я тоже из сказок мамкиных знаю - она их много в свое время от отца моего наслушалась, пока они вместе на сеновалах прятались. Так что, думаю, словам ее доверять можно.

Тут один богатырь, самый молодой, побледнел.

— Я… я в туман не пойду, — промолвил глухо он. — Можете трусом звать, да только меня дома невеста ждет.

“Ох, как понимаю я тебя, братец. Я б тоже не пошёл, ко ли б воля моя была!” - подумалось мне вдруг.

Но марку разумного да доброго богатыря держать надо, так что плечами я передернул, и отвечаю спокойно:

— Не мне тебя трусом звать, и никому другому. Мало кто по своей воле в Навь живьем заходит. Это не трусость… это разумное решение, особливо ежеле есть, кому ждать. Никого не держу. Трижды подумайте, прежде чем за нами с княжной идтить.

Парнижка с облегчением выдохнул, а остальные на меня как-то по-новому посмотрели. С уважением, что ли. А то до этого нос кривили да морщили - чай, они богатыри не из последних, а княжна с собой какого-то молокососа потащила, еще и проводником своим нарекла…

— Я пойду, — сразу Бориска заявил, грудь выпятив.

— И я, — буркнул второй.

— И я рискну, — добавил третий, хоть голос у него дрогнул.

Кивнул я им мрачно, прощаясь. Жаль мужиков. Пропадут же скорее всего, за ради княжны. Воины справные, сильные, а только… Нет в них силы той, что настоящего богатыря от дружинника обычного отличает. Боянка меня за рукав потеребила.

— Ну чего тебе? - на нее мрачно зыркнул.

— Как думаешь, дойдут они? - шепотом меня спрашивает.

— Мы с тобою - почти наверняка, Бориска - может быть, а та парочка, зуб свой змеиный дать готов, сгинет навек в тумане проклятом.

Кивнула мне княжна, шажок вперед сделала и объявляет:

— Добры молодцы, благодарна я вам! Проводили вы меня до Калинова моста, но далече нам путь с Захаром Горынычем лежит! Не смею губить цвет дружины княжеской попусту! Коней берите наших, да лагерем вставайте, путь-дорогу к княжеству охраняйте. Коли возвернемся с сестрою моей, так и встретите нас.

— Да неужто княжна всего с двумя богатырями пойдет… - Заворчали мужики, но в голосах их облегчение скрытое почуялось мне.

Ха! Не один я тут трус, тоже испугались! Отчего-то мысль эта порадовала меня, заставила грудь выгнуть, ухмыльнуться криво.

— Вполне достойно княжны людей своих беречь, - отрезала Боянка. - Тут остаетесь! Приказ это.

— За конями присмотрите, - влез я. Зыркнула на меня сердито Боянка, я ей взглядом честным и наивным ответил.

— Да. Присмотрите, - добавила она. Вздохнули богатыри, да послушались.

Повернулись мы к туману, шагнули внутрь тьмы холодной. Боянка вдруг руку мою нашла — и вцепилась крепко. Ладонь ледяная, как вода в колодце.

Я наклонился к ней и шепнул ехидно:

— Не трусь! Ведьмам в Нави самое место.

Она тут же меня так щипнула за бок, что я аж подпрыгнул.

— Ай! Ты чего дерешься, лиса противная?!

— А нечего обзываться! — зашипела она на меня, как кошка, водой облитая.

— Я поддержать пытался! — на нее в ответ зарычал я. — Мол, дом родной, всё такое!

Она замялась, руку мою покрепче сжала.

— …Прости.

— То-то же, — буркнул я, потирая бок ущипленный. - Гусыня!

— Осел!

И только я рот открыл, чтобы ей в том же стиле ответить, только она лисью мордочку свою скривила, чтобы меня в ответ приложить… В общем, только-только мы к скандалу нормальному подготовились, как из тумана впереди вдруг выскочило.

Лохматое. Зубастое. С когтями, как серпы, и пастью такой, что в неё пол-Бориски влезет и не застрянет. Не знаю, как описать - то ли медведь тощий, с ушами как у мыши летучей, то ли свинья лохматая с когтями вместо копыт.

Боянка взвизгнула и мигом спряталась за мою спину, в рубаху мою вцепилась

— Заха-а-ар!

— Р-р-р-р!!!

Девчонка визжит, чудище рычит, лапами машет… А я на монстра смотрю… и вдруг рукой лениво так вдруг отмахиваюсь. И неважно, что колени у меня пляшут так, что прям щас хочется прочь быстрее зайца пуститься.

— Фу. Морок, - бросил я якобы лениво, осторожненько так Боянку вперед выдвигая. - Посмотри, ведьма, повнимательней!

Замолчала Боянка, успокоилась, сама скривилась.

— Ой, и правда! Морок! А я-то…

Прикрыло пасть чудище. Смотрит обиженно и отзывается голосом глухим, но ясным:

— Ну и что, что морок?! Всё равно порвать вас могу!

— Только тех, кто боится, — с ленцою отвечаю, взглядом к дереву соседнему присматриваясь - удастся ли на него забраться, коли чудовиище бросится рвать нас.

Морок морщится, шерсть дыбом поднял, но сам зубами с опаской щелкает:

— Не пущу!

— А может, мне тебе вмазать как следует? — зевнул я, зубы свои змеевы ненароком показывая и тем самого себя подбадривая.

— Как это вмазать?! — расхихикалось чудище. — Я же морок!

— Да не тебе! А тому, кто тебя навёл, — огрызнулся я злобно. Очень уж меня сущность эта раздражать начала. — Что ты мне лепту городишь, как будто я не знаю, как мороки работают?!

— Вообще-то… — прошипела мне в ухо Боянка, — бывают мороки и без владельца. Ты что, совсем в ведовстве не разбираешься?!

Вот уж не думал, не гадал, что буду оправдываться за то, что чарую плохо…

— Сила моя не в чарах! — рявкнул я. — А в крыльях и зубах-когтях страшных!

Захихикала княжна мерзко, словно девчонка малолетняя:

— Мне-то не заливай. Как будто я не знаю, что ты змеёнок маленький! Карликовый почти!

— ЧЕГО?! — взбесился я.

И рявкнул по-настоящему, по звериному.

Морда вытянулась звериная, клыки сверкнули, глаза золотом блеснули, за спиной крылья распахнулись, хвост по бедрам хлестнул, на руках когти крючками загнулись.

Прочь девчонка глупая отпрыгнула, завизжала от страха.

“Так тебя! Бойся, мерзавка!”.

Обратно в человека я обратился, крылья втянул, хвост убрал… И только щас понял, что рубаха моя на лоскуты порванная.

— Ну вот, - расстроился я. - Порвал. Из-за тебя, между прочим! И как теперь в Навь без рубахи идти?!

— Из-за меня?! Ты еще и меня в этом обвинять будешь?! Ты?! Змей гадкий!

Зарычали мы друг на друга, зашипели, залаялись, друг друга ослами, козами, баранами да шавками подзаборными обзывая.

— Змей поганый!

— Ведьма коварная!

— Подвиги твои липовые!

— А ты вообще чарами жульничаешь!

И только через поллучинки припомнили, отчего ж на месте остановились. Оглянулись - а нету нигде чудища. Пропал. Растворился. Сгинул, как только мы на него внимание перестали обращать.

— Вот видишь! — фыркнула, собою очень довольная, Боянка. — Морок был без хозяина!

— А есть разница? — буркнул я. — Всё равно уродство. Пошли уж. А то Навь там нас заждалась.

Еще лучинку в темноте да тумане поблуждали, больше никто нас не тревожил, окромя корней коварных, которые нам в ноги бросались.

Отстала от меня Боянка, остановилась сапожок поправить, а я не заметил, пару шагов сделал - и пропала девчонка. Ну да ожидал я этого, Навь каждого отдельно испытывает.

“Ну да эту ведьму никакие чары не остановят!” - со странным раздражением подумалось мне и сам себя я на мысли поймал - почему вдруг мне она то и дело на ум приходить начала? Ну да, собою хороша, ну да, тайну мою знает, ведовать может… И характером, как матушка моя, которая чуть что так за скалку хватается, но зато за семью убить готова…

Головой я потряс, а только мысли сами по себе возвращаются. Неужто по душе она мне?! Вот уж молодец я, в княжну по уши втрескаться! Стукнул я себя пару раз по лбу - гулко вышло. Потом рукой махнул и дальше побрел, сам себя ненавидя.

И через лучинку начал потихоньку туман бледнеть да рассеиваться, из него мостик начала выступать.

— Заха-а-а-ар! - Голосок тонкий вдруг я услышал. Только повернуться хотел, да припомнил, что морок водить любит.

— Княжна? - головы не поворачивая, спрашиваю.

— Наконец-то нашла, Захарка! Потерялась я!

Чувствую, как меня сзади обняли руки женские, тонкие да холодные, тельце ее ко мне прижалось.

— Глянь на меня, змей!

И что-то так меня в сон клонить начало… Так захотелось, чтобы правдой это стало, чтобы прилег я на мох прохладный, да и задремал…

— Не дождешься, морок поганый, - нос я сморщил, из рук холодных вырвался и только шаг успел сделать, как настоящую Боянку увидал. Смотрит на меня странно и спрашивает:

— Как понял, что морок, а не я?

— Да разве от тебя хоть какой ласки дождешься? - Огрызнулся я, чуя, как уши у меня загорелись. - Пошли уж, раз нашлась, ведьма!

Вышли мы вдвоем к мосту, а там на завалинке у самого Калинова моста уж Бориска сидит, живой, целый, глаза сияют счастьем, да радостью. Вскочил, как нас увидел.

— Дошли! Вы дошли!

И как кинется обнимать — сперва меня, потом Боянку, а потом и вместе, меня правою рукой, а княжну левой. Мда, недооценил я дурачка нашего, не просто силач он, да наследник рода, а богатырь. Настоящий. Не какой-то там, а прям кровь богатырская в нем кипит да бурлит.

Интересно, почему ж тогда мои чары на него действовали? Я ж ему то с одним заговором, то с другим водичку подносил и всегда работало… Проверить надобно будет, может, недавно его сила пробудилась?

— А что у тебя с рубахою, Захар Горыныч? — вдруг опомнился он, обнаружив, что я в штанах одних, да в сапогах, от холода, да мороси мелкой ежусь.

Я мгновенно соврал, зевая во всю пасть широкую:

— Чудище на нас выскочило. Подрался с ним, вот и порвал одежу.

Боянка ехидно хихикнула… но мешать мне не стала, наоборот, плащ свой, мехом отороченный скинула и мне передала.

— На, телеса свои прикрой, богатырь!

Из-за спины Бориса рожу я ей страшную скривил, но плащ накинул, закутался - не в моем положении одежей разбрасываться! Холодно ж! А я от холода только так уснуть могу!

— Повезло! - Завистливо Борис вздохнул. - А я просто шел, да шел себе. Меня звал кто-то, но разве дело богатырю от цели своей отклоняться? Вот и дошел досюдова без всяческих подвигов.

— Ничего, найдешь еще времечко покуролесить, - утешил я его, по плечу похлопывая и ненавязчиво так вперед себя пропуская. Всегда в место незнакомое лучше кого-нибудь другого, а не себя, впускать, чтобы если там монстр был, то он на первого вошедшего бросился, а не на тебя.

Перешли мы дружно мост, досочки под ногами поскрипывают, вода булькает так, как будто дышит, и сменился мир пред глазами нашими.

В лес мы вступили. Плохой лес. Темный. Мертвый. Почти все деревья сухие, ветви как кости. Ёлки серые, колючие, будто инеем мёртвым покрыты. Туман стелется низко, сумрак висит меж стволов. А в глубине фигуры какие-то плавают, то ли души бесприютные, то ли монстры какие.

— Ну? - Спрашивает меня Бориска, меч свой покрепче стискивая. - И как до замка Кощеева добираться?

— А я почем знаю? - Плечами я повел. - Какие сказки от матушки про Навь слыхал, то и рассказал, а как и куда тут идтить надобно - про то не знаю.

На Боянку я покосился, бровками выразительно поводил, мол, ну? Где твои «ведать» да «руны»? Ворожи давай, раз ведьма! Она на меня удивленно взглянула, явно не понимая, что я от нее хочу.

— Ты чего? — на ухо мне княжна шепчет, пока Бориска по сторонам оглядывался. — Чего ты на меня уставился?

— Чего-чего… — в ответ шиплю ей в другое ухо. — Ворожи, княжна! Мы в Нави стоим, лес страшенный, без ворожбы точно куда надо не доберемся! А ты на меня смотришь, как коза на новые ворота!

Она губы поджала.

— Сам ты баран, а я… — она осеклась и сердито выдохнула. — Я вообще-то не на ярмарке фокусы показываю. Тут законы другие. И в Нави я ворожить еще не пробовала!

— Законы! — фыркнул я. — Ну и на кой ты с нами поперлась, коли толку от тебя, как от козла молока!

Борис меж тем повернулся, на нас посмотрел, как мы друг другу что на ухи шепчем… да и так выдал осторожно, по-доброму, с заботою в глазах своих коровьих:

— Эта… вы, может, это… если я вам помешал чем… дак скажите. Я отвернусь!

И так это он сказал, что у меня аж уши загорелись.

— Чего?! — хором мы с Боянкой возопили, друг от друга отпрыгивая.

