Заговор судьбы

Пролог. Пыль и петля

Шёл третий час затяжного осеннего дождя, когда детектив Миллер с трудом вытащил из замка сломанную отмычку.

Парадная трёхэтажного кирпичного дома на окраине Бруклина провоняла сыростью, кошачьим кормом и дешевым табаком. На лестничной площадке третьего этажа горела единственная тусклая лампочка, вокруг которой суетливо билась ночная мошкара.

— Вы уверены, шеф? — молодой патрульный за его спиной нервно переступил с ноги на ногу, поправляя тяжелый кобуровый ремень. — Может, вызвать слесаря? Хозяйка квартиры утверждает, что парня не видели на улице года четыре. Еду ему оставляли под дверью. Деньги он переводил курьеру через приложение. Если он там... ну, за четыре года...

— Если бы он умер четыре года назад, парень, — угрюмо отозвался Миллер, доставая из кармана плаща плоскую отвёртку, — запах отсюда выжил бы весь подъезд ещё в первую неделю. А здесь тихо. Слишком тихо.

Миллер надавил плечом на массивную дубовую дверь. Скрипнул старый засов. С сухим треском замок сдался, и тяжелая дверь медленно отворилась внутрь, обдав полицейских густым, застоявшимся воздухом.

В квартире пахло сухими газетами, пылью и старым картонным упаковочным материалом.

Миллер щелкнул выключателем у двери, но ничего не произошло. Электричество здесь, судя по всему, отрезали за неуплату еще пару месяцев назад. Детектив достал из кармана тяжелый металлический фонарь и направил яркий белый луч света в глубину коридора.

— Мать твою... — тихо выдохнул патрульный, сделав шаг назад.

Вся узкая прихожая была завалена высокими пирамидами из пустых картонных коробок из-под пиццы и китайской лапши. Они были аккуратно сложены одна на другую, образуя настоящий узкий лабиринт. Окна в гостиной были наглухо заколоты досками поверх старых жалюзи — ни один лучик уличного света от фонарей не проникал внутрь.

Миллер медленно пошел вперед, осторожно обходя коробки. Его ботинки тихо шуршали по запыленному паркету.

В центре комнаты стоял единственный круглый деревянный стол. На нем аккуратно, словно для праздничного обеда, были расставлены четыре керамические тарелки и четыре граненых стакана. В трех из них давно высохли остатки темной газировки, оставив на дне липкий липкий осадок. Четвертая тарелка стояла напротив пустого стула.

А прямо над этим столом, в полумраке под самым потолком, тихо качалась петля из толстого бельевого шнура.

Стул под ней был аккуратно отставлен в сторону. Человека на петле уже не было — тело лежало рядом, накрытое старым пледом, как будто хозяин просто лег отдохнуть на полу.

— Вызывай санитаров и криминалистов, — сухо произнес Миллер, не поворачивая головы. — И пусть эксперты проверят верёвку. Хотя тут и так всё понятно.

Патрульный кивнул и спешно выбежал на лестничную клетку, явно обрадованный возможностью глотнуть свежего воздуха.

Миллер подступил к столу. Прямо по центру, между пустой посудой, лежал толстый кожаный блокнот в потертом переплете. На первой странице черным маркером, размашистым и нервным почерком, было написано всего два слова:

«ЗАГОВОР СУДЬБЫ»

Детектив посветил фонариком на стену над столом. Там висела единственная фотография в простой деревянной рамке. На ней четверо двенадцатилетних мальчишек в потертых джинсах и растянутых футболках обнимались за плечи на фоне огромных серых бетонных труб на пустыре.

Миллер присмотрелся. Три лица на снимке были крест-накрест перечеркнуты густым черным маркером. Четвертое лицо — паренька с тихими, печальными глазами по имени Итан — было обведено в плотный кружок. Но прямо сегодня поверх этого кружка лег новый, еще не совсем высохший жирный крест.

Детектив выдвинул стул, сел на него, не снимая мокрого плаща, и открыл первую страницу дневника.

Глава 1. Клятва на ржавом пустыре

«15 июня 20** года. День, когда мы думали, что будем жить вечно.

Если вы спросите меня, где начинается ад, я отвечу: он начинается на улице Элм-Стрит в южном Бруклине. В девяностых это место пахло не американской мечтой, а сгоревшим машинным маслом, дешевым фастфудом и сырым бетоном из незаконченных строек. Наш район был похож на старый, заезженный башмак — помятый, пыльный, но родной.

Нам было по двенадцать лет. Возраст, когда ты уже считаешь себя взрослым мужиком, потому что научился курить за гаражами и материться без заминки, но все еще бежишь домой, когда мачеха кричит из окна, что остывает суп.

Мы были абсолютно разными. Нас ничего не должно было связать, кроме этого серого бруклинского асфальта.

Маркус был нашим тараном. В двенадцать лет он уже выглядел так, будто мог перевернуть легковой автомобиль. Его дядя держал полуразвалившуюся автомастерскую на углу, и Маркус проводил там всё свободное время. Его пальцы вечно были въевшейся черной мазутной краске, а на сбитых костяшках пальцев никогда не заживали ссадины. Маркус не умел говорить тихо. Если он смеялся — это слышал весь квартал. Если злился — лучше было лезть на дерево.

Тоби был его полной противоположностью. Хрупкий, бледный мальчишка с огромными круглыми очками в дешевой пластмассовой оправе, которые вечно сползали на кончик носа. Его отец работал бухгалтером и требовал от сына идеальных оценок. Тоби знал наизусть таблицу Менделеева, мог часами рассказывать про устройство внутренних органов лягушки и панически боялся собак. Но при этом у него было самое доброе сердце из всех, кого я знал.

Джулиан... Джулиан был пришельцем из другого мира. Его семья жила в элитном коттеджном поселке на самом краю нашего района. Его отец владел крупной строительной компанией и ездил на новеньком „Мерседесе“. Джулиан ходил в частную школу, но каждые выходные сбегал от своей няни и прибегал к нам на пустырь. Ему тошно было от его идеального дома с подстриженными газонами. В нем была эта странная, аристократическая холодность, но когда он был с нами, его голубые глаза горели настоящим, девчоночьим азартом.

Ну и я. Итан. Я был просто Итаном. Парнем без особых талантов, который умел слушать и постоянно сглаживал углы, когда Маркус снова пытался набить морду Джулиану из-за какого-то пустяка.

В тот жадный июньский день жара стояла невыносимая. Асфальт плавился под кедами, превращаясь в липкую черную смолу.

— Эй, задроты! — Маркус выскочил из-за угла мастерской, на ходу вытирая грязный лоб рукавом безрукавки. — На кирпичном заводе сторож заснул! Я видел через дыру в заборе. У него на складе стоят ящики с вишневой газировкой!

Тоби испуганно поправил очки:

— Марк, это же кража! Нас поймает полиция. Отец с меня шкуру спустит!

— Да заткнись ты, ботан! — хохотнул Маркус, хватая Тоби за шиворот и слегка встряхивая. — Какая полиция? Там старый Фрэнк, он еле ноги таскает. Мы просто заберем одну упаковку. Они ее даже не досчитаются! Джул, ты с нами?

Джулиан, который сидел на капоте старого „Форда“ и аккуратно чистил складным ножиком яблоко, посмотрел на нас со своей фирменной полуулыбкой.

— Если мы попадемся, мой отец просто откупит меня, — спокойно сказал он, спрятав ножик в карман дорогих шорт. — А вот вас отправит в колонию для несовершеннолетних. Но... мне скучно. Я в деле.

И мы пошли...»

***

«Солнце в тот день не просто грело — оно выжигало Бруклин дотла. Асфальт на Элм-Стрит размяк настолько, что подошвы наших дешёвых кед прилипали к нему с тихим, раздражающим чмоканьем. Воздух над мостовой дрожал, превращая дальние дома в размытые, серые силуэты. Мы шли вдоль бесконечной стены старого кирпичного завода. Маркус шагал первым, пиная перед собой ржавую пивную пробку. На нём была его любимая растянутая майка-алкоголичка, из-за которой его широкие для двенадцати лет плечи казались ещё массивнее. Время от времени он останавливался, поднимал с земли плоский камень и с силой закручивал его в сторону заброшенного склада. Камень с громким звоном блек о железо, и Маркус довольный ухмылялся, показывая щербатый зуб. — Ты можешь перестать шуметь? — поморщился Джулиан, вытирая белоснежным платком лоб. Он шел в своих брендовых кедах чуть позади, старательно обходя мазутные лужи. — Если нас поймают ещё до того, как мы залезем на территорию, это будет самый тупой арест в истории Нью-Йорка. — Да закрой ты пасть, мажор! — выплюнул Маркус, даже не обернувшись. — Старый Фрэнк сейчас дрыхнет в своей будке под вентилятором. У него радикулит и ведро дешёвого пива. Он даже если захочет, с табуретки не встанет. — Согласно медицинской статистике, в такую жару у людей пожилого возраста чаще случаются приступы агрессии из-за перегрева, — подал голос Тоби. Он плелся самым последним, таща за собой тяжёлый портфель, набитый книгами по биологии. Очки снова съехали на кончик его носа, и он каждую минуту поправлял их сухим, тонким пальцем. — И вообще, проникновение на частную территорию с целью хищения имущества — это статья. Нас поставят на учёт в детскую комнату полиции. — Тоби, дружище, — я приобнял его за худые плечи, почувствовав, как его рубашка насквозь промокла от пота, — расслабься. Мы просто возьмём газировку. Один ящик. У них там этих ящиков на складе сотни. Они даже не заметят. — Заметят, — упрямо буркнул Тоби, но шаг не замедлил. —На складах ведётся инвентаризация. По накладным. — Накладные у них в туалете вместо бумаги висят, — хохотнул Маркус. Мы подошли к дальнему углу заводского забора. Здесь забор состоял из покопчённых временем деревянных щитов и ржавой сетки-рабицы. В самомнизу, прямо над зарослями высокого, сухого репейника, образовалась широкая дыра — кто-то из местных рабочих явно отогнул сетку, чтобы тайком бегать в магазин за выпивкой. Маркус первым опустился на колени прямо в пыль. — Так, задроты, слушай команду, — шепнул он, превращаясь в настоящего уличного генерала. — Я лезу первым. Проверяю обстановку. За мной — Тоби, чтобы не струсил. Потом Итан, а Джул прикрывает тыл. Если увидите Фрэнка — не орать. Просто падаем в траву и ползём назад. — Я не буду ползать по этой грязи, — холодно заметил Джулиан, разглядывая свои чистые шорты. — Будешь, если жить хочешь, — отрезал Маркус и шустро, как огромный крот, прошмыгнул под сетку. С той стороны послышался сухой треск веток, а затем довольный шёпот: — Чисто. Вперёд! Тоби тяжело вздохнул, перекрестился и начал протискиваться в дыру. Его портфель застрял первым. Острая проволока с визгом зацепилась за лямку. — Чёрт, чёрт, чёрт! — запаниковал Тоби, застряв посередине. — Я застрял! Меня сейчас арестуют! — Не ори ты! — я присел рядом и с силой толкал его за задницу, пытаясь отцепить проволоку. — Джул, подсоби! Джулиан поморщился, но подошёл и двумя пальцами отцепил ржавую сетку от ткани портфеля. Тоби с тихим ойканьем вывалился на ту сторону, прямо на сухие листья. Следом пролез я, а за мной, с лёгким вздохом пренебрежения, прошмыгнул и Джулиан. Мы оказались на заднем дворе завода. Вокруг возвышались деревянные поддоны, горы битого красного кирпича и старые ржавые бочки из-под топлива. Пахло пылью, нагретым железом и застоявшейся машинной гарью. Склад с газировкой находился в пятидесяти метрах от нас — прямо за полуразрушенным навесом...»

***

«Мы двигались вдоль стены склада перебежками, словно спецназовцы из дешевых боевиков, которые Маркус часами смотрел по отвергнутому соседями видеомагнитофону. Сердце колотилось где-то в горле. Каждые несколько метров мы замирали, прижимаясь спиной к раскалённому кирпичу, и вслушивались в гулкую тишину заводского двора. Тоби шел сразу за мной, тяжелым, прерывистым дыханием обжигая мне шею. Его очки от пота сползли уже на самый кончик носа, но он боялся даже поднять руку, чтобы их поправить. — Если нас загребут, — шептал он губами, из которых ушла вся кровь, — мой отец не просто лишит меня карманных денег. Он заставит меня переписать весь учебник по химии от руки. В двух экземплярах. — Заткнись, Тоби, — не поворачиваясь, бросил Маркус. Он присел на корточки у угла здания и осторожно выглянул за поворот. — Чисто. Будка Фрэнка с той стороны. Окно открыто, вентилятор крутится. Век воли не видать, он дрыхнет. Джулиан, шедший замыкающим, брезгливо стряхивал с рукава паутину. — Маркус, если этот твой Фрэнк проснется и спустит на нас свою цепную псину, я лично подам на тебя в суд за подстрекательство. Мой адвокат тебя в порошок сотрет. — Твой адвокат сначала пусть научится драться, мажор, — ухмыльнулся Маркус. — Всё, за мной. Быстро! Дверь бокового склада оказалась приоткрыта — щель сантиметров в тридцать, ровно чтобы пролезть человеку. Внутри помещения господствовал полумрак и спасительная, прохладная тень. Пахло мокрым картоном, пылью и сладким, приторным ароматом фруктового сиропа. И там действительно стояли они. Десятки, сотни деревянных поддонов, уставленных ящиками с вишневой и апельсиновой газировкой в стеклянных бутылках. В лучах света, пробивавшихся сквозь пыльные верхние окна, темно-бордовая жидкость в бутылках казалась драгоценным рубиновым соком. — Едрёны пассатижи... — выдохнул Маркус, и его глаза вспыхнули диким, детским восторгом. — Да тут на целый полк хватит! Он подскочил к ближайшему поддону и с ходу схватил целую деревянную решетку, в которой звякнули двенадцать пузатых стеклянных бутылок с яркими красными этикетками. — Бери еще один, Ит! — скомандовал он. — Куда нам два?! — запротестовал Тоби, испуганно оглядываясь на темные углы склада. — Мы один-то не унесем! В одной бутылке пол литра, ящик весит больше шести килограммов! — Тоби, ты можешь хотя бы раз в жизни просто порадоваться халяве, а не считать килограммы?! — Маркус уже тащил ящик к выходу. И именно в этот момент снаружи раздался звук, от которого у каждого из нас поджилки ушли в пятки. Это был не голос сторожа. Это было тяжелое, глухое, скребущее рычание. А следом — сухой, металлический лязг сорвавшейся цепи. — Мать твоя... — прошептал Маркус, замирая у самой двери. В щель приоткрытой двери высунулась огромная, слюнявая морда старого ротвейлера по кличке Грозный. Его мутные, налитые кровью глаза медленно сканировали полумрак склада, а из пасти вырывалось угрожающее, низкое рокотание. — Он... он не привязан, — пролепетал Тоби, медленно отступая назад и едва не задевая гору пустых коробок. — Маркус, ты же сказал, что он на цепи! — Я откуда знал, что этот старый пердун Фрэнк забудет карабин застегнуть?! —шепотом огрызнулся Маркус, не выпуская, однако, ящик с газировкой из рук. Пес уловил наш шорох. Его уши встали торчком. Раздался громкий, оглушительный лай, от которого эхо заплясало под высокой крышей склада, а в глубине двора загремел проснувшийся голос сторожа: — Кто там?! Грозный, взять их! Взять, суки! — ВАЛИМ! — гаркнул Маркус. Что было дальше, я помню как сквозь туман. Это был чистый, первобытный ужас, смешанный с бешеной дозой адреналина. Маркус плечом вышиб дверь, чуть не сбив с ног рычащего ротвейлера. Пес взвизгнул от неожиданности, но тут же рванул за нами. Мы неслись по заводскому двору так, будто за нами гнались все черти ада. Тоби летел впереди всех, позабыв про свои слабые легкие и тяжелый портфель — страх превратил его в настоящего спринтера. Джулиан, чертыхаясь на всех языках, безуспешно пытался перепрыгивать через кирпичи, а Маркус... Маркус бежал замыкающим, тяжело дыша, но ТАЩИЛ этот грёбаный ящик с газировкой, даже когда острая деревянная кромка резала ему пальцы! — Дыра! Прыгайте к дыре! — орал я, задыхаясь от бега. Мы подлетели к забору. Тоби щучкой проскочил под сетку первым, едва не ободрав уши. Следом, не жалея своих дорогих шорт, в пыль бухнулся Джулиан. Я нырнул за ним, разворачиваясь, чтобы помочь Маркусу. Маркус подбежал к забору, когда ротвейлер был уже в пяти метрах. Его пасть была раскрыта, зубы блестели от слюны. — Забирай! — рявкнул Маркус и просунул ящик с газировкой сквозь дыру прямо мне в руки. Затем он сам, с треском рвя майку о ржавую проволоку, буквально вывалился на нашу сторону за секунду до того, как тяжелая морда пса врезалась в сетку с той стороны. Пес заходился в бешеном лае, опираясь передними лапами о забор. Из глубины двора доносилась ругань Фрэнка и топот его тяжелых сапог. — Бежим, бежим, бежим! — закричал Джулиан, поднимаясь с земли. Его идеальные светлые шорты были покрыты черной заводской сажей, но на его лице... впервые в жизни на его обычно холодном лице играла безумная, счастливая ухмылка. Мы драпали еще квартала три, пока ласковый шум завода и лай собаки не растворились в гуле городской улицы. Мы остановились только тогда, когда ноги окончательно перестали слушаться, а в груди начался настоящий пожар»

***

Пустырь на окраине нашего квартала был нашим персональным королевством. Когда-то здесь планировали строить очередное складское помещение, но у застройщика кончились деньги, и от проекта остались только глубокие котлованы, бурьян выше человеческого роста да с десяток гигантских серых бетонных труб. Каждая из них была высотой метра в два — мы свободно могли стоять внутри во весь рост. Мы рухнули в сухую, пахнущую пылью траву прямо в тени этих труб. Дышать было нечем. Легкие горели так, словно туда засыпали битого стекла. Маркус с грохотом сбросил деревянный ящик на землю, сам повалился рядом на спину и дико, во все горло захохотал, глядя в раскаленное бруклинское небо. — Видели?! Видели его рожу?! — задыхаясь, выдавливал из себя Маркус, вытирая пот грязной ладонью. — Фрэнк орал так, будто у него из-под носа угнали «Кадиллак»! А Грозный... ха-ха... пес чуть зубы о сетку не выбил! — Это не смешно, Марк! — Тоби сидел на корточках, судорожно хватая ртом воздух. Его руки всё еще дрожали, а очки висели на одном ухе. — Он мог нас искусать! Нам бы делали уколы в живот от бешенства! Сорок уколов! — Да замолчи ты, ботан, — сквозь смех выдохнул Джулиан. Он лежал на сухостое, вытянув свои длинные ноги. Его дорогой брендовый зелёный поло был весь в пыли, на шортах красовалось жирное пятно от машинного масла, но впервые за все время, что я его знал, Джулиан не пытался стряхнуть с себя грязь. На его лице играла широкая, абсолютная искренняя ухмылка. Он только что впервые в жизни нарушил правила — и ему это чертовски понравилось. — Мы сделали это, — тихо сказал я, садясь на сухую землю. — Мы реально сперли газировку. — Не сперли, а взяли трофей, — поправил Маркус. Он поднялся, достал из кармана старый ржавый гвоздь и упёр его в железную крышку первой бутылки. Надавил — с шипением и хлопком в воздух взвился сноп сладкого вишневого пара. Маркус отпил добрую половину прямо из горлышка, вытер рот тыльной стороной ладони и передал бутылку Джулианy. — На, мажор. Попробуй, чем питается рабочий класс. Джулиан принял бутылку без своей обычной брезгливости. Сделал жадный глоток, зажмурился от ударивших в нос пузырьков газа и удивленно качнул головой: — Чёрт... Вкуснее, чем то коллекционное ситро, которое отец покупает на праздники. Стеклянная бутылка пошла по кругу. Мы пили эту прохладную, сладкую, чуть отдающую химической вишней жидкость, и казалось, что ничего вкуснее в нашей жизни не было и уже никогда не будет. Солнце медленно сползало за горизонт, окрашивая бетонные трубы и далекие бруклинские высотки в тёплый, багрово-золотой цвет.

