Загадочный мир Эйфии

Великий Раскол

«Летопись 1283 года от Восхождения Эйфийского Солнца.

Свиток IV, глава «О Падении и Надежде: Великий Раскол»

Да будет ведомо потомкам, что в эпоху Равновесия жили в единстве два начала – Тьма и Свет. Не как враги, как братья-близнецы, чьи судьбы переплетены самой Эйфией. Тьма поглощала излишки Света, даря миру покой и безмятежность ночи, а Свет, в свою очередь, отсекал порождения слепого Мрака, питая жизнь силой своего луча. И был мир Эйфии в те времена цельным и гармоничным.

Правил Тёмными Землями Великий Князь Тьмы, мудрый и стойкий, хранитель древних заветов. Но случилось так, что явился у него наследник. И была душа его подобна не просто ночи, а самой Бездне, что зияет между мирами. От рождения не ведал он ни тепла, ни радости, ни скорби. Сердце его было пустотой, холодной и ненасытной. И когда взошёл он на обсидиановый трон, имя его стало синонимом великой скорби.

Ибо мгле в его душе было мало того умеренного Света, что предоставляло Равновесие. Жизнь в тени не приносила ему покоя, но лишь терзала жаждой, коей не было имени. И обратил он свой взор на светлые земли, и объявил им войну, какую ещё не видывала Эйфия.

Тьма под его властью обрела крылья и когти, и с превосходством принялась поглощать души светлых народов, обращая цветущие долины в безмолвные пустоши.

И когда чаша страданий переполнилась, сама Эйфия воззвала к защите. Явились воины, коих не видел доселе мир. То были Чистые Души, рождённые не от плоти, а от самой надежды. Сияние их ослепляло, а мощь превосходила всё земное. И прозвали их Красными Паладинами, ибо кровь, что они проливали в бою, была медной, как слёзы солнца. Отважно сражались они, и многие годы сдерживали натиск Тьмы, став живым щитом для обречённого света.

Но Князю Тьмы оказалось мало душ простых смертных. Они казались ему блёклыми и ничтожными, словно прах. Лишь сияние Чистых Душ, их нектарная сущность, доставляли его холодному сердцу миг истинного удовлетворения. Охваченный яростью и опьянённый их могуществом, он принялся охотиться на Красных Паладинов, поглощая их одного за другим. Каждая поглощённая Душа приносила ему безграничную силу, затмевающую саму реальность, но не могла заполнить пустоту в нём – лишь на миг усмиряла её невыносимый голод.

Отважно бились Паладины, но силы их, увы, были конечны. Пред ликом абсолютной, ненасытной Тьмы они оказались словно свечи на урагане. И настал день, когда пал последний из них. И поглотил его Князь, и на мгновение воцарилась тишина, столь полная, что слышен был лишь звон разорванной гармонии мира.

И в этой тишине, вкусив всю мощь и всю горечь своей победы, Князь Тьмы был повержен видением, что ниспослала ему сама Эйфия. Он узрел небытие, что ждало его и весь мир – мир без борьбы, без Света, без жизни. Мир, где даже Тьма теряла смысл, ибо нечего было более омрачать. Им овладела великая, вселенская печать, столь тяжкая, что даже его бессмертная душа не выдержала её бремени. И вскоре после сего, Князь Тьмы, некогда всесильный, исчез с лица Эйфии, уйдя в небытие от содеянного, оставив свои владения в смятении.

Но в ту же ночь озарилось небо последней вспышкой павшего Паладина, и прорицатели услышали шёпот самой Эйфии, гласящий, что Равновесие должно быть восстановлено. И явится в свой час последний Красный Паладин, рождённый не от чистого Света, но от смешения его с человеческой душой. И в нём будет не только сила, но и сострадание, не только ярость, но и мудрость. И суждено ему будет не сразить Тьму, но исцелить её, или же пасть, увлекая за собой в забвение весь мир.

Да падёт сей свиток в руки того, кто узрит в грядущем веке знамения сего пророчества. И да будет он готов к последней битве, что определит судьбу всех и вся.»

…

Я перечитывала этот свиток раз сто, наверное. Пергамент пожелтел, края обтрепались, а на сгибах буквы стёрлись почти до дыр. Но я всё равно водила пальцем по строкам, шевеля губами, как в детстве, когда отец впервые дал мне его в руки.

«И явится в свой час последний Красный Паладин…»

– Двадцать лет, – прошептала я, сворачивая свиток и засовывая его за пазуху, поближе к сердцу, прямо под алый плащ. – Не мало, правда? Двадцать лет – призыв в воины Светлой Арконы.

Правда, призвали меня не столько из-за этого… Долгие годы меня и не было в Арконе. Я и не знала, что это такое. Я прожила всю жизнь в семье Лунштейн – вождей племени оборотней Уктена, в далёкой долине, вдали от королевств, их политики и древних легенд.

В долине всё было просто. Там были волки, снег, охота.

Двадцать лет – достаточный срок, чтобы научиться не вздрагивать, когда кто-то называет тебя «спасительницей».

Я всё ещё вздрагиваю.

Лагерный костер потрескивает, выстреливая искрами в фиолетовое небо. Здесь, на границе с моей родной долиной, ночи тягучие и холодные, даже в разгар лета. Леша сидит напротив, точит кинжал о камень. Вжих-вжих. Ритмично, успокаивающе. Лиза где-то у реки – сказала, что хочет умыться, но я знаю: она просто не выносит моего общества, когда я ухожу в воспоминания.

А я ушла.

Война почти не коснулась нашей долины. Почти. Это как сказать, что медведь почти не тронул твой дом, если он оторвал только крышу и задрал соседа. Мы жили в снегах, в племени Уктена, и для нас Тёмная Аркона была где-то там, за перевалами, в тумане легенд. Тётя Марина – мать Лёши и Лизы, вождиня нашего племени – запрещала даже говорить об этом.

– Тьма – не наша забота, – отрезала она, когда кто-то из молодых волков приносил вести с юга. – У нас есть охота, есть дети, есть жизнь. Пусть светлые сами разбираются со своими тенями.

Но тени, знаете, они ползут. Не спрашивают разрешения.

Я помню тот вечер. Запах сосновой смолы и печёной репы. Лёша только вернулся с охоты, бросил к моим ногам тушку зайца, гордый, как молодой вожак. Лиза закатила глаза: «Опять ты тащишь ей добычу, братец? Она же человек, ей мясо готовить надо, а не сырым есть». А я смеялась, пихала её в плечо, и мы возились в снегу, пока тётя Марина не вышла из яранги с деревянной поварёшкой.

Война была далеко. Пока не пришла.

Сначала – слухи. Потом – беженцы. Оборванные, с пустыми глазами, они приходили с южных склонов и рассказывали шепотом: Лайзал идёт. Князь Тьмы жрёт души. Светлые долины почернели.

Тётя Марина хмурилась, но молчала. Кормила их, давала шкуры, отправляла дальше на север. А в одну ночь они перестали приходить.

И начались набеги.

Я не знаю, как назвать тех тварей, что выползали из ночи. Серые, текучие, с глазами-провалами. Они не убивали сразу – они воровали. Людей, детей, скот. Утаскивали в темноту, и оттуда уже никто не возвращался. Мы сбивались в круги у костров, выставляли дозорных. Но твари были умны. Они ждали. Выжидали момент.

А потом они утащили маленького Йенни.

Ему было шесть. Сын одной из наших женщин, светловолосый, вечно сопливый, с вечно разбитыми коленками. Он любил сидеть у меня на коленях и слушать, как я рассказываю про Красных Паладинов. Про то, как однажды я стану такой же и спасу всех.

Я помню, как его мать закричала.

Этот крик до сих пор иногда снится.

Я не думала. Честное слово, я совсем не думала. Просто схватила тот дурацкий тренировочный меч – дешёвую сталь, которой только ветки рубить, – и побежала. В лес. В темноту. Туда, где утром нашли следы Йенни.

– Алиса, стой! – Лёша нагнал меня через сотню шагов, вцепился в плечо. Он уже тогда был сильнее меня раза в два. – Ты с ума сошла? Ты даже не оборотень! Ты просто…

– Человек? – рявкнула я, вырываясь. – Да, человек. И я не собираюсь сидеть и ждать, пока эти твари сожрут ребёнка!

– Я с тобой, – выдохнул он, и в темноте блеснули его глаза – уже волчьи, жёлтые. – Только, пожалуйста, не надо геройствовать в одиночку.

Лиза, конечно, тоже была там. Сзади, с арбалетом. Ворчала: «Два идиота, один хуже другого, зачем я вообще с вами связалась, мать меня убьёт…»

Лес встретил нас тишиной. Мёртвой, ватной тишиной, когда даже снег под ногами не скрипит. И запах – сладковатый, приторный, как от переспелых фруктов, которые уже начали гнить.

– Тьма, – выдохнул Лёша, и шерсть на его загривке встала дыбом. – Чистая.

Мы нашли логово у подножия старого кургана. Земля там была чёрной, будто выжженной, хотя снег лежал кругом. Из норы в склоне сочился тот самый сладкий запах и доносился плач.

Я не помню, как мы прорвались внутрь. Помню только мельтешение серых тел, Лёшиного волка, рвущего глотки, Лизу с её арбалетом и… себя. Себя я помню плохо.

Потому что в какой-то момент внутри меня что-то щёлкнуло.

Это сложно объяснить. Представьте, что всю жизнь вы дышали через трубочку – тонкую, еле пропускающую воздух. А потом кто-то выдернул её, и вы вдохнули полной грудью в первый раз. Мир стал ярче. Чётче. И горячее. Так горячо, что, казалось, кровь закипает в жилах.

Меч в моей руке засветился. Не золотом, нет. Красным. Цветом запёкшейся крови и заката. И твари… они шарахались от меня. Шипели, закрывались лапами, таяли.

Я не убивала их. Я просто шла вперёд, и они исчезали.

А потом я увидела его. Князя Тьмы.

Только это был не Носферату. Это был Лайзал. Я узнала его по старым свиткам в библиотеке тёти Марины (она ругалась, что я их таскаю, но не запрещала). Высокий, бледный, с глазами, полными звёздной пустоты. Он стоял над спящим Йенни и улыбался мне.

– А вот и последний цветочек, – прошелестел он. – Маленькая Гарпия. Дитя погасшего пламени. Думаешь, ты справишься?

Я ничего не думала. Я просто ударила.

Дальше – вспышка. Боль. Чей-то крик – кажется, мой собственный. Лёша тащит меня назад, а Лайзал… Лайзал смеётся. Смеётся, но в смехе этом – ужас. Потому что мой жалкий, светящийся меч пробил его защиту. Оставил ожог на его щеке. На лице Тьмы – ожог Светом.

– Интересно, – прошептал он, и глаза его расширились. – Очень интересно.

А потом всё кончилось.

Я очнулась в своей постели в яранге. Тётя Марина сидела рядом, гладила по голове и плакала. Впервые в жизни я видела, как она плачет.

– Ты жива, дура… – шептала она. – Жива. Йенни цел. Лёшка с Лизой отбились. А Лайзал…

– Что Лайзал?

Она помолчала долго-долго. Потом выдохнула:

– Его больше нет. На трон Тьмы взошёл тот, кто был до него. Тот, кто исчез после Великой Войны. Носферату.

Я села, забыв о боли в рёбрах.

– Носферату? Тот самый? Который уничтожил Красных Паладинов?

– Тот самый, – кивнула тётя Марина. – И в первый же день своего правления он остановил войну. Просто… остановил. Отозвал всех тварей. Приказал не трогать светлые земли.

– Зачем?

Она покачала головой:

– Никто не знает. Говорят, он узрел что-то в момент возвращения. Что-то, что изменило его.

Я снова легла, уставилась в потолок из шкур и жердей. Носферату. Древний ужас. Пожиратель Паладинов. И он… остановил войну? Ради чего?

…С тех пор прошло пять лет.

Пять лет я тренировалась. Пять лет училась владеть тем, что проснулось во мне той ночью. Красный свет больше не вырывался наружу без спроса, но я чувствовала его – там, глубоко, в самой сердцевине. Он ждал.

А теперь Конунг Света Аланд шлёт письма. Одно за другим. Красивые, на золотой бумаге, с сургучными печатями. «Дорогая Алиса, мы будем счастливы видеть спасительницу в Арконе». «Ваш подвиг не забыт, вы нужны Светлой Арконе». «Приезжайте, здесь вы сможете раскрыть свой дар».

– Спасительница, – фыркаю я, глядя в костёр. – Звучит как приговор.

– Звучит как должность, – поправляет Лёша, не отрываясь от кинжала. – С окладом и горячим питанием.

– Ты циник.

– Я реалист. Ты хочешь узнать, кто ты такая на самом деле? Хочешь понять, что за сила в тебе живёт? Тогда нам нужно в Аркону.

Я молчу. Смотрю, как искры улетают в темноту. Думаю о Носферату – том, кто сидит сейчас на троне Тьмы, пьёт кровь из хрустальных бокалов и, по слухам, даже не улыбается. Думаю о пророчестве из старого свитка: «Суждено ему будет не сразить Тьму, но исцелить её».

Исцелить? Или самой сгореть?

Из темноты выходит Лиза, отряхивает снег с рукавов. Смотрит на меня, на брата, вздыхает.

– Ну что, герои? – в её голосе привычная язвительность, но глаза теплые. – Когда выдвигаемся в эту вашу Аркону?

Я улыбаюсь. Встаю, поправляю алый плащ – тот самый, что сшила для меня тётя Марина.

– Завтра на рассвете. Конунг Света заждался свою спасительницу.

Столица Аркона

Знаете это чувство, когда снится что-то прекрасное – жареный вепрь целиком, эль с пряностями, может даже горячая купальня с лепестками роз (да, я в деревне выросла, но фантазия-то у меня королевская), – а просыпаешься ты от того, что кто-то орёт в соседней комнате? Вот у меня именно так и вышло.

– ТЫ, КУСОК ОВЕЧЬЕГО ДЕРЬМА! – голос Лизы пробивался сквозь брёвна, шкуры и мою подушку, которую я немедленно натянула на голову. – Я СКАЗАЛА ТЕБЕ ВЧЕРА ВЕЧЕРОМ: ПОСТИРАЙ СВОЮ ПАРАДНУЮ РУБАХУ! А ТЫ ЧТО СДЕЛАЛ?!

– Я постирал! – возмущённый бас Лёши был похож на медвежий рык. – Она в ручье лежала всю ночь!

– В РУЧЬЕ? Ты её просто кинул в воду и забыл! Она теперь в тине и рыбьем говне! В чём ты к Конунгу пойдёшь, а?! В шкуре?!

– Ну пойду в шкуре, чего ты орёшь-то с утра пораньше…

– В ШКУРЕ ОН ПОЙДЁТ! Мать моя Эйфия, дай мне сил не прибить этого идиота до завтрака!

Я села на кровати, пытаясь продрать глаза. Было светло – летнее солнце уже вовсю лупило сквозь дымовое отверстие в потолке. На моей импровизированной постели из оленьих шкур запутались мои же рыжие космы, а левая щека была вся в отпечатках соломы от подушки.

В соседней комнате грохнуло что-то явно деревянное об что-то явно Лёшину голову.

– АЙ! Лиза, ты совсем уже?! Это же ковш для похлёбки!

– А ты думал, я для тебя специальную дубинку храню?! Идиот! Иди стирай рубаху заново, и чтоб без фокусов! У тебя сегодня торжественный приём у Конунга Света, а не пьянка в таверне «У старого пня»!

– Да знаю я! – Лёша, судя по звукам, пытался одновременно потирать ушибленную макушку и натягивать штаны. – Чего ты из этого целое представление устраиваешь? Подумаешь, рубаха…

– «Подумаешь рубаха»! – передразнила Лиза. – Ты – вождь племени Уктена, бестолочь ты мохноухая! Не забывай об этом! Или мне тебе на лбу написать: «Я ТУТ ГЛАВНЫЙ, БОЙТЕСЬ МЕНЯ»?!

– Слушай, я не напрашивался быть вождём, это всё мать со своими дурацкими традициями! Мне двадцать лет, какой из меня вождь? Я даже бороду ещё не отрастил по-человечески!

– По-волчьи ты её тоже не отрастил, – фыркнула Лиза. – Так, три шерстинки на подбородке. Жалкое зрелище.

– Эй! Зато у меня хвост пушистый! И уши! Девушкам нравится!

– Каким ещё девушкам? Тебе кроме Алисы никто и не глянулся за всю твою никчёмную жизнь, да и та на тебя смотрит как на табуретку!

Я навострила уши. Так, стоп. Это что за поворот? При чём тут я? И кто смотрит как на табуретку?!

– Лиз, заткнись! – рявкнул Лёша, и в его голосе появилась та самая паническая нотка, которую я слишком хорошо знала. – Она услышит!

– А я и так слышу! – крикнула я, не вставая с кровати, и потянулась за платьем. – И вообще, Лёша, не слушай эту крысу ехидную. У тебя очень даже ничего борода. И уши у тебя симпатичные. И вообще, отстаньте от него, утро же только началось!

– О, великая спасительница проснулась, – Лиза просунула голову в мою комнату, отодвинув шкуру, служившую дверью. Её каштановые кудри торчали во все стороны, волчьи уши подрагивали от раздражения, а жёлтые глаза смотрели на меня с выражением: «Я вас всех ненавижу, но придётся терпеть». – Доброе утро, солнышко наше. Ты бы хоть волосы расчесала, а то похожа на одуванчик после драки с ветряной мельницей.

– Доброе утро, Лиза, – я зевнула так широко, что челюсть хрустнула. – Как спалось?

– Отвратительно. Этот, – она мотнула головой в сторону Лёши, который как раз выполз из своей комнаты с виноватым видом и шишкой на лбу, – храпел так, что я боялась, что яранга рухнет.

– Я не храпел!

– Ты храпел, как стадо кабанов во время брачного сезона.

Лёша открыл рот, чтобы возразить, но не успел – в ярангу вошла Марина Лунштейн. Вождиня. Мать. И просто женщина, которая одним взглядом могла заставить замолчать целое племя оборотней во время собрания.

Она была высокой, длинные волосы, заплетённые в тугую косу с вплетёнными в неё волчьими клыками – по одному за каждого поверженного врага (а их там было много, очень много). Глаза – точь-в-точь как у Лизы и Лёши, жёлтые, пронзительные, только намного старше и мудрее. И намного страшнее, когда она злилась. А сейчас она, судя по прищуренным глазам и подрагивающему хвосту, была где-то на грани между «я вас сейчас выпорю» и «я вас сейчас выпорю, а потом ещё и прокляну».

– Вы... Вы двое... – раздался из-за полога ледяной голос. В одной руке она держала поварёшку, в другой – веник из берёзовых прутьев. – Вы что устроили?! Взрослые волки, мать вашу за ногу!

– Ма-ам! – хором взвыли Лиза и Лёша, мгновенно забыв о своей ссоре.

– Молчать! – рявкнула тётя Марина, и даже я втянула голову в плечи. – Вы хоть понимаете, что сегодня не просто день? Сегодня вы отправляетесь в Аркону! В Светлую Аркону, дери вас гремлин! К самому Конунгу!

Она ткнула поварёшкой в сторону Лёши, и тот попытался спрятаться за столбом, что при его габаритах было делом безнадёжным.

– Ты! – продолжала она. – Ты, Алексей Лунштейн, теперь не просто мой сын. Ты – вождь племени Уктена! Ты прошёл посвящение, ты получил метку, ты носишь имя. А ведёшь себя, как щенок, который первый раз увидел свой хвост!

– Но она первая… – начал было Лёша.

– Мне плевать, кто там первая! Ты – лицо нашего рода. Запомни, дурья твоя башка: в Арконе ты будешь представлять всех нас. Там на тебя будут смотреть как на вождя. Это значит – спина прямая, морда кирпичом, говоришь мало и по делу. Никаких дурацких шуток, никакого чесания пуза при посторонних, никаких «а давайте я его укушу». Ясно?!

– Ясно... – пробубнил Лёша, опуская глаза.

– Что-что? Не слышу!

– Так точно! – гаркнул он, вытягиваясь по струнке, и я прыснула в кулак, размазывая сажу по щекам.

Тётя Марина перевела взгляд на дочь. Лиза немедленно состроила самое невинное лицо, на какое только способен оборотень.

– А ты, Лизавета, – голос тёти Марины стал тихим, и от этого почему-то стало ещё страшнее, – ты старшая сестра. Ты должна за ним присматривать, а не провоцировать драку.

– Я присматриваю! – возмутилась Лиза.

– Алиса! – тётя Марина перевела взгляд на меня.

– А? – я вздрогнула, когда вся троица уставилась на меня.

– А ты почему сидишь, как запечённая репа? Умываться, живо!

– Так точно! – я выскочила из очага, как пробка из бутылки, и чуть не сбила Лизу.

Спустя десять минут мы снова стояли по струнке в коридоре. Марина обвела нас троих взглядом.

– Правила поведения в Арконе. Слушайте и запоминайте. Первое: никаких драк.

– Но матушка, а если…

– Никаких драк. Ты вождь, а не трактирный вышибала. Решай вопросы словами. Второе: никаких перекидываний в волка без крайней необходимости. Аркона – это вам не родная долина, там на это косо смотрят.

– Косо смотрят? – возмутилась Лиза. – Это наш дар, наша природа! Что значит «косо смотрят»?

– Это значит, – отрезала Марина, – что городские жители – существа нервные. Увидят волка посреди площади – начнётся паника, давка, кто-нибудь обязательно закричит «Тьма наступает!», и не успеете вы оглянуться, как на вас нападёт городская стража. Оно вам надо?

– Ну… – начала Лиза.

– Не надо, – твёрдо сказала Марина. – Третье: Алиса.

Я подскочила на месте:

– А? Что я?

– Ты – Красный Паладин. Или, точнее, потенциальный Красный Паладин. Наследница рода фон Драконхейм. Спасительница, мать её, Эйфии, прости меня за такие слова. Ты – легенда. Живая, ходячая, дышащая легенда. И когда ты войдёшь в ворота Арконы, на тебя будут смотреть. Все. Ты понимаешь?

– Эм… да?

– Ты не выглядишь как человек, который понимает! – Марина всплеснула руками. – Дитя моё, ты – последняя из Красных Паладинов. Единственная выжившая после Великого Раскола. Ты представляешь, какой это уровень ответственности?!

– Тётя Марина, я вас очень уважаю, вы знаете. Но я двадцать один год прожила, не зная, что я там какой-то паладин. Для меня это всё ещё… ну, как сказка.

– Вот именно! – Марина подняла палец вверх. – И это самое опасное. Ты не осознаёшь свою значимость. А в Арконе осознаёшь – и очень быстро. Прошу тебя, будь осторожна. Не лезь в неприятности. Не геройствуй без необходимости. И ради всего святого, не пытайся никого спасать в первый же день!

– Я постараюсь, – пообещала я, скрестив пальцы за спиной. Ну а что? Формально я не врала. Я действительно постараюсь. Просто стараться – не значит преуспеть.

Марина посмотрела на меня долгим, тяжелым взглядом, словно читала мои мысли (а может, и читала – кто их, этих вождинь, разберёт?), потом вздохнула и махнула рукой.

– Ладно. Собирайтесь. Завтрак на столе, ешьте быстро. И ради Эйфии, Лёша, переодень рубаху. Ту, которая в ручье, оставь здесь. Я её… утилизирую.

– Но она ещё хорошая! – возмутился Лёша.

– Она пахнет тиной и рыбьим помётом. Это не «хорошая». Переодень. Живо.

Завтрак проходил в относительном молчании. Ну, насколько это вообще возможно, когда за одним столом сидят два оборотня с хронической враждой «кто первый схватит лучший кусок», одна рыжая девица с вечно спутанными волосами и одна вождиня, которая гипнотизирует всех взглядом.

Марина нажарила гору лепёшек, достала из погреба прошлогодний мёд (священный запас, который открывали только по великим праздникам) и даже выставила копчёную оленину – ту самую, которую Лёша лично добыл прошлой осенью и страшно гордился этим фактом.

– Помнишь того оленя? – Лёша толкнул меня локтем, когда я потянулась за очередным куском. – Во-о-от такие рога! Я его три дня выслеживал!

– Ага, а потом два дня тащил на себе, – фыркнула Лиза. – И ныл всю дорогу: «Ой, тяжёлый, ой, спина болит, ой, зачем я вообще в охотники пошёл, лучше бы в пекари, там тепло и мухи не кусают…»

– Я не ныл!

– Ныл. У меня память хорошая. В отличие от некоторых.

– Девочки, мальчики, – Марина стукнула кружкой по столу, – хватит. Ешьте молча. У вас впереди долгий путь.

После завтрака мы собрались. Я надела своё лучшее платье – бело-красное, простое, но ладное, – и алый плащ с символом золотого меча. Тётя Марина сшила его сама, когда мне исполнилось восемнадцать, и я берегла его как зеницу ока. Сейчас он выглядел почти новым – ну, если не считать пары подпалин от костра и пятна от ягодного сока на подоле (это Лёша виноват, кинул в меня черникой).

– Символ Золотого Меча, – Марина коснулась вышивки на моём плече. – Знак Красных Паладинов. Знаешь, что он означает?

– Честь, доблесть и всё такое? – предположила я.

– Он означает: «Я иду туда, куда другие боятся идти». Запомни это. И носи с гордостью.

– Постараюсь не уронить его в грязь в первый же день.

Марина улыбнулась – впервые за утро – и погладила меня по голове.

– Ты хорошая девочка, Алиса. Просто немного… неуклюжая. Как новорождённый жеребёнок. Но ничего, научишься.

– Спасибо, – пробормотала я, не зная, радоваться такому сравнению или обижаться.

Лёша наконец-то натянул свежую рубаху, причесал свои лохматые светлые волосы и приладил на пояс охотничий нож. Лиза, как всегда, выглядела безупречно – её серо-бежевое платье сидело идеально, а каштановые кудри были аккуратно уложены. Она даже уши присыпала какой-то пудрой, чтобы они «блестели прилично», как она выразилась.

– Ну что, – я закинула на плечо дорожный мешок, – в Аркону?

– В Аркону, – кивнул Лёша, и его хвост радостно завилял. – Наконец-то! Я так давно хотел увидеть столицу! Говорят, там таверны на каждом углу, а в тавернах – эль, какого ты в жизни не пробовал!

– Тебя мать только что полчаса наставляла о достойном поведении, а ты уже об эле думаешь, – Лиза отвесила ему подзатыльник. – Вождь, мать твою, Уктена.

– А что? Вожди что, не пьют?

– Пьют. Но достойно. Маленькими глоточками. А не как ты – кувшинами.

– Я не кувшинами! Я кружками!

– Вчера ты выпил три кружки и начал петь песни при луне. Я не могла уснуть до полуночи.

– Это была прекрасная баллада о доблести и чести!

– Это было пьяное завывание, от которого у соседнего племени волки подвывать начали.

Мы вышли из яранги, и Марина проводила нас до границы долины.

– Ну, дети, – Марина остановилась у старого каменного знака, отмечавшего границу племенных земель, – дальше вы идёте сами. Помните всё, что я сказала. Особенно ты, Лёша.

– Да матушка, я помню…

– Повтори.

– Никаких драк. Никаких перекидываний. Алису оберегать. Слушаться Лизу. Пить достойно.

– Хорошо. Теперь ты, Лизавета.

– Не доводить брата до белого каления, – отчеканила Лиза, – контролировать свои язвительные комментарии, помогать Алисе влиться в общество, следить за порядком.

– И?..

– И не убивать Лёшу, даже если очень хочется.

– Вот это правильная добавка, – кивнула Марина. – Алиса.

– Не геройствовать без необходимости, – послушно процитировала я. – Не лезть в неприятности. Не пытаться никого спасти в первый же день.

– И?..

– И… эм… носить плащ с гордостью?

– И не забывать, кто ты такая. Ты – Драконхейм. Ты – живая история. Веди себя соответственно.

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. «Веди себя соответственно». Легко сказать. Я-то сама до сих пор не до конца верила во все эти пророчества, паладинов и великие судьбы. Но Марине я верила. Если она говорила, что это важно – значит, это было важно.

– Всё, идите, – она махнула рукой, и я заметила, как блеснули её глаза. Плачет? Марина Лунштейн? Нет, наверное, просто солнце отсвечивает. – Идите, пока погода хорошая.

Мы пошли на юг, в сторону перевала, и я ещё долго оборачивалась, глядя на фигуру Марины, стоящей у каменного знака. Она не двигалась, пока мы не скрылись из виду.

Хоть идти до Арконы было всего нечего – час верхом, – там мы не было никогда. Марина говорила: «Город – дурное влияние для юных умов». Лето было в самом разгаре, солнце палило нещадно, и алый плащ за моей спиной превратился в настоящую походную печь.

– Жарко, как в пасти у дракона, – стонал Лёша, обмахиваясь сорванным лопухом. – Может, в волчьей шкуре было бы легче? Шерсть отражает жар…

– Ты забыл, что сказала мать? – лениво отозвалась Лиза, которая не выказывала никаких признаков усталости, хотя по вискам у неё стекали тонкие струйки пота. – «Держи лицо». Явиться к Конунгу в шкуре – это, знаешь ли, не совсем держать лицо.

– Да при чём тут лицо? Я же не голый приду!

– От твоего вида у придворных дам случаются обмороки, – фыркнула я. – Помнишь, как на ярмарке в Эйтерне? Одна девица завизжала и упала в телегу с капустой.

– Она была слишком впечатлительная, – буркнул Лёша, но спорить не стал.

Через час дорога вывела нас на последний холм.

– Смотрите! – Лёша вдруг остановился на вершине холма и указал вперёд. – Вот она!

Мы поднялись к нему, и у меня перехватило дыхание.

Столица Светлой Арконы раскинулась в долине внизу, и это было… нечто. Я, конечно, видела рисунки в свитках. Я слышала рассказы тёти Марины. Но одно дело – слушать, и совсем другое – увидеть своими глазами.

Город сиял. Белокаменные стены, казалось, впитывали солнечный свет и излучали его обратно мягким, тёплым сиянием. Башни – десятки, нет, сотни башен! – устремлялись в небо, украшенные золотыми шпилями и разноцветными флагами. Самая высокая, в центре, была увенчана огромным хрустальным куполом, который горел так ярко, что на него было больно смотреть.

– Это Зал Зеркальных Отражений, – прошептала Лиза, и я впервые услышала в её голосе что-то, похожее на благоговение. – Место, где тренируются маги Света. Говорят, внутри она вся из зеркал и хрусталя, и когда маг колдует, свет отражается тысячу раз, создавая узоры невероятной красоты.

– Ты откуда знаешь? – удивился Лёша.

– Я вообще-то читать умею, в отличие от некоторых. И книги читаю, а не только на картинки смотрю и пускаю слюни.

– Я не пускаю слюни!

– Ещё как пускаешь. Особенно когда спишь.

Я их уже не слушала. Я смотрела на город, и внутри меня что-то росло – что-то тёплое, волнующее, немного пугающее. Вот он, центр мира. Место, где решаются судьбы. Место, где живёт Конунг Света. Место, куда меня пригласили как… как спасительницу.

– Ну что, идём? – Лёша нетерпеливо подпрыгивал на месте. – Я хочу всё посмотреть! И таверны! И рынок! И замок! И…

– Успеешь, – Лиза одёрнула его за рукав. – Сначала – к Конунгу. Потом – всё остальное. И вообще, прекрати скакать, ты не заяц, ты вождь. Лицо держи.

– Я держу! Вот оно, лицо! – Лёша состроил суровую гримасу, которая делала его похожим на обиженного хомяка.

– Это не лицо вождя, это лицо того, кто объелся зелёных яблок. Расслабь челюсть.

– Так лучше?

– Хуже. Теперь ты похож на рыбу. Закрой рот и просто иди, я сама буду говорить.

Я хмыкнула и поправила плащ. Что ж, Светлая Аркона, встречай. Алисия фон Драконхейм идёт к тебе. Надеюсь, ты готова. Потому что я – не очень.

Город встретил нас шумом и суетой. Ворота были широко распахнуты, и через них текли рекой самые разнообразные существа, каких я в жизни не видела. Когда живёшь в долине оборотней, привыкаешь к волчьим ушам и хвостам как к чему-то обыденному. Но здесь, в Арконе, уши и хвосты были далеко не самой странной вещью.

– Мать моя Эйфия, – выдохнула я, прижимаясь к Лёше, – вы посмотрите на это…

Мимо нас прошествовала дама в шёлковом платье, которая была зелёной. Не в зелёном платье – нет, она сама была зелёной. Кожа цвета молодой листвы, глаза – как два изумруда, а на голове вместо волос росли мелкие цветы. Дриада, что ли? Или фея?

– Это дриада, – подтвердила Лиза, перехватив мой взгляд. – В Арконе можно встретить кого угодно. Привыкай.

– А это кто?! – Лёша ткнул пальцем в огромную фигуру, которая возвышалась над толпой на добрых три метра. Существо было покрыто короткой бурой шерстью, имело рога и копыта и несло на плече огромный молот.

– Лёша, не тыкай пальцем, это невежливо. Это минотавр.

– Эй, поберегись! – раздался окрик, и мимо нас пронеслась колесница, запряжённая парой белоснежных единорогов. Я успела заметить, что в колеснице сидела эльфийка – высокая, светловолосая, с острыми ушами и таким надменным выражением лица, будто она только что проглотила лимон и ей это понравилось.

– Задрала нос до небес, – пробормотала Лиза ей вслед. – Прямо как ты, когда я тебе говорю, что тушёная репа – не деликатес.

– Репа – это основа рациона! – возмутилась я. – И вообще, я тебя не задираю. Я просто…

Я хотела что-то добавить, но не успела – в этот самый момент Лёша, который шёл задом наперёд, разглядывая минотавров, врезался спиной в торговый прилавок. Конструкция, собранная, видимо, на честном слове и паре гвоздей, угрожающе зашаталась. С неё посыпались какие-то склянки, свёртки и одна здоровенная банка с чем-то зелёным и булькающим.

– ОЙ! – Лёша попытался поймать банку, но лишь подтолкнул её дальше.

– ЛЁША, ДУБИНА! – рявкнула Лиза, бросаясь на помощь.

Я тоже прыгнула – и мы втроём чудом удержали прилавок от полного крушения. Ну, почти чудом. Пара склянок всё-таки разбилась, и над площадью поплыл запах – смесь горелых трав, прокисшего молока и ещё чего-то, что я не могла опознать, но что определённо не должно было пахнуть в приличном обществе.

– МОЙ ТОВАР! – завопил хозяин прилавка – низенький, круглый как шар дварф. – ВЫ ЧТО, С ГОРЫ СВАЛИЛИСЬ?! ВЫ ЗНАЕТЕ, СКОЛЬКО ЭТО СТОИТ?!

– Простите, уважаемый! – я попыталась изобразить вежливую улыбку. – Мы извиняемся! Мы не нарочно! Мой друг просто… эм… засмотрелся!

– Засмотрелся он! – дварф потрясал кулаками, его борода тряслась от ярости. – На что засмотрелся, а?! Мой экстракт лунной плесени – уникален! Я его три месяца варил! ТРИ! МЕСЯЦА!

– Мы заплатим, – Лиза выступила вперёд и достала кошелёк. – Сколько?

Дварф окинул её взглядом с ног до головы, оценивая платёжеспособность, и немного успокоился.

– Тридцать серебряных.

– ТРИДЦАТЬ?! – взвыл Лёша. – Да за тридцать серебряных можно купить лошадь! Или десять кувшинов эля!

– Ты, друг, разбил экстракт лунной плесени! – отрезал дварф. – Это редчайший ингредиент! Его собирают только в полнолуние на болотах Тенелиса! Знаешь, какие там твари водятся?!

– Какие? – заинтересовалась я.

– Огромные! Зубастые! С щупальцами! Мой племянник туда ходил – вернулся без уха!

– Мы заплатим двадцать, – сказала Лиза спокойно.

– Двадцать пять!

– Двадцать два. Или мы зовём стражу, и ты объясняешь им, почему твой прилавок стоял в проходе, хотя здесь зона для пешеходов.

Дварф побагровел, но спорить не стал. Видимо, с зоной для пешеходов у него и правда были проблемы. Он забрал монеты, что-то бурча себе под нос, кажется, проклятия на тему «чтоб у вас хвосты отсохли», и мы поспешили убраться подальше.

– Откуда ты знаешь про зону для пешеходов? – спросила я Лизу, когда мы отошли на безопасное расстояние.

– Понятия не имею, что это такое, – она пожала плечами. – Просто звучало убедительно. Главное – говорить уверенно. Этому меня мать научила.

– Мне она такого не говорила, – обиженно заметил Лёша.

– Потому что ты – безнадёжный случай. Тебе проще молотом махать, чем словами.

– Я не безнадёжный!

– Ты только что разбил экстракт лунной плесени задницей. Молчи и иди.

Мы продолжили путь. Улицы Арконы были вымощены светлым камнем, чистым, как будто его каждое утро мыли с мылом. Дома – высокие, в три-четыре этажа, с резными балкончиками и яркими вывесками.

– Мать моя Эйфия… – выдохнула я, оглядываясь по сторонам. – Вы только посмотрите на это!

– На что именно? – Лиза прищурилась. – На ту тётку с тремя грудями или на того мужика, который пытается продать драконье яйцо?

– На всё! – я всплеснула руками, чуть не заехав локтем в нос какому-то дварфу.

Я завертела головой во все стороны, пытаясь впитать в себя этот безумный, яркий мир.

– Смотрите! – Лёша дёрнул меня за рукав и указал на небо. Над нами, разрезая крыльями воздух, пролетело существо, похожее на помесь льва и орла. Грифон! Самый настоящий грифон! С золотистой шерстью и белыми перьями. Он спикировал куда-то к замку, и я успела заметить фигуру всадника на его спине.

– Вот это да… – прошептала я. – У них тут грифоны. Просто летают. Над городом.

– А ты думала, тебя тут жареными рябчиками кормить будут? – хмыкнула Лиза. – Это тебе не долина, подруга. Тут всё по-другому.

– Я уже поняла, – пробормотала я, провожая грифона взглядом.

Мы двинулись по главной улице, которая вела прямиком к замку Конунга. Замок виднелся впереди – белоснежная громада с десятками башенок, балконов и переходов, увенчанная огромным золотым куполом. Идти было минут пятнадцать, ну, может, двадцать. Но мы, конечно, не дошли.

– ДЕРЖИ ВОРА! – раздался крик откуда-то из толпы. – КОШЕЛЁК! МОЙ КОШЕЛЁК!

Я обернулась на голос. Какой-то толстый купец в бархатном кафтане размахивал руками и орал так, что его, наверное, в соседнем квартале было слышно. А от него улепётывал парень – тощий, всклокоченный, с ловкостью обезьяны проскальзывающий между прохожими. В руке у него был зажат здоровенный кошель из красной кожи.

– Вор! – заорала я.

– Я вижу, – спокойно сказала Лиза.

– Надо догнать!

– Алиса, мать тебе что говорила? Не геройствовать в первый же день!

Но я уже не слушала. Мои ноги сами понесли меня вперёд, расталкивая толпу. Алый плащ развевался за спиной, волосы лезли в глаза, но я неслась, как разъярённая рысь, не разбирая дороги.

– Алиса, стой! – Лёша ринулся за мной, и это было слышно по возмущённым крикам прохожих, которых он задевал своими широченными плечами.

– Мать моя Эйфия, дайте мне сил… – простонала Лиза, но тоже побежала.

Парень был шустрый, зараза. Он нырнул под телегу с капустой, перекатился через какой-то прилавок, чуть не сбил старуху с корзиной яиц и свернул в переулок. Я – за ним. Переулок оказался узким, тёмным и вонючим. Под ногами хлюпала какая-то жижа, в которой я боялась разбираться.

– Стой, кому говорю! – рявкнула я, перепрыгивая через груду мусора.

Парень даже не обернулся. Зато я увидела, как он на бегу зашвырнул кошель куда-то наверх. Проследив траекторию, я заметила на крыше второго этажа ещё одну фигуру – кто-то в тёмном плаще, ловко поймал кошель и тут же исчез за коньком крыши.

– Сообщник! – крикнула я Лёше, который как раз догнал меня и теперь бежал рядом, тяжело дыша. – Там, на крыше! Достанешь?

Лёша на бегу поднял голову и прищурился. Потом, не останавливаясь, начал перекидываться. Это было красиво и страшно одновременно. Его тело пошло рябью, контуры поплыли – и через мгновение рядом со мной уже бежал огромный снежный волк с жёлтыми глазами. Он прыгнул на стену, оттолкнулся от неё лапами, как кошка, и взлетел на крышу.

– ЛЁША! – заорала Лиза откуда-то сзади. – МАТЬ ТЕБЕ ЧТО СКАЗАЛА?! НИКАКИХ ПЕРЕКИДЫВАНИЙ!

Но Лёша уже был на крыше. Я слышала, как он рычит, как кто-то орёт, как грохочут черепицы. А потом с крыши кубарем скатился тот самый тип в тёмном плаще – и приземлился прямо передо мной.

Он был невысоким, коренастым и очень злым. Из-под капюшона блеснули раскосые глаза, а в руке сверкнул нож.

– Отдай кошель, – сказала я, пытаясь отдышаться. – И, может, я тебя не покалечу.

– Да пошла ты, – прохрипел он и кинулся на меня.

Ну, что ж. Я предупреждала.

Он был быстрым, но я была злее. Первый выпад я отвела левой рукой, а правой зарядила ему в челюсть. Голова мотнулась, но он устоял и полоснул ножом по моему рукаву. Я взревела, как раненая медведица, и ударила снова – на этот раз ногой в живот. Тип сложился пополам, выпустил нож, и тут я добавила коленом в нос.

– Драка! – заорал кто-то в толпе. – Драка! Стража!

Стража... Этого ещё не хватало. Я схватила типа за шкирку и встряхнула. Из-за пазухи у него выпал кошель – красный, кожаный, тот самый. Я подхватила его одной рукой, а второй продолжала держать вора. Точнее, того, кто помогал вору. Сам парень куда-то исчез, и я его уже не видела.

На шум уже бежали стражники – те самые, в сияющих доспехах, только они выглядели не пафосно, а очень даже опасно. С пиками, мечами и самым суровым выражением лиц, какое я когда-либо видела.

– Именем Конунга! – заорал один из них. – Всем стоять!

Я послушно замерла. Тип в моих руках попытался вырваться, но я держала крепко. Лёша – уже в человеческой форме, тяжело дышащий и с разорванным воротом рубахи – спрыгнул с крыши и встал рядом со мной. Лиза, которая догнала нас последней, упёрла руки в бока и смотрела на стражников с таким видом, будто это они во всём виноваты.

– Что здесь произошло? – стражник с самым пышным плюмажем уставился на меня. – Почему вы избиваете этого человека?

– Потому что он вор, – сказала я, потрясая кошельком. – Вот, украл у купца. Там, на площади.

– Это правда, – прохрипел тип в моих руках. – Но она мне нос сломала! И зуб шатается!

– Сам виноват, – пожала плечами я. – Не надо было ножом махать.

– А ты! – стражник перевёл взгляд на Лёшу. – Ты что, оборотень? Ты перекидывался? Посреди города?!

– Ну… – Лёша почесал затылок. – Я это… догонял.

– Догонял он! – стражник аж покраснел от возмущения. – А если бы ты кого-нибудь напугал?!

– Кого тут пугать-то? – искренне удивился Лёша. – Тут все такие нервные, что ли?

– Мы не нервные! – заорал стражник. – Мы блюдём порядок!

– Ну и блюли бы дальше, – вмешалась Лиза ледяным тоном. – Если бы не мы, этот тип ушёл бы с кошельком. Где ваша хвалёная стража была, когда купец орал на всю площадь?

Стражник открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. Лиза смотрела на него с выражением «я-сейчас-тебя-разнесу-в-пух-и-прах-одним-словом», и, кажется, стражник это почувствовал.

– Ладно, – наконец выдавил он. – Вы поймали вора. Это засчитывается. Но за перекидывание в общественном месте без воинского ордера – штраф.

– Какой ещё штраф?! – возмутился Лёша.

– Три серебряных, – отчеканил стражник. – Или можешь пройти в участок.

Лёша взвыл и начал рыться в карманах. У него нашлось два серебряных, горсть меди и какая-то засохшая ягода, которую он тут же попытался съесть. Лиза, тяжело вздохнув, добавила третий серебряный из своего кошелька.

Через полчаса, когда все формальности были улажены, вор сдан страже, кошель возвращён счастливому купцу, мы наконец выбрались из переулка. Время близилось к полудню, солнце пекло нещадно, и мы все трое выглядели так, будто по нам проехалась телега с навозом. Мой плащ был порван на рукаве, и я с ужасом разглядывала длинный разрез. Лёшина рубаха висела клочьями. Лиза каким-то чудом сохранила своё серо-бежевое платье в приличном виде, но её причёска напоминала воронье гнездо, а на щеке красовалась царапина – то ли от чьей-то пуговицы в толпе, то ли от ветки.

– Ну что, герои, – Лиза вытерла пот со лба и уставилась на меня. – Довольны?

– А что я-то сразу? – возмутилась я. – Я вора поймала! Между прочим, это справедливость!

– Это называется «не лезть в неприятности», Алиса. Мать тебе три раза повторила. ТРИ РАЗА. Ты что, считать не умеешь?

– Я считаю до десяти, – гордо сказала я. – И даже дальше. Просто когда я вижу несправедливость, счёт заканчивается.

Лёша заржал. Лиза посмотрела на него так, что он мгновенно заткнулся.

– Ладно, – она махнула рукой. – Что сделано, то сделано. Пошли уже к замку. Может, там нас хотя бы покормят.

И мы пошли. Через площадь с фонтаном в виде трёх танцующих дриад. Мимо таверны, из которой пахло жареным мясом и свежим хлебом. Мимо лавки с волшебными амулетами. Мимо конюшни, откуда доносилось ржание – но это было не обычное ржание, а какое-то… хрустальное, что ли? Я заглянула внутрь и увидела лошадей с серебристой гривой, которая светилась в полумраке.

– Лунные скакуны, – пояснила Лиза, заметив мой взгляд. – Эльфийские. Быстрые, как ветер. Говорят, могут скакать по воде. Но стоят целое состояние.

– Может, нам таких дадут? – размечтался Лёша.

– Тебе? После того, что ты устроил? – Лиза фыркнула. – Тебе дадут пинка под зад и отправят обратно в долину.

Наконец мы вышли на главную площадь перед замком. Она была огромной – такой огромной, что на ней могло бы разместиться всё наше племя со всеми ярангами, оленями и ещё осталось бы место для танцев. Вымощенная белым мрамором, она сверкала так, что больно было смотреть.

Замок был прямо перед нами. Огромный, белоснежный, с золотым куполом, который горел в лучах полуденного солнца. Ворота – кованые, украшенные гербом Светлой Арконы – были открыты. По бокам стояли стражники, ещё более нарядные, чем те, что у городских ворот. У этих на шлемах были не просто перья, а целые султаны, а нагрудники украшены чеканкой.

Но мы не спешили заходить.

Потому что мы – три героя, прибывших спасать мир – выглядели как бродячие артисты после неудачного выступления в трактире.

– Мать моя Эйфия, – сказала я, оглядывая наш отряд. – Мы похожи на банду разбойников.

– Мы и есть банда разбойников, – фыркнула Лиза. – Только без добычи и с благородной миссией.

– Зато с приключениями! – радостно добавил Лёша. – Эх, видел бы нас сейчас кто-нибудь из племени! Вот бы они удивились!

– Они бы не удивились, – возразила Лиза. – Они бы сказали: «Ну конечно, эти трое опять во что-то вляпались». И были бы правы.

Стражники у ворот заметили нас издалека. Их было четверо – все в сияющих доспехах, с султанами на шлемах. Главный – высокий, с седыми висками и командирским плюмажем – выступил вперёд и поднял руку в жесте «стоять, кому говорю».

– Стоять! – подтвердил он мои догадки. – Кто такие? Цель визита?

Лёша, как самый высокий и плечистый, выступил вперёд. И, как назло, именно в этот момент решил почесать пузо. Ну а что? Жарко же.

– Алексей Лунштейн, – гордо объявил он, не переставая чесаться. – Вождь племени Уктена.

Стражник перевёл взгляд на хвост Лёши, который радостно вилял из стороны в сторону, потом на его волчьи уши, потом на руку, которая всё ещё почёсывала пузо, а потом – на меня и Лизу, как бы ища подтверждения этому безумию.

– Вождь… племени, – медленно повторил стражник таким тоном, каким говорят с душевнобольными. – А документик у вас есть?

– Какой документик? – Лёша наконец перестал чесаться и уставился на стражника с искренним недоумением. – Я вождь. У меня вот, – он ткнул пальцем в амулет на шее, – метка. Волчий клык. Видишь?

– Я вижу клык, – согласился стражник, и по его лицу пробежала тень сомнения. – Но для доступа в замок мне нужна бумага. С печатью. От Конунга или от Совета Старейшин. Таков порядок.

– От Совета Старейшин? – Лёша почесал затылок, оставив пузо в покое. – А это кто?

Лиза, стоявшая чуть позади, издала звук, похожий на сдавленный стон. Это был её фирменный стон «я-сейчас-кого-то-убью-и-это-будет-мой-брат».

– Лёша, – процедила она сквозь зубы, – заткнись. Пожалуйста. Просто закрой рот и дай мне поговорить.

– А чего я-то? – возмутился Лёша. – Он спросил документы, я показал клык. Всё по-честному!

– Клык – это не документ, идиот!

– В нашем племени клык – это самый главный документ! Мать сама мне его вручала! С церемонией! С песнями!

– В нашем племени, – прошипела Лиза, – мы сейчас в Арконе, болван! Тут другие правила! Тут бумажки нужны, а не зубы!

Стражники переглянулись. Тот, что помоложе, с рыжими усами, хмыкнул в кулак. Главный нахмурился ещё сильнее.

– Значит, документов нет, – подытожил он. – Что ж, тогда прошу покинуть территорию замка. Бумагу можно получить в канцелярии Совета. Приёмные часы – с полудня до трёх, по средам и пятницам. Сегодня вторник. Приходите завтра.

– Завтра?! – взвилась я. – Да вы что, издеваетесь?! Да мы... Мы… мы остановили Лайзала!

Вот тут они замолчали. Все четверо. Даже рыжий перестал хмыкать. Тишина повисла над площадью, как топор палача.

– Что? – главный стражник прищурился. – Что ты сказала?

– Мы – те самые, – я шагнула вперёд, чувствуя, как внутри закипает знакомая горячая волна. – Мы остановили Лайзала. Я – Алисия фон Драконхейм. Красный Паладин. Меня лично пригласил Конунг Аланд. Вот этими самыми руками, – я потрясла перед его носом письмом, которое вытащила из-за пазухи, – он писал мне трижды!

Стражник взял письмо. Повертел в руках. Потом перевёл взгляд на меня – растрёпанную, в порванном плаще, с пятном на подоле и волосами дыбом. Потом на Лёшу – с разорванной рубахой и царапиной на плече. Потом на Лизу – с исцарапанной щекой и взглядом голодной волчицы.

И расхохотался.

За ним заржали остальные. Рыжий согнулся пополам, хлопая себя по набедренникам. Главный утирал слёзы, пытаясь вернуть серьёзное выражение лица, но у него плохо получалось.

– Вы?! – выдавил он сквозь смех. – Вы – те самые?! Спасители, о которых пророчили?! Мать моя Эйфия, ну и шутники! Вы бы ещё сказали, что вы – переодетые эльфийские принцы!

– Мы не шутим, – ледяным тоном произнесла Лиза. – Проверьте печать. Прямо сейчас. Или я лично скормлю вам ваши же султаны.

Что-то в её голосе заставило стражника перестать смеяться. Он поднёс письмо к глазам, прищурился, изучая сургучную печать. Его лицо медленно вытягивалось. Рыжий перестал ржать и заглянул через плечо начальника.

– Это… – стражник сглотнул, – это личная печать Конунга. Золотой грифон. Я… я прошу прощения, госпожа. Я не узнал вас.

– Мы не в обиде, – великодушно сказала я, хотя внутри всё клокотало. – Просто пропустите нас. Мы устали, мы грязные, и мой друг только что заплатил штраф за спасение вашего же купца.

– Штраф? – стражник моргнул.

– Долгая история, – отрезала Лиза. – Мы можем пройти?

– Да-да, конечно! – он посторонился и махнул рукой остальным. – Открыть ворота! Пропустить Спасителей Света!

Ворота замка с глухим стоном распахнулись, и мы ступили внутрь.

И замерли.

Перед нами раскинулся коридор, каких я в жизни не видела. Высокий, с колоннами из белого мрамора, увитыми живыми цветами. С потолка свисали хрустальные люстры, каждая размером с телегу, и в них горели не свечи, а какие-то светящиеся сферы, мягко пульсирующие золотым светом. Пол был выложен мозаикой – сцены битв и праздников, герои и чудовища, солнце и луна, сплетённые в бесконечный танец. А по центру тянулась красная ковровая дорожка – широкая, мягкая, расшитая золотыми нитями, – которая уходила куда-то вглубь замка, теряясь в сиянии.

– Ничего себе, – выдохнул Лёша, наконец-то забыв про свой живот. – Это чё, нам сюда?

– Сюда, сюда, – засуетился кто-то рядом. Я обернулась и увидела маленького дварфа в ливрее – видимо, привратник или кто-то вроде того. Он сиял, как начищенный медный грош, и махал руками, указывая на дорожку. – Прошу, прошу! Конунг ждёт! Спасители Света, в замок!

Мы переглянулись. Лиза пожала плечами. Лёша расправил плечи, насколько это позволяла разорванная рубаха. А я… я сделала глубокий вдох и шагнула на красную дорожку.

Вот тут-то всё и началось.

Сначала я услышала шелест – тихий, как крылья бабочек. А потом сверху посыпались лепестки. Розовые, белые, золотистые – они кружились в воздухе, падая на нас, на дорожку, на мозаичный пол. Я подняла голову и увидела фей – десятка два, не меньше, – порхающих под потолком. Они были крохотные, с крыльями, переливающимися всеми цветами радуги, и каждая держала в руках корзинку с лепестками. Одна из них, самая смелая, подлетела ко мне и осыпала целой пригоршней прямо на голову.

– Спасители! – прозвенела она тоненьким голоском. – Спасители Света пришли!

– Эй, полегче! – я замахала руками, пытаясь стряхнуть лепестки с волос. – У меня тут и так бардак, а вы ещё цветочную лавину устраиваете!

Но фея уже упорхнула, заливаясь серебристым смехом.

Мы двинулись вперёд. И чем дальше мы шли, тем больше становилось зрителей. Из боковых коридоров выглядывали придворные – нарядные, в шёлках и бархате. Слуги в ливреях прижимались к стенам, провожая нас взглядами. Какие-то эльфы с надменными лицами перешёптывались, прикрывая рты ладонями. Дриады в платьях из живых листьев качали головами, и с их волос срывались новые лепестки, пополняя цветочный водопад.

– Они все на нас смотрят, – прошептала я, чувствуя, как спина покрывается мурашками.

– Ещё бы, – буркнула Лиза. – Мы – Спасители Света, которые выглядят как бродячий цирк после потопа. Конечно, они смотрят.

– Может, надо было переодеться? – запоздало подумала я.

– Может, надо было не гоняться за ворами по всему городу? – парировала Лиза.

– Но он же украл кошель!

– А ты украла наш шанс на достойное первое впечатление. Поздравляю.

Я хотела возразить, но тут мой взгляд упал на стену, и я забыла все слова.

Огромный гобелен – от пола до потолка, от одной колонны до другой. На нём было изображено нечто невероятное. В центре, в ореоле золотого света, стояла фигура – и это был определённо Конунг Аланд. Точь-в-точь как описывали легенды.

– Думаю, наш первый день будет ознакомительным, – проговорила я вслух, больше чтобы успокоить саму себя. Мы приближались к массивным дубовым дверям в конце коридора. За ними, судя по гулу голосов, было что-то большое. Очень большое. – Надеюсь, ничего сложного. Вряд ли нас сразу бросят на какого-нибудь древнего змея.

– Змеёв мы оставим на потом, – кивнула Лиза, и в её голосе прорезалась та самая язвительная интонация, которую я слишком хорошо знала. – Сегодня, я уверена, нас ждёт что-то по-настоящему ужасающее. Вроде инспекции склада провизии или учёта потерянных носков.

– Эй, не сгущай! – возмутился Лёша. – Может, нас вообще на пир пригласят! Я бы не отказался от жареного вепря. Или от эля. Или от пирога с мясом. Или…

– Ты только что описал свой идеальный день, – перебила его сестра. – Жратва, выпивка и никакой умственной работы.

– А что плохого в умственной работе? – удивился Лёша. – Я не против подумать. Особенно над тем, какой кусок вепря взять – с хрящиком или без.

Я заржала в голос. Лиза закатила глаза, но уголки её губ дрогнули. Даже она не могла долго злиться на этого мохноухого оболтуса.

Мы остановились перед дверями. Они были высоченные – дубовые, окованные золотом, с резными сценами, которые я даже не успела разглядеть. Сбоку стоял глашатай – высокий, тощий, в расшитой ливрее, с длинным жезлом в руке.

– Ваши имена? – прошелестел он, и его голос был похож на шорох пергамента.

– Алисия фон Драконхейм, Алексий Лунштейн и Лизавета Лунштейн, – отчеканила Лиза раньше, чем кто-либо из нас успел ляпнуть глупость.

Глашатай кивнул и ударил жезлом об пол. Гулкий звук разнёсся по коридору, заглушая даже шелест фейских крыльев.

– СПАСИТЕЛИ СВЕТА! – провозгласил он голосом, который внезапно оказался способным перекрыть целую армию. – АЛИСИЯ ФОН ДРАКОНХЕЙМ, АЛЕКСИЙ ЛУНШТЕЙН И ЛИЗАВЕТА ЛУНШТЕЙН!

Двери распахнулись.

И мы замерли на пороге, как три истукана. Или, точнее, как три огородных пугала, которых по ошибке занесло в тронный зал.

Зал был огромен. Нет, не так – он был ЧУДОВИЩНО огромен. Высоченный потолок терялся в полумраке, подпираемый колоннами из светящегося хрусталя. Стены были увешаны знамёнами – сотни, если не тысячи, – всех цветов и гербов, какие только можно вообразить. Свет лился откуда-то сверху, мягкий, золотистый, и в этом свете переливались доспехи, мантии, чешуя, мех и перья.

Потому что зал был заполнен существами. Десятками. Сотнями. И все они уставились на нас.

За длинным столом в центре сидели главы Военного Совета. Я узнала их по описаниям из свитков, которые заставляла меня читать Марина.

А в центре стола, прямо напротив входа, сидел он.

Конунг Света. Аланд Сербоея.

И в тот миг все мифы о великом и грозном правителе Арконы разбились вдребезги о реальность этого пушистого, сияющего создания. Он был совсем невысокий – едва доставал до пояса рослому эльфу, сидящему рядом. И весь словно состоял из мягких, округлых линий. Он напоминал не могущественного владыку, а заблудившегося в каменных стенах золотого медвежонка – такой же пушистый, уютный и казавшийся таким же беззащитным. Его шерсть, густая и сияющая, переливалась оттенками спелого мёда и соломы. Из золотистой гривы торчали два аккуратных, гладких рожка тёплого коричневого цвета, словно полированное дерево. А по бокам милой, улыбающейся мордочки стояли длинные, бархатистые уши, кончики которых трогательно подрагивали.

Глаза – большие, круглые, цвета жидкого мёда – были тёплыми, глубокими и до безумия добрыми. В них читалась не вековая мудрость правителя, а какое-то детское, чистое любопытство и неподдельная радость. Увидев нас, он вспыхнул широкой, лучезарной улыбкой, от которой, казалось, в зале стало светлее, и поднялся, опираясь пухлыми лапками о край стола. Его мощный голос, совершенно не вязавшийся с этим плюшевым обликом, легко перекрыл гул в зале:

– Алисия! Алексий! Лизавета! Новобранцы! Добро пожаловать в самое пёстрое и шумное сердце Арконы!

Мы стояли на пороге, все трое – в рваной рубахе, с царапинами на физиономиях и лепестками в волосах, – и пытались осознать, что этот сияющий медвежонок и есть верховный правитель Светлых Земель. Лиза тихо, но отчётливо выругалась сквозь зубы. Лёша забыл закрыть рот. А я… я просто смотрела на этого пушистого владыку и чувствовала, как все мои представления о мире медленно, но верно идут трещинами.

– Проходите, проходите! – Аланд помахал нам лапкой, приглашая к столу. – Не стесняйтесь! Тут все свои.

Мы переглянулись. Лиза едва заметно кивнула и первой двинулась вперёд, чеканя шаг так, будто она была не в потрёпанном платье, а в парадном мундире. Мы с Лёшей поплелись за ней, стараясь держать спины прямо и не слишком глазеть по сторонам. Получалось плохо.

Когда мы подошли к столу, Аланд жестом указал на три свободных места рядом с собой – видимо, специально для нас приготовленные. Мы сели, чувствуя себя, как три вороны в гнезде орлов.

– Дорогие мои! – Аланд снова заговорил, и его голос разнёсся по залу, как тёплый ветер. – Я безмерно рад видеть вас здесь. Вы проделали долгий путь, и, как я слышал, – он покосился на наши потрёпанные физиономии, – путь этот был нелёгким.

– Было дело, – буркнула я, пытаясь незаметно стряхнуть лепесток, прилипший к носу.

– Но вы здесь! – продолжал Аланд, сияя. – И я был бы счастлив видеть вас в рядах Светлой Стражи. Отныне ваша миссия – служить Светлой Арконе. Защищать мир. Оберегать равновесие.

Мы трое переглянулись и горделиво расправили плечи. Служить Светлой Арконе! Это звучало… значительно. Важно. Почти как в легендах.

Лёша пихнул меня локтем в бок и ухмыльнулся во всю свою физиономию. Лиза поджала губы, но в её жёлтых глазах блеснул опасный огонёк – тот самый, который появлялся, когда ей бросали вызов.

Аланд тем временем обвёл взглядом зал, и его уши трогательно дрогнули.

– Я попросил представителей всех гильдий, что стоят на страже Света, собраться здесь! Для ознакомительного собрания и… – он подмигнул нам, – …для традиционного посвящения!

В зале пронёсся одобрительный гул. Один из Амфибий – тот самый, что сидел по правую руку от Аланда, – издал булькающий смешок и хлопнул перепончатой лапой по столу. Дварфы застучали кружками. Даже эльфы, казалось, слегка расслабили свои надменные лица.

– Полагаю, – голос Аланда снова стал серьёзным, и его весёлые глаза на мгновение сделались проницательными, – вы в общих чертах понимаете, чем занимается наша Стража? Мы – не просто армия. Мы – щит. Щит, что охраняет хрупкий покой каждого жителя Арконы – от самого маленького светлячка в саду до древнейших из нас. Мы защищаем не земли, а жизнь. Во всём её безумном и прекрасном многообразии!

Он посмотрел прямо на меня, и в его взгляде читался не только вопрос, но и напутствие.

– Готовы ли вы принести свою силу в защиту этого многообразия? Даже если для этого придётся… считать потерянные носки на складе? – он снова подмигнул, вызывая сдержанный смех в зале.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как гордость и ответственность вытесняют прежний страх. Я посмотрела на Лёшу – он кивнул, и его жёлтые глаза горели восторгом. На Лизу – она чуть заметно усмехнулась, но в этой усмешке было больше одобрения, чем сарказма. На эту невероятную компанию существ, собравшихся здесь, – эльфов, дварфов, дриад, амфибий, – и почувствовала, как внутри что-то щёлкает.

– Готовы, Ваше Сиятельство, – сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. – Готовы ко всему. Даже к носкам.

– Вот и славно! – Аланд хлопнул в ладоши.

Он вдруг поднялся, воздев руки к потолку, словно призывая в свидетели сами небеса, и провозгласил:

– И ещё, пока все главы в сборе, спешу напомнить о нашем новейшем и, скажу без ложной скромности, гениальном нововведении! Каждый полуденный час Осьмицы отныне будет ознаменован общим собранием представителей обеих сторон в Саркофаге Света моего замка!

В зале на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом листьев дриад и бульканьем амфибий.

– Мы… будем встречаться с представителями Тёмной Арконы? – уточнил тот самый вождь амфибий, сидевший по правую руку от Аланда. Его голос, глубокий и влажный, словно звучащий из морской пучины, был полон сдержанного изумления. Он медленно моргнул своими большими голубыми глазами.

– Всё верно, мой водный друг! – Аланд сиял, как медный грош. – Дипломатия, взаимопонимание, обмен… э-э-э… рецептами выпечки! И наши новоиспечённые Воины Света, – он торжествующе указал на нас, – отныне это и ваша почётная обязанность тоже! Ну что же, в таком случае, не будем медлить и примемся за работу?

Меня словно обухом по голове ударили. Встречаться с представителями Тёмной Арконы? С Тёмными? С теми самыми, кто пожирал души и обращал цветущие долины в пустоши? С теми, кого я видела в ночных кошмарах после той встречи с Лайзалом? Я бросила взгляд на Лизу – она едва заметно нахмурилась. На Лёшу – тот, кажется, вообще не понял, о чём речь. Его уши встали торчком, хвост замер, но на лице было всё то же выражение «меня сейчас покормят?».

– Эм… Ваше Сиятельство, – я кашлянула, пытаясь подобрать слова, – вы сказали… представители Тёмной Арконы? Они что, прямо сюда придут? Сюда, в Светлую Аркону?

– Ну разумеется! – Аланд всплеснул лапками. – В Саркофаг Света! Это нейтральная территория. Священное место. А что? – его уши трогательно дрогнули. – Ты волнуешься?

– Я? Волнуюсь? – я нервно хохотнула. – С чего бы мне волноваться? Просто я последний раз, когда видела Тёмных, они пытались сожрать мою душу.

– Ах, это! – Аланд помахал лапкой, словно отгоняя назойливую муху. – То был Лайзал, бедная заблудшая душа. Князь Тьмы, Носферату, совсем другой. Он чтит закон. Строгий, дисциплинированный, даже слишком, но – чтит. Поверь, дитя моё, если бы не он, война до сих пор бы полыхала.

Я замолчала, переваривая услышанное. Носферату. Тот самый. Уничтожитель Красных Паладинов. Прародитель раскола. И он… чтит закон? Останавливает войну? Встречается со Светлыми за одним столом? Это не укладывалось в голове.

– Ладно, – Аланд снова хлопнул в ладоши, – о политике позже. Сейчас – о вас. Алиса, дитя моё, я знаю, что твой путь только начинается, и знаю, что ты не привыкла к городской жизни. Поэтому я распорядился выделить тебе небольшую избу в Эйтерне. Это деревенька недалеко от столицы, в часе пешей ходьбы. Уютное местечко, тихое. Оттуда тебе будет удобно добираться и до замка, и до Волчьей долины, когда захочешь навестить родных.

– Избу? – я уставилась на него. – Вы даёте мне целую избу?

– Ну, не целую, – Аланд почесал за ухом. – Половину. Вторая половина принадлежит одному старому дварфу, но он там не живёт. Так что считай, что целую. Там две комнаты, печка, колодец во дворе. И крыша не протекает. Ну, почти не протекает. Только в сильный дождь. И если ветер с востока. Но в остальном – отличная изба!

Я не знала, плакать мне или смеяться. Изба в Эйтерне. Свой дом. Пусть даже с протекающей крышей и с дварфом-соседом. Я, которая всю жизнь прожила в яранге Лунштейнов, – и вдруг своё жильё.

– Спасибо, Ваше Сиятельство, – выдавила я, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. – Это… очень много для меня значит.

– Пустяки! – он помахал лапкой. – Вы – наша надежда. А надежду надо кормить и селить в тёплые избы. Так, что ещё? Ах да! Завтра утром вас ждёт ознакомительный патруль. Ничего серьёзного – просто прогулка по окрестностям с опытным наставником. Познакомитесь с местностью, с процедурами, с тем, как устроена служба. А послезавтра – первое большое собрание в Саркофаге Света. Будете присутствовать.

– Патруль? – Лёша наконец-то ожил. – А драться там надо будет?

– Надеюсь, что нет, – улыбнулся Аланд. – Но кто знает? Никогда нельзя быть уверенным до конца.

Лёша просиял так, будто ему пообещали гору жареных вепрей. Лиза закатила глаза, но промолчала.

– А теперь, – Аланд поднялся и развёл лапками, словно собираясь обнять весь зал, – давайте приступим к трапезе! Повара расстарались на славу – сегодня у нас жареный вепрь, запечённая форель, эльфийские сладости и, конечно, мой любимый медовый пирог. Прошу, угощайтесь! И не стесняйтесь – тут все свои!

И он подмигнул мне с таким видом, будто мы были старыми друзьями, которые только что провернули какую-то шалость и теперь наслаждаются результатом.

Я выдохнула. Напряжение, которое держало меня с самого утра, наконец-то отпустило. Я сидела за столом Военного Совета Светлой Арконы, в зале, полном легендарных существ, рядом с Конунгом, похожим на золотого медвежонка, и ела жареного вепря. Лёша, забыв о всех наставлениях матери, уже наворачивал мясо с обеих щёк, урча от удовольствия. Лиза, сохраняя безупречную осанку, ловко орудовала ножом и вилкой, и только по лёгкому подрагиванию её волчьих ушей можно было понять, что она тоже довольна.

За окнами замка догорал летний закат, окрашивая небо в алый и золотой – точь-в-точь цвета моего плаща. Завтра нас ждал патруль. Послезавтра – встреча с Тёмными в Саркофаге Света. А где-то там, в землях вечных сумерек, сидел на обсидиановом троне Князь Тьмы Носферату – тот, кто уничтожил мой род. И я понятия не имела, что случится, когда мы встретимся.

Но это всё будет завтра. Или послезавтра. Или когда-нибудь потом.

А сегодня у меня была своя изба. Друзья рядом. И самый вкусный медовый пирог, какой я когда-либо пробовала в своей жизни.

И для первого дня в Светлой Арконе этого было более чем достаточно.

Начало начал

Утро в Эйтерне начиналось не с петухов. Вместо этого утро начиналось с того, что старая печка в моей новой избе издавала такой звук, будто внутри неё кто-то душил кота. К тому моменту, как я продрала глаза, вся комната была в серой дымке, а моё лицо, подозреваю, напоминало физиономию трубочиста после смены в особо засранном дымоходе.