Борис смутился малек, но, видно, решил, что раз уж начал разговор, то надо добивать, и как ляпнет:

— Ну… вы так переглядываетесь… как будто… того… Любовь промеж вас пробежала. А я тут мечом бряцаю…

— НЕТ! — заорали мы с княжною так, что ближайшие ветви задрожали, а души бесприютные как ветром сдуло.

— Да с чего ты взял?! Он страшенный, как черт!

— Да я б лучше в Смородину с головой, чем с нею в постель, с этой стервой!

— Осёл!

— Ведьма!

Борис помолчал, почесал затылок в шлеме, отвечает осторожно:

— А… ну… ладно. — И добавил с уважением, как будто мы тут обряд какой совершаем. — Вы это… ругайтесь дальше. Я подожду.

Я выдохнул, рукою махнул.

— Ладно. Хватит. Неча время зазря на споры тратить. Пойдем куда-нибудь, раз никто не знает, куда надобно.

Боянка плечами пожала — мол, «а куда деваться, других-то идей нету особено» — и кивнула.

— Пойдём.

— Во! — обрадовался Борис. — План мне нравится! Вперед, ребята!

И только зашагали мы по тропинке меж серых елей, как из кустов вдруг выкатился навстречу нам котенок малый, серенький такой. Совсем кроха: ушки болтаются, хвостик морковкой, шерстка вся в репьях каких-то…

А следом за ним — волк. Худой, злой, морда оскаленная, с клыков слюна капает, глаза дурью голодной отблескивают. Котёнок только пискнул — и прямо к нам, под ноги.

А волк уже к прыжку готовится. Тут и порадовался я, что как всегда Бориску вперед выпустил. Он даже думать не стал: меч из ножен вытянул и велит зверю:

— Коли разум есть, так убирайся! А коли нету, так на меня не серчай, не дадим тебе котенка заесть!

Рявкнул волк, пару раз зубами щелкнул, попытался подскочить, да только меч у него перед носом свистнул, кончик уха ему разрубил - жалостливый Бориска, не стал насмерть зверя лютого рубить, только напугал да поранил слегка. Взвыл волк так, что у меня по хребту по всей длине холодок пробежал, хвост поджал, юркнул в лес, растворился между стволов.

Гляжу - а Боянка уж подхватила котёнка на руки, прижала к груди — и у нее лицо такое стало, будто она не стерва ведьминская, а матерь молодая, которой дитя вернули.

— Ох ты ж… бедненький… Маленький, давай почешу, поглажу, репейнички уберу…

Котёнок чихнул, мордочкой в её ладонь ткнулся… и тоненьким голоском, совсем человеческим, сказал:

— Спасибо вам, добрые богатыри и богатырши… Спасли вы меня от смерти лютой…

Сощурился я мрачно, окинул его взглядом подозрительным.

— А ты, — говорю, — кто такой разговорчивый?

Котёнок гордо расправил усы (насколько у него этих усишек крошечных хватило) и представился:

— Я котёнок Баюн… по кличке Мурлыка. Случайно в Навь забежал. А обратно никак выбраться не могу: меня тут всё время хотят сожрать, а я бегу… и всё не туда…

У лужицу Боянка расплылась окончательно.

— Господи… да ты ж совсем малыш! Мы тебя в обиду не дадим, Мурлычка! Молочка тебе налью, за ушком почешу!

— Молочка… — мечтательно протянул котёнок и потёрся о её щеку нежно.

Я насупился мрачно. Сам не знаю, от чего. Оттого ли, что встречи подобные в Нави просто не происходят, оттого ли, что я бы сейчас Святогору яблоко дал, да он далеко, на той стороне… Али вдруг котенку позавидовал. Его-то Боянка на ручках держит, да к груди своей прижимает…

Буркнул я сердито в сторону:

— За меня обещать не надо. Я котят всяких защищать не нанимался.

— Захар! - Возмущенно загудел Борис. - Разве дело так говорить? Помогать зверятам надобно!

— И ты туда же! - Тяжко я вздыхаю и к котенку обращаюсь. — Мурлыка, ты скажи лучше: как нам к замку Кощея добраться?

Котёнок серьёзно закивал.

— Расскажу, расскажу! В Нави все дороги ведут туда, куда надо. Главное, знать, куда выйти хочешь! Идите три дня… в любую сторону. Всё равно придёте, хоть к замку кощееву, хоть к камню-Алатырю, хоть еще куда! Главное - название правильное знать!

— Три дня… — повторил я, как приговор.

— А потом… — котёнок заглянул мне в глаза жалобно, — вы меня к Калинову мосту выведите? Пожалуйста. Я обратно хочу. А то стоит мне к нему побежать, как за мной всякие звери охотиться начинают, и я забываю, куда мне надобно! Я хороший! Я… я мурчу!

Борис тут же слово дает:

— Выведем! Конечно выведем!

— Обязательно, — сказала Боянка мягко, и котёнка еще крепче к себе прижала.

Я фыркнул взбешенно.

“Вот как легко вас растрогать. Котенка им покажи, и все, уже на все готовые!”

С другой стороны, чья б корова мычала, был бы вместо котенка жеребенок — я бы первый поклялся всем подряд, начиная от золота моего и заканчивая домом родным.

Кошки… они, конечно, бывают разные. Добрых много. Но и злых — в достатке.

Глянул я в тёмный лес, где волк исчез, где фигуры меж деревьев плавают, как дым, и представил, как мы три дня будем пробираться, отмахиваясь от всякой нави-мерзости.

— Ладно, — буркнул я. — Идём. Три дня, так три дня.

И пошли мы: впереди — Борис с мечом, рядом — Боянка с котёнком на руках, а позади — я, змей поганый, который уже всей душою своей ленивой да трусливой страдает… но виду, конечно, не подаёт.

Эх, знал бы я, что дальше меня ждет…

Былина 8, в коей...

…о том, как дворец кощеев хоробрые богатыри Захар да Борис штурмовали

Не восходит солнце в Нави, не видно Луны и звезд. Нет там ни дня, ни ночи, один лишь сумрак бесконечный, да чудища страшные. Под каждым пнем по лешему, под каждой кочкой по кикиморе, на полянках полуденницы да полуночницы вместе хороводы водят, а в каждой лужице поганой по русалке сидит, того и гляди, за нос ухватит. Голодна нечисть навская, всем в Явь охота, да только не всех туман впускает-выпускает, с обеих сторон ворота эти закрыты, лишь щелочка махонькая осталась.

Бают, подвласны Кощею да сестре его Маре туманы эти. Захотят - развеют туман взмахами плащей своих и повалит нечисть в Явь, а коли передумают - и вовсе дорогу туда запрут, никому ни войти, не выйти. Да только уж много лет двери так, серединка на половинку открыты. Кого впустят, кого выпустят... Никогда сам не угадаешь, откроется тебе дорога, али сгинешь в тумане энтом до конца дней своих безрадостных.

— Заха-а-а-а-ар!

Вздохнул я и пошел Боянку выручать. Стесняется при нас девка в кустики ходить, дескать, неприлично сие на той же полянке, где богатыри сидят… Увидим, мол, все ее прелести подьюбочные! Хоть мы уже сто раз ей клялись всем подряд от пресветлых богов до чести нашей богатырской, что не будем подсматривать.

Нет! Упрямая! Уходит в лес по делам своим девичьим, а потом начинается, Захар, Борис, Борис, Захар! То на лешего нарвется, то на волколака, то на ведьмака злобного, то на черта гадкого… А мне спасай! Приходи, рычи, змея грозного из себя изображай… Опостылело! До самых печенок меня уже княжна достала!

— Заха-а-а-а-ар!

— Да иду я, иду! - Проворчал я, на ходу рубаху борискину стаскивая. Хорошо, что тот запасливый оказался, мне свою запасную одежу выдал, а то я бы так и завалился спать от холода навского, до костей пробирающего. Минусы есть определенные в том, что змей ты поганый! Да только то и дело приходится от рубахи борискиной избавляться, сапоги скидывать, да без штанов с задницей голой бегать - одежды-то мои рвутся, коли я облик свой настоящий принимаю. Вот и выходит, что ко ли надо в змея перекинуться, так сначала вещи надо с себя поскидывать.

— Ну кто тут на девицу-красавицу, Змею принадлежащую, зубки скалит?!

Вижу, стоит Боянка, к дереву прижалась, а на нее змеенок молодой наступает. Удивился я, не видал доселе сородичей своих. На меня не похожий вовсе - я-то больше в малахит чешуею ухожу, а этот весь будто в грязи извалялся, буренький как-то, с полосками да подпалинами. Маленький, с ослика размером, но зубки уже ничего такие, отросшие.

Увидел меня, попятился. Еще бы, я-то хоть и молодой, да уже размером с лошадь крупную, а если крылья раскрою, то и еще побольше буду!

— Ой-ой, не знал я, Велерадович, что это твоя ведьма! - Зачастил змееныш виновато, слова моего не дожидаясь. - Не хотел оскорбить, в гости летел, да без гостинца как-то невежливо было, а тут увидел девчонку красную, решил украсть, да и в подарок дядьке принести…

— Вот знаешь теперь, что девчонка эта чья-то, моя то бишь… Постой, как ты меня назвал? - Озадачился я.

— Веле… А что ж, не сын ты Велерада Каменногорского? - В ответ мне змееныш удивился. - Чешуя точь-в-точь, как у Велерада!

— А, дак, конечно, его! - Отвечаю, хотя после слов этих сердце галопом резким поскакало.

Не видал я прежде батьки, и имени его не слыхал, матушка завсегда отказывалась мне сказать, как величали отца моего, без отчества ходил, фамилию по деду носил.

Змееныш тем временем хвостом землю метет, глазами на меня сияет, будто не в Нави мы стоим, а на ярмарке повстречались, а я ему пряник задарма подарил.

— Есеня я, — представился он, грудь чешуйчатую выпячивая. — Есеня Милонегович. А ты в гости залетел, али по делам?

— Ишь, какой любопытный… — Пробурчал я, стараясь, чтоб голос не дрогнул. — По делам, не в гости. Батя у меня сам знаешь, змий занятой.

— И то верно! - Вздохнул Есенька, а я про себя выдохнул. Угадал значит! - А то я бы и сам к нему… На поклон, понимаешь?

— Понимаю, - киваю я серьезно, хоть сам в душе не знаю, что там за интриги творятся. - Но рано тебе еще к батьке моему.

И снова угадал - значит, правильно понял, что он тут, в Нави, видать, какая-то шишка знатная, раз всякая мелочь пузатая на поклон идти хочет.

— И ничего не рано, я вон какой взрослый! - Мигом встопорщился Есенька.

— А долетишь ли? - решил рискнуть я. - Сам знаешь, где батя мой живет!

— Да не так уж и далече! - повелся простодушно змеенок. - В гору, оно, конечно, трудно лететь, но дык на то нам крылья и дадены! А до горы Малахитовой лететь и вовсе просто, коли знать куда!

“Спасибочки преогромное, просветил, теперь, коли надобно будет, смогу к бате наведаться!”.

Переглянулся я с Боянкой, она явно тоже поняла, о чем я думаю, кивнула мне еле приметно.

— Так, чего ж ты тут делаешь, Велерадович, ежли не к бате прилетел?

— Все тебе расскажи, да поведай, — буркнул я, делая вид, что я змей серьезный да взрослый, но потом все ж таки “смилостивился”. — Мне к Кощею надо.

— О-о-о! — протянул Есеней, глаза округлил. — С невестушкой своей?

— ЧЕГО?! — взвилась Боянка. Я тоже поперхнулся малечек, глянул удивленно, а Есене и намекать не надо, уже вываливает все, что думает.

— А к нему завсегда вся Навь ходит, чтобы он повенчал! Он у нас по таким делам глава, храмов-то да идолов всяких, как у людишек, у нас нетути, вот к нему да Маре ходим, ко ли надо брак заключить!

— Да я с ним… Ни в жисть!!! - Аж взвизгнула княжна, а я ее лапой как подгребу к себе, чтобы не дергалась и отвечаю важно.

— Именно так все и планировалось, Есеня Милонегович, да вот упрямится, строптивица. Ну да не таких кобылок норовистых объезживали! Мы ж змеи!

Замолчала Боянка, но чувствую, что она меня локтем в пузо тыкает. Больно было б, коли б в облике человечьем был, а так - и не чувствуется почти, чешуя у меня прочная, как доспехи богатырские.

Есеней хихикнул, будто страшно умную мысль изрек:

— Ты это… помни, старший брат! Бей бабу молотом — будет баба золотом! И это не про драку, а про… Другое!

Я, слава чешуе, не покраснел. Боянка и вовсе попыталась меня кинжалом своим ткнуть, да сталь, звякнув, поломалась.

— Мудро, — согласился я с видом змея бывалого, делая вид, что не чувствую попыток стервочки, лапой моею прижатой.

— Я тебе еще покажу молот! — вполголоса прошипела Боянка, так, чтобы не слышал змеенок любопытный. - Отрежу так, что одна рукоятка останется!

Заметку себе я поставил - при ней в облике человеческом не ночевать, а то вдруг… Осуществить решит! А мне мой молот еще ой как дорог!

Есеня расправил маленькие крылья, подпрыгнул, взмахнул ими уверенно (хотя мне думалось - как он с таким пузиком вообще лететь сможет! И кто его, интересно, так откормил?).

— Ну ладно, полетел я, не то совсем опоздаю! Ты, если к бате своему надумаешь лететь, меня позови! Крикни три раза имя мое - я и услышу!

Довольный собой, он взмыл в сумрак, хвостом вильнул — и исчез меж сухих верхушек.