— Слушайте, пацаны, — Маркус вдруг стал необычно серьезным. Он сел по-турецки и посмотрел на каждого из нас своим тяжелым, прямолинейным взглядом. — Скоро школа кончится. Начнется вся эта взрослая херня, про которую постоянно орет мой дядя. Колледжи, работа, бабки...

— Мой отец хочет, чтобы я поступал в Колумбийский на юридический, — тихо уронил Джулиан, разглядывая пустую бутылку в руках. — Говорит, через десять лет я должен возглавить его компанию.

— А меня отправят в медицинский, — вздохнул Тоби, наконец поправив очки. — Без вариантов. Отец уже всё спланировал.

— А я... я, скорее всего, так и останусь крутить гайки в мастерской у дяди, — Маркус усмехнулся, но в его голосе впервые проскользнула едва заметная горечь. — У моей семьи нет бабок на ваши университеты. Но мне пофиг. Главное — не это. Маркус достал из кармана свой складной нож, открыл лезвие и проводил пальцем по острию. — Какая разница, кто кем станет? Юристом, врачом или автомехаником. Главное — кем мы останемся здесь, — он постучал кулаком по своей груди. — Давайте поклянемся. Что бы ни случилось. Сколько бы лет ни прошло. Что бы между нами ни встало — бабки, бабы, дерьмовая работа... Своих не бросаем. Никогда. Он без колебаний сопоставил лезвие с подушечкой большого пальца и слегка нажал. Выступила темная, густая капля крови. — Маркус, ты с ума сошел?! — ахнул Тоби. — Это же инфицирование! — Не ссы, ботан, — ухмыльнулся Маркус. — Давай палец. Или ты с нами, или вали к своему папочке. Тоби замялся, побледнел, но потом сжал зубы и протянул руку. Маркус аккуратно сделал микроскопический надрез на его пальце. Затем — Джулиану, который даже не поморщился, лишь крепче сжал челюсти. И, наконец, мне. Мы сложили четыре окровавленных больших пальца вместе, образовав в центре плотный узел. — Своих не бросаем, — громко, четко произнес Маркус. — Своих не бросаем, — повторил Джулиан. — Не бросаем, — прошептал Тоби. — Что бы ни случилось, — закончил я. Мы просидели на этих трубах до самой темноты, пока над Бруклином не загорелись первые неновые вывески и далекие огни Манхэттена. Мы верили каждому слову, сказанному в тот вечер. Мы были уверены, что наша детская клятва — это непробиваемая броня, которая защитит нас от всего мира. Мы еще не знали, что ровно через десять лет эта самая клятва начнет убивать нас одного за другим.

Глава 2. Последнее лето

Последняя неделя в бруклинской школе «Либерти» тянулась как густая, полу застывшая карамель. Учителям уже давно было плевать на дисциплину, а на переменах в коридорах стоял невообразимый гвалт. Всё началось на большой перемене у питьевого фонтанчика. Тайлер — вальяжный парень из параллельного класса, сын местного автодилера — проходил мимо нашей компании в окружении своих дружков. Поравнявшись с Маркусом, он громко, на весь коридор, бросил с ухмылкой:

— Эй, Маркус! Дядя твой всё ещё на свалке чужие объедки доедает или уже на нормальную мусорку перешёл? Компания Тайлера зашлась в хохоте.

— Забей, Марк, он просто провоцирует, — быстро шепнул Тоби, схватив Маркуса за локоть. Маркус даже не дернулся. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь медленно проводил Тайлера тяжелым, непроницаемым взглядом и ничего не ответил. Я тогда подумал, что пронесло, но я еще никогда так не ошибался. Через десять минут, когда прозвенел звонок на урок и коридоры опустели, Маркус бесшумно толкнул тяжелую дверь мужского туалета на первом этаже. Там, у раковины, Тайлер как раз рассматривал себя в зеркало поправляя причёску. То, что произошло дальше, мы с парнями услышали, когда прибежали на шум. Маркус не стал тратить время на разговоры. Он просто подскочил, схватил Тайлера за загривок и с глухим треском впечатал его лицом прямо в керамическую раковину. Керамика пошла трещинами, а зеркало брызнуло осколками. Тайлер сполз на заплеванный кафельный пол, зажимая руками окровавленный нос и выбитые зубы, но Маркус на этом не остановился. Он сел сверху и нанёс ещё несколько тяжелых, глухих ударов сбитыми кулаками — с оттяжкой, без какой-либо жалости. Когда мы с Джулианом и Тоби вбежали в туалет, вся раковина и кафель были залиты кровью. Тайлер только тихо стонал на полу, едва дыша.

— Марк! Всё, хватит! Ты убьёшь его! — закричал я, вместе с Джулианом хватая Маркуса за плечи и с трудом оттягивая его от лежачего. Маркус тяжело дышал, его глаза были совершенно дикими, нечеловеческими, а на костяшках пальцев ссадины смешались со свежей кровью Тайлера.

— Ещё раз... услышу слово про мою семью, — прорычал Маркус, вытирая окровавленный кулак о свои джинсы, — ты отсюда в гробу уедешь. Понял, гнида? — Джулиан, глядя на стонущего на полу Тайлера и тяжело дышащего Маркуса, лишь медленно качнул головой.

— Ну и зачесались у тебя кулаки. Теперь его отец вызовет полицию.

— Плевать, — выплюнул Маркус.

Дело кое-как замяли — отец Джулиана подключил свои связи и деньги, чтобы договориться с семьей Тайлера и директором школы, лишь бы не поднимать шум за три дня до окончания. На выпускном в актовом зале мы стояли уже с аттестатами в руках. Школа была позади. Маркус стоял рядом с нами с туго забинтованными костяшками, победоносно ухмыляясь. — Ну что, задроты, — с улыбкой сказал он, перекидывая синюю папку из руки в руку. — Мы сделали это.

— Это только начало, — тихо произнес Тоби, нервно поправляя очки.

— Что бы ни началось, — Джулиан зажег сигарету и выбросил клубок дыма в темнеющее бруклинское небо, — клятву никто не отменял. — Мы верили в это. Но вид бинтов на руках Маркуса уже настойчиво шептал мне: этот парень решает проблемы только силой, и рано или поздно эта сила заведёт его в очень тёмное место.

***

Июнь превратился в настоящий ад из экзаменационных тестов, скомканных черновиков и бесконечных чашек остывшего кофе. Мы почти не виделись две недели, каждый заперся в своей норе. Результаты пришли в начале июля, в один из тех сухих бруклинских дней, когда даже тени от домов казались раскалёнными. Мы собрались на нашем привычном месте — на крыше старой пятиэтажки недалеко от пустыря, где сквозь бетон пробивалась сухая трава. Тоби сидел на парапете, судорожно вглядываясь в экран своего недорогого смартфона. Его пальцы так дрожали, что он раза с третьего попал по кнопке обновления страницы с баллами.

— 99 из 100 по биологии... — прошептал он, и его голос сорвался. — И 97 по химии... Ребята, я прохожу в Колумбийский! На бюджетное место!

— Кто бы сомневался, ботан, — Маркус, сидевший на разобранном деревянном поддоне, ухмыльнулся и бросил в него пустую жестянку из-под лимонада.

— Ты с этими книгами скоро спать начнёшь. — Джулиан даже не проверял телефон — ему письмо от деканата привезли курьером ещё утром. Он просто кивнул Тоби:

— Поздравляю. Отец сегодня открывает коллекционное вино по этому поводу. Я на экономическом. — Я тоже выдохнул — моих баллов с лихвой хватило на городской колледж на факультет журналистики и литературы. Все взгляды медленно переместились на Маркуса. Он лениво достал из кармана помятый конверт из дешевой серой бумаги и надорвал его пальцем.

— Ну, что там, Марк? — тихо спросил я.

— А что там может быть? — Маркус вытащил листок, бегло пробежал по нему глазами и хмыкнул. — Проходной минимум. Технический колледж «Грин-Пойнт». На самом краю Бруклина, возле свалки и промзоны. Зато возьмут без лишних вопросов и стипендия какая-никакая будет. — В воздухе повисла неловкая пауза. «Грин-Пойнт» в нашем районе пользовался дурной славой: старое обшарпанное здание, преподаватели, которым плевать на студентов, и контингент из парней, половина из которых уже имела условные сроки. Это был не университет Джулиана и даже не мой городской колледж. Это было место для тех, кому больше некуда было идти.

— Марк... — начал было Джулиан, чуть нахмурившись. — Ты же понимаешь, что с дипломом «Грин-Пойнта» тебя потом даже на нормальную СТО не возьмут старшим механиком? Если хочешь, я могу поговорить с отцом, он оплатит тебе подготовку и репетиторов на следующий год, пересдашь... — Маркус мгновенно изменился в лице. Челюсти его сжались, а взгляд стал тяжелым и колючим.

— А я просил твоего отца за меня платить, а?

— Я просто предлагаю вариант, — спокойно ответил Джулиан, хотя в воздухе сразу ощутимо похолодало. — Не надо включать гордость там, где решается твоё будущее.

— Моё будущее — это моё дело, — отрезал Маркус, поднимаясь с поддона. — «Грин-Пойнт» значит «Грин-Пойнт». Прорвёмся. Главное — лето ещё не кончилось. Погнали лучше к реке, пока солнце не село. — Он пошёл к выходу с крыши первым, громко хлопая дверью на чердак. Мы пошли за ним, но каждый из нас чувствовал: это лето последнее, когда мы можем просто так гулять по улицам Бруклина. Осенью у каждого начнется своя, совершенно разная жизнь.

***

Август догорал. Это были последние недели перед тем, как разъехаться по колледжам и университетам. Мы проводили вечера так, будто пытались надышаться перед погружением под воду: сидели на лавочках в глубине Бруклинского парка, пили дешёвое прохладное пиво из банок, спрятанных в бумажные пакеты, и по очереди смолили сигареты, передавая одну на всех.

— Чёрт, — выдохнул Тоби, закашлявшись от непривычно густого дыма и возвращая сигарету Маркусу. — Опять горло дерёт. Не понимаю, как вы эту дрянь каждый день курите.

— Привыкнешь, ботан, — хохотнул Маркус, затягиваясь и пуская колечки дыма в вечернее небо. — В своём медицинском ты и не такое пробовать будешь.

— Я на фармацевтическом, а не на нарколога учусь, — поправил Тоби, но улыбнулся. — Около полуночи пиво закончилось, и мы побрели в сторону дома. Путь пролегал через узкие, полутёмные переулки между старыми кирпичными складами и автомастерскими. Фонари здесь либо не горели вовсе, либо судорожно мигали, выхватывая из темноты горы мусорных баков.

— Слышите? — неожиданно замер Джулиан, приподняв руку. Из темноты перед нами медленно вышли три фигуры. А повернувшись назад, мы увидели ещё двоих, отрезавших нам путь к отступлению. Пятеро крепких парней, круто одетых, судя по одежде, состоявших в кокай-то местной банде. Из центральной троицы шаг вперёд сделал Тайлер. На его носу всё ещё виднелся кривой слепочный шрам, а на месте двух выбитых зубов поблёскивали новые свежие коронки.

— Ну че, шваль бруклинская, — с кривой ухмылкой протянул Тайлер, перекидывая из руки в руку тяжелый металлический кастет. — Думали, я про ту раковину забыл? Я обещал, что мы ещё пересечёмся. — Маркус мгновенно отреагировал: выбросил недокуренную сигарету прямо в лицо Тайлеру и двинулся вперёд.

— Валите отсюда, задроты, это моя тема! — рявкнул он нам, но было уже поздно. Нас зажали в узком пространстве между двумя кирпичными стенами. Это была не школьная потасовка, а настоящая жестокая уличная драка.

Маркус сходу снёс первого парня тяжелым боковым ударом, да так, что тот рухнул на асфальт, как подкошенный. Но остальные четверо навалились разом. Джулиана ослепили ударом в челюсть — он отлетел к стене, попытался отмахнуться, но его тут же сбили с ног и начали пинать. Тоби заверещал, когда один из амбалов схватил его за отвороты куртки и с силой швырнул прямо в мусорные баки, отчего его очки со звоном отлетели в темноту. Я попытался вытащить Тоби, но получил жестокий удар под дых и на несколько секунд потерял возможность дышать, вывалившись на колени в пыль. Основная масса ударов шла прямиком по Маркусy. Его окружили трое, включая Тайлера. Маркус дрался как бешеный зверь — даже падая на колени, он умудрился сломать челюсть второму нападавшему и раскрошить нос самому Тайлеру повторным ударом с локтя. Но численный перевес и металлический кастет сделали своё дело. Тайлер с диким рыком ударил Маркуса кастетом прямо в висок, а затем в подреберье. Маркус с глухим стоном просел на бетон. Они пинали его ещё полминуты, пока где-то на главной улице не завыла сирена полицейской машины.

—Погнали, здесь легавые! — крикнул один из нападавших. Они рванули прочь, оставив нас в тёмном переулке. Я кое-как поднялся, задыхаясь от боли в животе, и подбежал к Маркусу. Он лежал на боку, зажимая окровавленную голову, его лицо превратилось в сплошное месиво из ссадин и гематом, но в глазах горела такая бешеная, лютая ненависть, которой я у него никогда раньше не видел. Джулиан сидел у стены, держась за разбитый подбородок и глядя на свои порванные дорогие брюки. А Тоби на корточках вслепую амбулаторными движениями искал в пыли свои разбитые очки.

— Сволочи... — прохрипел Маркус, сплёвывая кровь на асфальт и пытаясь подняться на дрожащих руках. — Я их... всех... в землю закатаю...

В тот вечер мы впервые ушли с поля боя побеждёнными. И именно этот вечер окончательно надломил Маркуса.

***

Сентябрь ворвался в Бруклин резким похолоданием и затяжными дождями. Первые две недели месяца Маркус провёл на больничной койке: сломанные рёбра, тяжёлое сотрясение и сплошные гематомы. Мы навещали его по очереди, но Маркус почти всё время молчал, уставившись в серый больничный потолок. Его официально зачислили в «Грин-Пойнт», но из-за травм он не пробыл там ещё ни единого дня. Когда его наконец выписали, мы собрались вечером у меня в комнате. На столе остывала пицца, а в воздухе висело усталое, тяжелое напряжение. Тоби сидел, обняв руками огромный, в тысячу страниц, учебник по органической химии. За прошедшие пару недель под его глазами залегли темные синяки от недосыпа.

— Это просто ад какой-то... — тихо, почти с отчаянием пробормотал Тоби, сжимая виски пальцами. — Я спину не разгибаю до трёх ночи. Преподаватели заваливают материалом так, будто мы уже готовые врачи! Задают тонны текстов, терминов, формул... Отец каждый вечер звонит и спрашивает про баллы за текущие тесты. Если я провалю хотя бы один семинар, он меня живьём съест.

— Забей ты на своего старика, ботан, — буркнул Маркус. Он сидел в кресле, слегка придерживая бок при каждом глубоком вдохе — сломанные рёбра всё ещё отзывались резкой болью. Его лицо осунулось, а бледный шрам возле виска делал взгляд ещё более мрачным.

— Забить? — Тоби нервно вытер очки подолом кофты. — Тебе легко говорить, Марк! Ты в свой колледж ещё даже не дошёл, а у меня на кону весь грант и моя жизнь!

— Да уж, Маркус, тебе в «Грин-Пойнте» точно не грозит переутомление от учебы, — с легким, но ядовитым сарказмом заметил Джулиан. — Он сидел на подоконнике, безупречно одетый, потягивая прохладный газированный напиток из банки. По его виду казалось, что экономический факультет не приносит ему вообще никаких хлопот. Маркус медленно повернул голову в его сторону

— Ты на что намекаешь, мажор?

