Загадка для краснолюдков

Глава 1. Ритмы Купальской ночи

Людская песня:

— Słońce, Słońce się narodziło — w Kalendy, Słońce, Słońce przegnało zimę — w Zapusty! Słońce rosło i dojrzewało — na Jar Svento, Słońce odbijało się w wodzie — na Rusale, Słońce szalało i obiecywało — na Kupale! O, Kupale, Kupale — Słońce w nocy, Plotnij wianki, skacz przez płomienie! Kupale przeminie — Niech słońce zawsze będzie! Niech żyje, żyje dla nas!!! (- Солнце, Солнце народилось — на Календы, Солнце, Солнце зиму изгнало — на Запусты! Солнце росло и повзрослело — на Яре Свенто, Солнце себя в воде отражало — на Русалы, Солнце ярилось и обещало — на Купала! Ой, Купала, Купала — Солнце в ночи, Плети венки, через пламя скачи! Купала пройдёт — Солнце да будет всегда! Пусть живёт, живёт для нас!!!)

Лесная песня:

— Kto widział słońce?

Kto spojrzał w górę?

Nie wołaj, a przyjdzie.

Wołaj, a odejdzie.

Las nie jest pierwszy i nie jest ostatni.

Las jest drogą i porusza się sam z siebie.

Poruszamy korzeniami, pamiętając kroki.

Jesteśmy cieniami liści, pamiętając imiona.

A kto ścina drzewo, naraża się.

A kto zdradza las, nigdy nie wróci do domu.

Słońce dla lasu i las dla słońca.

(- Кто видел солнце?

Кто посмотрел наверх?

Не зови — и придёт.

Назови — и уйдёт.

Лес не первый, и лес не последний.

Лес дорога, и ходит она сама.

Мы подвижные корни, помнящие шаги.

Мы тени от листьев, помнящие имена.

А кто дерево рубит — тот себя обнажает.

А кто лес предаёт — тот домой уже не вернётся.

Солнце для леса и лес для солнца).

Краснолюдская песня:

Kamień spał — my go obudziliśmy.

Płomień śpiewał — my daliśmy słowa.

Pęknięcie nie jest wrogiem.

Pęknięcie jest oddechem.

Jesteśmy tutaj, pod słońcem,

Ale wciąż podtrzymujemy sklepienie.

Jesteśmy tutaj, pod słońcem, nie na zawsze.

Ale póki tu jesteśmy, podtrzymujemy sklepienie.

Młot wie, komu będzie służył,

Lecz czasami ręka zapomina.

I nie złoto — przysięga dzwoni,

Nie korona — proste plecy.

Przeklęty ten, kto kuje bez miary,

Bo kamień pamięta wszystko.

(Камень спал — мы его разбудили.

Пламя пело — мы дали слова.

Трещина — это не враг.

Трещина — это дыхание.

Мы здесь, под солнцем,

Но всё ещё держим свод.

Мы здесь, под солнцем, не навсегда.

Но, пока здесь, удерживаем.

Молот знает, кому он послужит,

Но рука иногда забывает.

И не золото — клятва звенит,

Не корона — спина пряма.

Проклят тот, кто куёт без меры,

Ибо камень всё помнит).

Хороводные песни Свентояньской (Купальской) ночи (с 23 на 24 червца)

1. Башня ордена Белобога...

Башня Ордена Белобога находилась, как будто, при крупном городе Вара-и-Савы (рыбака Вара и русалки-валькирии Савы), но не в центре его, а совсем на отшибе, вдалеке от других построек. И при том возносилась над городом высоко-высоко, расположившись на самой вершине единственного в своём роде холма с очень крутыми, почти вертикальными склонами. Кстати сказать, не из гордости так высоко, а по необходимости. Важная функция башни — прислушиваться к гармонии, а гармонию легче слушать, когда она не кричит прямо в ухо.

Ядвига стояла босиком на узком балконе под самым куполом. Камень был ещё тёплым, хоть день и клонился к вечеру, солнце не жгло, а лишь вежливо пригревало, словно бы не решаясь совсем уйти. А внизу, на широких лугах у могучей Виспулы, начинались уже Купальские хороводы. Самые разные. Человеческие и не только. Но основное веселье начнётся, когда солнце присядет и в небо взовьются большие костры.

Сколько кругом заготовок из хвороста для купальских костров было видать с балкона!

Ибо не зря сей балкон также зовут «смотровою площадкой», хоть последнее именование, как Ядвига недавно узнала, предназначено лишь для отвода любопытных ушей и глаз выходящих порой на балкон гостей из шляхетных профанов — эта площадка на деле служила скорее слуху, чем зрению.

Вот и Ядвига почти не смотрела вниз. Она слушала.

— Не глазами, — напоминал и наставник Гжегож, стоя за её плечом. — Никогда не начинай с глаз. Глаза любят обманываться.

Он был стар, этот Гжегож, даже по меркам древнего ордена: совершенно седой, с бородою лохматой, неровной, в старомодном плаще, что давно перестал быть идеально белым. Гжегож его не спешил менять, из-за чего был уважаем за скромность, но вызывал и подозрения в скрытой гордыне.

— Ну? .

— Я слышу три ритма, — сказала Ядвига после недолгой паузы. — Есть людской, есть лесной… и ещё один. Он как будто бы на поверхности, но при этом такой… глубинный.

— Угу, — подтвердил старый Гжегож. — Краснолюдский. И они сегодня пришли к нашей речке. Редчайший случай.

Солнце присело на горизонт, и внизу зажглись первые из больших Свентояньских огней.

Ритмы наполнились тёплой мелодией слов.

Люди — те пели громко, распахнуто во всю ширь лугового простора, песня их шла вперёд, не оглядываясь и не встречая препятствий. Лешие отвечали из тени, временами вплетая в людские слова свои — грустно-протяжные, с паузами, где важнее молчание, чем звучащая речь. Третий же ритм шёл как будто из-под земли, голос совсем забивался сопровождением — каменным стуком.

— Эти поют не словами, — Ядвига нахмурилась, — я затрудняюсь перевести.

Гжегож облокотился на камень перил балкона:

— Потому что пытаешься переводить вложенный смысл. А надо — само намерение. — Он закрыл глаза. — Слушай не песню. Слушай, зачем поётся.

Что ж, Ядвига последовала совету. Без особой надежды. Но вдруг поняла!

— Это не призыв, — медленно проговорила она, — и не благодарность Солнцу. Это… напоминание.

— Кому? — тихо спросил наставник.

— Камню, реке, людям… самим себе.

Она замолчала, прислушиваясь к глубинному отклику на краснолюдский ритм:

— Вот что поют: «Мы здесь не навсегда. Но, пока здесь, удерживаем».

Гжегож открыл глаза и посмотрел на неё внимательнее. Словно не на ученицу, почти на равную.

— Хорошо услыхала, — промолвил он. — А теперь расскажи, что не так?

И Ядвига снова прислушалась.

Людской хор иногда сбивался. Кто-то смеялся некстати, кто-то на шаг опаздывал. Это ничуть не мешало песне, она жила. И лесные тянули неровно, с умыслом, словно бы проверяя друг друга. Но вот краснолюдский напев…

— Он слишком ровный, — прошептала Ядвига.

— Да, — подтвердил наставник.

— Он поёт у реки, но не спорит с рекой. Он её… перекрывает! — У Ядвиги аж холод прошёл по спине от собственных слов. — Они поют так, будто очень хотят, чтобы всё здесь… остановилось… Но ведь с этим желанием точно нельзя вести хоровод! Не понимаю я краснолюдков…

Гжегож долго молчал.

— Раньше, — сказал наконец, — они пели иначе. С Трещиной. С выходом. — Он посмотрел долгим взглядом вниз, в отражения Свентояньского пламени в тёмной воде. — Этот вечер запомни, Ядвига. Это ещё не беда. Но первый её признак.

— Но учитель, — тихо спросила тогда Ядвига. — Неужели гармонию можно нарушить, сделав её чересчур упорядоченной и правильной?

— Можно, — ответил он после раздумий, — Но в этом случае надо внести изменение в основные задачи ордена. Не следить за явлениями дисгармонии, не исправлять. А — заметить, что мир перестал ошибаться.

Там, внизу, хороводы закручивались всё быстрее. Там всё смешивалось — и огонь, и вода, и тени в нарядных платьях. И с балкона они выглядели так красиво, почти идеально.

Тут Ядвига поймала себя на мысли, что ей это страшно видеть, и поняла: ну, значит, теперь она слушает правильно.

2. То, что встревожило...

То, что встревожило Гжегожа и Ядвигу в Свентояньскую ночь, Орден Белобога, конечно же, не оставил бы без внимания — если бы Гжегож последовал орденскому уставу. Но наставник Ядвиги ценил самую суть миссии Ордена много превыше буквальной реализации уставных правил.

Поутру они тихо сидели внизу, под башней, как бы на полдороге между нею и прогоревшими кострами Купальской ночи. Ночь остыла благополучно, естественно, лишь могучая Виспула продолжала нести в себе отзвук пропетых песен. К этому отзвуку можно было возвращаться — здесь, где камень был много древнее Ордена и позволял молчать и прослушивать снова и снова живое купальское эхо.

— Представляешь, что будет, — промолвил наставник, — если я предоставлю рапорт Великому Светочу.

Это был не вопрос. И Ядвига кивнула:

— Пошлёт отряд.

Да. Чего же другого можно дождаться от Светоча, если речь о защите гармонии во имя самого Белобога? Ясно, отряда. Белые плащи, копья с печатями, предписание разобраться с племенными вождями краснолюдков.

А краснолюдки не любят, когда в их любимые Трещины кто-то заходит строем. Непременно замкнутся. И даже начнут упорствовать в том, чего им попытаются запретить. Станут ещё ровнее, мертвеннее, неподвижнее — просто назло. Вот тогда и наступит беда. Та беда, о которой наставник сказал, что её ещё нет, есть лишь первый симптом. Та, в которой народ краснолюдков будет потерян уже окончательно.

— Ты поняла, — констатировал Гжегож.

Ну ещё бы. Он все эти мысли её расслышал.

— Что же нам делать?

— Есть подходящий путь… — Гжегож легонько стукнул ладонью по камню, и Ядвига подумала, что в этом движении часть ответа. Путь, подходящий для краснолюдков должен идти через камень, само собой. И порождать характерные звуки ударов, объединённые ритмом.

— Ты поняла, — повторил наставник. — Это, конечно, будет не орденский путь. Несколько… личный.

В этот момент Ядвига насторожилась. Мысли услышать она никогда не умела, но вот эмоции, состояния… В голосе Гжегожа ясно звучало волнение.

— Ты, вероятно, не знаешь Дарека, — предположил наставник.

Вот кого ей предстоит узнать!

— Нет, ну я слышала, — произнесла. — Знаменитый кудесник… Ну, то есть, бубенщик! — быстро ввернула, чтобы Гжегож не стал ещё раз объяснять, что такое кудеса. — Да, он, по-моему, из краснолюдков.

— Был, — поправил наставник, затем помолчал и поправил уже себя: — и остаётся, хотя он от них ушёл… Он теперь обитает в уединении на границе камня и леса, в месте, где тропы не сходятся в круг.

А ещё, догадалась Ядвига, Дарек не держит своих хороводов и не входит в чужие. Не возглавляет род, не признаёт начальства.

— Да, это так, — поддержал её мысли Гжегож. — И, наверное, потому к его бубну всегда прислушиваются.

— Он, — спросила Ядвига, — знает правильный ритм?

— Он ощущает момент, когда ритму пора сорваться. И умеет учить этому так, что никто не почувствует себя исправленным.

Что ж, это важно. В особенности, для краснолюдков.

— Если направить его в тот краснолюдский круг, — Гжегож кивнул на погасший костёр Купальский, — и представить не как приказ, а как просто встречу, без солдат Белоордена, без моего отчёта, их хоровод может снова ожить, задышать…

— А если откажется? — перебила Ядвига. — Если Дарек откажется, что тогда? — Она слышала, что кудесник чаще отказывает просителям.

— Значит, откажется, — Гжегож пожал плечами. — Это ведь тоже честно. — Помолчал и добавил: — Я, к сожалению, сам не могу к нему обратиться, и никого не могу направить официально.

— А меня? — спросила Ядвига. — Я не такая уж «официальная». Просто послушница.

Гжегож кивнул. И по тому, как молчаливо он подтвердил догадку, Ядвига определила, что это будет за поручение. Оно точно не будет записано, не будет подтверждено, если же что-то пойдёт не так, то даже и Ордена Белобога рядом, увы, не окажется.

Всё поняла, но не утерпела, полюбопытствовала:

— Почему я? — Словно бы не сама предложила.

Гжегож отнёсся к вопросу её с пониманием:

— Потому, — растолковал подробно, — что ты уже научилась слушать, потому что ты слышала искажённые хороводные песни и догадываешься, как их могут ещё искажать. И, наконец, потому, что кудесник Дарек… Он не пойдёт никуда с посланником Белобога, говорящим от его имени.

— А со мною пойдёт?

— Не исключаю, — ответил Гжегож.

3. Надо запомнить...

Надо запомнить, упрямо твердила себе Ядвига. Я не от имени Белобога. Только от своего… Гжегож не зря протянул её не свиток и не печать. Он протянул ей бубен. Старый, и тёмный, с неясным рисунком по вытертой коже.

— Это его? — с удивлением вопросила.

— Нет, но он догадается, зачем ты его несёшь.

Она взвесила бубен. Показался тяжёлым. Не по весу, по памяти пережитого в долгих сеансах шаманского путешествия.

— Что мне сказать ему? В смысле, сказать по делу…

— Скажешь, что хоровод его соплеменников держится чересчур совершенно. И что мир уже начал сие замечать за ними.

Кивнула. Запомнила. Прошла за ворота, аккуратно сошла с крутого холма по ступеням каменным. Башню — высокую, белую — оставила позади. А перед ней теперь расстилалась дорога. Ритм на дороге нельзя задавать заранее. Мало ли что впереди приключится, собьёт старый ритм на новый. Надо в готовности быть, не то в старом ритме останешься и не сумеешь с умом поучаствовать во событии.

Гжегож смотрел ей, наверное, вслед, вероятно, задумчиво. Думал о чём-нибудь этаком: «Ежели Дарек таки снизойдёт-согласится, знать, это будет победа. Победа не Ордена, но Белобога. Первая в своём роде, поскольку совсем без приказа. Ну, а если не будет победы — тогда хороводы придётся срывать. Ну и Ядвига назад не вернётся такой, как вышла».

Впрочем, всё это наставник ей не сказал. Если подумал, она его не услышала. Вообразила — сама, под свою ответственность. Вообразила, ибо имеет право.

Это право ухода. Гармония, если она настоящая, позволяет ученикам уходить, не задерживает насильно.

4. Шла Ядвига не по дороге...

Шла Ядвига не по дороге, а по свободно вьющейся тропке-стежке. Тропы такие не возражают против шага людского, но и не приглашают. Шла через луг, через пущу, именуемую Кампиносской, шла к небольшому скоплению каменных скал. К месту, где лес уже как бы не лес, а камень ещё не камень. Краснолюдское соединение зон природы. Здесь любая неровность впереди на дороге выглядит как бы случайной, но всегда под ногой оказывается строго вовремя.

Бубен висел за спиной. Не стучал — это было важно. Если бы он отсчитывал шаг, тропа бы исчезла и появилась бы вновь только когда умолкнет.

Так учили не в Ордене. Догадалась сама. Впрочем, с подачи наставника Гжегожа.

Вот и полдень явился. И вместе с полуденным зноем как бы сгустился воздух. Звуки стали запаздывать. Камень покатится — шорох его раздавался не сразу, а чуть погодя. Словно бы лес в тишине раздумывал, признавать ли звучание. Сойка кричала — и лишь через вздох доносился крик. Не доверяя глазам, Ядвига несколько раз проследила за напряжением розовой грудки птицы. Точно: запаздывала её песня.

Может, полуденницы забавляются, предположила Ядвига и потихоньку от них сотворила охранный знак. Но ни знак не ускорил движения звуков по лесу, ни с Ядвиги в одночасье не спала ослепляющая пелена солнечного удара. Да и полуденницы — светлые ведьмы, если припомнить точнее, подстерегают на полевых, не на лесных дорогах. В лес они, кажется, даже не вхожи, здесь ослаблена их сила полуденного чародейства.

Раз не полуденницы, то… Неужели пришла?

Это ведь Дарек-кудесник живёт в тех местах, где ритм отстаёт от мира.

5. Дом его...

Дом его трудно было назвать в полном смысле домом. Это, скорее, была серокаменная полукруглая ниша, словно кто-нибудь начал вырубать в каменной стенке зал, да передумал на середине дела. Перед входом — костровище, сложенное так аккуратно, словно его каждый раз разбирали и собирали заново — аж Ядвига залюбовалась его живописным видом. И, что встревожило…

Ни печатей. Ни оберегов. Ни каких-либо явных следов защиты.

Можно ли выжить в таком незащищённом месте?

Впрочем, отшельнику Дареку, видимо, нипочём обыденные напасти.

Ладно. Ядвига остановилась у дома и хозяина звать не стала. Помнила: Дарек никогда не приходит на зов. А прийти должен сам по себе, без всякого зова.

И всё верно решила: он вышел сам.

Выглядел Дарек, как и положено краснолюдкам. Невысокий, плечистый, седина в бороде. Может, немного повыше среднего роста для краснолюдского племени, но Ядвиги-послушницы где-то на голову ниже. Цвет лица совпадает по тону с огненно-рыжей копной волос. Голубые глаза прищурены и насмешливы. А одежда простая — на ней ни одной ровной складки, всё как будто бы прожито, а не пошито.

А в руках его — бубен. Тоже ободный, но не такой, как ей дал старый Гжегож. Много старше и бубна Гжегожа, да и Гжегожа самого. Настоящие, что ли, кудеса нерукотворные — те, что первокудесникам вручены самыми старшими из богов?

А, не важно. Но главное, бубен живой, звенящий. С тонкою свежею трещинкой по самому краю кожи, говорящей о том, что на нём недавно играли. Может, даже как раз на Купалу, на Свентояньский праздник. Не обязательно для хоровода, для собственного веселия…

Дарек взглянул не на Ядвигу, а на тропу за её спиной.

— Ты шла правильно, — молвил он. — И не быстро. И не уверенно.

Это, наверное, не было комплиментом.

— Я не знала, что подхожу к тебе, — честно сказала Ядвига.

Ну ещё бы. Когда повстречала задержку звуков, сторожилась полудниц. Хоть, наверное, стоило бы в первую очередь о богинках подумать — это же в их прямом ведении все лесные дорожки…

Дарек лишь усмехнулся:

— Значит, тем более правильно.

Тут он взглянул на неё и впервые заметил бубен.

— Это не мой, — сообщил.

А Ядвига в ответ:

— Я знаю.

— Тогда зачем ты его несёшь?

И Ядвига сняла бубен со спины и поставила его между ними, на землю:

— А затем, что один из Купальских кругов начал держаться избыточно крепко.

Дарек замер.

— Кто это сказал? — задал тихо вопрос.

— Я сама услышала. И наставник мой тоже услышал. Но он… не написал об этом.

Дарек фыркнул:

— Значит, не всё потеряно.

Он присел, коснулся пальцами кожи принесённого бубна, но не ударил:

— Они поют ровно?

— Слишком.

— Все вместе?

— Ага. Без дыхания.

— Плохо, — закрыл он голубые глаза.

Знать, показалось ему даже не плохо, а очень плохо.

6. Дарек поднялся...

Дарек поднялся и посмотрел на Ядвигу прямо. Произнёс:

— Ты из Ордена.

Был это не вопрос.

— Да, — подтвердила Ядвига на всякий случай.

— Так почему пришла ты, а не орденские солдаты?

Она выдержала его взгляд:

— Потому что солдаты умеют ломать. А ты — отпускать и настраивать.

Умные речи будто бы сами из уст лились. Даже не приходилось обдумывать.

А вот Дарек задумался. Долго молчал. А потом взял свой бубен — кудесы — и раз ударил. Звук вышел малость кривым, словно звонил треснувший колокол.

Лес ответил эхом не сразу. Пропустил где-то три или четыре вдоха.

— Если я к ним пойду, — молвил Дарек, — это будет совсем не урок.

— Я понимаю.

— Я не буду, — продолжил он, — говорить им, как правильно.

Ясное дело. Ядвига знала и это.

— Я… — призадумавшись, он добавил, — даже сорву им круг.

И Ядвига кивнула:

— Иначе он не оживёт.

Дарек тогда взглянул на неё внимательно:

— А не боишься ли ты, что обвинят тебя?

— Нет, — отвечала она. Впрочем, она боялась. И под насмешливым взглядом призналась: — Уже боюсь. Но ведь это никак не причина туда не идти.

Он усмехнулся — впервые по-настоящему:

— Ладно, послушница Белобога. — Поднял свой бубен, закинул за спину. — Что ж, покажи, где мир начал… маршировать.

И, когда они пошли вместе, шаги их не совпадали.

Но тропа-то держалась. А может, её держали богинки.

7. Путь к хороводникам...

Путь к хороводникам с Дареком был каким-то иным, чем оттуда к Дареку, хоть Ядвига старательно шла по своим же следам. И тропа была шире, чем прежде: как раз для двоих, не одной. Будто кто убрал лишние корни, кусты чуток вырубил, чтоб подравнять края. Постарались, видать, богинки. Идти теперь стало удобней. Правда, Ядвига и раньше не жаловалась.

Да, удобней идти. Может, слишком удобно стало?

А прислушаешься к шагам: не одинаково ли звучать. И у Дарека все одинаково, и у Ядвиги тоже. Хорошо, хоть её и его шаги различаются между собой.

Он вдруг остановился. Резко, как будто споткнулся о воздух.

— Вот, — сказал он с удовольствием понимания. — Слышишь?

— Ничего… — пробормотала она.

— Именно. Именно.

Дарек ударил в бубен.

Звук не распался, не распространился в стороны. Он упруго и твёрдо встал между деревьями, словно натянутая нить.

— Раньше здесь эхо путалось, — заметил Дарек. — Теперь же оно послушное.

Холод прошёл по коже Ядвиги:

— Это, наверное, сделали не краснолюдки.

— И не богинки, — прибавил Дарек. — Сделали те, кто боится, что лес отвечает не так, как от него ожидают.

Лешие, что ли? Да нет же, чего им бояться, мысленно пробормотала Ядвига. Леший в лесу — это и есть сам лес.

Стало быть, сделал… ну, кто-то такой, кто чужд одновременно и лесу, и даже лесным дорогам. Хоть отдельный вопрос, как он сумел это сделать — сделать в стихии, которой как раз и чужд.

— Люди, — промолвил уверенно Дерек. — Всё от людей.

Вот не подумала бы, что люди такое могут!..

Хотя…

По дороге им встретились вскоре следы недавнего пребывания несомненных людей: и костёр, не совсем аккуратно затушенный, и тщательно сложенные камни, и застрявший на ветке обрывок белёной ткани.

