Заглянуть за горизонт

Когда-нибудь, когда почти окончится Война…

М-м-м, восьмиклассница (Виктор Цой)

Шеф с утра улетел на Гуам. Вся контора уже знала, что там готовится какое-то очередное историческое совещание и туда слетается всякое руководство чуть ли не всего Тихого Океана. Последние два дня Мэри постоянно вызывала «на ковёр» всех мало-мальски значимых сотрудников отделения, готовила материалы, а в промежутках отпаивала мистера Грехэма крепчайшим кофе с лимоном… а напоследок – и с бренди. По этому поводу народ помладше непочтительно острил по поводу «сбрендившего шефа», но беззлобно, исключительно по молодости лет – начальника и уважали, и любили.

Вернуться Грехэм должен был лишь завтра к вечеру. В его отсутствие формально контору возглавлял его зам, профессор Морияма… Однако все знали, что профессор-океанолог сейчас окопался на Маршалловых островах, и его оттуда на вакуум-отсосе не утянешь. Но отсутствие шефа Мэри не волновало – справятся, не первый раз, да и машина отлажена… А волновало её совсем другое; и вот из-за этого «другого» чувствовала она себя как-то… неуверенно.

Никогда не знаешь, чем – или кем – обернётся Судьба. К Мэри она явилась в виде Джу, заместительницы начальника Транспортного бюро, её советницы, наперсницы и лучшей подруги. Начальник Джу, пожилой англичанин мистер Томас, целыми днями кочевал с оперативок на брифинги, безбожно ругался с экспедиционниками и снабженцами, вдохновлял ремонтников, выбивал новую технику и запчасти и потреблял в промышленных масштабах джин с тоником. Так что именно на Джу ложилось оперативное руководство многосложным транспортным хозяйством: самолётами и вертолётами, кораблями и катерами, джипами и грузовиками… Но девушка не унывала, службу несла бодро и весело и пользовалась у подчинённых безусловным авторитетом. Особенно после того, как завязала флотским узлом лом на шее у самого бугаистого и шебутного механика…И ещё успевала шефствовать над Мэри.

- Привет, подруга! Ну как ты, жива? Аврал-то нешуточный был! Мой старик сам запыхался и нас всех загонял… А у вас тут, по слухам, просто бедлам творился! Дай-ка я присяду, а то в ногах правды нет… да где она есть? Ну что ты на меня так смотришь, это такое идиоматическое выражение. … Оп-па, хорошо-оо! Ну давай, рассказывай, что видно, что слышно…

…

… Понятно. А у нас как всегда – сотня важнейших проблем, и решить всё надо было ещё вчера. Вот за что я эту работу люблю! А то вон – есть у меня подружка, Элли – да видела ты её – сидит сейчас в Бангкоке экспертом у дипломатов, киснет от скуки и по пять романов сразу заводит. А я тут за день так умотаюсь – не поверишь, мне моего увальня вполне хватает. Я ему даже ещё ничего не сломала… ну, почти.

…

- А чего ты нынче такая… задумчивая? Шефа нет, можешь расслабится и отдохнуть… кстати об отдохнуть – а плесни-ка мне кофе, да того самого, шефского. Хоть вкус с запахом вспомню, а то всё – то своя химия, то пойло растворимое!

… Стоп! А это что?! Цветы? Хм-м, флористикой решила параллельно заняться? Одобряю! Я нашим японкам скажу, они тебя и икебане научат….

…. Так тебе эти цветы подарили? И кто же у нас такой щедрый? Ник? Из Геологического, сегодня утром? Та-ак, а вот с этого момента поподробней: как подарил, что говорил – давай колись, подруга!

…. Вот значит как… Интересно! Слушай, а как ты к нему вообще относишься? Он тебе нравится?

- Я… я не знаю, как я к нему отношусь – я ещё мало что понимаю в отношениях между… людьми. Он часто бывает на совещаниях у шефа, и в последнее время мы… мы стали разговаривать. Он интересно рассказывает – и про работу, и про свою жизнь, свою Стаю… нет-нет, извини, свою семью. Он даже показывал мне фото тех мест, откуда он родом. На некоторых там всё белое – это снег… и мне вдруг захотелось это увидеть – рядом с ним. Мне кажется… наверное, он мне нравится – кажется, это так называется?

- Так это полоумный Ник – зам начальника Геологического? Однако, девочка, а он - парень не промах… да и у тебя вкус есть! Я помню, его первый раз увидела, даже позавидовала – достанется кому-то такой красавчик!

- А почему он - полоумный? Ведь это значит – сумасшедший? Но он вовсе не кажется сумасшедшим… Или это тоже идиоматическое выражение?

- Потому что только полоумные русские парни дарят цветы девушкам, которые им нравятся! Своих парней мы от этого успешно отучали – харассмент, домогательства, грязные маскулинные свиньи… Дуры. Теперь вот снова привыкаем жить как люди. Я, грешным делом, иногда русским девчонкам – сталкивалась с ними – да и парням завидую, – они эту придурь обошли. Ну-ну, а дальше?

...

- Значит, в этой забегаловке, в «Луне и яичнице»? Девочка моя, так ведь он на свидание тебя пригласил! Ладно, для первого раза и этот французский… хм-м, заведение сойдёт… а если что не так, я лично папаше Жакло голову откручу и скажу, что так и было! Ну, и в чём же ты пойдёшь? Как – в ЭТОМ?! А как накраситься думаешь? Как это – не знаю?! Значит так, моя дорогая – у нас ещё три часа. Два года назад я стала Вице-мисс Флота – меня обошла только эта блондинистая зараза «Шарнхорст» - и я не допущу, чтобы на своём первом свидании ты смотрелась как Синдерелла в варианте замарашки! А ну-ка…

… И робкий голос Мэри:

- А может, не надо?

Был заглушен звонким возгласом канмусу первого ранга, бывшей заместительницы командира оперативного ударного соединения, наследницы линкора ВВ-58 «Индиана» Джудит Ингерсолл:

- Молчи, несчастная! «Леди Совершенство»* лучше знает… Девочки!

- Что?

- За мной!

- Куда?

- Ну уж точно не в монастырь! Нашу скромняшку Мэри этот русский, Ник из Геологического, сегодня вечером на свидание пригласил! В «Луну и Яичницу»! И я ставлю боевую задачу – сделать из Мэри такую красотку, чтобы этот парень в осадок выпал, как его породы! Чтобы девочка первое свидание на всю жизнь запомнила! Время пошло….

Зов Джудит сработал похлеще Призыва – на всех особей женского пола отделения от пятнадцати до пятидесяти.

… И бывший Глубинный крейсер Ри-класса, бывший крейсер Странной Стаи, бывший крейсер Свободной Глубины – а ныне Дева Океана, секретарь шефа Юго-Западного отделения Тихоокеанского филиала «Оушн рисёрч энд девелопмент Интернэшнл, Инк. », Мэри Олдингтон начала свой путь по тому Океану, по которому плывёт каждый из нас. Кто-то повинуясь ветрам и течениям, кто-то наперекор – по Океану по имени Жизнь…

*«Леди Совершенство» - так во время Второй мировой войны на Тихоокеанском ТВД американские моряки прозвали линкор ВВ-58 «Индиана».

Вперёд, Савойя!

FORZA, ITALIA!

После Второй Мировой итальянский лёгкий крейсер «Eugenio di Savoia» по репарациям стал крейсером ВМФ СССР «Керчь». И Призыв аватары этого крейсера сработал дважды: сначала в Италии, потом – в России.

- Проходи, Марина. И оставь эту уставщину,- не тот сейчас случай... Знакомьтесь, девочки - Марине я о вас рассказывал. А это - официальный представитель Италии в нашем командовании ОФ - капитано ди фрагатто синьор Джузеппе Манчини. Они привезли то, что осталось от твоей... предшественницы.

...Чуть позже. Марина глядит на высокую, блондинистую немку, - фройляйн Ульрика фон Заксенверден, канмусу тяжёлого крейсера «Принц Евгений». За спиной у которой, - с полдюжины девчонок помладше, итальянки, такие же лёгкие крейсера и эсминки. Чернявые, красивые броской южной красотой, - и неожиданно одна светло-русая, потомок вестготов или норманнов... Они помалкивают, присматриваются и к Маринке, и к капитану второго ранга Сергееву, и вообще к этим русским, - тут их явное большинство. А фройляйн Ульрика чинно, очень серьёзно говорит на флоттен-инглиш:

- Мы все благодарим Herr Sergeev за то, что он так klar рассказал нам про тебя... и про твой первый бой. Я - сестра Камиллы даже не по кораблю, а по человеку, в честь которого были названы и мой, и её корабли. Не скажу, что мы дружили, - мы были слишком далеко друг от друга. Но друг про друга мы знали, - и общались, когда было время, - и пока она не погибла... Нет-нет, она действительно погибла, - в Атлантике, прикрывая конвой. И ей не помогут ни этот Чудо-Флагман с Тихого океана, ни его малышка - Принцесса Кью. А вот эти девочки, - подруги Камиллы. Они дружили с ней, а потом узнали о тебе. И они хотят с тобой познакомиться!

- Бонджорно, синьорина!

- Привет!

- Здрав-ствуй!....

- Мы узнали про твой бой. И мы отдаём тебе то, что осталось от Камиллы. Отныне это - твоё!

Из-за спин девчонок появляется стандартный флотский даффл-бэг. Чёрный, траурный. С одного торца, - эмблема ОФ, итальянский флажок, одна звезда и надпись: «Eugenio di Savoia».

На другом торце, - имя: Камилла дель Понтеведро. Фото черноволосой, черноглазой, смеющейся совсем юной девушки. И два года - рождение и смерть... А Ульрика неторопливо достаёт что-то из нагрудного кармана, подходит к Маринке и веско, внушительно говорит:

- Камилла погибла. Но ЭТО - осталось...

И разжимает кулак. На ладони - полукруглая, чуть позеленевшая пластина - «Ubi Sabauda - ibi victoria!» (Где Савойя - там победа!)

Маринка Долголенко, русская девчонка из Керчи, в жилах и в сердце которой смесь не одной, не двух и не трёх кровей, коктейль из Европы и Азии... Канмусу лёгкого крейсера «Керчь», лишь мгновенно бросив взгляд на кавторанга, на своих офицеров, на улыбающегося итальянца, - решительно подставляет раскрытую ладонь. И ещё через мгновение значок прикреплён к правому предплечью - до конца... И рядом с Мариной опускается чёрный даффл-бэг.

- Здравствуй, сестра! Я не знала тебя, никогда не видела; но я, - наследница твоего корабля! И я скажу то, что сказала бы ты:

- FORZA, ITALIA! Вперёд, Савойя!

Капризная девятка

Четвёртый час ревут над головой два «Твин Уоспа», - мощно, мерно, безостановочно… Четвёртый час две с половиной тысячи лошадок тянут над океаном «Капризную девятку». Не поскупился Дулиттл, лучшую свою машину отдал и лучший экипаж… Все они белой завистью Ангусу завидуют, каждому тоже хочется кого-нибудь открыть, с малышкой Кью первыми познакомиться! А риск, – что же, риск, - благородное дело. Особенно когда он хорошо оплачен.

Четверо в «Каталине»: чиф-пайлот, – сам Лысый Бен; да ко-пайлот дядя Коля; да бортач Акияма Хироси. Вполовину меньше штатного экипажа – так и дело необычное, нешуточное дело! Хоть каждый пойдёт, – да не каждого пустят… А четвёртый и главный сейчас, – лейтенант –коммандер из разведотдела Флота, каплей Сергей Гусев. Ему ныне в гости к дьяволу идти, а тем троим, - ждать его у врат ада… А пока что идёт «Каталина», под тысячу миль идёт, вдоль самой кромки Темноты, а иной раз и в Темноту заползает, – дело привычное, не в первый раз и не во второй. А уж в последний раз или нет, – это как судьба выпадет, как карта, та самая девятка, ляжет.

Садится «Девятка» у маленького безымянного островка, не на каждой карте обозначенного, – и не то чтобы в Темноте, и не то чтобы на свету; так, нейтральная зона. Пробирается к выходу Сергей, провожает его экипаж, – Бен по - своему:

- Good luck to you, boy!

Дядя Коля – по-нашему, по-русски:

- Ни пуха, ни пера тебе, парень! ( И не забыть послать к чёрту!)

А Хироси ничего не говорит, только кланяется, – как его предки, провожая камикадзе в последний полёт…

Сброшена на воду резиновая лодчонка, пара вёсел да кое-какие пожитки: мешок с сухпаем, двухствольная ракетница в футляре, ламповая рация; ну и ещё кое-что, наставлениями не предусмотренное. Плывет к островку Сергей, а Бен далеко не уходит, – завернул за островок, заглушил моторы и лёг в дрейф – ракету ждать… или не ждать, а среди разрывов да под ударами ауры уходить. Понимают все, – недолго Сергею на том островке сидеть; Та, что сигнал подала, в игры играть не будет….

Стоит на берегу островка Сергей. Да и не островок то. а так – атолл, почти что коралловый риф, таких в Океане, – сотни, если не тысячи… И нет здесь ничего – только любопытные крабы да фаэтоны, что летят за сотни миль. Стоит под солнцем – хорошо хоть тучки набегают… А напротив него, в воде по грудь, – Химе. Непросто шла просьба о встрече, – через Дев Океана, через Рэма, через канмусу, – но дошла. И теперь им вести разговор, – но вести ли? Стоит на берегу Сергей, стоит один, – а у Химе за спиной и линкоры виднеются, и авианосец, и крейсера, – и все молчат. Молчит Химе, – только раскинуты по воде белые, как снег, волосы; и молчит Сергей, смотрит в пронзительную синь чужих глаз … И словно из Глубины, всплывает откуда-то издалека Голос:

- Я звала не тебя…

- Но пришёл я.

Снова молчание. Словно кто-то, – или что-то, – силится прочесть и понять мысли Сергея… И снова Голос:

- Тебе страшно… И Я не вижу на тебе ауры такой, как Я. Но ты пришёл…

Что же; разговор будет. Но в ногах ведь правды нет; да и стоять под солнцем, пусть даже перед Химе не годится. Сергей усмехается, и спокойно, – очень спокойно, - достает и раскладывает лёгкое кресло-шезлонг, втыкает в гнездо солнечный зонт – парасоль. Достает из холодильной сумки бутылку холодного джуса с соломинкой, – и садится, блаженно вытянув ноги, – на глазах у молчащих Глубинных. И невольно вспоминает слова знакомого англичанина:

- Джентльмен готов умереть за Родину и Королеву! Но только после файф-о-клока. И желательно с комфортом.

И сразу в голове словно взрывается десяток вопросов:

- Что такое Родина?

- Что такое Королева?

- Что такое комфорт?

Химе зло и нетерпеливо хлещет аурой, словно плёткой, и своих Глубинных, и Сергея, – ЕЁ вопрос важнее, гораздо важнее!

И Сергей отвечает на ЕЁ вопрос:

- Да, ТЫ права, – мне страшно. И здесь нет моей… моего Химе. Но я пришёл говорить с ТОБОЙ.

Задумчиво и с явным интересом:

- ПОЧЕМУ?

- Да; у меня есть мой Химе, и он отдаёт приказы, – а я их выполняю. Но у людей иногда наступает время, когда они сами решают, – что, когда и как им делать; сами решают, когда и как им жить, а когда и как, – умирать… и ради чего. Я решил сам; и мой Химе лишь помог мне выполнить задуманное.

Снова водоворот голосов… И снова удар ауры Химе; и тот же вопрос:

- ПОЧЕМУ?

- Я попробую это объяснить; не знаю, – получится ли, но попробую. Мы будем говорить?

Долго, невыносимо долго тянется время. Долго? – лишь секунды, но за эти секунды люди седеют, ожидая ответа…

- Да, мы будем говорить.

И вверх уходит зелёная ракета.

Это рок, детка!!!

Вот и скоро НОВЫЙ ГОД! Время чудес, время, когда сбываются мечты и пожелания...А иногда сбывается то, чего и не желал, и не ждал, и даже не знал - а что это? Как сбылось у героини этого небольшого текста...

И потому - да здравствует НОВЫЙ ГОД! И всем читающим,странствующим и путешествующим - сбычи мечт и пожеланий, успехов и удачи!!!

Жила-была Глубинный крейсер; и не простой крейсер, а заслуженный, тяжёлый, некоторым образом штабс-капитанский… Была она в меру удачлива, в меру нагловата, в меру осторожна. В драки с Верхними предпочитала не ввязываться, в разборки между крупными Стаями не лезла, хватала куски сбоку. Жрала тех, кто послабее, вовремя уходила от тех, кто посильнее, – в общем, жила… Даже стайку себе завела – не то, чтобы такую уж большую, но с полтора десятка тушек набралось…

Но только со временем стало Крейсеру как-то неуютно, чего-то стало не хватать в жизни… Да и посудите сами, – вчера, сегодня, завтра, – всё одно и то же: спать, жрать, убегать… Чего-то ей хотелось, а чего, – и сама понять не могла! Береговые и Верхние назвали бы это душевным томлением и скукой; но есть ли у Глубинных душа, и испытывают ли они скуку, – в те поры было ещё под б-о-о-льшим вопросом!

И разнеслась тут по Океану весть, смущая Глубинных, – что есть в Океане Твердь, и что творятся на той Тверди странные дела! Мол, живут там вместе и Береговые, и Верхние, и Глубинные во главе аж с самой настоящей Химе… И живут там очень даже неплохо, и в делах все и в заботах, да таких, – не здешним чета. И Химе их не давят, и Они не цукают, и вольницы особой нету, – а поди же ты, никто оттуда по своей воле не бежит. И коли кто приплывёт из любопытства, то там и остаётся; а кто пожрать вволю приплывёт, или Стаю свою пополнить – так тех и не видать больше, только обрывки в Глубину уходят!

...Долго крепилась Крейсер; и так думала, и эдак прикидывала, да так настоящим манером ничего придумать и не смогла; и в буквальном смысле пошла по следам своих предшественниц. Стайку свою поручила младшему Крейсеру, лёгкому, – была у неё в подручных одна такая, – да и махнула к той Тверди… И попалась там, да так по глупому попалась, – всех обошла, всех у самой Тверди обхитрила, да тихонько так к самому берегу прокралась, – и тут УСЛЫШАЛА! А что услышала, – и сама понять не может, только почему-то и руки задёргались, и ноги и всё иное прочее, – вроде как она сама по себе, а тело само по себе. Не успела Крейсер обдумать это, не успела толком удивиться, – тут её и повязали Верхние да Глубинные (!)… А она и остановиться не может! Посмотрели на неё Чужие, одни здесь, на волнах, другие – на самом краешке Тверди… Да одна Крейсер из Верхних и говорит (ментально, конечно!)

– Что, понравилось?

А потом – и вовсе непонятно:

- ЭТО РОК, ДЕТКА!!! Ну пойдём, себя покажешь, на людей посмотришь… Ты, гляжу я, девочка музыкальная, в ритме да в темпе шаришь, – и оглядев её и с одной стороны, и с другой, – и фигурка у тебя драйвовая, всё как надо и где надо! А нам как раз во второй состав классная чувиха на ударные нужна… И давно пора этим олдам из «LED KOLYMAGE» и задавакам из «MILLS METALL GIRLS» да «HAGANE OF THE BORONGANE» задницы-то надрать!

… Так и сгинула Глубинный Крейсер, без следа, да без памяти. И взошла над Тинианом новая рок-звезда… И на все Марианы простучала-прогремела, а там и дальше, на весь Юго-Запад Пасифиды! Да ещё и вокал неплохой открылся… Сам старик Коллинз заметил и благословил! Да, а стайку свою бывшая Крейсер встретила, - и на путь истинный наставила. Кому под левый глаз наставила, кому, – под правый, ага!!! А Флагману, той самой крейсерке лёгкой, для профилактики, – сразу под оба, чтобы не выё… не выпендривалась. Ну, когда Флагман девочку обоим адмиралам со свитами представлял, бланши закамуфлировать пришлось, – тональным кремом, тенями, пудрой… Так ведь глянула Глубинная на себя в зеркало, и представьте: ещё говорить толком не умеет, имени даже нету, а понравился камуфляж! Знаками добавить попросила…

Но это – уже совсем другая история!

Mister Postman

… Рэм! Р-э-эм! РОМАН!

Рэм насторожился, – ТАК Сэнди звала его в исключительных случаях; а уж чтобы во весь голос, да при его же подопечных….

Бьюсь об заклад, что в этом месте процентов девяносто самодеятельных авторов не преминули бы вставить классическую в своей пошлости фразу:

- И неприятное предчувствие сжало его сердце…

И что-нибудь про «холодок в груди» добавили бы. Но Роман подобную графоманию и в ТОМ мире не особо жаловал, а ЗДЕСЬ, – так и подавно ему было не до того. И он ограничился не менее классической фразой:

- Ну что ты орёшь?! Вон, девчонок моих напугала… Что случилось-то?

Разлетевшаяся Сэнди, одежда и прическа которой пребывали в романтическом беспорядке, лихо тормознула рядом с Рэмом и полукругом Дев Океана и усмехнулась с лёгкой, но явной ехидцей:

- Ага, вас напугаешь, – и тебя, и их всех! Особенно вооон ту мелкую зубастую девицу… Хорошо ещё она сегодня без Хвоста! А кстати, где он, опять прогуливает? Ладно, чёрт с ним, – нам почту везут!

- Какую почту?

- Обычную. Целый мешок!

- Да объясни ты толком, – что за почта, кто везёт, откуда?

- Тормозишь, Рэм? Нам. Везут. Почту. Везут с Боронгана, из Штаба Третьего Восточного… Письма нам везут, Рэм! От родителей, от родственников, от подруг-дружков, от знакомых канмусу. И обычные, и флешки… Прессу везут, – вот там мы с тобой о себе всё узнаем! Ну и, - и Сэнди тяжело вздыхает, – и служебную корреспонденцию. Одних приказов, да инструкций, да отчётов целую кучу, небось!