— Ни на что, — пожал плечами Джулиан. — Просто факт. Пока Тоби зубрит химию, а Итан пишет свои первые статьи для институтской газеты, ты торчишь дома, глотаешь обезболивающие и думаешь, как отомстить Тайлеру. Я угадал?

— Это не твоё собачье дело! — Маркус резко поднялся с кресла, шикнув от боли в боку, но не отступая. — Я свои проблемы сам решу!

— Как именно? — Джулиан слез с подоконника и встал прямо напротив Маркуса, не отводя взгляда. — Снова пойдешь искать тех парней в подворотне? Снова уедешь в больницу на полмесяца? Марк, ты же неотесанный дуралей. Тебя избили, а ты вместо того, чтобы взяться за голову и начать учиться, думаешь только о том, кому бы выбить зубы.

— Ах ты гнида... — прорычал Маркус, делая шаг вперед и хватая Джулиана за отвороты его дорогого пиджака.

— Марк, стой! — закричал я, подскакивая с дивана и вклиниваясь между ними.

— Вы совсем с катушек съехали?! — Тоби от испуга аж уронил свой тяжелый учебник на пол.

— Пусти его, Итан, — холодно произнес Джулиан, даже не пытаясь вырваться или поднять кулаки. Он смотрел в разъярённое лицо Маркуса с полным превосходством. — Если хочешь меня ударить — давай. Ударишь меня, как Тайлера. Посмотрим, спасут ли тебя твои кулаки, когда ты окажешься за решёткой.

Маркус тяжелым дыханием обжигал лицо Джулиана. Пальцы на пиджаке дрожали от ярости. Прошла секунда, две, три... Наконец, Маркус с силой толкнул Джулиана от себя. — Пошел ты к чертям, Джулиан, — тихо, но с невероятной ненавистью выплюнул Маркус. — Ты и твои отцовские бабки. Вы думаете, что вы лучше меня? Да вы без своих чистых воротничков и белых кроссовок в реальном мире и дня не проживете. Маркус развернулся, подхватил свою куртку и выскочил из квартиры, со всей силы хлопнув дверью так, что в прихожей задрожало зеркало. В комнате воцарилась тишина. Лишь Тоби тихо подбирал с пола листы из учебника, а Джулиан медленно поправлял воротник своей рубашки. Я смотрел на закрытую дверь и впервые отчётливо понял: наша детская клятва треснула пополам. И сквозь эту трещину уже просачивалось нечто очень опасное.

Глава 3. Разлом

Прошло полтора года. Срок вроде бы небольшой, но бруклинская зима, когда тебе двадцать, ощущается совсем иначе, чем когда тебе было четырнадцать. Исчезла та детская романтика с мокрыми снежками и поиском выброшенных ёлок. Остались только холодный порывистый ветер, серая снежная каша под ногами, холодный воздух, обжигающий легкие и вечная, давящая на плечи усталость. Январь подбирался к концу, неся с собой самую страшную пору для любого студента — зимнюю сессию. У каждого из нас этот период проходил по-своему. В Колумбийском университете, куда пробился Тоби, царила атмосфера тихой, вежливой грызни. Это был элитный мир: паркетные коридоры, полированные дубовые столы библиотеки и студенты, большинство из которых приезжали на занятия на новеньких «Ауди» или «БМВ», купленных родителями. Для них провал на экзамене означал лишь небольшой разговор с отцом и звонок нужного человека на кафедру. Они решали проблемы толстым кошельком, связями и семейным влиянием. Тоби среди них выглядел чужеродным телом. Парень из бедной бруклинской семьи, чьи родители выкраивали каждый цент на его образование и ждали от него только идеальных результатов. Чтобы просто удерживать свою стипендию и не вылететь, Тоби приходилось учиться в три раза больше остальных. Он спал по три-четыре часа в сутки, не вылезая из конспектов по органической химии и фармакологии. У Джулиана всё было иначе. В его престижном экономическом институте половина преподавателей лично знала его отца. Если Джулиан не успевал подготовить проект или пропускал лекции из-за ночных тусовок в Манхэттене, вопрос закрывался за один вечер — спонсорским взносом от отцовской компании или закрытым ужином в ресторане. Джулиан относился к учёбе с вальяжным пофигизмом, зная, что мягкая подушка безопасности подстелена под него с самого рождения.

Я – Итан, учился в обычном городском колледже на факультете журналистики. Зубрил ночами, сдавал статьи в местную газетёнку, получал свои средние оценки и просто пытался держаться на плаву. А Маркус... Маркус на учёбу совсем забил болт в своем «Грин-Пойнте». В его захудалом, забитом техническом колледже преподавателям было откровенно всё равно, придёт студент на пару или будет пить дешёвое пиво за гаражами. Маркус появлялся там раз в неделю, чтобы просто отметить присутствие, а остальное время пропадал неизвестно где. В одну из суббот середины января мы с Джулианом и Маркусом собрались на нашем старом месте — под ржавым навесом возле труб на пустыре. Мороз выжигал лёгкие, из рта валил густой пар. Мы прождали Тоби больше часа.

— Не придёт, — выдохнул Маркус, затягиваясь дешевой сигаретой и подбрасывая ногой замерзший камушек. Его лицо за эти полтора года огрубело, под правым глазом залегла едва заметная бледная полоска, след той самой летней драки с Тайлером. — Я вчера звонил его матери, так она сказала, что он замкнулся в комнате, обложился книгами и даже обедать не выходит.

— Да он с катушек съедет с этой учёбой, — пробормотал я, пряча побелевшие от холода кончики пальцев в глубокие карманы куртки.

— Мы не видели его уже месяца полтора. Тоби даже на сообщения в мессенджере не отвечает.

Джулиан стряхнул пепел со своей дорогой кожаной перчатки и чуть нахмурился: — В Колумбийском жесткая выжимка, Итан. Я видел их программу. Но Тоби сам себя загоняет в угол. Ему кажется, что, если он получит хотя бы «B», а не «A», мир рухнет и его старик выбросит его на улицу.

— Его отец - старый хрыч, который требует от своего сына то, как бут-то он всемогущий — отрезал Маркус, выплюнув догоревший окурок в снег.

— Долбит парню мозги с самого детства. «Ты должен быть лучшим, Тоби», «Ты обязан выбиться в люди, Тоби». Тьфу. Пацан скоро от собственного тени шарахаться начнёт. Нужно вытащить его оттуда и хотя бы пивком пропоить.

— Пробовал я, — вздохнул я. — Он говорит, что у него на кону грант. Если потеряет — отец его сожрёт.

Мы стояли на ледяном ветру, глядя на пустую скамейку, где обычно сидел Тоби со своими вечными конспектами и книжками о научной фантастике. Впервые за все годы наше привычное место казалось надломленным. Неполным. И внутри меня поселилось липкое, неприятное предчувствие: с Тоби что-то творится не ладное, а мы ничего не можем с этим сделать.

Сессия тянулась три бесконечные недели и наконец завершилась в начале февраля. Экзамены сдавали все. Джулиан закрыл сессию с закрытыми глазами и пустой зачёткой, которую заполнили без его особого участия. Я кое-как вытянул свои предметы на баллы выше среднего. Маркус проскочил благодаря тому, что починил замок в кабинете декана и принёс пару банок хорошей краски для аудитории. Отмечать окончание этого ада мы решили как обычно. Наконец мы всё-таки смогли вытащить Тоби. Когда он зашёл в недорогую бруклинскую закусочную, где мы заняли дальний столик, у меня внутри всё сжалось. За эти полтора года Тоби изменился сильнее всех нас. Он сильно исхудал, его куртка висела на нём, как на огородном пугале. Тёмные, почти чёрные круги залегли под глазами так глубоко, будто его били по лицу. Пальцы беспрестанно дрожали: он постоянно перебирал ими оправы очков, дергал край рукава или нервно стучал носком кеда по полу. Постоянный, мелкий нервный тик заставлял его периодически подергивать плечом.

— Пацан, да на тебе лица нет — прямо сказал Маркус, когда Тоби опустился на диванчик напротив. — Ты вообще спал в этом году?

—А? Да… Спал... конечно спал, — проговорил Тоби, и его голос прозвучал сдавленно, с надрывом. Пальцы судорожно сжали стеклянный стакан с водой. — Часа по три. Нормально. Всё в порядке.

— Как сессия? — спросил Джулиан, внимательно вглядываясь в его бледное лицо. Тоби замер. Его челюсть сжалась, а в глазах на мгновение вспыхнула такая отчаянная, дикая тоска.

— 92 из 100, — выдавил Тоби. Голос его дрожал. — По фармакодинамике... 92. Не высший балл. Профессор сказал, что у меня слабая аргументация в третьем вопросе.

— Ты сдурел?! — я аж подался вперёд. — 92 — это отличный результат! В Колумбийском это высшая категория!

— Это не «A+», Итан! — почти выкрикнул Тоби, и дёргающимся движением поправил очки. Несколько посетителей за соседними столиками обернулись, и Тоби сразу сжался, понизив голос до сиплого шепота. — Вы не понимаете... Отец посмотрел распечатку и даже не поздравил. Он просто спросил: «Кто получил 99? Тот парень из Бостона? Значит, ты старался хуже него». Он сказал, что платит за моё проживание не для того, чтобы я был середнячком. — Тоби судорожно полез в карман куртки, вытащил маленький пластиковый пузырёк и прямо без воды заглотил две маленькие белые таблетки.

— Что это? — сухо спросил Маркус, прищурившись.

— Успокоительное... травяной сбор, — быстро ответил Тоби, пряча пузырёк обратно. — Просто чтобы руки не дрожали. Сердце колотится колотушкой... Преподаватели давили весь месяц, все эти мажоры смотрели на меня как на грязь... Я не могу провалиться. Если я не получу идеальный диплом, я никто. Понимаете? Никто.

Джулиан медленно качнул головой и положит ладонь на трясущееся плечо Тоби: — Успокойся, Тоби. Забудь про отца хотя бы на один вечер. Ты сдал сессию. Ты пробился. Всё позади. Тоби взглянул на нас сквозь толстые линзы очков. Его взгляд был блуждающим, затуманенным и ужасно уставшим.

— Позади?.. — тихо прошептал он, и его губы тронула нервная, болезненная улыбка. — Нет, Джулиан. Настоящий ад только начинается.

После этих слов Тоби, за столом повисла тяжелая, давящая тишина. Мы просидели в закусочной ещё часа полтора, но разговор больше не клеился. Тоби почти ничего не ел, лишь нервно крутил в руках пустой стакан и судорожно вздрагивал от каждого громкого звука, будь то звон упавшей ложки или стук входной двери. Около десяти вечера мы вышли на улицу. Мороз за это время усилился, покрыв тротуары тонкой коркой льда. Мы побрели по темным бруклинским переулкам в сторону дома Тоби. Со стороны казалось, что мы просто компания старых друзей, гуляющих после учебы, но я не мог оторвать взгляда от Тоби. Он двигался странно: ноги его подкашивались, он регулярно спотыкался на ровном месте, а дыхание было настолько тяжелым и частым, будто парень только что пробежал кросс. Очки соскальзывали с мокрого от холодного пота носа, но у него, похоже, даже не было сил их поправить. У поворота к его обшарпанному трехэтажному дому Тоби резко остановился.

— Всё... я пришел, — сдавленно проговорил он, даже не обернувшись к нам.

— Тоби, всё нормально? Может, помочь подняться? — сделал шаг вперед Маркус, нахмурившись.

— Нормально! Я просто устал! — слишком резко, почти с истерикой отмахнулся Тоби. Заметив, как мы переглянулись, он заставил себя выдавить блеклое подобие улыбки — Извините. Завтра отосплюсь, поднаберу сил. Пока, парни. — Он зашагал к подъезду, шатаясь из стороны в сторону, как пьяный, хоть и не выпил за вечер ни капли алкоголя. Когда тяжелая металлическая дверь за ним захлопнулась, мы втроем прошли ещё с десяток метров и замерли под мигающим желтым фонарем.

— Он сгорает, — тихо сказал я, глядя на тёмные окна квартиры Тоби. — Вы же видите, он буквально дергается от любого движения.

— Пацан на пределе, — сурово буркнул Маркус, доставая очередную сигарету. Пальцы у него сжались в кулаки. — Этот его старик выбьет из него всю жизнь ради своего вшивого диплома. Если Тоби не отдохнет, его прямо из аудитории увезут в дурку.

— Я попробую поговорить с ним завтра один на один, — вздохнул Джулиан, поправляя воротник пальто. — Похоже, при нас он просто пытается держать фасон и боится показаться слабым.

Мы постояли еще пару минут на ледяном ветру, но ни у кого из нас не было ответа, как спасти друга, который сам лезет в петлю.

Детектив Миллер оторвал взгляд от пожелтевших страниц дневника и устало потер переносицу. Глаза резало от мелкого, размашистого почерка. В кабинете пропахло остывшим кофе, сыростью и старой бумагой.

— Эй, Миллер, глянь-ка сюда! — из спальни погибшего донесся голос его напарника, сержанта Райана. Миллер поднялся из-за письменного стола, положив тетрадь на тумбу и прошёл в тесную, заваленную вещами комнату. Райан стоял на коленях возле старой деревянной кровати. Одной рукой он приподнимал тяжелый пружинный матрас, а второй - в синей латексной перчатке - указывал на пыльный угол каркаса. Там, в углублении бетона, лежал прозрачный зип-пакет, доверху набитый немаркированными блистерами с маленькими белыми таблетками.

— Под матрасом у нашего писателя, — хмыкнул Райан, доставая пакет и подставляя его под свет фонарика. — Похоже, наш покойный Итан Уокер был не таким уж невинным мальчиком, каким пытался казаться на этих страницах.

Детектив Миллер нахмурился, вглядываясь в прозрачные капсулы: — Экспертизу уже вызвал?

— Ага. Минут через десять будут… Как думаешь, он сам на них сидел или толкал кому?

— Не знаю, — тихо ответил Миллер, думая о прочитанных строчках из дневника. — Но в этой истории все они слишком много врут. Даже сами себе.

***

К июню Бруклин снова закипел. Наступила вторая летняя сессия, а вместе с ней — знакомая лихорадка из душных аудиторий, ночных заучиваний и забитых библиотек. Тоби снова заперся в своей комнате на две недели, игнорируя звонки. Но на этих выходных произошло то, чего никто из нас не ожидал — он сам написал в наш общий чат и предложил встретиться. Чтобы хоть как-то сменить обстановку и отвлечься от учебы, мы рванули в старый боулинг-клуб на окраине нашего района. В тот вечер Тоби казался совершенно другим человеком. Куда-то делись его привычная зажатость, нервный тик и вечно сжатые в защитном жесте плечи. Он был необычайно общителен, постоянно шутил, громко смеялся над удачными бросками и вел себя так ярко, будто всегда был главной душой нашей компании.

— Ха, смотрите и учитесь, задроты! — хохотал Тоби, выбивая свой второй страйк подряд и победно вскидывая руки.

— Его как будто подменили, — тихо прошептал мне Джулиан, отпивая пиво и с улыбкой наблюдая за Тоби. — Может, наконец-то нашел нормального психотерапевта?

— Главное, что его отпустило, — ответил я, выдыхая с облегчением. Мы пробыли в боулинге до самого закрытия, пока в заведении не выключили дорожки, а сонный бармен не попросил нас на выход. В ту ночь, прощаясь у метро под знойным летним ветром, мы впервые за долгое время искренне верили, что всё наладилось.

Наступила неделя ключевых экзаменов. Но у Маркуса в его «Грин-Пойнте» были совершенно другие планы. В день, когда у его группы стоял зачет по механосборке, Маркус даже не приблизился к дверям колледжа. Вместо этого он стоял за гаражами со своими двумя одногруппниками — крепкими, угрюмыми парнями, у которых за плечами уже были приводы в полицию.

— Забей ты на зачет, Марк, — сплюнул на землю один из них, парень по кличке Бритва. — Погнали лучше с нами. Есть одна закрытая тема на старом мясокомбинате в промзоне.

— Что за тема? — буркнул Маркус, перекидывая зажигалку с руки в руку.

— Подпольные бои. Без правил, без судей, только голые кулаки и наличка. Туда хрен попадешь — только по приглашению или если тебя свои приведут. Посмотрим на нормальную рубилову.

Маркус пошел с ними. Это был темный, забитый пылью и с запахом сырости подвал под заброшенным цехом. Единственным источником света был одинокий прожектор, подвешенный к потолку и выхватывающий из мрака импровизированный ринг, огороженный натянутыми канатами. Вокруг стоял гул десятков мужских голосов, пахло дешёвой травкой, потом и жареными сосисками с уличных лотков. Маркус стоял во втором ряду, затаив дыхание. Он смотрел, как на ринге два накачанных мужика сбивали друг друга с ног, пробивая защиты и заливая доски дырявого пола кровью. В толпе летали скомканные долларовые купюры, кричали люди, делающие ставки, а в воздухе витала дикая, чистая энергия силы. В тот вечер Маркус не сделал ни одной ставки и ни с кем не подрался. Он просто смотрел. Но в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, которого ему так не хватало в обычной жизни.

Спустя неделю после экзаменов мы случайно пересеклись с Маркусом возле газетного киоска.

— О, Марк! — обрадовался я, подходя к нему. — Сдал всё? Как делишки?

— Да нормально, закрыл как-то, — неохотно ответил Маркус, пряча руки в карманы.

— Слушай, мы тут с парнями решили на следующих выходных сходить в то новое кафе возле парка. Посидим нормально, выпьем кофе, поболтаем. Ты как?

Маркус на секунду замялся, бросив быстрый взгляд в сторону, и качнул головой: — Не, Итан, я пас. На выходных у меня неотложные дела по работе с дядей. Не смогу.

— Ну ладно, жаль, — вздохнул я. — Тогда в следующий раз

Маркус соврал. Никакой работы у дяди не было. Бритва уже договорился, что в субботу они снова идут на мясокомбинат, и на этот раз Маркус твердо решил сделать свою первую, настоящую ставку. Но рассказывать об этом друзьям он категорически не собирался — знал, что Джулиан начнет читать нотации, а Итан — переживать. В назначенную субботу мы собрались в кафе втроём.