— Они даже не знают, что оставляют следы, — констатировал Дарек. — Думают, если всё ровно, то и следов никаких.

— Хм… ты знал? — полюбопытствовала Ядвига.

— Я догадывался. Но и надеялся, что ошибаюсь.

8. Круг краснолюдков...

Круг краснолюдков был виден издалека. Не по огню — огонь был обычный, купальский, честный.

По особому шагу.

Краснолюдки, наверное, думали, что не ведут уже хоровод. Но на деле — водили. Да, в разошедшемся, вроде, круге. Каждый куда-то ходил, по своим, вероятно, делам… Но земля под ногами звучала так ровно, как будто здесь был королевский плац, и на нём проходили жовнерские построения. Коль приглядишься, увидишь: а краснолюдки-то ходят в ногу. И не хотят, а ступают предельно точно.

И не только шаги. Тени, ложащиеся вокруг костра, по длине совпадали.

— Видишь? — шепнул ей Дарек. — Они больше не слушают землю. Они слушают только друг друга и старательно совпадают.

— Да, как в хоре, — кивнула Ядвига.

— Нет, — сказал Дарек. — Как по приказу.

Краснолюдки их встретили чуть настороженно, но без вражды. Старший по кругу — коренастый, медноволосый, с бронзовой пряжкой и слишком прямой спиной — явно узнал соплеменника. Он шагнул им навстречу и проговорил:

— Ты давно не бывал здесь, Дарек.

— Значит, здесь было тихо, — ответил тот.

— Мы, — сказал старший, — хорошо держим круг. В точности, как учили.

Дарек взглянул на их ноги:

— Верно, вы держите. Круг не держит.

Этот ответ краснолюдки не слишком-то поняли. Кстати, Ядвига — тоже. Но ни она, ни они не обратились за разъяснениями. Что говорить, когда надобно двигаться. И в движении, в действии, станет и так понятно…

А между прочим, подошедшие к ним краснолюдки как бы случайно организовывались в форму Купальского круга.

Стало быть, дело за Дареком: ему и кудеса в руки.

9. Он не стал...

Он не стал входить в хоровод. Это было важно. Сел у самой границы света, где цепляются тени за пятки, бубен поставил на землю. Сказал краснолюдкам:

— На меня не смотрите. Лучше смотрите под ноги.

Несколько краснолюдков усмехнулись насмешливо. Но и они опустили взгляд.

А Дарек продолжил:

— Удар будет один. Потом тишина. Кто потеряется — значит, услышал верно.

Старший нахмурился:

— Это против обычая.

— Не у кудесника ли об обычае надо спрашивать? — возразил ему Дарек. И добавил, поскольку старший по-прежнему не менялся в лице: — Умер обычай. Вы его славно забальзамировали.

Он ударил.

Кудеса звучали неровно, как бы с провалом в самой середине звука, будто бы кожа в какой-то момент звучать передумала, но затем собралась, зазвенела вновь.

От такого удара кто-то из хороводящих сделал шаг слишком рано, а кто-то другой — слишком поздно. Дрогнул весь круг.

— Стойте! — резко воскликнул старший. — Мы сбились!

— Да не сбились. Проснулись! — с усмешкой ответил Дарек.

Он ударил опять и опять замолчал.

Тишина длилась дольше, чем позволяла привычка. И в той тишине первый из краснолюдков переступил, потому что нога затекла, а второй вдруг прислушался — знать, под землёй продвигался древесный корень, ну а третий и вовсе захохотал, пусть и коротко, перепуганно. Смех выпускает любые краснолюдские чувства.

Круг распался. И это-то было правильно.

— А теперь, — сказал Дарек, — каждый снова идёт. Но идёт, когда сам захочет.

— А когда захотеть? — буркнул кто-то.

— Как захочется, так и сразу. Но осторожно, ребята, чтобы не сбить соседа.

— Невозможно, — ворчал старший в круге.

А Дерек:

— Такая жизнь.

Он поднялся, и, не выпуская кудес, направился к кругу. Но не в центр его, а на самый край. Все ожидали: кудесник задаст им ритм. И просчитались: не задал. Он только портил. Иногда Дерек бил слишком рано, иногда слишком поздно. Чаще всего — так вовсе не бил.

И Ядвига припомнила, что такое кудеса. Да, разумеется, краснолюдский ободный бубен. Но играют на нём не сериями ударов, а сочетанием верно подобранных пауз.

А краснолюдки как будто забыли особенности инструмента. Было заметно, что ожидают совсем другого. Злятся, встречая вместо ударов паузы. Точно так бы озлились жовнеры на королевском плацу, но жовнерам не важно: они из людского корня. А краснолюдки — уж лучше б они не злились, а спросили себя, о чём говорит им злость…

Мало-помалу и впрямь перестали злиться. Слушали больше не стук по кудесам. Слушали паузы.

Их шаги стали разными. Зато круг — живым.

А Ядвига стояла в тени под ветвистым дубом и чувствовала, как переводит дыхания та земля, что лежит у неё под ногами.

Старший потом подошёл к кудеснику и промолвил:

— Слышь, если кто спросит… Скажем, что вспомнили. Скажем, что сами вспомнили.

Дарек кивнул:

— Так и было.

Вопрос решён.

Старший тогда посмотрел на Ядвигу:

— А ты как-то слышишь странно.

— Ну, я учусь, — объяснила она.

Он хмыкнул:

— Не разучись.

10. А когда они уходили...

А когда они уходили, круг уже был настолько неидеальным, что, казалось, ничто не заставит вернуть его к совершенству.

Краснолюдки нарочно ломали свой хоровод. Кто спотыкался, кто выпадал и возвращался вновь, кто неожиданно для других менял направление. И над всей этой катавасией не царило чувство порядка, но зато её осеняло чувство устойчивости.

И Ядвига назад оглянулась, а дарек нет.

— Это подействует? — спросила его она.

— Ненадолго, — проговорил он. — И в этом смысл.

И она поняла. Может, по-своему, но поняла, разобралась. Он, вероятно, имел в виду, что гармония — это не состояние. Это процесс и умение снова начать. Ну, когда круг неизбежно собьётся, всё запустить по-новому.

Важное знание. Но и опасное знание, как выяснилось потом.

Глава 2. Дело неправедных научичелей

Самым великим кудесником среди краснолюдков считают Матеуша. Говорили, что он не просто чувствовал ритм хороводов, а слышал, как бьётся их сердце. Все его чувства были предельно развиты. Так, глаза его могли уловить трепет листа, падающего в лесу, и прозреть в этом трепете начало новой песни, а его руки, постукивая по бубну, могли усыпить водопад, или заставить землю проснуться и заворочаться. Он учил краснолюдков не только шагам, но и тому, как шагать им так, чтобы жизнь никогда не остановилась.

И легенда гласит, что однажды Матеуш услышал, как мёртвый ритм приходит с чужих земель — и догадался, что кто-то желает перенести этот новый ритм в хоровод краснолюдков. И собрал он тогда всех своих подмастерьев-учеников на вершине холма, где ветры в камнях свистели, и при них бил в кудеса, да так, что земля дрожала, а зелёные листья с деревьев летали по кругу. И велел он ученикам: «Ступайте-ка в ритме жизни. И пусть шаг ваш не повторяет чужие страхи».

И, как сказано, больше никто без Матеушевого согласия больше не мог повторить ритм краснолюдков. Даже сильнейшие ветры, даже темнейшая тьма, даже сам Чарнобог, если пытались исподтишка проникнуть в их хороводы, тут же ломались о силу ритма его песни.

И когда придет час, и краснолюдки уйдут с земли, то и тогда останется эхо Матеуша, и оно сохранит его ритм до того из дней, когда снова появится тот, кто способен его услышать.

Легенда краснолюдков о Матеуше-кудеснике

1. Что, по домам уже?

— Что, по домам уже? — предложила Ядвига. — Ну, раз мы всё поправили.

Дело-то в том, что хотелось поскорей обо всём рассказать наставнику Гжегожу. Да и башню ордена Белобога было отсюда видать — на высоком она холме. Странно бы, ежли б не так: раз уж с неё был так ясно виден и слышен хоровод краснолюдков, то и она от него не могла за горизонтом спрятаться.

Дарек, однако, удалялся теперь оттуда, где остался налаженный ими Купальский круг. Ну, и Ядвига, соответственно, удалялась, ведь они-то шли вместе. Белую башню, хоть было ещё видать, но с любым новым шагом — всё меньше, всё дальше. То-то Ядвига забеспокоилась, что непонятно зачем провожает кудесника.

— Всё, да не всё, — глубокомысленно молвил Дарек. — Хоровод — он же не сам себя сделал таким. Он откуда-то вышел. Мне интересно теперь поглядеть, откуда.

— А! Ну, мне тоже тогда интересно, — сказала Ядвига.

Раз уж задача не решена, то подождёт ещё башня. Подождёт, не рассыпется.

После того, как Ядвига так для себя решила, Дарек тоже увереннее забрал на север. Круг краснолюдков — он точно явился откуда-то с севера. Ну, к реке Виспуле, городу Вара-и-Савы и к орденской башне.

Значит, придётся опять им вступать в Кампиносскую пущу. Но не к тому, чтоб Ядвиге провожать до дома кудесника. Ныне зайти предстоит здорово дальше. Мимо Домбрувки — куда-нибудь в сторону Модлина. Там и живут в каменистых расселинах племена краснолюдков, ну, которые самые ближние. Дальние — те ещё дальше живут, да ещё в другой стороне. Надо надеяться, Дарек не замыслил их всех проверить.

2. Когда они подошли...

Когда они подошли к расселине, оттуда уже доносился ритм. Ровный такой, чёткий и без дыхания. Тот, что и в хороводе до исправления.

Дарек к нему безошибочно вышел. Ну как он знает?

— Это не просто ошибка, — промолвил кудесник, закрыв глаза, — это язык перенятый.

Если перенятый, значит, не краснолюдский? Впрочем, Ядвига и так уже понимала, что краснолюдки доселе не имели его в традиции.

Вот оно, поселение. К стенам ущелья приткнулось четыре десятка домов — частью примерно таких, как у Дарека, частью под настоящими крышами, сложенные из камня. Там, где стены ущелья отступали всего сильнее, в поселении поместилась и площадь, и, ожидаемо, в центре неё — костёр. А за площадью — кажется, рудная шахта. Так решила Ядвига. Ну потому что рудник в поселении краснолюдков где-то же должен быть. Ведь без него краснолюдки не краснолюдки.

Дарек стремительным, но едва слышным шагом просквозился по узенькой улочке между домами, прижатыми скалами, вышел на площадь, сразу ударил в бубен.

Звук от кудес донёсся без опоздания. Да, почти сразу. Ну, то есть, уж слишком быстро. И хоровод, что собрался возле костра на площади — он ответил на звук. Немедленно, без задержки. Будто здешние хороводники именно ждали такого удара.

И Ядвиге, что не поспевала за Дареком, вдруг показалось, что кудесник совсем растерялся. Или в ней говорила её собственная растерянность?

Нет, Дарек был не растерян, хотя и замер. Он сказал краснолюдкам:

— Вас учили. Учили не слушать. А отвечать.

— Нам сказали, — осторожно заметил один из них, — что отвечать очень важно. Нам сказали, что так мы будем всегда в безопасности. Ну, потому что ответ должен быть своевременным, чтобы не нарушался порядок. Ведь Белобог-то не любит хаоса.

Кто их учил? Неужели же сам Белобог?

Ядвига хотела бы их, но не решалась спросить. Хорошо, что кудесник был много решительней, чем она.

Дарек не стал выяснять имена научителей. Он рассмеялся — заливисто, несколько зло. И произнёс:

— Белобог, чтоб вы знали, не любит лжи. А порядок без жизни — он именно чистая ложь.

Метко сказал. Поселение потрясённо молчало, понемногу осознавая значение им изречённой истины.

А кудесник взглянул на Ядвигу:

— Теперь ты видишь?

Это он, верно, о том, что исправить тот круг у Виспулы — это было ещё не всё.

— Вижу, — кивнула она. И, поскольку он ждал продолжения, то добавила: — Вижу, гармонию здесь не потеряли. Её заменили.

Самое главное, что понимал её ум.

Дарек признал её видение и поднял свои кудеса:

— Значит, придётся учить их, опять же, по-новой, слышать. А вот тем, кто учил отвечать, — пригрозил он сурово, — верно, придётся ещё объяснить эту важную разницу.

Да, про себя согласилась Ядвига. Мало настроить по-новой круги краснолюдские, надо ещё обезвредить тех, кто неправильно учит. Правда, где их сыскать? Научили, поди, а дальше — ищи-свищи…

Но оказалось, не так-то всё безнадёжно.

— Те, что учили, — промолвила староста поселения, ширококостная безбородая краснолюдка, — ныне находятся около Модлинского распадка. Там они учат гармонии наших соседей.

Ну, коли так, значит, нет основания не настигнуть.

3. К Модлинскому распадку...

К Модлинскому распадку вышли уже под вечер.

И удивились: не встретился болезненно-ровный ритм. Издали слышались звуки краснолюдского бубна. Совершенно живые, нормальные, не перепуганные отступлением от канона.

— Кажется, нам здесь и делать-то нечего, — хмыкнул Дарек. — Но зайдём-таки. Уж коли дошли, зайдём.

Поселение было побольше того, предыдущего. Не удивительно, ведь и распадок пошире того ущелья. Много народу — и краснолюдков, и краснолюдок. И никаких посторонних учителей.

Перепутали, что ли, в ущелье?

С местными Дарек, не возражая, сыграл на кудесах — ловко, в три бубна, они отбивали ритм. Дарек вёл, а модлинские сразу подстраивались. Но не бездумно, не так, чтоб ответить, не слыша.

Вновь досыпали хворосту в прогоревшее прежде кострище, вновь завели хоровод — но лишь как добрую память по недавно прошедшему празднику.

На Ядвигу внимания толком не обращали. Ведь она не сама по себе, она с Дареком — сопровождающее лицо. Да и статус послушницы явно по ней читался. Что за дело модлинцам, чья она там послушница: может быть, Гжегожа в ордене Белобога, ну а может, кудесника Дарека. Ну а что не похожа на краснолюдку — какая разница. Ведь и кудесник из краснолюдков вышел. Ибо у них — не отшельничий образ жизни, а племенной, возле трещины в горной породе. С объединяющей племя доброй работой на руднике.

В общем-то, ей и не сильно хотелось, чтобы её здесь заметили. Чай, настолько не выросла, чтоб выступать от себя самой в деле, касающемся судеб больших поселений. Проще, когда основное делает Дарек, ну а ей остаётся ему отвечать, если спросит.

Дарек спросил-таки — не у неё, у модлинского племени — не заходили ли к ним незадачливые учителя неживого ритма.

— Научичели? Были, — ответствовал тот кудесник, что в отсутствии Дарека был здесь главным по музыке. — Но, увы, не скажу, где они теперь. Ну, мы с ними чуть-чуть повздорили. Ну, потому что они проповедовали всякие глупые бздуры.

— Выгнали их?

— Нет, зачем? Они сами ушли. Эти нам то говорят, а мы знай играем своё. Краснолюдков, ты знаешь, не переупрямишь!

Дарек кивал:

— Ну уж это-то знаю, да.

Сам он из племени вовсе не полностью выписан.

Значит, ложных учителей всё-таки более не догонишь? Определённо, Ядвига не знала, печалиться или радоваться.

Вроде, с одной стороны, очень жаль, что простыл их след. Где-то они проповедуют, краснолюдков смущают. Ладно, не всех, но каких-то особо глупых — и не догонишь, не остановишь, да?

А с другой стороны, что сказать им, когда повстречаешь? Дарек бы что-то придумал, наверно так. А сама-то Ядвига? Ей было бы как-то неловко. Не послушнице спорить с авторитетом учителей.

Ну и, с третьей уже стороны: скажем, скажет им что-нибудь Дарек… Неужто послушаются? Как-то сомнительно, что всё вышло бы так уж просто.

4. Если Ядвига подумывала...

Если Ядвига подумывала обо всяком разном и колебалась, что лучше: то ли, что ныне сбылось, али несбывшееся доселе, то уж Дарек-кудесник по-прежнему сохранял уверенный вид и саму уверенность. Краснолюдки — народ прямой, что на виду у них, то и внутри запрятано.

Видимо, чувствовал: встречи не избежать. Ну, с проповедниками ложных мертвящих ритмов.

Да и некогда было кудеснику колебаться. В деле он был: у модлинцев он долго играл, всех поражая виртуозным рисунком пауз. Там аж захороводились и заслушались, и на прощание, в память о славной игре подарили красный колпак на голову. Многие из краснолюдков ходят в таких колпаках. А уж Дареку как он пошёл: и по размеру, и по настроению.

Кстати, в таком колпаке он глядится скорей краснолюдком, чем отошедшим от них отшельником. А раз глядится, то, значит, и есть. Краснолюдки юлить не станут.

Вот. И теперь, в колпаке, Дарек весело топал в сторону башни Ордена. Ну, не в Ордене дело: хотелось ему проведать самый первый исправленный круг.

Верно, также предчувствовал: не одному ему будет охота его проведать.

5. К Виспуле заново...

К Виспуле заново вышли под вечер четвёртого дня — или же пятого, так как Ядвиге не помнились все привалы. Дальше, по руслу, на юг, к издали видимому силуэту орденской башни.

Скоро уже, ожидала Ядвига, послышатся и хороводники. Если, конечно, назад не ушли — в поселение у ущелья.

— Нет, не ушли, — прокомментировал Дарек. Он самым первым услышал и ритм хоровода, и ход её мыслей тоже.

А через час услышала ритм и она.

Ритм был внутри неровный — живой, ещё сбивчивый после вмешательства Дарека. Это, конечно же, радовало. Да, круг болел, но не умер — и вот выздоравливает.

Дарек улыбкой приветствовал выздоровление — ну и прищуром голубого глаза из-под красного краснолюдского колпака.

А Ядвига… На сей раз она первой заметила чужое.

Ибо не звук. А разлитое в воздухе чувство уверенной безошибочности. Странно, но даже отсутствие прав на ошибку выражается в определённом запахе…

Три людские фигуры стояли повыше краснолюдского хоровода, на самом краю тропы. С того места как раз открывался отличный вид и на Виспулу, и на хороводников.

В белых плащах, идеально чистых, без следа дорожной пыли. Ни один до конца не застёгнут — лишь так, чтоб не выронить фибулу. Незастёгнутость — знак открытости, как учили в Ордене. А ещё знак открытости подразумевает власть.

Дарек тихо сказал:

— Поздно. Однако, не слишком.

— Ты их знаешь? — полюбопытствовала Ядвига.

— Нет, — отвечал он. — И это хуже.

6. Первый...

Первый из трёх заговорил, когда Дарек с Ядвигой приблизились.

Обратился он к ней, его же проигнорировал. Вообще не взглянул на Дарека.

— Послушница Ядвига, — произнёс он сурово, — хорошо, что тебя мы нашли.

— Вы следили за мной, — сказала Ядвига.

Хоть совсем не была так уверена, что следили.

— Сопровождали, — поправил второй, — для твоей безопасности.

Значит, костёр у тропинки в лесу, пирамидка камней, белый лоскут плаща…. Да, эти признаки не могли быть случайны.

— Я в безопасности, — возразила Ядвига.

— Ты не знаешь, послушница. В последнее время среди нелюдей наблюдается много поведенческих искажений.

Дарека трое не принимали в расчёт, но он всё же вмешался. Усмехнулся из-под колпака:

— Искажения, да? А вы, значит, здесь как настройщики?

Лишь теперь посмотрели они на него. Все втроём, чтоб надёжнее пригвоздить высокомерными взглядами.

Первый сказал:

— Я тебя знаю. Ты Дариуш. Отшельник. Кудесник.

Третий подметил:

— И ты не уполномочен.

— Слава Белобогу, — дерзко ответил Дарек. — А иначе бы было и вовсе скверно.

7. Первый...

Первый шагнул вперёд:

— Мы заметили, что хоровод краснолюдков снова стал нестабилен. Это опасно.

— Чего опасаться? — пробормотала Ядвига.

— Времена непростые приходят, — ответил второй. — Рядом вот-вот разразится война. Чарнобожье занятие.

— Но Чарнобога, — припомнила, ныне прогнали — туда, далеко на запад.

— Он с востока придёт! — убеждённо воскликнул третий. — Возрождается на востоке. И не заметим, как край наш заполнят беженцы, слухи, умертвия…

— И в такие периоды, — строго добавил первый, — очень важно хранить единство всего нашего края, верного Белобогу. Важно петь одинаково. Таковы времена.

В памяти всплыли слова наставника Гжегожа: «Когда скажут „таковы времена“, знать, в скором времени следует ждать приказа».

— Одинаково, — всё же сказала она, — это не значит ещё гармонично.

— Не до гармонии ныне, — сказал второй.

Первый же улыбнулся:

— Это спор по вопросу о терминах.

Дерек вмешался опять:

— Нет. Это спор о живом.

Он ударил в кудеса. Единожды. Звук пошёл вниз, к хороводникам, и вернулся с задержкой — доброй, неправильной, честной.

— Вот это живое, — молвил кудесник с вызовом. — А всё то, чему вы их учили — приготовление к смерти.

— Осторожней, — ответил с угрозой второй. — Ты говоришь с представителями Ордена Белобога!

— А я говорю о самом Белобоге, отбрил его Дарек. — Это разные вещи.

Люди в плащах не нашлись. Повисла тяжёлая пауза.

И в тишине Ядвига подумала об отвлечённом. Трое из Ордена явно не слышат бубен. Они видят его и оценивают, но не пытаются слушать. Звук для них — лишь подтверждения действия. Этим троим поучиться бы слышать у наставника Гжегожа…

Первый сказал уже жёстче:

— Ядвига! Ты отклонилась от поручения. Ты вмешалась в обряд без согласования. Это может быть расценено как…

— Как забота, — перебила она.

Не одному же кудеснику перебивать им ритмы.

— Или как ересь, — всё же закончил он.

8. Ей показалось...

Ей показалось, что Дарек спросил её мысленно: «Ты ведь не знала, что эти здесь?». «Нет, — отвечала она так же мысленно, — но и не сомневалась, что они здесь появятся. Эти всегда приходят».

Да, это знала. Но до сих пор счастливо не задумывалась… Просто, если задуматься, так ведь не выйдешь из белой башни. Всё покажется бесполезным: и поиск кудесника, и выправление хоровода… Сразу подумаешь: надо бы было для начала очистить Орден. В нём полно интриганов, примерно таких как эти. Но начнёшь очищать — надорвёшься ещё в начале. И потопишь людей, что решатся тебе помочь. Опыт в интригах — он нарабатывается десятилетиями. А повезёт победить — так сама же в интригах погрязнешь — станешь такою примерно, как эти трое.