И Сэнди, явно кого-то пародируя, казённым голосом декламирует:

- Весьма срочно! Секретно! В течение двадцати четырёх часов представить в Управление тыла Третьего Восточного список имеющегося в наличие форменного женского нижнего белья с разбивкой по видам и размерам… и с указанием процента износа! Ну вот, ты хоть улыбнулся… А мне полгода назад совсем не смешно было, когда я как командир эскортной группы такую бумагу из штаба получила! Да ещё и подписал целый коммандер! Ну а принесёт эту почту нам, как обычно, Mister Postman на своём «Швейцере».

- Это кто же это?

- А-а-а… Это Пятнадцатилетний Капитан из Управления тыла нашего Третьего Восточного.

- А почему пятнадцатилетний? Молоденький совсем, что ли?

- А это его весь флот по приколу так зовёт. Мужику за сорок, и порядочно, - он уже пятнадцать лет как лейтенант-коммандер. И всё почту развозит… Сначала у нас, в Штатах. А теперь, – здесь, на Пасифиде…

А возле совсем небольшого вертолёта уже весёлый бедлам. Кто-то высокий, в белом тропическом, еле успев вылезти на прибрежный песок рядом с Площадкой Первого Костра, высоко над головой вскидывает руку. И очередная счастливица, исполнив совершенно дикарский танец, прижимает к груди объёмистый белый пластиковый пакет. И тут же разрывает его, – какие подземелья, о чём вы? ПОЧТА пришла! И непонимающе-завороженно смотрят на этот ералаш девушки из Странной Стаи…

… Когда ты стоишь на берегу Океана, и чувствуешь кого-то за спиной, – это всегда не очень приятно. Даже если понимаешь, – тот, кто за спиной, ничего тебе сделать не сможет. Да и не захочет… Но Роман не оборачивается, глядит на набегающие почти к самым подошвам волны, – маленькие, тихие, почти ручные. Сейчас он хочет побыть один. Но тот, кто за спиной, не уходит…

- Я полагаю, мистер Рэм, сэр?

Обычный, чуть усталый голос обычного человека – но как же давно Рэм не слышал такой голос. Кассирша в магазине, клерк в какой-нибудь провинциальной конторе… Люди из той, прошлой, мирной жизни, изо дня в день повторяющие одни и те же слова. И понимающие, что это – их потолок, что выше им не подняться.

Роман повернулся на голос, – теперь стоять спиной к заговорившему с тобой человеку было просто глупо. Люди смотрят друг на друга…

- Да, я Рэм. Флагман Странной Стаи.А вы?

- Лейтенант-коммандер Джошуа Слокам, сэр. Управление тыла Третьего Восточного.

Рэм может рассмотреть его повнимательней, – да, на вид мужчине явно за сорок. Не то, чтобы высок, но худ, и как многие худые люди, кажется выше. Белая форма, чистенькая, наглаженная, белая фуражка ( - Почему не рабочий комбез и кепи? Так же неудобно!). На плечах, – чёрные погоны с тремя золотистыми полосками: две потолще, между ними – тонкая… Обычное худое, костистое лицо, волосы не видны под фуражкой, глаза за тёмным пластиком солнцезащитных очков с тонкой металлической оправой. И аккуратные усики над верхней губой – похоже, у офицеров Флота на Пасифиде нынче такая фишка?

И Рэм, даже не успев толком ничего сообразить, неожиданно для себя задаёт тот самый вопрос:

- Скажите, мистер Слокам, а почему вы в белом?

Лейтенант-коммандер почти не задумывается, лишь как-то странно подхмыкивает:

- Мы везём людям почту, сэр. Письма, – от родителей и детей, от родственников, друзей, знакомых и незнакомых… Мы везём людям праздник. И поэтому здесь, в тропиках, мы, Почтальоны, всегда приходим к людям в парадном. В белом.

- Ну а документы официальные? Тоже праздник?

- Нет, сэр, – вот теперь Слокам чуть улыбается, – это суровые будни. Обычная жизнь, сэр.

- Интересно… Ну а всё-таки, – зачем я вам? Ни родных, ни близких у меня тут нет. Даже начальства, – и того нет. Ни Нептуна, ни Посейдона.

И Рэм невесело усмехается.

- Я привёз для вас почту,сэр.

- Что-о?

- Почта, сэр, – а вот теперь Пятнадцатилетний Капитан откровенно ухмыляется.

- Всё как положено. Запечатана, опечатана, уложена в специальную водонепроницаемую упаковку. Получите и распишитесь, сэр!

И Рэму предъявляется тот самый даффл-бэг, почему-то ярко-красного цвета, но лишь с одной, туго затянутой и опечатанной горловиной. И обычный пластиковый планшет с закреплённой бумажкой ужасно казённого вида, – разграфленной, с какой-то печатью и кучей надписей на английском… И самая обычная шариковая ручка.

- Вот здесь… и здесь. И число, сэр!

Роман с трудом улавливает смысл этой официальной бумаги – впрочем, сейчас он может подписать что угодно. Ему пришла почта!

- Что-то ещё, Мистер Почтальон?

- Видите ли, сэр, у меня есть ещё одно почтовое отправление. Для мисс, мисс …э-э-э-а, для мисс Рейны! Я был бы вам очень признателен…

- Рейна! Ре-е-е-йна!

Теперь Пятнадцатилетний Капитан смотрит на Романа с некоторым уважением. А Рейна уже несётся по прибрежному песку, за ней, – Странная Стая, а за ними и канмуски. И с разбегу затормозив, линкор Ре-класса натыкается на совершенно официальный взгляд лейтенант-коммандера Джошуа Слокама:

- Мисс Рейна, я полагаю? Вам вот это письмо! Прошу расписаться в получении…

Такой растерянной Рейну видели лишь однажды – когда она выпрашивала Котика у Исабель Прадо-Сульига-и- Баркастега:

- Мне? Пись-мо?

И также растерянно изображает что-то ручкой на очередной бумажке на планшете. Роман успевает лишь разглядеть выведенное явно детским почерком

- От Исабель…

И тут же её закручивает пёстрая стайка девчонок :

- Ух ты! Письмо! Рейне! А от кого? А что там? А давайте посмотрим – ну пожалуста-пожалуста!

Рядом с Романом остаются только старшие, – Сэнди, Хелен, две японки и Мэг. Мистер Почтальон смотрит на всю эту группу, а затем вновь с чуть заметной, и чуть ехидно-завистливой усмешкой говорит:

- Позвольте мне дать Вам один совет, сэр? Я полагаю, уже скоро вам не помешает служебный кабинет, сэр. И обязательно секретарша! До новой встречи, сэр…

Рука вскинута к белой фуражке. И высокая фигура в белом не торопясь уходит к даже отсюда маленькому серо-синему «Осейджу».

Когда человеку двадцать лет, он не может долго печалиться даже по навсегда потерянным самым близким людям. Не потому что не хочет, – просто не может. Таков Закон Жизни, – и это правильный Закон. В двадцать лет надо жить, – для себя и для других, надо любить, воевать, терять и находить и не верить в то, что ты можешь умереть. А вспоминать всех, кого уже нет рядом, – родителей или любимых, – мы будем в свой Час Волка. Если до него доживём…

И поэтому Роману в окружении красивых девчонок вдруг представляется дивная картина (заимствованная отчасти из фильмов, отчасти из собственного курсантского опыта):

- Официальный, но стильный и уютный кабинет. Он, Флагман, за солидным письменным столом с монитором, фотографиями и парой флотских безделушек… А в приёмной с компьютерами, телефонами и кофе-машиной, – секретарша. Обязательно блондинка со смелым макияжем, обязательно в прозрачной белой блузке, короткой чёрной юбке с молнией спереди и чулках в крупную клетку. И обязательно на сногсшибательных каблуках. И как по его требовательному звонку она входит в кабинет с подносом (кофе с лимоном, коньяк, печенье). Покачивая бёдрами подходит, наваливается на плечо упругой, горячей грудью и низким сексуальным голосом с лёгкой хрипотцой нашёптывает на ухо запросы Сектора МТО и напоминает о сегодняшних важных встречах. И флюиды от Рэма распространяться вокруг («Он так долго думал о колбасе, что вокруг начали собираться собаки»), и в глазах у девушек появляется странное выражение. А губы шевелятся, словно прикидывая, – у кого есть чулки в крупную чёрную сетку?

- Ну что, Рэм, танцуй? Давай, парень, давай, – традиция!

- Да погодите вы! Бред какой-то… Какие письма, от кого? Ничего не понимаю…

- Ты давай танцуй! А понимать будем мы.

Целый мешок писем, – от спасённых с конвоя, моряков, лётчиков, канмусу конвоя и их родных. От друзей и знакомых и знакомых знакомых. Слова благодарности, – и первая дюжина просьб об интервью. Частных и официальных, за любые деньги! И два здоровенных белых конвертов сугубо официального вида.

- Девочки, к чёрту танцы! Кто знает, что должна уметь делать хорошая секретарша? А то ведь объявления придётся давать!

Костёр на берегу

Увы, любовь, хотя она слепа,

Без глаз найдёт, какими ей путями

Дойти до нас и властвовать над нами!

Уильям Шекспир

…Неподалёку от него проплыла Кимберли, — настоящим кролем, почти не брызгаясь, красиво и быстро, как старинный торпедный катер. Она исчезла впереди.

Опуская лицо в воду, Майкл раскрывал глаза. Сперва, пока было мелко, внизу светилось дно. Видны были очертания камней и тёмные пятна пучков водорослей. Потом дно исчезло. Ничего, кроме непроглядной тьмы и случайных, быстро пропадающих огоньков, не было под ним. И волны стали побольше, вздымали его вверх, опускали вниз, иногда захлёстывая рот и нос. Сердце заныло, ощущая опасность. Захотелось вернуться, ведь он и так уже много проплыл, а до самых камней доплывать не обязательно, он ни с кем не договаривался. Всё равно на камни трудно вскарабкиваться даже днём, они шершавые и ноздреватые, выщербленные волнами, и все обросли водорослями и ещё чем-то скользким и противным на вид при лунном свете. И чёрт его знает, что там, в этой тине: какая-нибудь ядовитая морская тварь или дикие Глубинные… Майкл вспомнил большие красочные плакаты в коридорах Академии, там, где раньше висели портреты отличившихся в войнах и конфликтах выпускников. По одну сторону, – ядовитые и просто опасные морские животные. По другую, – Глубинные. Вот и выбирай: что лучше? Как и полагается настоящему «осси», лейтенант шутил, но честно говоря, было страшновато...

Кто-то прикоснулся к ноге, и нога дёрнулась. Медуза мазнула его по лицу своей мантией. Хорошо, что маленькая и ещё не жгучая. За кого-то задела рука. И он совсем решил повернуть к берегу. Чтобы отдохнуть, лёг на спину и раскинул руки. Увидел звёзды. Падающая звезда прочертила светлый штрих и погасла. Чуть заметный светлячок медленно плыл между звёздами.

«Спутник», — подумал Майкл, – «Или звёздочка. Звёздочка ясная, звёздочка ранняя…»

И ещё подумал: надо доплыть до камней, - мало ли, что ни с кем не уговаривался, с собой же уговорился, что доплывёт. По молодости лет лейтенант Харриган ещё не знал, что вот так, шаг за шагом, гребок за гребком и рождаются настоящие мужчины. Офицеры и джентльмены, как говаривали на далекой исторической родине… Откуда когда-то семейство Харриганов уплыло на последние шиллинги в далёкую и загадочную Австралию, где все ходят на головах и зовутся антиподами. А в не менее далёкой и загадочной варварской Rossiya сказали бы проще и короче, – мужик растёт!

Перевернулся на живот, вгляделся и увидел камни совсем близко. Поплыл дальше. Ткнулся рукой в поверхность камня, обросшую мягкой и тёплой тиной. Сейчас тина не показалась ему такой противной, как днём. Цепляясь за выступы, осторожно ставя ноги в ямки, Майкл выбрался наверх.

Распрямился и увидел сидящую «Сан Диего».

- Плаваешь, как баржа несамоходная, — сказала Ким. — Едва дождалась, думала уже обратно плыть.

- Откуда ты знала, что я сюда плыву?

- Глупый. Я не знала, а хотела. Вот ты и приплыл. Сядь рядом, закрой от ветра, я замёрзла. В воде тепло, а здесь пробирает.

Майкл сел рядом.

Она обвила его руками, неправдоподобно сильными и гибкими. Уткнулась лицом ему в шею. Он прижался губами к её плечу, и так они сидели долго. Он думал только: «Я люблю». И больше ничего не думал. И мог бы сидеть так всю жизнь.

- Обнимай меня сильнее! Вот так… Изо всех сил!

- Но тебе…

- Не бойся, мне не будет больно. Не забывай, я не только девушка, я - боевой корабль из прошлого. Разве может быть больно кораблю даже от самых сильных мужских рук?

И на камнях воцаряется молчание. Но ненадолго, девушка дышит всё чаще, всё тяжелее, потом, – с чуть слышными постанываниями… И парень дышит тяжело, с чуть заметной хрипотцой. Майкл заводится сам и заводит девушку, – вот уже сброшены лямки купальника… И в призрачном свете луны, под фонариками звёзд Майкл видит девичьи груди. Не маленькие девчачьи холмики, – но и не груди взрослой женщины, уже начинающие обвисать если не после родов, то под грузом жизненных проблем… Груди молодые, упругие, такие приятные на ощупь, а еле заметные коричневые кнопки сосков смотрят задорно, чуть в стороны. И, словно с разбега в холодную воду, Майкл, задохнувшись, касается ладонями этих сосков. Сразу, – обоих…

Ким вздрогнула, с шумом втянула воздух сквозь стиснутые зубы… Чуть отстранилась от Майкла, чуть развернулась на камне. И завела руки за спину, сцепив пальцы в замок. Сдавленно шепнула:

- А теперь, – теперь люби меня. Бери меня! Я… Я хочу тебя, хочу твою ласку. Люби меня!

И подалась навстречу ему, – со сцепленными за спиной руками. Майкл не очень хорошо разбирался во всех этих девичьих прибабахах. Как-то не до того было… Вернее, не разбирался совсем. Но сейчас он понял: Кимберли Вайл «Сан Диего» вручала ему себя. Дарила своё тело и свою душу, – наивно, сладко и бесстыдно. Видели это звёзды и Океан; но разве они знают, что такое стыд?

И парень принял этот дар, – от любящего сердца любимому. И отдал то, что мог сейчас отдать любимой, – себя. Скинул плавки, – ничего, потом найдутся, – и всем телом вжался в тёплое, упруго-податливое, лишь с тонкой полоской ткани на бёдрах. Вжался в то, что может обернуться корпусной сталью и бронёй… А потом руки нашли её груди, – как раз в размер его ладони. Большой, широкой, сильной ладони потомка золотоискателей и сквоттеров, доставшейся от предков… Но сейчас эти ладони гладят девичьи груди, сначала легко, нежно, потом сильнее, сильнее, стискивая, – а пальцы уже покручивают враз набухшие, отвердевшие соски.

Тело Ким напряглось, груди стали совсем торчком под его руками, и тогда он осторожно, мягко коснулся губами правый сосок, – а левый чуть сжал вместе с грудью ладонью… И понял, что сладкое, сильное, мужское пришло и к нему. Пришло то, что заставило его взяться за женскую плоть уже сильно, не сдерживаясь, и губы со всей силы впились в твёрдый коричневый бугорок. А потом, – потом Майкл помнил только послушное и твёрдое под губами и под зубами, и горячечный, уже неразборчивый шёпот, – или крик, - Ким. И собственные стоны, а потом рычание, когда всё дошло до самого конца и выплеснулось наружу, на камни, в Океан. Совсем не то, что бывало раньше, в колледже и в Академии, – никаких усилий, никаких дурацких мыслей в самый сладкий, самый главный момент:

- А вдруг резинка с дыркой?

И Ким рядом, – вытянувшись в струнку, намертво сцепившая за спиной руки, готовые сейчас раздробить обломок скалы и в пыль стереть давно мёртвые кораллы… А потом словно что-то выдёргивает из обоих стержень, и они оседают, обмякают друг в друга. Майкл, уже не боясь, нежно, ласково гладит кожу «Сан Диего», а та, скрипя зубами, шипя от боли, расцепляет руки, – словно бы даже оплавившиеся.

- Тебе очень больно?

- Мне очень хорошо, Майкл. Очень-очень-преочень хорошо! Мне никогда раньше, – до Призыва не было так хорошо. И уж тем более после… Ради этого стоило пережить Призыв, бои, оторванные ступни… Спасибо тебе, любимый!

Майкл при этих словах только улыбается, гордо и глупо, как любой мужчина. И потому следующие слова канмусу действуют на него как удар ложкой по лбу:

- Милый, а где твои плавки?

О, женщины!

Со стороны берега донёсся слабый свист.

- Ищут, — шепнула Ким.

- Пускай, — пробормотал Майкл ей в плечо.

- Нам «пускай», а люди волнуются.

- Дай, я хоть плавки одену. А то мало ли…

- Ага, – и парень понял, что канмусу ехидно ухмыляется, – узрят тебя Глубинные. И возжаждут! Наберёшь себе гарем, как твой дружок… Майкл предпочёл не расслышать эту фразу, героически сражаясь с плавками. А попробуйте одеть этот нехитрый с виду предмет, прыгая на одной ноге на крошечном пятачке. Усеянным поэтическими, но крайне колючими разбитыми кораллами. Под явственное хихиканье «Сан Диего»…

- Ты чего?

Уточнил Майкл, наконец натянув свои любимые, домашние синие штанишки, – хоть это не казённое! Кимберли, с трудом отдышавшись, – по голосу было слышно, – с той же ехидцей произнесла:

- Ну как же! Герой Флота, бесстрашный лейтенант, спаситель и спасатель, покоривший сердце крейсера, – и прыгает, одевая плавки, как Скуби-Ду…

И вновь хихикнула.

Свист раздался ещё раз, двойной, будто свистели двое сразу.

- Смотри, как Морган умеет, — тихо засмеялась Ким. — Поплыли, да?

- Я сейчас не могу плыть, — сказал Майкл. — Весь как варёный, никаких сил.

- Разве парень может такое говорить девушке? Плывём! Если что – я подстрахую…

И она соскользнула в воду.

Канмусу щадила его самолюбие, плыла рядышком, не обгоняла.

Держась за руки, выбежали из морской пены. И тут Майкл замер. О-о-очень захотелось обратно в воду. В Океан, в гости к Глубинным. Потому что у костра сидели и мирно беседовали вице-адмирал «Джеки» Миллс в необъятных шортах и своей знаменитой на всю Пасифиду гавайке с «кадиллаками», небоскрёбами и девушками топлесс. И немолодая уже, седеющая, но ещё очень красивая женщина в лёгком белом. Д.Ю. Майкл узнал сразу, хотя видел всего несколько раз, – и то мельком, во время непрерывных медобследований и экспресс-анализов. Компанию им составляли Морган с Дрейком, на лицах которых явственно читалось:

- Знать ничего не знаем и ведать не ведаем. Ибо!

Адмирал и Д.Ю. доедали куриные крылышки на гриле, макая в смесь соусов и периодически прикладываясь к оплетённой бутыли с вином, – Миллс всерьёз, а медик так, за компанию. Начальство с «Артемис», бросая предупредительные взгляды, приканчивало большой, даже отсюда сочный, и, очевидно, очень сладкий арбуз. На Кимберли и Майкла никто не смотрел.

- Может, обратно? — робко предложил Майкл.

- Трусишка, — шепнула «Сан Диего». — И откуда это у вас, у флотских, – бояться начальства больше, чем любую Стаю? Иди и ничего не бойся, будто так и надо. Только не забудь накинуть на меня полотенце, когда подойдём.

- Хорошо, что напомнила, я бы забыл.

Подойдя к костру, лейтенант поднял полотенце и накинул его на плечи Деве Флота.

- Здравствуйте! Ой, какая радость! Море, — просто чудо! — затараторила Кимберли. — Никак не заставить себя из него вылезти!

В их сторону повернулись удивлённые лица.

- Ну и не надо было заставлять, — сказал Миллс. — Купались бы себе до утра, раз там такое чудо. А мы бы уж ладно, как-нибудь пережили. Д.Ю. вот рядышком, сделала бы нам уколы от сердца.

- Ну, Джеки, не будьте таким букой! Взгляните на их счастливые мордочки и вспомните себя в щенячьем лейтенантском возрасте… Были небось таким же влюблённым, - и самовлюблённым идиотом. Вам не завидно, сэр? Мне вот завидно…

Миллс, явно смутившись, пробурчал что-то невнятное. Морган и Дрейк дружно сделали индифферентные физиономии. А Майкл как-то вдруг понял, что все слухи и сплетни об Адмирале и Д.Ю. – чушь овечья. И никакие они не любовники, а именно что боевые товарищи, идущие вместе по этой Войне. Нечеловечески уставшие от невыносимой ответственности за сотни тысяч, миллионы жизней, – и за их с Ким жизни в том числе. И воюющие с этой ответственностью не первый год… А если что меж ними было, – и ещё будет, – так то дело только их двоих. И никого, совсем никого вокруг не касающееся.

- Простите, Д.Ю., вы же у нас такая добрая, такая хорошая! — крейсерка присела около главмедика и потёрлась щекой о её голову. — Вы же знаете, как я плаваю, разве я могу утонуть?!

Вместо неё ответил оживший Миллс, ткнув толстым пальцем в Майкла:

- Как ты плаваешь, я знаю, а как плавает это твое сокровище, мне пока не известно.

Кимберли вернулась к лейтенанту и о его голову тоже потёрлась щекой:

- Это сокровище вполне прилично плавает. Не хуже, чем на гидробайке гоняет!