Джулиан забронировал отличный столик на двоих у самого панорамного окна, выходящего на оживленную улицу, и нам пришлось двигать стулья, чтобы всем поместиться. Тоби сидел напротив меня. Он снова был чересчур взвинчен: быстро болтал, активно жестикулировал руками и заказал уже третий тройной эспрессо подряд.

— Маркус опять всё просыпает, — хмыкнул я, разглядывая меню.

Джулиан сидел лицом к окну, молча потягивая холодный напиток. В какой-то момент его взгляд скользнул по пешеходному переходу на другой стороне улицы и замер. По тротуару, не спеша, шагал Маркус. Но он был не один. Рядом с ним шли четверо высоких, сбитых, зловещего вида плечистых парней. Они о чем-то громко хохотали, а Маркус шел в центре этой компании, чувствуя себя абсолютно своим. Джулиан медленно опустил стакан на стол. Его глаза сузились, а на лице промелькнула тень тяжелого, неприятного понимания.

— Джулиан, что-то не так? — спросил я, заметив его взгляд. Он на секунду замялся, а затем плавно перевёл взгляд на нас с Тоби и спокойно улыбнулся, скрывая увиденное: — Да так... Задумался о своем. Так что ты там говорил про курсовую, Тоби?

Он решил ничего нам не говорить. Но внутри Джулиана уже поселилось твердое ощущение: Маркус всё-таки влез туда, куда не следовал.

Мы просидели в кафе ещё около часа и разошлись по домам.

На следующий день Джулиан, так и не смогший выбросить из головы увиденное, приехал к автомастерской дяди Маркуса. Во дворе воняло горелым маслом и бензином. Маркус, весь перемазанный в мазуте, лежал под старым «Фордом» и с глухим стуком крутил гаечный ключ.

— К красивой жизни привыкаешь, Джулиан? — хмыкнул Маркус, вытирая лоб грязным рукавом, когда услышал шаги. — Не частый ты гость на автосвалке.

Джулиан остановился в паре шагов, скрестив руки на груди. Его дорогое пальто смотрелось чужеродно среди разобранных двигателей и ржавых кузовов.

— Ты сказал вчера Итану, что будешь работать с дядей в СТО, — без прелюдий, ровным и холодным тоном произнёс Джулиан. — Но я видел тебя с какими-то парнями возле парка. Ты обманул нас, Марк. Куда ты направлялся и что это были за типы?

Маркус замер. Гаечный ключ в его руке на секунду затих. Он медленно вылез из-под машины, и его взгляд мгновенно стал колючим и злым.

— Ты за мной следишь, мажор? — тихо прорычал Маркус.

— Я просто умею смотреть по сторонам, — ответил Джулиан, не отведя взгляда. — И я вижу, когда мой друг начинает связываться с каким-то дерьмом. Ну… и кто они?

— Это не твоё собачье дело! — Маркус с сокрушительным звоном бросил ключ на бетонный пол. — Я перед тобой отчитываться не обязан! И перед Итаном тоже! У меня есть своя жизнь, ясно?! Я и без твоих отцовских советов неплохо справляюсь!

— Ты зарываешься, Марк, — Джулиан чуть сузил глаза, в которых промелькнуло глубокое разочарование. — И когда ты вляпаешься по-настоящему, не беги к нам за помощью.

— Да пошёл ты, —выкинул Маркус, снова разворачиваясь к машине. — Дверь сам найдешь.

Джулиан молча простоял ещё пару секунд, глядя на спину друга, затем развернулся и ушёл. Настоящую правду про подпольные бои и первые деньги со ставок он так и не узнал. Но между ними уже пролегла некая узкая, но холодная пропасть

***

Сентябрь принёс в Бруклин не только прохладу, но и новые стены между нами. В доме Джулиана воздух давно был пропитан невидимым ядом. Ричард Вэнс, его отец — человек с выправкой бывшего сенатора и с хваткой злой, свирепой акулы — никогда не скрывал своего презрения к нам. Для него мы были «уличным мусором», тормозящим развитие его единственного наследника.

В кабинете отца пахло дорогим табаком, полированным дубом и холодными деньгами пропитанной атмосферой, от которой у Джулиана с детства сводило челюсти. Отец стоял у панорамного окна, выходящего на ночной Манхэттен, лениво покручивая в руке хрустальный стакан с виски. На столе лежала распечатка банковских выписок по корпоративной карте Джулиана.

— Я посмотрел твои расходы за прошлый месяц, — ровным, не предвещающим ничего хорошего тоном начал Ричард Вэнс, даже не оборачиваясь. — Ты снова был в Бруклине. В тех же нищих кварталах. С теми же оборванцами.

Джулиан, стоявший у дверей, чуть сжал кулаки, но заставил себя выпрямить спину: — Это мои друзья, отец. Они не «оборванцы».

Ричард медленно повернулся. Его седые бровки были высоко подняты, а в глазах застыла ледяная, уничтожающая насмешка. — Друзья? — он издал короткий, сухой смешок. — Джулиан, не смеши меня. Сын автомеханика, который едва связывает два слова, сын нищего аптекаря и парень, который пишет детские рассказики для газетёнок — это не друзья. Это балласт. Уличный мусор, который затягивает тебя на дно и…

— Прекрати их оскорблять! — не дав отцу договорить выкрикнул Джулиан. В его голосе впервые прорвались резкие, громкие ноты. Он сделал шаг к столу. — Они были со мной, когда твои «породистые» знакомые даже не знали, как меня зовут! Они настоящие! В отличие от тех лицемеров, с которыми ты заставляешь меня учиться в институте!

— Настоящие? — Ричард с сокрушительным со звоном поставил стакан на полированную столешницу. Вся его показная сдержанность мгновенно испарилась, уступив место властному, жесткому рыку. — Настоящая — это империя «Вэнс Групп», которую я строил тридцать лет! Настоящие — это счета, с которых ты оплачиваешь свое брендовое тряпье и машины! Ты — Вэнс! Ты наследник огромной компании! Твоё имя должно звучать в закрытых клубах Манхэттена, а не в прокуренных бруклинских подворотнях!

— Мне плевать на твои клубы! — выкрикнул Джулиан, и его лицо вспыхнуло от ярости. — Ты купил всё, отец! Купил мою учебу, купил мое будущее, а теперь хочешь купить, с кем мне общаться?! Я не твоя собственность!

— Ты будешь делать то, что я скажу, пока носишь мою фамилию и живешь на мои деньги! — Ричард вплотную подошел к сыну, ткнув пальцем ему в грудь. Голос его понизился до опасного, стального шепота: — Слушай меня внимательно, Джулиан. Если я еще хоть раз увижу тебя в компании этого маргинального сброда — я заблокирую все твои карты. Я заберу машину. Я лишу тебя трастового фонда и вычеркну из завещания. Посмотрю я, как твои «настоящие друзья» будут любить тебя, когда ты станешь таким же голодранцем, как они.

— Ты думаешь, меня испугают твои деньги? — с ненавистью спросил Джулиан, глядя отцу прямо в глаза.

— Я знаю, что ты привык жить в тепле, — холодно ухмыльнулся Ричард. — Разговор окончен. С этого дня — никаких поездок в Бруклин. Шаг вправо, шаг влево — и ты останешься ни с чем. Свободен.

Джулиан стоял, тяжело дыша, чувствуя, как внутри него всё закипает от бессильной ярости. Не сказав больше ни слова, он развернулся и с треском хлопнул тяжелой дубовой дверью кабинета.

Сентябрьское солнце уже не грело, а лишь слепило глаза сухим, холодным светом. Мы с Тоби шли вдоль пятой авеню. Тоби выглядел скверно: его куртка висела на нём, как на вешалке, а сам он постоянно тёр шею и как-то нервно поправлял сползающие очки, бурча под нос формулы из биохимии.

— Итан, если я провалю коллоквиум во вторник, старик меня просто сожрёт... — сдавленно бубнил он, спотыкаясь о выступ на асфальте.

— Да не провалишь ты ничего, Тоби, забей, — пытался я отвлечь его, но в этот момент у самого перекрёстка с тихим, покровительственным урчанием двигателя замер новенький «Мерседес» глубокого тёмно-синего цвета. Заднее тонированное стекло с тихим шелестом опустилось на треть. На пассажирском сиденье сидел Джулиан. На нём был идеальный, сшитый на заказ тёмный пиджак, но лицо выглядело настолько отстранённым и погасшим, будто его везли не в университет, а на казнь.

— Джулиан! — обрадовался я, сделав шаг к машине. — Эй, чувак!

Джулиан вздрогнул, повернул голову в нашу сторону, и на его лице на секунду промелькнула смесь радости и дикого страха. — Итан... Тоби... — тихо начал он, но не успел договорить. Стекло с водительской стороны опустилось полностью. За рулём сидел Ричард Вэнс. Идеально уложенная седина, тяжелый подбородок и глаза человека, привыкшего ломать чужие жизни одной подписью в бумаге. Отец Джулиана медленно перевёл взгляд с меня на Тоби. Он задержал взор на истощённом, трясущемся Тоби, на его засаленном рюкзаке, затем на моей помятой куртке. На лице Ричарда не было гнева — там было лишь глубокое, тошнотворное брезгливое презрение, словно перед ним на капоте раздавили таракана.

— Джулиан, — раздался громкий, стальной голос Вэнса-старшего, прорезавший шум улицы. Он говорил специально так громко, чтобы мы слышали каждое слово. — Так вот они... Те самые оборванцы, которых ты смеешь ставить выше собственного чистокровного рода?

У меня внутри всё заледенело. Тоби рядом со мной сжался, словно от физического удара, и судорожно схватился за лямку рюкзака.

— Отец, поехали, пожалуйста... — прошептал Джулиан. Его челюсти сжались так, что на скулах заходили жилки. Он быстро, с безграничной виной и болью взглянул на нас через щель опускающегося обратно темного стекла, словно умоляя простить его за эту сцену.

— Запомни их лица, сын. Это мусор, который скоро окажется там, где ему и место. На свалке, — холодно отрезал Ричард. Затемнённое стекло наглухо закрылось, отрезов Джулиана от внешнего мира. «Мерседес» плавно рванул с места, обдав нас сухим осенним ветром и запахом дорогого бензина. Мы стояли на тротуаре в полном, оглушительном ступоре. Мимо проходили прохожие, шумели машины, а мы просто смотрели вслед уезжающему седану.

— Ну и с*ка... — тихо, с надрывом выдохнул Тоби. Его губы дрожали, а глаза за толстыми линзами наполнились слезами унижения. — Мы для них просто грязь под ногами, да, Итан? Просто грязь...

Дом семьи Вэнс на окраине района напоминал настоящую крепость с высоким кованым забором и камерами видеонаблюдения. После стычки с сыном Ричард приказал охране фиксировать каждый шаг Джулиана, а личному водителю — возить его строго от дверей дома до дверей института. Было около одиннадцати вечера. В доме царила тишина. Джулиан аккуратно приоткрыл дверь своей комнаты и выскользнул в темный коридор второго этажа. На нем были простые джинсы и темная худи с капюшоном — это был шмот, который он прятал в самом низу своего гардероба. Он бесшумно спустился по служебной лестнице, ведущей к прачечной и выходу во внутренний двор. Но прямо у задней двери, возле гладильной доски, стояла Мэри — пожилая экономка, которая работала в доме Вэнсов ещё с тех пор, как Джулиан ходил под стол. Мэри замерла с утюгом в руке, с печальной строгой миной уставившись на Джулиана.

— Мальчик мой... твой отец просил меня лично проверять, спишь ли ты в своей комнате, — тихо сказала она, качая головой. — Если господин Ричард узнает, что я тебя выпустила, он уволит меня без выходного пособия. В мои-то годы...

Джулиан подошёл к ней вплотную. Он достал из кармана конверт, в котором лежали аккуратно сложенные купюры — несколько сот долларов из его личных сбережений, снятых заранее. — Мэри, пожалуйста, — тихо, но с отчаянной мольбой проговорил Джулиан, вкладывая конверт ей в ладонь и сжимая её пальцы. — Это за твоё молчание. И на лекарства твоей сестре. Отец запер меня здесь как в тюрьме. Если я не выберусь к пацанам хотя бы на пару часов... я с ума сойду в этих четырёх стенах.

Мэри посмотрела на конверт, затем на бледное, измученное лицо Джулиана. В её глазах промелькнула искренняя жалость. Она вздохнула, спрятала конверт в карман фартука и отошла от двери.

— Камеры на заднем дворе отключены на профилактику до полуночи, — шепнула она, не смотря на него. — У тебя есть три часа, Джулиан. Если не успеешь до возвращения твоего отца с ужина — я ничего не смогу сделать.

— Спасибо, Мэри. Ты спасаешь мне жизнь, — шепнул Джулиан, сжал её руку и выскользнул в холодную ночную темноту, перемахивая через низкий участок ограды у сада.

Спустя полчаса мы втроём — я, Маркус и Тоби — сидели на заснеженном поддоне за гаражами возле нашего пустыря. Из темноты переулка вынырнула высокая фигура в капюшоне.

— Джулиан! — Маркус поднялся с ящика, бросая сигарету на пол. — Ты как вообще вырвался? Твой старик тебя на цепь не посадил после того шоу на улице?

Джулиан подошел к нам, тяжело дыша после быстрого бега, и сдёрнул капюшон. Лицо его было бледным, но в глазах горел упрямый, бунтарский огонь. — Едва не попался, — выдохнул он, усаживаясь рядом и тряся замерзшие руки. — Старик перекрыл всё: карты под контролем, за машиной следит водитель, у ворот охрана. Пришлось заплатить Мэри, нашей экономке. Она за долю закрывает глаза на мои побеги через заднюю дверь прачечной.

— Ты рискуешь, мажор, — прищурился Маркус, глядя на него с уважением, но и с тревогой. — Если твой отец узнает, он тебя без гроша оставит. Ты же сам слышал, что он про нас говорит.

— Да плевать мне на его деньги! — резко отрезал Джулиан, глядя прямо на нас. — Пусть забирает свои счета, свои машины и свои долбаные компании! Вы думаете, я променяю вас на его золотую клетку? Тот день у светофора... Парни, мне в жизни не было так стыдно. Тоби, Итан, простите меня за то, что мой отец наговорил. Он так высокомерен и эгоистичен. Думает, что всё в мире покупается.

Тоби, сидевший на корточках и дёргано кусавший ногти, тихо пробормотал: — Да ладно... Мы привыкли. Для элиты мы всё равно мусор...

— Заткнись, Тоби! — Джулиан схватил его за плечо и встряхнул. — Вы для меня как семья. Не эти лицемеры из института, не мой отец. Я буду приходить сюда столько, сколько смогу. Пусть хоть собак на меня натравит мне плевать. Нашу клятву никто не отменял.

Маркус молча ухмыльнулся, достал из кармана сигарету и протянул Джулиану: — Ну, раз так... Затягивайся, «чистокровный». Провожаем очередную хреновую ночь.

Мы сидели на холодном деревянном поддоне, передавая сигарету по кругу.

В тот вечер мы снова чувствовали себя единым целым, прямо как в те беззаботные дни, когда мы были еще детьми, не подозревая, что нас ожидает впереди…

***

Ключи от новой квартиры родители вручили Тоби прямо на пороге обшарпанной, но зато расположенной в пяти минутах от университета однокомнатной квартиры. В тесной прихожей пахло старой мебелью и побелкой.

— Вот, сынок... — отец Тоби, грузный мужчина с вечно усталым, суровым лицом, оглядел комнатёнку и тяжело вздохнул, передавая сыну связку ключей. — Мы с матерью отдаем последние сбережения, чтобы оплачивать эту конуру. Всё ради того, чтобы ты не тратил по четыре часа на дорогу и учился, а не прохлаждался.

Мать тихонько погладила Тоби по сутулой спине, вытирая платочком уголки глаз: — Тобичка, покушать я тебе в холодильник на два дня наготовила... Учись хорошо, родной. Не подведи отца.

Отец строго перебил её, впившись тяжелым взглядом в глаза сына: — Не «учись хорошо», а будь лучшим, Тоби! В Колумбийском учатся дети сенаторов и миллионеров. У них есть деньги, а у тебя — только эти мозги и наша поддержка. Если ты получишь хотя бы один средний балл, если вылетишь из программы — можешь домой не возвращаться. Ты понял меня? Ты обязан пробиться на самый…

— Я понял, пап... — сдавленно перебил его Тоби, судорожно сжимая ключи в вспотевшей ладони. — Я не подведу. Честно.

Когда тяжелая дверь за родителями закрылась, в квартире воцарилась звонкая, давящая тишина. Спустя две недели эта тишина стала для Тоби настоящей пыткой. Было три часа ночи. За окном шумел дождь, а на столе горела одинокая настольная лампа, выхватывая из темноты горы открытых учебников по органической химии, исписанные тетради и пустые чашки из-под пережжённого кофе. Тоби сидел, обхватив голову руками. Глаза жгло так, словно под веки насыпали песка. Строчки в конспектах расплывались, превращаясь в сплошные тёмные пятна. Мозг просто отказывался работать, а в висках набатом стучала одна и та же мысль: «Завтра промежуточный тест. Если я срежусь — всё кончено. Отец меня уничтожит. А эти богатенькие ублюдки в аудитории снова будут ржать над нищим бруклинцем». Руки невыносимо дрожали.

Тоби судорожно вздохнул, выдвинул верхний ящик стола и залез пальцами в самый дальний угол — под стопку старых методичек. Пальцы нащупали маленький, плоский зип-пакетик с белым, мелко перетертым порошком, который он три дня назад втайне купил у парня за корпусом института.

— Чуть-чуть... — зашептал Тоби, и его голос в пустой комнате прозвучал дико, по сумасшедшему. — Только чтобы дописать... Только чтобы не уснуть...