А затем ей ещё показалось, что встретилось им вовсе не три человека в белом, а один — но трёхглавый — дракон, или даже виверна. Где-то на ангельском острове обитают такие — и, между прочим, в самых больших количествах…

А ещё одна особь, вроде, завезена в город Черск иноплеменным управляющим Магнусом. Там под неё отвели крепостную башню, где всей округой кормили, помогали снести и высидеть виверновое яйцо. И из яйца тоже вылупилось точно такое трёхглавое чудо. Так его обучили болтать не по-ангельски, по-человечески. Виверна более говорлива, чем, скажем, обычный Вавельский Смок. Каждой её голове постоянно хочется высказаться. Головы ссорятся, перебивая друг друга. И к собеседнику тоже претензии, чтобы не вздумал какую-то проигнорировать. Люди стараются им услужить, говорить со всеми по очереди. У кого-то и получается, правда, есть нюанс.

Головы виверны все глубоко одинаковы. Если болтаешь с тремя её головами, это почти то же самое, что болтать с одной. Ну, потому что единое тело и всё такое.

9. Третий...

Третий сделал короткий и выверенный знак рукой:

— По возвращении в башню мы обо всём доложим. — Он посмотрел на Дарека. — Ты же, кудесник Дариуш, лучше исчезни. Пока мы полагаем тебя… недоразумением.

Дарек на то:

— Недоразумение — это единственное, что удержит наш мир от смертельных порядков.

Но прозвучало излишне велеречиво, словно кудесник заразился от собеседников ложным пафосом.

Трое ушли так же тихо, как и пришли. Не оглядываясь. В полной уверенности, что последнее слово будет всегда за ними.

И когда их шаги сделались недоступны слуху, осмелевшей Ядвиге-послушнице удалось и почувствовать, и унять накатившую дрожь.

Тихо сказала:

— Теперь всё иначе.

Дарек кивнул.

— Это верно. Теперь ты для них — не слушающая. — Он посмотрел на неё внимательно. — А для мира, возможно, наоборот.

Снизу донёсся смех краснолюдков — снова неровный, сбивчивый, настоящий.

Дарек ударил в кудеса ещё раз.

И на этот удар хоровод ответил.

10. Да...

Да, Ядвига страшилась, что сразу же по возвращению в башню разразится беда. Нет же, не разразилась, почти совсем. Трое, что встретились близ хороводников, хоть и грозились обвинением в ереси, да и ушли в направлении башни с самым решительным видом — но, как будто бы, не предприняли в ней никаких решительных действий. Стража входная не прибегла к арестованию. Встречные из числа ей знакомых жрецов и наставников тоже не зыркали на послушницу исподлобья, были приветливы, как обычно.

Что ж, Ядвига взошла на верхушку башни, к библиотеке, и разыскала наставника Гжегожа. Мудрый старик, вроде, не был ничем встревожен. Он читал «Вечнолетопись календарного круга» с благодушием на лише. На неё поглядел с явным удовлетворением:

— Я слыхал уже — краснолюдки поправились. Дарек прекрасный кудесник, задал отличный ритм.

Насторожился лишь оттого, что услышал мысли Ядвиги.

Переспросил:

— Трое в белых плащах? Похожи на головы виверны?

Что ж, она путано всё ему рассказала. Ну, про все хороводы, про путь к краснолюдкам и про обратный путь. Понадеялась напоследок:

— Трое в белом, поди, обманщики. Может, они даже к Ордену не при чём.

И вот на это Гжегож впервые покачал головой.

— Не обманывайся. В Ордене есть самые разные тайные подразделения. Если кого заподозрят в ереси — это серьёзно. Что на всю башню не раззвонили — не обольщайся. Наверняка донесли Верховному Светочу. Просто Светоч, должно быть, решил не давать делу ходу. Или решил, что, к примеру, давать — но не сразу.

— А почему так решил?

— Видать, хорошо подумал. Всякое действие сгоряча может вызвать нежелательные последствия. А в особенности по отношению…

— Это ко мне-то, к обычной послушнице? — перебила Ядвига.

— Не к обычной, — поправил её наставник. — Всем известно, откуда ты прибыла в башню на послушание. Из семьи самого Сандомежского воеводы. С ним задираться и Светочу не с руки. Неужели не ясно?

Глава 3. Хоровод на Дожинках

Человеческий голос (основной):

— Co było, zostało zabrane.

Co wyrosło, zostało ścięte.

Słońce przeminęło.

Ziemia została odebrana.

(Что было — то взято.

Выросло — срезано.

Солнце — прошло.

Земля — приняла).

Краснолюдские голоса (на подпевке):

— Kamień pamięta,

Kamień wie,

Ziarno, niezapomniane.

(Камень помнит,

Камень знает,

Зерно — не забыто).

Шёпот полевых духов:

— Nie zatrzymuj.

Nie wołaj.

Pozwól mi się położyć.

(Не держи.

Не зови.

Дай лечь).

Общий припев:

— Co dane, zostaje zwrócone.

Co zabrane, nie zostaje zachowane.

Krąg się zamknął.

Krok został wykonany.

Dziękuję.

(Что дано — возвращено.

Что взято — не удержано.

Круг закрыт.

Шаг окончен.

Спасибо).

Песня огульного людско-нелюдского хоровода на празднике урожая “Дожинки”

(самый конец месяца щерпца).

1. Так-то...

Так-то Ядвига ни разу не обольщалась родовыми своими связями. Благо, здесь, в Белобоговой башне, в общем-то, все происходили не из простых посполитых хлопов. Ну, подумаешь, дочь магната и маршалка Сандомежского воеводства — мало ли у него и других дочерей; мало ли и в королевстве таких магнатов? Да и то, что явилась сюда в послушницы — коли признаться, дело крупной семейной свары, а не праздного рассужденья вельможной панны, куда бы пойти.

Ясна холера, суровый отец приневоливал замуж. С целями самыми высшими — политическими. А Ядвиге, хоть режь, не желалось подобной жизни. Слишком мала была, чтобы заставить себя полюбить дурнопротивного жениха. Вот и противилась: долго, неделю целую. А как неделя прошла, согласилась сестра Маринка — ну, на судьбу, от которой Ядвига руками, ногами, зубами. Ей, Маринке, пошло: даже благодарила. Правда, потом возгордилась и начала задаваться.

Напряжение, вроде бы, схлынуло — но отец-то не отошёл. Всякий знал крутой нрав у воеводы Ежи. Так Ядвиге сказал: «Ни за кого теперь замуж не выйдешь. И захочешь — а не пущу». А куда же идти родовитой панне, если не замуж? Путь-то один: в услужение Белобогу. В самый прославленный Орден, ему посвящённый. В белую башню, что высится здесь, над Виспулой, ну и над городом Вара, а также Савы.

В общем, отцу она, как отрезанный ломоть. Ведал бы Светоч, прознала бы виверна белоплащная — не колебались бы, мигом ославили еретичку. Но, вероятно, не ведали, либо прознали не шибко уверенно. Вот и решило начальство: пускай живёт.

Ну и прекрасно. Ядвиге того и надо. Гжегож вон тоже рад. Он-то умеет радоваться осторожно.

2. Где-то...

Где-то с неделю Ядвига ждала, что беда воспоследует. При учёбе была рассеянной. Хуже того, при уборке орденской башни тоже. А ведь уборка — первое дело послушниц. Чтоб не погрязли в грязи ни наставники, ни жрецы, ни Великие Светочи.

Гжегож не раз заставал её в том состоянии, когда руки творят нечто иное, чем было сказано. Заметать повелели, к примеру, а она замесила тесто. Мудрый наставник не оставлял её без замечаний, но отпускал их и кротко, и ласково. Знать, понимал: она ждёт беды. А перед нею, бедой, все задания цену утрачивают.

Но постепенно Ядвига как вышла из оцепенения. Начала думать: её положение крепче, чем ожидала. И, если ей обвинения не предъявят, значит, она поступила не просто правильно, паче того, она победила. Позвала на подмогу кудесника, этим самым исправила хоровод, этим сделалась крайне любезной самому Белобогу — и за то никакого не понесёт наказания…

Редко кому так ещё повезёт, ведь правда!

Наблюдая её перемену, наставник Гжегож снова отважился с ней поговорить о главном:

— Надо проверить устойчивость перемен в том кругу краснолюдском. Вот как будет опять хороводный праздник — непременно и ты прислушайся. Лишнее ухо не помешает. — Сам он себе теперь словно не доверял?

— Это, что ль, на Коленду?

— Нет. Зачем ждать зимы? Дожинки! — напомнил Гжегож.

Верно, недолго осталось до завершения лета. Правда, Дожинки — не самый великий праздник, но для хлопов по вёскам он чуть ли не основной. Как-никак, урожай земледельческий — цель годового труда всякого рольника.

— А краснолюдки придут на Дожинки?

— Если сказать — придут.

Ах, ну конечно. Сказать-то придётся Ядвиге. Ладно, она ещё помнит дорогу. Будет надеяться, белая виверна не просечёт.

3. Может, схитрить?

Может, схитрить, передать приглашение через Дарека? Так Ядвига подумала, отправляясь украдкой в далёкий путь. И решила, что нет — его дом не совсем по дороге, немного западней. Да к тому же — трёхглавая белоплащная виверна угрожала ему не слабей, чем послушнице. Может, он передумал и внял предложению поскорее исчезнуть и затеряться? И придёт она к дому, будет ждать, и его не дождётся. А сумеет ли после дорогу найти к краснолюдкам? К модлинским — да, но к тем ближним, упрятанным в безымянном ущелье?

Нет уж, решила Ядвига, не буду хитрить. Всё, что надо, сама передам в поселении краснолюдском. А желание срезать путь на стежках лесных, а особенно каменных слишком часто приводит к результату противоположному.

И пошла она так, чтобы прийти к краснолюдкам. Но чего-то, поди, не учла. Ну, потому что шла-шла — и оказалась как раз перед домом Дарека. Правда, он выглядел сильно иначе, чем в прошлый раз, но никакого сомнения не возникло.

Только другие сомнения: как же я перепутала?

Походило на то, что лесную тропинку ей заплели богинки. Это они часто подобным балуются. Точно не лешие. Лешие посолидней.

Ну, раз пришла, подождала у дома Дарека. Ну, заодно, рассмотрела изменившийся дом.

В прошлый-то раз это была только ниша в скале, да такая, что кто-то посовестится обозначить в качестве дома. Но вот сейчас — было как бы всерьёз выстроенное строение. Как-то даже слегка аккуратнее, чем бы следовало, если помнить, кто Дарек таков и каков из себя. Камни подобраны по размеру и форме, щели заполнены глиной, крыша ровнёхонько уложена сверху на стены. Всё это выглядело — прямо сказать, неправильно. Будто бы дом приводили в порядок те, кто не ведал, зачем он стоит именно здесь.

Высунувшийся кудесник поприветствовал Ядвигу кивком. И, заметив её изумлённый взгляд, поддтвердил:

— Раньше дом был кривее.

— А кто выправил?

Дарек плечами пожал:

— Ну, помогали люди. Из Ордена. Мне самому, понимаешь ты, недосуг.

— Ты им позволил?

— Сказали, что так безопаснее и гармоничнее.

И последнее слово прозвучало почти с издевкой.

— Угрожали?

— Да нет… Но были настойчивы, ты понимаешь. Ведь по приказу пришли: перестроить дом. Значит, и не захочешь, а перестроят насильно. Я потому и сопротивляться не стал. Пусть себе думают, что совершили благодеяние.

Слыша такое, Ядвига с большим подозрением вновь присмотрелась к кладке. Не оставили ли люди из ордена скрытых «подарков» отшельнику?

Он усмехнулся:

— Конечно, вложили туда следящие амулеты. Целых восемь, в различных местах. Я в новый дом не зашёл, пока их не деактивировал. Как, угадай?

— Выковыривал?

— Нет. Оглушал кудесами.

— Их легко оглушить?

— Ага. С одного удара.

Ну, раз так просто, то люди из Ордена просчитались.

— Ты заходи, раз пришла, — предложил ей Дарек. — Видишь, открыта дверь…

Дом был внутри почти совершенно пуст. Бубны попроще лежали в углу, накрытые тканью. Но вот кудеса — особые бубны, шаманские — были под стеночкой чётко разложены: по размеру, по состоянию кожи.

К тем, что разложены, долго никто не притрагивался.

— Ты их сам разложил? — полюбопытствовала Ядвига.

— Нет.

И он объяснять причину не посчитал обязательным. Вместо того подобрал бубен с трещиной, лежащий отдельно — ну, тот самый, который всегда оставлял вне порядка. Кстати, его и нельзя было ровненько уложить — он всегда либо скатывался, либо же упирался в край.

— Этот совсем не понравился тем, кто здесь убирали, — с усмешкой промолвил Дарек. — Так и сказали, что очень им портит строй.

4. Так-то...

Так-то Ядвига не собиралась в ущелие к краснолюдкам. Или, вернее, сперва собиралась, но, когда обнаружила, что богинки сплели тропинки и привели её к Дареку, вроде бы, твёрдо решила всё передать ему, а вместе с ним не идти. Всё же толку с неё особенного не много; если Дарек пойдёт к поселению краснолюдков, ей и добавить нечего… Если, конечно, пойдёт.

Но, едва сообщила кудеснику о цели визита, и едва убедилась, что Дарек идти не против, тут же подумала: ну а мне почему бы не прогуляться? И самой веселей, и кудеснику тоже, быть может…

Дарек остановил её в этом порыве:

— Сам к ним пойду, сам передам, что надо.

Да немного и надо: всего лишь народ попросить, чтобы прислал хороводный круг на Дожинки на речку Виспулу, в старое место около башни ордена.

Или, быть может, забыла о чём-то ещё?

— Всё передам, — пообещал кудесник, — в тех же словах, что тобою сказаны. Лучше тебе не надо туда идти. В Ордене хватятся, станут опять отслеживать…

Но всё равно беспокойство не оставляло. Что-то не высказано. А, может, вот что… Ну да, оно... Всё же одно поселение краснолюдков, как говорится учёными, нерепрезентативно. Скажем, пришлют они круг, исцелённый Дареком, Гжегож с Ядвигой посмотрят и успокоятся, а в каком-то другом селении три неправедных научичеля наведут в это время и не такого шороху.

— А, так вот ты о чём, — догадался кудесник. — Тоже не беспокойся. Твой наставник не зря хочет видеть и слышать тот круг точно на старом месте. Старый Гжегож на мелочи не разменивается, а учитывает основное. Те луга возле Виспулы, над которыми Орден поставил башню — это места особой хороводящей силы. Хоровод, коль водить его где-то ещё, вовсе не даст того результата. В смысле, для судеб всего белобожьего мира.

Дарек прав, поняла Ядвига. Но уточнила, однако:

— Неужели же нет хороводящей силы где-то в других местах?

— На земле Мазовецкой — пожалуй, что больше нету. Да и нас, краснолюдков, не так-то и много живёт здесь, поблизости. Больше всего краснолюдских осад находится в землях Шлёнских, рядом с городом Вроцлавом — это отсель далеко. И оттуда действительно ближе к другим стрефам силы, тем, что на речке Одре… Коли захочешь, можешь, конечно, пройтись и туда, только, боюсь, не дойти туда до Дожинков. Разве до зимней до Коляды можно попробовать…

— А, — сказала Ядвига, совсем успокаиваясь. — Те-то места не относятся к нашей парафии. Там, на Одре, стоит другая из башен ордена. Те краснолюдки находятся, стало быть, в её ведении. Ну а влезать в чужие дела — это у нас считается некрасивым.

Подтвердил и кудесник:

— Некрасиво — в чужие дела.

Может, имел он ввиду и чужих и дела в самом широком смысле.

5. Хоровод!

Хоровод!

Ну ещё бы: настали Дожинки! Праздник свершившегося урожая, праздник съедобного изобилия, праздник свершившегося плодородия, праздник всего-привсего хорошего для людей и вменяемых нелюдей, занятых в сельскохозяйственном производстве! Так-то, обычай Дожинков предполагает более тихое счастье, чем на Купалу. Без огня, без обещаний, без вызова.

Вместо огня в центре круга пшеничный сноп.

Праздник Дожинков Ядвига наблюдала не с балкона на башне, а на пригорке рядом. С башни пошире обзор, но ведь важно не видеть — слышать. Звуки сюда долетают всё те же самые.

Хороводы у речки собирались не сразу. Не по сигналу. Собирались-то общей толпой: люди, полевые духи-помощники, приглашённые краснолюдки.

Люди и полевики включались в обряд быстрее, краснолюдки — с оглядкою, с осторожностью. Приходили поодиночке и парами, иногда даже вовсе не доходили, останавливались поодаль, и это-то было — правильно.

Так-то и люди могли бы не собираться, воспевать урожай с хороводами каждый на собственном поле. Но ведь луг, что под башней стелется — всё-таки не случайно известен как место силы, сила же каждому пригодится, не обязательно слабому.

Конец лета. Земля ещё тёплая. Но по ночам уже холодит босые ступни. Лист с деревьев не падает, но начинает готовиться к листопадовому полёту. Ясно, что праздник справляют, пока он не улетел. Жатва прошла, силы всё ещё не иссякли. Отчего бы и не отпраздновать?

А наблюдателям из белобожьего Ордена — отчего бы не вслушаться в ритм, да не сделать выводы. Пусть Ядвига следит за хороводом вокруг снопа отдельно от Гжегожа, но она, как и он, готова анализировать.

В медленном круге вокруг снопа люди собравшиеся двигались в основном снаружи, низкорослые краснолюдки находились поближе к земле, а полевые духи скользили между шагами, не всегда даже видимые.

Песня началась не с удара, хоть с краснолюдками был кудесник — не Дариуш, а другой. Началась с шагов неритмичных, не попадающих в ритм. Шаг. И другой. Смех, который затем оборвался — ну, потому что никто не хотел закреплять его в качестве знака. Только тогда зазвучали кудеса — тоже неровно, словно бы пробуя воздух.

Чтобы войти в создаваемый ритм, Ядвига закрыла глаза.

Ожидала чего? Не искажения, не ошибки. Страх тишины — вот что должно было её насторожить. Но тишина возникала, её не старались заполнить.

Ритм, услышанный ею, был точно таким, как надо: приземлённым, тяжёлым, устойчивым, с длинными паузами. В песне — одна благодарность, без всяких просьб. Так и положено, ведь ежели петь, как просьбу, к этой просьбе привязывается земля — и истощается вместо положенного ей отдыха.

Краснолюдки вступали в мелодический круг и ритм каждый по-своему. Кто-то держал ритм ногами, притоптывая по траве. Кто-то другой в такт поводил плечами. А один — так и вовсе шёл против общего хода, круг это принял, не поломался.

Что ж, испытание пройдено, сообразила Ядвига. Раз хоровод с краснолюдками снова живёт и дышит.

6. Гжегож потом опросил...

Гжегож потом опросил её очень внимательно.

Мало было ответить: «По-моему, всё в порядке». Речь зашла о конкретных критериях. Хорошо, что Ядвига их все продумала.

— Ну, — пояснила она, — я в хороводной песне с участием краснолюдков наблюдала такие признаки живости: песня — короткая, после неё молчат, не повторяют заново (ну, потому что песня про результат, про сейчас достигнутое), ритм хоровода такой — «шаг — пауза — шаг», и причём хорошо заземлённый, медленный. Между ударами бубна — прочные паузы с тишиной; тишина специально ничем не заполнена.

— Ну а что, — полюбопытствовал Гжегож, — посчитала бы ты искажением?

— То же самое, только наоборот. И ещё, — Ядвига с усилием вообразила теперь то, чего не было, — если бы, скажем, в песню добавили просьбы, пели «пусть будет…» или же «дай ещё». Или когда бы спели её по второму кругу. Или когда бы превратили её в представление… Ну а самое главное, чего в песне не наблюдалось: не было в ней низего несовершённого, не было вовсе будущего времени.

— Да, ты права, — порадовался и Гжегож. — Знаешь, Дожинки — единственный праздник, где Чарнобог почти не имеет, за что ему зацепиться.

7. Впрочем...

Впрочем, не только лишь Чернобог не любил Дожинков. Ордену самого Белобога тоже немного претили хороводы-гуляния, приуроченные к урожаю.

Вот и Светоч потом, говорили, специально пенял бедному Гжегожу. Ну, за чрезмерность внимания к этому хлопскому празднику.

Гжегож, поди, староват, чтоб обижаться на всякие выговоры, пусть и от важного человеческого начальства. Но неприятно, конечно же, неприятно.

Хоть не настолько, понятно, чтобы взбрело ему пренебречь истиной, жизнью, свободой и безопасностью для всего-привсего белобожьего мира.

Глава 4. Хороводы на Коленды

Человеческий голос: — Ee-e-e-e-e-e-e-e-e-eeeee… (И-и-и-и-и-и-и-иииии…) Общий хор: — …ehh!!! (…эээх!!!)

Человеческий голос (восторженно): — O! Idzie! Patrz, idzie! Nie do nas, ale z nami! (О! Идёт! Видишь — идёт! Не к нам — но с нами!)

Волкодлаки (хмуро): — Nie wołaliśmy, a przyszło. Nie pognaliśmy nim, a odeszło. Świat nie jest nasz, Ale jesteśmy tutaj. Jesteśmy głodni! (Не звали — пришло. Не гнали — ушло. Свет не наш, Но мы здесь. Хочется есть!)

Лешие (как эхо из-под земли): — Las widział gorsze rzeczy. (Лес видел и худшее).

Богинки (едва различимо):

— Urodzony - Niezobowiązujący! (Родилось - Не обязано!)

Русалки (плавно): — Znamy drogę powrotną. (Мы знаем путь обратно).

Рароги (порывисто): — Słońce istnieje. Słońce jest jak my. Солнце есть. Солнце как мы.

Краснолюдки (с улыбкой или лёгким смехом): — Iskra się śmieje! Pod popiołem — ciepło! Kamień pamięta. Pamięta lato! (Искра смеётся! Под золой — тепло! Камень помнит. Он помнит лето!)

Скарбники (радуясь запасу): — Dosyć. Dosyć. Dosyć do wiosny. (Хватит. Довольно. До весны хватит).

Богинки (как звонкая переливчатая нота): — Możesz. Teraz — możesz! (Можно. Теперь — можно!)

Лешие (настойчиво): Gałęzie trzeszczą, ale stoją. Las przetrwał. Las jest szczęśliwy. (Сучья трещат, но стоят. Лес пережил. Лес рад).

Русалки (с интересом): — Światło w wodzie! Światło w wodzie! Widzimy dno - I brzeg! (Свет в воде! Свет в воде! Мы видим дно - И берег!)

Рароги (крик радостный, высокий, не повелительный): W górę!!! W górę!!! (Встало!!! Встало!!!)

Огульный припев: — Radość — bądź! Światło — jest! Jesteśmy tutaj! I nastał dzień! (Радость — будь! Свет — есть! Мы — здесь! И день — здесь!)