Со стороны коммандеров донёсся странный сдавленный звук, как будто оба по команде подавились арбузными косточками.

- Оботри его, оно дрожит, — сказала Д.Ю., — не хватает, чтобы оно ещё простудилось... Подумать только! Собрался коллектив всего четыре человека, — и тут умудрился оторваться. Да ещё девочку утащил.

- Неизвестно, кто кого утащил, — возразила Ким. — Может...

- Ладно, всё знаю, — остановил её уже пришедший в меридиан адмирал, — Оденьтесь. Терпеть не могу простуженных, сопливых лейтенантов... Да и вы, мисс Вайл, сейчас как бы находитесь в отпуске по ранению. А?

И Майкл, и Ким промолчали, – вопрос был из риторических. Д.Ю. чисто по-женски, по- матерински даже, улыбнулась. Отцы-командиры, судя по звукам, снова принялись за арбуз. В кустах за спиной «Бешеного Джеки» кто-то хрюкнул. А адмирал сделал ещё один добрый глоток, откинулся на спинку шезлонга и мечтательно вздохнул, – так что лёгкий шезлонг заходил ходуном, и гавайка натянулась на пузе…

- Как с вами хорошо, ребятки! Как, парни, хорошо?

Коммандер, лейтенант-коммандер (парням было за - и под сорок) и неизвестный в кустах дружно гаркнули:

- Так точно, сэр! ХОРОШО! (Майкл словно наяву увидел это слово на тёмном ночном небе большими огненными буквами).

Д.Ю. вновь улыбнулась. А Миллс, окончательно умиротворившись, продолжал:

- Вы молодцы, что так придумали. Но почему мало угощения? Эй, Брассет, ты там за костром поглядывай!

Кусты ответили ужасно чопорным голосом:

- Да, сэр! Слушаюсь, сэр! Не волнуйтесь, сэр, всё под контролем, сэр!

Миллс пробурчал:

- Когда я слышу, что всё под контролем, это значит, – ситуацию никто не контролирует!

Д.Ю. снова улыбнулась. И Ким улыбнулась. И наконец хрюкнула сладкая парочка с «Артемис»…

- Ну так, Майкл, чем вы нас намерены ещё угостить? М-н-э-э-э?

Лейтенант глубоко, для смелости, вдохнул, но ответил твёрдо:

- А где я возьму? На «Арти» на камбузе лишнего не держат, из столовой свои ужины тащить в судках неприлично. А в магазине с лейтенантского жалованья особо не развернёшься….

- Какой ты у нас хороший, какой послушный, — усмехнулся Миллс. — Коммандер! Дрейк, старый ты пират! (В неформальной обстановке вице-адмирал всегда обращался к старпому на ранг выше, признавая нынешнее звание несерьёзным). Брассет, ключ от машины у тебя? Давайте-ка, парни, тащите, что ни на есть из багажника! Чай возьмите, там початая пачка. И вино, вино не забудьте! А мы тут пока водички нагреем. Кутить так кутить!

- Исполняю!

Старпом с неведомым до сих пор Брассетом ушли к машине

Миллс и Морган выдвинулись к костру, – было слышно, как адмирал взрёвывает там, вешая над огнём видавший виды пузатый котелок с водой. Чувствуя себя при Д.Ю. очень неловко, Майкл решил пойти пособирать по берегу топливо. Бродя вдоль лениво накатывавших и откатывавших волн, он вспомнил, кто такой этот Брассет, – личность известная, немолодой уже уоррент-офицер, личный водитель Миллса. По слухам, он имел внешность и манеры дворецкого Их Высочеств и наверняка был штатным сотрудником СБ Флота и родимой АСБР (Австралийская служба безопасности и разведки, аналог ФСБ). Именно поэтому адмирал предпочитал держать его рядом, – так сказать, на коротком поводке… Размышляя таким образом, Харриган набрал большую охапку сухих веток, щепок, обломков досок, чурбачков и колобашек, принёс к костру.

Там уже собрались и дамы: Д.Ю. что-то рассказывала, Ким, как ей и полагается, ахала, взвизгивала и смеялась. Морган возился с костром. Миллс с удобством расположился в принесённом шезлонге и руководил процессом, выдавая ЦУ и ЕБОЦУ. Пришли Дрейк и рекомый Брассет, оказавшийся именно таким, как про него говорила молва. Безопасникам следует отдать должное, – типаж для «Бешеного Джеки» был подобран идеально….В руках у них было по большой сумке.

Первой была извлечена и расстелена большая скатерть-самобранка (почему-то цвета хаки).

Затем на свет появились и были разложены:

- Груши, сливы, мангустаны и виноград;

- Дюжина крупных сочных персиков;

- Холодная баранина, сыр, хлеб и копчёная рыба;

- Початая пачка настоящего индийского чая;

- Картонная коробка с пирожными;

- Ещё одна литровая оплетённая бутыль сухого белого – и очень неплохого – вина из Штата дикого цветка (Западная Австралия);

- И наконец, упаковка спецпайков.

"И это, – ошарашенно подумал Майкл, – завалялось случайно у Биг Босса в машине? Ой темнят они все!"

Но вслух выражать свои сомнения благоразумно не стал.

Оттуда же, из сумок, появились пластиковые стаканы, тарелки, ложки, вилки… Брассет, заявив, что заваривать чай, – привилегия мужчин, занялся этой процедурой. Миллс при виде вина немедленно перестал руководить, налил стакан Д.Ю. и стакан себе и махнул рукой; дальше все остальные наливали по вкусу, ранжиру и способностям. И пир начался…

Энн и медведь

- Энн, к тебе посетитель! Семёныч, ненадолго, минут на десять, максимум пятнадцать. Энни только начала восстанавливаться, для неё сейчас самое важное, – ванна, процедуры и сон!

- Вот спасибо, уважила! Не волнуйся, я уложусь. А это, – тебе небольшой презент. И… Бри, девочка, тебе уже говорили, какая у тебя чудная корма?

- Ну что вы, русские, за люди, – всюду vziatka норовите сунуть?! Но за презент – спасибо! И… идите уже, старый греховодник! Время пошло…

В Объединённом Флоте госпиталей для канмусу нет. Вот для людей, для флотских и гражданских, – есть, и суда госпитальные есть, на которых по привычке Красный Крест накрашен. Хотя что он для Глубинных? А вот для Дев Флота есть Восстановительно-Оздоровительные Центры. Вот так, всё с большой буквы! Но палаты, как ни крути, так палатами и остались. И распорядок дня, главврачом утверждённый, всюду вывешен. Да не стандартная бумаженция одна на всех, а у каждой восстанавливающейся-оздоравливающейся график свой, индивидуальный. Одно слово, – Флот! И следят за этим графиком медсёстры, наследницы ремонтных судов да плавбаз; у них не забалуешь! А лежат в тех палатах канмуски, – где три, где две, а где и одна, – то уже врачи с Корпусом Мониторинга решают. Много тут есть разных причин да обстоятельств…

И вот скучает пока в своих одноместных апартаментах Энн Даттон-Свифт, тринадцатилетняя канмусу корвета «Вайолет». Ну, скучает, – сказано сильно, особо тут на заскучаешь: каждый день с утра обход, потом процедуры всякие по три часа, потом придёт кто… Подружки-девчонки из группы или с базы, морячки с того конвоя, лётчики, да и кто-то из гражданских-эвакуированных заглянет. И из других палат девчонки, которые ходячие, тишком-бочком просочатся, и треплются, пока всех ремонтница не разгонит. И Ти-ви плазменный с полсотней каналов, и планшет, и смартфон под рукой, – а всё равно скучно… Ходить врачи пока не разрешают, как-никак одну ступню полностью оторвало, да вторую обкусили тоже…здорово. Ну, до санблока Энн с титановыми костылями уже допрыгает, отрастают ножки потихоньку, – а дальше низзя! И вот скучает Энни, да ждёт-не дождётся, когда родители с братом на две недели из Англии прилетят. Фазера всё не отпускали, дела какие-то важные в их угольной компании. Вот скажи раньше кому, – не поверят! Ну а отец одну мазер, даже с бразером тоже не отпускает. Когда последний раз по Сети общались, так и сказал:

- Маман как приедет, как тебя увидит, так в обморок и грохнется, – с тобой рядышком. И братик тут тебе не помощник, ты же его знаешь! И придётся врачам не столько с тобой возиться, сколько с родственниками… А это неправильно, восстанавливаться тебе надо! Я ведь тут и с врачами втихомолку поговорил, и с парнями с конвоя, так все в один голос говорят:

- В Глубину не ушла, – жить будет! Да не просто будет, а всем ещё шороху наведёт…

- Пап, а ты-то не боишься, что как меня с моими-то культями увидишь, – тоже на ногах не устоишь?

- Может, на стул и присяду… Да только я за эти годы тоже на шахтах своих всякого навидался. Вот она, жизнь, как повернулась: тебе, – Война, мне, –уголь для Войны…

Медсестра Кейт Донахью, канмусу ремонтного судна AR-12 «Бриареус», своё дело знает, в Центре уже второй год. Ещё с годик попрактикуется, – и сама врачом станет. Благо, что экзаменов никаких сдавать не надо! Чувствуешь, – можешь, готова, ну и давай в операционную, там твой экзамен и будет… А пока что на кошках Кейт тренируется, на мелочи всякой, вроде «Вайолет»; ибо для врача канмусьего самое, главное – вот этим девчонкам слова нужные найти.

- Так, юная леди, и чего это у нас моська такая грустная, а? Предков да дом родной вспомнила, а? Ну-ка, выше голову, – к тебе гость пришёл, да не с пустыми руками! Так что блестеть тебе как доллару миллениальному, а я тебе помогу немножко… Ну вот, дело другое! Семёныч, заходи! И про время помни…

Семёныч в халате белом поверх цивильного, летнего, тропического. Уговорили-таки парни с экипажа, – шорты одел, хотя смотрятся они на Семёныче с его пузом, как на корове седло… Футболка зато, – своя, посконная, спартаковская! А вот в руках у Семёныча нынче букет цветов, да не абы каких: лепестки фиолетовые, да с жёлтым, да с чёрным… А запах какой в палате!

- Привет, болящая! Ну, как жизнь молодая? Лежи, лежи… А садиться-то тебе можно уже, – ну, кроме процедур этих?

- Ой! Здравствуйте, Semionich! Спасибо, что зашли… Нет, сидеть уже можно, только пока не очень долго. А… что это за цветы? И какие красивые! И это всё мне? Но это же , наверно, очень дорого! И мне даже поставить их некуда…

- Экая на тебе пижама… смешная! Как цыплёнок... – улыбается Семёныч, – а под цветы я тебе и кувшин принёс. Ну-ка, дай-кось, воды налью, да поставим на столик… Вот так. Теперь что лежать, что сидеть будешь – на цветы смотреть! Да воду менять, – вот тебе ещё разминка. И цветы эти не за деньги куплены, - супруга моя их здесь, под Боронганом вырастила. Да ты не волнуйся, их тут трижды проверили, сам главврач разрешил! Нам же, русским, где место не дай, – всюду dacha заведётся! Огурчики, помидорчики, картошечка, – вот между вылетами ковыряюсь. Зато своё всё! Ну а Зина у меня по цветам спец, целыми днями с ними возится… Эти вот специально для тебя передала. Да не просто так, а с намёком.

- Ой, а с каким намёком? И что это за цветы? Я таких ни дома не видела, ни здесь!

- Эх ты, англичанка! Одно слово, - Европа… А с таким намёком, что цветы эти у вас, в Англии, «Вайолет» называются. Ты хоть знаешь, в честь чего твой корабль назван был? Думаешь, просто так кораблики эти «Флауэрами» называли? Ладно-ладно, время у тебя тут есть, вот почитаешь. У соседей ваших через Канал цветы эти фиалками называют, – и Семёныч почему-то улыбается, – с Монмартра. Ну а у нас, в России, зовут их, – анютины глазки. Ну, по-вашему Eye of Anyta…

- Глаз…э-э-э…

- Вот гляди: у вас, у лайми, ты-Энн. А у нас, в России была бы, – Аня, Анечка, Анюта. Ну, тебя по возрасту полагается звать пока Анюткой. А почему цветок так назвали?

Давно это было. Очень давно… Шёл как-то парень лесом да полем с милой своей, Анютой свидеться. Вдруг что за невидаль, – цветы увидал на опушке, да цветы те как глаза его милой. Набрал целую охапку, нёс, - да не донёс… Напал на деревню, где Анюта та жила, злой хан Тугарин-змей со своей ордой. Деревню пожёг, людей в полон угнал, а красавицу Аннушку к себе увёз, рабыней сделать хотел, наложницей. И пришлось парню в путь собираться, за суженой своей да за сельчанами. Долго ли, коротко, – дошёл парень с друзьями верными до логова ханского, одолели они Тугарина-змея да его орду… Спас парень Анюту, привез домой, да поженились они. А весь двор свой парень цветами дивными засеял. Вот с тех пор и зовут цветы те на Руси анютиными глазками…

Кейт «Бриариус» слушает этот рассказ, чуть заглядывая в палату. Даже не столько слушает, а смотрит на Энни. А та про всё на свете позабыла, и про ноги свои; моська от любопытства аж вытянулась, рот открыт, глаза семь на восемь… И отлично понимает Кейт, что в голове у мисс Даттон-Свифт сейчас вся это история уложилась в образах Профессора Дж.Р.Р., – про доблестного воина, прекрасную эльфийскую деву Вайолет, злобных орков да могучих магов. И вечером сегодня весь кружок «Друзей Энн» эту историю выслушает, да девчонки её развивать да украшать начнут. И не до ног Энни теперь недели две будет, – как раз к приезду родителей и отрастут почти. Ой хитёр Семёныч!

Но чудеса ещё не кончаются. Видит Семёныч: Катька ему и так , и эдак знаки подаёт, – мол, закругляться пора!

- Ты, Анютка, погоди-ка, я мигом, – и шасть в коридор.

И снова в палату с огромным свёртком. А в свёртке том, – медведь! Огромный, плюшевый, мягкий, ростом в половину Энни будет. Чёрный нос пуговкой, глаза большие, и морда у медведя такая, – добродушно-любопытная. И «шкура» медвежья цветом под девчоночью гриву, тёмно-коричневая…

- Держи, Анютка, чтобы не скучно тебе было!

- Ой, спасибо, oncle Semionich! Но… он же дорогой, наверно!

- Не мне спасибо, – парней благодарить будешь, как в следующий раз повидать придут! Всей эскадрильей чуть не неделю пол-Пасифиды излазили… Ну, нравится?

- Очень-очень!

Уходит Семёныч, – истекло время. Сейчас девчонке отдохнуть пару часов, да ногами бултыхать, да упражнения делать, да лекарства свои получать. Внизу, в холле, на пятачке для курящих, за загородкой вздыхает Семёныч, да родную «Беломорину» смолит. Никак он к этим чудесам не привыкнет, – и ноги отрастают, и руки… И лучше бы не видать этаких чудес, и не слыхать про них. Курит Семёныч, когда в загончик к нему Кейт заходит.

- Ну, как она?

- Да дрыхнет Энни ваша. Наслушалась, вдохновилась, медведя обняла и спит. Медведя-то не просто так подарили, а, Семёныч? Сами-то как тот медведь! Ну-ка, признавайтесь, – небось у вас, в России, такие по улицам бегают?

- Ага…в ушанках, с «Калашникофф» и водку пьют, – в перерывах между игрой на balalaika! – слабо отмахивается Семёныч. Затягивается и неожиданно признаётся:

- Вот я вроде смеюсь, слова весёлые говорю, подарки дарю, а на душе муторно. Вытащили мы девчёночку эту, Энни-Анютку. В этот раз вытащили, – а в следующий? Да сами-то доживём до следующего раза? Со смертью ведь который год в обнимку все живём. Ну мы-то ладно, мы, muzhiki, на то природой и устроены, если в корень смотреть. А вот девчонки, такие как она, такие как ты… Вас как сберечь, от смерти заслонить?

И Кейт, неожиданно звонко, весело:

- Ах, Семёныч, – вы прямо как добрый дядюшка из старой-старой сказки! И нам при вас ныть да жаловаться ну никак нельзя… Дайте, я вас поцелую!

И девичьи губы легко, летяще касаются небритой щеки. И Кейт, в развевающемся белом халате, уходит в полутьму госпитального коридора.

А Семёныч, пальцами чугунными смяв-затушив папиросину, долго смотрит ей вслед…

Назови меня на закате дня

Знаете ли вы, как прекрасен тропический закат? Нет! Вы не знаете, как прекрасен тропический закат!

Солнце клонится к зениту. Смотришь далеко, и всё ничего не видно вдали! Пустынна просторная даль океана… Выскочит разве что стая летучих рыб и, как воробьи, пролетит над водой; стая бонит гонится за несчастным летуньями, играя фиолетовой спиной на поверхности. Исчезнут те и эти, – и всё исчезнет, и снова хоть шаром покати!

Сон и спокойствие снизошли на Океан и небо и маленький кусочек тверди земной; идеал прекрасной, отрадной, немучительной смерти, какой хочется успокоиться измученному страданиями и невзгодами человеку. Всё погружено в прекрасный, величественный покой, всё молчит и не колыхнётся и в душе, и вокруг. Как назвать этот нежный воздух, который, как тёплые вода, омывает, нежит и лелеет всё вокруг!

Как выразить нам, детям компьютерного века, этот блеск неба в его фантастическом уборе, эти цвета, в которых утопает вечернее солнце? Океан в золоте или золото в Океане, багровый пламень, чистый, ясный, прозрачный, вечный, непрерывный пожар без дыма, без малейшей былинки, напоминающей землю. Покой неба и Океана – не мёртвый и сонный покой; это покой удовлетворённой страсти, в котором небо и Океан, отдыхая от её сладостных мучений, любуются взаимно в объятиях друг друга. Солнце уходит, как осчастливленный любимый, оставив долгий, задумчивый след счастья на любимом лице…

На этом пламенно-золотом, необозримом поле лежат целые миры волшебных городов, зданий, башен, кораблей, зверей, – всё из облаков. Вот громада исполинской крепости рушится медленно, без шума; упал один бастион, за ним валится другой… Там опустилась сквозь собственный фундамент высокая башня, и опять всё тихо отливается в формы горы, островов, городов с лесами, с небоскрёбами… Но снова миг, – и на месте всего тихо воздвигся откуда-то корабль и повис над океаном! А моряк, – моряк увидит стан исполинской женщины, плечи её ещё целы, но грудь отпадает… Остановись, мгновенье!

Словно кто-то невидимый, огромный, забавляясь, строит воздушные виденья. Тихо, нежно и лениво ползут эти тонкие и прозрачные узоры в золотой атмосфере, слагаясь в пленительные образы и распадаясь опять, чтобы вновь слиться в фантастической игре… Вот фиолетовая пелена покрыла небо и смешалась с пурпуром; прошло ещё мгновение, и сквозь неё проступает тёмно-зелёный, яшмовый оттенок: он овладел небом. А замки, башни, леса, розовые, палевые, коричневые, тают среди последних лучей исчезающего солнца.

И солнце не успело ещё догореть, На западе ещё золото и пурпур, а на востоке уже сверкают и блещут миллионы глаз: звёзды и звёзды, и между ними скромно и ровно сияет Южный Крест. Темнота, как шапка, накрыла всё; острова, башни, корабли – пропали, исчезли, улетучились… Звёзды искрятся сильно, дерзко и спешат пользоваться промежутком от солнца до луны; звёзд всё больше и больше, они проступают сквозь небо, – и засиял вечерний пир!

Но вот луна: она не тускла, не бледна, не задумчива, не туманна, как там, на севере, – но чиста, прозрачна, как хрусталь! И гордо сияет белым блеском; не зрелая, увядшая красавица северных стран, – но юная, бодрая, полная сил и жизни девушка, словно сестра здешних канмусу… Хлынул по волнам и по небу её свет; она воцарилась и усмирила дерзкое сияние звёзд!

А Океан; Вы думаете, – он заснул? Нет! он кипит и сияет пуще звёзд! Вот разверзается пучина пламени- и с шумом вырываются потоки золота, серебра и драгоценных камней…. Там, высоко-высоко, наливается то золотом, то кровью, то изумрудной влагой Канопус, яркое светило корабля Арго, две огромные звезды Центавра. И скромно горят четыре вечные звезды Южного Креста. Они прекрасны, как женщина, красоту которой разглядишь не сразу; но разглядев, будешь любить всю жизнь!

Эту величественную картину, это чудо далёкого южного заката видели люди и сто, и тысячу лет назад; и что же прибавил к ней век двадцать первый? Всё то же солнце, всё те же звёзды, всё тот же тоскливо-хищный вскрик фрегата… Лишь высоко в небе тает инверсионный след одинокого межконтинентального лайнера; да на аквамарине океанской глади растает редкий след, – то ли Глубинной Стаи, то ли патрульного отряда Дев Флота. И кажется, – даром пропадают здесь все эти закаты, эти ночи: ни серенад, ни вздохов, ни шёпота любви!

Какая любовь? Идёт Война, неслыханная, небывалая; люди и Глубинные лишь солдаты на этой войне… Любовь – это где-то там, на Суше, на материках, подальше от этой Войны. А здесь… Но вот двое смотрят на Закат, в тропиках, где-то на Пасифиде. Безвестный островок – коралловое кольцо; или остров покрупнее, на карте поименованный; или флагман целого архипелага: место действия обозначено.

И на берегу небольшой лагуны, в тени королевских пальм, занесённых сюда некогда Океаном двое ведут разговор, Он и Она (или Оно? – но мне приятнее Нечто, из чего медленно, очень неспешно, но выходит Она…). Коммодор и Дева Океана, Глубинный крейсер Ри-класса.

Коммодор сух и официален, как на приёме в посольстве неофициально враждебной державы. Маска бесстрастия словно приросла к лицу – но иногда трескается и опадает кусками это маска!