Его дрожащие пальцы распечатали пакет. На полированную столешницу высыпалась тонкая белая дорожка. Тоби даже не стал искать купюру — он просто низко наклонился над столом, зажал одну ноздрю и сделал резкий, глубокий, жадный вдох. Порошок обжёг носоглотку горечью. Тоби откинулся на спину кресла, судорожно хватая ртом воздух. Прошло пять секунд. Десять. И вдруг сердцу внутри стало легко. По венам ударила бешеная, ледяная волна энергии. Усталость мгновенно испарилась, как дым. Туман в голове рассеялся, а глаза за толстыми линзами очков расширились, став абсолютно безумными. Тоби резко схватил ручку. Пальцы больше не дрожали — они сжимали пластиковый корпус с мёртвой хваткой. Он навис над тетрадью и начал писать с невероятной, исступлённой скоростью, царапая бумагу.

— Я докажу... — бессвязно шептал он себе под нос, вырисовывая сложные химические формулы, а на его бледном лице застыла жуткая улыбка. — Я всем вам докажу! Слышишь, пап?! Я буду лучшим! Высший балл! Только высший балл! Они все... все эти подонки из элиты приползут ко мне! Я не ничтожество... Я докажу...

Он писал и писал до самого рассвета, не замечая, как бешено и рвано колотится в его грудной клетке перегруженное сердце.

В конце сентября мы втроём — я, Джулиан и Маркус — решили заглянуть к Тоби на новоселье. Джулиан снова сбежал из дома, перемахнув через забор после того, как отдал свою долю экономке, а Маркус пришёл со свежим синяком на скуле, отмахнувшись тем, что якобы в гараже, во время ремонта очередного автомобиля, сорвался ключ. Квартира Тоби встретила нас тяжёлым, спертым воздухом. В нос сразу ударил едкий запах дешёвого растворимого кофе, сырости и каких-то лекарственных аптечных капель. Сам Тоби появился в дверях прихожей в помятой футболке и растянутых штанах. Лицо у него было серого оттенка, под глазами залегли огромные синяки, а пальцы рук мелко и непрерывно подрагивали.

— Парни! О, привет... Заходите, заходите! — сбивчиво, слишком громко тараторил он, суетливо перебирая ногами и задевая плечом косяк. — Извините, тут у меня... небольшой творческий беспорядок. Семестр начался просто адски, я даже прибраться не успел! Сейчас чай организую... или кофе? Кофе крепкий есть, хотите?

— Да успокойся ты, Тоби, мы не с проверкой притопали, — буркнул Маркус, снимая куртку и оглядывая тесную комнатку. Маркус опустился на единственный старый стул у стены. Джулиан молча встал у небольшого окна, скрестив руки на груди и оценивающе оглядывая горы тетрадей, заваливших весь стол. Что до меня, так я же решил пройтись по комнате, чтобы размять ноги, и подошёл к книжной полке, висевшей прямо над рабочим столом Тоби. Там плотными рядами громоздились тяжелые медицинские справочники и тома по органической химии. Заметив толстый переплет учебника по биохимии, который слегка съехал с края полки, я потянулся к нему, чтобы поправить.

— Слушай, Тоби, у тебя тут библиотека покруче городского архива... — начал я, вытягивая книгу. Но в этот момент я задел корешок соседнего издания. Что-то глухо стукнуло о деревянную крышку стола и скользнуло вниз. Я опустил взгляд. На полированной поверхности стола лежал маленький, прозрачный зип-пакетик. Внутри него пересыпался мелкий белый кристаллический порошок. В комнате мгновенно повисла оглушительная, звенящая тишина.

Маркус резко перестал крутить в пальцах зажигалку и поднял голову. Джулиан отвернулся от окна, и его взгляд впился в этот пакетик с такой силой, будто там лежало что-то такое, чего он никогда не видел. В этот самый момент из крошечной кухни донесся звон керамики — Тоби нёс на подносе чашки с горячим кофе. Он заглянул в комнату, увидел нас троих, застывших у его стола, и выражение его лица мгновенно сменилось на животный, панический ужас. Поднос в его руках затрясся так сильно, что чашки застучали друг о друга.

— Это... это что за херня, Тоби? — тихо, очень обманчиво-спокойно спросил Маркус, медленно поднимаясь со стула. Его плечи напряглись, а кулаки сами собой сжались в тугие узлы. Тоби попятился назад, вжимаясь спиной в стену коридора. Кофе из чашек плеснул на поднос, но он даже не заметил этого.

— Я... это не моё! — сорвался на визг Тоби, и его голос задрожал, переходя в истерику. — Честно! Наверное, это оставили предыдущие жильцы! Я просто... я просто задел книгу, а оно выпало оттуда! Я даже не знал, что оно там лежит!

— Не ври нам, Тоби! — Джулиан сделал резкий шаг вперед, пересекая комнату, и встал прямо перед ним. В его глазах читалось жгучее разочарование и злость. — Посмотри на себя! У тебя зрачки расширены на пол-лица, ты трясешься, как паралитик! Какая к черту «уборка предыдущих жильцов»?! Откуда эта дрянь?!

Я подошел ближе и взял пакетик со стола, чувствуя, как внутри всё сжимается от отчаяния: — Тоби, скажи правду. Зачем тебе это? Ты же на фармацевта учишься, ты лучше нас знаешь, куда эта дорожка ведет!

Тоби продержался еще секунду, глядя на наши лица, а потом сломался окончательно. Ноги под ним подкосились, и он с глухим стоном осел прямо на пол у двери, закрыв лицо руками и горько, надрывно зарыдав.

— Я не справляюсь... — всхлипывал он, размазывая слёзы по грязным щекам. — Вы не понимаете! В этом проклятом Колумбийском все смотрят на меня как на кусок дерьма! Я из бедной семьи, у меня нет папиных миллионов! А отец... он каждый день звонит и говорит, что если я получу хоть один балл ниже высшего, я буду никем! Я спал по два часа в сутки, у меня в голове всё смешивалось в кашу, я не мог писать конспекты! Эта дрянь... она просто даёт мне силы не вырубаться! Только чтобы сдать тесты! Я чуть-чуть, честно!

Маркус подошел к нему, резко наклонился, схватил Тоби за воротник кофты и приподнял над полом, заставив посмотреть себе в глаза: — Ты совсем мозги пронюхал, дурень?! Какая нахер учеба, если ты сдохнешь прямо за этим столом?! Ты понимаешь, что ты наркоту жрешь?!

— Я контролирую! — отчаянно кричал в ответ Тоби, захлебываясь слезами. — Я могу бросить в любой момент! Мне просто нужно закрыть семестр... Пожалуйста, не смотрите на меня так...

— Ни черта ты не контролируешь, — жестко оборвал его Джулиан. Он выхватил у меня из рук пакетик, развернулся и решительно направился к входной двери. — Мы утилизируем это дерьмо прямо сейчас.

Мы выскочили вслед за ним на улицу, в сырой вечерний двор. Джулиан со злостью разорвал пластиковый пакет, высыпал белый порошок в грязную лужу у бордюра, а Маркус подошел и тщательно растоптал его подошвой своего тяжелого ботинка, размазав по грязи. Тоби стоял на крыльце, обхватив плечи худыми руками, дрожа на осеннем ветру и бессмысленно глядя на то, как уничтожают его «спасение».

— Посмотри на меня, Тоби, — Джулиан подошел вплотную, заглядывая ему в глаза с суровой жесткостью. — Поклянись нашей детской клятвой, что это в последний раз. Если мы еще хоть раз увидим у тебя эту дрянь — мы сами отведем тебя к твоему отцу и расскажем всё от и до. Ты понял?

Тоби судорожно сглотнул слюну, шмыгнул носом и закивал, опуская взгляд в асфальт: — Клянусь... Парни, клянусь, больше никогда. Честно. Спасибо вам...

Он врал. Мы все видели это по бегающим, испуганным глазам и дрожащим губам. Но нам так сильно хотелось верить в лучшее, что мы сделали вид, будто поверили.

***

Октябрь сменился ноябрем, а за ним подобрался и ледяной декабрь. Город снова накрыло серой кашей из снега и реагентов, а в университетах началась предэкзаменационная лихорадка. Тоби держался около месяца после того, как мы уничтожили его порошок. Месяц адской ломки, бессонницы и дикого страха. Без искусственного допинга его мозг просто отказывался выдавать те результаты, которых требовал отец. Оценки поползли вниз, на семинарах он заминался, и элитная публика Колумбийского снова начала смотреть на него с брезгливой ухмылкой. Отчаяние привело его в тёмный переулок за студгородком — к парню, у которого он обычно доставал порошок.

— Слушай, чувак... — прошептал Тоби, судорожно озираясь и протягивая смятые купюры. — Мне нужно что-то... что-то мощнее. Порошок больше не цепляет, понимаешь? Мозг засыпает! Мне нужно выдержать декабрь!

Барыга — щуплый тип в капюшоне — смерил Тоби оценивающим взглядом, хмыкнул и залез в глубокий карман куртки. Он вытащил не пакетик, а небольшой пластиковый контейнер, внутри которого заманчиво блеснул одноразовый шприц и запаянный ампульный ампула с темной жидкостью.

— Порошок — это детские игрушки, ботан, — тихо сказал барыга, забирая деньги. — Эта штука — жесткая химия. Она не просто бодрит, она делает тебя бл*дь суперменом. Забудешь, что такое усталость, страх и боль. Но учти: доза должна быть мизерной. Переборщишь — и сердце выплюнешь. Понял?

— Понял... — судорожно закивал Тоби, выхватывая контейнер из его рук, словно величайшую ценность. — Понял, спасибо... — Он не хотел слушать предупреждений. В его голове была только одна цель — выжить в этой сессии любой ценой.

Наступила настоящая зима. За окном бушевала метель, занося бруклинские улицы белыми наметами. Квартира Тоби окончательно превратилась в склеп. Родители не приезжали — отец считал, что сын должен «учиться, а не отвлекаться на семейные чаепития», и лишь сухо контролировал его по телефону. Мы с парнями тоже не могли пробиться: отец Джулиана дергал его за любой шаг, Маркус всё глубже увязал в подпольных боях, а я пахал на смене в газете. Тоби остался абсолютно один. Никто не стоял над душой, никто не мог проверить его ящики или посмотреть в его расширенные, безумные зрачки. Он заперся изнутри, отключил телефон и полностью погрузился в свой персональный ад. В комнате стоял душный, тяжелый запах пота и спирта. На столе среди груды открытых томов лежал использованный шприц. Игла дала ему именно то, что обещал барыга — но с ужасной ценой. Тоби больше не ощущал себя бедным бруклинским парнем. В его отравленном химией сознании он стал непобедимым героем, который прямо сейчас переписывает законы фармакологии. Он не спал уже почти четвертые сутки. Сердце в груди не просто стучало — оно колотилось как бешеный пулемет, отдавая гулкой болью в висках, но Тоби казалось, что это просто «прилив сил».

— Еще один конспект... — шептал он высохшими, потрескавшимися губами, сжимая в дрожащей руке ручку. — Еще одну главу... И я докажу. Отец усомнится... Все они усомнятся...

Он не знал, что его организм уже давно работал за пределами человеческих возможностей, а таймер в его груди уже отсчитывал последние минуты.

Январские экзамены пролетели как в тумане. Джулиан, несмотря на весь домашний ад и постоянный контроль отца, закрыл сессию без единой задолженности. Маркус кое-как проскочил на минимальные баллы, снова договорившись с завхозом своего колледжа. Я сдал всё на средние оценки, чувствуя себя абсолютно выжатым. В день, когда был вывешен последний список с оценками, мы втроём встретились у метро. Погода была отвратительной: лил холодный мокрый снег вперемешку с грязью.

— Ну что, мажоры, поздравляю со сдачей, — выдохнул Маркус, поджигая сигарету и пряча от ветра лицо за высоким воротником. — Теперь надо этого нашего ботаника навестить. Он на звонки и сообщения уже три дня не отвечает.

— Я тоже волнуюсь, — нахмурился Джулиан, вытирая экран телефона. — Его мать вчера звонила мне, спрашивала, не с нами ли он. Сказала, Тоби обещал приехать на обед после последнего экзамена по фармакологии, но так и не появился.

— Погнали к нему, — сказал я, и внутри снова шевельнулось то самое нехорошее предчувствие, от которого холодеют пальцы. Мы приехали к его дому через полчаса. В обшарпанном подъезде пахло сыростью и гнилыми овощами. Наш старый лифт, как на зло, был заблокирован — на решётке висела ржавая табличка «Не работает».

— Чёрт, придётся пешком, — проворчал Маркус. Мы поднялись на пятый этаж, тяжело дыша. Джулиан подошёл к обшарпанной зелёной двери квартирки Тоби и несколько раз нажал на кнопку звонка. В глубине квартиры глухо прозвенел металлический треск. Никакого ответа. Тишина.

— Тоби! Открывай, это мы! — Маркус постучал кулаком по деревянной панели. Снова тишина. Лишь за соседней дверью затявкала чья-то мелкая собака. Джулиан вздохнул, взялся за дверную ручку, чтобы постучать ещё раз... Ручка под его ладонью плавно опустилась вниз. Дверь с тихим, зловещим скрипом подалась внутрь. Она не была заперта. Мы испуганно переглянулись.

— Тоби?.. — тихо позвал я, делая шаг в тёмную прихожую. В квартире царила абсолютная, мёртвая тишина.

Не слышно было ни шума воды, ни стука ручки по бумаге, ни даже привычного тиканья дешёвых настенных часов. Мы заглянули на кухню. На столе стояла чашка с покрывшимся плесенью остывшим кофе и засохшая корка хлеба. Никого. Быстро заглянули в тесную ванную — голая раковина, сухое полотенце. Никого. Оставалась только спальня. Джулиан первым подошёл к приоткрытой двери комнатушки, толкнул её пальцами и замер на пороге. Мы с Маркусом уткнулись ему в спину и тоже застыли, потеряв дар речи. Комната выглядела так, будто по ней прошёлся ураган или в ней проводили жестокий, беспощадный обыск. Вся мебель была сдвинута. Тяжёлые тома по биохимии и фармакологии были не просто сброшены на пол — у многих из них были вырваны с мясом страницы. По всему линолеуму валялись помятые, порванные и перечёркнутые от руки конспекты. Среди этого бумажного хаоса блестели десятки пустых пластиковых упаковок от таблеток, а у подножия стола валялись три одноразовых шприца с защитными колпачками и несколько разбитых стеклянных ампул, въевшихся тёмными пятнами в старый ковёр. Но самое страшное было у противоположной стены. Тоби лежал на своей узкой кровати, уткнувшись лицом в помятую подушку. Одна его рука беспомощно свисала до самого пола, касаясь разорванного конспекта по фармакодинамике. Его пальцы были неестественно скрючены. Очки с толстыми линзами валялись рядом на паркете, раздавленные чьим-то тяжелым шагом. В комнате стоял тяжёлый, спертый запах спирта, лекарств и холодной, неподвижной тишины.

— Тоби?.. — прошептал Джулиан. Голос его сорвался на сип. Прошло буквально пару секунд полной оцепенелости, а затем мы втроём, сбивая друг друга, бросились к кровати.

—ТОБИ! ЭЙ, ПАЦАН! СЛЫШИШЬ?! — Маркус упал перед кроватью на колени, схватил его за худые плечи и резко перевернул на спину. Лицо Тоби было восково-белым. Глаза были полуоткрыты, а на высохших губах застыла жуткая, замёрзшая тень той самой полубезумной улыбки.

— Пульс! Проверь пульс! — закричал я, чувствуя, как стены комнаты начинают плыть перед глазами. Джулиан дрожащими пальцами прижался к его холодной шее. Прошла секунда. Две. Три. Джулиан медленно отдёрнул руку, словно обжёгся. Oн посмотрел на нас с Маркусом широкими, полными дикого ужаса глазами и сдавленно качнул головой.

Было поздно. Слишком поздно.

Глава 4. Король ринга

Тоби умер. Эти два слова врезались в память, как раскаленное клеймо. Они звучали в голове, когда я просыпался среди ночи от собственного тяжелого дыхания. Звучали в гуле проезжающих по Бруклину поездов метро. В шуршании тяжелых мокрых хлопьев снега, падающих на черные зонты. Похороны были тошнотворно серо-белыми. На кладбище дул пронизывающий до костей январский ветер. Мать Тоби стояла, уткнувшись лицом в воротник пальто, и ее плечи судорожно вздрагивали от глухих, беззвучных слез. Отец Тоби — человек, ради одобрения которого парень в буквальном смысле сжег себя дотла — стоял рядом с каменным, абсолютно сухим лицом. Он смотрел на обитый дешевой тканью гроб так, будто сын просто сдал очередной экзамен... и сдал его не с тем результатом, на который тот рассчитывал. Мы втроем стояли чуть в стороне, у раскидистой сосны. На нас были старые темные куртки, а пальцы в карманах замерзли настолько, что их невозможно было согнуть. Никто не произносил ни слова. Сказать «держись» было не кому, да и звучать это было бы дешевым фальшем. Когда лопаты могильщиков с глухим, тяжелым стуком бросили первые комья промерзшей земли на крышку гроба, Маркус не выдержал. Он резко развернулся, вытащил из кармана пачку, судорожно попытался зажечь зажигалку, но колесико только высекало бесполезные искры — пальцы не слушались.

— Черт... Черт бы всё это побрало! — выплюнул он, со всей дури швырнув зажигалку в сугроб.

— Маркус, тише, — тихо, почти шепотом сказал Джулиан. Его лицо было бледным, как свежая штукатурка. Он стоял, уткнувшись взглядом в носки своих отполированных туфель, совершенно не приспособленных для кладбищенской грязи. — Не здесь.

— А где?! — Маркус резко повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул такой дикий, злой огонь, что Джулиан даже отшатнулся на полшага. — Где, а?! На его месте мог бы быть любой из нас! Но он... он один там загнулся в этой проклятой берлоге! А мы в это время где были?! Свои чертовы экзамены сдавали?!

— Заткнись, Маркус... — сдавленно проговорил я, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком. — Просто заткнись.

Маркус тяжело задышал, переводя дикий взгляд с меня на Джулиана. Затем он сжал кулаки так, что затрещали швы на его старой кожанке, развернулся и, не прощаясь, пошагал прочь с кладбища, прямо по свежему глубокому снегу.