Хороводная песня на праздник Коленды (Щедрые Годы),

отмечаемый в период зимнего солнцестояния 21-22 грудня

1. Ну, на Дожинках-то…

Ну, на Дожинках-то хоровод не самый ответственный. Вот Коленда — это будет другое дело. Не случайно она начинает обрядовый календарь. Да и не в том-то вопрос…

Ведь Коленда — она всех соберёт. Краснолюдков, русалок, богинок, рарогов, скарбников, волкодлаков, леших, богинок… И, ну да, и людей. И невидимых предков-покойников.

Так-то, конечно, хороводы зимние — тихие. Люди ходят себе по кругу, снег притаптывают, будто бы проверяют, сможет ли эта земля прослужить ещё год. Ну ещё бы без осторожности: будешь слишком уверенным — так поскользнёшься.

Скарбники — те появляются ближе к амбарам, и шаги их звучат, как арифметический счёт. Ну на то они и зовутся скарбниками. Скарб, какой-никакой, учёта всегда потребует.

А русалки… Русалки сидят в это время по прорубям. Но и там, подо льдом, говорят, хороводы водят.

А покойники — хоть и невидимые, но ведь слышимые — держатся рядом с людским хороводом, пока не разомкнут круг.

Ну, это ладно. А как же на Коленду полагается хороводить у краснолюдков? Этой детали Ядвига то ли не помнила, то ли не знала. Ведь она молодая послушница Ордена, даже немного юная.

Как хорошо, что Гжегож всегда подскажет. Правда, и спросит потом, что запомнила из подсказки. Так Ядвига на память совсем никогда и не жалуется.

2. Гжегож подскажет…

Гжегож подскажет? Однако, он сам задумался. Выдержал длинную паузу, прежде, чем что-то сказать. Наконец сообщил:

— Как считают, народ краснолюдков происходит от скарбников, но находится много ближе к обычным людям наподобие нас. Про обряды у скарбников многого не расскажешь. На зиму ими заготавливаются запасы. Вот когда заготовят, тогда восклицают: «Достаточно!». В этом вот возгласе о достатке — как бы и весь их особый обряд. Этот народ не напрасно назвали скарбниками…

Ну, Ядвига о скарбниках это уже читала. Даже видела их — на картинках в митологическом бестиарии.

— Скарбники здорово меньше ростом, чем краснолюдки — и основательно более каменные. И происходят они от камней. Не от трещин в породе, как краснолюдки. В смысле, так говорят, на деле же они родичи… Кстати, о скарбниках. Я говорил, что они очень редко когда разговаривают? Некогда им: сидят себе под землёй. Слово «Достаточно» часто у них бывает единственным, а в остальном они не нуждаются в речи, и у костров в хороводах своих подземных не произносят ни одного членораздельного слова. Только гудят на одной очень низкой ноте — приблизительной на вот этой: «У-у-у-у-у-у-у-у…»

— Ха, — засмеялась Ядвига, — эту песню легко запомнить… Только я же спросила сейчас не о скарбниках. О краснолюдках…

Но не так-то и просто перенаправить речи наставника. Он продолжал всё о скарбниках;

— В этой их песне смысла точно не меньше, чем в наших вербальных песнях. Я его чувствую, но затрудняюсь перевести. Это вот самое «У-у-у-у-у-у-у-у…» и словами-то невыразимо, слишком в ней много древней окаменелости…

— А краснолюдки? — спросила опять Ядвига.

Наставник сжалился:

— Да, что верно, то верно, — степенно промолвил Гжегож, — краснолюдки не то, что их старшие братья скарбники. В них демонического поменьше, а человеческого побольше. Ну и обряды Коленды у них где-то как у людей. Водят ряженых, разводят костры, бадняк поджигают. Ну, бадняк, коль не знаешь, это такое большое бревно…

— А рядятся в кого?

— Да в кого только не рядятся… В скарбников, в леших, в русалок, в полуденниц, волкодлаков, смоков и змор… Ну и в животных: в козлов, например, в медведей и джиков. Но не всерьёз превращаются, просто вот так, для смеха.

— А у людей?

— Так и у людей такое. Надо им высмеять разные мелкие страхи ради того, чтобы весь год потом не бояться. Если ты сам побывал настоящей зморой, нешто потом забоишься такой же самой?

— Я всё равно не хотела бы зморой, даже и понарошку!.. — От омерзения бульверсуёнцего Ядвига даже плечами передёрнула, не удержалась, хоть эти жесты и мимика — явно не для примерной послушницы.

Гжегож заметил:

— Краснолюдки умеют не заиграться. Вот у людей бывают порой затруднения. Люди легче вживаются в разнообразную нечисть и труднее потом из неё выходят.

— Ну так зачем повторяют за краснолюдками? — Ядвига никак не могла успокоиться.

— Не они повторяют. Это ж людские обряды. Краснолюдки их начали перенимать после того, как поднялись из недр на поверхность земли, а случилось такое аккурат на Коленды. Белый снег с непривычки совсем ослепил краснолюдков… Говорят, им здесь было настолько тогда неуютно и пусто, что старались внести в наш поверхностный мир хоть какую-нибудь структуру. А у кого позаимствовать, если не у людей?

3. Чтобы долго не мучить…

Чтобы долго не мучить наставника Гжегожа, но все нужные сведения всё-таки получить, зачастила Ядвига в орденскую библиотеку. Библиотекарь, наставник Каспер, в общем-то сильно не любил посетителей, но какое ей дело до касперовых ворчаний, разобраться-то надо.

Кстати, всю осень и часть зимы — до самой до Календы — и разбиралась.

Гжегож ей сильно помог тем, что не надо искать специальных краснолюдских обрядов Коленды. Но зато про людские было написано столько — честно сказать, голова изнутри вспухала. Это при всех-то орденских тренировках!

Так узнала она, что «бадняк» означает само Мировое Древо. Но, если так, то зачем же его сжигать? Для обновления? Ладно… Но может ведь так обновиться, что от прежнего мира совсем ничего не останется. И никого… Не стоит ли понежней?

В специальных баданиях лучших учёных Ордена из обряда сжигания бадняка разворачивалась многоуровневая мировая концепция. Раз Мировое Древо обязано соединять подземелье, землю и небо, то эту функцию соединения может оно выполнять хорошо, или плохо. Если, к примеру, трухлявеет, знать, выполняет нехорошо. Вот тогда и пора, хоть раз в год, прочищать сообщения между ярусами.

Ну а с какой оно радости так часто, раз в год, трухлявеет?

Там, у корней, говорят, обитает порой Мировая Свинья. Или же Джик — ведь её-то не одомашнили. Этот вот Джик своим жадным рылом подрывает дереву корни, ищет, понятно, каких-нибудь желудей. Дерево, может быть, даже не дуб, но Джику-то не расскажешь. Он от любого дерева захочет себе желудей, хоть бы оно сосной было или елью, ну и будет копать хоть до конца времён, пока не разыщет.

А на вершине древа ещё Мировой Орёл. Там у него, вероятно, гнездо, в котором он и сидит. Он, как любые орлы, хорошо летает. Ну, и охотится, выкармливает птенцов. И из гнезда, ясное дело, вниз выметает лишнее. Всяких объедков, по мелочи, чтоб не накапливались. Вся эта гадость летит, несомненно, вниз. Чем и Свинью дополнительно привлекает. Ну, потому что в объедках же черви заводятся; наверняка заведутся, пока долетят. Ну а Свинье — что черви, что жёлуди, всё едино.

Кто-то ещё говорит, что Орёл — атрибут Перуна, ну а Свинья (то есть Джик) — соответственно, Влоса. Ну и Ядвига так мыслит, что так и есть: слишком значительны были бы роли для простых-то животных.

Также в книгах имелись намёки ещё и на то, что Перун с Белобогом в отличнейших отношениях, а вот Влос, по моральной нестойкости, предался Чарнобогу — но лишь намёки, точно никто не знает. Так или нет, но по крайней-то мере известно, что на небе особенно много света, крайне любезного доброму Белобогу, ну а злой Чарнобог предпочитает скорее тьму, мёртвую грязь, червей и богатство.

4. Кстати…

Кстати, Ядвига читала не только о бадняке. Все обряды Коленды рассмотрела внимательно. И ряжение в духов и разных зверей, и выпекание каравая. Чуть не забыла о том, что краснолюдки уж точно каравай не пекут. Не из чего: не земледельцы они, шахтёры. Пищу людскую желудок у них принимает, но, вообще-то, могут и без неё. Им попривычнее кое-какие съедобные камни. Для краснолюдков съедобные, не для людей, понятно. Им бы такие и надорваться, но не разгрызть.

Помнится, в пору Купальскую, когда шла она вместе с Дареком навестить краснолюдские поселения, ей пришлось основательно поголодать, и эти несколько дней оставалось лишь благодарить заботливый Орден. Орден о чём позаботился: нет, не о том, чтобы всех обеспечить едой, а приучить всех послушников к неприхотливости. Ни карет тебе, ни телег деревенских — просто идёшь, куда знают босые ноги. Ни шатров, ни палаток — всяк привал на сырой земле. Что до еды — заморить червяка можно, конечно, и летними ягодами.

В зимнюю пору, ясно, другое дело. Тут не разыщешь ни ягод, ни прочих лесных даров. И босиком ты по снегу никак не находишься — холодно, больно. А уж спать в наметённом сугробе — так это с гарантией не проснёшься. Оставалось надеяться, что не надумает Гжегож послать её предупреждать краснолюдков.

А и надумал бы — как бы ей не ослушаться! Ну, потому что умней надо думать, заботливей, что ли, к послушникам.

5. Так за различными подготовительными занятиями…

Так за различными подготовительными занятиями подобралась уже незаметно пора Календ…

Тут-то впервые наставник её послал — но не затем, чтобы предупреждать краснолюдков. Ибо не надо предупреждать об и так известном. Всё же Календы — для всех величайшее празднество, не для одних сельских рольников, что собирают свои урожаи аж до поры Дожинков.

Речь шла о том, чтобы верней разглядеть обряды.

— Ты от башни всего не увидишь, — напутствовал Гжегож. — Чтоб наблюдать хороводы с ряжеными — это придётся пройтись до села Жолибож, если не до Беланова. Ну а сюда, на луга перед Виспулой, собираются лишь под конец предварительных увеселений — на торжество сожжения бадняка.

— Да, поняла! — закивала Ядвига и хотела уже бежать.

— Обувь надеть не забудь! — удержал её Гжегож. — Передай от меня кастеляну, что пора уже выдать тебе сапоги.

Тот и выдал: отличные, остроносые, тёплые, ладные! Да в таких сапогах Ядвиге не то, чтобы в Жолибож, а в отдалённый Таргувек и Бяловеньку можно вприпрыжку бежать прямо по льду через Виспулу!

Гжегож поймал её снова — уже в сапогах — у самых ворот. Он, оказалось, не все ещё выдал напутствия:

— Ты, Ядвига, — сказал он, — старайся на празднике не уделять всё внимание краснолюдкам. Там будет много самых различных нечеловеческих рас. Всё примечай, что покажется необычным.

Ну, и Ядвига пообещала. Отчего бы вдруг нет.

6. Ах, Коленда…

Ах, Коленда… В Жолибоже водили ряженых. И по домам — где из хозяев вовсю выбивали сладкие перники с пряностями, ну и по полю заснеженному — рядом, у края села. Кто был в медвежьей шкуре, кто в волчьей, кто в волкодлачьей, кто-то в древесной коре или в птичьей маске. Между людьми поначалу ходили, никого не пугая, но «проверяя» — дёргали за рукава, кланялись и кривлялись, получали за то угощения.

Кто-то в маске козла так высоко подпрыгнул, что краснолюдские голоса захохотали на всю деревню. Даже огонь небольших деревенских костров от их смеха стал ярче и жарче.

— Очень живые! — сказала Ядвига самой себе.

Радостно было, конечно, за краснолюдков.

Кстати, людей собралось много больше, чем здесь обитало. А присмотреться, прислушаться — так и не только людей. И краснолюдки пришли, и русалки, богинки, лешие, а ещё — натуральные волкодлаки.

Да, волкодлаки. Неспокойная раса, невольно насторожишься. Облик-то приняли человекоподобный, только плечи пошире, движения больше внизу, и такие — пружинистые, опасные… Лица без масок, почти что совсем не волчьи, правда шерсть не сказать, чтобы вовсе отсутствует. На загривке осталась, на скулах и на предплечьях — эти ж ребята, несмотря на мороз, и обнажены по пояс. Лишней одежды на теле им никогда не надо — чтоб не мешала при случае перекинуться.

Ну а лешие — те, как всегда, поражают нескладностью. Рост их то слишком высокий, то слишком низкий. Держатся так деревянно, что боязно ушибиться. Кожа похожа на мох, или на кору, а одеты в плащи из листьев. Трудно понять, то ли рогатые, то ли нет, потому что рога — деревянные, не из рога. Зоркие глазки таятся в дуплах-глазницах. Взглянешь туда, так и вздрогнешь, хоть лешие и безобидны. А уж здесь, на людской территории, в пору великого праздника, и подавно.

Кстати, люди, как сильно бы не прикидывались, а на леших похожи слабо, всего слабее. Ну, нацепят рога из древесной коры, ну пройдутся негибкой походкой, не сгибая ноги в коленях. Толку-то чуть; деревянность движений сама по себе никого ещё не превратила в лешего. Вот с волкодлачьими масками — малость иначе…

Были русалки… Ядвига их, правда, не видела, но вот ритмы их слышала чётко и превосходно. Где-то они находились на границе воды, ну а где тут граница воды, в селе Жолибож? Трудно искать, когда кто-то из новопришедших в глазах мелькает.

О, краснолюдки в костюмах русалок… Но нет, не верю!

О, а вот эти, наверное, скарбники — каменноликие, низенькие, кожа — как камень морщинистый; руки, привыкшие к тяжестям, словно не знают, куда девать, в плотной и тёплой многокарманной одежде. Их краснолюдки могли бы изобразить, но не сумеют, поди, настолько уменьшится.

Новые лица — ах, нет, эти, вроде, мелькали. Это богинки — их трудно заметить и трудно упомнить — тех, что меняют так ловко в лесу дороги. Так-то у них человеческие очертания, но черты их лица какие-то смазанные, да и волосы двигаются будто бы сами. Кожа их светлая, тонкая, а одежда прозрачная. Не защищает от холода — и не должна. Что до движений — так редко земли касаются, чаще всего шагают между шагами. Ряженый так не сумеет, и смысла нет. Изображать незаметное — слишком непраздничное искусство.

Что-то блеснуло… Неужто рарог? Рарог! Огненный сокол в обличии человечьем. Ярко блестит, но — вот чудо-то — взгляд не задерживает. Скажем иначе, просто отводит взгляд. Эти рароги не в центре внимания даже на празднике, даже светясь сквозь одежду и воспаряя над кругом. В общем, и к лучшему, что они так скромны, ибо иначе в их яркой компании все остальные бы праздновали не Коленды…

Но вот маски рарогов притягивали все взгляды, хоть огонь на них был нарисован, а не сиял. И вели себя псевдо-рароги не в пример агрессивней. Схватят кого и угрожают: «Спалю! Спалю!»…

Снова большая ватага весёлых леших — не настоящих, хотя и с рогами из древесной коры. Как начнёшь примечать — разбегутся, поди, глаза…

Кстати, а ритмы? Ядвига едва не забыла прислушаться.

Да, человеческий ритм, краснолюдский, русалочий, волкодлачий… Вот интересно: русалочий шёл из деревенских колодцев! Вон они где притаились, красавицы водяные. Юрк по колодцам, и сразу же ну отплясывать!..

Было ли в ритмах хоть что-то мертвящее — нет! Только живое, и предвкушающее, и радостное. Кстати, Ядвига ни разу не ощутила и присутствия мирных теней мертвецов-покойников.

7. На основной хоровод…

На основной хоровод и сжигание бадняка ряженые и неряженые двигались в сторону луга, к месту, которое видно от башни Ордена.

В ожидании кульминации восхищённой послушнице показалось необходимым подытожить и обобщить предварительные результаты проведенных наблюдений.

Что ей надо особо отметить, чтобы по возвращении поведать Гжегожу?

Главное: не обнаружено признаков ни мертвечины, ни совершенства.

Ао мелочам…

Самые страшные маски, а также костюмы в основном на себя нацепили люди. Что же до рас нелюдских, то зачастую они были без масок, в обычном своём обличии. Так на людей в волкодлачьей шкуре было много страшнее смотреть, чем на самих волкодлаков.

Отчего? Тут Ядвига предположила, что человек, надевая маску, внутренне тоже перевоплощается. Но обычаев, правил не знает — волкодлачьего-то поведения. Оттого и бывает ему трудно себя сдержать. Из человека, пожалуй, не выйдет доброго волкодлака. Лучше ему, потому, не задерживаться в этой роли.

А краснолюдки под масками вели себя даже скучно. На людей не кидались, изображая голод. Может быть, даже толком не знали этого ощущения, а потому не умели вообразить. Настоящие же волкодлаки — те, скорее, скрывали голод.

Да, волкодлачьего племени среди ряженых, да и не ряженых, было, пожалуй, преизрядней, чем прочих. Было ещё несколько ложных и истинных леших (истинные — вдруг замирали совсем некстати), несколько джиков, пара медведей, старуха змора (змора, по счастью, была маскированным человеком). Также легко было встретить и банников, и богинок, только первых она не замечала при встрече, а вторых замечала, лишь специально сосредоточившись.

Это всё? Ну, из разумного, вроде, всё.

А ещё было много странных восторженных переживаний. Между прочим, Ядвига оказалась впервые внутри хоровода.

Надо отметить для Гжегожа, что наблюдение было включённым.

8. Вот и бадняк…

Вот и бадняк! Несколько маленьких скарбников, самых привычных к тяжестям, выволокли в центр хороводного круга бревно. Лешие благословили его гореть и неизвестно откуда достали веток поменьше, чтоб под него подложить. Самого мелкого хвороста набросали, должно быть, богинки, так как Ядвига совсем не заметила, как и откуда он взялся. После Рарог почти незаметным, но элегантным движением всю эту груду поджёг силой своей стихии.

И наступил черёд общего объединяющего хоровода.

Ой, подумалось, хоть бы уже и на нём не случилось чего сквернопакостного!

Нет, не должно… Ведь Ядвига давно в кругу. Если бы что, она бы уж всяко почувствовала.

Ей пришлось раздвоиться, чтобы и жить в кругу, и его наблюдать. Но её раздвоение круга ничуть не портило.

Наблюдала она, что волкодлаки не рвутся в центр, что русалки исподтишка не прибегают к зову, что богинки проскальзывают между шагами, чтоб никому не мешать, что неуклюжие лешие ходят и спотыкаются, а порой застывают, но всё-таки не уходят, а рароги молчат, не кричат истошно… Все эти знаки - свидетельство одного: жив хоровод, не умер.

Кстати, как только бадняк разгорелся по-настоящему, ряженые разошлись. Их не гнали, а просто стали они не нужны. Маскам не место в готовящемся единении.

Люди взялись за руки, краснолюдки встали пониже, а ещё много ниже, у самой земли — камнерукие скарбники.

Где шли русалки, где лешие, где волкодлаки, было не видно оттуда, где шла она, но ни малейших сомнений, что место сыскалась каждому.

Как полагается в Жечи Этномитологичной.

Огонь трещал, хоровод продвигался, кто-то входил, кто-то выходил.

Кстати, никто не смотрел на башню.

И в этом-то было главное.

Глава 5. А тучи-то сгустились

…Говорят, Палантирская чародейская мануфактура на одном из заморских (скорей всего ангельских) островов была основана бессмертными остроухими альвами в незапамятные времена. Там по сей день налажено производство амулетов как охранного (обережного, апотропеического) действия, так и действия наступательного (сиречь овладевающего). Но главнейшую славу чародейской мануфактуре принесли амулеты разведовательные, обеспечивающие исключительное дальнослышание даже тем, кто по роду своего обучения так и не был научен слушать и различать…

Ценная книга о колдовских амулетах. Писана от руки библиотекарем братом Каспером в башне Ордена Белобога примерно в минувший год накануне Запусты (Масленицы)

Исторически Леший (Leszy, Leshen) — дух леса, хозяин зверей и растений. Часто антропоморфен. Лешие как народ — древние владыки леса.

Тип народности: духи леса. Облик его: человекообразный силуэт (отдалённо подобный), весь составленный из коры, ветвей, мха. Магия: управляют зверями; меняют границы леса; могут принимать и человеческий облик (почти). Общество: традиционная иерархия лесных княжеств, где старейший лес — сильнейшая власть. Политическое значение: входят народом в состав Жечи Этномитологичной.

Посылают одного представителя в Вальный Сейм.

В политике сильная сторона — управление природой. Слабая — не любят покидать лес. Конфликты: с богинками (те считают себя истинными хозяевами в лесу). Местность, где обитают: старые леса — дубравы, священные чащи.

Главный дом Леших зовётся Великолесьем. Столица его — Древозор, город-ствол на гигантском дубе. Героическая роль этой расы: защита баланса мира; могучие лесные витязи способны вырывать корни древ из почвы (земли). Данную роль следует упоминать, ежли желаешь польстить лешему племени ради какой-либо надобности. Ежли совсем не имеешь надобности, лучше не упоминать. Слабость: их корни болезненно реагируют на пищевую соль. Сила: «Кровь древа» — особый волшебный эффект, когда корни древес поднимаются по приказу лешего, превращая лес в живую крепость. Легенда: «Когда была засуха, Леший вырастил дуб, который поил дождём целый край».

Этнографическое досье на основные нелюдские расы. Писано от руки библиотекарем братом Каспером в башне Ордена Белобога в позаминувший год накануне Русальной недели.

1. После Календы…

После Календы Ядвигу настигли-таки неприятности. Не могли не настигнуть, ведь она самолично участвовала в хороводе. Как известно, послушникам Ордена Белобога этого не положено. Разве что по специальной санкции от Верховного Светоча лично. Гжегожу тоже досталось, ведь и он — не Великий Светоч. Должен бы был воспрепятствовать, не подстрекать.

Вроде бы, всяк, кто Белобогу служит, должен бы радоваться, что на празднике запуска Нового Солнца мировая гармония не нарушена. И не требовать слишком буквального следования уставу.

Орден потребовал — невозмутимо, спокойно, правильно — и от этого ещё более страшно. Светоч изволил с послущницей лично поговорить. Он не кричал на Ядвигу, и в том и была его сила.

В зале парадном, куда её подозвали, стоял запах воска и многих сушёных трав. Стены — сплошь белые, гладкие, без изображений.

На возвышении восседал в кресле Верховный Светоч. Он же Великий — зовётся и так, и так. Грусть на лице его определяла ход встречи.

В круге света, одна-одинёшенька, стояла Ядвига. А по краям — старшие братья и сёстры, наставники и наставницы. Лица спокойные и внимательные, как у людей, решающих важный хозяйственный вопрос.