– Мать моя Эйфия, – прохрипела я, садясь на кровати. Солома в матрасе предательски скрипнула, и один особо наглый стебель ткнул меня в задницу. – И тебе доброе утро.

Две комнаты, печка-убийца, колодец во дворе и крыша, которая, по словам Конунга Аланда, «почти не протекает». Почти. Ночью как раз был ветер с востока, так что я засыпала под ритмичную капель в углу. Зато своя. Это грело душу даже сильнее, чем та вонючая печка грела комнату.

Я встала, потянулась, хрустнув всеми суставами разом, и подошла к ведру с водой. Отражение в мутной глади показало мне рыжую, лохматую, чумазую девицу с зелёными глазищами. Волосы – кудрявое бедствие, как говаривала тётя Марина, – торчали во все стороны, словно я всю ночь сражалась с ветряной мельницей. И проиграла.

– Красавица, – хмыкнула я своему отражению.

Я плеснула водой в лицо, кое-как пригладила гриву, заплела в некое подобие косы и натянула своё бело-красное платье. Поверх – алый плащ с символом золотого меча, который тётя Марина велела «носить с гордостью».

Проверила колчан. Стрелы на месте, все двадцать штук, наконечники острые, оперение ровное. Лук – старая добрая подруга из тиса и жил снежного оленя – висел на стене, и я сняла его почти с нежностью. Мы с ним прошли через многое. Пять лет тренировок. Пять лет мозолей на пальцах. Пять лет Лёшиных шуток про «девушку с палкой». Зато теперь я могла попасть белке в глаз с пятидесяти шагов. Правда, в белок я никогда не стреляла – мне их жалко.

Закинула за спину дорожный мешок с припасами – вяленое мясо, краюха хлеба, фляга с водой и маленький мешочек с эльфийскими сладостями, которые я стащила со вчерашнего пира. На плечо повесила лук, на пояс – колчан. И вышла во двор.

Когда я распахнула дверь, меня встретили две волчьи морды. Лёша – огромный, белоснежный, с жёлтыми глазами, в которых плясали искорки утреннего солнца и предвкушения. Лиза – чуть меньше, коричневая, поджарая, с тем же пронзительным жёлтым взглядом.

– Ну наконец-то! – рявкнул Лёша, и его волчья пасть растянулась в подобии ухмылки. – Мы уж думали, ты передумала и решила стать библиотекарем. Я уже представлял, как буду приносить тебе косточки между полками.

– Молчи, волчонок, – я фыркнула, поправляя капюшон, – Вы просто завидуете, что у меня есть стильная накидка, а вам приходится щеголять в своём мехе!

Лиза издала тихое, утробное рычание, от которого у нормального человека кровь бы застыла в жилах. Но я-то с ней выросла.

– Стильная. Да. Кричаще-алый цвет – это именно то, что нужно для незаметного патрулирования, – её голос в волчьей форме звучал ниже и гортаннее, но сарказма в нём было ровно столько же, сколько в человеческой. – Я надеюсь, ты хоть взяла запасные стрелы, а не только свою невероятную самоуверенность?

– Взяла, взяла, – я похлопала по колчану. – И стрелы, и припасы, и всё, что вы велели. Готова к подвигу!

– К подвигу она готова, – проворчала Лиза, обходя меня по кругу, как генерал осматривает новобранца. – А к тому, чтобы не споткнуться о первый же корень и не улететь лицом в крапиву, ты тоже готова?

– Это было один раз! – возмутилась я. – И вообще, там был не корень, там была целая коряга! Она меня сама подкараулила!

– Ага, расскажи это дварфам, – Лиза фыркнула, и из её ноздрей вырвалось облачко пара. – Они до сих пор вспоминают «рыжую молнию, которая пролетела через весь лагерь и приземлилась в компостную кучу».

– Это была не компостная куча! Это была… эм… куча сухих листьев! Пахнущая странно, да, но…

– Это был компост, Алиса, – Лёша ткнулся мокрым носом мне в ладонь. – Ты потом ещё три дня воняла так, что даже олени от тебя шарахались.

– Предатель, – буркнула я, но руку не отдёрнула.

– Не бойся, рыжая, – его хвост принялся радостно хлестать по воздуху, и я заметила, что с него летят клочья пуха. – Мы с тобой. Если что – я буду твоим пушистым щитом. А Лиза… Лиза будет язвить с фланга. Это её суперспособность.

– Я проткну твою тупую башку когтями, и это будет моя суперспособность! – парировала Лиза, но в её тоне, сквозь привычную едкость, пробивалась лёгкая, почти неощутимая нота заботы.

– Ладно, хорош болтать, – я огляделась по сторонам. – А как мне на тебя забраться-то? Ты вон какой здоровенный.

– Как в детстве, – Лёша припал на передние лапы, опускаясь пониже. – Давай, хватайся за загривок. Только сильно не дёргай, у меня там шерсть после линьки чувствительная.

Я ухватилась за густой мех на его шее – он был тёплым, мягким и пах лесом, – подтянулась и закинула ногу через его широкую спину. Сидеть на огромном снежном волке было всё равно что сидеть на пушистой горе. Я помнила это чувство с детства, но тогда Лёша был меньше, а я – легче. Сейчас же я чувствовала себя королевой, восседающей на троне из мускулов и меха.

– Удобно? – спросил он, оборачиваясь, и я увидела, как его жёлтый глаз блестит.

– Как на перине, – соврала я. На самом деле было жёстко, и я уже чувствовала, что через час моя задница будет умолять о пощаде.

– Тогда поехали! – Лёша рванул с места так, что я чуть не слетела в компостную кучу – на этот раз ту, что была у меня во дворе.

Лиза побежала рядом, держа темп чуть медленнее, чтобы я не чувствовала себя брошенной.

До дуба мы добрались как раз вовремя. Отряд уже был там.

Их было около дюжины – опытные стражники Светлой Арконы, те самые, что годами несли службу на границе с Тёмными землями. Завидев нас, они обернулись, и я почувствовала себя букашкой под увеличительным стеклом.

Здесь были дварфы – кряжистые, бородатые, с топорами и молотами, которые выглядели так, будто ими можно расколоть гору. Пара эльфов, высоких и надменных, с луками из светлого дерева и плащами цвета весенней листвы. Один человек – угрюмый мужик с седыми висками и шрамом через всё лицо, державший в руках алебарду, лезвие которой было покрыто рунами. И ещё кто-то, кого я сначала не заметила, – маленькая фигурка в тёмном плаще, сидевшая на ветке дуба и болтавшая ногами. Когда она повернулась, я увидела блестящие глаза без зрачков – дриада.

Но главным среди них был дварф. Его борода, длинная и густая, была заплетена в десятки мелких косичек, в каждую из которых был вплетён какой-нибудь амулет или костяная бусина – трофеи, как я догадалась. Глаза, глубоко посаженные под кустистыми бровями, смотрели на мир с выражением «я-видел-такое-дерьмо-что-вам-и-не-снилось». А боевой топор, который он держал в руке, был размером с половину моего тела.

– Боррин, – представился он, когда я сползла со спины Лёши и попыталась изобразить уважительный поклон. Получилось криво. – Глава дневного патруля. Ты, значит, и есть та самая «спасительница»? – в его голосе не было ни капли благоговения. Только скепсис. Густой, как дварфийский эль.

– Ну… да, – я выпрямилась, поправляя плащ, который опять сполз. – Алисия фон Драконхейм. Красный Паладин. Ну, потенциальный. Вроде как.

– Потенциальный, – повторил Боррин таким тоном, будто пробовал слово на вкус и оно ему не нравилось. – Ага. Ну-ну. Посмотрим, насколько ты «потенциальная», когда дело дойдёт до реальной драки.

Я хотела возразить, но Лиза незаметно толкнула меня плечом – мол, заткнись и слушай. И я заткнулась.

– Слушайте сюда, новобранцы, – Боррин повысил голос, обращаясь уже ко всем троим, хотя смотрел в основном на меня. – Сегодня у нас дневной обход. Маршрут – по кромке Тёмного Леса, до Западного оврага и обратно. Задача – разведка, разорение гнёзд, уничтожение мелких тварей, если таковые попадутся. Вопросы?

– А крупные твари? – Лёша, уже перекинувшийся обратно в человека, поднял руку, как прилежный ученик. – С крупными что делать?

– Крупных увидишь – зови меня, – отрезал Боррин. – Или беги. Лучше беги. Но сначала зови.

– Понял. Звать и бежать. В правильной последовательности.

– В правильной последовательности – это сначала бежать, а потом звать, – вставила Лиза. – Но ты всё равно перепутаешь.

– Не перепутаю!

– Перепутаешь. Ты в прошлый раз, когда увидел медведя, сначала залез на дерево, а потом вспомнил, что ты – огромный волк.

– Тот медведь был очень большой! И у него были красные глаза! И от него пахло тухлятиной! Это был ненормальный медведь!

– Это был медведь, который просто объелся падали, – вздохнула Лиза. – Но ты, конечно, решил, что это порождение Тьмы.

– Откуда мне было знать?! У нас в долине медведи не едят падаль!

– Едят. Они всеядные. Ты просто никогда не читал книг по зоологии.

– А ты читала?! – возмутился Лёша.

– Я читала, – подал голос один из эльфов, не оборачиваясь. – Медведи действительно всеядны. И они действительно могут иметь красные глаза, если страдают от конъюнктивита или если в их рационе слишком много мяса. Это не обязательно порождение Тьмы.

Повисла пауза. Лёша посмотрел на эльфа, потом на меня, потом на Лизу. Потом снова на эльфа.

– А ты вообще кто?

– Лориан, – эльф слегка склонил голову, и его светлые волосы качнулись, как шёлк. – Лучник третьего разряда. Буду сопровождать ваш отряд.

– Ага, – Лёша почесал затылок. – Ну, приятно познакомиться, Лориан. Я – Алексей. Можно просто Лёша. Это Лиза, моя сестра. А это Алиса, наш…

– Красный Паладин, – закончила я, чувствуя, как щёки краснеют. Эльф был до того красивый, что я на секунду забыла, как дышать. Тонкие черты лица, длинные ресницы, и этот взгляд… Будто он смотрел сквозь тебя и видел что-то, чего ты сама о себе не знаешь.

– Наслышан, – Лориан кивнул мне, и его губы тронула лёгкая улыбка. – Приятно видеть легенду во плоти.

– Я не легенда, я просто… – я запнулась, не зная, что сказать. – Ну, я ещё учусь.

– Все мы учимся, – эльф снова отвернулся, и я поняла, что аудиенция окончена.

– Хватит болтать! – рявкнул Боррин, и я вздрогнула. – Выдвигаемся! Построение: я и Лориан – впереди. Волки – по флангам. Остальные – в центр. Новобранцы, держаться за мной. Никуда не лезть без команды. Ясно?!

– Так точно! – гаркнули мы хором, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не то чтобы я боялась. Скорее… волновалась. Как перед прыжком в ледяную реку – знаешь, что будет холодно, знаешь, что будет страшно, но всё равно прыгаешь, потому что иначе нельзя.

Тёмный Лес начинался сразу за дубом. Буквально – вот светлая роща, солнечные пятна на траве, птицы поют, бабочки порхают. А вот – будто невидимая стена, за которой всё меняется. Деревья здесь были выше, толще, их кроны сплетались так плотно, что солнечный свет едва пробивался сквозь листву, падая на землю редкими бледными пятнами. Воздух стал прохладнее и тяжелее, наполнился запахами сырой земли, грибов и чего-то ещё – сладковатого, приторного, того самого, который я помнила с той ночи в долине, когда Лайзал…

Я тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Не сейчас. Не время.

– Обычно Дэриэтины – твари бессознательные, – заговорил Боррин, когда мы углубились в лес на пару сотен шагов. Его голос звучал приглушённо, как сквозь вату, – лес поглощал звуки, словно голодный зверь. – Порождения осквернённой магии. Днём отсиживаются в норах, не показываются. Солнечный свет их ослабляет, но не убивает. Но мы, по уставу, обязаны совершать и дневной обход. Чтоб гнёзда их разорять, пока они сонные.

– А почему солнечный свет их не убивает? – спросила я, стараясь идти так же бесшумно, как Лиза. Получалось скверно – под моими сапогами то и дело хрустели ветки, и Боррин каждый раз оборачивался с таким лицом, будто я лично оскорбила его предков.

– Потому что Тьма – это не просто отсутствие Света, – ответил за Боррина Лориан, не оборачиваясь. Его голос звучал как музыка – плавная, мелодичная, но с оттенком лёгкого высокомерия. – Это сила. Такая же, как Свет. Истинная Тьма не боится солнца. Она просто… не любит его. Предпочитает тень. Но если надо – выйдет и на свет.

– Поэтому мы и ходим днём, – Боррин перешагнул через поваленное бревно, даже не заметив его. – Чтобы выкурить их из нор, пока они сонные. Ночью у нас дежурят волчьи патрули – у них нюх, а у этих тварей вонь специфическая. А под светлым солнцем лес охраняют в основном эльфы – их зоркий глаз каждую тень заметит.

– А чем занимаются Гвидоны? – спросила я.

– Гвидоны? – Боррин фыркнул так, что его усы взметнулись вверх. – Кабинетные крысы. По большей части мастера-лекари да алхимики. Делают снадобья, целебные растворы, зелья силы да прочую умную чепуху. Если во время обхода кто из нас пострадает – не дай Эйфия, конечно – его сразу к ним тащат. Без их мазиц да отваров наши потери были бы в разы выше.

– Интересно… – заметил Лёша, который уже перекинулся обратно в волка и теперь бежал слева от меня, навострив уши. Его нос постоянно вздрагивал, улавливая запахи, которых я не чувствовала. – А чем занимаются дриады?

– Дриады? – Боррин почесал бороду, и бусины в его косичках зазвенели. – Они… лесовики. Как и мы, леса охраняют. Чуют их боль, их порчу. Но большинство дриад – отшельники, не жалуют общаться. Предпочитают говорить с деревьями. Поэтому среди нашей стражи их мало. Штучная роскошь.

Я подняла голову и увидела ту самую дриаду, что сидела на дубе. Она скользила по ветвям с ловкостью белки, перепрыгивая с дерева на дерево, и её тёмный плащ развевался за спиной. Иногда она останавливалась, прижимала ладонь к стволу и замирала на несколько секунд – общалась с лесом, как сказал Боррин.

– А много тут таких… порождений? – спросила я, поправляя колчан, который натирал плечо.

– Хватает, – буркнул Боррин. – Тёмный Лес большой. И граница с Тёмной Арконой близко. Иногда твари просачиваются. Иногда – что похуже.

– Что может быть хуже? – спросил Лёша, и его уши встали торчком.

– Увидишь, – коротко ответил Боррин, и больше ничего не сказал.

Мы шли ещё около часа. Лес становился всё гуще, тропа – всё уже. Солнечные пятна исчезли совсем, и теперь мы двигались в вечном сумраке, нарушаемом лишь редкими вспышками светлячков. Я заметила, что Лёша и Лиза, как оборотни, чувствовали себя здесь гораздо увереннее меня – их глаза светились в темноте, уши ловили каждый шорох, а носы постоянно вздрагивали, анализируя запахи. Я же чувствовала себя слепым котёнком, и это бесило.

И тут Боррин резко замер.

Его сжатый кулак взметнулся вверх – универсальный знак «стоп». Весь отряд, словно одно существо, тут же остановился, затаив дыхание. Я врезалась в спину Лориана, который стоял впереди, и тихо выругалась. Эльф даже не обернулся – только поднял руку, призывая к тишине.

В ушах зазвенела тишина. Птицы замолкли. Ветер стих. Даже листья перестали шелестеть. И в этой тишине мы услышали.

Шелест.

Лёгкий, противный, как будто кто-то проволакивал по сухой листве кучу гниющих костей. Или как будто сотни насекомых одновременно тёрлись крыльями друг о друга. Воздух затрепетал, и из-за корней огромного поваленного бука – того самого, что лежал поперёк тропы, – из самой тени, выползли… они.

– Мать моя Эйфия… – выдохнула я, и мой голос прозвучал как-то слишком громко в этой мёртвой тишине.

Прозрачные, колеблющиеся, как марево над раскалённым песком, фигуры. Они были слеплены из самой тьмы и отчаяния, их форма постоянно менялась, вытягиваясь то в когтистые лапы, то в безликие маски с пустыми глазницами. Их было около дюжины – может, больше, – и они двигались медленно, как под водой, но от этого было только страшнее. Потому что в их медлительности чувствовалась не слабость, а уверенность. Уверенность существ, которые знают, что им некуда спешить. Что добыча никуда не денется.

От них веяло холодом. Не тем холодом, что бывает зимой, – морозным, бодрящим. Нет, это был холод склепа. Холод могильной земли. Холод, который проникал не в тело, а в душу, заставляя сердце биться медленнее, а мысли – путаться.

– Это Хаирны! – проревел Боррин, выхватывая свой увесистый боевой топор. Лезвие вспыхнуло голубоватым светом – защитные руны, догадалась я. – Призраки павших! К оружию!

Призраки павших. Я слышала о них. Остатки душ, которые не смогли уйти в посмертие. Души воинов, павших в бою и не нашедших покоя. Или души жертв, чья смерть была слишком ужасной, чтобы они могли просто исчезнуть. Они застревали между мирами, и с годами от них оставалась только ненависть. Чистая, незамутнённая, безумная ненависть ко всему живому.

– Алиса, не стой столбом! – голос Лизы вырвал меня из оцепенения. Она стояла рядом со мной, оскалив клыки. Её шерсть на загривке встала дыбом, делая её похожей на гигантского дикобраза.

Я дёрнулась, сбрасывая оцепенение, и схватилась за лук. Пальцы дрожали, и тетива показалась мне тугой, как стальной трос. Я наложила стрелу – первую попавшуюся, с белым оперением, – и попыталась прицелиться. Но как? Как целиться в то, что постоянно меняется?! В то, что не имеет плотной формы?!

– В центр массы! – крикнул Лориан, который уже выпустил свою стрелу. Она прошила одного из Хаирнов насквозь, и тот заколебался, завыл – но не исчез. Только стал чуть более прозрачным. – Целься в центр их формы! Там их ядро!

Центр. Ядро. Я заставила себя выдохнуть. Заставила пальцы перестать дрожать. И отпустила тетиву.

Стрела взвизгнула – я не знала, что стрелы могут визжать, но эта именно взвизгнула – и вонзилась прямо в середину ближайшего Хаирна. Того, что тянул ко мне свои призрачные лапы, раскрывая беззубый рот в беззвучном крике.

Вспышка.

Яркая, золотисто-красная, цвета заката и крови. Хаирн замер на мгновение, его форма пошла рябью, как вода, в которую бросили камень, – и он рассыпался облаком серебристого пепла, который подхватил ветер и унёс куда-то вверх, сквозь кроны деревьев.

– Отлично, Алиса! – рявкнул Боррин, размахивая топором. Двое Хаирнов пытались обойти его с флангов, но дварф был быстр, как лавина. Один удар – и лезвие рассекло призрачную плоть, оставляя за собой светящийся след. – Продолжай в том же духе!

Я выхватила вторую стрелу. Пальцы уже не дрожали – адреналин вытеснил страх, оставив только холодную, ясную концентрацию. Я видела всё: как Лёша рвал Хаирна когтями, и его шерсть искрилась от контакта с призрачной плотью. Как Лиза кружила вокруг двоих противников, не давая им приблизиться к нашему тылу. Как Лориан выпускал стрелу за стрелой с частотой, которую я даже не могла сосчитать. Как угрюмый мужик с алебардой разрубал Хаирнов пополам, и его рунное лезвие оставляло в воздухе огненные полосы.

А дриада… дриада спустилась с дерева. Я увидела это краем глаза – она стояла, вытянув руки вперёд, и из её ладоней росли ветви. Живые, зелёные, полные сока. Они оплетали Хаирнов, как змеи, и те выли, корчились, пытаясь вырваться, но дерево держало их мёртвой хваткой.

– Ещё трое слева! – крикнул кто-то, и я повернулась, накладывая новую стрелу.

Выстрел. Вспышка. Пепел.

Ещё один. Ещё.

Я потеряла счёт времени. Может, прошло пять минут. Может, полчаса. Я просто стреляла, стреляла, стреляла, и каждый раз, когда стрела находила цель, внутри меня что-то пело. Дикая, необузданная радость. Не от убийства – нет. От правильности. От того, что я делаю то, для чего рождена. От того, что я – на своём месте.

Последний Хаирн рассыпался пеплом, и тишина вернулась в лес. На этот раз – настоящая тишина, не та, мёртвая, а обычная. С шелестом листьев, с далёким стуком дятла, с нашим собственным тяжёлым дыханием.

– Всем доложить потери! – скомандовал Боррин, опуская топор. Его борода была покрыта серебристой пылью, но сам он выглядел так, будто только что разогнал надоедливых мух.

– Люди – без потерь! – отрапортовал мужик с алебардой.

– Эльфы – без потерь, – голос Лориана был всё так же спокоен, но я заметила, что его руки слегка дрожали.

– Волки – без потерь! – крикнул Лёша, уже перекинувшись обратно в человека. Он тяжело дышал, но его глаза сияли. – Мать моя Эйфия, вот это была заварушка!

– Дриада – без потерь, – тихо произнесла та, спускаясь с дерева. У неё был странный голос – шелестящий, как листья на ветру.

– Новобранцы? – Боррин посмотрел на меня, и я впервые увидела в его глазах что-то, отдалённо похожее на одобрение.

– Без потерь! – я выдохнула, только сейчас осознав, что всё это время почти не дышала. – Стрелы… у меня кончились стрелы.

– Подберёшь, – махнул рукой дварф. – Отлично, Алиса.

Он произнёс это так буднично, словно речь шла о хорошо выпеченном хлебе, а не о том, что я только что разнесла в пыль полдюжины призраков. Но я услышала. И внутри меня что-то перевернулось.

– Спасибо… – выдохнула я, с трудом переводя дух. Руки всё ещё дрожали, но теперь – от возбуждения. От эйфории боя. От гордости. Я сделала это. Я действительно сделала это.

– Вот поэтому мы и совершаем обход, – Боррин мотнул головой в сторону того места, где исчезли призраки, и его косички звякнули бусинами. – Чтобы «такие» не просачивались из Тёмного Леса в наши города и деревни. Если бы мы прошли мимо, они бы добрались до Эйтерны к полуночи. А там – дети, женщины, старики. Понимаешь?

– Понимаю, – кивнула я, и теперь эти слова наполнились для меня настоящим, суровым смыслом. Не просто патруль. Не просто прогулка. Мы – щит. Тот самый щит, о котором говорил Конунг Аланд.

– Алиса, ты в порядке? – Лёша подошёл ко мне, всё ещё тяжело дыша. Его волосы были взъерошены, на щеке красовалась царапина – видимо, зацепил коготь Хаирна, – но он улыбался. – Я смотрел на тебя. Ты была великолепна.

– Ну почти… – я провела рукой по лицу, и на ладони осталась какая-то серебристая слизь. Остатки Хаирна. – Фу, какая гадость.

– Это пройдёт, – Лиза подошла с другой стороны и критически осмотрела меня. – Ни царапин. Ни укусов. Ни вывихов. Ты, кажется, даже не вспотела. Как такое возможно?

– Сама не знаю, – честно призналась я. – Адреналин, наверное.

– Не только, – подал голос Лориан, проходя мимо. Он остановился на мгновение и посмотрел на меня своими светлыми глазами, в которых читалось… уважение? – Твои стрелы светились. Я видел. Когда они попадали в Хаирнов, они вспыхивали красным. Это магия, Алисия фон Драконхейм.

Я уставилась на свои руки. Обычные руки. С мозолями от тетивы, с обломанными ногтями, с грязью под ногтями. Ничего магического. Но эльф прав – я тоже видела эти вспышки. Красные, как мой плащ. Как знамя моего рода.

– Привыкай, парнишка, – хрипло рассмеялся мужик с алебардой, проходя мимо и хлопая Лёшу по плечу так, что тот пошатнулся. – И не такого насмотришься. Это ещё цветочки.

– Цветочки? – Лёша уставился на него. – А что тогда ягодки?

– Ягодки – это когда из Тёмной Арконы прорывается что-то по-настоящему крупное, – мужик сплюнул на землю. – Демон, например. Или падший рыцарь. Или… – он осёкся и покосился на Боррина. – Ну, не будем о плохом.

– Ладно, – Боррин поднялся, отряхиваясь от серебристой пыли, которая осела на его доспехах. – Хватит отдыхать. Впереди ещё полмаршрута. И да смотрит Эйфия в оба!

Мы снова тронулись в путь, глубже в сумрак Тёмного Леса. Но теперь я шла не как новичок, не как «спасительница» из пророчества, которая понятия не имела, с какой стороны браться за меч. Я шла как часть отряда. Часть Стражи. И тяжесть лука на моём плече ощущалась уже не как обуза, а как долг.

...

До моей избы я добралась уже затемно. Ноги гудели так, будто я не патрулировала Тёмный Лес, а пешком дошла до Западных Пиков и обратно. В волосах запуталась какая-то серебристая дрянь – остатки Хаирнов, чтоб их Мать Эйфия прибрала. Плащ провонял призрачной слизью, а под ногтями было столько грязи, что можно было огород сажать.

Я брела по улочкам Эйтерны, едва переставляя ноги. Адреналин давно отступил, оставив после себя свинцовую усталость во всём теле. Я мечтала только об одном – добраться до своей избы, скинуть доспехи и рухнуть на кровать.

– Эй, ты! Куда это ты плетёшься такая чумазая, будто с угольной шахты, а не со службы?!

Писклявый, но на удивление грубоватый и уверенный голос прозвучал прямо у меня за спиной. Он был полон не изумления, а скорее делового любопытства, словно его хозяйка обнаружила интересную, но испорченную вещь.

Я медленно, со скрипом повернулась. Прямо передо мной, буквально в сантиметре от моего носа, порхала в воздухе… фея. Но не та хрупкая, маленькакя нежная балерина из сказок. Она была больше, в полчеловеческого роста. Её крылья, переливающиеся всеми цветами радуги, трепетали с такой энергией, что поднимали лёгкий ветерок. На ней было ярко-оранжевое платье, словно сшитое из живых, только что распустившихся бутонов, а блондинистые волосы были беспорядочно убраны под платок, из-под которого выбивались непослушные пряди. Её лицо, усыпанное веснушками, было искажено гримасой самого искреннего возмущения.

– Боже мой, да у тебя вся рожа в какой-то бурде! – воскликнула она, тыча в моё направление пальчиком и опускаясь на землю. – Это что, кровь? Девочка, тебе точно надо к Гвидонам, а не домой!

Пока я пыталась прийти в себя от этого натиска, сзади к фее подошёл её спутник. Это был дварф, но такой огромный и широкоплечий, что он, кажется, мог бы дать фору любому человеку. Он был немного выше своей спутницы. Его густая, тёмно-бордовая борода была заплетена в несколько сложных кос, перехваченных металлическими кольцами, а в налитых силой руках он сжимал здоровенный, явно не декоративный топор. Его глаза, маленькие и пронзительные, как буравчики, уставились на меня, и на его грубом, обветренном лице медленно начало проступать самое настоящее, неподдельное изумление.

– Агерона, что ты тут пристала к… – он начал было ворчливо, но его взгляд скользнул с моего лица на плащ, и слова застряли у него в горле. Он замер, его челюсть отвисла. – Мать моя Эйфия… – прохрипел он, и его голос стал тихим от благоговейного ужаса. – Да это же… Не может быть… Алый плащ… Золотой меч… Это орден Красных Паладинов! Это же тот самый паладин?! Тот, что… что уничтожил прошлого Князя Тьмы?!

Фея – Агерона – с раздражением фыркнула и заткнула ему рот своим крохотным платочком.

– Белнар, ты законченный идиот! С чего ты взял?! Ослеп, что ли, старый крот? Посмотри на неё! Она же вся дрожит, как осиновый лист, и пахнет, как помойная яма после драккингской гулянки! Какая она тебе легенда?!

– Да ты сама ослепла, мушка ядовитая! – взревел дварф, – Ты на плащ посмотри! Это не костюм для праздника урожая! Это их орден! Их знак! Смотри – золотая нить, древний узор! Это ОНА!

Они принялись спорить прямо передо мной, совершенно меня игнорируя. Агерона тыкала ему в бороду, крича что-то про «романтизируешь всё подряд, как юная девица!», а Белнар тряс своим топором и тыкал пальцем в вышивку на моём плаще.

Я стояла меж двух огней, слишком уставшая, чтобы что-либо объяснять или отрицать. Их спор был комичным и нелепым, но в то же время… согревающим. Это было что–то живое, настоящее.

Наконец, я подняла руку, пытаясь привлечь их внимание.

– Э-э-э… простите, – мой голос прозвучал хрипло. – Я, конечно, очень ценю вашу… оживлённую дискуссию о моей личности… но можно мне пройти? Я очень устала.

Они оба разом замолчали и уставились на меня. Агерона скрестила руки на груди, её крылья замерли.

– Видишь? – сказала она Белнару с торжеством. – Легенды так не разговаривают. Они говорят что-нибудь пафосное. А она просто хочет спать.

Белнар же смотрел на меня с внезапной, грубоватой жалостью.

– Ладно, ладно, проходи, рыжая. – проворчал он, отступая в сторону и слегка подталкивая за крыло Агерону. – Вид и впрямь у тебя, будто тебя через каменную дробилку протащили. Иди, отмойся. А потом… – он многозначительно посмотрел на меня, – …может, расскажешь воякам, как это тебе удалось? Если, конечно, это действительно ты…

– Он опять своё! – закатила глаза Агерона, но её взгляд тоже стал любопытным.

Я лишь слабо улыбнулась и, кивнув им, поплелась дальше к дому, оставив их спорить на пустынной улице. Их голоса, то писклявый и язвительный, то низкий и ворчливый, ещё долго доносились мне вслед. И как ни странно, это не раздражало. Наоборот, в их ссоре была какая-то простая, бытовая нормальность, которой мне так не хватало после мрака Тёмного Леса и тяжести взглядов в штабе. Возможно, в этом безумном мире ещё оставалось место не только для пророчеств и битв, но и для чего-то настоящего.

...

Следующее утро началось с того, что кто-то настойчиво барабанил в мою дверь. Не стучал – именно барабанил. С такой силой, что дверь ходила ходуном, а с потолка сыпалась побелка.

– Алиса! – орал голос Лёши. – Подъём! Ты забыла, какой сегодня день?!

Я села на кровати, сонно моргая и пытаясь понять, где я и что происходит. Солнце уже вовсю светило в окно – судя по всему, я проспала всё на свете. Голова была чугунная, мышцы ныли, а на левой щеке красовался след от соломинки, которая всю ночь пыталась проткнуть мне лицо.

– Отстань! – крикнула я в ответ. – Дай поспать!

– Не дам! – радостно сообщил Лёша. – Сегодня Совет! Первое собрание Светлых и Тёмных! Ты что, забыла?!

Я забыла.

В одну секунду сон слетел с меня, как шелуха. Я вскочила с кровати, запуталась в одеяле, грохнулась на пол, выругалась так, что у соседей, наверное, уши завяли, и начала метаться по комнате в поисках чистой одежды.

– Мать моя Эйфия! – орала я, натягивая свежее бело-красное платье и пытаясь одновременно расчесать волосы. – Почему мне никто не напомнил?! Почему вы не разбудили меня раньше?!

– Мы думали, ты помнишь! – донёсся с улицы голос Лизы. – Ты же вчера была в штабе! Тебе должны были сказать!

В штабе мне действительно что-то говорили. Кажется. Сквозь звон в ушах и гул усталости. Я помнила только слово «Саркофаг Света», которое звучало как название какого-то древнего склепа, и то, что собрание будет «в полуденный час Осьмицы». Осьмица – это что-то вроде среды в человеческом календаре. Сегодня была Осьмица.

– Я сейчас! – крикнула я, пытаясь застегнуть плащ и одновременно натянуть сапоги. Получалось очень плохо. – Пять минут!

– У тебя три! – отозвалась Лиза. – И если ты опоздаешь на первое же собрание, Конунг Аланд будет разочарован. А Носферату… – она сделала паузу, и я прямо почувствовала её ехидную ухмылку сквозь дверь, – …Носферату будет просто в бешенстве. Говорят, он терпеть не может опозданий.

Носферату. Князь Тьмы. Тот самый, который, по легендам, уничтожил мой род. При одной мысли о том, что я увижу его сегодня, внутри всё сжималось в тугой, холодный узел.

Я вылетела из избы, на ходу дожёвывая краюху хлеба, которую схватила со стола. Лёша и Лиза ждали меня во дворе – оба уже перекинулись в волков. Лёша, белоснежный и пушистый, радостно вилял хвостом, отчего с него летели клочья летней шерсти. Лиза, коричневая и поджарая, смотрела на меня с выражением «я-же-говорила».

– Ну наконец-то, – фыркнула она. – Я уж думала, ты решила проигнорировать первое за сто лет совместное собрание и вместо этого заняться прополкой огорода.

– У меня нет огорода! – огрызнулась я, забираясь Лёше на спину. – И я бы всё равно не стала его пропалывать! У меня чёрный палец, а не зелёный!

– Это заметно, – хмыкнула Лиза. – По тому, как ты вчера выглядела, я бы сказала, что у тебя все пальцы чёрные. И не только пальцы.

– Заткнись.

– Затыкаюсь.

До Саркофага Света мы добрались быстро – Лёша бежал как ветер, а я вцепилась в его загривок и молилась, чтобы не свалиться. Саркофаг Света – это такое огромное здание в центре столицы, которое построили специально для встреч Светлых и Тёмных владык ещё в те времена, когда они вообще разговаривали друг с другом. Построили его на нейтральной территории – ровно посередине между Белым Дворцом и Чёрной Цитаделью. Огромный купол из белого мрамора, колонны, увитые золотыми лозами, и витражи, изображающие Мать Эйфию во всех её шестируких проявлениях. Выглядело это всё до того пафосно, что у меня челюсть отвисла.

– Ничего себе, – выдохнула я, сползая с Лёшиной спины. – И они сюда просто так ходят? На собрания?

– Ну, последние лет пятьсот никто никуда не ходил, – заметила Лиза, перекидываясь обратно в человека и отряхивая с платья невидимые пылинки. – Так что это здание, считай, простаивало. Его открыли только вчера. Специально к сегодняшнему Совету.

– Пятьсот лет? – ужаснулась я. – Да там, наверное, всё в пыли и паутине!

– Не угадала, – Лёша тоже перекинулся и теперь стоял рядом, поправляя рубаху, которая, как обычно, выбилась из штанов. – Там всё сияет. Эльфы постарались. Они эти штуки любят – уборку, украшения, блестяшки всякие. Лориан вчера хвастался, что лично полировал ручки на дверях.

– Лориан? – переспросила я. – Тот эльф из патруля?

– Ага. Он, оказывается, ещё и церемониймейстер. Ну, типа, следит за порядком на официальных мероприятиях. Говорит, это большая честь.

– Большая честь – полировать ручки, – хмыкнула Лиза. – Ну-ну. У каждого свои развлечения.

Мы вошли внутрь, и я снова потеряла дар речи. Огромный зал с куполообразным потолком, расписанным фресками. Сцены из истории Эйфии: создание мира, рождение Света и Тьмы, Великий Раскол… В центре зала стоял длинный дубовый стол, который, казалось, тянулся в бесконечность. Он был рассчитан человек на сто, не меньше. Вдоль стола – массивные кресла: с одной стороны светлые, из дуба и ясеня, украшенные золотом; с другой – тёмные, из чёрного дерева и эбенового корня, инкрустированные серебром и рубинами.

Стол этот напоминал линию фронта.

С одной стороны уже рассаживались представители Светлых земель. Эльфы, амфибии, дриады, гвидоны и чёрт знает кто.

С другой стороны собирались Тёмные. И вот тут у меня дыхание перехватило по-настоящему.

Вампиры. Настоящие вампиры, не из сказок. Бледные, аристократичные, с идеальными чертами лиц и в одежде таких тёмных оттенков, что, казалось, они впитывают свет. Их движения были плавными, текучими, как у хищников, и когда они поворачивали головы, я видела, как в глубине их глаз вспыхивает красный огонь. Массивные троллеподобные существа с каменной кожей, покрытой мхом и лишайниками, – от каждого их шага пол слегка вздрагивал. Тенистые фигуры, чьи формы постоянно колебались, как дым на ветру, и чьи лица невозможно было разглядеть – только светящиеся точки глаз в пустоте.

– Мать моя Эйфия, – прошептала я, и мой голос почему-то сел. – Это они. Настоящие. Тёмные.

– А ты думала, они будут из папье-маше? – хмыкнула Лиза. – Конечно, настоящие. Давай, заходим. У нас места с краю, для простых Стражей. Нам не положено сидеть за главным столом, мы будем стоять у стены и делать умные лица.

– У меня не получается умное лицо! – запаниковала я. – У меня получается только испуганное и злое! И ещё тупое!

– Тогда делай злое, – посоветовал Лёша. – Злое – это почти как умное, только брови надо сдвинуть. Вот так.

Он сдвинул брови и уставился на меня с таким свирепым выражением, что я чуть не рассмеялась. Получилось что-то среднее между боевым волком и обиженным щенком.

– Ты похож на того медведя, который объелся падали, – заметила Лиза.

Мы вошли в зал и встали у стены, как и было велено. Рядом с нами уже стояли другие Стражи – Боррин, мужик с алебардой, чьё имя я так и не запомнила, и ещё несколько дварфов и людей. Все они выглядели напряжёнными. Даже Боррин, который вчера крошил Хаирнов как капусту, сейчас стоял навытяжку и нервно поглаживал бороду.

– Атмосфера, конечно, как на похоронах, – прошептала я Лёше. – Все такие серьёзные.

– Ну, так это и есть похороны, – так же шёпотом ответил он. – Похороны вражды. Если всё пройдёт хорошо, конечно.

– А если плохо?

– Тогда похороны будут уже настоящие. Наши.

– Оптимистично.

– Я реалист.

Я обвела взглядом зал и заметила в дальнем конце пустое кресло.

Оно стояло в середине стола, слева от места Конунга Аланда, который уже сидел и нервно постукивал пальцами по дубовой столешнице. Кресло было из чёрного дерева, массивное, с высокой спинкой, украшенной резными фигурами горгулий и драконов. И оно было пустым. Зияло пустотой, как дыра в реальности. Как напоминание о том, кто должен здесь сидеть, но пока не пришёл.

Князь Тьмы.

Носферату.

Аланд, сиявший в своих позолоченных доспехах, которые, честное слово, выглядели так, будто их неделю начищали до блеска, нервно постукивал пальцами по столу и то и дело поглядывал на огромные песочные часы в углу зала. Его пушистая мордочка была искажена лёгкой тревогой, но он старался держать лицо. То есть мордочку. То есть… а, неважно. Он старался выглядеть спокойным, хотя длинные бархатистые уши предательски подрагивали.

– Что-то его нет, – прошептала я. – Князя. Может, он не придёт?

– Придёт, – уверенно ответила Лиза. – Он всегда приходит. Просто у него, видимо, чувство драматизма в крови.

– У него всё в крови, – мрачно пошутил Лёша. – Он же вампир.

– Острик, – хмыкнула Лиза. – Очень смешно. Прямо обхохочешься.

Время тянулось медленно, как патока в зимний день. Представители всех народов недоверчиво переглядывались, перешёптывались, бросали осторожные взгляды на пустующее кресло. Тёмные переговаривались между собой на каком-то шипящем, гортанном языке, от которого у меня мурашки бежали по спине. Светлые старались не смотреть на них вообще – точнее, делали вид, что смотрят куда угодно, только не на противоположную сторону стола.

– Что ж… – начал наконец Аланд, заставляя себя улыбнуться. Его голос, обычно такой звонкий и весёлый, сейчас звучал чуть напряжённо. – Думаю, можно начать наше собрание и…

Он не договорил.

Свечи погасли. Все разом. С громким, каким-то театральным вздохом пламя в огромных канделябрах просто исчезло, словно его задула невидимая рука. Зал погрузился в полумрак – нарушаемый лишь тусклым светом, что пробивался сквозь высокие витражные окна, раскрашивая пол в красные, синие и золотые пятна. Все замерли. Даже Тёмные, которые, казалось, должны были привыкнуть к подобным эффектам, затихли и повернули головы к дверям.

С громким, оглушительным скрипом, от которого у меня заныли зубы, распахнулись массивные двери в дальнем конце зала. Свет из коридора хлынул внутрь, ослепляя после полумрака, и в этом свете возникла фигура.

Высокая. Неестественно худая. Закутанная в чёрно-багровый плащ, который ниспадал с плеч тяжёлыми, драматичными складками, словно сшитый из самой тьмы и запёкшейся крови. Длинные волосы цвета воронова крыла обрамляли лицо, которое было… прекрасным. Леденяще, неземно прекрасным. Словно выточенным из белого мрамора – без единой морщины, без единого намёка на возраст. Маска вечной, холодной юности.

А глаза…

Глаза горели. Два раскалённых угля, наполненных жидким багровым светом. Они смотрели не просто вперёд – они буравили пространство, видя всё и ничего одновременно. В них была бездна. Древняя, невыразимая, голодная бездна, в которой тонули надежды и отражались самые тёмные страхи.

– Мать моя Эйфия, – выдохнул Лёша, и я услышала в его голосе смесь восхищения и ужаса. – Вот это явление.

– Заткнись, – прошипела Лиза, но сама не могла оторвать взгляда от дверей.

Носферату шагнул в зал. Он не удостоил взглядом никого из собравшихся – ни Светлых, напряжённо замерших на своих местах, ни Тёмных, которые склонили головы в почтительном приветствии. Его взгляд был прикован к пустующему креслу. Только к нему. Весь зал замер в немом, почтительном ужасе. Даже воздух, казалось, перестал двигаться.

Носферату, не замедляя шага, прошёл через весь зал. Его сапоги – чёрные, из какой-то неизвестной кожи, с серебряными пряжками – ступали по мраморному полу совершенно бесшумно. Тишина стояла такая, что я слышала биение собственного сердца. Оно колотилось где-то в горле, громкое, как барабан.

Он подошёл к креслу, откинул полу своего плаща – движение было таким плавным, таким отточенным, что я на секунду засмотрелась, – и бесшумно опустился в него. Только тогда он повёл плечом – лёгкое, почти незаметное движение – и произнёс, обращаясь в пространство:

– Прошу прощения…

Пауза. Театральная, выверенная до миллисекунды. Он обвёл зал взглядом – будто только сейчас заметил повсеместную темноту и испуганные лица.

– …за задержку.

Длинные пальцы – белые, аристократичные, с идеально ухоженными ногтями – взметнулись вверх и щёлкнули.

Свечи вспыхнули вновь. Все разом, с лёгким хлопком. Их пламя даже не колыхнулось – просто загорелось, как по команде. Холодный, ровный свет озарил зал.

– Вы ещё не начали? – его голос был бархатным, ледяным, обволакивающим. Он обратился прямо к Аланду, и в его тоне сквозила лёгкая насмешка.

Конунг Света сглотнул. Я видела, как дёрнулся его кадык – то есть горло – то есть… а, неважно. Он сглотнул и заставил себя улыбнуться чуть шире, отчего его пушистые щёки стали ещё круглее.

– Н-нет! Кхем-кхем… Ничуть! Как раз вовремя! – он прочистил горло и попытался придать голосу уверенность. Получилось не очень. – Мы как раз собирались начинать! Рад видеть вас, Князь Носферату, в добром здравии и…

– Давайте без предисловий, – перебил его вампир, и его голос, хоть и тихий, разрезал воздух как нож. – У всех нас есть дела поважнее, чем обмениваться любезностями.

Аланд замолчал на полуслове, и на мгновение мне показалось, что он сейчас обидится. Но нет – Конунг Света был не из тех, кто обижается. Он просто кивнул, поправил свои золотые доспехи и откашлялся.

– Что ж, тогда… официально объявляю первое совместное собрание Светлой и Тёмной Арконы открытым!

По залу прокатился гул – не аплодисменты, нет, скорее тихий шелест голосов, шорох одежд, скрип кресел. Все устраивались поудобнее, готовясь к долгому обсуждению. Я же не могла оторвать взгляда от Носферату. Он сидел в своём кресле абсолютно неподвижно, как статуя, и только его глаза – эти жуткие, завораживающие багровые провалы – медленно обводили зал. Оценивали. Изучали. Взвешивали.

И вдруг этот взгляд остановился на мне.

Я почувствовала это раньше, чем увидела. Холодок, пробежавший по спине. Странное покалывание в кончиках пальцев. Чувство, будто меня просвечивают насквозь – не просто разглядывают, а видят всё: мои страхи, мои надежды, мои дурацкие мысли о том, что я зря не позавтракала плотнее.

Наши взгляды встретились. Он смотрел на меня. Не мигая. Не отводя глаз. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине этих красных провалов мне почудилось что-то… странное.

Я почувствовала, как жар приливает к щекам, заливает шею, спускается к ключицам. И отвела взгляд. Просто не смогла выдержать. Смотрела в пол, на свои сапоги, на пылинку, танцующую в луче света, – куда угодно, только не на него.

– Он на тебя смотрит, – прошептал Лёша, и в его голосе я услышала странные нотки. Ревность? Беспокойство? – Прямо на тебя.

– Знаю, – прошипела я. – Заткнись.

– Может, ты ему понравилась? – предположила Лиза, и в её голосе звенело ехидство. – Хочешь, я узнаю, какие у вампиров брачные ритуалы? Говорят, они дарят друг другу отрубленные головы врагов.

– Лиза!!!

– Всё, молчу.

Тем временем Аланд продолжал свою речь. Я заставила себя поднять глаза и сосредоточиться на том, что он говорит, а не на том, что на меня пялится самый страшный вампир этого континента.

– Итак, на нашем сегодняшнем собрании мне бы хотелось обсудить насущные вопросы… Для начала – реконструкцию утерянных нами общих традиций. Возрождение чего–то, что могло бы… сблизить наши народы!

– Близится Блаженное Солнцестояние… – вдруг подхватил Носферату, его пальцы медленно барабанили по ручке кресла. – Некогда, в эпоху до… недоразумений, у нас проводились Великие игры. Турниры сильнейших воинов всех племён и народов Арконы. Демонстрация силы, ловкости, не увязшая в политике.

В зале повисло тяжёлое молчание. Я наклонилась к Лёше, стараясь говорить как можно тише:

– Что такое Блаженное Солнцестояние?

– Это… – он ответил мне, его голос был полон волнения, – …особое время. Когда солнце светит ярче всего, но его лучи… смягчены магией Эйфии. Весь день как бы стоит в золотых сумерках. Это безопасно и для нас, и для них. Своего рода… общий праздник света и тьмы.

– Понятно… – прошептала я.

– Неплохая идея! – воскликнул Аланд, и в его голосе прозвучало искреннее облегчение от того, что инициатива исходила не только от него. – Во времена прошедшей войны многие прекрасные традиции были утеряны. Мы должны помнить, что наши предки создавали их во имя дружбы и общей силы! Я полагаю, что ничто не сближает бывших врагов так, как честный бой на арене! Когда ты видишь перед собой достойного противника, с которым можешь сойтись в поединке, а потом – пожать друг другу руки и вместе выпить по кружке эля!

– Или по кубку крови, – добавил кто-то из Тёмных, и по их стороне стола прокатился смех – негромкий, сухой, но всё же смех. Лёд тронулся.

– Или по кубку крови! – радостно согласился Аланд. – У каждого свои предпочтения! Главное – чтобы вместе! За одним столом! Как в старые добрые времена! Что думаете? Поддержите ли вы возрождение Игр?

Зал взорвался. Не в прямом смысле, конечно, – но гул голосов стал в разы громче. Светлые зашептались с удвоенной энергией. Тёмные закивали, явно довольные предложением своего Князя. Аланд просиял так, что на него стало больно смотреть – буквально, от него пошли золотистые лучи.

– Превосходно! Превосходно! – он захлопал в ладоши, и его пушистые лапки издавали забавный хлопающий звук. – Тогда решено! Через две недели, в день Блаженного Солнцестояния, мы проведём первые за столько лет Великие Игры! Я лично займусь организацией! Арена, списки участников, судейская коллегия – всё будет на высшем уровне!

– Я предоставлю бойцов, – добавил Носферату. – И прослежу, чтобы они соблюдали правила. Надеюсь, светлая сторона сделает то же самое.

– Разумеется! – Аланд прижал лапку к груди. – Клянусь Матерью Эйфией!

Напряжение в зале постепенно спадало. Теперь, когда главное было решено, все начали обсуждать детали: какие будут состязания, сколько участников от каждой стороны, какие призы, какие правила безопасности. Я слушала вполуха – честно говоря, моя голова всё ещё была занята совсем другим.

И тут Аланд снова поднял руку.

– И ещё кое-что, что мне бы хотелось обсудить… – он сделал паузу для значимости, и я почувствовала, как внутри всё сжимается. Нет. Нет, пожалуйста, только не… – Алисия!

Вся кровь отлила от моего лица, а затем прилила обратно, заставив щёки пылать так, что я, наверное, напоминала помидор в парике. На меня уставились десятки глаз – любопытных, оценивающих, восхищённых, завистливых. Светлые смотрели с надеждой и обожанием. Тёмные – с холодным интересом, как на диковинного зверя. Но хуже всех был один-единственный неморгающий взгляд. Холодный, тяжёлый, неотрывный взгляд Носферату, который, казалось, не видел никого вокруг, только меня. В его багровых глазах читалось не то чтобы одобрение, а скорее… аналитический интерес. Словно он пытался понять, почему я до сих пор жива.

– Наш новый страж Света! – провозгласил Аланд с пафосом, который был бы уместен разве что на коронации. Он встал с кресла и простёр пухлую лапку в мою сторону. – Последний из древнего рода Красных Паладинов! Дочь великой Гарпии Фон Драконхейм! Та, что в одиночку уничтожила дюжину Хаирнов вчерашним днём! Думаю, мы все должны отпраздновать её приход и продолжение великой линии, дарованной самой Матерью Эйфией!

Я уже открыла рот, чтобы что-то возразить. Сказать, что это совсем не обязательно. Что я не «в одиночку», что со мной был весь патруль. Что Хаирнов было не двенадцать, а одиннадцать, и большую часть уничтожили Боррин и Лориан. Что я вообще-то просто стояла и стреляла, и ничего героического в этом не было. Что я не заслуживаю такого внимания.

Но было поздно.

Зал взорвался аплодисментами. Не такими, как раньше – осторожными и деловыми, а громкими, искренними, победными. Светлые хлопали стоя, кто-то даже свистел. Дварфы стучали кружками по столу. Эльфы, забыв о своём обычном высокомерии, одобрительно кивали. Даже некоторые Тёмные – о чудо! – присоединились к овациям, хотя их аплодисменты больше напоминали сухой шелест крыльев летучих мышей.

– А потому предлагаю завершить сегодняшнее плодотворное собрание в нашей королевской таверне! – заявил Аланд, поднимая руку, и его голос перекрыл шум. – Выпивкой в честь нашего нового героя! За счёт короны, разумеется!

От этих слов присутствующие окончательно взбесились. Зал содрогнулся от одобрительного рёва, который, казалось, был слышен даже в Тёмной Арконе. Кто-то уже тащил бочонки с элем, кто-то обсуждал меню, кто-то хлопал меня по плечу и кричал поздравления в ухо. А я сидела – то есть стояла – чувствуя, как желание провалиться сквозь землю борется во мне с странным, щемящим чувством, что всё это – лишь начало чего-то гораздо большего и гораздо более опасного.

– Ну вот, ты теперь знаменитость, – прошептал Лёша, наклоняясь к моему уху. – Поздравляю. Теперь ты точно не отвертишься от Игр. Придётся сражаться.

– Я знаю, – прошептала я в ответ, и мой голос почему-то дрожал. – И мне страшно.

– Это хорошо, – неожиданно серьёзно сказала Лиза. – Страх – это нормально. Главное, чтобы он тебя не парализовал. А так – бойся, но делай. Это я тебе как старший товарищ говорю.

– Ты старше меня всего на три года.

– Три года – это целая вечность, когда речь идёт о выживании.

Я хотела возразить, но не успела – нас уже подхватила толпа, вытекающая из Саркофага Света в сторону «Золотого Грифона». Лёша взял меня за руку – тёплую, мозолистую, надёжную – и потащил за собой. Лиза шла рядом, и её жёлтые глаза зорко смотрели по сторонам, словно она ожидала нападения в любой момент.

А я… я оглянулась. Всего на секунду. Через плечо, поверх голов празднующей толпы.

Носферату всё ещё сидел в своём кресле. Один. Остальные Тёмные уже поднялись и направлялись к выходу, но он остался. И он смотрел на меня. Всё тем же холодным, изучающим, непроницаемым взглядом.

Я поспешно отвернулась и ускорила шаг. Сердце колотилось где-то в горле, а мысли путались в один огромный, неразборчивый ком.

...

«Золотой Грифон» гудел, как улей, в который бросили камень. Звон бокалов, ударяющихся друг о друга в бесчисленных тостах, сливался с немного истеричным смехом – смесью облегчения после напряжённого собрания и простой радости от повода выпить.

– ЗА КРАСНОГО ПАЛАДИНА! – проревел кто-то, и таверна взорвалась одобрительным рёвом.

– ЗА АЛИСУ!

– ЗА ДОЧЬ ГАРПИИ!

– ЗА НОВУЮ НАДЕЖДУ АРКОНЫ!

Я сидела в углу, сжимая в руках кружку с элем, к которому почти не притронулась, и чувствовала себя так, будто меня выставили на всеобщее обозрение. Что, в общем-то, так и было. Каждые пять минут ко мне подходили какие-то незнакомые существа – дварфы, эльфы, люди, даже один амфибиец с глазами навыкате, – и начинали говорить что-то пафосное про «великую честь» и «пророчество». Я кивала, улыбалась, говорила «спасибо» и мечтала только об одном – чтобы всё это поскорее закончилось.

Лёша и Лиза держались рядом, как верные стражи. Лёша то и дело отгонял особо навязчивых поклонников, а Лиза смотрела на всех таким взглядом, что даже самые пьяные дварфы предпочитали обходить нас стороной.

– Может, сбежим? – прошептала я Лёше. – По-тихому, через чёрный ход?

– Не получится, – так же шёпотом ответил он. – Конунг хочет с тобой поговорить. Он сказал, чтобы ты подошла к барной стойке, когда освободишься.

– Я сейчас заплачу...

– Не плачь. Ты Красный Паладин. Паладины не плачут.

– Откуда ты знаешь? Может, паладины только и делают, что рыдают в подушку по ночам, а днём надевают героическое лицо!

– Ты слышишь себя? – встряла Лиза. – Ты уже споришь сама с собой. Иди к Конунгу, Алиса. Чем быстрее начнёшь, тем быстрее закончишь.

Я вздохнула, отставила кружку и начала проталкиваться сквозь толпу к барной стойке. Это было непросто – меня то и дело хватали за руки, хлопали по плечам, совали в лицо кружки и орали тосты. К тому моменту, как я добралась до бара, моя одежда пропахла элем, а на щеке красовался след чьей-то губной помады – какая-то восторженная дриада поцеловала меня, кажется, совершенно случайно.

Аланд восседал за барной стойкой, как на троне. Его позолоченные доспехи сияли в свете масляных ламп, а на пушистой мордочке застыло выражение абсолютного, ничем не замутнённого счастья. Перед ним стояла уже третья (или четвёртая?) кружка с чем-то золотистым и ароматным, и он оживлённо жестикулировал, что-то рассказывая… Носферату.

Князь Тьмы сидел рядом с ним. Прямо здесь, в таверне, среди шума и гама, как будто это было самым обычным делом в мире. Он держал в длинных пальцах бокал с чем-то густым и тёмным – может, вино, может, что-то другое, о чём мне не хотелось думать, – и почти не притрагивался к напитку. Его лицо оставалось бесстрастным, но в багровых глазах плясали отблески ламп, и, клянусь Матерью Эйфией, мне показалось, что он… слушает. Слушает Аланда. Со всем вниманием.

Я замерла в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Сердце снова ушло в пятки, а потом подпрыгнуло к горлу. Что он здесь делает? Почему он не ушёл? Зачем он сидит здесь, в этой шумной, пропахшей элем дыре, и слушает бесконечную болтовню Конунга Света?

– …и тогда я сказал ему: «Мой дорогой эльфийский посол, если вы ещё раз назовёте дварфийский эль «варварским пойлом», я лично заставлю вас выпить бочонок!» – Аланд расхохотался над собственной шуткой, его пушистые уши тряслись от смеха. – И знаете, что он ответил? Он сказал: «Ваше Сиятельство, я лучше выпью бочонок этого пойла, чем ещё раз поеду с дипломатической миссией к ограм!» Представляете?!

Носферату едва заметно кивнул. Ни улыбки, ни смеха – только лёгкое движение головы. Но этого, кажется, было достаточно, чтобы Аланд продолжал свой рассказ с удвоенным энтузиазмом.

Я стояла и не знала, что делать. Подойти? Подождать, пока Аланд закончит? Сбежать, пока вампир меня не заметил?

Но он уже заметил.

Красные глаза скользнули по толпе и остановились на мне. Я замерла, как кролик перед удавом, чувствуя, как по спине бегут мурашки размером с горох. На мгновение – на одно короткое, бесконечное мгновение – наши взгляды снова встретились. И в его глазах я прочитала… что-то. Что-то мимолётное, ускользающее, не поддающееся расшифровке. Не угроза. Не интерес. Может быть… узнавание?

Потом он отвёл взгляд. Наклонился к Аланду и что-то коротко и тихо сказал ему на ухо. Конунг кивнул, и Носферату легко, одним плавным движением, соскользнул с барного стула. Его плащ взметнулся за спиной, как крыло гигантской летучей мыши, и он растворился в толпе. Просто исчез. Один миг – и его уже нет, словно и не было. Только лёгкий холодок остался в том месте, где он только что стоял.

Я выдохнула. Оказывается, всё это время я не дышала.

– Алиса! Подходи, дитя, подходи! – Аланд заметил меня и замахал пухлой лапкой. Его мордочка сияла, как начищенный золотой. – Садись! Вот сюда, на это самое место! Оно ещё тёплое после Князя, хе-хе!

Я послушно села на барный стул, который действительно был чуть тёплым – и от этого ощущения у меня по спине снова побежали мурашки. Бармен, огромный мускулистый минотавр с кольцом в носу, молча поставил передо мной кружку с чем-то пенным. Я автоматически взяла её в руки, хотя пить не собиралась.

– Ну-с, – Аланд откинулся на спинку своего стула и посмотрел на меня с выражением, которое у него, видимо, означало «отеческую заботу», – как тебе первый день на службе? И первое собрание?

– Я… – я запнулась, не зная, что сказать. – Это было… неожиданно.

– Неожиданно! – Аланд расхохотался, и его смех был похож на звон колокольчиков. – О да, это точно! Я и сам не ожидал, что Князь так быстро вольётся! Обычно он гораздо более… несговорчив. Но сегодня он был в хорошем расположении духа. Даже слушал мои истории! Представляешь?! Обычно он просто встаёт и уходит!

– Может, ему просто скучно? – предположила я. – Ну, в Цитадели... Среди этих… тёмных.

– Скучно! – Аланд хлопнул лапкой по стойке. – Именно! Я всегда говорил – Тёмным не хватает веселья! Они слишком серьёзны. Особенно Носферату. Ты знаешь, я ни разу не видел, чтобы он улыбался? За все годы нашего знакомства – ни разу!

Я хотела сказать, что вампир с улыбкой – это, наверное, ещё страшнее, чем вампир без улыбки, но промолчала.

Аланд вдруг перестал улыбаться. Его большие золотистые глаза стали серьёзными, и он повернулся ко мне всем телом.

– Что такое человек, Алиса? – спросил он.

Вопрос застал меня врасплох. Я уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или нет.

– Что? – переспросила я, смущённо отводя взгляд. – Я… не совсем понимаю…

– Нечто, метающееся меж добром и злом… Не правда ли? – он выдохнул, глядя на золотистую жидкость в своём бокале. – Иногда – та самая золотая середина, что является формой идеального существа. Во имя великой Эйфии, мы все здесь рады видеть среди нас настоящего человека!

Его слова висели в воздухе, странные и неожиданные. Я молчала, не зная, что ответить.

– Но… Аланд, – осторожно начала я, – почему вы думаете, что люди – это что-то среднее между добром и злом? Мы… мы просто есть.

– Люди способны на ужасающую жестокость, – произнёс он тихо, и в его глазах промелькнула тень чего-то древнего и печального. – И на величайшее самопожертвование. В каждом из вас есть и хорошее, и плохое. И поступки, совершаемые вами, несут за собой не просто последствия. Они словно… бросают камень в воду, и круги расходятся гораздо дальше, чем кажется.

– Далеко не все последствия просты и очевидны, – согласилась я, начиная понимать, к чему он клонит.

– Но есть нечто большее, чем просто причинно-следственная связь. – Аланд повернулся ко мне, и его взгляд стал острым, проницательным. – Мы, старшие расы, называем это Кармой. Или Судьбой. Или Долгом. В этом, возможно, и заключается суть нашего разделения. Мы рождаемся с уже определённой целью, с уже заданной… программой. А вы… вы выбираете. Каждый миг. И именно это делает вас одновременно и слабыми, и невероятно сильными.

– Вы говорите загадками, Ваше Сиятельство, – покачала головой я, чувствуя, как голова идёт кругом от его слов и крепкого эля, который я всё-таки начала пить.

– Тебе нужно готовиться, Алиса, – вдруг сменил он тему, и его тон снова стал практичным и деловым.

– К чему? – удивилась я.

– Неужели забыла слова, сказанные на собрании? – он поднял бровь. – К Состязаниям Блаженного Солнцестояния! Это не просто весёлые игры и бег в мешках.

– А что в них такого особенного? – спросила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Он отставил бокал и посмотрел на меня прямо. Вся его прежняя легкомысленность испарилась, обнажив стальную сердцевину правителя, видевшего бесчисленные войны.

– Это не просто игры, – повторил он, и его голос стал тихим и весомым. – Это древний ритуал. Испытание. В них сражаются за призвание, за славу, за право считаться сильнейшим. И иногда… – он сделал паузу, и его золотистые глаза потемнели, – …иногда платят за эту славу самой высокой ценой. Своей жизнью.

– ЖИЗНЬЮ?! – я аж поперхнулась, и мои пальцы непроизвольно сжали край стойки так, что костяшки побелели. Шум таверны внезапно показался мне приглушённым и далёким, как сквозь толщу воды. – Но… но это же безумие! Вы сказали, это традиция во имя дружбы!

– Дружба, построенная на правде и уважении к силе, крепче, чем дружба, построенная на лжи и слабости, – безжалостно парировал Аланд. – Истинная сила познаётся не в битве с общим врагом, а в честном противостоянии. Риск… он очищает. Закаляет. Заставляет понять, кто ты есть на самом деле. И ты, Алиса, как Красный Паладин, будешь в центре этого риска. Все будут смотреть на тебя. Все будут ждать твоего выхода на арену.

Он отпил из своего бокала, глядя на меня поверх края.

– Так что готовься. Не только телом. Но и душой.

Громкие будни

Жара над Эйтерной стояла невыносимая. Воздух над кузницей Лунштейнов дрожал от зноя, пахнувшего раскалённым металлом и углём. Я нашла Лизу и Лёшу там, где они обычно проводили время между дежурствами — на завалинке у широких дверей кузницы. Лиза, как всегда, с убийственным хладнокровием точила когти о край здоровенного топора, прислонённого к стене. Каждый скрежещущий звук заставлял Дэна, работавшего внутри, вздрагивать и бормотать что-то непечатное про «её проклятые царапки».

Алеский же сидел на земле, прислонившись спиной к тёплой бревенчатой стене, и лениво швырял камешки в бездомного кота, который лишь лениво приоткрывал один глаз, давая понять, что это слабая попытка его развлечь.

— Слышали новости? — выпалила я, подходя и смахивая пот со лба. — Наши «мудрые правители» решили, что лучший способ укрепить мир — это устроить кровавые гладиаторские бои на этом вашем Солнцестоянии!

Лезвие когтя со скрежетом замерло. Лиза медленно подняла на меня свои жёлтые, узкие глаза. Лёша перестал кидать камни, его уши насторожились.

— Слышали. — голос Лизы был плоским, как поверхность воды перед бурей. — Безумие. Предсказуемое, идиотское безумие. Аланд пытается играть в миротворца, подбрасывая мясо голодным зверям, а тот… — она мотнула головой в сторону, где вдалеке виднелись шпили Черной Цитадели, — …тот просто хочет зрелищ. Кровавых, отчаянных зрелищ. Ему скучно в его вечности.

— Именно! — я с силой выдохнула, чувствуя, как накипает ярость. — А все смотрят на меня! На «новоиспечённого Красного Паладина»! От меня ждут, что я выйду на эту арену и буду размахивать своим «светом», как цирковой фокусник! А на деле… — я с горькой усмешкой указала на себя, — …я просто мешок с костями и страхом. Мешок с картошкой, которого занесло не в ту сказку.

Лёша фыркнул, но в его глазах читалась тревога.

— Может, они и правда просто поиграют? Без этого всего… смертельного? — попытался он найти хоть какую-то надежду.

— В нашей жизни ничего просто так не бывает, щенок, — безжалостно оборвала его Лиза, спрыгивая с завалинки. — Особенно когда в игру вступает Его Ледяное Высокомерье. — Она посмотрела на меня. — Значит, не будешь участвовать. Всё просто.

— Легко сказать! — я заломила руки. — Аланд уже объявил меня главной звездой этого шабаша! Если я откажусь, это будет выглядеть как слабость. Со всеми вытекающими… для всех нас.

— Тогда слейся в первом же раунде. — безжалостно предложила она. — Упади, притворись побеждённой. Пусть их чемпион победит. Удовлетвори его самомнение.

— Ага, а потом меня до конца дней будут звать Алиса-Тряпка! — мрачно буркнула я.

— Лучше тряпка, чем удобрение. — усмехнулась Лизавета.

Мы стояли в тяжёлом, безнадёжном молчании. Лёша наконец поднялся, отряхивая штаны.

— Значит, так и будем тут стоять и киснуть? — спросил он, разминая плечи. — Я предлагаю более конструктивный план. Идём в «Три сундука». Самый крепкий эль — мне! Отличный повод напиться в стельку и забыть про все эти дурацкие игры.

Мы посмотрели на него. Это был не самый худший план.

Дорога до таверны на развилке между Эйтерной и Арконой прошла в молчании, каждый был погружён в свои мысли.

Воздух в «Трёх сундуках» был густым от запаха жареного мяса, хмеля и влажной древесины. Я машинально окинула зал… и задержала взгляд в самом дальнем, тёмном углу.

Там, за столом, груженным пустыми и полными кружками, сидели уже знакомые мне фигуры. Дварф Белнар, его борода была запятнана пеной от эля, а лицо раскраснелось до цвета свеклы. Он что-то яростно и бестолково доказывал своей спутнице — фее Агероне. Та, в свою очередь, висела в воздухе прямо над столом, её радужные крылья трепетали от возбуждения, а в крохотных руках она сжимала огромную, не по размеру, кружку.

— …а я тебе говорю, мушка, это был не кролик! — гремел Белнар, стуча кулаком по столу. — Это был… э-э-э… оборотень-заяц! Редкая мутация! Я его чуть молотком не приложил!

— Оборотень-заяц?! — визжала Агерона, покачиваясь в воздухе. — Белнар, ты совсем спятил от солнца! Это был обычный пушистый ушастик, а ты, пьяный увалень, чуть бедное животное не угробил! Он тебе морковку чуть ли не в нос тыкал, а ты орал «чёрная магия»!

— Морковка была отравленная! — упрямо стоял на своём дварф. — Я чувствовал! У меня нюх, как у… у…

— У выдры в запое! — закончила за него Агерона и залилась таким звонким смехом, что с соседней полки свалилась солонка.

Мы втроём переглянулись. Даже на обычно каменном лице Лизы промелькнула редкая тень смутного интереса.

— Я их знаю. — выпалила я, чувствуя внезапный прилив решимости. Раз уж отступать некуда, можно хотя бы попытаться завести союзников. Или хотя бы найти источник спиртного. — Пойдёмте, познакомимся поближе.

Мы подошли к их столу, и наша троица, должно быть, представляла собой странное зрелище: взъерошенная паладинка, язвительная оборотняша и её слишком улыбчивый брат. Их яростный спор тут же сменился настороженным, а затем и откровенно изумлённым молчанием.

— Я же говорил, что это Красный Паладин! — прохрипел дварф, тыкая толстым пальцем в мою сторону и с торжеством глядя на фею. — А ты не верила, дура крылатая! Говорила, «показалось»!

— Знаю, знаю! Вижу! — отмахнулась от него Агерона, её крылья занервничали. Она парила ближе к нам, её глаза с любопытством разглядывали каждую деталь нашей экипировки. — Садитесь… э-э-э… доблестные воины! Прошу прощения за беспорядок!

Мы переглянулись и, немного поколебавшись, уселись за их липкий от пролитых напитков стол. Дерево было прочным и надёжным, пахло деревом, пивом и чем-то цветочным — вероятно, Агероной.

— Ну, рассказывайте! — фея устроилась на спинке скамьи рядом со мной, поджав ножки. — Кто вы, откуда вы, какого чёрта вы тут все оказались? А главное… — она внезапно понизила голос до таинственного шепота, и все невольно наклонились к ней, — …как вам удалось прикончить самого Лайзала? Его же считали бессмертным!

Мы с Лизой и Лёшей снова обменялись взглядами.

— А ты, я вижу, любознательная, фея. — съязвила Лиза, но без обычной едкости, скорее с лёгким вызовом.

— А я вижу, ты когтистая не только в движениях, но и в словах, волчица! — парировала Агерона, но её глаза смеялись. — Отвечайте! Не томите!

— Она мне нравится! — неожиданно бухнул Белнар и, протянув нам через стол три запотевшие кружки с тёмным элем, ухмыльнулся во всю ширину своего лица. — Рассказывайте, герои! История должна заказываться должным образом!

Я взяла кружку, почувствовав прохладу влажного дерева под пальцами, и сделала глоток. Горьковатый, крепкий напиток обжёг горло, но придал немного смелости.