- Я служил старпомом на «Геттисберге», когда началась это проклятая Война, и появились вы, отродья Глубины! Ты видела когда-нибудь ракетный крейсер на тридцати узлах? Десять тысяч тонн… Сталь, ракеты и электроника; и триста семьдесят человек! Пятьсот шестьдесят пять футов лучшего из того, что может дать флоту Америка…. Мне было сорок, всё складывалось так удачно, и через десять лет я мог бы стать адмиралом!

И внезапно потухший голос:

- Где всё это – ответь мне, чудовище? ВЫ убили моих друзей, подчинённых и командиров; я спасся, но сколько их ушло на небеса… или в Бездну! ВЫ уничтожили, разорвали, сожрали мой Корабль… О да, я и теперь коммодор Объединённого Флота, – этого сборища… этого странного образования, где половина людей даже не говорит толком по-английски. Я протираю штаны в кабинетах Брисбена и командую кораблями, экипажи которых больше подошли бы Дрейку или Флинту. И посылаю в бой девчонок, что годятся мне в дочери, и скоро будут годиться во внучки! Так что ты хочешь услышать от меня, чудо… Дева Глубины?

- Ты ненавидишь и боишься меня, – ты сам это сказал, и я это чувствую. Страх – о, я знаю его! Ненависть – я слышала и слышу это слово, но не понимаю его, пока не понимаю. Мы ведь только учимся понимать вашу жизнь и ваши чувства. Но что-то мы… я вижу и понимаю уже сейчас. Ты, как и многие другие боишься и ненавидишь нас. Но другие, - не все, некоторые, – ушли, бежали, едва завидев нас или даже просто узнав о нас. А ты остался… Ты и другие. Вы остались, и сделали всё для того, чтобы Верхние… канмусу и мы победили в этих боях. И даже в том бою, где были только мы –ты не бежал, а встал рядом с нами. Почему?

Человек стоит в свете скатывающегося за край мира Солнца, и луч словно прощально касается его фигуры в тропическом белом… Его собеседница уже в тени, в ночной темноте, под первыми крупными южными звёздами. Её почти не видно, лишь глаза, – пронзительно-синий свет с крохотными золотистыми искрами и клубящимися тенями… День уходит и сейчас уйдёт совсем. И тогда воцарится ночь и тишина; лишь пассат да прибой продолжат свою вечную песнь: что им радости и беды людей… и тех, Других? Но тишину нарушает человек:

- Ты читаешь наши мысли и чувства, чудовище?

- Нет. Но что-то я чувствую, хоть и не всегда понимаю, что это значит. Высшие, самые Высшие, наверно, чувствуют и понимают больше и лучше… И не называй меня чудовищем! Я не очень понимаю, что это, но догадываюсь – и мне это не нравится.

- Вот даже как? Но ты права, больше я тебя так называть не буду. А почему я не ушёл, не сбежал, остался и помог вам… Не знаю, поймёшь ли ты: я профессионал. Меня долго и хорошо учили, в меня вложили чёртову кучу «гринбэков», тех, настоящих, довоенных. Я служил, шёл вверх по лестнице, и мне платили за каждый шаг. Но когда-то приходит пора отдавать долги… Кредит в банке «Лайф иншуранс, Инк.» закрыт. Теперь только наличные и только за то, что сделал на Войне. А меня научили хорошо выполнять и отдавать приказы, на «А»! И не знаю, к счастью ли, к сожалению, – меня научили отвечать за свои приказы и свои дела; и не бросать тех, кто их выполняет. Будь то люди… или не совсем люди. Или совсем не люди. Я говорю сбивчиво, Глубинная? Но уже ночь; и я никогда раньше не говорил об этом, – и с таким партнёром.

- И всё дело только в том, что вы, Береговые… люди называете «Деньги»?

Теперь темнота полностью окутала остров, остались лишь звёзды и лунный свет.

- Ты быстро учишься, и слушать и понимать. Деньги – в нашем мире очень многое… но не всё и не у всех. Есть семейные традиции; и семейная гордость; и любовь к своей стране, чёрт бы её побрал! Мои предки служили во Флоте со времён Фаррагута; «К чёрту мины! Вперёд!» - это про моего пра-пра-… там, на Миссисипи. Совсем недавно это прозвучало бы глупо, но теперь я могу гордиться предками. Не бизнес-аналитиками, не интернет-коучами, не собачьими дизайнерами – офицерами! Я пошёл в Аннаполис по традиции и не жалел об этом до Войны; потом… потом я почувствовал себя лишним, тем, кто спасся, и застегнул все пуговицы. Но сейчас, здесь, с тобой я пару пуговиц расстегнул.

Снова молчание. И неожиданный вопрос:

- Как тебя зовут? Ведь Коммодор, – это твой… Уровень?

- Да, коммодор, – это звание; что-то вроде вашего… Уровня. Тебе уже пора учиться разбираться в этом. Меня зовут Смит. Джон Смит. А твоё имя?

- У меня нет имени. Пока нет… Флагман хочет дать мне имя, но пока не успел.

В голосе мужчины неожиданно прорезается тёплая нотка:

- Да, с Флагманом вам повезло. Он хороший парень и хороший командир. Но дел у него слишком много.

- Назови меня. Дай мне имя. – Звучит неожиданно и требовательно. - Я так хочу! Ты был моим врагом. Ты и сейчас боишься меня, – я это чувствую; и наверно, всё ещё ненавидишь. Но в бою ты стоял у меня за спиной; а сейчас смотришь в глаза и не отводишь взгляд. И… я не знаю, как это объяснить, - но я хочу, чтобы дал мне Имя именно Ты. Назови меня!

- Назови меня на закате дня… А ты готова к имени? Ты понимаешь, что теперь у тебя одна дорога, – рядом с Флагманом, рядом с нами, людьми, и Верхними, и Береговыми?

- Да! Я готова!

Коммодор снова сух и официален. И застёгнут на все пуговицы. Но в серебряном свете Луны, под звёздами, – они видят, слышат и помнят ВСЁ, – звучит его голос. Коммодор говорит негромко, но с каждым словом Глубинная словно выпрямляется и сбрасывает с плеч что-то невидимое и неведомое. И уходит, растворяется муть из глаз, сияющих чистой океанской синью!

- Я, Джон Рудольф Смит, коммодор Объединённого Флота и коммодор флота Соединённых Штатов Америки, именем Объединённых Наций и именем американского народа и президента Соединённых Штатов, – сим нарекаю тебя Валери! Да понесёшь ты имя это с честью и гордостью, во славу Объединённых Наций и на благо своему народу!

- Я принимаю это имя от тебя, Человек!

И совсем тихо, почти шёпотом:

- Спасибо, Джон!

Кто я?

Хайвэй 101, знаменитое Тихоокеанское шоссе! Когда-то, страшно давно, десять лет назад это было одно из самых оживлённых мест в Штатах, но сейчас… Пустой Океан, пустой Берег и опустевшие, полуразрушенные порты и базы с недожранными остатками «Большой дубинки дяди Сэма». И над опустевшим хайвэем октябрьский ветер несёт заунывное гитарное треньканье. Какой-то одинокий, бородатый, длинноволосый чудак на такой же одинокой уцелевшей «Шевроновской» бензоколонке; с одной стороны горы, с другой, – Океан…

Здесь, на границе Калифорнии и Орегона, рядом с шоссе, – небольшая бухточка в тени знаменитых орегонских сосен. Раньше, до Войны, здесь текла автомобильная река; сейчас у заброшенной бензоколонки, где гудит в соснах ветер с Океана да бренчит одинокая гитара, лишь одна машина и два мотоцикла. Потёртый уже, облупленный «Хаммер» Национальной Гвардии Орегона; и два калифорнийских полицейских «Харлея», утыканных сине-красными проблесками, как «Боинг» взлётно-посадочными огнями: шериф округа Дель Норте и его зам.

На площадке, что почти нависает над океанскими волнами, у хлипкого временного ограждения стоят и нервничают двое, гвардейский капитан и шериф. Их подчинённые грудятся у бензоколонки, вглядываются в пустынную даль хайвэя, – туда и сюда… Выглядывает из конторки меланхолично-спокойный человек с гитарой; и заталкивает его обратно, внутрь, дородный полицейский. Двое на площадке молчат, шериф непрерывно, одну за другой, смолит «Лаки Страйк», капитан безостановочно мерит шагами площадку: четыре шага туда, четыре - обратно…

Этот небольшой, чуть ли не школьный автобус, выкрашенный в серо-синий цвет, появляется с калифорнийской стороны. На боку, – эмблема Объединённого Флота. Сопровождение, а оно есть, осталось где-то там, за поворотами хайвэя, а здесь… здесь из автобуса выходят трое флотских, женщина в гражданском, а за ними, – десяток девочек-девушек в повседневной серо-синей форме Флота…

Чуть раньше, в том самом автобусе:

- И всё же, мадам, Вы уверены, что мы поступаем правильно?- Мужчина говорит на хорошем английском, но с чуть заметным акцентом, «галло». - Нет, я не спорю против самой идеи, но привлекать и вовлекать этих людей, – не рано ли? Я не осуждаю и не обсуждаю, в конце концов, приказ есть приказ. Я просто высказываю свои сомнения в частной беседе…

- У нас нет времени, Жермон, у нас просто нет времени, и вы знаете это не хуже, чем я… а может быть, и лучше, – а вот у женщины английский чистый, Оксфорд или Кембридж. - Открою вам маленькую тайну: мы ВСЕ оказались не готовы к такой встрече. Просто не готовы. Вот как-то нет готовых наработок на случай ТАКОГО контакта с Глубиной… И тем более с их Флагманом. Это вам не шуточки про контакты третьего рода! Вы догадываетесь, сколько нам всем пришлось напрягаться, чтобы хотя бы установить элементарное, – ДОВЕРИЕ? А то нашлись тут такие… спринтеры, - и совершенно неожиданно, отбросив все правила хорошего тона и светской беседы, - чёрт бы их побрал! Заметили, что у нас здесь нет ни одного янки? Ну то есть вообще, конечно, есть: оперативники, технарей куча, связисты и так далее, – а вот здесь конкретно нет? Пожалуй, это один из немногих шагов, на который оказались способны лучшие умы ООН и Объединённого Флота… А что касается людей, – напомните-ка мне, Жермон, а вас-то как в море занесло?

- Мадам, де Бюсси связаны с морем уже восемьсот лет! Мы бретонцы, мы восемьсот лет служим, - сначала герцогам, потом королям, императорам, Республике, – и Морю. Другой судьбы у де Бюсси нет! Подождите-ка, так вы меня только что развели… Ловко, сказать нечего!

- Зато теперь вы, я надеюсь, лучше понимаете этих людей… Майкл?

- Расчётное время прибытия… хмм, гостей, – десять минут. Сопровождение, как и запланировано, на стопе в миле от точки рандеву… здесь несколько поворотов трассы, вряд ли их кто-то увидит. Девчонки в порядке, но люди наверху волнуются. Очень волнуются. Они не понимают, что происходит.

- Мы сначала подойдём к ним, а потом туда, вниз. А вам, Жермон, я просто повторю то, что вы уже поняли, но пока не готовы принять до конца.Таких как вы, и эти люди там, наверху, – миллионы, десятки миллионов по всей Земле. Я не говорю пока про остальных, только о тех, кто жил у Океана. Вы ведь знаете про их нынешнюю жизнь, вы и сам такой же, n'est-ce pas?? У Океана ныне новые правила игры, и нам выпал шанс принять их и сыграть по этим правилам;– не только мне, вам или этим девочкам. Мы пришли и уйдём; а вот этим людям наверху… Так, девочки, мы выходим!

Десяток девчонок в форме, негромко переговариваясь, столпились у автобуса, разбирают свои бэги… От почти сопливых четырнадцати-пятнадцати до почти взрослых двадцати, блондинки, брюнетки, шатенки; одна, – явная азиатка. Люди на площадке несколько мгновений непонимающе смотрят на них, – и потом застывают по стойке «смирно», с ладонью у виска. Летит вниз недокуренная сигарета шерифа, застыл на полпути капитан: приехали канмусу, Девы Флота, последняя надежда этих людей…

Тишина, тишина… Тишина над крохотной бухтой; тишина над сто первым хайвэем; тишина над прибрежными отрогами Сьерра-Невады. Только слышен плеск волн в бухточке, – Океан вечен; только шумят и поют сосны, – ветер вечен; только чуть слышно тренькает гитара что-то из «Криденс», - музыка вечна. И в этой тишине смотрят друг на друга, - люди и Дева Океана. Молчит Рэм, он сделал своё дело, он привёл сюда эту Деву… Молчат канмусу, – они смотрят на мир проще, для них есть Враг и есть Друг; и если кто-то дерётся плечом к плечу, – она Друг, а остальное приложится. Молчат моряки, они уже что-то видели и что-то слышали. Но люди там, наверху, – они здешние, они родились и выросли здесь, здесь жили и работали, влюблялись и дружили, радовались и горевали; а потом пришли такие, как ОНА, – и взорвали, потопили, расстреляли, убили… Также как когда-то, да и совсем недавно приходили к чужим берегам корабли под звёздно-полосатым флагом. И также как там, на чужих берегах, ЭТИ люди остались. Потому что не смогли или не захотели уйти; или потому что им некуда уходить. И сейчас оттуда, сверху, они смотрят на НЕЁ, исчадие Ада, Ужас Глубины, странное существо, что приняло чьим-то капризом облик молодой девушки… И стоит на берегу, сжимая в руке старого плюшевого мишку, и молча смотрит на них; и плещется в глазах океанская синь. А вокруг разложены вещи той, что ушла когда-то в Глубину и стала ЭТОЙ; есть у канмусу такая традиция, возродившаяся спустя полвека. Этих вещей немного; да и много ли личных вещей у юной девушки – солдата? Немного одежды, бельишко, кое-что из косметики, кое-что из бижутерии, смартфон или мобильник, много, – ноут, всякая мелочь… и старый плюшевый мишка. Вот и всё, что подруги сохранили и привезли сюда, чтобы вновь отдать ЕЙ.

… Но нельзя стоять и молчать бесконечно. И двое идут вниз, к берегу, к Океану; двое идут, – Закон и Порядок. Чуть впереди Закон, и сияет на груди звезда шерифа; чуть сзади капитанские «шпалы» Порядка. Закон, как положено, спокоен и деловит; в руках у шерифа не «Смит-Вессон», - ручка и планшет с листом анкеты. Капитан привычно-задумчиво потирает ладонью свежевыбритый подбородок, а спину сверлит взгляд подчинённых, что столпились там, на самом краю площадки. Здесь и сейчас не канмусу, даже не моряки, – эти двое здесь Власть; и от того, что скажет и сделает Власть, зависит очень многое…

И поэтому шериф спокоен и нетороплив, – тот самый полицейский инстинкт уже подсказал ему, что делать, и правильно подсказал. С морячками и с этой чудной (ударение на первом у!)мисс, командиром их, - вот уж кто настоящая леди, – ещё поговорим. И с девчонками, Девами Флота, обязательно поговорим про жизнь, про войну и мир; вот здесь и поговорим, на этой бензоколонке, под гитарное треньканье. И даже этот чудной синеглазый парень подождёт: первый раз он здесь, но не последний, – шериф готов биться о любой заклад. И значит, – к той, кто под балахоном и капюшоном, кто вышла из Океана… И остановившись на предписанном инструкцией «расстоянии внутреннего комфорта» (и безопасности, чего уж там…), шериф громко и внятно произносит:

- Мисс, прошу Вас назвать своё имя и указать цель пребывания на территории штата Калифорния (капитан успевает-таки вставить – и штата Орегон) и Соединённых Штатов Америки!

И снова молчание. Только плещет океанская волна в глазах под капюшоном… Чуть заметно шевельнул плечом Рэм; чуть шевельнулся балахон и то, что под ним.

- Я пришла сюда по уговору с Флотом, чтобы вспомнить и забрать моё по праву наследницы! Когда-то я была ЕЮ, такой же, как они, – капюшон кивает на обступивших канмусу, – я это знаю, но не помню. Потом я стала такой, какой стала, но это была не я. Чужая воля, чужой разум, чужая жизнь… Здесь я встретила и узнала своё прошлое, и здесь я окончательно стала собой. Не той, что была Человеком; и не той, что было ТАМ, – кивок за спину, – а СОБОЙ. А ещё, – ещё я пришла посмотреть на вас, на людей. Я буду смотреть и думать, много думать. Тебя устроит такой ответ о цели?

- Вполне, мисс… И всё же, – кто Вы?

- Кто я? КТО Я?

Летят в сторону ошмётки балахона; спадает с головы капюшон. Бывшая канмусу, бывший Глубинный крейсер Ри-класса, – в том самом чёрном платье языческой жрицы, туго облегающем грудь и почти полностью открывающем длинные, стройные ноги. Чёрный чепец на голове, чёрные струны подвязок по белой коже, белые банты и оборки… В правой руке, – и не уследишь откуда, – та самая то ли алебарда, то ли секира, то ли просто «заточенная половинка канализационного люка» (эх, потрудилась Мэг!); а левая прижимает к груди старого плюшевого мишку.

- Меня зовут Ро-ри. РОРИ! Р-О-О-Р-И!

Нам не дано предугадать...

Где-то в необъятных просторах Пасифиды, между тропиком Рака и экватором затерялся этот островок. Марианы? Маршаллы? Микронезия? Палау? Да в общем, сейчас это неважно. Довольно знать, что недавно на островок этот вернулись люди, – и Береговые, и Девы Флота; но теперь с ними и Девы Океана. И теперь на берегу небольшой бухточки, или лагуны, стоит несколько бунгало в тени марант. Стоят на сваях, с трапами, с панелями солнечных батарей, с гроздьями антенн: оперативники, связисты, медики, гидрографы, океанологи, биологи, военные и штатские…

Среди бунгало штабной блок с такзалом; рядом, – крохотная столовая; чуть поодаль ещё один блок: взвод охраны, маринеры. Дальше, вглубь, станция тропосферной связи, спутниковой связи, такой связи, сякой связи, и внезапно несколько антенн времён Второй Мировой. А ещё дальше, в тени пальм склады. С берега лагуны выдаётся недалеко временный причал; рядом пятачок вертолётной площадки, где в лёгком ангаре дремлет, устало свесив лопасти, штабной «Джет Рейнджер».

И среди всего этого, на берегу, но чуть поодаль, в аромате цветущих плюмерий, – небольшой, на две комнаты и кухоньку, но обязательно с верандой домик Корпуса Мониторинга ОФ. В окошке, что выходит на лагуну, горит свет; за столом сидит человек в тропической форме офицера ОФ, смотрит на экран большого монитора, что-то набирает, – работает! Всё как обычно, как везде на этом островке и соседних островках и на десятках других баз Объединённого Флота…На наглаженном рукаве лёгкой белой рубашки, у плеча, – эмблема: круг, разделённый на синее и зелёное, Океан и Суша; и на их фоне закольцованный Змей Уроборос.

Лейтенант-коммандер устало откидывается на спинку стула, массирует веки, потягивается… Он не молод, ему уже за сорок. Когда-то – а ведь ещё недавно, – у себя в стране он был кандидатом психологических наук, работал в крупной научной организации, готовил докторскую диссертацию. И в страшном сне (да, у психологов тоже бывают страшные сны) ему не могло присниться, что совсем скоро появится Корпус мониторинга Объединённого Флота. И он, никогда не служивший и избегавший всего, связанного с военной службой и войной вообще, станет офицером–Монитором.

О, конечно, успешно защищена докторская диссертация; но ему, взрослому мужчине и профессиональному психологу, до сих пор страшно вспоминать тему диссертации и то, где и как был собран для неё материал. И также как судьба его подопечных, – никогда, НИКОГДА не говори вслух «Пациенток», - навсегда разделена Призывом и Войной, и навсегда легли на грудь именной щит и звёздочки ранга… Так и его судьба тоже навсегда разделена Войной; и навсегда, если не на одежду, то на душу, – лёг Уроборос.

В комнате-кабинете двое, – Он и Она. Оконная рама поднята, дневной пассат стих… Стих и эйр-кондишн; лишь москитная сетка в открытом окне отделяет комнату и этих двоих от густых тропических сумерек. За невысоким каменным склоном слышится негромкий ропот Океана: шелест-вздох, шелест-вздох. Волны плещутся лениво, словно маятник, отсчитывающий время… И под этот маятник говорит девушка. Она хороша собой: стройную, подтянутую фигуру не скрывают длинные, до колен шорты-бермуды серо-голубого цвета и такая же футболка под горло; на ногах лёгкие «тропические» берцы. Лицо красиво дикой красотой, – узкое, заострённое книзу, с аккуратным маленьким носом и чуть припухшими губами. Короткие тёмные волосы резкой чёлкой нависают над переносицей…

Чужесть, – и чуждость выдаёт лишь странный чёрный «корсет», что идёт от плеч по шее до подбородка, укутывая от солнца и ветра то, что внутри… И глаза: странные, синие, бездонные, словно внутри плещет океанская волна.

Девушка говорит, - мужчина чувствует, что ей это пока ещё не очень привычно; она запинается, сбивается, замолкает, сердито хмурится, подыскивая слова… Мужчина слушает очень внимательно, очень сосредоточенно, не торопит, не подгоняет, не пытается подсказать нужное слово, – молодец девочка, упрямая, упорная, хочет всё сказать САМА. Девочка, которая вчера ещё была Глубинным тяжёлым крейсером Ри-класса. И сейчас эта девочка, торопясь, волнуясь, громко говорит:

- ТЫ сказал нам - смотрите, слушайте, читайте, запоминайте, думайте! И Флагман сказал нам – учитесь и думайте! И мы… И я смотрела, слушала, читала, спрашивала, – и думала. И я прочитала ту книгу, про которую ты нам сказал, – про Океан, Людей и Дочерей Океана… И я посмотрела тот, – как же это зовут… м-м-м-м… а, фильм. И я думала, долго думала… Но теперь я знаю, кто я и как меня зовут!

