Заглушая истину, метаться меж чужой любовью и собственной корыстью

Глава 1. «Дороги, ведущие к просвещению».

Небеса, не скупившиеся на дожди последние несколько дней, не способствовали тому, чтобы дорога, большая часть которой обновлялась ещё при последнем императоре, сохранила свои качества комфортного пути для путешественников. Сейчас она более всего напоминала лужу, протянувшуюся на много ли вперёд, грязную и совершенно не достойную выполнять свою основную функцию. И всё же земля по обеим её сторонам превратилась в настоящее болото, а потому путешественники – три промокших до нитки человека, полагающиеся на своём пути лишь на силу собственных ног, скрипя сердцем, продолжали идти, рискуя с каждым новым шагом поскользнуться на утонувших наполовину в топкой грязи плитах.

Выражал своё недовольство лишь один из них, делая это негромко, но довольно часто. Замолкая, он тут же начинал кривить довольно красивое смуглое лицо, прикрытое от капель влаги бамбуковой шляпой:

– Если таким образом мироздание даёт нам знать о приближающейся беде, то я предпочёл бы сразу перейти к ней, а не мокнуть, ощущая, как размякают мои гэта.

– Как знать, – хмыкнул его товарищ, идущий рядом, или, скорее, пытающийся идти. Мало того, что смуглый ворчун был высок и плечист, так ещё и рост его собеседника вряд ли можно было назвать даже средним. На каждый шаг товарища рядом он вынужден был сделать три, чтобы остаться рядом, а не безнадёжно отстать. Не помогали и длинные серые одеяния, волочившиеся по земле и стесняющие движения. – Может быть, первые капли дождя были предупреждением, в то время как последующие – тем, о чём предупреждали.

Недовольный ответом, смуглолицый путешественник ещё сильнее сдвинул бамбуковую шляпу на глаза:

– Мы проделали долгий путь, и всё то время в совершенном спокойствии. И если для равновесия мира все причитающиеся злоключения падут на нас именно сейчас…

– Прошу, не отчаивайтесь сейчас, господин, – сказал человек, державшийся на несколько шагов впереди. Остановившись, он повернул голову, приподнял свою соломенную шляпу и улыбнулся:

– Ширээте моего храма совершал то же паломничество, что и мы, а потому подробно рассказал обо всём, что может пригодиться в пути. Вы видите?

Он указал вперёд, туда, где заходящее солнце освещало горные пики.

– Стоит нам пройти ещё немного, и мы сможем переждать дождь в чайном домике, что стоит в деревне у подножья горы Шиккеяма, прежде чем начнём своё восхождение.

– Не проще ли уважаемому господину начать подъём в горы сразу же, как только мы окажемся рядом с ней? – пробурчал негромко смуглый мужчина, но человек впереди него, казалось, обладал очень чутким слухом, а потому, снова улыбнувшись, два раза отрицательно качнул головой:

– Не лучшим решением для не знакомого с местностью будет начать восхождение в ночь, к тому же, ещё и тогда, когда земля напоена водой и вспучилась. Этот аскет не хотел бы, чтобы с вами что-то случилось, и он не смог бы заплатить вам причитающиеся за работу деньги.

– Тогда почему бы не отдать их нам сразу же, как только мы окажемся в чайной? – вопросил столь же тихо мужчина, но человек перед ним, облачённый в тёмно-коричневые монашеские одеяния, кажется, предпочёл не услышать этого вопроса.

– Из всех прочих этой госпоже больше всего по нраву монахи-шакьямунисты, – хмыкнула низкорослая фигура, подбирая свои бесформенные серые одеяния так, чтобы не дать им ещё сильнее испачкаться в грязи.

– Это чем же? – непонимающе воззрился на неё сверху товарищ.

– Несмотря на свои учения о спокойствии и иллюзорности всего, их окружающего, они не теряются, когда сталкиваются с проявлением всего беспокойного, что случается в быту, – объяснила фигура, и луч закатного солнца осветил её лицо.

Прикрытое капюшоном, скрывающим верхнюю его половину, и мяньша, скрывающим нижнюю, так, что открытыми оставались лишь одни только чарующие зелёные глаза, оно, из-за недостатка черт, казалось завораживающе отталкивающим. Таким, что заставляет мурашки пробегать по спине от одного только взгляда и гадать, не скрывается ли за бесформенным балахоном незримое уродство. По какой иной причине обладательнице столь прекрасных очей понадобилось бы скрывать свою внешность? Уж не потому ли, что всё остальное, кроме сверкающих изумрудов очей, обезображено шрамами или последствиями болезни?

– Одна их половина учит доброте и смирению, в то время как другая – тому, что не стоит вмешиваться в дела их менее пытливых собратьев, занимающихся сбором пожертвований. Если, конечно, посягатель на подаяния не хочет заиметь лишнюю дыру в своей голове. И хорошо, если только в ней и только дыру, – хихикнула женщина, в кокетливо опустив веки.

– Я имел дело со вторыми, – заявил смуглолицый. – И этот на них не похож.

– А ты желал бы проверить? – притворно восхитилась она. Пусть монах в тёмно-коричневом и не отличался высоким ростом (он казался лишь немногим выше её самой), но каким-то образом ему удавалось держаться впереди них, не прилагая никаких усилий – даже пройдя тысячу ли, служитель Гаутамы казался таким же свежим и кротким, как и в начале пути. – Впрочем, даже убив его и забрав деньги, нам пришлось бы двигаться вперёд в любом случае – в окрестностях более нет иных поселений. Так что, если бы мы решили поступить, как плохие наёмники, стоило задумываться об этом в начале нашего странствия, а не сейчас.

Женщина говорила довольно громко – так, чтобы быть уверенной в том, что монах услышал всё вплоть до последнего слова.

– Откуда ты знаешь, что здесь нет иных поселений? – спросил смуглолицый наёмник.

Высунув из-под просторного рукава белую ладошку, совершенно гладкую и без каких-либо видимых уродующих черт, она показала указательным пальчиком с длинным ногтём на почву под их ногами.

– Будь здесь неподалёку поселения, дорога выглядела бы чуть более ухоженной – крестьяне старались бы держать её в порядке. Управляй этими землями кто-нибудь могучий феодал – неважно, ван или же оми – за её состоянием следили бы тщательно. Ничего не говорит о слабости правителя так явно, как плохие дороги.

– И ордена заклинателей-даосов на его территории, – скривился мужчина.

– Там, где нет сильного, сильный приходит. Это в порядке вещей, – пожала плечами фигура. – Эта госпожа слышала о том, что орден совершенствующихся на горе Шиккеяма отличается от прочих своими невероятными дисциплиной и телесными наказаниями за проступки. Большими, чем в других орденах.

– Надо бы расспросить о них нашего господина нанимателя.

– Кажется, для проявления подобного рода интереса стоило выбрать куда более ранний момент времени. Скажем, в начале пути. С чего бы тебе интересоваться жаждущими бессмертия сейчас?

– Настроение плохое.

– Жаждешь исправить его, подравшись с парочкой даосов? – хмыкнула фигура. – В любом случае, на территории их ордена располагается та самая пагода, к которой стремится в своём паломничестве наш господин наниматель. А так как он твёрд в своём намерении заплатить нам, лишь ступив на её порог, ради нашего обоюдного материального блага я посоветовала бы тебе умерить свой пыл, по крайней мере, до тех пор, пока из «нанятых сопровождающих» мы вновь не превратимся в «странствующих наёмников-оборванцев».

– Ты много болтаешь и много судишь, – буркнул смуглолицый мужчина, но, кажется, внял совету. По крайней мере, его рука больше не тянулась к ножнам, а походка стала чуть более непринуждённой.

Как и обещал монах, они ступили на прекрасно мощёную дорогу, ведущую к уже довольно хорошо различимым деревянным домам, раньше, чем солнце окончательно скрылось за горизонтом.

В том месте, где размытые дождём потрескавшиеся плиты уступали место новым, плотно друг к другу подогнанным, крепким и вычурным, у обочины высилась стела из чёрного гранита с выбитыми на ней письменами, которые гласили:

«Уважаемый и почитаемый, почитаемый и уважаемый, глава ордена Шикке Линь, достопочтенный Линь Шао, выстроил эту дорогу, чтобы путникам было легче в своём пути. Да не будет забыт этот добродетельный поступок».

– Кажется, этот Линь Шао так и не определился, важнее ему быть уважаемым, или же почитаемым, – заключил смуглолицый, остановившись, чтобы разглядеть надпись на стеле.

– Должно быть, уважаемый глава ордена хотел показать, что в одинаковой степени хочет быть и уважаем, и почитаем, – предположил монах, любезно останавливаясь и давая время своему спутнику прочитать письмена, несмотря на тот факт, что к тому моменту дождь, до того падавший с неба почти лениво, сейчас начинал разыгрываться в полную силу.

– В таком случае ему стоило потратить больше денег и отремонтировать больше дороги, чтобы иметь возможность поставить две стелы. А так его уважаемость и почитаемость имеет на деле не такой уж и большой радиус действия. По крайней мере, для проходящих мимо путников, – подытожила женщина.

Деревня, раскинувшаяся у подножия горы Шиккеяма, была достаточно большой и многолюдной, чтобы места в ней хватило как для жилищ обычных её жителей, так и для лавок торговцев, игорных домов, гостиниц и зелёных теремов. Опрятные и прямые улицы даже в дождь не размывались, и грязи на них было едва ли больше, чем в столице в такую же погоду.

Упоминаемый монахом-шакьямунистом чайный домик действительно оказался едва ли не первым зданием, встречавшим приходящих в деревню путников. И всё потому, что поселение не было ограждено от мира вокруг ни стеной, ни даже деревянным частоколом.

– Орден следит за порядком на прилежащих территориях, – объяснил монах, пусть его никто и не спрашивал. – Уже многие годы никто не решается чинить здесь нападения на мирных жителей.

Хозяин чайной, едва увидев тёмно-коричневую одежду монаха и кхатвангу в его руках, любезно согласился обслужить их в такой поздний час.

Рассевшись, они наблюдали сквозь приоткрытую дверь, как бушует стихия, не в силах пробраться внутрь дома. Вскоре немолодой хозяин преподнёс им глиняные пиалы с чаем, низко поклонившись и, словно бы совершенно случайно, притомившись от проделанной работы, сел рядом.

– Скажи, добрый человек, – обратился к нему аскет. – Нет ли в этой достопочтенной деревне места, где могли бы переночевать путники прежде, чем начать своё восхождение на Шиккеяму?

– Как же, добрый господин монах, конечно, есть, – закивал старик. – Вы и ваши спутники можете остановиться здесь же, на втором этаже. Я и денег с вам много не возьму.

– Этот слуга будет рад заплатить честную цену, – склонил голову монах. Соломенная шляпа покоилась рядом, не скрывая более его бритую голову.

Одарив присутствующих алчной улыбкой, старик вскоре принялся осторожно расспрашивать путешественников, сгорая от интереса:

– Если господа не сочтут интерес этого старого человека за грубость, правильно ли он мыслит, что вы направляетесь к пагоде на вершине?

– Всё верно, господин.

– А ваши спутники… – хозяин чайной посмотрел на сопровождающих монаха, очевидно, надеясь, что те назовут свои имена.

Фигура в бесформенном одеянии, кажется, слишком увлеклась чаем, а вот смуглолицый высокий мужчина, одарив старика неприязненным взглядом, не проронил ни слова, вернувшись к созерцанию вступившего в полную силу дождя.

– Прошу прощения за проявленную ими грубость, – склонил голову монах, улыбнувшись слегка сконфуженно. – Позвольте представиться вместо них. Этот слуга зовётся Фасянем, его сопровождающая в сером прозывается госпожой Пакпао, а его сопровождающий…

Монах замялся, скрыв некоторое своё замешательство или же нежелание договаривать дальше очередным глотком чая.

– Я Гомидоро, – закончил за него мужчина, даже не оборачиваясь. – Мусорная грязь, ничего не знающая о чести и хороших манерах.

– Вот как… – протянул хозяин чайной, растерянно замолчав. Силясь придумать нечто, что позволило бы окончить невежливую паузу, он обратил внимание на особенность внешности, бросавшуюся в глаза не так сильно, как смуглый оттенок кожи. Она была отчётливо видна, несмотря на бамбуковую шляпу. – Я вижу, что у господина путника волосы на голове как будто бы пострижены очень коротко. Он также хочет начать свой путь в достопочтенные монахи?

– Нет, – коротко ответил смуглолицый, впрочем, расщедрившись на некоторые подробности, которые, однако, были старику не в радость. – Этот господин ненавидит своих предков и желает, чтобы они об этом помнили.

Поклонившись даже слишком быстро, ещё больше растерянный хозяин чайной предпочёл более не мучить их расспросами и переместиться в другой угол комнаты, наблюдая оттуда за ночными гостями. Вспомнив, что на улице уже почти невозможно разглядеть собственную протянутую вперёд руку, он вышел, вскоре вернувшись с несколькими бумажными фонарями, которые, зажигая, принялся развешивать.

– Тебе стоит быть более чутким к окружению, – пожурила товарища женщина. – В здешних местах почитают предков, никогда не касаясь волос ножницами, позволяя им расти, пока те хотят. Подобное твоему поведение могут расценить превратно.

– И что они смогут сделать? – фыркнул мужчина, позволяя себе развалиться на полу во весь рост. Его промокшая грязная одежда спуталась, и без того не слишком ухоженная, сейчас она придавала ему варварский вид.

– Вопрос не в том, что смогут сделать они. Эту госпожу подобное волнует даже меньше, чем красота собственных ногтей.

– Значит, ты всё же волнуешься, – осклабился собеседник, сдвигая так и не снятую бамбуковую шляпу на глаза. – Ведь уделяешь ногтям достаточно времени, чтобы сильно волноваться об их красоте.

– А в том… – впервые за этот день в по-издевательски спокойном тоне просквозили взбешённые нотки. – Что даосам наверху вряд ли понравится, что кто-то множит неспокойствие в их деревне. И они не будут разбираться, кого стоит назначить на место зачинщика.

– Это не их деревня, – пожал плечами смуглолицый, едва ли не растягиваясь на полу чайной. – Ордена заклинателей подчиняются местному правителю. И даже если его нет поблизости, это не значит, что какой-нибудь гуань не собирает здесь налоги.

– Кажется, этот господин наёмник уже забыл о том, что эта госпожа говорила о состоянии дороги, – пропела издевательски женщина. – Даже если владения управляющего этих земель настолько обширны, что ему нет дела до путей, не ведущих в большие города – высокопоставленный янбан всё равно отдал бы эту деревню ордену совершенствующихся в кормление. Чтобы самому не думать о её благополучии.

– В здешних местах всё равно нет разбойников, – пожал плечами собеседник, споря не ради нахождения истины, но ради самого процесса спора. – Значит, кто-то всё равно следит за порядком. И это уж точно не жаждущие бессмертия – я готов поставить свою удачу на то, что тем нет дела до того, как живётся людям, что не поселились у подножия их камня.

– Но господин наёмник, наверное, забыл, что на пути мы всё же вынуждены были столкнуться с хуфэй, – сказал монах, до того предпочитавший молчаливо застыть с лёгкой улыбкой на лице. Показателем его терпения служило веко, дёрнувшееся только один раз.

– Какие же это разбойники? Так, оголодавшие крестьяне, которые не смогли выплатить налоги и теперь вынуждены как-то выживать, – фыркнул мужчина.

В тот же самый момент в полуоткрытой двери чайной показался новый силуэт. В руках он держал зонтик голубого цвета, который тут же изящно поставил рядом со входом.

Незнакомец был одет в дорогое ханьфу, которое даже после пребывания владельца под проливным дождём не утратило своей белизны. Одеяние посетителя также было украшено узором из синих полос.

Даже самая дорогая и роскошная одежда не смогла бы затмить красоты этого человека – его правильные и мужественные черты лица, чёрные брови идеальной формы и смотрящие с превосходством глаза могли принадлежать только совершенствующемуся выдающейся силы.

– Хозяин, нет ли у тебя свободных комнат? – бросил незнакомец почти на грани вежливости. Но даже с таким выражением глубина и красота голоса заставила большинство присутствующих заворожённо вслушаться в короткую фразу, смакуя её кратковременное звучание.

Старик, до того желавший казаться несуществующим, вырос перед этим посетителем даже быстрее, чем перед монахом, заулыбался заискивающе и низко раскланялся, чуть ли не светясь от удовольствия:

– Уважаемый старейшина, конечно, этот никчёмный хозяин чайной разыщет для вас свою самую лучшую комнату.

– Понадобится три.

Иссиня-чёрные волосы незнакомца были собраны в хвост на затылке, скреплённый дорогой нефритовой шпилькой, во всём его облике сквозили изящество и благородная отрешённость от мирских забот.

За его спиной появились ещё двое юношей – одетые в ханьфу такого же сине-белого цвета, но проще, тоже красивые, но не производящие того же впечатления. Если тот, кого назвали старейшиной, вполне мог сойти за спустившееся на землю божество, то они казались простыми даосами, совершенными для человека, но не для Небес.

– Этот никчёмный человек просит прощения… – замялся хозяин чайной, взглянув искоса на своих первых посетителей. Не будь монаха, их, не церемонясь, вышвырнули бы за порог. – Но часть комнат уже занята прибывшими раньше. Я могу предложить вам лишь две.

– Учитель, думаю, вам нужно выбрать, как этим ученикам предстоит разместиться, – сказал юноша, пришедший вместе со старейшиной.

Он стоял по правую руку от незнакомца, беспечно кривя своё красивое лицо в улыбке. На вид он был самым молодым из присутствующих, а его мужественные черты одновременно давали ему право называться также и самым красивым, не считая своего учителя.

– Учитель, я ни за что не буду спать с Линь Бяо в одной комнате! – возмутился последний из новоприбывших – статный юноша с луком и колчаном стрел за спиной. Его одежда выглядела побогаче, чем у первого.

Старейшина, словно застыв в пространстве, отрешившись от мира насовсем, казалось, не услышал обращения к себе.

– В таком случае, уважаемый шисюн, ты можешь остаться на улице. Уверен, никто не будет попрекать за такое поведение сына главы ордена. Кроме того, это может научить смирению, что есть добродетель.

– Ты! – мигом вскипел юноша с луком, но не смог ничего ответить, так и оставшись с красным лицом и подрагивающими плечами. – Твой язык слишком длинный и бесконтрольный для шиди! Может быть, мне преподать тебе урок вежливости?!

– Линь Бяо и я… – вдруг сказал первый из вошедших, обладатель нефритовой шпильки, божественный старейшина. – Он и я… наверное… будет лучше…

Он застыл в задумчивости и нерешительности, его красные от холодного дождя кончики ушей странно смотрелись на благородном лице. Кажется, или при входе они не были такими красными?

– Прошу прощения.

Все из говоривших обернулись, увидев монаха, который, встав на ноги, поклонился самому старшему.

– Этот слуга случайно подслушал ваш диалог. Ему не хотелось бы быть причиной вашего неудобства, а потому он готов уступить вам одну из своих комнат. Для него и его спутников будет достаточно одной.

– Мне не хотелось бы, в свою очередь, стать причиной вашего неудобства, уважаемый, – склонил голову мужчина. Обращаясь к монаху, он был несколько более вежлив, чем в разговоре с хозяином чайного домика. Уголки его красивого рта слегка искривились, когда взгляд упал на смуглолицего и бесформенную из-за грязной одежды фигуру. Кажется, он не сразу признал в ней женщину. – Должно быть, вы держите путь в храм на вершине горы?

– Этот достопочтенный учитель чрезвычайно мудр и проницателен, – ещё раз склонился монах. – И рядом с этим священным местом этому служителю Гаутамы хочется быть ещё более благочестивым.

– В таком случае, я приму любезно предложенные вами комнаты. Уже поздно, и подняться на пик Шиккеямы мы планируем завтра утром. Если ваши планы схожи, возможно, нам всем было бы удобно начать восхождение в одно и то же время.

– Этот монах принимает ваше предложение и благодарит за то, что вы позволите ему и его сопровождающим проделать этот путь вместе с вами.

– Да будет так, – кивнул учитель. – Имя этого человека Линь Сяоай, старейшина ордена Шикке Линь. Моих учеников зовут Линь Чао и Линь Бяо.

– Приятно познакомиться с уважаемым монахом, – поклонился Линь Бяо, юноша с улыбкой на устах и издевательскими нотками в голосе. Линь Чао, чертыхнувшись, повторил за ним.

– Рады знакомству с уважаемыми даосами, – вопреки словам, выразить свою радость решил один только монах, в то время как его спутники предпочли сделать вид, будто бы ничего не происходит. Смуглолицый мужчина, прикрывший глаза бамбуковой шляпой, кажется, и вовсе задремал.

Учитель со своими учениками не задержались надолго, вскоре отбыв в свои комнаты. Монах, сославшись на то, что в столь важный для себя день, в час которого всё же окажется в священном месте, до которого так долго добирался, надеется быть в наибольшей свежести и остроте своего ума, также вскоре покинул главную комнату чайной.

– Чтобы наш господин наниматель, и устал? – фыркнул смуглолицый, оставшись наедине со своей спутницей. Как только монах, а следом за ним и хозяин чайной, покинули комнату, он тут же выпрямился, и вся напускная сонливость с него слетела. – Клянусь, это не мы охраняли его в паломничестве, но он нанял нас, чтобы заботиться о ком-то в пути.

– Что делает его лучшим нашим нанимателем, – пожала плечами госпожа Пакпао, выуживая из-под своего обширного одеяния простую деревянную коробочку и склоняясь с нею над низким столиком. – Эта госпожа думает, что он желал пройти весь путь и подняться к пагоде, очистившись телом и духом. Осуществить подобное оказалось бы невозможным, отбивайся он на протяжении всего пути от бандитов. Высокая духовность редко терпит обилие чужой крови на собственных руках. По крайней мере, на первых этапах.

– Подумаешь, припугнул бы парочку крестьян с деревянными вилами.

– Их было больше сорока человек, Танасягаси. И, насколько эта госпожа помнит, никто из них не отступил даже тогда, когда ты рассёк первого надвое своим цзянем.

– Не называй меня по имени, – пробурчал смуглолицый. В его голосе не было вражды, лишь ленивое неудовольствие: – Я Гомидоро, мусорная грязь – ни родных, ни чести. И сколько раз мне говорить, что это не цзянь, а цуруги.

– Эта госпожа не будет чернить свои губы твоим прозвищем.

Из деревянной коробочки были последовательно извлечены три полустёртые монеты, бамбуковая планка для письма, чернильница, кисть и переписанный от руки видавший и несоизмеримо более достойные виды свиток. Продолжая разговаривать, фигура в бесформенном одеянии начала подбрасывать монеты.

Если все три ложились на одну сторону, она обмакивала кисточку в чернила и рисовала на планке цельную линию. В противном случае на писчий материал наносилась линия с разрывом посередине.

– И она тем более не станет запоминать различия двух абсолютно одинаковых дао.

– Ни цзянь, ни цуруги не похожи на дао, – хмыкнул Танасягаси. Пакпао, не обращая на него внимания, продолжила заниматься затеянным ею ритуалом.

Затёртые монеты были шесть раз подброшены и столько же раз упали на столик прежде, чем она, закончив свой рисунок из линии, развернула свиток.

– Посмотрим. Номер семнадцать, номер двадцать три… Номер двадцать девять, Си-кань.

Не желая показывать своего интереса, Танасягаси, тем не менее, повернул голову в её сторону, а когда молчание продлилось слишком долго, нетерпеливо спросил:

– Так что там? Что говорит тебе твой свиток?

– Для этой госпожи было бы величайшим деянием всей её жизни сотворить нечто, столь же великое, как этот трактат. В нём хранится способ предсказывать будущее – единственным возможным способом, с помощью гексаграмм. Не пренебрегая его советами, мы всегда будем знать, что нас ждёт впереди, и подготовиться достаточно, чтобы это пережить.

Ещё немного подержав интерес собеседника в своих руках, Пакпао объяснила смысл своих слов:

– Си-кань. Повторная опасность.

На смуглолицего Танасягаси это не произвело ровным счётом никакого должного эффекта, и она, вздохнув, попыталась передать результат своего ритуала чуть проще:

– Худшая комбинация. Потери, поражения, неудачи.

Собеседник чуть склонил голову. Отчаявшись, Пакпао выразилась ещё проще:

– Ничего хорошего грядущее нам не сулит.

– Как и всегда, – пожал плечами Танасягаси. – Мы же наёмники. Нам проще найти неприятности, нежели жить спокойно.

– Нет, не всегда, – произнесла, посерьёзнев, Пакпао. – До того обыкновенно гексаграммы были не столь неблагоприятны… большую часть времени.

– Этим меня не напугать.

Потянувшись, смуглолицый наёмник зевнул.

– Если ты предлагаешь послушаться твоего свитка, сейчас же покинуть нашего нанимателя и отправиться в обратный путь, не получив оплату за свои труды…

– Никогда подобные ложные суждения не покинули бы губ этой госпожи, – прервала его совершенно не вежливо собеседница. – Она лишь просит своего спутника быть более терпеливым и более чутким к окружающему, только и всего.

– Как бы сильно ни дул ветер, гора перед ним не склонится, – сказал Танасягаси. Впрочем, не было похоже, что слова товарища прошли сквозь его уши, не оставшись в голове.

– Уже пора закрыть глаза и дождаться наступления нового дня, – заключил он, первым поднимаясь на ноги. Пакпао, собрав все вои вещи в коробочку, поспешила вслед за ним.

Вскоре возвратившийся в главную комнату зевающий хозяин таверны затворил вход и затушил фонари, в последний раз взглянув на блестящую в лунном свете улицу. Дождь прекратился совсем недавно, а потому количество влаги на земле и домах всё ещё оставалось довольно большим.

Постепенно затихла вся улица, и только в другой части деревни ещё слышались чьи-то возбуждённые пьяные возгласы и воркование женщин из зелёных теремов.

Глава 2. «Подъём длиною проведённого разговора».

Сон в благоприятном и сухом месте восполнил силы монаха и его телохранителей, и они, проснувшись раньше самой первой певчей птицы, поспешили спуститься на первый этаж чайной. Там их уже ждали даосы, заметно посвежевшие.

Один только Танасягаси хмурился и всем видом выражал раздражение ко всему окружающему. Плотно сжав губы, он старался не смотреть не только на совершенствующихся, но и на своих спутников.

– Кажется, вместо того, чтобы спать, ты всю ночь копил в себе гнев, – съязвила Пакпао, когда вся процессия, обменявшись приветствиями, начала свой путь к подножью горы через деревню.

Свежий после прошедшего дождя воздух приятно охлаждал кожу, наступающий день обещал быть солнечным и во всех сферах благоприятным.

Несмотря на такую рань, многие из деревенских жителей уже были на ногах, должно быть, встав ещё раньше, едва ли не затемно. Пусть и медленно, но поселение просыпалось – видны были носильщики, перевозившие на телегах грузы, и крестьяне, отправлявшиеся на поля.

– Было шумно, – прошипел смуглолицый мужчина. Он и Пакпао слегка отстали, предоставив своему нанимателю самостоятельно беседовать со старейшиной Линь Сяоаем и его учениками, также следовавшими на несколько шагов позади своего учителя.

– О чём ты говоришь? – не видимая за капюшоном и мяньша бровь поднялась вверх, выражая удивление. – Пусть эта госпожа и не обладает способностью столь же чуткого, как твой, сна, она бы смогла проснуться от громких звуков.

– Шумно, – повторил Танасягаси ещё недовольнее и чуть громче. Его взгляд, метнувшийся в сторону столь не любимых им даосов, почти тут же вернулся под ноги, едва достигнув их спин. Больше он ничего не сказал.

Пройдя деревню насквозь по главной улице, самой широкой и ещё более ухоженной, чем остальные, они установились у выбитых прямо в скале широких ступеней, ведущих вверх на гору Шиккеяма, несколько раз её опоясывающих прежде, чем закончиться где-то на вершине. На каждой из них были вырезаны иероглифы, успевшие с течением времени слегка потускнеть, но многие из них ещё можно было разобрать.

Каждая тысяча ступеней заканчивалась пролётом, украшенным с двух сторон пайлоу из дерева и камня, разукрашенными в красный цвет. Но чем выше поднимались путники, тем меньше их становилось, пока на половине пути не осталось вообще.

– Кажется, этот слуга разобрался в том, что происходит, – остановившись у последнего пайлоу на их пути, служитель Гаутамы внимательно изучил письмена на нём. – Это не просто украшения на пути, но ещё и способ показать могущество ордена Шикке Линь. Каждая пара означает двух супругов, вместе совершенствующихся и прославившихся. Одинокие пайлоу предназначены для восхваления тех, кто на своём пути избрал больший аскетизм и целомудрие.

– Уважаемый монах прав в своих суждениях, – кивнул Линь Сяоай. – Орден стремится увековечить таким образом деяния достойных своих членов. На эти пайфан нанесены все их деяния, чтобы нести пример последующим поколениям.

– Этот слуга уверен, что им будет, чему поучиться, особенно у этого старейшины, – шакьямунист указал в сторону последнего пайлоу на их пути, одинокого и выкрашенного, в отличие от других, в белый цвет. – Ведь последние врата на нашем пути были воздвигнуты в вашу честь.

– Верно, ведь наш учитель сумел укротить могущественного волшебного зверя байцзе и привести его на гору Шиккеяма, где он живёт и по сей день! – гордо заявил Линь Бяо, державшийся к учителю чуть ближе, чем его шисюн. За свои слова, сказанные без разрешения, он удостоился испепеляющего взгляда от Линь Чао.

– Прошу прощения, этот ученик не умеет молчать, – Линь Сяоай не удостоил излишне говорливого юношу и взгляда, но тот съёжился и поник, низко опустив голову.

– Интересно, – смуглолицый воин с долей интереса оглядел оставшийся им отрезок пути. Беззвучно двигая губами, он считал оставшиеся пролёты. – Что будет, когда они закончатся? Где даосы будут ставить свои столбики с рамочками?

– Думаю, они построят ещё одну дорогу из ступеней, – указав на вершину горы, Пакпао опустила палец к её подножию. – По этой будет запрещено двигаться вниз, а по новой – подниматься вверх. Уверена, новым прославившимся придётся сделать что-то чрезмерное, чтобы ради них стали строить новый путь.

Танасягаси хмыкнул.

– Даосы вряд ли начнут новое строительство, пока их прославленных членов без ворот не накопится с целую очередь.

Папкпао хихикнула, прикрыв рот, спрятанный за мяньша, краешком своего одеяния.

Более они не переговаривались, и лишь старейшина ордена и монах поддерживали хоть какой-то разговор, заинтересованные в нём, как в соблюдении приличия.

Миновав последнюю ступень, поднимающиеся на гору предстали перед настоящими воротами, расположенными между двух скал и поражавшими красотой и вычурностью своего вида, от которого у обывателя перехватывало дыхания, а у даофэй обильно потели ладони.

За обилием разнообразной нефритовой резьбы, изображавшей сцены из древних исторических трактатов и мифических преданий, не было видно досок. Золотые таблички виноградными гроздьями мелодично трепетали на лёгком ветерке, иероглифы на них притягивали богатство, здоровье, силу и спокойствие. Статуи зверей-хранителей, крайне удачно расположенные по бокам врат, были выполнены необыкновенно изящно, не умаляя при этом всей грозности их вида.

Должно быть, одни эти ворота стоили больше, чем некоторые обедневшие царства вместе со всеми жителями.

Иного известного входа в долину у вершины Шиккеямы, служащую домом для ордена Шикке Линь, не было, а потому глава клана позаботился о том, чтобы каждый мог узреть красоту входных врат.

Безусловно, опытные в искусстве цигун неприятели могли попытаться взобраться по самой горе, но и на тот случай отряды дозорных воинов ежечасно совершали обходы территорий.

Танасягаси, оглядев ворота и место перед ними, попутно рассмотрев их стражей, недовольно скривился:

– Не впечатляет.

Но по лицу мужчины было видно, что даже против воли определённое впечатление на него произвели.

Перед воротами, опираясь о свои гуань дао, стояли, явно скучая, два стража. Одетые в сверкающую броню, выкрашенную в синий цвет, они не производили впечатления первоклассных бойцов.

Но едва заметив старейшину, воины замерли, вытянувшись в струнку. Словно по команде, они в один голос приветствовали высокопоставленного члена своего ордена:

– Добро пожаловать домой, старейшина Линь Сяоай!

Тактично кивнув, красивый мужчина в дорогом ханьфу сказал:

– Вместе со мной прибыли гости: уважаемый монах, желающий посетить святыню, и его… сопровождающие. Дайте им пройти.