— Меня зовут Алиса. — начала я, чувствуя, как слова звучат немного театрально. — И да, это я — тот самый «последний Красный Паладин», которого Носферату, видимо, по рассеянности, забыл «убрать». А это — Лиза и Лёша Лунштейны. Оборотни, которые… ну, в общем, они были рядом, когда всё это случилось. Без них я бы не справилась.

— Гха-ха! Да мы видим, что они волки! — залился раскатистым смехом Белнар, указывая на Лёшины всё ещё подвижные уши и на хвост Лизы, который она невольно подёргивала от напряжения. — По ушам и хвостам сразу видно! Настоящие!

— А я — Агерона! — снова встряла фея, грациозно кувыркнувшись в воздухе. — А этот вечно пьяный и вечно неправый увалень — Белнар. Не обращайте на него внимания, он безвредный. Больше про Лайзала!

Лиза вздохнула, поняв, что отбоя не будет, и отхлебнула из своей кружки.

— Насчёт Лайзала… — она начала, её голос стал ровнее, деловитее. — Это была… почти случайность. Тьма поглощала всё. И тогда… в нас что—то щёлкнуло. Пробудилось. А сила Алисы… — она кивнула в мою сторону, — …она просто его испепелила. Не осталось ничего. Ни пепла, ни праха. Словно его никогда и не существовало.

Она сделала паузу, давая им осознать услышанное. Белнар присвистнул, а Агерона замерла в воздухе, прикрыв рот крошечной ладошкой.

— И тогда, — продолжила я, подхватывая нить, — начался весь этот… бред про «избранную», про «последнюю надежду» и прочее. Вот мы и здесь. Привыкаем потихоньку. А теперь вот и до гладиаторских игр добрались.

Мои последние слова повисли в воздухе, и веселье на мгновение покинуло наших новых знакомых. Белнар хмуро налил себе ещё эля, а Агерона озабоченно нахмурила крошечный лобик.

— Игры… — протянула она. — Да, это серьёзно. Очень серьёзно. Но с вами, герои, наверняка всё будет в порядке! — она снова вспорхнула, пытаясь вернуть бодрость. — Вы же справились с самим Лайзалом!

Её оптимизм был заразителен, но я поймала на себе взгляд Лизы. В её жёлтых глазах читалось то же самое, что и у меня внутри: понимание, что справились мы тогда чудом. И что на арене Солнцестояния чудес может и не случиться.

— А Аланд? — спросил Лёша, с интересом разглядывая свою кружку. — Он… всегда такой? Вечно сияющий и радостный?

Агерона звонко рассмеялась, кувыркнувшись в воздухе.

— О, наш сияющий Конунг! Да он всегда был этаким пушистым, неунывающим медведем! Но эта его бесконечная радость… — её смех внезапно поутих, и на личике появилась тень задумчивости, — …она стала такой яркой, такой почти что нарочитой, после… После того как Носферату вернулся.

Она замолчала, и даже Белнар потупил взгляд, мрачно вращая кружку в руках.

— После возвращения Князя все ждали апокалипсиса… — тихо, почти шёпотом, продолжила фея. — Ждали, что тучи сомкнутся, мёртвые восстанут и начнётся последняя, кровавая баня. А он… появился. Без армии. Без угроз. Просто вошёл в свой дворец в Тёмной Арконе, как будто и не пропадал ни на миг, будто и не было никакого Лайзала. А на следующее утро прислал Аланду одного-единственного посыльного с письмом. Все думали, это объявление войны.

— А там, — хрипло встрял Белнар, — был проект мирного договора. Все условия. Чётко, ясно, без подвоха. Мы до сих пор в шоке. Все. От последнего подпаска до самого Аланда. Иногда мне кажется, что Конунг так сильно светится и улыбается, потому что просто не знает, как ещё реагировать на эту… сюрреалистичную ситуацию. Будто ждёт, что в любой миг этот хрупкий мир рассыплется в прах.

— И на фоне всего этого, — Агерона снова вспорхнула и указала на меня пальчиком, — появляешься ТЫ! Последний Красный Паладин. Тот, кого все считали мифом, пережитком Великого Раскола. Живое доказательство того, что силы света ещё не сдались. Ты для многих — знак. Одним — надежды, другим — раздражения, — она многозначительно подмигнула, — а некоторым… напоминание о том, что кто-то когда-то всё-таки сумел одержать над ними верх.

От её слов по моей коже пробежали мурашки. Я всегда чувствовала на себе тяжесть взглядов, но чтобы настолько…

— Ладно, хватит о высоком! — внезапно проворчал Белнар, словно стряхивая с себя мрачные мысли. Он выпрямился на скамье, и его грудь, украшенная незаметной до этого нашивкой с перекрещёнными молотами — символом Стражи Света, — гордо выпятилась. — Раз уж вы теперь наши, значит, и вам скоро предстоит познакомиться с прелестями службы. Я, например, в патруле. Служу под началом старшего сержанта Боргара.

Он произнёс это имя с таким глубоким, почти священным ужасом, что мы невольно притихли.

— А что с ним не так? — осторожно спросила я.

— Что с ним не так? — Белнар фыркнул. — Скала. Угорь в броне. Вечно недовольный, брюзжащий, ворчливый дварф, который считает, что любое дело можно исправить только двумя вещами: хорошей поркой и двойной нормой работы. Он рычит больше, чем ваши обротни-предки, — кивнул он в сторону Лизы и Лёши. — Его девиз: «Если ты не падаешь без сил к концу дня — значит, ты бездарно профукал своё время!».

Лёша невольно поёжился.

— Звучит… интенсивно.

— Интенсивно? — Белнар мрачно рассмеялся. — Это мягко сказано! Завтра у вас первая тренировка с отрядом. Как раз под его чутким руководством. Так что готовьтесь. Он обожает новичков. Особенно таких… известных. — он многозначительно посмотрел на меня.

— О, да! — всплеснула ручками Агерона. — Это будет эпично! Боргар против Легенды! Я бы сбегала за попкорном, если бы не боялась пропустить самое интересное!

— Спасибо, что предупредили… — сухо проговорила Лиза, но по её подёргивающемуся кончику хвоста было видно, что и её это известие не обрадовало. — Теперь я буду знать, чью морду первой царапнуть, если что.

— Ха! Попробуй только! — Белнар стукнул кулаком по столу. — Его бороду когтями не взять — она у него пропитана закалкой и вечным недовольством! Лучше слушайся, делай, что говорит, и не умничай. Тогда, может, выживешь. А теперь, — он поднял свою пустую кружку, — кто ещё желает услышать историю о том, как я один разогнал целое гнездо Хаирнов одним лишь боевым кличем?

Мы просидели в «Трёх сундуках» ещё добрый час, слушая всё более невероятные истории Белнара и язвительные, но точные комментарии Агероны. Постепенно первоначальная настороженность сменилась лёгкой, почти дружеской атмосферой. Они рассказывали о буднях Стражи, о странных обычаях разных народов Эйфии, о том, где в Арконе можно найти лучшие пироги с мясом.

И пока Лёша пытался перепить дварфа, я ловила себя на мысли, что тот холодный комок страха внутри понемногу тает. Этот мир, такой огромный и пугающий, начинал обретать знакомые черты. В нём были не только пророчества и древнее зло, но и вечно недовольные сержанты, пьяные вояки и болтливые феи. И в этом была какая-то своя, странная надежда.

А предвкушение завтрашней тренировки с сержантом Боргаром стало отдалённо напоминать спортивный интерес. Ну, или готовность к пытке. Сложно было сказать.

...

Плац представлял собой огромный, утоптанный до каменной твёрдости пятачок земли на окраине Светлой Арконы, обнесённый частоколом. Здесь уже царила атмосфера напряжённой, почти машинной работы. Группы стражей отрабатывали приёмы с оружием, бегали с брёвнами, ползали по грязи под низко натянутой колючей сеткой. Команды сержантов раздавались, как выстрелы, и всё вокруг подчинялось им с немедленной, отточенной точностью.

И посреди этого ада выделялся он.

Старший сержант Боргар был не просто дварфом. Он был воплощением самой идеи суровости. Его броня была испачкана грязью и покрыта мелкими вмятинами, седая, заплетённая в жёсткие косы борода, казалось, могла царапать сталь. Он стоял, широко расставив ноги, руки скрещены на могучей груди, и его маленькие, похожие на угольки глаза, безжалостно сканировали прибывающих новобранцев. Его взгляд скользнул по нам, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Кхм… Сержант? — робко проговорила я, подходя. — Отряд новобранцев, для…

— Заткнись! — рявкнул он так, что у меня заложило уши, а где-то позади испуганно взвизгнула птица. — Я вижу! Мне доложили! Считай, что ты уже опоздала на пять минут! Из-за твоего копания вся моя программа пошла к Эйфии в топку!

Он сделал несколько тяжёлых шагов вперёд, его взгляд, тяжёлый, как гиря, упал на меня, потом на Лёшу и Лизу, которые невольно выпрямились по струнке.

— Алиса Фон Драконхейм! — его голос был полон ядовитой насмешки. — Ходячая легенда! Спасительница света! А выглядит как обуза последняя! И её «великие» волки Лунштейны, — он презрительно фыркнул, окидывая их взглядом, — что больше походят на оборванных щенков из придорожной канавы! Щас посмотрим, что вы можете, упыри!

Лёша попытался что—то сказать:

— Мы не упыри, мы…

— Я ТЕБЕ ДАВАЛ РАЗРЕШЕНИЕ ОТКРЫВАТЬ СВОЮ ВОНЮЧУЮ ПАСТЬ?! — заорал Боргар так, что Лёша отшатнулся. — Здесь говорю только я! Вы слушаете, а потом повторяете! Понятно, МЯСО?!

— Так точно, сержант! — выдохнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Лиза молчала, но её глаза сузились до щелочек, а пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки.

— НЕ ПОНЯЛ! — рявкнул Боргар, подходя ко мне так близко, что я почувствовала запах старого металла его доспехов.

— ТАК ТОЧНО, СЕРЖАНТ! — выкрикнула я изо всех сил.

— Только не очень то! — он повернулся к группе. — ЛАДНО, МЯСО! С богатырями познакомились! А ТЕПЕРЬ — ПЕРВОЕ ИСПЫТАНИЕ! БЕГ С БРЁВНОМ! Кто последний — тот чистит отхожие ямы голыми руками! ВПЕРЁД!

Он указал на груду массивных, неокоренных брёвен, лежавших рядом.

— Ты! Легенда! И ты, пушистый увалень! — он ткнул пальцем в меня и в Лёшу. — Берите вот это! И бегом по кругу! Пока не скажу «хватит»!

Мы с Алексием переглянулись и, подбежав, с трудом взгромоздили на плечи тяжёлое, влажное бревно. Оно впилось в плечи с неприятной, давящей тяжестью.

— ДЕРЖАТЬ ВЫШЕ! — заорал Боргар. — ВЫ ЧТО, ДЕТСКУЮ КОЛЯСКУ НЕСЁТЕ? Я ХОЧУ ВИДЕТЬ, КАК У ВАС ПОЗВОНОНИКИ ТРЕЩАТ!

Мы рванули с места. Первые сто метров казались адом. Дыхание сбилось, ноги подкашивались, бревно впивалось в плечи всё сильнее. Лёша, сильный от природы, кряхтел рядом, а я чувствовала, как горят лёгкие.

— НЕ СИМПАТИЗИРУЮ! — донёсся сзади голос Боргара. — БЕЖИМ, КАК НА ПОСЛЕДНЮЮ ВОЙНУ! А ТЫ, ВОЛЧИЦА! — он обратился к Лизе, которая бежала рядом без груза, — ДУМАЕШЬ, ТВОИ КОГТИ ТЕБЯ ОСВОБОДЯТ? ДУМАЕШЬ НЕПРАВИЛЬНО! ВЗЯЛА ВОН ТО БРЮХО ОТ БОЧКИ И БЕГОМ ЗА НИМИ! ПУСТЬ ПОРАДУЮТСЯ ТВОЕЙ КОМПАНИИ!

Лизавета, скрипя зубами, подхватила короткое, но невероятно толстое и сырое бревно и, с трудом удерживая его, пустилась за нами. Её лицо исказилось от усилия.

Мы бежали, казалось, вечность. Круг за кругом. Плац превратился в расплывчатое месиво из пыли и боли. В ушах стучала кровь, смешиваясь с бесконечными криками Боргара.

— ПОД НОГИ СМОТРЕТЬ, ЛЕГЕНДА! А ТО СПОТКНЁШСЯ О СОБСТВЕННУЮ СЛАВУ!

— ПУШИСТЫЙ, ЕСЛИ УРОНИШЬ — ПРИБЬЮ К ЭТОМУ БРЕВНУ И БУДУ ТАСКАТЬ КАК ТРОФЕЙ!

— ВОЛЧИЦА, ПРЕКРАЩЯЙ СТОНОТЬ!

В какой-то момент я уже не понимала, где я и что происходит. Мир сузился до боли в плечах, хрипа в груди и необходимости просто делать следующий шаг. Лёша тяжело дышал рядом, а сзади доносилось ругательство Лизы, обращённое скорее к бревну, чем к сержанту.

И вдруг…

— СТОП! БРОСАЙ!

Мы так и сделали, едва успев отпрыгнуть, чтобы бревно не придавило нам ноги. Мы стояли, опираясь на колени, пытаясь отдышаться. Вся группа была в таком же состоянии.

Боргар медленно прошествовал перед нами, его лицо всё так же не выражало никаких эмоций.

— УЖАС. ЖАЛКИЙ, УНИЗИТЕЛЬНЫЙ УЖАС, — провозгласил он. — НО… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее уважение, — …НИКТО НЕ СДОХ. НИКТО НЕ СЛОМАЛСЯ. НИКТО НЕ УПАЛ. ДЛЯ ПЕРВОГО РАЗА — СХОДИТ. ТЕПЕРЬ ВСЕ — НА ПОЛОСУ ПРЕПЯТСТВИЙ! БЕГОМ, МЯСО!

Он развернулся и пошёл прочь, бросив на прощание:

— А вы трое… Не такие безнадежные, как выглядите! Завтра будет тяжелее!

Мы с облегчением выдохнули. Ноги дрожали, руки не слушались. Лёша вытерл пот со лба.

— Ну что, легенда? — хрипло спросила Лиза, с ненавистью глядя всему уходящему сержанту. — Как тебе твоё «великое предназначение» теперь?

— Знаешь что? — я выпрямилась, чувствуя, как каждая мышца кричит от боли, но внутри впервые за сегодня появилось странное чувство — не гордости, а скорее… выполненного долга. — Пока что оно пахнет потом и древесной корой. Но, чёрт возьми, оно того стоило.

И мы, поддерживая друг друга, поплелись к зловещего вида полосе препятствий, зная, что это только начало. Но теперь мы знали и другое — мы это выдержим. Вместе.

Дерзость

Старший сержант Боргар превзошёл сам себя.

— Шевелите задницами, мясо! — орал он, расхаживая вдоль строя. — До Игр осталось всего ничего, а вы двигаетесь как коровы на последнем сроке беременности!

Мы с Лёшей и Лизой стояли в центре плаца, мокрые насквозь. Утренняя пробежка с брёвнами была только разминкой, после которой Лёша стошнил прямо в канаву, а Лиза пообещала когда-нибудь выцарапать Боргару глаза и скормить их воронам.

— СЕГОДНЯ, — продолжал Боргар, и в его голосе прорезалось что-то новое, что-то почти торжественное, — Я НАУЧУ ВАС УМИРАТЬ ПРАВИЛЬНО!

Мы переглянулись.

— В смысле «умирать»? — осторожно спросил Лёша, почёсывая за ухом.

— В ПРЯМОМ, ЩЕНОК! — рявкнул Боргар. — На Играх вам будут противостоять не деревенские задиры с дубинами. Там будут Тёмные. А Тёмные, чтоб вы знали, дерутся совсем иначе, чем Светлые!

Он сплюнул в пыль и начал расхаживать перед нами, заложив руки за спину. Его сапоги оставляли глубокие следы в утоптанной земле.

— Светлые дерутся по правилам. Блок, удар, блок, удар. Красиво, благородно, тупо. Тёмные же... — он резко остановился и посмотрел на меня в упор, — Тёмные бьют без предупреждения. Они целятся в пах, в глаза, в горло. Они используют грязь, песок, оскорбления — что угодно, лишь бы вывести вас из равновесия. И когда вы упадёте, они не протянут вам руку. Они наступят на горло.

— Звучит как субботний вечер у нас в деревне, — хмыкнула Лиза, но Боргар не оценил шутки.

— ЗАТКНИ ПАСТЬ, ЛУНШТЕЙН! — гаркнул он. — Сегодня я буду играть роль Тёмного. Нападать буду резко, подло, без предупреждения. Ваша задача — не победить меня. Ваша задача — выжить. Начали!

Первой он выбрал меня. Ну конечно. «Легенда».

Я едва успела поднять тренировочный меч, как Боргар метнулся вперёд с такой скоростью, какой я от коренастого дварфа никак не ожидала. Его деревянный клинок врезался мне в рёбра, и мир на мгновение вспыхнул белым.

— Больно? — прошипел он, отскакивая. — Отлично! Тёмному будет плевать на твою боль! Он будет наслаждаться ею!

Я зарычала и бросилась в атаку, замахиваясь мечом. Боргар легко ушёл в сторону и подсек меня под колени. Я рухнула лицом в пыль, выбив из лёгких весь воздух.

— Алиса! — крикнул Лёша, дёрнувшись вперёд.

— СТОЯТЬ! — Боргар ткнул в его сторону пальцем. — Твоя очередь ещё придёт, пушистый! А ты, Легенда, поднимайся! На Играх после такого удара тебя бы уже добивали!

Я поднялась, сплёвывая кровь из разбитой губы. Во рту был мерзкий металлический привкус.

Боргар ухмыльнулся. Ухмылка у него была такая, что младенцы бы плакали.

Он напал снова. На этот раз я была готова — блокировала его первый выпад, потом второй. Дерево с треском ударялось о дерево, отдаваясь болью в запястьях. Мы кружили по плацу, и я начала входить в ритм.

А потом он пнул меня ногой в живот. Просто взял и пнул, хотя до этого мы работали только мечами.

— Что такое? — хохотнул он, глядя, как я сгибаюсь пополам. — Думала, будет честный бой? Думала, Тёмный постелет тебе ковровую дорожку к победе? Наивная дура!

Он зашёл сбоку и ударил меня рукоятью по почкам. Я взвыла. Боль была такая, что искры из глаз посыпались. Где-то на краю сознания я слышала, как рычит Лёша, и как Лиза орёт на Боргара что-то про «бородатую мразь».

— Видите?! — Боргар повернулся к остальным новобранцам, которые замерли в ужасе. — Вот так они дерутся! Без жалости, без чести, без правил! Они вырежут ваши кишки и сделают из них подвязки для чулок! И если вы не научитесь драться так же — вас просто убьют! Слышите меня, щенки?! УБЬЮТ!

Я кое-как поднялась на ноги. В боку что-то неприятно хрустело, во рту был вкус крови, перед глазами всё плыло. Но злость — та самая, которую я унаследовала от матери, — закипала внутри, пересиливая боль.

— Да пошёл ты, — выплюнула я и бросилась на Боргара.

Он явно не ожидал такой прыти. Мой меч рассёк воздух там, где только что была его голова. Он отшатнулся, и на его лице мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Ого! Кое-чему ты всё-таки научилась, Легенда!

— Я не Легенда! — рявкнула я, нанося ещё один удар. — Я Алиса Фон Драконхейм! И я не для того выжила, чтобы какой-то бородатый огрызок пинал меня по рёбрам!

Мы схлестнулись снова. На этот раз я сама ударила его локтем в лицо — грязный приём, но Боргар сам сказал, что Тёмные дерутся без правил. Он крякнул, отшатнулся, из его носа потекла струйка крови.

По плацу пронёсся изумлённый вздох.

А потом Боргар расхохотался.

— Вот! ВОТ! — заорал он, размазывая кровь по лицу. — Видели?! Эта рыжая дура поняла! Именно так! Бей подло, бей неожиданно, бей так, чтобы противник даже не понял, что его ударили!

Он повернулся ко мне, и его маленькие глазки блестели почти... гордостью? Нет, у Боргара не бывает гордости за новобранцев. Наверное, просто пыль в глаз попала.

— На сегодня хватит, — сказал он, затыкая меч за пояс. — Ты, Легенда, отправляйся к лекарю — у тебя рёбра трещат, я слышал. А вы двое, — он ткнул в Лёшу и Лизу, — будете отрабатывать то же самое. И молитесь своей волчьей Матери, чтобы я был в хорошем настроении.

— А когда вы вообще бываете в хорошем настроении? — мрачно спросил Лёша.

— Никогда, — отрезал Боргар и ушёл, оставляя нас троих в пыли и поту.

…

Вечер опустился на Эйтерну душный и тягучий, как патока. Мы втроём плелись по дороге к «Трём сундукам», и каждый шаг отдавался болью в моих многострадальных рёбрах. Лекарь — старый сморщенный гвидон, от которого пахло травами и презрением, — сказал, что переломов нет, но синяки будут цвести неделю.

— Я думала, он меня убьёт, — призналась я, когда мы подходили к таверне. — Серьёзно. В какой-то момент я посмотрела ему в глаза и поняла — он бы не остановился, даже если бы я потеряла сознание.

— Потому что Тёмные не остановятся, — мрачно сказала Лиза. — Он нас к этому готовит.

Лёша молчал. Он вообще был какой-то притихший после тренировки, и я знала почему. Он смотрел, как меня избивают, и ничего не мог сделать. Для него это было хуже любой физической боли.

Таверна встретила нас привычным шумом и запахами — жареное мясо, пролитый эль, чей-то мокрый пёс под лавкой. Белнар и Агерона уже сидели за столом в углу — тем самым, где дерево было испещрено отметинами от чьих-то ножей и кружек, а одна ножка была короче другой, отчего стол вечно покачивался.

— О, Мать моя Эйфия, вы выглядите как стадо мамонтов, по которому проехалась телега! — воскликнула Агерона, вспархивая со своего места. Её радужные крылья трепетали от волнения, создавая вокруг неё ореол из мерцающих бликов. — Что этот злобный дварф с вами сделал?!

— Готовил к Играм, — буркнула я, падая на лавку. Та жалобно скрипнула. — В своём фирменном стиле.

Белнар хмыкнул, пододвигая ко мне кружку с тёмным элем. Пена в ней уже осела, но пиво всё равно выглядело божественно.

— Знаю я его стиль, — проворчал он. — Меня он когда-то заставил бегать с бревном до тех пор, пока я не вырубился прямо на плацу. А потом вылил на меня ведро ледяной воды и заставил бежать снова. Говорил, что «настоящий стражник должен уметь бегать даже мёртвым».

— Звучит как типичный Боргар, — хмыкнула Лиза, присаживаясь рядом.

Я сделала глоток. Эль был горьким и терпким, как раз таким, чтобы заглушить боль в рёбрах и дурные мысли в голове.

Какое-то время мы просто сидели и пили. Агерона пыталась рассказывать какую-то дурацкую историю про то, как она перепутала зелье для роста волос с зельем для роста ногтей, и у одного эльфийского вельможи теперь были трёхметровые ногти. Но даже она понимала, что сегодня никто особо не слушает.

— Игры, — вдруг сказал Белнар, и его голос прозвучал так мрачно, что мы все уставились на него.

Он вертел в руках кружку, глядя куда-то в стену. Пламя свечей отбрасывало на его бородатое лицо танцующие тени, отчего он казался старше своих лет.

— Тридцать лет назад, — начал он медленно, — когда я ещё под стол пешком ходил, да и вас, сопляков, в проекте не было... тогда проходили такие же Игры. Только времена были другие. У моего деда был брат. Торбьёрн его звали. Здоровый такой дварф, рыжий, как твоя голова, Алиса. Весёлый был, шумный. Всегда говорил, что помрёт не в постели, а с топором в руке.

Он замолчал. Тишина в таверне вдруг стала какой-то слишком громкой.

— Он участвовал в Играх. Вышел против какого-то упыря. Бой был долгий, тяжело. Они оба были хороши. Но Торбьёрн начал уставать. И когда понял, что проигрывает... он бросил оружие и поднял руки. Сдался.

Белнар горько усмехнулся.

— Знаете, что сделал тот Тёмный?

Никто не ответил. Все и так знали ответ.

— Он добил его, — сказал Белнар глухо. — Просто подошёл и отсёк ему голову. Прямо на арене. На глазах у всех. А потом поклонился публике и ушёл. Судьи сказали, что всё было по правилам. Что Тёмные... — он скривился, — ...не признают сдачи. Для них бой до конца — это единственный достойный способ.

— Мать моя Эйфия... — прошептала Агерона, и её крылья поникли, потеряв своё обычное свечение.

— Они звери… — сквозь зубы процедила Лиза. — Все до единого…

— Нет, — неожиданно твёрдо сказал Белнар. — Не все. Некоторые — просто воины. Но их правила... — он покачал головой. — Их правила жестоки. И на Играх они будут соблюдать их до последней буквы.

Он поднял на меня глаза, и я увидела в них что-то, чего раньше не замечала. Страх.

— Ты, Алиса, должна это знать. Когда ты выйдешь на арену — пощады не будет. Если ты упадёшь — тебя добьют. Если ты сдашься — тебя всё равно убьют. Единственный способ выжить — это убить первой.

Повисла тишина. Даже пьяные завсегдатаи за соседними столами, кажется, притихли.

— Значит, этот турнир — просто легальная бойня, — медленно, чеканя каждое слово, произнесла Лиза. — Продолжение войны, только с трибунами, ставками и красивыми флажками.

— Да, — кивнул Белнар. — Именно так.

Агерона попыталась что-то сказать — что-то бодрое про то, что мы обязательно победим, потому что мы сильные и храбрые, но слова у неё выходили жалкими и неубедительными. В конце концов она просто замолчала и уткнулась в свою кружку, в которой было что-то цветочное.

Лёша повернулся ко мне. Его жёлтые глаза смотрели прямо, требовательно.

— Ты не обязана участвовать, — сказал он тихо. — Мы можем уйти. Прямо сейчас. Вернуться в долину, к нашим. К чёрту эти Игры, к чёрту Аркону, к чёрту всё.

Я смотрела на него — лохматого, встревоженного, преданного. Он действительно готов был бросить всё ради меня.

— И что? — спросила я. — Всю жизнь прятаться? Вернуться в долину и делать вид, что ничего не было? Что меня не называли «последней надеждой»? Что я не убивала Лайзала?

— Это не твоя война, — упрямо сказал он.

— Это всегда была моя война! — я стукнула кулаком по столу, и кружки подпрыгнули. — Меня не спрашивали, хочу ли я быть Красным Паладином. Меня не спрашивали, хочу ли я, чтобы моя мать погибла. Меня просто поставили перед фактом — ты последняя, и ты должна. И я буду!

Я перевела дыхание. Рёбра болели, в висках стучало.

— Я не для того выжила, чтобы сбежать сейчас. Не для того прошла через всё это дерьмо — Лайзала, его тварей, это проклятое пророчество — чтобы в итоге забиться в нору и притвориться овечкой. Я выжила, чтобы драться.

— Тогда что ты чувствуешь? — вдруг спросил он, и этот простой вопрос почему-то пробил мою защиту сильнее любого удара.

Я замолчала. Что я чувствую? Под ложечкой сосало от страха, рёбра ныли, в душе был полный раздрай. Но если отбросить всё это...

— Злость, — сказала я. — Я зла на Аланда, который называет это «праздником» и хлопает ушами. Зла на Носферату, который сидит в своей Цитадели и смотрит на всё это как на забавный спектакль. Зла на этот проклятый мир, который устроен так, что мы должны убивать друг друга ради «равновесия». Зла на то, что моя мать погибла за этот мир, а он... он даже не изменился.

Я замолчала, чувствуя, как к горлу подступает комок. Только не плакать. Только не сейчас.

Лёша долго смотрел на меня. Потом протянул свою руку и положил поверх моей. Ладонь у него была тёплая, шершавая, надёжная.

— Чтобы ты ни решила... — сказал он, и в его жёлтых глазах я увидела что-то, от чего сердце пропустило удар. — Я с тобой.

— Мы с тобой, — поправила Лиза, и это было так на неё похоже — не оставить последнее слово за братом, даже в такой момент. — Хватит тут сопли разводить. Если уж нам суждено погибнуть — так хоть нажрёмся перед этим как следует.

— Отличный план, — хмыкнул Белнар. — Поддерживаю. Эй, трактирщик! Ещё четыре кружки твоего лучшего пойла! И чтоб крепче, мать Эйфию!

— Пять! — пискнула Агерона. — Я тоже буду! Что вы на меня так смотрите? Думаете, феи не пьют? Да я вас всех перепью и ещё домой унесу!

Мы рассмеялись. Смех был нервный, надрывный, но это был смех. И под этот смех, под звон кружек и ворчание трактирщика, ночные страхи немного отступили.

…

Саркофаг Света был построен, чтобы впечатлять. И он, сволочь такая, впечатлял.

Я стояла в строю Светлой Стражи, затянутая в парадную форму, которая была мне тесна в плечах и безбожно натирала в подмышках. Рядом сопели Лёша и Лиза — их тоже заставили нарядитьс. Лёша выглядел так, будто его запихнули в мешок, а Лиза... ну, Лиза просто сверкала глазами так, что тёмные советники на той стороне зала нервно переглядывались.

Совет ещё не начался, но зал уже гудел от голосов. Светлая сторона — наши лорды, рыцари, советники — сидели справа. Тёмная сторона — слева. Два кресла во главе стола: одно золотое, для Аланда, другое — из чёрного обсидиана, для Носферату.

Князь Тьмы уже был там. Мать моя Эйфия, он был прекрасен и ужасен одновременно.

Он восседал в своём кресле с таким видом, будто весь этот зал, все эти люди, весь этот мир были лишь декорацией к его персональному спектаклю. Чёрно-багровый плащ окутывал его плечи тяжёлыми складками, длинные волосы падали на мраморно-бледное лицо. Он не двигался. Он был как статуя. Как хищник, который замер перед броском, но настолько уверен в своей силе, что даже не считает нужным прятаться.

Я заставила себя отвести взгляд. Внутри всё сжалось — и это была не магия, просто его присутствие действовало на меня так. Словно кто-то высасывал из воздуха всё тепло.

Аланд появился минутой позже, просеменив к своему креслу своей забавной походкой вразвалочку. Золотистая шерсть его сияла, уши подрагивали, и весь он был такой... уютный. Как детская игрушка, которую по ошибке посадили на трон.

— Друзья мои! — провозгласил он, и его голос, тёплый и обволакивающий, разнёсся по залу. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы обсудить детали грядущих Великих Игр! О, это будет поистине чудесное событие!

— Чудесное… — пробормотала Лиза так тихо, что услышала только я. — Он сказал «чудесное»…

— Тихо, — прошипела я в ответ, хотя мне самой хотелось заорать.

Совет начался. Светлые и Тёмные обсуждали правила, списки участников, какие-то протокольные мелочи, в которых я ничего не понимала. Моё дело было стоять, сверкать нашивкой Стражи и делать вид, что я часть этой системы.

Но я чувствовала взгляды. Светлые смотрели на меня с ожиданием. Тёмные с холодным, изучающим интересом. Кое-кто из них даже перешёптывался, и я могла поклясться, что слышала слово «Драконхейм».

А Носферату... его взгляд лишь раз скользнул по мне. Мимолётно. Как по пустому месту. Но от этого мимолётного взгляда у меня внутри всё перевернулось и сжалось в тугой комок.

— Теперь, — Аланд хлопнул в ладоши, и его уши смешно подпрыгнули, — обсудим правила поединков.

Со стороны Тёмных поднялся советник. Высокий, тощий, с лицом, напоминающим хорька-переростка.

— Бой ведётся до сдачи противника, — начал он скрипучим голосом, зачитывая свиток. — Смертельные исходы... — он сделал паузу, и в зале повисла тишина, — ...не приветствуются, но возможны.

Он сказал это таким будничным тоном, будто речь шла о погоде на завтра. Будто «возможные смертельные исходы» были чем-то вроде «возможных осадков».

Я почувствовала, как внутри закипает ярость..

— Таковы традиции... — начал Аланд, нервно теребя своё длинное ухо. Кончик его уха подрагивал, выдавая волнение. — Мы, конечно, призываем всех участников к благородству и...

— Мы предлагаем финальный бой проводить без права сдачи, — перебил его советник. — До последнего. Это... зрелищнее.

По тёмной половине стола пронёсся одобрительный гул. Светлая сторона замерла в неловком молчании. Аланд начал что-то мямлить про «сохранение жизней», про «гуманность», про «мы должны подавать пример»… Но его никто не слушал. Тёмные уже обсуждали детали между собой, предвкушая кровавое шоу.

И тут внутри меня лопнула какая-то струна. Что-то щёлкнуло.

— Зрелищнее?! — мой голос разнёсся по залу, перекрывая гул. Я сама не заметила, как сделала шаг вперёд из строя.

Все головы повернулись ко мне. Сотни глаз. Светлых и Тёмных. Аланд замер с приоткрытым ртом.

Я сделала ещё один шаг. Сердце колотилось где-то в горле.

— Вы называете убийство «зрелищем»? — мой голос дрожал от гнева, но я не собиралась его сдерживать. — Вы все тут сидите и обсуждаете, сколько крови прольётся на вашем «празднике», как будто заказываете меню на ужин! Это не Игры! Это бойня! Это та же война, только вы назвали её красивым словом, чтобы не чувствовать себя убийцами!

В зале повисла мёртвая тишина. Такая, в которой слышно, как падает пылинка. Факелы, кажется, перестали трещать.

— Алиса, дитя... — начал Аланд, и в его голосе была смесь ужаса и попытки успокоить. — Ты не понимаешь традиций...

— Традиций?! — выкрикнула я, и мой голос эхом отразился от мраморных стен. — Я понимаю, Конунг, что мой род уничтожили под эти ваши «традиции»! Мой народ вырезали, а теперь вы хотите, чтобы я танцевала на арене для вашего удовольствия?! Я понимаю, что вы все боитесь сказать правду — что вам просто нравится смотреть, как другие умирают!

Советник поднялся со своего места. Его глаза вспыхнули красным.

— Девчонка забыла своё место, — прошипел он. — Кто ты такая, чтобы оскорблять Совет? Щенок, возомнивший себя наследницей великого рода. Твоя мать была воином, а ты даже меч держать не уме…

— Достаточно, Азраил.

Голос был тихим, но он прорезал воздух как нож масло. Носферату поднял руку — одно лёгкое, почти ленивое движение. Азраил тут же осёкся и склонил голову, как побитый пёс. Зал замер.

Князь Тьмы медленно повернул голову ко мне. Его лицо всё та же мраморная маска — ни гнева, ни раздражения, ни малейшей эмоции.

— Оскорблять потомка великого воина — недостойно, — произнёс он, и его голос был как замёрзший шёлк. — Гарпия Фон Драконхейм была врагом, но врагом, достойным уважения. Её дочь... — он сделал паузу, и в этой паузе поместилось всё его презрение, — ...имеет право говорить. Даже если её слова — бред разгорячённой девчонки, которая боится выйти на арену.

По залу пронёсся шёпот. Смешки с тёмной стороны. Я увидела, как двое каких-то вампиров переглянулись и ухмыльнулись.

— Я?! Я не боюсь арены! — мой голос сорвался на крик. Я повернулась к нему всем телом, сжимая кулаки. — Я боюсь стать такой же, как вы! Холодной, бесчувственной тварью, для которой жизнь другого существа стоит не больше, чем вот это!

Я схватила со стола какую-то бумагу — какой-то документ, проект правил — и скомкала его в кулаке, швырнув на пол. В зале ахнули. Кажется, меня сейчас либо убьют, либо канонизируют.

Носферату чуть склонил голову набок. Даже не моргнул.

— Громкие слова, — произнёс он всё тем же ледяным тоном, — для той, чья «великая сила» — всего лишь слух. Ты убила Лайзала? Возможно. А возможно, тебе просто повезло. Твоя мать могла испепелять армии одним движением руки. Она была достойным противником. А ты... — его губы тронула тонкая усмешка, — ты боишься выйти на арену не потому, что благородна. Ты боишься, что все увидят правду: твоя «великая сила» — это фарс. Случайность.

Внутри у меня всё похолодело. Откуда он...

— Вы ничего не знаете! — выкрикнула я, и голос сорвался. Я чувствовала, как предательски щиплет в глазах. Нет, только не плакать. Не здесь. — Вы сидели в своей... не знаю где, пока Лайзал убивал мой народ! Вы вернулись, когда всё уже было кончено! И теперь строите из себя вершителя судеб!

— Я строю из себя то, чем являюсь, — ответил он с убийственным спокойствием. — А ты строишь из себя героиню, не имея за душой ничего, кроме пустой бравады и дурного воспитания. Твоя мать, увидев это представление, сгорела бы от стыда. Герои не прячутся за красивыми словами о мире. Герои выходят на арену и доказывают свою силу. Если она у них есть, конечно...

Советники с тёмной стороны тихо засмеялись. Я слышала этот мерзкий, приглушённый смех, и он хлестал меня хуже плети.

— Алиса, пожалуйста... — голос Аланда был почти умоляющим. — Давай просто...

Я не слушала. Всё внутри меня дрожало. Каждое его слово било точно в цель, и он это знал. Он видел меня насквозь. Видел мой страх, мою неуверенность, моё отчаяние. И он наслаждался этим.

— Если бы я вышла на арену прямо сейчас, — процедила я, — я бы вас всех в порошок стёрла.

— Правда? — уголок его губ дёрнулся в усмешке. — Что ж... тогда чего же ты ждёшь?

И тут я сорвалась.

Меч покинул ножны с тихим шелестом стали. Я не думала — тело действовало само. Три стремительных шага — и я оказалась прямо перед ним. Остриё упёрлось точно в его горло — туда, где под бледной кожей не бился пульс.

Зал взорвался.

— СТОЯТЬ!

— ОРУЖИЕ К БОЮ!

— ОНА ОБЕЗУМЕЛА!

Тёмные вскочили со своих мест, хватаясь за оружие. Клинки запели, покидая ножны. Светлая стража замерла в ужасе — они не знали, что делать, защищать Князя Тьмы от меня или меня от Князя Тьмы.

— АЛИСА! — голос Лёши был полон паники. Он рванулся ко мне, но Лиза вцепилась в него мёртвой хваткой, повиснув на руке.

— Убьют, — прошипела она ему в ухо. — И её, и тебя. Стой, придурок!

— АЛИСА ФОН ДРАКОНХЕЙМ! — голос Аланда прогремел так, что задрожали витражи. Он вскочил со своего кресла, и я впервые увидела, как улыбка исчезла с его пушистой морды. — ИМЕНЕМ КОНУНГА СВЕТА! УБРАТЬ ОРУЖИЕ!

Но я не убрала меч. Я не слышала его. Я не слышала никого.

Я смотрела на Носферату. А он... мать моя Эйфия, он смотрел на меня. И в его багровых глазах не было ни капли страха. Ни единой. И усмешка. Теперь она была заметнее — тонкая, как лезвие бритвы, изогнувшая его бескровные губы.

— Если я трусиха, — прошептала я так тихо, что слышал только он, — осмелилась бы я сделать это?

Он не ответил. Вместо этого он поднял руку — медленно, плавно, словно у него было всё время мира. Словно клинок у его горла был не более чем незначительным неудобством.

Один длинный бледный палец коснулся острия.

И меч рассыпался.

Мой меч — тот самый меч, которым я убила Лайзала, который прошёл со мной через кровь и тьму, — начал осыпаться. Сталь превращалась в серый пепел прямо в моих руках, текла сквозь пальцы как песок, оседала на мраморный пол маленькой серой кучкой.

Я смотрела на это, не в силах поверить. Смотрела, как исчезает клинок — от острия к основанию, неумолимо, беззвучно. Через несколько секунд в моей руке осталась только рукоять — бесполезный кусок кожи и металла.

Мой меч. Моё единственное оружие.

Пепел.

Носферату опустил палец. Его лицо не изменилось. Только в глазах — глубоко-глубоко — мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.

— Смело, — произнёс он. Очень тихо. Так, что слышала только я. — Но глупо.

— Стража! Взять её! — рявкнул Аланд, и его голос сорвался.

Двое стражников в сияющих доспехах схватили меня за руки. Я не сопротивлялась. Я всё ещё смотрела на пепел. На кучку серого праха у моих ног. На то, что этот ледяной ублюдок сделал одним касанием.

— Алиса Фон Драконхейм, — голос Аланда дрожал, — ты арестована за нападение на Князя Тьмы во время Совета. Ты будешь помещена в темницу до моего распоряжения.

— Алиса! — голос Лёши прорвался через шум в моей голове. — Алиса, мать твою!

Я обернулась. Лизе пришлось повиснуть на нём всем телом, чтобы удержать.

— Убьют, — рычала она ему в ухо. — И её убьют, и тебя, и меня за компанию! Стой, Лёша, мать твою! Стой!

Её лицо было бледным, но руки — стальными. Она встретилась со мной взглядом.

— Уведите её, — сказал Аланд, отворачиваясь. Его уши поникли.

Стражники потащили меня к выходу. Я шла, спотыкаясь на каждом шагу, потому что ноги вдруг стали ватными, а голова — пустой и гулкой, как колокол.

Я оглянулась. Всего на мгновение.

Носферату провожал меня глазами. Холодными, надменными, полными древнего, невыразимого превосходства. Он всё ещё сидел в своём кресле, расслабленный, как зритель, только что посмотревший интересный спектакль.

Перед тем как тяжёлые створки захлопнулись за моей спиной, я услышала, как он произнёс — негромко, но достаточно, чтобы я услышала:

— И это всё, на что способен последний Красный Паладин? Печально…

И тихий, приглушённый смех тёмных советников.

Двери захлопнулись. Меня поволокли по коридору, прочь от света, прочь от Саркофага, вниз, в темноту, в холод. В темницу.

А внутри у меня всё ещё горела ярость. Но теперь она была смешана с чем-то другим. С чем-то, что было гораздо, гораздо хуже.

С осознанием.

Он прав. Я — ничто. Мой меч — пепел. Моя сила — миф. Моя дерзость — пустой звук.

Я — просто деревенская девка, которая оказалась не в то время не в том месте.

И завтра, когда Аланд решит мою судьбу, я, возможно, узнаю, что бывает с теми, кто угрожает Князю Тьмы.

Если Аланд вообще будет это решать. А если Носферату потребует мою голову за такое?

Мать моя Эйфия. Во что я вляпалась?…

Блаженное солнцестояние

Задница затекла так, что я уже не чувствовала ни задницы, ни того, на чём сижу. Каменный пол в подземелье Саркофага Света оказался той ещё сволочью — холодный, бугристый и, кажется, специально созданный для того, чтобы человек страдал каждым позвонком. Я сидела в этой сырой дыре, которую они гордо звали «камерой временного содержания», и думала о превратностях судьбы. Ещё вчера я хотела просто нажраться в «Трёх сундуках» и забыть про дурацкую тренировку Боргара. Сегодня — сижу тут, как последняя дура, и жду, когда меня либо казнят, либо выпорют, либо заставят извиняться перед этим бледным аристократическим хреном с лицом ледяной статуи.

Сквозь узкое окошко под потолком падал лунный свет — тощий, бледный, словно и он пробирался сюда с трудом, преодолевая сопротивление самих стен. Я привалилась спиной к холодному камню и крутила в голове одну и ту же сцену, как пьяный трактирщик свою любимую песню.

Мой меч превращается в серый пепел, течёт сквозь пальцы, как песок.

И его усмешка. Голос — ледяной, спокойный, будто он не со мной говорит, а с мухой, которая жужжит слишком громко: «И это всё, на что способен последний Красный Паладин? Печально».

Печально ему!

Я ударила кулаком по каменному полу. Больно. Косточки хрустят, кожа сдирается, но мне плевать — физическая боль хотя бы настоящая, хотя бы моя. Не то что этот… этот стыд, который жрёт изнутри хуже голодного упыря.

— Печально, — передразнила я вслух, и мой голос эхом разносится по камере. — Я тебе покажу печально, бледная ты спица! Я тебе такое печально устрою — век помнить будешь! То есть… ты и так веками помнишь, но это будет особенное печально!

В углу что-то зашуршало. Крыса — жирная, наглая, размером с хороший кулак — высунула морду из щели и посмотрела на меня с явным осуждением. Мол, чего орёшь, дура, тут приличные грызуны спят вообще-то.

— И на тебя управу найду, — буркнула я крысе. — Будешь мне тут выкать…

Крыса фыркнула и скрылась обратно. Умная тварь. Не то что некоторые Красные Паладины, которые тычут мечом в горло Князю Тьмы на глазах у всего Совета.

«Печально». Как будто ему вообще есть дело до чего-то, кроме собственного отражения в зеркале. Хотя... мать моя Эйфия, да на его мраморной роже даже эмоций не было! Он даже не разозлился! Я приставила меч к его горлу — к его мёртвому, бледному, аристократическому горлу — а он просто... улыбнулся. Как будто я котёнок, который попытался укусить сапог.

Я зарычала и стукнула затылком о стену.

— Он думает, что я случайность. Что моя мать была воином, а я — так, бракованная подделка…

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: Саркофаг Света, сотни глаз, мой меч, рассыпающийся серым пеплом, и его голос — тихий, как шёпот змеи, но слышный каждому в зале.

«Твоя мать, увидев это представление, сгорела бы от стыда».

Вот тут меня и переклинило окончательно.

— Ах ты ж клыкастый кусок дерьма, — процедила я сквозь зубы. — Ты вообще где был, когда Лайзал вырезал пол-Эйфии!? В отпуске? На курорте? Загорал в гробу?

Я подтянула колени к груди и обхватила их руками. Плащ порван, платье грязное, волосы спутались в один большой рыжий ужас. От меня пахло потом, страхом и злостью. И почему-то именно этот запах привёл меня в чувство.

Я не пустое место. Я не случайность.

Моя мать не для того страдала, чтобы её дочь сидела в камере и жалела себя, пока какой-то древний кровосос с манерами аристократа и лицом ледяной статуи будет наслаждаться Играми и думать, что поставил меня на место.

Я ему не место. Я вообще не место! Я — Алиса Фон Драконхейм, и если мне суждено сдохнуть — я сдохну на арене, с оружием в руках, а не в этой дыре от скуки и крысиных укусов!

— Я докажу, — прошептала я луне. — Не знаю как. Не знаю, чем я буду драться — хоть палкой, хоть камнем, хоть собственными зубами. Но я выйду на эту проклятую арену и покажу ему, что Красные Паладины не сдаются. Даже когда у них нет меча. Даже когда весь мир против них. Даже когда...

Я не договорила. В коридоре раздались шаги. Тяжёлые, потом лёгкие, потом снова тяжёлые. Я узнала эту походку из тысячи — Лёша вечно спотыкается на ровном месте, а Лиза идёт так, будто земля перед ней виновата.

Точно. Через минуту в коридоре появились две знакомые фигуры. Стражник — молодой парень, которого я чуть не сбила с ног в Саркофаге, — нехотя плелся впереди.

— Пять минут, — буркнул он, звеня ключами. — И только потому что Конунг не давал приказа держать в изоляции. Но если что — я не виноват, я предупреждал, меня заставили…

— Заткнись и открой, — оборвала его Лиза таким тоном, что у парня чуть ключи из рук не выпали.

Лёша протиснулся мимо стражника первым. Его волосы были взлохмачены ещё больше обычного, если это вообще возможно, уши прижаты, а в жёлтых глазах — та самая смесь ярости и облегчения, которую я видела только однажды, когда меня чуть не утащили тёмные твари.

— Живая, — выдохнул он и схватился за прутья решётки. — Мать моя Эйфия, Алиса, ты жива!

— А ты ждал, что я тут помру от обезвоживания за полдня? — я поднялась с пола. — Я покрепче буду. Я как тот… как его… таракан, которого невозможно прихлопнуть.

— Ты! — рявкнула Лиза, надвигаясь на решётку. — Ты совсем уже головой ударилась?! Приставить меч к горлу Князя Тьмы?! На Совете?! Перед всеми?!

— Привет, Лиза. Рада тебя видеть. Как погода наверху?

— Погода?! — взвилась она. — Ты спрашиваешь про погоду, когда тебя завтра могут казнить за государственную измену?!

— Аланд не казнит, — лениво отозвалась я. — Он слишком добрый.

— А Носферату?! — Лиза вцепилась в прутья решётки. Её жёлтые глаза сверкали. — Думаешь, он такой же пушистый, как наш Конунг? Да он тебя в порошок сотрёт! Он уже твой меч в порошок стёр! Что ему стоит сделать то же самое с твоей головой?!

Я поморщилась. Напоминание о мече было лишним.

— Ты как? — спросил Лёша. Голос у него был хриплый, будто он орал перед этим. Может, и орал.

— Нормально, — сказала я. — Синяки будут, но переломов нет. Лекарь сказал...

— Я не про рёбра, — перебил он. — Я про... всё остальное.

Я встретилась с ним взглядом. И на мгновение вся моя бравада дала трещину.

— Он превратил мой меч в пепел, Лёш, — сказала я тихо. — Просто коснулся пальцем — и всё. Я стояла там как дура с рукояткой в руке, а он смотрел на меня и улыбался.

Лёша дёрнулся, как от удара.

— Я убью его, — сказал он.

— Лёх, не начинай...

— Я убью его, — повторил он. — Не знаю как, но убью. Он унизил тебя перед всеми. Он...

— Лёша! — рявкнула я. — Ты не будешь никого убивать. Особенно его. Потому что он даже не заметит твоей атаки — просто превратит в пепел, как мой меч, и пойдёт дальше пить свою вонючую кровь или чем он там питается. Понял?

Он смотрел на меня. В его глазах боролись обида и упрямство.

— Ты не пустое место, — сказал он вдруг. — Чтобы он там ни говорил.

— Знаю.

— И ты не случайность.

— Знаю.

— И твоя мать гордилась бы тобой.

Я сглотнула ком в горле. Вот же ж... умеет он бить в самые больные места, сам того не понимая.

— Спасибо, — сказала я.

Лиза, которая всё это время молча слушала наш диалог, вдруг вздохнула и потёрла переносицу.

— Ладно. Хватит соплей. Аланд остынет. Он уже остывает — я слышала, как он говорил с советниками. Ситуация дерьмовая, но не смертельная. Пересидишь Игры в камере — и выйдешь.

— Пересижу?! — я аж подпрыгнула на месте. — Ты предлагаешь мне просидеть здесь, пока этот упырь будет там, — я тыкнула пальцем куда-то в потолок, — наслаждаться зрелищем? Думать, что он поставил меня на место? Что я испугалась и забилась в нору, как крыса?!

— Кстати о крысах, — заметила Лиза, — вон та, в углу, уже десять минут на тебя пялится. По-моему, вы подружились.

— Я серьёзно!

— Я тоже! Ты хочешь выйти на Арену? Без оружия? Без подготовки? После того, что ты устроила на Совете?! Да тебя там убьют в первом же раунде, и это будет не героическая смерть, а позорная гибель самоубийцы!

— Нет! — я подошла к решётке и схватилась за прутья так, что старые петли заскрипели. — Ты не понимаешь! Он смотрел на меня так, будто всё, что я сделала — всё, через что я прошла — это просто случайность! Будто я не заслуживаю даже его внимания! Будто я пустое место!

— А ты хочешь доказать ему, что ты не пустое место, сдохнув на Арене? — Лиза прищурилась. — Отличный план, Алиса. Правда. Один из лучших твоих планов. В одном ряду с «давайте устроим засаду на болотную тварь без подготовки» и «я сама разберусь с тёмными тварями, не надо мне помогать».

— Я должна быть там! Я должна доказать!

— Что доказать?! — Лиза тоже повысила голос, и где-то в конце коридора стражник испуганно икнул. — Что ты можешь умереть на арене?! Что ты можешь подставиться под удар какого-нибудь тёмного бойца и оставить нас без последнего Красного Паладина?!

— Я докажу, что я — не случайность!

— Алиса…

— Я ДОКАЖУ!

Мой крик эхом разнёсся по камере. Я тяжело дышала, вцепившись в прутья. Костяшки побелели. Где-то в углу испуганно пискнула крыса.

Лиза долго смотрела на меня. Потом медленно протянула руку сквозь прутья и взяла меня за запястье. Её пальцы были тёплыми и сильными.

— Не делай глупостей, Алиса, — сказала она тихо. — Я тебя знаю. Ты уже что-то задумала. Не делай. Пожалуйста.

Я посмотрела на неё. Потом на Лёшу, который стоял за её плечом и смотрел на меня с той же смесью страха и надежды.

И я улыбнулась. Самой безмятежной улыбкой, на какую была способна.

— Конечно, Лиз, — сказала я. — Никаких глупостей. Обещаю.

Лиза прищурилась. Она мне не поверила. Умная волчица.

— Ладно, — сказала она после паузы. — Мы придём завтра. Постарайся не сгнить тут до нашего возвращения.

— Постараюсь.

Стражник у двери закашлял, намекая, что время вышло. Лёша бросил на меня последний взгляд — долгий, тяжёлый, полный того, что он никогда не говорил вслух, — и вышел вслед за сестрой. Дверь захлопнулась. Ключ провернулся в замке.

Я осталась одна.

И улыбка медленно сползла с моего лица, уступая место холодной, сосредоточенной решимости.

Никаких глупостей, да?

Я подняла голову и посмотрела на окно.

— Прости, Лиз, — прошептала я. — Но я соврала.

…

Утро наступило серое и душное. Я знала это, хотя в камере было всё так же темно и сыро. Сегодня начинались Игры.

Я поднялась с пола, разминая затёкшие мышцы. Шея болела, рёбра ныли, а в голове шумело от недосыпа и голода. Но всё это было мелочью.

Потому что у меня был план. У меня есть план. Точнее, не план, а так… зародыш плана. Маленький, хилый, недоношенный зародыш плана, который ещё непонятно, выживет ли. Но это лучше, чем ничего.

Я осматривала камеру трезвым взглядом. Замок на двери старый, но крепкий — такой мне не выбить, даже если я буду биться об него головой (что, признаться, было моим первым побуждением). Прутья решётки на окне — кованые, в три слоя, но одна секция… Одна секция чуть расшатана временем. Старый камень крошился вокруг неё, и если поддеть как следует…

Я стянула с плеч плащ и скрутила плащ в тугой жгут, морщась от того, как трещит ткань. Просунула между прутьями — получилось с третьего раза, потому что руки дрожали, а пальцы скользили. Намотала концы на кулаки и начала тянуть.

Металл поддался со скрежетом.

— Давай… давай, сволочь… мать твою через задницу Эйфии… я тебя… я вас всех…

Что-то хрустнуло. Один прут вышел из паза. За ним второй. В стене осталась дыра — узкая, очень узкая, но я и сама не гигант.

— Ну, понеслась, — вздохнула я и начала протискиваться.

Плащ треснул по швам. Камень обдирал плечи. Рёбра застряли— я дёргалась, ругалась, чуть не вывихнула себе плечо и наконец вывалилась наружу, в кусты под окном.

Ветки царапали лицо. Я лежала в колючках, тяжело дыша и глядя в небо, которое уже начало светлеть. Город просыпался.

Я кое-как поднялась на ноги, отряхнула с себя листья и грязь. Накинула капюшон, стараясь прикрыть лицо и — главное — рыжие волосы, которые были моей самой заметной приметой. Дальше — быстрым шагом, почти бегом, сливаясь с потоком зевак, торговцев, карманников и просто любопытных, которые текли по улицам к Арене.

Никто не обращал на меня внимания. Я была просто ещё одной фигурой в толпе — чумазой, в порванном плаще, без оружия. Не Красный Паладин. Не легенда. Не надежда Арконы. Просто девка, которая спешит на зрелище.

Рука дёрнулась к поясу — и схватила пустоту.

Меча не было.

Я стиснула зубы. Внутри всё сжалось от знакомой смеси ярости и беспомощности. Меч, которым я убила Лайзала. Меч, который этот бледный ублюдок превратил в пепел.

— Ничего, — прошептала я себе под нос. — Я и без меча кое-что стою…

И я почти верила в это.

….

Тем временем в Королевской ложе…

Арена гудела. Трибуны были забиты до отказа — Светлые и Тёмные сидели вперемешку, и это было, пожалуй, единственное место в Эйфии, где можно было увидеть эльфа, упыря и дварфа, сидящих на одной скамье и орущих на бойцов с одинаковым азартом.

Центральная ложа, отделанная золотом и чёрным мрамором, возвышалась над ареной как символ всего этого дуалистического бардака. Свет и Тьма. Золото и обсидиан. И два правителя, которые сидели в креслах рядом и делали вид, что терпят друг друга.

Аланд Серобея, Конунг Света, Хранитель Золотого Трона, чувствовал себя крайне неуютно. И дело было не в том, что ложа была слишком высокой (хотя для его роста она была чудовищно высокой, и ножки не доставали до пола), и не в том, что трон был жёстким (хотя он был жёстким — золото вообще не располагает к мягкости), и даже не в том, что где-то внизу, в темнице, сидела его лучшая (ну, может, не лучшая, но точно самая громкая) надежда на восстановление Равновесия.

Нет. Дело было в том, кто сидел рядом с ним.

Носферату, Князь Тьмы, Владыка Чёрной Цитадели, восседал в кресле из чёрного обсидиана с таким видом, будто весь этот турнир, все эти люди, весь этот мир были лишь лёгким недоразумением, которое он терпит исключительно из вежливости. Его лицо было как у статуи — прекрасное, холодное и полностью лишённое каких-либо эмоций.

Аланд теребил ухо. Это был его нервный жест, и он знал, что это заметно, но ничего не мог с собой поделать. Ухо подрагивало, и кончик его нервно дёргался, как у кролика, который учуял лису.

— П-прекрасная погода, не правда ли? — произнёс он, не поворачивая головы к своему соседу. — Солнечно. Птички поют. Идеальный день для… э-э... для Игр.

Носферату не ответил. Длинные пальцы были сложены домиком перед лицом — жест, который мог означать что угодно: от глубокой задумчивости до смертельной скуки.

Аланд кашлянул и попытался снова.

— Я вот думаю… может, сделать ставку? — он попытался изобразить непринуждённость. — Там, говорят, один молодой дварф подаёт надежды. Очень перспективный юноша. А вы, Ваше Темнейшество? У вас есть... э-э... фавориты?

Пауза. Долгая. Мучительная.

— Нет, — сказал Носферату.

И снова тишина.

Аланд потёр ухо так сильно, что оно покраснело.

— А я вот, — снова начал Аланд, отчаянно цепляясь за любую тему, — слышал, что эльфийский мечник из дома Серебряных Листьев показывает потрясающие...

— Конунг.

Голос Носферату прозвучал тихо, но Аланд осёкся на полуслове.

— Д-да?

— Вам не обязательно меня развлекать.

— Я не... я просто... — Аланд смутился и почувствовал, как его шерсть на загривке встаёт дыбом. — Я просто хотел...

— Вы боитесь меня, — сказал Носферату. Это был не вопрос. — Это нормально. Большинство боится. Но ваши попытки изобразить непринуждённую беседу... утомляют.

Аланд открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Я не боюсь, — сказал он наконец. — Я... уважаю. И я просто пытаюсь быть вежливым. В конце концов, мы сидим рядом, мы оба правители, и...

— Вы боитесь, — повторил Носферату. — И это разумно. Но не стоит тратить силы на пустые слова. Давайте просто смотреть Игры. Если они окажутся такими же скучными, как я ожидаю, мы оба будем разочарованы. Если же нет... — он чуть склонил голову набок, — ...возможно, я даже улыбнусь.

Аланд не был уверен, шутит ли Князь Тьмы. Судя по его лицу — нет. Но с другой стороны, у Носферату всегда было такое лицо.

— Хорошо, — сказал Конунг Света и сцепил лапки на животе. — Просто будем смотреть.

Прошло несколько минут. Арена внизу наполнялась зрителями — тысячи людей, эльфов, дварфов, оборотней и прочих рас заполняли каменные скамьи. Гул голосов нарастал. Торговцы сновали между рядами, выкрикивая «Пирожки с мясом!», «Эль холодный!», «Ставки! Ставки! Кто на кого?».

Комментатор с трубным голосом, стоявший на специальной трибуне в центре Арены, откашлялся и поднёс к губам усилительный рог.

— Уважаемые зрители! — проревел он на всю Арену. — Первый этап Игр начнётся через несколько минут! А пока — позвольте представить вам полный список участников!

Толпа взревела. Комментатор развернул длинный свиток и начал зачитывать имена — одно за другим. Эльфы, дварфы, люди, пара оборотней, кто-то из тёмных кровей… Аланд слушал вполуха, продолжая думать о том, как бы так аккуратно намекнуть Носферату, что вчерашний инцидент с Алисой — это, конечно, ужасно, но девушка молодая, и не стоит ли…

— И… э-э… — комментатор вдруг запнулся, вглядываясь в свиток так, будто там было написано что-то неприличное. — Д-дорогие зрители... у нас... небольшие изменения в списках участников.

Аланд навострил уши. Изменения?

— Только что зарегистрировалась... — комментатор снова запнулся, вглядываясь в пергамент, будто не веря своим глазам, — ...ПАЛАДИН АЛИСА ФОН ДРАКОНХЕЙМ!

Аланд подавился воздухом.

— Ч-ЧТО?! — взвизгнул он так, что сидевшие в соседней ложе лорды подпрыгнули.

Его глаза стали размером с блюдца. Уши встали торчком, а потом резко опали, как подкошенные. Он вцепился пушистыми лапками в подлокотники кресла и уставился на арену, где в этот момент из туннеля показалась маленькая фигурка в рваном плаще.

— Этого не может быть… — прошептал Аланд. — Она же… я же приказал… стража! Где стража?!

Он обернулся к Носферату, ожидая — чего? Гнева? Возмущения? Требования немедленно казнить беглянку?

Но Носферату… подался вперёд.

Впервые за всё утро он пошевелился. Его спина оторвалась от спинки кресла, пальцы разомкнулись, и он чуть наклонился, вглядываясь в арену. Его мраморное лицо не изменилось — ни мускула, ни тени эмоции, — но в багровых глазах мелькнуло что-то.

Он смотрел на арену внизу — на ту точку, где у входа для участников стояла маленькая фигурка в разорванном алом плаще. Рыжие волосы. Взлохмаченная, запыхавшаяся, без оружия. Но стояла она так, будто весь мир был у её ног.

Она сбежала.

Она осмелилась.

— М-может, дадим ей шанс? — залепетал Аланд, заикаясь. — В конце концов… э-э… это же Игры. Каждый имеет право участвовать... И она… она всё-таки Красный Паладин, и…

Носферату поднял руку. Одно движение — и Аланд замолчал на полуслове.

— Пусть, — произнёс Князь Тьмы. Очень тихо. Так, что слышал только Конунг.

Аланд замер с открытым ртом.

— Простите?

— Посмотрим, на что способен последний Красный Паладин. Кроме криков и пустых угроз.

Он снова откинулся в кресле, но его взгляд всё ещё был прикован к арене. Не отсутствующий, не скучающий — острый и хищный.

В глубине его бездонных, багровых, как раскалённые угли, глаз — там, где тысячелетиями не было ничего, кроме скуки и безраздельной власти, — шевельнулось что-то. Что-то, похожее на... любопытство? Удивление? Азарт?

Эта дерзкая, рыжая, крикливая девчонка только что сделала то, чего не делал никто за последнюю тысячу лет.

Она удивила его.

И Князь Тьмы, впервые за долгое-долгое время подумал: «Интересно...»

….

Я стояла на песке, запыхавшаяся, взъерошенная, с царапинами на плечах и колючками в волосах, и пыталась понять, что делать дальше.

Участников было около двух десятков. Все при оружии: кто с мечом, кто с секирой, кто с кастетами, один вообще притащил с собой здоровенную дубину, утыканную гвоздями. Эльфы, дварфы, люди, пара тёмных кровей, от которых за версту несло магией и высокомерием. Все смотрели на меня с разной степенью удивления и насмешки.

— Это что за пугало? — громко спросил какой-то дварф, кивая в мою сторону. — Потеряла что-то, девочка? Может, дорогу в бордель?

Его приятели заржали. Я стиснула зубы.

— Меч потеряла, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — У кого-нибудь есть запасной?

Смех стал громче.

— Запасной меч для сумасшедшей девки? — хохотнул дварф. — Ага, сейчас. Может, тебе ещё и доспехи подогнать? И коня?

— Коня не надо, — буркнула я, оглядываясь по сторонам. — Коня я сама найду.

На самом деле мне было страшно. Но я скорее бы откусила себе язык, чем показала это перед этими… этими…

И тут я увидела его.

Лёша вылетел из туннеля, как пробка из бутылки. Взъерошенный, потный, с безумными глазами и… босиком?! Он что, босиком?!

— Последний участник! — протрубил комментатор, и в его голосе слышалось откровенное недоумение. — Вождь племени Уктена — Алексий Лунштейн!

Я застыла. Толпа взревела — новое лицо, да ещё и оборотень, да ещё и в таком виде.

Лёша подбежал ко мне, тяжело дыша. Его волосы стояли дыбом, хвост хлестал по ногам, а в жёлтых глазах плескалась такая ярость, какой я у него ещё не видела.

— ТЫ! — заорала я, хватая его за грудки, как только он приблизился. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?!

— Я?! — проорал он в ответ, и его глаза горели диким, звериным огнём. — ЭТО ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! СБЕЖАЛА ИЗ ТЕМНИЦЫ?! ЗАЯВИЛАСЬ НА ИГРЫ?! БЕЗ ОРУЖИЯ?!

— Это моё дело!

— Нет! — он схватил меня за плечи и встряхнул так, что зубы клацнули. — Теперь наше! Ты хочешь доказать этому упырю свою силу?! Своей смертью?! Думаешь, я буду стоять и смотреть, как тебя убивают на арене?!

Кто-то из участников присвистнул:

— Глядите, семейная ссора! Может, нам их оставить вдвоём? Пусть разберутся, а мы пока перекусим.

Его сосед заржал. Я даже не обернулась.

— Я не собираюсь умирать, придурок!

— А ты думаешь, у тебя есть выбор?! Ты хоть правила знаешь?! Ты вообще знаешь, во что ввязалась?!

Я открыла рот, чтобы ответить — и закрыла. Потому что, положа руку на сердце, я не знала. Я вообще ничего не знала об этих Играх, кроме того, что они опасны и что Носферату будет смотреть. Но признаваться в этом Лёше я не собиралась.

— Разберусь по ходу, — буркнула я.

— Разберётся она... — Лёша зарычал и отпустил мои плечи. — Мать моя Эйфия, Алиса, ты самая безмозглая, самая безрассудная, самая...

— Самая красивая? — подсказала я.

— Самая НЕВЫНОСИМАЯ девка во всей Эйфии! — рявкнул он. — И я тебя ненавижу! Слышишь?! Ненавижу!

— Конечно, — сказала я. — Поэтому ты прибежал за мной на арену.

Он замолчал. Просто стоял и смотрел на меня — злой, взлохмаченный, с глазами, полными отчаяния, ярости и чего-то ещё.

— Раз уж я здесь, — сказал он наконец, и голос его дрогнул, — мы идём вместе. Либо мы оба выживем, либо...

Он не договорил.

Потому что в этот момент трубы взревели так, что у меня заложило уши.

— ДА НАЧНУТСЯ ИГРЫ! — проревел комментатор. — ПЕРВЫЙ ЭТАП — «ЛАБИРИНТ ТЕНЕЙ»! УЧАСТНИКИ, ПРИГОТОВИТЬСЯ!

Я смотрела на Лёшу. Лёша смотрел на меня. Его глаза горели жёлтым, и в них я видела своё отражение — рыжую дуру с рваным плащом и без оружия, за которую этот идиот был готов умереть.

— Лабиринт теней? — прошептала я. — Что это, мать его, такое?…

Лёша моргнул.

— Понятия не имею.

— Ты вообще знаешь правила Игр?

— Нет. А ты?

— Тоже нет.

Мы переглянулись. И — клянусь Матерью Эйфией — мы оба улыбнулись. Потому что это было настолько в нашем духе, что даже не смешно.

Перед нами начал открываться проход — огромные каменные створки в основании Арены медленно разъезжались в стороны, открывая чёрный зев лабиринта. Оттуда пахнуло холодом, сыростью и чем-то ещё — чем-то, от чего волосы на загривке встали дыбом.

— Значит, так, — сказала я, расправляя плечи. — План такой: заходим, выживаем, находим выход. Вопросы?

— Один, — Лёша потянулся и начал… меняться. Его тело пошло волнами, кости захрустели, и через пару мгновений передо мной стоял огромный снежный волк с жёлтыми глазами. — Ты готова?

Я посмотрела на лабиринт. На тёмный зев, из которого тянуло смертью. На Лёшу — огромного, белого, преданного. На трибуны, где где-то там, в золотой ложе, сидел Он и смотрел.

— Никогда не была готова, — честно ответила я. — Но понеслась!

И мы шагнули во тьму.

…

Я вам так скажу — героические баллады врут. Врут как сивый мерин, как пьяный дварф на исповеди, как эльфийский бард, которому заплатили золотом за «правильную» историю. В балладах герои входят в лабиринт с гордо поднятой головой, с песней на устах, и тьма расступается перед их доблестью.

Хер там.

Тьма не расступается. Тьма затыкает тебе рот, забивается в ноздри, лезет в уши и шепчет: «Сдохнешь, дура, сдохнешь». И ты веришь. Потому что это очень убедительный шёпот.

Каменные створки захлопнулись за нашими спинами с таким звуком, будто сама Эйфия поставила точку в конце приговора. Свет исчез. Не померк — именно исчез, как будто его выключили, как гасят свечу. Я заморгала, пытаясь привыкнуть к темноте, но привыкать было не к чему. Здесь было ТЕМНО. Не «ой, луна за тучи зашла» темно. А «я не вижу собственной руки, хотя она у меня перед носом» темно.

— Лёш? — позвала я шёпотом. — Ты тут?

В ответ раздалось глухое ворчание. Прямо над ухом. Я аж подпрыгнула.

— Стою, — прогудел волк. Его голос в этом мраке звучал иначе — глубже, раскатистее. — Не ори. Тут эхо такое, что за версту слышно будет.