Задумался я, да чувствую, как меня в печень все затыкать пытаются.

— Прелюбодей мерзкий! Так и знала, что змеям доверять нельзя!

— Природа у меня такая, - оскалился я ехидно. - Но план хорош, если призадуматься!

Поперхнулась княжна, воздух мертвый ртом хапнула да рукавами рубашки на меня замахала.

— С ума сошел, Горыныч?!

— Да с чего ж? - Удивился я. - Или ты силою одного богатыря не шибко крепкого умишки, да змея молодого решила замок великого ворожея, князя всея Нави штурмовать?

Язык Боянка прикусила, задумалась. Сказала неуверенно.

— Может, по-тихому проберемся? Во всех сказках оно, если есть волк верный, али конь богатырский…

— Вместо волка у тебя Мурлыка доставучий, а вместо коня - змей поганый, - отрезал я. - Неправильная у тебя сказочка, княжна, так что и в замок мы пробираться будем неправильно.

Тут ветки за спиной моей тихонько хрустнули, будто там прячется кто-то.

— Ох, неужто опять драться с кем придется, - заворчал я, оборачиваясь, да так и замер, сердце в груди заметалось, словно мышь в крынку с молоком упавшая…

Борис из кустов выходит. Через плечо у него моя рубаха переброшена, в руке сапоги болтаются, на плече Мурлыка уселся, мордочку лапкой намывает. И взгляды наши - мой да борискин - в этот миг сталкиваются. И понял я чутьем каким-то шестым, а может и десятым, что узнал он меня. Матушка всегда говорила, у меня морда очень выразительная. Сразу, коли взглянуть, черты человеческие видны.

И сразу сотня мыслей в меня в голове зароилась, как гнездо ос растревоженных… Рассмотрел? А может, успею еще крылья расправить, да улететь? Да нет, понял уже…

Сейчас меч вытащит. Сейчас отшатнулся, перекрестится, заорет, что я нечисть навская. Назад мне дороги нет, покуда он жив, не получится воротиться к маменьке, да дядьке в Красенград. Придется первым бить. Один раз хвостом махну, один раз когтем цапну… И все, и нет Бориса. Быстро. Без мучений. Он и понять не успеет. Навь богатыря сожрала, даже косточек не оставила, никто и не спросит!

И тут же следом мысль другая, гадкая, как лягушка холодная за пазухой: “Он же с тобой шел. Спину прикрывал. Не сбежал. Помогать во всем и всегда обещался - и вот чем ты отплатить ему хочешь?!”.

А третья мысль уж совсем подлая: “Что ж ты тянешь, Захар? Змей ты или клуша плаксивая?”. И так мне мерзко стало — и от того, что я его убить готов, и от того, что медлю. И непонятно, отчего гаже!

Краем глаза вижу — Боянка тоже напряглась, пальцы у нее в узор ведьминский складываются, губы шепчут. Заклинание памяти готовит, чтоб Бориска дурачком остался, ни себя, ни нас не помнил.

А тот подходит, как ни в чем не бывало, да и говорит ровно, спокойно, без дрожи, без злости:

— О, вот вы где. А я уж думал, потерялись, чай.

И протягивает мне рубаху.

— Захар, я одежу твою под кустом подобрал, да сапоги прихватил. Когда обратно в человека перекинешься — одеться тебе надобно будет.

Мы с Боянкой стоим, как два пня вросших. Ни слова сказать не можем, только глазами хлопаем, как дурачки юродивые. А Борис усмехнулся в усы, будто все про нас понял, да только судить не собирается.

— Да бросьте вы. Не такой уж я и глупый, как показаться могу. И совесть у меня, слава богам, на месте. Не важно мне, кто из огня меня вытащил — змей али человек. Долга моего это не отменяет.

И вот тут меня словно по морде кто тряпкой половой огрел. Стыд такой навалился, что словом не передать. Вот ты какой, Захар. Вот она твоя подлость змеиная. По себе всех судишь, да? Сам бы первый побежал товарища закладывать, вот и испугался?

Я отвернулся, чтоб морды моего не видел, и буркнул:

— А… ну раз так решилось… тогда дальше попроще будет. Не надо мне боле суть свою прятать.

Боянка медленно руки опустила, чары ее рассеялись, не родившись. Я вдохнул воздух навский, холодный, мертвый, да заговорил торопливо, чтобы вкус гадкий на языке после сцены этой родившийся, перебить.

— В общем, план у меня есть.

— НЕТ! - Взвыла Боянка. - Ни за что!

— Хорошо… - На хвост я уселся, лапы когтистые на груди скрестил, крыльями помахал для наглядности. - Другие идеи предлагай.

Боянка губы поджала, брови домиком сделала, глазами блеснула — видно, ведьмовская (али княжеская, там сходу не разберешь!) гордость взыграла, не привыкла она, чтоб ее планы великие вот так сходу рушили.

— С воздуха зайдем, — говорит, подбородок вздернув. — Ты, Горыныч, вверх поднимешься, огнем стражу разгонишь, мы под шумок внутрь проскочим.

Борис только головой покачал, нахмурился серьезно.

— Не выйдет. Летящего змея издалека видно, как только на заход пойдет, тут его и подловят. Даже обычные лучники навредить налетчику могут. Насмерть не убьют, а крылья продырявят — камнем вниз пойдет. А уж если там ведуны да ворожеи стоят, али стрелы заговоренные… Захар наш даже на один залп огненный зайти не успеет. Да и огнем змеи плюются не без меры, выдохнется — и все, поминай, как звали!

Я закивал охотно в такт словам богатыря. Боянка уставилась на нас с Бориской с лицом глупым.

— А чего это богатырь про змей лучше змея самого знает?

Я плечами повел, хвостом по земле стукнул.

— Богатырские роды со змеями бьются испокон веков. Борис в замковой защите смыслит больше моего. Я-то с матушкой в городе рос, коров пугал да кур воровал, скотоводству всякому, а он с детства, небось, чучела змеиные копьем протыкал.

Борис смутился малость, но спорить не стал.

— Тогда… — Боянка зубами губу прикусила. — Через черный ход. В каждом замке лаз тайный есть, для побега али тайных дел.

— Да ну, наверняка уж Кощей-то следит, чтобы в замке его ни дырочки, ни щелочки, даже мышь пролезть не могла! - Тут же головой Борис качает.

— Или одна дырка специально для таких умных, как ты, оставлена, — ехидно добавляю я, дырку в заборе княжеском вспоминая. — Под надзором. Пролезем мы туда радостные, а там — раз! — и нас уже ждут с сетями, цепями да колами осиновыми.

Боянка тяжело вздохнула, плечи опустила.

— План твой мне все равно не нравится…

— А какой у Горыныча нашего план? — Борис спрашивает, уже с интересом, глаза прищурил.

Я усмехнулся, клыки показал, хвостом лениво в воздухе дугу вывел.

— Такой, что скучно не будет. Да и проблем возникнет явно меньше, чем сразу в драку лезть! Не просто ж так я переговорщик знатный!

***

Горделиво я впереди шествую — хвост волочу, как князь на пиру шубу соболиную, крылья сложил, аки плащ за спиною, и морду держу такую, будто это не я в Нави заблудившийся, а Навь, зараза, мне дорогу уступать должна, причем вся и сразу. Змей я, в конце концов, али нет?!

Боянка позади бурчит, что план мой ей не нравится, бурчит так усердно, будто бурчаньем делу помочь можно, а Борис вообще мрачно молчит и сопит, как бык перед ярмом, только иногда в такт Боянке вставляет тем жее тоном недовольным, что план у меня, дескать, из тех, после которых либо свадьба, либо похороны, а чаще сразу и то и другое.

— Все получится, — говорю я невнятно, потому что пасть у меня делом занята. — Только больше драматизма!

Дело в том, что рот у меня концами веревки занят - Борис да Боянка у меня крепко-накрепко связаны, запястья к запястьям, а я их за собой веду, как будто бы пленников, добычу свою, к Кощею на поклон.

Боянка, пока времечко еще есть, покуда до замка не дошли, глазами сверкает, возмущение свое высказывает. Так и норовит мне локтем в брюхо ткнуть, да руки-то связаны! Бориска же наоборот, идет спокойно — только на меня косится с таким выражением, словно уже выбирает, чем меня бить будет, как только веревку снимут.

— Меньше дергайся, княжна, — тихо бурчу я — А то подумают, что тебе нравится.

— Так и знала, что ты распутник… — сипит Боянка в ответ. - Что, часто с кухарками да поломойками княжескими так баловался?

— А тебе и завидно?

Так мы и подошли к воротам замка кощеева. К главным. Прямо вот к тем самым, про которые в сказках говорят: “Не входи туда, добрый молодец, на смерть идешь”.

Стены из камня черного, как уголь, сложены, цепи на воротах толстые, такие, что и змея удержат, а над створками — черепа в ряд, как горшки на заборе у злющей бабы.

Я остановился, хвостом землю шлепнул, горло прочистил, покашлял немножко, и объявляю во весь голос:

— Змей Горыныч по имени Захар Велерадович в гости к князю Кощею с дарами да просьбою явился!

И сижу на хвосте. Жду. Стараюсь слишком уж явно не дрожать от страха да удали своей богатырской (которая явно в идиотизм отдает!).

Ворота скрипнули… и сами разошлись, будто их не люди открывают, а чары какие двигают. Мы вошли во двор — и сразу мне захотелось обратно, да поздно.

Двор кощеев мрачный: камень под ногами черненый, шершавый, как старая кость; стойки с оружием стоят, и каждое лезвие смертушкой пахнет. А посреди двора — скелеты. Несколько штук. Тренируются, мерзавцы, в рукопашном: кто с копьем, кто с мечом, а кто и с луком, и ни боли им, ни усталости, только щелканье слышно да стук, будто кто-то орехи колет.

Не успели мы и трех шагов сделать, как из тени к нам вышел видать, слуга к кощею приближенный — здоровый, плечистый, в доспехе темном, а голова у него волчья, морда длинная, зубы белые, и ухо одно… отрублено.

Сразу я его признал, Тот самый волк, что за Мурлыкой гнался, что воем обиженным лес будил, когда Борис его мечом полоснул. И меня будто холодной водой из колодца окатили: вот повезло так повезло! Хвост так неприятно сразу зазудел, понимаете…

Он на меня посмотрел — и глаза у него такие, как два угля в золе: не горят, а тлеют. Тоже, видать, признал!

— Это что за безобразие? — говорит глухо. — Богатырь меня ранит, котенка не дает растерзать… а теперь вы еще и ко двору княжескому лезете? С чего бы это?

Боянка вздрогнула, руки к груди прижала, будто ладонями Мурлыку, у нее за пазухой затаившегося спрятать может. А я морду поднял повыше и отвечаю надменно, хотя внутри у меня все пищит тонким голоском: “Беги! Беги, Захарка, пока кости целы!”

— Богатыря я специально в Навь заманил, — говорю. — Князю Кощею в руки отдать. А котенка… котенка сам съесть хотел. Не тебе одному тут лакомиться.

Волколак прищурился криво, будто вкуса в моих словах ищет: правда там, али ложь.

— И чего тебе надо от князя? — спрашивает. — Что за просьба тебя привела ко дворцу Кощеевому?

Я хвостом лениво махнул, будто мне тут все должны.

— Хочу, чтоб меня повенчали, — говорю. — Княжну я украл. В жены ее хочу законные. Пускай не ломается. А богатырь… — и я к Борису мордой кивнул, — князю Кощею дар за помощь в венчании.

Борис дернулся так, что веревка натянулась, и я зубами ее придержал крепче. Боянка глаза округлила, будто сейчас меня на месте проклясть хочет так, чтоб чешуя слезла. Пискнула тоненько:

— Змей мерзкий! Никогда я за тебя замуж не пойду!

— Пойдешь, как миленькая! - Ей отвечаю в образе. - А добром не пойдешь, силою за косу поволоку.

Волколак хмыкнул, за нашей перебранкою следя, и этот хмык у него — что скрежет железа о камень.

— Ждите здесь, — бросает. — Я доложу.

И ушел внутрь, в замок, шаги его по камню глухо отдают. Мы остались во дворе одни — если не считать скелетов, что продолжают лупасить друг друга, будто им до нас дела нет.

И тут уж у всех мандраж начался: у Бориса ноздри раздулись, дыхание стало шумнее, Боянка губы кусает, глазами в окна замка стреляет, а я держу веревку и думаю: “Ну, Захар, молодец. Сейчас как выйдет Кощей, как спросит: “Ну что, готов венчаться?” — и что ты ему скажешь? “Да, кощей батюшка?!”. А ежели и правда, повенчает?! Мне что ж, и впраду, Боянку в жены брать придется?! Ужас, что делается!”

Не успел я эту мысль до конца прожевать, как из замка вдруг разнеслось — тонко, пронзительно, женским голосом, да знакомым отдаленно:

— Да не в жисть тому не бывать, чтобы морда поганая злодейская на княжну зарилась!

Боянка вздрогнула так, что даже Мурлыка под пазухой пискнул, ощутил, как она дернулась.

— Это… — шепчет она, и голос у нее дрожит, хоть она и пытается держаться. — Это сестра моя. Узнаю. Ой, Захар… нам поспешить надо. Пока Кощей чего дурного с ней не сделал.

И вот тут-то мне особенно “весело” стало…

Былина 9, в коей...