Склонив голову, один из воинов у ворот тут же обратился к служителю Гаутамы:

– Почтенный, мы пропустим вас через ворота ордена, но каждый, кто желает посетить пагоду, должен оплатить вход.

– Неужели нельзя обойтись без этого? – шакьямунист поклонился, создав из себя практически идеальный прямой угол. – Есть ли плата у внутренней гармонии, выражаемая в земных благах?

– Достопочтенный глава считает, что так и есть, – кивнул страж, и на его лице отразились одновременно несколько чувств: смущение и решимость. – Он строго наказал быть уверенным в этой необходимости, а потому этот адепт не может пропустить вас просто так.

– Если почтенный монах не желает мириться с подобным, мы можем сопроводить его к главе, – добавил второй страж. – Но в таком случае решение почтенного Линь Шао, возможно, придётся ждать не один день.

– Пусть будет так, – кивнул шакьямунист, выпрямляясь только за тем, чтобы ещё раз склонить голову.

Один из воинов, охраняющих ворота, вызвался сопровождать их, и вскоре путники остановились у здания, самого богато отделанного из всех, встречавшихся им на пути.

Чтобы добраться до него, им пришлось пройти вглубь владений ордена Шикке Линь по выложенным плитами дорожкам мимо красивых, но довольно строгих домов без излишеств, и садов-парков, рядом с попадающимися достаточно часто тренировочными площадками, где адепты-даосы оттачивали свои умения.

То и дело рядом с ними проходили группы учеников, пробегали слуги и младшие адепты, в чьи обязанности входила грязная и рутинная повседневная работа. Рядом с небольшими прудиками, устроившись у корней раскидистых древ, в окружении младших членов ордена сидели старейшины, поглаживая бородки и о чём-то повествуя.

Линь Сяоай и его ученики всё ещё разделяли свой путь вместе с монахом и его телохранителями – из-за них приходилось то и дело останавливаться и отвечать на приветствия и почтительные поклоны. Смуглолицый наёмник и не старался скрывать своего раздражения и примешивающейся к нему скуки, зевая и не всегда успевая прикрывать при этом рот. Пакпао в то же время проявляла к окружающему живой интерес, внимательно осматриваясь и стараясь держаться рядом с Танасягаси и нанимателем.

– Прошу, подождите здесь.

Сопровождающий их страж ворот вошёл в богато отделанный дом с побелёнными стенами. Следом за ним располагалось множество строений схожего вида, кое-где можно было заметить слуг, усердно облагораживающих и без того великолепно выглядящую усадьбу. На каждом коньке и карнизе были установлены фигурки небожителей и магических зверей, все крыши покрывались синей черепицей.

– Этот дом воистину мог бы стоять в большом городе, полном богатых торговцев, – заметила Пакпао, наблюдая за тем, как два мальчика усердно обновляют красный лак одной из угловых колонн дома.

– И ты тоже решила лебезить перед ними? – скривился Танасягаси.

– Это был не комплимент, – пожала плечами девушка.

Сопровождающий вернулся довольно быстро, сообщив, что глава орден прямо сейчас занят, но вскоре соблаговолит принять гостя, прибывшего вместе со старейшиной Сяоаем, если тот подождёт совсем немного.

Тут же за дверьми дома началось движение, как если бы множество слуг в одном порыве ворвалось внутрь и принялось приводить его в порядок.

– Будем молиться, чтобы госпожа не велела перенести в зал для приёмов гостей всё самое дорогое, что только есть в усадьбе, – весело заметил Линь Бяо. Учитель и Линь Чао по очереди наградили его убийственным холодным и убийственным горячим взглядами.

Рот смуглолицего наёмника скривился в ядовитой усмешке, и прежде, чем его сумели остановить, он произнёс:

– Богатство? Этот Гомидоро думал, что даосы едят всё золото и выпивают весь нефрит, до которого могут дотянуться.

Линь Чао схватился за лук раньше, чем Танасягаси успел закончить, но его учитель положил ученику ладонь на плечо, и тот опустил руки, тяжело и яростно дыша. Его не суливший ничего хорошего взгляд надолго задержался на смуглом лице.

– Прошу прощения за моего сопровождающего, – чтобы уже самому положить ладонь на плечо смуглолицего мужчины, монаху пришлось встать на цыпочки. – Прошу, не воспринимайте его слова серьёзнее, нежели он сам, слишком уставший после восхождения на гору и сейчас плохо понимающий, что говорит.

Танасягаси попытался скинуть чужую руку с плеча, но хватка монаха оказалась неожиданно крепкой – достаточной, чтобы не только удерживать более крупного человека рядом с собой, но и при этом клонить того к земле.

Между смуглолицым наёмником и учениками ордена на миг словно сверкнула молния, но дальше этого дело не пошло – из дома вышел слуга и пригласил их войти.

– Несдержанность в мелочах погубит великое дело, – тихо заметила Пакпао, оказавшись рядом с товарищем-наёмником. Тот не ответил, но и не огрызнулся.

Глава ордена Шикке Линь, Линь Шао, производил впечатление некогда мускулистого мужчины, многие годы сытой жизни которого постепенно нарастили на в прошлом осиной талии не один слой жира. Облачённый в дорогое ханьфу цветов своего ордена, он степенно поглаживал бороду, шевеля усами и хмуря кустистые брови.

Его супруга казалась на фоне мужа совершенно миниатюрной: несмотря на возраст, она сумела сохранить девичьи грацию, красоту и лёгкость. Каждый, видевший её впервые, не мог долгое время оторвать взора, застывая в восхищении. Изящные, расшитые переливающимися на свету узорами одежды придавали ей вид фарфоровой статуэтки.

Как и подобает достойной женщине, она смиренно склонила голову, сидя рядом с супругом. Удивительно, но почему-то казалось, что слуги, обращаясь к ней, произносили «госпожа» с большим почтением, чем «господин» по отношению к Линь Шао.

– Уважаемый, понятно ваше желание отказаться от низменного, и всё же сейчас нет иного решения, кроме как заплатить.

Голос главы всё ещё словно принадлежал статному воину, которым тот когда-то был, оставаясь низким и мощным, как громовые раскаты.

– Невозможно, живя в окружении людей, полностью отрешиться от их обычаев, – кивнул, поклонившись, монах. Тон его голоса сочетал в себе почтительную одухотворённость всего мира и толику жадности как минимум одного человека. – И всё же этот аскет просит вас пересмотреть решение. В пагоду может войти каждый, платя за это не материальными благами, но духовной смиренностью.

Глава ордена обнажил зубы в бестактной улыбке. Выражение лёгкого замешательства мелькнуло на его широком лице.

Отказать монаху после такой формулировки отказать значило бы проявить низменность и уронить свой авторитет в глазах новоприбывших. Но уступить ему значило бы лишиться в будущем возможности собирать деньги с аскетов, желающих посетить пагоду.

Глава ордена застыл в раздумьях.

В тот же миг госпожа, казалось, заранее к этому готовая, зашептала ему что-то на ухо. Тот, выслушав и просветлев, вновь посмотрел на шакьямуниста.

– Пусть мирское не вредит вашим аскезам, уважаемый. Орден Шикке Линь разрешает вам посетить пагоду, ничего не платя взамен.

Монах поклонился – нарочито неспешно, как будто зная, что ему предстоит выслушать далее.

– Но чтобы покинуть Шиккеяму, вам придётся заплатить, как и всем, – самодовольно возвестил глава ордена. – Это не скажется на духовной силе вашего паломничества, и вы сможете погрузиться в медитацию, ничем её не омрачив.

Пагода – конечная точка их странствия, казалось, должна была, при своей значимости, выглядеть внушительнее. В высоту не больше двадцати бу, она состояла из трёх ярусов, в то время как статуй и реликвий в ней хватило бы вряд ли на один. Вокруг неё раскинулась ухоженная аллея, в глубине которой можно было различить несколько небольших сэкитэй, почти полностью укрытых от посторонних глаз. Старый служитель храма, почти такой же древний, как и само сооружение, кажется, достиг в своей отрешённости от проблем мира вокруг таких высот, что не заметил ни нового паломника, ни его сопровождающих. Лишь остановил на мгновение взгляд помутневших невидящих глаз на монахе, смотря как будто сквозь него. Уделив ему не больше толики мгновения, он сейчас же вернулся к своему занятию – подметанию метёлкой площадки у входа в пагоду.

– И как долго это может продолжаться? – спросил Гомидоро, с интересом разглядывая алтарь, у которого их наниматель, раскурив благовония, увлечённо совершал неведомый обряд.

– Аскетичность этого места поражает, – удивлённо выдохнула Пакпао. – Ни статуи боддхисатвы, ни ступы – только их изображения. А сакральный текст даже ни во что не завёрнут. Ни один из алтарей шакьямунистов не обходится без этих атрибутов, кроме самых бедных и неизвестных.

– Разве не таким должно быть место сосредоточения их силы – простым и аскетичным? – хмыкнул смуглый наёмник.

Они стояли достаточно далеко от монаха, чтобы их приглушённые голоса не могли помешать его долгожданной и наконец исполняемой цели.

– Я видела алтари, сделанные целиком из нефрита и золота, – покачала головой Пакпао. – Священные тексты, завёрнутые в такую дорогую ткань, что даже на одну её полоску небольшая деревня могла бы питаться несколько месяцев. Ступки, вырученных денег за которые хватило бы, чтобы купить пост управляющего провинцией. Но никто не говорил о них с таким же благоговением, как об алтаре в пагоде Чистых Помыслов.

– Так вот как она называется.

– Если бы этот наёмник запоминал, что ему говорят, с таким же энтузиазмом, как запоминает имена знаменитых мечников, его бы пригласили ко дворцу оми и наградили за выдающийся ум.

– Если подумать, меня здесь и быть не должно, – пожал плечами наёмник. – Нечего мусору шляться рядом с чистотой, даже если и не воплощённой в вещь.

– Верно, – захихикала Пакпао, прикрыв ладошкой не видимый за её головным убором рот. – Длительное странствие лишь усугубило положение, и грязь внутри оказалась снаружи тела. Эта госпожа считает, что тебе стоит найти место для омовения перед сном.

Сжавший губы Гомидоро стремительно повернулся к ней, но тут же в бессилии застыл, тяжело поднимая и опуская плечи.

Окончив свой ритуал, подошёл монах.

– Ваше сопровождение закончилось, друзья, – просветлел он лицом. – Вы справились со своей задачей даже лучше, чем этот скромный служитель мог представить. Позвольте одарить вас причитающейся наградой. Солнце уже начало свой путь к новому дню. Спускаться с горы сейчас было бы небезопасно. Кроме того, сегодня ночь Мёртвой Луны. Сегодня безопаснее будет остаться недалеко от пагоды. Если вас устроит бедная обитель монахов, вы могли бы заночевать здесь.

Смуглолицый юноша поднял голову – несмотря на сказанные слова, тени едва только начали удлиняться. Начни они спуск незамедлительно, и успели бы добраться до подножия, не рискуя спускаться с горы в ночи.

– Если это не покажется грубостью, – склонила голову на бок Пакпао. – То мы хотели бы знать, сколько уважаемый пробудет на Шиккеяме, и не понадобятся ли ему наши услуги после?

– Прошу прощения, но моё паломничество ещё не выполнено до конца, – поклонился монах. – Прежде, чем покинуть пагоду Чистых Помыслов, необходимо наполнить чашу даров храма свежими цветами, что растут на самой вершине. Их называют «Небожители, пришедшие с весенними паводками».

Он указал в сторону видневшейся тропы, уходящей ещё дальше в гору, в какой-то момент скрывающейся среди тёмных, неприветливых деревьев. От них веяло необъяснимой тревогой, подкреплявшейся и тем, что проход к ним закрывала ещё одна арка – наподобие тех, что они видели при подъёме. За обилием защитных талисманов не было видно её цвета, и множество бумажных листков шелестело на едва заметном ветре, сливаясь в тревожный гул.

– К сожалению, там же обитают анчхери, тёмные духи горных вершин. Не стоит их тревожить, не подготовившись заранее. На это уйдёт день, ещё день – на то, чтобы срезать цветы и со всем вниманием преподнести их храму. Но даже после этого ваши услуги будут без надобности.

– Вот как.

Женщина в белом и Танасягаси переглянулись. Юноша пожал плечами – выбор оставался за ней.

– Мы примем ваше приглашение, – наконец кивнула она. – И, если вас не затруднит, не могли бы вы исполнить нашу просьбу и указать место, где нам можно было бы совершить вечернее омовение.

Танасягаси, насвистывая себе под нос, шёл по дороге, сжимая под мышкой полотенце. Другой рукой он удерживал связку мечей. Адепты не отобрали его оружие, но взамен на каждом была повязана красная лента – так, чтобы нельзя было вытащить клинок из ножен, не развязав её. Если бы наёмник осмелился обнажить свои мечи на вершине Шиккеямы, каждый из ордена Шикке Линь имел бы право убить его, как вторженца. Это не мешало ему таскать их с собой – по привычке. Кроме того, один из них, помимо ленты, обмотанный пожелтевшей тканью, он не стал бы доставать из ножен, не будь на то великой нужды. Вспомнив о его существовании, Гомидоро поморщился, непроизвольно поглаживая пальцами свободной руки ладонь. Те тут же нащупали борозды ожогов – давних, но всё ещё не до конца заживших.

– Омовение не поможет смыть грязь имени, – хмыкнул кто-то за его спиной.

Наёмник уже давно заметил чьё-то невидимое присутствие, но всё же надеялся, что это были молодые адептки ордена, решившие подглядеть за его купанием. Но голос был самодовольным. И мужским, к сожалению.

Линь Чао и несколько его сообщников стояли позади него – уверенные и надменные.

– Гомидоро… – издевательски протянул главарь, растягивая каждый звук. – Имя, как нельзя подходящее безродному наёмнику.

– Ну… Да? – поднял брови смуглолицый юноша. – Поэтому я так и назвался.

Линь Чао поперхнулся следующим оскорблением, но, к своей чести, сумел быстро справиться с новыми данными.

– Ты нанёс оскорбление моему ордену.

– Вообще-то, я нанёс оскорбление всем даосам, – пожал плечами Гомидоро, едва не выронив полотенце. – И не хочу, чтобы это предписывалось какому-то одному ордену.

– Сказав такое про всех, следующих пути Дао, ты имел в виду в том числе и мой орден.

– Ну разве что так.

– Ты должен заплатить за это.

Линь Чао протянул руку, и один из его приспешников вложил в неё цзянь с серебристым лезвием.

– Не бойся, клинок затуплен. Наказание не будет слишком суровым.

Вместо ответа Гомидоро огляделся по сторонам в поисках чего-то. Потом указал на ещё одного приспешника Линь Чао.

– Ты, иди сюда и забери моё полотенце. Мне его дали чистым, и я хотел бы воспользоваться им в купальне. Не хочу, чтобы лежало на земле.

Даос опешил и повернулся к своему главарю. Тут нетерпеливо кивнул, и он, осторожно приблизившись, забрал из рук наёмника полотенце. Потянулся к мечам, но тут же получил крепкую оплеуху.

– Не хватай того, что тебе не предлагали!

Опустив мечи на землю, Гомидоро отложил второй, обвитый тканью, в сторону. Вместо него взял самый обычный цуруги в дешёвых ножнах – таких же, как и сам меч.

– Обнажишь оружие на территории ордена? – спросил с придыханием Линь Чао – без страха, с предвкушением. – Я скажу отцу, что разрешил тебе сделать это.

Наёмник отрицательно покачал головой, примеряясь с мечом в ножнах, в которых и собирался его оставить.

– Я не мастер захвата цели живой, – вдруг произнёс он, ни к кому не обращаясь. – Для этого мне не хватает ни умения, ни навыков. Срезать налобную ленту так, чтобы не задеть волоса – ба, да я первым же взмахом раскрою противнику голову надвое! С ножнами хотя бы будет шанс, что милое личико сына главы ордена даосов не слишком пострадает!

– Твои запугивания не сработают! – Линь Чао выставил перед собой цзянь в идеальном положении – так, как изображают во всех трактатах по боевым искусствам. Его противник, наоборот, скорее игрался мечом, нежели пытался контролировать.

Можно было бы обойтись и без драки – это понимали оба. Вот только в суждениях они оказались удивительно схожи.

Если можно обойтись, не значит, что нужно так и поступить. Особенно когда перед тобой тот, к кому питаешь искреннюю неприязнь – столь же быстро расцветшую, как молодая девица после свадьбы.

– Ты там собираешься атаковать? – поинтересовался Гомидоро. – Я спать хочу.

Два точных удара разрезали воздух – пропела в тишине сталь.

Наёмник отпрыгнул, сместившись влево – неожиданно быстро меч в ножнах оказался в нужном для защиты положении.

– Всё же что-то умеешь, – удовлетворённо хмыкнул смуглолицый, запнувшись на полуслове. Его одежда окрасилась в красный – на груди алели два свежих пореза. Сжав зубы, наёмник отступил на пару шагов.

– Искусство меча всегда будет на стороне достойных, – ещё больше уверился в своей победе Линь Чао, счастливо улыбаясь.

– Ты же сказал, что клинок затуплен.

– Да, но в руках настоящего мечника и такое оружие смертоносно. Не бойся, я не буду тебя убивать. Но за твои слова про моё лицо… – сверкнув глазами, сын главы ордена засмеялся. – Я добавлю несколько полос на твоём!

Он вновь ринулся в бой, опьянённый предчувствием скорой победы. Меч мелькал в его руках серебряной дугой, плавно переходящей из одного выпада в другой. Линь Чао бил не только по лицу, как обещал – Гомидоро приходилось отражать удары, направленные по всему телу.

Несмотря на разницу в росте, сейчас именно наёмника теснили – он даже не делал попыток самому ударить, лишь постоянно блокировал, то и дело пропуская мелкие удары, режущие плечи, грудь и живот.

– И это сила наёмника? – хохотал даос. С каждой новой царапиной, кровавым пятном расползавшейся по одежде противника, он уверялся в своей победе. Уже не дуэль – избиение, в котором по-настоящему сильный покажет зазнавшемуся слабому, где его место!

– Оставлю шрам прямо над глазом!

Двое приспешников, до того наблюдавшие за боем с почтительного расстояния, не сумели понять, что произошло после. Словно фигура смуглолицего наёмника расплылась, пропустив удар смертоносной линии серебра через себя, и в следующую секунду цзянь сына главы отлетел в сторону, звякнув о плиты на земле.

Сам Танасягаси, стоя позади Линь Чао, прижимал шею последнего к спине ножнами меча, держа его обратным хватом. Даос отчаянно сопротивлялся, но не мог ничего сделать – руки также оказались зажаты в неудобном положении, ограничивающем их силу.

– Я же сказал – ну не получается у меня без фокусов захватить цель живой! Стоило пропустить несколько слабеньких ударов, и ты тут же потерял бдительность, терпеливый и мудрый даос, ха!

Прождав минуту, смуглолицый юноша отпустил противника, и тот, кашляя, сполз на землю. К нему тут же бросились на подмогу приспешники, но он только отмахнулся, придя в себя без чужой помощи и при этом очень быстро.

– Признаю, сил у тебя хватает. И техника владения мечом хороша. Вот только…

Первым делом подняв второй свой клинок с земли, Гомидоро повернулся к Линь Чао и одарил того ухмылкой, способной оскорбить небеса и каждого небожителя по отдельности.

– Ты всё равно слабак, каких в орденах даосов ещё поискать! Что, побежишь к мамочке жаловаться, что простой наёмник чуть тебя не задушил?! Давай, сделай так, чтобы об этом узнали все!

– Учитель об этом узнает! – вдруг выпалил Линь Чао, взъерошенный и посрамлённый. – Он поможет мне стать сильнее, и в следующий раз…

– Не стоит тревожить старейшину Сяоая в такой поздний час.

С каменным лицом Гомидоро повернулся к ещё одному внезапно появившемуся у него за спиной даосу. Неужели нельзя совершенно спокойно совершить вечернее омовение, не повстречав по пути весь орден?! Он даже не знал, что его раздражало больше – то, что приходится взаимодействовать с даосами больше, чем ему бы хотелось…

…Или то, что присутствие этого человека он заметил только тогда, когда тот раскрылся сам.

Предостерёгший Линь Чао от необдуманных действий оказался совсем мальчишкой – почти ребёнком. Тем не менее, на нём также было ханьфу в цветах ордена, и обращался к сыну главы он пусть и с почтением, но без уважения.

– Вам стоит вернуться в свою опочивальню, господин. Уже поздно. Что касается вас, – Он красноречиво посмотрел наёмнику прямо в глаза. – Вашей вины в произошедшем нет, и всё же, если такое повторится, вас придётся взять под стражу.

– Не вмешивайся, Линь Чжан! – закричал Линь Чао. – Всё происходящее только между мной и ним!

– Всё уже свершилось, господин. Идти до конца уже после – глупость, которую не может себе позволить сын главы ордена и ученик прославленного учителя.

– Но я…

– Этот адепт сопроводит вас до ваших покоев, – бестактно прервал его мальчишка, посмотрев на других адептов и заставив их поёжиться. – Прочим стоит немедленно вернуться в комнаты. В ночь Мёртвой Луны не стоит уходить от них далеко.

– Вижу, что всё уже разрешилось, – бесцеремонно выхватив из рук даоса своё полотенце, Гомидоро поспешил прочь. Из темноты донеслись только его громкие шлёпанья и напутственная фраза:

– Я буду ждать стражу с утра – но не слишком рано! Выспаться хочу. И пусть дождутся, когда оденусь!

Глава 3. «Нехватка добродетелей».

Утреннее пробуждение выдалось ожидаемо громким – и вместе с тем неожиданно содержательным.

– Поднимайтесь, грязный мусор! За убийство старейшины Сяоая орден Шикке Линь берёт вас под стражу!

Циновка, предоставленная монахами в качестве места для сна, была жёсткой и неприятной на ощупь. Смуглолицый наёмник даже не мог растянуться на ней в полный рост, не коснувшись холодного пола. И всё же он твёрдо вознамерился пробудиться лишь тогда, когда посчитает нужным сам.

Только несколько гуань дао, вонзившись в лежанку рядом с животом, заставили его перекатиться на пол, недовольно посмотрев на потревоживших сон воинов из-под копны чёрных волос.

Их синие доспехи, хранящие следы резкого и впопыхах процесса облачения, отражали взошедшее светило самыми назойливыми лучиками. Каждый из них старался непременно попасть в глаз смуглолицему мужчине, не прибавляя тому учтивости и терпения.

– Сдался мне ваш старейшина, – фыркнул наёмник. Его клинки, и во сне зажатые в руках, не покинули ножен. И всё же цуруги в дешёвых ножнах, ночь назад сразивший насмерть самолюбие местного наследника, располагался в ладони вполне красноречиво. – Если бы я хотел сразиться с ним, то вызвал бы на поединок. И чтобы весь орден стал свидетелем его никчёмности.

– Какая наглость! – взвизгнул один из облачённых в доспехи, несколько тучный даос, по-видимому, начальник «команды утреннего пробуждения». – Пади на колени, паршивый черномордый чужак, и мы не заколем тебя тут же в этой священной обители!

– Обитель священная, да не для вас уж точно! – парировал Гомидоро, изготовившись и встав в стойку, подобравшись, как натянутая лучная тетива. – А могли бы убить, уже сделали – даосы на расправу быстры. Вот бы ещё думали также быстро, как мечами махали!

Начальник «команды утреннего пробуждения» побагровел так сильно, словно кто-то измазал его лицо красными румянами. Его рука, готовая отдать приказ, уже взвилась в воздух, как вдруг из-за границ монашеской обители раздался нетерпеливый голос:

– Это госпожа считает, что ты понапрасну расходуешь время, препираясь с теми, кто ничего не значит. Если бы не упрямство этого господина, мы давно бы уже могли вести спор с теми, от кого в действительности что-то зависит!

Под напором женских слов готовый вступить в бой воин поник, как ученик, отчитываемый учителем за проявленную глупость. Готовые также обратиться к оружию стражи сникли, немного смущённые и в немалой доли напуганные.

От смуглолицего наёмника исходила загадочная аура опасности, и даже если бы их начальник отдал приказ, они вряд ли кинулись старательно его исполнять.

Огрызаясь тычущим в спину гуань дао, Гомидоро накинул на себя одежду и вышел, поморщившись от ещё большего света, от которого щипало глаза.

Госпожа Пакпао, совсем не выглядящая жертвой внезапного и недобровольного пробуждения, сумевшая где-то отстирать своё белое одеяние от дорожной грязи, ждала его снаружи, недалеко от сэкитэй, прятавшегося в аллее. Стражи в синем рядом с ней старались держаться уверенно, но неизменно почтительно клонили шеи, стоило им бросить случайный взгляд на женщину.

Встретившись с ней взглядом, Гомидоро хмыкнул, после чего огляделся, как следует.

Пространство рядом с пагодой Чистых Помыслов, при их прибытии безлюдное, ныне полнилось стражей, запыхавшейся и полусонной, как если бы их заставили подняться по тревоге не больше часа назад. Расхаживающий среди них древний монах, как ни в чём ни бывало подметающий землю своей не менее старой метлой, казался комично отдалённым от мирских забот. Как и полагается настоящему шакьямунисту.

Фасяня, второго монаха и их нанимателя, нигде не было видно.

– Грязные убийцы... – открыл было рот всё ещё красный, как огненный император, страж, но тут оказался прерван изящным движением женщины в белом, выставившей указательный палец с длинным ногтём вверх.

– Эта госпожа считает себя и своего спутника невиновными в том, что господин с алым лицом пытается вверить им в вину. Она не услышала никаких доказательств обратного, а потому учтиво просит стражу сопроводить их до тех, кто может ей их предоставить.

– Таким... – задохнулся начальник стражи, но тут же вновь оказался перебит всё тем же жестом, исполненным не меньших достоинства и грации, что и в прошлых раз.

– Мы согласимся передать вам на время наше оружие. Вы найдёте, что ленты на них, красные, как ваше лицо, не были повреждены. Если же достопочтенные даосы решат, что эти наёмники сокрыли от них оружие, которыми и был убит старейшина, они смогут тщательно нас обыскать.

Начальник стражи выждал несколько секунд, когда женщина в белом закончила говорить. Он попытался заговорить, и только лишь за тем, чтобы оказаться прерванным всё тем же заученным, элегантным, исполненным ядовитой учтивости жестом.

– Но если этот господин решит так поступить, он, несомненно, нанесёт нам глубокое оскорбление. Эта госпожа и её спутник будут вынуждены отстаивать свою честь всеми возможными силами. Чтобы этого не произошло, им непременно нужно услышать обвинения в свою сторону. Эта госпожа уверена, что достопочтенный глава ордена не допустит,чтобы с гостями его владений обходились неподобающе, будь они даже возможными убийцами.

Её изумрудные очи пронзили начальника стражи, и тот, сглотнув подступивший к горлу ком, кивнул.

– Вы будете доставлены к достопочтимому главе. Сдайте оружие, если в произошедшем нет вашей вины, оно будет возвращено вам после проведённого расследования.

Госпожа Пакпао степенно кивнула, после чего ткнула в бок задремавшего на солнце Танасягаси. Тот вздрогнул, и пришлось заново объяснять смуглолицему наёмнику, что от него требуется. Процедив сквозь зубы ругательство, мужчина всё же подчинился, передав свои клинки в распоряжение стражи.

Окружённые стражей, наёмники быстрым шагом спешили в сторону покоев Линь Шао. Владения ордена Шикке Линь вокруг них гудели, как растревоженный осиный улей. Многие даосы сбивались в группы, что-то лихорадочно обсуждая, бросая на заключённых под стражу быстрые взгляды. Некоторые указывали на небо – в ранний час оно освещалось не только всходящим светилом, но и чем-то ещё.

– Барьер Вумэня, – сказала женщина в белом, проследив за тем, как её напарник задирает голову, силясь понять открывающееся его взору явление в небесах.

Всю вершину горы, насколько хватало сил увидеть, обхватил сверху прозрачный купол. Его можно было различить по золотому переливу высоко в небе, заметному, если присмотреться. Тысячи нитей, сплетённые в единую преграду, мерцали, оставаясь недвижимыми.

– В некоторых провинциях его также называют Безворотным Барьером.

– Охранная печать, – заворожённо произнёс Танасягаси. В его словах впервые за долгое время не было ни презрения, ни равнодушия.

– Эта госпожа удовлетворена знаниями своего спутника. Такое случается не так часто, – хихикнула Пакпао. – Да, именно так и используют Барьер Вумэня, чтобы не дать преступникам сбежать с места преступления.

Смуглолицый наёмник опустил голову, и тут же его лицо приняло обычное выражение безразличия.

– Подумаешь, накрыли плетёную корзину железной крышкой, – фыркнул он.

– Такой, что не снимешь, – возразила женщина. – Безворотный Барьер может рассеяться через день, а может и через год – как пожелал изначально сумевший воздвигнуть его заклинатель.

– Провести год в компании даосов? – скривился Гомидоро, – Да через неделю останусь либо я, либо они.

Вместо зала для приёмов гостей, где их встречали накануне, наёмников провели вглубь резиденции. Они прошли по пустому коридору, на этот раз не встретив ни одного слуги. Ни одной живой души, кроме сопровождающей их стражи, весь дом как будто вымер, и только слабый гул голосов раздавался впереди.

– Должно быть, судить нас собрались все самые важные даосы всей горы и её окрестностей, – оживился смуглолицый юноша, но его спутница, кажется, совсем его не слышала.

Госпожа Пакпао остановилась у побелённой стены из обожжённого кирпича, украшенного чёрными резными колоннами, почти уткнувшись в неё кончиком своего спрятанного за мяньша носа. Она протянула руку и почти коснулась тёмного столба, застыв на расстоянии ногтя от искусно вырезанного иероглифа.

Окрик стража заставил её изумрудные очи изобразить раздражение.

– Пошевеливайся, ведьма!

– Ещё одно оскорбление, и до конца этого коридора ты не доживёшь! – ощетинился Гомидоро, мгновенно возникнув между ним и Пакпао.

Страж попятился назад, но вспомнив, что он не один, а пленники, к тому же, ещё и безоружны, подался вперёд, гадко осклабившись:

– Ты смеешь угрожать мне, безоружный?!

– Угрозы для меня слишком сложные, – в ответ улыбнулся юноша. Он распрямился во весь рост, оказавшись сразу выше любого из стражей. Его пустые ладони, лишившись мечей, почему-то при этом не утратили угрожающей силы. – Владеющему этим искусством достаточно слов. Такой грязи, как я, приходится полагаться на силу. Я не угрожаю тебе, даос. Я обещаю.

В обычной ситуации начальнику стражи с красным лицом не потребовалось бы больше, чтобы струсить. Но он был не один, был вооружён, а кроме того, уже был достаточно раздосадован, чтобы не отступить.

Возникшее напряжение сняла женщина в белом.

Она отошла от стены, всем видом выражая незаинтересованность.

– Эта госпожа удовлетворила своё любопытство. Нет причин более задерживаться. Поспешим.

Она поманила их за собой, и вскоре они покинули коридор, чуть не ставший местом битвы.

– Заметила что-то интересное? – спросил Танасягаси.

– Нет. Пока нет, – отрешённо ответила женщина.

Их вывели в комнату, больше всего похожую на зал для собраний, большое помещение прямоугольной формы. Ряды колонн, по шесть в ширину и восемь в длину, делили его на ровные квадраты. На противоположном от входа конце располагалось возвышение с троном из позолоченного дерева.

В каждом из очерченных столбами квадратов, кроме находившихся по обе руки от возвышения, стояли даосы. Важность их положения подчёркивали не только богатые одежды, но и, как подметил Танасягаси, непременно задранные к самому потолку носы.

Стражи сопроводили их в квадрат перед самым возвышением, находящиеся в нём последователи ордена поспешили переместиться в другое место.

Глава ордена Шикке Линь, Линь Шао, раздражённо соскребал ногтём указательного пальца позолоту с подлокотника трона. Его жена, статная и прямая, стояла по левую руку от него. Её одежды, в отличие от большинства присутствующих, были аккуратны и свежи: не было ощущения, что госпожа собиралась с неподобающей поспешностью.

С такой же элегантностью была одета Пакпао, и женщины обменялись понимающими взглядами.

– А вот и преступники! – громко провозгласил глава ордена. – Бесчестные наёмники, попавшие на нашу прекрасную вершину и нагло воспользовавшиеся нашим гостеприимством! Под покровом ночи Мёртвой Луны они проникли в обитель старейшины Сяоая, сотворив свой тёмный ритуал!

Собравшиеся даосы согласно загудели. Они тут же стихли, стоило супруге их главы поднять руку, призывая к молчанию.