Я не орала. Я вообще шёпотом говорила. Но в этой гробнице даже дыхание казалось кощунственно громким.

— Ладно, — выдохнула я, пытаясь унять колотящееся сердце. — Давай просто… идти. Куда-нибудь.

— Куда?

— Без понятия. Вперёд.

— Там стена.

— Тогда назад.

— Там тоже стена.

— Мать моя Эйфия, и почему с тобой вечно всё так сложно…

Мы постояли ещё немного, привыкая к темноте. Постепенно глаза начали различать хоть что-то — не свет, нет, но оттенки черноты. Стены лабиринта были сделаны из живой изгороди — толстых, переплетённых ветвей, покрытых мелкими листьями, которые тихо шелестели, хотя ветра здесь не было. Они двигались. Честное слово, двигались. Я протянула руку — и одёрнула, потому что ветка дёрнулась мне навстречу, как змея.

— Они живые, — прошептала я.

— Ага, — подтвердил Лёша. — Я чую. Пахнет… — он принюхался, и его огромный нос заходил ходуном, — …старой магией. И ещё чем-то. Чем-то тухлым.

— Спасибо, обнадёжил.

Где-то впереди замерцал свет. Не тёплый, не живой — ядовито-зелёный, как гниющее мясо. Грибы. Десятки мелких грибов, облепивших стену, светились в темноте, и в их болезненном сиянии лабиринт выглядел ещё более жутко, чем в полной тьме. Тени от ветвей плясали на стенах, и каждая была похожа на скрюченную руку, тянущуюся к горлу.

— Ну, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал бодро, — хотя бы видно, куда идти. Уже плюс.

— Ага, — снова согласился Лёша. — Только вот… — его уши встали торчком, а шерсть на загривке вздыбилась. — …я слышу что-то.

— Что?

— Не знаю. Тишину.

— Тишина — это хорошо, Лёш. Тишина — это отсутствие опасности.

— Нет, — он мотнул башкой. — Это НЕПРАВИЛЬНАЯ тишина. Слишком тихо. Как будто всё живое отсюда сбежало.

Я открыла рот, чтобы возразить, что живое — это мы, и мы никуда не сбежали, но в этот момент где-то в глубине лабиринта раздался крик.

Не испуганный вскрик. Не боевой клич. А настоящий крик — долгий, захлёбывающийся, полный такой животной жути, что у меня кровь в жилах свернулась. Кричал кто-то из участников — тех, кто вошёл в лабиринт до нас. И крик этот оборвался внезапно. А потом наступила тишина. Та самая — неправильная.

— Вот теперь я тоже это слышу, — прошептала я.

Лёша прижал уши к голове и оскалился. Его жёлтые глаза в зеленоватом свете грибов горели как два болотных огня.

— Надо идти, — сказал он. — Только тихо. Очень тихо.

Мы двинулись вперёд. Вернее, в ту сторону, которую я назначила «вперёдом». Коридор петлял, раздваивался, сходился снова. Стены шевелились, меняя направление — пару раз я готова была поклясться, что проход, который только что был справа, вдруг оказывался слева. Лабиринт играл с нами.

— Стой, — Лёша замер так резко, что я врезалась в его мохнатый бок.

— Ты чего?

— Тссс!

Я замерла. Сначала ничего не слышала — только стук собственного сердца, грохочущий в ушах, как кузнечный молот. Но потом… потом я услышала. Звук. Тихий, едва различимый. Как будто кто-то проводит ногтем по стеклу. Или когтем по камню.

Скрежет.

Он доносился отовсюду и ниоткуда одновременно. Отражался от стен, множился, шептал. А потом я увидела глаза.

Два изумрудных огня вспыхнули в темноте — прямо перед нами, на высоте моего лица. Они горели не как у живого существа — ровно, холодно, без зрачков. Просто два светящихся пятна, замерших в пустоте.

— Лёш… — начала я.

Но договорить не успела.

Тварь материализовалась из теней. В один момент были просто глаза, висящие в воздухе, а в следующий — перед нами стояло существо. Огромный ягуар, размером с добрую лошадь, чёрный как сама ночь. Его тело было соткано из дыма и бритвенной стали — я видела, как мышцы перекатываются под полупрозрачной шкурой, как острые грани лезвий проступают сквозь дым там, где должны быть кости. Он не рычал. Он просто смотрел. И это было хуже любого рыка.

— Не двигайся, — прошептал Лёша одними губами. — Он слепой. Реагирует на звук.

Я замерла статуей. Даже дышать перестала. Ягуар склонил голову набок — движение было плавным, как у настоящего кота, только в сотню раз более жутким. Его ноздри раздувались, втягивая воздух. Он чуял нас. Но пока не слышал.

Мы стояли так целую вечность — я, Лёша и эта тварь из кошмаров. Мои лёгкие горели, требуя воздуха, в глазах начало темнеть, но я держалась. Потому что стоило мне сделать вдох — и эта стальная тварь разорвёт нас в клочья.

Ягуар шагнул ближе. Его лапа — дымчатая, но с проблесками металла — опустилась на камень в двух шагах от меня. Я видела когти. Они были длиной с мой палец и острые как свежезаточенная коса. Он принюхался. Прямо к моему лицу. Его морда была в сантиметре от меня — я чувствовала холод, исходящий от этого существа.

А потом где-то в глубине лабиринта кто-то заорал. Громко. Отчаянно.

Ягуар исчез.

Просто растворился в тенях, как будто его и не было. Только холод остался — и тишина. А через секунду из глубины донёсся ещё один крик. И оборвался.

Я выдохнула. Воздух со свистом вырвался из лёгких, и я согнулась пополам, хватая ртом затхлый воздух подземелья.

— Мать моя… — прохрипела я. — Мать моя Эйфия…

— Тихо! — рыкнул Лёша. — Он всё ещё рядом. Он охотится. На звук.

— Я поняла. На звук. Не шуметь.

— Именно.

Мы двинулись дальше — теперь ещё медленнее, ещё осторожнее. Каждый шаг я ставила так, будто шла по битому стеклу босиком. Ветки под ногами предательски хрустели, и каждый хруст отдавался в ушах как удар гонга. Пару раз коридор менялся прямо перед носом — стена из ветвей с тихим шорохом перекрывала проход, заставляя нас идти в обход. Лабиринт издевался.

— Слушай, — прошептал Лёша, когда мы в очередной раз упёрлись в тупик. — У меня идея.

— Если идея — «разделиться», то я тебя укушу.

— Нет. Я слышу, откуда он появляется. За секунду до этого там воздух… свистит.

— И?

— Если я буду слушать, а ты — смотреть, мы сможем его обходить.

Я задумалась. План был так себе — полагаться на волчий слух и моё зрение, которое в этой темноте годилось только на то, чтобы не врезаться в стены. Но других планов у нас не было вообще.

— Ладно, — кивнула я. — Ты — уши, я — глаза. Идём.

Это сработало. Не сразу, но сработало. Лёша замирал за мгновение до того, как в коридоре появлялись изумрудные глаза, и мы успевали спрятаться — за выступ стены, в боковой проход, просто замереть и не дышать. Ягуар проходил мимо, не замечая нас, и растворялся в тенях, чтобы найти другую жертву. Пару раз до нас доносились крики — и обрывались. Участников становилось меньше.

— Там кто-то есть, — вдруг сказал Лёша, останавливаясь у развилки.

— Ягуар?

— Нет. Люди. Двое. Они… они не двигаются.

Мы свернули в боковой проход и наткнулись на них. Два участника — парень и девушка, совсем молодые, может, младше меня. Оборотни, судя по хвостам и ушам. Они сидели на земле, прижавшись друг к другу, и дрожали. У парня была рваная рана на ноге — когти ягуара, не иначе. Девушка пыталась перевязать её обрывками плаща, но руки у неё тряслись так, что толку было мало.

— Эй, — позвала я шёпотом.

Они дёрнулись, вскинули головы. Девушка вцепилась в руку парня, готовая то ли бежать, то ли драться.

— Тихо, тихо, — я подняла руки, показывая, что безоружна. — Мы свои. Светлая стража. Вы ранены?

Парень попытался встать, но нога подломилась, и он со стоном осел обратно.

— Тварь… — прохрипел он. — Она зацепила меня. Мы пытались убежать, но лабиринт… он меняется. Мы заблудились.

Лёша приблизился, принюхался. Девушка в ужасе уставилась на огромного снежного волка, но парень, кажется, узнал его.

— Ты… ты из Уктены? — спросил он. — Я видел тебя на совете вождей.

— Да, — коротко ответил Лёша. — Вставай. Мы вытащим вас.

— Как? — горько усмехнулся парень. — Тут повсюду тупики, и эта тварь…

— Заткнись и вставай, — оборвала его я. — Или хочешь тут сдохнуть?

Он посмотрел на меня — на чумазую, в рваном плаще, без оружия — и, видимо, что-то в моём лице его убедило. Потому что он кивнул и, опираясь на плечо подруги, поднялся.

— Как вас зовут? — спросила я, когда мы двинулись дальше.

— Я Риган, это Ниам, — ответил парень, морщась от боли. — Мы из клана Фенрир. Северные пустоши.

— Алиса. Это Лёша. Будем знакомы.

— Та самая Алиса? — выдохнула Ниам, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на надежду. — Красный Паладин?

— Ага, — буркнула я. — Только меч мне ещё найти. И желательно до того, как эта дымчатая кошка решит нами поужинать.

И тут Лёша замер. Снова.

— Воздух, — прошептал он. — Справа.

Мы вжались в стену. Я зажала рот Ригану ладонью — если он застонет, нам конец. Ниам сама закусила губу до крови.

Изумрудные глаза вспыхнули в конце коридора. Ягуар появился бесшумно, как призрак. Он прошёл мимо нас — медленно, плавно, его бок почти касался ветвей живой изгороди. Я видела каждую деталь: как дым струится по его стальным мышцам, как когти оставляют царапины на камне, как его пустые глаза сканируют темноту. Он искал нас. Он знал, что мы здесь — просто не мог понять, где именно.

А потом Ниам чихнула.

Это был крошечный звук — такой, который в обычной жизни никто бы и не заметил. Но здесь, в мёртвой тишине лабиринта, он прозвучал как трубный глас.

Ягуар повернул голову.

— БЕГОМ! — рявкнула я, хватая Ригана за шкирку и толкая вперёд. — ЛЁША, УВОДИ ИХ!

Волк не стал спорить. Он подхватил Ригана зубами за шиворот, как щенка, и рванул по коридору. Ниам побежала за ним. А я… я осталась.

Потому что ягуар смотрел на меня.

— Давай, — прошептала я, пятясь. — Давай, кис-кис, иди сюда…

Он прыгнул.

Я откатилась в сторону, и стальные когти вспороли воздух там, где только что была моя голова. Тварь приземлилась на стену — вертикально, как настоящая кошка — и сразу же развернулась для новой атаки. Её движения были текучими, как ртуть, и быстрыми, как молния.

— Алиса! — донёсся отчаянный крик Лёши.

— Уводи их! — заорала я в ответ, шаря по земле в поисках хоть чего-нибудь. — Я догоню!

Рука нащупала камень. Я швырнула его в морду ягуара — не чтобы ранить, просто чтобы отвлечь. Камень пролетел сквозь дым и ударился о стену где-то позади. Тварь даже не моргнула.

— Не реагируешь на камни, значит? — пробормотала я, отступая. — А на это?

Я схватила горсть земли с песком и швырнула туда, где должны были быть его глаза. Не знаю, попала ли, но ягуар на секунду замер, встряхнул головой. И этого хватило.

Я побежала.

Коридоры мелькали перед глазами — лево, право, снова лево, тупик, разворот, опять развилка. Я слышала, как за спиной дышит тварь — не рычит, не воет, просто ДЫШИТ, и от этого дыхания у меня волосы вставали дыбом. Пару раз стены лабиринта двигались прямо передо мной, перекрывая проход, но я проскальзывала в последний момент, обдирая плечи о ветки.

— ЛЁША! — заорала я, уже не заботясь о тишине. — ГДЕ ВЫ?!

Ответом был только треск ветвей где-то слева. Я рванула туда, перепрыгнула через корень, проскочила под аркой из переплетённых ветвей — и вылетела на открытое пространство. Небольшую круглую поляну, окружённую стенами лабиринта. Посередине поляны что-то лежало.

Труп.

Вернее, скелет. Обтянутый остатками кожаной брони, с проржавевшим шлемом на черепе. Он лежал здесь давно — может, годы, может, десятилетия. Останки предыдущих Игр. Тех, кому не повезло.

Но смотрела я не на скелет. Я смотрела на то, что лежало рядом с ним.

Меч.

Короткий, грубый, без всяких украшений — простой клинок, какие куют деревенские кузнецы. Никакой магии, никаких рун. Просто кусок стали с обмотанной кожей рукоятью. Но в этот момент он показался мне прекраснее любого легендарного оружия.

Я схватила его. Рукоять легла в ладонь как влитая — чужая, но удобная.

— Спасибо, друг, — пробормотала я скелету. — Сочтёмся на том свете.

И в этот момент из стены напротив вылетел Лёша. Огромный, белый, с оскаленной пастью. На его спине болтался Риган, вцепившийся в шерсть мёртвой хваткой. Следом бежала Ниам — бледная как полотно, но живая.

— Ты жива! — выдохнул Лёша, и в его голосе было столько облегчения, что мне стало стыдно.

— Я вас не задерживаю, но ОНО СЗАДИ! — взвизгнула Ниам.

И точно. Изумрудные глаза вспыхнули в темноте прохода. Ягуар вышел на поляну неторопливо, с грацией короля, который знает, что добыче некуда бежать. Он перекрыл единственный выход.

— Ну всё, — прошептал Риган. — Нам конец.

— Заткнись, — рявкнула я, сжимая меч. — Лёш, идеи?

— У меня одна, — прорычал волк, готовясь к прыжку. — Умрём красиво.

— Отличный план. Но у меня есть другой.

— Какой?!

Я огляделась. Стены лабиринта, живые ветки, ядовитые грибы, скелет… И тут меня осенило.

— Грибы! — крикнула я. — Они светятся! Если их сорвать и бросить в него…

— Они же просто растения!

— Нет! Смотри!

Я подскочила к стене и сорвала один гриб. В руке он запульсировал ярче — а потом начал дымиться. Едкий, кислый запах ударил в ноздри.

— Эти грибы реагируют на прикосновение! — крикнула я. — Они выделяют какую-то дрянь!

Лёша понял мгновенно. Он подпрыгнул, сбивая лапой целую гроздь грибов со стены, и швырнул их в сторону ягуара. Грибы взорвались облаком светящейся пыльцы — яркой, удушливой, заполнившей весь проход. Ягуар зашипел и отпрянул. Пыльца, видимо, дезориентировала его магическое зрение.

— БЕГОМ! — рявкнула я, хватая Ниам за руку. — ПОКА ОН НЕ ОЧНУЛСЯ!

Мы ломанулись в другой проход — тот, что открылся, пока ягуар был ослеплён. Коридор, ещё коридор, поворот, снова прямо… Я слышала, как тварь приходит в себя за спиной, как её когти царапают камень. Но мы бежали быстрее. Страх придавал сил.

— Выход! — вдруг заорал Лёша. — Я вижу выход!

Впереди и правда забрезжил свет. Не зелёный, не ядовитый — нормальный, дневной, ЖИВОЙ свет. Ворота лабиринта. Открытые.

— Быстрее!

Ягуар появился сбоку — вынырнул прямо из стены, перекрывая путь. Его пасть раскрылась, и я увидела внутри не языки пламени, а клубящуюся тьму — такую же, из какой он был сделан. Он прыгнул.

И Лёша прыгнул тоже.

Огромный снежный волк врезался в дымного ягуара сбоку, сбивая его с траектории. Два хищника покатились по земле — белый мех и чёрный дым, клыки и сталь. Я слышала, как Лёша взвыл от боли — ягуар зацепил его плечо, оставляя рваную рану.

— ЛЁША!

— ИДИ! — прорычал он. — ВЫХОД! Я ДОГОНЮ!

Я не хотела уходить. Мать моя Эйфия, я не хотела уходить. Но Риган и Ниам… они не выживут без меня. А Лёша… Лёша справится. Должен справиться.

Я толкнула обоих вперёд, к выходу, а сама развернулась. Меч в руке — чужой, грубый, но острый. Я видела, как ягуар поднимается, оставляя Лёшу на земле. Видела, как изумрудные глаза фиксируются на мне.

— Сюда, тварь! — заорала я, размахивая мечом. — Давай! Попробуй!

Он прыгнул. Я не уворачивалась. Я шагнула НАВСТРЕЧУ.

Меч врезался в дымную плоть — и прошёл насквозь, не причинив вреда. Но я и не рассчитывала на это. Я просто вцепилась в него, повисла на нём всем телом, утягивая в сторону от Лёши. Когти вспороли воздух у моего уха. Я заорала что-то нечленораздельное, молотя кулаком по тому, что должно было быть мордой.

А потом чьи-то зубы сомкнулись на моём плече.

Лёша. Огромный, окровавленный, но ЖИВОЙ. Он подхватил меня, как щенка, и рванул к выходу. Ягуар бросился за нами — но мы уже были у ворот. Свет ударил в глаза. Толпа взревела.

И мы вывалились на песок Арены.

…

Аланд Серобея находился в состоянии, которое можно было описать как «тихая истерика». Его пушистые лапки вцепились в подлокотники с такой силой, что золото начало поддаваться. Уши лежали плашмя, прижатые к голове, а длинный хвост нервно подёргивался.

— Она без оружия, — повторял он в пятый раз, глядя на магический экран, парящий над ареной. — Она пошла туда БЕЗ ОРУЖИЯ. И вождь Уктены с ней. И они… они же…

Экран транслировал происходящее в лабиринте: темноту, шевелящиеся стены, испуганных участников. И время от времени — изумрудные глаза, вспыхивающие во мраке.

— Это же Ягуар Теней! — простонал Аланд, прижимая лапки к мордочке. — Настоящий, боевой конструкт! Их же делали для войны с драконами! А мы запустили его против детей! Против моей надежды!

— Ваша надежда, — произнёс Носферату, не поворачивая головы, — сама выбрала этот путь. И, насколько я вижу, пока жива.

— Но надолго ли?! Ой, смотрите, смотрите — он её чует! Прямо там, за поворотом!

Носферату не ответил. Его лицо всё так же оставалось бесстрастной маской — ни мускула не дрогнуло. Но пальцы, лежавшие на подлокотнике чёрного обсидиана, чуть сжались. Кончики ногтей оставили едва заметные царапины на камне.

Экран показывал, как Алиса и волк замерли в темноте. Как ягуар прошёл мимо — в сантиметре, не заметив. Как они двинулись дальше, помогая раненым.

— Они спасают других, — прошептал Аланд, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение. — Они могли бы бросить их. Могли бы просто искать выход. Но они… Мать моя Эйфия, они несут раненого!

Носферату чуть склонил голову набок. Его багровые глаза следили за рыжей фигуркой на экране — за тем, как она подхватывает падающего оборотня, как орёт на волка, как указывает направление.

— Глупо, — произнёс он наконец. — Тактически неверно. Они замедляют себя.

— Это не глупо! — воскликнул Аланд, и его уши встали торчком. — Это… это благородно!

— Эта девчонка действует по наитию, — возразил Князь Тьмы. — Что делает её либо гением, либо идиоткой.

На экране Алиса нашла меч. Схватила его, что-то сказала скелету (Аланд хихикнул сквозь слёзы), развернулась к ягуару. Потом грибы взорвались облаком пыльцы, и началась свалка.

Тёмные советники за спиной Носферату недовольно заворчали:

— Это нарушение! Так нечестно!

— В правилах ничего не сказано про грибы, — отрезал Аланд, не отрываясь от экрана. — А про использование подручных средств — сказано «разрешено»!

Советники переглянулись, но спорить не стали. Носферату по-прежнему молчал.

А потом Лёша подхватил Алису зубами и рванул к выходу. Ягуар остался позади, в темноте, ослеплённый и дезориентированный. И на экране появилась картинка: двое — огромный снежный волк и чумазая рыжая девка с чужим мечом — вываливаются на песок Арены под рёв трибун.

Аланд подпрыгнул в кресле и захлопал в ладоши.

— Они… они сработали в паре! — закричал он, и его мордочка сияла. — Это… это же гениально! Почему никто раньше не додумался?!

Носферату медленно повернул голову. Его лицо всё ещё было маской, но в глубине глаз что-то теплилось.

— Потому что все остальные были одиночками, — произнёс он, и по его тону было невозможно понять, насмешка это или редкая похвала. — И потому что все остальные умирали.

Аланд на мгновение замер, переваривая услышанное. Потом широко улыбнулся — так, что его пушистые щёки округлились — и хлопнул Носферату по плечу.

— Вы тоже заметили! Вы впечатлены!

Носферату медленно опустил взгляд на пушистую лапку на своём плече. Лапка исчезла мгновенно.

— Я не впечатлён, — произнёс он ледяным тоном. — Я анализирую.

Но почему-то Аланду показалось, что в его голосе прозвучала нотка, которой там раньше не было.

…

Второй этап начался через час. Нам дали передохнуть — ровно столько, чтобы перевязать раны и выпить по глотку воды. Ригана и Ниам унесли лекари — они не прошли, но хотя бы выжили. Я мысленно поставила галочку: уже не зря.

«Слёзы Гарпий» встретили нас холодом и воем.

Это была полоса препятствий, которую, по-моему, придумал какой-то особенно извращённый маг с больной фантазией. Представьте себе: каменные платформы, парящие над бездной, заполненной ядовитым туманом. Туман этот был не простой — он светился изнутри, переливался фиолетовым и зелёным, и от одного взгляда на него у меня начинала кружиться голова. С неба били зачарованные молнии — яркие, как сварочные искры, и такие же горячие. А со стен — с голых, отвесных стен, уходящих в темноту — вылетали лезвия-маятники. Огромные, в два моих роста, острые с обеих сторон. Они качались туда-сюда, туда-сюда, как косы смерти, и ритм у них был совершенно непредсказуемый.

— Ну, — сказала я, глядя на это великолепие, — хотя бы не скучно.

— Ага, — Лёша, всё ещё в волчьей форме, принюхался к туману и чихнул. — Яд. Даже не знаю, смогу ли регенерировать, если надышусь.

— Значит, не дыши.

— Спасибо, гениальный совет. Прямо полегчало.

Труба взревела. Участники рванули вперёд.

И началось то, что я могу описать только как «балет на костях». Платформы под ногами крошились. Серьёзно — ступаешь на камень, а он начинает осыпаться в пропасть, и у тебя есть ровно пара секунд, чтобы перепрыгнуть на следующую. Лезвия-маятники свистели в воздухе, и один незадачливый дварф не успел пригнуться — его просто смело в пропасть. Толпа ахнула. Я стиснула зубы.

— Держись рядом! — рыкнул Лёша, перепрыгивая на соседнюю платформу.

— Легко сказать! Тут эти проклятые штуки…

Молния ударила в платформу слева от меня — та, на которую я собиралась прыгать. Камень взорвался осколками, и я едва успела отшатнуться. Горячий воздух обжёг щёку.

— Вот же ж… — прошипела я, отступая. — Лёш, у меня тут проблема!

— У всех тут проблема! — отозвался он откуда-то справа. — Платформы кончаются!

Я огляделась. Он был прав. Полоса препятствий была длинной — метров триста, не меньше, — и платформы исчезали с каждой секундой. Те, что были ближе к старту, уже рухнули в пропасть. Те, что в середине, доживали последние мгновения. А до конца… до конца было ещё ой как далеко.

— Ты можешь перепрыгнуть, — крикнула я Лёше. — Ты — волк, ты далеко прыгаешь!

— А ты?!

— А я что-нибудь придумаю!

— Нет! — он развернулся ко мне, и в его жёлтых глазах я увидела знакомое упрямство. — Вместе!

Я хотела возразить, хотела сказать, что это глупо, что он должен спасаться, что я — расходный материал, а он — вождь, и его стая ждёт его дома. Но в этот момент очередная платформа под моими ногами треснула, и я провалилась по колено. Камень крошился, как сухой хлеб.

— Алиса! — Лёша прыгнул ко мне, но я уже лезла наверх, цепляясь за края.

— Стой где стоишь! — рявкнула я. — У меня идея!

— Опять?!

— На этот раз хорошая! Ты — волк. Я — человек. Ты прыгаешь далеко, но не можешь уворачиваться от лезвий. Я ловкая, но далеко не прыгаю. Понимаешь, к чему я веду?

Он уставился на меня. Потом до него дошло.

— Нет-нет-нет. Ты хочешь…

— Да! Я хочу!

— Это безумие!

— У нас вся жизнь — безумие! Давай, Лёш, решайся! Либо мы попробуем, либо оба сдохнем!

Он зарычал — низко, утробно, как зверь, которого загнали в угол. А потом подставил спину.

Я не заставила себя ждать. Вскарабкалась на него, как на коня, вцепилась одной рукой в густую шерсть на загривке, другой сжала меч. Чужой, грубый, но теперь МОЙ меч. Лёша присел на задние лапы, готовясь к прыжку.

— Понеслась! — крикнула я.

И он прыгнул.

Это было… мать моя Эйфия, это было нечто. Мир превратился в размытую полосу — серый камень, фиолетовый туман, яркие вспышки молний. Ветер свистел в ушах. Я пригнулась к спине волка, стараясь не мешать ему. Он летел над пропастью как огромная белая стрела — и это было бы красиво, если бы не лезвия-маятники, которые тут же устремились к нам.

Первое я отбила мечом. Чисто на рефлексах — клинок встретился с лезвием, и меня тряхнуло так, что зубы клацнули. Искры полетели во все стороны. Второе лезвие прошло над головой — я пригнулась, чувствуя, как холодная сталь касается волос. Третье…

— МОЛНИЯ! — заорал Лёша.

Я подняла голову. С неба прямо на нас неслась молния — огромная, ветвистая, как дерево, выросшее из гнева богов. Медлить было нельзя. Я выставила меч над головой, держа его обеими руками, как громоотвод.

Разряд ударил в клинок.

Меня пронзило болью. Тысяча иголок вонзились в тело, мышцы свело судорогой, перед глазами вспыхнуло белое. Я заорала — громко, матерно, отчаянно. Но меч не опустила. Молния стекла по клинку, ушла в землю где-то внизу, в туман. Остаточный разряд пробежал по моим рукам, по шерсти Лёши, по его хвосту — волк взвизгнул и чуть не сорвался в пропасть. Но удержался.

Мы приземлились на последнюю платформу — ту, что у самого выхода. Вернее, Лёша приземлился. Я свалилась с его спины мешком картошки и растянулась на камне, пытаясь понять, жива ли.

— Алиса! — Лёша склонился надо мной, тычась холодным носом в щёку. — Ты как? Скажи что-нибудь!

— Жива, — прохрипела я. — Кажется. А ты?

— Трясёт немного. Но вроде цел.

Мы поднялись. Платформа под нами угрожающе заскрипела.

— Надо уходить, — сказала я. — Эта тоже долго не продержится.

Выход был прямо перед нами — узкий лаз, похожий на звериную нору. Но над ним медленно опускалась каменная плита. Тяжёлая, массивная, толщиной в два хороших пальца. Она скрежетала, сползая вниз, и с каждой секундой проход становился всё уже.

— Бежим! — рявкнула я, бросаясь вперёд.

Но Лёша не побежал.

— Лёш?

Он стоял на месте, глядя на плиту. Потом посмотрел на меня. Потом снова на плиту.

— Я не пролезу, — сказал он спокойно. — Волком не пролезу. А трансформироваться не успею — слишком медленно.

— Тогда трансформируйся здесь!

— Не успею, говорю! — он рыкнул. — Плита рухнет, пока я буду меняться. А ты пролезешь. Ты мелкая.

— Я не мелкая! И я без тебя не пойду!

— Пойдёшь!

Он подтолкнул меня носом к лазу. Плита опускалась. До полного закрытия оставалось пара футов.

— Лёша, я серьёзно! — заорала я, упираясь. — Если ты сейчас не…

— Я СКАЗАЛ — БЕГОМ, ПАЛАДИН ХРЕНОВ!

Он рявкнул это так, что я подпрыгнула. А потом он прыгнул к плите и упёрся в неё спиной.

Камень заскрежетал. Огромный снежный волк, напрягая все мышцы, держал многотонную плиту на своём хребте. Жилы вздулись на его шее, лапы дрожали, но он стоял. Держал.

— Лезь! — прохрипел он.

Я смотрела на него — на его напряжённую спину, на трясущиеся лапы, на шерсть, вставшую дыбом от натуги. И понимала: если я сейчас не пролезу, он будет стоять так, пока не сломается. Пока плита не раздавит его. Потому что он — Лёша. Потому что он упрямый, тупой, верный идиот, который лучше сдохнет, чем подведёт меня.

Я полезла.

Лаз был узким — пришлось ползти на животе, обдирая локти и колени. Плита опускалась. Я слышала, как скрежещет камень, как хрипит Лёша, сдерживая невероятную тяжесть. Я ползла быстрее, чем когда-либо в жизни. И когда выбралась на ту сторону — живая, целая, хоть и исцарапанная — обернулась.

Плита почти закрылась. Лёша почти не было видно — только край белой шерсти и один жёлтый глаз, глядящий на меня из-под камня. Он больше не мог держать. Ещё секунда — и его раздавит.

Я не думала. Просто действовала.

Мой меч — тот самый, чужой, найденный у скелета — вошёл в щель между плитой и стеной. Я вбила его туда рукоятью вперёд, как распорку. Металл заскрежетал, застонал — но выдержал. Плита замерла, заклиненная клинком.

— ЛЁША! — заорала я. — МЕНЯЙСЯ! БЫСТРО!

Он понял. Начал трансформацию — кости захрустели, тело уменьшалось, белая шерсть втягивалась под кожу. Процесс, который обычно занимал минуту, сейчас занял секунд десять — он гнал его на пределе возможностей. И когда огромный волк превратился в человека — лохматого, с дикими глазами и рваной раной на плече, — он выпал из-под плиты на мою сторону.

Меч не выдержал. С хрустом переломился пополам, и каменная глыба рухнула, намертво запечатывая проход.

Мы лежали на песке, тяжело дыша. Лёша был в крови — рана на плече снова открылась, плюс добавились ссадины по всему телу. Я была не лучше: руки тряслись, в ушах звенело, во рту стоял привкус крови.

— Ты… — прохрипел Лёша, поворачивая голову ко мне, — …сломала мой меч.

— Это был МОЙ меч, — возразила я. — И он спас твою тупую шкуру.

— Я заметил. Спасибо.

— Пожалуйста.

Мы помолчали. Толпа на трибунах что-то орала — я не разбирала слов, но, кажется, они были довольны.

— Эй, — позвал Лёша.

— Чего?

— Никогда больше так не делай.

— Ты о чём?

— Не оставайся. Не жди меня. Если будет выбор — ты или я — выбирай себя. Поняла?

Я повернула голову и посмотрела на него. Лохматый, грязный, в крови, с этими дурацкими волчьими ушами, которые сейчас поникли, и жёлтыми глазами, в которых плескалась такая смесь чувств, что мне стало больно.

— Нет, — сказала я. — Не поняла. И не пойму никогда. Так что даже не проси.

Он хотел что-то возразить, но тут трубы взревели снова, объявляя конец второго этапа.

…

— Это против правил! — взвизгнул один из тёмных советников — тот самый, похожий на хорька. — Они помогали друг другу! Это индивидуальное испытание! Каждый должен проходить его сам!

— Где?! — Аланд вскочил с кресла, и его пушистая фигурка затряслась от праведного гнева. — Где в правилах написано, что нельзя нести напарника на спине?! Покажите мне этот пункт!

Советник замялся, листая свиток.

— Ну… там не сказано прямо, но подразумевается…

— Ничего не подразумевается! — отрезал Конунг. — В правилах сказано: «Участники должны преодолеть полосу препятствий». Они преодолели! То, что один из них сделал это на спине другого — это… это просто нестандартное тактическое решение!

— Нестандартное?! — взвился советник. — Они использовали друг друга как живой щит!

— А вы предлагали им идти по отдельности и умереть?! — Аланд топнул ножкой. — Я вам вот что скажу: эти двое показали больше мужества и смекалки, чем все остальные участники вместе взятые! И если Игры хотят быть «проверкой сильнейших» — так вот она, сила! В команде! В доверии! В…

— Конунг прав.

Голос был тихим. Но он заставил замолчать всех.

Носферату медленно поднял свиток с правилами, пробежал по нему взглядом. Его лицо было всё той же мраморной маской, но в багровых глазах что-то мерцало.

— Законы не нарушены, — произнёс он, и каждое слово падало как приговор. — Прямого запрета на помощь нет. Пункт о «недопустимости физического контакта между участниками» отсутствует. Пункт о «запрете использования напарника как средства передвижения» отсутствует. — Он поднял глаза на советника. — Ваше обвинение отклонено.

Советник открыл рот, закрыл, снова открыл — и сел на место, побагровев от злости. Другие тёмные зашептались, но спорить с Князем Тьмы никто не решился.

Аланд бросил на Носферату благодарный взгляд — быстрый, почти незаметный. И, клянусь Матерью Эйфией, ему показалось, что уголок губ вампира чуть дрогнул.

…

После беготни, драк и прыжков через пропасть нас загнали в круглый зал — тихий, полутёмный, с высоким сводчатым потолком, теряющимся в тенях. Посередине стояла статуя. Огромная каменная фигура с телом льва, крыльями орла и лицом… лицом, которое было одновременно прекрасным и пугающим. Глаза статуи горели — не как у ягуара, холодным изумрудным светом, а тёплым, золотистым, почти живым.

Нас, прошедших первые два этапа, осталось шестеро. Я, Лёша (уже в человеческой форме, с наспех перевязанным плечом), какой-то мрачный тип в тёмном плаще, эльфийский мечник с надменным лицом, дварф с секирой и ещё одна девушка — лучница, кажется. Все выглядели потрёпанными и злыми.

— Участники! — прогремел голос откуда-то сверху. — Третий этап — Загадка Сфинкса. Ответ нужно не произнести, а показать действием, используя предметы на пьедесталах. Время пошло.

И статуя заговорила. Её голос звучал прямо в голове — глубокий, многоголосый, как будто сотня шёпотов слилась в один.

— Я — то, что делает врага непобедимым, а союзника — бесполезным. Я убиваю быстрее меча и отравляю чище яда. Я рушу стены и гашу свет. Без меня нет войны, но со мной нет победы. Кто я?

Тишина. Все замерли, переваривая услышанное.

— Ярость! — вдруг выкрикнул мрачный тип и бросился к пьедесталу с оружием. Схватил меч, замахнулся на статую — и тут же был отброшен магическим разрядом. Его впечатало в стену, и он сполз на пол, оглушённый.

— Ненависть, — процедил эльф, но уже осторожнее. — Это ненависть.

Он подошёл к пьедесталу, взял оттуда какой-то символ — череп, кажется, — и поднял его над головой. Сфинкс даже не пошевелился. Эльфа отшвырнуло в сторону.

Дварф попытался разрубить статую секирой. Лучница попыталась выстрелить в неё. Обоих постигла та же участь. Остались только мы с Лёшей.

— Страх, — сказала я тихо.

— Что? — Лёша повернулся ко мне.

— Это страх. То, что делает врага непобедимым — потому что боишься его. Союзника бесполезным — потому что боишься довериться. Убивает быстрее меча — потому что страх парализует. Отравляет чище яда — потому что отравляет мысли. Рушит стены — потому что из-за страха мы разрушаем то, что строили. Гасит свет — потому что страх это тьма. Без него нет войны — потому что война рождается из страха. Но с ним нет победы — потому что победа требует смелости.

Лёша долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на статую.

— Ты уверена?

— Нет. Но это единственное, что имеет смысл.

Я подошла к пьедесталам. Там лежали разные предметы: оружие, символы стихий, какие-то свитки, чаши. Но я прошла мимо них. Туда, где в углу зала горела жаровня. Я взяла оттуда факел — простой, деревянный, с чадящим пламенем на конце.

Вернулась к статуе. Встала перед ней. Подняла факел над головой.

— Ты — Страх, — сказала я громко, глядя в золотые глаза Сфинкса. — И я тебя вижу. Но я тебя не приму. Ты часть меня. Часть каждого из нас. Но ты не управляешь мной. Я не буду тебя отрицать — это бессмысленно. Но я не буду тебе подчиняться. Я буду светить, даже когда страшно. Как этот факел. Свет не убивает тьму — он просто не даёт ей поглотить всё. Вот мой ответ.

И статуя… рассыпалась.

Просто взяла и осыпалась пылью, как будто её и не было. А за ней открылся проход — широкий, залитый солнечным светом. Сфинкс признал ответ.

— Мать моя… — прошептал Лёша за моей спиной. — Ты это сделала.

— Ага, — я опустила факел и улыбнулась. — Я иногда бываю умной. Редко, но метко.

…

Четвёртый этап был тем, о чём я буду рассказывать внукам. Если доживу до внуков. И если у меня вообще будут внуки. Что после сегодняшнего под вопросом.

На арену вывели дракона.

Он был не настоящий — магический конструкт, как объяснил голос комментатора. Но выглядел он настолько реально, что у меня челюсть отвисла. Огромный ящер с чешуёй из обсидиана, которая переливалась в свете факелов, как вороново крыло. Глаза горели алым. Из пасти вырывались струйки дыма. Крылья — кожаные, с рваными краями — были сложены на спине, но даже так он занимал пол-арены. А когда он зарычал — низко, утробно — у меня внутренности подпрыгнули к горлу.

— ЦЕЛЬ ЭТАПА — СНЯТЬ С ШЕИ ДРАКОНА МАГИЧЕСКИЙ АМУЛЕТ! — проревел комментатор. — УПРАВЛЯЮТ КОНСТРУКТОМ МАГИ-КУКЛОВОДЫ С ПЛАТФОРМЫ! ДРАКОН ОПАСЕН, НО НЕ БЕССМЕРТЕН! НАЧАЛИ!

Нас было пятеро — я, Лёша, эльф, дварф и лучница. Мрачного типа унесли лекари, остальные выбыли. Мы стояли перед драконом и, наверное, выглядели как стадо овец перед голодным волком.

— Амулет на шее, — сказала я, прикидывая расстояние. — Высоко. Просто так не допрыгнуть.

— Можно попробовать забраться по хвосту, — предложил дварф, сжимая секиру.

— Можно попробовать выстрелить, — добавила лучница.

— Можно попробовать не сдохнуть, — мрачно резюмировал Лёша.

Дракон не стал ждать, пока мы закончим совещание. Он дыхнул огнём.

Пламя ударило в песок перед нами, и мы бросились врассыпную как тараканы. Жар был такой, что у меня волосы затрещали. Эльф попытался зайти с фланга — дракон смахнул его хвостом как муху. Дварф бросился в лобовую, размахивая секирой и что-то крича про «славу предков», — дракон прижал его лапой к земле. Лучница пускала стрелы одну за другой, но они отскакивали от обсидиановой чешуи как горох от стены.

— Это бесполезно! — крикнула я Лёше. — Он слишком большой! Нужно что-то другое!

— Что?!

— Я думаю!

— Думай быстрее!

А потом дракон схватил эльфа. Того самого — надменного, с лицом принца. Он попытался увернуться, но лапа прижала его к песку, и он закричал — высоко, пронзительно, как раненый зверь. Дракон наклонил голову, раззявил пасть — и в глубине его глотки заклубилось пламя. Он готовился к финальному удару.

Толпа ахнула. Я видела, как люди на трибунах вскакивают с мест, как кто-то кричит, как Аланд в своей ложе закрывает лицо лапками. И я подумала: «Нет. Больше никто не умрёт».

— ЛЁША! — рявкнула я. — ЩИТ!

Он понял без лишних слов. Прыгнул вперёд, врезался в бок дракона, оттолкнул эльфа из-под удара — и принял пламя на себя.

Я слышала его вой. И этот звук я не забуду никогда. Пламя охватило его плечо, бок, хвост — белая шерсть вспыхнула, почернела, обуглилась. Но он стоял. Закрывая собой эльфа. Рыча от боли, но стоял.

А я… я использовала этот момент.

Пока дракон был занят Лёшей, я разбежалась и прыгнула — прямо на спину Лёше, как на трамплин. «ПРОСТИ, ЛЁХ!» — заорала я, отталкиваясь от его обожжённого плеча. И взлетела в воздух.

Мой меч — тот самый, чужой, переломанный пополам на прошлом этапе — остался где-то внизу. Но у меня были руки. И у меня была злость. Злость на эту тварь, на эти Игры, на всех, кто решил, что может смотреть, как мы умираем ради их развлечения.

Я вцепилась в обсидиановую чешую дракона и полезла вверх, как обезьяна.

Дракон почувствовал меня и начал вертеться, пытаясь сбросить. Но я держалась. Карабкалась выше, выше, к шее, туда, где пульсировал магический амулет — большой красный камень в золотой оправе, прикованный цепью к чешуе.

— Алиса! — крикнул Лёша снизу. — Амулет! Хватай его!

И тут я увидела то, чего не видели другие. Шея дракона. В том месте, где обсидиановая чешуя смыкалась с металлическими сочленениями, был зазор. Узкий, почти незаметный. Но достаточный, чтобы просунуть лезвие. Если бы у меня было лезвие.

Но у меня его не было. Зато у эльфа — был.

— МЕЧ! — заорала я ему, свешиваясь с драконьей шеи. — КИДАЙ СЮДА!

Эльф, всё ещё лежащий на песке и глядящий на меня снизу вверх с выражением священного ужаса, моргнул. Потом схватил свой меч — длинный, изящный, с серебряной рукоятью — и швырнул мне. Я поймала его за лезвие, порезала ладонь, но не обратила внимания.

И вонзила клинок в зазор между чешуёй и сочленением.

Дракон взревел — на этот раз не от злости, а от боли. Конструкт дёрнулся, магические жилы внутри него запульсировали ярче. Я надавила сильнее, проворачивая меч как рычаг. И что-то хрустнуло. Провода, шестерёнки, магические связки — я не знаю, что там было внутри. Но оно хрустнуло. И дракон начал заваливаться на бок.

— ЛЁША! — крикнула я, спрыгивая. — ЛАПУ!

Он прыгнул и вцепился зубами в заднюю лапу дракона, удерживая его, не давая развернуться. Дракон дёргался, пытался дыхнуть огнём, но я уже оседлала его шею, как заправский мясник, и наносила удар за ударом в одно и то же место. Меч эльфа гнулся, но не ломался.

А потом я перерубила последний кабель.

Дракон замер. Его глаза погасли. Огромное тело рухнуло на песок, подняв тучу пыли. Я сидела на его шее, тяжело дыша, с чужим мечом в одной руке и обрывком провода в другой. И, чтобы быть уверенной до конца, всадила клинок в основание черепа. Просто для верности.

Тишина. А потом — шквал. Трибуны взорвались криком. Люди орали, топали ногами, кидали в воздух шапки и шарфы. Я сползла с драконьей туши и упала на песок рядом с Лёшей, который тяжело дышал, зализывая ожоги.

Эльф подошёл к нам. Его красивое лицо было бледным, а руки тряслись. Он посмотрел на меня, на Лёшу, потом на дракона.

— Вы… — начал он, и голос сорвался. — Вы спасли меня.

— Ага, — буркнула я. — Сочтёмся. Меч верни.

Он отдал мне свой меч, не сказав ни слова. Просто вложил рукоять в мою порезанную ладонь и отошёл.

— Амулет, — прошептал Лёша. — Ты забыла про амулет.

Я посмотрела на шею дракона. Амулета там не было. Слетел во время схватки, наверное. Или я перерубила цепь, когда кромсала сочленения. В любом случае — мы не выполнили формальную цель этапа. Мы просто убили дракона. Что, по идее, должно было считаться провалом.

Но комментатор вдруг заорал:

— ПОБЕДИТЕЛИ ЧЕТВЁРТОГО ЭТАПА — АЛИСА ФОН ДРАКОНХЕЙМ И АЛЕКСИЙ ЛУНШТЕЙН! ВПЕРВЫЕ В ИСТОРИИ ИГР УЧАСТНИКИ НЕ СНЯЛИ АМУЛЕТ, А УНИЧТОЖИЛИ САМОГО ДРАКОНА! ЭТО… ЭТО БЕСПРЕЦЕДЕНТНО!

Толпа взвыла. Я уронила голову на песок и рассмеялась. Смех был истерический, нервный, но это был смех.

— Мы убили дракона, Лёш, — сказала я. — Мы, мать твою, убили дракона.

— Я заметил, — прохрипел он. — У меня бок горит.

— Заживёт.

— А у тебя рука порезана.

— Тоже заживёт.

Он повернул ко мне голову. Его жёлтые глаза смотрели на меня — усталые, но довольные.

— Ты сумасшедшая.

— Знаю.

— И я тебя ненавижу.

— Знаю.

— И я… — он осёкся. Отвёл взгляд. — Ладно, проехали.

Я хотела спросить, что он хотел сказать, но тут трубы взревели снова, и голос комментатора прогремел на всю арену:

— ПО РЕЗУЛЬТАТАМ ЧЕТЫРЁХ ЭТАПОВ В ФИНАЛ ПРОХОДЯТ ДВОЕ! АЛИСА ФОН ДРАКОНХЕЙМ! АЛЕКСИЙ ЛУНШТЕЙН!

Мы замерли. Переглянулись.

— Финал? — прошептала я. — Мы оба в финале?

— Ага, — Лёша медленно сел, морщась от боли. — И что теперь?

Я вспомнила слова Белнара. Вспомнила, что рассказывал он про Игры тридцатилетней давности. Про Торбьёрна, который сдался — и был добит. Про Тёмных, которые не признают сдачи. Про бой до конца.

— Теперь, — сказала я, и голос мой был глухим, — нас будут стравливать.

…

— Ну, теперь-то они точно не отвертятся, — пробормотал один из тёмных советников, потирая руки. — Двое в финале. Бой насмерть.

Аланд смотрел на экран. Его пушистое лицо осунулось, уши поникли, а в больших медовых глазах стояли слёзы.

— Это конец, — прошептал он. — Они же… они же не смогут. Они не будут драться друг против друга. А если не будут — их дисквалифицируют. Или… или заставят.

На лице Носферату появилась лёгкая, едва заметная ухмылка. Он наконец-то сел прямо, подавшись вперёд, и его багровые глаза впились в экран с таким выражением, какого Аланд у него ещё не видел. Охотничий азарт. Предвкушение. Тысячелетний опыт наблюдения за смертными говорил ему одно: когда в живых остаются двое, инстинкт самосохранения всегда берёт верх.

— Вот оно, — произнёс Князь Тьмы, и его голос был похож на шёпот змеи. — Сейчас мы увидим, чего стоит твоя хвалёная дружба перед инстинктом выживания.

— Они не будут драться! — выкрикнул Аланд, и его голос сорвался. — Я знаю их! Они скорее умрут, чем…

— Посмотрим, — оборвал его Носферату.

И в его глазах, там, где тысячелетиями не было ничего, кроме скуки и безраздельной власти, снова шевельнулось что-то. То же самое, что и утром, когда Алиса появилась на арене. Любопытство. Интерес. И — хотя он никогда не признал бы этого вслух — крошечная искра надежды. Надежды на то, что эти двое идиотов снова его удивят.

…

Финальная труба взревела.

Мы с Лёшей стояли в центре Арены. Толпа ревела так, что я не слышала собственных мыслей. Тысячи глаз смотрели на нас. Тысячи глоток орали, требуя крови. Светлые, Тёмные — теперь они были едины в одном: они хотели зрелища.

Лёша стоял напротив меня. Снова в волчьей форме — огромный снежный зверь с обожжённым боком, рваной раной на плече и усталыми, но горящими глазами. Его шерсть была в крови и саже, дыхание — тяжёлое, хриплое. Он едва держался на ногах. Но стоял.

А я… я сжимала в руке меч. Тот самый, эльфийский, с серебряной рукоятью. Рука болела от пореза, рёбра ныли, перед глазами плыло от усталости и недосыпа. Но я тоже стояла.

— ФИНАЛЬНЫЙ БОЙ! — прогремел комментатор. — ПРАВИЛА ПРОСТЫ! БОЙ ДО СДАЧИ! НО ПО ТРАДИЦИИ… — он сделал паузу, нагнетая напряжение, — …СДАЧА НЕ ПРИЗНАЁТСЯ!

Толпа взвыла. Я стиснула зубы. Значит, так. Бой насмерть. Или мы убьём друг друга, или нас убьют за отказ.

— Слышал? — спросила я, не глядя на Лёшу.

— Слышал, — прорычал он.

— И что будем делать?

— Не знаю. А ты?

Я посмотрела на него. На его обожжённый бок, на рваную рану, из которой всё ещё сочилась кровь. На его жёлтые глаза — усталые, но преданные. Преданные до самого конца. И я поняла, что не могу. Просто не могу.

— Я тоже не знаю, — сказала я.

Труба взревела. Бой начался.

Секунда. Две. Три. Мы не двигались. Толпа начала роптать — сначала тихо, потом громче, потом разъярённо.

— ДЕРИТЕСЬ! — орали с трибун. — УБЕЙ ЕГО! УБЕЙ ЕЁ! ЧЕГО ВЫ ЖДЁТЕ?!

А мы просто смотрели друг на друга. Я видела его — настоящего. Не вождя, не оборотня, не зверя. Моего Лёшу, который прошёл со мной через огонь и тьму, который тащил меня на себе, который держал каменную плиту, пока я пролезала, который был готов умереть за меня — и уже умирал, раз за разом, на каждом этапе этих проклятых Игр.

И вдруг мы сорвались с места одновременно. Побежали друг на друга. Я подняла меч. Лёша прыгнул, раскрыв пасть.

Толпа взревела. Все подались вперёд, предвкушая кровавую развязку. Аланд в ложе зажмурился. Носферату хищно улыбнулся, подавшись вперёд.

И в сантиметре от моего горла волк замер.

Его клыки — огромные, острые — были у самой моей кожи. Я чувствовала его горячее дыхание, видела биение жилки на его шее. Но он не сомкнул челюсти. Замер как вкопанный.

А мой меч… мой меч описал дугу и лёг плашмя на его холку. Лезвием от себя. Я не ударила. Я обняла его клинком.

Мёртвая, звенящая тишина. Толпа не понимала. Они ждали крови. А мы стояли в странном, нелепом объятии — девка с мечом и огромный волк с клыками у её горла — и не убивали друг друга.

Лёша медленно, очень медленно склонил голову к земле. Прижал уши. Подставил шею. Жест абсолютного доверия и смирения. Я опустила меч и положила вторую руку ему на морду — туда, где белая шерсть была обожжена и в крови.

Я не убила его. Я приняла его.

И в этот момент что-то изменилось. Что-то в самом воздухе, в самой ткани этих Игр. Мы переписали правила. Мы сказали «нет» жестокости. И тишина, висевшая над ареной, была громче любого крика.

А потом раздался одинокий хлопок.

— ДА! — заорала Лиза с трибун, срывая голос. — ДА, МОИ РОДНЫЕ! ДА!

Её поддержала Агерона — визжа как чайка, размахивая крыльями, разбрызгивая слёзы и какую-то цветочную пыльцу. Потом взревел Белнар — его бас прокатился над ареной как гром. А потом взорвалась вся Арена. Овация. Шквал. Люди орали, топали, свистели, плакали. Они пришли за кровью — но получили нечто большее. Нечто, чего не видели никогда.

…

В Королевской ложе Аланд рыдал в три ручья.

— Они… они не стали! — всхлипывал он, размазывая слёзы по пушистым щекам. — Они лучше! Они ЛУЧШЕ! Лучше всех! Они отказались! Они…

Носферату не двигался. Ухмылка сползла с его лица. Он просто смотрел на экран — на этих двоих на песке, которые посмели переписать правила игры. И его лицо… оно не было злым. Оно было сбитым с толку. Растерянным. Как будто он увидел то, чего не мог объяснить.

— Verflucht… — прошептал он едва слышно. Проклятие.

Аланд не расслышал — да и не понял бы вампирского. Но заметил, что пальцы Князя Тьмы, лежавшие на подлокотнике, дрогнули. Совсем чуть-чуть. Как будто он хотел… зааплодировать? Но удержался.

…

Нас объявили победителями. Обоих. Беспрецедентный случай — двое финалистов, отказавшихся драться. Такого в истории Игр не было никогда.

Аланд спустился на арену — семенил, спотыкаясь о песок, но сиял как начищенный золотой. Он надел нам на шеи лавровые венки Света — пахнущие летом и мёдом. Потом, скрипя зубами, подошли тёмные советники — и вручили такие же венки из чёрного плюща, холодные и немного колючие. Свет и Тьма. Равновесие.

И тогда я подняла меч к небу.

Толпа затихла. Тысячи лиц повернулись ко мне. Я видела Лизу — она стояла, вцепившись в перила, и её жёлтые глаза сияли. Видела Агерону, порхающую над трибунами. Видела Белнара, который поднял кулак в приветствии. Видела Аланда, который смотрел на меня с такой гордостью, будто я была его собственной дочерью. И на самом верху, в Королевской ложе, я видела его. Носферату. Чёрный силуэт на фоне закатного неба. Он смотрел на меня — и я смотрела на него. И впервые не отвела взгляд.

— Сегодня, — начала я, и мой голос разнёсся над Ареной, — мы отказались драться друг против друга. Не потому что слабы. А потому что знаем: настоящая сила не в том, чтобы убить врага. А в том, чтобы отказаться его видеть.

Тишина. Я перевела дыхание.

— Этот волк спас мне жизнь. Не раз. Он тащил меня на спине, он держал каменную плиту, он закрыл меня от драконьего пламени. Я спасу ему жизнь. Потому что мы — не враги. Мы — команда. И если это кого-то бесит — мне плевать.

По толпе пробежал ропот. Смешки, одобрительные возгласы, редкие выкрики недовольных. Я продолжала:

— Мы ПОБЕДИЛИ Тьму, которая сидела внутри каждого из нас. Тьму, которая шепчет: «Убей, предай, спасай себя». Мы не послушали. Мы выбрали другое. И именно так я собираюсь сражаться дальше. Запомните этот день! Запомните, что можно иначе! Что можно стоять на арене и не убивать! Что можно быть сильным — и оставаться человеком!

Я опустила меч. Тишина. А потом — шквал. Овация. Крики. Люди скандировали наши имена — «А-ЛИ-СА! ЛЁ-ША! А-ЛИ-СА! ЛЁ-ША!». Это было громко, очень громко. У меня зазвенело в ушах. Но я улыбалась.

Потом началось столпотворение. Лиза, Агерона и Белнар прорвались сквозь толпу. Лиза молча обняла Лёшу — сильно, до хруста, уткнувшись лицом в его обожжённое плечо. А потом отвесила ему подзатыльник — звонкий, от души.

— Придурок, — сказала она, и голос её дрожал. — Вы оба придурки. Но красиво, сволочи. Красиво.

— Я думала, моё сердце остановится! — причитала Агерона, порхая вокруг и размазывая слёзы по щекам. — Дракон! Вы дрались с драконом! И этот ягуар! И эта плита! Я чуть не умерла! Пять раз! За один день!

— Шесть, — поправил Белнар, хлопая Лёшу по спине так, что тот пошатнулся. — Я считал. Вот теперь ты мужик, парень.

А я стояла чуть в стороне и смотрела на всё это. На Лизу, которая ругала Лёшу, одновременно зализывая ему раны. На Агерону, которая пыталась обнять всех сразу. На Белнара, который уже начал спорить с каким-то тёмным зрителем, что «это было честно, ты сам попробуй с драконом подерись».

Лёша подошёл ко мне. Всё ещё волк — не было сил трансформироваться обратно. Он ткнулся носом мне в плечо и замер. Я обняла его за шею, зарылась лицом в грязную, обожжённую шерсть и вдохнула запах дыма, пота и крови. Странно, но это был самый родной запах на свете.

— Мы сделали это, — прошептала я.

Он не ответил. Просто прижался сильнее.

…

Арена пустела. Трибуны расходились, зрители возвращались к своим обычным жизням — к тавернам, к рынкам, к домам. Солнце клонилось к закату, и небо над Арконой окрасилось в оранжевый и пурпурный — цвета Света и Тьмы, смешанные в идеальной гармонии.

В Королевской ложе всё ещё горели факелы. Советники разошлись, слуги убирали пустые кубки и свитки. И только одна фигура оставалась неподвижной — тёмный силуэт в кресле из чёрного обсидиана.

Носферату смотрел в пустоту. Туда, где только что стояла она — эта рыжая, крикливая, невыносимая девчонка. Она подняла меч к небу и сказала то, чего он не слышал за всю свою долгую, бесконечно долгую жизнь. Она сказала, что можно иначе.

Он повторил эти слова про себя. Они были горькими и одновременно — странно сладкими. Они были неправильными. Они противоречили всему, что он знал о мире, о людях, о Тьме и Свете. Но она доказала их правоту — не словами, а действием. Она и этот волк. Эти двое идиотов, которые отказались убивать друг друга.

— Интересно… — прошептал он в пустоту. И в этом слове было больше эмоций, чем во всём, что он говорил за последнюю тысячу лет.

Стемнело. Арена опустела окончательно. А Князь Тьмы всё сидел в своём кресле и думал.

Алиса Фон Драконхейм, сама того не зная, только что сделала то, чего не удавалось никому за всю историю Эйфии.

Она заставила Князя Тьмы задуматься.

Тяжелая поступь Света

Мухи, обнаглевшие от безнаказанности, дохли прямо в воздухе, не долетая до навозных куч. Булыжники мостовой дышали жаром, как печные кирпичи. Лето в этом году удалось — не то слово. Ударило, скорее. Как кузнечный молот по голой заднице.

Дом Лунштейнов встретил нас запахом чего-то жареного. Марина хлопотала у печи, и её волчий хвост мел пол с таким усердием, что щепки летели.

— Ну, явились, герои, — сказала она, не оборачиваясь, но по голосу было слышно — улыбается. — Думала, вас там на Арене на куски порвут, а вы, гляди-ка, целые. Только шерсть попортили малость.

Лёша, в волчьей форме, боком протиснулся в дверь и тут же рухнул на пол, вытянув лапы. Обожжённый бок его покрылся розовой молодой кожей — оборотничья регенерация творила чудеса, — но вид он имел всё ещё потрёпанный. Я плюхнулась на лавку, скинула пропотевший плащ прямо на пол и стащила сапоги. Ноги гудели так, будто я не на Арене дралась, а пешком от самого Фростволла шлёпала.

— Мам, ты б видела, — заговорил Лёша, трансформируясь на ходу. Кости захрустели, шерсть втянулась под кожу, и через минуту на полу уже сидел лохматый парень в рваной рубахе. — Мы дракона убили. Я ему в пасть запрыгнул, а Алиса ему башку отрубила. Почти. Ну, то есть, проводку там какую-то перебила, но это было эпично!

— Я слышала, — Марина поставила на стол горшок с тушёной бараниной, и мой желудок взвыл. — Про то, как вы отказались друг друга убивать, даже балладу сложили. Правда, в ней рифма «дракон — балахон», но барды у нас всегда были бестолковые.

— «Балахон»? — я аж поперхнулась элем, который Марина предусмотрительно налила мне в кружку. — Какой, к лешему, балахон?! Я ж без плаща была!

— Бардам виднее, — пожала плечами Марина, присаживаясь напротив. Глаза у неё были жёлтые, как у всех Лунштейнов, но в них светилось что-то материнское, тёплое. Она долго смотрела на нас — на меня, чумазую, в грязном платье с чужого плеча, с синяками на пол-лица; на Лёшу, который с аппетитом вгрызался в баранью ногу, даже не удосужившись взять нож.

— Я горжусь вами, — сказала она наконец, и голос её дрогнул. — Вы не просто выжили. Вы показали этим... этим Тёмным, что Свет не купить и не запугать. Что мы, Светлые, держимся друг за друга. Что наша сила — в верности.

— Именно! — я хлопнула ладонью по столу так, что кружки подпрыгнули. — Так им, Тёмным! Мы им показали, где раки зимуют! Думали, мы будем друг друга резать на потеху публике, а мы — хрен им!

Марина улыбнулась, и в этой улыбке мелькнуло удовлетворение. Лёгкий привкус превосходства. Наша победа — пусть и моральная — была для неё чем-то вроде отмщения.

— Так им, — повторила она. — Пусть знают, что Свет не сломить.

Я подняла кружку.

— За Свет!

— За Свет! — рявкнул Лёша с набитым ртом, и баранина полетела во все стороны.

Мы выпили. Эль был холодный, терпкий, с привкусом мёда и летних трав. Он провалился в желудок и растёкся там теплом. В тот момент всё казалось простым и ясным. Мы — Свет. Они — Тьма. Мы победили, потому что мы хорошие, а они плохие. Как в детских сказках, что рассказывала Марина костра. И ни одной мысли о том, что сказки врут, у меня тогда не возникло.

…

На улицы Арконы мы вышли уже под вечер, когда жара чуть спала и город начал оживать. Солнце висело над крышами, раскрашивая белокаменные стены в оранжевый, и длинные тени ползли по мостовым, как ленивые змеи.

Я хотела просто дойти до таверны «Три сундука». Выпить. Пожрать. Может, подраться с кем, если повезёт. Но до таверны мы не дошли.

— ЭТО ОНА! — заорал какой-то мальчишка, тыча в меня пальцем. — КРАСНЫЙ ПАЛАДИН!

И началось.

Толпа набежала, как волна на берег. Откуда они только взялись? Минуту назад улица была полупустой — только торговец рыбой да старуха с корзиной белья. А тут вдруг — орда. Дети, женщины, мужики в фартуках, какие-то подмастерья с перемазанными сажей лицами. Все орали, тянули руки, пытались прикоснуться.

— Госпожа Алиса! Пожалуйста, благословите мой хлеб! Он лучше пропечётся!

— Господин Лунштейн! Вот моя дочь! Она незамужняя! Очень здоровая! Плодовитая!

— Герои! Герои Арконы!

Какой-то торговец пряностями сунул мне в руки корзинку с шафраном и кардамоном, приговаривая: «Бесплатно! Для вас — бесплатно! Только скажите, что были в моей лавке!». Другой, толстый мужик с лотком кожаных изделий, нахлобучил на Лёшу новые сапоги, даже не спросив размера. Дети кидались под ноги цветами — ромашками, васильками, какой-то полевой дрянью, которую они, видимо, надрали на ближайшем пустыре. Одна девочка лет семи вцепилась в мой плащ и заявила, что теперь она станет паладином, как я, и будет бить Тёмных.

— Молодец, — сказала я, потрепав её по голове. — Бей. Сильно. И не раздумывай.

Девочка просияла и убежала, размахивая палкой как мечом.

Лёша тем временем страдал. Две девицы повисли на нём с двух сторон и щебетали про «настоящего мужчину» и «какая у вас чудесная шерсть». Одна из них попыталась погладить его хвост, и Лёха, бедный, подпрыгнул на месте как ужаленный. Хвост он спрятал между ног и теперь шарахался от каждой юбки, как от чумной.

— Алиса, — прошипел он, пробиваясь ко мне через толпу, — сделай что-нибудь! Они меня щупают!

— Терпи, — хмыкнула я. — Ты теперь герой. Героев всегда щупают.

— Я не хочу, чтобы меня щупали! Я хочу в таверну!

С горем пополам мы пробились к «Трём сундукам». Вывеска скрипела на ветру, который, зараза, только тут и дул. У входа уже стояли Белнар с Агероной — дварф что-то ворчал, фея порхала вокруг и трещала без умолку.

— Явились! — завопила Агерона, бросаясь к нам. Её радужные крылья трепетали так, что с них сыпалась пыльца. — Я уже думала, вас там разорвали на сувениры! В городе такое творится — торговцы продают «подлинные клочки плаща Алисы» по три серебра за штуку! Я купила один, но он оказался из мешковины! Представляете?! Мешковина! За три серебра!

— Ты купила клочок моего плаща? — удивилась я.

— Ну да! На удачу! А он фальшивый! Я этого торгаша найду и крылья ему пообрываю!

Белнар хмыкнул в бороду.

— Дурная ты, мушка, — сказал он. — У Алисы и плаща-то целого нет, одни лохмотья. Где б он набрал столько тряпок, чтобы всем продавать?

— Я не дурная! Я доверчивая!

Они заспорили, и спор этот, судя по всему, грозил затянуться до утра. Мы с Лёшей, не дожидаясь окончания, нырнули в таверну.

Внутри было шумно, дымно и жарко, как в кузне. В углу наяривал бард — тот самый, что сочинил балладу про «балахон», — и его голос, пьяный и фальшивый, перекрывал гомон толпы. Завсегдатаи, заметив нас, грохнули кружками по столам. Кто-то заорал: «Героям — лучшее пиво за счёт заведения!». Трактирщик, толстый мужик с красным носом и засаленным фартуком, только вздохнул и полез в погреб за бочонком.

Лиза уже сидела за нашим столом. Перед ней стояла кружка с чем-то тёмным, и лицо у неё было такое, будто она только что съела лимон целиком.

— Ну, — сказала она вместо приветствия, — нагулялись?

— Нас любят! — я плюхнулась на лавку и залпом выпила полкружки эля, который трактирщик уже успел выставить на стол. — Весь город нас любит! Мы — герои!

— Ага, — Лиза скептически прищурилась. — Герои. Которые чуть не сдохли на Арене, потому что полезли в драку без оружия и плана.

— Но мы ж не сдохли! — возразил Лёша, присаживаясь рядом. — Мы победили! Мы показали этим Тёмным, что такое настоящая верность!

— Вы показали, — Лиза сделала глоток, поморщилась и отставила кружку, — что умеете импровизировать. И что вы оба — упрямые бараны, которые скорее умрут, чем поступят по-умному. Это не стратегия. Это удача. Вам просто повезло, что судьи не придрались к вашим фокусам.

— Никакая это не удача! — я хлопнула кружкой по столу. — Это был Свет! Свет, который сияет в нас и даёт силу! Мы потому и победили, что мы правы! Потому что Свет всегда побеждает Тьму!

— Вот именно! — поддакнул Лёша. — Что непонятного?

Лиза закатила глаза так выразительно, что, казалось, зрачки ушли куда-то под веки и там застряли.

— Вы хоть понимаете, ЧТО вы сделали на Арене? — спросила она тихо, подаваясь вперёд. — Вы не победили Тьму. Вы победили систему. Вы отказались играть по их правилам. Это была победа хитрости, смекалки... ну, и немножко наглости. Но не святости. Не потому, что вы Светлые, а они Тёмные. А потому, что вы поступили неожиданно. Вы сломали им игру. Но из этого не следует, что Свет всегда прав.

— Слушай, Лиз, — я отмахнулась от неё, как от назойливой мухи, — ты вечно всё усложняешь. Всё просто: есть Свет, есть Тьма. Мы — Свет. Мы победили. Значит, Свет сильнее. Чего тут думать-то?

— Думать всегда надо! — начала Лиза, но в этот момент к нашему столу подошёл молоденький стражник — совсем ещё мальчишка, лет семнадцати, с новеньким мечом на поясе. Меч был явно из казённых, даже не заточенный толком.

— Г-госпожа Алиса, — заикаясь, проговорил он, — можно вас на минуточку?

— Валяй, — разрешила я.

— Я... я заступаю на патруль через час. Первый раз. Очень волнуюсь. Можно... — он сглотнул и выпалил: — Можно вы благословите мой меч? Чтобы он бил без промаха? Как ваш!

В таверне стало тихо. Даже бард заткнулся. Все смотрели на меня — кто с уважением, кто с любопытством. Но большинство — с ожиданием. С тем самым ожиданием, от которого у нормального человека коленки дрожат.

Но я была не нормальный человек. Я была пьяная. И знаменитая. И очень-очень глупая.

Я поднялась. Плащ эффектно взметнулся за спиной. Рука легла на рукоять меча — того самого, эльфийского, с серебряной гравировкой, который я стащила у того парня на Арене. Взгляд мой, хмельной и горящий, обвёл притихшую таверну.

— Братья и сёстры! — начала я, и голос мой, усиленный элем и собственной дурью, разнёсся под закопчёнными балками. — Светлые воины Арконы! Вы спрашиваете меня — в чём наша сила?

Я выдернула меч из ножен и подняла его над головой. Клинок блеснул в свете масляных ламп, и по таверне пронёсся восхищённый вздох.

— Наша сила — в правоте! — рявкнула я. — В том, что мы СВЕТ, а они — ТЬМА! И Свет всегда разгоняет Тьму! Всегда! Если бить сильно! Если не раздумывать! Если верить! Наша победа на Играх доказала это! Мы не стали убивать друг друга, потому что мы — СВЕТЛЫЕ! А они, Тёмные, — они убивают! Они предают! Им нельзя верить, их нельзя жалеть! Их можно только БИТЬ! До конца! Без пощады!

Таверна взорвалась криками. Светлые повскакивали с мест, размахивая кружками. Кто-то заорал: «СМЕРТЬ ТЬМЕ!». Кто-то запел гимн Арконы — фальшиво, но громко. Тот самый мальчишка-стражник смотрел на меня глазами, полными слёз, и прижимал меч к груди, как святыню.

Я положила ладонь на его клинок и произнесла:

— Благословляю этот меч на битву с Тьмой. Пусть разит без промаха. Пусть не знает жалости. Свет с тобой, парень.

— С-С-СВЕТ СО МНОЙ! — выкрикнул он, и его голос сорвался в петушиный крик. Но никто не засмеялся. Все были слишком пьяны пафосом.

Агерона вспорхнула к потолку и зааплодировала крыльями, осыпая всех цветочной пыльцой. Белнар одобрительно крякнул и поднял кружку. Лёша смотрел на меня с таким обожанием, что мне стало почти неловко.

И только Лиза сидела на своём месте, скрестив руки на груди, и молча качала головой. Глаза у неё были жёлтые, холодные и очень-очень трезвые.

— Вы идиоты, — сказала она, когда шум немного улёгся и все вернулись к выпивке. — Вы оба — конченые идиоты. Вы хоть понимаете, что вы сейчас несёте? «Свет всегда прав»? «Бей без раздумий»? Вы что, хотите стать такими же фанатиками, как те, с кем мы воюем?