- Вот как! И как же тебя теперь зовут?

В голосе прорываются торжествующие нотки:

- Я – Дочь Океана! И меня теперь зовут Хари! И я тоже хочу… Нет, не так, – у меня тоже должен быть свой Крис!

Мужчина медленно встаёт, подходит к окну, опирается ладонями о подоконник, молча смотрит в затянутое сеткой чёрное тропическое небо с россыпью ярких звёзд. И, не оборачиваясь, говорит, негромко, но отчётливо:

- Да-а-а… Вот уж воистину:

Нам не дано предугадать,

Как слово наше отзовётся!

Мужчина, не оборачиваясь, стоит у открытого окна, смотрит на звёзды, слушает плеск волн, и слышит возмущённо-нетерпеливое сопение девушки за спиной. Девушки, – или существа… или сгустка некоей материи, по чьей-то прихоти принявшего эту форму? Впрочем, КТО, - или ЧТО такое Дочери Океана, – пусть ломают головы и копья учёные и философы в далёких университетах. Он же, – всего лишь офицер–монитор Объединённого Флота здесь и сейчас. И его задача, – сделать ТО, что сидит и сопит сейчас у него за спиной, ещё немножечко ТОЙ.

Человек неторопливо отходит от окна, подходит к столу, берёт компьютерный стул–вертушку и садится: локти опёрты на спинку, на сплетённые пальцы опёрт подбородок.

- Значит, тебя зовут Хари? Хорошее имя, и тебе оно идёт. Ты сама выбрала его?

- Да, Монитор. Я прочитала и посмотрела… И поняла, что Хари – это Я!

Хвастливо:

- Другие тоже хотели. Но я успела раньше!

Человек чуть заметно усмехается, вполголоса говорит, словно цитируя кого-то:

- Но Кристобаль Хозевич успел раньше. Он вообще любил успевать раньше…

- А кто этот Кристобаль Хо..Хоз…

- Один очень интересный человек. Я тебе попозже дам почитать про него. Думаю, тебе он понравится. Но вернёмся пока что к тебе, и к твоему имени… Да, тебе идёт это имя. И ты в чём-то похожа на ТУ, вторую Хари. Вы обе, – Дочери Океана. Но… не обидишься, если я задам тебе вопрос?

- Задавай, Монитор.

- Ведь там, в книге, из Океана та Хари пришла не первой. До неё были…

Быстрый, нетерпеливый взмах рукой; узкая сильная кисть делает небрежно-отрицательный жест:

- А, ЭТИ… Пфе, но это же просто Низшие! (явно кому-то подражая) Безмозглые мешки с протоплазмой… Я…

Человек перебивает её, быстро, резко, – но в памяти сделана зарубка, ещё одна… Да, с этим придётся работать серьёзно. А сейчас, – увести разговор, сбить, перевести!

- Значит, ты, - Хари. Но смотри-ка: та, самая первая Хари была человеком, – и ушла. Эта, вторая Хари, была Дочерью Океана, но стала человеком, и тоже ушла. А ты? Та Хари была соткана Океаном из воспоминаний Криса. Она вернулась, – и стала его счастьем и его кошмаром… И она ушла сама, потому что не захотела быть чьим-то воспоминанием. А здесь… ведь это не тот Океан, Хари. Он ваш отец, но есть ли у него тот Разум? Так ли ОН всезнающ и всемогущ? Ты тоже хочешь своего Криса; но у тебя не было ни него, ни жизни. Вспомни, как ты существовала раньше - разве ЭТО можно назвать жизнью? Ты хочешь, чтобы у тебя кто-то был; но какие воспоминания ты ему покажешь?

За напором, за сарказмом прячется неуверенность и что-то ещё: удивление… смущение… страх?

- И что же ты прикажешь мне делать, Монитор?

- Я не твой командир, чтобы приказывать. Я могу дать только один ответ: жить. Быть не той и не этой, – быть собой. Стать собой. Проживи свою жизнь, поживи своей жизнью. И когда ты что-то поймёшь в жизни, или будешь думать, что поняла, – мы с тобой поговорит снова…

Теперь в девичьем голосе откровенный сарказм:

- Ты-то доживёшь. А доживу ли я?

- Ну, тогда теперь у тебя в жизни есть цель, – жить… и дожить.

***

Эти двое ещё долго разговаривают, – сидя, стоя, расхаживая по комнате. Время уже заполночь, когда девушка уходит. Человек долго смотрит вслед, в свете дежурных фонарей. Хотя ЕЙ темнота не помеха, как не помеха и дежурный маринер, скучающий у пирса со вполне бесполезным М4. Девушка приостанавливается, о чём-то говорит с солдатом и идёт дальше. Монитор знает, куда она идёт: на крохотный мысок за пирсом, рядом с вертолётной площадкой… «Рефлекшн дайм», «Пятачок размышлений», - все они туда приходят. Сегодня ночью она будет сидеть там: ноги лижет волна; Отец-Океан разговаривает со своей Дочерью. Но завтра утром одиночество кончится, придут Береговые, канмусу, другие Девы Океана… Будут дела, будет жизнь.

Человек вздыхает, снова садится за стол. Конечно, всё записано и заснято, и будет не раз просмотрено и пересмотрено, – и им самим, и многими другими. Но всё же, всё же… Растут девочки, быстро растут. И что же будет, когда они вырастут?

КАКИМИ ВЫ БУДЕТЕ?

Место действия: Экспериментальная Зона совместного проживания Тиниан-Сайпан.

***

- Ну что же, Кури, я довольна. Драться ты любишь. И умеешь. В моей Стае… нет, не так. В нашей группе такие нужны. Но! Но, но, но… Этого хватило бы для Глубинного крейсера Ри-класса. Но этого слишком мало для Кури, Девы Океана! Я слышала, что ты хочешь развиваться, расти, знать и понимать больше, гораздо больше? Как и все мы, впрочем…

Молчание. Долгое молчание. И потом:

- Да, госпожа Они… Простите! - и, более уверенно: - Да, мисс офицер Высшего Уровня!

- Я рада, что не ошиблась в тебе… Да. Я тут посоветовалась с Верхними… с людьми. С Девами Флота. С их Мониторами. С Наставниками; да, они не только рассказывают нам о мире, они тоже наблюдают за нами. И кстати, запомни это: с некоторыми вопросами и проблемами лучше всего подойти сначала к Наставнику… В общем, я хочу поставить тебе задачу. Ты же хочешь расти, взрослеть, так решай её! В конце концов, так живут здесь все, кто хочет подниматься вверх. И я тоже решаю СВОИ задачи…

- Ты видела новеньких. Там есть одна… Крейсер То-класса. Её ты тоже видела, даже разговаривала с ней, хотя имени у неё пока нет. Так вот, я хочу, чтобы ты довела её до имени. И немного дальше. Флагман называет это «Взять шефство».

Снова молчание. И голос Кури, поражённой, возбуждённой, возмущённой:

- Но, мисс Анна-ВерОНИка, эта То-класс... Она же совершенная дура! Аб-со-лют-ная!

- Вовсе не абсолютная, не преувеличивай, а такая же, как и все остальные. Прекрасный крейсер, милая девушка, вот только памяти пока нет… Да частенько говорит невпопад, но это, - важно воздев указательный палец, явно кому-то подражая, - от культурного и эмоционального шока! Но зато не болтушка, как многие, не сплетница и ничего не выдумывает!

- Потому что выдумывать нечем… - бурчит себе под нос Кури.

Бывшая Они, а ныне офицер Высшего Уровня Свободной Глубины Анна-Вероника слегка усмехается, и опять явно кому-то подражает:

- О Великие Боги Океана! Как же мы не любим и не хотим вспоминать, какими были сами не то что полгода, – три месяца назад. А, Кури? Ну что ты на меня так смотришь?! Да, я подражаю твоему, – и моему кумиру. Миллсу Великолепному. И пока учусь быть собой, – буду ему подражать… Только я уже поняла: «Джеки» Миллс шёл к себе нынешнему всю жизнь. Уже достаточно долгую. И всю жизнь учился. А у нас с тобой нет этих пятидесяти лет… Так что, если мы хотим говорить с миром людей на равных, – а мы ведь хотим, Кури? - то учиться будем на ходу и на плаву. Учиться и учить…

***

Действующие лица:

- ОНА, – Дева Океана;

- ОН, – научный консультант «Оушн Рисёрч энд Девелопмент», Наставник на Тиниане, «Человек эпохи Возрождения» Норман Спрингстон.

Экспозиция: небольшой пляж на берегу такой же небольшой, уютной бухточки Тиниана. Сухой сезон. День.

- Мне страшно, Наставник. Я… Мы… мы меняемся. Не очень быстро, не очень заметно для вас, людей. Даже для тех, кто живёт рядом с нами и воюет вместе с нами. Даже для Дев Флота. Даже для Флагмана. Может быть, лучше всех это видит и чувствует Мэгги «Вестал»… и капитан Деверо. Жаклин Деверо-Дрейк, я правильно говорю? Но они мало говорят с нами про это, они сами пытаются разобраться.

Высокий, худощавый, заметно пожилой, но ещё бодрый на взгляд человек удобно разместился у самого берега заливчика, в тени пальм, за врытым в песок грубоватым, но прочным деревянным столом. Человек одет, как и многие здесь, лишь в шорты-бермуды и просторную, навыпуск, рубаху цвета хаки со множеством карманов. На ногах обычные пляжные шлёпанцы, на голове - настоящее, натуральное сомбреро. «Оушн интернэнл…» достаточно богата, чтобы сделать небольшой подарок своему сотруднику.

Человек не торопясь, аккуратно загибает страничку небольшого потрёпанного томика. Девушка, продолжая не так давно начатую игру, явно наугад произносит:

- Шекспир?

- Троллоп. Чуть позже можешь прочитать и понять, о чём это, – если захочешь… Ну что же, девочка, давай поговорим. И что же ты хочешь услышать от меня? Но ты садись, – я, может, и старомоден, но предпочитаю разговаривать с собеседником сидя. Так знаешь ли, легче смотреть собеседнику в глаза. Учти это.

- Спасибо, учту.

И девушка, совсем молоденькая и не совсем обычная, кем-то или чем-то созданная нечеловеком, осторожно садится на такой же грубоватый деревянный стул, - и самые нахальные волны прибоя почти докатываются до её ног. И задумчиво подпирает рукой подбородок. Жест, явно у кого-то здесь, на островах подсмотренный, но ставший для неё уже привычным… Да-а, растут девочки, растут!

- Ты стар, Наставник. Я… нет, мы… мы только сейчас начинаем понимать, что такое: быть юным, молодым, и быть старым. Там, – девушка быстро протягивает узкую белую ладонь в сторону Океана, – там никто из нас, и из тех, кто остаётся пока там, – не задумывались и не поняли бы, что это такое: быть молодым и быть старым. Но здесь… Я уже немножко знаю твою историю; видишь, и у нас складываются свои традиции и свои, - как это, – каналы получения информации.

И девушка чуть заметно усмехается, совершенно по-человечески.

- Но ты прожил долгую жизнь. Ты много пережил, прочитал, передумал. И можешь об этом рассказать… Мне, в отличие от других наших, – интересно слушать тебя.

- Значит, другим меня слушать неинтересно?

- Некоторым, – не всем, – неинтересно. Их интересует другое… И даже те, кому нравятся твои лек-ци-и, тем интересно и что-то другое. Больше или меньше; и не только нам, но и канмусу.

- Но это нормально. Это значит только одно, – вы растёте. И вырастаете. И у вас, как и у нас, у людей, появляются у каждой свои интересы, свои симпатии и антипатии, свои мечты и цели… Но что тебя страшит?

- Именно это. Там, – девушка кивает головой на Океан, – всё было просто и понятно. ТАМ не надо было думать, и мы не думали. Но ЗДЕСЬ ведь Война когда-нибудь кончится. Пока идёт Война, мы воюем рядом с людьми, рядом с канмусу. И путь наш и выбор пока ясен. Но когда кончится Война, совсем кончится, с самой глубокой Глубиной, с Бездной – нам придётся выбирать пути в этом мире. СВОИ пути. И это, - делать выбор, – это страшит. Скажи что-нибудь, Наставник!

- Открою тебе страшный секрет, Дева Океана: да, у каждого из людей есть право на выбор своего пути в жизни. Но далеко не каждый из нас пользуется этим правом. Десятки миллионов и не задумываются над этим, у них одна цель, – поесть сегодня и не умереть от голода завтра. Сотни миллионов плывут по течению: мы как все. Работа, – семья, - дом, – автомобиль, – кредит или ипотека… А миллионам, ведь есть и такие, плевать на всё и на всех: живи сегодня на полную катушку и не думай про завтра! И так всю жизнь. Далеко не у всех хватает духу и возможностей искать и находить СВОЙ путь, своё дело. Иногда к концу жизни… Это, знаешь ли, не каждому по плечу, - однажды обернуться назад и понять: я всю жизнь занимался не своим делом. И начать всё заново.

Но некоторым это удаётся… А некоторые выбирают свой путь с юности; и тогда из них получаются те, кого все остальные называют великими людьми. Однажды, уже очень давно, один такой великий человек сказал:

- Мы знаем, что мы есть, но не знаем, чем мы можем быть.

- Шекспир?

Человек улыбается:

- Вот теперь, – Шекспир! И я, и все, кто вокруг вас, и те, кто ещё будет вокруг, - мы всего лишь можем предложить вам дороги в жизни. Но выбирать – вам. Тебе.

ПОБЕДИТЕЛИ

До Войны в этом не большом, но и не маленьком порту на атлантическом побережье кипела жизнь. Но сейчас тут тихо. Конечно, под прикрытием Дев Флота кое-что восстановлено, и в гавани виднеется пара сухогрузов, несколько каботажников, рыбацкие траулеры и даже яхты снова появились. И отстроено несколько причалов и пирсов, и шевелится пара–другая портовых кранов… Но всё же с довоенным кипением жизни это новые росточки пока не сравнить.

Внизу, на сцене, с микрофоном, разливается молодой человек лет тридцати пяти, – из породы нынешних молчелов. Прошедший всю Войну с Глубиной дома, за компьютером под пиво. И выказавший себя великим стратегом и тактиком в чатах и блогах. И неоднократно побеждавший в кровавых битвах с Глубиной… в наскоро сляпанных компьютерных игрушках. И потому он, просидевший офис-менеджером глубоко в тылу, на суше, всю Войну, теперь считает вправе заявить, и громко:

- Мы, люди, победили… Мы, люди, добились… Мы, люди….

И внезапно застывает на полуслове, с открытым ртом. И словно съёживается. И также съёживается большая часть слушателей на этом наскоро отстроенном небольшом стадионе-амфитеатре. Отстроенном на месте огромного берегового комплекса, уничтоженного огнём Глубинных ещё в первые годы Войны…

А сейчас, – сейчас люди на трибунах замолкают и цепенеют. Всего лишь от лёгкого прикосновения, от тени Ужаса Глубины. Спокойна только небольшая группа наверху; несколько мужчин и женщин в форме Флота и в гражданском, – и несколько молоденьких девушек и почти девочек, из тех, кого когда-то называли отроковицами… Одна из них в выходной форме Флота, остальные тоже в гражданском. Самые обычные с виду девчонки, заглянувшие, от скуки, послушать модного оратора. Необычна лишь одна из этой группы, – медленно поднимающаяся со своего места, одетая в строгий офисный дресс-код, с каре белоснежных волос… и с тщательно укутанной большим пластиковым бандажом шеей. Да наливаются, – даже со сцены видно, – океанской синью глаза. И бешено пляшут в глубине этой синевы крохотные золотистые огоньки. Двое мужчин по бокам девушки, моряк и штатский, переглядываются. Моряк явно встревожен и что-то хочет сказать, - но штатский лишь усмехается и предупреждающе подносит палец к губам.

Странная девушка спокойно смотрит на людей, - но по рядам, добираясь до сцены, снова идёт волна холода, заползая в сердца, заползая в души…

- Значит, вы, люди, выиграли ЭТУ ВОЙНУ? ВЫ победили? Забавно… Посмотри на меня, человек! И вы там, внизу, тоже взгляните на меня! Совсем недавно, ещё вчера я была вашим врагом. Люди называют таких, как я, - Они. И я воевала с такими, как эти канмусу, - и одна рука словно охватывает стайку девушек, со спокойным интересом смотрящих на арену, - и с такими, как люди Флота, – и вторая рука охватывает сидящих рядом мужчин и женщин.

- Мы стреляли друг в друга и убивали друг друга…. И не вы, а они позвали меня, и приняли меня, когда я откликнулась на зов. И встала рядом с ними против настоящего Ужаса Глубины. Того, что пришёл из Бездны! И теперь для НИХ я, - Неонийла, Дева Океана. Но для тебя и таких, как ты, я остаюсь и останусь Они… А знаешь, человек, что ещё забавнее? То, что сейчас я, бывшая недавно Они, - сейчас я исполнительный вице-директор Северо-Американского филиала «Оушен рисёрч энд девелопмент Интернэшнл, инк.». И мои приказы слушают и выполняют сотни обычных людей, и Дев Флота, и Дев Океана. О да, в отличие от многих из вас, человеков, я знаю что такое эвфемизм, и как всё это называется официально; но разве это меняет суть и смысл? А теперь ответь мне, человек, – ты, там, внизу; и вы, те, кто с таким удовольствием его слушали: так кто победил в ЭТОЙ ВОЙНЕ?

Сёстры. Часть 1

А девочки смеются, у девочек Война,

Девочки хотят ярко-красного вина!

Снятся ли Девам Флота сны? И если снятся, то какие? Вот тема, которую обсуждают псевдоучёные мужи в разухабистых ток–шоу, благонамеренные обыватели перед телеэкраном с банкой пива, прыщавые неполовозрелые блогеры и просто идиоты и фанатики всех мастей и калибров…

Что же, успокою Вас: да, канмусу, как и всем людям на нашей планете, снятся сны. На девять десятых они ничем не отличаются от снов их обычных сверстниц; и сюжеты те же, – из жизни и ТВ, из Интернета и кино, у некоторых, кто и на Войне читает, – ещё и из книг… Сны снятся смешные и грустные, странные и страшные, романтичные и просто влажные; а что вы хотите от этих девочек и девушек? Снятся, конечно, и сны военные, – бои и взрывы, пожары и ранения и смерть подруг… Но что в этом удивительного: их сверстницам снятся сны про свои школы и колледжи, институты и университеты и офисы, а канмусу снится ИХ война. И уходят эти сны утром как обычные ночные кошмары, – проснуться, встряхнуться, выпить горячего крепкого кофе или чая (или то, что так называют канмусу). И вперёд, с головой погрузиться в заботы вчерашнего дня, или дня сегодняшнего, в будни учебные или боевые…

Есть ещё десять процентов снов, после которых просыпаешься в холодном поту, с бешено стучащим сердцем и пересохшими губами, и не понимаешь, где ты и кто ты. Это сны твоего корабля, и это, – опасные сны. Но к счастью, есть и зазубренные правила, и надо бежать к командиру, и немедля докладывать ей об этом сне! И нахмурившаяся командир поведёт такую бедолагу не в Океан, на полигон или в такзал, а поведёт её в отдалённый корпус под скромной вывеской «Базовый отдел Корпуса Мониторинга». И там сидит много очень серьёзных людей, – мужчин и женщин, пожилых и молодых, военных и штатских. Которые окружены морем приказов, наставлений, инструкций и методических указаний… Не надо над этим смеяться, потому что каждая строка в каждом из этих документов написана иногда кровью, и всегда чьим-то горем и чьими-то слезами.

И если это случится на самой передовой базе, на фронтире, – туда полетят вертолёты, помчатся быстроходные транспортники на подводных крыльях, на воздушной подушке, с мобильной группой психологической поддержки и усиления, чтобы успеть, чтобы не дать сорваться. Потому что слишком велики ставки, потому что за психологическим состоянием одной Девы Флота любого ранга и возраста, – жизни тысяч людей… и потому что были уже печальные примеры. Но, в общем, и это сейчас уже не так страшно: есть специалисты, есть наработанные методики, есть медикаменты, есть специальная компьютерная сеть с участием ведущих мировых центров и светил, – и эти кошмары лечатся, забываются, уходят. И от твоего Корабля остаются те воспоминания, что нужны в бою: навыки, умения и боевой дух командира и экипажа…

Но скажите мне, что прикажете делать Деве Флота Полине Титовой «Пылкий», почти выпускнице Учебного центра Объединённого флота в Куре, русской девочке-эсминке пятнадцати лет отроду, которой уже второй раз, почти подряд, снятся ЧУЖИЕ сны?Снится ей, что она, - эсминец, что она, – в страшном, почти что врукопашную, бою с Глубинными, что она успевает дать свой (чей?) торпедный залп…, – а потом удар, темнота, боль, и чей-то чужой властный приказ. И равнодушие. И глухая, беспросветная, нескончаемая тоска… К кому бежать с таким сном: к подругам, командиру, Мониторам? А может, – лучше пока промолчать, подождать, понадеяться на извечный русский «авось», - авось пронесёт и уйдёт само? Тем более, что во всех этих приказах и инструкциях о чужих снах ничего не говорится… И додумать мысль не даст ревун боевой тревоги, ночной тревоги! Ха, начальство помалкивает насчёт ЭТОЙ тревоги, но мы-то уже взрослые, мы-то знаем, что это. – и значит, побоку все ночные мысли, потом додумаем! И бегом-бегом на плац, а потом в доки, в деловую предпусковую суету и не спавших вроде технарей, вооруженцев, связистов… Дядьки и тётьки эти сурово помалкивают на все наши вопросы, но глаза-то не скроешь, – волнуются глаза за всех девчонок и тебя в частности. А руки вновь и вновь проверяют весь обвес и амуницию, чтобы, – упаси Бог, – не подкачало в самый нужный момент… И значит будет ДЕЛО!