– Всем известно, что в ночь Мёртвой Луны опасно покидать дома, а потому даже стражи не несут свои патрули на внутренней территории ордена.

У госпожи оказался твёрдый, красивый голос императрицы с ледяным сердцем.

– К тому же, обитель старейшины стоит в отдалении от прочих построек. Линь Сяоай ценил одиночество и покой, а потому не жаловал шума возле своего дома. Сегодня утром его ученик, Линь Бяо, обнаружил старейшину мёртвым. В собственной спальне. С тремя железными гвоздями, воткнутыми в его тело, и вырезанным сердцем.

Многие даосы побелели от услышанного, другие неуютно поёжились, но госпожа осталась такой же спокойной и непроницаемой.

– Ничем другим, кроме как следами тёмного ритуала, это быть не может. Беспокойным духам ритуалы ни к чему, а орден Шикке Линь не держит в рядах заклинателей запретных путей. На горе Шиккеяма у старейшины Сяоая не было врагов, его ценили и уважали. Только у пришлых могла быть причина хотеть ему вреда.

– Казнить убийц! – закричало несколько даосов, но госпожа смерила их пронизывающим до самой сути естества взглядом, и те тут же замолчали.

– Все присутствующие уже давно заметили это. Барьер Вумэня, появившийся сегодня ночью. Должно быть, старейшина Сяоай перед смертью успел вызвать его. А потому никто не сможет спуститься с горы в течение примерно трёх дней, пока барьер не рассеется. Это древняя и мощная защитная печать, а потому разрушить её изнутри почти невозможно. Кроме того, перед своей трагичной кончиной старейшина сумел также послать сигнал о помощи. Вполне возможно, что по истечении трёх дней на гору явится отряд Железных пагод нашего союзника, господина Иори Хара.

Даосы в зале притихли, многие из них побелели и задрожали. Даже Линь Шао передёрнуло, заставив оторваться от ковыряния позолоты трона.

Оживился один только Танасягаси. Наклонившись к своей напарнице, он спросил:

– Я думал, что Железных пагод и вовсе не осталось. Кто такой этот Иори Хара, чтобы при себе иметь таких целый отряд?

– Эта госпожа не перестаёт удивляться пустоголовости этого наёмника, – вздохнула Пакпао. – Господин Иори Хара происходит из рода да-цзяна, служившего ещё последнему императору. Его владения самые обширные в регионе.

– Если он такой знатный, богатый и прославленный деяниями своего прародителя, зачем иметь в союзниках бесполезных даосов? – смуглолицый наёмник фыркнул.

– Безопасные границы безопасны и в том числе, потому что по другую их сторону живут друзья, – зелёные глаза женщины хитро сощурились. – А Железные пагоды делают дворянина из генеральского рода желанным другом что оми, что вану, что ордену заклинателей.

– Хотел бы я сразиться с одним из Железных пагод, – мечтательно произнёс Танасягаси. – Говорят, что под доспехами они сделаны из камня и нефрита, и что мечник, победивший хоть одного, уже может считаться легендарным воином.

Госпожа Пакпао не успела ответить, ведь погрязшие в обсуждениях между собой даосы вновь обратили на них внимание.

– Давайте казним виновных, и покажем господину Иори Хара их тела! Увидев, что мы и сами справились, он лишится причины взойти на гору!

– Лучше оставим их в живых и преподнесём ему в качестве дара! Я слышал, он любит лично разделываться с тёмными колдунами!

Супруга посмотрела на Линь Шао, и тот, вздрогнув, поспешил со всей силы ударить по подлокотнику трона.

– Тишина, тишина, да замолчите вы! Мы ничего не решим так, пререкаясь и споря!

– Эта госпожа считается многоуважаемого главу как нельзя правым в этом вопросе.

Женщина в белом почтительно поклонилась, скрыв от всеобщих глаз промелькнувший на видимой стороне лица хитрый взгляд.

– О том, что произошло, мы услышали только утром. А подробнее узнали только сейчас, со слов уважаемой супруги почитаемого главы. Мы отрицаем свою виновность, а потому не можем быть согласными с вашими предложениями сделать из нас преступников. Профессия этой госпожи и её спутника пусть и предусматривает найм, но мы не занимаемся заказными убийствами, особенно если они могут навредить репутации нашего нанимателя, с которым мы прибыли на гору Шиккеяма.

– Кстати о нём. Где этот шакьямунист? Он тоже чужой во владениях ордена, почему мы...

Супруга бросила на него холодный взгляд, и глава тут же замолчал.

– Его в любом случае следует расспросить, – сказал он после непродолжительной паузы. – Барьер Вумэня надёжно удерживает убийцу на территории горы, и мы должны защитить в том числе наших гостей.

В тот момент двустворчатые двери зала для собраний распахнулись, и в него вошёл монах. В нём тут же признали Фасяня: он был одет в такое же скромное одеяние, что и накануне, только выстиранное и свежее. Его рукава были подняты до локтей, обнажая жилистые жгуты мышц без всякого намёка на жир.

Обычно безмятежное выражение лица шакьямуниста портили глубокие полосы, исчерчивающие лоб.

Он явился не один, но в сопровождении молодого даоса, в котором Танасягаси признал своего партнёра по дуэли перед ночным омовением.

Линь Чао существенно изменился с их последней встречи. Из надменного ученика он превратился в отягощённого горем мальчика. Его красные глаза и трясущаяся губа свидетельствовали о недавних слезах, как и растрёпанные волосы.

Фасянь положил руку тому на плечо, его лицо смягчилось, приняв прошлое выражение, стоило монаху оглядеть присутствующих членов ордена заклинателей.

– Этому ши известно, что здесь происходит. Он приносит свои глубокие соболезнования по поводу случившегося, и всё же не может стоять в стороне, когда людей обвиняют в том, что они не делали. Эти уважаемые наёмники покинули бы гору ещё ночью, но остались, приняв приглашение этого монаха.

Он слегка подтолкнул вперёд Линь Чао.

– Этот уважаемый даос также может подтвердить, что господин смуглолицый наёмник перед началом ночи Мёртвой Луны вернулся в жилище монахов.

– Это правда, отец, – сказал Линь Чао. Он наградил Танасягаси огненным взглядом тысячи разъярённых ракшасов, но затем снова повернулся к главе ордена. – Мы повздорили, и я вызвал этого человека на поединок. После него мои товарищи по моему желанию проследили за ним до пагоды Чистых Помыслов и видели, как он вошёл в жилище монахов. Они прекратили слежку перед самым наступлением ночи Мёртвой Луны.

– Ха. Надеюсь, они не следили за тем, как я моюсь, – сказал смуглолицый наёмник. – Хотя для даосов это вполне нормально поведение. Этот Гомидоро считает так.

– Хочешь сказать, что этот паршивый наёмник обнажил против тебя свой клинок?! – спросил разъярённо Линь Шао.

– Нет. Он... он справился со мной мечом в ножнах, – ответил, промедлив и сжав зубы, юноша.

По залу, полном даосов, прокатилась волна перешёптываний, заставившая Линь Чао покраснеть и опустить глаза.

– Чтобы вы знали, он хорошо сражался, – сказал громко Танасягаси. – Не то, чтобы у него были какие-то шансы, но если бы мы сражались всерьёз, у меня возникли бы сложности. Хоть какие-то.

Госпожа Пакпао прикрыла и без того сокрытый мяньша рот.

– Этому наёмнику не стоило говорить последнего. Он тем самым лишает нас одного из немногочисленных союзников.

– Я удивлён, что он признал своё поражение, – пожал плечами юноша. – Но он всё ещё даос, да и пытался меня проучить. Пусть покажет ещё что-нибудь полезное, тогда и поговорим.

– Это всё ещё неприемлемо, – сказал глава после короткой паузы. Его хмурое выражение лица заставило Линь Чао с ещё большим интересом изучать плиты пола. – Кроме того, это ведь ничего не меняет. Убийца в любом случае действовал под покровом ночи Мёртвой Луны.

Глава ордена хотел выглядеть уверенно, что ему не удалось. Кроме того, собравшиеся высокопоставленные члены ордена, в начале яростные и скорые на расправу, успели порядком растерять свой пыл.

Непреклонной оставалась только госпожа. Её холодные глаза встретились с полуулыбкой монаха, тот низко поклонился.

– Эти наёмники и гости не смогут покинуть территории ордена не меньше трёх суток. Как и убийца. Этот шакьямунист ни в коем случае не берёт на себя право судить, что разумно, а что нет, а только предлагает выбор. Вместо расправы, пусть эти люди возьмут ответственность за собственные судьбы в свои руки.

– Вы предлагаете дать им расследовать убийство, уважаемый монах? – спросила супруга главы. Её лицо приняло задумчивое выражение.

– И тем самым доказать свою невиновность, – кивнул Фасянь. – Под присмотром почтенных даосов.

– Поверить не могу, что они согласились, – сказал Гомидоро, когда за ними закрылись двери, ведущие в дом главы ордена. – У них ведь было достаточно разумное объяснение, чтобы содрать с нас шкуры и преподнести этому Иори Хара.

– И дамба может обрушиться из-за муравьиных норок, – заметила госпожа Пакпао. – Человеку из рода да-цзяна они не доверяют. Не потому ли, что сам он не доверяет им? Возможно ли, что за всем этим кроется секрет, который один укрывает, а другой кичится раскрыть?

– Знаю только то, что если мы не раскроем секрет убийства старейшины, никакие больше секреты нам не понадобятся, – фыркнул Танасягаси. – А этот барьер правда такой сильный, что не сломать?

– Подобное поведение уже будет расцениваться, как признание вины, – сказал Фасянь, внимательно следящий за напарниками. – И принесёт больше вреда, чем пользы, если только утоление любопытства уважаемого наёмника стоит его жизни.

– Не стоит, – нахмурился смуглолицый наёмник. – Но хоть немного я его утолю. Почему вы вступились за нас, уважаемый бывший наниматель? Наш контракт окончен, и больше никакой пользы от нас для ваш нет.

– Уважаемый наёмник прав, – улыбнулся монах. – Никакой пользы. Но как знать, может быть, отсутствие вреда есть само по себе польза.

– Ммм? – скорчил рожу юноша.

– Господин монах хочет сказать, что пусть наши пути и расходятся, на Шиккеяму они прибыли в плотном мотке, – сказала госпожа Пакпао. – Тень от нас падает на него. И если вина этих наёмников не будет устранена, как знать, может быть, шакьямунистам и вовсе запретят посещать пагоду Чистых Помыслов. Но вероятнее, запросят большую плату для каждого паломника.

– Госпожа супруга главы поступает мудро, не разбрасываясь обвинениями попусту, – кивнул Фасянь. – Но если будет повод, будет и плата. Большая плата, которую носители аскез не смогут покрыть. Лишать доступа к душевному успокоению немыслимо, и всё же, как ни прискорбно, такое случается.

– Стараются лучше те, кто в случае плохой работы расстанутся с жизнью. Поэтому и расследование доверили нам. Результатов работы выбранных из числа членов ордена расследователей можно не признавать, но наши труды будут истинными. Особенно под присмотром, – заметила Пакпао. Её голос прозвучал устало, как если бы она утомилась, расставляя на доске фигурки для игры в чанги. – Поэтому уважаемый господин бывший наниматель и нашёл так быстро сына главы.

Юноша хотел спросить, откуда монах знает, что за история связывает его с Линь Чао, но промолчал. Несомненно, при желании и шакьямунисты могут следить, оставаясь незамеченными.

– Этот монах вверяет вам в руки судьбы многих тех, кто прейдёт после него, – торжественно произнёс Фасянь. – Сам он вынужден готовиться к восхождению на вершину, и потому не сможет помочь. Сейчас же вам предписано явиться к дому старейшины Сяоая, чтобы начать расследование. Нижайше прошу поспешить.

Когда монах, поклонившись, ушёл, Танасягаси посмотрел на свою напарницу. Женщина ответила таким же взглядом.

Си-кань. Повторная опасность. Точно, как и всегда. И единственная возможность сохранить жизнь, полностью зависящая от наёмников. Три дня на расследование, три дня существования перед возможным переходом в загробный мир.

Но это волновало только одного из них. Второй же, нахмурившись, спросил, полный искреннего удивления:

– Постойте. Сын главы. Линь Чао.

Он посмотрел в сторону, как бы совмещая разрозненные элементы мозаики.

– Предбанный поединщик. Отпрыск старого дурака.

Вновь повернувшись к напарнице, юноша совершенно искренне спросил:

– Линь Чао что, сын главы ордена?

Ответом ему было многозначительное молчание.

Глава 4. «Один шаг из тысячи».

Никто не пытался чинить им преград, как и не делал попыток указать верное направление к месту бывшего проживания старейшины Сяоая. И так как для Танасягаси только что открылась тайна, бывшая очевидным фактом для всех, кроме него, тяжесть принятия решение полностью легла на госпожу Пакпао. Она не удивилась и не расстроилась: так было всегда, и женщина была только рада тому, что пустоголовый юноша не пытался сбить её мысль своей глупостью.

Путешествие в тысячу миль начинается с одного шага – так говорят. Но чтобы отправиться в нужное путешествие, нужно знать, в какую сторону направиться. Вершина горы Шиккеяма была достаточно обширной. Огороженная по всей площади Барьером Вумэня, она всё ещё могла заставить их плетать меж одинаковых сыхэюаней, тратя на бесползеные прогулки драгоценные часы.

К счастью, в самый важный момент раздумий ворота дома главы открылись, и оттуда вышел человек, направившийся прямо к ним.

Подойдя, он уважительно склонил голову, пусть и не так низко, чтобы проявить почтительность. Это выглядело почти комично: лёгкий кивок от даоса очень юного возраста, почти мальчишки.

Смуглолицый наёмник сразу же узнал в нём ещё одного своего ночного знакомца.

– Ты! – без всякого такта обратился от к подошедшему. – Линь... Линь Чанг, ты образумил сына главы тогда, ночью!

– Вы почти смогли правильно произнести моё имя, – ещё ниже опустил голову даос, так, что перестало быть видно его лицо. – Этого человека зовут Линь Чжан, и мы действительно уже встречались прошлой ночью.

Госпожа Пакпао воззрилась на Танасягаси, её изумрудные очи пылали раздражением:

– Есть ли на этой горе даос, с которым этот наёмник не успел познакомиться, направившись на омовение в прошлую ночь?

– Эй, в этом нет моей вины! – запротестовал юноша, а затем губы его тронула ухмылка. – Согласись, было бы ещё страннее, встреться они перед купанием тебе. Это совсем не в духе даосов, знаешь, и всё же...

– Глава и уважаемые старейшины возложили обязанность сопровождать вас на этого человека, – вставил своё слово мальчишка. Кончики его ушей успели слегка покраснеть. – Он проведёт вас, куда ему будет сказано, а также постарается содействовать всем, чем сможет.

– Неужели этот юный даос присутствовал на собрании старейшин? – спросила, умело пряча удивление, женщина в белом. – В таком юном возрасте?

– Именно так, – кивнул Линь Чжан. – Этот даос вступил в орден не так давно, и всё же успел многого достичь. На правах одного из лучших учеников ордена он присутствовал на собрании, находясь в стороне, готовый в любой момент послужить многоуважаемым старейшинам.

– Прошлой ночью его слушался даже сын главы, – шепнул Танасягаси на ухо своей спутнице. – Твою мать, он тогда и назвал его сыном главы. И он сам себя так назвал. Твою мать, его называл сыном главы ордена ещё тот, второй, когда мы поднимались на эту проклятую гору!

– Вечно в горячке боя этот наёмник теряет частички своего невеликого разума, – увещевающе произнесла госпожа Пакпао, после обратившись к мальчику:

– Если теперь рядом с нами тот соглядатай, о котором говорили глава и старейшины, эта госпожа думает, что мы можем приступить. Жилище почившего старейшины представляется наиболее правильным местом начать расследование.

– Этот даос отведёт вас, – кивнул Линь Чжан.

Жилище старейшины Сяоая, как и было сказано ранее, располагалось в самой глубине территории ордена. Они миновали последние постройки и углубились в небольшую рощу прежде, чем оказались в нужном месте.

Окружённое со всех сторон деревьями, вдали от чужих глаз пряталось маленькое озеро с хрустально чистой водой. Оно было совсем неглубоким, примерно в один чи, на дне вольготно резвились стайки карпов, отражая чешуйками небесный свет.

Скромное жилище убитого располагалось совсем рядом с ним. Одноэтажное строение из камня, выбеленное, но без украшений или иного богатого убранства.

Рядом со входов дежурили двое стражей в синей броне, но те лишь кивнули Линь Чжану и молча пропустили их внутрь.

Внутри жилище деревянными резными перегородками делилось на три комнаты. Спальня, самая маленькая, с кроватью, неожиданно большой, и маленьким столиком с принадлежностями для письма. Основная комната, в которую попадали посетители при входе, располагала шкафом, многими полками и столом с двумя стульями, всё держалось в абсолютной частоте и идеальном порядке.

Самая большая комната, занимавшая половину всего дома, напоминала одновременно оружейную и мастерскую. Среди листов металла, различных инструментов, камней нефрита, деревянных брусков и многих других вещей можно было найти образцы незаконченных творений. Необычные кинжалы с волнистыми лезвиями и инкрустированными рукоятками, флейты из дерева с металлическими вставками, талисманы из бумаги и нефрита располагались на столах, полках, кое-где лежали на полу.

Госпожа Пакпао, склонившись, подобрала с пола талисман – страницу белой бумаги, на которой красками из киновари были изящно выведены иероглифы, складывающиеся в оберег от тёмных сил.

– Этот талисман не выполнен в традиционной манере. Эта госпожа считает, что старейшине Сяоаю было по силам экспериментировать с защитными практиками и икусством создания оберегов.

– Так и есть, – кивнул Линь Чжан. – Уважаемый Линь Сяоай считался непревзойдённым мастером среди всех старейшин ордена. – После прибытия на Шиккеяму он также помогал в восстановлении Барьера Вумэня.

– Восстановлении? – спросил Танасягаси.

– Именно так. Безворотный Барьер изначально сотворили первые старейшины и главы Шикке Линь, когда орден вошёл в силу. В случае необходимости он покрывал всю вершину на три дня без возможности снять его до истечения срока. Но в силу некоторых обстоятельств он постоянно ломался.

– Обстоятельств? – смуглолицему наёмнику не пришлось изображать интерес. Вещи, поведанные Линь Чжаном, были крайне занимательны.

– Тёмная ци, – ответила вместо мальчика госпожа Пакпао, продолжавшая изучать зажатый кончиками указательного и большого пальцев талисман. – Господин бывший наниматель рассказывал, что на самой вершине обитают тёмные духи. Если даосы не смогли с ним разобраться, значит, они либо слишком сильны, но тогда бы их не получилось удержать от спуска на территорию ордена, либо они могут появиться на том же месте вновь.

– Госпожа остра умом, – сказал мальчик-даос с промелькнувшим уважением. – Всё так, как вы сказали. Орден Шикке Линь традиционно удерживает тёмные силы, обитающие издревле на этой горе. Несмотря на все усилия, се-ци всё равно влияет на работу Безворотного Барьера.

– Эта госпожа полагает, что из-за этого на вершине так готовятся к ночи Мёртвой Луны.

Обследованный вдоль и поперёк талисман мелькнул и пропал в просторном белом рукаве.

– В ночь Мёртвой Луны тёмным энергиям легче проникнуть в нашу реальность. Для нежити и духов это означает открытые ворота сюда, а для заклинателей, вставших на запретные пути совершенствования, это возможность сотворения самых сложных ритуалов. Не найти лучшего времени для ритуалов зла, чем ночь Мёртвой Луны.

– Нас преследует невероятная удача, – фыркнул Танасягаси. – Ни в какой другой день мы бы не оказались во владениях ордена утонувших в самомнении даосов без возможности его покинуть. Только в самый удачный. Давайте вернёмся к телу.

Только войдя внутрь жилища, госпожа в белых одеяниях постановила первым делом бегло осмотреть его полностью. Теперь же пришло время заняться детальным расследованием.

Самая важная деталь же ждала их в спальне.

Человеческое тело, чьё небрежно накинутое на тело ханьфу разметалось по полу. День назад уважаемый старейшина Линь Сяоай, красивый и мужественный, ныне сменил холодный нрав на трупный холод. Его лицо сохранило умиротворённый, спокойный облик, что было удивительно, учитывая, что сотворили с его телом.

Три больших, чёрных гвоздя с плоскими головками были на одинаковую длину вбиты в тело даоса. Вместе они образовывали незримую линию, начинавшуюся книзу тела и заканчивающуюся у переносицы.

– Стражники не дотрагивались до тела старейшины, – сказал Линь Чжан. Он выглядел слишком спокойно для мальчика юных лет, ставшего свидетелем картины ритуального убийства. – Место преступления осталось нетронутым.

Госпожа Пакпао опустилась на корточки. Со стороны это выглядело так, словно белый холмик из ткани стал чуточку ниже. Заинтересованный смуглолицый наёмник тоже наклонился, но красноречивым шипением своего напарницы был послан внимательно осматривать спальню.

Женщина в белом проверила местонахождения каждого из чёрных гвоздей.

Нижний располагался ниже пупка, примерно в четырёх пальцах от него. Средний – ниже груди, в районе солнечного сплетения. Последний проник в переносицу, должно быть, явившись причиной мгновенной смерти старейшины.

Каждый из поглощающих свет гвоздей был вбит на одну и ту же длину, так искусно, что крови выделилось совсем немного.

Это заставило изумрудные очи женщины принять выражение хмурого удивления.

– Эту госпожу что-то беспокоит? – участливо спросил Линь Чжан.

– Гвозди вбиты слишком идеально. Они ровно там, где и задумывались быть. Достигнуть такого можно только в том случае, если старейшина не двигался ни на цунь. При этом не видно ни следов от связывания, ни следов от заклинаний, способных парализовать жертву.

Старейшина Пакпао повернулась и посмотрела на маленький столик. Кроме уже замеченных принадлежностей для письма, на нем стоял также деревянный чабань с разложенными на нём предметами для чайной церемонии: чахай, чаху, чахэ и чаегуань. Гайвань, керамическая чаша для заваривания чая, одиноко стоял в углу.

– Может быть, первым забили верхний гвоздь? – участливо спросил Линь Чжан, невольно отвлекая женщину. Та покачала головой.

– Это было бы правильным решением, и всё же, если принимать во внимание версию, согласно которой перед смертью Линь Сяоай активировал Барьер Вумэня, это означает, что он был в сознании в тот момент, когда почувствовал опасность.

– Может быть, он активировал Безворотный Барьер раньше?

Изумрудные глаза женщины в белом выразили недовольство. Каким бы важным не был этот молодой даос снаружи, внутри он ещё был ребёнком, которому в пору носить только детское имя, а не воображать себя совершенствующимся бессмертным.

– Ложные окна.

Женщина и даос обернулись и посмотрели на смуглолицего наёмника, стоявшего напротив одного из двух располагавшихся в спальне окон.

Прямые рейки образовывали вместе узор из сцепленных квадратов, свободное пространство между ними было заклеено плотной белой бумагой. В том, рядом с которым стоял Танасягаси, чернела только что проделанная дыра. Мужчина указывал прямо на неё, на то, что скрывалось за ней.

Деревянная доска, точно повторяющая пропорции оконного проёма.

– С другой стороны точно такое же окно. Я видел, когда мы подходили, – сказал Танасягаси. – Но эта деревяшка мешает высмотреть, что происходит внутри. Линь Сяоай, видимо, очень не любил, когда за ним подсматривают. Ещё бы, так ворочаться во сне.

Смуглолицый мужчина кивнул в сторону кровати. Одеяло на ней, измятое до состояния тряпки, наполовину свалилось на пол. При взгляде на неё наёмника передёрнуло.

– А что с телом?

– Гвозди вбивались так, чтобы помешать правильному течению энергии ци. Они почти пронзили даньтяни, координационные точки, нижнюю, среднюю и верхнюю, – сказала Пакпао. – Но эта госпожа не может понять, почему тогда убийца не вонзил гвозди точно в них. Учитывая умение, с которым они были вбиты, это не может быть случайностью.

Танасягаси подошёл и склонился над телом. Его сосредоточенный взгляд, помедлив, задержался на белой груди. Он протянул руку и коснулся её ладонью.

– Этот наёмник что-то обнаружил? – спросила женщина в белом. В деле, касающемся ножей, мечей, луков и ран, она могла иногда признать, что её напарник оказывается иногда прав. Во всём остальном, в том числе заклинаниях, ритуалах, врачевании, переговорах госпожа Пакпао признавала первенство за собой.

Вместо ответа Танасягаси протянул к груди мертвеца вторую руку, напрягся... и раздвинул её, обнажив следы глубокого разреза.

– Кто-то вскрыл этого даоса, как свежую вишню. И очень умело. Даже странно.

Они втроём смотрели, как из открывшейся раны вытекли три струйки тёмной, ещё не свернувшейся крови.

Зачем делать подобное? Какой ритуал совершили с мёртвым старейшиной?

Поддавщись натитию, госпожа Пакпао схватила запястье Линь Чжана. Тот удивился, но не успел ничего сделать: женщина в белом почти тут же отпустила руку, вместо этого взявшись уже за тело Линь Сяоая. Она тщательно ощупала его руку, сосредоточившись.

– Они вырезали его золотое ядро, – серьёзно произнесла женщина. – Теперь эта госпожа знает, что здесь произошло. Ритуал Высечения Золотого Ядра. Убийца, кем бы он ни был, использовал чёрные гвозди, чтобы нарушить течение ци в организме старейшины. Он вбивал гвозди постепенно, управляя энергией внутри тела, и заставил золотое ядро кристаллизоваться в груди, после чего вырезал его.

– Золотое ядро могло исчезнуть и после смерти владельца по естественным причинам, – сказал Линь Чжан после короткой паузы. – В организме здорового заклинателя оно не является полноценным физическим объектом. Только сгустком энергии, накопленной им в процессе путешествия по дороге совершенствования.

Госпожа Пакпао кивнула.

– Верно. Но золотое ядро старейшины ордена, каким был Линь Сяоай, не может пропасть без следа за одну ночь. Этот человек был способен к экспериментам в области рисования талисманов. Для этого требуется выдающийся запас энергии. А это тело совершенно пусто. В нём меньше силы, чем в обычном человеке.

– И ты схватила руку маленького даоса, чтобы почувствовать его силу и сравнить? – спросил Танасягаси.

Господа Пакпао кивнула.

Они посмотрели друг на друга. Не сказав ни слова, обменялись взглядами, значащими чуть больше, чем обычные их перепалки. Линь Чжан, казавшийся потрясённым, смотрел на разрез на груди старейшины с неподдельным ужасом.

– В ночь Мёртвой Луны к Линь Сяоаю кто-то пришёл. И эта госпожа считает, что старейшина знал своего гостя. В пользу этого говорит чабань, приготовленный для чайной церемонии. На нём стоит только один гайвань, но это лишь говорит о том, что преступник хотел замести следы. Вполне вероятно, что он забрал с собой чашку, из которой пил Линь Сяоай и в которой мог быть яд, парализовавший жертву. Но на самом теле не видно следов борьбы. Яд подействовал мгновенно? Эта госпожа сомневается. Возможно, она что-то упускает. В какой-то момент этот даос оказался на кровати, с которой его стащили на пол. Он уже был парализован. Гость ушёл, а затем вернулся? Или же...

Шум, раздавшийся из мастерской, сбил госпожу Пакпао с мысли. Она поморщилась, это было легко понять по её глазам. Но в тот же момент смуглолицый наёмник, сорвавшийся с места, как пущенная из лука стрела, ворвался в мастерскую, едва не выбив дверь.

Он успел заметить тень человека, мелькнувшую меж столов и вещей, прежде, чем та, ловкой мышью юркнув в сторону, бросилась вон. Она использовала для побега ещё одну дверь, замаскированную под участок стены, мгновенно оказавшись снаружи дома.

Бросившийся за ней Танасягаси, чьи сузившиеся глаза демонстрировали охвативший его азарт охоты, не заметил преграды на своём пути. Деревянная дверь, покрашенная умело под побелённый камень, разлетелась в щепки, не выдержав напора крепкого и высокого юноши.

Успев заметить мелькнувшую сбоку тень, углублявшуюся в рощу, Танасягаси бросился за ней, не раздумывая.

Глава 5. «Бесстрашный бросок навстречу неизбежной победе».

Они петляли меж деревьев, и смуглолицый наёмник с неудовольствием отметил про себя, что неизвестный ничуть не уступает ему ни в скорости, ни в манёвренности. Танасягаси умело огибал препятствия, демонстрируя неожиданную для его роста ловкость. Но и при этом он постоянно сбивал ветки и вздымал перед собой комья земли, летящие во все стороны, когда брал особенно резкий поворот, следуя за своей добычей.

Та между тем, несмотря на кажущуюся растерянность, изящно скользила меж стволов и неровностей земли, увлекая наёмника в опасную игру. Несколько раз тот уже чуть не расшибся о дерево, едва успев затормозить, приложившись об него только плечом. Всё это дело взгляд Танасягаси всё яростнее. Он твёрдо был намерен поймать человека, и когда после деревьев они вылетели на пустующую поляну, не раздумывая, нырнул вперёд, метя в ноги.

Сцепившись, они повалились на землю и несколько секунд боролись прежде, чем более крупный Танасягаси взял верх. Он прижал соперника к земле, и только тогда сорвал с него капюшон, мешающий понять, кто перед ним.

Какое-то время они безмолвно смотрели друг на друга, тяжело дыша. Затем Танасягаси, сделав попытку что-то вспомнить, обратился к подмятому под себя человеку:

– Сынишка главы, это ты, что ли?

– Слезь с меня, мусорный наёмник! – процедил сквозь зубы Линь Чао, порядком запыхавшийся и уязвлённый. Его руки, прижатые к земле, напрягались, пытаясь вырваться, но хватка Танасягаси была железной.

– Как только расскажешь, что удумал искать тайно в доме своего учителя! – не остался в долгу смуглолицый юноша. – А может, это ты его убийца? Пришёл мешать честному расследованию?!

– Да как ты смеешь! – зашипел сын главы, но осёкся. Его лицо приняло смущённое выражение. – Всё вовсе не так. Я хотел помочь.

– Ну так бы и пришёл вместе с маленьким даосом. Нет, вздумалось поиграть в ниндзя и проникнуть в дом тайными тропами!

– Да не вам, грязные наёмники! Я хотел помочь учителю, а не вам!

Танасягаси фыркнул.

– Как? Помочь ему принять более удобную посмертную позу? Думаю, ему всё одно, пока в теле гвозди торчат.

Линь Чао покраснел от злости. Он собирался что-то процедить, но внезапно осёкся и замер.

Спустя мгновение это почувствовал и наёмник.

Они оказались глубоко меж деревьев, в самых далёких пространствах владений ордена на горе. Звуков суетящихся людей не было слышно ещё у дома старейшины Линь Сяоая, а здесь и подавно. Но не это настораживало.

Деревья стояли неподвижно, их листья застыли в воздухе, несмотря на лёгкий ветерок. Он ласкал кожу, едва ощущаясь, но вместе с тем мёртвая тишина как будто обволакивала их со всех сторон. Танасягаси был готов поклясться, что пока преследовал свою жертву, такого ощущения не было.

Он ещё раз оглядел участок пустого пространства перед ним, не обращая внимания на трепыхания прижатого к земле Линь Чао.

В петляниях меж деревьев горной рощи они оказались прямо у границы заброшенного сэкитэй. Бороздки на песке сада камней уже давно стёрлись, превратившись в хаотичные неровности. Поросшие мхом и потемневшие от времени валуны мрачно смотрели на незваных гостей. Располагавшаяся неподалёку постройка давно уже обвалилась. Крыша сложилась пополам, упав внутрь небольшого святилища. Всё производило вид крайнего запустения, и всё же наёмник заметил нечто необычное.

Неровные следы, хорошо отпечатавшиеся на поверхности песка. В них можно было разглядеть очертания человеческих ступней, но странных. Ни одному следу не доставало пальцев, а иногда и части пятки или её самой полностью.

– Слезь с меня! – простонал Линь Чао. Его взгляд был направлен на ближайший изогнутый валун. Его поверхность покрывали тёмные пятна засохшего и потрескавшегося мха.

Прежде, чем Танасягаси успел ответить, силуэт, до того прятавшийся с непросматриваемой стороны камня, отделившись от серой поверхности, бросился к ним.

Его движения казались смазанными и дёрганными, как у человека, не уевшего до конца овладеть своим телом.