— Лиз, — я отмахнулась, осушая очередную кружку, — ты просто завидуешь. Потому что мы герои, а ты — нет. Шучу, шучу! Не кидайся кружкой! Но серьёзно — что плохого в том, что люди хотят верить? Что плохого в том, что они видят во мне пример? Я — Красный Паладин. Я для этого рождена.

— Ты рождена, чтобы баланс восстанавливать, дура рыжая, — прошипела Лиза, — а не чтобы тут речи толкать про «убей всех Тёмных». Мать Эйфия... да вы хоть слышите себя?

Мы не слышали. Мы пили, смеялись и принимали поздравления. И где-то глубоко внутри, под слоем эля и гордости, я чувствовала — что-то не так. Маленький, тоненький голосок, похожий на комариный писк, пытался докричаться до меня. Но я его заткнула. Очередной кружкой эля. Очередной порцией славы.

…

Утро следующего дня встретило нас головной болью, сушняком во рту и приглашением во дворец. Аланд, Конунг Света, желал видеть «Героев Арконы» для торжественного награждения и вручения первого задания.

— Ненавижу официальные церемонии, — простонал Лёша, пытаясь пригладить свои волосы, которые торчали во все стороны, как у взбесившегося ежа. — Там надо стоять смирно, кланяться и говорить «благодарю, Ваше Сиятельство». Я на Арене столько не потел, сколько на этих приёмах.

— Привыкай, — буркнула Лиза, натягивая парадную форму Стражи. — Ты теперь публичная фигура. Будешь стоять смирно, кланяться и улыбаться. И попробуй только ляпнуть что-нибудь про «дракон — балахон».

— Я вообще не понимаю, откуда взялся этот балахон...

Тронный зал был полон придворных. Светлые лорды в белых мантиях, рыцари в сияющих доспехах, советники с постными лицами. И Аланд — маленький, пушистый, сияющий, как начищенный медяк. Он восседал на троне, который был ему велик раза в три, и его ножки, не достающие до пола, смешно болтались в воздухе.

— Алиса Фон Драконхейм! Алексий Лунштейн! — провозгласил он, и его голос, тёплый и обволакивающий, разнёсся под сводами зала. — Вы доказали, что Свет не сломить! Что истинная сила — не в оружии, а в сердце! За вашу доблесть, за вашу верность друг другу и идеалам Света — я произвожу вас в «Герои Арконы»!

Придворные захлопали. Лёша поклонился, я — тоже, но не так низко, как надо (спина болела после вчерашнего). Аланд вручил нам золотые значки с изображением солнца — маленькие, блестящие, совершенно бесполезные, но красивые.

— А теперь, — продолжил он, и его уши торжественно встали торчком, — ваше первое задание как Героев. Вы отправитесь на городской патруль. Будете защищать мирных жителей от тварей, что всё ещё проникают в наши земли. Будете символом Света на улицах Арконы!

Я нахмурилась. Патруль? Это... это всё? Мы Игры выиграли. А нас посылают ходить по улицам и гонять карманников?

— Но, Ваше Сиятельство, — начала я, — может, есть что-то более... героическое? Спасение заложников? Убийство некроманта?

Аланд улыбнулся своей тёплой, мягкой улыбкой.

— Героизм, дитя моё, он не только в битвах. Он — в каждом маленьком добром деле. В защите тех, кто слабее. В помощи тем, кто в ней нуждается. Патруль — это важнейшая служба. Вы увидите.

Я хотела возразить, но Лёша толкнул меня локтем, и я заткнулась. Нехотя, с ощущением, что нас, героев, используют как-то не по назначению.

…

Патруль начался в полдень. Жара к тому времени достигла апогея — булыжники мостовой, казалось, плавились под сапогами, и пыль, поднимаемая ветром, скрипела на зубах. Мы вышли втроём: я, Лёша и Лиза. Все в форме Стражи, все при оружии. Я — с эльфийским мечом. Лёша — с кастетом, который он недавно где-то раздобыл. Лиза — с коротким луком и колчаном стрел за спиной.

— Ну, — сказала я, оглядывая пустую улицу, — и где эти полчища врагов, от которых мы должны защищать мирных жителей?

— Разбежались, — хмыкнула Лиза. — Увидели тебя и сразу в штаны наложили. Ты ж у нас теперь «ходячий Свет» и «гроза Тьмы».

— Завидуешь.

— Ага, прямо сплю и вижу, как бы мне такую же славу заполучить. Чтобы меня на улицах узнавали и просили благословить котят.

— Котят? — оживился Лёша. — Кто-то просил благословить котят? Я тоже хочу благословлять котят!

— Тебя просили благословить девиц, — напомнила я. — Которые тебя щупали.

Лёша поёжился и инстинктивно прикрыл хвост рукой.

Первый час патруля был скучен до зубного скрежета. Мы обошли центральную площадь, прошлись по Рыночному кварталу (где торговцы снова попытались навязать нам бесплатные товары), заглянули в Кузнечный ряд и к Храму Матери Эйфии. Всё было тихо, мирно и до одури спокойно. Никаких Тёмных тварей. Никаких преступников. Даже карманников — и тех не видно. Видимо, попрятались, узнав, что я вышла на патруль.

— Скукота, — резюмировала я. — Мы Игры выиграли. Я думала, нас пошлют куда-нибудь... не знаю… В разведку! А мы — по улицам ходим, как цепные псы.

— Патруль — это важно, — наставительно сказала Лиза. — С порядка начинается порядок. Или как там у Аланда...

— Да плевать мне на Аланда! — я пнула камешек сильнее, и он врезался в стену. — Я — Красный Паладин! Я должна сражаться, а не нянькаться с пьяными дварфами!

— Кстати, о дварфах, — Лёша вдруг навострил уши и принюхался. — Там, за углом, кто-то орёт. И, кажется, это как раз пьяный дварф.

Мы свернули в переулок и действительно увидели дварфа. Он был здоровенный, в грязном кожаном фартуке поверх голого пуза. В одной руке он держал пустую бутылку из-под сивухи, в другой — здоровенный молот, явно украденный из чьей-то кузницы. Дварф стоял на перевёрнутой телеге и громогласно орал песню, содержание которой сводилось к тому, что «эльфы — уроды, а их бабы — страшные, как троллихи».

— Эй! — крикнула я, выходя вперёд. — Ты, бородатый! Слезай с телеги и иди проспись!

Дварф сфокусировал на мне мутный взгляд. Лицо расплылось в пьяной ухмылке.

— О! Глядите-ка! Сама Алиса Фон Драконхейм! — он попытался поклониться и чуть не свалился с телеги. — Героиня! Можно я тебя... ик... поцелую?

— Только попробуй, — ласково сказала я, кладя руку на меч.

Дварф расхохотался. Потом вдруг стал серьёзным, прищурился и помахал молотом:

— А знаешь что? Не буду я слезать! Вы там на Арене дракона победили, а тут я — свой, местный дракон! И кто меня победит, тому я... ик... тому я подчинюсь!

Лёша вздохнул.

— Я его утихомирю, — сказал он, разминая плечи. — Только ты, это... не смотри. Ну, когда я... перекидываться буду. Штаны трещат, стыдно.

— Твои штаны трещат каждый раз, когда ты на кухню за добавкой идёшь, — фыркнула Лиза. — Давай быстрее. И без членовредительства — он пьяный дурак, а не враг народа.

Лёша трансформировался на ходу и через несколько секунд на месте лохматого парня стоял снежный волк. Дварф, увидев такое, икнул и попятился, но было поздно. Лёша одним прыжком сбил его с телеги, прижал к земле лапой и грозно зарычал прямо в лицо. Молот отлетел в сторону, бутылка разбилась, и по переулку поплыл запах дешёвого пойла.

— Ладно-ладно! — завопил дварф, размазывая слёзы и сопли по бороде. — Сдаюсь! Только уберите эту зверюгу! Я хороший! Я больше не буду!

Лёша отошёл, виляя хвостом. Дварф поднялся на ноги, шатаясь, поклонился нам троим и побрёл куда-то в сторону казарм, бормоча под нос что-то про «оборзели совсем, уже и выпить нельзя».

— Герои, — прокомментировала Лиза, закатывая глаза. — Укротители пьяных дварфов. Слава Арконы.

Я ничего не ответила. Пнула очередной камешек. Он улетел в сточную канаву.

Патруль продолжался.

Следующие часы были такими же скучными. Мы разняли двух торговок, которые дрались из-за места на рынке. Помогли старухе донести корзину с яблоками. Сняли с дерева мальчишку, который полез за мячом и застрял. Лёша, конечно, опять перекинулся — на этот раз чтобы достать пацана с верхушки — и опять порвал штаны. Лиза ржала так, что у неё слёзы текли. Я же мрачнела с каждой минутой.

— Это не подвиги, — сказала я, когда мы присели передохнуть у фонтана. Солнце палило нещадно, и вода в фонтане была тёплой, как моча. — Это... бытовуха. Разве для этого я меч в руки брала? Разве для этого нас Марина растила? Чтобы мы кошек с деревьев снимали?

— И мальчишек, — добавил Лёша, пытаясь прикрыть дыру на штанах лопухом. — И вообще, Алис, ну а чего ты хотела? Война кончилась. Тёмные сидят в своей норе и носа не кажут. С кем нам воевать-то?

— Всегда есть с кем воевать! — я стукнула кулаком по каменному бортику фонтана. — Всегда есть твари, которые... которые... которые гадости делают!

— Гадости, — повторила Лиза, и в её голосе появилась та самая язвительность, которую я ненавидела. — Ты прямо как Аланд говоришь. Может, тебе в советники податься?

— Отвали, Лиз.

— Ты чего бесишься-то? Тебя признали героиней. Дали значок. Денег отвалили — кстати, сколько нам там положили? — пятьдесят золотых в год. Живи и радуйся. А ты ходишь, как будто у тебя шило в заднице.

— Потому что я хочу драться! — я вскочила на ноги. — Я хочу, чтобы моя сила приносила пользу! Чтобы я не просто ходила по улицам и разнимала пьяных идиотов, а... а...

— А побеждала Тёмных, — закончила Лиза. — Ты это хочешь сказать?

— Да! Именно! Потому что Тёмные — они зло! Они вырезали мой род! И они должны ответить за это!

— Какие Тёмные, Алис? — Лиза прищурилась. — Конкретно какие? Те, что в Цитадели сидят и не высовываются? Или те, что на Арене дрались по тем же правилам, что и мы? Или, может, те, что живут в Тёмной Арконе, работают, платят налоги и ходят в те же таверны?

— Да какая разница! Они — Тёмные! Они все одинаковые!

— Одинаковые, — Лиза покачала головой. — Ну-ну...

Я открыла рот, чтобы возразить, но в этот момент с Рыночной площади донёсся крик. Не пьяный, не торговый — настоящий, полный ужаса и боли. А за ним — злобный рык, от которого у меня волосы встали дыбом. Лёша мгновенно подобрался, уши его встали торчком, ноздри раздулись.

— Там! — он указал рукой в сторону узкого переулка, что вился между рыбными рядами и лавкой старьёвщика. — Там драка!

Я не раздумывала ни секунды. Меч вылетел из ножен с тихим шелестом стали. Солнце вспыхнуло на клинке, и я, не оглядываясь, бросилась вперёд.

— Алиса, стой! — крикнула Лиза за спиной. — Надо оценить обстановку! Мы не знаем, что там!

— Там Тёмные нападают на наших! — рявкнула я, перепрыгивая через опрокинутый лоток с рыбой. Рыбины, тухлые и скользкие, брызнули во все стороны, кто-то из торговцев заорал. — Я и так знаю всё, что нужно!

Лёша, конечно, побежал за мной. Этот дурак всегда бежал за мной. Лиза, ругаясь так, что у ближайших зевак уши вяли, замыкала.

Переулок был узким — старые дома нависали над ним, почти смыкаясь крышами где-то высоко над головой, и в этом полумраке, среди мусора и битых ящиков, кипела драка. Трое — нет, четверо — Тёмных существ окружили человеческого торговца. Точнее, то, что от него осталось. Он сидел на земле, прижимая к груди разбитый ящик, из которого сыпались какие-то коренья и склянки. Лицо его было разбито в кровь, рубаха порвана, а над ним нависали...

Я пригляделась. Низшие вампиры? Нет, не совсем. Помесь какая-то — шерсть клочьями, как у оборотней, но морды плоские, глаза красные, а из пастей торчат клыки, с которых капает вязкая слюна. Твари. Самые настоящие твари. Их было четверо, и они явно не ожидали, что кто-то влезет.

— СВЕТ ПОКАРАЕТ ВАС! — заорала я, врываясь в переулок, и мой голос отразился от стен, умножаясь, как будто целый хор паладинов нёсся в атаку.

Первого я снесла с ног просто инерцией — врезалась плечом, как учил Боргар, и он отлетел в стену, врезавшись башкой в кладку так, что кирпичная крошка посыпалась. Второй попытался увернуться, но я уже шла мечом — широкий рубящий удар, без всяких там финтов и выпадов. Клинок рассёк ему плечо, и тварь взвыла.

— Алиса, осторожно! — крикнул Лёша за спиной.

Третий прыгнул на меня сбоку — я даже не заметила его, увлёкшись первыми двумя. Но тут мимо моего уха пролетела здоровенная снежно-белая туша, и тварь оказалась прижата к земле огромной волчьей лапой. Лёша даже не стал кусать — просто навалился всем весом и держал, пока тварь хрипела и царапала когтями булыжники. Четвёртый попытался бежать, но Лиза уже стояла в конце переулка и смотрела на него с таким выражением, что бедняга затрясся и поднял руки.

— Стоять, — сказала она спокойно. — Или я тебе сейчас устрою личное знакомство с твоими кишками.

Тварь замерла. Я подошла к тому, что сидел, прижимая раненое плечо, и пнула его ногой в бок — сильно, от души, так что он перевернулся и заскулил. Пнула ещё раз, для верности.

— Алиса! — Лиза схватила меня за плечо, оттаскивая. — Хватит! Он уже вырубился! Ты его убьёшь так!

— И правильно! — рявкнула я, вырываясь. — Это Тёмные!

— Это пленные! — Лиза встряхнула меня за плечи. — Они уже не сопротивляются, дура ты рыжая!

Я посмотрела на тварь под ногами. Она действительно не двигалась — лежала, свернувшись в клубок, и скулила.

— Госпожа! — торговец, которого мы спасли, поднялся на ноги, шатаясь. — Госпожа Алиса! Спасибо вам! Они напали на меня, хотели ограбить! Убить хотели! Весь товар, все мои зелья, все коренья... а я человек маленький, я бы не отбился...

— Ничего, — я вытерла меч о штаны и сунула его в ножны. Руки дрожали от адреналина. — Теперь никто тебя не тронет. Мы здесь. Мы — Стража. Мы — Свет.

В конце переулка уже собиралась толпа. Зеваки глазели на избитых Тёмных, на меня с мечом, на Лёшу, который всё ещё был в волчьей форме и тяжело дышал, высунув язык. И вдруг кто-то захлопал. Сначала один, потом другой, потом ещё — и вот уже вся толпа рукоплескала, свистела, орала:

— Молодцы! Герои! Так их!

Я расправила плечи. На душе вдруг стало легко и тепло. Вот оно. Вот ради чего я родилась. Ради этого — ради защиты слабых, ради справедливости, ради того, чтобы люди знали: есть кому за них постоять.

— Алиса, — голос Лизы прозвучал тихо, почти шёпотом. Она стояла на коленях возле одного из поверженных Тёмных и перебирала его вещи. — Подойди сюда.

— Чего? — я обернулась. — Мы победили! Видела, как мы их?

— Подойди сюда, я сказала, — в голосе сестры появились стальные нотки. — И захвати свои глаза. Те, которыми ты смотришь, если они у тебя ещё работают.

Недовольно вздохнув, я подошла. Лиза держала в руках мешок — тот самый, что был у одного из Тёмных. Мешок был разорван во время драки, и из него высыпались... коренья. Какие-то травы. Маленькие пузырьки с зельями, аккуратно подписанные на торговом языке. И ни одного золотого. Ни одной монеты. Ни одной краденой вещи.

— Это их собственный товар, — сказала Лиза, поднимая на меня глаза. — Они не грабили торговца. Они сами торговали.

— Чего? — я моргнула. — Как это торговали? Они же Тёмные! Они же напали на человека!

— Или он напал на них, — Лиза выпрямилась и показала мне то, что нашла под плащом «жертвы». Нож. Не простой, а с гравировкой — сложный герб, который я где-то уже видела. Точно, видела в гильдейском списке. Гильдия Алхимиков и Зельеваров. А поверх герба — ещё один символ, помельче. Символ подпольной контрабанды запрещёнными тёмными артефактами.

— Это нож контрабандиста, — сказала Лиза, взвешивая его в руке. — Торговец — не жертва. Он — преступник. И, скорее всего, эти Тёмные пришли сюда не грабить его, а купить у него что-то или продать. В любом случае, то, что ты сейчас сделала — это не подвиг. Это нападение на гражданских.

Я замерла. В голове шумело. Толпа вокруг всё ещё орала, всё ещё славила нас, всё ещё требовала крови Тёмных. Но в ушах у меня звенело только одно — тихий, холодный голос Лизы: «Не подвиг».

— Что? — Лёша, уже в человеческой форме, приковылял к нам. Штаны его были окончательно разорваны, волосы дыбом, но в жёлтых глазах горело то же возбуждение, что и у меня. — Что ты там бормочешь, Лиз?

— Говорю, что вы, два придурка, только что избили четырёх торговцев, — Лиза бросила нож на землю. — И сорвали операцию по поимке настоящего преступника. Поздравляю, Герои. Свет вас побери.

— Торговцев? — Лёша почесал затылок. — Да ладно тебе. Они ж Тёмные. Напали на человека. Ты сама видела.

— Я видела контрабандиста с ножом и Тёмных с кореньями в мешках, — отчеканила Лиза. — Всё остальное — твои домыслы. И её, — она ткнула пальцем в меня. — Домыслы, основанные на том, что «все Тёмные — зло». Отличная логика для той, кто хочет восстановить Равновесие.

— Да брось, Лиз, — я отмахнулась от неё, как от назойливой мухи. — Какая разница, что у них в мешках? Они — Тёмные. Они — враги. Мы — Светлая стража. Наше дело — защищать людей. А расследовать, кто там что контрабандировал, пусть Совет разбирается. У них для этого целая куча дознавателей есть.

— Именно! — поддакнул Лёша. — Мы патрульные! Мы видим — Тёмный напал на Светлого. Мы вмешиваемся. Всё. Точка. А дальше — не наше дело.

Лиза долго смотрела на нас. Потом вздохнула, закрыла глаза и потёрла переносицу.

— Вы безнадёжны, — сказала она тихо. — Вы хоть понимаете, что вы сейчас сделали? Вы избили невинных. Они, может, и Тёмные, но они не нарушали закон. По крайней мере, до того, как вы на них напали.

— Невинных? — я усмехнулась. — Ты сама-то слышишь, что говоришь? Тёмные — и невинные? Это как? Это всё равно что сказать «честный вор» или «трезвый дварф». Не бывает такого!

— Бывает, — Лиза прищурилась. — И ты это знаешь. Просто не хочешь признавать. Потому что тогда придётся признать, что твоя красивая речь в таверне была полной чушью.

— Заткнись, Лиз, — сказала я холодно.

— Правда глаза колет?

Я развернулась и пошла прочь из переулка. Толпа расступалась передо мной, как вода перед носом корабля. Люди всё ещё хлопали, всё ещё кричали моё имя, всё ещё просили благословить их детей и их товар. И я улыбалась им — широко, открыто, героически. А внутри у меня что-то скреблось. Что-то маленькое и неприятное. Что-то похожее на правду.

Лёша потрусил за мной, что-то весело рассказывая про то, как он прижал того третьего. Лиза осталась в переулке — записывать показания, собирать улики, делать нашу проклятую работу. И когда я оглянулась — на секунду, всего на одну секунду — я увидела, как она качает головой, глядя мне вслед. И в её жёлтых глазах не было злости.

Было разочарование.

Моя Эйтерна

Солнце в Эйтерне всегда было другим. Не таким, как в Арконе — не ярким, режущим взгляд, а тёплым, медовым, ласковым. Оно заливало светом нашу маленькую деревушку, прятавшуюся в долине меж зелёных холмов, делая тени мягкими, а воздух — прозрачным и сладким от запаха спелых яблок и свежескошенной травы.

Я сидела на ступеньках своей избы — той самой, старой, скрипучей, которую мне выделил Аланд «за заслуги». Изба была так себе, но у неё было одно достоинство — крыльцо. Старое, деревянное, с резными перилами, которые кто-то вырезал ещё лет сто назад. И с этого крыльца открывался вид на всю деревенскую улицу.

Марта, соседка, гоняла кур. Куры разбегались во все стороны, кудахтали и хлопали крыльями, а Марта орала на них так, что, кажется, даже в столице было слышно. Чуть дальше мальчишки устроили показательный бой на самодельных мечах. Из кузницы доносился мерный перестук молота.

Обычный день. Мой день.

— Эй, Алисия!

По улице, размахивая потёртой кожаной сумкой, ко мне бежал почтальон Томас.

— Госпожа Алиса! Вам весточка! Из самой Арконы! От какого-то важного господина, смотрите-ка, печать!

Моё сердце ёкнуло от любопытства. Я подбежала к нему, выхватывая плотный конверт из хорошего пергамента. На нём и вправду была навощённая королевская печать.

— От кого бы это? — ухмыльнулся Томас, подмигивая. — Уж не жених ли объявился, а?

— Отстань, Томас. — отмахнулась я, сгорая от нетерпения. Я рванула печать и развернула лист.

«Дорогой Красный Паладин…»

С первых же строчек, выведенных удивительно живым, почти сияющим почерком, по которому будто рассыпаны солнечные зайчики, я поняла, от кого это письмо. Конечно, Аланд. Он умел светиться даже через пергамент.

«С превеликой радостью и душевным трепетом спешу уведомить тебя, что твоё присутствие, равно как и присутствие твоего многоуважаемого сателлита, требуется в моём замке сегодня ровно в три пополудни. Дело чрезвычайной важности и, смею заметить, приятственности! Пожалуйста, не опоздывать!

С любовью и светом,

Великий Конунг Света Аланд Серобея.»

Я хмыкнула. «Сателлит». Надо же, какое слово выкопал. Лёша, сателлит... Лёша, который вчера поспорил с Белнаром, что сможет выпить ведро эля и не описаться, и проспорил.

Хм... С чего это он ждёт нас в выходной день? Даже странно. Обычно в это время он либо разрешал споры где-нибудь на рыночной площади, либо уединялся в своих оранжереях с редкими сортами роз. Вызов в замок в такой час был неожиданностью.

Я взглянула на грубые солнечные часы, высеченные на стене кузницы. Время уже близилось к двум. Нужно выдвигаться. И сначала — за Лёшей.

Я сунула письмо за пазуху и потопала в Волчью Долину.

Дом Лунштейнов стоял на отшибе. Марина, мать Лёши и Лизы, держала хозяйство в ежовых рукавицах. Сейчас она, видимо, ушла по делам — во дворе было пусто, только куры копошились в пыли.

Я подошла к двери. Изнутри не доносилось ни звука. Я постучала.

— Лёш! — крикнула я, не решаясь войти без приглашения. — Вылезай!

Из-за двери донёсся приглушённый, недовольный рык, больше похожий на ворчание разбуженного медведя, чем на человеческий голос. Потом послышался шорох, скрип половиц и… громкий стук обо что-то тяжёлое.

— Чёрт! — прорычал уже вполне человеческий голос, и через мгновение в проёме появился Лёша.

Он был без рубахи, в простых рабочих штанах, которые держались на одной подтяжке — вторая болталась где-то у колена. Светлые волосы торчали во все стороны, словно он спал вниз головой, как летучая мышь.

— Алиса? Что случилось? Ты в порядке?

Увидев, что я цела и невредима, его напряжение немного спало, сменившись нахмуренным любопытством.

— В порядке, в порядке. —заверила я, суя ему в руки смятый листок пергамента. — От Аланда. Вызывает. В три часа. Сегодня. К себе в замок.

Он взял письмо, всё ещё хмурясь, и пробежал по нему глазами. Его брови поползли ещё выше.

— В выходной? — он перевёл на меня недоумённый взгляд. — И что ему надо?

— Откуда ж я знаю? Но он назвал тебя «многоуважаемым сателлитом».

Лёша моргнул. Мозги у него работали медленно.

— Это он меня так обозвал? «Сателлит»? Это что вообще такое? Если он меня оскорбил, я его...

— Это значит «спутник», балбес. Типа, соратник. На эльфийский манер.

— А-а-а, — Лёша почесал затылок. — Ну, тогда ладно. А чего сразу не сказать по-человечески?

Он скрылся в доме и через пару минут вышел уже одетый — в свою обычную рубаху и коричневые штаны.

— Ладно, — сказал он, застёгивая ремень. — Пошли, «Красный Паладин». Нельзя же заставлять Великого Конунга Света скучать в одиночестве.

...

Как оказалось, он не скучал. И тем более — не был в одиночестве.

Мы, всё ещё хохоча над какой-то глупой деревенской шуткой, распахнули массивные, резные двери его светлых покоев. Смех замер у нас на губах, словно его перерезали ножом.

В центре зала, за столом, уставленным фруктами и вином, сидел Аланд. Его добродушное лицо было непривычно серьёзным.

И рядом, в своей чёрной, поглощающей свет мантии, сидел он. Носферату.

Князь Тьмы.

Сердце у меня ёкнуло и провалилось куда-то в пятки. Я не видела его с тех самых Игр. С той минуты, когда он одним касанием пальца превратил мой меч в пепел. И сейчас, глядя на его неподвижную фигуру, я почувствовала, как внутри закипает знакомая смесь страха и ярости.

Аланд первым заметил нас и поднял взгляд. В его глазах читалось беспокойство и… что-то вроде извинения.

— Дети мои! Проходите, проходите! — засуетился он, вскакивая с кресла и едва не опрокинув вазу с виноградом.

Он метался по залу, как перепуганный кролик, и его уши подрагивали в такт каждому движению. Было видно — он страшно нервничает. Носферату не пошевелился. Казалось, он даже не дышит. Только багровые глаза медленно, очень медленно перевели взгляд с меня на Лёшу и обратно.

Мы сели. Я — на самый край кресла, готовая в любой момент вскочить. Лёша — рядом, напряжённый, как натянутая тетива. Его хвост начал постукивать по ножке стула. Я знала этот стук. Он появлялся перед дракой.

— Алисия. — произнёс наконец Носферату, и его голос прозвучал как удар колокола в мёртвой тишине. — Алексий...

Он сделал мучительную паузу.

— Нам с Аландом, — продолжил он, и слово «нам» прозвучало так, будто он говорил о союзе кошки с мышью, — хотелось бы прояснить для вас кое-что очень важное. Учитывая ваш возросший статус и влияние на умы нашего общества, мы посчитали этот разговор необходимым.

— Необходимым, — эхом повторил Аланд и закивал так энергично, что его уши захлопали по щекам.

— О чём разговор? — мой голос прозвучал грубее, чем хотелось бы.

Носферату чуть склонил голову набок. Этот жест был почти неуловимым, но я заметила.

— О природе вещей, — произнёс он. — Видите ли, вам свойственно разделять всё в своей жизни на чёрное и белое. На плохое и хорошее. Это... похвально для новобранцев. Но крайне опасно для тех, кто стал символом.

— Опасно? — я не удержалась. — Что тут опасного? Всё просто: есть наши, есть ваши. Мы защищаем наших, вы...

— Я не закончил, — перебил он, и в его голосе мелькнула сталь. Такая холодная, что у меня мурашки побежали по спине, хотя я бы скорее сдохла, чем призналась в этом.

Он подался вперёд, и тени в зале, казалось, сгустились вокруг него.

— Есть один фундаментальный момент, который вы должны усвоить как аксиому устройства нашего мира, — он поднял руку, и его длинные, неестественно бледные пальцы с заострёнными ногтями на секунду зависли в воздухе. — Здесь нет привычного вам дуализма. Здесь всё считается... равноценным. Тень не хуже Света. Холод не враждебен теплу. Они — части одного целого. И когда одна из частей начинает мнить себя единственно правильной, начинаются... проблемы.

Он выдержал паузу, и его губы тронула лёгкая усмешка.

— Соответственно, мы категорически порицаем любой розжиг ненависти к представителям противоположной стороны. Любые речи, которые могут быть истолкованы как...

Я взорвалась.

— О чём вы?! — я вскочила на ноги, и кресло с грохотом отъехало назад. — Какой «розжиг»? Мы никого не ненавидим! Мы… мы просто живём!

— Живёте, — медленно повторил Носферату, и в его голосе впервые появился лёгкий, опасный оттенок. — Именно. И ваша «жизнь», паладин, последнее время напоминает нам проповедь.

Он чуть прищурился, и его глаза, казалось, засветились ярче.

— Громкие заявления о «справедливости». О «защите слабых». О том, что «Свет всегда побеждает Тьму». Вы рисуете мир в тех самых чёрно-белых тонах, которые мы только что осудили. Вы создаёте… раскол.

— Раскол? — я задохнулась от возмущения. — Вы говорите мне о расколе?! Как вы смеете учить меня справедливости?! Да вы... да мы для вас просто ЕДА!

— Алиса! — ахнул Аланд.

Он вскочил со своего места, и его пушистая мордочка исказилась от ужаса.

— Дитя моё… о какой еде ты говоришь? Это же... это же древняя история! Тысячелетия прошли! С тех пор, как... как...

— С тех пор как вампиры перестали охотиться на людей, — закончил за него Носферату. Он по-прежнему сидел неподвижно, но его глаза теперь горели ярче. — С тех пор как между нашими народами был подписан Договор Крови. Тебе стоит освежить свои знания истории, паладин. Они у тебя на уровне деревенских баек у костра.

Я стояла, сжимая кулаки. Мне хотелось заорать, что он врёт. Что всё было не так.

Но я не могла. Потому что я не знала фактов. Я знала только то, что слышала от Марины. От пьяных ветеранов в таверне. И эти байки, как сказал этот проклятый вампир, действительно были на уровне страшилок у костра.

— То есть вы хотите сказать, что… ну, условно, помощь беспомощному будет равнозначна убийству?! — вырвалось у меня, голос дрожал от возмущения и непонимания.

— Алиса… — настойчиво вмешался Аланд, поднимая руку в умиротворяющем жесте. Его глаза умоляли меня о спокойствии. — Ты сравниваешь две крайности. И Его Темнейшество говорил о других, более тонких аспектах. Безусловно, сам поступок помощи вносит свой вклад в… скажем так, в общую гармонию. Но ключ — в мотиве. В том, почему ты это делаешь. Делаешь ли ты это, чтобы действительно помочь, или чтобы утвердить своё превосходство? Чтобы продемонстрировать, что «свет» лучше?

Князь молча наблюдал за этим обменом репликами, его лицо оставалось непроницаемой маской. Но в его взгляде читалась холодная убеждённость.

— Мы склоняем вас к тому, — снова заговорил он, — чтобы вы прекратили строить примитивное, плоское мнение о том, что свет — это добро, а тьма — зло. Это детский взгляд на мироустройство.

— Но от этого не избавиться! — не сдержалась я, чувствуя, как жалость Аланда лишь сильнее ранит, — пока среди светлых фейри — поколение, воспитанное на терпении и уступчивости, а среди тёмных — на высокомерии и силе! Это же очевидно!

— Алиса, — в голосе Аланда впервые прозвучала лёгкая укоризна, — неужели ты думаешь, что мы, правители, не занимаемся этим вопросом? Поколению, пережившему войну, безусловно, это даётся с трудом. Но вы, новые лидеры, те, на кого смотрят, не должны показывать им плохой пример своими… радикальными взглядами.

— Но даже на одном из собраний! — я не сдавалась, отчаянно ища поддержки в собственной правоте. — Даже вы, Носферату, сами встали на мою сторону!

Все взгляды устремились на него. Он медленно выпрямился в кресле. Его багровые глаза сузились.

— Алиса, — произнёс он, — давай начнём с того, что объективно это разногласие началось с твоего неподобающего поведения. Твоего публичного, весьма эмоционального выпада. В свою очередь, я, как хозяин зала, не имел права позволить, чтобы гостя, пусть и несдержанного, подвергли оскорблениям. Это вопрос порядка, а не справедливости. Но и тебе, — его взгляд стал пронзительным, — стоит присмотреться к своим необдуманным действиям. К тому, как легко твой пылкий «свет» превращается в слепую агрессию.

Его слова ударили с такой силой, что у меня перехватило дыхание. Он не просто отверг мои доводы. Он разобрал их по косточкам и показал мне моё же отражение — не благородную защитницу, а вспыльчивую, необузданную дикарку, которая сама провоцирует конфликты.

Вся моя правота, всё моё возмущение разом испарились, оставив после себя лишь горький вкус стыда и растерянности. Я почувствовала, как по щекам ползут предательские горячие волны. Силы покинули меня. Я медленно, безвольно опустилась обратно на стул, сжавшись в комок.

— Я… я не хотела... — прошептала я, уставившись в полированную поверхность стола, видя в ней своё перекошенное отражение.

В зале воцарилась тяжёлая тишина. Даже Аланд выглядел смущённым и не знающим, что сказать.

Я проиграла. Не потому, что была неправа, а потому, что играла по чужим правилам, которых до конца не понимала. И моё самое страшное оружие — моя убеждённость — обернулось против меня самой.

...

Мы молча брели по вечерним улицам Арконы. Весёлые огни таверн и запахи жареной пищи, что обычно поднимали нам настроение, сейчас казались чужими и раздражающими. Воздух между нами был густым, наэлектризованным невысказанными мыслями.

Лёша шёл, засунув руки в карманы, его обычно гордая осанка была сломлена. Он смотрел под ноги, и его лицо было омрачено тяжёлой думой.

— «Свой вклад в гармонию», — вдруг прошипел он, ломая тишину, — «Мотив действия». Что за пустой, высокопарный бред? Помочь — значит помочь. Защитить — значит защитить. Разве не в этом суть?

Я молча кивнула, чувствуя, как тот же самый вопрос разрывает меня изнутри. Слова Аланда, обычно такие тёплые и ободряющие, сегодня звучали как оправдание. Оправдание бездействия. Оправдание зла.

— А он… — Лёша с силой пнул камень, и тот с сухим стуком отскочил в стену. — Он вообще что сказал? «Началось с твоего неподобающего поведения». Да они сами…

Он замялся, сжав кулаки, не в силах подобрать слова, достаточно сильные, чтобы выразить свой гнев.

— Они живут в своих высоких башнях и играют в свои вечные игры словами, пока внизу фейри… наши фейри… страдают из-за этой их «гармонии»!

Он остановился и повернулся ко мне. Его жёлтые глаза горели в полумраке переулка.

— Они хотят, чтобы мы перестали видеть разницу между добром и злом? Хотят, чтобы мы закрыли глаза на несправедливость, лишь бы не нарушать их хрупкий «баланс»? — он покачал головой, и в его голосе прозвучало что-то похожее на отчаяние. — Я не могу, Алис. Я не могу так. Это… это предательство. Предательство всего, во что мы верим.

Я посмотрела на него, на его сжатые кулаки, на его честное, яростное лицо, и почувствовала, как моя собственная растерянность начинает кристаллизоваться во что-то твёрдое.

— Знаешь что, — сказала я, и мой голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Мы не будем с ними спорить. Это бесполезно. Они… они слишком далеки от реальной жизни. От того, что происходит на улицах. Они не понимают.

Лёша поднял на меня взгляд. В его глазах читался вопрос.

— Мы будем делать то, что должны. — продолжила я. — Просто… будем умнее. Тише. Без громких слов и «плоских мнений». Мы будем помогать. Защищать. Но так, чтобы это не бросалось им в глаза. Пока они спорят о мотивах, мы будем спасать жизни.

Он смотрел на меня несколько секунд, а потом медленно кивнул. В его глазах загорелся знакомый огонь готовности к любой борьбе.

— Тихая война... — пробормотал Лёша.

— Тихая война. — согласилась я.

Он усмехнулся.

— Ну, хоть название красивое. «Тихая война». Звучит как баллада. Можно будет потом бардам продать, когда…

Он не договорил. Его прервали крики, ворвавшиеся в тишину вечерней Арконы. Мы замерли на месте, как по команде. Взгляды встретились, и в них мгновенно отразилось одно и то же понимание. Что-то случилось. Что-то ужасное.

— Меч! — бросила я, и моя рука сама потянулась к эфесу, привычно ложась на навершие. Хорошо, что я не сняла его после встречи с правителями.

Лёша кивнул, его лицо стало жёстким, собранным. В его позе не осталось и следа от недавней растерянности — только готовая к бою ярость.

Не сговариваясь, мы ринулись на звук. Ноги сами несли нас по знакомым улочкам, обходя запоздалых прохожих, которые в испуге жались к стенам, не понимая, что происходит. Крики становились громче, переходя в сплошной, оглушительный рёв толпы, охваченной паникой. Воздух стал густым и едким, пахнущим гарью и… серой. Горящей серой.

Мы выскочили на главную площадь, и у меня перехватило дыхание.

Над крышами домов, извергая в ночное небо клубы чёрного, удушливого дыма, полыхал дракон. Самый настоящий. Не из книжек со сказками, не из старых баек. Огромный, чешуйчатый, с крыльями, что затмевали свет. Его когти, длинные и кривые, как сабли, впились в каменную кладку колокольни, и с каждым движением его могучего тела сыпались вниз обломки камней. Из его пасти вырывался поток ослепительного, бело-голубого пламени, который он с рёвом выплёвывал на крыши ближайших домов, поджигая всё на своём пути.

— Мать моя… — прошептал Лёша, и в его голосе был не страх, а леденящее благоговение перед чистой, первобытной разрушительной силой.

Люди метались по площади, как муравьи, потревоженные в своём муравейнике. Кто-то пытался тушить пожары вёдрами с водой, кто-то в ужасе замирал на месте, не в силах пошевелиться. Гвардейцы пытались организовать оборону, но их стрелы отскакивали от толстой чешуи, как горох от стены.

Сердце упало куда-то в пятки. Вся философия, все споры о добре и зле, о свете и тьме — всё это мгновенно испарилось, сменившись одним-единственным, примитивным инстинктом: ВЫЖИТЬ.

Но вместе со страхом в груди вспыхнуло и другое. Яростное, паладинское.

— К воротам! — закричала я Лёше, перекрывая грохот и рёв. — Нужно эвакуировать людей! Открыть главные ворота, вывести их в поле!

Он кивнул, его глаза загорелись решимостью. Мы рванули вперёд, не к чудовищу, а к людям. Наша война была не с драконом. Наша война была за каждую жизнь, что металась в этом аду.

И где-то на заднем плане сознания мелькнула крамольная мысль: вот он, тот самый «дуализм». Когда над твоей головой пылает небо, нет никаких полутонов. Есть только жизнь и смерть. И наш долг — стоять на стороне жизни. Вне зависимости от того, что по этому поводу думают «мудрые» правители в своих неприступных замках.

— Нет, так не пойдёт! —прокричала я, едва перекрывая оглушительный рёв дракона и грохот рушащихся зданий. Мои глаза слезились от едкого дыма. — Он не останавливается! Он сожжёт всю Аркону дотла! Это нужно остановить. Сейчас!

Лёша, который пытался организовать группу горожан в хоть какую-то спасательную цепь, резко обернулся ко мне. Его лицо, испачканное сажей, исказилось от ужаса.

— Нет, Алиса! Надо дождаться делегации магов! Или хотя бы гвардии Аланда! Они должны быть уже в пути! Мы не справимся в одиночку!

Но я уже почти не слышала его. Я видела, как огненная струя прочертила по небу и обрушилась на крышу детской библиотеки. Стеклянная крыша с треском рухнула, и изнутри вырвался новый столб пламени. И я представила себе, что могло бы быть, если бы там внутри были люди. Дети. Время словно замедлилось. Голос Лёши стал глухим и далёким.

— Нет времени! — мои слова прозвучали странно спокойно в этом хаосе. — Прикрой меня. Уводи людей к восточным воротам. А я… — я повернула к нему лицо, и, должно быть, в моих глазах он прочитал всё, что я собиралась сделать, потому что его собственные глаза округлились в чистый ужас. — Я исполню свой долг.

— С ума сошла?! — завопил он, делая рывок ко мне, его рука потянулась, чтобы схватить меня за плащ, за руку, за что угодно, лишь бы удержать.

Но он не успел. Я развернулась и рванула прочь. Не от дракона. К нему. В самое пекло. Мои ноги, казалось, едва касались раскалённой мостовой. Я слышала его отчаянный крик, заглушённый рёвом чудовища и треском пожара: «АЛИСА! ВЕРНИСЬ!»

Но я не обернулась. Мой долг был не в том, чтобы выжить. Мой долг был в том, чтобы дать им время выжить. И если для этого нужно было броситься в пасть к дракону… что ж. Так тому и быть.

Я мчалась по горящим улицам, отскакивая от падающих балок, чувствуя, как жар опаляет кожу. Мой меч был у меня в руке. Один-единственный, жалкий клинок против древнего ужаса. Это было самоубийство. Чистейшей воды безумие. Но это было правильно. Это было единственное, что имело значение в тот миг. И это придавало мне силы, которых у меня не должно было быть.

Он был огромен. Его чешуя, цвета вулканического камня и расплавленного золота, отсвечивала алым от полыхающих вокруг пожаров. Он снова взмыл в небо, его тень накрыла меня, и на мгновение стало темно. Его крылья, мощные и кожистые, взметали тучи искр и пепла.

Он не видел меня. Я была для него не больше букашки. Его внимание было приковано к большему — к башням замка, к толпе у ворот. Он готовился к новому залпу. И это была моя возможность. Я не стала искать укрытия. Не стала ждать. Я побежала прямо под него, к массивной, покрытой грубой чешуей лапе, вцепившейся в остатки колоннады. Моё сердце колотилось, выбивая единственный ритм: Блаженное Солнцестояние.

Тот турнир. Тогда это было игрой. Тестом на смелость и точность. Мы с Лёшей тогда отрубили дракону голову под восторженные крики трибун. Здесь трибун не было. Был только смертельный ужас и запах горелой плоти.

— ЭЙ! УРОД! — закричала я что есть мочи, и мой голос, сорванный и хриплый, странным образом прорвался сквозь общий гам.

Дракон замер. Его огромная, змееподобная голова на мускулистой шее медленно повернулась. Два глаза, каждый размером с мою голову, пылающие раскалёнными углями, уставились на меня. В них читалось не столько злость, сколько… недоумение. Любопытство к этой кричащей соринке у его когтя.

Он издал низкий, гортанный звук, больше похожий на ворчание, и склонил голову ниже, чтобы разглядеть меня получше. Из его ноздрей повалил едкий дым.

Это был мой шанс. Единственный.

Я не помню, как взобралась на груду обломков рядом с его лапой. Не помню, как оттолкнулась. Помню только ощущение полёта — короткого, отчаянного. Я вонзила меч в основание его шеи, туда, где чешуя была чуть мельче, и использовала его как точку опоры, чтобы подтянуться выше. Дракон взревел от боли и неожиданности — оглушительный, разрывающий барабанные перепонки звук. Он дёрнул головой, пытаясь сбросить меня, как назойливую муху.

Меня швыряло из стороны в сторону, мир превратился в мелькание огня, неба и чёрной чешуи. Я цеплялась одной рукой за рукоять меча, впившегося в него по самую гарду, а другой пыталась найти хоть какую-то опору на его скользкой, раскалённой шее.

И тогда я увидела это. Тонкую, почти невидимую линию между массивными чешуйками. Уязвимое место. То самое, в которое я попала на Играх.

Дракон снова раскрыл пасть, чтобы испепелить меня. Воздух наполнился запахом серы и смерти.

Я выдернула меч и, собрав все силы, всё, что во мне осталось, совершила тот самый, отточенный до автоматизма удар. Не поперёк. По диагонали. Снизу вверх. Вложив в него не только силу мышц, но и всю свою ярость, весь свой страх, всю свою веру.

Клинок, благословлённый на борьбу со тьмой, встретил плоть древнего чудовища. Раздался звук, который невозможно описать. Не хруст и не скрежет. Нечто среднее — влажный, рвущийся. Огромная голова, всё ещё с открытой в немом рыке пастью, на мгновение замерла в воздухе. Потом медленно, почти грациозно, покатилась с плеч, обрушившись на мостовую с оглушительным грохотом, который потряс землю. Огромное тело дёрнулось в последней, судорожной агонии и рухнуло, похоронив под собой остатки площади.

Наступила глубокая тишина, нарушаемая лишь треском догорающих пожаров и моим собственным, прерывистым, хриплым дыханием.

Я стояла на груде камней, вся в крови и саже, с дрожащими руками, всё ещё сжимающими рукоять меча. Я смотрела на поверженного гиганта и не могла поверить.

Я сделала это. Как тогда, на Играх.

Но вокруг не было аплодисментов. Была только тишина и тяжёлый, сладковатый запах смерти.

Заклинательница Драконов

— Алиса Фон Драконхейм… Заклинательница Драконов….

Князь произнёс это с такой ядовитой, сладковатой презрительностью, будто это было самое оскорбительное слово, какое только можно придумать.

Он со скукой и отвращением отбросил газетный лист.

И теперь на столе лежал жирный заголовок: «АЛИСА ФОН ДРАКОНХЕЙМ — Заклинательница Драконов!»

Они всё переврали. Из трагедии сделали сказку.

Три дня. Три дня вся Аркона пела мне дифирамбы, а по улицам бегали мальчишки, размахивая деревянными мечами и крича мое имя. Три дня я пыталась стереть из памяти запах гари и палёной плоти, звук рушащихся стен и тот хруст. А теперь мы с Лешей снова здесь, в этих золоченых покоях, словно провинившиеся ученики перед строгими наставниками.

Аланд расхаживал перед нами на собственном столе. Его обычно добродушное лицо было искажено гримасой беспокойства и гнева. Каждый его шаг отдавался гулким стуком.

— …не дождались делегации магов! Не вызвали подмогу! Игнорировали все пункты устава городской стражи, который вы клялись соблюдать мне лично! — его голос, обычно тёплый и бархатистый, сейчас звенел, как натянутая струна.

Он резко остановился, упёр руки в боки, и его сияние на мгновение стало ослепительно-ярким, заставив меня прищуриться.

— Я требую объяснений! От вас обоих!

И тогда раздался тот самый голос. Тихий, безжизненный, точёный изо льда. Голос, от которого кровь стыла в жилах.

— Особенно от вас, госпожа «Заклинательница Драконов»… — произнёс Носферату.

Его тёмная, неподвижная фигура была воплощением безмятежности, резко контрастирующей с нервозностью Аланда. Он откинулся на спинке своего трона, сцепив длинные, бледные пальцы, и его багровые глаза медленно поднялись на меня. В них не было ни гнева, ни раздражения. Лишь холодная, всеобъемлющая скука и… ожидание. Он ждал, что я начну оправдываться. Ждал, чтобы с наслаждением разорвать мои аргументы в клочья.

И в тот миг я поняла. Они не видели спасённых жизней, потушенных пожаров, города, уцелевшего ценой одного чудовища. Они видели лишь нарушение порядка. Нарушение их хрупкого, вымученного баланса. Моя победа была для них неудачей.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как дрожь в коленях сменяется стальной решимостью. Я встретила взгляд Носферату, не отводя глаз.

— Объяснений? — мой голос прозвучал тише обычного, но чётко, без тени колебаний. — Вы хотите объяснений, Ваши Высочества? Хорошо.

Я сделала шаг вперёд, и Лёша невольно потянулся за мной, но я уже была вне его досягаемости.

— Объяснение первое: делегация магов, на которую вы так уповаете, прибыла бы, когда от половины Арконы остались бы одни головешки. Они двигаются с грацией разжиревших котов, а дракон дышал огнём здесь и сейчас. Объяснение второе: подмога. Какая подмога? Гвардейцы, которые пускали стрелы, отскакивающие от его чешуи? Или простые горожане, которых нужно было ввести в бой, а не выводить из-под удара?

Аланд попытался что-то сказать, но я не дала ему и рта раскрыть.

— И наконец, устав, — я выдохнула, и в голосе моём послышалась усталая горечь. — Да. Мы нарушили устав. Устав, написанный для мирного времени, для усмирения пьяных драк на рынке. В нём нет ни слова о том, что делать, когда над твоим домом пылает небо, а дети плачут в горящих библиотеках. Так что да, я выбрала жизни над мёртвой буквой закона. И готова нести за это ответственность.

Я замолчала, переводя дух. В зале повисла тяжёлая тишина. Даже Аланд смотрел на меня с неожиданным, новым выражением — не с гневом, а с острым, пронзительным интересом.

Первым нарушил молчание Носферату. Негромко, почти задумчиво, он начал аплодировать. Сухие, размеренные хлопки раздавались в тишине зала.

— Браво, — произнёс он без тени эмоций. — Очень эмоционально. Очень… человечно. Вы мастерски описали хаос и панику. Но вы полностью проигнорировали суть наших претензий.

Он медленно поднялся с трона, и его тень, удлиняясь, накрыла нас с головой.

— Вы не просто убили дракона, Фон Драконхейм. Вы убили возможность. Возможность изучить, почему он пришёл. Возможность договориться. Возможность показать нашим народам, что даже с самыми древними и свирепыми тварями можно найти общий язык, а не решать всё грубой силой. Вы в очередной раз доказали, что ваш метод — это меч. И только меч. Вы не укротительница драконов. Вы — молот, который видит во всём гвозди.

Его слова обжигали хуже драконьего пламени. Потому что в них была своя, извращённая правда.

— Договариваться? — внезапно, скрипуче прозвучал голос Лёши. Он встал рядом со мной, его плечо касалось моего. — С чудовищем, которое жарило людей заживо? Вы бы предложили ему чай и печенье, Ваше Темнейшество? Обсудили бы погоду, пока он пожирал бы очередную жертву?

На губах Носферату дрогнула едва заметная, холодная улыбка.

— Возможно. А возможно, выяснил бы, на что его гнев был спровоцирован. Что его гнездо разорили старатели, добывающие самоцветы для украшения короны самого Конунга. — Он посмотрел на Аланда, и тот потупил взгляд. — Война всегда рождается из чьей-то жадности или глупости, волчонок. А такие, как вы, всегда приходят слишком поздно, чтобы спросить «почему». Вы приходите только чтобы убить.

Аланд тяжело вздохнул, спрыгнул со стола и подошёл к нам ближе. Его сияние померкло, стало тусклым, усталым.

— Наказание последует. — сказал он тихо. — Не за спасение жизней. Никто не вправе наказывать за это. Но за самоуправство. За подрыв воинской дисциплины. Вы оба отстраняетесь от службы в светлой страже на месяц.

Это было неожиданно мягко. Слишком мягко. Я почувствовала подвох.

— И… — продолжил Аланд, и его взгляд стал твёрдым, — …этот месяц вы проведете в страже Тёмных Земель. В личной гвардии Его Темнейшества. Чтобы на собственном опыте познать истинный смысл равновесия. Чтобы понять, что дисциплина — это не слепое следование уставу, а верность долгу, какой бы лик он ни принимал.

Тишина, последовавшая за его словами, была сокрушительной. Я почувствовала, как почва уходит из-под ног, а сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп, бьётся о рёбра. Рядом Лёша издал сдавленный, похожий на рычание звук. Его рука непроизвольно дрогнула, и я знала — его когти уже готовы были выйти наружу от чистейшего, животного ужаса.

Стража Тёмных Земель. Личная гвардия Носферату. Место, куда не ступала нога светлого фейри со времён Великого Раскола. Лабиринты из чёрного камня, где солнечный свет — это предание, а воздух пахнет вековой пылью, холодным железом и тайнами, в которые лучше не посвящать живых. Мы должны были не просто служить там — мы должны были подчиняться. Ему.

Я медленно подняла взгляд на Носферату. Он не шевелился, но его багровые глаза сузились в едва уловимом подобии усмешки. Он наслаждался этим моментом, нашей немой паникой. Это было не наказание. Это был изощрённый эксперимент. Приговор без возможности помилования, замаскированный под милость.

Аланд наблюдал за нашей реакцией, и в его золотых глазах читалась не жалость, а суровая необходимость. Он бросал нас в самое пекло не для того, чтобы сжечь, а чтобы закалить. Или же чтобы доказать свою правоту любой ценой.

— Распоряжение вступит в силу с завтрашнего рассвета. — его голос прозвучал окончательно, не оставляя места для дискуссий. — Явитесь в Чёрную Цитадель к началу дозора. Ваше снаряжение и… экипировка будут предоставлены на месте.

Он повернулся к окну, отводя взгляд, сигнализируя, что аудиенция окончена. Носферату же продолжал смотреть на нас, и в его взгляде читалось холодное любопытство хищника, ожидающего, как поведёт себя жертва в клетке. Мы молча поклонились, движения наши были деревянными, вымученными. Развернулись и вышли из тронного зала, оставляя за спиной давящую тишину и тяжесть принятого решения.

...

Массивные двери закрылись за нами. Мы замерли в высоком, пустом коридоре, и только тут до меня дошёл весь ужас происходящего.

— В Чёрной Цитадели… — прошептал Лёша, и его голос был сиплым от сдерживаемой ярости и страха. — Они хотят, чтобы мы сгнили заживо в этих каменных мешках. Или чтобы нас там принесли в жертву какому-нибудь древнему ужасу…

— Делать нечего… — я вздохнула, смиряясь с неизбежным. — Слова Аланда — закон. А слова Носферату… — я сглотнула горький комок, — приказ.

Лёша фыркнул. Звук был низким, глубоким, идущим из самой груди — чистый звук его личной, неукоризненной неприязни ко всему вампирскому существу.

— Месяц в кромешной тьме, — он пробурчал, смотря куда-то в сторону. — Без солнца, без леса… только камень и эти вечные сумерки. Как они там вообще дышат?!

Я понимала его лучше, чем кого бы то ни было. Для него, рождённого в лесах и черпавшего силу в лунном свете, Чёрная Цитадель была бы живой пыткой. Как и для меня, привыкшей к солнечному теплу Эйтерны.

— Они дышат тем же воздухом, что и мы, — сказала я, стараясь звучать твёрже, чем была на самом деле. — Просто… иначе. И нам предстоит научиться этому. Не осуждать, а понять.

Он резко повернулся ко мне, и в его глазах плескалось недоумение.

— Ты серьёзно? После всего, что они нам только что устроили? Эта лекция о «гармонии», пока город горел? Теперь мы должны «понять»?

— Да. — ответила я просто. Потому что другого выхода не было. — Именно поэтому. Они хотят, чтобы мы увидели их мир изнутри. Не как враги, а как… гости. Как ученики. Может быть, они правы. Может быть, мы и вправду чего-то не видим.

Слова давались мне с трудом. В душе всё ещё клокотало возмущение. Но приказ есть приказ. И долг — это долг. Даже если он ведёт в самое сердце тьмы.

Лёша тяжело вздохнул, и его сопротивление стало угасать, сменяясь мрачной покорностью волка, попавшего в капкан.

— Ладно. Месяц — не вечность. Выдержим. — Он бросил последний взгляд на массивные двери тронного зала. — Но если этот вампир начнёт читать мне лекции о прелестях вечной ночи, я не ручаюсь за себя!

— Держись, солдат. Считай это… расширением кругозора.

Мы пошли по коридору, и на этот раз наши шаги были не такими тяжёлыми. Не было речи о войне или мщении. Была лишь горькая пилюля, которую нужно было проглотить, и странное, щемящее любопытство к тому, что ждёт нас впереди. Мы шли не в логово зверя. Мы шли в неизвестность. И каким-то образом это было даже страшнее.

...

Сад позади моей старой избы в Эйтерне был, пожалуй, единственным местом во всём мире, где время текло правильно. Не так, как в Арконе — где оно неслось вскачь, подгоняемое колоколами, патрулями и королевскими указами. И не так, как на тренировочном плацу — где каждая секунда растягивалась в вечность под зычный рёв сержанта Боргара. Здесь, среди разросшихся кустов дикой малины, старой яблони, что помнила ещё мою прабабку, и покосившегося плетня, увитого плющом, время просто… было. Текло себе, как ручей, никуда не торопясь.

Закатное солнце красило всё в такие цвета, что даже у самого чёрствого сердцем дварфа дрогнуло бы что-то в груди. Золотисто-медовые лучи пробивались сквозь листву, рассыпаясь по траве дрожащими пятнами.

Я сидела на старой деревянной скамье и смотрела, как Агерона порхает над клумбой. Она пыталась поймать какого-то особенно наглого шмеля, что вознамерился обокрасть её любимый куст лаванды, и сопровождала каждое движение возмущённым жужжанием.

— Ах ты мохнатый разбойник! — причитала она, взмахивая руками. — Это моя лаванда! Моя!

Шмель, разумеется, игнорировал эти проникновенные речи с величественным безразличием существа, чей мозг размером с булавочную головку.

Белнар сидел на перевёрнутом бочонке и раскуривал свою трубку. Густая борода топорщилась во все стороны, а широкие, мозолистые пальцы дварфа двигались с отточенной веками ловкостью. Из трубки повалил душистый дым.

— Ты бы помолчала, крылатая, — проворчал он, не вынимая трубки изо рта. — Шмель — он, по крайней мере, делом занят. Нектар собирает. А ты? Только шум создаёшь да воздух сотрясаешь.

Агерона резко обернулась, и её светлые волосы взметнулись золотистым облаком.

— Ах, прости, о величайший из кротов! — её голос сочился ядом пополам с сахаром. — Я и забыла, что единственное достойное занятие в твоём понимании — это рыть землю, пить эль и ворчать на всё, что движется!

— И на то, что не движется, тоже, — флегматично добавил Белнар, выпуская идеальное колечко дыма. — Ибо нечего.

Я невольно улыбнулась. Их перепалки были таким же привычным фоном, как пение птиц или стрекот кузнечиков.

Лиза сидела на широком пне и чистила яблоко. Её движения были точными и экономными — нож в её руке так и мелькал, срезая кожуру тонкой, бесконечной спиралью.

— Ты какая-то притихшая сегодня. Обычно к этому времени ты уже успеваешь рассказать нам о какой-нибудь великой несправедливости, требующей немедленного вмешательства, или предложить план, который гарантированно приведёт нас к геройской гибели.

— Эй! — возмутилась я. — Мои планы не всегда ведут к гибели!

— Да, — согласилась она, отрезая ещё дольку. — Иногда к позорному изгнанию. Или к тому, что приходится голыми руками отбиваться от разъярённого дракона. О, постой, это уже было.

Я хотела возразить — очень хотела, — но тут рядом со мной тяжело вздохнул Лёша. Он сидел на скамье так близко, что я чувствовала тепло его плеча, и молчал. Молчал он уже минут десять, что для Лёши было примерно так же характерно, как для рыбы — летать. Его хвост, обычно живущий собственной жизнью, лежал неподвижно. Уши чуть подрагивали.

— Так, — сказала Лиза. — У вас лица такие, будто вы вдвоём съели тухлую рыбу и теперь боитесь в этом признаться. Что случилось?

Мы с Лёшей переглянулись. В его глазах я увидела то же, что чувствовала сама: страх, стыд и какое-то странное, глупое желание, чтобы этот миг никогда не наступал. Чтобы можно было и дальше сидеть в этом саду, слушать перепалку Агероны и Белнара, смотреть на закат и притворяться, что всё хорошо.

Но притворяться мы не умели.

— Ну, — начала я, сжимая свою кружку, чтобы руки не дрожали. — У нас новости. Не самые весёлые.

Лёша мрачно уставился на стол, отказываясь встречаться взглядом с сестрой.

— Нас… отстранили от службы в страже. — выпалила я, решив действовать быстро, как отрывая пластырь. — На месяц.

Повисла пауза. Слышно было, как шмель, за которым гонялась Агерона, с победным гудением устремился в другой конец сада.

Агерона всплеснула руками, звеня браслетами.

— Что?! Но вы же герои! Из—за этого старого зануды Эдгара? Я же говорила, не стоит его дразнить на тренировках!

Белнар хмыкнул, выпустив клуб дыма.

— Не выдумывай, фея. Конунг не стал бы отстранять лучших бойцов из-за шалостей. В чём причина? — Его проницательные глаза уставились на нас с Алексием.

Я глубоко вздохнула и посмотрела на свои руки.

— Нас… переводят. Мы будем нести службу не здесь... — я заколебалась, подбирая слова, — Мы отправляемся в Чёрную Цитадель. В стражи Князя Тьмы.

Лиза уронила нож. Он с лёгким стуком упал на траву.

— В… к Носферату?.. — прошептала она, и её лицо побелело.

— Это приказ самого Аланда. —быстро сказал Лёша, наконец подняв на неё взгляд. —Наказание за самоуправство с драконом. Мы должны… познать равновесие.

Агерона взвизгнула так пронзительно, что с ближайшего куста сорвались воробьи и в панике умчались куда-то в сторону леса.

— РАВНОВЕСИЕ?! — её голос дал петуха и сорвался в ультразвук. — Какое равновесие?! Это же смертный приговор! Их там сожрут! Или того хуже — превратят в этих самых! В Теней! Вы же слышали истории!

— Выбрось эти сказки из головы, Агерона! — сурово проворчал Белнар, но и он выглядел озадаченным. Он постучал трубкой о стол, выбивая пепел. — Глупость несусветная! Бросить солнечных воинов в самое сердце тьмы? Какой в этом смысл? Чтобы вы сдохли от тоски?

— Чтобы мы научились. — тихо сказала я, — Чтобы мы увидели, что их мир… не такой, каким мы его представляем.

Лёша мрачно хохотнул.

— Скажи это дракону... Или тем горожанам, что чуть не сгорели заживо.

— Но что вы там будете делать? — спросила Агерона, её крылья беспокойно затрепетали. — Стоять в карауле? В полной темноте? Бродить по этим жутким коридорам?

— Служить. — пожала я плечами, стараясь выглядеть увереннее, чем была. — Нести дозор. Выполнять приказы. Как и здесь. Просто… без солнца.

Белнар покачал головой, его борода колыхалась.

— Бесполезная затея… Дварфы веками живут под землёй, но наша тьма — тёплая. В ней поют камни и течёт расплавленное золото. Их тьма… — он поморщился, — мёртвая. Холодная. В ней нет жизни. Берегите свои сердца. Чтобы они не остыли там вместе со всем остальным.

Лиза всё это время молчала. Она стояла у пня, скрестив руки на груди, и смотрела на нас. На её лице не дрогнул ни один мускул. Но я слишком хорошо её знала, чтобы не заметить, как напряглись плечи. Как хвост — чёрный, лоснящийся — хлестнул по воздуху раз, другой, третий.

А потом она заговорила.

— Если этот клыкастый ублюдок, — произнесла она тихо, очень тихо, почти шёпотом, — хоть пальцем тронет вас... Хоть одним своим мертвецким пальцем... Я лично приду в эту вашу Цитадель и выгрызу ему сердце. Чтобы он, падаль бессмертная, запомнил, каково это — когда тебя жрут заживо.

Мы все замерли. Даже Агерона перестала всхлипывать и уставилась на Лизу круглыми глазами. Потому что это была не пустая угроза. В голосе Лизы не было ярости — только спокойная, ледяная, абсолютная уверенность. Так говорят, когда уже приняли решение. Когда уже взвесили все за и против. Когда уже готовы идти до конца.

— Лиза… — начал было Лёша.

— Заткнись, — оборвала она его, не повышая голоса. — Ты мой младший брат. Идиот. Упрямый баран. Но ты мой. И если кто-то посмеет причинить тебе боль, я этого так не оставлю. Это понятно?

Лёша сглотнул и кивнул. Я смотрела на Лизу и чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Мы столько лет дружили, столько всего прошли вместе — и только сейчас я по-настоящему поняла, что она готова ради нас на всё. Абсолютно на всё.

Белнар поднял взгляд, и в его глазах читалось что-то, очень похожее на мольбу.

— Не делайте глупостей. Не лезьте на рожон. Помните, что это всего лишь месяц. Вы сможете. Вы, мать вашу за ногу, Красный Паладин и вождь племени Уктена. Вы и не из такого дерьма выбирались.

— Я бы попросила выражаться в моём присутствии! — возмутилась Агерона.

— А я бы попросил тебя не указывать мне, как выражаться, — парировал Белнар, и на мгновение всё стало как прежде.

Почти.

Потому что солнце уже село. Сад погрузился в сиреневые сумерки. И где-то на краю сознания уже маячило завтра. Завтра, которое изменит всё.

Лиза встала, подошла к нам и обняла. Обоих разом. Резко, сильно, до хруста в костях. Я почувствовала, как её руки сжимаются вокруг моих плеч, и в этом объятии было больше слов, чем она могла бы сказать за всю жизнь.

— Если через месяц вы не вернётесь, — прошептала она мне в ухо, — я иду за вами. И плевать я хотела на дипломатию. Понятно?!

— Понятно, — прошептала я в ответ.

Она отпустила нас, резко развернулась и пошла прочь — через сад, через калитку, по тропинке к Волчьей Долине. Её спина была прямая, как натянутая тетива, а чёрный хвост хлестал воздух — раз, другой, третий. Она не обернулась. Но я видела, как дрожат её плечи.

Агерона шмыгнула носом и подлетела ко мне. В её ладошках, светящихся мягким золотистым светом, лежал крошечный цветок. Он был похож на колокольчик, только лепестки его светились изнутри, как если бы в них поймали кусочек солнца.

— Вот, — сказала она, и голос её дрожал. — Это солнечный цветок. Он будет напоминать тебе о свете, когда вокруг станет совсем темно. Не поливай его водой. Только светом. Но не магическим, а… ну, тем, что внутри тебя. Он это чувствует.

Я взяла цветок. Он был тёплым на ощупь — как живой.

— Спасибо, Агерона.

— Только не убей его, — добавила она с неожиданной строгостью. — Он у меня последний. Я его три года выращивала. Если он завянет, я тебе этого никогда не прощу!

— Не завянет, — пообещала я.

Белнар подошёл к Лёше и протянул ему руку.

— Береги её, — сказал он тихо. — И себя.

Лёша сжал его предплечье.

— Буду.

— Слово вождя?

— Слово вождя.

Белнар кивнул и, не оборачиваясь, зашагал прочь. Через минуту сад опустел. Только мы вдвоём на старой скамье. И темнота. И где-то вдалеке — уханье совы.

Лёша накрыл мою ладонь своей. Его рука была горячей — как всегда.

— Справимся, — сказал он.

— Конечно, справимся, — согласилась я. — Мы же герои.

— Ага. Герои...

Я фыркнула и первый раз за весь вечер улыбнулась по-настоящему.

...

И вот мы, собрав нехитрые пожитки на месяц, стояли на краю Леса Теней. Дорога, утопавшая до этого в солнечном свете, здесь сужалась до тропы, заросшей колючим папоротником и серым мхом.

Солнце ещё только-только начало цепляться своими розовыми пальцами за верхушки эйтернских яблонь, а я уже сидела верхом на Лёше и пыталась не зевать во всю пасть. Лёша был в волчьей форме. Его спина была шире, чем телега, и ехать на нём было куда удобнее, чем на любой лошади. По крайней мере, он не пытался сбросить меня в канаву, как та кобыла, что мне выделили в прошлом году. Зловредная была скотина. До сих пор уверена, что она специально.

— Ты там не уснула? — прогудел Лёша, поворачивая ко мне свою огромную башку. Его жёлтые глаза блеснули весельем. — А то свалишься, а я потом отвечай за порчу казённого паладина.

— Не дождёшься, — буркнула я, поправляя алый плащ. — Я вообще-то бдю. Размышляю о высоком.

— О каком?

— О том, какого хрена нас угораздило вляпаться в это дерьмо.

Лёша фыркнул, и из его ноздрей вырвалось облачко пара. Утро было прохладным, несмотря на лето. Или это только мне так казалось от нервов.

— Сама же говорила: долг, честь, познать равновесие и всё такое, — напомнил он, и в его голосе послышалась едва уловимая подколка.

— Я это говорила, чтобы Лизу успокоить, — призналась я. — А на самом деле у меня в животе такое ощущение, будто я проглотила ежа. Живого. И он там ворочается.

— Это от голода, — авторитетно заявил Лёша. — Надо было позавтракать перед выходом.

— Я не могла. Меня мутило от одной мысли о еде.

— Это потому что ты трусиха.

— Я не трусиха!

— Трусиха-трусиха, — пропел он дурашливым голосом. — Боится какого-то вампира с его каменным домом.

— Я не боюсь! — возмутилась я и стукнула его пяткой по боку. — Просто... проявляю разумную осторожность.

— Ага, разумную. Прям как в тот раз, когда ты решила в одиночку завалить дракона.

— Ну хватит уже про дракона! — взвыла я. — Мне за него ещё месяц в этой дыре торчать!

— Вот именно. Так что расслабься. Хуже уже не будет.

Я хотела сказать, что будет, обязательно будет, и скорее всего гораздо хуже, но не стала. Потому что лес вокруг нас начал меняться.

Сначала это было незаметно. Те же ели, те же дубы, та же сочная летняя зелень, что и вокруг Эйтерны. Птицы пели, белки скакали по веткам, и где-то вдалеке куковала кукушка. Я даже начала думать, что все эти байки про Тёмные Земли — просто страшилки для впечатлительных. Ну, подумаешь, Тёмные. У них там, небось, всё как у людей.

Но потом...

Сначала исчезли птицы. Вот только что щебетали — и вдруг тишина. Я аж поёжилась. Потом деревья стали выше. Их стволы, раньше покрытые мхом и лишайником, стали гладкими и тёмными, будто обугленными. Кроны сомкнулись над головой, и солнечный свет, пробивавшийся сквозь листву, стал каким-то... жидким. Разбавленным. Словно его пропустили через грязную тряпку.

— Лёш, — тихо позвала я.

— Сам чувствую, — отозвался он, и его уши прижались к голове. — Пахнет иначе. Земля... она мёртвая.

Я поёжилась и плотнее закуталась в плащ. Воздух стал холоднее. От него не спасал ни плащ, ни шерсть Лёши.

Мы шли уже около часа. Или двух. Или трёх. В этом лесу время текло иначе — тянулось, как патока, и одновременно ускользало, как вода сквозь пальцы. Я перестала понимать, сколько мы уже в пути. Солнца не было видно за кронами, только тусклое, серое свечение, которое не давало теней.