Над Куре, – холодный осенний ночной норд-ост с гор, с Кумано. И вроде по-летнему ещё тепло, да только пробирает уже сентябрьский холодок, и взбалмучивает воды Внутреннего Японского моря, в гавани да в бухтах потише, за островами, – на три, а то и четыре балла, и рвёт норд-ост шапки белой пены с верхушек волн. И видимость не блещет, затянуты луна да звёзды осенними тучами, – но для эсминца погодка хоть куда! И мчится неровная цепочка канмусу через узенький проход: ошуюю остров Куранаши, да одесную остров Номи, а дальше, – открытое море! И ведёт их флагман Учебной флотилии эсминцев лёгкий крейсер Кисимото Харуми «Натори», – умница Харуми, красавица Харуми, Lucky girl Харуми. Та, что пять лет отвоевала с Глубинными и уже второй год после тяжёлого ранения воспитывает юную поросль…

И ведёт она флотилию тридцадиузловым ходом, а за ней, подивизионно, по четыре, мчатся, режут волны девчонки–эсминцы сквозь ночную тьму, и лишь помигивают красным «топовые» фонарики на спинах… И летят за спинами девчонок длинные, вытянутые тени их Кораблей, созданных для скорости и удара. Летят японские «Асасио» и «Югумо»; летят американки «Сомерсы» и «Флетчеры», и советские «Семёрки» да «Семушки» летят… И парочка отчаянных «Трайблов» Ройал Нэйви, «Коссак» да «Зулу»(о эти непокорные зусулы!); и парочка французских контроторпилльеров, изящных и элегантных, как мушкетёрская шпага… И парочка немецких «тридцатьчетвёрок», и парочка знойных чернооких итальянских «Сольдати»; и вдруг затесавшаяся сюда шведка… Хорошо идут дивизионы, ходко идут, не растягиваются, хоть в каждом девчонки разные, и корабли разные, из разных стран, на разных языках, и у каждой история своя. Не дураки такое придумали, умные люди! Чтобы потом, и на базах, и в бою, одним целым были, чтобы друг друга не то что с полуслова, – с полувзгляда понимали. И чтобы было с кем делиться своими девчачьими ещё (лет-то каждой четырнадцать, много, – пятнадцать) радостями да горестями, а не в душе таить.

Летят по волнам девчонки! Летят на ночных учениях с пуском боевых торпед «в условиях, максимально приближенных к боевым»… Летят в кильватерной колонне за флагманом; а где-то там, впереди, мишени. Чудо бионики и электроники, материаловедения и двигателестроения, – Глубинные! Чудо японской техники и русской смекалки, сумрачного тевтонского гения и американского практицизма; ой непростые мишени… Но сегодня у них судьба незавидная, сегодня, – ТОРПЕДНАЯ АТАКА! И летят девчонки на тридцати пяти узлах, за флагманом, и, – ЗАЛП! А умница «Натори» выводит, как наседка цыплят, своих девчонок на разворот; да много ли тем девчонкам места надо, чай не эсминцы стодвадцатиметровые, – и обратно, вдоль строя мишеней, на циркуляции. Да так, что чуть боком на волну не ложатся, на зависть любым фигуристкам; а ведь среди тех девчонок и фигуристки есть! И снова, – ЗАЛП! А дальше рассыпает строй Харуми, встаёт сбоку, чтобы виднее было, – и идут в атаку дивизионы… В кильватер идут, – и ЗАЛП! Строем пеленга идут, – и ЗАЛП! Фронтом идут, с поворотом «Все вдруг», - и ЗАЛП! А дальше, – дальше ломаются все строи, и среди непроглядной осенней дождливой темени летят в атаку девчонки, узлы выжимают, – тридцать пять… тридцать семь… сорок… завелись, – не остановишь! Летят по гребням четырёхбалльных волн, в клочьях пены и мириадах брызг, летят и визжат от скорости, азарта, страха и неслыханного адреналина в крови, – ТОРПЕДНАЯ АТАКА! Долететь, дотянуться, успеть, – сквозь шквал своего и чужого огня, а там – к чёрту, к дьяволу, на дно морское, в сундучок Дэви Джонса… ТОРПЕДНАЯ АТАКА!

И летят рядом с девчонками тени, духи ИХ КОРАБЛЕЙ, – и они счастливы; и это тот высочайший момент слияния души девушки и души корабля, слияния полного, абсолютного! Когда-то, уже давно, уже в истории, восемьдесят, девяносто лет назад, эти корабли проектировали на кульманах в тиши конструкторских бюро. А затем они рождались в грохоте стапелей и брызгах сварки; и пели турбины, трещал набор, летели заклёпки и рвались сварные швы, и всё ради этого мига, – ТОРПЕДНАЯ АТАКА! Вот смысл жизни эсминца, – того, прежнего, настоящего, не нынешнего ракетно-радарно-электронного, эсминца лишь по названию! И вот сейчас смысл жизни этих девчонок… О, утром, на разборе полётов, очень взрослые и очень серьёзные дяди с большими звёздами на погонах и шевронах подробно объяснят эсминкам, где и в чём они были неправы; и Кисимото «Натори» Харуми от себя добавит, раскрасив картину без красок и цветных карандашей. Так что будут девчонки краснеть, бледнеть и снова краснеть… А потом, после обеда, на адмиральском часе (дело святое!), в кубриках будут разборки устраивать: кто облажался, да кто лоханулся, да кто вообще ни разу не в теме. Серьёзные разборки, мало что без рукоприкладства. А вечером построят весь Учебный центр на плацу и под развевающиеся знамёна все эти серьёзные и строгие дядьки будут девчонок хвалить и поздравлять с успешным выполнением учебно-боевой задачи, и расскажут о поражении всех целей, и закончат традиционным «Так держать!». И девчонки будут стоять красные от переживаний и напыжившиеся от гордости – но всё это будет потом…

А сейчас – ТОРПЕДНАЯ АТАКА!

Сегодня ночью, после тех самых учений, эсминцу Полине Титовой, которая «Пылкий», снова приснился сон, – не свой, чужой… Но был он гораздо чётче, ярче, многоцветней; словно кто-то где-то властно приказал:

- Резкость на обзоре!

И на этот раз Полинка кое-что запомнила, – из тех воспоминаний, которыми не поделишься ни с кем, даже с лучшей подругой, даже с привыкшим ко всему Монитором!

А утром их огорошили новостью. Принесла новость Лив Джонсон «Ливермор», командир второго учебного дивизиона. В обычном состоянии Лив любила позадаваться, – и именем (Оливия!), и шикарной копной каштановых волос, и опытом с мальчиками (правда, ещё до Призыва, но всё-таки!). Но тут пробило и её: после завтрака, но перед занятиями она бегала по каким-то делам в Штаб, к строевикам, – всё же выпуск уже скоро, и увидела… И Лив выдержала трагическую паузу и почему-то, очевидно от волнения, полушёпотом рассказала, что своими глазами видела («Да чтоб меня Чужие сожрали!»), – у Штаба стоит целый кортеж, народу больше чем на День Независимости! А в центре какой-то парень, взрослый совсем, лет за двадцать, И чудно-о-ой, глаза синие-синие! А рядом Глубинная, да не кукла какая, а целый крейсер! Ну точь-в-точь как в тех новостях, о которых и Сеть, и Ти-Ви которую неделю гудят… Дальше Лив сбивчиво начала рассказывать, что ей пришлось срочно уходить, и почему-то сначала потёрла ухо, а потом попу.

Но на это внимания никто уже не обратил: сбежавшиеся на потрясающую новость девчонки аж из четырёх дивизионов подняли неслыханный галдёж. Причём чем громче они шикали друг на друга, тем дальше галдёж разносился. На многообещающий шум подошли подлодки, потом крейсера, – словом, круги по воде расходились… В самой новости не сомневались: у Лив было немало грешков, но на столь откровенной брехне её ещё не ловили. Толпа немедленно разделилась на два лагеря: немногочисленные скептики утверждали, что это, – новая учебная программа, а приехали ряженые разработчики. Но тут обиделась уже «Ливермор», заявив, что парочка эта, – может и ряженые, а вот Тёмная аура у обоих по всем лекциям и рассказам настоящая… Большинство же немедленно вспомнило про второй месяц уже гуляющие по всему Флоту слухи и сплетни о "Чуде АJ-71" и строила фантасмагорические предположения, клонящиеся к спасению родины. Сошлись все на том, что как бы хорошо самим на эту парочку посмотреть, и, имея перед глазами пример с Лив, – как бы им за это ничего не было… И конечно, все скопом пропустили Кисимото Харуми; а уж «Натори» даже курсантки - крейсера побаиваются!

Порядок был восстановлен быстро: девчонки с других факультетов как-то незаметно исчезли, а свои… Свои не успели и получили всё причитающееся. А на Полину командир посмотрела как-то странно, скомандовала надлежаще и повела с собой, – в Штаб!

Сёстры. Часть 2

А девочки смеются, у девочек Война,

Девочки хотят ярко-красного вина!

Чуть раньше, Учебный центр ОФ «Куре», штаб:

- И всё-таки, уважаемый Рэм, почему Вы привезли именно ЭТУ… девушку?

- Что же, теперь я отвечу. Ей снятся сны.

- Вот как?

- Вы зря иронизируете, сэр. Вспомните, чем это закончилось совсем недавно…

Молчание. И голос первого собеседника, но чуть изменившийся:

- Да; виноват и приношу извинения. И всё же: что снится этой вашей… крейсеру? Поверьте, для НАС это не праздное любопытство…

- Право, не стоит. Я вновь отвечу: ей снятся сны. Учитывая, КЕМ она была ещё три месяца назад, – для НЕЁ это очень много, не находите? Но главное, – ЧТО ей снится… Ей очень трудно, она ещё мало что знает и понимает, и далеко не всё может объяснить. Но одно я понял: когда она вблизи от Куре, сны становятся ярче, сильнее… эмоциональнее. И это, – ЧУЖИЕ сны.

- Вот как? Интересно, очень интересно! Вы нас всех заинтриговали. И всё же?

- Вот ЭТО она мне нарисовала неделю назад.

На стол ложится небольшой листок бумаги. Первый собеседник, американский четырёхзвёздный адмирал, аккуратно берёт его, смотрит… хмыкает и тихонько присвистывает. Японец с двумя хризантемами на погонах, начальник Учебного центра молчит, только чуть резче выделены скулы. А потом американец говорит кому-то в полутьму за спиной:

- Взгляните-ка, Вилли… Кажется , это ваша?

Невидимый Вилли долго молчит, смотрит, потом отвечает,– по-английски, но с лёгким акцентом:

- Это эсминец «Эрих Стейнбрикк»; её звали Эльза… да, Эльза Ройсс, и она не вернулась из боя три года назад. Но откуда…

- Вы помните всех ваших канмусу, Вильгельм? Извините, что я так вас называю.

Снова молчание. И в ответ:

- Не стоит извинений… И я помню всех своих девчонок, – не так их и много, а тогда они были наперечёт. Мы все помним наших девчонок, и живых, и ушедших… И да: я, – контр-адмирал Вильгельм Штейнбрюккер. А Вы, – Рэм?

- Теперь мы знакомы. А ЭТО, – это с большим трудом, почти наугад нарисовала мне та Глубинный крейсер, что приехала со мной.

В комнате стоят двое, – лицом к лицу, глаза в глаза. Нет, комната не пуста: в тёмном углу стол, стул, на стуле сидит Рэм… За дверью, – люди: канмусу,моряки, штатские; и там, наверху, где под потолком по кругу идёт сплошной тёмный ряд поляризованного бронестекла, там тоже люди. И всё-таки сейчас в комнате, только эти двое. Та, которая когда-то была канмусу, была человеком, – и стала Глубинной; и та, что здесь и сейчас канмусу и человек. И есть третий; он тоже здесь, но это не человек и не Глубинная, – это корабль. Три года назад одна из них была этим кораблём и ушла в Глубину, – в бою, прикрывая своих подруг и уходивших людей. Но когда-то корабль после проигранной войны возродился под флагом победителей, советским флагом, и с другим названием на борту. И в другой стране, той, что назвалась наследником победителей, вновь воплотился в канмусу.

Двое стоят друг против друга, но между ними стена. Стена невидимая, но от этого ещё более прочная; стена ненависти, страха, непонимания. И стена эта накрепко, на века спаяна кровью и жизнями, - десятками, сотнями тысяч жизней. И что может даже не сломать, а хотя бы поколебать эту стену? Но взмахнёт крылом бабочка, – и рушатся царства, и меняется ход истории… И поверх стены доносится до Полины слабый, неуверенный голос:

- Кто ТЫ?

- Я, – Полина Титова, Дева Флота, канмусу эсминца «Пылкий». А кто ТЫ?

И в ответ, – тот же слабый, неуверенный голос :

- Я, – Маргарита, крейсер Свободной Глубины Ри-Класса…

- И всё?

- И всё…

Но звучит это как-то…вопросительно, словно там, по ту сторону стены, хотят сказать ещё что-то, – и не знают, что сказать. И молчание, и здесь, и за дверью, и за бронированными стёклами. И, - удар ауры Глубины; удар, от которого леденеют люди, леденеют канмусу…

Холод, холод Глубины выдувает тепло из тел, выдувает тепло из комнат, коридоров, из всего огромного здания Штаба Учебного центра «Куре». Но наперекор этому холоду звучит голос Рэма:

- Да, ты, – Маргарет, Рита, крейсер Свободной Глубины… Но кем ты была РАНЬШЕ? Вспоминай!

И медленно, нехотя, словно сквозь сон, звучит голос Риты:

- Я была… я была… Я была Зет – пятнадцать.

Торжественно и чуть грустно, вовсе не флагмански, говорит Рэм:

- Три года назад ты была Эльзой Ройсс, канмусу эсминца Z-15 «Эрих Стейнбрикк». Полина, это, – твоя…

И снова молчание; холод, ледяной холод; холод в крови, холод в сердцах. Лишь часы бесстрастно выкидывают на экран цифры, отмеряя кому мгновения, кому, – оставшуюся жизнь. И протягивает руку Полина, – но кто знает, быть может от этой руки дрогнет стена?

- Здравствуй, сестра!

Кто подсказал ей эти слова: Рэм, люди вокруг, память сердца? Но СЛОВО сказано, – и откликаются по ту сторону стены:

- Сестра…

И рушится стена, пусть только здесь и сейчас; уходит из сердец холод, садится на стул обессиленный Рэм. Выносит бронированную дверь «Натори», в кровь искусавшая губы и кулаки… А за ней ещё канмусу, люди, – смеются, что-то кричат, обнимают Полину, обнимают Рэма, кто-то обнимает Риту… А та лишь недоумённо смотрит вокруг, не очень понимая, – что происходит? И всё стихает: идут Адмиралы!

Ой, мамочка! Это кто же такие? И САМ сбоку идёт? Того, кто с другого бока, я не в курсе. А в центре-то, мама моя, американец! Четыре звезды!!! Это что же, командующий всем Азиатско-Тихоокеанским?! Ну, сестрёнка, влетели мы с тобой по полной!!! Так; а теперь все мысли побоку, теперь важно лишь одно: мгновенно оглядеть себя, мгновенно поправить что–то, что успеется, на сестре, и вперёд! Стать по стойке смирно и отчеканить, обратившись почти к божеству, начальнику Центра, которого и видела-то три или четыре раза на торжественных мероприятиях, бросить ладонь к виску:

- Господин контр-адмирал, сэр, разрешите обратиться к господину адмиралу?

Пожилой японец неодобрительно хмурится (ох и влетит же мне! Камчаткой потянуло…), а потом вдруг улыбается, обречённо машет рукой и говорит:

- Вольно! Можете обратиться…

Вольно? Ха, как бы не так! Нет уж, стою, – и рука у виска; а с сестрой потом поупражняться надо, совсем не шарит девочка… И адмирал стоит, серьёзный дядька, аж жуть, честь отдаёт по своему, по- американски, как их девчонки. Ну держись, Полинка! И ты держись, сестра!

И:

- Господин адмирал, разрешите обратиться?

Адмирал лишь кивает, и как по волшебству затихает разноязыкий говор; адмиралы, свитские офицеры, канмусу, штатские, – все застывают… И уже громко, уверенно, чтобы все слышали, – а, была не была:

- Господин адмирал, сэр! Господа и (заметив краем глаза триколор на чьей-то тужурке) товарищи! Леди и джентльмены! Позвольте представить Вам мою сестру по кораблю, Крейсер Свободной Глубины, Деву Океана Маргарет… Маргариту!

Тишина, тишина, тишина… Тишина вязкая, плотная, хоть руками разгребай. И в этой тишине голос Глубинной:

- Это, – моя сестра!

Я не знаю, что будет дальше, – я не Господь Бог и не первый после Бога, не Автор… Идёт Война, и сейчас обе они лишь звёздный иней на полоске остро наточенной стали под названием Объединённый Флот. Они живут в полночи; и увидят ли рассвет, – кто знает? Войдёт ли Маргарита в дом где-то в Тюрингии; в дом, откуда Призыв позвал когда-то Эльзу Ройсс? В дом, где на видном месте, – портрет четырнадцатилетней весёлой немецкой девчонки в траурной рамке. Под ним, – извещение о гибели и полочка с наградами, прижизненными и посмертными…Что она скажет родителям и брату, – и ЧЬИМ родителям? Я не знаю…

Возвращение. Полдень XXI века. Часть 1

Хорошо, что есть на свете

Это счастье-путь ДОМОЙ!

Время в таких похожих, но разных мирах течёт по-разному. И однажды Дорога Судьбы увела Рэма в его старый мир, туда, где он родился и вырос… Но дороги не кончаются; не кончается и твой путь, пока ты живёшь. Всему свой час и время всякому делу под небесами. И он вернулся обратно, на Тиниан, туда, где всё началось. Но если в его старом мире прошли дни и недели, - в том, новом, уже родном его мире прошли годы. И первой здесь, на Тиниане, его встретила чуть повзрослевшая (но совсем чуть-чуть!) Рейна… И надпись на двери знакомого бунгало, большими разноцветными буквами, корявая, но грамотна- НЕ ВЕРЬТЕ КОТИКУ! ОН ЕЛ!!!

- А где твоя шляпа, Рейна? Та, зелёная?

- Да лежит где-то здесь, на шкафу… Совсем истрепалась, истёрлась, не зелёная уже, а непонятно какая, – выгорела вся! Сколько раз уже выкинуть собиралась, а как посмотрю, так считай, всю жизнь, настоящую свою жизнь, вспоминаю. Там что ведь ни пятнышко, то история!

- А тот морячок, коммодор Попай, который тебе эту шляпу подарил?

Рейна быстро, – слишком быстро! – отвечает, небрежно пожимая плечами:

- Не знаю… Мы странно встретились и разошлись без обязательств.

И замолкает, слегка отвернувшись. Рэм выжидающе молчит. Рейна, также не глядя, негромко добавляет:

- Говорят, сейчас он где-то на Маршаллах…

- Выходит, я вернулся лишь затем, чтобы обнаружить этакого столпа общества, отягчённую выполнением долга перед Человечеством… Рейна, чем ты живёшь теперь?

- Ты меня уже спрашивал об этом, и я отвечу вновь: живу вот. Ну а ты, Флагман? Ты вернулся?

- Да, я вернулся.

***

…- Это Флагман?

Спросила кто-то из Дев Океана, – Человек, которого ты всё время спасала?

- Ну время от времени уж точно, – поперхнувшись и закашлявшись, непривычно тихо проговорила Рейна.

- Но, Командир, ты сказала, что спасала его всё время!

И крейсер явно приготовилась перечислить все случаи спасения.

- А ну, тихо! Всем молчать! – совершенно неожиданно в стиле кадрового сержанта– морпеха гаркнула Рейна. И чуть смущённо добавила:

- Сам знаешь, молодняк, – они такие… Недослышат, да и придумают!

***

Дверь распахнулась. На пороге бунгало, - ЕГО бунгало, - стояла Сэнди, ставшая чуточку старше и ещё красивее. Она хлопотала по дому, и сейчас её привычно выгоревшие волосы были скрыты под косынкой, повязанной с тщательно рассчитанной небрежностью джентльменов удачи, а талия спряталась под большим рабочим фартуком. Даже вечный пассат утих на мгновения, чтобы не нарушать эту сцену. Рэм медленно проговорил:

- Привет, Сэнди! Я вернулся…

Она выронила метлу, ответив ему долгим взглядом.

- Рэм!

И медленно пошла ему навстречу, а он, застыв на месте, вглядывался в такие знакомые черты… И тут, к огромному удовольствию Рейны, Сандра Спартмайер, канмусу лёгкого крейсера «Атланта», командир 91-й Передовой группы контакта и во всех смыслах ветеран, пнула его по голени. Роман взвыл.

- «Привет, Сэнди! Я вернулся»! И это всё, что ты можешь сказать после стольких месяцев разлуки, ты, пустоголовый белокожий сукин сын? За столько времени, – ни звонка, ни письма, ни единой вшивой эсэмэски!

- Но Сэнди, любимая, между нашими мирами нет связи!

Сандра наступала, а Роман, как мог, увёртывался от неё на здоровой ноге.

- И не смей вешать мне на уши свои заумные оправдания! Как долго я ждала тебя, надеялась, что мы вновь встретимся и я выскажу тебе всё, что я об этом думаю! (И тут Роману, несмотря на всю важность момента, вспомнилось когда то мельком услышанное: "Я два дня и две ночи скакала вслед за Вами, чтобы сказать, как Вы мне безразличны!" И Роман понял: века идут, а женщины не меняются!)

- Смарите внимательно, – внушала Рейна юным наядам и русалкам, мысленно подсчитывая круги, пока Сэнди гонялась за Рэмом вокруг огромной старой пальмы на лужайке перед бунгало, – можа, это вас чему-то да научит!