Наёмник действовал инстинктивно. С грацией выпущенной их лука стрелы он врезался в приближавшуюся фигуру, отбросив её к валуну. Та пролетела назад и приложилась спиной о камень. Раздался хруст, и существо перекосило. Верхння половина туловища от головы до груди завалилась назад, но это не помешало нижней части вновь броситься к ним.

Танасягаси разглядел полуистлевшую одежду, иссохшуюся, мумифицированную плоть, клочья волос на голове и пустые глазницы. Он и раньше встречался с ожившими мертвецами, а кроме того, был свидетелем и исполнителем многих видов жестокости. Вид неуспокоенного трупа не вызывал у него ни отвращения, ни особенного интереса.

Встретив приближающуюся мумию, он выставил вперёд ногу и со всей силы ударил в истлевшее колено. То хрустнуло и податливо подалось назад, старые человеческие кости ломались, как куриные косточки в остром бульоне.

Не испытывающая боли нежить начала падать вперёд, и наёмник, схватив её за руку и пропустив перед собой, навалился всем своим весом на спину.

Мертвец упал в песок, сломанные нога и спина придавали ему вид сломанной марионетки, но каждая часть в независимости от своего состояния продолжала трепыхаться.

– С дороги! – грянул голос, и Танасягаси инстинктивно сместился со спины оживлённого тела на песок. Оказавшийся над ним Линь Чао с обнажённым цзянем опустил клинок вниз. Серебристое лезвие, пронзив высушенную плоть, как будто бы испепелило бушевавшую в ней тёмную ци. Мертвец тут же затих.

Смуглолицый наёмник, кряхтя, поднялся на ноги.

– Хороший, – сказал он, уважительно посмотрев на отливающий серебром цзянь.

– Лучший на всей горе Шикке Линь, – гордо ответил Линь Чао.

– Спорное заявление, – ладонь Танасягаси сама собой потянулась к прилаженным к поясу ножнам, но отдёрнулась, нащупав красную ленту. Он хотел сказать ещё что-то, но осёкся.

Отделяясь от других валунов, выкапываясь из песка, к ним приближались новые фигуры. Иссушённая кожа, скрип костей и скрежет чёрных зубов – живых мертвецов нельзя было спутать ни с чем другим.

– Сомневаюсь, что треклятые заклинатели простят мне обнажённый клинок на их треклятой горе.

Линь Чао покачал головой в почти извиняющейся манере, нахмурившись. Лицо наёмника сморщилось.

– Для парочки мименгви мне они и не понадобятся!

Оставшиеся в ножнах мечи оказались в его руках, и Линь Чао невольно поморщился, узнав в одном из них цуруги в дешёвых ножнах. Тот самый, с которым ему пришлось познакомиться слишком быстро.

– Я буду делать всю работу, а ты только отправляй мертвецов снова в ничто.

– Вот ещё! Чтобы сын главы прославленного ордена уступил наёмнику по имени Гомидоро! – поджатые губы Линь Чао воистину соответствовали его статусу.

Смуглолицый юноша хмыкнул, но ничего больше не сказал. Другой, завёрнутый в ткань клинок грел державшую ладонь даже через многочисленные слои и не самые плохие ножны.

Мертвецы беспорядочно набросились на них. Некоторые были иссушены настолько, что их тонкие ноги обламывались, стоило тем пуститься в бег. Даже самые крепкие мумии отлетали от малейшего толчка, оставляя за собой кусочки кожи и странную серую пыль. Наёмник не сразу сообразил, что это, но когда после очередного удара ему на нос опустились характерные комья, всё стало очевидно.

Пыль и каменное крошево. Покойники были покрыты ею с ног до головы, вместе с обрывками одежды и клочьями сохранившихся волос.

Расправиться с ними не составило труда. И пусть ножны наёмника и не могли их упокоить, силы удара хватало, чтобы разбивать головы и переламывать спины. После этого ожившие мертвецы продолжали шевелиться, но опасности для двух юношей больше не представляли. Неизменно завершающий удар серебристого лезвия приносил неуспокоенным долгожданное спокойствие.

Когда они закончили, на разворошённом песке скопилось не меньше шести изломанных тел.

Танасягаси, не стесняясь, громко и заразительно чихнул. Покрывавший его слой пыли взметнулся небольшим облачком, тут же осевшем на наёмнике вновь. Это заставило его чихнуть ещё раз.

Линь Чао придирчиво стряхивал серые комья со своей одежды. Закончив, он по-новому взглянул на нёмника.

– Неплохо сработано, Гомидоро.

– Надо же, – проворчал смуглолицый юноша. – Мусорное прозвище из уст такой большой шишки. Ещё и без издёвки.

Несмотря на желчь, было очевидно, что между обнажившими (или хотя бы попытавшимися) мечи на одной стороне стена изо льда превратилась из незыблемого бастиона в тающую перегородку. По крайней мере, со стороны юного даоса.

– Ты всё равно должен сказать, что удумал искать на месте преступления.

Поколебавшись, Линь Чао вместо ответа извлёк из рукава своего ханьфу талисман – простой листок бумаги, исчерченный иероглифами.

– На горе Шикке Линь сложно отследить тёмную ци. Она витает в воздухе и делает работу обнаруживающих талисманов почти бесполезной. Всё из-за концентрации проклятой энергии на вершине. Учитель искал способ отделить естественную тёмную ци от возможных следов тёмного заклинателя.

Адепт надорвал лист, и тот, закружившись в воздухе, осел на песок, сложившись в виде черепахи. Линь Чао наклонился и поднял её на раскрытой ладони. Изменённый талисман тут же пришёл в движение. Стоило даосу повернуть ладонь, и черепашка споро вертелась, каждый раз поворачиваясь головой в одном и том же направлении.

– Это что, сынань? – поднял бровь наёмник.

– Не знал, что мусорные наёмники сведущи в таких тонкостях, – сказал даос. – Да, принцип схожий. Но компас всегда указывает на север, а талисман показывает туда, где наблюдаются наиболее свежие следы тёмной ци. Учитель не успел закончить своё изобретение, к сожалению.

Линь Чао скривился, стараясь скрыть проступившие в уголках глаз слёзы. Смуглолицый наёмник проявил удивительные чудеса такта и только хмыкнул. А потом на его лице проступило понимание.

– Постой, это же чудо как хорошо! С помощью твоих бумажных черепах мы запросто найдём тёмного заклинателя!

– Они не действуют долго, – покачал головой Линь Чао. – Я пришёл в дом учителя, чтобы талисман смог почувствовать тёмную ци и указать направление, где искать убийцу. Он привёл сюда, а из-за тебя я выронил его из рук и он сгорел, и мне пришлось использовать новый!

– Это за то, что не предупредил! – в ответ огрызнулся Танасягаси. – В теле твоего учителя ещё торчат чёрные гвозди. Уверен, в них достаточно тёмной энергии. Так что же твой бумажный черепаший суп тебя сюда повёл?

– Мусорные наёмники действительно не отличаются умом! – не остался в долгу молодой даос. – В доме учителя мои талисманы почувствовали тёмную ци, и указали направление, где она была схожей! Этот ученик более не считает нужным продолжать этот разговор!

Развернувшись к наёмнику спиной, Линь Чао начал идти, стараясь следовать направлению, которое задавала бумажная черепаха у него на ладони. Зарычав, Танасягаси последовал за ним.

Они прошли весь заброшенный сад камней и ступили на порог чахлого деревянного строения, чьи стены, казалось, были готовы рухнуть в разные стороны в любую секунду. Линь Чао первым перешагнул порог арки входа, оказавшись в единственном помещении. Большую его часть занимала обрушившаяся крыша, но кое-где был виден пол и чернеющие в нём провалы.

Стоило Линь Чао подойти к одному из них, и черепаха, издав звук, похожий на шуршание бумаги, коротко вспыхнула и сгорела в его ладони.

Молодой даос остановился, разглядывая дыру в полу. Она была достаточно большой, чтобы через неё мог протиснуться очень худой человек, и достаточно тёмной, чтобы таить за собой глубокую яму. Линь Чао застыл в нерешительности, но тут наёмник, вздохнув, опустился на колени и сгорбив спину, запустил в провал руку. Прежде, чем сын главы успел произнести хоть слово, она ушла в яму по локоть, а после скрылась полностью.

Танасягаси принялся деловито щупать, и первым, что он почувствовал, стал холод камня. Наёмнику удалось определить очертания предмета, прямые и гладкие, и стало понятно, что его рука наткнулась на прямоугольный гроб. Верхняя плита отсутствовала, внутри было пусто, если не считать некого предмета, завёрнутого в тряпицу. Нащупав ткань кончиком безымянного пальца, Танасягаси проявил немало сноровки, чтобы вытащить его на свет.

Он вытащил руку, белую от пыли и каменной крошки, и вместе с ней на уцелевший пол упал свёрток. Ткань развернулась, и спрятанная в ней вещь выпала наружу.

Ею оказался кинжал. Узкий, почти прямой клинок примерно пяти цуней длины был совершенно чист, несмотря на то, что хранящая его тряпица вся приобрела серый цвет. Он казался настолько острым, создавалось впечатление, что можно порезаться, просто задержав на нём взгляд. Рукоятка представляла не меньший интерес. То, что можно было принять за смолу или нефрит, было стеклом, отливающим зелёным. Внутри него, спрятанная в глубине, алела недвижимая красная капля.

– Это оно, – произнёс Линь Чао утратившим силу голосом. Ноги даоса задрожали, и чтобы не упасть, ему пришлось облокотиться об одну из покосившихся стен. – Источник тёмной ци, которую почувствовал талисман. Орудие, которым убили учителя.

Танасягаси не пытался возражать. Какой шанс того, что на горе Шиккеяма может оказаться несколько клинков, с первого взгляда абсолютно точно являющихся проклятыми? На самом деле, не такой уж и маленький. Даосы, как вороны, с удовольствием тащат к себе в гнёзда любые артефакты, и чем кровавее, тем лучше. Но говорить это сейчас ученику, пережвающему смерть учителя? В любой другой момент наёмник принял бы такую возможность за дар богов. Но не сейчас, когда Линь Чао ещё может быть полезным.

– Мы можем использовать твой бумажный черепаховый суп, чтобы найти убийцу, – торжественно сказал Танасягаси. – Всего-то выгонем всех совершенствующихся козлов на улицу и используем талисман. Тот укажет прямо на тёмного заклинателя!

– Считаешь, я не задумывался об этом? – огрызнулся Линь Чао. Его речь утратила всякие подобия манер, а голос дрожал, готовый тут же сорваться на рыдания в любой момент времени. – Остался только один талисман, и чтобы он указал на убийцу, нужно, чтобы от него исходил такой же мощный поток тёмной энергии, как от гвоздей или этого кинжала!

– Похож на сахён, – заметил Танасяагси, для которого не было занятия интереснее, чем узнавать, запоминать и сравнивать разные виды оружия.

– Мне плевать, на что это похоже! – закричал Линь Чао и упал на колени. Всё его тело затряслось от рыданий. Сын главы ордена впал в истерику, враз утратив своё достоинство уважаемого совершенствующегося даоса. Слёзы лились двумя ручьями, оставляя на пыльном полу заметные следы-точки.

У смуглолицего юноши не было ни умения, ни желания мешать, а поэтому он сосредоточился на том, что получалось у него лучше всего.

На ощупь выуженный из подполья сахён оказался холодным и неприятным. Наёмник, прозывающий сам себя Гомидоро, за свою жизнь держал в руках множество оружия. Что-то было ни чем иным, как хламом. Орудием земледелия грязного но, схваченным на скорую руку, чтобы защитить себя. Что-то – способным хоть на что-то клинком, сделанным из дрянного железа кузнецом-неумехой. А ещё что-то он предпочитал не использовать настолько долго, насколько было возможно.

Таинственный мастер, сделавший этот сахён, выполнил его с пугающей педантичностью и завораживающей точностью. Лезвие поражало своей симметричностью, а рукоятка слишком удобно разместилась в руке. Зажатый в ладони, этот кинжал казался продолжением руки. Привычный к оружию Танасягаси никогда не чувствовал такой лёгкости – только пристальный взгляд на сахён убеждал наёмника в том, что он держит его в руке.

Может быть, клинок был проклят, и в скором времени ладони, руки и лицо Гомидоро покроются язвами и оспинами? Вполне возможно, но в таких случаях смуглолицый наёмник предпочитал полагаться на внутренне чутьё. От сахёна веяло холодом и чем-то мерзким, должно быть, тёмной ци. Но сам по себе он был не больше, чем орудием зла, без злой руки не способным к причинению вреда.

Только если...

В голове Танасягаси зародилась догадка, которую он тут же принялся превращать в доказанное знание.

Наконец-то закончивший рыдать Линь Чао обнаружил, что наёмник ползает по остаткам пола, засовывая руки в дыры и стараясь что-то нащупать.

– Что ты делаешь? – спросил даос, украдкой утирая слёзы рукавом своего запачкавшегося ханьфу.

– А, пришёл в себя? – вопросом на вопрос ответил Танасягаси. Схватившись за одну из подгнивших досок пола, он без труда оторвал её и отбросил в сторону. – Отлично. Без твоего скулежа стало куда проще сосредоточиться.

– Да как ты... – задохнулся от негодования Линь Чао, но наёмник бесцеремонно прервал его, указав рукой в только что образовавшееся отверстие в полу. Оно оставалось тёмным, и всё же несколько лучей света смогли проникнуть вглубь.

Некоторое время даос просто смотрел, а после поднял взгляд на Танасягаси. Его покрасневшие глаза ещё хранили отголоски боли, но кроме них сын главы клана очень быстро обрёл сосредоточенный вид.

– Ожившие мертвецы не с ничего внезапно появились рядом с кинжалом, у которого такая мощная тёмная энергия, что привела тебя сюда. Думаю, она-то и заставила их покинуть свои гробы и разлечься по валунам. Остаётся, правда, ещё один вопрос.

Смуглолицый наёмник внимательно посмотрел на сына главы клана Шикке Линь.

– Что каменные гробы делают под полом заброшенного сэкитэй?

Глава 6. «Искусный должен изображать неумелость».

Стоило Танасягаси броситься в погоню, Линь Чжан кинулся было за ним, но увидев, что госпожа Пакпао не сдвинулась в места, также остановился.

– Госпожа не желает помогать своему спутнику?

– Даже поспешив, она прибудет к месту битвы позднее, чем последний из падальщиков, – пожала плечами женщина. – Помимо того, эта госпожа не сомневается в своём напарнике. Если бы его хотя бы раз в несколько выигранных сражений посещала умная мысль, он уже был бы владыкой провинции.

Она подошла к сломанным доскам, оставшимся от тайной двери, и внимательно их изучила.

– Сосредоточимся на работе, к которой у этой госпожи больше лежит сердце. Кем бы ни был загадочный посетитель, он знал о том, что в мастерскую можно проникнуть так, через спрятанный проход. Каким большим может быть круг лиц, обладающий подобным знанием о секрете мастерской уважаемого почившего старейшины?

Молодой даос промолчал, и высказанный вопрос растворился в воздухе. Женщина в белых одеждах и не ожидала ответа, а потому, ещё раз взглянув на обломки, предпочла возвратиться в спальню.

– Не мог бы уважаемый выдающийся ученик рассказать ещё раз, как было обнаружено тело?

Линь Чжан кивнул.

– Эту историю я услышал из третьих уст. Рано утром, после ночи Мёртвой Луны, первый отряд стражи, начавший патрулировать территорию ордена, проходил не так далеко отсюда. Вдруг к ним навстречу выскочил ученик старейшины Линь Сяоая, Линь Бяо. Сказал только, что решил проведать учителя, и обнаружил того мёртвым. Стража последовала за ним в этот дом, и убедилась в правдивости его слов. То, что случилось после, вам известно.

– И очевидно, что стража не могла оставить место преступления без охраны? – спросила госпожа Пакпао. Прежде, чем мальчик успел ответить, она уже направлялась к выходу. Возможно, годы странствий с ведущим постоянную борьбу с манерами наёмником оставили свой след.

Двое стражей в синей броне оставались на своём посту. Один из них, тот, что был помоложе, спросил, нахмурив брови:

– Мы слышали шум со стороны мастерской. Что-то произошло?

– Нет, – беззаботно уверила его госпожа Пакпао. Её серьёзный голос при разговоре со стражником стал кокетливым и почти легкомысленным. – Мы здесь ни по этому поводу, уважаемые. Этой госпоже только хотелось узнать, не менялась ли охрана дома старейшины с того самого момента, как была выставлена.

– Мы стоим здесь с самого утра, – кивнул второй стражник. Он смотрел на женщину с большим недоверием и вечно хмурил густые брови.

– Должно быть, уважаемым стражникам так доверяют, что решили назначить их единственными охранниками столь важного места! – пропела Пакпао. Молодой приосанился, но на второго её ужимки не произвели никакого впечатления.

– Эта госпожа только хотела бы узнать, не были ли эти доблестные и мужественные люди также в том отряде, что наткнулся на бедного ученика Линь Бяо.

– Он влетел прямо в нас, – принялся с удовольствием рассказывать молодой стражник. Его товарищ возвёл очи к небу. – Весь в поту, измятый, как будто только что из постели выскочил. Двух слов сказать не мог. Едва промямлил что-то про учителя, а после чуть не лишился чувств. Ну мы и решили проверить. Почивший старейшина Сяоай мастер творения защитных оберегов, весь орден в ночь Мёртвой Луны ими только и пользуется. Мы подходим, а у него на стенах ни одного талисмана, да дверь нараспашку. А в спальне... – на этом моменте весь задор стражника как рукой сняло. Он вздрогнул и с видимым усилием подавил дрожь в ногах. – Вы сами видели.

– Большое спасибо! – улыбнулась одними только изумрудными очами женщина. – Эта госпожа не смеет более прерывать бдение столь мужественных стражей.

Она поклонилась и тут же вернулась в дом. Её игривость слетела и испарилась, убранная до нужной поры, как маска театрального актёра.

– Эта госпожа считает, что на данном этапе им больше нет нужды продолжать расследование здесь.

– Вы собираетесь начать поиски своего спутника? – участливо спросил Линь Чжан.

– И ей очень пригодилась бы помощь уважаемого даоса, – серьёзно сказала госпожа Пакпао. – Если бы он смог найти следы, по которым можно было бы понять, куда он направился...

Линь Чжан кивнул и ушёл в мастерскую, намереваясь выйти через теперь уж и не такой тайный проход. Женщина в белых одеждах не спешила к нему присоединиться.

Вместо этого она склонилась над распластавшимся на полу телом старейшины. Странное дело, но на прекрасном лице Линь Сяоая не видно было ни следа присущих мёртвым признаков разложения. Его лицо оставалось странно сосредоточенным, застывшим в маске напряжения.

– Мы не успели достойно познакомиться при жизни, уважаемый старейшина, – серьёзно проговорила госпожа. – Позвольте узнать о вас больше в смерти.

Она никогда не использовала эту способность без особой нужды. Не только потому что плата за неё бралась вперёд, но и из-за того, что полученный результат зачастую того не стоил.

Она посмотрела на старейшину Линь Сяоая. Его тело, лишённое ци, как тыква-горлянка с вытекшим из неё эликсиром бессмертия, казалось сломанной марионеткой. Разметавшиеся длинные чёрные волосы обрамляли красивое молодое лицо. Госпожа Пакпао слегка зарделась, случайно подумав о том, каким оно могло быть на ощупь. Мягким и тёплым, полным жизни, красоты и мудрости.

Она опустила руку, и длинные ногти её указательного и среднего пальцев, коснувшись холодной щеки, поднялись выше, к глазам. Женщина в белом приподняла опущенные веки и увидела их, бессмысленно смотрящих вверх.

Расширенные зрачки смотрели в потолок. Они не могли больше увидеть ничего нового. Но всё ещё хранили память о старом.

И она заставила их показать ей.

Зрачки сузились, а после... обратились к ней

Госпожа Пакпао постаралась расслабиться, но этого оказалось недостаточно.

Она не увидела воспоминаний. Только образы, обрывки чувств и мыслей.

Гаснущий свет. Утка-мандаринка, чистящая перёшки на пороге белого дома. Вкус горячего душистого чая, жар, смущение и стыд. Темнота.

Два волка, склонившихся над светящейся жёлтой жемчужиной. Боль, боль, боль, три пульсирующих красных змеи, оплетающих жемчужину. Гаснущий свет. Красные змеи, становящиеся медными. Боль. Горящий заяц, взмывающий в небеса. Боль. Боль. Боль.

Она очнулась, сжимая между пальцев шляпку одного из чёрных гвоздей, самого верхнего, вбитого в переносицу. Не боль ещё оставалась в её теле, пронзая голову, грудь и уходя ниже. Даже её утихающие отголоски были достаточно болезненны, заставляя дрожать всем телом.

Видения длились не более вздоха, но за это время она успела вытащить гвоздь почти полностью. Его чёрный, холодный верх контрастировал с нижней частью, покрывшейся запёкшейся кровью.

Присмотревшись, госпожа Пакпао отмела последнее предположение. Это была не кровь. Материал гвоздя сам стал медным, пятна ржавчины полностью закрыли изначальный цвет.

Обнаружив несколько сломанных веток и примятую траву, которые явно указывали на то, что погоня продолжилась в этом направлении, Линь Чжан вернулся в дом старейшины.

Он обнаружил женщину в белом рядом с деревянным чабанем, изучавшей одинокую чашку. Она принюхивалась к остаткам некогда бывшего в ней содержимого.

– Этот даос выполнил задание, – сказал Линь Чжан несколько нетерпеливо. – И готов показать его госпоже.

– А, да, прошу прощения за задержку, – ответила, встрепенувшись, госпожа Пакпао. – Я забылась, гадая о том, был ли в гайване яд. Но ничего необычного в остатках чая нет. Возможно, моя теория верна, и преступник забрал с собой чашу, из которой пил старейшина.

Молодой даос кивнул. Женщина в белом ещё раз посмотрела на продырявленное своим напарником фальшивое окно.

– Интересно, чем руководился уважаемый Линь Сяоай, решивший укрыть свою спальню от любопытных глаз таким способом? Насколько можно судить, прочие окна в доме настоящие.

– Это сложный вопрос, – уклончиво ответил Линь Чжан. – Старейшина никогда не вступал в близкие отношения такого рода. Никто и никогда в ордене не заставал его за подобным. Многие решили, что физическая и духовная чистота является частью его даосских практик.

– К тому же, насколько эта госпожа может судить, почти все представители ордена носят одно и то родовое имя.

– Это так, но оно вовсе не означает кровное родство. Такова традиция, и все адепты, которых сочли достойными для вступления, обязаны брать это имя. Это не распространяется только на слуг. Считается, что данная традиция ещё сильнее укрепляет верность адептов ордена Шикке Линь.

– И вас это устраивает? – спросила госпожа Пакпао. От неё не укрылось злость, вспыхнувшая на лице юного даоса.

– Этот даос лишь жалеет о том, что своими заслугами и благими начинаниями не сможет принести славу своего роду, – ответил с взрослой горечью Линь Чжан. – Что бы он ни сделал, он останется Линь Чжаном, разделяющим известность со своим орденом.

– Разве это плохо?

– Дерево может вырасти до 10 тысяч чи в высоту, но его листья всегда падают к корням.

Линь Чжан замолчал, давая понять, что не хочет продолжать разговор.

Они не успели отойти от дома старейшины достаточно далеко, когда услышали бодрый оклик.

Смуглолицый наёмник, подняв руку, приближался к ним, таща за собой сына главы ордена и некую тряпицу, совсем не подходящую богато одетому Линь Чао.

– Ты не поверишь! – сходу заявил Танасягаси. Всё его естество выражало злорадную радость. Он наскоро, но не скупясь на язвительные подробности, пересказал госпоже Пакпао всё, что с ним приключилось.

– Целый проклятый сад камней в самом центре вычурного ордена даосских поедателей ртути! – Наёмник улыбался во весь рот и представлял прямую противоположность наследнику главы ордена. Тот был нем и сер, и казалось, съел что-то настолько кислое, что оно скривило всё его лицо в одну сторону. – А ещё вот это.

Он бережно развернул тряпицу и показал спутнице кинжал. При его виде Линь Чжан стал белым, как снег. Он вопросительно посмотрел на Линь Чао, и тот молча кивнул.

Взяв стеклянную рукоятку в руку, женщина в белых одеждах уже знала, что почувствует. Красная капля под полупрозрачным зелёным покровом на мгновение превратилась в змеиный глаз с узким зрачком. Госпожа легонько тряхнула головой, отгоняя наваждение.

Танасягаси казался счастливым, и ей было несколько неприятно его разочаровывать.

– Это не доказывает нашу невиновность, – она вернула кинжал обратно в тряпицу. – Мы изучили место, нашли орудие, которым был совершён ритуал Высечения Золотого Ядра. И ничего из этого не доказывает, что не мы убили старейшину.

– Мусорный наёмник нашёл кинжал, следуя за мной, – подал голос Линь Чао. – Если бы я не привёл его к заброшенному сэкитэй, орудие убийства осталось бы там.

– Это никак не оправдывает нас, – отрицательно покачала головой госпожа Пакпао. – Он мог спрятать его после убийства, а талисманы уважаемого даоса помогли найти кинжал. Возможно, если бы этот наёмник был убийцей, он попытался бы напасть на отвлечённого господина даоса. Но то, что он этого не сделал, не доказывает, что он невиновен.

– Но ведь против вас нет никаких доказательств!

– Эти наёмники изначально виновны в том, что оказались на территории ордена Шикке Линь, – медленно, как ребёнку, ответила женщина. – Мы останемся главными подозреваемыми до тех пор, пока не отыщем доказательства, которые нельзя будет не принять.

– И всё же вы делаете всё возможное, – вмешался Линь Чжан. – Я не могу сказать, что вы скрываете улики или игнорируете факты. Этот даос будет на вашей стороне.

Линь Чао молчал, но его серое лицо преобразилось, раскрасившись решимостью.

Они вернулись в дом старейшины и ещё раз его смотрели, тщась найти новые подсказки. Но ничего интересного их не ждало. Начинало смеркаться, и явившиеся сменить прошлую стражу люди в синих доспехах сообщили, что до наступления ночи преступники должны оказаться в месте, которое им определили.

Распрощавшись с Линь Чао и Линь Чжаном и вручив им кинжал, наёмники в сопровождении стражи были направлены в свою темницу.

– Удивительно, что она у них есть, – сказал Танасягаси, силясь найти место, где смог бы выпрямиться. – Я думал, если орден захватывает кого-то в плен, то устраивают его в месте для медитации где-нибудь на холодной вершине. Или в пещере глубоко под землёй.

– Показная честь сковывает даосов сильнее, чем возможные путы, – госпожу Пакпао отсутствие места не смущало. В силу своей миниатюрности она бы уместилась в корзине для переноски риса. – Но нам ничего не помешало бы сбежать, кроме Барьера Вумэня.

– Мы могли бы сбежать и прятаться, пока он не исчезнет сам через три дня.

Расположившись диагонально, Танасягаси наконец-то смог вытянуть ноги. Пещера, вырубленная в скале, была бы мала и ему одному. В ней не было ничего, кроме света, пробивающегося сквозь деревянную решётку, расположенную сверху. Пытаясь стоять прямо, смуглолицый юноша постоянно задевал её головой.

– Игрой в слепую рыбу мы добились бы только признания своей вины. Никто не сможет прятаться от целого ордена даосов, находясь на их территории.

– Никто не говорил про прятки, – обиженный Танасягаси сполз на пол.

– Оружие этого неблагоразумного наёмника не появится магическим образом у него в руках, – съязвила Пакпао.

Смуглолицый наёмник что-то нечленораздельно выругался, сложив руки на груди.

– Что мы будем делать? – спросил он хмуро.

– Я не знаю, – ответила госпожа Пакпао.

Они сидели молча, пока последний луч света, проникавший через решётку, почти не исчез. В последнее время им не слишком везло. Опасность казалась как никогда реальной. Она сладко мурлыкала, как демонический кот сяньли, готовясь отобедать их жизненной энергией и самой жизнью.

Жизнь наёмника трудна, и всё же реальный меч у шеи лучше того, у которого нет даже физического воплощения.

– Ты хорошо справилась, – глухо сказал смуглолицый наёмник. Женщина обратила на него свои изумрудные очи, но голова Танасягаси была повёрнута в сторону. – Для того, кто ни разу не расследовал убийство.

– Да, – ответила госпожа Пакпао. – Но это не так. Однажды я уже занималась подобным.

– Да ну?! – повернул голову юноша. – Когда это?!

– Очень давно. До нашей первой встречи и даже до того, как эта госпожа стала браться за любую работу, стоящую денег.

Она замолчала и некоторое время просидела без движения. Её спокойствие и непоколебимость резко контрастировали с поведением напарника. Тот также молчал, но исходившее от него напряжение заполняло пещеру тяжёлым духом любопытства.

Это не могло длиться вечно, и когда естественный вопрос должен был сорваться с его уст, последний отголосок света сверху закрыла тень.

– Расскажите мне всё.

Мягкий голос, за которым скрывалась внутренняя сила, заставил их поднять головы. Тёмная фигура на фоне уходящего в небытие заката, и ничего больше. Различимым был только голос, спокойный и царственный.

– Вот ещё, – хмыкнул Танасягаси. – Мелкий ученик и сын главы должны были справиться с этим и без нас. Мы всё ещё тут, а значит, от них не было никакого толка.

– У вас есть выбор. Остаться в заточении и быть казнёнными после того, как рассеется Безворотный Барьер. Или сломать решётки и подняться на вершину, чтобы найти зверя байцзе и доказать свою невиновность.

– Как убийство волшебного животного нам поможет, – фыркнул Танасягаси. – Лучше уж перед смертью я разорву глотку первому поедателю золота, который встанет с гуань дао у моей шеи.

– Помолчи, – цыкнула на него госпожа Пакпао. Она обратилась к голосу сверху, прилагая немалую учтивость:

– Эта госпожа расскажет всё, что знает, но перед этим она со всем уважением просит право задать несколько вопросов.

– В этом праве вам отказано, – мягкость сменилась холодом. – Если вы не можете понять, что вам предлагают, по уже сказанному, то, возможно, ваша полезность была сильно преувеличена.

– Да плевать нам на этого байзе, слышишь? – Смуглолицый наёмник подался выпрямился и со всей силы врезался в деревянную решётку.

– Возможно, его иное другое имя расскажет вам больше. Кутабэ.

Танасягаси уже готов был сорваться, но заметив взгляд зелёных очей, только тихо выругался, потирая выскочившую на макушке шишку.

– Вы сказали кутабэ, верно? Существо, способное предвидеть и предсказывать? – сосредоточенно спросила госпожа Пакпао.

– Верно.

– Об этом говорил ученик старейшины Линь Сяоая, когда мы поднимались на Шиккеяму, – женщина едва не хлопнула себя ладонью по лицу. – Уважаемый Линь Сяоай победил мифического зверя и привёл на гору, где тот живёт до сих пор.

– Верно, – повторил голос. – Предсказатель несчастий живёт на вершине, куда его привёл старейшина. Он не желал, чтобы даром предвидения мог воспользоваться любой, достойный того или нет. Поэтому сделал так, чтобы путь к байцзе мог осилить только достойный.

– Анчхери, тёмные духи горных вершин, – вспомнила госпожа Пакпао слова монаха Фасяня.

– Чтобы добраться до него, придётся пройти через их логово. А теперь, – в голосе прорезались токи недовольства. – Расскажите мне всё, что вам удалось узнать.

Рассказ госпожи Пакпао не занял много времени. Она поведала фигуре всё, что рассказал молодому Линь Чжану, достаточно подробно, чтобы не казалось, будто бы что-то было утаено. Женщина решила, что неизвестная фигура довольна, ведь та не задала ни одного уточняющего вопроса.

К тому моменту, когда рассказ был закончен, пещеру покинул последний свет, а потому об исчезновении таинственного гостя они узнали только тогда, когда молчание затянулось.

– Побери его все демоны Диюя! – громко выругался Танасягаси и, снова попытавшись выпрямиться, врезался головой в деревянную решётку. В отличие от первого раза та, поддавшись, отскочила вверх.

Удивлённый наёмник поднял руку и сдвинул её. Без сопротивления решётка упала на щемлю над ними.

Выбраться из пещеры не составило труда. Высокий Танасягаси помог подняться женщине в белом, а после легко выбрался сам. На вершине скалы не было видно ни их таинственного посетителя, ни стражи.

Не обменявшись ни единым словом, получившие шанс наёмники уже знали, что им делать.

Глава 7. «Неприступная вершина горы открывает вид на вселенскую лёгкость».

Они не желали попадаться на глаза никому, и всё же, заприметив недалеко от скалы малое деревянное строение, Гомидоро направился прямо к нему.