— Нами, — проговорил Верховный, — получено донесение о последнем колендном обряде у нас под башней. — Слово «колендном» он так и произносил. То есть, как с маленькой буквы, а не заглавной.

Что ж… Ядвига молчала.

— Там присутствовали волкодлаки, русалки, лешие, — продолжал Светоч так же ровно. — Иные сущности.

— Да, — сказала Ядвига.

— Они выглядели, — Светоч сделал короткую паузу, — слишком свободно.

И последнее слово повисло в зале, как пепел. То есть, как лёгкая серая взвесь по костру, по прогоревшей надежде.

— Волколаки вошли в хоровод без соответствующих знаков подчинения, — продолжал Светоч. — Лешие не были обозначены границей. Скарбники не отчитались о своём там присутствии. Русалки же не держались установленной дистанции от воды.

— Но обряд-то был жив, — постаралась Ядвига напомнить о главном. — Ритм ни разу не нарушался. Песни…

— Песни — вторичны, — перебил её мягко Светоч. — Внешняя форма удерживает их суть. Ну а самое скверное в том, что и наша послушница — некто Ядвига из славного рода Самборских — также участвовала в данном опасном бесчинстве.

— Из опасений, — пролепетала Ядвига, — что что-то может пойти не так…

— Как ты надеялась повлиять на течение хоровода, находясь в его самой гуще? — Светоч подбавил в свой голос иронии. Стало понятно, что, в общем-то, он и прав…

Если бы что — Ядвига бы не повлияла. Лишь и того, что раньше бы поняла…

— Стало быть, не было уз удержания ни на нашей послушнице, ни на леших, ни на рускалках, ни на скарбниках, ни даже на волкодлаках…

Она подняла глаза:

— Если удерживать слишком сильно, главная суть обряда перестаёт дышать.

Ох, ну кого она этим надеялась переубедить?

В зале не было шума. Не возмутился никто. Но впечатление было такое, будто никто не услышал.

Только Светоч довольно кивнул, словно и ожидал такого ответа.

— Именно из-за этого, дорогая сестра Ядвига, — произнёс он, — мы и требуем упорядочивания.

Он как будто забыл, что Ядвига послушница, не сестра. Или думал, возвысив, заручиться её согласием?

Призадумалась. Светоч меж тем развернул пергамент. Знать, приготовил очередной указ.

— «С этого дня, — прочитал он, — волкодлаки обязаны носить знаки рода во всех обрядах. Лешие — тихо стоять вне круга, обозначенного солью. Русалки — единственно петь утверждённые нами формы. Скарбники — чётко фиксировать все шаги и доли. Рароги — не присутствовать без специального дозволения».

Кажется, этот указ основательно ужесточил положения какого-то из предыдущих. Правда, насколько, Ядвига бы не сказала. Ведь не настолько сильна в правовых основаниях жизни Ордена Белобога.

Но вот о чём она отдавала себе отчёт, это о тоне, которым указ был зачитан. Каждый пункт был прочитан напевно, как будто молитва.

И поняла: если всё это будет исполнено, хороводы умрут. Правда, не сразу. Сначала они станут слишком правильными. Стало быть, идеально чистыми. То есть, стерильными. И пустыми.

— А если они, — спросила она, — не согласятся?

Светоч взглянул ей в глаза:

— Тогда это будет значить, что они против гармонии.

2. Слово сказано…

Слово сказано. Это не слово «ересь». И не «предательство». Это слово «против». Более мягкое слово, но содержание — то же.

«Против гармонии» — это же «против самого Белобога». Пусть не в реальности — в определении Ордена.

В миг, когда поражённая словом Ядвига выходила из зала, камень башни ей показался холодным-холодным.

А чего она, впрочем, ожидала суровой зимой?

Ладно, температура — дело такое… Но какой она вынесла наиважнейший урок?

Ну, она осознала… Что именно?

Орден, по сути своей, никому не желает зла.

Так ли? Ну да… Просто он не умеет слышать. Здесь не каждый прошёл путь послушничества у наставника Гжегожа, ну а другие наставники этому не учили.

Орден теперь не умеет вдумчиво слышать того момента, когда ритм изменяется сам. Иименно потому этот новый ритм воспринимается Орденом, как враждебный или опасный. А из-за этого и принимаются все защитные меры.

Ведь не просто со зла.

3. После серьёзнейшей выволочки…

После серьёзнейшей выволочки перед всеми у Ядвиги, по-видимому, обострился слух. Надо же, что за события развивают способность к слушанию — кто бы мог догадаться?

Так, ею был отчего-то услышан — именно не специально подслушан — разговор между наставником Гжегожем и наставником Пшемыславом.

Разговор очень тихий, почти что будничный, но по-своему переломный.

Оба наставника сидели себе в малой трапезной, где выпивали настой из лекарственных трав после вечерних служб. Эта трапезная располагалась где-то за три или четыре стены от той кельи, где находилась Ядвига. Но она почему-то восприняла не только их каждое слово, но даже запах мёда и сушёного зверобоя.

Видимо, Пшемыслав усердно размешивал мёд в своей чашке, мерно постукивая серебряной ложкой о край посуды. Гжегож молчал, ожидая, когда разговор начнётся и, как Ядвига живо себе, представила, созерцал отстранённо зимний серенький свет из узенького окна.

— Ты её защищаешь, — промолвил Пшемыслав. Без упрёка, лишь с констатацией неудобного факта. — Это не в первый раз.

Гжегож не сразу ответил. Сперва аккуратно поставил чашку.

— Я её слушаю, — наконец, отозвался, — это разные вещи.

Пшемыслав хмыкнул:

— Ты всегда был склонен к словам. Уделял много сил достижению в слове точности. Но ведь Орден наш держится не на словах. Держится он на форме.

— Форма без дыхания это сосуд, — молвил Гжегож глубокомысленно. — Красивый. Пустой.

Пшемыслав не принял ухода в мыслительные упражнения.

— Сам-то видел Коленду?

— Видел. С балкона башни.

— И тебе не показалось немного странным, что эти нелюди у пылающего бадняка себя чувствуют и ведут слишком… уверенно?

В тоне наставника Гжегожа зазвучала усмешка:

— Мне показалось правильным, что они не смотрели на нас.

Пшемыслав помолчал. После отставил чашку — стук её по столешнице прозвучал в тишине тревожно.

— Да, они не смотрели. Я об этом и говорю. Орден — не гость в этих землях. Мы их ось. Мы Светоч. Если на нас перестают смотреть, что это значит? Значит, теряем влияние!

Гжегож прибавил:

— Или перестаём мешать.

— Ты понимаешь, к чему это всё ведёт? — в голосе Пшемыслава не иссякала тревога. — Скажем, сегодня — живой хоровод. Завтра — отказ от утверждённых песен. Послезавтра и собственное толкование гармонии.

— Но гармония, — возразил ему Гжегож, — завсегда была собственной. Мы в своём Ордене лишь старались её не испортить.

— Нет, — резко промолвил Пшемыслав, — мы охраняем её!

Гжегож в той паузе, что последовала, наверняка посмотрел на него внимательно. Так как он делал обычно в такие моменты. Проговорил:

— От кого?

И Пшемыслав ответил не сразу. Собрался с мыслями:

— От искажения, — наконец произнёс. — То есть, от хаоса. От Чарнобога.

— Чарнобог, — возразил ему сразу Гжегож, — никогда не приходит через живые ритмы. — Он приходит иначе: через мёртвую правильность.

Тишина, повисшая в трапезной, загустела настолько, что от неё и у Ядвиги слегка заложило уши.

— Ты говоришь опасные вещи, брат, — медленно проговорил Пшемыслав. — За эти вещи в первую очередь спросят с твоей послушницы. Будь она трижды Самборска — фамилия ей не поможет. Слишком серьёзно, ты понимаешь, брат?

Пауза. Гжегож совсем ничего не ответил.

— А во вторую колейку спросят уже с тебя, — продолжал Пшемыслав. — Ибо сама бы послушница не догадалась. Спросят суровее, ибо вина твоя больше, род же не столь весомый… Знаешь об этом?

Гжегож сказал:

— Я знаю.

Верно, он встал, так как раздался звук ножек скамьи по дубовому полу. И, прошагав уже к выходу из помещения, обернулся к Пшемыславу.

— Но если мы перестанем отличать живое от нами дозволенного, — сказал он оттуда, — что будет далее? Орден останется. А вот света не будет.

И ушёл. А Пшемыслав остался сидеть и молчать, не попытался окликнуть. И, наверное, долго смотрел ему вслед, размышляя… о чём?

Почему-то Ядвига решила, что о том, что ведь Гжегож-то прав… Но вот это не точно: решила она, а не сам Пшемыслав.

4. Позже…

Позже Ядвига узнала, как так получилось, что она так прекрасно смогла услыхать разговор двух наставников в трапезной с глазу на глаз.

Амулеты. Следящие амулеты. О таких как-то раз ей поведал Дарек — ну, в тот раз, как она навестила обновлённый людьми его домик перед Дожинками. Он говорил, что там, в щёлочках между камнями люди-строители что-то оставили — чтобы подслушивать. Дарек о том догадался, ну и вывел из строя припрятанные амулеты с одного удара в свой бубен — трудно ли справиться настоящему-то кудеснику…

Правда, как выглядят эти магические слухачи, Ядвига доселе не видела. А теперь обнаружила: маленький-маленький камешек. Через который всё слышишь, не напрягая слух.

— А, углядела уже! — сказал Гжегож в тот миг, как Ядвига уже собиралась упрятать в карман диковину.

— Да, углядела, — честно призналась она. — Больше того, кое-что услыхала.

— Знаю, — заверил наставник, — беседу в трапезной.

— Значит…

— Ну да. Я ведь его, — указал он на амулет, — специально тебе оставил.

— Чтоб я услышала?..

— Да, чтобы всё услышала. Собственный слух твой — он тоже хорош, но не настолько, правда?

— Но зачем…

— Чтобы осознавала серьёзность того, что деется… — голос наставника так погрустнел, что Ядвига вздрогнула.

Чтобы отвлечься, спросила:

— А этот камешек…

— Их теперь много, — пренебрежительно молвил Гжегож. — В башне повсюду разбросаны. Ценность их невелика.

— А откуда они?..

— Доставляют с ангельского острова. Их изготавливает не какой-то великий мастер, а целая чародейская мануфактура, называемая Палантирской. С нею у нашего ордена договор.

— Договор? Но зачем? Друг за другом подслушивать?

— Не обязательно. Скажем, для тех, кто совсем не умеет слышать, эти штуковины очень важны, так как они позволяют им хоть немного сравнять возможности с теми, кто слышать и так умеет.

— Фу! Так нечестно, — сказала на то Ядвига.

— Ну, почему… Говорят, что любая способность слышать — непременно приходит от Белобога. В конечном счёте.

Но вот в тоне наставника ей послышалось чуть другое. Разница есть… Ну, конечно же, она есть. Разница в том определённом пути, которым приходит слышание. Кто-то научится сам — напрямую от Белобога. Кто-то не станет учиться, но всё равно будет слышать — благодаря чародейской мануфактуре.

Да и услышат они — неужели не разное?

5. Гжегож не стал…

Гжегож не стал обострять отношений пуще того, что было. Зная, что он и Ядвига уже на плохом счету, трудно надеяться избежать дисгармоний при общении с другими обитателями Белобоговой башни.

Он старался «идти на принцип» не показательно, а, по возможности, так, чтобы никто того не заметил. Демонстрировал даже согласие на компромиссы — то, которого, если по-правде, не было.

Тот указ, что был зачитан Верховным Светочем… Что-то ему возразить, как пыталась тогда Ядвига, было не только неблагоразумно и невозможно — но и опасно для наставника и послушницы.

«Надо прикинуться, что мы следуем букве указа». Этого Гжегож не произнёс, но ведь дал понять. Трудно сказать, каким образом, но Ядвига это послание получила. И согласилась: придётся кривить душой. Коль не кривить, её могут и вовсе вытрясти.

Вот, например, от неё потребовали…

…ну, чтоб она…

…передала кой-какие, так сказать, пожелания… представителю леших.

Вышла отсюда большая неловкость, тяжёлые мысли, ну серьёзный душевный надлом без какой-либо внешней свары.

Ну, потому что нельзя было что-то сделать: за ней следили. С ней не пошли трое в белых плащах, чтоб контролировать ход общения с лешими. Даже, по виду, отпустили одну, свободно…

Но в кармане-то у неё находился передающий камешек палантирский. Всякий мог слышать, как она ведёт разговор, и оценить (расценить) применённые в том разговоре ухищрения.

…Гжегож первый ей намекнул, чтоб никаких ухищрений и не было. Ибо ведь очень рассвирепели, ибо уже не потерпят…

А сломать амулет — как с безмятежностью делал Дарек — это ведь надо ещё суметь. И кудеса иметь, и сноровку, чтоб верно по ним ударить.

Да и сломаешь — для Ордена будет всё ясно. Снова направят с лесовикам с тем же опять поручением. Будут вот так посылать, пока не сломаешься…

6. Лес начинался…

Лес начинался сразу за межевым камнем. Был не густой — присматривающийся. В нём деревья стояли не стеной, а кругами, как будто бы оставляя место для дыхания и разговора. Уж Ядвига-то знала (но да, в основном от Гжегожа): если леший не захочет быть найденным, она будет ходить до темноты без толку.

Лучше так бы и было: без толку, до темноты…

Но, увы… Сегодня — позволили.

Леший верил Ядвиге, так как был с ней в едином круге, да ещё и недавно совсем — на нынешнюю Календу.

Он вышел сам. Не шагнул — оказался рядом. Слева от тропки, где секунду назад была только тень.

Рост — человеческий. Ну, примерно. Но было трудно потом припомнить, низкий ли был это рост, средний или высокий. Впрочем, какой в этом смысл — в припоминании роста лешего, если истинный рост у него не человеческий, а древесный.

Облик — для многих пугающий. Кожа — как старая-старая кора дубовая, в дуплах — глаза, очень тёмные и внимательные. На плечах его плащ из сушёных осенних листьев. Не сухих, а сушёных — чтобы на лешем они не шуршали.

— Ты из башни, — сказал он.

Ну да. Не вопрос.

Но Ядвига ответила:

— Да. Я Ядвига Самборска, послушница Ордена Белобога.

Леший слегка поклонился верхушкой:

— Я знаю. Ты слушаешь.

Если бы здесь слушала только она…

В горле слова на пару мгновений застряли. Всё оттого, что приходится же говорить одновременно для лешего и для всех тех, кто в башне…

Но она протолкнула, сглотнула комок из сухих и невкусных слов, после чего всё же заговорила. Так, как учил её Гжегож: без оправданий.

— Орден передаёт тебе требования, — сказала она. — К обрядам. Ко всем, что проходят близ человеческих поселений.

Леший молчал.

Ну ладно. Она продолжила:

— Отныне… — И обнаружила, что теперь каждое слово сказанное больно царапает ей гортань. — Лешие будут должны стоять вне основного круга, двигаться только по ходу солнца, не поперёк, а ещё обозначать своё присутствие… — Здесь она всё-таки запнулась. — …специальной границей.

Он посмотрел на землю. Потом — на неё.

— Границей? — переспросил спокойно.

— Да… Проведенной солью, — произнесла она сдавленно.

Леший не рассмеялся. Не рассердился.

— Соль, — молвил он, — не из нашей, лесной стихии. Соль держат люди из мяса, никак не лес.

Она и кивнула. Спорить-то было нечем. Но не могла и согласиться вслух.

— И ещё, — добавила несколько тише. — Про ваши песни. Орден требует ныне… Ну, утверждённые формы. Без отступлений.

Он пододвинулся ближе. Не угрожающе, но, может быть, слишком близко. Так, как подходят живые деревья в муторном сне. И спросил:

— Ты скажи мне, слушающая, когда ветер меняет в небесах направление, он нарушает форму? Или просто идёт себе дальше?

Ядвига опустила глаза.

— Я передаю, — прошептала, — я не решаю.

Долгая пауза. Ладно, пускай подождут все, кто прислушиваются к их диалогу в башне…

— Мы не против гармонии, — вымолвил леший. — Мы против оков. Если нас выведут за границу круга, то сам круг станет уже.

Ещё бы… Когда бы не так…

Он отступил где-то на шаг назад. И окружающий лес тоже как будто чуть сдвинулся.

— Передай им, — сказал он, — что мы попробуем.

Она резко подняла голову:

— Правда?

— Попробуем, — повторил он. — Но заметь, если ритм в этой пробе умрёт, это будет их песня, не наша.

«Их» — это Ордена. Леший как будто бы исключил из него Ядвигу. Может, и к лучшему. Может, и не к добру.

А исчез он не сразу. Сначала в лесном терпком воздухе растворились листья в его плаще. Потом — тень. Последним — внимательный взгляд.

Он ушёл, а Ядвига долго ещё стояла. И, по примеру, почерпнутому от Гжегожа, спрашивала себя, что за урок она вынесла из этого разговора.

Мало что вынесла. Но одно поняла: хуже открытого бунта — то молчаливое, типа, согласие, в котором жизнь держится из самых последних сил. Впрочем, всё это, пожалуй, не о беседе с лешим, а о себе. Что до беседы… в ней не она беседовала.

И когда она пошла к башне, в обратный путь, лес не мешал ей

. Но и не помогал.

Глава 6. Отъезд на Запусты

Запусты (Zapusty), известные также как Карнавал, или Масленичная неделя, представляет собой календарный праздник рас людских, а равно и нелюдских. Предназначен к тому, чтобы зиму прогнать, а весну, соответственно, встретить наилучшим (то есть, весёлым и сытым) образом. В эту пору в людских городах и самых крупных весях проходят богатые ярмарки да гуляния — с песнями, танцами, массовыми катаниями на салазках с ледовых гор, а ещё с привлечением скоморохов и ряженых (медведь, коза). Главные дни на неделе Запусты — Пепельная Среда (Środa Popielcowa) и Жирный Четверг (Tłusty Czwartek). Основные обряды: сжигание чучела Мажаны (Marżana); Подкозёлок — задабривание парами ряженого козла, норовящего посыпать пеплом одиноких девиц, также весёлые танцы с козлом якобы с целью скорее определиться замуж; праздник ярмарочного обжорства специальными пончиками, а ещё представления скоморохов на площадях. Данное празднество к Белобогу в целом лояльно, хотя есть настораживающие моменты. Из докладной тайной службы при Ордене Белобога на имя Верховного Светоча

Полуденница (Poludnica) — дух-демон полей, появляется в полдень, может причинять вред людям. Раса полудниц (полуденниц) — белые ведьмы полей. Расовый тип: духи жаркого полдня.

Облик: высокие женщины в венках из сухой пшеницы, часто лицо — как выжженная маска. Изредка — юные девушки и искривлённые существа смутно читаемой растительной природы.

Характер: бывает разный, но чаще вредный.

Магия: останавливают время в радиусе нескольких шагов; вызывают солнечные удары, слепят световой тенью; могут извлекать правду, но мучительным способом.

Общество: одиночки, но признают свою старшую — «Полуденную Мать».

Конфликты: боятся ночных духов, особенно змор.

Местность, где чаще всего обитают — Полуденные Пределы,

в частности близ Свентокшистской горы и Свентовидовых капищ —

там, где находится Зорепёк, солнечный город, столица дома Полуденниц.

Типичные черты занятой ими местности — степи, поля пшеничные и ржаные, соломенные храмы Солнца.

Входят в унию Жечи Этномитологичной, представлены одним голосом на её Вальном Сейме. В политике сильная сторона — световая магия, элитная конница. Слабость — активность только на сильном солнце.

В героической роли — рыцарственная копьеносица, что выходит на бой, когда солнце в зените.

Превозносить её бесполезно, так как полуденницы хорошо распознают неискренность.

Магическое преимущество — так называемое «Копьё солнца», эффект, при котором полуденные лучи превращаются в оружие.

Легенда: «Великая полуденная Мать как-то пронзила пшеницу своим золотым копьём — и весь урожай моментально ожил и отправился в бой против тьмы Чарнобожьей».

Этнографическое досье на основные нелюдские расы. Писано от руки библиотекарем братом Каспером в башне ордена Белобога в позаминувший год накануне Русальной недели.

1. После всего…

После всего, чем закончились для Гжегожа и Ядвиги слишком весёлые и живые хороводы на дни Календы, им оставалось с огромной тревогою ждать и веселья на масленичные Запусты. А тревога тем больше, что и ожидать-то осталось всего ничего. Не успеешь и оглянуться, как спалят под башней соломенного болвана — зимнее чучело Мары-Мажаны, хозяйки змор.

Ждать ли добра от хороводов на те Запусты? Ох, да откуда прийти добру… Лучше, как кажется, и не глядеть из башни, вовсе не слышать, не выходить на гульбище. В том, что хороших обрядов и верных ритмов на Карнавал не дождёшься, есть толика ответственности и Ядвиги. Это она приложила руку к размолвке к лесовиками. Впрочем, не руку, а голос. Единственно голос — как хворост сухой и ломкий.

Нет, малодушием было бы не наблюдать. Хоть прикрывай чем угодно глаза и уши, этим никак не воротишь неладно сделанного. Впрочем, и так не воротишь, хоть и не прикрывай.

— Ясно, прислушаемся, — говорил наставник в те моменты, когда рядом не было подслушивающих камней. — Надо ведь знать, как далёко зашла беда. Ну, чтобы после, когда-нибудь, попытаться исправить…

— Но когда будет это «после»? — перебивала Ядвига.

— Не в ближайшее время, — предупреждал наставник. — Так как в ближайшее время за нами следят, мелочно контролируют. Но наступит пора, и контроль ослабнет. Непременно наступит. Всегда наступает, правда.

Ясно, такая пора к этим Запустам ещё не наступит. Может и вообще наступить при каком-то другом поколении. Горько так ждать. Горько бессмысленно ждать и ничего не делать.

— Делать, однако, — напоминал ей Гжегож, — будет ещё бессмысленнее, чем не делать. Ну, потому что эффект получается лишь обратный.

Два человека на целую башню — невелика поддержка.

2. А потом как-то раз…

А потом как-то раз под холмом остановились богатые сани. И Ядвига узнала их — как не узнать! Герб на санях был не чей-нибудь, а Самборских. Знать, из её же семейства кто-то приехал к ней, из Сандомежа…

Чувства её при виде саней были самыми разными и довольно-таки неаккуратно смешанными. Тут и радость, и удивление, что навестили, и немножечко грусти по доброму детству, оставшемуся лишь в памяти, а ещё раздражение: вот, отвлекают от служения Белобогу, стыд, что могут подумать, что она не справляется…

Хоть, пожалуй, она перестала справляться — конкретно сейчас. И, как кажется ей, Белобогу она уж вторую неделю толком не служит. Служит лишь Ордену, да и то из-под палки, так как ещё возникает вопрос, служит ли Белобогу Орден…

Но вот прямо сейчас отвлекаться — на дела-то домашние?.. Нет, она твёрдо решила, не отвлечётся. Поговорит максимально сухо, всё, как обязана. Передаст все положенные приветы всем, кто в санях не приехал…

Гжегож, поди, догадался обо всём, что бурлит внутри. Тихо промолвил:

— Ядвига, будь с ними ласкова.