…о том, как спасали несчастную плененную девицу Василису из полона вражеского хоборые богатыри да премудрая княжна Боянка

Страшен день в замке Кощеевом, а уж каково тут ночью - даже думать не хочется. Тут и днем сумрак такой, что лампами разгонять приходится. Лампы те не простые: огни в них горят голубые, сказки бают, что души это бесприютные, коих Кощей-разбойник в клетки бронзовые изловил, да себе светить заставил. Камни черненые, отовсюду холодом веет так, что и люди ежатся, а уж змеи и подавно от холода хвост поджимают, да с лапы на лапу переступают нетерпеливо. Туман низенький по полу стелется, а на окне… Занавесочки розовые?!

— Заха-а-а-а-а-ар! - Вполголоса хрипит Бориска. - Мне ж не чудится? Не видения у меня начались от холода здешнего?

— Не чудится, — пробормотал я, не отрывая глаз от этого пятна яркого посреди всей этой навской мрачности. — Я б сам себе не поверил, кабы не видел…

Борис перекрестился по привычке, я тоже лапой потянулся крест чудотворный сотворить. А Боянка, пока мы с богатырем на занавески таращились, вдруг Мурлыку из-за пазухи на землю спустила, а сама как дернется вперед! Словно стрела из лука пущенная, к дверям замка помчалась, веревку из пасти моей вырвала!

— Стой, дурында! — рявкнул я, но поздно.

Скелеты, что во дворе друг дружку молотили, тут же на беглянку повернулись, заскрежетали суставами своими старыми, заскрипели доспехами своими чернеными, и наперерез побрели - кто с мечом, а кто с копьем.

Борис взревел так, что даже лампы с душами в клетках, кажется, дрогнули.

— Захар! — кричит, — Боянку да Василису береги, а уж этих-то я сам на угощение собачкам разберу!

И пошел в бой на скелетов, ворожбой чужою поднятых, как медведь в сухостойный лес вломился. Одного схватил, о камень с размаху хряснул, череп раскроил, руку вырвал, меч из нее выхватил; второго ногой пнул — тот через двор кувырком полетел, об стену ударился и на кусочки рассыпался.

Я на него мельком глянул и подумал без злости, даже с какой-то теплой досадой: “Вот же молодец, Бориска… И дурак предсказуемый. Всегда туда, где опаснее всего лезет, поперек батьки в пекло!”. И поймал себя на том, что не злюсь, а словно бы горжусь дуриком этим. Странное чувство, но приятственное, если уж по правде говорить...

Я вслед за Боянкой в замок рванул, лапами по черному камню стучу, когти искры высекают. Мимо скелетов шмыгнул, одного хвостом с размаху ударил - просто мимоходом пробегаючи.

А Боянка уж между ворот, внутрь замка кощеева проскочила, я следом за нею вломился. И смотрю, стоим мы посередь зала огромного, с двумя лестницами по бокам, с потолком таким высоким, что его и не видно, только тьма там, наверху, клубится, словно в колодец ночью смотришь. А напротив входа — ворота огромные. Не двери, а именно ворота, как в крепости, створки толстые, с железными полосами.

— Там тронный зал! — завопила Боянка, как только в зале энтом мы оказались, на двери тыкая. — Я в сказках читала! Открываем - и с мечами наголо на Кощея проклятого!

“Вот же дурочка, — мелькнуло у меня. — Все ей сказки да сказки… В детстве мамки да няньки ей явно мозги все запудрили чушью этой!”.

Сам думаю гадости всякие, а лапы словно сами действуют - плечом я навалился, уперся в пол покрепче, да как толкну створки каменные со всех сил моих змеиных. И окутал меня тот же миг холод мертвяный, могучий да страшный. Словно душу из меня вытаскивают.

Я вниз глянул — и увидел, как чешуя на лапах сереет, каменеет, будто на нее пепел оседает. Тело мое змеиное в гранит мертвый неспешно превращается. Лапы задние, хвост, крылья камнем сковало, к сердцу проклятье подбирается…

“Ну и дурёха эта Боянка… — успел я подумать. — Из-за нее сейчас столбом у входа стоять буду…”

И стал. Камнем. Целиком. Хвост, лапы, крылья — все в камень обратилось, ни двинуться, ни глазом моргнуть. Да только внутри камня этого я живой, слышу, вижу, чувствую! А тело словно онемело, и таким тяжелым стало, что даже ресничкой не моргнуть.

Боянка вскрикнула так, что крик ее под сводами зазвенел, и кинулась ко мне, обхватила мою каменную лапу, щекой к ней прижалась.

— Захар! Захар, не смей! Не смей так со мной!

И заплакала вдруг, да еще горько так, словно по родному убивается… А я внутри камня сижу и думаю - лучше б ты меня так обнимала, покуда я живой был! И вдруг почудилось мне странное да нежданное… Слезы у нее горячие, как уголья в печке домашней. Капают на камень, и чую я — там, где они падают, тепло расходится, приятное такое, словно дома я, в платок мамин завернулся и бока у огня грею.

Затрещал камень тихонько, словно лед по весне. И вдруг чары, что меня держали, начали крошиться да сыпаться. Рванулся я со всей силы своей змеевой, осыпалась корка каменная с меня кусками. Встряхнулся я, крылья расправил, хвостом по полу хлестнул — и снова живой, снова змеем стою, только весь в пыли серой…

— Апчхи!

— Живой?! - Глазам Боянка не верит, а сама украдкой слезы свои стирает, вид снова неприступный приняла. - И как только из чар вырвался?

А я схитрить решил, прикидываюсь, что не помню ничего, как она по мне убивалась, отвечаю ей:

— Да так уж вышло, княжна, видать, чары змея удержать не могут…

И тут раздались аплодисменты. Медленные. Насмешливые.

Я голову поднял — а над воротами, на балконе, облокотившись на перильца, стоит мужчина. Высокий, тощий, в доспехах чернее самой ночи, златом сияющим украшенных, на лице маска-череп, а на голове - корона.

И хлопает он нам насмешливо, так, будто представление мы ему редкостное устроили.

Кощей на балконе, значит, стоит, пальцами по перильцам постукивает, будто перед ним скоморохи ярмарочные выступают. Маска черепная на морде его неподвижна, голос сквозь нее идет низкий, насмешливый, как будто с каждым словом кто-то в барабан бьет, от звука аж в костях вибрирует.

— Ай-ай-ай, — говорит, — какие гости шумные ко мне пожаловали. И ворота мои толкать вздумали, чары защитные тревожить… А ведь на них заклятие положено, чтобы никто, окромя хозяина, их открыть не мог. Повезло вам, что змей ворота тронул, на них окаменение плохо действует.

Боянка аж вся затряслась от злости, кулачки сжала, ножкой топнула, как кобылка породистая.

— Отдай мне сестру мою Василису! Немедля! Ты ее коварно похитил!

— Невежливо, княжна, — протянул Кощей, — от хозяина в его же доме что-то требовать.

Я в это время, хоть и в облике змеином, потихоньку за спину Боянке пятиться начал. Прилег, крылышки прижал, глаза зажмурил, и делаю вид, что я статуя местная.

Ну их, разговоры такие. С Кощеем языком меряться — это не кур из курятника таскать.

А Боянка, предательница, пальцем в меня тычет.

— А если не отдашь — мой змей тебя порвет!

— ЭЙ! — заорал я тут же. — Никого я рвать не собираюсь! И вообще, я не боянкин змей, а сам по себе ящер! Мне жить еще охота!

Кощей тихонько хмыкнул.

— В моем замке, — говорит, — мои правила. И коли угодно мне будет, так и змей у меня человеком станет.

Щелкнул пальцами, и тут меня как скрутило — ой, мамочки мои крылатые, как больно-то скрутило!

Словно меня через узкую трубу протащили, кости в узлы завязали, хвост внутрь впихнули, крылья под кожу запихали. Я на пол шлепнулся, закашлялся, и понял, что лежу уже не на четырех лапах, а на двух коленках.

И голый. Совсем. А чего ж я еще-то ждал, после того, как из облика змеиного обратно в человечий меня выкинуло? Не планировал я в замке кощеевом человеком становиться!

Боянка как глянула на меня — так и покраснела вся, будто ее в кипяток макнули, руками лицо закрыла, отвернулась.

А я, не будь дурак, ближайшую занавеску с окна дернул, в нее завернулся, как в плащ, и стою, зубами клацаю — от холода, от злости и от стыда разом.

Кощей засмеялся гулко, так, что под сводами эхом пошло.

— И этакие шмакодявки мне противостоять решились? Княжна с силами ведьмиными, коих у нее с гулькин нос, да змей младой да трусливый? Раздавить бы вас… Да женушка моя не в восторге будет.

— Отпусти Василису! — прорычала Боянка, рук от лица не отнимая и ушами продолжая алеть.

— Отпустить? — фыркнул Кощей. — Да ради богов!

Он повернулся куда-то внутрь коридора дворца своего и крикнул:

— Василисушка! Ты вроде на змея коварного посмотреть хотела, что к сестре твоей сватается? Так поди сюда, посмотри!

И вот тут у меня основание хвоста моего так зачесалось, что сразу я все понял. Опять меня крайним выставить пытаются! Да не в жисть!

Я ни слова больше не слушая, ни о чем не думая, рванул к окну и — шасть! — во двор выпрыгнул. Босыми пятками по камню, занавеска на мне флагом трофейным болтается.

Борис там как раз со скелетами закончил, стоит, отдувается, меч о сапог вытирает, у него на плече Мурлыка шерсть пушит, словно тоже в драке участвовал. Увидел меня — рот открыл.

— НИ СЛОВА! — рявкнул на него я, зубами от холода да злости клацая.

И он рот закрыл сразу. Молодец. Понял, что если попробует хоть о чем-нибудь меня спросить, я ж не прощу, порву на месте!

А котеночек хихикает, хвостиком нос прикрывая.

— И ты молчать, тварь пушистая!

Тот сразу вид сделал, что ничего не видел, и не слышал ничего, принялся хвост свой увлеченно намывать.

А из замка тем временем донеслись писки, визги, всхлипы — как раз такие, когда две сестры после долгой разлуки друг друга находят. И сразу понятно стало, что Василиса жива, цела… и, похоже, ни разу не пленница она, как мы думали.

Я уж думал, всё, отсидимся во дворе, пока внутри родственные визги да объятия закончатся, а там, глядишь, и без нас всё решится. Мне, если по правде, и так уже приключений на сегодня выше ушей было — и камнем постоял, и голым перед Кощеем побегал, и из окна выпрыгнул, как любовничек, мужем застуканный.

Стоим с Борисом, значит. Я зубами клацаю, он на меня косится, но, к чести его богатырской, ни одного слова не говорит. Только бровью подёргивает — мол, видел я всё, но вслух не скажу. За то я его, может, даже больше уважать стал.

И тут из окна над нами высовывается Боянка. Лицо раскрасневшееся, глаза блестят.

— Захар! Борис! Поднимайтесь! Всё… нормально!

“Нормально” у неё, видите ли. У неё всегда всё нормально, даже когда змей в камень превращается или когда его перед Кощеем в голом виде выставляют!

— Пойдём, — буркнул Борис. - Коли княжна зовет…

— А может, не надо? — осторожно спросил я, на замок кощеев поглядывая. — Может, скажем, что мы тут постоим, воздухом навским подышим…

— Захар.

— Ладно-ладно, иду.

Поднялись мы обратно. Я занавеску свою поплотнее подтянул, чтоб нигде не дуло и ничего лишнего не сверкало. Зашли в зал — а там уж и Василиса стоит рядом с Боянкой. И вот не похожа она ни разу на пленницу несчастную, домой попасть мечтающую. Сарафан на ней чёрный, бархатный, золотой вышивкой весь расшит, коса толстая через плечо, глаза смеются. Не замученная, не заплаканная — довольная такая, как кошка у печки, с мордою в сметане.

А неподалёку Кощей стоит, уже с балкона спустился, руки за спиной сложил, смотрит на нас с интересом, будто мы не враги его смертные, а зверушки заморские, забавные такие.

— Ну что, — говорит Нави князь, усмехаясь, — раз уж вы ко мне в гости пожаловали, так, может, отобедаете? Всё-таки родня теперь.

— Какая ещё родня?! — прошипела Боянка.

— По замужеству, — невозмутимо ответил Кощей. - Ты ж сестра женушки моей, свояченица, значит.

Боянка скривилась, будто лимон проглотила, но потом вздохнула.

— Ладно. Только с нами и спутники мои пойдут.

— Я с нечистью за стол не сяду, — мрачно Борис буркнул, руки на груди скрестил. - Мне жить еще охота!

“Вот ведь упрямец”, — подумал я. — “А вдруг там кормят вкусно?”

— А я сяду! — сказал я громко. — Только… это… одежки бы мне какой. Не посадите ж вы меня к столу с голой задницей?

Кощей рассмеялся.

— Жадности в тебе, как в настоящем змее.

В ладоши плеснул, чарами меня окутал, я аж присел от неожиданности — глядь, а на мне уже рубаха чёрная, с серебряной вышивкой, мягкая, штаны ладные, сапоги высокие, мехом отделанные. Всё чёрное, блестит, переливается.

Я рукав пощупал. Потом сапог. Потом грудь себе потрогал.

“Вот это я понимаю — уважили,” — думаю. — “Не зря в Навь сходил. Где ещё такую одежу раздобудешь? Если ещё и накормят вдоволь… А может, и правда тут остаться? Кощей вроде мужик свой, весёлый…”

И тут же матушка в голове всплыла, как она меня полотенцем гоняет за курятником, и я встряхнулся.