Увещевания напарницы его совсем не трогали, и, подкравшись поближе, смуглолицый наёмник заглянул в единственное окно.

Сквозь переплёт, пересекаемый посередине, снизу и сверху прямыми рейками, Танасягаси увидел простую караульную. Два стражника в синих доспехах крепко спали, обмякнув на простых деревянных стульях и привалившись к покосившему столу. На нём меж двух пустых чаш стояла изящная керамическая бутыль.

Удовлетворённо хмыкнув, Танасягаси вошёл в караульную через незапертую дверь.

– Эта госпожа восхищена ужасом, которое вызывает у неё беспредельная глупость этого наёмника, – прошипела изумрудноокая женщина, показываясь в дверном проёме, но не решаясь зайти.

– Риск того стоил, – ответил довольный, как сытый тигр, смуглолицый юноша. – Посмотри на них! Кто-то выложил немалую сумму за такое хорошее байцзю, и теперь прославленная стража спит без задних ног.

Выскользнув из караульной, он показал напарнице зажатые в руках ножны. Госпожа Пакпао вынуждена была согласиться, что с родным оружием в руках у них было больше шансов на успех в предстоящем деле.

Её самую главную ценность, походную сумку, в которой хранилось множество полезных вещей, отобрали ещё прошлым утром. Но просторное белое одеяние хранило множество потайных карманов и отделений, и беззащитной она себя не чувствовала.

Старательно петляя и прячась, обходя отряды стражи, слуг и запозднившихся даосов, наёмники проскользнули к пагоде, с которой всё началось. Госпожа Пакпао указывала дорогу, а её напарник бездумно следовал. Остановившись у простого бедного дома, ставшего их жилищем в первую ночь на горе, он спросил:

– Может быть, оповестим господина монаха? Утром он был на нашей стороне, и может, остался на ней и сейчас.

– Эта госпожа думает, что уважаемый Фасянь уже закончил все приготовления и поднялся на гору. Мы можем встретиться с ним там. Если же он уже спустился, не стоит его подставлять. К кому первому пойдут даосы, узнав о побеге пленников?

Приняв точку зрения госпожи, они также незаметно ускользнули прочь, оставив нетронутым жилище монахов. Их недолгое пребывание заметила лишь старая метла, брошенная и забытая.

Руководствуясь воспоминаниями и следуя призыву знакомого тревожного гула, они очутились у покрытой защитными талисманами арки. Её зловещая аура ничуть не изменилась, а количество листков с защитными знаками, казалось, только возросло.

Подойдя поближе, госпожа Пакпао постаралась раздвинуть их, чтобы посмотреть на голый материал, из которого было сделано основание. К удивлению, её сил не хватило, и смуглолицый наёмник, чертыхнувшись, приложил к затее и свои силы.

Под несколькими слоями белой бумаги обнаружились слои старой и пожелтевшей. За ними скрывались талисманы, настолько древние, что очертания символов на них скорее угадывались, чем читались. Тем не менее, изумрудные глаза женщины расширились от удивления.

– Иероглифы совсем не похожи на знаки защиты. Они не препятствуют тёмной ци. Они её приманивают. Эта госпожа не берётся судить, но это пайлоу не только блокирует путь духам с горы, но и позволяет тёмной энергии с территории ордена утекать на вершину.

– Тайны честолюбивых лжецов и поедателей нефрита, – фыркнул Танасягаси. – Мне совсем нет дела до того, какие секреты они прячут. Если это не связано со смертью их старейшины, пусть подавятся.

– Это может быть полезно, – заметила госпожа Пакпао. Она старалась смотреть свысока, но в отношении её исключительно высокого напарника с такой же исключительной неспособностью к размышлениям это было невероятно сложно. – Монах-шакьямунист готовился к восхождению целый день.

– Предлагаешь остаться и попеть сутры? У нас нет времени даже на что-то полезное, что уж говорить о приобщении к учению.

– Этой госпоже вовсе не нравится, как мудро этот наёмник излагает свою глупость, – пробурчала женщина, но никаких дельных возражений она придумать не смогла.

Приготовления монаха определённо в том числе были связаны с его верой и правильным исполнением её ритуалов. Но ввиду предупреждений и ощущения опасности не оставалось сомнений, что путешествие к вершине горы и в лучший момент потребовало бы тщательной подготовки.

Едва очутившись с другой стороны защитной арки, госпожа Пакпао тут же почувствовала изменения в окружающем мире. Зловещий гул, происходивший от шелеста листков талисманов, стал глуше. Он потускнел и стал доноситься как будто издалека. Спокойствия при этом отнюдь не прибавилось. Наоборот, зловещая атмосфера лишь загустела, заставляя всю спину покрыться гусиной кожей.

Танасягаси не подал вида, но она чувствовала, что и он ощутил изменения. Его руки сильнее сжали рукоять цуруги, и недолго думая, наёмник вытащил их из ножен, сорвав красную ленту.

– Пусть хоть взвоют от бешенства, – процедил смуглолицый юноша, имея в виду даосов. – Но без острой стали в руках я чувствую себя козлом в шкуре тигра.

Не так давно госпожа пожурила бы напарника за такой поступок. Им ведь придётся возвращаться обратно, и как объяснишь адептам ордена Шикке Линь, почему их оружие обнажено на территории даосов? Но сейчас она и сама не отказалась бы от чханпогыма в руках, при том, что совсем не умела им пользоваться.

– Духи не бояться обычной стали, – заметила она без свойственной для себя язвительности. – Тебе стоит держать наготове свой второй меч.

Её напарник кивнул, не проявив естественной для себя грубости.

Приготовившись физически и морально, они ступили на тропу, вилявшую меж неприветливых тёмных деревьев, запримеченных ими ранее. От долгого взаимодействия тёмной ци они посерели и покрылись пятнами, искривились кронами и ветвями и стали похожи на зловещие руки, протянутые в сторону неудачливых путников. Это предположение не казалось беспочвенным приукрашиванием. То и дело без видимой причины деревья вздрагивали, шелестели редкой листвой и медленно тянулись изломанными сучьями к тропе. Пройдя не больше двух десятов шагов, наёмники уже не видели защитной арки. Тропа за ними как будто исчезла, пропала, разорванная в клочья зловещими порождениями се-ци.

Не имея другого пути, они шли по тропе, неуклонно забирающей вверх. Специально сбавив шаг, Танасягаси шёл чуть впереди, готовый принять опасность первым. Ему уже пришлось несколько раз срубать особо рьяно тянувшиеся к ним искривлённые сучья, но он не сомневался, что впереди их ждёт ещё большая опасность. Монстры-деревья были медлительны, они представляли угрозу только слабым и зазевавшимся. Но то, что обитало в этой пропитанной тёмной энергией роще, могло быть куда как смертоноснее.

– Ты слышишь? – спросил обеспокоенно Танасягаси. Он со всей силы старался скрыть охватившую его дрожь. Любой враг, каким бы страшным он ни был, будь из плоти и крови, не стал бы для наёмника проблемой. Но пробирающий до костей холод сковывал сильнее безумной ярости. Казалось, что проклятая вершина горы уже победила, и медленно переваривает попавших в её сети глупцов.

– Не подавай виду и не смотри в их сторону, – предупредила вместо ответа госпожа Пакпао. Из просторных рукавов она выудила палочку благовоний и трут. Дхуп легко зажёгся, и вскоре наёмников окутали пары терпкого ароматичеcкого дыма. Дышать в нём, несмотря на едкий запах, было проще.

Напев меж тем становился всё ближе. Он раздавался то с одной стороны тропы, то с другой, а иногда и в нескольких местах одновременно.

Твердящий его голос был не стар и не молод, не красив и не ужасен. Он не мог принадлежать ни живому существу, ни одному из существ. Скорее, целый сонм обеспокоенных духов взялся петь, почти сливаясь в единый поток потусторонней речи.

«Белая извёстка – мои погребальные одежды,

Красный кирпич – мой каменный гроб.

Под твоими ногами, под твоими руками,

Я – основание, что держит твоё жилище»

Нечто окружало их, неуклонно смыкая невидимое кольцо. Голос многих раздавался уже с нескольких сторон, позади и спереди, по правую руку и по левую.

«Вы прочность купили ценою моего покоя,

Чтоб длился ваш род, чтоб полней были погреба.

Про меня вы скоро забыли,

Но я не забыл позор»

Нечёткие фигуры выступали на тропу, но, едва коснувшись ароматического дыма, останавливались. Исходящий от благовонной палочки свет вырывал из темноты очертания омертвевшей кожи и серых рваных одежд. Нет, не серых – понял Танасягаси. Они не были такими изначально, но покрылись пылью и каменной крошкой так обильно, что от былого цвета ткани не осталось и следа.

«Пока не рассыплется в пыль эта кладка,

Пока не сотрётся извёстки румянец…

Я здесь. Ваш основатель. Ваш вечный содержатель.

Ваш первый и ваш последний… жилец»

Множество духов облепили тропу по обе стороны, их ставший скорбным голос, один на всех, один за всех, твердил строчки, как молитву, и когда они подходили к концу, тот тут же начинались сначала. Смуглолицый наёмник попытался было пошутить про то, что у них не хватает фантазии выдумать новые слова, но издёвка застряла у него в горле.

Благовонная палочка становилась всё меньше и меньше, горевший на её кончике огонёк превратился в еле тлеющее красное пятнышко. Танасягаси не решался спросить у напарницы, что случится, когда она догорит, но в тайне надеялся, что та просто вытащит ещё одну палочку.

Но госпожа Пакпао, кажется, совсем не обращала внимание на догорающий в её руках дхуп, даже когда тлеющее красное пятнышко коснулось её пальцев. Всё внимание женщины забрал себе странный напев, к которому она прислушивалась, стараясь расслышать в мельчайших деталях и запомнить.

На третьем повторении она уже знала всё, что ей нужно, а потому, вздохнув, отбросила оставшуюся часть благовонной палочки на землю.

– Совсем из ума выжила?! Что это ты делаешь?! – зашипел на неё опешивший от неожиданности Танасягаси, но тут же остановился, смущённый.

– Эти благовонные палочки всё равно нам не помогут, – беспечно промолвила госпожа.

– Что?

– Они только привлекают духов, а не защищают от них.

– Что?!

– Без аромата дыма пришлось бы искать их по всей вершине горы, а так они сами пожаловали к нам, чтобы раскрыть свои тайны.

– Ты навлекла на нас злых духов, и даже не предупредила меня? – спросил Танасягаси, и в голосе его звучала почти детская обида.

Госпожа Пакпао отрицательно покачала головой. Несмотря на гнетущую атмосферу, вызванную скопившейся вокруг тёмной энергией, ей стало гораздо спокойнее.

– Эта госпожа не считает скопившихся вокруг нас духов злыми, – сказала она, переходя на свой будничный, смотрящий свысока тон. – Видишь? Дым уже рассеялся, а они и не думают нападать на нас.

Всё, что говорила госпожа Пакпао, было чистейшей правдой. От ароматического дыма осталось одно лишь едкое послевкусие, а обступившие тропу духи и не думали разъяриться и наброситься на них. Наоборот, некоторые и вовсе потеряли к наёмникам интерес, предпочитая бесцельно бродить или застыть на месте.

– Какие бесполезные, – заключил смуглолицый наёмник, рассматривая ближайшую к нему нечисть – некогда красивую девушку, теперь растрёпанную и серую от пыли и каменной крошки. – Они напоминают те чуть более полезные ожившие трупы, которые мы порубили вместе с сыном главы поедателей яшмы.

– Связь между ними может быть более прямой, – поморщилась женщина, будто вспоминая давнюю и не слишком приятную мысль. – Пойдём дальше. Пусть духи и не собираются рвать нас на части, но долго быть в таком тёмном месте может быть вредно для здоровья. Особенно мужчинам.

Она не стала уточнять, почему, и не в последнюю очередь из-за реакции напарника. Тот как-то по-особому посмотрел на неё, собираясь что-то сказать, а после, сглотнув, с едва слышными ругательства побрёл дальше.

Большинство неупокоенных проигнорировали их уход, но несколько более прытких побрели вслед за ними. Никакой опасности от них не исходило, кроме попыток заново затянуть замогильное песнопение.

Наконец, не пройдя и одного ли, они заметили изменения в окружающей обстановке. Деревья стояли дальше друг от друга, а тропа, до того прекрасно видимая, сначала стала едва различимой, а затем полностью пропала, уступив место редкой пожухлой траве.

Следовавшие за ними духи совсем отстали. Только женский дух, на который заглядывался Танасягаси, продолжал следовать за ними, не отдаляясь, но и не решаясь приблизиться.

Попытавшись следовать в том же направлении, куда их вела тропа, уж без неё, наёмники вскоре обнаружили, что не только идут не туда, но и совсем не понимают, куда идут вообще.

У смуглолицего наёмника уже начинало дёргаться от напряжения веко. Его спутница, наоборот, с каждым шагом в неизвестном направлении становилась всё более и более расслабленной и весёлой.

– Совершенно обычное чёрное колдовство злых духов, – сказала она, предупредив всплеск негодования спутника. – Анчхери любят играть со своими жертвами, и происходящее определённо похоже на их проделки.

– И что в этом такого чудесного? – взъярился Танасягаси, которому настроение спутницы казалось необдуманным и глупым.

– Господин неизвестный благодетель сказал, что на пути нам придётся забраться в их логово. Принимая во внимание всё происходящее, эта госпожа считает, что это мы и сделали. Кроме того, она думает, что и этому глупому наёмнику не стоит принимать таракана за великана. Анчхери не славятся особенной терпеливостью. Они скоро покажутся, стоит им понять, что нас вовсе не заботят их иллюзии.

Подавая пример, госпожа Пакпао споро, насколько позволяло её одеяние, заспешила в сторону, которую выбрала наугад. Ни одна из иллюзорных дорог не приведёт туда, куда нужно, так зачем выбирать?

Опешивший наёмник посмотрел на следовавшую за ними женский дух. Казалось, что он искал в нём понимания. Обсыпанная пылью девушка, смутившись, протянула неуверенно:

– Белая извёстка…

– Да понял я, понял! – грубо оборвал её Танасягаси. – Даосы, монахи, ваны и оми все меркнут перед этой женщиной.

Добавив ещё кое-что едва слышно, он за три шага догнал Пакпао и снова занял место чуть впереди неё.

Госпожа Пакпао, как вещали суровые факты, оказалась в очередной раз права: бесцельно блуждая меж скрюченных деревьев, приминая и без того чахлую траву, они очень скоро обнаружили изменения.

Потрёпанная женщина-дух за их спинами, чьи не слишком успешные попытки затянуть погребальную песню ещё ни разу не увенчались успехом, вдруг стихла. Госпожу Пакпао это нисколько не обеспокоило, но привыкший к безобидной нечисти Танасягаси обернулся, желая посмотреть, уж не отстал ли их спутник.

– Обычных духов можно съесть? – спросил он у спутницы. Та немного растерялась, но всё же ответила:

– Такое возможно, если речь идёт о поглощении. С помощью определённых умений и техник такое возможно.

Танасягаси кивнул.

– Да, знаю. Я спрашивал, может ли один дух съесть другого.

Госпожа Пакпао обернулась.

Растрёпанная призрачная женщина беспомощно болталась в длинных цепких лапах. Чудовищный дух примерно в чжан высотой, схватив жертву, притянул её к себе. Длинные сальные волосы, покрывавшие всю голову, ниспадали до земли. Вместе с обрывками шэньи они составляли всю одежду горного демона. Грязные широкие рукава, оборванные почти до плеч, обнажали мускулистые и цепкие руки, кончающиеся непропорционально длинными кривыми пальцами.

Издав звук, похожий на хруст ломающейся ветки, призрачная женщина была разорвана надвое. Её останки, не успев упасть на землю, начали истончаться и исчезать, пока напоминанием о её существовании не осталась одна только пыль.

– Я и сёстры боялись, что после противного монаха нам придётся ещё очень долго ждать новых живых людей. Но вы пришли, и наша трапеза…

Ещё три чудовищно преобразившихся духа, выскользнув из-за деревьев, окружили их. Одна из них была совсем низкой, не больше двух чи, другая – непропорционально толстой. У последней шея росла из макушки, перевёрнутая голова скалилась безгубым ртом, росшим выше носа и глаз.

– … стала намного вкуснее.

Глава 8. «Глупость стариков, передвигающих горы».

Госпожа Пакпао была готова к встрече со злыми духами, но обличия, в которых они явились, застали её врасплох.

Анчхери, согласно общепринятым канонам, были духами женщин, девочек, и предпочитали такой же облик. Их в некотором роде игривое поведение, свойственное озорным детишкам, также связывала их с таким образом.

Представшая же перед ними нечисть пусть и без всякого сомнения относилась к духам женского пола, но во всём остальном не соответствовала устоявшимся своим образам.

– Противный монах мог бы быть таким вкусным, – пожаловалась одна из тварей, самая толстая. От уголков её полных серых губ вниз тянулись влажные слюнявые следы.

Та, что смотрела перевёрнутой головой, размашисто ударила толстуху по щеке:

– Не раззадоривай аппетит ещё сильней! Этих двоих нам всё равно не хватит, чтобы насытиться, так что закрой пасть!

– Может быть, мы ещё поймаем противного монаха, – мечтательно произнесла третья, ростом в два чи. – Он будет спускаться, а мы нашлём самые сильные иллюзии, заманим его глубоко-глубоко, да там и съедим!

– Молчать! – взвизгнула четвёртая, успевшая полакомиться духом девушки. – Совсем забыли про приличия! Тут полным-полно душ, нет бы ими утолить свой голод!

– Да толку с них! – запротестовала толстая тварь, потирая щеку. – Ешь и ешь, а они снова появляются, всё безвкуснее и безвкуснее! Сначала были, как маньтоу, а теперь на вкус, как сушёная бамия без приправ!

Остальные невнятно забормотали, соглашаясь.

– Да много вы бы понимали! – закричала четвёртая. – Вот придут заново даосы, будут изгонять нас. Развоплотят. И у кого сил будет достаточно, чтобы вернуться? У тех, кто прилежно есть духов, пока не стало совсем поздно!

– Но сестра, – робко возразила третья. – Даосы давно не взбирались на гору. А в духах с каждом разом се-ци всё меньше! Одного живого человека любой из нас хватит, чтобы целый год не питаться безвкусными душами!

При словах о надвигающейся трапезе они вновь обернулись к путникам. Их лица, и без того лишённые не только красоты, но и любой другой симпатичной черты, болезненно вытянулись и исказились.

С быстротой тигра вторая нежить с перевёрнутой головой бросилась к наёмникам. Выставив вперёд руки с длинными, как мечи когтями, она силилась взмахнуть и схватить добычу. Безгубый рот открылся, как воронка, обнажив множество мелких и острых зубов.

Но схватить добычу им было не суждено.

С не меньшей, а то и большей скоростью Танасягаси выступил навстречу духу. Когда тот приблизился, уже занеся руки, смуглолицый юноша ловко отступил в сторону и, не дав твари опомниться, одним точным ударом обрубил обе длинные руки по локоть. Тёмный дух закричал, но в ту же секунду его голова покатилась по земле – завершающим ударом наёмник снёс её подчистую.

– Не такие уж они и страшные, – довольно заключил он, отбрасывая носком своей гэта перевёрнутую голову подальше.

– Вовсе нет, – тихо произнесла госпожа Пакпао.

Подтверждая её слова, обезглавленное тело, лишённое к тому же и рук, и не думало прекращать свою возню. Замешкавшись, оно неуклюже метнулось к отрубленной голове. Пытаясь обрубками поднять её с земли, она совсем не преуспела, и безгубый рот разразился самыми грязными ругательствами.

Подскочившая третья кое-как помогла подруге: схватив с земли голову, насадила её на пустую шею, как на кол. Перевёрнутая теперь в надлежащее положение голова злобно воззрилась на Танасягаси.

– Обычно мы сначала убиваем, а потом едим, – заверещала она. – Но для тебя я сделаю исключение!

– С головой вверх ногами ты была даже красивее, чем сейчас, – ухмыльнулся в ответ смуглолицый наёмник. – А теперь и вовсе отвратительнее ямаубы!

Нежить задохнулась от ярости, её серое лицо стало красным, как переспелая вишня. Если бы не третье чудовище, вцепившееся ей в ногу, она бы уже ринулась навстречу Танасягаси.

– Постой, сестра, – ядовито произнесла четвёртая. – Как известно, полукровки совсем не такие вкусные. Они горькие на языке и оставляют послевкусие, как от угля. Стоит ли злиться на такое плохое блюдо?

– Слышала? – Танасягаси посмотрел на госпожу Пакпао. – Это тебе стоит беспокоиться. Меня-то они вкусным не считают.

– Эта госпожа Пакпао со всей серьёзностью предполагает, что этот наёмник оставит после себя непроходящую желудочную язву, – не осталась в долгу напарница.

Четвёртая выглядела разочарованной тем, что её яд не смог ввести наёмника из себя. Она в нерешительности застыла, подбирая новые нападки, которые могли бы сработать. Её сёстры не решались нападать, боясь прервать старшую.

– Мы без сомнений в логове анчхери, – воспользовалась передышкой госпожа Пакпао. – Пусть они и не выглядят, как подобает, но ведут себя так, как и должны. Осталось понять, как выбраться из иллюзии.

– Это по твоей части, пожал плечами Танасягаси. – Придумай, как нам не быть съеденными, а я выиграю время.

Он сорвался с места раньше, чем она успела кивнуть. Сжимая в каждой руке по клинку, он при том не позаботился вытащить один из них из ножен, обмотанных пожелтевшей тканью.

Сёстры не ожидали того, что их добыча сама решится напасть. Уже пострадавшая вторая, как назло, первой оказалась на пути.

Она отступила на шаг назад. Цуруги, свистнув в воздухе, отсёк ногу, оставшуюся стоять впереди, ту самую, в которую вцепилась третья.

Взвизгнув, вторая повалилась на маленькую сестру. Они забарахтались, как две перевёрнутые на спину черепахи. Встав над ними, Танасягаси опустил цуруги вниз и пригвоздил нежить к земле.

Вырвавшийся из двух глоток крик боли не успел затихнуть, а наёмник уже оказался рядом с первым духом. Впервые он взялся клинок в странных ножнах за рукоять. Четвёртая анчхери пусть и обросла лоснящимися боками, но неожиданно легко поймала обёрнутые тканью ножны. Она, улыбнувшись широкой пастью, сжала толстые пальцы, но тут же выражение звериного голода сменилось болью и ужасом.

– Горячо! Горячо! – завопила первая, отпуская оружие и тряся обожжённой ладонью. На серой коже явственно проступал чёрный ожог.

– Продолжай! У тебя почти получилось его поймать! – закричала на неё четвёртая нежить, благоразумно держась на расстоянии от Танасягаси.

– Но сестра, он жжётся! – возразила первая с обидой, потирая место ожога.

Присев, Танасягаси со всей силы ударил в колено раздутое тело, но то вместо того чтобы упасть, едва пошатнулось. Дело было не только в монструозных силах тёмного духа, но и в ослабевших ладонях. В этот раз у смуглолицего наёмника с трудом получилось увернуться от пухлых лап.

– Думаешь, тебя одну? – злобно поинтересовалась четвёртая. – Посмотри на его руки!

Танасягаси беззвучно выругался. Он надеялся, что злобные духи не будут такими наблюдательными. Но разросшийся ожог успел покрыть ладони и уже перебирался на тыльную сторону.

– Ты раздобыл отличный меч, полукровка, – захихикала четвёртая, переступая с ноги на ногу, но не приближаясь. – Даже от его ножен исходит жар, причиняющий мертвецам боль. Но такие клинки были созданы для уничтожения злобных духов и демонов, и их они прожигают насквозь. Полукровка вроде тебя не может взяться за такое оружие, не почувствовав его силу на себе.

Первая из анчхери не прикращала попыток схватить наёмника. Её на первый взгляд неповоротливое тело неожиданно вёртко бросалось из стороны в сторону. У Танасягаси удавалось выскакивать в последний момент, но долго это продолжаться не могло. Его смуглое тело уже покрыла холодная испарина.

Уйдя в сторону, он неожиданно бросился навстречу, и покрытые тканью ножны врезались в обширную щёку, мгновенно почерневшую и обуглившуюся. Тонко завизжав, монстр осел на землю.

У Танасягаси не было времени отдышаться. Бездействующая первая, воспользовавшись недобровольной жертвой, подобралась поближе. Её когти опустились вниз, не успевающий увернуться наёмник подставил меч...

Тот вылетел из ослабевших рук. Стукнувшись о древесный ствол, он шлёпнулся у его корней.

– Ручки устали? – участливо спросил дух. Он был чудовищно быстр, первый же удар распорол рукав наёмника. Края прорехи тут же окрасились алым.

– Когда ещё тёмная энергия этого места не привлекла меня и сестёр поселиться на вершине, мы встречали таких полукровок, как ты. Смуглокожие и высокие, вы ничуть не лучше нас.

Поднеся пальцы к провалу рта, дух слизнув капли тёмно-красной крови. Её едва заметные губы расплылись в довольной гримасе.

– В твоих жилах течёт проклятая кровь. Я чувствую её вкус, се-ци, которую она несёт. Самонадеянно было думать, что клинок, сделанный, чтобы убивать таких, как мы с тобой, будет помогать одному из полукровок.

Она возвышалась над поникшим юношей, раненым, уставшим и дрожащим. Занесённая мускулистая рука опустилась, готовясь раскромсать голову и порвать на куски тело.

Она была остановлена смуглой рукой, в последний момент схватившей её за запястье. Хватка была куда сильнее, чем можно было ожидать от раненой руки.

– А вот и не полукровка я, – неожиданно улыбнулся наёмник. На мгновение с его лица спали серьёзность и пренебрежительность, молодое лицо юноши казалось просветлевшим и обрадованным. – А четверть-кровка.

Распрямившись, как освобождённая пружина, Танасягаси врезался в анчхери. Его лоб глубоко впечатался в прикрытое чёрными космами лицо с характерным звуком.

Чудовищу это не причинило особенного вреда, но сила удара была столь велика, что горный духа отбросило назад. Воспользовавшись моментом, Танасягаси бросился к мечу, пошатываясь и едва ли не падая.

– Лови его! – закричала четвёртая, обращаясь к первой, но та медлила, и ей ничего не оставалось, кроме как броситься самой.

Оказавшись у дерева первым, Танягаси схватился за рукоять и ножны и с силой рванул. Со звуком лопнувшей ленты клинок наконец оказался обнажённым.

Без единого пятнышка сталь блеснула оттенками красного и жёлтого и в тот же момент скрылась за всполохами огня. Он появился из ниоткуда: яркое пламя, объявшее клинок и его хозяина. Оно не было дружелюбным. Как яростный хищник, пламя мгновенно накрыло смуглые руки, испепелив рукава и готовясь сделать то же и с кожей.

Сжав зубы, чтобы не кричать от боли, Танасягаси напрягся и, стоило пламени показаться, с размаху запустил мечом в чудовище. Вышло совсем плохо. Перевернувшись в воздухе, клинок пролетел в одном чи от монстра.

Довольное выражение лица злобного духа не успело смениться ужасом, когда пролетавший рядом меч, вспыхнув ещё ярче предыдущего, успел несколько раз лизнуть его яркими языками жара.

Это длилось не больше одного мгновения, и пролетев дальше, клинок упал на землю и потух.

– Будь я полукровкой, как мой отец, то сгорел бы, прямо как ты, – деловито произнёс Танасягаси. Не обращая внимание на боль, он подскочил к своему мечу и поскорее вернул его в ножны, стараясь касаться едва-едва и то и дело одёргивая руки. – Но моя мама позаботилась о том, чтобы во мне было больше человеческого.

– Мерзкий мальчишка! – прохрипела анчхери. Вся правая половина её тела сгорела за мгновения. Огонь оставил от неё только чёрные угольки, и дух медленно завалился на землю, осыпаясь чёрной гарью. – На этой вершине меня не уничтожить! Я всё равно вернусь, и тогда тебе ни за то не спуститься с горы!

– Эта госпожа считает иначе.

Пакпао стояла рядом с первой анчхери, оставшейся в сидячем положении. На лоснящемся лице застыла гримаса безразличия. Проклятого духа ввели в транс, и причиной тому был пожелтевший бумажный оберег. Он во всём был похож на те, что закрывали собой арку, ведущую на вершину.

– Я незаметно срезала несколько, когда изучала. Они на время парализуют духов. Старые, их очень тяжело почувствовать. Но эти талисманы ещё не до конца потеряли свою силу.

Вытянув серый рукав, госпожа Пакпао указала в сторону второй и третьей анчхери. Те, всё ещё пронзённые дрянным цуруги, также прекратили барахтаться и застыли.

– Эти неупокоенные духи были так сосредоточены на битве с этим наёмником, что совсем забыли про эту женщину. И маленькие хитрости, которые она могла припрятать, – госпожа Пакпао хихикнула.

– Ты нашла способ, каким можно было бы вырваться их иллюзии? – спросил Танасягаси. За небольшую передышку он уже успел принять прежний безразличный вид.

– Нет. Совершенно нет, – легкомысленно ответила женщина. – Такое количество негативной энергии изменило этих анчхери, сделало куда могущественнее. Иллюзия распадётся, только если убить их. Но если это сделать, они вполне могут вновь вернуться, и тогда с горы нам не спуститься.

– И что ты предлагаешь? – фыркнул смуглолицый наёмник. – Договориться с ними?

– Именно так, – кивнула довольно госпожа Пакпао. – Уважаемый проклятый дух, – обратилась она мягко к пахнущей дымом и углём первой. – Не могли бы вы снять иллюзии и пустить нас к вершине?

– С чего бы мне это делать? – обозлённо спросила анчхери.

– Для того, чтобы мы, в свою очередь, поощрили действие бездействием.

– Что такое вы можете сделать бессмертному духу? – переспросило чудовище, силясь улыбнуться оставшейся частью лица. Пламя слизало чёрные спутанные волосы со всей головы, и теперь оно было видимо во всём своём уродстве.

– Что такого сможем не сделать, – поправила госпожа Пакпао. – В ответ на ваше действие, рассеивание иллюзии, мы можем не оставлять вас, недвижимых, рядом с волшебным мячом, близким ровно настолько, чтобы медленно терзать ваши тела.

– Я думаю, он даже сможет уничтожить их навсегда, если будет поджаривать достаточно долго, – вставил слово Танасягаси.

– Этот наёмник считает, что его меч сможет убить бессмертного духа, если будет действовать достаточно долго, – подтвердила его слова Пакпао. – И он достаточно легко увлекается совершенно бесполезными вещами, чтобы потратить время и убедиться.

– Безусловно, я... – зловеще улыбнулся смуглолицый наёмник, но тут же его лицо исказилось. – Что ты только что сказала?

Госпожа Пакпао со смыслом посмотрела на поверженную анчхери. В её руке сам собой оказался потрепанный талисман.

Процесс размышления не занял у проклятого духа много времени. Его отвратительная голова из злобной очень быстро превратилась в заворожённую и устрашённую.

– Надеюсь, предсказатель несчастий сожрёт ваши души и растопчет тела, – бросила она.

Пространство между двумя искривлёнными деревьями вблизи со звуком порванной бумаги раздалось в стороны, открывая виду знакомую тропу. Наконец-то лишившись плена иллюзии, она уходила вверх, к самой горной вершине.

– Эта госпожа приносит свои благодарности, – степенно кивнула изумрудноокая женщина. Старый талисман исчез в складках её одеяния, уступив место маленького колокольчика серебряного цвета, перевязанному красной ленточкой. При изучении вблизи обнаруживалось отсутствие у него характерного язычка.

Легонько качнув артефактом из стороны в сторону, госпожа Пакпао извлекла из него лёгкий, почти незаметный, едва слышимый звук. В ту же секунду анчхери, лежащая перед ними, рассыпалась в прах, успевший исчезнуть прежде, чем его хлопья коснулись земли.

– Ты не могла сделать этого раньше? – спросил Танасягаси, направляясь к своему цуруги и нанизанным на него духам.

– Мы могли бы развоплотить их всех, и иллюзия бы спала. Но нет гарантий того, что они не успели бы вернуться прежде, чем мы покинем их владения. Эта анчхери была самой сильной. Она преодолела бы силу старого талисмана, и помогла бы освободиться другим. Без неё они останутся недвижимыми достаточно долго, чтобы не чинить нам препятствий на обратном пути. Эта госпожа надеется на это.

– И не будь она так вымотана, твой колокольчик бы не сработал, ага, да.

Танасягаси выдернул свой цуруги, и обе анчхери без его поддержки распластались на земле, как недвижимые куклы.