Ну раз наставник сказал, то послушнице надо слушаться. В голос подбавит тепла… ровно столько, сколько положено. Или чуть больше, коль скоро наставник сказал.

Из саней перед лестницей к башне поднялся высокий мужчина в офицерском мундире. Кто-то из старших братьев, определила Ядвига с вершины башни: Миколай или Станислав. С ними с обоими никогда не была близка. Странно, что к ней не собрался никто из средних и младших сестёр и братьев — с ними же отношения были куда теплее. Вот бы приехали Анна или Францишек… Ладно, и то хорошо, что не задавака Маринка и не грымза Урсула.

Бодрый стук офицерских ботфорт с металлическими острогами раздавался теперь с винтовой лестницы башни. Тот, кто к ней поднимался, по-видимому, спешил. Хочет скорее увидеть? Или отделаться?

В дверь заглянул — да, она угадала — старший брат Станислав. И сказал:

— Собирайся. Оденься прилично. В Сандомеж едем.

— Нет, — она возразила. — Я здесь. Я служу Белобогу.

Нет, он что себе думает, в самом деле: чтобы с порога уже это «собирайся»!..

3. Смысл в посещении Станислава…

Смысл в посещении Станислава, впрочем, какой-то был. Он же сам его и изложил — по-военному сжато. Ясно, ему посещать её здесь не хотелось — уж больно надо! Но, коли мать и отец на семейном собрании так повелели, что же он, станет противиться? Ясна холера, нет! Стало быть, видеть её очень сильно хотят те, кто остались в Сандомеже. Значит, сам маршалек Сандомежского воеводства — то есть, Ежи Самборский, родной её папенька. Ну и маменька — Кристина Тереза Самборска (в девичестве Тарло), разумеется, тоже, и даже того сильнее. Ну и братцы-сестрицы тоже по мелочам, в основном малолетний Францишек. Основное же в том, что Маринка должна уехать. Вместе с мужем уехать, к нему — далеко-далеко. Вот, чтобы всем им с Маринкой напоследок увидеться, и собирается ныне в Сандомеже всё семейство. Что не понятно? Вроде бы, ясно и так.

— А Маринка — куда? — не удержалась, полюбопытствовала.

— Для начала в Ясёнку, — отвечал Станислав. — Ну а там будет видно. Там уже как пойдёт. Может, поедет она в родовое гнездо, в Самбор. Ну, а может быть, сядет на герцогский трон — в бывшем баронстве Джиков. Или на царский — там рядом и царство Недзведское. Только проблемка — все эти троны заняты. Но не беда, скоро будет война, что-нибудь освободится. Не большое, так малое, а не малое, значит, большое.

Тема военная для Станислава любимая. Чем она ближе, тем многословней он.

— Как интересно! — сказала Ядвига. — Но всё это зря. Орден серьёзный, а я здесь, ты знаешь, в послушничестве. Мне и не вольно решать, куда ехать, куда не ехать, а Верховный-то Светоч меня, полагаю, и не отпустит…

— Как не отпустит? — удивился тогда Станислав. — А я его попрошу! Я, сестрица, запомни, умею просить настойчиво.

Да, она знала, что он умеет. То, что по форме — не придерёшься — звучало, как просьба, было меж тем оченно жёстким требованием.

Только зачем? Она ведь сама не хочет?..

Так ведь её милый братец тоже отнюдь не спрашивает. Развернулся, направился к Светочу разговаривать. Хоть и без записи, без предварительной договорённости, а никакого сомнения, что сей же час и поговорит.

— Ты не противься, — подал совет и Гжегож. — Где тебе лучше на эти Запусты-то находиться: всяко не в нашей башне.

— Так ведь… Случиться же может здесь всякое… И с хороводами, и вообще…

— Я прослежу, — пообещал ей Гжегож. — И вообще, и за хороводами. Мне-то ты веришь, что я умею слушать?

— Ясно, умеешь. Но если всё будет плохо…

— Если всё плохо, уже не поможем ни я, не ты. Лучше уехать, чтобы верней вернуться и всё исправить. Ибо не каждый может легко уехать.

4. Разрешение Светоча…

Разрешение Светоча на поездку Ядвиги было получено, как говорят, в мановение ока. Если б она попросила, он бы её замучил придирками — и отказал бы, заставив при этом благодарить за отказ. Но Станислав не Ядвига, от Светоча не зависим, сам он таков, что попробуй ему перечить; сразу видать, разговор у него короткий.

В общем, Ядвига переоделась, как миленькая, в дорогое цивильное платье, доставленное Станиславом с собой, в сани уселась гербовые — и укатила. Только её и видели. Может, и к лучшему. Может быть, так и надо.

5. Ехать к Сандомежу…

Ехать к Сандомежу — это от орденской башни как раз на юг. К юго-юго востоку, ежели быть точнее. Башня пропала из глаз самой первой, так как Ядвиге даже не вздумалось к ней оборачиваться. Справа бежали назад крепостные стены города Вара-и-Савы, с кучей пристенных построек, переходящих в предместье, затем в поля. Слева ползла долгая речка Виспула — зимняя, основательно скованная тёмно-серым льдом, лишь кое-где заметённая белым снегом. Так, вдоль неё можно бы ехать и до Сандомежа — да хоть и до Краковграда, но дороге нет смысла изгибаться совместно с речкой. Речка вильнула, ну а дорога нет. Всё, теперь справа поля, ну и слева поля — унылый такой пейзаж. Не за что взгляду особенно зацепиться.

Что оставалось Ядвиге? Поди, обратиться в слух. В смысле, рассеянно вслушиваться в мерный звук лошадиного бега. Братец её Станислав сам не желал развлекать сестру разговором, ну и ей не хотелось о чём-то его расспрашивать. О Маринке — так пусть уж сама и расскажет. О Францишке, об Анне, о матушке и об отце — тем более. Самого главного Станислав и не знает. Что он по жизни видал, кроме муштры своих бедных жовнежей, да попоек с дружками офицерского круга. Помолчать уж о том, что он по жизни слышал. Им, офицерам, противопоказано слушать живую жизнь. Только лишь ту, что застряла на переходе к смерти.

6. На второй день пути…

На второй день пути Ядвига как будто бы перестала тяготиться молчанием. Правда, уж больно хотелось поскорее уже приехать.

Сани шли медленно. Снег уже был не зимний, а чуть сероватый, зернистый, подтаявший снизу. Скоро-то Масленница, поворот на весну. Лошади фыркали как-то надрывно, будто бы чувствовали не привычный холод, а ожидали чего-то особенно неприятного.

Братец её молчаливый всё молчал-молчал, да и заснул. Уж и ему интереса кататься мало.

Поле тянулось так широко, открыто. В нём ни леса тебе, ни межевых камней.

Вдруг Ядвига приметила: воздух стал слишком светлым. Не глазами приметила — кожей. Будто сделалось солнце ближе, чем полагается, отразилась от снега пронзительными лучами. Очень белыми, очень невыносимыми.

Тут и возница в недоумении натянул поводья.

— Панна, — сказал он и замолчал.

Посреди поля стояла женщина.

Женщина в белом. Высокая, тонкая. То, во что куталось, не было тканью, скорее, жаром. Волосы — светлые до прозрачности, даже светлее. А лицо — вроде, спокойное, но усталое. От неё шёл сухой запах пшеницы и зноя, хотя день был и зимний, причём ещё ранний день.

Впрочем, не ранний. Двенадцать. Ведь это была полуденница.

— Не время вам ехать, — сказала она. Голос был, вроде бы, мягкий, но и острый как серп. — Поле работает.

Возница на то сотворил благой знак Белобога кистями обеих рук. Вроде, не очень-то и помогло: полуденница не пропала, даже не обратила внимания. А Станислав не проснулся, спокойно себе посапывал. Может, он и дремал под влиянием световой этой ведьмы.

Если так и стоять… Нет, нельзя здесь стоять!

— Я не работаю, — твёрдо сказала Ядвига. — Я еду!

И полуденница посмотрела на неё повнимательней. Не как на жертву. Как на ошибку. Свою.

Но ответила с видимой неуступчивостью:

— Все, кто здесь, те работают. Даже и те, кто думают, будто слушают.

Это не сон ли уже? Если так, то, возможно, последний сон.

И, однако, надеяться надо было на лучшее.

Солнце било в глаза Ядвиги. У неё голова закружилась, но она всё равно не отводила взгляда. Надо смотреть, чтобы вести переговоры.

— Ты, — сказала она, — водишь хороводы. Я так слышала.

— Да, — ответила женщина, — когда поле не может остановиться.

Вот как… Ядвига сглотнула:

— А если их не водить?

— Оно треснет, — произнесла полуденница. — Или оно, или люди.

После ответа её молчание уплотнилось, ибо Ядвига с трудом подбирала слова.

— Орден велит ограничить обряды, — выговорила наконец. — Сократить отводимое время. Утвердить готовые формы.

Тут полуденница улыбнулась. Не зло, но устало. Но от усталости этой зашевелились волосы — у Ядвиги, у перепуганного возницы, даже у дремлющего Станислава.

— Ты скажи им, — велела она, — что если я остановлюсь по приказу, я начну жать без песни. Без песни. Жать!

Тон изменился так, что Ядвига вздрогнула.

— Ты угроза? — спросила она.

— Нет. Я мера. Когда люди, — с печалью пожаловалась полудница, — забывают о мере, тогда прихожу к ним я. А забывают меня — так следом приходит голод.

Солнце мигнуло — и свет стал обычным, не слишком белым.

Женщина в поле исчезла, как будто её и не было.

Лошади снова фыркнули, снег заскрипел.

— Панна… она ушла? — обернулся к Ядвиге возница.

— Да, — сказала она. — И догадываюсь, почему. Потому что сегодня мы не нарушили меру.

7. Сани тронулись…

Сани тронулись. Ядвига ехала дальше, понимая, что орден-то не всесилен. Орден боится таких, как полуденница. Тех, кто легко убивает. Но настоящая опасность для ордена — всё-таки те, кто держит мир в равновесии, а потому не подчиняется приказаниям. И, как ей вздумалось, даже такие… ну, как наставник Гжегож, или даже она сама: те, кто порой подчиняется, но не всегда. Лишь когда нет иного выхода.

Кстати, когда она позже вспоминала ту встречу на поле, то поняла: полуденница не напала, потому что Ядвига не солгала. Ни ей, ни себе.

8. Если санями уехать из башни…

Если санями уехать из башни близ Вара-и-Савы накануне Запусты и по зимней дороге скользить до самого Сандомежа, трудно надеяться, что этот долгий праздник обождёт тебя, а не застигнет в пути.

Прибыли только в Казимеж-Дольны, а уж ярмарка в полном разгаре, а на лугу возле Виспулы припорошено снегом кострище. Знать, Мажану спалили уже, отплясали все ряженые и Подкозёлек уже упрыгал. Отзвучали различные ритмы; Ядвига и не услышала. Может, болтала с полуденницей, пока главное происходило.

Ладно, на что-то успела. На ярморочное обжорство, да ещё на театрик троих скоморохов.

Между кострами и речкой вырос большой помост — кривоватый, будто нарочно шаткий, с расписными полотнищами.

Скоморохи поднялись туда очень шумно, перебивая друг друга… Не следя за гармонией, тут же отметила Ядвига-послушница. Но не в том смысле, чтоб оживлять порядок, а скорее в готовности просто предаться хаосу. Бубны били почаще, чем надо. Флейты визжали с особым остервенением именно там, где предполагалась пауза. Но зато было громко, слышно едва не во всём Казимеже-Дольнем.

Весело, громко? Тут же к помосту и притянулась толпа. Мещане толкались, норовили вперёд пробиться.

— Хочешь, и мы, — предложил Станислав, — поглядим на забавы хлопов?

Было заметно, что он предложил не из братской заботы. Просто ему самому интересно взглянуть на позорище. От любопытства он стал даже младше на вид. Не офицером солидным, а будто мальчишкой по имени Станко.

— Что ж, давай, — с чуть наигранным безразличием кивнула Ядвига. — Пусть он думает, что как раз ей не так уж и интересно.

— Останови-ка, — велел Станислав вознице.

Не выходя из саней, они встали на облучок, чтобы лучше видеть над головами. Слышно было и так, голоса скоморошьи звучали пронзительно.

— Эй! Купальская! Древняя! — заверещал один. — От самих лесов и камней!

И запели нестройно, но громко и с мерзостными ужимками:

— Не ходи — пропадёшь!

Не смотри — ослепнешь!

Лес — ловушка, корень — кость,

Кто вошёл — не выйдет прочь!

Слушатели отвечали заливистым хохотом.

— О, — сказал Станислав, — дураки поют дело!

А ведь пели о чём? Да о том, что ни лесу, ни лешим доверять-то не стоит. В общем, неправду здесь пели, Ядвига могла бы свидетельствовать. А толпа принимала, даже ахала от восторга. Кто-то смеялся очень недобрым смехом. Главное, смысл был так ясен, удобен, прост.

Хорошо, что в толпе не присутствовало никого из лесного народа. Как бы обиделись — трудно себе представить…

А скоморох нацепил уже «каменную» маску. Чем-то похожую на краснолюдка или на скарбника, но какую-то злую и явно без меры утрированную.

Он запел издевательски:

— Камень — царь, камень — суд!

Берегись — бахнет в грудь!

Стой, держись, не ходи!

Трещина — путь для тьмы!

— Ха! Вот как правильно! — выкрикнул кто-то в толпе, может быть, засланный скоморохами.

— Без беготни, без соплей, — поддержали его. — Вот для чего им поганые эти дыры… Ха! Верно спето, ребятушки... Путь для тьмы — это вам не шутка!..

При краснолюдках такое сказать о Трещине?.. А ведь в толпе этнических краснолюдков сколько-то было. Живо представив, что они в этот момент почувствовали, она поразилась их долготерпению. Да она на их месте давно бы размахивала молотками!

Правда, людей было больше. Их в свалке не побежишь. Может, актёры нарочно их провоцировали… Только зачем, зачем?

А скоморохи, что вволю наделали шороха, быстро стрясли с веселящейся публики сколько-то золота, пряников и цукерек. И, как только мешки наполнили, так и были уже таковы. Да, собирая оплату, смельчаки даже и близко не подходили к основательно ими рассерженным краснолюдкам — делали вид, будто в толпе их не замечали. Но замечали ведь. Не захотели быть битыми.

9. Люди расходились…

Люди расходились возбуждённые. Будто им что-то простым языком объяснили, и они это больше не могут в себе нести. Непремено же надо другим рассказать, что узнать сподобились.

— Вот теперь всё понятно, — говорили одни. — А то напоют, бывало, ну вообще не разберёшь чего. Краснолюдки ушли в молчании. Рядом был лес, так затаился и он. Лешие, верно, прикидывают, а что это было… Трудно понять и одним, и другим, и самой Ядвиге. Но братцу Станко, как видно, понравилось представление. По окончании он наградил лицедеев золотом, после, заметив, что в кошеле много ещё осталось, отрядил возницу пройтись по ярмарке и накупить самых лучших казимежских слодыч: перников, пончиков да цукерек, не считаясь с ценой, ибо на жирный четверг и деньгами сорить положено.

В ожидании же возвращения возницы с закупами брат и сестра, дабы ноги размять, также выбрались из саней на опустевшую площадь. Из-за помоста теперь раздавался звон и временами ругань — знать, скоморохи делили свою добычу. А временами вдруг начинали ржать. Верно, над лешими, или над краснолюдками.

Как это гадко, и мерзко, и несправедливо!

Рядом стоял Станислав, но Ядвига представила Гжегожа — будто бы он находился точно на месте брата. Если бы Гжегож — он бы стоял неподвижно, не опираясь на посох, а возмущённо его сжимая. С силой такой, что посоху впору треснуть.

И Ядвига промолвила бы:

— Они исказили идею о том, что важна свобода… А верней, её выразили чересчур хорошо… — Извлекла бы очередную парадоксальную истину, ну, как обычно.

Гжегож ответил бы:

— Да. Чересчур хорошо. Для тех, кто боится.

10. У Завихоста по льду…

У Завихоста по льду переехали через Виспулу — ведь Сандомеж находится не на том же её берегу, что и Казимеж, а как раз на противоположном. И уже в повятовом городке Завихосте попали опять на ярмарку, снова со скоморошьими представлениями. Можно бы было просто поехать дальше. Уж Ядвига предчувствовала, как это всё ей понравится, но братец Станко, великий ценитель искусства бродячих театров, ясна холера, не мог это пропустить.

Ну так над кем они издевались на сей раз? Над скарбниками!

Скарбника изобразили горбатым, жадным и глупым. Он сидел на большом сундуке и по-идиотски хихикал, не пуская к своим драгоценностям бедных людей. Но не век ему властвовать над сундучным скарбом: появляется «мудрый альв». И восклицает:

— Порядок важнее жизни! А кто против — слуга Чарнобога!

Скарбник на то:

— Не порядок, а камень вечен! Как вечна моя жизнь…- И со страстью и нежностью гладит сундук по крышке.

А потом “мудрый альв” притворяется Чарнобогом, льстит бедняге и наглым обманом зовёт его вдаль, где сулит ему целый воз дорогих золотых пенёндзе.

Скарбник уходит со сцены — и тут же обвал! Падают доски, сундук улетает прочь, дети визжат, скоморохи смеются.

А мораль? «Всяк, сомневающийся в порядке, глуп и жаден — и служит тьме».

Лишь краснолюдки в толпе не смеялись. Люди-то не понимали, что именно их в этот момент учили бояться выбора.

Ехали прочь, а Ядвига никак не могла успокоиться. Будь её воля, она бы от имени Ордена запретила таких скоморохов — да всех на корню!..

Правда, припомнилось ей, почти в точности так поступал и Верховный Светоч. Просто у Светоча в самом деле имеется воля, коей нет у неё — запрещать неположенное.

Вот бы к воле его хоть немного и разумения.

Глава 7. Увиделась с родичами

Люди (Ludzie) одна из традиционных волшебных рас. Обитает как в Полевом королевстве, так и далеко-далеко за его околицами. Тип: воплощения белобожьего духа. Способ жизни: культуротворческий.

Внешний облик: напоминают людей. Иначе сказать, антропоморфный облик.

Характер: различный, но преимущественно человеческий.

Основные места обитания: почти повсюду, кроме тех мест, что заняты нелюдьми.

Основные занятия: война, земледелие, торговля, строительство, ремёсла, наука, искусство, изготовление летописей.

Общество: организуются в семьи, роды, сословия, государства.

Способ государственной организации: королевство. (Столицей же нашего Полевого королевства в данный момент является Краковград-на-Виспуле, королевский дворец расположен на холме, именуемом Вавелем).

Наряду с большинством влиятельных рас входят (вместе со всем Полевым королевством) в общий состав Жечи Этномитологичной. Их особая роль и примечательная сварливость в Вальном Сейме отмечена тремя голосами.

Конфликтуют: со зморами, смоками, вивернами, полуденницами, волкодлаками, василишками, с краснолюдками, стригами, скарбниками, русалками, лешими, шроками, полевиками, богинками, лазенниками, овинниками, рарогами, с чарнобоговыми прислужниками, а также ещё с людьми.

В политике сильные стороны: самоуверенность, изредка ум, способность к рациональному выстраиванию стратегий. Слабые стороны: тупость, самоуверенность.

Магия: разная, в основном, позаимствованная.

Самое сильное преимущество: личные отношения с Белобогом, правда, доступные и допустимые далеко не для каждого, а в основном лишь для выборных Светочей Ордена Белобога.

Героизм проявляют в практиках воинского (и иного) самопожертвования.

Легенды: их очень много, друг другу противоречат. Есть, например, такая, что во время нашествия на Полевое крулевство западных конунгств некая волкодлачья орда искала дорогу на Краковград, где скрывался король, а Ян Зузаний, хлоп из-под Лодзи, обещал проводить, но завёл во блото, где все оные, к славе его, благополучно утопли.

Этнографическое досье на основные людские расы. Будет написано от руки библиотекарем братом Каспером в башне Ордена Белобога в послегрядущем году накануне Дожинок.

В достославном семействе королевского маршалка Сандомежского воеводства Ежи Самборского и супруги его Кристины Терезы Самборской (в девичестве Тарло) рождено было десять детей, а именно братья: Миколай Самборский (офицер королевского войска), Станислав Бонифаций Самборский (офицер королевского войска), Францишек Бернард Самборский (будущий офицер королевского войска), и вдобавок ещё Стефан Ян и Сигизмунд, умершие молодыми; а также их сёстры: Урсула Самборска (замужем за вел. кн. Константином Вишневецким), Анна Самборска (пока не замужем), Ядвига Самборска (послушница в Ордене Белобога с очень хорошими перспективами роста), Евфросинья Самборска (подумывает о карьере в Ордене) и Агнешка Маринка Самборска-Мних (замужем за великим заграничным принцем Збигневом Мнихом). Именно с именем Агнешки Маринки связан огромнейший из успехов, воспоследующий в предстоящей истории рода.

Летописная заготовка к грядущей легенде из Нового Сандомежского свода

1. Сани шли мягко…

Сани шли мягко, будто скользили не по лежалому снегу, а по доброй памяти, оживающей с каждой верстой приближения к милым местам. В памяти этой, между прочим, есть место не только Сандомежу, но и самим саням. Добрые старые сани! Самые ранние зимние воспоминания всенепременно же с ними связаны. Их полозья, окованные серебром для скользкоты и гонора! Их резные борта, украшенные родовыми гербами Самборских — красное поле, а на нём серебряный полумесяц рогами вверх и над ним семь расположенных рядом страусовых перьев, плюс такие же перья ещё и в нашлемнике герба — уж больно красиво! Едешь в таких, и воображаешь себя принцессой. Кони, к тому же, украшены бубенцами да лентами — как и положено на карнавальную-то неделю. Да Ядвига с трёх лет помнит на них колокольцы…

Правда, коль вслушаться в звон, оживают не детские воспоминание, а недавние, связанные с обучением в Ордине. Именно там её научили слушать.

Звон бубенцов очень правильный — он живой. Ибо не ровный, не маршевый, с лёгкой изящной сбивкой.

Вот и Сандомеж показался из-за холма. Шпили и купола, крепостные башни, дым над крышами — всё знакомое, и оттого самую малость чужое. Самую малость, поскольку Ядвига уже не та. Ладно, не та, но Сандомежу очень рада. Это ведь город… город такой — особенный…

Город, в котором хороводы всегда начинали как можно раньше, а завершали попозже, чем надо, забыв о времени. Верно, от детства в сандомежских мейских традициях ею почерпнута страсть к хороводам, что расцвела в обучении у наставника Гжегожа да служении Белобогу в орденской башне. То, на что в детстве смотрела наивным взглядом, ныне она осознала, осмыслила.