Притихшие девицы прилежно взирали на происходящее, усваивая неожиданный урок взрослых отношений. Тем временем бег по кругу начал замедляться…

- Люди вечно откалывают что-нибудь эдакое. Так они выражают чувства после долгой разлуки, – и тут Рейна почему-то вздохнула.

– Люди как часы, их всегда надо заводить. Скоро у этой парочки завод кончится, и они упадут в объятия друг друга. Это называется, – и Рейна снова вздохнула, – любовь…

И действительно, Сэнди вскоре запыхалась ( О женщины, – притворщицы Вам имя! ). Рэм дал ей выпустить пар, и, словно услышав слова Рейны, прижал её к себе. Сил Сэнди хватило лишь на то, чтобы слабо молотить кулачками ему в грудь. Но вскоре удары сменились контактами иного рода…

- Теперь дама плачет, – заметила одна из юных Дев Океана, крейсер Евгения - Флагман делает ей больно?

- Нет, – пояснила Рейна, – так они показывают друг другу любовь.

- Человеки чокнутые, – задумчиво заявила ещё один крейсер, Тина.

- Это точно, – весело согласилась Рейна, – Все люди чокнутые, а уж эти двое, – особенно! Зато они бывают смешными… Ну что, дадим им ещё потискаться, а потом…

***

Но договорить она не успела. Дверь соседнего бунгало отворилась, и оттуда вышел вице-адмирал, – да нет, уже адмирал Соичиро Ивагами. Он выглядел так же , как тогда, на Тиниане, когда они с Рэмом впервые пожали друг другу руки; разве что стал чуточку медлительней, да прибавилось морщин… Но взгляд его был по-прежнему внимателен, строг и остёр. И как встарь, рядом с ним встал адмирал (тоже уже!) Бартон «Джеки» Миллс. Готовый хоть сейчас взорваться шестнадцатидюймовым фугасным снарядом, – или потрепать по молодой задорной попке Деву ли Флота, Деву ли Океана…

Ревут торжествующе над Тинианом моторы, выныривает из-за береговых утёсов «Колымага», бросает её Ангус над бухтой в истребительный вираж, – Рэм вернулся! И летит вслед за ней поплавковая «Аннушка», румяная девица в кокошнике и с двумя «Кольтами». Высунуты в правую форточку пилотской кабины российский триколор и спартаковский ромб, а в левую «Юнион Джек» и челсиевский лев… Кольт и Бомбер сигналят всей округе: Рэм вернулся! Скользит по волнам та самая «Артемис», машет руками и что-то кричит на баке 91-я Передовая группа контакта; даёт приветственный гудок Морган, стоят в обнимку на палубе и улыбаются молодожёны,- Дилан и Жаклин Дрейк. Скользят вокруг «Арти» Ниши Томоэ и «Летящие по волнам», а впереди всех восторженно скалится Хвост, – Рэм вернулся… Непроницаем Ивагами; разводит руками Миллс: мол, мы здесь не причём, нынче вести в Океане разносятся быстро!

Летит по Тиниану смерч! Ну смерч не смерч, – так, смерчик; развеваются белоснежные волосы, развевается школьное сейлор-фуку, летит в одну сторону ранец, летит в другую сторону пакет с коробочкой из-под бенто… И смерчем летит над Тинианом:

- Кьем!!!! Кьем вьекнулся!!! Укья!!!

И с разбегу на Рэма с Сэнди кидается беловолосая девочка, да так, что еле устоишь! И удивлённо-восторженно выглядывают из-за пальм подружки и одноклассники Кью, Принцессы Океана, девчонки и мальчишки, – Рэм вернулся, Старший Брат!!

Возвращение. Полдень XXI века. Часть 2

Хорошо, что есть на свете

Это счастье - путь ДОМОЙ!

И средь этого шума, откуда, – не сразу и поймёшь, – идут по пляжу трое, идут к Рэму, к Сэнди, к адмиралам… Трое: мужчина, немолодой уже, лет под пятьдесят, но вполне себе крепкий; женщина, чуть помоложе на взгляд, чем мужчина; и пацан лет одиннадцати-двенадцати. Ну с пацаном всё ясно: у него как давеча рот открылся, так по сию пору и не закрывается. Да и у старших глаза тоже такие… малость ошеломлённые. Идут трое по пляжу, подходят к поляне с бунгало, – затихает шум, смолкает даже неугомонная Рейна. Только удивлённый шёпоток; на Тиниан да Сайпан нынче без спецпропуска не попадёшь, охраны не один уровень! Стоят трое; Роман улыбается, подходит к ним – с одной стороны Сэнди, с другой Кью, и говорит торжественно:

- Ну, родители мои (и с некоторым сомнением) и Витёк, вот, познакомьтесь: это – моя Сэнди; это – сестричка младшая Кью… Да-да, вот взяла и нашлась вам дочка, а Витьку - сестрёнка. Вот та несерьёзная девушка с Котиком – Рейна. Вот эти серьёзные джентльмены – адмиралы Соичиро Ивагами и Бартон Миллс; господа, поздравляю вас с четвёртыми звёздами! Я вам про них рассказывал… Ну и с остальными вы тоже познакомитесь: это быстро, здесь на условности не смотрят!

И не давая всем опомниться, громко:

- А это мои родители: отец, Виктор Дмитриевич; мама, Валентина Семёновна, ну и братец мелкий – Витёк.

Наползает на Тиниан тишина. Ломает эту тишину мама: подходит к ошеломленной Сэнди, берёт за руку, говорит тихо, но слышат ВСЕ:

- Здравствуй, дочка!

Расходится народ, от потрясений отходит. Отец недаром майор-танкист, недаром нынче военпред на одном… крупном предприятии! Только с Семёнычем да Кольтом перемигнулся, да с летунами друг на друга оценивающе так посмотрели, без слов… И готово дело: скучковались все у «Колымаги» с «Сарайчиком», да Ангус туда ещё и адмиралов утащил. И слышится с берега бухточки гидропланной лёгкий русский матерок, взрыкивание «Бешеного Джеки», дружный гэльско-англосаксонский гогот и вежливо-удивленное японское хиканье. Судя по всему, рассказывает отец обществу, где, когда и какую рыбку он ловил, и сколько при этом было выпито…

- Ну, за батю я спокоен, – думает Роман, – с его мозгами, руками и языком он здесь не пропадёт. Они тут всем скопом ещё наворотят!

Смотрит Роман на мать… смотрит на канмусок, что пёстрой стайкой сбились вокруг неё и Сэнди… Вот они – девчонки… последняя надежда и опора, краса и гордость человечества, защитники цивилизации, «тонкая красная линия»… самое смертоносное оружие в истории… Девчонки. У каждой за плечами жизнь, разделившаяся не надвое и даже не натрое: Мир, Нашествие, Призыв, и бесконечная, безнадёжная Война. Кто расскажет Сэнди, как умирала её мать? Кто расскажет Мири Ходзё, что говорил и о чём думал отец, командир эсминца УРО "Югири", выходя в последнюю самоубийственную атаку на Глубинных, спасая этим конвой с беженцами? К кому-то раз в полгода приезжают, приплывают, прилетают родители, – но сколько из них остались сиротами? И все ли доживут до следующей встречи?

Уткнулась Сэнди в плечо той, что теперь ей вместо мамы ушедшей будет – отчаянная Сэнди, весёлая Сэнди, ветеран Сэнди… Только носом хлюпает. А немолодая уже женщина обняла её, гладит по непослушным выгоревшим волосам; гладит русская женщина девчонку из американской глубинки. И остальных девчонок будет обнимать и по голове гладить… И выслушать их выслушает, и судить–рядить будет, и в бой проводит. Да, есть конечно родители; и есть многоопытные Мониторы на базах, и подруги-напарницы есть! И всё же: кто подсказал Валентине Семёновне, ЧТО ей теперь делать здесь, на Тиниане… материнское сердце или та память предков, русских матерей, что веками провожали на бой своих и чужих сыновей?

"Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…."

А теперь провожать ей на бой чужих дочерей,– и тех, и этих… Вон они, столпились чуть поодаль, смотрят, думают, начинают что-то понимать. Не было никогда у Дев Океана матерей; а у кого и были, – забыты они вроде как навсегда. Есть отец-Океан; но и он не всегда помнит о своих дочерях… Но будет теперь на Тиниане та, что проводит на бой и встретит из боя.

Кью и Витёк друг друга не замечают, ну вот нисколько, ни чуточки. Каждый в свою сторону смотрит, каждый своё думает… И конечно же совершенно случайно Кью, локсодромию свою выписывая, к Витьку приближается. А тот на белобрысую малявку и не смотрит; эка невидаль, нынче и не таких лолек по телеку или в аниме по Сети увидишь! А достал Витёк верный свой спутник, – складной ножик, да и втыкает его в белый коралловый песок пляжа. И прямо, и с тычка, и с переворота втыкает… Старая мальчишечья забава, научил ей Витька отец, а того дед, а деда… наверно, сам Том Сойер со своим «настоящим Барлоу»! И как это случилось, и не понял никто; ну вот на минутку Роман отвернулся, а повернулся – эти двое уже вместе, по очереди ножик кидают, и Кью только лоб потирает. Отвешивает ей Витька звонких щелбанов. А остальные, – а что остальные! Вышли девчонки и мальчишки в школьной форме из-за деревьев, вышли Океанские, кто помладше, встали полукругом, смотрят, завидуют… учатся.

И мечется между группами Мэг Тиллерсон: всё ведь надо успеть заснять, записать, проанализировать. Какой материал, а-ах какой материал!

Стоит на берегу Тиниана Роман. Стоит рядом Сэнди, стоят сзади родители и брат с сестрой, стоят знакомые и пока ещё незнакомые… И подошедший Ивагами, положив ему руку на плечо, говорит, – тихо, но так, что слышат все:

- Ты – не курсант военно-морского училища и не моряк »Сирийского экспресса», уж и не знаю, что это значит. Ты - Флагман Свободной Глубины; здесь твои родители; твои брат и сестра… твоя любимая… твои подруги и друзья, твои коллеги и соратники…

И вступает «Джеки» Миллс

- Здесь отныне – ТВОЙ ДОМ. С возвращением домой, парень!

Рэм смотрит вокруг… и вспоминает тех, кто ныне далеко. Могучая, но женственная «Невада» Симмс… Строгая, но справедливая Амагири «Фусо» Аясэ… Заново обретающая себя Блэктен… и многие, многие другие… Улыбается ему Сэнди. Живём, чёрт возьми! И готовы навалять любой банде любой Глубины!

И главное: Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВЕРНУЛСЯ ДОМОЙ!!!

Завалинка, часть 1

"Выйду на улицу, гляну на село, –

Канмуски гуляют, и мне весело!

Девы Океана сладко поют, -

Доброму молодцу спать не дают!"

Джереми «Бомбер» Гаррис

4-й баронет оф Хай-Уикомб

Флайт-офицер Королевских ВВС

Пилот 3-го класса на контракте у Объединённого Флота ООН

"Если б знали вы, как мне дороги тинианские вечера!"

Неизвестная Дева

***

История эта началась тихим тинианским сентябрьским вечером, когда одни муссонные дожди уже прошли, а другие ещё не подошли. На небольшом пляжике, неподалёку от места Первого Костра, сидели три персонажа, известных на всю Западную Пасифиду, три русских мужика: Семёныч, Петрович и Кольт. Встречаться так - чтобы спокойно посидеть, - доводилось им нечасто; по неделям ведь в разгоне, когда вся эта круговерть с Тинианом-Сайпаном на полную завелась! А потому, коли выдался свободный вечерок, сидели мужики у костерка, попивали прохладное, благо что Океан под боком, пиво, ёжились от брызг набегавших волн прибоя… И, как издавна на Руси водится, обсуждали текущий политический момент. С народом между делом общались: то маринеры с девчонками, канмусками да русалками, береговым патрулём пройдут. То японки-эсминки из ставшей знаменитой 91-й, берег оплывая, на огонёк подсядут, то научники или «эСБэ» заглянут, о том, о сём потолкуют, на жизнь, как водится, пожалуются… Но серьёзный разговор, как и положено старшему, в тот день начал Семёныч.

- Мужики! Чует моё сердце, надолго все мы тут осели. Не на год, не на два, и не на десять лет. Если живы будем…, - тут оратор прервался и сделал изрядный глоток патриотического «Жигулёвского» из своей баклаги. Мужики повторили, - А потому, мужики, есть мнение: пора замутить тут, на Тиниане, что-нибудь родное, русское. Исконное и посконное… Какие будут предложения?

Мужики задумались, ведь вопрос был серьёзный. Семёныч терпеливо ждал. Кольт что-то вякнул про гараж, но видно было, – так это, для разгона темы. Петрович подтвердил:

- Не, не пройдёт. Сами не потянем… Да и не ко времени сейчас, тут у всех забот выше крыши. Не, не вариант.

- Да я так только, чтобы не молчать, – оправдался Кольт. Но Петрович, видимо, в самой идее что-то нащупал. И даже встал с бревна.

- Мужики! – на лице Петровича сошлись блики от заходящего солнца и сполохов пламени костерка, – Слышь, мужики! - И он, в подражание Миллсу, воздел указательный палец, - А мы построим сарай! Не, не так, – мы построим… Мы замутим КАПТЁРКУ! А уж строить будем всем колхозом. Вот там и увидят оба острова, кто на что, и что почём…

После краткого, но бурного обсуждения с распитием остававшегося пива решение было принято единогласно.

Сказать легко, но с кондачка к такому делу не приступишь. И по адмиралам побегать пришлось, и всей администрации Особого базового района Тиниан-Сайпан (тогда ещё даже не Зоны совместного проживания) доказывать, что дело стоящее и нешуточное. И что заниматься им островитяне буду исключительно в свободное от службы и работы время. Как туманно выразился Петрович, – Samstroy. Первым поддержал затею Корпус Мониторинга и лично мадемуазель Жаклин Деверо, готовящаяся стать мадам Жаклин Дрейк. Которая быстро усмотрела возможность ознаменовать собственную свадьбу парочкой-другой сенсационных докладов… За ней, всем на удивление, вступились и бизнесмены, увидевшие в совместном труде людей и Дев Океана свои профиты. Ну а там и Флот с ооновцами сдался. И дело пошло!

На самом деле было больше разговоров и обсуждений, чем дела. Ну что такое: поставить на берегу сараюшку пять на четыре, каркас металлический да обшивка с кровлей из профнастила… Авось циклон не сдует, тайфун не смоет. А так, придёт вечерком десяток леди и джентльменов постарше, для которых это всё разминка да экзотические фото-видео на память и удивление для родных и знакомых. Да столько же девчонок-канмусок с русалками. Поработают часика два, и в бухточку купаться…

А там к закату уже и мангал или барбекюшница пыхтят, и мяско на подходе и салатики нарезаны, всяк на свой манер. И тусит народ: девчонки помладше с квасом холодненьким, с кока-колой, да со своими «коктейлями». А кто постарше, – и пивко, и винцо здешнее, австралийское. И хорошее, доложу вам, винцо! И сидят строители: у старших своё, у малолеток свое. И все при деле.

Иной раз и из Океана кто новый выйдет, а то и выползет - и полюбопытствует: а что это вы тут делаете? Днём-то не каждая Глубинная, особенно одиночка, рискнёт поближе подплыть. Тут и девчонки с «водомерками» в патруле, и на берегу народ снуёт, техника грохочет, самолёты с вертолётами кружат… А вот ночью смелеют. Ну, таких ободрят, к костерку подсадят, да в Штаб по полевому телефону сообщат; только следить надо, чтобы новенькие телефон с проводами не слопали. Был, знаете ли, в начале такой прецедент. А Кью, как обычно совершенно случайно при этом присутствовавшая, безмятежно похлопала синими глазками и голоском Мальвины заявила:

- Если к Вам приехали гости, а у Вас ничего нет, - пошлите человека в погреб…

Причём слово «человека» было произнесено с особым ударением. И потому ныне на такой случай всегда с полдюжины канмусьих пайков имеется… А как осмотрится такая Глубинная немного, – тут её честь честью на Берег Встречи проводят. Где уже целая делегация ждёт!

***

Кстати. Адмиралы на этой «Стройке века» Роману полезный урок дали, на очень недалёкое будущее. Народ-то ведь нужен, чтобы и площадку подготовить, и песок подсыпать, и растительность всякую вырубить-выкосить, и ровики для ливнестоков прокопать, и дорогу какую-никакую для начала отсыпать; работа неквалифицированная, но объёмная, на одних добровольцах не выедешь…

И с подачи Миллса как-то незаметно для такой работы и собралась «Бригада УХ». Те, кто вроде на Тиниане да Сайпане по делу, а дела особо нет: и корреспондентов ведущих информагенств целый табун, и дипломатов второй-третьей руки, атташе да советников… И офицеров-безопасников, которым пока больше друг за другом по пятам ходить приходится. А так и при деле народ, и умеренные физические нагрузки на свежем океанском воздухе, и питание от души! Потому как женщины из этой компании тут же поварихами работают… И всем прямая выгода:и строителям подмога, и сама «Бригада УХ» не в обиде. Каждый день материалы на новые корреспонденции, доклады да доносы набирают!

Материалы для Каптёрки в основном собирали тут же, на Островах. Как ни крути, но понастроено тут до Войны было довольно много: и жильё, и отели, и марины, и аэропорт, и причалы. Да и наземный комплекс базы Флота. Конечно, сейчас всё это превратилось в развалины; но Глубинные всё сожрать не успели, да и много ли тут надо? Не хватало обычно расходников: электродов, крепежа, всякой мелочи вроде дверных петель и ручек, кронштейнов, крючков и далее по списку. И потому периодически приходилось снаряжать гонца на склады Флота. Миллс, узнавши поближе островитян, и как-то странно улыбаясь, предложил, по принципу географической близости, пользоваться запасами ремонтно-технической службы Четвёртого Восточного в Брисбене. Роман не стал отказываться. И с тех пор оба Флота с огромным интересом наблюдали за действом под названием «Раскрутка коммандера Полански».

Начальник брисбенской РТС коммандер Айзек Полански, пожилой австралийский еврей, был уже немолод, тощ, лысоват и имел профессионально-национальный печально-подозрительный взгляд. За что и получил на Флоте прозвище «Костяная задница». Каждое требование на материалы или наряд на работы, поступавшие к нему на подпись от подчинённых, подвергалось тщательному рассмотрению, обнюхиванию, сокращению и урезанию. По завету госпожи Белладонны:

- Меньше можно. Больше нельзя!

Но и на него нашлась тинианская проруха… в виде Кью. Всякий раз после очередного прилёта «Колымаги» в кабинете коммандера, миновав маринеров на входе и дежурного порученца, такого же пожилого и тощего чиф-петти-офицера, таинственным образом материализовалась чудо - девочка лет шести. В скромном летнем платьице и босоножках, с двумя огромными бантами в тщательно расчёсанных длинных белых волосах, наивно хлопая огромными синими глазами. Чудо говорило ангельским голоском:

- Кьюн!

Делало книксен, робко брало коммандера за руку, называло его «дядей Айзеком», а затем, пыхтя от усилий, взбиралось на соседний стул и украшало лысеющую голову коммандера венком из собственноручно собранных полевых тинианских цветов. Дядя Айзек, старый службист и холостяк, млел, таял, бормотал страшные проклятия в адрес этих тинианских негодяев, этих беспутных гоев и шлимазлов, трусливо прячущихся за спиной этого невинного ребёнка, этой маленькой феи… И, не глядя, подписывал заявку.

Получив же требуемое, невинный ребёнок и маленькая фея кубарем выкатывалась из кабинета и с радостным воем, размахивая бумагой и сшибая всё и всех на своём пути, мчалась к береговым складам. Где ухмыляющиеся грузчики-маринеры норовили всунуть ей лично какую-нибудь вкусняшку из списанного по усушке и утруске…

Впрочем, история с юной Химе имела своё продолжение. Проходившее под грифом «Секретно». Слухи о служебном романе Кью и коммандера Полански быстро облетели оба Флота, вызвав появление «Мегенд и лифов Древней Греции». Воспрянули и нездорово возбудились безопасники Четвёртого Восточного, начавшие копать под «Костяную задницу»: собирали слухи, сплетни, подписанные и анонимные доносы… В общем, наутрально «шили дело», служебное расследование. Но Миллс держал руку на пульсе, а особистов - так и вообще на коротком поводке. И одним прекрасным осенним вечером пригласил начальника СБ Четвёртого Восточного в свой кабинет для приватной беседы.

- Коммандер Донован (не «Уолтер», и даже не «мистер» - знак плохой!), Ваше счастье, что Вы подчиняетесь Курэ, не мне! (Формально Донован подчинялся как раз Миллсу, но оба прекрасно знали правила игры и вертикали подчинения). Но я рекомендовал бы Вам не вмешиваться в известный Вам вопрос. Коммандер Полански подчиняется мне, а значит, – его текущая деятельность мной одобрена. Так что я Вам оч-чень настоятельно рекомендую… Я надеюсь, мы поняли друг друга?

Уолтер Донован, как большинство безопасников, был в известной мере вкладчиком и козлом. Но дураком он отнюдь не был, и за годы службы в Брисбене успел неплохо изучить характер Миллса, его возможности и связи. И сделал правильные выводы:

- Да, сэр! Конечно, сэр! К сожалению, я не был полностью информирован о всех подробностях, сэр…

- Ну вот и отлично! Можете идти, Вы свободны.

И уже у двери кабинета Донована догнал голос вице-адмирала:

- Послушайте-ка, Уолтер (уже!), я всё-таки хочу побеседовать с Вашими сотрудниками. С теми, кто занимался этим вопросом. Скажем, завтра вечером. Ничего экстраординарного, я всего лишь объясню и разъясню им суть происходящего… Боюсь, ваши люди не совсем понимают требования текущего момента. Не возражаете? Разумеется, Ваше присутствие крайне желательно…

- Да, сэр! Разумеется, сэр! Я подготовлю всё и всех, сэр!