“Не-не. Мамка меня из Нави и за ухо достанет, если вздумаю тут поселиться. Да и не верю я в маску кощееву эту… Щас-то он ладонями плеснул - и я в одеже, а потом снова плеснет — и вот опять я с голым тылом рассекаю. А потом и вовсе передумает, бровью дернет — и вот я уж ковриком у трона его развалился!”

Прошли мы в палаты столовые. Стол длинный, чёрный, свечи голубым огнём горят. А на столе — хлебцы поминальные, кутья, блины, всякое такое, что у нас на поминках ставят.

Я сглотнул.

— Это… — говорю осторожно. — Кого хороним?

— Никого, — отвечает Кощей спокойно. — Всё, что родственники покойников на могилах оставляют, сюда попадает. Не пропадать же добру. Василисушке пища нужна человеческая.

— А-а-а, — сказал я и тут же блины к себе пододвинул. — Тогда ладно.

И начал есть. С чувством. С толком. С расстановкой. А сам ушами шевелю, разговор слушаю.

— Я домой не пойду, — говорит Василиса спокойно, будто про погоду они с сестрицею болтают. — Мне тут хорошо. Муж у меня заботливый. Княгиня я тут. А дома меня бы за какого-нибудь хрыча страшного выдали.

— Так он же старый! — не выдержала Боянка, на хозяина дома косясь мрачно.

— Зато опытный, — вставил Кощей невозмутимо.

Я как раз булочку в рот запихивал — так и подавился, закашлялся, слёзы из глаз брызнули. Проглотил кое-как, фыркнул, но спорить не стал. Моё дело — жрать да молчать. Когда вокруг такие дела семейные творятся, лучше языком не махать.

А блины, между прочим, очень даже ничего тут… Ем я все, до чего дотягиваюсь, а сам слушаю, уши-то у меня, слава богам, не только для красоты природой дадены.

— И что ж ты дальше делать будешь? — спрашивает Боянка у сестры, уже без крика, но строго так, по-княжески.

Василиса плечами повела, пальцами по золотой вышивке на сарафане провела.

— Здесь останусь, — говорит. — В Нави. Но потом, конечно, княжество навещу. Батюшка чтоб не волновался. Но в гости приеду, коли муж не против будет.

— Не буду, - Кощей усмехается. - Супруге своей запрещать что-то не по-мужски будет.

Я фыркнул, не удержался.

— Давно ли сия страсть-то вспыхнула? — спрашиваю, на Кощея косясь. — Прямо с первого взгляда, али со второго?

Покраснела Василиса, как маков цвет, на мужа своего взгляд из-под ресниц кинула.

— Не сразу… — тихо на вопрос мой отвечает. — Сначала я на него волком смотрела. Злилась. Думала — чудовище он, злодей, погубит меня… А он… галантный оказался.

Кощей в это время рюмку водочки крепкой опрокинул, даже не улыбнулся, будто речь не про него вовсе.

— Сначала, — продолжает Василиса, — когда меня змеевна похитила, я…

— Стой-стой, — перебил я, аж блин отложил. — Какая ещё змеевна тебя похитила?

И уставился на Кощея. Тот плечами пожал.

— Нам с Марой пути в Явь нету, — молвит неспешно. — А жениться давно хотелось, и возраст уже подходящий, и тоскливо тут с сестрою куковать...

Пока говорил он, я про себя подумать успел: “Вот уж не подумал бы, что князь Нави сам жениться захотел… Неужто и я, когда постарею, жениться захочу?! Тьфу-тьфу-тьфу, не дайте боги!”

— А тут наведалась ко мне старая знакомая… - меж тем Кощей продолжает, усмехаясь мыслям своим каким-то, - Змеевна одна. В гости залетела. Поговорил я с ней, рассказал о грусти своей, а она возьми да и предложи мне брак устроить. Я и согласился.

И тут у меня по спине такой холодок пополз, что я аж вздрогнул, хоть в зале и без того мороз, как в погребе.

“Змеевна…”

Хан тоже про змеевну говорил. Совпадений таких не бывает со мною! Я блин медленно в тарелку положил. Выходит, всё одно к одному складывается. Сначала змеевна царевича в огне извести пыталась, да не вышло, я по дурости вмешался. Потом ханское войско на княжество натравила, а только снова хвост мой планы ее порушил. А когда и нападание ордынское не удалось — к Кощею пошла, свадьбу ему устроила, княжну украла, чтобы…

Чтобы что? Да, однозначно, всё это — будто ниточкой одной сшито, но планы змеевны этой… Какие? Недобрые, уж точно!

Сижу я, на Кощея поглядываю, на Василису счастливую, а в голове у меня мысли, что мыши по амбару, туда-сюда мечутся. Картина уж больно нехорошая складывается, а главное — Боянка рядом. Скажи я сейчас всё, что думаю, так она ж меня за шкирку схватит и прямиком к змеевне этой потащит. “Пойдём, Захарушка, добро творить, зло карать!” Ага, щас. Я, может, и змей, но не дурак же.

“Вот язык мой длинный, — думаю, — сам себе яму роешь. Молчал бы — сидел бы, блины доедал…”

Прикинул я - а может, и правда, в Нави остаться? К черту Боянку с Красенградом ее послать, да и остаться. Матушку сюда перевезти, и…

Да только взглянул снова на Кощея и прям почувствовал, как у меня основание хвоста так засвербило, что жить невозможно стало.

Это в Яви я богатырь, да и нечисть всякую мордой своей страшной змеиной гоняю, а тут игрушка плюшевая для князюшки из меня получится. Захочет - в человечий облик перекинет, захочет - в змеиный, захочет в камень обратит, а захочет - еще чего придумает… Нет уж, надобно в Явь обратно мчаться, покуда есть еще, куда мчаться.

И вдруг Кощей мне, усмехнувшись, говорит:

— Кстати, а не хотите на ночь остаться? Я покои вам выделю, отдохнете перед путем обратным… Тебе, Захар Горыныч, особо рад буду, да и Василисе с сестрою радостно будет…

И так он это сказал, что сразу мне есть расхотелось. Ну, почти. Полблина я всё же дожевал. Не пропадать же добру. А пока ел, сразу как-то очень уж наглядно себя в ошейнике в будке во дворе на пару со скелетами вообразил. Змей-то я змей, да только молодой, необученный, да и родственников навских у меня нету, батя ни сном, ни духом, что я тут, так что и не вступится никто, коли попадуся. Так что ноги делать нужно, да поживее, пока жадность моя змеева меня не подвела!

У Кощея ж всё, что в дом вошло, либо служит, либо украшает. А я — ни родня ему, ни гость желанный, я так… занятная зверушка.

Со стула поднимаюсь, кланяюсь низенько, да и говорю вежливо:

— За приглашение благодарим, хозяин добрый, а только не дело это так надолго вас мордами своими смущать страшными! Совет вам да любовь, молодожёны! — а сам Боянку за рукав цапнул и за собой к выходу тащу потихонечку. — Пора нам восвояси, пока не стемнело!

— А как же Васька-то?! - Взвилась Боянка.

— Записочку она батюшке напишет, а мы и передадим! - выкрутился я немедля. - Чтобы и ему спокойно было, и нам в гостях не засиживаться. Волнуется же чай, князюшка наш, куда его дочери обе провалились!

И, не давая ей снова рта раскрыть, к выходу её потащил. Усмехнулся мне вслед Кощей, да не стал препятствовать. Вытолкал я Боянку во двор, где Борис на камне сидел, с Мурлыкой в бантик играл.

— Чего это вы так… — начал он.

— Идём! — шепчу я сквозь зубы. — Немедля в Явь возвращаться надобно!

Боянка в меня вцепилась, как кошка в занавеску.

— Да что случилось-то, Захар? — шипит. — Чего ты дергаешься?

“Себя спасаю! Но вам-то знать этого не нужно…”

Так что, глазом не моргнув, вру я немедля:

— Лучше нам уйти по добру по здорову, пока нас чарами не опутали. Не просто ж так Кощеюшка нам остаться предлагает - наверняка недоброе чего замыслил, нас решил при себе оставить, на потеху! Василисе радостно, что сестренка под рукою, ему забавно, что у него змееныш игрушечный имеется, а нам — клетка да приказы… Да и к тому ж, слышал я, что Кощей - многоженец, а что лучше может быть, чем двух сестричек в постелю свою затащить?

— Чего!? - Боянка аж задымилась от возмущения.

“Упс…” - смутился я. - “Перегнул… Я ж сам не слушаю, что там мой язык плетет, другим у меня голова занята… В Нави мне оставаться совсем уж не хочется, значит, надо Красенград спасать от змеевны коварной, но и хвост свой в капкан мне класть не охота! Так что надобно этих двоих обратно возвернуть - Боянку на трон, чтобы князь мне голову с плеч не снял за потерю дочери его любимой, а Бориса - в первые ряды богатырей хоробрых. Ему, чай по должности положено со змеевнами биться. А я… я человеком прикинусь, за кустом посижу, молитвы всем богам читать буду!”.

Подумал еще секундочку и вздохнул.

“Хотя с сестричками правду я ляпнул, один раз довелось… Эх, красота была!”

И тут же добавляю вслух, для важности:

— Да и вдруг захочется ему контроль над княжеством нашим взять? А у него сразу две княжны в заложниках!

Борис хмыкнул, будто понял, куда я клоню, но промолчал. А Боянка на меня так посмотрела… прищурилась, губы тонкой ниткой сжала. И я понял — не верит. Видит насквозь, что я вру, как сивый мерин. Но вслух ничего не сказала, только фыркнула, как зверек недовольный.

— Ладно, — мрачно сказал Борис, поднимаясь. — Давайте и правда в Явь возвращаться.

— Бояночка! - вслед нам Василиса бежит, бумажкой машет. - Вот, возьми письмецо малое, написала я его батюшке родненькому! Привет передавай братцу да папеньке и сама в гости захаживай!

— Уж лучше вы к нам, - с чувством я отозвался и товарищей своих к выходу пихаю. Так и двинулись мы трое к воротам, а у меня внутри всё холодеет — не от Нави уже, а от того, что чувствовал: придется мне с этой змеевной проклятой схлестнуться, не просто так она на Красенград наш нацелилась…

Ох, знал бы я, как прав, предпочел бы в попонке у дворца кощеева в будке сидеть, а не обратно в Явь рваться!

Былина 10, в коей...

…о том, как возвернулись в Явь герои с письмецом от княжны молодой, и повстречали змеевну злодейскую и планы ее коварные разузнали

После Нави даже самое сумрачное небо - словно ослепительный рассвет летний да жаркий, каждая звездочка блестит монетой серебряной, каждый лучик солнышка ласкового радовать должен, носы греть, веснушки будить… А только можно ж погодой наслаждаться, пока на душе черным-черно, словно из Нави только тело твое выбралось, а душа так там и осталась?

— Заха-а-а-ар? - Пропищал Мурлыка, на руках у меня сидящий.

Вздрогнул я, ослабил хватку, понял, что слишком уж сильно его тискаю, словно игрушку плюшевую. Моя очередь питомца нашего нести была.

— Чего тебе, мелочь пузатая?

— На землю спусти, змей! - попросился котенок.

— Что, в кустики приспичило? - фыркнул я, и на лапки котенка ставлю посередь дорожки, к Красенграду ведущей. Но в кустики не побежал котенок, сел прям в пыль, хвост аккуратно вокруг лап обвил и на нас посмотрел. А так… по-взрослому.

Я сперва и не понял.

— Ты чего? — спрашиваю. — Передумал, что ли?

А он головой качнул, ушки встряхнул и голосом своим спокойным, почти важным говорит:

— Дальше мне с вами нельзя. Мой путь — туда. Спасибо, что вы до Калинова моста меня проводили, одного б точно сожрали твари страшные. Не забуду я доброты вашей.

Боянка нахмурилась:

— Что, прямо тут и убежишь? Мы ж только-только в Явь выбрались? Тут же волки… Собаки…

— Тут я уж справлюсь сам, обычного зверя зачарую, али обману. Я ж не просто котенок, я баюн, хоть и маленький, — мягко перебил её Мурлыка. — Домой мне пора. К хозяйке. Волнуется она.

Встал, ко мне подошёл. Потёрся о мою ногу, хвостом щиколотку обвил, мурлыкнул тихонько.

— Спасибо, Захар, — говорит. — Ты хоть и ворчишь всё время, а добрый.

Я фыркнул, в сторону отвернулся. Да что он вообще обо мне знает? Я ж трус, все ради себя делаю, и добрым меня уж точно назвать нельзя. Узнал бы, о чем я думаю - сразу б передумал!

А Мурлыка меж тем к Боянке подошёл, она его на руки схватила, прижала, в нос поцеловала. Он терпел, только глаз прищурил, шепнул еле слышно, я только благодаря слуху змеиному и услышал.

— Ты смелая…. Только не плачь часто. Слёзы твои горячие слишком.

Боянка губы поджала, кивнула, но глаза у неё заблестели. К Борису Мурлыка последним подошёл. Потёрся о сапог, хвостом махнул.

— А ты просто хороший. Таким и будь!

Борис только кашлянул и отвернулся в смущении.

А Мурлыка развернулся — и пошёл. Не побежал, не оглянулся. Спокойно так, уверенно, в сторону леса. Травы его почти сразу скрыли, только хвостик напоследок мелькнул — и всё.