2. Встреча была…

Встреча была на удивленье душевна. Встретились почти целой семьёй во дворе обновлённого замка. Вышли встречать отец Ежи Самборский и любимая мать Кристина Тереза, и обняли её горячо и сердечно. Из-за спины отца вышел усатый кавалерист Миколай, радостно выбежал юный Францишек, обнимал её с криком: «Сестра! Сестра!». Подбежала и Анна с глазами на мокром месте, и Евфросинья, что невесть к чему промолвила: «Всё в руце Белобога» (если Ядвига на время вернулась из белой башни, то она, надо думать, пока что нет). И — отдельно от прочих — подошла к ней Маринка с мужем. Да, с тем самым великим восточным принцем по имени Збышек. С тем, которого как-то Ядвига отвергла, а Маринка подобрала. И хорошо, если обе о том не жалеют. Не жалеют же, правда? Ядвига — в себе уверена. Ни тогда, ни сейчас не пошла бы она с этим Збышком в одну постелю.

— Не завидуешь, правда? — спросила её Маринка.

— Нет, — отозвалась Ядвига сразу.

Хоть, возможно, Маринке желалось другого ответа. Но не станет Ядвига обманывать ради её желаний. Муж Маринки её не прельщает, на этом всё.

Потому что — не наш. Ну, вестимо, не наш: восточный. Хоть по лицу и не скажешь, в чём признак его восточности, так как любая из черт в отдельности — ну не просится на восток. И не смуглая кожа, и глаза не раскосы, и борода лопатой — не отличишь ты такого от местного люда, да? Но интуиция ей говорит: с востока. Ладно, бывает восток и недалеко…

— А, восток, — усмехнулась Маринка. Всё же Ядвигу она понимала, пусть не во всём, а моментами. — Ясна холера, другая совсем страна. Смелость нужна, потому что другая жизнь. Ты же останешься в Ордене, в башне, в правилах.

— Я остаюсь, там где слышно, — сказала Ядвига.

Точно ли слышно? Или она себя и её обманывает?

Кажется, младшая до конца не поверила. Хоть не понять, почему — по причине ли неуверенности Ядвиги, или же по инерции собственной самоуверенности.

Снова вмешался Францишек:

— Ядвига, родная! Мне с тобой хочется долго поговорить! — Он, казалось, глядел на неё с тем лучистым восторженным вдохновением, как Ядвига сама смотрела на Гжегожа в самом начале его наставничества.

— Обещаю, — сказала она, — у меня будет время на разговоры.

— Но у меня будет много вопросов!

— Я отвечу, на что смогу.

Очень живой, очень пытливый мальчик.

Только грымза Урсула одна не приехала, чтобы в Сандомеже её встретить. Знать, её не пустил ненаглядный князь Вишневецкий.

И Ядвига за то на неё не в обиде. Понимает: дела супружеские.

3. А потом…

А потом, не прошло и дня, как Маринка собралась к отъезду. Будто только того и ждала, чтобы встретить Ядвигу, да спросить её, завидует, или нет.

А Ядвига-то и опомниться не успела. Получилось, что встреча перетекла в прощание. Глядь — а Маринка стоит уже у ворот в дорожной накидке, принимает напутствия. Рядом — супруг непонятный, восточный, какой-то порывисто-сдержанный, с необычной привычкой руку держать на эфесе сабли — даже в городе, даже дома. Что ж на востоке нравы у них такие?..

И повозка у них уже подана. Не весёлые сани — повозка солидная, крайне серьёзная, многоконная, с многочисленной свитой, обещающая куда более дальнее путешествие.

— Да, Ядвига, забыла спросить, ты правда мне не завидуешь? — проговорила Маринка, не глядя прямо.

— Нет, — сказала Ядвига снова.

Та:

— Удивительно. Понимаю, восток. Понимаю, страна другая. Но неужели же…

— Я остаюсь, там где слышно, — повторила Ядвига.

— Ты всегда это говоришь. А я еду туда, где тихо.

Знать, одолели Маринку надежды на тишину.

— Лучше не надо, — сказала Ядвига. — Знаешь ли, тишина тоже бывает разной. Иногда она громче любого из хороводов…

Ох, понять бы самой, что имела она в виду.

— Всё же завидуешь, — в чём-то своём убедилась Маринка.

Они обнялись коротко, без лишних слёз, по-сандомежски.

Колёса повозки тронулись.

Маринка не обернулась.

4. А немедленно по отъезде Маринки…

А немедленно по отъезде Маринки у неё состоялся большой разговор с отцом.

Маршалек Ежи ждал в малом парадном зале, стены которого помнили больше заговоров, чем праздников. Он был в домашнем, но осанка военная, как всегда. Всякий мужчина из рода Самборских либо имел вкус к войне, либо на людях демонстрировал. Маршелек Ежи Самборский был точно из тех, кто имел. Потому-то Ядвиге бывало так тревожно с ним спорить. Непростой человек, потому уже столько добился за жизнь, сколько роду другому на пять поколений хватит.

Ежи долго молчал, перебирая в шкатулке сандомежские печати. Этот жест Ядвига за ним знала с раннего детства: так отец успокаивался, когда разговор касался семейных вопросов, а не спорных земель.

— Ты могла бы уже быть в другом положении, — молвил он наконец, не поднимая глаз. — В доме, где не обсуждают хороводы, или… знамения.

Ядвига не сразу ответила, хоть без труда определила, о чём он. Ясно, что речь о башне, а не о доме.

— Да, я помню, — сказала она наконец, — ты сердился.

Он, отвечая, резко закрыл шкатулсу:

— Потому и сердился… Ты отказалась, не объяснив. Словно тогда уже слушала кого-то другого.

— Я слушала, — тихо сказала она, — просто не тебя.

Ведь не скажешь отцу «слушала своё сердце». Он сильней разъярится от этой высокопарности.

Фраза повисла меж ними: не как упрёк, как факт. С фактами Ежи Самборский умел обращаться со всей аккуратностью. Он, как-никак, маршалек воеводства.

— Ты теперь говоришь иначе, — заметил он. — Не как девчонка, которая убегает от брака. Как человек, повидавший больше, чем его учили. — Он устремил на неё изучающий взгляд: — В Ордене ты набралась-таки здравого смысла.

— И сомнений, — ввернула Ядвига.

— А, сомнения тоже роскошь! Ибо не каждому маршалку по карману. — Он помолчал и добавил уже помягче:

— Потому-то я и хочу с тобою советоваться. Не как дочерью, а как с тем, кто слышит. Слышит такое, что мне, может быть, недоступно.

Ядвига почувствовала: это отцовское предложение — не из доверия, а из-за необходимости. Но всё-таки — шаг.

— Я могу слушать, — сказала она. — Но не обещаю соглашаться.

Ежи с усмешкой кивнул:

— Никогда и не обещала.

В окна ворвался и стих карнавальный смех. Знать, и в Сандомеже куролесили лицедеи. Интересно, кого оговаривали: русалок, рарогов?

Отвлеклась на мгновение — и заметила: напряжение между ними пока не ушло. Оно просто сменило форму. Как хоровод, что распался, но не закончился.

И в новом круге, представшем теперь перед ними, им предстояло ещё научиться не наступать друг другу на ноги.

5. Ну а теперь…

— Ну а теперь, — молвил Ежи Самборский, — поговорим о деле.

Он указал на широкий стол. Тот, на котором лежали карты.

— Знаешь ли ты, что Недзведи шевелятся, — проговорил озабоченно, — Джики порядком возмущены и огрызаются, но заранее перепуганы.

Он говорил о ситуации там, за восточной границей, где Недзведское царство и Джикское герцогство, прежде звавшееся баронством всё решали какой-то вопрос и никак не могли решить… А подробней Ядвига не знала.

— Знаю, — сказала она. — Но не знаю, какое нам дело. Джики, Недзведи… Там, вроде, не наши земли.

И сама себе возразила: «А как же Самбор, родовое гнездо?»… Город, откуда вышли когда-то Самборские, больше ста лет уж собой представлял захолустное джикское староство. Да, с небольшим перерывом на войну с волкодлаками…

Ежи Самборский не мог позабыть о Самборе. Ядвига ждала уже возмущённой отповеди, но отец её удивил. Нить разговора сместил на совсем другое.

— Это пока, — проворчал он, — пока между ними дело… Джики, Недзведи, кто выиграет в конфликте… Ясно, кто выиграет, если пустить всё на самотёк. Не успеем опомниться, как Недзведи и к нам постучаться. Если герцогство слопают, дальше пойдут на Сандомеж.

— Да неужели? — Ядвига раскрыла рот.

— Смотри! — Ежи ткнул пальцем в карту. — И не просто Недзведи. Там… не их воля.

— Чернобог! — Ну ничего себе новость…

И отец, поглядев на неё с одобрением, объявил:

— Да, ты слышишь. И даже больше, чем думал я.

6. Я слышу ритмы…

— Я слышу ритмы, — сказала Ядвига. — Это не много, но и не мало. Там, среди ритмов, звучавших ещё на Купалу, на Свентоянь… был один маршевый. Мёртвый такой. Без пауз.

Ежи вздохнул:

— Джиков придётся спасать. Не подумай, что из милосердия — из расчёта. Если они ухитрятся разбить Недзведей, то… Схлынет волна. И у нас будет время на подготовку. — Он говорил о подготовке к войне. Не к торговле.

— А если не разобьют?

— Значит, война всё равно придёт. Но придёт побыстрее и будет к нам много ближе. Времени — вряд ли нам хватит на подготовку. Слишком привыкли у нас к мирной жизни. Люди ленивы, словно домашний скот…

Ядвига вгляделась в карту, провела указательным пальцем по линии Виспулы от Сандомежа и до города Вара-и-Савы. Осведомилась:

— А Орден?

— Орден будет, конечно же, говорить о гармонии. Только армии ходят совсем не по этим… песням.

Сказано сухо, с полным сознанием правоты. Но Ядвига решилась опять возразить:

— Иногда — по ним.

Ежи устало проговорил:

— Ты как не здешняя. Как не отсюда, Ядвига.

— Я отсюда. Просто иначе слушаю.

За окном засмеялись. Это снова гремел карнавал Запусты. Хороводы Сандомежа были кривые и шумные. То есть живые. Пока ещё.

И Ядвига заранее знала: если придёт война, самыми первыми изменятся не границы, а песни.

7. Тут Ежи Самборский перевернул…

Тут Ежи Самборский перевернул одну из наименее важных карт (на которой отмечены земли краснолюдков на западе королевства, во Вроцлавском воеводстве), и под ней оказалась другая, секретная карта. Без гербов, без печатей, только линии и пометки углём.

— Есть ещё одно, — сказал он спокойно, слишком спокойно.

Ясно, Ядвига сразу насторожилась:

— Ты очень редко когда говоришь про «ещё одно».

— Я о Маринке. Самборской, в замужестве Мних. Она, как ты, видимо, знаешь, едет не просто так. Едет в Ясёнку — это вёска такая. Близ перевала, около самой границы. Может, она вместе с мужем задержится на границе, может, сумеет проехать и до Самбора. С целью формально — торговой, фактически — выжидательной.

— Ты ожидаешь, что Джики нам возвратят Самбор?

— Нет. Она замужем. Я надеюсь, в Самборе не догадаются разузнать о любопытном звучании её девичьего назвиська. С ними общаться будет её супруг. Принц наследный, которого будут звать не иначе, как Збигнев I.

Тут она оторвала свой взор от карты и воскликнула, глядя в его глаза:

— Ты используешь свою дочь как ставку?

Будто не знала. Будто забыла, что только так.

Он ткнул пальцем в восток засекреченной карты:

— Если Недзведское царство падёт — не разобьётся, а будет аккуратно низложено там, с несомненностью, образуется пустота. Кто пустоту заполняет? Не тот, кто сильнее. Тот заполняет, кто стоит уже рядом.

Ядвига припомнила поведение Маринки только что у ворот. И уверенность в зависти старшей сестры, и спокойствие. Абсолютное!

Тихо сказала:

— Она ждёт. Она будет ждать.

— Да, и если ей повезёт, — развил тему отец, — значит, станет она королевой. Или хотя бы тем, кто решает, кто ею станет.

— А если не повезёт?

Ежи плечами пожал:

— Значит, будет женой одного из восточных дворян в неспокойное время. Что ж, таких, как она, будет много, но что поделать.

— Ты говоришь о коронах, как о зерне на рынке.

— Так и есть, — отвечал он. — Корона — это место, куда стекается сила. Сила стекается, а земля остаётся. — Он обвёл рукой карту. — Если Джиков устроит, если Недзведи рухнут, если Марина окажется в нужный момент в нужном месте — то Сандомежу нашему перепадёт земля. Плодородная. Ценная. Пахотная. И, заметь, без войны на своей территории.

— А Чарнобог? — не забыла Ядвига.

Отец помолчал.

— Если он там, — насилу нашёлся, — то его можно выбить.

— Как?

— Например… — Ежи задумался, как на экзамене в королевской учельне. — Обмануть, заманить поглубже…

Дочка лишь головою скептически покачала:

— Зря ты думаешь, что Чарнобог играет в земли и королей. А играет он в ритмы. В привычки. В повтор навязчивый.

— Ну а ты, — осведомился Ежи. — Во что же играешь ты?

— Я пытаюсь понять, где ещё можно остановиться. И заметить того, кто уже не может.

— Значит, — подвёл он итог разговору, — в нашей семье наблюдаются две стратегии ожидания. Ты ждёшь паузы, а сестра твоя ждёт момента. — Он свернул свою карту, как очень большую ценность. — Посмотрим, кто выиграет.

А за стенами замка масленичные Запусты всё шли своим ходом — все веселились, пока не подозревая, что скоро их песни будут исполнены кем-то другим, не ими.

Глава 8. Сидение в Сандомеже

Шроки — малый волшебный народ животного (птичьего) происхождения. Обитают в городе Гданьск у Балтийского моря, а перед этим жили в городе Гнезно - первой столице нашего королевства. Там и были основаны ими Архивы Сорочьих Гнёзд, каковые затем - с ослаблением политической роли Гнезно были бережно перенесены. Избранный новым местожительством шрок, Гданьск оказался городом более перспективным в планах экономическом, политическом и военном. Он обещал большие выгоды шрокам - а посему и сам развивался намного быстрее с их неустанной информационной помощью.

Облика два: антропоморфный и птицеморфный.

Магия: оборотничество, быстрый полёт.

Род занятий: разведка. Следопыты, шпионы. Ощущают следы, оставляемые даже в воздухе.

Входит в Жечь Этномитологичную на правах ассоциированного членства. Голоса в Сейме ни одного не имеют. Способны, однако, влиять на мнения в обществе. Часто хранят тайны других рас.

Этнографическое досье на основные нелюдские расы. Писано от руки библиотекарем братом Каспером в башне Ордена Белобога в позаминувший год накануне Русальной недели.

1. Покидая перед Запустами…

Покидая перед Запустами башню Ордена, да ещё с той особой великой срочностью, на которую перед нею и Светочем упирал братец Станко, замороченная Ядвига — ибо она, определённо, находилась в расстроенных чувствах — не подумала даже, что надобно уточнить дату прибытия из Сандомежа в башню обратно. И потому в самом деле затруднялась решить, надо ли ехать уже, а если нет, то когда.

Полагала вначале, что возвратится сразу. Но у маршалка Ежи были другие соображения. Он ожидал, что война между Джиками и Недзведями разразится вот-вот, со дня на день, а когда разразится, ему будет нужен её совет — коль она уж его убедила, что недурно умеет слушать, да ещё понимать чарнобожьи злые резоны.

Каждый день ожидания сильно выматывал и отца, и саму Ядвигу. Ведь пока не случится неподвластный тебе ряд событий, все подвешенные конфликты сохраняют свою актуальность — ну а формы приобретают позлокачественнее, чем были.

Ежи Самборский чуть не зубами скрипел, а Недзведи ленились напасть на Джиков. Те провоцировали, ну как только могли — ничего им не помогало. А Ядвига тревожилась, что её позабудут в башне. Нет, в каком-то из смыслов ей бы даже хотелось быть позабытой — но не в том, чтоб она в своём Ордене стала совсем никем. Что ей в жизни дано, как не служить Белобогу?

2. Кто был особенно рад…

Кто был особенно рад её очень нескорым по факту возвращением из Сандомежа, это, конечно, братец её Францишек. Он нельзя оговаривал в самом начале право на много вопросов и долгие разговоры. Задержавшись в семействе своём, она быстренько поняла, что разговоры возможны хоть бесконечно долгие.

А Францишку и вправду было чего спросить. Дело в том, что мальчишка немногое понял из кой-каких разговоров, которые он подслушал. А он многое слушал, наверное, потому, что мечтал, когда вырастет, стать разведчиком. Все разговоры Ядвиги с отцом он подслушивал старательнее прочих, но в основном мало слышал, а много старался. Как потом не спросить сестру о недослышанном, или услышанном, но недопонятом?

3. Вот как-то раз…

Вот как-то раз королевский маршалек Сандомежского воеводства был особенно сильно раздражён двумя родами событий: происходящими как-то не так и не происходящими вовсе.

Ежи свернул свою тайную карту и отложил её в сторону, словно тема исчерпана. Но на деле-то — наоборот.

— Наш король, — говорил он, — сегодня опять почему-то советовался с Белобожьими. Почему-то не с Сеймом. А сразу с Орденом!

— Он так и должен, — сказала Ядвига. — Он же поклялся следовать воле Света.

— Клялся, — кивнул отец, — но твой свет, скажем так, не всегда выражается внятно. А вот Сейм всегда внятен, и даже очень. — Он улыбнулся. — Вчера краснолюдский староста снова грозился, что, дескать, наложит вето. Из-за такой мелочёвки, как дорожный налог.

— Нет, не налог их печалит, а ритм перевозок, — объяснила она, — им нельзя теперь чаще, чем раз в три дня. Камень трескается.

Ежи вздохнул:

— Именно так. Но попробуй-ка растолкуй это шляхте. Мы для них всё ещё человеческое королевство.

— А для кого мы не человеческое? — спросила она.

— Для всех тех, кто штаны протирает в Сейме, представляя там нелюдей. Потому-то зовёмся мы Жечью, а не Короной. — Было заметно, что маршалек по-своему недоволен и короной, и Жечью, но непонятно, чем недоволен больше.

Ядвига задомчиво провела ладонью по столешнице того самого из столов, где к документам обычно прикладывались печати.

— Если король вдруг пойдёт против Белобога…

— …Орден скажет, что это ересь, — подхватил отец, — даже если Сейм решит отмолчаться… А он будет молчать, пока кто-то не выкрикнет: «Liberum Veto!»… Ты ведь в курсе, что правят у нас не законы, а долготерпение?

— Да, и слух, — подхватила Ядвига.

— Верно. А слух у государства сейчас не лучший.

А за окном… Нет, в Сандомеже, право, никто не следит за временем! Карнавал продолжался уже на четвёртой неделе — вместо одной, положенной изначально. Крики, заливистый смех, хруст под ногами снега… Эти Запусты то распадались, то собирались снова. Словно всё время вокруг лежало в большом кармане. Или же было приторочено к поясу. К поясу не воеводы, как ясно из обстоятельств.

— Потому-то, — промолвил отец, — я и предпочитаю, чтобы кое-какие вещи решались ещё до того, как дойдут до Сейма или до Ордена.

Кажется, речь шла не только о Джиках, о Збигневе и Маринке, но и о многих других вопросах.

— Иногда, — сказала Ядвига, — лучше круг не чинить, а дать ему свободно рассыпаться.

А отец посмотрел на неё очень долго и без улыбки:

— Берегись эти мысли произносить. В Жечи за это пока не судят, но ведь Орден уже начинает слушать.

Сказано это было будничным тоном, как говорят о погоде, дескать, как видно, скоро грянет какая-то буря…

4. А Францишек…

А Францишек… А что Францишек: он слушал, слушал, но ничего, ничегошеньки не понимал.

Ждал он её в холодной, основательно выстуженной галерее, откуда зато было хорошо видать и реку Виспулу, и почти весь нижний город.

Он сидел на подоконнике, болтая ногами, а лицо его было явственно озабочено взрослыми разговорами, каковые он славно умел подслушать, но скверно умел понять.

— Странно! Отец говорил, что король не главный, — начал он без предисловий. — Если не он, то кто?

Усмехнувшись, Ядвига присела рядом. И сказала:

— Никто. И все сразу.

Францишек нахмурился:

— Это как? Так, по-моему, не бывает.

— Посмотри, — указала она ему вниз, на круг, собирающийся у очередной Маржаны. — Если один человек скажет всем другим, как им именно надлежит танцевать, это будет порядок?

— Порядок!

— Но хоровод тогда быстро умрёт.

— А если никто не скажет?

— Тогда он не начнётся.

Она подождала, пока брат проследит цепким взглядом за всеми людьми:

— Наше государство, как тот хоровод. В нём король задаёт начало, но не шаги.

— А Белобог? — ляпнул тогда Францишек. — Разве зря его все боятся?

— Не боятся. Они на него ссылаются, — поправила брата она. — Король говорит: «Я делаю так, потому что такова воля Света!». Орден проверяет, не врёт ли он. Иногда — даже слишком усердно.

— А Сейм? — Францишек гордился новым словом, которое выучил.

— Сейм — когда в хоровод запускают и тех, кто танцует иначе. Краснолюдков, богинок, и леших, и водяных. И каждый из них, если что, теперь может сказать: «Стоп. Мне такое не нравится. Так нельзя».

— И все остановятся?

— Да. Это принцип Liberum Veto. Так называется в ензыке жимским. Остановятся, даже если остановка всем неудобна.

Вновь мальчишка задумался:

— А если вдруг кто-то говорит постоянно лишь «стоп» да «стоп»?

— Тогда хоровод распадётся, — призналась она. — Или кто-то решит танцевать теперь без него.

— Это плохо?

Ядвига взглянула на воду, что текла кое-где в промоинах посреди реки.

— Иногда это единственный способ остаться живыми.

Может, подумалось вдруг, и сам Орден насилу выжил, да и то — лишь потому, что счастливо избавился от неё. Вроде, и шутка смешная, но на глаза навернулись слёзы. Что она делает так далеко от башни, от Гжегожа?

6. Тут Францишек…

Тут Францишек поёжился:

— А мы-то кто в этом всём?

— Мы называемся Жечь Этномитологична, — объявила Ядвига. — Не королевство людей. И не союз одних нелюдей. А такой договор, текущую форму которого надо время от времени подтверждать.

— А если не подтвердят?

— Значит, каждый начнёт танцевать и отплясывать собственный круг. И кое-кто никогда не сумеет остановиться.

Францишек аж вздрогнул от пляшущей этой вечности. И спросил о другом:

— Ты сама — за кого?

— Я за тех, — улыбнулась она по-настоящему весело, — кто ещё помнит, что можно выйти из хоровода, но и знает, что лучше не выходить.