— Вечные сумерки, — пробормотала я. — Мне про них Агерона рассказывала. Говорила, что в Тёмных Землях солнце — это байка для дураков.

— Агерона много чего рассказывает, — проворчал Лёша. — Но в этот раз, похоже, не врала.

Я хотела что-то ответить, но тут деревья расступились, и я забыла все слова.

На вершине утёса, показалась Чёрная Цитадель.

Она не стояла на земле — она вырастала из неё. Огромная, монументальная, высеченная прямо в скале, она вздымалась вверх десятками шпилей, башен и контрфорсов, которые, казалось, царапали само небо. Чёрный камень, из которого она была построена, не блестел — он поглощал свет. Даже тот жалкий, сумеречный свет, что ещё сочился сквозь облака, исчезал, едва коснувшись этих стен. Вокруг Цитадели клубился туман — густой, белёсый, похожий на дыхание какого-то чудовищного зверя.

И повсюду — горгульи. Сотни горгулий. Они сидели на каждом углу, на каждом выступе, на каждой башенке. Их каменные морды скалились в беззвучном рыке, их крылья были расправлены, а пустые глазницы, казалось, следили за каждым нашим движением. У некоторых были рога, у других — клыки, у третьих — такие перекошенные рожи, что я бы рассмеялась, если бы не было так жутко.

— Ну и архитектура, — выдавила я. — Они что, специально хотели, чтобы было страшно?

— Ага, — подтвердил Лёша. — У них это получилось.

Перед Цитаделью раскинулся ров. Не с водой — с какой-то чёрной, густой жидкостью, которая лениво пузырилась и источала слабый, едкий запах. Через ров был перекинут мост — узкий, без перил, выложенный из того же чёрного камня. Он вёл прямо к вратам.

Вот уж что действительно внушало ужас... Две створки из чёрного металла — каждая высотой с четыре человеческих роста, — покрытые замысловатой резьбой. На них были изображены сцены... я даже не сразу поняла, какие именно. А когда поняла, по спине пробежал холодок. Это были сцены из истории Тёмных Земель. Битвы, коронации, казни. И в центре — огромная фигура в плаще, с лицом, скрытым капюшоном. Носферату. Или его предок. Или кто-то ещё из их проклятого рода.

— Ну что, идём? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— А у нас есть выбор? — отозвался Лёша.

Он ступил на мост. Его когти зацокали по чёрному камню, и звук этот разнёсся далеко вокруг, отражаясь от стен Цитадели и возвращаясь к нам искажённым эхом. Я вцепилась в его шерсть, чувствуя, как напряжена его спина. Он тоже боялся.

Когда мы подошли к вратам, я уже приготовилась стучать. Или кричать. Или делать что-то ещё, что полагается делать гостям. Но не понадобилось.

Внезапно, бесшумно, прямо из тени стены материализироваоась фигура. Стражник. Высокий, худой, закованный в латы из матового обсидиана, скрывавшие всё его тело. Его лицо было скрыто за шлемом с узкой прорезью для глаз. В руках он держал алебарду с наконечником, отливающим синевой.

Он не сказал ни слова. Просто поднял руку в латной перчатке, останавливая нас. Его голова повернулась, и из-за забрала на нас упал тяжёлый, безразличный взгляд.

Я медленно, стараясь не делать резких движений, соскользнула со спины Лёши и встала рядом с ним, сняв капюшон. Мои рыжие волосы должны были казаться здесь кощунственно яркими.

— Эм... здравствуйте? — выдавила я, чувствуя себя полной дурой. — Мы это... новенькие. Из Светлой Арконы. По приказу Конунга Света и Князя Тьмы. Для... прохождения службы.

Страж не шевельнулся. Он вообще никак не показал, что слышит меня. Но врата — огромные, тяжёлые, которые, казалось, не сдвинулись бы с места и под натиском целой армии — начали открываться. Бесшумно и плавно. Без единого скрипа или лязга.

Холодный, затхлый воздух ударил нам в лицо, пахнущий старым камнем и чем-то ещё… металлическим, медным. Кровью, — пронеслось у меня в голове.

Я переглянулась с Лёшей. Он повернул голову и посмотрел на меня — и в его волчьих глазах читалось то же самое, что творилось у меня в душе: «Мать моя женщина, куда мы вляпались».

Я кивнула Лёше. Он фыркнул, выражая всё своё презрение к этому месту, и двинулся вперёд, заняв позицию прямо передо мной, готовый в любой момент броситься вперёд или прикрыть меня собой.

Мы переступили порог Темного Замка. Тяжёлые врата бесшумно закрылись за нашей спиной, отрезая нас от мира света.

Мы стояли в просторном, холодном предбаннике Цитадели. Лёша, уже вернувшийся в человеческий облик, нервно поправлял рукав рубахи, озираясь по сторонам.

— Ну вот и всё, — прошептала я. — Приехали...

Тишина.

Вот уж чего я не ожидала — так это такой тишины. В Эйтерне всегда было шумно. Куры кудахтали, дети орали, Марта ругалась на кур, собаки лаяли, в кузнице стучал молот, а ветер шелестел листвой. В Арконе было ещё шумнее — колокола, рынок, стража, глашатаи. Даже в лесу, через который мы ехали, были звуки.

Здесь не было ничего.

Я слышала собственное дыхание. Слышала, как бьётся сердце. Слышала, как кровь шумит в висках. И больше ничего.

Лёша чихнул. Звук разнёсся по залу, отразившись от стен, и получилось такое гулкое эхо, что я аж подпрыгнула.

— Тут пыльно, — извиняющимся тоном сказал он. — И пахнет... старьём. Как в склепе.

— Спасибо, успокоил, — буркнула я. — Теперь мне гораздо легче...

— Да ладно тебе, — он попытался улыбнуться. — Ну, темно. Ну, тихо. Ну, похоже на могилу. Зато какая архитектура!

— Лёш, заткнись...

— Молчу-молчу.

Мы постояли ещё немного. Никто не выходил. Никто не встречал. Это начинало раздражать. То есть как это — мы, герои Арконы, победители дракона, прибыли по высочайшему приказу, а нас даже никто не удосужился встретить? Даже какой-нибудь завалящий слуга? Даже тот молчаливый стражник у ворот, и тот исчез, будто его и не было!

— Эй! — крикнула я в пустоту. — Есть тут кто?

Мой голос заметался по залу, отражаясь от стен и возвращаясь ко мне искажённым. «Есть тут кто... тут кто... кто...» — передразнило меня эхо. И снова тишина.

— Может, они про нас забыли? — предположил Лёша. — Или Аланд пошутил?

— Аланд не шутит такими вещами. Он вообще редко шутит. И потом, нас бы не пустили внутрь, если бы не ждали.

— Ну, тогда где все?

— Откуда я знаю?! Может, у них тут обеденный перерыв!

Лёша хмыкнул и начал принюхиваться. Его ноздри раздувались, а уши — те самые, волчьи, что торчали из светлых волос — дёргались из стороны в сторону. Он медленно повернулся вокруг своей оси, сканируя пространство.

— Ну? — нетерпеливо спросила я.

— Пахнет... — он нахмурился. — Чем-то пахнет. Живым. Тёплым. И... мохнатым.

— Мохнатым?!

— Ага... Как будто тут мокрая псина пробегала. Только не псина. Что-то другое...

Я хотела спросить, что именно, но не успела. Потому что в этот момент из бокового коридора донёсся звук. Сначала тихий, потом всё громче и громче — топот маленьких лапок и писк. Высокий, пронзительный писк.

— Ай-яй-яй! Ой-ой-ой!

— Что за... — начала я, но тут из темноты коридора вылетели две мохнатые молнии.

Они неслись на полной скорости, не разбирая дороги, и явно не ожидали, что посреди зала кто-то стоит. Первое существо врезалось Лёше в колени с такой силой, что его отбросило назад и он шлёпнулся на задницу, проехав по каменному полу добрых пару метров. Второе существо попыталось затормозить, но только запуталось в собственных лапах и покатилось кубарем, в итоге врезавшись в мой сапог.

Я посмотрела вниз. Коричневое существо посмотрело на меня.

У него были огромные, размером с блюдце, жёлтые глаза. И пушистая морда с носом-пуговкой. И длиннющие усы, которые сейчас смешно топорщились в разные стороны. И уши — Мать Эйфия, эти уши! — длинные, как у кролика, только свисающие вниз и чуть закрученные на концах.

— Ой, — пискнуло существо.

— Ой, — повторила я.

Лёша тем временем поднялся на ноги, потирая ушибленный зад, и с интересом уставился на второго мохнатого, который всё ещё сидел на полу и ошалело тряс головой.

— Это что за хрень?.. — поинтересовался он.

— Я не хрень! — возмутился второй мохнатый, поднимаясь на задние лапы. Ростом он был Лёше ниже пояса. — Я Верный слуга!

— А я тоже верный! — пискнуло существо у моих ног, тоже вскакивая. — Даже более верный, чем он!

— Ничего подобного! — тут же взвился другой. — Я более верный! Я в прошлом году награду получил за верность!

— Это была не награда! — заспорил первый. — Тебе просто дали печеньку, потому что ты единственный не опоздал на построение!

— Печенька была наградой! Мессир сам сказал: «Держи, ничтожество, и не мешайся под ногами». А это считай что медаль!

Я перевела взгляд с одного на другого. Потом на Лёшу. Лёша смотрел на них с таким выражением лица, будто пытался понять, не снится ли ему всё это.

Это было настолько нелепо и неожиданно в этом мрачном месте, что мы с Лёшей не сдержались. Тихий смешок вырвался у меня, а он фыркнул, прикрыв рот ладонью.

Они наконец обратили на нас внимание. Их большие, круглые глаза метнулись в нашу сторону.

— О! — пискнул один, тыча коротким пальцем в нашу сторону. — Кто такие?

— Мессир гостей не ждал! — важно, тем же писклявым тоном, но на пол-октавы ниже, пробормотал второй, скрестив пушистые лапки на груди.

Я собралась было ответить, облекая приказ в максимально вежливые и официальные слова, но Лёша, всё ещё поддавленный смехом, выпалил первым:

— Мы по приказу Конунга.

Эффект был мгновенным. Оба мохнатых создания синхронно подпрыгнули на месте. Их глаза округлились до невероятных размеров, а рты раскрылись в идеально круглые буквы «о».

— КОГО?! — пронзительно, в унисон и с абсолютно глупой, комичной выразительностью выдохнули они.

Я вздохнула, но уголки моих губ предательски подрагивали.

— Конунга Света, Аланда Серобеи. — пояснила я как можно терпеливее. — Князь Тьмы ожидает нас. Мы прибыли для прохождения службы. Меня зовут Алиса, это Алексий.

Мохнатые стражи замка переглянулись. Казалось, в их головах шестерёнки с трудом, но провернулись.

— А-а-а… — протянул первый, почесав за ухом. — Это которые… светлые. Которые того… с драконом!

— Которые того… напроказили! — кивнул второй, многозначительно подняв пальчик.

— Мы не «напроказили»! — возмутилась я. — Мы спасали город! Просто... немного не по уставу...

— Ага, — радостно закивал мохнатый, явно не понимая, о чём речь. — Мы слышали! Мессир был очень недоволен. Даже газету порвал. А он обычно ничего не рвёт, только пьёт кровь и вздыхает.

— Он не пьёт кровь, — машинально поправил Больдо. — Он пьёт... специальное вино. Красное. Очень красное. Из специальных бутылок.

— А бутылки откуда? — подозрительно спросил Лёша.

— Ну... это... из подвала, — промямлил Бесник, и оба Ауки снова переглянулись с таким виноватым видом, что сразу стало ясно: в подвал нам лучше не соваться.

Я тряхнула головой, прогоняя мрачные мысли. Не время. Сейчас нужно было решить насущный вопрос.

— Ладно, — сказала я. — Вы будете нас сопровождать или доложите о нашем прибытии?

Существа снова переглянулись, на этот раз с явной растерянностью.

— Доложить! — решительно заявил первый и собирался куда-то юркнуть в темноту, но второй остановил его потянув за шерсть.

— Сопровождать! — так же решительно сказал второй, уставившись на нас своими огромными глазами, словно мы экспонаты в музее.

— Доложить!

— Сопровождать, идиот!

— Сам идиот!

— Нет, ты идиот!

Они сцепились. Два мохнатых шара покатились по полу, вцепившись друг в друга, и их уши смешно хлопали, а усы топорщились. Я смотрела на это с чувством глубокого шока. Лёша рядом тихо ржал, прикрывая рот рукой.

— Бесник, ты идиот! —— вдруг огрызнулся тот, что с голосом пониже и, видимо, с мозгами повёрнутее. — Мать Тьма, мы даже не представились гостям! Мессир за такое уши нам общиплет!

Они тут же, словно по команде, вскочили и выстроились перед нами в нелепой, но старательной позе внимания, а затем синхронно склонились в неловком поклоне, чуть не клюнув носами в пол.

— Больдо! — отрекомендовался тот, что умнее, стукнув себя лапкой в мохнатую грудь.

— Бесник! — пискнул второй, повторив жест.

— Верные слуги Великого Князя Тьмы Носферату! — выкрикнули они в унисон, и эхо разнеслось по залу, многократно отражаясь от стен: «Носферату... Носферату... Носферату...»

Я переглянулась с Лёшей. Он всё ещё пытался сдержать смех — его щёки надувались, а в глазах плясали бесенята. Я и сама чувствовала, как уголки губ предательски ползут вверх. Это было... неожиданно. Мы ожидали чего угодно — мрачных стражей, ледяных взглядов, холодного презрения. А получили двух мохнатых придурков, которые больше напоминали ожившие игрушки, чем слуг самого страшного существа в Эйфии.

— Очень приятно, — выдавила я, изо всех сил стараясь сохранить серьёзное выражение лица. — Так что насчёт сопровождения?

Больдо сделал широкий жест лапкой, чуть не заехав Беснику по носу.

— Пройдемте! Мы вам всё покажем! Всё-всё!

— Да-да! Всё-всё! — тут же подхватил Бесник, радостно подпрыгивая на месте. — И кухню, и подвал с сюрпризом, и даже…

— Бесник! — рявкнул на него Больдо, и его товарищ притих, прижав уши. — Не твоё дело! Мессир сам решит, что показывать, а что нет. Мы просто проводим!

Я хотела спросить, что за «подвал с сюрпризом», но передумала. Что-то мне подсказывало, что лучше не знать.

— Если вы будете так любезны проследовать за нами, госпожа Паладин и господин Волк, — произнёс он с важным видом. — Его Темнейшество будет уведомлен о вашем прибытии. А пока мы можем… э… обеспечить вас размещением. И возможно, скромным угощением? — он посмотрел на нас с внезапной надеждой, словно мы были не пленниками, а долгожданными гостями, от которых ждали конфет.

Лёша, окончательно сражённый этой сумасшедшей парой, беспомощно развёл руками и кивнул мне. Похоже, сопротивление было бесполезно.

— Мы к вашим услугам, господа Больдо и Бесник, — сказала я, стараясь сохранять невозмутимость. — Прошу, покажите дорогу.

Наши мохнатые проводники вели нас по бесконечному, похожему на лабиринт коридору. Первые пять минут я ещё пыталась запоминать дорогу. Потом поняла, что это бесполезно. Коридоры ответвлялись от коридоров, лестницы уходили то вверх, то вниз, и каждый поворот выглядел точно так же, как предыдущий.

Больдо и Бесник, казалось, вообще не замечали, что мы отстаём. Они неслись вперёд, наперебой пытались что-то объяснить, тыча лапками в разные стороны:

— А это поворот в нижние кладовые! — возвещал Больдо, указывая лапкой на очередной тёмный коридор. — Туда без спроса нельзя, там...

— А это к ледяным купальням! Очень бодрит! Хотите попробовать?

— Бесник, замолчи! — шипел Больдо. — Они же светлые, они замёрзнут!

— А вот здесь у нас висит картина пра-пра-прадедушки Мессира! — радостно возвестил Бесник, останавливаясь перед огромным полотном в тяжёлой золотой раме. — Правда, она проклята, и если долго смотреть...

— Больдо, не пугай гостей! — перебил Бесник. — Им ещё служить! Нельзя, чтобы они покрылись язвами!

— Какими язвами? — подозрительно спросила я, отступая от картины.

— Никакими! — хором заявили оба.

Я заметила, что Лёша на всякий случай тоже отошёл подальше.

— Они нас так до утра водить будут, — тихо рыкнул он мне на ухо. — Я уже три раза видел ту статую с отбитым носом.

— Зато не скучно, — так же тихо ответила я.

И это было правдой. Несмотря на весь страх, на давящую атмосферу, на холод и темноту, я чувствовала, как внутри зарождается что-то похожее на веселье. Эти двое были настолько абсурдны, настолько не вязались с мрачным величием Чёрной Цитадели, что весь этот замок вдруг перестал казаться таким уж страшным.

Мы уже начали привыкать к их писку, как вдруг, свернув за очередной угол, мы все четверо — два мохнатых комочка, я и Лёша — буквально врезались в высокую, неподвижную фигуру, застывшую в тени арочного прохода.

— Мать твою... — прошептал Лёша и осёкся.

Мы отпрянули назад, как стадо испуганных оленей. Больдо и Бесник влетели прямо ему в ноги. Я, пытаясь их обойти, споткнулась о Бесника и чуть не рухнула лицом в каменный пол. Лёша поймал меня за шиворот, но сам потерял равновесие.

Перед нами, скрестив руки на груди, стоял Носферату. Его тёмная мантия почти сливалась с окружающим мраком, и лишь бледное, аристократичное лицо и горящие багровым светом глаза были чётко видны. Его взгляд, тяжёлый и безразличный, медленно скользнул по Больдо и Беснику, и те инстинктивно смолкли, прижав уши и буквально съёжившись, стараясь стать как можно меньше. Я и Лёша инстинктивно вытянулись по стойке «смирно».

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем его губы — тонкие, бледные, почти бескровные — разомкнулись.

— Объясните… — произнёс он, обращаясь исключительно к своим слугам, будто нас с Лёшей вообще не существовало, — это шествие. Этот… цыганский табор, нарушающий благоговейный покой моих залов...

Больдо, дрожа всем телом, сделал шаг вперёд.

— В-ваше Темнейшество… мы… мы всего лишь… гости прибыли… по вашему приказу… мы их размещали… — его писклявый голосок дрожал и срывался.

— Размещали… — безразлично повторил Носферату. Его взгляд скользнул на нас с Лёшей, оценивающе, холодно. — Я вижу. С песнями и плясками. Я отдал приказ ожидать их прибытия в караульном зале. Не устраивать им экскурсию по моим личным покоям.

Бесник, казалось, вот-вот расплачется от страха.

— Мы… мы всего лишь хотели… чтобы им не было скучно… — пропищал он.

— Скучно?.. — снова повторил Носферату, и в его голосе впервые появился лёгкий, опасный оттенок чего-то, что могло бы быть яростью, если бы он позволял себе такие низменные эмоции.

— Их присутствие здесь — не увеселительная прогулка. Это служба. Наказание. А не приглашение на пир. Понятно?

— Так точно, Ваше Темнейшество! — хором выкрикнули оба, вытягиваясь в струнку так резко, что я услышала, как у кого-то из них хрустнула спина.

— Уберитесь, — он махнул рукой, словно отгоняя назойливых мух, — И займитесь своими прямыми обязанностями. Которых вы, судя по всему, давно не выполняли.

Больдо и Бесник, не говоря ни слова, кинулись прочь, растворившись в темноте коридора с поразительной скоростью. Я сглотнула. Мы с Лёшей остались один на один с Князем Тьмы.

Носферату медленно перевёл взгляд на нас. Я чувствовала, как пот стекает по спине, но не смела пошевелиться. Он молчал несколько секунд, изучая.

— Следуйте за мной. — наконец произнёс он коротко и развернулся, его мантия бесшумно взметнулась. — И постарайтесь не навлекать на себя излишнего внимания моих… слуг. Их энтузиазм иногда превышает их полезность.

Мы с Лёшей переглянулись. В его взгляде читалась та же смесь облегчения, что комичная пара сбежала, и настороженности, что её сменил сам источник мрака. Молча, мы последовали за бесшумно скользящей фигурой Носферату.

Наконец Носферату остановился перед высокой двустворчатой дверью из чёрного дерева. На ней не было никаких украшений — только резная ручка в форме змеи, кусающей свой хвост. Он толкнул дверь и вошёл. Мы — за ним.

Комната была огромной, с высоким сводчатым потолком. Стены уставлены книжными шкафами до самого верха, а в центре стоял массивный стол из чёрного дерева, заваленный свитками и странными приборами, похожими на астролябии. Ничего лишнего. Ни одного намёка на привычный уют деревенской избы.

Носферату обошёл стол и сел в кресло — высокое, с прямой спинкой, больше похожее на трон. Он сложил пальцы домиком и уставился на нас своим непроницаемым взглядом.

— Ваше пребывание здесь регламентировано. — его голос, ровный и безэмоциональный, нарушил тишину. — Забудьте о геройских подвигах и славе. Здесь ценятся дисциплина, порядок и отсутствие инициативы.

Он медленно, словно зачитывая смертный приговор, начать описывать наш распорядок. И это было… до мозолей в ушах скучно.

— Подъём с первым ударом ночного колокола. Умывание. Построение в центральном зале для получения заданий на дежурство.

Дежурство. Смена длится шесть часов. Патрулирование назначенных мест. Стандартным шагом. Без отклонений от маршрута. Без разговоров. Без остановок.

«Без разговоров»?! Я аж поперхнулась. Шесть часов молчать?! Да я, может, и минуты без разговоров не протяну! А Лёша? Лёша вообще не умеет молчать! Он даже во сне бормочет!

— Обход внешних стен. Проверка целостности решёток и магических печатей. Заполнение журнала.

Приём пищи. Три раза в сутки. В отведённом для прислуги зале.

Отбой после последнего удара колокола. Никаких перемещений по Тёмной Арконе и моему замку после отбоя.

Он перечислял пункты с механической точностью. Ни единого намёка на что-то, что могло бы нарушить мёртвенный покой этого места. Ни тренировок, ни учёбы, ни даже намёка на какое-либо задание, кроме монотонного хождения по коридорам. Я чувствовала, как моя душа медленно увядает от одной только мысли об этом распорядке. Лёша слушал, и его лицо постепенно становилось каменным. Он уже мысленно выл на луну.

Носферату продолжал читать — монотонно, без единой эмоции. А я слушала и чувствовала, как внутри закипает знакомая смесь скуки и раздражения. «За пререкание — карцер на трое суток». «За опоздание в караул — десять ударов плетью». «Запрет на несанкционированное кровопускание» — это ещё что за хрень? Кому бы тут вообще пришло в голову устраивать кровопускание?!

Список был бесконечным. Он включал в себя всё — от способа застёгивания ремня (пряжка должна быть повёрнута строго налево, иначе — наряд вне очереди) до температуры воды для умывания (прохладная, но не ледяная, измерять специальным термометром, который хранится у кастелянши).

— ...за несоблюдение тишины в коридорах после отбоя — трое суток карцера с ограничением в пище, — бубнил Носферату. — За несанкционированное проникновение в библиотеку — пять суток. За порчу казённого имущества, включая горгулий и магических крыс...

— Магических крыс?... — одними губами прошептал Лёша, и я чуть не прыснула.

— ...возмещение ущерба в тройном размере и десять суток гауптвахты.

Он перевернул ещё одну страницу. Потом ещё одну.

Я зевнула. Попыталась сдержаться — честное слово, пыталась. Но зевота была сильнее меня.

Носферату остановился. Его багровые глаза медленно, очень медленно поднялись от пергамента и уставились на меня. Я замерла, чувствуя себя кроликом перед удавом. Или, скорее, мышью. Или даже тараканом.

Он ничего не сказал. Просто посмотрел — и снова опустил глаза к свитку.

— За зевание в присутствии командования, — добавил он тем же монотонным голосом, — устное предупреждение. За повторное — наряд на чистку котлов.

Я прикусила язык.

Мой мозг начал отключаться где-то на тринадцатом пункте (что-то про «надлежащее обращение с инфернальными артефактами»). Лёша рядом со мной, кажется, уже начал засыпать. Я смотрела на синее пламя в камине, на бесконечные ряды книг, на тени, пляшущие на стенах, и думала о том, что этот месяц будет самым скучным в моей жизни.

— …и наконец, — голос Носферату вернул меня к реальности, — вам запрещается входить в мои личные покои без приглашения, а также в лабораторию, в подвал и в родовую усыпальницу. Вопросы?

Он опустил свиток и посмотрел на нас. В его взгляде не было угрозы. Была лишь холодная уверенность в том, что его воля — закон, а наша роль — подчиняться.

Это было хуже, чем любая опасность. Это была медленная, методичная пытка скукой.

— У меня вопрос! — мой голос прозвучал пронзительно и громко, нарушая гнетущую тишину кабинета. Он явно резанул слух, потому что Носферату медленно, с явным раздражением, перевёл на меня свой взгляд.

Он медленно приподнял одну тонкую бровь.

— Какой?… — протянул он, и в его голосе сквозь лёд пробилось едва уловимое предвкушение. Предвкушение той глупости, которую, как он был уверен, я сейчас произнесу.

Я сглотнула, внезапно осознавая всю идиотичность своего вопроса в этом месте, где, казалось, сама концепция обычного человеческого общения была кощунством.

— Можно… позвонить? — выпалила я, уже жалея о сказанном. — Домой. Друзьям. Предупредить, что мы… живы.

Он не ответил. Вообще. Ни слова. Он просто смердил меня долгим, тяжёлым взглядом, в котором читалась вся вселенская усталость от столкновения с неисправимой глупостью смертных. Затем он с лёгким, почти невесомым щелчком пальцев — удивительно изящным движением — призвал то, чего, казалось, в комнате и быть не могло.

Из тени позади его кресла материализовались Больдо и Бесник. Они возникли бесшумно, вытянувшись в струнку, их мохнатые морды были полны подобострастного ужаса.

— Больдо. Бесник. — произнёс Носферату, его голос снова стал гладким и безжизненным, как отполированный обсидиан. — Проводите гостей до их покоев. Пока их бестолковость, сродни вашей, не свела меня с ума окончательно.

Он махнул рукой в знак того, что аудиенция окончена, и уткнулся в один из свитков на своём столе, всем видом показывая, что мы перестали для него существовать.

Наши мохнатые провожатые синхронно дёрнулись, словно их ударило током, и закивали с такой энергией, что с их ушей полетели клочья шерсти.

— Так точно, Мессир! Сию секунду! Сейчас же! — запищал Больдо, хватая меня за полу плаща и стараясь оттащить к выходу.

— В самые лучшие покои! Для самых важных гостей! — добавил Бесник, успевший схватить за рукав ошеломлённого Лёшу.

И буквально через мгновение мы уже были выдворены из кабинета, дверь позади нас бесшумно закрылась, оставив нас наедине с двумя взволнованными комочками шерсти и полным отсутствием ответа на мой вопрос. Похоже, звонок домой в списке дозволенных радостей значился где-то после полёта на драконе в лунную ночь.

Больдо и Бесник, едва оправившись от страха перед гневом повелителя, тут же снова затараторили, словно ничего и не произошло. Они поволокли нас дальше по бесконечным коридорам, их писклявые голоса отражались в каменной пустоте.

— А вот это поворот в опочивальню Мессира! — важно сообщил Больдо, указывая лапкой на ничем не примечательную арку. — Туда нельзя. Никогда. Вообще. Даже думать нельзя!

— А мы думаем! — тут же вставил Бесник.

— Молчи, идиот! Вот Мессир не думает, Мессир… размышляет! Или… планирует! — поправил его Больдо, явно гордясь своим знанием тонкостей.

Они продолжали нести чушь, перебивая друг друга, пока Бесник вдруг не замер на месте, уткнувшись мохнатой мордой в воздух, словно пёс, учуявший дичь.

— Больдо! — пискнул он, глаза его округлились от внезапного прозрения. — Время! Время—то какое!

Больдо хлопнул себя по лбу.

— Точняк! Ужин! Гости ведь ещё не ужинали! А Мессир велит всегда кормить гостей! Чтобы не говорили, что в замке скучно!

Их энтузиазм, похоже, полностью затмил данное им минуту назад указание просто отвести нас в покои. Не говоря ни слова, они развернулись и, снова схватив нас за одежду, потащили в совершенно другом направлении.

— Куда мы? — попытался возразить Лёша, но его голос потонул в их писке.

— В тронный зал! Там всегда самый лучший стол к этому часу! Мессир кушает!

— Да-да! Иногда даже крошки падают! — радостно добавил Бесник. — Мы их всегда съедаем!

Мы влетели в огромный, мрачный зал с высоким потолком, который терялся в темноте. В центре стоял длинный стол из чёрного дерева, на котором действительно стояли серебряные блюда с какими-то яствами. И за этим столом, в его дальнем конце, сидел сам Носферату.

Он медленно, очень медленно поднял глаза от книги, которую читал, откладывая её в сторону. Его взгляд скользнул по нашим мохнатым провожатым, по нам, по столу… и застыл.

Больдо и Бесник, наконец осознав чудовищность своей ошибки, остолбенели на месте, издав тонкий, писклявый звук ужаса.

— Покои… — тихо, но с такой железной интонацией, что даже камни, казалось, сжались, произнёс Князь. — Я сказал «покои». Не мой обеденный зал.

Он даже не повысил голос. Но от его спокойствия стало в тысячу раз страшнее.

— Мы… мы просто… они голодные… — попытался выдохнуть Больдо.

— Вон. — произнёс Повелитель Тьмы, указывая пальцем на дверь.

Нас как ветром сдуло. Мы мчались по коридорам, не разбирая дороги. Больдо и Бесник неслись впереди, а мы с Лёшей — за ними, и где-то на бегу я начала смеяться.

— Он нас убьёт, — простонал Лёша, когда мы наконец остановились перед какой-то дверью. — Не сегодня, так завтра. Мы ему уже дважды за день попались.

— Трижды, — поправил Больдо, дрожащей лапкой указывая на дверь. — Первый раз — в коридоре. Второй — в кабинете. Третий — в тронном зале. Это рекорд.

— Мы войдём в историю, — мрачно резюмировал Лёша.

Наконец-то мохнатые комочки, извиняясь и суетясь, запихнули нас в мои покои и, пища что-то о «строжайшем запрете выходить до утра», ретировались, оставив нас в долгожданной тишине.

Комната была аскетичной, но чистой: каменные стены, кровать, тумбочка, умывальник с кувшином. И на этой самой тумбочке...

— Телефон! — я радостно воскликнула, хватая старинный аппарат из чёрного лакированного дерева и блестящей бронзы. Он выглядел здесь абсолютно инородным, словно его специально подбросили, чтобы подразнить нас.

Лёша, мрачно осматривавший решётку на единственном окне, обернулся, и на его лице впервые за этот вечер появилось что—то, отдалённо напоминающее надежду.

— Дай сюда! — он взял трубку и быстрым, привычным движением начал проворачивать рычажок, набирая номер своего дома.

Мы затаили дыхание, прислушиваясь к долгой, шипящей тишине в трубке. И вдруг — чудо! — на том конце провода раздался чистый, звонкий голос:

— Алло? Лёша, это ты?

— Лиза! — выдохнул Лёша с таким облегчением, словно только что выиграл войну. — Да, это мы! Слушай…

Но он не успел ничего сказать, потому что в трубке послышались другие, перебивающие друг друга голоса.

— Они живы! Я же говорила! — это визжала Агерона.

— Дай трубку, Агерона, дай! Ну что там, как он, этот кровосос? — гремел Белнар.

Лёша с широкой ухмылкой поднес трубку ко рту.

— Да мы тут, получается! — крикнул он в аппарат. — Слушайте сюда, сейчас такое расскажем!

И мы принялись наперебой, перебивая друг друга, смеясь, смакуя каждую нелепую деталь, выкладывать нашу короткую, но невероятно насыщенную историю.

— …а эти двое, Больдо и Бесник, такие лохматые, на зайцев похожи, они в Лёшу врезались, а потом друг с другом ругались, кто куда нас вести!

— А потом их Носферату отчитал, а они так съёжились, жалко до слёз!

— А я ему «можно позвонить?», а он на меня так посмотрел, я еле сдержалась, чтобы не заржать!

— А они нас потом в столовую к нему прям затащили, а он там ужинал! Одни крошки на столе, я смотрю, и он такой… с книжкой!

— И он им просто «вон» сказал, и мы все как мыши слетели!

Из трубки доносились то взрывы смеха Лизы, то громовые раскаты хохота Белнара, то испуганные вздохи Агероны.

— Ой, нет, только не злите его, пожалуйста! — умоляла фея.

— Да так, значит, всё и есть! — гремел Белнар. — Сидят в своих замках, книжки читают, крошки кушают! А нам тут про «ужасы тьмы» рассказывают! Ха!

— Вы только будьте осторожнее, — вставила более здравомыслящая Лиза, — А то эти «зайцы» вас ещё в опочивальню к нему запихают, пока он спит!

Мы болтали ещё с полчаса, пока голоса на том конце не стали дремать, обещая лечь спать. Положив трубку, мы с Лёшей ещё несколько минут просто сидели и глупо ухмылялись друг другу. Этот звонок, этот глоток дома, этот общий смех стал лучшим лекарством от давящего мрака Цитадели. Казалось, даже воздух в комнате стал немного светлее. Мы были не одни. Это придавало сил выдержать всё, что уготовил нам этот «скучный» месяц.

И вдруг мы поняли. Тишина, наступившая после бурного разговора, была неестественно глубокой. За окном, в прорезе решётки, виднелся густой, бархатный мрак ночи, ни единого огонька.

— Слушай, Лёх… А че там эти лохматики говорили? Не выходить из покоев после колокола?

Он задумался, его брови сдвинулись. За окном уже царила та самая, кромешная, поздняя ночь Цитадели.

— Я не помню… — растерянно пробормотал он. — Мы так ржали… А колокол, он же… звонил. Несколько раз…

Мы переглянулись. В наших глазах отразилось одно и то же осознание: мы, два лучших бойца Света, только что получившие строжайший приказ, уже умудрились его проигнорировать, увлёкшись болтовней с друзьями. Мы выглядели как два самых настоящих идиота.

— И что делать?.. — Лёша стоял в нелепом, растерянном безмолвии, глядя на дверь. — Это что же… я с тобой сплю сегодня? — он произнёс это с такой наигранной и обречённой бравадой, что я фыркнула.

— Ты идиот? — я засмеялась, хотя нервный смешок звучал немного неестественно. — Ты хочешь, чтобы самые тёмные и могущественные существа во всех мирах зашли с ночным досмотром и увидели, как Красный Паладин и верный волчонок спят в обнимку, боясь, что из тёмного угла выйдет Носферату со своей скучной лекцией о дисциплине? Где грация? Где гордость лучших солдат Света? — я снова засмеялась, уже увереннее. — Нет уж, такого позора я не переживу. Да и чего мы паримся? Сейчас ты спокойно выйдешь, проверишь обстановку, и так же спокойно вернёшься в свои покои. Делов-то.

Лёша тяжко вздохнул, всем видом показывая, что он не разделяет моего оптимизма, но спорить не стал. Другого выхода действительно не было.

— Ладно, — он нехотя направился к двери. — Сиди тут, не шуми. Я быстро.

Он приоткрыл массивную дубовую дверь.

— Стой! — я шёпотом остановила его, когда он уже собирался скрыться в темноте. — Погоди! Мы же не пожрали! — я указала на свой живот, который коварно и громко заурчал, подчеркивая мои слова.

Лёша замер в дверном проёме и медленно обернулся. В полумраке я увидела, как он закатил глаза.

— Алис, ты серьёзно? Сейчас? После всего этого?

— Я голодная, как тварь! — зашипела я, не стесняясь в выражениях. Деревенская привычка брала верх над аристократическими манерами. — Я не усну, пока не нажрусь! Представляешь, утром он нас на построение вызовет, а я упаду в голодный обморок? Это будет позор почище, чем совместный сон!

Он вздохнул так глубоко, что, казалось, втянул в себя всю тьму коридора. Но в его покорной позе я узнала знакомую готовность исполнять мои самые безумные прихоти. Всегда. Даже если это грозило ему немилостью Князя Тьмы.

— Ладно. — он беззвучно вернулся в комнату, прикрыв за собой дверь. — Пойдём уж… разведаем обстановку, — он понизил голос до едва слышного шёпота, — и найдём, чем набить твой безукоризненный живот. Но тихо! Как мыши. Хотя нет... тише мышей. Как тени.

Я кивнула, уже предвкушая не столько еду, сколько само это безумное приключение. Нарушить приказ, шнырять ночью по запретной цитадели в поисках пропитания… Это было куда веселее, чем сидеть в четырёх стенах.

Мы высунулись в коридор. Он был пуст и погружён в глубокий, непроглядный мрак. Лишь где-то вдалеке мерцал один-единственный тусклый светильник, отбрасывая длинные, искажённые тени.

— Пошли. — прошептал Лёша, и мы, прижимаясь к холодным каменным стенам, двинулись вглубь лабиринта, на поиски кухни — или чего-то съестного, что сможет утолить голод «заклинательницы драконов».

Мы крались по бесконечным тёмным коридорам. Я несла небольшой факел, выпрошенный у Алексия — он всегда был готов ко всему. Пламя трепетало, отбрасывая на стены наши гигантские, пляшущие тени, которые казались куда страшнее любого реального противника.

— А почему, собственно, нельзя ходить ночью? — прошептала я, ловя себя на мысли, что кроме нашей паники и этого мрака, ничего угрожающего я не вижу. — Тише мышей, говорил? Да здесь вообще ни души!

— Может, призраки бродят, — мрачно пошутил Лёша. — Или стены слушают.

Мы шли, почти не дыша, пока наконец не нашли знакомую арку. Тот самый тронный зал. Сердце ёкнуло от страха, но урчание в животе оказалось сильнее. Мы заглянули внутрь.

Зал был погружён в полную темноту и тишину. И там, в центре, всё так же стоял длинный стол. И о чудо! На нём, будто дразня нас, остались нетронутые серебряные блюда с едой — какие-то замысловатые закуски, фрукты, странного вида хлеб и даже кувшин с чем-то тёмным.

— Объедки с барского стола. — с торжеством прошептал Лёша. — Но сойдёт!

Мы кинулись к столу, как два голодных оборванца. Приличье было забыто. Я схватила прохладную виноградную ветвь, Лёша набил рот каким-то нежным печеньем. Еда была холодной, но невероятно вкусной после всего пережитого стресса. Мы уплетали её, почти не разбирая, приглушённо смеясь и толкая друг друга локтями, словно дети, укравшие сладости.

И именно в этот момент, когда я протянула руку к кувшину, из тьмы коридора раздался голос. Спокойный, ровный, без единой нотки повышения, но от которого кровь застыла в жилах.

— Надеюсь, ваш аппетит компенсирует отсутствие благоразумия…

Мы замерли с набитыми ртами, как два пойманных на месте преступления воришки, и медленно, очень медленно обернулись…

Приключения Тёмной Цитадели

В арочном проёме, освещённый мерцающим пламенем трёхсвечного канделябра в его бледной руке, стоял Носферату. Его тёмная мантия сливалась с окружающим мраком, делая его лицо парящим, нереальным видением. Багровые глаза с холодным любопытством рассматривали нас, наши испачканные едой пальцы, наш виноватый вид.

— Объясните мне… — произнёс он, и его тихий голос гулко разнёсся по пустому залу, — Этот… гастрономический ритуал. Я был уверен, что распорядок предельно ясен. Или для жителей солнечных долин понятия «запрет» и «ночь» требуют особого толкования?

Мы стояли как истуканы, с набитыми ртами, не в силах вымолвить ни слова. Хлеб внезапно стал сухим и комковатым, а виноград — отдавал пылью. Холодный ужас сковал горло, не давая сделать и глотка. Мы просто смотрели на него, на это парящее в темноте лицо, освещённое неровным светом свечей.

— Молчите, значит... — произнёс он. Его голос был тихим, почти задумчивым, но каждое слово падало, как камень в колодец, порождая ледяные круги по спине. — Понимаю. Язык, занятый пережёвыванием чужого ужина, не способен на оправдания. Логично.

Он сделал несколько бесшумных шагов вперёд. Его взгляд скользнул по моей руке, всё ещё сжимавшей виноград, потом по Лёше, застывшему с полным ртом печенья.

— Вы знаете, почему в Замке действует комендантский час? — спросил он, не ожидая ответа. — Не из-за призраков или… иных сущностей. Хотя и они здесь есть. А потому, что ночью оживают защиты. Древние печати. Чары, что не различают друга и врага. Один неверный шаг — и вас могло бы просто… стереть. Без следа. Без звука. И мне пришлось бы объяснять Аланду, что его любимые герои… испарились. За кражу винограда.

Он подошёл совсем близко. От него не пахло ничем. Ни едой, ни потом, ни жизнью, как от нас. Лишь холодом старого камня и безвременьем.

— Выбросьте это. — тихо приказал он.

Мы синхронно, почти механически, выплюнули всё, что было у нас во рту, на каменный пол. Зрелище было унизительным.

— Теперь… — он обвёл нас своим тяжёлым взглядом. —У вас есть выбор. Вернуться в свои покои и считать этот инцидент исчерпанным. Или, — он слегка наклонил голову, — присоединиться ко мне. Я как раз собирался провести небольшой… инструктаж. Показать, почему ночные прогулки в моих владениях — плохая идея. Практически. Наглядно.

В его голосе прозвучало нечто такое, от чего по коже побежали ледяные мурашки. Мы стояли, не дыша, чувствуя, как крошки хлеба и винограда прилипли к нёбу, словно пепел. Выбор? Какой может быть выбор, когда на тебя смотрят глаза, видевшие зарождение миров?

Вернуться в покои… Это означало признать поражение, зализывать унижение в одиночестве, трясясь от страха перед каждым скрипом половицы.

Присоединиться к нему… Это было страшно. Неизвестно. Но смутно, на каком-то животном уровне, чувствовалось — отказ будет худшей ошибкой.

Я первая сделала шаг вперёд. Небольшой, неуверенный. Алексий, всё ещё бледный, кивнул, его челюсть напряглась.

— Мы… мы выбираем инструктаж, Ваше Темнейшество. — просипела я, голос едва не подвёл.

На губах Носферату дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение хищника.

— Разумно, — произнёс он и развернулся, — Следуйте. И старайтесь не отставать. Заблудиться здесь ночью… невесело.

Он повёл нас прочь из тронного зала, его канделябр отбрасывал зыбкий ореол света в непроглядную тьму коридоров. Мы шли за ним, как призраки, наши шаги бесшумны по сравнению с его идеально размеренной поступью.

Носферату остановился у стены и провёл по ней длинными бледными пальцами.

— Обратите внимание, — его голос нарушал тишину, заставляя нас вздрагивать, — на эту трещину. Не на ту, что видна глазу невооружённому. А на ту, что под пальцем.

Я прищурилась. Действительно, под его указательным пальцем виднелась тончайшая, почти незаметная линия. Сама бы я ни за что не заметила.

— Ого! — вырвалось у меня. — А если нажать? Прямо на этот камень?

— Ты хочешь проверить? — проворчал Лёша, хватая меня за локоть.

— Нет, — ответил Носферату прежде, чем я успела что-то сказать. — Потому что следующий камень, на который наступит незваный гость, активирует механизм, который не оставит от него мокрого места.

— В смысле... мокрого? — уточнила я, чувствуя, как любопытство берёт верх над инстинктом самосохранения. — В прямом? Лужа останется?

Носферату медленно повернул голову и посмотрел на меня. В его багровых глазах мелькнуло что-то новое — лёгкое недоумение. Будто он пытался понять, издеваюсь я или действительно настолько глупа.

— В прямом, — подтвердил он сухо. — Весьма... неаппетитная лужа. Идёмте дальше.

Мы двинулись по коридору. Я старалась ступать след в след за Носферату, хотя его шаг был длиннее моего, и мне приходилось почти прыгать. Лёша справлялся лучше, но тоже напряжённо следил за каждым движением Князя.

— А эта штука? — я указала на странный выступ в стене, похожий на оскаленную пасть какого-то зверя. — Тоже что-то выпускает? Ядовитых пауков? Или, может, шипы со стен?

— Ледяные иглы, — ответил Носферату, даже не оборачиваясь. — Мгновенная заморозка. Очень эффективно против брони.

— Вау! — восхитилась я. — А можно как-то их обойти? Или обмануть?

Он на мгновение замедлил шаг. Мне показалось, или его плечи чуть дрогнули?

— Можно, — произнёс он после короткой паузы. — Если знать схему давления. Вес имеет значение. Алексий, к примеру, активировал бы ловушку на три шага раньше. Ты — на этом. Нужно скользить, а не шагать.

— А если я очень быстро пробегу? — выпалила я, когда мы свернули в очередной коридор, ещё более тёмный и узкий, чем предыдущий.

— Тебя поймают теневые удавки за лодыжку и разорвут на части, — ответил Носферату, и в его голосе мне почудилась нотка... усталости? Нет, не может быть. Князья Тьмы не устают от вопросов.

— А если подкрасться невидимым?

— Магические сенсоры уловят искажение и направят на тебя стражей из чистой тени.

— А… — я задумалась, пытаясь придумать что-то ещё более грандиозное, — …а что будет, если просто громко крикнуть?

Он остановился посреди коридора и медленно повернулся ко мне. Его лицо было всё таким же бесстрастным, но в багровых глазах плясали огоньки — и, клянусь Матерью Эйфией, это были огоньки не гнева, а самого настоящего, искреннего недоумения.

— Проснутся Древние, что спят в нижних склепах… — произнёс он, чеканя каждое слово. — И им не понравится шум…

— А... — открыла я рот.

— Фон Драконхейм, — перебил он меня, и в его голосе впервые прорезалось что-то похожее на эмоцию, — у вас есть ещё вопросы? Или, быть может, вы хотите предложить план по улучшению моей системы безопасности? Судя по вашему энтузиазму, у вас богатый опыт в этой области.

Лёша за моей спиной издал сдавленный звук — не то кашель, не то смешок. Я прикусила губу, чтобы не улыбнуться.

— Нет-нет, — замотала я головой, — что вы, Ваше Темнейшество! Просто... очень познавательная экскурсия. Правда. Мне нравится. А драконы у вас есть? Ну, в подземельях? Или, может, василиски? Я слышала, василиски очень популярны в тёмных замках...

— Спать, — произнёс он. — Вас ждёт долгий день. И поверьте, после ночного инструктажа он покажется вам вечностью.

Он развернулся и зашагал дальше — но теперь его шаг был чуть быстрее, чем раньше, словно он хотел поскорее от нас избавиться.

Мы прошли ещё несколько коридоров. Я узнала поворот к нашим покоям — тот самый, где Больдо и Бесник устроили показательные выступления на тему «как не надо встречать гостей». Носферату остановился у моей двери и повернулся к нам.

— Комендантский час существует не для моей прихоти, а для вашей безопасности, — произнёс он, и его голос снова стал лишённым эмоций. — Усвоили урок?

Мы молча кивнули, слишком ошеломлённые, чтобы говорить.

— Прекрасно, — он чуть склонил голову. — Спокойной ночи, «заклинательница». Волчонок. И... — он задержал взгляд на мне, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не смогла расшифровать, — оставьте мой ужин в покое. Nichtmeine Aufgabe, euch zu füttern...

Последнюю фразу он произнёс на этом своём наречии, и она прозвучала как шёпот ветра в заброшенном склепе — жутко и красиво одновременно. А потом он развернулся и исчез в темноте, будто его и не было. Только плащ взметнулся напоследок, как крыло гигантской летучей мыши.

Мы с Лёшей стояли у двери и молчали. Где-то вдалеке ударил колокол — глубокий, утробный звук, от которого завибрировали стены.

— Это было потрясающе! — выпалила я. — Ты видел его лицо, когда я спросила про крик? Он не знал, что ответить!

— Алис, — Лёша потёр переносицу, — ты понимаешь, что ты только что задолбала самого Князя Тьмы?

— Ну и что? — я села на кровати и уставилась на него. — Он же не убил нас. И даже не наказал. И вообще, мне показалось, ему было... интересно?

— Ладно, — Лёша отлепился от стены и направился к двери. — Я к себе. Завтра, то есть уже сегодня, нас ждёт весёлый денёк. Чую задницей, этот инструктаж нам ещё аукнется.

— Спокойной ночи, волчонок, — пропела я, передразнивая Носферату.

Лёша обернулся и показал мне язык. Потом вышел, и дверь за ним закрылась.

Я осталась одна. В каменном мешке, который здесь называли «казармами». Но почему-то страх, который душил меня, куда-то отступил. Я уснула и мне приснился сад в Эйтерне — тёплый, солнечный, полный стрекота кузнечиков и аромата лаванды.

…

На следующее утро мы уже стояли в специальном зале для построений — длинном, низком помещении с чёрными стенами и таким же чёрным, отполированным до зеркального блеска полом. Вдоль стен горели факелы, но их свет был каким-то чахлым, приглушённым — словно сама тьма здесь была плотнее и неохотно уступала место огню. Ровными рядами стояли стражи — высокие, закованные в тёмную броню фигуры. Их лица были скрыты за шлемами, и только глаза — у кого красные, у кого жёлтые, у кого вообще чёрные без белков — сверкали из прорезей.

Мы с Лёшей пытались хоть как-то влиться в их строй, чувствуя себя белыми воронами в своих потрёпанных дорожных плащах поверх простой белой тренировочной одежды. Лёша стоял рядом со мной, вытянувшись в струнку, и его уши подрагивали.

В этот момент тяжёлые двери в дальнем конце зала распахнулись, и в помещение вошёл... нет, не Носферату. Сначала я увидел того, кого раньше не встречала.

Огромный, массивный, высокий — выше Лёши на добрых полголовы. Седые волосы, седая борода, аккуратно подстриженная, шрам — длинный, рваный, пересекающий левую бровь и уходящий куда-то к виску. Он двигался с грацией хищника — плавной, текучей, но в каждом его шаге чувствовалась скрытая мощь, как у затаившегося перед прыжком зверя.

Это был оборотень — его с лихвой выдавали такие же седые волчьи уши и хвост.

— Сержант Рогнар, — прошелестело по рядам, и стражи подтянулись, выпрямились, стали ещё более неподвижными.

Рогнар прошёл вдоль строя, и его взгляд скользил по лицам стражей. Ни одного слова. Ни одного лишнего движения. Только этот взгляд, от которого хотелось втянуть голову в плечи.

Когда он поравнялся с нами, его глаза задержались на мне. На Лёше. На нашей белой форме. Его ноздри чуть дрогнули — принюхивается. Он ничего не сказал. Просто прошёл дальше и занял своё место в конце строя — но этого короткого взгляда хватило, чтобы я поняла: он нас не одобряет. Совсем не одобряет.

А потом двери открылись снова, и в зал вошёл Носферату.

Если вчера, в темноте ночного замка, он был просто пугающим, то сейчас, в окружении своей стражи, в полном облачении — он был величественным. Чёрно-багровый плащ струился за его спиной, как река замёрзшей крови. Длинные волосы обрамляли бледное лицо. А глаза... Мать Эйфия, эти глаза! При свете факелов они горели ещё ярче — два багровых угля, в которых, казалось, можно было увидеть отражение собственной смерти.

Он шёл вдоль строя — медленно, бесшумно, заложив руки за спину. Стражи замирали, когда он проходил мимо. Казалось, даже факелы горели тише в его присутствии.

Когда он поравнялся со мной, я перестала дышать. Взгляд,тяжёлый, как надгробная плита, упал на меня и задержался.

А потом он заговорил. И от его голоса у меня мурашки побежали по спине. Не от страха. От чего-то другого. Чего-то, чему я не могла подобрать название.

— Нарушение комендантского часа, — произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали на весь зал. — карается. Но... осознание собственной ошибки и желание её исправить — смягчающее обстоятельство.

Я выдохнула. Лёша рядом со мной, кажется, тоже.

— Сегодня ваш маршрут патрулирования будет изменён, — объявил он, и его багровые глаза снова встретились с моими. — Вы пройдете по тем коридорам, которые видели прошлой ночью. Чтобы закрепить урок. На практике.

Он развернулся и удалился, оставив нас под пристальными, хоть и невидимыми, взглядами остальных стражей. Казалось, даже их забрала излучали молчаливое презрение.

Алексий тихо, одними губами, прошипел:

— Вот же изощрённый садист... Теперь мы будем трястись у каждой трещинки на стене.

Но я уже почти не слушала его.

…

И вот он настал. Наш первый день патруля. К сожалению или к счастью, нам не доверили сам город Тёмной Арконы с её тавернами, рынками и хоть какой-то видимостью жизни. Нет. Наш маршрут пролегал исключительно по бесконечным, безжизненным коридорам самой Чёрной Цитадели.

Мы шагали стандартным, вымеренным шагом, как и приказывал Носферату. Шаг. Пауза. Поворот головы направо. Налево. Шаг. Пауза. Камень под ногами, камень над головой, камень по бокам. Спустя час это начало напоминать самую изощрённую пытку. Лёша уже начал вполголоса материться, сравнивая это с сидением в каменном мешке.

Именно в этот момент монотонность была нарушена. Из-за угла впереди донёсся знакомый писк и топот. Перед нами, словно два разъярённых и крайне неуклюжих комка шерсти, появились Больдо и Бесник. Они неслись куда-то с невероятной скоростью, что-то яростно обсуждая на своём писклявом наречии.

— Нельзя туда! Я же говорил!

— А я посмотрю! Только одним глазком!

— Мессир уши общиплет!

Они не заметили нас и, проносясь мимо, врезались в огромную, массивную вазу из синего стекла, стоявшую в нише. На мгновение воцарилась тишина, а затем ваза, покачнувшись с величественным видом, рухнула на каменный пол с пронзительным грохотом, разлетевшись на тысячу осколков.

Два мохнатых создания застыли над осколками, их морды вытянулись в маске чистого, неподдельного ужаса.

— Ой-ой-ой-ой… — запищал Бесник.

— Всё… конец… — прошептал Больдо.

Их паника была настолько искренней и комичной, что мы с Лёшей не сдержались. Тихий смешок вырвался у меня, а он фыркнул, быстро прикрыв рот ладонью. Услышав нас, Больдо и Бесник вздрогнули и синхронно обернулись. Увидев наши смеющиеся лица, их ужас мгновенно сменился на радостное облегчение.

— О! Светлые! — запищал Бесник, подбегая и хватая меня за полу плаща. — Вы видели? Это не мы! Это она сама упала!

— Да-да! Совершенно внезапно! — подхватил Больдо. — Мы просто… проходили мимо! И тут — бац! Трагедия!

— Мы вообще не при делах! — добавил Бесник. — Мы шли, никого не трогали, а она... она просто взяла и... и...

— И разбилась, — закончил за него Больдо с таким трагическим выражением на мохнатой морде, будто речь шла не о вазе, а о покойном родственнике. — Сама!

— Три тысячи лет стояла, — всхлипнул Бесник, — и именно сегодня, именно сейчас, именно когда мы проходили мимо, она решила разбиться! Это проклятие!

Они продолжали нести эту ахинею, активно жестикулируя и явно радуясь, что свидетелями их провала стали мы, а не кто-то из своих. Их суета, их абсолютно детская попытка избежать наказания и их глупая, искренняя радость от нашего присутствия — всё это было таким живым, таким настоящим на фоне мёртвой каменной пустоты замка.

И я поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Этот дурацкий инцидент с разбитой вазой, эти два мелких отродья, словно специально исполняющие незримый приказ сделать этот день менее невыносимым, внезапно подарили крупицу того самого, знакомого счастья. Пусть и с примесью испанского стыда за них. Лёша, кажется, тоже размяк, качая головой и наблюдая за их суетой.

Наш скучный парад был безнадёжно испорчен. И слава тёмным силам за это.

— Да ну его нахрен эту затею! — Лёша с досадой пнул носочком сапога осколок синего стекла. — Мы уже всё прошли по второму кругу, то, что он вчера показывал. Нам что, ещё четыре часа заниматься этим же? Топтать эти чёртовы камни?

— О, мать моя Эйфия, скука смертная… — простонала я, прислонившись лбом к прохладной каменной стене.

— Скучно? — пискнул Больдо, его мохнатые брови поползли вверх, словно оскорбленные покоями не Носферату, а его собственными.

— Вы ведь даже Прозаика ещё не видели! — подхватил Бесник, подпрыгивая на месте от возбуждения.

— А Восточное? Восточное крыло вы видели?! — вклинился Больдо, перебивая напарника.

Мы с Лёшей переглянулись. В наших глазах вспыхнул одинаковый огонёк — огонёк авантюризма, заглушающий голос разума.

— Нет, — хором ответили мы.

— Оооо! — они синхронно ахнули, их глаза округлились от благоговейного ужаса. — Это самое мрачное крыло! Самое страшное!

— Да-да! Мессир заходит туда только когда… — Бесник запнулся, потому что Больдо резко ткнул его локтем в бок.

— Замолчи, идиот! — прошипел Больдо, озираясь по сторонам с преувеличенной подозрительностью.

— Заходит когда?.. — с внезапно проснувшимся интересом переспросила я, приподняв бровь.

Бесник заёрзал, переминаясь с лапки на лапку.

— Э-э-э… никогда! Никогда не заходит! — выпалил он, явно пытаясь выкрутиться.

Но поезд уже ушёл. Они проболтались. И мы это поняли.

— Страшное, говорите? — Лёша поставил руки в боки, и на его лице расплылась та самая, безрассудно-дерзкая ухмылка, которую я знала и любила. — Мы — светлые воины. Мы ничего не боимся! Особенно каких-то пыльных крыльев. Показывайте дорогу, мохнатики!

Больдо и Бесник переглянулись. В их глазах читалась борьба между страхом перед гневом повелителя и искренним желанием устроить самый эпичный беспредел.

— О-о-о-о… — снова заныл Больдо, но уже с явным интересом. — Мессир головы отрубит…

— Но они же светлые! — возразил Бесник, его писк стал азартным. — Им же всё можно! Они же герои! Им дракона победить не страшно, а тут… пыль понюхать!

Эта логика, видимо, показалась им неопровержимой. Они снова переглянулись и синхронно кивнули.

— Ладно! — с решимостью обречённого Больдо. — Но быстро! Только глянуть и сразу назад!

— Только глянуть! — подхватил Бесник и тут же рванул вперёд, в сторону тёмного, неосвещённого ответвления коридора, которое мы до этого старательно обходили.

Мы с Алексием, перебросившись взглядами, ринулись следом за нашими мохнатыми проводниками в запретное Восточное крыло. Скучный патруль был мгновенно забыт.

…

Их громкий лепет.

Их оглушительные ругательства, отвратительное чавканье за моим столом.

И её… проклято-звонкий смех, режущий тишину, словно стекло.

Веками моя Цитадель была островом благословенной тишины в море хаоса, который представляет собой этот мир. Каждый камень здесь дышал в унисон с моим дыханием — медленным, размеренным, лишённым суетной спешки смертных.

А потом явились они.

Два солнечных пятна на безупречном чёрном полотне моего бытия. Две ходячие катастрофы в белых мундирах, от которых разит лесом, потом, жизнью и той особенной, тошнотворной уверенностью в собственной правоте, что свойственна лишь очень глупым созданиям.

Мой замок мгновенно утратил многовековую, благословенную тишину. Каждый камень, каждая пылинка, привыкшие лишь к шепоту теней и мерному шагу стражей, теперь вибрировали от этого навязчивого шума. Они словно принесли с собой кусочек того хаоса, что царит в солнечных долинах, и заразили им моё идеально упорядоченное пространство.

Только сейчас, стоя в тени арочного проёма и наблюдая, как эти двое солдат света с моими непутевыми слугами увлеченно подметают осколки той самой вазы, и, без сомнения, придумывают новую нелепую ложь для оправдания, я осознал всю глубину своей ошибки.

Назвать это «наказанием»? Это было наказанием для меня.

Они не просто нарушали покой. Они нарушали… всё. Их присутствие било по нервам, как яркий, неуместный свет в тёмной комнате.

И хуже всего была она. «Заклинательница драконов».

С её глупыми вопросами, вызывающим алым плащом и этой… этой жизненной силой, что исходила от нее волнами, заставляя саму тьму вокруг сжиматься.

Алиса…

Вся её шумная, неукротимая сущность методично, неумолимо надламливала многовековые стены моей крепости. Не штурмом, нет. Тихим, настойчивым просачиванием, подобно воде, точащей камень. Её голос, её смех, сама её жизненная сила — всё это било по моему миру, заставляя древние камни вибрировать чужим, тревожащим ритмом.

Я молюсь — если я вообще могу молиться — чтобы Аланд передумал. Чтобы он прислал гонца. Чтобы он вернулся за своим «наказанием» и забрал этих катастроф на ногах обратно, в свой сияющий, шумный, невыносимо яркий мир. Пусть они будут там. Пусть охотятся на драконов, нарушают уставы, произносят пламенные речи и живут своей короткой, бестолковой жизнью. Пока их бестолковая, оглушительная жизнерадостность не свела меня с ума. И пока я не начал находить в этом хаосе какой-то… тревожный, неправильный порядок.

Особенно в её смехе.

…

Мы крались за нашими мохнатыми проводниками по всё более тёмным и запутанным коридорам, выходя на открытое пространство между корпусами Цитадели. Восточное крыло. Само название звучало как обещание чего-то запретного, опасного, того, что скрывает сам Повелитель. Адреналин щекотал нервы, заставляя сердце биться чаще. Лёша шёл впереди, его поза была напряжённой, готовой к бою, но в его глазах горел тот же азарт, что и у меня.

Больдо и Бесник, притихшие и внезапно серьёзные, остановились перед массивной, почерневшей от времени аркой.

— Оно там, — прошептал Больдо, тыча лапкой вперёд. — Только…

Он не успел договорить. Из тени самой арки, словно сама тьма сгустилась и обрела форму, возникла высокая фигура. Носферату. Он стоял, скрестив руки на груди, и его багровые глаза пылали холодным огнем, в котором не было ни капли его обычной отстранённой скуки. Только чистая, беспримесная ярость.

Он не смотрел на нас с Лёшей. Его взгляд, тяжёлый как свинец, был прикован к Больдо и Беснику. Те съёжились, издав тонкий, испуганный писк, и попытались спрятаться за наши ноги.

— Ауки… — Его голос прозвучал не громко, но с такой силой, что слово отозвалось эхом в каменных стенах, словно удар хлыста. — Я, видимо, недостаточно ясно выразился, когда говорил о недопустимости самовольных экскурсий.

Он сделал один шаг вперёд. Воздух вокруг него моментально похолодел.

— Вы, — его шипящий шёпот был страшнее любого крика, — два бестолковых комка дурных предзнаменований, вы осмелились вести их сюда? Ваши пустые головы настолько неспособны удерживать простейшие указания, что я должен залить их свинцом, чтобы хоть какая-то мысль застряла в них?

Больдо и Бесник дрожали, прижимаясь к полу, их мохнатые спины подрагивали.

— М-мы просто… они хотели… — попытался пискнуть Бесник.

— Молчать. — рыкнул Носферату, и тени вокруг него содрогнулись. — Никаких «они». Вы отвечаете за их безопасность в этих стенах. А это место… — он бросил короткий, уничтожающий взгляд вглубь тёмной арки, — …не для гостей. Не для любопытных щенков. И уж тем более не для вас.

Он резко повернулся к нам. Его ярость была почти осязаемой.

— А вы… — его голос проскрежетал, обращаясь к нам с Лёшей, — Двое бесполезных солдат, похоже, приняли мою Цитадель за игровую площадку. Ваше наказание, кажется, нуждается в коррекции. В более… изощренной форме.

Лёша уже хотел ответить ему колкостью, но не успел.

Князь Тьмы щёлкнул пальцами, и из мрака за его спиной возникли двое безликих стражей в обсидиановых доспехах.

— Верните их в покои. — холодно приказал он. — И запереть. До моего дальнейшего распоряжения. Без еды. Без света. Чтобы поразмыслили о ценности дисциплины.

Стражи молча двинулись к нам. Алексий встал в защитную стойку, но я положила руку ему на локоть. Спорить сейчас было бессмысленно и опасно.

Носферату в последний раз взглянул на наших трепещущих провожатых.

— Исчезните с моих глаз. — он произнёс это с ледяным спокойствием, куда более страшным, чем крик, — Пока я не решил, что шкуры двух мелких вредителей станут отличным ковриком для моих покоев.

Больдо и Бесник, не говоря ни слова, сорвались с места и умчались прочь, оставив за собой лишь клочья шерсти и запах страха.

Нас же стражи взяли под руки и повели обратно. Я обернулась на прощание. Князь всё ещё стоял перед зловещей аркой Восточного крыла, его силуэт сливался с тьмой, одинокий и невероятно могущественный. И в тот миг я поняла, что наше «весёлое приключение» только что закончилось. И началось нечто совсем иное.

Пять часов. Ровно пять невыносимо длинных, тягучих часов я отмерила по мерному, издевательски-неторопливому стуку старой кукушки, висевшей на стене. Каждый её вызов отзывался эхом в гробовой тишине комнаты, словно насмехаясь над моим заключением.

Желудок сводило от голода, но это было ещё полбеды. Хуже всего была жажда. Не по воде — кувшин стоял полный. А по живому звуку. По смеху. По голосу Лизы и Лёши, по дурацким шуткам Белнара, по грациозному ворчанию Арегоны. Эта давящая, абсолютная тишина сводила с ума. Я уже начала разглядывать трещины в потолке из чёрного камня, пытаясь найти в их причудливых узорах хоть какой-то смысл.

И тут меня осенило.

Телефон.

Он же был здесь, на тумбочке! Этот чёрный, лакированный, старомодный аппарат. Почему эта мысль не пришла мне в голову сразу? Почему я пять мучительных часов провела, тупо уставившись в потолок, как заблудшая овца?

Я сорвалась с кровати и бросилась к тумбе, смахнув с аппарата невидимую пыль. Пальцы дрожали от волнения. Выдернет ли он шнур? Будет ли работать связь? И главное — кто возьмёт трубку?

С замиранием сердца я поднесла тяжёлую чёрную трубку к уху. Хриплый гул в динамике звучал как небесная музыка. Я судорожно начала крутить рычажок, набирая написанный на бумажке номер покоев Алексия. Каждый щелчок диска отдавался в тишине комнаты оглушительным грохотом.

Один гудок. Два. Три. Сердце уходило в пятки.

— Алло? — в трубке прозвучал хриплый, сонный и до боли знакомый голос.

Облегчение хлынуло на меня такой волной, что я чуть не расхохоталась.

— Лёш! Это я! — прошептала я, прижимая трубку так близко, будто это был спасательный круг.

— Алиса? — в его голосе мгновенно пропала вся сонливость, послышался скрип кровати. — Ты где? Со мной тут стражи у двери, как идиоты, в щель клюют, не пускают. Ты в порядке?

— В порядке, в порядке! — затараторила я, чувствуя, как каменные стены вокруг внезапно становятся менее давящими. — Я тоже заперта. Скучно до смерти. Пять часов, Лёша! Пять часов я тупила в потолок!

Он фыркнул в трубку.

— Я так и знал, что эти мохнатые уродцы нас вляпают. Носферату выглядел так, будто готов был нас на портьеры пустить.

Мы болтали ещё минут двадцать, делясь впечатлениями от нашего «ареста», строя невероятные планы мести Больдо и Беснику и просто наслаждаясь голосами друг друга. Это был глоток свежего воздуха в каменном мешке.

И вдруг на том конце провода раздался резкий, металлический скрежет — словно дверь Лёшиных покоев с силой распахнулась.

— Эй, ты куда? — услышала я его возмущённый возглас, а потом в трубке воцарилась мёртвая тишина. Связь оборвалась.

Я сидела с трубкой у уха, слушая короткие гудки, и предчувствие беды снова сжало сердце. Похоже, наша тайная телефонная линия была обнаружена.

Я не видела и не слышала Лёшу до самого полудня следующего дня. Тяжелые, безмолвные часы в заточении тянулись бесконечно, а тревога за него грызла изнутри сильнее голода. Когда же дверь моих покоев наконец распахнулась, и двое безликих стражей в обсидиановых доспехах безжалостно втолкнули меня в кабинет Носферату, моё сердце ёкнуло.

Он был здесь. Алексий. Сидел посреди комнаты, бледный, с тёмными кругами под глазами, но, слава Эйфии, целый. Наш взгляд встретился — короткий, мгновенный всплеск облегчения, беспокойства и немого вопроса: «Ты в порядке?»

Но мой секундный парад радости был безжалостно обнулён. Всё внимание в комнате принадлежало ему.

Носферату сидел за своим массивным столом из чёрного дерева, неподвижный, как изваяние. Багровые глаза, холодные и всевидящие, наблюдали за нами. Он не произносил ни слова, лишь молча ждал, пока я, понурив голову, займу своё место на стуле напротив него. Воздух был густым и тяжёлым, словно перед грозой.

Я была на сто процентов уверена, что сейчас начнётся разнос. Что он обрушит на нас всю свою ледяную ярость за телефонный разговор, за попытку сохранить связь, за непокорность. Что сотрёт в порошок за то, что мы, как закипающая вода, постоянно пытаемся выплеснуться за отведённые нам рамки.

Но нет.

Он не промолвил об этом ни слова. Его губы приоткрылись, и прозвучал ровный, безразличный голос, от которого по коже побежали мурашки.

— Итак… светлые паладины. У меня для вас специальное задание.

Неожиданность заставила нас насторожиться. Лёша невольно выпрямился, а я почувствовала, как в груди, вопреки всему, зарождается крошечная, глупая надежда. Задание? Возможно, что-то важное? Настоящее дело?

— Как раз соответствующее вашему… воинскому ордену. — продолжил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая, ядовитая насмешка.

Он медленно, с театральной плавностью, положил на полированную поверхность стола два предмета. Две маленькие щётки. Жёсткие, с короткой деревянной ручкой, в щетине застряли засохшие крупинки земли.

— Я увидел в вас столько нерастраченной энергии, — произнёс он с мнимой учтивостью, — что просто не смог сдержаться и не издать соответствующий указ. Берите и отправляйтесь в родовую усыпальницу. Надеюсь, отмывать склепы и саркофаги вы будете так же энергично и… с энтузиазмом.

Лёша, движимый долголетней солдатской привычкой немедленно подчиняться, уже машинально потянулся за щёткой. Его лицо было пустым, сознание отказывалось принимать этот абсурд.