После того дня наша компания окончательно дала трещину. Мы с Джулианом почти перестали видеться. Учиться в разных местах и раньше было помехой, а теперь, после гибели Тоби, связь между нами словно оборвалась. Отец Джулиана, узнав о трагедии «того парня из трущоб», перекрыл сыну воздух до предела: за Джулианом постоянно ездил тяжелый черный седан с отцовским водителем. В редких, коротких звонках по вечерам Джулиан говорил со мной отстраненным, чужим голосом. Он словно медленно угасал внутри своей золотой клетки, задавленный чувством вины и отцовским контролем. Но если мы с Джулианом от горя просто замыкались, то Маркус — закипал. Боль от потери и сжигающее чувство вины превратили его в дикого, неконтролируемого зверя. Мы могли встретиться на пару минут у входа в метро, и каждый раз я видел на его лице свежие следы уличных побоищ: то рассеченная бровь, скрепленная кривым пластырем, то наглухо заплывший глаз, то сбитые до бела костяшки.

— Маркус, да что с тобой происходит?! — не выдержал я в один из вечеров, схватив его за рукав. — Ты на кого похож?! С кем ты снова сцепился?!

— Забей, Итан, — он грубо выдернул руку и отвел взгляд, затянувшись дешевой сигаретой. — Опять какие-то ублюдки у гаражей не так посмотрели. Всё нормально.

— Ничего не нормально! Ты же себя забиваешь!

— Я сказал — нормально! — отрезал он, и в его голосе прорезался металлический рык. — Не лезь ко мне.

Он стал исчезать каждый вечер. В семь-восемь часов вечера Маркус просто пропадал из поля зрения — не отвечал на домашний телефон, не появлялся у нас на пустыре. Я понятия не имел, куда он уходит. Зато Джулиан, как выяснилось позже, уже давно складывал этот пазл у себя в голове. Он видел эти сбитые кулаки, знал характер Маркуса и помнил тот самый заброшенный склад на окраине промзоны — сырое, мрачное здание с огромным подземным подвалом, где проходили полулегальные, жестокие бои без правил. Джулиан понял то, о чем я даже не догадывался: Маркус нашел единственный известный ему способ глушить адскую душевную боль — превращая в месиво чужие и собственные кости.

***

Прошёл ещё один тяжёлый, беспросветный месяц. Февраль накрыл город лютыми морозами, превратив бруклинские улицы в скользкий тёмный ледник. Я сидел у себя в тесной комнате, пытался сосредоточиться на конспектах, но мысли всё равно крутились вокруг Маркуса и погибшем Тоби. В это время я думал о нашем неудержимом друге, о том, что он окончательно превратился в тень. На звонки не отвечал, дома почти не ночевал, а когда я случайно встретил его соседей у подъезда, те лишь угрюмо обронили, что парень «совсем от рук отбился и ходит весь синий от синяков».

В районе девяти вечера внизу, под моим окном, послышался сухой стук камешков по стеклу. Резко обернувшись, я замер, думая, кто бы это мог быть, простояв в оцепенении еще каких-то пару секунд, я подбежал к окну и отдернул занавес. Внизу, прямо в сугробе, стоял Джулиан. На нём была расстёгнутая куртка, из-под которой виднелась обычная толстовка, а в руках он сжимал небольшой плотный конверт. Но главное — рядом не было никакого отцовского седана и персонального водителя. Джулиан был один. Я быстро накинул куртку и выбежал на улицу. Мороз тут же обжёг лёгкие.

— Джулиан?! Ты как здесь? Где же твои «надзиратели» ? — ошарашенно спросил я, подбегая к нему.

— Я наплевал на отца, — отрезал Джулиан. Голос у него дрожал, но не от холода, а от зашкаливавшего адреналина. На щеке у него горел свежий красный след, будто от пощёчины. — Сбежал через заднюю дверь, пока водитель отвлёкся. Вылез через забор. Попечительство отца, его правила, его запреты — всё, Итан, с меня хватит!

Он нервно похлопал по внутреннему карману куртки, где лежал конверт. — Я объездил три банкомата и снял с карты всё, что успел до того, как отец заблокирует счета. Спрятал всю наличку. Если придётся рвать с ним окончательно — пусть так. Но прямо сейчас мне плевать на его деньги.

— Джулиан, он же тебя из-под земли достанет...

— Потом будем с этим разбираться! — перебил он меня, схватив за плечо. — Я приехал за тобой, потому что Маркус в беде, Итан. Я час назад видел, как он выходил из своего двора. Oн едва ногами передвигал. На лице живого места нет. Я пошёл за ним, но потерял его на въезде в промышленную зону.

— Что? В промзону?.. Зачем ему туда ночью?

Джулиан посмотрел на меня, и в его глазах прошёл тёмный, липкий страх. — А ты сам не догадываешься? Вспомни тот заброшенный склад. Вспомни, что про его подвал болтали старшие пацаны с нашей школы.

У меня внутри всё похолодело. Тот самый склад. Мрачное, полуразрушенное кирпичное здание на самом краю Бруклина, окружённое ржавыми заборами и кучами строительного мусора. Место, где собиралась вся местная шваль, чтобы ставить последние деньги на подпольные бои без правил. Мы ловили попутку и доехали до границы промзоны, а дальше пошли пешком через мёрзлый гравий и сильную метель, которая с такой силой била по лицу, как будто его пронзало тысячи иголок сразу. Склад выглядел вымершим: выбитые окна, заколоченные гнилыми балками проёмы, никаких вывесок. Но стоит нам подойти ближе к железным двустворчатым дверям заднего двора, как до нас донёсся глухой, вибрирующий гул. Это был шум сотен человеческих глоток, перебиваемый тяжёлыми, ритмичными басами музыки, пробивавшимися прямо сквозь бетонный фундамент. Возле дверей стояли два громилы в кожаных куртках. Джулиан молча достал из кармана пару крупных купюр из той самой налички, зажал их в кулаке и уверенно подошёл к ним. Вышибалы оглядели нас с ног до головы, но деньги заставили их быстро расступиться.

— Вниз по лестнице, — буркнул один из них, сплёвывая на снег. — Только без глупостей, пацаны. Там правила простые.

Мы толкнули тяжёлую металлическую дверь и начали спускаться по узкой, покрытой инеем и сыростью каменной лестнице. Чем ниже мы спускались, тем сильнее в нос бил тяжелый, тошнотворный запах: смесь дешевого пойла, сигаретного дыма, пота и свежей крови. Шум стал оглушительным. Мы вышли на массивную балконную галерею подвального помещения. Внизу, в огромном зале с облупленными кирпичными стенами, бурлила толпа. Сотни людей орали, размахивали деньгами и толкались локтями. А в самом центре этого ада, под слепящим светом единственной мощной лампы, стоял самодельный ринг, огороженный обычными натянутыми канатами.

— Вон он... — прошептал Джулиан, хватая меня за рукав и указывая пальцем вниз. Моё сердце пропустило удар. На ринге, в одних спортивных штанах, с перемотанными окровавленными бинтами кулаками, стоял Маркус. Но это был не наш Маркус. У него был дикий, оскаленный взгляд, губа рассечена, а по груди и прессу стекали капли пота вперемешку с чужой кровью. Напротив него настил ринга сплёвывал зубы здоровый мужик, весивший, наверное, килограмм под сто.

— Король! Король! Король! — скандировала толпа, вбивая ноги в бетонный пол. Маркус даже не слушал их. Он сделал один быстрый, страшный шаг вперёд и с невероятным, глухим хрустом вогнал свой кулак прямо в изуродованную рожу соперника. Мужик рухнул на доски, как подкошенный сноп сена, захлебываясь собственной кровью. Маркус тяжело задышал, закинул голову назад и издал глухой, почти звериный рык. В его глазах не было радости от победы. Там была только слепая, выжигающая изнутри боль, которую он только что попытался утопить в чужом бессознательном теле. Джулиан рядом со мной сглотнул и тихо сказал: — Боже мой... Итан, во что он себя превращает?..

***

За последний месяц подвал заброшенного склада стал для Маркуса единственным домом. Здесь не нужно было притворяться, не нужно было отвечать на сочувственные взгляды Итана или слушать правильные нотации Джулиана. Здесь была только сухая, понятная математика: либо ты бьёшь, либо бьют тебя. Каждый его выход на ринг превращался в кровавое шоу.

— На бруклинского дворнягу ставки один к трём! — орал тощий мужчина в грязном козырьке, выкрикивая ставки прямо в ревущую толпу. — Кто поставит на синего?! Купюры на стол, господа! Поторопитесь, пока дворняга снова кого-нибудь не усыпил в первом раунде!

Мужики в прокуренных куртках судорожно пихали мятые купюры в деревянный ящик. Маркус в это время стоял в углу ринга, тупо уставившись на свои руки. Белые бинты уже въелись в костяшки, пропитавшись старой и свежей кровью. В ушах гудело, но эта боль была единственным спасением — пока горели мышцы и трещала челюсть, голова не вспоминала о Тоби. И вот уже слышно свисток. Рев толпы. Маркус не стал ждать. Он сорвался с места, пропустил размашистый хук в скользкое от пота плечо, даже не поморщился и с ходу вогнал сопернику тяжелейший апперкот прямо под дых. Тот ахнул, осел на колени, и Маркус без тени жалости добил его боковым ударом в висок.

Четвёртая победа за неделю. Четвёртый глухой нокаут.

— Король! Король! Король ринга! — взревел подвал.

Маркус молча перешагнул через лежащее тело, перелез через сетку и шагающей походкой пошёл в сторону раздевалок — сырого, темного коридора, где пахло плесенью и ржавыми трубами. На полпути его заступила дорога. Из полумрака вышли двое: амбал с перебитым носом и худой человек в дорогом пальто поверх спортивного костюма — это был Хэнк, державший всю подпольную кассу этого склада. Хэнк крутил на пальце тяжелое золотое кольцо и с брезгливой ухмылкой разглядывал Маркуса.

— Отлично машешь кулаками, дворняга, — тихо проговорил Хэнк, затягиваясь сигаретой. — Толпа от тебя без ума. А когда толпа без ума — она не думает и несет бабки.

Маркус даже не остановился, пытаясь обойти его

— Дай пройти. Я забираю свой процент и ухожу.

Телохранитель Хэнка шагнул вперед, преграждая путь широкой грудью. Хэнк поднял руку, останавливая шестерку, и сделал шаг к Маркусу.

— Слушай меня внимательно, Король. В следующий заезд, через полчаса, ты выходишь против Верзилы. На него приедут ставить серьезные люди из центра. Коэффициент на его победу будет просто космический, если ты приляжешь под него во втором раунде…

Маркус медленно поднял глаза. В них не было страха, только глухая, ледяная ярость.

— Я ни под кого не ложусь, Хэнк. Ищи другого клоуна.

— Ты ложишься под того, под кого я скажу, — Хэнк резко изменил тон, и его голос стал похож на змеиное шипение. Он ткнул пальцем с тяжелым перстнем Маркусу прямо в грудь. — Ты думаешь, ты здесь главный, потому что толпа скандирует твою кликуху? Ты здесь никто, пацан. Обычный уличный мусор. На Верзилу поставлены такие суммы, которые ты в своей нищей жизни даже на картинках не видел. Во втором раунде ты пропускаешь прямой в челюсть и больше не встаешь. Понял меня?

— А если нет? — Маркус процедил слова сквозь сжатые зубы.

— «А если нет», то ты отсюда не выйдешь. И твой труп выловят из Ист-Ривер раньше, чем той сброд фанатиков сообразит, куда ты делся. Встретимся на ринге, «Король».

Свет над рингом казался слепящим. Толпа беспрерывно гудела, предчувствуя главную бойню вечера. Напротив Маркуса стоял Верзила — двухметровый шкаф с бычьей шеей и изрезанным шрамами лицом. Он свысока смотрел на Маркуса, нагло ухмыляясь и похлопывая себя по огромным бицепсам.

— Внимание! — орал судья в рупор. — Главный бой вечера! Наш непобежденный Король против Верзилы! Ставки сделаны, ставок больше нет!

Раздался металлический гонг. Верзила сразу пошел вперед. По договору Маркус должен был изображать борьбу в первом раунде, а во втором — упасть. Маркус привычно поднял защиту. Тяжелый кулак Верзилы врезался в его предплечья, заставляя отступить на шаг. Боль прожгла руку, но Маркус сжал зубы.

Первый раунд прошел в обороне. Маркус просто принимал удары, давая Верзиле набрать очки для зрителей. Во втором раунде Верзила пошел в атаку с полной уверенностью в своей победе. Он нанес хлесткий боковой, разбив Маркусу бровь. Кровь залила правый глаз.

— Ну что, сопляк, это всё?! — надменно зарычал Верзила, наклоняясь к самому лицу Маркуса и прижимая его к сетке. — Давай, падай уже! Ложись, с*ка! Такой же слабак и ничтожество, как и все вы, бруклинские отбросы! Вы все только и умеете, что скулить и дохнуть в своих канавах!

«Вы все... дохнуть в своих канавах...» Слова Верзилы, произнесенные с такой барской, сытой надменностью, вдруг пробили в голове Маркуса какую-то плотину. В его глазах вспыхнул образ Тоби. Тоби, который тоже пытался быть «сильным», который пытался соответствовать чужим ожиданиям, выматывал себя и в итоге тихо сгнил в своей холодной комнате, пока богатые и сытые продолжали жить дальше. Внутри Маркуса что-то окончательно и бесповоротно оборвалось. «Ломаться?.. Перед ними?! Ложиться под них?!»

— Пошел ты... — выдохнул Маркус. Верзила не успел ничего понять. Маркус не просто вышел из обороны — он превратился в безумного, ураганного зверя. Он перехватил замах Верзилы, уклонился вправо и со всей накопившейся адской болью вогнал короткий, страшный удар прямо в кадык соперника. Верзила хрипло задохнулся, отступая на шаг. Но Маркус уже не мог остановиться. Он забил на все договоренности, на Хэнка, на деньги и на собственную жизнь. Он наносил удар за ударом — жестокие, разрушительные, вкладывая в каждый взмах кулака всю свою ненависть к этому миру, к отцу Тоби, к Хэнку, к собственной беспомощности. Левый хук! Правый прямой! Стук костей о тупую искровавленную рожу соперника! Верзила рухнул на доски, как подрубленное дерево. Но Маркус оседлал его сверху и продолжал вбивать окровавленные кулаки в его бессознательное лицо, пока сетка ринга не затряслась от дикого ора ошарашенной толпы.

— Стой! Стой, падла, достаточно! — на ринг выскочил рефери и двое вышибал, пытаясь оттащить Маркуса.

Маркус скинул их с себя, тяжело задыхаясь. С его сбитых кулаков на настил капала густая, темная кровь. Толпа ревела в экстазе, не понимая, что только что произошла катастрофа. Маркус поднял безумный взгляд на балкон галереи — там стоял Хэнк. Его лицо было белым от ярости, а сигарета в пальцах сломалась пополам. Через пять минут Маркуса буквально швырнули в дальний угол подсобки. Дверь громко захлопнулась, и защелкнулся тяжелый засов. В комнате стояли Хэнк и трое его самых крупных подручных. На столе лежал открытый дипломат, набитый пачками денег — денег, которые Хэнк только что был вынужден выплатить тем нескольким безумцам, которые вопреки всему поставили на Маркуса. Хэнк медленно подошел к Маркусу, который сидел на деревянном ящике, прижимая грязную тряпку к рассеченной брови.

— Ты хоть понимаешь, что ты сделал? — тихим, дрожащим от бешенства голосом спросил Хэнк.

Маркус даже не поднял головы — Я победил. Ну же, заплати мне за бой.

Хэнк с размаху ударил его кованым носком туфли прямо в дых. Маркус согнулся пополам, задыхаясь и падая на бетонный пол.

— Победи-и-ил?! — Хэнк наклонился над ним, схватив за волосы и судорожно запрокинув его голову назад. — Ты меня нагнул на пятьдесят штук, тварь! На пятьдесят! Серьезные люди поставили на Верзилу! Я из своего кармана отдавал им выигрыш! Ты понимаешь, что ты сделал?!

— Да… насрать мне... — прохрипел Маркус, сплевывая кровь на ботинок Хэнка.

—Насрать?! — Хэнк оттолкнул его голову и вытер ботинок о штанину Маркуса. — Хорошо. Тогда слушай меня сюда, Король бруклинских помоек. У тебя есть ровно одна неделя. Семь дней. — Хэнк встал во весь рост и поправил манжеты. — Ты принесешь мне пятьдесят тысяч долларов. До последнего цента. Не принесешь — я сначала переломаю ноги твоим знакомым, потом твоей семье, а тебя самого буду резать на куски прямо на этом ринге, пока толпа будет делать ставки на то, сколько минут ты еще проживешь.

— У меня нет таких денег... — сдавленно проговорил Маркус, поднимаясь на локтях. — Ты знаешь, что у меня их нет!

— Значит, ищи! Занимай, воруй, продавай почки! — Хэнк подошел к двери и повернул засов. — Семь дней, Маркус. Таймер пошел.

Дверь оглушительно хлопнула, оставив Маркуса одного в сырой, вонючей темноте.

***

На следующий день Бруклин накрыло серой, липкой оттепелью. Снег превратился в грязную кашу, а с ржавых крыш промзоны непрерывно капала вода. Мы условились встретиться на нашем старом месте — на пустыре за гаражами, где стояла полусгнившая деревянная скамейка и пролегала старая теплотрасса. Раньше мы собирались здесь вчетвером. Пили газировку, мечтали о будущем, спорили о вкусах музыки и поклялись всегда стоять друг за друга горой, что бы ни случилось. Теперь нас было трое. А ощущение было такое, будто не осталось вообще никого. Маркус уже сидел на скамейке, когда мы с Джулианом подошли. На нём была всё та же помятая куртка, капюшон надвинут на самый лоб. Лицо его выглядело ужасно: подбитый глаз заплыл тёмно-фиолетовым, губа была рассечена и распухла, а костяшки правого кулака были плотно замотаны свежим строительным скотчем прямо поверх бинтов. Он не поднимал головы, просто смотрел, как тает снег у него под ботинками.