– Твоё искусство требует слишком многих условностей.

– Мой менгду предназначен для того, чтобы общаться с богами и успокаивать духов, а не сражаться с ними.

– Как по мне, мёртвые, боги и духи достаточно спокойны, – заявил бескомпромиссно Танасягаси.

Вместо ответа женщина посмотрела на своего напарника. Во взгляде её зелёный очей вместо раздражения читалось беспокойство.

– Твои раны...

– Всё нормально. Меч прижёг их все, как обычно. А к ожогам я привык. Да и волшебные сходят быстрее обычных.

В качестве доказательства юноша выпрямил руки и показал их женщине. Кожу, обтягивающую перекатывающиеся под ней мускулы, испещрял сложный узор из старых и совсем новых, ещё красноватых, ожогов.

– К концу дня большинство будет едва заметно.

Госпожа Пакпао не ответила. Она попыталась первой пройти в открывшийся выход из иллюзии, но Танасягаси, опередив её, первым шагнул в проход.

Он не скрывал за собой никакой хитрости или запрятанной ловушки, и путь наверх для двух наёмников теперь был открыт.

Глава 9. «Увидеть призрака в сухой траве».

Стоило им покинуть логово злобных духов, и окружающая обстановка тут же изменилась.

Как если бы тьма уступила место неестественному свету, поднимающемуся прямиком из Диюя, страны мёртвых.

Вновь появившаяся тропа покрылась серым песком. Его шуршание не прекращалось, и наёмникам казалось, что песчинки не переставали двигаться, даже за их спиной. Маленькие комочки, смешиваясь с мусором и белыми осколками, похожими на кости, вместе порождали реку, текущую из ниоткуда в никуда, находящееся на вершине горы.

Тропа резко забирала вверх, но ощущения от подъёма не менялись. Ноги несли вперёд сами собой, и остановиться было куда сложнее, чем продолжать восхождение. Один шаг назад по затраченным усилиям была равен десяти, сделанным в сторону вершины.

Даже воздух имел собственный вкус. Сравнимый с пьянящим призрачным послевкусием вина, кажущегося в другой момент сухим песком на языке. Вдыхать его – что силиться сорвать цветок хризантемы, зная, что после тебя ждёт казнь.

Не выдержав первым гнетущей атмосферы, Танасягаси подобрал с земли гладкий камешек и подбросил высоко над собой. Он надеялся, что звук от его падения скрасит мир, в котором они оказались.

Что-то больно стукнуло смуглолицего юношу по затылку. Злобно вскинув голову, он тут же застыл, сматриваясь в небо.

Не так уж и высоко над собой наёмник увидел другую вершину, но перевёрнутую. Она была похожа на Шиккеяму, по которой взбирались они, но как если бы поверхность горы отражалась в огромном озере.

Танасягаси увидел тропу и серый песок. И двух путников, медленно бредущих вперёд. Один из них, рослый и смуглокожий, с короткими чёрными волосами, потирал ушибленный затылок, смотря в низ, бывший для него верхом.

Их взгляды почти встретились, когда госпожа Пакпао, привстав, дёрнула Танасягаси за плечо.

– Не стоит смотреть на себя, не зная, кто отведёт глаз первым, – серьёзно сказала она. – И если это будешь ты, то отражение станет твоим прошлым. Но если это будет он, то отражением станешь уже ты.

– Откуда ты это знаешь?! – отшатнулся юноша, но женская рука неожиданно крепко схватила его ладонь.

– Моё искусство заключается в том, чтобы спрашивать и получать ответы. И чем лучше я им владею, тем проще мне задавать вопросы.

Немой вопрос застыл у Танасягаси на губах. Скривившись, он со злобой посмотрел вперёд – туда, где становились видны очертания древнего строения.

– Благочестивые поедатели нефрита, живущие у границ кошмара, – зло выплюнул юноша. В его словах не чувствовалось обычной для него ядовитой издёвки. Только злость и перенапряжение. – Им ведь позволяют брать власть в свои руки взамен обязанностям по истреблению чудовищ, да? Как может кто-то, не способный прибраться в своё доме, поддерживать чистоту на чужой земле?

– Адепты Шикке Линь исправно обновляют защитные барьеры вокруг вершины, – ответила госпожа, задумавшись. – И всё же не похоже, чтобы они понимали, что на ней происходит.

– Мнящие себя возвышенными гениями тупицы.

– Эта госпожа начинает считать, что это не совсем так. Наш дорогой друг, освободивший из заключения и показавший путь этим наёмникам, знал больше, чем рассказал. Может ли поддержание столь сильных барьеров на вершине быть для большинства адептов традицией, обусловленной природным уровнем се-ци, являясь в то же время для других необходимостью? Орден горы Шиккеяма процветает, и всё же оставил любые попытки очистить свою территорию. Может ли за этим решением таиться не леность и безразличие, но точный расчёт?

– Спроси что попроще, – ответил хмуро наёмник. Он не был глуп настолько, каким казался. И не настолько, каким его считала напарница. Умение отделять нужное от ненужного Танасягаси считал добродетелью, и предпочитал отрезать лишнее даже от информации, поступающей к нему в голову. – Какая разница, что происходит на горе? Мы спросим у чудища на вершине, кем была настоящий убийца. Докажем, что это не мы. Уйдём, пока моё терпение ещё при мне. Без него парочка даосов уже лишились бы передних зубов.

Госпожа Пакпао вздохнула. Характер спутника приводил её в ужас, он становился тем сильнее, чем логичнее выглядели слова Танасягаси. Его неумение видеть дальше своего носа, а в голову пускать и того меньше, могло бы ввергнуть в бессильную ярость и мудрых горных аскетов. Никакого терпения не хватит на того, ей лоб уже лезвие меча.

И всё же когда меч рубит, его нельзя проигнорировать.

Выросшее у них на глазах древнее строение опоясывало вершину, заключая её в одеяние из крытых галерей, чьи бумажные стены покрывал кажущийся бесконечным узор. Начинаясь на белых створках широко распахнутых главных врат, он тянулся по деревянным колоннам, переходя на бумагу, где-то видный до последней детали, но в некоторых местах выцветший и неразличимый.

Выполненные чёрной тушью в неряшливом стиле сюжеты изображали монстров, демонов, нежить и несчастья, и одна история перетекала в другую без передышки. Разорённая наводнением деревня, раздувшиеся тела, неуспокоенные духи, пожирающие людей, и гигантские чудовища с лошадиными и бычьими головами, отлавливающие блуждающих мертвецов – и множество, несметное множество других историй, перебегающих от строения к строению по крытым галереям, широким и длинным, а кое-где и развалившимся и гнилым.

Пройдя через белые ворота, наёмники очутились во внутреннем дворике. Серый песок под их ногами растёкся в такого же цвета озеро, бившееся о ступени храма с изогнутой крышей. Его двери были приветливо распахнуты, в то время как кроме них из внутреннего двора внутрь не вёл ни один другой путь. Высокие стены из каменных блоков в два человеческих роста закрывали обзор.

Храм изнутри не отличался никаким убранством. Он был пуст от пола до потолка, как и строение за ним, как и каждое последующее. Только стены, пол и потолок, а также проходы, которых с каждым пройденной комнатой становилось всё больше и больше. Как и чёрных рисунков. Они без слов приглашали взглянуть на себя, и любая из рассказанных на них историй желала затянуть зрителя в боковой проход, где распадалась ещё на несколько, и каждая уводила в новую крытую галерею, заканчивающуюся новым храмом.

– Даос, – сказал Танасягаси, и указал наверх, туда, где стена соединялась с балками потолка.

Госпожа Пакпао была вынуждена признать, что большой рост и зоркие глаза в данном случае оказались важнее ума. Она подняла голову настолько высоко, как только позволяло её одеяние, и сощурила глаза, силясь разглядеть нечто, замеченное юношей.

Тот оказался совершенно прав: у самой границы стены, едва не переползая на деревянную потолочную балку, среди монстров и несчастий, выполненных чёрной тушью, пряталось выведенное свинцовыми белилами пятнышко.

Сфокусировавшись на нём, женщина увидела, как оно превращается в маленькую человеческую фигурку, одетую в прилежно выведенное ханьфу. Выделялся не только маленький человечек, но и история за ним. В ней чудовище оказывалось побеждено, и чёрные жители протягивали к даосу свои криво очерченные руки, явно чествуя его подвиг. Сам же практик, не обращая на них внимания, указывал рукой вниз.

Не сговариваясь, они свернули в проход стены, на которой заметили белого человечка. В следующей комнате найти маленького даоса было труднее, но Танасягаси вновь различил пятнышко из свинцовых белил, прятавшееся у самого пола. На этот раз оно разгоняло ураган, держа одной рукой чёрточку-посох, а другой указывая путь в следующий проход.

Двигаясь от комнаты к комнате, они неизменно выбирали путь, который им подсказывал нарисованный белый даос, уходя всё глубже и глубже в храмовый комплекс. Ни юноша, ни женщина не представляли, какой длины путь им предстоит пройти, но минуло ещё несколько стен с белым даосом, и разрисованные стены храмы сменились бумажными.

Маленький человечек в ханьфу указал им путь к длинной крытой галерее, в противоположном конце которой виделись первые за долгое время закрытые двери.

Бумажные стены ослепляли своей белизной, но попытка разглядеть на ней указывающего путь даоса окончилась неудачей. Потратив на это некоторое время, Танасягаси махнул рукой.

– Вот он, – показала госпожа Пакпао.

Человеческая фигура, действительно напоминающая даоса в простых одеждах, на этот раз нарисованная чёрной тушью, украшала собой обе створки двери.

Чёрный силуэт надвое разделяла граница между ними, деля его на две схожие половины с раскинутыми руками. Между ними существовали только два отличия.

Руку на правой закрывал рукав, обнажая одну только ладонь, крепко сжимающую обёрнутую вокруг пальцев цепь. Её кольца порывали собой всю правую стену, неаккуратные росчерки туши на них больше всего напоминали изображение, нарисованное случайно оброненной кистью.

Рука левой половине была обнажена до плеча, и вместо цепи меж пальцев оборачивались когтистые корни. Они же покрывали бумагу правой стены.

– Ну, это определённо что-то новое, – заключил Танасягаси, рассмотрев рисунок на дверях. – Готов поставить мои гэта, что за ними нас ждёт этот ваш предсказатель.

Женщина не ответила, и юноша недовольно обернулся. Заметив на себе требовательный взгляд, она с неохотой ответила, не отрываясь от рассматривания створок. Сосредоточенный взгляд зелёных глаз метался от одной половины человеческой фигуры к другой, от стены с цепями до стены, покрытой корнями из чёрной туши.

– Эта госпожа считает, что в окружающем пространстве больше смысла, чем может казаться. Кутабэ, предсказатель несчастий, меняет мир вокруг себя. Могла ли тёмная ци на вершине горы изменить и его?

– Драться с ещё одним монстром не хочется, – протянул Танасягаси. – Даже если меня назовут трусом.

Ожогов на его обнажённых руках уже почти нельзя было различить, но кожа невероятно чесалась и шелушилась.

Ответить госпожа Пакпао не успела.

Кольца цепи, нарисованные сверх меры неуклюже, внезапно пришли в движение. В раздавшемся звуке слились в единое целое шорох скользящей по бумаге кисти и звяканье стальных звеньев.

Рисунок на правой стене пришёл в движение, но само полотно оставалось неподвижным.

Метание колец только усиливалось, и когда они уже почти готовы были соскочить на пол, чёрная фигура даоса пошевелилась. Закрытая рукавом рука натянула сжимаемую в ладонях цепь, одновременно согнув локоть.

В тот же момент корни меж пальцев голой руки пришли в движение. Вытянувшись, они ещё сильнее разрослись и разветвились по поверхности левой стены. В тех местах, где два отростка соединялись, проступали очертания нарисованной человеческой руки. Она как будто силилась вырваться, натягивая полотно.

Вся левая стена превратилась в полотно человеческих рук, силящихся порвать его изнутри.

Наконец в одном месте бумага лопнула, и существо, порвавшееся из них, повалилось на пол, пачкая его пылью и серой крошкой.

Как ни странно, госпожа Пакпао узнала его тогда же, когда и Танасягаси.

Перед ними, медленно поднимаясь на подкашивающиеся ноги, предстал женский дух, съеденный не так давно анчхери. Её полупрозрачное тело затвердевало у них на глазах, пока не приняло ту же форму, что и ранее, перед смертью. Только лёгкая смазанность, как у промокшей картины, слегка меняла призрачный облик.

Обведя наёмников невидящим взглядом, дух нетвёрдой походкой направился в противоположную от врат сторону. Напарники наблюдали за ним в полной тишине до тех пор, пока не стихли шаркающие шаги. Каждый раз, когда серая стопа касалась пола, оставляя на нём пыльный свет, раздавался глухой металлический звон.

Дух не обернулся, не замедлился и не побежал. Меньше всего на свете он сейчас напоминал живое существо. Незримая сила двигала им, и госпожа Пакпао не сомневалась, что в этот момент тёмная природа этого места заново привязала бедную девушку к проклятой земле.

Несмотря на неторопливость, дух очень скоро скрылся из вида. Только серые следы, да комья чего-то, напоминающего смесь пепла и земли на них, напоминал о произошедшем.

Танасягаси тронул ком ногой, и тот слегка размазался по полу, ещё больше уверяя в реальности происходящего.

– Вот как проклятые духи на этой горе обретают своё бессмертие, – задумчиво произнесла Пакпао. Части головоломки складывались в её голове, но тяжесть, заставляющая пульсировать кровь в висках, не давала им встать в пазы, чтобы образовать своими изгибами завершённый вид.

– Она выглядела ещё меньше человеком, чем была раньше, – сказал Танасягаси, и женщина, мысленно нахмурившись, согласилась с ним. Нет ничего вечного, а потому прокляты попытки создать его, нарушая законы природы вещей, законы живых и постулаты мёртвых. – Но ковыляла назад, а нам нужно вперёд. Пошли.

Он первым подошёл к двери с двумя створками и, уперевшись в неё, надавил, что было сил. Мышцы на покрытых едва заметными ожогами руках вздулись, а лоб покрыли бисеринки пота, когда, поддавшись, проход начал медленно, с неохотой, открываться.

Этот сад, окружённый храмами без проходов, кроме того, через который они вошли, был серым и чёрным, и никаким больше. Песок, знакомый им, состоял из одних только крупных острых песчинок, и обувь, касаясь его, издавала скрежет, режущий уши. Но он едва пробивался сквозь шум, заполнявший уши настолько плотно, что Танасягаси сперва подумал, не потерял ли он слух вовсе. Неясный гул воспринимался отголоском биения сердце, и тем страшнее было осознание, когда становилось ясно, что оно не принадлежало ни одному из наёмников.

Юноша со злостью ударил себя по уху, но безрезультатно. Лёгкое просветление, удар сердца, полный скрежета, и гул вновь пробирался в голову.

Вырываясь из безжизненных песчинок, искривлённые стволы, вздымаясь на три чжана вверх, сплетались голыми змеиными сучьями в одно целое мёртвые деревья. Порождённое их союзом скопление поднималось выше стен храмов, где разъединялось на ветви, опускающиеся под серый песок второго, перевёрнутого сада.

Двигающееся море песчинок под ногами никак не влияло на деревья. Они неподвижно, неподвижнее камня, держали два мира вместе. Угольная смола, как кровь, покрывала стволы, и госпожа Пакпао подумала, как сильно она похожа на чёрную тушь, которой были исписаны бумажные стены и внутренности храмов.

Они шли. Юноша впереди, и позади, ничуть не отставая, женщина. Их скорость, такая разная, сейчас была одинаковой, и в след, оставленный деревянными гэта, тут же ступала сокрытая одеянием ножка.

В центре сада, сокрытом пологом из блёклого древесного одеяла, сотканный из множества ствол спускался на землю. Большое дупло, в котором могло бы уместиться несколько быков, занимала полностью другая ноша.

Чёрная голова, размерами как жилая комната, покрытая роскошной гривой, едва умещалась внутри. С трёх сторон её сжимали стены из сплетённых деревьев, и волос сплетались с ними так плотно, что сами становились частью естественной клетки.

Сама голова была бычьей, но приплюснутой, с львиными ушами, тремя непропорциональными глазами с вертикальным зрачком и острыми зубами, беспорядочно торчащими из полуоткрытой пасти. Из неё же на поверхность дупла капала чёрная смола. То ли кровь, то ли слюна, она покрывала деревья тёмной рекой рукавов и протоков, и когда новая капля, собравшаяся на кончиках клыков, падала вниз, голова содрогалась в конвульсиях.

Крупные глазные яблоки на выкате, водянистые и мутные, истекали той же жидкостью, но та сочилась не так активно, и падая, приземлялась на серый песок, туда, где из безжизненной почвы пробивались потрескавшиеся чёрные бутоны. Меньше ладони, цветы были плотно закрыты, многие уже осыпались горкой безжизненного праха.

Четыре островка у подножия дупла, каждый последующий мертвее и меньше предыдущего.

И перед ними, сидя на острых песчинках, как на соломенном татами, в позе лотоса медитировал человек. Смуглолицый юноша готов был поклясться, что гул, будоражащий слух, начисто скрывал даже скрежет их шагов, но стоило им подойти ближе, и медитатор повернул к ним голову.

– Этот ши надеялся увидеть вас здесь, друзья.

Перед Танасягаси и госпожой Пакпао, светлый лицом, словно бы они и не пребывали сейчас на границе реальности и проклятия, сидел Фасянь.

Глава 10. «Спасение из пасти быка».

Множеству вопросов, подавляющее большинство которых, самых глупых и односложных, собирался задать Танасягаси, не суждено было быть произнесёнными.

Монах, сохраняя улыбку на лице, жестом остановил разлив тут же угасшего потока слов. Его молчаливое приглашение присесть обладало силой приказа, подавляя саму мысль о неповиновении.

Рядом с шакьямунистом стихал болезненный гул в ушах, дышать становилось легче, а набравшаяся за восхождение усталость как будто не так сильно отяжеляла плечи.

Это в равной степени насторожило обоих наёмников. Приятно в засуху обнаружить родник с холодной водой. Но тем тревожнее думать, по какой причине его оставили нетронутым.

– Вас, без всяких сомнений, снедает любопытство. И не только оно, – благожелательность монаха казалась ещё страннее здесь, в мире без явных границ между живыми и мёртвыми. – Но простите дерзость этого слуги и позвольте ему сначала рассказать то, чего низменно желает он. Его история ответит на многие ваши вопросы, и может быть, даже на те, которые вы не успели задать даже сами себе.

По-особенному присмотревшись к Фасяню, госпожа Пакпао больше почувствовала, чем увидела, охватывающее его золотое свечение. Смуглолицый юноша, привыкший разглядывать более низкие материи, заметил лёгкую, едва заметную испарину на гладко выбритой голове.

Обменявшись серьёзными взглядами, наёмники пришли к бессловесному согласию. А после изумрудноокая женщина согласно кивнула монаху.

– Я расскажу вам о временах, когда близ горы Шиккеяма, в деревне у её подножия, существовал клан практикующих пути Дао. Не был он ни известен, ни богат, и кормился тем, что улаживал дела с нечистью и демонами, возникающими у жителей соседних селений и городов.

Среди адептов клана не было ни выдающихся представителей, ни тех, кто мог бы принести им славу в будущем. Их одежды были бедны, манеры — скудны, а знания неглубоки.

И всё же, внезапно и без всякой причины, клану стала во всём благоволить удача. Упорный труд, добрые ками или карма тому ли причиной, но деяния их стали блестящи, а образы всё более возвышенны и благочестивы.

В те времена землями округ Шиккеямы правил могущественный феодал. Говорили, что место своё он получил кровью и подкупами, и за то наказан был его единственный сын. Каждую ночь он бродил в бреду, голыми руками разрывая всякого, попавшегося ему на пути, и никто из известных орденов заклинателей не мог этого исправить. Все как один они говорили,что проклятие спадёт лишь со смертью.

Удручённый горем, феодал прослышал об клане у подножия горы Шиккеяма. Тогда уже говорили, что нет дела, которое было бы им не по силам. Так и оказалось. Там, где самые известные практикующие вкусили неудачу, адепты клана за день сорвали с неба все три счастливые звезды. Удачу, фу, они и так не выпускали из рук, лу, процветания, после помощи правителю у них только прибавилось, а шоу, долголетия, им достичь не составляло труда.

Впитав славу и богатства, которыми их одаривали благодарные страдальцы, клан настолько разросся, что в конце концов решил поселиться на вершине горы Шиккеяма, с позволения благодарного правителя. Сравняв свою усадьбу у подножия с землёй, они построили новую, там, где по-настоящему приличествует почтенным и благородным заклинателям.

Пагода Чистых Помыслов уже тогда была древней и просветлённой, и её служителей новое соседство ничуть не расстроило. Они были прямосердечны и благодушны, а адепты относились к ним с должным почтением.

Перебравшись в подобающее их новому статусу место, клан стал орденом, названному по родовому имени и имени горы орденом Шикке Линь.

Слава их не угасала, богатства множились, и только благочестие, освещая облик, покидало сердца и помыслы.

Они стали надменны, жадны и жестокосердны, и чем больше множились на вершине их сады и усадьбы, тем меньше места оставалось моим братьям-монахам. Большинство из них было вынуждено покинуть пагоду, и вместе с ними ушла и безмерная удача.

Больше ни одно дело не давалось адептам ордена с той же лёгкостью, что и раньше. Бесконечные богатства оказались конечны, а принятые решения перестали быть мудрыми и неизменно выгодными. Цепляясь за прошлое, не желая мириться с будущим, орден принялся приглашать известных мастеров, сманивая их всеми путями, до каких только мог дознаться.

Так в Шикке Линь вступил и прославленный мудростью, силами и холодной отрешённостью старейшина Сяоай, ставший, как требовали того постулаты ордена, старейшиной Линь Сяоаем. Его мотивы простирались дальше богатств ордена, сохранившихся и по сей день. Истории о скоплении тёмной ци будоражили ум исследователя и учёного. Воистину, он был выдающейся личностью.

Его величайшим деянием считается пленение кутабэ на вершине Шиккеямы. Столь могущественное чудовище куда легче заточить, нежели убить. Рассудив, что скопления тёмной энергии, которыми известна эта почтенная гора, станут значимой преградой для кутабэ, старейшина навечно запечатал его печатями, которые монстр так и не смог сломать. Вместо этого предсказатель несчастий нашёл другой способ стать свободным. Догадываетесь, какой, друзья?

– Он умер, – кивнула госпожа Пакпао раньше, чем в голове смуглолицего наёмника сформировалась первая буква его ответа.

– Вы невероятно мудры, госпожа, – просиял монах. – Всё именно так. Чудовище отделило собственную голову от тела, совершив акт величайшего отречения, и слилось с се-ци, поглотившей вершину. Оно стало могущественнее, чем когда-либо, но вместе с тем осквернило последнее светлое, что осталось. «Небожители, пришедшие с весенними паводками», цветы, которыми священнослужители пагоды Чистых Помыслов традиционно украшали свой алтарь.

– Нет, – сказала госпожа Пакпао.

Фасянь осёкся.

Его лицо не утратило ни радости, ни доброжелательности, но что-то неуловимо изменилось. Сладкая река истории прекратила свой ритмичный путь и разделилась на множество рукавов-нитей. И каждая из них должна была быть тщательно обследована.

– История господина бывшего нанимателя вызвала у этой госпожи желание задать ещё больше вопросов. Но ответила на главный, – сказала продемонстрировавшая невиданное для себе пренебрежение манерами женщина. – В вашем рассказе говорится, что ордену Шикке Линь стало вести совершенно неожиданно. Может ли это означать, что удача не была чем-то естественным, дарованном судьбой и богами? В пути до вершины эти наёмники узнали слишком много. Се-ци на этой горе никак не может быть естественной. Может быть, когда-то давно, но то, чем она стала сейчас, дело человеческих рук.

Духи, не способные покинуть эту гору и упокоиться, возвращающиеся поле развоплощения, покрыты каменной крошкой и пылью. Они поют песни о ритуале, о котором господин монах, вероятно, знает. Хитобасира, ритуал человеческого жертвоприношения. Древний способ забрать удачу у души и передать её хозяевам дома, в котором жертву навечно замуровывают.

– Вы узнали очень много, друзья, – сказал Фасянь. Его улыбка стала печальной, и он посмотрел на наёмников иначе. – В таком случае, позвольте рассказать вам эту же историю, но по-другому.

Госпожа Пакпао кивнула. Танасягаси слушал, раскрыв рот, переводя взгляд с одного на другую.

– Действительно, необычная удача была для заклинателей ни чем иным, как жестоким обменом. Они покупали её ценой чужих жизней, платили за неё костями и душами. Свои гордость и честь заклинатели Шикке Линь отдали взамен тайн ритуала хитобасира. Они похищали попрошаек и случайных путников, которых никто не схватился бы, и замуровывали в столбах своей усадьбы. Перебравшись на вершину Шиккеямы, они сравняли её с землёй, чтобы никто не смог постичь их тайного позора. Но прибегать к ритуалу хитобасира не прекратили. Со временем чужая удача перебралась в стены и под полы их жилищ, а се-ци, порождённая неуспокоенными душами, поднялась вверх, к самой вершине. Заклинатели научились удерживать её, не давая спускаться ниже, и только в ночь Мёртвой Луны сдерживающие барьеры слабели.

Старейшина Линь Сяоай, заточив на вершине кутабэ, рассчитывал, что тот растворится в тёмной ци, потеряет форму и разум. Многие люди верят, что монстр не просто предвещает несчастья, но своими предсказаниями портит будущее. Внутри территории, искажённой тёмными энергиями, почти невозможно предсказать что-то темнее. И пусть после смерти кутабэ обрёл невероятную силу, но покинуть вершину не смог, став её заложником, как и неуспокоенные души. Новые удивительные свойства также приобрела его кровь.

Искупавшиеся в ней «небожители, пришедшие с весенними паводками», приобретают свойства, в изучении которых заинтересован мой ширээте.

– Они ведь не узнали про ритуал хитобасира сами, уважаемый господин бывший наниматель?

Монах осёкся. В этой сцене они оба поменяли свои маски, надев их задом-наперёд. Та, что выше всего ценила такт и манеры, теперь позволяла себе бессовестно прерывать собеседника. Тот, кто являл собой нетронутую вершину первозданной непорочности и доброжелательности, показывал себя с другой стороны.

– Эта госпожа допускает, что не может знать многого, – проговорила женщина, тщательно подбирая слова. – Но даже она осведомлена о том, что о ритуале хитобасира мало знать, чтобы использовать. Древний обряд оброс легендами и поверьями, и каждое описывает свой способ совершения таинства. Последующее сложнее и запутаннее предыдущего, и все, как один, ни на что не годятся.

Из рассказа этого уважаемого ши следует, что менее уважаемые и чистые помыслами даосы явились причиной, по которой гора пропиталась се-ци. И всё же, будь это так, не было ли это очевидно монахам пагоды Чистых Помыслов? Живя на Шиккеяме, они бы увидели, что с приходом ордена Шикке Линь дела стали только хуже. Не значит ли это, что уважаемые ши сами были прекрасно осведомлены о том, что происходит, и предпочитали не вмешиваться, в силу причин, нам вовсе не известных?

Она замолчала, потупив взор. Фасянь предпочитал поддерживать тишину, и всё же от этого она становилась ещё более красноречивой.

Повинуясь внутреннему инстинкту, Танасягаси, которого схватка умов не только не прельщала, но и превосходила, встал между напарницей и монахом.

Последний не выказывал никаких признаков агрессии или недовольства. Но от ауры предрасположенности и дружелюбности не осталось и следа.

– Госпожа мудра, – медленно произнёс Фасянь, и это не звучало больше, как комплимент. Военачальник перед армией врага внимательно изучал его построение, и только. – Её разум словно остро наточенный меч. Но даже такому оружию не одолеть неприятеля водиночку.

– Эта госпожа не видит здесь неприятелей, – примирительно произнесла Пакпао. В один момент её тон со внимательного лисьего обратился интонацией провинившегося ребёнка. – Только уважаемого монаха и его цель, с которой он решил рассказать историю прославленного ордена почитателей пути Дао. У господина бывшего нанимателя возникли неудобства, решить которые будут ради эти ничтожные наёмники.

Фасянь окинул их оценивающим взглядом, которым не награждал наёмников прежде. Даже нанимая в первый раз, он больше улыбался и кланялся. Сейчас, без сомнений, монах оценивал товар, сумму, за которую готов его купить, а также прикидывал, какой риск понесёт в случае неудачной сделки.

– Настоятель храма рассказал этому монаху всё в мельчайших подробностях, – произнёс он, взвешивая каждое слово. – Чёрные лепестки, в которых таится сила.

Монах легонько конулся ладонью ближайшего бутона, и тот не медля обратился в прах, опав на песок.

– Но все бутоны здесь больны. Как бы этот ничтожный не силился, ему не удалось найти ни одного подходящего. Отчаянию его не было конца, ведь другие такие цветы можно отыскать только там.

Фасянь поднял палец к небу, туда, где порождённое многими стволами древо сливалось с собратом растущим с в перевёрнутом саду. Инстинктивно посмотрев наверх, Танасягаси получил ощутимый шлепок по ноге, и тут же скосил глаза вниз, тихо бурча и ругаясь.

– Чудовище кутабэ, не в силах сбежать, создало себе собственную тюрьму внутри тюрьмы, более приятую его глазам. Оно скитается в ней и по сей миг, и обронённые им капли крови дают жизнь «небожителям, пришедшим с весенними паводками». Этот ничтожный хотел бы и сам добыть их, но решивший вступить в царство предсказателя несчастий не сможет выбраться без посторонней помощи.

Не считая, что вопрос, кто должен будет вступить в царство, а кто остаться, должен быть задан, госпожа Пакпао задумалась.

Она ещё раз припомнила некоторые детали обеих историй. Заметила, что изначально, по словам монаха, цветы только осквернялись кровью монстра, но теперь выходило, что ими же и порождались. Решила, что некоторые догадки не стоит не только озвучивать, но и думать над ними слишком громко.

Господину теперь уже будущему нанимателю не обязательно знать, что и им самим нужно встретиться с предсказателем. Женщина ещё надеялась, что существо обладает достаточным умом, чтобы суметь с ним договариваться. Но даже если он догадался, что вероятно, господин ши нуждается в них так же, как и они в нём. Ведь если его слова верны, без помощи монаха встретиться и кутабэ и благополучно вернуться у них не получится.

– Но какую плату нам может предложить господин будущий наниматель? – произнесла госпожа Пакпао медленно и вдумчиво.

– Этот монах считает, что и этим наёмникам также необходимо встретиться с кутабэ, – улыбнулся Фасянь, и в его лице не читалось и крупицы прежней благонравности. – И без его помощи они также не смогут закончить начатое.

– Так и есть, и всё же риск не равнозначен, – ответила женщина. Они оба приценивались друг к другу, так, как не делали раньше.

– Эти наёмники со всей тщательностью выполнят предложенное им поручение, – наконец сказала Пакпао. – Но если они лисы, то не будет удивительным, если они решает воспользоваться могуществом тигра.

Она не сомневалась, что ей не придётся разъяснять монаху, что именно они затребуют, и оказалась права. Взвесив все за и против и сопроводив процесс размышлений лёгким наклоном головы, Фасянь расплылся в самую добронравной и возвышенной гримасе, на которую только было способно его лицо.

– Этот ши воспользуется своим авторитетом и выступит вашим защитником. Он сделает всё возможное, а если понадобится, то и невозможное, чтобы доказать невиновность наёмников. Но только если они удовлетворят его просьбу.

Госпожа Пакпао ответила лёгким наклоном головы. Увидев её жест, Танасягаси тоже закивал.

Поклонившись, Фасянь поднялся на ноги. Гул в ушах возобновился, и уже привыкший к его отсутствию смуглолицый наёмник до боли стиснул зубы.

– Если нож может прятаться в улыбке, то он может хранить целый городской арсенал, – сказал Танасягаси женщине. Та подняла бровь.

– Эта госпожа удивлена всей глубине наблюдений, которую показал этот наёмник. Должно быть, он использовал всё предоставленное ему время для глубоких размышлений и вдумчивого анализа. Действительно, наш бывший, а теперь вновь нынешний господин наниматель куда как сложнее, чем может показаться одурманенному его обхождением человеку. Он дал на два рассказа, но одну историю. И эта госпожа уверена, что существует третий, четвёртый, а может, что и пятый рассказ. Но сейчас стоит быть меньше похожими на госпожу Пакпао и больше смотреть на мир глазами Танасягаси.