Я стоял, смотрел туда, где он исчез, и вдруг понял, что обидно мне, почти как в детстве, когда маменька мне запретила рысенка дома завести - а я его сам в лесу нашел, поймал и принес! Заставила обратно идти выпускать…

“Привязался, дурак… К котёнку… А ведь это даже не жеребенок!”

Боянка, смотрю, головой крутит, по сторонам оглядывается. Видно, тоже ей грустно, но делом княжна отвлечься пытается.

— А где ж богатыри наши? Куда подевались?

— И кони наши! - За голову схватился я. - Святогорушка! Лучик мой ненаглядный! Солнышко мое незакатное! Какой же ворог злобный тебя полонил?!

Вой мой смешки сдавленные прервали. Смотрю - а Борис хохотом давится, пытается прикинуться, будто кашляет. Боянка смотрит странно, словно обиделась.

— Что тебе, ирод?! Смешно?! А конь мой - брат верный - в полоне чьем-то! Страдает, небось, по мне плачет!

— Зато сразу видно, кому твое сердечко отдано, - ядовито Боянка прошипела вдруг. - Может, оставить вас наедине, когда коня твоего отыщем?

— Дура ты, - пробурчал я злобно. - Ничего не понимаешь в красоте настоящей. Лошади - эт святое!

И полез в кусты все обнюхивать и следы искать. Утешили меня поиски - стояли лагерем наши богатыри, ждали честно, и костерчик я нашел, и полянку, где лошади наши паслись… Да только снялись они пару дней назад, да ушли.

— Бросили дружинники твои нас, - выбравшись на дорогу, Боянке я говорю. - В Красенград на своих двоих пойдем.

— Коли надо - пойдем, - неожиданно покладисто головою она кивает. - Других-то идей нету.

И пошли. Идем - а мне кажется, будто из Нави мы так и не выбрались. Лес вроде тот же, что и раньше был, обычный лес явский — березки белоствольные, травы свежестью да медом пахнут, птицы щебечут, а я словно крадусь, как пес охотничий: тихо, настороженно, каждую веточку считаю. Всё мне чудится — вот сейчас из-за куста когтистая лапа вылезет, с неба тень упадет...

Мы ж, пока к мосту Калиновому обратно через Навь продирались, я уж насмотрелся всякого. И мертвяки болотные, и кикиморы коварные, и лешие всяческие, и волколаки злобные. Борис за эти дня столько мечом махал, дорогу нам расчищая, что нам с Боянкой приходилось его чаровать, чтобы не упал и не помер от устатка великого. Только и успевали, что водички глотнуть и дальше брели. Как будто все на нас чудища ополчились…

Вот и иду теперь, хоть и в Яви, а все одно, голову вверх — не летит ли кто, вниз — не шевелится ли трава, по сторонам — не слишком ли тихо стало. Состояние у меня такое, будто в спину кто нож нацелил, да всё тянет с ударом. Шея затекла оттого, что оглядываюсь без конца.

Но со временем попустило. На тракт выбрались, а там - народ тянется, подводы, кони, и просто прохожие - все в столицу бредут. Кто-то даже меня пару раз узнал, поздоровался:

— Здрав будь, Захар-богатырь!

— И тебе не хворать, братец, - с человеком я раскланиваюсь. - А скажи, куда ж идут все?

Расплылось в улыбке лицо простецкое, приятно мужику стало, что богатырь его братцем назвал, отвечает охотно:

— В столицу, почитай! На праздник великий! Проскакали по селам да весям гонцы, сообщили, что праздник в столице затеян, три недели гулять будем!

— А что ж за радость-то?

— Не сказали, молвили - как прибудете, так и узнаете… Но, баю, праздниковать победу над ордынцами будем!

А Боянка времени терять не стала, к первому попавшемуся купцу подошла, да и молвит важно:

— Княжна коней себе требует! Когда до Красенграда доберемся - вернем, и золота отсыпем, ты к палатям княжеским приходи - не обидим.

Рот купец открыл, да я сзади ее подпер, кулаки размял выразительно и мигом три коня для нас нашлись.

Едем мы, каждый в своих мыслях погруженный. Нет для меня сомнений, что праздник горем великим обернется, налетит змеевна, специально время подбирает, чтобы людей побольше в столице собралось…

Боянка впереди нас едет, молчит, будто воды в рот набрала. Обычно-то она то спорит, то язвит, а тут — ни слова. Глаза тёмные, сосредоточенные, пальцы то и дело в узоры складываются, будто она на ходу заклинания перебирает, примеряет, какое к чему подойдёт. Она то же, что и я чует - беда великая грядет.

Борис рядом скачет, про себя считает.

— Ничего, — бурчит, — соберём дружину, стены укрепим, дозоры удвоим. Какая б ни была змеевна — плоть да кровь. Железо её тоже возьмёт.

Я на него смотрю и завидую даже. Хорошо ему — враг, значит, рубить надо.

А я еду себе и думаю только об одном: “Вот бы всё это мимо прошло. Вот бы я ошибся. Вот бы змеевна передумала…”

Да только нутро моё змеиное шепчет: не передумает. И когда впереди показались крыши Красенграда, у меня не радость внутри проснулась от вида дома родного, а холод навий. Потому что если уж она и правда сюда идёт — то встречать её придётся нам. И, похоже, очень скоро.

Городские ворота распахнуты, как в праздник - и тянутся, тянутся люди, пешие да конные внутрь, а стража никого и проверить не пытается. А ну как половец переодетый, али шпион какой? Но нет, лишь радостно всем парни кричат:

— Всем добро пожаловать, добро пожаловать в Красенград!

На нас и внимания не обратили, словно и не узнали княжну, из дальнего пути возвернувшуюся, только поклонились, как и остальным, крикнули снова приветствия свои дурацкие.

— Нечистое дело, нечистое… - Заворчала Боянка, словно медведица разбуженная. — Скорее, к палатям княжеским едем!

Рысцой коней мы пустили, подъезжаем - а там шум стоит, будто на Масленицу, только блинов не хватает для полной картины. Слуги туда-сюда носятся, столы выдвигают, скатерти белые с вышивкой красной расстилают, венки из цветов плетут, ленты развешивают. И все — с улыбками такими, что зубы видны, а глаза пустые, как у рыб на рынке. Суета, радость, оживление… только радость эта какая-то натянутая, будто их всех заставили веселиться по приказу.

— Ну и чары, - зашептала на вздохе Боянка. - Мне такие ни в жисть не сотворить, не пересилить…

— О, герои наши вернулись! — раздался голос княжеский. - А где же дочь моя любимая Василисушка?

Голову я вскинул и вижу - князь Белояр на балконе терема своего стоит, на нас сверху вниз поглядывает. Одежи на нем праздничные, кафтан новый, парча золотом отливает. А только сам он… не тот. Лицо у него светлое, улыбается широко, а взгляд — рассеянный, будто он сквозь нас смотрит, не видя толком.

— Отказалась Василисушка возвращаться, - отвечает настороженно Боянка. - Замуж за Кощея Смертовича вышла, письмецо тебе малое посылает. Просит благословить ее на брак энтот.

— Благословляю, — князь ей отвечает ласково. — А как же не благословить, коли сердечко девичье любовь свою отыскало? Ведь любви всякие и возраста, и люди покорные. Вот и у меня радость великая случилась. Через неделю свадьбу играть будем!

Переглянулись мы встревоженно, а князь продолжает:

— С женщиной достойной. Гордяною ее звать, ненаглядную мою! Гордяна, выйди, с дочкою моей средней познакомься!

И выходит на балкон девица… Хотя, пригляделся я и понял - не девица, а тетка немолодая, хоть и красивая. По правую руку от князя останавливается, в платье темном, с узорами тонкими, будто чешуя на солнце поблескивает. Лицо точеное, белилами да сурьмою намазанное, губы алые, волосы черные, как ночь навская, в косу заплетенные. Только через правый глаз — шрам, длинный, белесый, от виска до щеки, да и глаз сам бельмом затянутый.

Я только глянул на неё — и всё внутри у меня сжалось, словно она меня за промежность схватила и выкручивает мне ее. Только и смог пискнуть мысленно: “Вот это силища змеиная…”. Рядом с нею я себя не змеем, а ужиком подзаборным почувствовал — мелким да глупым. Не с нею мне ратиться, никто ее не одолеет, ни Бориска с дружиною, ни я, ни Боянка с чарами своими.

Древняя она. Могучая. И злая так, что аж сладко ей, небось, от этой злости.

— Это она… — прошептала вдруг Боянка, глаз со змеевны не сводя. — Десять лет назад… она уже пыталась стать княгиней.

И тут меня как по лбу огрели воспоминанием.

Сад княжеский. Я мелкий, дурной, по веткам как белка лазаю, яблоки ворую, за пазуху пихаю - забор-то высок для человека, а змеенку мелкому - тьфу, да и перепорхнул на крылышках мелких.

И вижу, что под яблоней князь сидит… и рядом с ним — женщина. Красивая такая, волосы черные, глаза блестят. Я тогда и не понял ничего, просто дурь детская, змеевская взыграла, я яблоко из-за пазухи вытащил, да и кинул с размаху прямо в затылок князюшке нашему.

Попал, между прочим...

Князь вскочил, за голову схватился, будто проснулся внезапно. Стражу кликнул, я тогда подумал, что на меня разозлился. Так что смыться я поспешил — шасть с дерева, через кусты, через забор, только пятки сверкали, перекинулся, перелетел, да и домой. Потом неделю никуда не вылезал, за печкой прятался, боялся, что меня дружина отыщет и за ухо к князю на суд уволочет.

А Гордяна меж тем на меня взгляд бросила - и чую, хвостом своим чешущимся чую - узнала она меня.

— Так вот ты какой вырос, — сказала она тихо, да грозно. — Хулиган малолетний.

А князь рядом с ней стоит, улыбается, словно и не понимает, что она вещает.

— Все ты мне испортил, ящерица подзаборная. Я почти дотянулась до его воли. И тут — яблоко. Самое обыкновенное, глупое яблоко из сетей моих его выдернуло.

Она пальцами по шраму ведет и на меня смотрит с ненавистью лютой.

— Он очнулся. На миг. Достаточно, чтобы схватиться за меч. А сталь княжеская даже змея ранить может…

Боянка кулаки сжала.

— Ничего, змея подколодная, скоро снова на шкуре своей ощутишь гнев княжеский! Я почитай, тоже княжна!

— Ха! - Засмеялась женщина так, что у меня колени затряслись. - Не бывать тому. Как только до князя я добралась, так сразу же повелела меч его на бусы мои переплавить.

И руку поднимает, чары сейчас накладывать начнет. Смертельные чары, коим и названья нет, а только никто после них выжить не может. Душу чары эти на клочки разрывают, тело без дыханья падает, а сущность на потребу чудищам в Навь отправляется, и вечность ей кормом для всяческих монстров быть.

Не сбежать от чар этих, не уклониться, не укрыться ничем.

Тут бы герой настоящий сказал что-нибудь. Ну, скажем, например: “Сразим мы тебя силою своей!” или “Недолго тебе победу праздновать!”, да только не сказочный богатырь я, а Захар безродный.

Обмануть, наврать, напугать болотника какого али басурманина - это я могу, но со змеевнами древними силой меряться… Спасибо, не надо. Молодой я. Неопытный. Всё, что у меня есть — это удача, язык длинный да чешуя покрепче, чем у людишек обычных. А у неё — века опыта, да злость, что десятилетиями копилась.

И с коня на землю сполз, на колени шлепнулся, как трус последний - которым и являюсь, по сути-то своей - и взмолился в голос:

— Ой, прости меня, княгиня могучая да славная! Дурак я был малолетний, зла не желал родне разлюбезной, вину за собой могучую чую, не вели казнить, вели слово молвить!

Боянка от гнева аж воздухом подавилась, Борис глаза выпучил, но хоть промолчал, и на том ему спасибо.

По душе лесть моя змеевне пришлась, кивнула она мне покровительственно, руку опустила, вязь чар прервала.

— Ну молви, может, и выслушаю, прежде чем казнить.

Подполз я поближе на коленях, и зачастил:

— Зла мы тебе делать не будем, сами понимаем, не место нам при дворе твоем, мы мешать не будем, исчезнем, только отпусти, не вели на месте казнить, уйдем - и никогда не возвернемся!

— Да мы… - Взвизгнула Боянка, а только Борис ее на седло свое перетащил и рот ей зажал.

“Вот спасибо, братец!” - подумалось мне. - “Проще так будет жизнь нашу вымаливать! Лишь бы купилась змеевна. Лишь бы не добила. Говори, язык, что придется, главное, чтобы голова да хвост уцелели!”.

Усмехнулась змеевна.

— Как хорошо, когда червячки мелкие место свое знают.

— Знают, знают, княгиня великая! - А сам поклоны ей отбиваю. - Только убивать не вели, отпусти с миром!

Понравились слова мои змеевне, ухмыльнулась она, рукою так небрежно махнула:

— И правда, не дело княгине со всяким отребьем самолично возиться, ворожбу свою на вас тратить. Подите прочь, да запомните милость мою. Но смотрите мне, коли еще раз явитесь - гнев мой познаете!

Еще пару поклончиков я ей отбил, на коня запрыгнул и давай, погоняй, удирай! Бориска за мною скачет, по улице прочь потока людского, Боянка рыдает зло на плече у него, а я только и думаю - “пронесло! Ой, пронесло! По ниточке тоненькой прошелся, а уцелеть смог!”.