— Привет, — тихо сказал я, присаживаясь на край теплотрассы рядом со скамейкой. Труба слегка грела через джинсы.

—Хай, — глухо отозвался Маркус, даже не повернувшись.

— Как ты? — спросил Джулиан. Он стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы своего пальто. Голос его звучал натянуто, как струна. — Соседи говорят, ты опять дома не ночевал.

— Нормально всё. Отвалите.

Наступила тяжёлая, тошнотворная пауза. Слышно было только, как капает вода с ржавого навеса.

— Мы видели тебя вчера, Маркус, — вдруг чеканно и громко произнёс Джулиан. Маркус слегка вздрогнул, но снова не шелохнулся.

— Чё ты несуразное плетёшь? — процедил он сквозь зубы.

— Мы видели тебя на складе. В промзоне — повторил Джулиан, делая шаг вперёд. В его голосе не было страха, только сжигающая досада и боль. — В подвале. На ринге. Мы видели, как ты урыл того здорового ублюдка, и видели, как тебя утащили за кулисы. Мы всё знаем, Маркус. Ты превратил себя в уличную собаку, которую стравливают за копейки!

Маркус медленно поднялся со скамейки. Его плечи были напряжены, как стальные тросы. Он повернулся к Джулиану, и его сохранившийся глаз блеснул тёмным, безумным огнем. — Вы... следили за мной? — тихо, с опасной хрипотцой спросил он.

— Да, следили! Потому что ты зарываешь себя в землю вслед за Тоби! — Джулиан уже почти кричал, подступая ближе. — Ты думаешь, ты один скучаешь?! Ты думаешь, ты один дохнешь от вины?! Ты дерёшься там, чтобы тебя просто прибили, да?!

— Заткнись, Джулиан... — Маркус сделал шаг к нему. — Заткнись, пока я тебе челюсть не сломал.

— Ну так давай, ударь! — выкрикнул Джулиан, выпячивая грудь. — Ударь меня! Это же так просто — махать кулаками вместо того, чтобы включить мозги! Ты хоть понимаешь, во что ты влип?! Те типы...

— Я сказал — ЗАТКНИСЬ! — Прозвучал свист воздуха и глухой, страшный хруст. Маркус с размаху вогнал свой тяжелый кулак прямо в челюсть Джулиана. Тот даже ахнуть не успел — его голова дернулась назад, ноги подкосились, и он мешком рухнул прямо в мокрую снеговую кашу, хватаясь за окровавленный нос.

— Ты что творишь?! — закричал я, резко вскакивая с трубы и хватая Маркуса за плечо. — Ты совсем с ума сошёл?! Мы же твои друзья!

Маркус резко развернулся. На лице у него не было раскаяния — только слепая ярость. Он с силой ударил меня обеими руками в грудь, толкая назад. Я потерял равновесие, оступился о мокрую грань теплотрассы, перелетел через толстую трубу и со всего маху грохнулся спиной в грязь по другую сторону. Воздух с сиплым выдохом выбило из лёгких. Маркус тяжело дышал, переводя взгляд с лежащего в крови Джулиана на меня, пытающегося подняться за трубой.

— Друзья?.. — тяжело прохрипел Маркус, сплёвывая кровь с рассечённой губы прямо на снег. — Нет больше никаких друзей. Тоби гниёт под землёй. Джулиан прячется от своего папочки. А ты… Ты… Ты все время пишешь статьи. — Он сделал шаг назад, сжимая сбитые кулаки в карманах. — Наша клятва сдохла вместе с Тоби. Всё. Больше ничего нет. Не ищите меня.

Он развернулся и, не оглядываясь, пошёл прочь через заснеженный пустырь, оставляя за собой глубокие, одинокие следы. Джулиан тихо стонал в грязи, сплёвывая кровь, а я сидел за трубой, опираясь на локти, и смотрел Маркусу вослед.

С этого дня от нас четверых не осталось ничего, кроме воспоминаний. Наша дружба окончательно умерла на том пустыре, а вместо неё остался только тёмный, ничем не исцелимый разлом.

Глава 5. Тикающий таймер

Ты ведь тоже это слышишь, правда? Этот тихий, противный скрежет где-то в затылке. Он появился сразу после того, как гроб Тоби опустили в землю, и с каждым днём становится громче. Словно кто-то маленьким гвоздиком выцарапывает изнутри моего черепа имена. Я пытался заглушить этот звук, но он не проходит. Ты ведь веришь мне? Не молчи, я же знаю, что ты здесь, читаешь это.

С тех пор, как Маркус швырнул меня через теплотрассу, прошло два дня. Моя челюсть всё ещё ныла, а на сбитых локтях запеклась тёмная корка. Я сидел на корточках в углу полуразрушенного кирпичного сарая на краю района — в нашем детском укрытии, где мы прятались от проливного дождя. За выбитым окном не затихала серая, тошнотворная оттепель.

Кап. Кап. Кап.

Каждая капля с крыши била по мозгам, как молот. Дверь скрипнула. Я вздрогнул и сжал в кармане ржавый гвоздь. В помещение вошёл Джулиан. Выглядел он ужасно: подбитый глаз, распухшая челюсть и тёмные провалы вместо глаз. Но в его взгляде больше не было прежней страха перед отцом. Он был словно в бреду. Джулиан молча опустился на деревянный ящик напротив меня и вытащил из внутреннего кармана пухлый, помятый конверт.

— Нам нужно его найти, Итан, — глухо сказал он, разворачивая бумагу. Внутри лежали плотные пачки купюр.

— Зачем? — я горько ухмыльнулся, хотя губа тут же лопнула. — Зачем, Джулиан? Забыл, как он тебе челюсть чуть не вынес? Он же сказал: «Нет больше никаких друзей». Никого нет… Он ведь правда думает, что мы ещё можем кого-то спасти. Он не понимает, что мы уже все мертвы, просто ещё ходим и дышим.

— Да плевать мне, что он сказал! — Джулиан повысил голос, и в нём прорезались чужие, стальные ноты. — Ты что, совсем ослеп?! Ты видел того типа за кулисами?! Маркус сорвал бой, на который ставили люди из центра. В таких местах за это не просто бьют морду, Итан. За такие бабки выставляют счёт. Если ты его не платишь — тебя убирают! У него нет времени!

Я уставился на конверт, чувствуя, как скрежет в голове становится громче.

— Сколько там?

— Семь тысяч долларов, — ответил Джулиан. — Всё, что я успел снять в банкоматах, пока отец не заблокировал карты. Это всё, что у меня есть. Мы отдадим их Маркусу. Или сразу тем уродцам на складе. Мы выкупим его.

— А если этого мало? — тихо спросил я, чеша ногтями затылок. — А если там счёт на десятки тысяч?

— Значит, отдадим это как аванс и выиграем ему время! — Джулиан сжал конверт так, что бумага хрустнула. — Я не дам ему сдохнуть в каком-то подвале из-за гордости. Мы идём искать его. Прямо сейчас.

Он встал и пошёл к выходу. А я остался сидеть на пару секунд дольше.

Ты ведь понимаешь, куда мы идём? Мы идём прямо в пасть. Но я пойду за ним. Потому что, если останусь один в этой комнате... скрежет в затылке просто проломит мне череп.

***

Февраль в Бруклине казался выцветшей, старой фотографией. Грязный снег, потемневшие от сырости кирпичные дома и холодный, пронизывающий до костей ветер. Мы с Джулианом вышли на улицы, как только закончился рассвет. Иногда мне кажется, что в такие моменты мир вокруг становится прозрачным. Люди проходят мимо, спешат по своим делам, даже не замечая, что у тебя внутри рушится целая вселенная. Ты ведь понимаешь, о чём я? Словно ты находишься за толстым стеклом, а все остальные — лишь тени на экране.

Первым делом мы пошли к дому Маркуса. Джулиан барабанил в дверь так, что со стен осыпалась штукатурка, но ответом была лишь мёртвая тишина. Наконец, дверь напротив с лязгом приоткрылась, и на пороге возникла миссис Хиггинс, соседка, чьё лицо напоминало печёное яблоко.

— Чего колотите? — проворчала она, подозрительно оглядывая нас через дверную цепочку. — Нет его.

— Миссис Хиггинс, нам очень надо, — Джулиан едва сдерживался, чтобы не схватиться за косяк.

— Он дома был? Вчера? Позавчера? — нервно спросил я.

— Ушёл он, — она сплюнула в сторону. — Дня два назад видела его в последний раз. Весь в бинтах, лицо синее, как небо перед грозой. А ночью... — она понизила голос, оглядываясь на пустой коридор, — ночью к нему приходили. Такие типы, знаете, в кожаных куртках, нездешние. Стучали так, что у меня перегородки в шкафу тряслись.

— Что они кричали? — быстро спросил я.

— Да ничего они не кричали, — миссис Хиггинс сердито захлопнула дверь, не дожидаясь ответа. — Уходите, парни, от греха подальше. С такими, как этот ваш Маркус, лучше не связываться.

Мы спустились на улицу, и Джулиан с силой ударил кулаком по фонарному столбу.

— Ладно, — выдохнул он. — Если не дома, значит, пошёл искать деньги.

Мы потратили ещё четыре часа, прочёсывая район. Зашли в круглосуточную забегаловку, где Маркус иногда брал кофе, расспросили продавца. Тот лишь пожал плечами.

— Был, да сплыл. Выглядел, будто из ада сбежал, даже не поздоровался.

Поговорили с парнями на баскетбольной площадке — те отворачивались, услышав фамилию Маркуса, словно мы спрашивали про прокажённого. На углу 4-й улицы мы наткнулись на Рика, местного парня, который знал всё, что происходит в округе.

— Рик, слушай, — я прижал его к кирпичной стене, чувствуя, как внутри закипает странная, холодная злость. — Где Маркус? Мы знаем, что ты видел его.

Рик забегал глазами, озираясь по сторонам. — Ребят, не лезьте... — зашептал он, пытаясь вырваться. — Он пролетел мимо меня час назад. Как угорелый. В сторону промзоны нёсся, на склад. Я ему крикнул: «Стой, придурок!», а он даже не обернулся. У него в руках ничего не было, только пакет какой-то, и глаза... глаза, как у мертвеца. Вы туда не суйтесь, правда. Там сегодня «сходка», если вы понимаете, о чём я.

Джулиан отвернулся. Мы стояли посреди грязного тротуара, а ветер сдувал остатки тепла с наших лиц.

— Склад, — сказал Джулиан, и в его голосе прозвучало что-то похожее на приговор. — Он не прятался, Итан. Он пошёл сдаваться.

Я кивнул. Спорить было не о чем. Теперь даже скрежет в моей голове на секунду стих, уступая место совершенно пустой, оглушительной ясности. Мы знали, куда идти. И знали, что там увидим.

***

Промзона на краю Бруклина встретила нас глухой, вымороженной тишиной. Склад казался огромным вымершим чудовищем из ржавого железа и выкрошившегося кирпича. Никакого гула толпы, никакого рёва басов. Ничего. Только ветер гонял по замерзшим лужам рваную бумагу. Тяжёлая металлическая дверь с заднего двора была приоткрыта. Из щели тянуло не просто сыростью, а застоявшимся, металлическим запахом свежей крови. Мы с Джулианом переглянулись. Он судорожно сжимал в кармане конверт с семью тысячами долларов.

Ты ведь чувствуешь этот запах? Когда воздух становится настолько тяжелым, что его приходится проталкивать в лёгкие с силой. Мы идём прямо туда. Скажи мне, что мы не опоздали...

Мы начали спускаться по узкой каменной лестнице. Каждый шаг отзывался гулким эхом. Когда мы вышли на балконную галерею подвала, перед нами открылся огромный, погруженный в полумрак зал. В центре, под единственной мощной лампой, качавшейся на длинном кабеле, стоял ринг. Внизу стояла целая толпа. Хэнк — в своём неизменном дорогом пальто, дерзко затянутый, с золотым перстнем на пальце — и с ним не меньше пятерых здоровых, быковатых мужиков в кожаных куртках. Они орали, ржали и нагло разглядывали Маркуса, который стоял один в центре зала, словно обложенный волками зверь. На бетонном полу у его ног лежал старый рюкзак.

— ...и вот с этой парашей ты припёрся ко мне, малолетний мусор?! — донёсся снизу визгливый, надменный оскал Хэнка. Хэнк с отвращением пнул рюкзак кованым носком туфли. Тот отлетел в сторону, и из него выкатилась пара помятых пачек сигарет, дешевые часы и горсть мелких купюр.

— Это всё, что есть, Хэнк, — глухо проговорил Маркус. Голос его был сухим. — Больше нет.

— Ты вообще дупля не отбиваешь, гнида?! — Хэнк сплюнул прямо на ботинок Маркуса, даже не пытаясь скрывать глухого презрения. Для него Маркус был ничем — просто червем под ногами. — Я тебе, куску дерьма, сколько сказал принести?! Пятьдесят штук! А ты мне приволок хлам из карманов своей нищей матушки?! Ты меня за кого держишь, бруклинский отброс?!

— Не трогай мою семью... — Маркус сжал кулаки.

— Да я твою семью в грязи утоплю! — Хэнк сзади подшагнул к нему и хохотнул, поглядывая на своих амбалов. — Ты думал, победил тут пару клоунов и стал королём? Ты шваль. Обычная уличная падаль!

—Эй! — выкрикнул Джулиан. Его голос разрезал тишину подвала. Мы перемахнули через перила галереи и по металлическим ступеням бросились вниз. Маркус резко повернулся к нам, и в его глазах вспыхнул дикий испуг

— Вы какого дьявола здесь делаете?! Убирайтесь!

— Заткнись, Маркус! — Джулиан подскочил и швырнул конверт с деньгами прямо под ноги Хэнку.

— Там семь тысяч долларов! Наличными! Забери их и дай нам время!

Хэнк медленно перевёл взгляд с конверта на нас. На его лице вырисовалось такое брезгливое выражение, будто перед ним раздавили таракана.

— О-о-о, — протянул Хэнк, разглядывая Джулиана с ног до головы. — Ещё двое сморчков прибежали. Смотрите, пацаны, мажорик притащил копейки, чтобы выкупить своего дворового пса… Да вы совсем охерели?! Вы что, думали, принесёте мне эту рваную бумажку, и я растаю?! Да вы для меня — мусор! Пыль на сапогах!

Хэнк наступил грязевым каблуком прямо на конверт с деньгами, раздавив его.

— Конченые малолетки... Мешки с дерьмом! — Хэнк со злостью поправил манжеты и махнул рукой амбалам. — Переломайте им всем ноги. Всеми троим. А потом выкиньте на помойку, пусть догнивают!

Амбалы — человек пять — одновременно достали дубинки и кастеты и с рёвом двинулись на нас.

— БЕЖИМ! — закричал Маркус, с разворота впечатав кулак в челюсть ближайшему амбалу. Мы сорвались с места. Выскочили сквозь заднюю дверь и побежали прочь — в узкие, тёмные, заваленные мусором переулки промзоны. За нами с криками и топотом тяжёлых ботинок неслась вся эта орава. Грязный снег летел из-под ног, мороз жёг лёгкие, а темнота переулков сжималась вокруг нас.

— Они догоняют! — задыхаясь, крикнул Джулиан.

И тут Маркус резко затормозил прямо на повороте у ржавого контейнера. Он развернулся к нам лицом. В его глазах больше не было страха. Там была только холодная, страшная решимость.

— Бегите! — рявкнул Маркус, толкнув нас с Джулианом дальше по переулку.

— Маркус, ты чего?! Пошли с нами! — закричал я.

— Вы не уйдёте вместе со мной! Бегите, я их задержу! — Маркус тяжело задышался, схватил с земли тяжелый обрубок металлической трубы и крикнул

— БЕГИТЕ, Я СКАЗАЛ! СВОЛОЧИ, БЕГИТЕ!

Он развернулся и рванул обратно — прямо навстречу надвигающемуся топоту и крикам бандитов.

— Маркус, нет!! — завыл Джулиан, но я схватил его за куртку и изо всех сил потащил за собой за угол.

Мы бежали. Бежали изо всех последних сил, выжимая из себя всё, проваливаясь в мокрый снег. А за спиной, в темноте заснеженных лабиринтов промзоны, раздался первый сухой, оглушительный хлопок.

ПАХ!

Мы не останавливались.

ПАХ! ПАХ!

Звуки выстрелов эхом разносились между кирпичными стенами складов, бродя по ушам и пробивая насквозь.

ПАХ!

Потом всё смолкло. Наступила мёртвая, леденящая тишина. В этой тишине слышно было только наше бешеное, рваное дыхание и стук собственного сердца. Мы спрятались за старыми цистернами, забившись в угол. Прошло пять минут. Десять. Никто больше не бежал. Ничьих шагов не было слышно. Промзона словно вымерла.

— Маркус... — прошептал Джулиан. У него дрожали губы, а слёзы уже вымывали дорожки на замерзших щеках. — Нам надо вернуться... Итан, нам надо вернуться!

Я ничего не ответил. Я смотрел перед собой стеклянными глазами, чувствуя, как внутри разверзается огромная, ледяная пропасть. Мы медленно, шаг за шагом, поплелись обратно по своим же следам. Наш путь вёл назад — в тот тёмный переулок.

Через сотню метров, у подножия кирпичной стены, мы увидели его... Маркус лежал на боку в мокрой, грязной снеговой каше. Вокруг него расплывалось огромное, тёмное, почти чёрное пятно крови. Его куртка была пробита в нескольких местах, а металлический обрубок трубы так и замер неподалёку в грязи.

— МАРКУС! — истошно, на разрыв аорты закричал Джулиан. Он упал перед ним на колени, подхватил его под спину, прижимая к себе, и стал судорожно вытирать кровь с его лица своими пачкающимися рукавами.

— Маркус! Пожалуйста! Открой глаза! Маркус!! — Джулиан заходился в истерическом крике, слезы и сопли смешивались с кровью на его лице.