– В каком смысле?

– Глазами лягушки на дне колодца. Живущей одно лето букашкой, не знающей о снеге и льде.

И не дожидаясь, когда до её напарника дойдёт смысл, женщина быстро, насколько могла, двинулась вперёд, стараясь нагнать монаха.

Тот не отошёл далеко, остановившись напротив запутавшейся в ветвях и волосах громадной головы.

Невзирая на отвращение, которые останки монстра вызывали у всякого, кто мог видеть и дышать, шакьямунист коснулся истекающей чёрной жидкостью пасти. Полуприкрытый рот, повинуясь его прикосновению, тайным словам мантры, начал раскрываться. Чёрный провал был достаточно большим, чтобы в него мог влезть Танасягаси, согнувшись в три погибели.

И судя по всему, именно это ему и предстояло сделать.

Глава 11. «Со спокойным сердцем смотреть, как распускаются и опадают цветы в саду».

Внутри пасти мёртвого монстра гул, достигая своего пика, превращался в рёв. В нём сливались воедино бычье мычание, львиный рык и ещё кое-что. Едва протискивающийся вперёд смуглолицый наёмник первым понял, что это за звук.

Чёрная, истекающая чёрной слюной глотка рычала, как голодный лев, мычала, как разъярённый бык, но стонала от невыносимой боли десятком человеческих голосов. Острый на слух Танасягаси предпочёл бы не замечать, но отчётливо слышал всхлипы, крики и даже обрывки слов. И ему это совсем не нравилось.

Обладая давно замершим, но ещё не умершим, талантам к красноречивым сравнениям, про себя юноша думал, что спускается прямиком в столицу мёртвых. Хуже того, помогая себе ещё и руками, так как иначе двигаться внутри всё сужающейся глотки для него не было никакой возможности.

Почему эта пасть вообще такая глубокая? Судя по ощущениям, они прошли, а кое-кто и едва прополз, не меньше трёх чжанов, а она всё никак не кончается.

Понадобилось ещё столько же прежде, чем юноша, застигнутый врасплох неожиданной сменой направления, начал падать. Вокруг него отплясывали пятна тени и света, рябило так, что пришлось сжать глаза, чтобы не ослепнуть.

Приземлившись на четвереньки по-кошачьи, Танасягаси тут же, с собачьей преданностью, поднялся на ноги и поднял руки. В них тут же оказалось нечто миниатюрное и шелестящее, упавшее следом за ним. Смуглолицый наёмник готов был поклясться, что широкие одежды его спутницы, оснащённые множеством незаметных карманов, наполненных доверху, весили больше, чем их хозяйка.

Высокий и крупный, иногда мужчина, но чаще мальчик, юноша аккуратно поставил свою маленькую напарницу на землю. Как рьяный слуга, пытающийся не сломать вазу из каолина и циши, готовую пойти трещинами от любого чиха. Взъерошенная внезапным падением, госпожа Пакпао потратила некоторое время на то, чтобы отточенными до совершенства движениями поправить своё одеяние и расправить складки, где было возможно.

– Эта госпожа… спасибо.

Танасягаси этого даже не заметил. Удостоверившись, что «фарфоровая ваза» не пострадала, он перестал обращать на неё внимание, сосредоточившись на окружении.

Мёртвая голова кутабэ выплюнула их прямиком в дупло, сплетённое из множества стволов. Размерами оно соответствовало тому, в котором чудовище отбросило свою не самую важную часть, но пустовало. Подняв голову, наёмник увидел уходящий ввысь полый ствол, состоящий из меньших собратьев. Даже встав на цыпочки и вытянув руки, юноша не смог бы его коснуться.

– И как наш бывший-нынешний наниматель планирует вызволять нас и его цветочки? – сварливо спросил Танасягаси.

– Он позаботился об этом, – ответила женщина на вопрос, предназначавшийся не ей и никому другому.

Она показала предмет, переданный ей Фасянем после того, как смуглая спина юноши скрылась в пасти.

Кхатванга, ритуальный жезл шакьямунистов, обманчиво легко лежал в её руке. Короткий, обёрнутый тканью так, чтобы скрывать поверхность, но не прятать трёх миниатюрных черепов, насаженных на него сверху. Настоящих или вытесанных, госпожа Пакпао судить не могла. Казалось, что он совсем ничего не весил, но обман раскрывался, стоило хорошенько им размахнуться. Тут же становилось понятно, как ритуальный жезл превращается в очень практичную дубину.

Не зря монахов этого направления злые языки за глаза называли не иначе, как череполомами.

Допытываться, как дубина может им помочь, кроме своего естественного применения, Танасягаси не стал. Если его сведущая в ритуалах и не видимых глазу искусствах напарница была спокойна, то и он тоже.

Спускаться на землю пришлось, нащупывая выступы в хитросплетении стволов. Их древесная паутина ничем не уступала своей сестре, видимой в небесах. Чёрная жидкость оказалась на ощупь липкой, как смола. Это немало помогало не упасть, но к концу спуска все руки наёмника покрылись неприятными тёмными пятнами, вязкими и тягучими. Ещё сложнее пришлось госпоже Пакпао – бы, но та, вовремя спохватившись, обхватила смуглолицего юношу за шею и спустилась, крепко за него держась.

Песок скрипел под ногами так же, как и раньше, и внутренний двор, окружённый храмовыми стенами, ничуть не изменился. Но настораживало совсем иное.

Гул, ставший рёвом, больше их не беспокоил. Как и любой другой звук, кроме тех, что они издавали сами. Песок хрустел только под их ногами, дыхание, скрип одежды и слишком громкие удары сердца, всё исходило только от наёмников. Мир вокруг, чем бы они ни был, хранил жуткое, недвижимое молчание.

Чёрное пятно близ ствола, в котором они рассчитывали найти цветы, было мертво. Прах в нём давно уже впитался в песок, и хуже того – других растений, желанных монахом, поблизости видно не было.

– И где теперь… – хотел сказать Танасягаси, но осёкся. Слова человеческой речи, произнесённые в тишине, показались ему ещё более громкими, чем крики. Их, несомненно, должно было быть слышно со всех сторон на несколько ли вокруг.

Каждым шагом обнаруживать себя, каждым словом давать опасности направление. Худшего кошмара для смуглолицего юноши и представить было нельзя.

Госпожа Пакпао, может быть, поняв это, указала пальцем в сторону, где чёрные островки, как следы, расползались по земле. Их было куда как больше, чем в мире перед пастью кутабэ.

Один за другим, они тянулись во все стороны, обращая серый песок в полотно, полное пятен. И чем дальше, тем свежее. У врат, у близнецов которых они уже побывали, меж обагрённых чёрным песчинок пробивались побеги, покрытые нераспустившимися почками.

Танасягаси кивнул в их сторону. Госпожа Пакпао отрицательно качнула головой. Вздохнув, Танасягаси кивнул, чуть склонив голову, указывая тем самым на распахнутые врата. Госпожа Пакпао молча выразила свою согласность.

Наёмники, не первый день занимающиеся своим делом, знали, как двигаться тихо и незаметно. Для людей, нанимающихся за деньги, это умение не менее важно, чем прочие. Получить причитающееся за честную работу сложно, но уйти с ним от бывшего работодателя ничуть не легче.

Внутренние коридоры были совершенно чисты. Пустынные без множества ужасных картин, но от этого не менее неприветливые. Звука иного, нежели едва заметные шаги наёмников, в них не было, и от того становилось только жутче.

Слух безвольно становился острее, ожидая услышать хотя бы что-то и вместе с тем боясь того, что можно было обнаружить.

Всего через несколько комнат чёрные пятна, на которые они ориентировались при выборе направления, безвозвратно исчезли. Последние из них, две полувпитавшиеся лужицы чёрного вещества, выглядели совсем свежими.

Поддавшись наитию и посмотрев вверх, смуглолицый наёмник увидел чёрный, как будто закопчённый, потолок.

Представления о том, куда идти дальше, у Танасягаси не то что не было, но и не предвиделось. А потому, привычно положившись на свою напарницу, он шёл в одном направлении до тех пор, пока мягкий жест женской руки не направлял его в другую.

У госпожи Пакпао также не было идей, но она умело это скрывала за тем, что умела.

Из скрытых карманов на свет были извлечены три пустых узких листа, на каждом из которых она нацарапала простые знаки. «Вперёд», «назад», «влево» и «вправо».

Загнув каждую в своей манере, госпожа умело перебирала их между пальцами, касаясь линии сгиба каждые шесть ударов сердца и меняя направление соответственно полученному результату. Несколько раз это заставляло их кружиться в одной комнате, под бурчание Танасягаси, но даже тогда смуглолицый юноша продолжал исправно следовать поступающим инструкциям.

Лабиринт строений с другой стороны от головы кутабэ ещё меньше напоминал нечто, выстроенное человеческой рукой. Как рисунок зверя, изображённого детской ручкой, которая смогла перенести на холст общие черты, в котором едва угадывается подразумеваемое животное.

Кто бы и каким бы образом не пытался создать подобие храма, имел знаний о его практическом использовании меньше, чем ребёнок-художник.

Не сбавляя шага, Танасягаси наклонился и прошептал, едва дыша:

– Если тот, кто за нами следит, и есть тот, кто нам нужен... Голова бы ему не помешала.

Госпожа Пакпао не ответила. Она тоже ощутила присутствие. Тишины вокруг них стало больше. И если они с юношей привносили в неё шум, то нечто другое наоборот, забирало звук.

Она продолжала делать вид, что знает, куда они идут. Но лист бумаги под её пальцами всегда оказывался одним и те же. Женщина меняла скорость, перемешивала листы в другую сторону, но результат не менялся.

«Назад». Каждые шесть ударов сердца, какими бы быстрыми они ни были. Только «назад».

Завёрнутый в ткань меч Танасягаси сам собой оказался в его руках. Юноша заскрежетал зубами от фантомной боли, которую ему предстояло, скорее всего, ощутить ещё раз. Насколько много плоти с его тела оплавится прежде, чем клинок покинет ножны? Ему не хотелось ни знать, ни прикидывать.

Тишину разрезал звук.

Крича, в помещение вбежал человек. Его оборванное одеяние серого цвета, как и кожа, выдавали в нём не живое существо, а одного из множества духов вершины горы.

Он не разбирал дороги, падая и поднимаясь, метаясь из стороны в сторону.

– Белая извёстка – мои погребальные одежды! – кричал дух, падая и поднимаясь. Порождённый им звук скапливался вокруг него, делая слишком заметным. Слишком очевидным.

– Красный кирпич – мой каменный гроб!

В очередной раз поскользнувшись, дух растянулся на полу. Его приглушённый протяжный вой, потонул в новом шуме, куда более громким.

Потому что в тот самый момент, отделившись от потолка, на кричащего человека сверху опустилась что-то большое и чёрное.

Танасягаси не сразу различил горбатое бычье тело. Некогда крупное и мускулистое, оно безвозвратно исхудало так, что торчали рёбра. Кошачьи лапы, к нему прикреплённые, были покрыты свалявшейся чёрной шерстью. Выпадая клоками, она открывала взгляду прятавшиеся под ней жёлтые потрескавшиеся кости.

Длинный хвост, в два раза длиннее немаленького тела, напоминал многоножку. Он состоял из чёрных сегментов, обтянутых блестящей кожей, и каждый изгибался, как если бы обладал собственной волей. Шерсть покрывала его двумя параллельными полосами, сливающимися к концу в некогда пышную, а теперь грязную и рваную кисточку.

Монстр сочетал в себе остатки былой грации и совершенную неповоротливость, причина которой становилась ясна с первого взгляда на него.

В том месте, где шея должна была перерастать в голову, начиналась рваная рана. Края давно высохшей плоти раздавались в стороны, открывая глубокую чёрную бездну, сужавшуюся к груди. В ней не было ни костей, ни органов. Только пустота вечного мрака, которую чудовище, нависнув над прижатым к полу духом, опустило прямо на него.

– Я – основание!.. основание… осн… – крики затихли, заглушённые одновременно звуками всасывания и чавканья. Вены вокруг краёв раны вздулись, почернели, а затем из бездны в теле чудовища на пол хлынул поток чёрной жижи.

Проливаясь на пол, она пенилась и бурлила, но, достигнув его, почти тут же испарялась. Оставшееся после неё пятно на глазах сворачивалось и затвердевало. Получившаяся субстанция напоминала чернозём, из которого на глазах появлялись побеги.

Госпожа Пакпао беззвучно выразила свою осторожную радость. По внешнему виду, в особенности отсутствующей голове, она безошибочно определила монстра, как нужного им кутабэ.

Первоначальный план спросить что-то у переживающего не лучшие свои дни чудовища сгнил и распался прахом. Нужно было только заполучить нужные монаху цветы, а после надеяться, что обещанной им защиты будет достаточно.

Танасягаси из осторожной радости своей спутницы разделял только осторожность. Монстр перед ними не только не походил на разумное существо, но и от зверя отошёл достаточно далеко, чтобы ещё сильнее пугать. Поглотив добычу, он не двигался, в то время как чёрная жижа из его безголового тела продолжала течь. Кутабэ застыл, как отвратительная статуя, а побеги под его ногами расцветали на глазах.

Наконец, поток прекратился. Монстр встряхнулся и вытянулся вперёд, как большая кошка. Остатки чёрной жидкости осели на его скомканной шерсти. По краям раны на месте головы дёргались вены. Издав звук, похожий на бычий рёв, смешанный с довольным мяуканьем, кутабэ одним прыжком оказался на потолке. Один удар сердца его массивное тело копошилось вверху, но стоило ему замереть, и оно растворилось в окружающей черноте.

На полу остались только пятна, следы лап, запачкавшихся в чёрной жиже, и распустившиеся бутоны.

Госпожа Пакпао посчитала их утончёнными. Танасягаси решил, что они ничем не отличаются от цветков сорной травы, растущей у запустевших дорог и забытых кладбищ.

Женщина уже готова была сделать первый шаг, но смуглая рука, схватив её за плечо, заставила остановиться.

Между сотней ударов палками и прогулкой за цветами наёмник не задумываясь, выбрал бы первое. Терпеть боль куда легче, чем страх. Сломанные кости и кровь в лёгких пережить проще, чем столкновение с тем, кто продолжает жить после отрубания головы.

Танасягаси шёл первым. Внутренний голос почти молил его перейти на бег, но именно этого он делать не собирался ни в коем случае.

Он наёмник, а не убийца. И дело не в особенном различии между профессиями, но в определённых навыках. Тишину своих движений смуглолицый юноша мог контролировать, только думая о каждом шаге, двигаясь медленно, ступая с пятки на носок.

Путь в полдесятка чжанов наёмник проделал за втрое большее время.

Встав на корточки, наёмник протянул руки к бутонам. На ощупь они были влажными, склизкими и холодными. Каждый не больше четверти его ладони. Их стебли легко рвались, и он успел собрать не меньше пяти прежде, чем решил, что этого достаточно.

Ему было противно держать их в руках, постоянно чувствовать, что под лепестками, как жемчужина в раковине, скрывается что-то твёрдое и едва заметно дрожащее.

Хотелось бросить «Небожителей, пришедших с весенними паводками» на пол и растоптать. Превратить в те кучки праха, что он уже видел раньше.

Заскрежетав зубами, Танасягаси, тем не менее, крадучись, вернулся к госпоже Пакпао, едва не посерев от отвращения.

Приняв из его рук цветы, женщина тут же спрятала их в рукавах своего одеяния.

– Отвратительные... – шёпотом произнёс юноша.

Госпожа Пакпао кивнула. Его коснувшись бутонов, она не только почувствовала, но и увидела, что за сила может быть в них сокрыта. На границе видимого перед ней представали картины наводнений, пожаров и кровавых побоищ, которым, как она не сомневалась, ещё только предстояло произойти.

Каким-то образом в этих цветках кутабэ оставлял часть своей силы предсказаний, и любой, кому в руки попадут бутоны, сможет узнать о неблагоприятных событиях будущего. И получить с этого очень многое, если распорядится знанием нужным образом.

Может быть, предотвратить несчастие? Госпожа Пакпао едва не улыбнулась. Вряд ли от предотвращённой катастрофы больше пользы, чем от катастрофы, обращённой в свою пользу. Особенно представителями религиозного течения, каким бы благородным и благонравным оно не старалось казаться.

Как бы она сама распорядилась этими цветками? Попыталась бы помочь? Или же отдала тому, кто больше заплатит? Ей никогда не нравилась вынужденно полная странствий жизнь. С большой суммой денег она смогла бы найти нечто, что угодно существующее, способное снять с неё ношу, которую госпожа Пакпао вынуждена нести на себе.

Есть ли на землях, сколь угодно далёких, способ снять с неё взятое по доброй воле проклятие? Прошло уже слишком много времени, она заслужила покоя.

Она погрузилась в омут мыслей слишком глубоко, и не успела из него вынырнуть прежде, чем её накрыла чёрная тень. Смуглая рука, схватив её за одеяние, как за шкирку немощного котёнка, отшвырнула женщину подальше прежде, чем на то место, где она была мгновение назад, приземлилось массивное чёрное тело со свалявшейся шерстью.

Глава 12. «Заглянуть в пасть чёрной бездны и вынуть собственную жизнь».

Танасягаси не думал и не сомневался, и иногда это приносило больше пользы, чем неудачи. Его тело, рука и ладонь действовали быстрее, чем голова, а потому, прикрыв напарницу, он забыл про себя.

Массивная туша, пахнущая кровью, металлом и нечистотами, погребла его под собой. Оказавшись на спине, юноша едва не откусил язык, настолько быстро и без подготовки сомкнулись его челюсти. Ему повезло, ведь упав на них, чудовище ни одной из своих конечностей не приземлилось на его руки или ноги.

Придя в себя после секундного замешательства, Танасягаси постарался откатиться в сторону, уходя из-под удара, но монстр молниеносно ударил лапой, едва не раздавив наёмнику голову.

Он был похож на букашку, почти прихлопнутую полураскрывшимся веером. Успевая только уворачиваться и не имея возможности не то что подняться на ноги, но даже перевернуться на живот, юноша рисковал быть раздавленным в любой момент. Не спасало даже то, что чудовище, кажется, ориентировалось на звук, и то не слишком умело. Оно полагалось на свои размеры и мощь. Каждый удар лап оставлял вмятины на полу. Окажись под ним часть человеческого тела, и она оказалась бы раздроблена в кровавый блин.

Вдруг кутабэ застыл. На мгновение, на долю удара сердца, но и этого хватило. Как сороконожка, как самая юркая из полевых мышей, Танасягаси выскользнул из-под чёрного тела, откатившись так далеко, насколько мог.

Краем глаза он успел заметить вспышку сгорающего талисмана на свалявшей шерсти. Должно быть, один из захваченных Пакпао листов бумаги, с помощью которых она сумела остановить анчхери. Но для кутабэ они были не больше, чем досадной помехой.

Прошептав что-то в лист бумаги, госпожа Пакпао метнула его в сторону монстра. Талисман, принесённый к цели потоками неосязаемого ветра, приземлился прямо на сегмент хвоста. Тот замер, но тут же, под всполох сгорающего оберега, вновь неистово замолотил из стороны в сторону.

Не медля, Танасягаси обнажил меч. Его руки ту же объяло пламенем. Жарким, терзающим и неожиданно голодным. Юноша едва не выпустил рукоять. В мгновение ока его старые ожоги обратились в чернеющие шрамы, рискующие пожрать его конечности быстрее, чем он успеет нанести хотя бы один удар.

Кутабэ вертелся на месте, стараясь найти свою добычу. Приблизиться к нему было легче, чем ретироваться.

Сжав зубы до хруста челюсти, Танасягаси ударил под колено задней ноги чудовища. Его почти невидимый под языками пламени меч вспыхнул ещё ярче, на мгновение ослепив. Но раскалённое добела железо, коснувшись кожи, лишь оцарапало её. По всему телу юноши, от рук и до самых пяток, прошёл разряд вибрации такой силы, что меч, выскользнув, отлетел в сторону.

Не успев почувствовать облегчения от боли, приносимой пламенем, Танасягаси едва успел выставить руки вперёд, принимая натиск отыскавшего добычу зверя. Тычок бычьего тела заставил его полететь кубарем.

А следом кутабэ вспыхнул, как соевая свеча. Неестественный огонь, объявший заднюю лапу, по свалявшейся шерсти распространился по всему телу.

Всполохи, как скопище красных многоножек, обхватили чудовище со всех сторон. Чёрное тело стало ярким факелом, бычье мычание и львиный рёв уступили место какофонии человеческих визгов. Сегментарный хвост беспорядочно молотил по полу, оставляя в нём глубокие выбоины.

Воспользовавшись мгновением передышки, Танасягаси бросился вслед брошенному мечу. И без владельца он продолжал жечь, языки пламени лишь разгорались, начиная лизать, но не перекидываясь на пространство вокруг.

– Сзади!

Крик был хриплым. Госпожа Пакпао не привыкла повышать голос. Мгновенно поняв и оценив серьёзность её предупреждения, наёмник резко бросился в сторону. И вовремя: пылающий зверь пронёсся в месте, где удар сердца назад всё ещё находился юноша.

Как удар металлического бяня, его плечо ожёг хлыст хвоста-многоножки. Он оставил после себя след, вспоров кожу и сломав кость.

Он не сумел подавить вскрик. Кутабэ, неуклюже выставив лапы вперёд, затормозил. А после развернулся, нацелившись прямо на наёмника. За такое короткое время его шерсть успела полностью выгореть, а пламя не унималось. Как роскошное одеяние императора, оно облегало всё тело чудовища, не считая хвоста и чёрного провала на месте головы.

Не дыша, Танасягаси смотрел эту черноту, которую не освещал даже потусторонний огонь. Бесконечное тёмное, но по ироничной случайности самое живое, что осталось в истерзанной оболочке.

Агонизирующие звуки, издаваемые чудовищем, в этот момент совсем не сочетались с его поведением. Рыдая и вопя множеством человеческих голосов, кутабэ застыл на месте. Даже хвост-многоножка не молотил воздух, безвольно обвиснув.

Наёмника радовало только одно. Отсутствие глаз и ушей, без которых монстр не слишком успешно мог полагаться по-видимому только на слух.

Он полностью отвлёк внимание на себя, дав своей спутнице время на обдумывание ситуации. Пока внимание горящего чудовища, обратившегося в факел, направлено на него, она в безопасности и может придумать способ, как им обоим выбраться из этой ситуации живыми. И в состоянии не хуже, чем сейчас.

Поражённое плечо не перестало слушаться, разве что теперь требовалось пережить боль, сопровождающую каждое движение, каждый поворот и каждую мысль о том, чтобы сместить его в другое положение.

Чёрная жидкость хлынула из провала раны чудовища тремя потоками. Так перебравший человек, скукожившись, освобождается от содержимого желудка.

Исторжение закончилось так же быстро, как и началось. Потоки что-то закупорило, и когда последняя капля оказалась на полу, смуглолицый юноша смог увидеть, что именно.

Три глаза, один больше двух других, подёрнутых белой пеленой, но с вертикальными зрачками, движущимися в их глубине. Они показались из раны, плавая, будто покачиваясь на волнах вскипающей внутри чудовища черноты.

Взгляд двух встретился с взглядом трёх. Теперь один мог видеть другого.

Знаменуя победу рыком большой кошки, кутабэ понёсся вперёд, набирая скорость с чудовищной решительностью существа, обрётшего цель. Несмотря на лапы, монстр набирал скорость с неостановимым упорством молодого быка.

Танасягаси не думал, что успеет отскочить в сторону. Запеленённые бельмами глаза неотрывно следили за ним, и как бы плохо они ни видели, этого было достаточно, чтобы поймать и раздавить.

Он мог бы попробовать вскочить на зверя, благо, рога и зубы остались на голове, оставив тело. Но с нездоровым плечом шанс того, что этот наёмник сам же забросит себя в чёрный провал, заменяющий пасть, слишком высок.

Зарычав, Танасягаси обнажил второй меч. Цуруги, если правильно им воспользоваться, сможет доставить даже монстру хоть что-то, похожее на неудобства. Сдаваться без боя он не собирался, даже если предстояло разбить камень яйцом.

Когда до смуглолицего наёмника оставалось не больше десяти шагов, зверь едва заметно затормозил, согнувшись и приготовившись к прыжку.

Прошипев нечто не до конца ясное, Танасягаси выставил цуруги вперёд. Если монстр захочет после него добраться до его напарницы, пусть сначала вытащит дрянной клинок, застрявший в горле.

Приготовившись к прыжку, монстр так и не прыгнул. Он застыл, обратившись в уродливую недвижимую статую. Танасягаси, не привыкший избегать ста дней печали в минуты гнева, не выдержав, закричал. А поняв, что произошло, закричал ещё громче.

По зале, чуждый всему вокруг, расползался вместе с дымом едкий запах.

Пакпао, которая, как заключил наёмник, не воспользовалась выигранным на размышления временем, сжимала в одной руке дымящуюся ароматическую палочку. Благовония, привлекающие духов.

Танасягаси отчаянно кричал. Его запас ругательств и оскорблений был достаточно обширным, и он безрезультатно израсходовал его полностью. Кутабэ либо не обладал достаточным умом, чтобы понять, либо разум его после потери головы преисполнился большего спокойствия и терпения, чем когда-либо до того.

– Смотри на меня! Я здесь, лохматый отпрыск... – юноша бросился вслед уходящему зверю. Не в силах остановить его словами, он со всей силы схватился за вяло подрагивающих хвост-сколопендру. Его тут же обдало жаром, а секунду спустя перебравшееся пламя вспыхнуло ярче, пожирая очередную добычу.

Истратив весь запас сил, Танасягаси отчаянно упирался, пока заворожённое животное в огненной мантии неумолимо тащило его вперёд. Отчаявшись достучаться до безголового разума, наёмник обратился к напарнице:

– Чего ты ждёшь, глупая старая лиса?! Или ты думаешь, что я знаю, как покинуть эти проклятые владения без тебя?!

Госпожа Пакпао ничего не ответила. Ей ужасно хотелось одёрнуть вздорного мальчишку, закричать, призывая отбросить идею и не держать в руках горящие предметы. Сохранить свои руки и тело от ожогов, не надеясь на чудодейственность смешанной крови. Но больше жалости её разум ценил здравомыслие.

Направленные на неё три чудовищных глаза действовали на женщину совсем иначе, нежели на её напарника.

Существо перед ней не было живым или мёртвым, но окружало их со всех сторон. Его ярость, беспомощность и страх давно уже пожрали самосознание, некогда бывшее. Теперь оно не сильно отличается, во многом равное своему окружению. Ширмам храмовых помещений, ширмам растений, земли и неба. Вещь, созданная с целью, но без смысла.

И всё же благовонная палочка всё ещё привлекала её. Она могла захватить остатки внимания, некогда осмысленного, но чтобы полностью захватить всё внимание, ей пришлось сосредоточить на кутабэ всё, что госпожа Пакпао только могла выжать из своих возможностей общения с духами.

Её пытливый взор прошёл сквозь мутные, подёрнутые пеленой запертого в клетке бушующего безумия, глаза прямиком во тьму. Она окружила её со всех сторон. Непроглядная, липкая и текучая, как смешивающийся алхимический раствор крови и дёгтя.

Чтобы не стать его частью, не вступить в круг перерождения и увядания, как множество заточённых на вершине горы душ, требовались все её силы.

Отвлекись на секунду, на мгновение, на один удар сердца, и станешь частью этого проклятого подобия истинного круга сансары. Элементом алтаря, призванного освободить строителя, но вместо того ввергнувшего его в пучины ещё большего заточения.

Фальшивая картина фальшивой свободы, сделавшая художника рамкой своего фальшивого величия.

Приблизившись к ней на расстояние вытянутой руки, пахнущий горелой кровью монстр остановился и сел на задние лапы. Он всё ещё горел, не прогорая, она могла чувствовать исходящий от него жар, ощущать, как медленно занимается и тлеет её одеяние.

На женских щеках пролегли мокрые следы, но госпожа Пакпао не смела моргнуть. Водянистые глаза с вертикальными зрачками не имели век, и внутреннее чувство подсказывало ей, что стоит перестать смотреть, и мёртвых взгляд утянет её на чёрное дно.

Женщина вытянула руку, позволяя ткани свободного рукава опасть вниз. Медленно, в такт поднимающейся ладони, обнажая локоть.

Наконец, кончик ухоженного ногтя коснулся клокочущей в разверстой ране тьмы. Он вошёл в неё на длину менее одного цуня, но для неё пройденный путь был сравним с тысячью ли.

На одном выдохе она произнесла, чувствуя, как соразмерно уходящему воздуху всё медленнее бьётся её сердце:

– Мы не смогли бы достойно познакомиться при жизни, уважаемый горный владыка. Позвольте узнать о вас больше в смерти.

И прежде, чем поток видений унёс её, госпожа Пакпао тоненько пискнула, потратив последние силы, что были в лёгких, обращаясь к своему нерадивому спутнику, не оставившему попыток оттащить от неё впавшего в транс зверя:

– Собери цветы и будь готов, глупый юный осёл!

Бык и тигр, сросшиеся хвостами, пали ниц перед сверкающим белизной величественным журавлём. Он чистит совершенные перья и слушает, как мурлычет лиса, стоящая на трёх плетёных корзинах.

Чёрный рисунок пика, существо, чья левая половина бык, а правая тигр, и ветви, растущие сквозь него.

Погасшие свечи, слишком много погасших свечей. Кто-то зажигает их, снова и снова, но они тут же тухнут. Единственное колечко дыма поднимается вверх и растворяется в вихре искр. Свеча под ним вновь зажжена. Цикл повторяется.

Величественный журавль лежит, его тело растерзано. Птицы, похожие на таких же журавлей, но с волчьими головами, роются в его потрохах.

Картина меняется. Она чувствует неладное, но не может остановиться.

Существо, чья левая половина бык, правая тигр. Его шея набухает, пока не рвётся и голова не падает на пол. Из открытой раны не льётся чёрная жижа.

Головы. Множество серых человеческих голов показывается из черноты шеи.

Звон колокольчика. Она узнает его. Это гханта, издающая характерный высокий звук. Колокольчик звонит один раз.

Серые головы открывают пустые глазницы. Вместо глаз в них изливающаяся вниз чёрная жидкость.

Колокольчик звонит второй раз.

Серые головы раскрывают безгубые, беззубые рты.

Колокольчик звонит третий раз.

Госпожа Пакпао знает, что стоит гханта издать этот звук ещё раз, и она не сможет вернуться. Полы её белых одеяний мокнут. Она стоит посреди непроглядно тёмного озера, и существо со множеством серых человеческих голов сидит перед ней.

Колокольчик звонит четвёртый раз.

Головы начинают кричать.

Пронзительный вопль, но с каждым мгновением он становится всё тише. Нет, это госпожа Пакпао отдаляется от его источника.

Женщина прежде чувствует, но после видит. Танасягаси, рукой прижимающий к сломанному плечу мечи и потрепанные бутоны, другой держал её, перекинув через здоровое плечо, как будто бы она весила не больше мешочка сянбао, и сломя голову бежал в направлении, кажущемся ему верным.

Безголовый монстр не погнался за ними. Он ещё переживал моменты прошлого, моменты жизни, которые показала ему женщина. Тени от его пляшущего огненными языками одеяния отбрасывало тени, далеко опережающие спасающегося бегством юношу.

Госпожа Пакпао, чьё сознание ещё не до конца вернулось в тело и продолжало слышать отголоски криков и звона, едва не принялась отчитывать юношу.

Неужели этот глупейший не потрудился использовать голову, чтобы использовать мозг, чтобы использовать разум, чтобы понять, что и без её прямых слов стоило бы захватить с собой и кхатвангу?!

Но тяжесть ритуального жезла наконец стала тяготить её вновь ощущаемые руки.

Она почувствовала облегчение. В её голове и тут же пропала мысль: «Этот глупейший мог в невежестве своём попытаться подобрать мечи применить его по назначению. Прямому, но указывающему путь в бездну. Как хорошо, что ему хватило ума воздержаться».

Как ни странно, но об этом глупейшем она могла думать прямо и осознанно. Прочие размышления всё ещё досадно спутывались с видениями прошлого чудовища.

Лиса на трёх плетёных корзинах?

Монахи-шакьямунисты. Их священные тексты, канонически собрания наставлений, хранятся традиционно в трёх плетёных корзинах.

Журавль? С величественными птицами сравнивают себя идущие по пути Дао.

Журавли с волчьими головами? Она уже видела волков в прошлом видении, когда потревожила небытие старейшины Сяоая.