И тут из меня это вырвалось. Резко, громко, даже не как просьба, а как отчаянный, животный вопль протеста.

— А завтрак?! Обед?! Или уже ужин?! Мы не ели со вчерашнего дня! И… — я почти кричала, голос срывался от ярости и унижения.

Носферату медленно перевёл на меня взгляд. Всего лишь взгляд. Без гнева, без раздражения. Просто холодное, безразличное изучение. Но его было достаточно, чтобы мои слова застряли в горле, и я в миг заткнулась, почувствовав ледяную хватку страха.

— Ты так голодна, паладин? — спросил он тихо, и каждый звук был отточен, как лезвие. — Что ж… Я надеюсь, в гробницах ты найдёшь какой-нибудь кусок многовекового, заплесневелого хлеба. Или, возможно, наберёшься терпения от созерцания вечного покоя. Он, как говорят, прекрасно утоляет все мирские потребности.

— Это уже переходит все границы! — загремел Лёша, униженный и взбешённый этим издевательством. Его терпение лопнуло. — Мы не рабы, чтобы…

Он не успел договорить. Носферату чуть тронул пальцем край стола. Не было ни вспышки света, ни звука. Но невидимая сила с грохотом отшвырнула Алексия вглубь кабинета. Он врезался в высокий книжный шкаф, от удара с полок на его голову и плечи рухнула груда тяжёлых фолиантов в потрёпанных кожаных переплётах.

Носферату не изменился в лице. Он наблюдал, как Лёша, отряхиваясь от пыли веков, с трудом поднимается на ноги.

— Дерзости ещё будут?… — спросил Князь Тьмы всё тем же ровным, бесстрастным тоном. — Или вас действительно нужно, как юных, непокорных кобыл, бить по крупам, чтобы вправить в головы понятия субординации и долга?

В комнате повисла звенящая тишина. Мы проиграли. Полностью и безоговорочно.

...

Мы думали, что худшее осталось позади. Что после ночного инструктажа, после утреннего позора в строю, после многочасового заточения в каменном мешке без еды и света — ну всё, дальше только вверх. К свету. К нормальной службе. К драконам там, к сражениям, к великим подвигам, воспетым в балладах…

Но когда мы увидели лестницу в склеп, Лёша тихо выругался, а я прокляла тот день, когда мы заявились в Аркону.

Это была не лестница. Это была издёвка, высеченная прямо в скальной породе. Она уходила вниз под таким крутым углом, что, казалось, сам архитектор страдал глубочайшей душевной болезнью. Ступени — узкие, скользкие от вековой сырости, кое-где выщербленные, словно по ним веками ходили не люди, а какие-то когтистые твари. Со стен свисали лохмотья паутины, толстой, как борода Белнара.

Единственным источником света были редкие факелы, вбитые в ржавые кольца на стенах. Они горели каким-то чахлым, синеватым пламенем, которое не столько освещало путь, сколько подчёркивало мрак вокруг.

— Вот скажи мне, Алис, — прошептал Лёша, сжимая свою щётку так, будто это был, по меньшей мере, легендарный меч, — почему, когда нас посылают на «специальное задание», это всегда заканчивается тем, что мы по уши в дерьме?

— Потому что мы особенные, — мрачно ответила я, перепрыгивая через лужу какого-то чёрного, маслянистого вещества, о происхождении которого мне совершенно не хотелось задумываться. — Герои. Заклинатели драконов...

Лёша фыркнул.

— Знаешь, когда меня посвятили вождём, мне обещали битвы, славу и уважение собратьев. А не вот это вот. Со щёткой. В склепе.

— А мне обещали великое предназначение, — буркнула я. — Последняя из Красных Паладинов! Надежда Эйфии!.. А в итоге я отмываю чьи-то надгробия...

Мы наконец спустились. Склеп оказался огромным залом с низким сводчатым потолком, который давил на плечи одной лишь своей каменной тяжестью. Вдоль стен, уходя в бесконечность, стояли саркофаги. Массивные, вырезанные из чёрного камня, с тяжёлыми крышками, украшенными барельефами древних воинов и чудовищ. Некоторые были треснуты, из других торчали какие-то корни, пробившиеся сквозь камень за столетия. Пыль лежала таким толстым слоем, что казалась серым ковром, в котором утопали ноги.

Посередине зала возвышался самый огромный саркофаг — явно принадлежавший кому-то очень важному. Его украшала статуя лежащего рыцаря в полный рост, сложившего руки на груди. На голове рыцаря сидел здоровенный, жирный паук, деловито плетущий паутину между каменных пальцев.

— Ну что, герой, — я хлопнула Лёшу по плечу, отчего с его одежды поднялось облако пыли. — Приступим. Как говорил сержант Боргар: «Великие подвиги начинаются с малого. Обычно с мытья полов».

— Боргар никогда такого не говорил, — проворчал Лёша, но всё же опустился на колени перед первым саркофагом. — Он обычно говорил: «Шевелите задницами, бездари, пока я не выбил из вас дурь вместе с зубами».

— Тоже мудрость, — согласилась я, макая щётку в ведро с мутной водой.

Мы начали работу. И работа эта была… невыносимой. Если вы когда-нибудь думали, что сражаться с драконами — это тяжело, то вы просто не пробовали отмывать трёхсотлетний налёт плесени с каменного лица какого-то давно почившего вампирского князя. Щетина щётки скребла по камню с отвратительным звуком, от которого сводило зубы. Пыль поднималась в воздух густыми клубами, забивая ноздри и горло. Я чихала так, что эхо разносило этот чих по всему склепу, многократно усиливая.

— Апчхи! — гремело под сводами. — Апчхи-и-и…

— Да тише ты! — шипел Лёша. — Всех покойников перебудишь!

— Они мёртвые, Лёш! — возмущалась я, размазывая грязь по щеке. — Им уже всё равно! А вот у меня от этой пыли сейчас лёгкие выскочат через нос!

— Не выскочат, — он деловито тёр щёткой каменный нос очередного вампира. — У тебя нос слишком маленький. Максимум — через уши.

— Очень смешно! Вот позову Лизу, она тебе покажет, как шутить над благородными паладинами!

— Ага, позови. Она сначала тебе покажет за то, что мы вообще в этот склеп попали.

Я замолчала, потому что возразить было нечего. Лиза бы действительно показала. Сначала нам. Потом Носферату. Потом, для профилактики, ещё раз нам.

Прошёл час. Время в этом проклятом склепе тянулось, как патока в зимний день. Я уже отмыла трёх каменных рыцарей, одну горгулью и какую-то жуткую статую, изображающую не то дракона, не то очень больную летучую мышь. Руки гудели, спина ныла, а кончик моего рыжего хвоста волос, который я по глупости не убрала под платок, стал серым от пыли и напоминал дохлую крысу.

Именно в этот момент, когда скука достигла своего апогея, а я начала всерьёз подумывать о том, чтобы лечь в свободный саркофаг и притвориться мёртвой, сверху донёсся знакомый писк и топот.

— О нет... — простонал Лёша, не отрываясь от своего занятия. — Только не они...

— О да! — взвизгнула я, бросая щётку. — Они! Спасение!

По лестнице кубарем скатились два мохнатых комка. Они врезались в стену, подняв тучу пыли, и замерли, тяжело дыша и испуганно озираясь. Их шерсть стояла дыбом, глаза горели паническим огнём.

— Вы чего здесь?! — выпалила я, подбегая к ним. — Вас же Носферату чуть на коврик не пустил!

— Мы… мы… — задыхался Бесник, хватаясь за сердце.

— Мы прячемся! — выпалил Больдо. — Мессир сказал, что если мы ещё раз попадёмся ему на глаза, он скормит нас теневым гончим!

— А мы попались! — всхлипнул Бесник. — Случайно! Мы просто шли мимо кухни, а он там был! И он на нас посмотрел! Вот так!

Он изобразил такой взгляд, что даже я поёжилась.

— И мы побежали! — закончил Больдо. — А куда бежать — не знали! И вот мы здесь!

— Ну, добро пожаловать в нашу компанию, — мрачно усмехнулся Лёша, продолжая скрести саркофаг. — Тут весело. Пыльно, скучно и пахнет мертвечиной. Прямо как на празднике в деревне после набега упырей...

Больдо и Бесник переглянулись. Их морды, обычно выражающие лишь панику и глупость, внезапно озарились идеей.

— А можно мы с вами? — робко спросил Бесник. — Мы тоже будем чистить! Мы умеем!

— Да-да! — подхватил Больдо. — Мы будем очень полезными! Мессир говорит, что мы бесполезные, но это он просто не видел, как мы убираемся!

Я переглянулась с Лёшей. Он пожал плечами.

— Хуже уже не будет, — сказала я. — Берите тряпки. Вон, из угла торчат.

Ауки радостно запищали и бросились к куче ветоши. Через минуту они уже деловито тёрли какую-то плиту, смешно оттопырив задние лапы и высунув языки от усердия.

Но скука… Скука никуда не делась. Я тёрла каменный меч на барельефе и чувствовала, что мой мозг сейчас начнёт плавиться и вытекать через уши. Лёша, кажется, испытывал то же самое — он начал насвистывать какой-то простенький мотив, явно чтобы хоть как-то занять голову.

— Эх, — вздохнула я, отбрасывая щётку и садясь прямо на пыльный пол. — Помнишь, Лёш, как мы убирались в Светлой казарме? Там даже пыльная работа была… другой. Весёлой.

— Ещё бы не помнить, — хмыкнул он, тоже откладывая щётку. — Боргар орал на нас, Лиза орала на Боргара, Белнар ронял ведро, Агерона смеялась так, что у летучих мышей мигрень начиналась. И песни. Всегда кто-то запевал.

— Да! — я оживилась. — Помнишь, как Белнар затянул «Балладу о пьяном дварфе»? И мы все подхватили, даже Боргар! Он так ревел, что стёкла дребезжали!

— А помнишь, как Агерона пела «Эльфийскую колыбельную»? — Лёша улыбнулся, и его уши чуть приподнялись. — Мы все заснули прямо на плацу. Боргар потом нас гонял до вечера.

— А «Песнь Светлой Стражи»! — я уже почти кричала. — Которую мы орали, маршируя с мётлами вместо мечей!

— И «Деву с золотыми кудрями»…

— И «Тролль-травник»!

— И…

Я сама не заметила, как начала напевать. Просто слова сами сорвались с губ — глупые, старые, знакомые с детства слова таверновской песни, которую пели на праздниках:

«Эй, налей мне кружку эля,

Пусть звенит в кармане медь!

Я сегодня королева,

А ты — никто, могу запеть!»

Голос отозвался эхом под каменными сводами, и это было так неожиданно, что я сама замолчала на мгновение. Но тут Лёша подхватил:

«Ты не королева, дура,

У тебя в кармане дыра!

Но я всё равно с тобою,

Пей до дна, моя сестра!»

— Это не та песня! — засмеялась я. — Там другие слова!

— Да какая разница! — махнул рукой Лёша, вскакивая на ноги. — Главное — ритм!

Он схватил свою щётку, как меч, и начал отбивать ритм по крышке саркофага. Гулкий, вибрирующий звук разнёсся по склепу, и что-то внутри меня оборвалось — то самое, что сдерживало скуку и уныние. Я вскочила следом и запела снова, уже громче, увереннее, не думая о том, что мы в древней усыпальнице, полной покойников:

«Эй, налей мне кружку эля,

Светлый день давно прошёл!

Тёмный Князь нам не помеха,

Если эль у нас на стол!»

Лёша вторил мне, приплясывая на месте и размахивая щёткой, как боевым топором. Его хвост ходил ходуном, уши подрагивали в такт, и на лице расцвела та самая безбашенная ухмылка, которую я так любила.

И тут Больдо и Бесник, которые до этого сидели тихо и ошарашенно наблюдали за нами, вдруг ожили. Бесник, кажется, первым понял, что происходит что-то весёлое. Он подпрыгнул на месте, издал восторженный писк и, схватив с пола какую-то древнюю кость (я очень надеюсь, что она была не человеческая), начал лупить ею по пустому саркофагу. Раздался глухой, ритмичный стук — идеальный барабанный бит.

Больдо, не желая отставать, подхватил вторую кость и начал колотить по каменному полу, создавая басовую линию.

Бум-бум-чак! Бум-бум-чак! Бум-бум-чак!

— Ещё! — заорала я, входя в раж. — Громче! Веселее!

Я запела новый куплет, сочинённый прямо на ходу:

«Мы в склепе моем саркофаги,

Нам пыль забилась в сапоги!

Зато мы честные вояки,

А не какие-то враги!»

Лёша подхватил:

«Наш Князь — вампир с лицом из камня,

Он нас на хлеб не променял!

Зато мы пляшем в этой яме,

Кто нас живых теперь поймал?!»

Я схватила свою щётку и начала фехтовать с Лёшей. Он парировал мои выпады своей щёткой, и они сталкивались с влажным шлепком, разбрызгивая мыльную воду во все стороны. Мы кружились по склепу, перепрыгивая через саркофаги, уворачиваясь от летящих комьев пыли, хохоча так, что у меня заболел живот. Больдо и Бесник, войдя в полный экстаз, носились вокруг нас, колотя по всему, что попадалось под лапы — по саркофагам, по стенам, даже по шлему каменного рыцаря. Они выкрикивали что-то на своём писклявом наречии, и это было так нелепо, так дико и так весело, что я чувствовала, как вся усталость, вся злость и всё унижение последних дней уходят прочь, смытые этой волной безумного веселья.

— А теперь плясовая! — крикнула я, поднимая щётку над головой, как дирижёрскую палочку. — В круг!

Лёша, не переставая смеяться, схватил меня за руку, и мы закружились в каком-то диком, нелепом танце, который даже отдалённо не напоминал ни один известный мне танец. Ауки, бросив кости, начали прыгать вокруг нас, как два мохнатых мячика, хлопая в ладоши и подвывая. Я пела всё громче и громче, слова путались, рифма хромала на обе ноги, но мне было всё равно. Главное — ритм! Главное — этот бешеный ритм!

«Пляшут рыцари и звери,

Пляшут тени на стене!

Даже мёртвые, наверно,

Пляшут с нами в тишине!»

Мы орали так, что, казалось, своды склепа сейчас рухнут. Мы плясали так, что пыль стояла столбом. Мы были абсолютно, безнадёжно счастливы в этот момент, посреди мрачной усыпальницы, с двумя свихнувшимися мохнатыми существами, вооружённые щётками и берцовыми костями.

...

Наверху лестницы, в тени арочного проёма, стояли две фигуры. Одна — высокая, закутанная в чёрно-багровый плащ, с лицом, выточенным из белого мрамора и пылающими багровыми глазами. Вторая — чуть ниже, иссохшая, с безупречной осанкой и лицом, выражающим вечную, глубочайшую скорбь о безвозвратном падении нравов.

Носферату смотрел вниз, на это безумное действо, и его пальцы, сжимавшие край плаща, слегка подрагивали. От ярости? От изумления? Этого не знал даже он сам. Внизу его родовая усыпальница, место упокоения десятков поколений его предков, превратилась в сумасшедший дом. Эти двое светлых идиотов, размахивающие щётками, орали какую-то кабацкую песню, переделанную на ходу. Его ауки — его собственные, личные слуги, какими бы никчёмными они ни были, — колотили древними костями по гробницам его праотцов, как по барабанам на деревенской ярмарке. Пыль, грязь, мыльная вода летели во все стороны.

— Sire... — прошелестел стоящий рядом иссохший вампир. Его голос был полон той особенной, выдержанной скорби, которая бывает только у очень старых и очень терпеливых дворецких. Винсент, служивший роду Вентру ещё тогда, когда сам Носферату был юнцом, медленно покачал головой. — Это чистейшее, беспримесное кощунство.

Носферату издал короткий, сдавленный звук. Нечто среднее между проклятьем и тяжёлым вздохом.

— Verdammt noch mal... — прошептал он.

— Совершенно согласен, мессир, — кивнул Винсент.

Носферату резко развернулся, так что плащ взметнулся чёрным крылом. Он больше не мог на это смотреть. Каждая секунда этого… этого балагана… оскорбляла его чувства. Не то чтобы у него остались чувства. Но то немногое, что ещё теплилось в его мёртвой груди, сейчас корчилось в агонии.

— Разберитесь с этим, Винсент, — бросил он сухо, не оборачиваясь. — И проследите, чтобы они отмыли каждый сантиметр этого склепа. Своими языками, если потребуется.

— Слушаюсь, мой господин, — Винсент склонил голову.

Носферату сделал шаг в темноту и исчез, растворившись в ней, как капля чернил в воде. Винсент ещё мгновение постоял, глядя на творящийся внизу хаос. Алиса, поскользнувшись на луже мыльной воды, с воплем взлетела в воздух. Лёша, с реакцией, достойной истинного вождя, метнулся к ней и подхватил на руки за секунду до того, как она впечаталась лицом в каменный пол. Они замерли в нелепой позе — она в его объятиях, одна нога в воздухе, щётка валяется в стороне. Их лица, раскрасневшиеся и счастливые, всё ещё хранили отпечаток дикого веселья.

Винсент очень тяжело вздохнул. За столько лет службы он видел многое. Падение династий, предательства, кровавые битвы. Но такое…

Он начал медленно спускаться по лестнице. Его шаги были совершенно бесшумны.

...

— Алис, ты цела? — Лёша всё ещё держал меня на руках, и его жёлтые глаза были полны искреннего беспокойства. — Я думал, ты сейчас грохнешься!

— Цела, цела, — отмахнулась я. — Это всё лужа! Кто вообще разлил здесь воду?!

— Ты и разлила, — хмыкнул он, аккуратно ставя меня на ноги. — Когда размахивала ведром, как боевым топором.

— Ничего подобного! Это ты…

Я осеклась на полуслове. Потому что прямо перед нами, словно из ниоткуда, материализовалась фигура. Высокая, неестественно худая, одетая в строгий дворянский костюм тёмно-фиолетового цвета, который выглядел так, будто его носили последние триста лет без единой складки. Лицо — бледное до синевы, иссушенное, с впалыми щеками и длинным, острым носом. Седые, идеально уложенные волосы, аккуратно подстриженные усы. И глаза — тусклые, полные такой вселенской, вековой усталости, что я сразу почувствовала себя виноватой во всех грехах мироздания.

Он не двигался. Просто стоял и смотрел на нас. А потом его взгляд очень медленно, переместился на Больдо и Бесника, которые всё ещё прыгали вокруг с костями в лапах, не замечая гостя.

— Бум-чака-чака-бум! — орал Бесник, колотя костью по шлему каменного рыцаря.

— Ещё! Ещё давай! — вторил ему Больдо.

А потом они увидели его. И застыли. Кость выпала из лап Бесника и ударилась о пол. Больдо издал тонкий, жалобный писк и начал медленно оседать, словно надеялся, что пол поглотит его.

— Ауки, — произнёс вошедший. Его голос был таким же сухим, как и его внешность. — Кажется, у вас есть незаконченные дела.

— Д-д-дела? — пролепетал Бесник, дрожа всем телом.

— С крысами, — он чуть приподнял одну бровь, и это было страшнее любого крика. — В восточном подвале. Вы ведь помните, что мессир приказал вам избавиться от них?

— М-мы… мы…

— Немедленно, — произнёс Винсент, и в этом слове прозвенела сталь.

Больдо и Бесник не заставили повторять дважды. С диким воем они рванули к лестнице, перепрыгивая через ступеньки и сбивая друг друга с ног. Через секунду их писк затих в коридорах наверху, и в склепе воцарилась звенящая тишина.

Он медленно перевёл взгляд на нас. Я почувствовала, как под этим взглядом съёживаюсь, становлюсь маленькой и глупой девчонкой.

— Эй, старик! — Лёша, как всегда, решил, что лучшая защита — это нападение. Он отряхнулся от пыли, выпрямился во весь свой немалый рост и скрестил руки на груди. — Иди, куда шёл. Мы тут работаем вообще-то!

Он не оскорбился. Ни мускул не дрогнул на его лице. Он лишь слегка склонил голову набок, изучая Лёшу.

— Боюсь, вождь племени Уктена, — произнёс он тем же сухим, бесцветным тоном, — Марина была бы недовольна вашим… недостойным поведением.

Эффект был мгновенным. Уши и хвост Лёши, которые до этого воинственно топорщились, синхронно поникли, как увядшие цветы. Он застыл на месте, а его лицо приобрело выражение абсолютного, глубочайшего шока. Рот приоткрылся, но не издал ни звука. Я видела, как его кадык дёрнулся.

Марина Лунштейн. Его мать. Бывшая вождиня племени. Откуда?.. Откуда этот древний вампир знает её имя?!

— Что… — прохрипел Лёша, — что вы сказали?

Но он уже перевёл взгляд на меня. Я всё ещё стояла в нелепой позе, с одной ногой в луже, с волосами, похожими на воронье гнездо, и с прилипшим к щеке комком пыли.

— А вы, госпожа Драконхейм, — произнёс он, и в его голосе мне почудилась тень… тень чего-то очень далёкого, почти забытого, — в младенчестве были куда грациозней.

Вот теперь пришла моя очередь застыть. Моя челюсть, не найдя ничего лучше, медленно поехала вниз. Младенчество?! Он видел меня в младенчестве?! Но я… я даже не помню своего младенчества! Я выросла в деревне оборотней! В Уктене! Как он мог…

— Откуда вы знаете мою мать?! — взорвался Лёша, делая шаг вперёд. Его голос дрожал — не от страха, а от какого-то глубинного, животного потрясения. — Отвечайте!

Он медленно, с достоинством, перевёл взгляд обратно на него.

— Я был дворецким этой Цитадели, юный господин, — произнёс он, и каждое слово падало, как надгробная плита, — ещё когда ваш дед под себя мочился. В переносном смысле, разумеется. Хотя… кто знает.

Он чуть наклонил голову, и на мгновение в его тусклых глазах мелькнула искра ядовитой иронии.

— А теперь, — продолжил он, и его голос снова стал сухим и деловым, — я ваш новый надзиратель. Винсент. По приказу мессира, я прослежу, чтобы вы отмыли эту усыпальницу до состояния, приличествующего месту упокоения его предков.

Он извлёк из внутреннего кармана маленький блокнот в кожаном переплёте и такой же маленький карандаш.

— Итак. Приступим.

Последующие три часа я не могу описать иначе, как самую изощрённую пытку, когда-либо изобретённую вампирским разумом. Винсент не орал, как Боргар. Не угрожал, как Носферату. Не язвил, как Лиза. Он просто… наблюдал. И комментировал. Своим сухим, бесстрастным голосом, который проникал прямо в мозг и выжигал там всё, кроме чувства вины и собственной никчёмности.

— Недостаточно энергично, госпожа Драконхейм. Плесень в углублении барельефа осталась нетронутой.

— Господин Лунштейн, ваш хвост смахнул пыль с саркофага обратно на пол. Будьте любезны контролировать свои конечности.

— Вода недостаточно холодная, чтобы отмыть застарелую грязь. Замените. В ведре должно быть немного льда. Если льда нет — принесите из ледника.

— Щётку нужно держать под углом сорок пять градусов. Не тридцать. Не пятьдесят. Сорок пять. Это оптимальный угол для удаления трёхвекового налёта, проверенный веками.

Каждый раз, когда мы ошибались, он доставал свой блокнот и делал пометку. Этот звук — скрип карандаша по бумаге — стал для меня страшнее скрежета когтей по стеклу. Чирк. «Осквернение святыни. Штраф». Чирк. «Непочтительное обращение с инвентарём». Чирк. «Слишком громкое дыхание в присутствии покойников».

Я была готова взвыть. Лёша, кажется, тоже. Его уши были плотно прижаты к голове, а хвост безвольно волочился по полу, собирая ту самую пыль, которую мы только что вымели.

Наконец, когда последний саркофаг был отмыт до зеркального блеска (в котором, клянусь, можно было увидеть отражение собственной глупости), Винсент закрыл свой блокнот и убрал его в карман.

— На сегодня всё, — произнёс он. — Завтра вас ждёт новое наказание.

— Новое?! — простонала я. — За что?!

— За устраивание балагура во время исполнения прямого приказа, — он посмотрел на меня, и в его глазах мне почудилась издевка. — Сортировка складов. Западное крыло. Там, кажется, скопилось много интересных вещей за последние двести лет. Пауки, моль, плесень… уверен, вам понравится.

И, не дожидаясь ответа, он развернулся и бесшумно поднялся по лестнице, оставив нас посреди идеально чистого, мрачного склепа.

Мы стояли молча. Только капли воды срывались с моей щётки и падали на каменный пол с тихим, мерным звуком.

— Леш, — тихо спросила я, глядя в темноту, где исчез Винсент.

— Мм?

— Кажется, это навсегда.

Он ничего не ответил. Только глухо застонал, закрыв лицо ладонями.

Мёртвая хватка

Если вы думаете, что быть легендарным Красным Паладином, надеждой Эйфии и Заклинательницей драконов — это сплошные подвиги, битвы и баллады в вашу честь, то вы никогда не сортировали свитки в подвалах Чёрной Цитадели.

Целая неделя прошла с того момента, как Винсент объявил нас с Лёшей своей личной рабочей скотиной. И за эту неделю я узнала о себе много нового. Например, что я способна ненавидеть пыль сильнее, чем иного врага на поле боя. Что запах плесени может преследовать тебя даже во сне. И что старый вампир-дворецкий с блокнотом способен довести до белого каления быстрее, чем целая армия Тёмных.

Понедельник начался с переноски тюков. Каких-то старых, вонючих, перевязанных гнилой бечёвкой мешков, которые надо было перетащить из одного подвала в другой. Зачем? Винсент сказал: «Для проветривания». Что именно мы проветривали — содержимое мешков или сами мешки — он уточнять не стал. Лёша, чихая и матерясь сквозь зубы, таскал по два тюка за раз, я — по одному, потому что после третьего мой позвоночник начал издавать звуки, не предусмотренные природой.

— Знаешь, — прохрипела я, волоча очередной мешок, из которого на каменный пол сочилась какая-то мутная жижа, — когда Боргар гонял нас с брёвнами, я думала, что это предел. Но Боргар хотя бы орал. У него была... душа, что ли. А этот...

— Этот, — подхватил Лёша, с грохотом швыряя тюки в угол, — даже не смотрит. Он просто записывает. Чирк — и ты уже чувствуешь себя куском навоза.

Вторник был посвящён склепам. Потому что в прошлый раз, по мнению Винсента, мы недостаточно тщательно отмыли барельеф на саркофаге прапрадеда Носферату. Того самого, с каменным рыцарем и пауком. Паук, кстати, вернулся. И привёл друзей. Теперь их было трое, и они смотрели на нас с выражением паучьего презрения.

Среда — сортировка свитков. Тысячи, нет, миллионы свитков, исписанных символами, которые я не могла прочесть. Лёша пытался систематизировать их по длине, я — по степени пожелтения пергамента. К концу дня мы оба настолько обезумели, что начали читать их вслух, изображая завывания призраков. Винсент, зашедший проверить, минуту смотрел на это молча, а потом записал что-то в блокнот с таким видом, будто присутствовал при крушении цивилизации.

Четверг — снова тюки. Пятница — опять склепы. Суббота — мытьё полов в Северном крыле. Воскресенье нам обещали выходной, но Винсент уточнил, что выходной — это когда ты отдыхаешь, а у нас просто смена деятельности. Мы пересчитывали черепки в разбитой вазе. Той самой, которую разбили ауки. Их оказалось три тысячи четыреста двадцать семь. Я знаю это точно, потому что пересчитала их трижды, просто чтобы убедиться, что я ещё жива.

К началу второй недели наш дух был почти сломлен. Почти — потому что маленький, глупый огонёк где-то в глубине моей груди всё ещё теплился. Он питался злостью, обидой и крохами авантюризма. Но даже этот огонёк начал чадить и потрескивать, как сырые дрова.

— Ещё одна такая неделя, — сказал мне Лёша в воскресенье вечером, когда мы, грязные и обессиленные, рухнули на кровати, — и я начну выть на луну. Даже если её не будет.

— А я, — пробормотала я, глядя в чёрный потолок, — начну скучать по Боргару. Представляешь? По Боргару! Там хотя бы было понятно, за что тебя ненавидят...

Лёша только застонал в ответ.

Но понедельник второй недели превзошёл все наши ожидания. Потому что именно в этот день нас выдернули из подвалов и отправили на построение. Настоящее, утреннее, в том самом длинном зале с чёрным полом. Я так обрадовалась смене обстановки, что чуть не расцеловала безликого стражника, который пришёл за нами. Он, кажется, был в ужасе от такой перспективы и всю дорогу шёл на два шага быстрее, чем нужно.

В зале было холодно. Факелы горели своим чахлым синеватым светом, стражи стояли ровными рядами, и только наши с Лёшей белые тренировочные мундиры выделялись на фоне чёрной брони, как два пятна свежего снега на выжженной земле. Я расправила плечи и попыталась придать лицу выражение спокойного достоинства. Получилось, судя по ухмылке Лёши, не очень.

— Ты похожа на кошку, которую окунули в ведро, — шепнул он.

— А ты — на волка, которого этой кошкой закусили, — огрызнулась я.

Сержант Рогнар уже стоял в конце зала — огромный, седой, со своим жутким шрамом и взглядом, который мог заморозить воду в котелке. Он медленно обходил строй, и под этим взглядом даже бывалые стражники, кажется, забывали, как дышать. Я старалась смотреть прямо перед собой, как учил Боргар — «глаза в одну точку, думать о великом, не чесаться».

И тут это случилось.

Рогнар остановился. Прямо перед одним из стражников в середине строя. Стражник был высокий, широкоплечий, в полном облачении, с мечом на поясе. На первый взгляд — идеальный воин. Но Рогнар смотрел не на его доспехи. Он смотрел на его левый наплечник.

— Ремень, — произнёс сержант. Всего одно слово, тихое, почти ласковое, но от него у меня мурашки побежали по спине.

Стражник побледнел — я видела, как побелела полоска кожи между шлемом и воротником.

— Я... я не... — начал он, но осёкся под взглядом Рогнара.

Седой оборотень протянул руку и одним движением сорвал ремешок с наплечника. Тот был застёгнут не на ту пряжку. На другую. На размер меньше. Ерунда, казалось бы. Подумаешь, ремешок.

Но не здесь. Не в Цитадели.

— Тридцать ударов, — произнёс Рогнар, и его голос был лишён каких-либо эмоций. — Перед строем. Сейчас.

Я почувствовала, как кровь отливает от моего лица. Тридцать ударов? За неправильно застёгнутый ремешок? Да это же... это же безумие!

Стражник не протестовал. Он просто опустил голову и начал расстёгивать нагрудник. Его пальцы дрожали, но он молчал. Все молчали.

Кроме меня. Потому что я — Алиса фон Драконхейм, последняя из Красных Паладинов, идиотка, не умеющая держать язык за зубами.

— Стойте! — мой голос прозвучал так громко, что я сама вздрогнула. — Вы что, серьёзно?! Из-за какой-то пряжки?! Это же просто ошибка! Каждый может ошибиться!

Тишина в зале стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Все взгляды устремились на меня. Лёша рядом тихо выдохнул что-то очень нецензурное, но я уже не могла остановиться. Поезд моей глупости набрал ход и мчался к пропасти.

— Это же несправедливо! — продолжала я, делая шаг вперёд. — Он же воин! Он служит Цитадели! А вы хотите его выпороть, как мальчишку, перед всеми! За что?!

Рогнар повернул голову в мою сторону. Его жёлтые глаза встретились с моими зелёными, и на мгновение мне показалось, что меня ударило ледяной волной. В его взгляде не было гнева. Не было раздражения. Там было что-то куда более страшное — холодное, расчётливое обещание. Обещание того, что этот момент мне припомнят.

— Фон Драконхейм, — произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало как ругательство. — Вам напомнить устав? Или, может быть, вы желаете присоединиться к наказанию?

Лёша схватил меня за локоть и попытался оттащить назад, но я вырвалась. Что-то внутри меня — та самая горячая, пылкая, глупая штука, которая всегда вела меня в неприятности — не позволяла отступить.

— Это жестоко! — выкрикнула я. — И бессмысленно! Какой урок он вынесет? Что надо бояться собственной тени?! Что ошибка карается болью?! Это не дисциплина, это... это садизм!

Рогнар смотрел на меня ещё секунду. Потом его губы растянулись в улыбке. Это была самая страшная улыбка, которую я видела в своей жизни.

— Садизм, говорите, — повторил он тихо. — Что ж. Возможно, вы правы. Возможно, наказание должно быть более... личным.

Он перевёл взгляд на стражника, который стоял ни жив ни мёртв, сжимая в руках снятый нагрудник.

— Исполнять, — бросил он двум другим стражникам, стоявшим у стены. — Сорок ударов. За каждый лишний комментарий со стороны — ещё десять.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но Лёша с силой зажал мне рот ладонью. Я попыталась укусить его, но он держал крепко.

— Молчи, — прошипел он мне в ухо. — Ради Эйфии, молчи. Ты делаешь только хуже.

Стражника увели. Он не сопротивлялся. Только бросил на меня короткий взгляд — не благодарный, нет. Скорее, затравленный. Словно я не помогла, а лишь подлила масла в огонь. И от этого взгляда у меня что-то оборвалось внутри.

Остаток построения прошёл как в тумане. Я стояла, вытянувшись по стойке смирно, и слушала, как где-то в соседнем зале раздаются мерные, глухие удары. Раз. Два. Три. Каждый удар отдавался у меня в груди. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Лёша стоял рядом, и его уши были плотно прижаты к голове. Двадцать. Двадцать один. Двадцать два. Я зажмурилась и попыталась думать о чём-то другом. Об Эйтерне. О солнечном свете. О смехе Агероны. Тридцать. Тридцать один. Тридцать два. Ничего не помогало. Сорок.

Когда всё закончилось, Рогнар подошёл ко мне. Он не спешил. Он наслаждался моментом, как хищник наслаждается видом загнанной добычи.

— А вас, фон Драконхейм, — произнёс он почти доброжелательно, — ждёт особое задание. В благодарность за вашу... принципиальность. Полы в обеденном зале. Все. От стены до стены. Вручную. Без магии, без помощи, без перерыва. К отбою чтобы блестели.

Он чуть наклонился ко мне, и его шёпот обжёг моё ухо:

— И если я найду хоть одну пылинку, легенда, ты будешь мыть их заново. Языком.

Он выпрямился и ушёл, оставив меня стоять с пылающими щеками и комком в горле.

Обеденный зал был огромен. Нет, он был не просто огромен — он был чудовищен. Длинный, как тренировочный плац в Светлой Арконе, с высоченным сводчатым потолком, терявшимся во мраке, с десятками массивных столов и сотнями стульев. Пол, выложенный чёрными и серыми плитами, за столетия покрылся таким слоем грязи, что местами плит было просто не видно. И всё это надо было отмыть. Вручную. Без магии. К отбою.

— Ну, — сказал Лёша, оглядывая это великолепие, — хотя бы не скучно.

— Тебе-то что, — буркнула я, хватая ведро и тряпку из рук появившегося откуда-то Винсента (разумеется, с блокнотом наготове). — Ты не наказан.

— Я не наказан, — согласился он, — но я же не брошу тебя одну. К тому же, — он покосился на Винсента, который уже что-то чиркал в своём проклятом блокноте, — если я уйду, ты тут такого натворишь, что нас обоих скормят гончим.

Я хотела возразить, но поняла, что он прав. И мы начали.

Час шёл за часом. Мои руки онемели, спина ныла, колени болели от каменного пола. Тряпка стала чёрной уже через десять минут, но менять воду Винсент разрешал только раз в полчаса. Вода была ледяной. Я тёрла и тёрла, сантиметр за сантиметром, метр за метром, и с каждым движением моя злость на Рогнара, на Носферату, на всю эту Цитадель, на саму себя росла и росла.

Лёша работал молча, но я видела, как напряжены его плечи, как хмурятся его брови. Он злился не меньше моего, но умел держать это в себе. В отличие от меня.

— Знаешь, — прохрипела я, отжимая тряпку, — я думала, что Тёмные — это... ну, враги. Что они злые, коварные, жестокие. Но я думала, что у них есть какая-то... логика. Что эта жестокость — она для чего-то. Для победы, для силы, для чего-то такого. А это... — я обвела рукой зал, — это просто... тупая, бессмысленная злоба. Они получают удовольствие от чужой боли. Вот так, просто так. Потому что могут.

Лёша отложил тряпку и сел на пятки.

— Не все, — сказал он тихо. — Помнишь Больдо и Бесника? Они не злые. Они просто дураки. И Винсент... — он покосился на вампира, который стоял в дверях с видом статуи, — он тоже не злой. Он просто... старый. И у него своя правда.

— Правда?! — я чуть не сорвалась на крик. — Какая правда в том, чтобы выпороть человека за пряжку?! Какая правда в том, чтобы заставить меня мыть этот проклятый пол за то, что я попыталась заступиться?!

— Их правда, — Лёша взял тряпку и снова принялся за работу. — Ты нарушила их правила, Алис. Ты поставила под сомнение приказ командира перед всем строем. В их мире это... непростительно.

— Но это неправильно! — я ударила кулаком по ведру, и вода выплеснулась на только что вымытый пол. — Неправильно наказывать за доброту! Неправильно карать за сострадание! Если их порядок держится на страхе и боли, то грош цена такому порядку!

— Тише, — Лёша быстро оглянулся на Винсента. Тот, казалось, ничего не слышал, но я знала — он слышал всё. — Тише. Ты права. Но здесь, в этих стенах, твоя правота ничего не стоит. Здесь сила — это закон. И пока мы слабее, мы должны играть по их правилам.

— Или изменить правила, — пробормотала я, но взяла тряпку и снова принялась за работу.

Время тянулось бесконечно. Факелы на стенах начали чадить сильнее — видимо, масло подходило к концу. Я уже не чувствовала ни рук, ни ног, только тупую, ноющую боль во всём теле. Но пол становился чище. Медленно, неохотно, но каменные плиты начинали проглядывать из-под вековой грязи, и в них, как в тёмном зеркале, отражалось моё измученное, бледное лицо.

Лёша работал рядом, и его присутствие было единственным, что удерживало меня от того, чтобы не швырнуть тряпку в стену и не заорать. Иногда он бросал на меня короткие взгляды — проверить, не сломалась ли я. И каждый раз я выдавливала из себя улыбку. Кривую, жалкую, но улыбку.

— Ты как? — спросил он в очередной раз.

— Как огурчик, — прохрипела я. — Маринованный. В уксусе унижения.

Он фыркнул, и от этого звука мне стало чуточку легче.

Наконец, когда стрелки часов (здесь они были — огромные, чёрные, с острыми стрелками, похожими на когти) подползли к полуночи, я провела тряпкой по последней плите и рухнула на спину. Потолок качнулся надо мной, и я зажмурилась, чувствуя, как кружится голова.

— Готово, — выдохнула я.

Винсент бесшумно подошёл, обвёл зал своим цепким взглядом, наклонился, провёл пальцем по одной из плит, осмотрел палец. Ни пылинки. Ни соринки. Он выпрямился, достал блокнот, чиркнул что-то — и убрал его обратно.

— Сносно, — произнёс он. — На сегодня свободны.

И исчез так же бесшумно, как появился.

Лёша помог мне подняться. Ноги дрожали и не хотели держать. Я оперлась на его плечо, и мы медленно побрели к выходу из зала. Каждый шаг отдавался болью в позвоночнике, но где-то в груди, под слоем усталости, уже разгорался крошечный огонёк облегчения. Всё. Закончилось. Сейчас я дойду до своих покоев, рухну на кровать, зароюсь в одеяло и просплю до следующей жизни. Может быть, даже до следующей эпохи.

— Ты молодец, — сказал Лёша, когда мы вышли в коридор. — Я думал, ты взорвёшься где-то на третьем часу.

— Я была близка, — призналась я. — Очень близка. Но представила лицо Рогнара, если бы я сдалась, и это дало мне сил.

— В тебе говорит не гордость, а злость, — усмехнулся он.

— Это одно и то же, — отмахнулась я. — Ладно, давай быстрее. Я сейчас усну прямо здесь, на этих холодных камнях, и мне будет всё равно.

Мы дошли до развилки, где наши пути расходились. Его покои были в левом крыле, мои — в правом.

— Спокойной ночи, — Лёша сжал моё плечо. — Ты заслужила.

— Спокойной ночи, волчонок, — я улыбнулась ему и, собрав последние силы, зашагала по коридору.

Коридор был тёмным. Факелы здесь уже погасли — видимо, экономили масло. Но я знала этот путь наизусть. Мы ходили здесь каждый день, десятки раз. Поворот налево, мимо ниши с горгульей, у которой отбито крыло, направо, мимо старого гобелена с изображением охоты на единорога, ещё один поворот — и моя дверь.

Я шла и думала только о том, как сейчас упаду на кровать. О том, какая она мягкая. О том, как приятно будет вытянуть ноги. О том, что завтра, наверное, опять будет какое-нибудь наказание, но это завтра, а сейчас — спать, спать, спать...

Я не заметила трещину в полу — ту самую, тончайшую, почти невидимую, которую Носферату показывал нам в ту первую ночь. «Следующий камень активирует механизм, который не оставит от вас мокрого места». Но я не смотрела под ноги. Я смотрела вперёд, в темноту, где уже виднелась моя спасительная дверь.

Моя нога опустилась на камень. На тот самый камень.

Сначала был звук — глухой щелчок, который разнёсся по коридору. Затем пол подо мной исчез. Буквально. Плиты разъехались в стороны, и под ними открылась чёрная, бездонная яма. Я попыталась отпрыгнуть, но было поздно. Что-то тугое, холодное и невероятно быстрое захлестнуло мою лодыжку. Магическая петля. Теневые удавки.

Рывок — и меня подбросило вверх, перевернуло вниз головой, и мир закрутился перед глазами. Я взлетела к потолку, как тряпичная кукла, и повисла, раскачиваясь из стороны в сторону. Кровь прилила к голове, застучала в висках. Я висела вниз головой над разверзшейся ямой, и в тусклом свете, проникавшем откуда-то из дальнего конца коридора, я увидела, что на дне ямы шипы.

Ржавые, кривые, покрытые какой-то бурой, засохшей субстанцией, о происхождении которой я не хотела думать. Десятки шипов, торчащих вверх, как голодные зубы. Если петля разожмётся, если магия даст сбой, если хоть что-то пойдёт не так — я упаду прямо на них.

— А-А-А-А-А! — заорала я, и мой крик эхом разнёсся по каменным коридорам.

Я болталась, как маятник, вниз головой, и всё, что я могла видеть — это ржавые шипы подо мной и тёмный потолок надо мной. Петля держала крепко. Она впивалась в лодыжку, пережимая кровь, и нога уже начала неметь.

— ПОМОГИТЕ! — заорала я снова. — КТО-НИБУДЬ! ЛЁША! ЛЁША!

Но Лёша был уже далеко. Он ушёл в своё крыло и, скорее всего, уже рухнул на кровать. Коридоры были пусты. Комендантский час. Все попрятались по норам. Кроме меня.

— ПОМОГИТЕ! — мой голос сорвался на хрип. — ЭЙ! КТО-НИБУДЬ!

Тишина. Только кровь стучит в ушах. Только петля тихо поскрипывает, раскачивая меня. Только шипы внизу, кажется, стали ближе. Или мне это кажется?

Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, минута. Может быть, час. Я пыталась дотянуться до лодыжки, чтобы освободиться, но петля была затянута слишком высоко. Я пыталась раскачаться и ухватиться за край ямы, но меня отнесло в сторону. Я пыталась дотянуться до стены, чтобы хоть как-то опереться, но стена была слишком далеко. Всё, что я могла — висеть и ждать.

И тут я услышала шаги.

Торопливые, мелкие, вперемешку с каким-то писком. Моё сердце подпрыгнуло.

— Сюда! — закричала я. — Я здесь! Помогите!

Из-за поворота вылетели два мохнатых комка. Они застыли, увидев меня, болтающуюся над ямой, и их глаза стали размером с блюдца.

— ОЙ-ОЙ-ОЙ! — запищал Бесник.

— ОНА В ЛОВУШКЕ! — завопил Больдо.

— Я знаю, что я в ловушке! — заорала я. — Вытащите меня! Позовите кого-нибудь! Быстрее!

Они заметались по коридору, сталкиваясь друг с другом, пища и причитая. Их паника была настолько всеобъемлющей, что они, кажется, забыли само понятие «помощь».

— МЫ ПОЗОВЁМ МЕССИРА! — взвизгнул Бесник.

— ДА! МЕССИР ПОМОЖЕТ! — подхватил Больдо.

— Нет! — я замотала головой, насколько это было возможно вниз головой. — Не надо мессира! Позовите Лёшу! Или кого-нибудь ещё! Только не...

Но их уже не было. Только топот лап и затихающий писк в коридоре. Они умчались за Носферату.

Я закрыла глаза и попыталась дышать ровно. Лодыжка онемела окончательно. Шипы внизу всё так же плотоядно блестели в темноте. И где-то там, в глубине замка, два мохнатых идиота неслись к своему господину, чтобы сообщить ему, что рыжая дура снова влипла.

Прошло, наверное, минут десять. Или двадцать. Или целая вечность. Я уже перестала кричать — горло охрипло. Я просто висела и ждала, глядя на шипы внизу и пытаясь думать о чём-нибудь хорошем. О лете в Эйтерне. О запахе лаванды. О том, как мы с Лёшей сидели на крыльце и смотрели на звёзды. О смехе Лизы, такой редком и таком драгоценном. О дурацких шутках Белнара. О...

Я услышала шаги. Медленные. Размеренные. Абсолютно бесшумные, если бы не лёгкий шорох ткани по камню. Моё сердце упало куда-то в район пяток — что было несложно, учитывая моё положение.

Он вышел из темноты, как всегда — словно соткался из неё. Высокая, худая фигура в чёрно-багровом плаще. Носферату.

Он остановился у края ямы и посмотрел на меня. Просто посмотрел. Без гнева, без удивления, без какого-либо интереса. Так, как смотрят на предмет обстановки. На неожиданно обнаруженную в коридоре мебель. На муху, застрявшую в паутине.

— Ваше Темнейшество, — прохрипела я, пытаясь придать голосу хоть какое-то подобие достоинства. — Я... я тут немного... застряла.

Он не ответил. Он медленно обвёл взглядом яму, шипы, петлю на моей лодыжке. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным. Я видела, как в его глазах отражается свет редких факелов, и в этом отражении не было ничего. Ни жалости. Ни злорадства. Ни даже скуки. Только пустота.

— Здесь не подобает находиться, — произнёс он.

— Я знаю! — я попыталась жестикулировать, но петля качнулась, и меня развернуло боком. — Я не специально! Я шла в покои после наказания, и эта штука... она сработала! Снимите меня, пожалуйста!

Он посмотрел на меня ещё мгновение. Его взгляд скользнул по моему лицу, по растрёпанным рыжим волосам, свисающим вниз, по грязному, измятому мундиру, по босой ноге (одна туфля слетела и упала на шипы).

А потом он развернулся и пошёл прочь. Туда, откуда пришёл. В темноту коридора. Его плащ взметнулся чёрным крылом, и шаги — тихие, размеренные, бесшумные — начали удаляться.

— Подождите! — закричала я. — Вы куда?! Вы не можете меня здесь оставить! Тут шипы! Острые! Ржавые! Я же... я же упаду!

Он не остановился. Даже не замедлил шаг.

— Ваше Темнейшество! Носферату! Князь! Да чтоб вас! Вернитесь!

Темнота сомкнулась за ним. Шаги стихли. Я осталась одна.

В тот момент, болтаясь над ямой с ржавыми шипами, с онемевшей ногой и охрипшим голосом, я вдруг осознала одну очень простую, очень холодную вещь. Не ту, что он жесток. Это я знала и раньше. Не ту, что он меня ненавидит. Это было бы даже понятно.

Нет. Я осознала, что я для него — ничто. Пустое место. Не враг, не союзник, не наказание, не обуза. Просто... предмет. Кусок материи, который можно переставить с места на место или выбросить за ненадобностью. Если я умру здесь — он не расстроится и не обрадуется. Он просто... не заметит.

И от этого было страшнее, чем от шипов.

Ночь тянулась бесконечно. Я висела в темноте, раскачиваясь на магической петле, и считала удары далёкого колокола. Один. Два. Три. Четыре. Пять часов до рассвета — если здесь вообще бывает рассвет. Я уже не кричала — голосовые связки превратились в сухие, воспалённые нитки. Я уже не дёргалась — тело онемело и больше не слушалось. Я просто висела и смотрела в темноту, думая о том, как глупо заканчивается история последнего Красного Паладина. Не в битве с драконом. Не в поединке с Князем Тьмы. А в петле. Вниз головой. Над ямой с ржавыми железками.

Иногда мне казалось, что я слышу какие-то звуки — то ли шаги, то ли шорох. Но никто не приходил. Коридоры были пусты. Может быть, Больдо и Бесник забыли обо мне. Может быть, они сообщили Носферату и посчитали свою миссию выполненной. Может быть, Лёша уже проснулся и ищет меня. А может, он спит и видит во сне что-то хорошее, не подозревая, что я болтаюсь тут, как окорок в коптильне.

К утру я перестала чувствовать ногу. Она была где-то там, наверху, стянутая петлёй, но сигналы от неё перестали доходить до мозга. Остальная я онемела не полностью — боль в спине и шее никуда не делась, но стала какой-то далёкой, фоновой, словно принадлежала не мне. Я то проваливалась в какое-то мутное, тяжёлое забытьё, то выныривала из него, и каждый раз шипы внизу встречали меня всё тем же ржавым, голодным блеском.

А потом я услышала шаги. Быстрые. Тяжёлые. Совсем не такие, как у Носферату. Эти шаги бежали.

— АЛИСА!

Голос Лёши. Его голос — хриплый, испуганный, яростный. Я попыталась ответить, но из горла вырвался только сип.

Он вылетел из-за поворота и застыл, увидев меня. Его лицо — бледное, с расширенными глазами, с прижатыми ушами и вздыбленным хвостом — было лицом человека, который увидел свой самый страшный кошмар.

— Мать Эйфия... — выдохнул он. — Держись! Я сейчас!

Он бросился к краю ямы, оценил ситуацию за долю секунды и начал действовать. Сначала он попытался нажать на какие-то камни в стене, но механизм не реагировал. Потом он попытался дотянуться до петли, но та была слишком высоко, даже для его роста. Тогда он просто прыгнул.

Оборотень в человеческой форме прыгнул через яму, в прыжке перехватил петлю одной рукой, а второй схватил меня за шиворот. Мы качнулись над шипами — я увидела, как они проплывают прямо под моей головой, близко-близко, — а потом он рванул петлю когтями. Раз, другой. Ткань магии — или чем там была эта штука — поддалась с отвратительным треском. Ещё рывок — и мы полетели вниз.

Но он был готов. В воздухе он извернулся, закрыл меня собой, и мы рухнули на каменный пол у самого края ямы. Я ударилась плечом, но даже не почувствовала боли — только огромную, всепоглощающую волну облегчения. Пол. Твёрдый, холодный, родной пол подо мной.

— Ты в порядке?! — Лёша уже сидел надо мной, ощупывая мои руки, ноги, голову. Его руки дрожали. — Ты цела?! Что болит?! Где болит?!

— Нога, — просипела я. — Левая. Не чувствую.

Он быстро осмотрел лодыжку — та была синей и распухшей, с глубоким следом от петли, но, кажется, целой. Он начал растирать её своими тёплыми ладонями, и через минуту я почувствовала, как в онемевшие пальцы вонзаются тысячи иголок. Это было больно. Это было прекрасно. Я чувствовала.

— Кто тебя сюда загнал? — прорычал он, продолжая растирать. — Кто?! Я его разорву! Я его...

— Никто, — я покачала головой. — Сама. Случайно. Наступила на ту трещину. Помнишь? Которую Носферату показывал. Теневые удавки.

Лёша замер. Его глаза сузились.

— Ты провисела здесь... сколько? — спросил он тихо.

— Всю ночь, — я попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой. — С полуночи. Может, чуть позже.

— Всю ночь, — повторил он. — И никто не пришёл? Стража? Патрули? Эти... мохнатые? Они же должны были тебя найти!

— Они нашли, — я закрыла глаза. — И позвали Носферату.

Тишина. Я открыла глаза и увидела его лицо. Он побледнел ещё сильнее — теперь его кожа была почти белой.

— Он... он что? — голос Лёши дрогнул. — Он видел тебя? Здесь?

— Видел, — я кивнула. — Посмотрел. И ушёл.

Лёша ничего не сказал. Он просто сидел на холодном каменном полу, держа мою ногу в своих тёплых ладонях, и смотрел на меня. В его жёлтых глазах было столько всего — ярость, боль, страх, неверие, — что я не могла выдержать этого взгляда.

— Он оставил тебя умирать, — произнёс он наконец. — Просто... оставил. Как будто ты — ничто.

— Да, — я почувствовала, как по щеке катится что-то мокрое. Не знаю, была это слеза или просто капля пота. — Я думаю, для него так и есть.

Лёша медленно выдохнул. Очень медленно. Очень длинно. Я видела, как напряглись мышцы на его челюсти.

— Я убью его, — сказал он. — Не сейчас. Но когда-нибудь. Я убью его. За это. За склепы. За порку. За всё. Я убью его.

Я не нашла в себе сил спорить. Может быть, потому что была слишком измотана. Может быть, потому что где-то глубоко внутри — в той самой горячей, пылкой, глупой части меня — я была с ним согласна.

— Пойдём, — он поднялся и протянул мне руку. — Надо убраться отсюда. Ты можешь идти?

Я попыталась встать. Левая нога подогнулась, прострелив болью до самого бедра. Я бы упала, если бы Лёша не подхватил меня.

— Ладно, — сказал он. — Другой план.

Он поднял меня на руки — легко, как пушинку, несмотря на мой рост и вес. Его руки, горячие даже сейчас, в этом проклятом холодном замке, обхватили меня, и я прижалась к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце.

Он понёс меня по коридору, прочь от ямы с шипами, прочь от трещин-ловушек, прочь от места, где я провела самую длинную и страшную ночь в своей жизни. Я обхватила его шею руками и закрыла глаза.

Когда мы добрались до моих покоев, он уложил меня на кровать, закутал в одеяло и сел рядом на пол, прислонившись спиной к стене.

— Я останусь здесь, — сказал он. — Плевать на комендантский час. Плевать на Винсента. Плевать на всё. Я не оставлю тебя одну.

— Тебя накажут.

— Пусть, — он пожал плечами. — Хуже уже не будет.

— Будет, — я слабо улыбнулась. — Поверь мне. Здесь всегда может быть хуже.

Но спорить я не стала. Потому что в этот момент, в этом холодном каменном мешке, в этом проклятом замке, где мне только что дали понять, что моя жизнь не стоит и ломаного гроша, его присутствие было единственным, что не давало мне сорваться в истерику. Или в отчаяние. Или в ту самую пустоту, которую я видела в глазах Носферату.

Я закрыла глаза и провалилась в сон. Тяжёлый, мутный, без сновидений. Последнее, что я помню — это тёплая рука Лёши, которая сжимала мою ладонь. И тихое, мерное дыхание, которое было громче, чем целый мир.

...

И вот, во время утреннего построения в ледяном зале, когда мы уже механически готовились услышать очередной приказ о мытье полов в каком-нибудь заброшенном крыле, прозвучало нечто иное.

— Алисия. Алексий.

Голос Носферату, ровный и безразличный, заставил нас по привычке вытянуться в струнку.

— Сегодня… вы отправитесь в Тёмную часть Арконы.

В моём мозгу, заторможенном рутиной, мгновенно промелькнула яркая, ослепительная вспышка: Свобода! Свежий воздух! Солнце! Пусть даже и затянутое вечными туманами тёмных земель, но не это каменное удушье! Видимо, та же мысль ударила и Лёшу, потому что я краем глаза увидела, как дрогнули его пальцы, сжатые в кулаки.

Но следующие слова Повелителя Тьмы обрушились на нас, как удар ведром ледяной воды.

— Говорят, там намечается деревенская бойня. — Он произнёс это с той же лёгкостью, с какой мог бы сказать «говорят, на рынке новые яблоки привезли». —Проконтролируйте процесс. Так, на всякий случай. Чтобы не перебили друг друга полностью. Мне потом отчитываться перед Аландом.

Он бросил на нас короткий, оценивающий взгляд, в котором читалась холодная насмешка.

— Не подведите. Ваша… гуманность сейчас как никогда будет кстати. Убедитесь, что победившая сторона оставит достаточно свидетелей для составления протокола.

Он развернулся и удалился, оставив нас стоять в ошеломлённой, леденящей тишине. Радость от выхода за стены сменилась тошнотворной тяжестью в животе.

«Проконтролировать бойню». «Не перебили друг друга полностью».

Мы должны были не защитить. Не остановить. Мы должны были лишь «проконтролировать», чтобы резня прошла в соответствии с какими-то правилами. Чтобы убийства были достаточно эффективными, но не чрезмерными.

Лёша медленно повернулся ко мне. Его лицо было пепельно-серым. В его глазах, всегда таких ясных и полных огня, я увидела то же самое, что чувствовала сама — глубочайшее отвращение и леденящий ужас.

Наше наказание достигло новой, изощрённой стадии. Он не просто унижал нас физически. Он растоптывал саму суть того, кем мы были. Заставлял стать свидетелями зла и его молчаливыми соучастниками.

...

Мы шли по извилистым, тускло освещённым улочкам Тёмной Арконы, и камень под ногами казался мягче, а воздух — несмотря на вечный запах влажной земли, дыма и какой-то странной пряности — был сладким глотком свободы после каменного мешка Темного Замка.

— Представляешь, — Лёша пнул камень, и тот с сухим стуком отскочил в стену, — этот самодовольный вампир, наверное, сидит сейчас в своём кресле и представлят, как мы тут заливаемся кровью и рыдаем от ужаса!

— Получает эстетическое удовольствие, — я фыркнула, закутавшись плащом поглубже. — Сидит, бледный, бровью шевелит от возбуждения, пока мы тут «контролируем» его воображаемую бойню. Высокомерный, скучающий идиот.

— Упырь конченный! — мрачно поддержал Лёша. —Месяц бы его заставил щёткой драконий помёт отскребать, посмотрел бы я на его «величие».

Я усмехнулась. Мы перекидывались фразами, выплёскивая накопившуюся за неделю злобу и унижение. Каждое слово было маленькой местью. И с каждой минутой, проведённой вне тех давящих стен, наши плечи расправлялись, а голоса становились громче и увереннее.

Вот мы добрались до точки, которую он указал — старой, заброшенной площади на окраине района. Место, идеально подходящее для тёмных дел: закрытое со всех сторон высокими, обветшалыми домами с заколоченными окнами, мостовая поросла мхом.

Мы замерли на краю, готовые к чему угодно. К крикам, к звону, к запаху крови.

Но…

Тишина. Абсолютная. Гробовая тишина. Ни души. Ни намёка на какое-либо приготовление к резне. Лишь пара худых, облезлых котов, греющихся на холодном камне у дальнего фонтана, да старик-торговец, лениво раскладывающий на одеяле какие-то корешки и сушёных жуков.

Мы с Лёшей переглянулись. Недоумение сменилось лёгкой обидой, а затем нервным смехом.

— Да он просто… просто троллит нас! — выдохнула я, давясь хохотом. — Специально послал на край света, чтобы мы тут как дураки стояли и ждали апокалипсиса!

— «Деревенская бойня»! — Лёша ткнул пальцем в спящего на лавке бомжа. — Вот он, главный зачинщик! Смотри, как коварно дремлет, копит силы для нападения!

Мы смеялись до слёз, пока у меня не заболел живот. Всё это напряжение, вся готовность к ужасу… и такой дурацкий, нелепый антиклимакс.

— Ладно, — я вытерла глаза, от смеха появилась лёгкая одышка. — Махнём на всё рукой? Раз уж мы здесь…

Мой взгляд упал на вывеску неподалёку. Скривлённая, потрёпанная, но на ней угадывался символ кружки и что-то, отдалённо напоминающее жареного грызуна. Таверна «У Плачущего Вампира». Идеальное название.

— …может, хоть поедим нормально? — закончила я, указывая подбородком на заведение.

Лёша последовал за моим взглядом, и его лицо озарилось хищной ухмылкой.

— А что? Он же не приказывал нам голодать. Только «контролировать». А мы проконтролировали. Всё чисто. Можно и отужинать. За его счёт.

Мы, уже не скрываясь, почти пританцовывая, направились к уютно светящемуся окошку таверны. Проклятие Носферату внезапно обернулось внезапным выходным. И мы были намерены провести его на всю катушку.

Кнут и пряник

Мы втолкнули тяжёлую, рассохшуюся дверь, и на нас обрушился густой, спёртый, но какой-то до ужаса уютный шум. В таверне царил вечный полумрак, разгоняемый лишь тусклыми светильниками, в которых горело нечто зеленоватое и подозрительно дымное. Пахло жареным мясом, дешёвым, но крепким элем, потом, сырой шерстью, какой-то сладковатой гнильцой и ещё сотней незнакомых, будоражащих ароматов.

За столиком у входа три мерзкого вида гоблина с кожей цвета запёкшейся крови азартно лупили друг друга по рукам, играя в какую-то дикую игру, смысл которой от меня ускользал. В углу, у очага, где тлели не дрова, а какие-то сизые камни, сидела высокая фигура в плаще с капюшоном, и от неё веяло таким могильным холодом, что даже пламя съёживалось и жалось к камням. А за стойкой, полируя кружку засаленной тряпкой, стоял бармен — огромный, покрытый косматой бурой шерстью, с витыми бараньими рогами и глазами, горящими янтарным огнём. Он смерил нас долгим, оценивающим взглядом, и на его морде отразилась целая гамма чувств: от лёгкого удивления до брезгливого любопытства.

Все разговоры на мгновение стихли. Десятки глаз — красных, жёлтых, чёрных, фасеточных — уставились на нас, двух светлых, забредших в это логово. Я почувствовала, как под плащом у меня на спине выступает холодный пот.

— Ну что, — громким шёпотом, который наверняка был слышен в самом дальнем углу, произнёс Лёша, — «контролируем обстановку»?

— Контролируем, — кивнула я. — Методом глубокого погружения в местную культуру!

Мы рухнули на грубые, неструганые скамьи, и я в ту же секунду ощутила, как что-то липкое и тёплое приклеивается к моему рукаву. Засаленный стол был покрыт слоем вековой грязи, в которой, как мухи в янтаре, застыли крошки, ошмётки еды и что-то, подозрительно напоминающее засохшую ушную серу. Ко мне тут же подкатилось, перебирая короткими кривыми ножками, нечто, похожее на бородавчатую тыкву, водружённую на ходули. Существо уставилось на меня тремя мутными глазками и просипело голосом, которым обычно разговаривают несмазанные дверные петли:

— Чё пожрать-то будете, светленькие? У нас сегодня кровяная колбаска отменная, только сегодня... достали.

Лёша побелел.

— Э-э-э… что-нибудь… без крови. И без… ну, не живьём.

— Жареный трюфельный хрюндель с луком, — не моргнув глазом, предложило существо. — И эль? У нас свой, «Вампирская слеза», крепчает знатно.

— Два хрюнделя! — решительно заявила я, — И два эля! Самых больших!

Когда наша «еда» — на деле оказавшаяся вполне съедобными, хоть и странно пахнущими грибами с чем-то хрустящим — была подана, а перед нами поставили две кружки с тёмной, пенистой жидкостью, я достала кошель с казёнными деньгами, выданными Носферату «на расходы». Монеты были тяжёлыми, тёмными, с его профилем.

— За его счёт, — с наслаждением сказала я, с силой швырнув пару монет на стол. Звон разнёсся по зале, привлекая новые взгляды. — За здоровье Его Темнейшества! Пусть иссякается!

Лёша фыркнул, хлебнул из кружки и скривился, но потом снова потянулся к ней.

— Крепкая штука. Но сойдёт.

Мы ели, пили, глазели по сторонам. Постепенно на нас перестали обращать внимание. Таверна жила своей, чуждой нам жизнью. Кто-то затянул хриплую, заунывную песню на языке, от которого у меня сводило скулы. Парочка, похожая на двух гигантских летучих мышей с перепончатыми крыльями вместо плащей, самозабвенно целовалась в тёмном углу, издавая звуки, напоминающие чавканье болотной трясины. Это был странный, чуждый, но живой мир. И он был в тысячу раз лучше мёртвой пустоты Цитадели.

— Знаешь, — Лёша отодвинул пустую кружку, разомлевший и довольный, — а может, он не такой уж и упырь? Может, это он нас так… культурно обогащает?

— Он упырь. — уверенно заявила я, доедая последний кусок «хрюнделя». — Но, возможно, с намёком на… образовательную программу.

Мы заказали ещё эля. И ещё. Казённые монеты с профилем Носферату весело звенели на столе, и с каждой новой кружкой наша осторожность таяла, как утренний туман над болотами Тёмной Арконы. Лёшины уши перестали нервно дёргаться, а его хвост расслабленно свесился со скамьи, подметая грязный пол. Я же, кажется, начала улыбаться всем подряд, включая ту жуткую рептилию с ножами, которая в ответ на мою улыбку плотоядно облизнулась, показав раздвоенный язык. Я поспешно отвернулась.

К нашему столику, не спрашивая разрешения, подсели двое. Те самые гоблины, что играли в кости у входа. Один был пониже, коренастый, с кривым шрамом через всю морщинистую физиономию и с зазубренным, явно редко видевшим воду когтем, которым он с упоением ковырял в острых зубах. Второй — повыше, сутулый, с бегающими, хитрыми глазками и бородавкой на самом кончике длинного, заострённого носа. От обоих разило перегаром так, что наш эль казался материнским молоком.

— Слыхали, вы тут про самого Темнейшего? — просипел первый, тот, что со шрамом, и его маленькие глазки подозрительно прищурились. — За его здоровье, стало быть, пьёте? Интересно-интересно…

Мы с Лёшей переглянулись. Кажется, моя показная бравада привлекла ненужное внимание.

— А что такого-то? — я попыталась изобразить беззаботность, хотя внутри всё подобралось. — Служим мы у него. Вот, выдали премиальные. Грех не отметить.

Гоблин со шрамом хрипло расхохотался, обнажив частокол гнилых зубов.

— И как оно? Служба-то? — спросил второй, тот, что с бородавкой, и его голос был тихим и вкрадчивым. — Плетей небось не жалеет, а? Кровушки-то вашей, небойсь, ужо отхлебнул?

— Э… не совсем, — осторожно начала я. — Он больше… книжки читает. И тишину любит. Очень.

Гоблины выглядели разочарованными.

— Скучища, — буркнул первый. — А мы думали, у него там оргии кровавые, привидения в прислугах…

— А как он… как правитель-то? — встрял Лёша, наливая им ещё эля. — Народ им доволен?

Гоблины снова переглянулись, на этот раз с некоторой опаской.

— Да чего ему довольным-то не быть? — прошипел второй. — Налоги, конечно, душат… но кто их не берет? Зато не читает моралей, как тот, солнечный.

— А… справедливый? — не удержалась я.

Гоблины расхохотались.

— Какая нахрен справедливость? — выдохнул первый, вытирая слёзы. — Закон он и в Песках Восточных закон. Украл — наказан. Убил — наказан. Сильный прав. А кто сильнее Темнейшего? Вот и всё!

— Это он с виду скучный, — понизив голос до шёпота, сказал тот, что со шрамом. — А так-то... лучше его никто не правил. Порядок при нём — как при Сатарусе, а может, и покрепче. Ни одна тварь из Диких Земель не сунется. Ни один барон не посмеет своевольничать.

— Это да, это верно, — подхватил второй, нервно потирая свою бородавку, которая начала подозрительно дёргаться. — Но и переходить ему дорогу, упаси Мать, никому не советую. Вы слыхали про барона Вальдера? Нет? Ну так слушайте. Лет двадцать назад вздумал он дань не доплатить. Мол, «я сам себе хозяин, у меня свои порядки». Так Темнейший… — гоблин сглотнул, — …лично к нему пожаловал. Без свиты. Без охраны. Просто вошёл в его замок на рассвете. А вышел через час. Один. И замок тот с тех пор стоит пустой, и даже трава вокруг него не растёт. Вот такой у нас Князь. Уважаем. Ох, как уважаем…

— Потому что гнев его — это даже не смерть, светленькие. Это хуже. Говорят, он может такое сотворить с душой, что ты веками будешь молить о небытии, а оно не придёт. Так что вы уж, это… поаккуратнее там, на службе-то. А то узнает, что вы тут его упырём за глаза кличете… — он многозначительно постучал себя по горлу зазубренным когтем.

Мы с Лёшей снова переглянулись. Я вспомнила, как Носферату одним касанием превратил мой меч в пепел. Как он смотрел на меня, висящую над ямой с шипами — абсолютно пустым, нечеловеческим взглядом. И мне стало очень, очень холодно.

Мы просидели с гоблинами ещё час, проигрывая им в кости последние монеты из казённого кошеля. Они жульничали, это было ясно как день, но нам было уже всё равно. Мы слушали их байки — одну страшнее другой — о подвигах и наказаниях Носферату, о тварях, и о том, что если заснуть под воротами Цитадели, то утром от тебя найдут только горстку пепла и сапоги.

Когда мы, наконец, вывалились из душного чрева таверны на свежий, ночной воздух, голова у меня гудела, как церковный колокол. Лето даже ночью не давало передышки — воздух был тёплым и липким, как патока, и полнился стрекотом каких-то невидимых тварей.

Выйдя на улицу, мы молчали. Алкогольное веселье поутихло, сменившись сложными, тяжёлыми мыслями.

— Идиот. — наконец пробормотал Лёша, ломая тишину.

— Кто? — уточнила я.

— Да он. Носферату. Или мы. Или все сразу. — он вздохнул. — Они там про оргии, а он книжки читает. Они про справедливость, а у него… закон.

И вдруг.

Звон. Чистый, ледяной, металлический, уже до боли знакомый звон ночного колокола Цитадели. Он прорезал густой воздух Тёмной Арконы, словно лезвие, и впился прямо в мозг.

Мы с Лёшей замерли на месте, будто нас обоих одновременно ударили током. Веселье, азарт — всё это мгновенно испарилось, смытое ледяной волной чистого, животного ужаса.

— Мать твою… — выругалась я. — Ночная проверка... Через пять минут! А мы в самой жопе Арконы!