Следующим вечером коммандер действительно подготовил всё и всех. Он не учёл только одного: Миллс пришёл вместе с Кью. И устроил особистам феерическую выволочку со вставлением фитилей в различные органы и отверстия… Донован, при сём присутствовавший, тактично помалкивал, но пару раз всё-таки в защиту подчинённых выступил, а точнее, - попытался выступить. Что, как ни странно, произвело на Миллса прекрасное впечатление. И главному безопаснику на будущее зачлось в положительную сторону. Когда «Бешеный Джеки» выдохся, перед собравшимися выступила Кью. Молча продемонстрировавшая кое-что из возможностей Химе, хотя и очень юной… В результате наиболее рьяные безопасники долго ещё икали и имели вид бледный и задумчивый. С опаской подходили даже к дверным ручкам и первыми раскланивались с Кью и коммандером Полански. Инцидент был исчерпан.

Как Ивагами воспитывал своих бдительных товарищей в Боронгане, история умалчивает. Но, видимо, тоже нашёл нужные слова, – потому что СБ обоих Флотов затихли. И занялись своим прямым делом: предотвращением утечек загрифованной информации и обеспечением безопасности деятельности личного состава, и в том числе Особого базового района Тиниан-Сайпан.

***

А Петрович помощницу в каптёры себе нашёл. Вернее, нашлась она сама. Приплыла как-то днём, вышла на берег, осмотрелась… А десяток мужиков во главе с Петровичем как раз с «Дубинушкой» на трёх языках и интернациональными матюками в каптёрку в очередной раз запихивали невпихуемое. Посмотрела на них Глубинная, глаза только синью блеснули, – да и пошла, слова не говоря, помогать. А как в каптёрку заглянула, так только замерла и рот разинула. И осталась при каптёрке и при Петровиче. И что бы Вы думали: непростая девочка оказалась, для островитян в самый раз. И разговаривать выучилась, и читать, и писать! И имя ей всем коллективом дали.

Так что была просто Принцесса Склада Снабжения, а теперь – бери выше! – стала Саманта, целый каптёр в Холодной каптёрке имени Семёныча на Тиниане!

Порядок в каптёрке навела, всё по полочкам-крючочкам разложила-развесила, на полу расставила, всюду бирочки-ярлычки! У входа книга конторская на снурке висит, с ручкой. Прошитая, пронумерованная, опечатанная, всё как положено: приход-расход, сколько чего откуда привезли, кто чего куда взял… Сама очки где-то раздобыла для солидности, серьезная - спасу нет... Без кучи бумаг с печатью и подписью фиг чего получишь! Вот только хлам всякий, что натащить успели, исчезает помаленьку, – но должен же у русалки перекус какой быть!

По вечерам, к отбою ближе, девчонок с парнями, что на Завалинке разговоры ведут, песни поют, спорят да милуются, гоняет. Иной раз недосмотрит – так парочки по полночи сидят, но строго, лишнего ни-ни! Как-то даже и уголок себе с комфортом в Каптёрке устроила: и диванчик появился, и столик раскладной, и стулья тоже раскладные, и даже настоящий шезлонг… И небольшой, не новый, но шкаф-купе. Поскольку начала девочка обрастать и гардеробом, и косметикой, и всякими женскими штучками. Откуда что взялось, - загадка почище Бермудского треугольника! Как время выдастся, плещется в бухточке под боком, принимает эффектные позы и смеётся русалочьим смехом. На радость приходящим и проходящим человекам мужского пола.

А один горячий кавказский парень (ну куда же без них и здесь!) даже черкеску ей подарил. Настоящую, с газырями; и ушили её Саманте по фигурке. Так что нынче ходит она в черкеске той, а в газырях самое важное хранит: слева, - ручки, карандаши, маркеры разных цветов, а справа, - походно-полевой набор косметики. Ибо есть для кого: в Петровича, конечно, влюблена тайно, как кошка, так что при одном виде заикаться начинает. В общем, - жизнь как жизнь!

Завалинка, часть 2

Выйду на улицу, гляну на село, –

Канмуски гуляют, и мне весело!

Девы Океана сладко поют, -

Доброму молодцу спать не дают!

Джереми «Бомбер» Гаррис

4-й баронет оф Хай-Уикомб

Флайт-офицер Королевских ВВС

Пилот 3-го класса на контракте у Объединённого Флота ООН

"Если б знали вы, как мне дороги тинианские вечера!"

Неизвестная Дева

***

После усмирения безопасников оба острова выдохнули. И начали готовиться к очередной затее Корпуса Мониторинга, – торжественному открытию Холодной Каптёрки. Название, придуманное Петровичем в самом начале, так и прижилось; ибо немногочисленные русские персонажи в обеих Флотах, начиная с Д.Ю., услыхав его и будучи людьми военными, начинали многозначительно ухмыляться и подмигивать…

А для всех остальных название это стало символом той самой исконности и посконности. К этому времени девушки из «Первого набора» Рэма уже никого не поражали и не удивляли и были практически своими. Так как принимали активное участие и в развернувшемся строительстве, и в патрулировании вокруг островов. Рэм никак не мог забыть, как Кью в обеденный перерыв заявилась на Берег Встречи, где он как раз принимал двух новеньких Глубинных, всё же рискнувших выйти из Океана…

И юная Химе, к немалому удивлению всей делегации по приёму и самих новеньких, вся перемазанная солидолом и с огромным гаечным ключом «На тридцать два» в правой руке, преважно заявила, что она теперь - тоже механик. В доказательство чего, задумчиво осмотревшись, тут же слопала половинку злополучного ключа. Прибежавшие следом парни из интернационального рембата, так же перемазанные, чинившие круглосуточно всякую летающую, плавающую и ездящую технику, только тяжело вздохнули.

Но с теми, кто появился на Тиниане позже, начиная с Блэктен и её Стаи, – отношения налаживались дольше и с поскрипыванием. И пока больше напоминали сосуществование, чем соседство… И Корпус Мониторинга использовал любую возможность уменьшить это зазор. Да и сами островитяне, и те, и эти, были не прочь лишний раз развлечься, и просто посмотреть друг на друга. Ибо в условиях строительной лихорадки на Островах, да учитывая необходимость расширения зоны оперативного контроля в Океане, это удавалось не всем и не так уж часто.

Поэтому открытие Холодной Каптёрки имени Семёныча, а по сути, – по сути, самой обычной сараюшки, превратилось в Мероприятие. На церемонию собрались все свободные от Патруля и неотложных дел островитяне, как то незаметно и потихоньку смешавшиеся и перемешавшиеся. Почти на берегу, в тени пальм, присутствовал даже почётный караул, - секция маринеров, имевших на правом плече уборочный инвентарь: лопаты, грабли, вилы, мётлы… На правом фланге возвышался здоровенный негр, ганнер-сержант. Он аккуратно придерживал небольшую двухколёсную тачку. В которой с большим удобством разместились Хвост и Котик, с интересом наблюдавшие за происходящим.

Церемония прошла по высшему уровню. Играли оркестры, лились речи, присутствующие обливались потом. Совершенно обезумевшие корреспонденты и безопасники пулемётно строчили в блокнотах и наговаривали на диктофоны. Вынырнула даже кинохроника с выкопанной где-то аппаратурой и плёнками сороковых годов века прошлого! Женщины постарше и девчонки-канмуски наскоро придавали торжественный вид слегка обалдевшим от всего происходящего (особенно из новеньких) Девам Океана и ещё просто Глубинным. Состоялся даже импровизированный парад тех самых маринеров. Майор Соловьёв браво печатал шаг впереди своих молодцев, и в то же время галантно раскланивался со знакомыми дамами и девицами. Сами молодцы с лопатами и вилами маршировали с такими торжественно-благочестивыми физиономиями, что сразу становилось ясно: с этими парнями ухо надо держать востро! Замыкал парад ганнер-сержант, торжественно кативший тачку с Хвостом и Котиком, имевшими совершенно адмиральский вид. И здесь самый возрастной из присутствовавших русских, Семёныч, не удержался:

Товарищи учёные, не сомневайтесь, милые, –

Коль что у вас не ладится, ну там не тот ответ,

Мы мигом к вам заявимся с лопатами и вилами,

Денёчек покумекаем, и выправим дефект!

Наконец, наступила торжественная минута: одновременно клацнули ножницы двух адмиралов и Принцессы Океана Кью. Под бурные аплодисменты и залихватский свист защёлкали затворы десятков «Кодаков» и «Леек», «Фуджи» и «Зенитов», затарахтела кинохроника. И уже очень скоро весь мир, а не только любители, увидел на экранах мониторов и телевизоров, в мобильниках и на страницах газет эти кадры… Странная беловолосая и синеглазая маленькая девочка с двумя огромными бантами держит в руках кусок красной ленты. Акулий оскал линкорки Ре-класса:

- Меня? Снимать? Что? Весь мир увидит?! Ха! Не можно, а НУЖНО!!! Я-хууу…

Девы Флота рядом с теми, кто известен всем из отрывочных фото-и кинокадров как Ужас Глубины. На фоне здоровенного плаката-вывески над воротами каптёрки:

«ХОЛОДНАЯ КАПТЁРКА ИМЕНИ СЕМЁНЫЧА / SEMIONICHS COLD KAPTERS»

И ещё то же самое чуть помельче, но уже катаканой.

А ниже, мелким шрифтом, на английском график работы и ответственное лицо.

И странный смеющийся синеглазый парень вместе с двумя широко известными адмиралами Объединённого Флота.

Как известно, после торжественных фанфар начинаются суровые трудовые будни. И оба острова сразу после открытия каптёрки потащили в неё всякий нужный и ненужный хлам. По принципу:

- А шоб было!

Благо что правила отбора предметов для складирования были заранее отработаны и доведены до всего населения Особого Базового Района/Зоны Совместного Проживания. И вручались каждому новичку с профилактической беседой. С Девами Океана и пока ещё Глубинными инструктаж проводил лично Роман. Правда, когда Девы Океана, особенно из новеньких, помогали таскать в каптёрку всякий хлам, забавные эксцессы всё же случались. И взрослые мужики, да и дамы, отворачивались и делали вид, что ничего не замечают, когда кто-нибудь из Глубинных, оглядевшись, очень тихо и деликатно подкреплялась железкой или куском пластика… За соблюдением правил бдил Петрович как автор всей затеи и лицо ответственное. Обвешав все стены снаружи угрожающе-предупреждающими плакатами. Категорически запрещалось пытаться протащить пищевые и бытовые отходы, строительный и бытовой мусор, горючие и огнеопасные материалы и предметы! К нарушителям применялись меры морального и физического воздействия, вплоть до выкидывания с островов. В буквальном смысле, невзирая на чины и посты. А Петрович повесил на дверь огромный амбарный замок, обзавёлся здоровенным ключом и ходил с очень важным видом. Одно слово: «Ванька ключник, – злой разлучник!»

Один раз замок спиливали, два раза съедали, но зампотех был неумолим. Замок всякий раз торжественно вешался снова, а виновные строго наказывались.

Вплоть до появления Саманты Петровичу заниматься делами каптёрскими было, в общем, некогда. Наскоро прибежал, наскоро что-то закидали, наскоро что –то вытащили… или плюнули и не стали разгребать завалы. И очень скоро в общем небольшая сараюшка оказалась плотно и беспорядочно забита. И как-то незаметно мешки и коробки начали пристраиваться к стенкам каптёрки снаружи, по всему периметру. Прав был классик:

- Что это за скверный город! Только где-нибудь поставь какой-нибудь памятник или просто забор - чёрт их знает, откудова и нанесут всякой дряни!

И так же незаметно, неизвестно кто, когда и как, положили на эти мешки и коробки хорошо оструганные, пропитанные антисептиком и огнезащитным раствором доски. Чёрт его знает откуда принесённые и привезённые. Вот так и появилась та самая исконно русская ZAVALINKA! На которой нынче круглосуточно народ тусуется.

Но как-то так случилось, что на Площади Первого Костра, на берегу Бухты Встречи, в хозяйстве зампотеха Петровича собирается самый разный люд: от сопливых двенадцати-тринадцатилетних канмусок и совсем ещё новеньких Глубинных, - и до почтенных леди и джентльменов с адмиральскими звёздами, академическими званиями и очень деловыми ухватками. А ЗАВАЛИНКА, - тусовка молодёжная. И девчонки от эсминки до линкорки, и парни возраста и положения лейтенантского. Пусть многие и без погон… И вливаются потихоньку в эту тусовку и Девы Глубины, а то и пока Глубинные, из тех, кто посмелее и повпечатлительнее. И кипят у них там свои страсти.

А ещё, тоже как-то незаметно и постепенно, появилась на Тиниане традиция: после прихода конвоя или возвращения из рейда собираются на Завалинке вернувшиеся девчонки, и Девы Флота, и Девы Океана. Только они. Такой постбоевой отходняк… И ни другие Девы, ни парни, ни Корпус Мониторинга с отцами-командирами к ним не лезут. Да и нет там ничего такого: посидят канмуски с русалками часок, поболтают, помолчат, когда песни споют, - и закрутилась вновь обычная жизнь. И надо же было случиться, чтобы совпал однажды такой отходняк с инспекционным обходом острова во главе с Бартоном Миллсом. И Роман, и Ивагами в этот день своими делами занимались…

Мероприятие такое, из разряда формально-профилактических. Да и не весь остров, конечно, обходят, а так, места, где народ собирается. И где всегда есть простор для адмиральских ЦУ и ЕБОЦУ. Особенно от «Бешеного Джеки». Прошлась комиссия, конечно, и мимо Завалинки. Где как раз канмуски-подлодки после рейда к Гавайям отходили. Того самого, откуда две Глубинные подлодки приволокли. С очень интересными сведениями! Вернулись все живыми, раненых уже медикам сдали, а кто цел, - те теперь в себя приходили. Миллс, отдать ему должное, ещё издали рукой махнул: мол, никаких вставаний, чести отдаваний, рапортов-докладов… Отдыхайте, девочки, а мы тут так, бережком пройдёмся, в море-океан посмотрим. Но на ту беду, оказалась среди подлодок Танюха Кизилова «Л-16». Давно и неровно к Бартону Миллсу дышавшая, но пока без взаимности. Вернее, со взаимностью в виде пробираний с песочком. У Татьяны, как у любой влюблённой девчонки-малолетки, в глубине души мазохистские наклонности по отношению к вице-адмиралу были, но не так же откровенно!

Когда Миллс со свитой подошли к Завалинке, всё для изъявления чувств было готово. И неожиданно чистый, звонкий Танькин голос вывел:

Ехал в лодке чижик,

В адмиральском чине!

И Завалинка дружно грянула:

Не выпить ли нам водочки,

По такой причине!

И далее, во время следования Миллса со свитой мимо Холодной Каптёрки имени Семёныча, девичий хор в семнадцати куплетах на трёх языках, не называя имён, но с явным намёком проходился по привычкам чижика. Включая самые интимные.

За спиной у вице-адмирала, среди свитских, разгорелся негромкий, но ожесточённый спор. Одни считали, что это, - самое большое оскорбление, которое можно нанести Адмиралу. Вторые с пеной у рта доказывали, что это, - самое большое оскорбление, которое может простить Адмирал. Сам Миллс на протяжении всех куплетов, притормозив свой путь, благосклонно улыбался и раскланивался во все стороны. Не принимал участие в споре и НШ Четвёртого Восточного «киви» коммодор Ходжсон. И когда процессия возобновила обход, пристроился рядом с шефом. А Миллс, став вдруг ОЧЕНЬ серьёзным, спросил:

- Ходжсон, удивлены?

- Удивлён, сэр,- не стал скрывать новозеландец, - но, немного зная вас, не сомневаюсь: на то были веские причины.

- Что же, свою звезду вы получили заслуженно (одна большая звезда на погоне, - в Объединённом Флоте знак различия коммодора, промежуточного звания между кэптеном/каперангом и контр-адмиралом. Штатное звание для НШ и первых замов номерных региональных флотов). Причин много, но главная из них, пожалуй… Вы заметили, кто пел, и как пели?

- М-м-м… Сэр, Вы имеете в виду тех Глу… Тех Дев Океана?

- Именно их. И пели они, пусть пока и неуверенно, но осознанно, а не механически повторяя. Они учатся и начинают понимать нас и жить рядом с нами, Ходжсон. И сдаётся мне: пройдёт время, и это станет важнее победы над Бездной… А вот насчет vodochki, как тут пели эти юницы, надо вечерком все же подумать!

Жизнь как жизнь

ОПЕРАТИВКА

Утренняя понедельничная оперативка в штабе Особого базового района «Тиниан-Сайпан» ОФ (уже накануне преобразования в Опытную Зону совместного проживания ООН) была в разгаре. Над Тинианом стоял увлекательный интернациональный хай... Английская ругань, как и подобает потомкам "Владычицы морей" - краткая и энергичная, с проглатыванием окончаний, - мешалась с немецкими выражениями, такими длинными, что при окончании все уже забывали, с чего всё началось. Французская элегантность перекликалась с итальянской ядовитостью. Американская прямолинейность выгодно оттеняла затейливую российскую словесность. Японцам было легче всего: их короткие, отрывистые, неожиданно взлетающие и столь же неожиданно падающие выражения и так воспринимались всеми присутствующими как экзотическая восточная нецензурщина... Канмусу из старших, при сём присутствовавшие, скромно помалкивали, но губами шевелили, запоминая наиболее эффектные обороты. И когда дискуссия достигла точки кипения, раздался совершенно спокойный голос Миллса: - Всё, хорош! Брэк! Языки и… э-э-э… органы все почесали? Пар выпустили? Или ещё потрепаться вместо дела желаете? Не слышу! И Ивагами добавил коротко и отрывисто что-то по-японски.

Над площадкой воцарилось молчание. А потом... для человека, к оперативкам на Тиниане непривычного, случилось чудо. Взрослые мужчины и женщины, ещё пару минут назад костерившие друг друга на чём свет стоит и собиравшиеся врукопашную, выдохнули. На лицах вдруг появились улыбки, и под пальмами пронеслось: - О Кей! Гут! Добро! О-ля-ля! Мадонна миа! Аригато! Миллс орлиным взором окинул собравшихся. О чём-то пошептался с японцем. Ухмыльнулся в сторону канмусу... - Так, леди и джентльмены, не расслабляемся. Переходим к третьему вопросу. Что там бишь у нас?

И в сторону кучки Дев Океана, с изумлением, некоторым недоумением и огромным интересом взирающих на происходящее: - А вы, девочки, учитесь и запоминайте. Бьюсь о любой заклад, что через год вы сами будете вот так оперативничать!

"Бешеный Джеки" ошибся только в сроках (что, впрочем, простительно: кто мог подумать, что русалки и наяды растут так быстро?). И уже через несколько месяцев в привычный утренний галдёж начал вплетаться голос Океана...

ЭФФЕКТ ФЛАГМАНА

Вид у Мэг был странный. Какой-то смущённый, что ли... Это выглядело настолько необычно, что Роман сразу забеспокоился, почуяв известным местом какой-то подвох.

- Сейчас-то что стряслось? Да говори уже, не томи! - Ну, Рэм, ты не волнуйся, страшного ничего не случилось. Просто... Помнишь, сюда, в госпиталь на Сайпане, неделю назад несколько серьёзно раненых девчонок с "Джейви" (очередной конвой серии JV) подкинули? Ну, подлечиться недельку, и в Брисбен? - А-а-а... Да, помню. Они же там ещё, на Сайпане сейчас? А в чём фишка? - Да вот одна из них, Джейнсис, киви несчастная, оказалась канмусу новозеландского лёгкого крейсера "Ахиллес".

- Погоди-ка, это он в тридцать девятом с «Графом Шпее» у Ла-Платы сцепился? Боевой кораблик!

- Вот теперь я вижу, что ты реальный Нэйви! И кораблик боевой, и Джейнсис девочка боевая. Во всех смыслах. - И...? - И в сорок третьем, уже на Пасифиде, в этих же примерно местах, моя "Вестал" этот "Ахиллес " ремонтировала. Джаповский "Вэл" ему бомбу аккурат в кормовую башню уложил. Ну, результат, - сам понимаешь... В общем, подлатали этого героя, и поплёлся он через три океана к себе на Остров Пудингов, на ремонт. Так что у меня к Джейнсис подход хоть на дюйм, да особый. - Ага! Ну как не порадеть родному человечку! - Вот именно... Стой, а это откуда? - Потом расскажу. Ты лучше скажи, в чём подвох? - Тут дело такое… Короче, я ведь девчонок наших проверяю, особенно после ранений которые. И получается: у тех из них, у кого с тобой секс был, раны-то быстрее заживают! И общий тонус повышается... Ты не думай, я сначала всё на себе проверила! - Так в прошлый раз эта твоя культя камуфляжем была? Госссподи, да на этом острове хоть кому-то из женского пола верить можно? Кроме моих девчонок! - (ехидно) Ой-ой-ой! А ты в своих девчонках так уверен? Они ведь быыыстро учатся, на нас глядя! А культя была настоящая. Ну, эксперимент немного не туда пошёл. (Роман, про себя: пошёл или цапнул и сбежал?). Но регенерация значительно ускорилась. Так что... - Да понял я, понял (тяжёлый вздох). Это Джейнсис, - она хоть симпатичная? - Всё-таки, Рэм, ты, - эгоистичная мужская свинья! Ты много несимпатичных канмусу видел? - Ну извини, виноват, брякнул, не подумав! Ну правда, не сердись на дурака… Так что же мне, вот так подойти и сказать: мол, хочешь в Брисбен побыстрее, - пойдём со мной во-он в те кустики? - За это ты не беспокойся, мы с девчонками всё организуем.Ты лучше вот о чём подумай: какая у девочки память останется… Постарайся, чтобы хорошая!