Выехали мы за ворота, коней остановили. Оглядываюсь и вижу - смотрит на меня Боянка с ненавистью да презрением.

— Трус ты, - жестко отчеканила она, и вдруг… Борис ей отвечает заместо меня.

— Захар Горыныч не трус, а хитрец отчаянный! Он нам жизнь вымолил, запятнать себя не посрамился, чтобы княжну молодую, да друга верного от беды отвести!

Глаза я выпучил на него - вот уж про них я в последний момент думал, когда перед змеевной на коленях ползал, но потом закивал важно.

— Да, Бориска знает меня хорошо! Подумаешь! Что значит честь богатырская, коли на кону жизнь княжны молодой стоит? Вот и пришлось немного в грязи поваляться, чтобы тебя, мелочь ты неблагодарная, спасти!

Боянка соскочила наземь, подошла ко мне, кулаки разжала, взгляд отвела, да и говорит тише прежнего, не как княжна, а как девчонка уставшая:

— Прости, Захар… погорячилась я. Страшно мне было. За батюшку. За город. А ты… ты нас и правда спас.

Я плечом дернул, будто мне до того и дела нет, а внутри что-то неприятно кольнуло, как заноза мелкая и тут же так тепло стало, что не передать… Вот дурочка злючая - а все ж таки умеет извиняться!

— Ладно уж, — буркнул я. — Не в первый раз меня последними словами кроют. Живы — и то хлеб.

— А что делать будем? — спросила она, прямо в глаза глядя. — Не можем же мы ее просто так оставить.

Я фыркнул, поводья перебрал.

— Сперва понять надо, что она с князем сотворила. Какие чары? Как сломать их можно?

Боянка головой покачала.

— Это не чары, Захар. Зелье. Любовное. Особое. Древнее. Его пить каждый день надобно, иначе действие ослабевает. Варить трудно, травы редкие, да и сил много требуется… Но если во время действия браком сочетаться — тогда зелье уже не нужно, связь закрепляется сама.

У меня внутри похолодело.

— То есть, — говорю, — ежели через неделю свадьба… то батюшка твой уже навек под ней ходить будет?

— Да, — тихо ответила она.

Я языком по пересохшим губам провел, облизываясь, да прикидывать анчал, как бы так сделать, чтоб меня в эту историю больше не втягивали, и где ближайшая нора, в которую можно уползти, да тихо там жить-поживать, никого не спасая и змеевен древних не дразня… мысли хорошие, теплые, как солнышко весеннее, только вслух их не скажешь — опять трусом назовут.

И тут Борис, что до сих пор молчал, затылок почесал и выдал задумчиво:

— А мне батюшка в детстве сказывал… коня своего он у Бабы Яги раздобыл. Говорил, мудрее ее ведуньи во всем белом свете нету. Наверное, ежели к ней обратиться, она помочь может.

Боянка аж просияла.

— Яга! Точно! Она знает все зелья, все отвары, все проклятия и их снятие! Мы к ней пойдем, она поможет, сварит противоядие!

Я на них смотрю и думаю: гениально. Просто гениально. Пойти к той, что, по слухам, людей жрет, кости их обгладывает, да черепа на заборе развешивает.

А потом в груди у меня теплее стало.

“А я-то не человек,” — думаю. — “Меня, может, и не сожрет. А вот княжна с богатырем — мясо сочное, молодое… за них, глядишь, и коня волшебного выторгую. Давно хотел себе такого — чтоб и в огонь, и в воду, и по небу, коли приспичит. Заодно и от этих двоих избавлюсь. Красота, а не план.”

Сижу, киваю важно.

— Верно, — говорю. — К Яге так к Яге. Коли кто и сможет князя от зелья того избавить — так это она.

А сам уже представляю, как на коне богатырском один по полям скачу, ветер в ушах свистит, ни княжон, ни богатырей рядом, тишина, покой, спать можно в сене сколько душе угодно…

Эх.

Если б я тогда знал, чем все это кончится — я бы их тут же сам прибил и сбежал куда подальше.

Былина 11, в коей...

…о том, как богатыри храбрые и княжна мудрая к Яге шли, с чудищами страшными боролись, да справедливость вершили

Вечер славный такой начинается - солнышко к горизонту клонится, птички так расчирикались, что друг друга перекрикивают. Облака-барашки по небу плывут неспешно, ветерок легкий их подгоняет. С каждым днем теплее и теплее становится, комары в воздухе звенят, заливаются, цветы распускаются, ромашки всякие там, одуванчики…

— Заха-а-а-а-ар! - простонала Боянка обижанно. - Какие одуванчики в конце месяца травня?! Какие ромашки?! Подснежники отцветать только закончили, медуница распускается, а до ромашек и одуванчиков еще месяца два, как минимум!

— Ой, ну простите, не ведьма я, а змей простой, для меня все цветочки ромашки да одуванчики! - в лучших чувствах оскорбился я, коню своему букет цветочков собранных скармливая.

— Погоди, ты КОНЮ букет собирал?! - Опешила Боянка за зрелищем энтим наблюдая. - А я думала…

— Чего ты думала? - Удивился я. - Конечно, коню! Ему цветочки всяческие вкусно и полезно!

— Ничего, - отвернулась она обиженно. Борис у нее из-за спины рожу мне страшную скорчил, на княжну глазами указал. Нахмурился я непонимающе, спросил:

— Ты чего, думала, я тебе цветы собираю?! Ты что, коза, что ли, чтобы цветами питаться?

— Ты дурак или прикидываешься?! - еще сильнее надулась княжна.

Борис ладонью лицо прикрыл, хихикает вполголоса. Плечами я пожал, да снова в седло запрыгнул. Нет, я, конечно, девкам дворовым букетики полевые таскал-дарил — знаю, как им это нравится. Но я ж это не просто так делал, а чтобы на сеновал их затащить…

Едем мы дальше по тропинке лесной, кони фыркают, хвостами комаров отмахивают, колеса телег где-то вдалеке по тракту грохочут, а в воздухе — запахи такие, что хоть ложкой черпай: цветочки всякие, да разные, трава молодая, смола сосновая да еще что-то сладкое, на мед похожее, но не совсем то.

Боянка впереди держится, спина прямая, нос вздернутый, дуется. Борис хихикая тихонько, за нами едет. Я, чтоб не скучно было, снова Боянку окликаю.

— Вот ты, княжна, — говорю, — зря дуешься. Я ж тебе честно сказал: не ведьма я, чтоб названия всех травушек-муравушек наизусть помнить. Мне что медуница, что ромашка — все одно зеленая штука, что в зубах коня хрустит. Да только ни один из цветков таких княжне в букетик не положен.

— Тебе бы только хрустело, — буркнула Боянка и отвернулась, но уголок губы ее все-таки дрогнул. - И какой же цветок княжне подойдет?

Руками я развел:

— А про то не ведаю, говорю ж, не травник!

Засмеялась Боянка, я криво ухмыльнулся.

Едем мы, значит, дальше и видим впереди на дороге парень навстречу идет нам, насвистывает. Не купец, не дружинник, не старик-паломник, а простой, деревенский такой, щеки румяные, нос конопатый, волосы соломой торчат во все стороны торчат, и лицо глупое-преглупое такое! А в руке у него клетка, а в клетке… Свет. Вот настоящий свет, как будто от солнышка комочек отщипнули и в клетку посадили, золотистый такой, красивый, глаз не отвести!

Я аж рот приоткрыл, от жадности непомерной. Змеиное нутро во мне зашевелилось, заскреблось: “Да это ж настоящая Жар-птица. За такую не одну сотню золотых червонцев выручить можно!”

Парень нас увидал, остановился, шапку с головы снял, поклонился, будто мы не трое уставших путников, а целая дружина с хоругвями.

— Здравы будьте, добрые люди! — говорит. — Не серчайте, что я к вам обращаюсь, спросить хотел! Верной ли дорогой к Красенграду иду я?

Боянка уже рот раскрыла, чтобы сказать что-нибудь ехидное, дескать, “неужто тут дорог много, что ты заплутать боишься, али указателей не видел?”, а я ее опередил, как всегда.

— А ты кто таков будешь, чудо лесное? — спрашиваю я степенно. — И где такое чудо чудное раздобыл?

— Иван я, — гордо сказал парень, будто не крестьянин он, а княжич какой. — Из села Липовки. Поймал я ее в лесу, ночью. Она в ветвях сидела, пела, и я… ну… сеть накинул, да и поймал. А теперь во дворец несу! Князю нашему продам. Слышал я, награду за нее дают, золото сыплют, не жалея.

Я на клетку глянул, на птицу, и в голове моей мысль сразу созрела — простая, как дубина: “Забрать. Мое будет!”

Птица — дело важное, стратегическое. Чтоб змеевне не досталась. А Иван… ну Иван пусть дальше идет, и радуется, что не убили.

Я уж изготовился прыгнуть с седла, и прям на добычу свою, уж в уме прикинул, как дурачка этого на землю уронить аккуратно (убивать-то Ивашку этого не с руки, не душегуб я какой!), как Борис вдруг голос подал, серьезный, как на исповеди:

— Иван, ты молодец, что птицу изловил, а только нельзя тебе во дворец с нею.

Иван рот открыл:

— Это как нельзя? Мне ж… я ж… мне ж награда!

— Не будет тебе награды, — Боянка сухо сказала, и в глазах у нее такое мелькнуло, что я понял: она тоже про змеевну подумала. — Башку тебе срубят, вот и вся награда, которую княгиня новая тебе выдаст.

Иван заморгал ресницами белыми, не понял явно ничего.

— А куда мне тогда? — спрашивает парень растерянно. — Птицу-то куда? Я что ж, просто так ее ловил?

Я уже хотел сказать: “Ко мне в руки”, — да Борис меня опередил и говорит:

— Мы у тебя ее выкупим.

И полез за пазуху. Долго ковырялся — видно, все свои припасы достаёт: и злато, и серебро, и медь, и даже какую-то монетку с дыркой, которую на счастье обычно носят. Насыпал Ивану в ладонь — всё, что было.

Я аж поперхнулся от такого зрелища, взвыть уж хотел: “Совсем ополоумел! Это ж наш ночлег! Это каша с мясом, лавка удобная, крыша, чтоб не мокнуть, и бочка с водой, чтоб морду умыть! А теперь… теперь будем в поле спать!”

Уже рот я открыл, чтобы обложить дурака этого богатырского, как следует, да посмотрел на Боянку — а она на Бориса глядит так, будто он ей не просто птицу спасает, а весь свет заново строит.

Ну и промолчал. Иногда молчание — лучшие чары для сохранения зубов… Не понимают они природы змеевой!

Иван кое-как монетки по одной пересчитал, и рассиялся:

— Ой, люди добрые… Как много-то!

— Топай отсюдова, пока не передумали, - пробурчал я мрачно. Перекрестился дурачок и обратно побежал, клетку нам оставил.

Борис замочком щелкнул, вышла жар-птица, величаво так, будто княгиня. Крылья развернула, в воздух поднялась. Круг пролетела над головами нашими — раз, другой, третий, а потом прям Борису на плечо уселась. Прямо так, спокойно, будто он ей давний друг, и потерлась клювом о его щеку, курлыкнула ласково, будто спасибо сказала. На меня глянула — почувствовал я сразу, что видит птица, кто я, знает… И не боится ни капельки. Вот это обидно даже.

Взмыла вверх Жар-птица — и улетела, только перо одно в руке Борискиной оставила. Боянка улыбнулась, тепло и нежно, словно про Мурлыку опять вспомнила.

— Добрый знак!

— Знак того, что мы теперь ночуем в канаве, - пробурчал я. — Или просто птице Борис наш понравился. У него вид добрый, как у телёнка. Таких даже чудище пожалеть может.

И дальше мы поехали.

Долго ли, коротко ли, а вечер в ночь клониться начал, как вдруг тропинка наша, по которой ехали мы дружно, разделилась вдруг на три дороги, каждая в свою сторону ползёт, травой высокой заросла, ветками да какашками беличьими закидана.

— Давненько, видать, тут люди добрые не ездили…

— И змеи поганые, - вставил я невинно, по шее от Боянки получил и хихикнул гадостно.

Подъехали поближе к развилке мы - и видим, лежит посередь развилки камень с надписью какой-то. Я первый спешился, ножиком малым мох срезал, да и прочитал вслух (чай, у меня зрение поострее, чем у прочих):

— Направо пойдёшь — жену повстречаешь. Налево пойдёшь — коня потеряешь. Прямо пойдёшь — смерть отыщешь. Нет, налево мне точно нельзя, я только-только со Святославом подружился!

Фыркнул мой конь, у купца украденный, словно поддержал слова мои.

— Да и на смерть ехать мне не охота… - Мысль я свою продолжил. - Так что давайте-ка братцы, направо!

— Дело у нас есть, - Бориска забурчал. - Какие жены?! Во всех сказках сказано - надо на смерть ехать, так куда надо и выйдем!

— А я слыхала, что конями звери волшебные питаются, может, им коня надо скормить? - Задумчиво Боянка тянет. За косу я ее дернул, прошипел злобно:

— Себя скорми, дура! Почто животину обижать хочешь!?

— Да, не подумала, - отзывается девчонка ехидно. - Если все звери волшебные на Захара нашего похожи, они коней холить и лелеять будут, а вот человека им схарчить, раз плюнуть, а, Захарка?