— Нам конец… — простонал Лёша, его лицо стало землистым. Он оглянулся, словно ища укрытие, но нас окружали лишь глухие стены и тёмные окна. — Они уже идут по покоям. Обнаружат, что мы сбежали…

Весь хмель слетел с меня быстрее, чем шелуха с луковицы. Мы переглянулись. В наших глазах отразилось одно и то же осознание: мы — два законченных идиота. Мы так увлеклись своей маленькой победой, своим «контролем» и выпивкой, что забыли о времени.

Без лишних слов мы развернулись и рванули по темным улицам обратно, к зловещему силуэту Цитадели, вырисовывавшемуся на скале вдали. Наши сердца колотились, выбивая сумасшедший ритм, ноги подкашивались от адреналина и остатков эля.

Мы бежали, как одержимые, обгоняя редких ночных прохожих, которые с удивлением шарахались от двух обезумевших светлых, несущихся сломя голову.

— Быстрее! — задыхаясь, крикнул Лёша, подтягивая меня за руку и обращаясь в зверя, приглашая занять трон на его спине.

Каждый удар колокола отзывался в висках молотом, отсчитывая секунды до неминуемой расплаты. Мы уже видели мост через пропасть, ведущий к главным воротам. И видели то, что заставило нашу кровь похолодеть.

Массивные, черные ворота Цитадели медленно, с оглушительным скрежетом, начали закрываться.

— Нет! — взвыл Лёша, прибавляя скорость.

Мы рванули вперед, скользя по камням, запрыгивая на мост. Но было слишком поздно. С последним, оглушительным ударом колокола, ворота с грохотом захлопнулись перед самым нашим носом, отрезав нас от спасения.

Мы остались стоять снаружи, тяжело дыша, с лицами, залитыми потом и отчаянием. Где-то из-за стены послышался мерный, неумолимый шаг ночного дозора.

Нас поймали. И на этот раз у нас не было никаких оправданий. Только пустой кошель, уже без его монет, запах эля и полное, абсолютное осознание собственной глупости.

И тут мне по-настоящему стало страшно. Не перед гневом Носферату — перед чем-то гораздо более древним и безликим. Я вспомнила его слова, произнесённые тем ледяным тоном, который не допускал преувеличений: «Ночью оживают монстры. Древние печати. Чары, что не различают друга и врага. Один неверный шаг — и вас могло бы просто… стереть.»

Ужас, холодный и липкий, подкатил к горлу. Воздух вокруг, ещё несколько минут назад казавшийся просто прохладным, теперь ощущался враждебным. Тени у подножия циклопических стен Цитадели зашевелились гуще, стали плотнее, в них угадывались неясные, плывущие очертания. Тишина зазвенела на новой, зловещей ноте — не отсутствием звука, а прислушивающимся, голодным вниманием.

Спать под воротами было не просто ужасной идеей. Она была смертельно опасной.

— Лёша, — мой голос сорвался на шепот. Я схватила его за рукав, впиваясь пальцами. — Нам нужно внутрь. Сейчас же.

Он обернулся ко мне, и в его глазах я увидела тот же животный страх. Хмель выветрился моментально.

— Как? — он прошипел, озираясь по сторонам. Тени на стенах колыхнулись в такт его движению. — Ворота заперты. Стены… — он посмотрел наверх, на гладкие, отполированные веками камни, уходящие в темноту. —Не забраться.

Отчаяние начало затягивать, как трясина, ледяные щупальца страха сжимали горло. Казалось, ещё мгновение — и мы останемся здесь навсегда, и тени поглотят нас без следа. Но потом произошло то, что я воистину могла назвать божественным вмешательством. Или, точнее, вмешательством двух самых нелепых ангелов-хранителей во всех мирах.

Сверху, из-за зубчатого края окна, высунулись два знакомых мохнатых личика.

— Алисия?! Алексий?! — пронзительно, сорванным от ужаса писком прокричал Бесник.

— Вы что там делаете?! Вам же конец!

— Мессир уже ходит с проверкой! — подхватил Больдо, его глаза были круглыми от паники. — Уже был в ваших покоях! Он вас ищет!

Они исчезли за парапетом, и через секунду мы услышали отчаянный скрежет и ругань на своём писклявом наречии. Затем с высоты что-то полетело вниз. Это была верёвка. Не прочная, не новая, а какая-то старая, полуистлевшая, сплетённая из каких-то волокон, но верёвка!

— Держитесь! — донёсся сверху отчаянный вопль. —Мы вас вытянем!

Мы с Лёшей, не сговариваясь, ухватились за неё. Наши сердца колотились в унисон — не от страха теперь, а от безумной, сумасшедшей надежды. Мы упёрлись ногами в гладкие камни стены, и верёвка натянулась. Сверху послышался нечеловеческий, напряжённый визг. Больдо и Бесник, должно быть, изо всех сил тянули нас, упираясь лапками в парапет. Верёвка скрипела и трещала, угрожая порваться в любой момент. Мы поднимались медленно, мучительно, царапая колени и локти о камень.

Но они тянули. Два маленьких, глупых, преданных существа, рискуя навлечь на себя гнев самого Повелителя Тьмы, спасали нас.

Наконец, мы перевалились через каменный парапет и рухнули на помост внутренней стены, задыхаясь и обливаясь потом. Над нами стояли Больдо и Бесник, их мохнатые груди тяжело ходили ходуном, языки свесились набок.

— Быстрее! — запищал Бесник, хватая меня за плащ и пытаясь поднять. — Он уже идёт по западному коридору!

— В покои! — прошипел Больдо, подталкивая нас. — Мы отвлечём! Скажем, что видели призрака в старом крыле! Он любит это расследовать!

И они исчезли в темноте, а мы, не помня себя, помчались по лабиринтам коридоров. Сердце колотилось где-то в горле. Лёша, будучи на полголовы выше и на две головы быстрее, бежал впереди. Мы свернули за угол, ещё за один, рванули на себя первую попавшуюся дверь. Она с тихим щелчком подалась, и мы влетели внутрь, захлопнув её за спиной, прислонились к прочному дереву, пытаясь перевести дух.

И только тогда до нас дошло.

Воздух в комнате был другим. Не спёртым и пыльным, как в наших казармах. Он был прохладным, тонким, с едва уловимым ароматом старого пергамента, воска и чего-то ещё… металлического, острого, что щекотало ноздри.

И в нём висело другое дыхание. Ровное, размеренное, беззвучное.

Медленно, с леденящим ужасом, мы подняли глаза.

Мы были не в наших покоях. Мы ворвались в личную опочивальню Носферату.

Он сидел в высоком кресле у камина, в котором тлели не угли, а какие-то сизые, холодные камни. В его руке был бокал с тёмной, почти чёрной жидкостью. Он читал, не спал. Как будто ждал.

И теперь его багровые глаза, бездонные и спокойные, были прикованы к нам. К нашим грязным, мокрым от сточных вод одеждам, к нашим перепачканным лицам, к нашему немому, животному ужасу.

На его губах играла та самая, едва уловимая, холодная усмешка. Усмешка хищника, который не гнался за добычей, а просто подождал, пока она сама прибежит прямо в его пасть.

— Мои поздравления... — произнёс он, и его тихий, обволакивающий голос показался мне громче любого крика. — Вы не только успешно провалили задание и опозорили себя… Но и проявили удивительную… изобретательность в выборе убежища… Призрак в старом крыле… Очень оригинально. Жаль, Больдо и Бесник никогда не отличались талантом ко лжи. Их визг был.. Слишком… паническим.

Мы не могли пошевелиться, пригвождённые к месту его взглядом.

— Так что же вы мне расскажете на этот раз? — спросил он мягко. — Что вас похитили тролли? Что вы преследовали того самого призрака? Или… — он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным, — …вы просто решили, что правила — не для вас?

Мы молчали. Слова застряли в горле комом грязи и стыда. Не было оправданий. Не было лжи, которая могла бы спасти нас. Был только он. И наша полная, абсолютная беззащитность перед ним.

Он медленно поднялся с кресла. Его тёмная мантия бесшумно скользнула по полу.

— Мы… — начала я, голос дрожал и предательски срывался, пытаясь найти хоть какое-то правдоподобное объяснение, хоть соломинку, за которую можно ухватиться.

Но Носферату перебил меня. Резко, безжалостно.

— Мы что? — его голос, до этого ледяной и ровный, внезапно обрёл новое качество. Он не кричал. Нет. Но в нём зазвучала такая сконцентрированная, обжигающая ярость, что казалось, воздух в комнате затрещал от напряжения. Он с размаху швырнул тяжёлый фолиант. Книга с оглушительным грохотом ударилась о каменный пол, разлетаясь на клочки пергамента и обложки. — «Мы пропили всю вашу казну в таверне»? «Мы наняли двух идиотов, чтобы те орали про призраков»? «Мы ввалились в ваши покои, потому что нам негде было спрятаться»?!

Он сделал шаг вперёд. От него исходил жар, странный и противоестественный для его холодной натуры. Он остановился в двух шагах от нас и медленно, с откровенной брезгливостью, обвёл нас взглядом. Мои грязные, порванные на коленях штаны. Лёшин встрёпанный вид, его хвост, нервно поджавшийся между ног. Мой съехавший набок плащ.

— Не трудитесь. — прошипел он, и его губы искривились в гримасе, обнажив острые клыки. — Я чувствую это. Весь ваш стыд. Весь ваш испуг. И этот дешёвый, вонючий хмель, что исходит от вас обоих. Вы не только нарушили приказ. Вы не только опозорили себя. Вы пропили мои деньги. В какой-то придорожной луже, среди самого отброса Арконы!

Он резко развернулся к Лёше, и тот невольно отшатнулся, прижав уши.

— Ты! — в его голосе зазвенел металл. — Вождь клана! Потомок лунных воинов! Ты превратился в комнатную собачонку, готовую следовать за своей госпожой хоть в ад, хоть в сточную канаву! Где твоя гордость, оборотень? Или ты и её готов променять на её благосклонность?

Лёша сжал кулаки. Его лицо побледнело, но он смолчал, только желваки заиграли на скулах.

А потом Носферату повернулся ко мне. И вот тут мне стало по-настоящему страшно. Не от его магии. Не от его силы. От его взгляда. В нём была не просто ярость — в нём было что-то другое, что-то глубокое, тёмное, чего я не могла понять.

— Вы думаете, это игра? — его голос снова понизился, став опасным шёпотом, от которого кровь стыла в жилах. — Вы думаете, ваше «веселье» и ваша «дружба» что-то значат в этих стенах? Вы — пятно на моей репутации. Две ошибки, которые мне приходится терпеть из-за прихоти солнечного дурака!

Он замолчал, давая своим словам повиснуть в воздухе. Гнев, исходящий от него, был почти осязаем. Это была не холодная расчетливость, а настоящая, человеческая, или почти человеческая, ярость. И в этом было что-то гораздо более страшное.

— С сегодняшнего дня, — произнёс он с ледяной окончательностью, — ваше наказание ужесточается. Вы будете мыть полы. Все полы в Цитадели. С рассвета до заката. Щётками. На коленях. Пока не сотрёте в пыль не только грязь, но и своё глупое высокомерие. А теперь… — он указал на дверь, — ВОН ИЗ МОИХ ПОКОЕВ. ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я РЕШУ, ЧТО ВАША КРОВЬ СТОИТ БОЛЬШЕ, ЧЕМ ВАША ЖИЗНЬ!

Мы пулей вылетели в коридор и бежали до своих покоев, не разбирая дороги. И только захлопнув за собой дверь и рухнув на кровать, я дала волю слезам. Не из-за наказания. Не из-за унижения. А из-за того, что в его глазах, на какую-то долю секунды, я увидела не холод и не ярость — а что-то, отдалённо похожее на боль. И это испугало меня больше всего.

...

Казалось, мы с Лёшей моем пол уже вечность, а он всё тянется и тянется, поглощая отблески призрачного света с факелов. Этот коридор был бесконечным, как сама Тьма, и таким же холодным. Каменные плиты под моими коленями, казалось, высасывали тепло из самого нутра, а вода в ведре давно превратилась в ледяное месиво, пахнущее щёлоком и нашим общим отчаянием.

— Слышь, Драконхейм! — хриплый голос Лёши выдернул меня из мрачных раздумий. Он усердно тёр пол рядом, уперев свой лохматый лоб почти в самые камни, его лицо было мрачным и перепачканным. — Вот вернёмся в Светлую Аркону, первым делом что сделаем?

Я выпрямилась, чувствуя, как ноет каждая мышца. Тряпка в моих руках была похожа на дохлую крысу, и пахла примерно так же.

— Выспимся… — буркнула я, с усилием оттирая очередное пятно. — На нормальных, не каменных койках. Без этих скрипучих матрасов.

— Нет, первым делом — к баням! — он фыркнул, так что его волчьи уши встопорщились. — Чтобы смыть с себя этот вечный запах воска и вампирского высокомерия. Он уже въелся в кожу, я его даже на языке чувствую!

Я слабо улыбнулась, хотя смеяться сил уже не было.

— А потом найдём Аланда и потребуем отпуск. Месяц. Не меньше. С гамаком где-нибудь, где нет ни одного упыря.

— О, да! — Лёша оживился, его жёлтые глаза блеснули в полумраке. — И представь, как он будет упираться! Глаза округлые, руки в боки: «Какой ещё отпуск? Отечество в опасности! В канализации опять мутанты расплодились!»

— «Алисия, Алексий, вам нельзя расслабляться! — передразнила я, изображая озабоченную, писклявую физиономию Конунга. — Вы — лучшие! Лучшие моют полы в цитадели врага! Это высокая честь!»

— «Особое дипломатическое поручение!» — подхватил Лёша голосом Аланда, раздувая щёки. — «Вы на передовой борьбы за чистоту и взаимопонимание!»

Мы оба фыркнули, и наш смех прокатился по мрачной галерее, отражаясь от каменных сводов. На мгновение стало легче. Казалось, мы снова просто солдаты, грязные и уставшие, но свои. Два дурака, попавшие в переплёт.

Но судьба, видимо, решила, что мы смеёмся слишком громко.

Из-за поворота послышался звук. Не шарканье стражи, не писк ауков. Это был переливчатый, холодный звон — смех. Он приближался, отражаясь от стен, как звон бьющегося хрусталя.

Группа вампиров — придворная свита Носферату. Они выплыли из-за угла, словно стая хищных птиц. Их наряды были вызывающе роскошными, сшитыми из бархата, шёлка и какой-то мерцающей в свете факелов паутины. Они шли оживлённой, небрежной толпой, их бледные лица были надменны, а движения — полны той ленивой грации, что даётся лишь веками праздности.

И в центре, чуть впереди, шёл он.

Носферату. Он не смеялся. Он слушал, что-то говорил своему соседу, тонкому и костлявому вампиру. Его чёрный мундир сидел безупречно, ни складки, ни пылинки, а взгляд был скользящим, равнодушным ко всему вокруг. Он смотрел поверх голов, поверх стен, куда-то в свои бездонные, тёмные мысли.

— …и он действительно поверил, что это эликсир бессмертия! — говорил тот самый худой вампир, его голос был похож на скрип ржавых ворот, на которые кто-то наступил. — А это была просто бутылка старого вина с подмешанной кровью крысы! Его лицо, когда он понял, что вечность ему не грозит, а грозит лишь жесточайшее расстройство желудка…

Вампиры залились изысканным, шипящим смехом, который звучал как шелест змей по шёлку. Мы с Лёшей замерли на полу, стараясь стать невидимками. Я вжала голову в плечи и уставилась в пол, надеясь, что мой рыжий волос, вечно выбивающийся из косы, не привлечёт их внимания.

Они приближались. Их тени, длинные и уродливые, несмотря на всю их красоту, скользили по мокрому полу, как разлитые чернила. Я затаила дыхание. Лёша замер, даже его хвост перестал нервно подрагивать.

Они поравнялись с нами. Я чувствовала запах их духов — терпкий, пряный, с оттенком чего-то металлического и сухого, как старая пыль. Шаги, шорох одежд, обрывки фраз…

И тут это произошло.

Носферату, не сбившись с шага, не бросив на нас ни единого взгляда, даже не поведя бровью, просто перешагнул через наше ведро. Вернее, он сделал вид, что перешагнул. Его чёрный, до блеска начищенный сапог, тот самый, которым он, наверное, давил королей, задел край деревянной бадьи с нарочитой, почти ленивой небрежностью.

Ведро качнулось. Время замедлилось. Я увидела, как грязная, мыльная вода, в которой мы два часа полоскали наши тряпки, выплёскивается величественной, уродливой волной прямо на только что вымытый, сияющий чистотой пол.

Ведро с глухим, деревянным стуком опрокинулось набок и покатилось, разбрызгивая остатки.

Вся свита, как по команде, издала короткий, лающий смешок. Дамы, две высокие, похожие на фарфоровых кукол вампирши с алыми губами и волосами цвета воронова крыла, с лёгким, игривым смехом обвили его руки с двух сторон, прижавшись к нему, словно ища защиты от этого ужасного, мокрого безобразия. Они даже не посмотрели на нас. Мы были не людьми. Мы были частью интерьера. Сломавшейся, грязной частью.

Они прошли. Их шаги стихли за поворотом, оставив после себя лишь запах духов и звон удаляющегося смеха.

Я смотрела на лужу. На грязную, мерзкую лужу, которая растекалась по чистому камню, захватывая всё новые и новые плиты. Два часа работы.

— Суки… — сквозь зубы выдохнул Лёша, швыряя грязную тряпку прямо в середину лужи. Вода брызнула грязными каплями на его и без того перепачканные штаны. — Сидят в своих хоромах, пьют кровь из хрустальных бокалов, ржут, как кони… А мы тут, как последние рабы, горбатимся на дядюшку-кровопийцу!

— Тише, Лёша… — прошептала я, озираясь. Стены в Цитадели имели уши. И эти уши, скорее всего, были покрыты мохнатой шерстью и принадлежали Больдо с Бесником. Или, того хуже, принадлежали древнему сморчку Винсенту. Но сама я разделяла его ярость. Она горела у меня внутри холодным огнём, смешиваясь с унижением. Я подняла ведро. Пустое. Всю воду нужно было тащить из колодца во внутреннем дворе, а это значило ещё четыре лестничных пролёта вниз и четыре вверх.

— Он сделал это специально, — прорычал Лёша, поднимаясь с колен. Его хвост хлестал по воздуху. — Я видел. Он специально задел. Чтобы показать нам наше место.

Я знала, что он прав. Но от этого было не легче. Мы молча, с чувством глубочайшего, вселенского поражения, собрали наши тряпки и пустое ведро. Начинать всё сначала? Прямо сейчас? У меня не было на это душевных сил.

— Пошли, — буркнула я. — Толку здесь торчать. Вон там, дальше по коридору, ещё никто не мыл, я узнавала. И наберём воды поближе, на чёрной лестнице был кран. Не пойду я опять через весь замок.

Мы двинулись дальше, в часть замка, куда ещё не ступала наша швабра. Северная часть Цитадели. Здесь было темнее, холоднее. Факелы горели реже, а их свет казался приглушённым, каким-то засасывающим. Стенная кладка сменилась с грубого, циклопического камня на более древнюю, покрытую странными, давно выцветшими барельефами. На них были изображены не битвы и не великие князья, а какие-то абстрактные узоры, перетекающие друг в друга, и фигуры с поднятыми к небу руками.

— Куда это мы зашли? — Лёша поёжился, его волчье чутьё работало куда лучше моего. — Не нравится мне здесь. Пахнет старой магией.

— Северная башня, — прошептала я, вспоминая обрывки карт, которые видела в библиотеке. — Самая древняя часть Цитадели. Её, кажется, вообще редко используют.

У основания винтовой лестницы, ведущей куда-то вверх, в самое сердце башни, стояли два огромных, окованных железом сундука, которых здесь явно не должно было быть. Рядом с ними суетились два вампира-слуги в простых серых одеждах, без той надменной роскоши, что была у придворных. Они перетаскивали тяжёлые канделябры с чёрными, никогда не горевшими свечами, какие-то кубки, явно ритуальные, и свёртки плотной, тёмно-красной ткани. Они двигались тихо, быстро, явно стараясь не привлекать внимания.

— Эй! — окликнул их Лёша, выходя вперёд. — А что это вы тут делаете? Пожар? Переезд? Или просто решили украсить башню к нашему приезду?

Слуги замерли, испуганно переглянувшись. Они явно не ожидали здесь кого-то встретить. Один из них, тот, что был пониже, злобно зыркнул на нас и прошипел:

— Не ваше дело, светлые. Велено убраться из этой части замка до заката. Приказ Князя.

— До заката? — я скрестила руки на груди. — А мы тут по приказу Князя полы моем. И этот коридор как раз на очереди. Так что либо вы дадите нам пройти, либо мы будем мыть прямо у вас под ногами.

Вампиры снова переглянулись, и в их глазах мелькнула паника. Они что-то быстро зашептали друг другу на том самом древнем, скрипучем наречии, а затем, бросив свою работу, быстро, почти бегом, скрылись вверх по лестнице, унося с собой канделябры. Сундуки остались стоять.

— Странно всё это, — прошептал Лёша, его ноздри раздувались, втягивая воздух. — С каких пор упыри боятся двух замученных уборщиков?

В этот момент из бокового коридора вынырнули две знакомые мохнатые физиономии. Больдо и Бесник. Они семенили, перебирая короткими ножками, и вид у них был крайне встревоженный. Бесник нервно теребил своё ухо, а Больдо кусал коготь.

— О! Алисия! Алексий! — запищал Больдо, подбегая к нам. — Вы что тут делаете? Тут нельзя! Тут… э-э-э… опасно! Потолок может обвалиться! Или пол! Или всё вместе!

— Да-да! — подхватил Бесник, часто кивая. — Очень ветхая кладка! Хрупкая! Пойдёмте отсюда, мы вам покажем, где на кухне сегодня дают лишнюю порцию похлёбки!

— Потолок, говорите? — Лёша подозрительно прищурился. — А мне кажется, вы что-то темните, ребята. И пахнет от вас не похлёбкой, а страхом. Что там, в башне?

Ауки замерли и переглянулись. Их большие, блестящие глаза стали такими невинными, что я чуть не рассмеялась.

— Ничего! — хором выпалили они.

— Там ничего, — продолжил Больдо, нервно потирая лапки. — Просто старые гобелены. И пыль. Много пыли.

— Очень много, — подтвердил Бесник. — От неё чихать можно! Целую вечность! Апчхи!

И он так натурально чихнул, что я почти поверила. Почти.

— Ага, — медленно протянула я. — Гобелены и пыль. И ради этого вы нарушаете прямой приказ? Вас же Князь послал в библиотеку, пергаменты сортировать, я сама слышала.

Ауки сжались в комок. Их тайна трещала по швам.

— Ладно, — сказала я, подмигнув Лёше. — Убедили. Идём, Лёша, нам ещё коридор мыть. Увидимся позже, пушистики.

И мы пошли прочь, делая вид, что полностью потеряли интерес. Но как только мы завернули за угол и скрылись из виду, я схватила Лёшу за рукав.

— Возвращаемся, — прошипела я. — Тихо. В храме у Матери я такой виноватой морды ни у кого не видела.

Дождавшись, пока топот ауков стихнет вдали, мы крадучись двинулись обратно. Сундуки всё ещё стояли у подножия лестницы. Я подёргала крышку одного — заперто. Но нас интересовала не добыча.

Мы поднялись по лестнице, стараясь ступать по самому краю, чтобы старые камни не скрипели. Шаги, тихие, как дыхание призрака. Лестница уходила высоко вверх, в темноту, и с каждым шагом воздух становился всё более странным. Появился запах, который я не могла опознать — сладковатый, тяжёлый, с металлическим привкусом, от которого першило в горле. И тишина. Она стала густой, вязкой, как кисель, в которой тонули все звуки. Даже биение моего собственного сердца казалось приглушённым.

На верху лестницы была дверь. Тяжёлая, обитая железными полосами с выгравированными на них защитными рунами, которые слабо пульсировали багровым светом. Но она была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на ширину ладони. Из щели лился всё тот же сладковатый запах, и ещё — свет. Не свет факелов, а ровное, тёмно-багровое свечение, которое, казалось, исходило из самого воздуха.

Мы прильнули к щели. И то, что мы увидели, заставило меня забыть, как дышать.

Это был огромный круглый зал без окон. Всё его пространство было заполнено этим багровым, живым, переливающимся светом, источник которого находился в центре. Там, на возвышении, покоилась огромная, высеченная из чёрного обсидиана чаша. Она была наполнена жидкостью. Густой, тёмной, маслянистой, которая, казалось, сама излучала этот свет.

Вокруг чаши, на каменных ложах, покрытых шкурами невиданных зверей, возлежали они. Советники, лорды, вся та свита, что недавно прошла мимо нас. Их было около дюжины. Но они были не в своих роскошных нарядах. Они были в простых, длинных одеяниях, тёмно-серых, похожих на саваны. Они смотрели на чашу с выражением, которого я никогда не видела на лицах людей — и уж тем более, на лицах вампиров. Это была экстатическая преданность. Голод, доведённый до религиозного экстаза.

И в центре, прямо над чашей, стоял Носферату.

Его чёрный мундир исчез. Он был в таком же сером одеянии, но оно было распахнуто на груди, обнажая мертвенно-бледную, идеальную, как мрамор, кожу, на которой не было ни шрама, ни волоска. Его волосы, цвета воронова крыла, были распущены и струились по плечам, как чёрный шёлк. Его лицо… о Мать Эйфия, его лицо… Я привыкла видеть на нём маску холода, скуки, брезгливости или ледяной ярости. Сейчас на нём не было ничего из этого. Это была маска абсолютного, запредельного блаженства. Веки были полуопущены, губы приоткрыты, а по телу пробегала лёгкая, почти незаметная дрожь. Он выглядел… уязвимым. И от этого в тысячу раз более жутким.

Слуги, которых мы видели внизу, бесшумно поднесли к чаше ту самую бочку, что мы видели в сундуках. С поклоном, они откупорили её. Мне не нужно было видеть, что внутри. Мой нос, моё нутро — всё кричало об этом. Это был запах жизни. Концентрированный, сладковато-металлический запах крови.

Тёмная, густая жидкость полилась в чашу, смешиваясь с тем, что уже было там. Свет чаши стал ярче, насыщеннее, он запульсировал в такт какому-то неслышному ритму.

Носферату медленно, почти благоговейно, погрузил в чашу кубок. Он поднёс его к губам. Сделал глоток.

Багровый свет запульсировал в его глазах, разливаясь по венам под бледной кожей. Остальные вампиры издали единый, тихий, похожий на стон блаженства выдох. Они повторяли ритуал, передавая кубки, погружая их в чашу, и на их лицах читалось то же самое, нечеловеческое, жуткое наслаждение. Это не было похмельем гоблинов в таверне. Это не было пиром. Это было причастие. Жуткая, интимная, первобытная церемония, в которой они соприкасались с самой сутью своей тьмы.

Меня замутило. К горлу подкатил комок тошноты пополам с ужасом. Это было так… неправильно. Так чужеродно. Это было не зло в том смысле, в котором я его понимала — не армия, не битва. Это было зло, которое молится. Зло, которое испытывает экстаз. И это было в тысячу раз страшнее.

Лёша, стоявший позади меня, издал сдавленный, горловой звук — что-то среднее между рычанием и рвотным позывом. Он дёрнул меня за рукав.

Я не могла больше смотреть. Мы, спотыкаясь, бесшумно, как две тени, скользнули прочь от двери, вниз по лестнице. Мы бежали, не разбирая дороги, подальше от этого багрового света, от этого сладкого запаха, от этого жуткого, экстатического лица. Мы влетели в какой-то тёмный, заброшенный чулан, и Лёша, прижавшись лбом к холодному камню, тяжело

Конклав вечной ночи

Дни превратились в серую, вязкую кашу из мыльной воды, вони щёлока и ноющей боли в коленях. Лето за стенами Цитадели, поди, цвело буйным цветом, наливало соком травы и поджаривало белокаменные мостовые Светлой Арконы. Но сюда, в эту каменную утробу, тепло не проникало. Здесь царила вечная, промозглая сырость, от которой у меня уже начали скрипеть суставы, как у древней старухи. Каждое утро, когда сержант Рогнар своим хриплым лаем поднимал нас, я всерьёз подумывала, не сигануть ли в окно.

Мы с Лёшей работали молча. Не потому что поссорились. Просто сил на разговоры не оставалось. Иногда, когда мы встречались взглядами над очередным ведром, в его жёлтых глазах я видела отражение собственной тоски, смешанной с тихой, закипающей где-то глубоко внутри яростью.

И каждый раз, когда мимо нас проплывала эта разодетая свита, я вспоминала тот вечер. Багровый свет, сочащийся из-под двери. Запах — сладковатый, с металлической горчинкой, от которого до сих пор переворачивало всё нутро.

— Опять вспомнила? — тихо спросил Лёша однажды, застав меня за тем, что я с остервенением тру одну и ту же плиту уже минут пять, уставившись в никуда. — Брось. Вытрави из головы. От этого зрелища у меня потом всю ночь шерсть на загривке дыбом стояла. Я пытался уснуть, а перед глазами — эта ихняя чаша, будто в кипящем дерьме искупались.

— Не могу, — прошептала я, выжимая тряпку с такой силой, что грязная вода брызнула на подол и без того безнадёжно испорченного платья. — Это было… неправильно.

— Ну и пусть их, — он пожал плечами, но я видела, как дёрнулся его кадык. — Пусть хоть лбами об пол бьются. Тьма она и есть тьма. Нам-то что с того? Наша задача — выжить и свалить отсюда.

— Тьма… — я покачала головой, разглядывая свои покрасневшие, стёртые до мозолей руки. — Боргар, старый пень, всё твердил, что без Тьмы не понять Свет. Может, он про это? Про то, что у них всё… иначе? Даже вера?

— Скажешь тоже, — фыркнул Лёша, но как-то неуверенно. — Сравнила Боргара с этими… Он, конечно, сволочь, но он нас, птенцов, натаскивает. А эти — кровь хлещут, как брагу и кайфуют. Нет уж, тут и думать нечего.

В тот вечер, когда мы, едва живые, доползли до своих покоев и рухнули на скрипучие койки, Лёша вдруг сел и уставился на старый телефонный аппарат, что сиротливо пылился на стене.

— Слышь, Алис, — прохрипел он, и в его голосе зазвучали давно забытые нотки задора. — А помнишь, мы Аланду обещали звонить? Ну, когда нас сюда сплавляли? «Держите в курсе», «сообщайте о каждом шаге»…

Я аж подскочила на кровати, едва не треснувшись головой о низкий каменный свод.

— Точно! Трубка-то работает! Как мы могли забыть?!

— Затуркали нас, вот и забыли, — Лёша уже спрыгнул с койки и, по-волчьи бесшумно ступая босыми ногами, подкрался к аппарату. — Ну что, звякнем Его Пушистейшеству? Доложим обстановку?

— Звякнем! — я мигом оказалась рядом, сердце забилось быстрее. — Только тихо. Если он узнает…

— Да плевать, — отмахнулся Лёша, но голос понизил. — Хуже уже не будет.

Он покрутил ручку старого, дребезжащего аппарата.

Один гудок. Два. Пять. Десять. Сердце замирало. Он не возьмёт. Он занят. Он забыл о нас.

И вдруг — чудо.

— Алло? — раздался на том конце звонкий, бархатный, до боли знакомый голос.

После недель ледяных, отточенных как кинжал, фраз Носферату, голос Аланда показался настоящим бальзамом на израненную душу. Тёплым солнечным лучом в кромешной тьме.

— Аланд! — выдохнула я, выхватывая трубку у Лёши и прижимаясь к ней так близко, что холодный металл впивался в щёку. — Это мы! Алиса и Лёша!

— Дети мои! — в его голосе послышалась искренняя, ничем не замутнённая радость и лёгкая, едва уловимая тревога. — Как я рад слышать ваши голоса! Как вы? Как ваша… миссия? Носферату пишет, что вы «проходите адаптацию».

Лёша фыркнул в кулак с такой силой, что в трубке, наверное, засвистело. А я не сдержала горького, лающего смешка, который тут же застрял где-то в горле.

— Адаптацию?! — голос Лёши дрогнул от возмущения. — Аланд, он… он заставляет нас мыть полы! Всю Цитадель! С утра до ночи! Мы спим по четыре часа! Кормят объедками!

И мы понеслись. Мы вывалили на него всё. Все унижения, все страхи, всю ярость. Про то, как он швырял в нас книгами. Как мы пропили его казну, тут Аланд тихо ахнул, но не перебил. Как бежали от ночных ужасов. Как его «верные слуги» спасли нас на истлевшей верёвке. Мы говорили взахлёб, перебивая друг друга, срываясь на шёпот, когда за дверью раздавались шаги.

Мы знали, что он, скорее всего, ничего не сделает. Не станет начинать войну из-за двух провинившихся солдат. Но нам отчаянно нужно было, чтобы кто-то выслушал. Кто-то, кто не смотрел бы на нас с ледяным презрением. Кто-то, кто сказал бы, что мы не сломлены. Что мы всё ещё правы.

И Аланд слушал. Молча. Внимательно. Лишь иногда он вздыхал или издавал сочувствующий звук.

— А ещё мы видели… — начала я, но осеклась. Слова о багровой чаше застряли в горле. Это было слишком жутким, чтобы вываливать это даже на такого понимающего, как Аланд. — …видели, как он смотрит. Как будто мы — букашки. Нет, хуже. Пыль.

В трубке снова повисло молчание. Я слышала, как на том конце Аланд тяжело вздохнул. Представила, как он сидит в своём уютном, залитом светом кабинете, маленький, пушистый, в своей неизменной мантии, и трёт лапкой переносицу. От этой картины мне стало ещё горше.

— Дорогие мои, — наконец сказал он, и в его голосе звучала неподдельная, глубокая печаль. — Я… я ожидал, что его методы будут столь… суровы. Но вы должны осознать, что это было ценой ваших же ошибок! И всё же… — он замялся, подбирая слова. — То, через что вы проходите сейчас — это не наказание. Это, боюсь, его форма… воспитания.

— Воспитания?! — взвился Лёша. — Издевательство это, а не воспитание! Он нас ненавидит! Он сказал, что мы — пятно на его репутации!

— И при этом вы всё ещё живы, — мягко, но твёрдо перебил его Аланд. — Подумайте об этом. Носферату не тот, кто будет терпеть возле себя тех, кто ему не нужен или неугоден. Если бы он хотел вас сломать, он бы уже это сделал. Если бы хотел убить — вас бы не спасла никакая верёвка. То, что он заставляет вас страдать, но не уничтожает, говорит о том, что он видит в вас потенциал. Пусть и выражает это… крайне своеобразно.

— Как-то не чувствуется дух дисциплины в отмывании гробницы его прабабки, — буркнул Лёша, сложив руки на груди. — И в питье крови из общей чаши — тоже...

— Вы… видели ритуал Единения Крови? — голос Аланда дрогнул, но на этот раз не от печали, а от удивления. — Это… это очень закрытая церемония. Древний, сакральный обряд его клана. Вас не должны были туда допускать… — он замолчал, словно обдумывая что-то важное. — Хм. Интересно...

— Интересно?! — я чуть не сорвалась на крик. — Да нас чуть не вывернуло наизнанку! Они там все, как… как упыри на шабаше!

— Так и есть, — спокойно согласился Аланд. — Это их природа. Чуждая вам и мне. Но слушайте меня. Вы — сильнее. Сильнее грязи, сильнее унижений.

Но… — голос Аланда почти дрогнул, — Но это Носферату. И это его методы. И они не для того чтобы сломить вас. Чтобы как раз и сделать сильнее. Чтобы выбить в вас отточенную воинскую ярость и дисциплину. И если выдержите — выйдете отсюда не просто героями. Вы выйдете легендами, о которых будут слагать баллады.

— О да, балладу о том, как легендарный паладин натёр мозоли на заднице, отмывая нужник, — фыркнул Лёша. — Прямо вижу: «И восстала она с тряпкой в руке, и сиял пол под нею аки солнце…»

— Я… я постараюсь что-то придумать, — в его голосе слышалась искренняя озабоченность. — Как-то повлиять...

Его слова не были решением проблемы. Они не были спасением. Но они были глотком воздуха. Подтверждением, что мы не одни во вселенной, что кто-то там, в Свете, всё ещё верит в нас и ждёт обратно.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как огромный, тяжёлый камень, что давил на грудь все эти дни, чуть-чуть, самую малость, сдвигается в сторону. — Просто… спасибо, что выслушали нас.

— Держитесь, мои храбрые паладины, — мягко сказал Аланд. — Рассвет всегда наступает после самой тёмной ночи.

На том конце раздался щелчок, и в трубке снова зашуршала тишина. Мы с Лёшей ещё какое-то время сидели молча, привалившись к холодной стене. На душе было странно — всё так же паршиво, но уже не так безнадёжно.

— Рассвет, значит, — пробормотал Лёша, почёсывая за ухом. — Слушай, может, он и прав. Может, он нас специально гоняет, чтоб мы злее стали? Чтобы, когда вернёмся, никакой Боргар нам и в подмётки не годился?

— Может, — я пожала плечами. — А может, ему просто скучно, и он развлекается, как умеет. С него станется.

— Ну, тогда у него очень странное чувство юмора.

Мы тихо рассмеялись. Впервые за долгое, серое, как паучий шёлк, время. И этот смех был лучше всякого эля.

А потом дверь позади нас распахнулась с тихим, почти ласковым скрипом.

— Очень трогательно.

Голос разрезал воздух, как лезвие бритвы разрезает шёлк. Я замерла. Лёша поперхнулся собственным смехом, и звук получился такой, будто он проглотил живую жабу.

Мы обернулись, хотя всем своим существом я хотела не оборачиваться, а провалиться сквозь пол, желательно сразу в подвал, в самую глубокую темницу, где нас бы не нашло даже всевидящее око Матери.

Носферату стоял в распахнутой двери, прислонившись к косяку с видом человека, который случайно наступил во что-то мягкое и теперь раздумывает, вытереть сапог или просто выбросить его. Он был бесшумен, как призрак. Его чёрный мундир сидел безупречно, ни складки, ни пылинки. Только глаза — две багровые угольные ямы — горели тем самым, знакомым до дрожи в коленях, холодным, оценивающим огнём.

Его взгляд медленно, словно смакуя наш ужас, скользнул с моего перепуганного лица на побледневшую физиономию Лёши, а затем — на телефонную трубку, всё ещё зажатую в моей мгновенно вспотевшей руке.

Он знал. Он всё слышал. Или просто догадался. Неважно. Результат был один.

— Я так понимаю, с Конунгом Света установлен надёжный канал связи? — его тон был обманчиво-спокойным, почти светским. — Отрадно. Значит, мой отчёт о вашей «адаптации» был воспринят благосклонно. А я как раз размышлял, не пора ли внести в него некоторые… коррективы.

Он отлепился от косяка и сделал шаг вперёд. Его тень упала на нас, как могильная плита.

— В моей кабинет. Сию минуту.

Он развернулся и исчез за дверью так же бесшумно, как и появился. Мы остались стоять, как два соляных столпа, посреди комнаты. Тишина звенела в ушах.

— Ну всё, — одними губами прошептал Лёша, и его хвост безжизненно повис, подметая грязный пол. — Теперь он нас точно в ту чашу окунёт. Как сухари в молоко. Я даже рад, что мы не убрались. Всё равно скоро сдохнем.

— Заткнись, — прошипела я, пытаясь дрожащими руками хоть как-то привести в порядок волосы и одёрнуть плащ. — Идём. Если суждено сдохнуть, то хотя бы с гордо поднятой головой.

— Да какая там гордость, — буркнул Лёша, натягивая сапоги. — Я свою гордость ещё в том коридоре, с верёвкой, оставил. Она теперь у ауков. Вместе с чувством собственного достоинства.

Через четыре с половиной минуты мы уже стояли в кабинете Носферату. Здесь было темно и холодно, как в склепе. Единственным источником света служил тусклый зеленоватый огонь в камине, который не грел, а, казалось, только высасывал остатки тепла. Сам Князь Тьмы сидел в своём высоком, похожем на трон кресле, и его лицо было бесстрастной маской из белого мрамора. Мы стояли, потупив взоры, как нашкодившие школяры, готовые услышать о новых коридорах для мытья, о новых склепах для чистки, но...

— Сегодня… — Носферату сложил бледные пальцы, и в его голосе прозвучала непривычная, леденящая душу формальность. — Сегодня состоится Конклав Вечной Ночи.

Мы переглянулись, не понимая значения этих слов. Звучало это как нечто между королевским приёмом и похоронами.

— Вампиры со всех уголков Эйфии, все кланы, — его голос был ровным, но в нём слышалось скрытое напряжение. — Кхор, Морталис, Сет и Вентру, мой собственный, съедутся сюда на важное заседание. Среди них будет… — он сделал микроскопическую паузу, — …сама повелительница Тёмных земель Южной Эйфии — моя сестра по родовому клану — Генгема.

Я чуть не подавилась воздухом. Сестра?! У этого монстра есть сестра?! И она тоже правитель?! В моей голове мгновенно нарисовался образ — такая же холодная, надменная, высокая и худая фигура с такими же багровыми глазами и такими же чёрными волосами. Только, может, в платье.

— И я очень надеюсь, — продолжил он, и его взгляд медленно скользнул по нашим жалким фигурам, оценивая каждый пятнышко на плащах, каждую потёртость на ремнях, — что ваше нелепое, постыдное и в высшей степени досадное проживание в моём Замке… — он намеренно, с садистским наслаждением, растянул последнее слово, заставляя нас внутренне сжаться в точку, — не обременит мою многовековую, безупречную репутацию перед всем этим… стадом, охочим до вашей тёплой, молодой крови.

В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина. Даже Лёша, обычно готовый парировать, замер. Весь масштаб угрозы обрушился на нас разом. Это была не просто очередная головомойка. На карту была поставлена не только наша жизнь, но и его авторитет. И мы понимали — если мы опозорим его перед сородичами, наша участь будет решена мгновенно и безжалостно.

— Но, — он поднял указательный палец, — вы не будете прятаться как испуганные зайцы

Он поднялся с кресла, и его высокая, неестественно худая фигура нависла над нами.

— Вы займётесь кое-чем куда более увлекательным. Вы станете моей личной свитой на этом мероприятии. Вы станете моей личной свитой на этом мероприятии. Пятном света, непривычным для вечной тьмы.

Он обошёл нас по дуге, и я кожей чувствовала его пронзительный взгляд, который, казалось, просвечивал меня насквозь.

— И им, поверьте мне, будет невероятно интересно посмотреть на диковинок, которые… стёрли в прах моего предшественника, их прошлого Князя, Лайзала.

Весь воздух разом покинул мои лёгкие. Я услышала, как Лёша судорожно втянул воздух сквозь зубы. Его глаза, которые он резко поднял на меня, были полны ужаса.

Он не просто наказывал нас — он готовил. Готовил в качестве самого изощрённого оружия в своей политической игре.

Смерть предыдущего Повелителя Тьмы, Лайзала, была окутана тайной. Официальная версия гласила о магическом эксперименте, который вышел из-под контроля. И теперь Носферату намерен бросить этот грех нам в лицо перед всей вампирской аристократией.

— Они ненавидели Лайзала, — тихо, почти задумчиво, произнёс Носферату, снова усаживаясь в кресло. — Он был жесток, глуп и жаден. Его смерть многие сочли… благословением. Но никому не пришло в голову, что его могла одолеть пара залетных солнечных псов. — Его взгляд стал острым, как бритва. — Ваше присутствие здесь, рядом со мной, будет молчаливым намёком. Напоминанием о том, что даже древнейшая мощь не устоит перед правильным клинком в нужный момент. И что я… я держу это оружие на своём поводке.

Это был гениальный и безумный ход. Он выставлял нас живым доказательством своей силы и своей непредсказуемости. Мы были не просто слугами. Мы были трофеями. Предупреждением.

— Больдо! Бесник! — его голос заставил мохнатых слуг выскочить из тени. — Обрядить их не в ливреи прислуги. Найдите что-то… соответствующее их новому статусу. Нечто, что говорит об их победе. Пусть носят свои алые и белые цвета. Я хочу, чтобы каждый в зале видел, чьи это агенты.

Нас потащили прочь. На сей раз Больдо и Бесник не пищали от страха. Они смотрели на нас с новым, почти благоговейным ужасом.

— Вы убили Лайзала? — прошептал Бесник, его глаза стали круглыми, как блюдца.

— Мы… мы не… — я попыталась отрицать, но слова застряли в горле.

— Молчите! — резко прошипел Больдо, озираясь по сторонам. — Мессир либо величайший гений, либо совершенно безумен. Он играет с вулканом.

...

На этот раз нас облачили не в мрачные одежды слуг, а в парадную форму стражей Света, которую, видимо, конфисковали при нашем прибытии. Мой алый плащ и латы Лёши были начищены до зеркального блеска. Мы выглядели как герои с парадного портрета, заблудившиеся в аду.

Когда мы вернулись в тронный зал, он уже был полон. Десятки пар вампирских глаз уставились на нас. И в них читалось не просто голодное любопытство, а нечто большее: настороженность, ненависть, холодный расчёт и… страх.

Но настоящее потрясение ждало впереди. Перед началом самого Конклава Вечной Ночи Носферату устроил пышный пир. Длинный стол ломился от изысканных яств и напитков цвета граната и ночи. И места за этим столом были расставлены с убийственной, продуманной театральностью.

В центре, на возвышении, стоял массивный черный трон из обсидиана — место самого Князя. А по обе стороны от него, чуть ниже, были поставлены два других кресла. Они были не такими громадными, но от этого не менее вызывающими. Их спинки были выкованы из причудливо переплетённых серебра и позолоты, а обивка — из алого бархата, точно повторяющего цвет моего плаща.

Это были наши места.

Носферату, уже восседавший на своём троне, одним лишь взглядом указал нам на них. Движения наши были деревянными. Мы чувствовали себя не солдатами и не слугами, а дикарями, случайно попавшими на самый изощрённый светский раут и посаженными во главе стола. Шёпот пробежал по залу, когда мы, стараясь не смотреть ни на кого, заняли свои золочёные клетки.

Пир начался. Вино разливали в хрустальные бокалы, но атмосфера была густой и тяжёлой, как смола. Каждый наш жест, каждый глоток воды, мы боялись даже прикасаться к вину, фиксировался десятками голодных взглядов. Мы сидели как вкопанные, пытаясь впитаться в спинки кресел, исчезнуть.

Именно в этот момент появилась Генгема. Её появление было бесшумным и оттого ещё более эффектным. Она остановилась как раз между нашими креслами, её прозрачный, похожий на пепел наряд колыхался от невидимого движения.

— Носферату, — её голос был сладким. Она даже не взглянула на нас, говоря исключительно Князю, но каждое слово било точно в цель. — Как трогательно. Ты усадил своих новых… питомцев… на почётные места. Прямо как игрушки на каминной полке. Напоминание о былой охоте? Или, может, амулеты на удачу?

Носферату медленно отпил из своего бокала, не спуская с сестры холодного взгляда.

— Напоминание, сестра, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Напоминание о том, что даже игрушка может укусить за руку, если с ней обращаться небрежно. А некоторые… — его взгляд скользнул по залу, останавливаясь на самых надменных и грозных лицах, — видимо, забыли, чьи руки держат поводок сейчас.

Он поднял бокал в тосте, обращённом ко всем собравшимся, но его слова были адресованы ей.

— За ясность. И за память. Чтобы мы все помнили, кто кого приручил.

Её улыбка не дрогнула, но в её багровых глазах на мгновение вспыхнул настоящий, неприкрытый гнев. Она кивнула, делая вид, что принимает тост, и отошла, растворившись среди гостей, оставив после себя шлейф ледяной ненависти.

Мы просидели весь пир, чувствуя себя живыми мишенями. Наши золочёные троны были не почётом, а самой изощрённой пыткой. Носферату не просто выставил нас напоказ. Он приковал нас к себе на виду у всех, сделав живым символом своей власти и своего презрения к старым порядкам. И каждый в этом зале понимал — тронуть нас значит бросить вызов ему лично. А судя по тому, с какой лёгкостью он говорил о смерти своего предшественника, желающих сделать это было не так уж много.

Пир, наконец, подошёл к концу. Слуги бесшумно унесли пустующую посуду, никто, кроме Носферату, не притронулся к еде в нашей зоне, и атмосфера в зале сменилась с праздничной на официально-мрачную. Начался сам Конклав.

Вампиры заняли места в покоях, больше напоминающих судебный зал. Их лица стали масками холодной сосредоточенности. Послышались первые фразы на древнем языке, полные сложных политических терминов и намёков на многовековые договоры. Мы с Лёшей сидели на своих золочёных тронах, чувствуя себя абсолютно лишними. Слова долетали до нас как отдалённый гул, смысла в них мы уловить не могли.

Именно в этот момент наши желудоки, обиженные скудным пайком последних недель и игнорировавшие изысканные вампирские яства, подали голос. Тихий, но отчётливый звук, похожий на ворчание медвежонка, раздался в звенящей тишине между двумя сложными фразами о квотax на кровь из северных провинций.

Это урчал живот Лёши.

Несколько аристократических голов повернулись в нашу сторону. Алексий покраснел до корней волос, пытаясь вжаться в кресло. Я изо всех сил старалась сохранять невозмутимое выражение лица, словно это просто скрипнула мебель. Носферату даже бровью не повёл, продолжая говорить, но уголок его губ дрогнул на микроскопическую долю миллиметра.

Собрание продолжилось. Казалось, инцидент исчерпан. Но тут, из-за драпировки позади нашего возвышения, послышался сдавленный писк и звук возни. Это Больдо и Бесник, которым было поручено неотступно следить за нами, поссорились из-за того, кто кому наступил на лапу.

— Толкаешься! — прошипел один.

— Это ты вертишься! — отшипел другой.

— Ты мне на ногу наступил!

— Ты крутишься, как юла!

Звук был негромким, но в гробовой тишине зала он разносился, как выстрел. Несколько вампиров за столом поморщились. Генгема бросила на брата язвительный взгляд, полный немого вопроса: «И это твоя свита?»

Носферату медленно поднял руку, прерывая говорящего.

— Кажется, у нас есть… технические неполадки. —произнёс он ледяным тоном. — Продолжим через мгновение.

Он обернулся в нашу сторону, и его взгляд, полный немой, но абсолютно чёткой угрозы, прошёлся по нам, а затем скользнул в сторону драпировки, за которой тут же воцарилась мёртвая тишина.

Казалось, худшее позади. Совет снова погрузился в обсуждение. И тут я, пытаясь хоть как-то выглядеть естественно и «поддержать» образ, решила взять со стола перед собой бокал с водой. Рука дрожала от напряжения. Бокал был хрустальным, изящным и… невероятно скользким.

Он выскользнул из пальцев.

Падение показалось вечностью. Бокал кувыркнулся в воздухе, сверкая в свете факелов, и с чистым, звенящим, невероятно громким дзынь, разбился о каменный пол. Звон стекла, или хрусталя, прозвучал, как набат, положив конец всем политическим дебатам. Воцарилась абсолютная, оглушительная тишина. Все взгляды, полные недоумения, раздражения и чистейшей ненависти, были прикованы ко мне.

Я сидела, опустив голову, готовая провалиться сквозь землю. Лёша смотрел перед собой стеклянным взглядом, мою участь он чувствовал уже как свою собственную.

И тогда раздался голос Носферату. Спокойный, ровный, без единой нотки раздражения, но от этого ещё более страшный.

— Больдо. Бесник. — произнёс он. — Уберите это. И… проведите гостей в их покои. Кажется, светлый воздух Эйтерны плохо сочетается с серьёзностью наших дискуссий.

Наши мохнатые провожатые, сгорая от стыда и страха, выскочили из-за драпировки и начали лихорадочно собирать осколки, стараясь при этом не смотреть ни на кого из высоких гостей.

Нас подняли и под почтительным, но неумолимым напором повели к выходу. Мы уходили под оглушительную тишину, чувствуя на своих спинах десятки презрительных, насмешливых и злобных взглядов. Наш «триумф» обернулся оглушительным провалом. Мы опозорили его перед всем советом. И теперь нам оставалось только ждать расплаты.

...

Тьма и тишина ночи после отъезда последних гостей Конклава были тяжелее обычного. Я ожидала гнева. Ждала, что вот-вот дверь распахнется, и он появится на пороге в ослепительной, холодной ярости, чтобы высказать всё, что думает о нашем непростительном провале.

Но ничего не происходило.

Алексий, измотанный адреналином и унижением, в своей комнате уже спал тяжёлым, бездумным сном солдата. Я не могла уснуть.

Ворочалась на этой проклятой койке уже, наверное, целую вечность, а сон всё не шёл. Солома в матрасе, похоже, специально была набита так, чтобы впиваться в бока под самыми невозможными углами — должно быть, ещё одно изобретение Тёмных для пытки пленных. Хотя, если честно, пытка сейчас была у меня в голове, а не под рёбрами.

Звон разбитого бокала. Этот проклятый, чистый, хрустальный звон, который разнёсся по залу, как похоронный колокол. Он звучал у меня в ушах снова и снова, и каждый раз я зажмуривалась так, что перед глазами плясали красные пятна.

Я перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, которая пахла плесенью и чьей-то забытой магией. Перед глазами снова всплыли их лица — десятки вампирских физиономий, повёрнутых ко мне с выражением брезгливого недоумения. Как будто в разгар королевской мессы в храм вдруг вбежала свинья и принялась чесаться о статую Матери. Примерно так они на меня и смотрели.

А эта, как её… Генгема. Сестрица Его Темнейшества. Она глядела на меня с таким торжеством, будто я лично подтвердила всё, что она обо мне думала. Что я — деревенщина. Что я — ошибка. Что Светлые — это просто грязные дикари, которых нельзя пускать в приличное общество, потому что они не умеют даже бокал удержать.

И самое паршивое — она была права.

Я снова перевернулась на спину и уставилась в тёмный потолок.

Почему я так облажалась?

У меня просто руки задрожали. Не от страха, нет. Или… да, от страха. От страха перед ними. Перед их взглядами. Перед их веками опыта и презрения. Я — Алиса фон Драконхейм, Красный Паладин, убившая предыдущего Князя Тьмы — я боялась кучки напыщенных бледных аристократов с плохими манерами и диетой из жидкого гемоглобина.

Злость на саму себя жгла изнутри похлеще самого крепкого эля из «Плачущего Вампира». Я же герой! Меня на руках носили после Игр! А тут я сидела, как мышь под метлой, и боялась даже вздохнуть не в ту сторону.

Но почему? Откуда этот страх?

Я задумалась, по-настоящему задумалась, так что даже про капающую воду забыла. Может, дело не в них? Может, дело в… нём?

В его присутствии. В том, как он смотрел. Не на меня — сквозь меня. Как будто я и правда была не легендарным паладином, а пятном на его репутации, которое нужно просто перетерпеть. И я… я хотела доказать ему, что я не пятно. Что я чего-то стою. И от этого желания доказать я так тряслась, что разбила этот чёртов бокал.

Я застонала и накрыла голову подушкой.

И вдруг — стук.

Я сперва подумала, что мне показалось. Но нет. Тихий, осторожный, но совершенно отчётливый стук в дверь.

Я села на кровати, сердце тут же ухнуло куда-то в пятки. Ночная проверка? После всего, что было? Рогнар решил лично удостовериться, что я не сбежала в таверну? Или того хуже — сам Носферату явился, чтобы объявить, что мой испытательный срок окончен и меня сейчас вышвырнут в ров с голодными муренами?

Я уже открыла рот, чтобы крикнуть «Войдите!» самым жалким голосом, на какой была способна, как вдруг услышала из-за двери знакомый, писклявый шёпот:

— Псссс! Госпожа! Госпожа Алисия!

Я замерла. Больдо? Бесник?

Подкралась к двери на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами.

— Кто там? — спросила я, прижимаясь губами к замочной скважине.

— Это мы! — последовал ответ, и в щель между дверью и полом просунулся знакомый мохнатый палец с обкусанным когтем. За ним — второй, чуть потолще. Они шевелились в щели, как две волосатые гусеницы, пытающиеся протиснуться внутрь.

Я медленно приоткрыла дверь. Два взволнованных морщинистых личика уставились на меня из темноты коридора. Их глаза блестели в свете единственного чадящего факела за их спинами, а уши нервно подрагивали.

— Что вы хотите? — спросила я устало. — Чтобы я ещё что-нибудь разбила?

— Нет-нет-нет! — замахал лапками Больдо, и его глаза стали ещё круглее.

— Мы пришли, потому что… — Бесник приложил палец к губам и огляделся по сторонам с таким видом, будто за каждым углом пряталось по шпиону. — Тсссс! Тихо! Вы должны это видеть!

— Что видеть? — я нахмурилась. — Призрака в старом крыле?

— Нет-нет! — снова замахал лапками Больдо. — Это… это другое! Мы хотим вам… кое-что показать! Кое-что важное!

Их таинственный вид заставил моё сердце учащённо забиться. После провала на пиру мне казалось, что хуже уже быть не может. Но выражение их мохнатых мордочек говорило об обратном. Или о чём-то настолько неожиданном, что даже они не могли выразить это словами.

Я смотрела на них и думала. С одной стороны — ночные вылазки с ауками ещё ни разу не заканчивались для меня хорошо. Последняя такая прогулка привела к тому, что я висела вниз головой над ямой с шипами. С другой стороны… Эти двое были единственными в этом проклятом замке, кто смотрел на меня без презрения. Кто рисковал своей шкурой, чтобы вытащить нас с Лёшей на истлевшей верёвке. Если они говорят, что это важно…

— Ладно, — вздохнула я, уже понимая, что совершаю очередную глупость, но ничего не могла с собой поделать.

Ауки тут же прижались ко мне с двух сторон, как два мохнатых грелки, и засеменили вперёд, поминутно оглядываясь и шикая друг на друга.

Мы шли не через парадные коридоры — мы юркнули в какую-то узкую, пыльную щель за гобеленом, которую я бы ни за что не заметила, даже если бы специально искала. Это был проход для слуг — низкий, тёмный, с неровными ступенями, стёртыми тысячами невидимых ног. Приходилось пригибаться, чтобы не задеть головой потолок, и всё равно моя макушка то и дело цеплялась за липкую паутину.

— Далеко ещё? — прошептала я, в очередной раз спотыкаясь о выбоину в полу.

— Почти пришли, почти! — донеслось спереди. — Только тихо! Там… оно близко!

Мы шли, наверное, минут десять, петляя в этом каменном лабиринте, как слепые кроты. Я уже потеряла всякое представление о том, в какой части замка мы находимся, как вдруг Бесник остановился так резко, что я врезалась в его мохнатую спину.

— Мы на месте, — выдохнул он и указал дрожащим пальцем куда-то вперёд, в темноту. — Восточное крыло.

Я замерла. Восточное крыло. То самое, куда нам запретили соваться под страхом чего-то очень неприятного, вплоть до выдирания ногтей, если верить сержанту Рогнару.

Больдо и Бесник, толкаясь и споря шёпотом о правильном пути, повели меня ещё глубже в лабиринт Восточного крыла. Воздух становился всё холоднее и тоньше, пахнущим не пылью, а старым деревом и воском. И тут до моего слуха донеслось нечто совершенно немыслимое в этих стенах.

Музыка.

Я не сразу поняла, что это. Сперва мне показалось, что где-то плачет женщина — так низко, так тоскливо, так безысходно. Но потом звук окреп, набрал глубину, и я услышала — это не голос. Это струны. Кто-то играл на струнном инструменте, и этот инструмент звучал как живое существо. Как древний, мудрый зверь, который повидал столько, что человеческих слов ему уже не хватало, и он говорил напрямую с душой, минуя уши.

Эта мелодия… Она была не из этого мира. Она принадлежала чему-то гораздо более старому. Чему-то, что было здесь до того, как построили эти стены.

Я никогда не слышала такой музыки. В храмах Светлой Арконы играли гимны — бодрые, маршевые, под которые хорошо было чеканить шаг и размахивать мечом во славу Света. В тавернах играли на лютнях и дудках — простые, пьяные мелодии, под которые хорошо было топать ногами и орать непристойные куплеты. В Эйтерне старухи иногда пели колыбельные — тягучие, монотонные, усыпляющие.

Но это… Это было другое.

Целая история, сплетённая из звуков. Она говорила о чём-то, что было потеряно так давно, что даже память об этом стёрлась из мира. О чём-то прекрасном и хрупком, что разбилось, как тот самый мой бокал, только не от неловкости, а от неумолимого хода времени. О любви — не той, про которую поют в балладах, с поцелуями под луной и спасёнными принцессами, а о другой, страшной, всепоглощающей, которая не спасает, а губит. И об одиночестве. Бесконечном, вечном одиночестве, растянутом на тысячелетия.

Чем ближе я подходила, тем громче звучала музыка, и тем сильнее моё сердце сжималось в груди. Это было так несовместимо со всем, что я знала об этом месте.

Больдо тронул мою руку, его глаза были круглыми от благоговейного страха. Он приложил короткий палец к своим губам, а затем указал вперёд, на приоткрытую дверь в конце коридора. Из-за неё лился свет единственной лампы и эта божественная музыка.

Мы подкрались, как мыши, прижимаясь к холодной стене. Ауки застыли в почтительных позах, боясь даже дышать. Я медленно, затаив дыхание, выглянула из-за угла.

И увидела его…

Носферату сидел в кресле посреди комнаты, которая совсем не походила на его официальный кабинет. Это было… личное пространство. Стены были заставлены книжными шкафами до самого потолка, и в них поблёскивали золотым тиснением корешки древних фолиантов.

Его спина была прямой — он всегда держался прямо, даже когда был один. Но в этой прямизне не было обычной надменности. Она была… усталой. Как у человека, который привык нести на своих плечах что-то неподъёмное и уже не замечает этой тяжести. Его длинные волосы были распущены и свободно струились по спине. Он не был в своём обычном чёрном мундире — на нём была простая белая рубашка с расстёгнутым воротом и тёмные брюки. Без плаща, без регалий, без маски ледяного правителя.

А в его руках, покоившаяся меж колен, была виолончель. Огромная, тёмного дерева, с янтарным отливом на боках, отполированная до такого блеска, что в ней отражался огонь камина. Длинные пальцы — те самые пальцы, которые одним касанием превратили мой меч в пепел, — с болезненной нежностью перебирали струны, извлекая из них эту божественную, душераздирающую мелодию.

Глаза были закрыты. Лицо, обычно холодное и бесстрастное, как мраморная маска, сейчас было… живым. На нём застыло выражение такой глубокой, такой неприкрытой печали, что у меня перехватило дыхание. Это было не горе по чему-то конкретному — это была тоска по чему-то, что он, возможно, сам никогда не знал. Или знал так давно, что забыл.

Он был совершенно беззащитен в этот миг. Обнажён до самой своей сути. Это был не Князь Тьмы. Не расчётливый тиран. Не древний монстр, наводящий ужас. Это было… существо, переполненное древней, невыразимой тоской.

Я стояла, вцепившись пальцами в дверной косяк, и не могла отвести взгляда. Моя рука непроизвольно потянулась к груди и прижалась ладонью к тому месту, где под тонкой тканью ночной сорочки колотилось сердце. Я чувствовала его удары — частые, гулкие, почти болезненные. Как будто это сердце хотело вырваться наружу и улететь туда, к этому звуку, к этому человеку… то есть, к этому вампиру… то есть…

О Мать Эйфия, о чём я вообще думаю?!

Я подглядываю за чем-то глубоко личным, за обнажённой душой, которую он не показывал никому и никогда. Я не имела права это видеть.

Но и уйти не могла.

Музыка всё длилась и длилась, и каждый новый аккорд, каждая новая нота, казалось, рассказывали мне о нём больше, чем я узнала за все месяцы, проведённые в этой Цитадели.

Вдруг музыка оборвалась на полустаккате. Его пальцы замерли на струнах.

Я не дышала.

И тут он заговорил, не открывая глаз.

— Надеюсь, зрелище стоит риска быть ослеплённым за шпионаж, Фон Драконхейм...

Я вздрогнула так, что треснулась макушкой о низкую притолоку двери. Позади меня раздался синхронный писк ужаса — Больдо и Бесник попытались раствориться в тени стены.

Носферату медленно открыл глаза. Багровые глубины были полны не гнева, а… усталой насмешки над самим собой и над всей этой ситуацией. Он не выглядел злым. Он выглядел… пойманным.

— Вампирская привычка — чувствовать взгляды, — произнёс он, аккуратно укладывая смычок. — Особенно столь… красноречивые.

Я вышла из укрытия, чувствуя, как горят щёки. Он поднялся, но не подошёл ко мне. Его взгляд скользнул по моим простым одеждам, по моему растерянному лицу.

— В следующий раз, когда решишь подглядывать, просто постучись. Возможно, я даже научу тебя держать бокал.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но из горла вырвался только какой-то сиплый, нечленораздельный звук, похожий на предсмертный хрип умирающей лягушки. Мне нечего было сказать. Извинения казались такими же жалкими и неуместными, как и моё присутствие здесь.

— Я… — выпалила я, и моя пылкая уверенность была лишь прикрытием собственного смятения, осознания, почему ауки затащили именно меня, именно сюда. — Это не я!

Он слегка приподнял одну бровь, но этого хватило, чтобы я поняла, насколько жалко прозвучало моё оправдание.

— То есть, я — это я, — тут же поправилась я, чувствуя, как щёки заливает предательский румянец, — но я не сама! Это они! Ауки! Больдо и Бесник! Меня позвали ваши слуги! Сказали, что что-то важное! И я, несмотря на запрет о невыходе, должна была узнать, что случилось! Вдруг вы… умирали здесь?

Последняя фраза прозвучала так нелепо, что даже Больдо и Бесник, прижавшиеся к стене, синхронно ударили по лицам своими мохнатыми лапками.

Воцарилась тишина. Носферату смотрел на меня несколько секунд, его лицо было совершенно невозмутимым. Потом он медленно, очень медленно произнёс:

— Умирал?...

Он продолжал смотреть на меня, и в его глазах читалась вся вселенская усталость от столкновения с неисправимой человеческой глупостью. Взгляд его говорил яснее любых слов: «Я, древнее могущественное существо, пережившее тысячелетия, и ты всерьёз предполагала, что я могу тихо скончаться в своём кабинете от несварения?»

— Ну… — я замялась, понимая, что моя версия трещит по швам.

Я стояла, чувствуя себя полнейшим, абсолютным идиотом. Моё «спасительное» оправдание оказалось в тысячу раз хуже, чем если бы я просто призналась в любопытстве.

Уголок его губ дрогнул. Клянусь, он почти улыбнулся. Не той ледяной, саркастической ухмылкой, которую он обычно адресовал мне. А чем-то похожим на настоящую, живую, почти тёплую улыбку. Но он тут же подавил её, и на его лицо вернулась привычная маска.

— Твоя забота тронула меня до глубин моей несуществующей души, Фон Драконхейм, — произнёс он, и его голос был полон убийственной иронии, но совершенно лишён злости. — В следующий раз, когда я буду на пороге смерти от скуки или острой необходимости кого-нибудь придушить, я обязательно пошлю за тобой. Чтобы ты могла лично удостовериться в… процессе.

Он махнул рукой, отпуская нас:

— А теперь, ради всего святого, изыди. И забери с собой эту… «скорую помощь». Пока их рвение к моему благополучию не привело к тому, что они решат сделать мне искусственное дыхание.

Больдо и Бесник, не дожидаясь повторения приказа, схватили меня за руки и потащили прочь от кабинета, от божественной музыки и от моего очередного немыслимого позора.

А Носферату повернулся к своему инструменту, и мне показалось, что прежде чем дверь закрылась, я услышала тихий, сдержанный вздох. Или это был всего лишь скрип струны?…

...

Они ушли, уволокли за собой эту алую катастрофу, оставив после себя лишь вихрь смущения и… этой невыносимой человеческой теплоты, что висит в воздухе, как дымка после грома. Дверь бесшумно закрылась. Тишина.

«Умирал».

Боже правый. Она действительно это сказала. С полнейшей, оглушительной искренностью, глядя на меня этими своими широкими, глупыми, бездонно-зелёными глазами. Она всерьёз полагала, что я могу вот так просто… умереть? Сложить лапки и испустить дух в собственном кабинете. От чего? От тоски? От её разбитого бокала?

Я провёл рукой по грифу виолончели. Дерево всё ещё хранило лёгкое тепло. Идиотский инструмент. Идиотская слабость. И этот идиотский порыв — играть именно этой ночью, когда нервы и так натянуты струной после этого проклятого Конклава и её блистательного провала.

И зачем я это сделал? Почему не оборвал их сразу, не вышвырнул вон, не устроил показательную порку для двух мохнатых идиотов, что осмелились вести её сюда, в самое сердце моей частной тьмы?

Вместо этого я… что? Стал оправдываться? Пытался объяснить ей музыкой то, что невозможно объяснить словами? Показать ей… что? Что у меня тоже есть что-то, что не является холодным расчётом и жаждой власти? Жалкая попытка.

А она. О, она.. Вместо того чтобы трепетать или хотя бы сделать вид, что понимает, она заявила, что пришла спасать меня от смерти. Как какого-нибудь заблудившегося щенка.

Я сжал пальцы, и струна жалобно вздохнула. Глупость этой ситуации была ошеломляющей. И всё же…

И всё же в её «спасательной миссии» не было лжи. Не было подобострастия или страха. Только эта дурацкая, пылкая, совершенно нелогичная забота. Та самая, что заставляет бросаться на драконов и спорить с князьями.

Она видела меня играющим. Видела меня… уязвимым. И её первой мыслью было не использовать это против меня, не насмехаться, а… защитить.

Я отпустил инструмент и отвернулся к окну. За стёклами простиралась вечная ночь моих владений, упорядоченная, предсказуемая, холодная. А здесь, в этой комнате, теперь витал её хаос. Её дурацкий, нелепый, обжигающе-тёплый хаос.

Больдо и Бесник поплатятся за эту вылазку, конечно. Месяцем чистки отхожих ям. Но… не сейчас.

Сейчас я должен был признать: её нелепость оказалась куда более эффективным оружием, чем все её попытки быть паладином. Она пробралась туда, куда не смог бы пройти ни один воин.

И самое ужасное, самое необъяснимое — я не хотел, чтобы она уходила.