— Прости нас! Прости!! Пожалуйста, не умирай!!

Маркус медленно, с тяжелым хрипом разлепил веки. Его глаза уже поддёргивались мутной, стеклянной плёнкой, но он узнал Джулиана. Из угла его рта толчками потекла темная кровь.

— Джул… лиан... — с трудом выдохнул Маркус, его пальцы судорожно и слабо вцепились в отворот пальто Джулиана. — Передай... Тоби... что я пытался... Я... дербанил их, как мог...

— Молчи! Молчи, дурак, молчи! — Джулиан прижал его голову к своей груди, сотрясаясь от рыданий. — Скорая сейчас приедет! Ты будешь жить! Слышишь?!

Маркус слабо улыбнулся своей рассечённой, окровавленной губой. Его рука вздрагивала, а потом пальцы бессильно разжались и тяжело упали на мокрый снег. Взгляд замер, уставившись в серое, равнодушное бруклинское небо. Маркуса больше не было. Я опустился на колени рядом с ними. Я не плакал. Мои глаза были совершенно мертвыми, застывшими. Внутри меня всё выгорело дотла, превратившись в пепел. Я смотрел на застывшее лицо Маркуса, на рыдающего над ним Джулиана, а потом закинул голову назад и выплеснул из самой глубины своей разорванной души нечеловеческий, дикий, оглушительный вопль, в котором не осталось ничего живого.

Слышишь этот крик? Это кричу я. Но меня здесь больше нет. Мы все умерли в этом переулке.

*** Прошло много времени. И я больше не знаю, где я. Я не знаю, сколько дней или лет прошло с той минуты, когда крик вырвался из моего горла в том тёмном бруклинском переулке. Память стала похожа на разбитое зеркало: в каждом осколке — либо кровь Маркуса на снегу, либо та самая, добродушная улыбка Тоби.

Ты ведь всё ещё со мной? Смотришь на эти строки?.. Хотя... забавно. Джулиан ведь в итоге вернулся домой. Сломленный, испачканный в крови лучшего друга, он просто пришёл на порог. И отец не стал его запирать. Он впервые за всё время обнял сына, посмотрел ему в глаза и тихо сказал, что переборщил со своим контролем, поэтому больше никакой слежки и давления не будет. Он дал ему полную свободу. Отец искренне верил, что так делает как лучше, но он не понимал одного: подорванное доверие не склеить за один день, а Джулиан внутри уже был полностью разрушен... Но ты ведь не знаешь, что было дальше… А дальше могло быть только одно…

В кабинете детектива Миллера стояла глубокая ночная тишина, разбавляемая только гулом старого вентилятора и шумом дождя за окном. На массивном деревянном столе валялась уже остывшая кружка с кофе и материалы дела Итана — парня, которого пару дней назад нашли в петле в собственной закрытой квартире. Миллер медленно перелистывал исписанные нервным, мелким почерком страницы. На его лице не было ни тени усмешки — только глубокие морщины и уставший, понимающий взгляд человека, который за годы своей службы видел слишком много сломанных судеб. За его спиной стоял напарник Вэнс, молча опираясь на подоконник.

— Что думаешь? — тихо спросил Вэнс. Миллер потер воспалённые от напряжения глаза, аккуратно положил тетрадь на стол и тяжело вздохнул.

— Думаю, что эти парни влипли в дерьмо гораздо глубже, чем кажется на первый взгляд, — глухо отозвался Миллер. В его голосе звучала лишь сочувственная тяжесть.

— Тут и подпольные бои, и серьезные люди из центра, и глухая, отчаянная безысходность... Итан не просто сошёл с ума. Он фиксировал, как рушится весь их мир.

Миллер подпёр подбородок сцепленными в замок пальцами, всматриваясь в последние прочитанные строчки.

— Да уж... — тихим шепотом проговорил Миллер сам себе. — Чем больше читаешь, тем всё становится только запутаннее.

Миллер не стал сразу вчитываться в новый абзац. Он остановился, медленно проведя огрубевшим большим пальцем по краю страницы. Бумага здесь была жесткой, покоробившейся от давно высохшей влаги — то ли от снега, то ли от слез.

— Знаешь, что самое жуткое в этой писанине, Вэнс? — Миллер поднял глаза на напарника, который как раз наливал себе из кофейника вторую порцию черной, как деготь, жижи.

— То, что половину из этих парней мы уже отправили в морг? — мрачно отозвался напарник, делая глоток из своей любимой кружки с надписью «BOSS».

— Нет, — Миллер покачал головой и постучал костяшками пальцев по обложке дневника. — То, как он это пишет. Послушай. Он постоянно к кому-то обращается. «Ты ведь слышишь это?», «Ты ведь смотришь на эти строки?».

Вэнс пожал плечами, прислоняясь к косяку двери

— Обычный психоз. Парень заперся в четырех стенах, наглотался чувства вины и начал разговаривать с воображаемым другом. От такого одиночества у кого угодно чердак протечет, сам же понимаешь.

— Может и так, — задумчиво протянул детектив, откидываясь в кресле. Он перевел взгляд на пробковую доску на стене. Там, среди мрачных снимков с места самоубийства Итана, висела одна старая, выцветшая фотография. Четверо улыбающихся пацанов на фоне исписанной граффити кирпичной стены. Тоби, Маркус, Джулиан и сам Итан. Ещё живые. Ещё вместе. Миллер тяжело вздохнул

— А может, Вэнс, он обращался к нам. Ну вернее, к тому, кто рано или поздно найдет эту тетрадь. Он понимал, что его психика идет ко дну. Понимал, что никто не расскажет правду о том, как на самом деле погиб Маркус на том складе, и что на самом деле происходило в голове у Джулиана в том золотом особняке. Ему нужен был свидетель. Безмолвный слушатель, который дойдет вместе с ним до самого конца и докажет, что они вообще когда-либо существовали.

В кабинете повисла плотная, давящая пауза. Слышен был лишь монотонный шум дождя, хлещущего по темному стеклу и "тикание" назойливых настенных часов, которые с каждым «тиком» отнимают у человека секунду его жизни. Вэнс подошел ближе к столу и затушил сигарету, и в без того уже переполненную пепельницу.

— Думаешь, на следующих страницах есть что-то такое, за что мы сможем зацепиться юридически? Чтобы прижать этого ублюдка Хэнка и его бойцов, на которых мы так давно не можем выйти?

— Пока не знаю, — Миллер придвинул к себе дневник поближе и щелкнул выключателем настольной лампы, делая свет ярче. — Но я собираюсь дочитать эту исповедь до последней буквы. Если этот парень хотел, чтобы его услышали, значит, я его дослушаю. Оставь кофе, Вэнс. Кажется, мы подходим к тому моменту, когда этот карточный домик рухнет окончательно.

Глава 6. Взгляд в зеркало

Воздух из разбитого стекла Ты когда-нибудь пробовал разговаривать с человеком, который уже одной ногой там, за чертой? Это странное ощущение. Ты сидишь напротив него, видишь его куртку, слышишь, как он дышит, а самого человека в комнате уже нет. Осталась только оболочка. Мы встретились с Джулианом через три дня после того, как он вернулся в дом отца. Не в ресторане, не у него в особняке — на старом пустыре у железной дороги, где мы в детстве прогуливали уроки. Погода была паршивой. С неба валил мокрый, тяжёлый снег, который тут же превращался под ногами в серое месиво. Джулиан приехал на новой машине отца. Выглядел он так, будто не спал все эти три дня: запавшие глаза, потемневшая кожа, выцветший, абсолютно стеклянный взгляд.

— Отец купил мне эту колымагу вчера, — тихо сказал Джулиан, даже не поздоровавшись.

Он стоял, прислонившись к ржавому забору, и смотрел на проходящий товарняк. — Сказал, чтобы я больше не ездил на метро. Мол, там опаснее. Представляешь? Там опаснее.

— Джул, тебе нужно уехать, — я подошёл ближе, пряча руки в дырявые карманы. Голос у меня срывался. — К тётке в Бостон, куда угодно. Ты же видишь, что происходит.

— Уехать? — Джулиан слабо, сухо ухмыльнулся, и от этой ухмылки у меня мурашки пошли по спине. — Куда, Итан? Из Бруклина уехать можно. А из своей головы ты как уедешь?

Он вытащил пачку сигарет. Руки у него мелкой дрожью ходили ходуном. Он пытался чиркнуть дешевой пластиковой зажигалкой, но палец постоянно соскальзывал. Раз. Два. Три. Я молча взял из его рук зажигалку, щелкнул сам и поднёс огонёк к его сигарете.

— Спасибо, — прошептал он, затянувшись и выпуская едкий дым в морозный воздух. — Знаешь, о чём я думаю каждые пять минут? О том, как Маркус лежал там. В той грязи. Я ведь мог вытащить его. У меня были деньги... Отец дал бы ещё, если бы я попросил нормальным языком, а не просто сбежал из дома. Маркус умер из-за того, что я решил поиграть в независимого бунтаря.

— Это был Хэнк, Джул, — жестко перебил его я, хотя сам чувствовал, как скрежет в моем затылке нарастает, превращаясь в ледяной шум. — Это не ты спустил курок.

— А разница? — Джулиан повернулся ко мне. Его глаза блестели от неудержимых, горячих слёз, но лицо оставалось неподвижным, словно маска. — Я притащил вас обоих в этот подвал. Я не смог отговорить Маркуса выйти на этот бой в прошлый раз. Это я, Итан. Всё, к чему я прикасаюсь, превращается в гниль.

Он замолчал, бросил бычок в снег и растёр его носком ботинка. Потом Джулиан посмотрел на меня так долгим, прощальным взглядом, от которого внутри всё сжалось в тугой узел.

— За мной ездят, Итан, — вдруг совершенно обыденным тоном произнёс он.

— Что? Кто едет?

— Тёмный пикап. Я заметил его ещё вчера возле дома. И сегодня, когда ехал сюда, он висел у меня на хвосте за два квартала. Отец думает, что всё замял своим баблом и связями. Он дурак. Такие люди, как Хэнк и те, кому мы перешли дорогу, не забывают долги. Они не оставят меня в покое.

— Джулиан, поехали со мной прямо сейчас, — я схватил его за отворот куртки. — Пойдём к копам! Или просто свалим из города на первом же автобусе!

Он мягко, но уверенно снял мою руку со своего плеча.

— Не держи меня, Итан, — тихо проговорил он. — Тебе тоже нужно спасаться. Остался только ты. Только ты есть у меня. Береги себя, слышишь?

Он развернулся, сел в свою машину и резко завел мотор. Через секунду красные габаритные огни его седана уже растворялись в белой пелене снегопада. А я остался стоять на пустыре.

Ты ведь слышишь это, да? Это не просто снег шуршит по ржавому железу. Это часики тикают. Тик-так. Тик-так. Джулиан уехал. А вслед за ним из переулка медленно выкатился тот самый тёмный пикап без номеров...

***

Взгляд в зеркало заднего вида Ты когда-нибудь пробовал уйти от преследования на скорости в сотню миль в час? Не на экране кинотеатра, где красиво визжат шины, а в реальной жизни. Когда пальцы на руле так затекают от напряжения, что превращаются в деревянные коряги, а внутри всё сжимается в один сплошной, ледяной ком.

Джулиан вжал педаль газа глубоко в коврик. Двигатель двухлитрового седана отозвался глухим, ровным рыком. Серый асфальт загородного шоссе, припорошенный свежей снеговой кашей, стрелой уходил в ночную тьму. За окнами проносились черные, корявые силуэты деревьев. В салоне стояла мертвая, звенящая тишина — Джулиан выключил радио еще у пустыря. Слышно было только рваное дыхание и то, как дворники с сухим треском гоняли по лобовому стеклу липкие мокрые хлопья.

Он бросил быстрый взгляд на салонное зеркало. В кромешной тьме за спиной, где-то в пол километре от него, тускло мерцали две желтые точки. Они висели там уже минут десять. Не обгоняли, не отставали. Словно старая гончая, которая не спеша плетется за подраненным зверем, зная, что тот все равно никуда не денется.

— Ну давай... — прошептал Джулиан. Его голос прозвучал чуждо, сухо, будто хрустнула сухая веточка. — Давай, с*ка, попробуй.

На выезде из протяженного затяжного поворота шоссе сужалось до двух полос, зажатое с одной стороны крутым каменистым откосом, а с другой — высоким металлическим отбойником, за которым начинался глубокий занесенный снегом овраг. Именно здесь машины преследователей начали действовать. Желтые точки в зеркале резко взмыли вверх и превратились в ослепительный, давящий поток света. Тёмный, тяжелый пикап «Форд» с силовым бампером мгновенно сократил дистанцию. Он прижался к бамперу Джулиана буквально вплотную — в зеркале заднего вида не было видно даже капота, только огромная ржавая решетка радиатора и слепящие фары.

Удар!

Первый толчок был контролируемым, но сильным. Металл кормы «Ауди» жалобно звякнул. Машину качнуло, колеса на секунду потеряли сцепление с обледенелым асфальтом, но Джулиан инстинктивно выровнял руль. Сердце колотилось где-то в самом горле.

— Психи... — выдохнул он, выкручивая газ до предела. Но пикап и не думал останавливаться. Тяжелый грузовик с ревом выскочил на встречную полосу, сравнялся с «Ауди» борт к борту. В открытом пассажирском окне пикапа на секунду мелькнул силуэт человека в темном капюшоне. В его руке ничего не было. Он просто смотрел. Холодно. Безразлично. Второй удар пришелся прямо в левое крыло. Оглушительный хруст рвущегося железа разрезал ночь. Левое боковое стекло Джулиана вдребезги разлетелось, осыпав его лицо и плечи колючим градом мелких кристаллов. Ледяной загородный ветер вломился в салон, выбивая воздух из легких. «Ауди» боком понесло по скользкому покрытию. Джулиан ударил по тормозам, надеясь пропустить тяжелую тушу пикапа вперед, но водитель грузовика словно прочитал его мысли. Пикап резко вильнул вправо, нанеся финальный, мощный таранный удар точно в заднее крыло седана. Это был расчетливо подстроенный рычаг. Машину Джулиана окончательно развернуло на ста восьмидесяти градусах. Спидометр замер, шины со страшным, душу раздирающим визгом жгли лед. Седан на полной скорости влетел задом в силовой металлический отбойник. Раздался оглушительный треск. Толстый оцинкованный металл ограждения выгнулся, не выдержал удара и с грохотом лопнул, словно сухая спичка. «Ауди» беспомощно завалилась назад и рухнула в темноту оврага. Падение длилось всего пару секунд, но Джулиану они показались вечностью.

Машина дважды перевернулась через крышу, сшибая молодые сосны и выламывая куски промерзшей земли. Грохот мнущихся стоек, треск вылетающих стекол, вспышка белого дыма от выстреливших подушек безопасности — и всё замкнулось в страшном, сминающем ударе о дно оврага.

Седан замер на боку. Тишина обрушилась мгновенно. Слышен был только тихий, шипящий звук струящегося из пробитого радиатора антифриза и медленные кап-кап капающего на снег масла. Джулиан висел на ремне безопасности. Его голова бессильно откинулась на изрезанный пластик двери. На бледном лбу, смешиваясь со стеклянной пылью, запекалась густая темная струйка. Взгляд уставлен был в темноту перед собой. Он еще дышал — слабо, с тихим, едва слышным хрипом, выдувая изо рта маленькие облачка пара.

Наверху, на краю разбитого шоссе, заскрипел снег. Двери пикапа хлопнули. Из него вышли двое. Они не спеша подошли к выбитому пролету отбойника и посветили вниз мощным диодным фонарем. Луч света скользнул по изуродованному кузову «Ауди», зачерпнул мгновение застывших глаз Джулиана и погас.

— Чисто, — подал голос один из них. Голос был обыденным, словно они проверяли доставку товара. — Сваливаем, пока патруль не засек.

Мотор пикапа снова гулко взревел на шоссе, и через несколько секунд красные габаритные огни преследователей окончательно растворились в февральской метели. Джулиан остался один в ледяном овраге. Часы на приборной панели тихо щелкали, отсчитывая его последние минуты.

***

В кабинете Миллера горела всего одна настольная лампа. За окном точно так же шумел дождь, но в помещении казалось, что сам воздух стал тяжелее от въевшегося табачного дыма.

Детектив медленно перевернул исписанный лист тетради. На следующей странице было всего несколько коротких, отчаянных строчек, выведенных дрожащей рукой Итана:

«Джулиана больше нет. Мне позвонили из полиции через три часа после нашей встречи на пустыре. Сказали — несчастный случай. Не справился с управлением на скользкой дороге. Но я-то знаю. Я знаю, что пикап пришёл за ним. Тоби. Маркус. Джулиан. Теперь они все там. Ты всё ещё читаешь это? Слышишь меня? Я остался совсем один. Слышишь? СОВСЕМ ОДИН.»

Миллер тяжело вздохнул, опустив руки на стол. Он достал из жёлтой папки полицейский отчёт двухгодичной давности, где сухим протокольным языком описывалась авария с участием единственного сына богатого бизнесмена. В графе «причина» стояла отметка: Несчастный случай, следы стороннего вмешательства не обнаружены.

— Несчастный случай, как же... — тихо, с глухой горечью в голосе проговорил Миллер сам себе. Он посмотрел на Вэнса, который молча стоял у стены, сложив руки на груди.

— Всё замяли, — продолжал Миллер, качая головой. — Отец Джулиана просто откупился от громкого расследования, чтобы не вытаскивать наружу грязное бельё и связи с подпольем. А этот парень... Итан... он остался один на один с этой правдой. В четырёх стенах. Со своими призраками.

Миллер аккуратно подложил полицейский отчёт прямо под обложку дневника.

— Чем дальше читаешь, тем сильнее понимаешь, — тихо произнёс детектив, подпирая подбородок рукой. — Итан ломался не за один день. Его ломали по частям. И следующие страницы... это уже конец его разума.

Он сделал глубокий вдох, затянулся сигаретой и перевернул страницу, переходя к новым строкам.