— Пургу метешь, княжна, ни одного человека не съел за жизнь свою коротенькую, - от слов ее отмахнулся я, хотя и на душе поганенько так стало, словно в похлебку плюнули. Вроде и вкус не поменялся, а есть уже и не хочется.

Борис уже поводья подобрал, цокнул коню своему, повернулся к дороге, что прямо шла.

— Я вперед поеду, — сказал он спокойно. — Смерти я не боюсь. И если кому её и встречать, так мне, а не вам.

— Нет уж, дудки, я напрямки не пойду, - уперся я. - Лично я к жене отправлюсь!

— Тогда я налево пойду, потому что и жена мне не нужная, и умирать мне пока рановато, - плечами Боянка передернула.

— Коня оставь, дура! - Остановить ее я попытался, но она только подхлестнула его, и умчалась вдаль. - Если она лошадь свою угробит…

— Дурак ты, Захар Горыныч, - напрямки Борис мне заявляет. - Ладно уж. Коли доведется снова встретиться, рад тому буду.

Фыркнул я, да и направо коня своего повернул, поводьями тряхнул, языком цокнул, и поехал.

Дорога направо сперва была обычной: корни под копытами, ветви над головой, запах сырости да грибов. Только чем дальше я ехал, тем тише становилось вокруг. Ни птицы, ни зверя, ни ветра — будто лес вымер.

И вдруг песня ушей моих коснулась. Тонкая, сладкая, тягучая, как мёд тёплый. А в голос чары для людей незаметные вплетаются. И зовет, и манит, чертовка! А мне что, я змей, хоть и молодой, хоть и трусливый, а всяких нечистиков мелких не испужаюсь.

Еду себе неспешно, еду, и на полянку выезжаю, а там прям посередь поляны лесной кровать здоровенная - и кто только притащить додумался? А на спинке кровати энтой — птица. Тело, как у лебедя, перья серебром отливают, а лицо человечье, женское, бледное, глаза тёмные, волосы чёрные по плечам рассыпались.

“Ну здравствуй, Лесавка, губительница мужиков простодушных, сегодня облик Сирин примерить решила?” - про себя усмехаюсь, а глаза как будто стеклянные делаю. С коня слезаю неспешно, к кровати бреду, словно зачарован песнею прекрасной.

Вниз спорхнула птичка, довольная, в облик женский перекинулась, обеда ждет, душу человеческую вытянуть хочет. А мне чего? А мне только в удовольствие с девкой красивой потискаться, а души у меня и вовсе нету, в том понятии, что у людей.

Подошел я к кровати, рядом прилег, а она разом на меня запрыгнула. Извивается, песню свою петь не забывает, а я лежу, да наслаждаюсь тем, как она об меня, словно кошка мартовская трется.

“И правда, Захарка, давно с бабою не был, самое времечко-то!” - про себя думаю, за бедра налитые ее тиская, да к себе прижимая. Тянется девка меня поцеловать, хочет с поцелуем последним душу вынуть. Впился я сам в губы ее мягкие да сладкие, клубникой пахнущие с поцелуем грубым, под себя подмял. Чую, засуетилась, извивается, вырваться пытается, глазами удивленным на меня лупает.

— Отчего ж ты не умираешь-то?!

— Человечьими душами ты питаешься, мавка-лесавка, а змеиную тебе вытянуть не дадено, - отвечаю, да глазами золотыми сверкаю. - А теперь лежи да не брыкайся, а то сам тебя сожру, да не побрезую!

Пискнула испуганно, забилась, словно птичка малая в руках моих. Разжал объятья я с сожалением - люблю девок красных, да снасильничать даже лесавку гадкую не по душе мне.

— Уймись, дура!

— Не убивай, змей батюшка! Не ведала, не знала, что творю!

Отмахнулся я досадливо, уселся поудобнее на кровати и спрашиваю:

— Не убью, коли на вопросы ответишь по-честному.

Закивала Лесавка.

— Спрашивай, змей!

— Как до избушки Яги бабы добраться, где дорога-то к ней?

— Нету дороги, - голос слегка понижая Лесавка мне отвечает. - У нее ж изба на курьих ножках, бредет, куда хочет!

— А как же найти-то, коли надо будет?

Задумалась Лесавка.

— Вот уж не знаю… Клубочком зачарованным али если отведет кто…

— Вот ты и отведешь, - и за руку ее цап! Снова задергалась.

— Не можу, дяденька змей, не знаю пути! Зачарованная изба-то, от леших да лесавок закрытая-зачарованная, хуже кладов закрытая!

— Кладов, говоришь… А цветом папоротниковым ее найти?

— Энто можно, дяденька змей… Так что, отпустите?

— Ладно… Только это, дело-то может, закончим? Коли распалила мужика?

Фыркнула Лесавка смешливо:

— Какие ж вы, змеи! Только бабу увидите, так и сразу…

— Да или нет?! - Рыкнул я в раздражении и сразу девка притихла, ко мне прильнула. Потискались мы еще с полчасика, потом каждый по своим делам разошлись, я на коня запрыгнул и обратно к камню поехал, а Лесавка в лесу исчезла, как и не было ничего.

Выезжаю я обратно к перекрестку - а там сидит парочка… Боянка без коня, а у Бориса глаз подшиблен так, что синим заплыл, а рожа вся расцарапанная, словно со стаей бешеных белок он подрался.

Я с коня спрыгнул, оглядел их с головы до ног, да и ухмыльнулся во весь рот, клыками нарочито блеснул в сумерках.

— Ну что, герои храбрые, — говорю, — кто тут у нас смерть отыскал, а кто коня потерял? Боянка, ты, гляжу, задание своё исполнила на славу, без лошадки, зато с характером!

— Помолчи, — огрызнулась она, щёки пылают, то ли от злости, то ли от стыда. — Не сама ж я его в пропасть скинула, зверюга лесная напугала, понёсся, поводья вырвал…

Хмыкнул Борис, глаз подбитый потирая:

— Зато Захар наш явно не просто так вернулся, видать, поболе нашего достиг. Морда, как у кота, полкринки сметаны сожравшего.

Я грудь колесом выпятил.

— А я, в отличие от вас, между прочим, дело важное сделал. Страшного зверя завалил. Лес от него очистил, можно сказать.

Про себя я тихонько хихикнул, вспоминая, как именно я того “зверя” валял, да вслух продолжил важно:

— И тайну узнал, как до Яги добраться. Цвет папоротника нам нужен. Ночью искать будем. Найдем цветок - и как по ниточке, до избушки яговьей доберемся.

Боянка сразу серьезной стала, глаза загорелись.

— Цвет папоротника… Сложное дело, но исполнимое! И полнолуние сейчас, как на заказ!

Дождались мы, когда солнце сядет, да и пошли все в лес, за руки взявшись - цветочек искать.

Лично я первым на поиски устремился - потому что сообразил, что коли цветок мне отыскать доведется, я с ним столько кладов отыщу, что на всю оставшуюся жизнь себя златом да серебром обеспечу. А что ж сложного-то может быть в поисках цветочка обычного? Чай, леший мне не враг, я ж змей! Рявкну - и мигом угомонится старый!

Ночь опустилась на лес быстро и тихо как-то, незаметно. Еще секунду назад, казалось, последние отблески солнца виднелись - и вдруг темнота, да такая, что хоть глаза себе выколи! Комары пропали, птицы умолкли, даже ветерок, что днём с листьями молоденькими игрался, стих. Тишина такая, что слышно, как у Бориса ремни на доспехе поскрипывают, а у меня в груди сердце бьётся — и каждый удар, как молотком по наковальне.

— Разделиться нам надобно, - губы сухие облизнув, тихо Боянка говорит. - Втроем не отыщем.

Ой, как идея эта мне не по душе пришлась, вы бы знали! Но раз ведьма говорит, значит слушать ее надобно в делах таких. Руки я разжал и направо пошел - по привычке. Борис вперед, а Боянка налево. У камня в полночь встретиться условились.

И вот крадусь я, как вдруг шорох какой-то негромкий сзади. Я подпрыгнул, назад обернулся — никого. Потом снова — будто кто шагнул, да тень мелькнула. Я опять — никого. Наваждение страшное навалилось, краем ума понимаю - не звери да нечисть всякая нас пугает, а чары тут такие, что в душу лезут, в самые стыдные углы, где у каждого спрятано то, что и самому себе признаваться не хочется.

И вот вижу я — между деревьями фигура. Женщина. Невысокая, суровая, руки в боки, косынка на голове, а глаза — как два гвоздя, вбитые прямо мне в лоб. Мамка. Стоит, смотрит, губы тонкие сжала и говорит так разочарованно, что у меня сердце кровью облилось:

— Опять ты, Захар, хвостом виляешь да дурака из себя строишь? Опять от дела бежать хочешь? Думала я, вырастешь — человеком станешь, а ты всё змей да змей. Ленивый, трусливый, жалкий. Не достоин ты ничего, ни любви моей, ни ласки. Жаль, что в детстве тебя не пришибла, как только глазки твои змеиные увидала. А я ведь хотела…

Зубы я сцепил, отвернулся и дальше пошел. “Нет ее тут. Мамка в Красенграде сейчас”. А все одно кошки на душе скребут - неужто и правда, я в глазах ее так и останусь ящерицей жалкой, ни к чему не способной?

А тут вдруг мне навстречу выходит дядька Всеволод. Борода седая, лицо перекошено от гнева. Он рукой на меня тычет, и голосом своим луженым, который и мертвых в Нави поднимет, орет:

— Казнить его! Змея поганого! Позор дружины! Позор рода! На кол его, на кол!

“Морок, морок, все морок!” - про себя думаю и дальше иду. А только… Так бы все и было, коли бы узнали они, что я на самом деле такое - не человек, а змеище поганое…

И тут, будто мало мне было, ещё и Борис из тьмы выступает. Стоит, руки на груди сложил, на меня смотрит, а глаза — холодные. Он на меня смотрит и молчит, но в этом молчании столько презрения, что оно громче любого крика. И будто бы в голове у меня голос его звучит: “Трус. На колени перед змеевной бухнулся. Спасал себя. Всё ради себя. Ты бы нас всех продал, лишь бы хвост твой целым остался.”

Иду я дальше, а сам себе так противен, потому что где-то глубоко я и сам знаю - правы мороки. Чтобы я ни делал - змеем я останусь. Себялюбивым, да трусом впридачу.

А морок все не унимается, остановить меня норовит - впереди, между стволов Боянка вдруг появилась. В платье белом, подвенечном, с венком на голове, с улыбкой мягкой, чужой. Стоит рядом с парнем каким-то высоким, статным, глаза у мужика этого ясные, волосы золотом отливают. Он ей руку целует, и она смеется, вся из себя такая счастливая.

Сцепил зубы, отвернуться себя заставил.

“Отчего ж так паршиво-то? Так ведь и будет - выйдет замуж за княжича Боянка, она ж княжна, а не абы кто…”.

Глаза я закрыл, дыхание выровнял и молвлю тихо:

— Отпусти, морок лесной. Сам о себе все знаю, сам себе противен. А только все ж таки не отступлюсь, не сбегу. Нужен мне папоротника цвет.

“Еще бы мне отступать, я ж знаю преотлично - ежели сбежать попытаюсь, порвут меня те самые мороки… Терпи, Захарушка, терпи, гадко, но надобно… Потом с папоротника цветом столько кладов понаоткрываешь, что на всей жизни остаток хватит!”

Подбодрила меня мысль эта, заулыбался я сам себе и чую - отпустила меня сила злая. Зашуршал в воздухе смех нездешний, а когда глаза я открыл - вижу, как под ногами цветочек яркий горит, блестил, огоньками переливается.

Схватил я его - и деру обратно! Змеем бы обернулся - да одежу, кощеем подаренную жаль!

Выскочил к развилке, а там Борис с цветком и Боянка целый букетик перебирает. Я глазам своим не поверил. Неужто им так просто цветы дались?!

Но лицо держать надобно. Кивнул им равнодушно, как будто по сотне раз на дню за папортником хожу, и говорю эдак расслабленно:

— Ну что, пошли до Яги, что ли?

Ну, мы и пошли. Долго шли, уж третьи петухи запеть должны были бы, коли б мы в городе были, но все ж таки добрались — раздвинулся туман, и вышли мы на поляну.

А на поляне избушка стоит. Косая, старая, крыша мхом поросла, окна маленькие, как глаза хитрые, а под ней — курьи ножки. Настоящие. С когтями, с перьями, с костяными суставами. Стоит она, покачивается, будто дышит, и слышно, как доски поскрипывают, словно она ворчит во сне.

Да только не просто так избушка-то стоит. Она, курва, ногами когтистыми землю скребёт, поворачивается то боком, то задом, то окошками мрачно глянет, то дымом из трубы недовольно пыхнет.

— И что делать? - Спросил я Боянку вполголоса. Та кобылку свою понукнула и говорит громко, как командир перед дружиною:

— Избушка, избушка на курьих ножках, повернись к лесу задом, ко мне передом!

Изба поскрипела, вздохнула, и медленно, нехотя повернулась. Черепа на тыну глазницами мигнули, папоротник в руке у Бориса вспыхнул ярче — мол, “правильно, заходите… если жить надоело”.

“Главное, помни, ни в одной сказке змеев она не ела!” - сам себя я утешаю, а все ж таки страшно на душе делается.

— Чую, чую русским духом пахнет! Кто-кто к бабушке на пирожки пришел?

— А я что? - Возмутился я. - Не виноват я, что в бане уже вторую неделю не был! Некогда, знаете ли, подвиги времени не оставляют!