Госпожа Пакпао размышляет, и потуги Тансягаси сохранить дыхание и сказать хоть слова проходят для неё незамеченными. Юноша покрыт липким горячим потом, его шаги пусть и многочисленные, но петляющие и неровные. Не сбиваться ему помогают только несвойственный страх и свойственная упрямость, у которой нет границ с глупостью.

Он твёрд в своих намерениях, но чувствует страх, когда позади них раздаётся ужасающая смесь голосов.

Бычьего рёва, тигриного рыка и человеческого агонизирующего вопля.

Глава 13. «Ловить луну в красной воде».

Лисе на псарне нет смысла думать о долгой погоне. Ни юркость, ни скорость не спасут её, если кругом враги.

Танасягаси знал, что будет бежать, пока не умрёт. Он осознавал это не только духом, но и телом. Как лошадь, юноша будет спасаться, сбивая ноги, пока от перенапряжения не умрёт за долю мгновения.

Мысль принесла ему и облегчение, и радость. Лошади были умны ровно в той степени, в которой он полагал полезность ума. За пределами незримого барьера мудрости сидят с одной стороны ослы, с другой умудрённые старики.

Ни те, не другие не смогут бежать, пока не умрут. Один не увидят в этом пользы, другие не уразумеют смысла.

А лошадь поймёт, что важнее собственной ей жизнь всадника.

Но и лошади не тягаться с ветром.

Ему не нужно было слышать, чтобы чувствовать приближение кутабэ. По нестерпимому жару, испаряющему пот со спины, он отслеживал приближение монстра.

Лиса на псарне, где вокруг лишь собачьи владения. Лошадь под всадником, уносящаяся с поля боя.

Нет, не под всадником.

Танасягаси со злостью выругался. Нет, его всадник перекинут через плечо, как походная котомка, и весит меньше пёрышка. И если бы не усталость и раны, юноша бы и позабыл про свой груз.

Не всадник на лошади, а чаша со свитками. Письмена на них не предвещают ничего, кроме язвительных замечаний, а белый их цвет давно уже посерел и зажелтел. И это упрямство лошади, а не ценность чаши, толкает вперёд.

Жар переполз со спины на голову, и Танасягаси сообразил, что зверь собрался поразить его в прыжке.

Зарычав, юноша затормозил. Чудовище может сколь угодно долго гнаться за ними, его не проймёшь! Что рука? У него есть вторая!

Кутабэ приземлиля перед ним, опалив лицо. Огонь тут же потянулся к новой добыче, а монстр завертелся, поворачивая к нему свою бурлящую впадину с крутящимися в ней глазами.

– Ну давай же, глупый, старый, кусок... – выпалил Танасягаси, готовясь броситься в другую сторону. Азарт или огонь, но что-то в последний раз заставило его кровь вскипеть.

Не задумываясь, но оседлав волну вдохновения, юноша выпалил всё, на что был способен.

... Обнаружив после, что желчная тирада абсолютной неучтивости осквернила уши монаха, смиренно приветствующего её кивком головы.

– Этот монах счастлив вашему скорейшему возвращению. К тому же, он удовлетворён тем, как эти наёмники исполнили свои обязательства.

Скорчив нелепую рожу, Танасягаси положил на землю напарницу, после чего, с большей осторожностью и внимательностью, опустил на землю содержимое другой руки.

– Хы, немощный безголовый... – сказал он, в глубине себя надеясь, что кутабэ услышал послание в собственную честь от и до, а после упал на землю и закрыл глаза.

В себя его вернул монах Фасянь, поставивший юношу выше него на ноги с такой же лёгкостью, с которой подобрал бы с земли воланчик для игры в цзяньцзы.

Смуглолицый наёмник не успел и духа перевести, как вновь оказался в положении стоя. Не имея сил, он тут же завалился бы вперёд, но твёрдая рука шакьямуниста удерживало его в одном положении.

Утвердив Танасягаси в устойчивом положении, в котором он так и не открыл глаз, Фасянь схожим образом привёл в порядок госпожу Пакпао. Женщина в белых одеждах прислонилась к спутнику, и того вновь повело в сторону.

– Этот ши благодарен вам за проделанную работу.

Приоткрыв один глаз, юноша без удивления обнаружил, что чёрные бутоны и ритуальная кхатванга уже оказались в возникшей из ниоткуда походной сумке, перекинутой через плечо Фасяня.

Из глазниц миниатюрных черепов жезла капала густая красная жидкость.

Заметив взгляд Танасягаси, монах изобразил виноватую улыбку и поклонился.

– К сожалению, эта госпожа не рассчитала свои силы, воспользовавшись силами данного ей жезла излишне поспешно. Этот ши сожалеет о том, что не предупредил её о возможных... эффектах.

Смуглолицый наёмник лишился дара речи. Его лучшее оружие, которое могло дотянуться туда, куда не доставали ни кулаки, ни мечи, перестало существовать.

Он опустился ниже, туда, где госпожа Пакпао усиленно тёрла глаза, с трудом двигая руками. Бесполезно: её идеально белые глазные яблоки покрывали красные пятна, а затуманенные зрачки отказывались видеть Тансягаси. Вместо него женщина могла, сосредоточившись, различать только разного цвета пятна. От их резких движений её голова начинала кружиться и болеть.

– Эта госпожа в порядке, – слабым и не слишком уверенным голосом сказала госпожа Пакпао. В пятне тёмного цвета перед собой она скорее внутренним взором, чем глазами, различила напарника.

Мягко, насколько он мог, заставив женщину присесть на землю, Танасягаси выпрямился и схватил Фасяня за грудки его монашеской маньи.

Монах-шакьямунист сохранил доброжелательное выражение лица, приподнявшись так высоко, что его падуки едва дотрагивались носками до земли. Кажется, его ничуть не смутило жаркое дыхание смуглолицего юноши, обдававшее лицо.

– Извинение этого монаха абсолютно искренно, – заявил ши с мягкой полуулыбкой. – Он почти что уверен, что эта госпожа скоро оправиться от последствий своих неумелых решений.

– Почти?! – глухо переспросил Танасягаси.

– Лучше сто раз выразить опасения, чем один раз уверить других во лжи, – спокойно сказал Фасянь. – Эта госпожа сильна духом, но не телом. Её глаза ещё пребывали в палатах кутабэ, когда остальная плоть уже вернулась в мир настоящий. Дух не своевременно воссоединился с телом, породив неприятные последствия. Если одному под силу уравновесить слабость другого, зрение госпожи вскоре вернётся к ней. В противном случае... – Фасянь виновато опустил глаза. – Она потеряет и то, что осталось.

Смуглолицый юноша ещё держал кажущееся тщедушным по сравнению с его собственным тело, когда мысли, одна за другой, лихорадочно проносились в его воспалённом сознании.

Монах-шакьямунист ещё болтался над землёй, едва касаясь её носкам обуви, когда неуверенная рука госпожи Пакпао наконец нашла бок Танасягаси.

Тело сразу пронзили и усталость, и внутренняя пустота. От вновь давшей о себе знать раны или чего другого, но наёмник опустил монаха, пускай и скрипели тут же сжавшиеся в кулаки свободные руки.

– Уважаемый наниматель не несёт ответственности за случившееся с этой госпожой, – прошептала женщина, борясь с охватившим её страхом. Мир вокруг не менялся, расплываясь. Образ обезглавленного зверя в огненных одеждах виделся ей яснее любого нечёткого пятна, что показывали ей глаза. – Но отвечает за слова, данные им.

Фасянь ответил поклоном. Его походная сумка неизвестном образом растворилась в складках монашеской одежды. Их на ней располагалось не так уж и много, и ни одна не была достаточно большой, чтобы спрятать зуда-букуро. И всё же ни на нём, ни рядом с ним увидеть её наёмники не могли.

– За неоценимую помощь моему храму этот ши не допустит, чтобы адепты ордена Шикке Линь причинили вам любой вред, кроме неуважения. Отучить их от взгляда с небес, пронзающего грязь на земле невероятным презрением, он не способен.

– Этого не требуется, – тихо ответила госпожа Пакпао. Она цеплялась за своего рослого спутника, а тот, кривясь, позволял ей опираться на раненую руку, не говоря ни слова.

Внезапно голова чудовища, на которую все перестали обращать внимание, зашевелилась. Её спутанные волосы, как потревоженная добычей паутина, заметались, тесня ставшие их частью сплетённые стволы древесной клетки.

Глазные яблоки, до того навыкате, а теперь ввалившиеся так глубоко внутрь, что их и видно не было. Полуоткрытая пасть, падающие с неё лениво капли чёрной смолы сменились на нарастающий поток.

Лишённая туловища голова кутабэ ворочалась, то ли пытаясь выпасть из древесного вместилища, то ли заползти глубже.

Женщина с затянутыми пеленой зелёными глазами поморщилась. Голову она видела так же чётко, как и раньше.

Танасягаси схватился за мечи, и только монах остался как прежде недвижим и смертельно спокоен.

– Кутабэ не сможет вырваться, как бы ни старался, – проговорил он, прикрыв рот ладонью. Смуглолицый юноша готов был поставить оба своих меча и фундоси к ним впридачу, что за нею мелькнула злорадная ухмылка. Не в пример прочим, которыми монах делился охотно и без утайки. – Он бьётся силой о силу, и для обеих является и распорядителем, и слугой одновременно. Упорство, с которым Предсказатель Несчастий стремится покарать своих обидчиков, ничуть не слабее упрямства, из которого состоят стены, пол и потолок неразрушимой темницы. Пусть беснуется, пусть пожирает вечновозрождающихся призраков проклятой вершины даосской горы. Этого ши не тревожит громкий рокот ручья, впадающего в место, из которого он же берёт своё начало.

Боль, проходя сквозь запеленённые глаза, терзала госпожу Пакпао, достигая головы и там оседая. Причиной странных своих мыслей женщина назвала бы именно её. Но даже зная их глупостей, она не могла выкинуть их из головы.

Лиса, стоящая на корзинах, что явилась ей в видении. Была ли она знаком к тому, что раскрывать не стоило?

Отрубленная голова, беспомощно дёргаясь, показалась ей не только жалкой, но и достойной жалости.

Была ли причина заточения этого кутабэ справедливой и исповедующей спасение простых людей от монстра, или же его дар сгубил байцзэ?

Кто способен извлечь выгоду из знания даже о великом несчастье?

– Оставим же вечного пленника заново смиряться со своей судьбой, – сказал Фасянь. Прежнее чувство миновало. Перед наёмника вновь стоял монах, приветливый и лучащийся со смешинкой добротой и почтительной мудростью. Его лик пусть и хранил в себе не выставленную напоказ силу, но хранитель её, без сомнений, мог воспользоваться ею исключительно в интересах помощи ближнему и смиренному.

– Этот ши смиренно просит вас пойти с ним. Он намерен во что бы то ни стало исполнить взятые на себя обещания.

Фасянь с величайшим спокойствием засеменил к выходу, в то время как стоны головы только усиливались. Танасягаси слышал в них только отвратительные звериные звуки. Госпоже Пакпао чудились человеческие стоны и всхлипы.

Они переглянулись. Женщина с зелёными глазами сделала это интуитивно. Смотря прямо в лицо своего напарника, она никак не могла его увидеть. Но этого и не требовалось.

– Тебе нужно отдохнуть, – фыркнул смуглолицый юноша, помогая госпоже Пакпао взбираться ему на спину.

– Мне нужно подумать, – тихо ответила она, стараясь не тревожить без надобности его многочисленные новые раны. Привычные ожоги не причиняли Танасягаси такой боли, как сломанное плечо. Оно порождало в нём ощущение беспомощности, неизменно приводящее его мятежный дух в состояние ярости.

В сопровождении монаха охватывающее их ощущение серости, проникающей в душу и дальше, было не более, чем отражением себя прежнего в замутнённом источнике. Он вёл их за собой, не требуя следовать за ним.

Немногочисленные, но тяжкие дни заточения на вершине горы Шикке Линь казались сном, отдалённым кошмаром. Монах-шакьямунист вёл их за собой так же, как и многие ли до того момента, как была пройдена первая из тысячи ступеней, ведущих к первой паре пайлоу на пути к пагоде Чистых Помыслов.

Рядом с господином Фасянем окутанная тёмной ци вершина горы превращалась в неприятное, но вполне терпимое место. Проговариваемые им полушёпотом слова мантры не только успокаивали внешнее, но и укрепляли внутреннее.

Само собой саднящее тело наёмника как будто бы стало ступать легче, а зуд и боль спрятались ещё глубже, почти не давая о себе знать. Ещё не вернувшая себе зрение госпожа Пакпао пусть и дальше пользовалась своим напарником, как не в меру высокой тростью, но теперь шла увереннее.

– Ты тоже это чувствуешь? – спросил её Танасягаси. Голос звучал непривычно тихо для громкого наёмника и почти что тихо для обычного человека.

– Ноги этой госпожи идут сами, – кивнула женщина. – Не в хорошем смысле. В очень плохом смысле.

Говоря это, она вовсе не имела в виду то, что указывающим им путь монах каким-то образом (госпожа Пакпао знала их великое и неприятное множество) решил взять верх над их разумом. Да, в единственном числе, ибо у глупого наёмника крупицы здравомыслия надолго не задерживались, а потому надёжно хранились в голове у неё.

Нет, монах не пытался получить над ними контроль, а только помогал идти быстрее и не страдать от усталости последних дней в той же мере. Кроме того, читаемую им мантру защиты от зла госпожа Пакпао не узнавала. Да и сильно сомневалась, что любая из них обладает достаточной силой, чтобы разогнать многолетнюю тёмную энергию, пропитавшую землю до такой степени, чтобы стать от неё неотделимой.

Если только, может быть, она не была написана специальным образом, чтобы воздействовать на тёмную ци этой горы.

Они миновали обиталище анчхери, не встретив на пути ни одной живой души. Неживой тем более, пусть из особо глубокой темноты меж деревьев на них и смотрели налитые невыносимой ненавистью глаза. Прежде, чем навсегда удалиться, Танасягаси показал им язык. И не только язык, и госпожа Пакпао, всё ещё незрячая, ко своей великой радости не смогла в цветных пятнах разобрать, что именно.

Не встретилось им и ни одной из несчастных душ, навечно запертых на вершине горы. Их они испугались, или монаха, а может, и вовсе не думали их сопровождать, неизвестно.

Когда арка, увешанная талисманами, защищающими и ограждающими, выросла у них на пути, терпение Танасягаси достигло своего предела. Он никогда не славился терпением, даже если иногда и приходилось вообразить, будто бы оно у него есть.

– Постой-ка.

Монах остановился. Последний звук его мантр растворился в воздухе, и атмосфера вновь загустела, наполнившись недружелюбием.

– Её глаза до сих пор не видят, – заявил юноша. Он смотрел в спину монаха, ожидая, когда от его убийственного взгляда на той вспыхнет одежда. – И если бы ты рассказал ей, как правильно пользоваться этой твоей штукой, такого, думаю, не произошло бы. Ты ведь не думал сначала воспользоваться своей палкой, а потом слепым одолеть путь вниз в одиночку?

Монах не ответил. Но его спина показалась Танасягаси весьма красноречивой.

– Ты или совсем дурак, или чего-то недоговариваешь.

Госпожа Пакпао толкнула его, но порог отсутствия глупых и импульсивных решений для наёмника был пересечён ещё перед большой отрубленной головой зверя.

– И мне совершенно плевать, если это касается твоих чёрных цветов, твоих белых с синим поедателей золота или ещё чего-то там тайного! Я в эти дела не лезу. А вот её глаза мог бы и вылечить, лысый улыбчивый…

Танасягаси был совершенно не прав. От его убийственного пламенного взора монах не загорелся, не покатился по земле в попытках сбить с себя праведный огонь. От него даже дымок не пошёл.

А может, его погасило большое пятно, немедленно расползшееся по маньи, как голодный красный монстр. Он развернул своё тело от одного плеча до другого, достигнув снизу бёдер, но после, как послушная собака, услышавшая свист хозяина, вернулся в точку, из которой изначально появился.

Монах упал на спину, как срубленный бамбуковый стебель. Такой же прямой. Но вряд ли растение могло бы продемонстрировать, даже будь у него лицо, такое внеземное удивление, которым было искажено без единой кровинки лицо Фасяня.

В его груди, там, где у даосов располагается средний даньтянь, появился совсем непримечательный разрез на одежде. Совсем небольшой, к тому же, ничем не выделяющийся. Только человек, видевший, как из него мгновением назад с совершенной лёгкостью вышло лезвие кинжала, мог догадаться, в чём дело.

Узкий, почти прямой клинок примерно пяти цуней длины, совершенно чистый, как будто бы и не побывал только что в чужом теле. Выполненная из стекла рукоятка казалась красной от обилия крови, завихряющейся в водовороты под прозрачной оболочкой. Они кружились ещё совсем недолго, пока вновь не собрались в недвижимую алеющую пуще прежнего каплю где-то в глубине.

Сахён, которым был убит старейшина Сяоай.

Глава 14. «Вода приспосабливается к кувшину».

Танасягаси никогда не понимал людей, которые носили маски. В их число входила и его напарница, чья мяньша в представлении смуглолицего наёмника входила в категорию тождественных вещей. Если так сильно хочется скрыть своё лицо, то нужно надевать маску, в которой ничего видно. Но если хочешь драться в маске, нужно делать отверстия для глаз достаточно большими, чтобы что-то видеть. Но если сделать такие большие отверстия, то за ними будет видно достаточно, чтобы опознать человека. Значит, нужно делать отверстия меньше. Замкнутый цикл непонимания.

Но госпожу Пакпао он никогда не измерял теми же мерками, через которые проходило прочее существующее в рамках его ограниченного сознания.

– Что произошло? – спросила женщина с изумрудными глазами, имитируя спокойствие со всем присущим ей умением.

– Нашего господина нанимателя, надежду и опору, только что прирезали. Непримечательно. Но оружие мне нравится. Такая красивая прозрачная рукоять. А клинок и не запачкался даже. Странно, откуда-то он кажется мне знакомым…

– С красной каплей крови?

– Нет, сказал же. Совершенно чистый клинок.

– Внутри рукоятки.

– Клинок внутри рукоятки? О чём вообще… – Танасягаси поперхнулся, когда госпожа Пакпао, используя лишь малую толику своей назидательной силы, больно его ущипнула. К счастью, в минуты боли мысли смуглолицего наёмника начинали течь быстрее, то есть с обычной для человека скоростью.

– Да, это ведь тот самый клинок, которым убили старейшину поедателей нефрита!

Госпожа Пакпао вздохнула. Обычная глупость Танасягаси заставляла забыть о необычной для неё слепоте.

Тёмное пятно, возникшее на том месте, где ранее располагалось коричневое пятно монаха-шакьямуниста, никак не отреагировало на их перепалку. Кажется, оно ещё и мелко тряслось, но об этом она могла только догадываться.

– Ба, и что он делает в руках такого размазни?

Очевидно, фигура, облачённая в чёрный балахон, а также закрывающая лицо маской и сжимающая кинжал двумя руками так, будто он был оружием вдесятеро большей длины, в представлении Танасягаси не могла быть ничем другим, кроме размазни.

Если бы смуглолицый наёмник оказался в её положении, то не задумываясь, сначала убил бы всех троих, не расщедриваясь на то, чтобы дать жертвам время на последний разговор. Слова ранят сильнее меча, но только если перед этим меч ранит недостаточно сильно.

– Думаю, он нападёт на нас. Попытается, наверное, – протянул Танасягаси. – Но может и пуститься наутёк. Хотя он уже убил, а мы выглядим уставшими и беспомощными.

– Думаешь, он опасался того, что несёт с собой монах, или того, что могли узнать мы?

– Я не думаю. Ублюдок в маске убил того, кто должен был заплатить нам за путешествие прямиком в Дзигоку. Получается, меня всего изжарило, а у тебя забрали глаза, и ничего за это мы не получим. Полное дерьмо.

– Не совсем. Если удастся схватить его, у нас будет один убийца на вершине горы, где уже произошло два убийства.

– Думаешь, он убил старейшину?

Госпожа Пакпао присела на землю, позаботившись о том, чтобы не испачкать ту малую толику одежды, что ещё была чистой. После смерти господина-нанимателя Фасяня аура, его окружавшая, странным образом продолжила действовать. Тёмная ци вокруг них не давила с полной своей силой, но всё же мешала сосредоточенно думать. Особенно за двоих разом.

– Эта госпожа считает, что думать об этом совершенно лишнее. Перед нами человек, виновный в убийстве. В его руках орудие убийства. Может быть, для умных людей данных улик и будет недостаточно, но адепты ордена Шикке Линь сейчас в большей степени напуганные, а не умные люди. Мы отдадим им того, на ком они смогут сорвать свои гнев и обиду, как хотели бы сделать с нами.

Цуруги Танасягаси обиженно звякнул, когда хозяин вновь обнажил его. И до не слишком ухоженный, крепкий или надёжный, теперь он подходил разве что тому мечнику, который собирался умереть первым.

Скинув с себя лишнее, смуглолицый наёмник потянулся, разминаясь и прислушиваясь к натруженному телу. Боли было больше, и даже там, где ранее ему не приходилось её испытывать.

Фигура в маске оставалась на месте. Долгий и лишённый паники разговор между наёмниками, должно быть, совершенно сбил её с толку.

– Не держи так высоко, – посоветовал по-дружески Танасягаси, сближаясь. – Ты ведь не сможешь вовремя среагировать, если я захочу ударить тебя в живот.

Замешкавшись, фигура повиновалась, и когда острейшее лезвие сместилось чуть ниже, юноша, не особенно целясь, ударил её в лицо.

Получилось не слишком хорошо. Маска оказалась слишком крепкой и не треснула. Это не помешало ей при этом вжаться в лицо позади настолько сильно, что нацепившая её фигура едва не повалилась на спину, успев вовремя сохранить равновесие.

– Если и дальше будешь слушаться моих советов, – прошипел Танасягаси, борясь с желанием потереть зудящую на кулаке обожжённую кожу. – То сразу сверни себе шею, а перед этим хорошенько отпинай себя по…

Человек в маске ударил кинжалом так, будто никогда в своей жизни не пользовался оружием не только с целью отнять чью-то жизнь, но и приготовить себе поесть.

Поперхнувшись, смуглолицый юноша тягучим движением перетёк в сторону, пропуская кинжал дальше. Перехватив руку, он силой провёл её ещё дальше, вынуждая человека податься вперёд.

Второй удар рукоятью цуруги в область челюсти произвёл куда больший эффект. Взвизгнув, человек упал на бок, каким-то почти обречённым хватом держась за свой кинжал.

Ещё одно из многочисленных неудобств масок – без должного отверстия не сплюнешь выбитые зубы. Они вместе с кровавой пеной будут оставаться во рту, раздражая и мешая думать.

Мешает думать также и хороший пинок по рёбрам, в деле нанесения которых Танасягаси был больший гений, чем кто бы то ни было. Смуглолицый наёмник любил хорошие драки, но сражение на ножах, в результате которого один из противников лежит на земле со сломанными костями, считал также очень хорошей дракой.

Он успел ударить дважды прежде, чем распластанный на земле человек, проявив небывалую ловкость (В этом ему помогла небывалая усталость Танасягаси), извернулся и размашисто ударил клинком.

Плохо поставленный удар и неправильность дуги, по которой прошёлся кинжал, сыграли роль, строго противоположную плохой. Острие, в котором силы было не больше, чем в упавшей с ладони монетке, с изяществом танцовщицы срезало кончик указательного и чуть меньше трети среднего пальцев. Ничуть не сбавившее скорость орудие отрезало бы и больше, не отдёрни юноша руку.

Посмотрев на свою ладонь словно впервые, Танасягаси увидел идеальный срез, как у рыбы, разделанной поваром на деревянной доске. Красная плоть обнажилась, а в ране на среднем он мог чётко увидеть что-то белое среди собственного мяса.

Боль пришла с опозданием, и никак его не проняла. В ней не было смысла – смуглолицый юноша и без неё впечатлился способностями оружия. Он, конечно, уже видел результат его действий, и гораздо более впечатляющий. Но слышать о непревзойдённом мечнике и скрещивать с ним мечи совсем не одно и то же.

Танасягаси почти пожалел о том, что вынужден сражаться с противником, чей клинок во много раз превзошёл владельца. Два пальца – хорошая цена, чтобы увидеть такое вживую, и не умереть. Но большего фигура в маске не получит.

– Оставь себе! – Широкие и грязные гэта врезались в деревянную маску и треснули, вместе и с ней, и с лицом позади. Танасягаси, прошипев, отбросил одну сандалию, ставшую бесполезной, а после сбросил и вторую.

Человек упал, повалившись на спину. Обломки деревянной маски скрывали его лицо, но никак не распухшие губы и выступившую на них розовую пену.

Довольный собой Танасягаси развернулся к напарнице, сжимая рукоять цуруги здоровой рукой и активно тряся обрубленной, стараясь унять зуд в остатках пальцев.

– Может быть, этот бесполезный убийца и правда прикончил их старейшину. Но настоящий мастер своего дела тут далеко не он!

Он определённо собирался показать на самого себя пальцем в строго определённой, присущей ему хвастливой манере. Но отсутствие такого же строго определённого, сопровождающегося закатыванием глаз, хмыканья заставило Танасягаси насторожиться.

Нет в пределах мира естественных сил, способных таким образом повлиять на госпожу Пакпао, чтобы та забыла о всей непогрешимой, самоуверенной и самообоснованной глупости своего напарника. Остаётся обратиться лишь к силам неестественным.

У женщины с чарующими изумрудными глазами не осталось сил, и она тем более не стала бы тратить возможные её крохи на сожаление. И всё же желание было столь велико! Никогда не назвала бы она себя бойцом, и всё же не заметить опасность, позволить ей так легко овладеть собой значительно ударило по её гордости. У наёмников это слово подчас таило множество оговорок своего непосредственного значения, но тем не менее.

– Этим людям не хотелось бы причинить вам вред, – мягко произнёс голос за её спиной. Не воспользовавшись оружием, его обладатель сумел одной только наложенной на плечо госпожи ладонью пресечь все попытки к сопротивлению, если бы они и были. От чужой руки исходила внутрення сила, свойственная даосам, и всё же только настоящие мастера могли придать ей форму, способную подавить противника и его волю к бегству. – Они явились только для того, чтобы забрать господина монаха и дары, им добытые.

– С чего ты взял, что я не разобью твоё несомненно красивое личико? – перешёл к делу Танасягаси. – Твой друг был совсем никчёмен. Не думаю, что у тебя есть второй проклятый кинжальчик, а без него вы не соперники даже мусорной грязи.

Он мог блефовать. Со всеми знаниями, добытыми в ходе расследования, они не могли знать, какое количество тёмных артефактов оказалось на вершине Шиккеямы. И всё же слова смуглолицего юноши звучали уверенно. Причина тому была его напарнице ясна. Слабоумный наёмник и сам верил в то, о чём говорил.

– Предпочтёшь пожертвовать напарницей, но удовлетворить свой пыл и вступить в битву? – даос хмыкнул и вызывающе произнёс: – Иного от полукровного демона и ожидать не стоило. Можно ли вообще считать вас людьми, или термин «двуногая собака» будет звучать предпочтительнее?

Танасягаси напрягся, как хищник, готовый к броску. Побитый, изнурённый, но всё ещё достаточно опасный, чтобы соблюдать меры предосторожности. Госпожа Пакпао и сама удивилась, как легко вышло у неё понять состояние напарника по размытому его очертанию. Годы близости? Или годы вынужденной траты нервов?

– Ваша смерть и ваша жизнь для нас одинаково неинтересны, – вновь мягко произнёс спохватившийся даос. Женщине подумалось, что прошлый его голос, в отличие от нынешнего, был настоящим в большей степени. – Но убийство потребует усилий, которые предпочтительнее потратить на нечто куда более полезное. Согласись на предложение, и умрёшь позже, наёмник. Откажись, и умри сейчас. Что тебе по нраву?

Как бы не так. Их жизнь – удобный способ для старейшин ордена Шикке Линь найти тех, кто понесёт чёрный котёл вины за них. Их смерть обяжет адептов учения Дао искать новые оправдания своей изнеженной неосторожности. Всё это госпожа Пакпао с удовольствием поведала бы Танасягаси, если бы не усталость, и без чужой ци склоняющая к земле.

– Мы ради этих цветочков считай, что через Диюй прошли, – глухо произнёс смуглолицый юноша.

– Очень жаль, что ваши старания не будут вознаграждены по достоинству, – ответил даос, не скрывая безразличия. – Попробуйте найти укромное место и дождаться снятия Барьера Вумэня. Я слышал, на восточном склоне полно пещер. Некоторые из них стража не обходит.

Госпоже Пакпао хотелось плакать. Стражники ордена уже наверняка обнаружили их пропажу, а потому лишь вопрос времени, когда каждое из возможных убежищ беглецов будет тщательно изучено. Говоря начистоту, чудо, что они ещё не попались никому из даосов ордена на глаза, находясь так близко к защитной арке.

– Отпусти её, и они твои, – наконец произнёс смуглолицый юноша. Тон его не внушал жизнерадостности, ибо был грустным и обречённым. А дураки, как известно, большую часть своей жизни пребывают в радости и предвкушении.

– Разумное решение, – ответил даос, и звуки его голоса против Танасягаси превращались чуть ли не в довольное мурчание. – Забери всё, что нам нужно, – приказал он уже совсем другим, беспрекословным тоном повелителя.

Смуглолицый юноша ощетинился, но не посмел обернуться, чтобы не потерять из виду свою напарницу. Он только процедил что-то сквозь зубы, безусловно, относящееся к недостаточности силы своего удара по чужому лицу, раз уж его обладатель ещё способен слышать, двигаться и подчиняться.

– Вас стоило бы убить ещё раньше, – с сожалением произнёс даос. Сила, удерживающая госпожу Пакпао, ослабла, и та позволила себе слегка шевельнуть шеей. – Но теперь пусь этим займутся старейшины ордена. Прощайте, наёмное отродье.

Извернувшись, женщина попыталась схватить даоса, но скорость его была столь велика, что едва соприкоснувшись ладонями, их руки тут же расстались. Она увидела только, как исчезло из поля её нечёткого зрения движущееся пятно, и тут же осела на землю, потеряв всякую волю, заставлявшую её держаться на ногах.

Уже не заботясь о том, что его услышат, громко выругался Танасягаси. Обернувшись, он не увидел ни своего незадачливого противника, ни ритуального оружия, ни даже тела монаха-шакьямуниста со всеми его пожитками.

Как ни странно, но звуки в некоторой степени изобретательных ругательств смуглолицего юноши действовали на изумрудноокую женщину, как успокаивающие трели тэгыма.

– Мёртвый монах нам ещё бесполезнее живого, но могли бы оставить! Зачем вообще им тело, если всё смое важное они с него уже забрали?!

– Совершенно верно, – произнесла госпожа Пакпао. Её голос вполне можно было назвать спокойным, если бы от волнения и недостатка воздуха он не дрожал и не срывался. – Эта... эта госпожа считает, что тело достопочтенного монаха рядом с этими наёмниками ещё сильнее утвердило бы их разросшиеся преступления в глазах адептов Шикке Линь.

– И нам что, теперь благодарить одну разбитую и одну пока ещё целую рожи за это?! – фыркнул Танасягаси. – Теперь на нас хотя бы не будут смотреть, как на убийц и старейшин даосов, и странствующих монахов?

– Эта госпожа считает так.

– Отлично, – произнёс Танасягаси после короткой паузы. – Вместе со зрением тварь на горной вершине забрала у тебя ещё и рассудок.

– Глаза – на время, но ум – никогда, – обиженно ответила госпожа Пакпао. Не так часто она забывала об опрятности своего одеяния, но сейчас, здраво рассудив, растянулась на земле. – Но этот глупый наёмник всё же смог в конце концов оказаться в чём-то правым. Нам стоит благодарить наших врагов. И даже достопочтенного господина нанимателя. В некоторой мере, пообещав нас защитить в меру сил, он не отступился от своего слова.

Смуглолицый юноша поперхнулся готовыми вырваться из его рта словами, и по-новому взглянул на напарницу. Одно дело – говорить, что твой товарищ помутился умом, другое – к своему ужасу найти этому подтверждение. Его отношение к сумасшедшим строилось на суеверном почитании душевнобольных, как отмеченных высшими силами вестников неодолимой воли.

Они замолчали, погружённые в собственные мысли, превращённые физической и прочей усталостью в едва передвигающихся цзянши.

Группа даосских стражников, облачённых в синие доспехи, запыхавшиеся и дрожащие, нашли их на той же дороге в том же месте. Удивлённые, но обрадованные, они отвели покорно следовавших за ними наёмников в место, где над ними полагалось совершить последний, решающий суд.