Снизу донёсся смех. Кто-то упал, кто-то кого-то поднял. Ржака одна, а не карнавал. Францишек взглянул туда и кивнул. Кажется, понял он больше, чем когда-либо мог рассчитывать кто-то из взрослых.

7. В эту-то пору Ядвига…

В эту-то пору Ядвига познакомилась с Ляствой: в пору тягучего, муторного ожидания, когда время течёт, а более ничего и не движется. Перекличная Ляства происходила из шрок, и не простых — деловых, тех что на территории Гданьска — людского города — держат Архивы сорочьих гнёзд. Ну, то есть, частную полушпионскую организацию. Как занесло Перекличную Ляству от Гданьска в Сандомеж? Ну, по течению Виспулы и занесло. Ей не пришлось, ясна холера, плыть по течению, будто какой-то рыбине, или, как зверю из ссак, нудно брести по льду. Шроки летают, что экономит им время. Быстро летают, когда их дела зовут. Ну а большая река — самый лучший ориентир. Хоть весь мир замети позёмкою самой лютой, а река завсегда укажет надёжный путь, можно даже кругами летать — не заблудишься вообще ни разу!

Шроки болтливы. Коль встретишь какую, тут же начнёт трещать. И на ходу выбалтывать кучу секретов. В основном не своих — ну да где ей найти свои? Шрока — наёмница, не на себя шпионит.

Вот и в Сандомеже Ляства была по делу. Не по какому-нибудь «своему», а по делу самого же сандомежского маршалка и магната великого Ежи Самборского. У магнатов всегда много денежек, чай, не какая-то голь перекатная, а родовитый цельный тебе магнат! А коли так, то Перекличная Ляства с полным усердием все кошельки отработает, благо, работ у магнатов вечно полно-преполно, а мелочей не бывает, любая их воля свещенна и велопенёнжна.

Так вот Ядвига, впервые столкнувшись в замке с уверенной дамой в траурном, но белобоком каком-то платье («А белобокие, вроде меня, крайне милы Белобогу!») долго молчала, ошеломлённо пред мощным её словоизвержением, и лишь потом догадалась за линией разговора уследить не пытаться, а самой выбирать крупицы полезных истин. Шроки умеют, конечно, говорить и по делу, но по делу они говорят лишь за звонкое золото, а болтают бесплатно, зато не следят за логикой… Ну так лучше самой последить, чем доплачивать за устранение скачки сорочьих мыслей.

Что она вынесла. Нанявший Ляству отец платит ей за своевременность вестей от Маринки. Ну а вести покуда и неинтересные, скучные. Ныне Маринка уже миновала вёску Ясёнку — да и то хорошо, если там сиднем сидеть, зад отсидишь в три счёта, — перебралась через границу и перевал, ну и доехала до Самбора, значит, находится там, в свинячьем баронстве-герцогстве. Прав на Самбор не выдвигала благоразумно; затаилась и ждёт, ну когда подойдёт война, так ведь война всё Недзведями не начинается, что ей делать в Самборе, кроме как мужа пилить? А коль распилит совсем, что делать дальше будет? Уж без него-то точно на трон не сядет, хоть бы он даже услужливо освободился.

Также отец и за другое платит. Ляства мотается то в Краковград, к королю, то в город Вара-и-Савы, узнать, что творится в Ордене, то ещё в Познань, где ныне собрался Сейм, а между делом — в Сандомеж с отчётом и в Гданьск поболтать с сородичами…

Стоп… Перекличная шрока, значит, бывает в башне?

— Ясна холера, да я ведь так и сказала! Я в этой башне, уж если на то пошло, ныне бываю почаще иных послушниц. Время такое: считай, политический кризис! Как не держать в поле зрения Орден? Никак! Вот и летаю, чуть что — уже полетела! Хорошо, хоть имею талант к сверхбыстрым полётам. Так бы, иначе, в мороз на лету и замёрзла, а вот свербыстрый полёт хорошо согревает, почти как печка!..

— Стало быть, ты…

— Да конечно! И это знаю! Ясно, что хочешь спросить: ожидают ли в башне тебя. Может, расстрою, но, честно сказать, не очень. Можно хоть год не бывать в послушании — там и не хватятся…

— А не…

— Хочешь спросить, не опасно ли приезжать? Нет, скажу я тебе, но чем позже, тем неопаснее. Знаешь, поди, почему? Так грядут же у вас перевыборы. Да, перевыборы Светоча… Ты неужели не знала? Выберут нового Светоча — этот-то всех утомил. С новым тогда и наладишь уже отношения. А ещё говорят, что изменят регламент Ордена. Будет там Светоч уже не один, а аж целых три! Ну, чтоб светлее, чтоб Белобога порадовать… Что, и о Гжегоже хочешь спросить? Да пожалуйста, спрашивай. А не спросишь, и так расскажу — из сорочьей щедрости. Гжегожа — факт — наругали за всё хорошее, но ничего непоправимого не содеяли. В Ордене Гжегож, спокойно живёт, не тужит. Да, и он тоже тебе советует повременить, не спешить… Так-то под Варом-и-Савой не происходит злого. Факт, Чарнобог к злому уже готовится. Но не напал же всерьёз, ни разу же не напал!.. В общем, сиди-ка в Сандомеже, о пустяках не думай, главное ныне — отцовская воля, не орденская. Да, тебе скучно, а в мире кому легко?

— Дело не в скуке…

— И верно. Не надо скуки! Кстати, Францишку скажи: хватит ему подслушивать. Он далеко не шпион, а одно несчастие, а отец-то серчает по разным своим делам, как заметит чего, отдерёт его больно за уши!.. Или, знаешь чего, не послушает же пострелец!.. Эх, мой совет, чтобы малому не влетело, подари-ка ему два палантирских камушка. Ну, для приёма и передачи — ты помнишь, да? Ты ведь, я знаю, прихватила с собой из башни. Прихватила четыре, вот парочкой и поделись. И не думай, что помогаешь совсем шпионам. Ты же знаешь Францишка, он младший братишка, свой!

— Я и не думаю…

— Ну так и славно! Ужасно славно!

8. Ядвигу пугало порой…

Ядвигу пугало порой, что Перекличной столько о ней известно. И про камешки — надо же, как-то да сосчитала. И про все отношения — с Гжегожем и с отцом, с Францишком, с Маринкой… Всё знала Ляства, лучший шпион-ремесленник. Знала не хуже, чем Ядвига сама. Даже о том, что Ядвига знала нетвёрдо, ловкая шрока вызнала всё досконально.

— Ты забыла о встречах с нелюдскими народами. В этом твой козырь, главнейшее преимущество. Будь ты из шрок, непременно гордилась бы и умела бы на таком заработать. Ты в отличнейших отношениях с Дареком, этот кудесник во всём королевстве лучший! Ты говорила от Ордена не с каким-то лесовиком, а с предводителем всех мазовецких леших, самим Борутиком! Ты на Колендах была в хороводе с такими высокими представителями самой различной аристократической нелюди, что, поверь мне, устану перечислять. Произвела впечатление на Магдалену Стожарку!..

— Что за Стожарка? Не знаю такой Магдалены… — встрепенулась Ядвига.

А оказалось, что знает. Магдаленой Стожаркой была та полуденница, что в чистом поле тогда, по пути к Сандомежу, силой полуденной остановила сани…

9. А ещё Перекличная Ляства…

А ещё Перекличная Ляства рассказывала о Сейме. Том, где встречались представители разных рас. Шроки, как раса мельчайшая, представительства там не имели, но зато могли вволю подслушивать, что происходит в ходе работы Сейма, ну знали убийствеенных сплетен о представителях представляемых рас много больше, чем представляли расы, ими представленные.

Почему-то рассказывать о заседаниях Сейма шроке казалось уместным именно в птичьем облике. Как-то сидела она на перилах гульбища, дробно перебирая лапками — и говорила Ядвиге на птичьем своём языке. От человеческого отличало его стрекотание, а ещё — в это трудно поверить — краткость.

— Ты не спрашиваешь про Сейм, — пеняла она Ядвиге. — Всё равно расскажу. Я была. Я всегда бываю.

Чёрно-белые перья её блестели как лак. Глаза были чёрными, умными.

— Я не слушала речи, — продолжала она. — Речи скучные. Я слушала между.

Вот оно что: шрока слушает именно так, как научилась Ядвига. Будто и платит ей за разведку не маршалек Сандомежа, а послушница Ордена. Ляства-Ляства, ты, кажется, увлеклась…

— Как-то всё криво выходит перед войной… — Тут Ядвига аж задержала дыхание. — Там тишина, в этом Сейме. Не громкая, нет. Бумажная. Когда много пергамента, но от слов никто и не чешется.

— В чём тишина?

— Нелюди Сейма не перебивали друг друга. Не роняли печати. Не путались в именах. Впечатление было, что всё уже знают заранее. Это плохо.

— Потому что не знают?

— Потому что всё так и есть.

— Во-вторых, — продолжала разведчица, — там были тени. Я летала под потолком, сразу заметила. Там обычно шумят, и из окон сквозит, а ещё пахнет воском.А теперь эти тени не расползались, сидели ровно. Под ногами, мерзавцы, прятались. — Она щёлкнула клювом в огромнейшем раздражении. — Тени сидят, как у мёртвых. Или у тех, кто уже договорился, а потому не будет уже решать… В-третьих, князь краснолюдков. Его, представляешь, не обходили взглядом… Так-то, обычно на краснолюдков глядят — ну, вскользь. А на этого — сквозь. Будто там пустота. Знать, его уже не было, просто тело ещё сидело. — Тут Ядвига от огорчения даже зажмурилась. — А в-четвёртых, самое мелкое. — Ляства поближе склонила клювастую голову. — Перед самым концом заседания один писарь рассыпал песок для просушки чернил. Ну так вот, песок лёг узором. Это не слово, не знак, а такая вот… Ну, во все стороны одинаковость.

— Это, должно быть, к войне, — предположила Ядвига.

И подумала: войны видны заранее. Если смотреть на песок, а не на знамёна.

10. Всё же прошёл и в Сандомеже карнавальный период Запусты…

Всё же прошёл и в Сандомеже карнавальный период Запусты. Следом прошли первые оттепели. Дальше явилось то самое время, когда дороги уже более-менее держат, а, значит, обычно тогда и начинаются войны.

Но с востока не приходило совсем ничего. Ляства летала туда взмыленная и сердитая. А уж Марике там каково — можно себе представить…

Ежи теперь каждый день принимал гонцов, читал донесения, разворачивал карты — и каждый вечер сворачивал их обратно. Недзведское царство молчало, не двигалось — ни своим войском, ни угрозой, ни вестью.

— Это хуже, чем нападение, — говорил он Ядвиге, а Францишек мотал на ус, — если враг ждёт, стало быть, он считает.

Ну а Ядвига всё оставалась и оставалась. Не по приказу — по молчаливому согласию. Сидела с отцом за поздними ужинами, слушала разговоры воевод и повятовых старост, отмечала не то, что именно говорят, а где делают паузы.

В городе уж начинались весенние хороводы. Ритмы были неровные, осторожные и живые. Но осторожности было всё-таки больше, чем жизни — будто земля тоже не понимала, ждать ли ей, или двигаться дальше.

— Ты могла бы побыть ещё, — молвил Ежи, когда подобралось начало лета. — Ну, пока всё не прояснится.

Да куда уж яснее? Война так и не наступила. В башне прошли перевыборы. Перекличная Ляства уж больно устала не только докладывать, но и болтать, и даже сама от себя.

И Ядвига сказала:

— В башне-то уже ждут. Если я сейчас не вернусь, они точно решат, что я выбираю сторону.

— А ты не выбираешь? — спросил отец.

— Я выбираю… слух. И его нельзя дальше откладывать.

Ежи долго молчал, но потом кивнул. Строго кивнул — не как отец, как маршалек:

— Хорошо, но имей в виду. Если царство ударит, это будет молниеносно. И не так, как мы ждём. Недзведи — такие выдумщики…

Он смотрел на неё. Взгляд его с лета основательно изменился. Стал и теплее, и требовательней, чем было.

— Ты стала полезной. А это похуже, чем быть непокорной.

— Значит, чему-то ты меня научил.

Маршалек фыркнул, но не возразил. Не возразишь - настоящая же Самборска.

Сани были уже не праздничные, а дорожные. Колокольцы убрали, чтоб не звенели зря. Ну и полозья убрали, поставили на колёса. Снега-то нет, по дороге не поскользишь.

Когда Ядвига выехала за город, то Сандомеж, оставшийся за спиной, будто притих. Настороженный, неуверенный. Как хоровод, который вот-вот уже должен начаться… Но не факт, что начнётся.

Именно это пугало сильней всего.

Глава 9. Держи на башню

В давние-давние времена в замке, именуемом Черском, правил ангельский воин по имени Магнус. Этот Магнус происходил из королевской семьи остроухих альвов, но по несчастному жребию вынужден был бежать — знать, по причине проигранной в битве под Гастингсом междоусобицы. Имя своё Магнус дал и огромной виверне, каковую держал при себе, чтобы она его охраняла в пути. С нею он прибыл и в край Полевой, где был принят с почётом самим королём, и королём же направлен правителем в замок Черск. Он пришёл на готовое, а не сам возводил на высоком утёсе крепость, как считают профаны. Но как правитель был неизменно успешен. Там же, в Черске, он поселил и виверну — в одной из башен. Виверны тем отличаются от обычных смоков, что имеют ноги только две, а никак не четыре. Что же касается количественной характеристики глав, то в основном это чудовища одноглавые, но у магнусовой — в виде исключения — было три головы. По договору, подписанному с хозяином, виверна получала свободу после того, как в замке снесёт яйцо и заботливо его высидит. Что и было исполнено по попущению Белобога. После того трёхголовая виверна-мать улетела из Черска к родным себе ангельским островам, а трёхголовое чадо было воспитано среди людей — в основном среди стражников Черской дружины. Те научили виверну человеческому языку, Магнус же вновь дал чудовищу своё имя. С этой последнею виверной Магнус, к тому же, заключил договор: она будет стражем границ даже не замка, а всего королевства, но при одном условии: если народ будет чтить её как знак силы своей, свободы и братства. Но почтили её только хлопы из Черской земли, не дальше. Когда Магнус ушёл, пришёл в ветхость и замок. И виверна осталась одна сторожить руины. Те, кто осмелятся ныне нарушить покой вымершей черской твердыни, те и услышат крик её на рассвете.

Легенда о виверне Магнуса в Черском замке, в записи библиотекаря брата Каспера из башнм Ордена Белобога. Писано в пору Календную позатретьего года

1. Если туда они ехали…

Если туда они ехали, помнится, через Казимеж-Дольны, то возвращаться было разумней другой дорогой. Всё же давно не зима на дворе, лёд весь растаял, и запросто не переправишься через Виспулу. Так ведь и глупо переправляться туда-сюда; башня на том же её берегу — на правом. В общем, живи себе мирно, казимежское левобережье, ныне возница коляску свою поведёт иначе.

— Тераз поедемы — он предложил, — через Опатов, Островец, Вежбицу, Радом, Черск, Гуру Кальварию и Пясечно.

Кажется, он сей маршрут, выбрал с особым тщанием, чтоб ни за что не проехать тем полем, где им встретилась Магдалена Стожарка.

И возразить ему было некому: брат Станислав не поехал назад с Ядвигой.

Да, отказался. Ну в самом деле — зря, что ли ехать ему, без лицедеев и перников и карнавала? И отец говорил ему тоже: мол, нет, не езжай. Не забыть о Маринке всяко теперь важнее. Будь готов, если что, возглавить отряд и лететь на подмогу — сразу. Зазеваешься — этак проспишь всё начало войны. А Ядвига… Да что Ядвига? Выросла умная, даст себе рады в пути.

В общем, до башни сопровождали её лишь возница, да два жовнера. Показалось достаточно, ведь направление не опасное.

Только малый Францишек хотел бы её защищать — но какой из него защитник? Ну и ляства сказала: «Я буду тебя навещать в пути». Всё равно ей летать, отчего бы и не поболтать на середине полёта.

2. Перекличная, кстати, не обманула…

Перекличная, кстати, не обманула. На середине пути, уже после Радома, навестила её, как и пообещала. Села без стука на борт экипажа, по привычке устроившись в самой густой тени от балдахина. И сказала вместо приветствия:

— А ведь едешь-то ты неправильно!

— Как неправильно? — навострил уши мигом возница.

А Ядвига хоть вздрогнула, но не стала хвататься за знак Белобога. Ведь не такая она трусиха. Шроки часто предупреждали о том, чего никогда не случится. Не сильны эти птицы в прогностике, лишь в регистрации фактов. Предупреждая о чём-то, исходят из ложной посылки, будто бы мир уже сделал свой ход, осталось ответить.

— Еду дорогой, — проговорила она.

— Но дороги-то разные, — возразила ей ляства, — я проверяла.

И, когда она наклонила к Ядвиге голову, то в глазах её птичьих мелькнуло не отражение неба, а контур карты.

— Если свернёшь у вот этой мельницы, на три дня опоздаешь, но всё же жива останешься.

Ишь ведь какое заманчивое предложение!

— Если поедешь лесом, потеряешь жовнера, но экипаж уцелеет.

Ну а эти условия как она вычислила?

— Если же прямо… — Перекличная замолчала.

— Что будет прямо?

— Так прямо — Черск.

— Знаю, что Черск. Мы мимо него и едем.

Тут шрока вздохнула почти что по человечески:

— Там я счас вижу слишком много концов, и друг с другом они не сходятся. Крылья да кости, камень да меч, кстати, который точно не хочет быть найденным.

— А, меч Магнуса, — вспомнился ей чародейский предмет из какой-то легенды.

Тут повозка качнулась, колёса жалобно скрипнули, словно услышали жуткое.

— В общем, не знаю, промолвила ляства, задумавшись. И вообще, мне пора бы уже на службу. Но повторяю, дорога надёжней — вон там, у мельницы… Ладно, увидимся, вы как хотите, а я полетела.

Не захотела брать на себя ответственность.

— Знаешь, — сказала Ядвига вознице. — Я тут подумала: что нам вот эти три дня…

— Нет уж! — воскликнул возница. — Туда — не поеду! Там же не только три дня, там и эта ещё… Белая пани!

Да? В самом деле… Должно быть, возница прав. Где-то за мельницей будут угодья Магдалены Стожарки. В тот раз Ядвиге весьма повезло с нею договориться, но неизвестно, как выпадет в мэтот раз.

— Ладно, — постановила Ядвига. — Стало быть, через Черск.

Оба жовнера с облегчением выдохнули. Не завела она речи о третьей дороге — к лесу.

3. Повозка замедлила ход…

Повозка замедлила ход ещё до того, как показались руины. Глядя на них, Ядвига впервые узнала, что Черск никакой не город. Это был замок, и он ныне стоит разрушенный.

Да, замок Черск стоял на холме, обглоданный временем, словно кость от ископаемого чудовища. Башни — их ровно четыре — давно пообваливались. Вскрытые стены зияли бойницами, словно глазницами.

Здесь не встречалось ни ветра, ни птиц. То-то и лошади шли неохотно, повесив головы.

— Нехорошее место… — начал возница и тут же осёкся.

Земля вздрогнула. Яростный крик огласил округу.

Из-за не полностью обвалившейся круглой башни поднялась трёхголовая щирококрылая тень. Виверна, как и легенда ей обещала.

Каждая из голов, как показалось Ядвиге, жила собственной злобой. Одна ревела, другая молчала и всматривалась, третья щёлкала пастью. Стало быть, головы не одинаковы? Странно, она не знала…

Крылья же были неряшливо разлохмачены, словно старые, израненные штандарты, побывавшие в многих боях и на многих войнах.

— Эй, гони! — закричал на возницу жовнер.

Однако, поздно.

Первый удар на повозку пришёлся сверху. Козырёк улетел, да и это ещё не горе. Экипаж опрокинулся на бок, доски так жалко хрустнули… Лошади взвизгнули, приседая и падая тут же, вместе с повозкой.

Тут одна голова виверны вцепилась упряжь и дёрнула. И возница исчез, будто его вычеркнули из мира.

Улетел. Далеко-далеко. Кто разберёт, куда.

Со Стожаркой, поди, сговориться бы было легче.

Тут жовнеры в порыве запоздалой отваги бросились на виверну. Первый удачно попал копьём по одной из драконьих шей. Жаль, чешуя оказалась намного твёрже. Наконечник копья отлетел, словно щепка.

Вот ударил второй — у него копьё соскользнуло.

А вторая глава, развернувшись, сомкнула пасть. Не перекусила, а смяла и раздавила.

Крик раздавленного показался ей громче, чем рёв чудовища.

Ближе раздался, чем была пасть ревущая.

И Ядвига, упав на колени в грязь, осознала, что наполовину уже оглохла. Мир оказался невыносимо громким: били по воздуху крылья, трещал сокрушаемый экипаж, хлюпали кровь и вода, грозно дышало чудище. Или ревело — ну, право, какая разница? Ведь из неё оглушённой — совсем некудышний слышащий.

Попытавшись подняться, увидела: третья глава направляется к ней.

Это всё?

Да и это не всё. Рядом со стенами замка вдруг раздался оглушительный треск.

Голова обернулась: что там трещит такое?

А Ядвига, дрожа, начала отползать — от головы, толком не зная, куда ползёт.

За экипажик раздавленный? Так себе, да, укрытие?

Но зато по пути углядела источник треска.

Там, у стены, притулился каменный саркофаг. Прежде-то было не ясно, что оно там такое. Но теперь, когда часть саркофага покрылась трещинами, стало понятно: а трескается-то крышка.

Тварь издала торжествующий рёв. Наконец-то такой, как она ожидала когда-то: синхронизированный, одинаковый, одноголосный.

Под разлетевшейся крышкой дрогнул теперь и сам саркофаг. Камень треснул, когда изнутри поднялся скелет в истлевших доспехах. Шлем будто врос в кости черепа. А в руках у скелета меч, тёмный, как будто бы сталь ковали из цвета безлунной ночи.

Магнус.

Он не заметил Ядвигу. Он смотрел на виверну. Чудовище было — его.

Он сделал шаг в направлении к ней. Приструнит? Нет, слаба надежда. Безошибочным взглядом послушницы Ордена и остатками слуха убедилась она: мертвецу эта тварь — союзница. Или, точнее, продолжение его воли.

4. Тут вдруг раздался…

Тут вдруг раздался совсем посторонний крик.

Что, не все в этом замке ещё проснулись?

Голос был, вроде, знакомым, таким стрекочущим.

Ляства? Ну да, это точно была она. Пообещала вернуться и вот, вернулась.

Шрока, сидевшая на обломке стены точно над Магнусом, вспорхнула закричала — голосом резким, но более человеческим, чем тот обычный сорочий стрекот.

А закричала такое, до чего ни за что не додумалась бы Ядвига.

— Эй, гляди! Эй, гляди, тупорылый мертвец, что твоя трёхголовая твварь сделала с замком!

Шрока метнулась к башне, к пролому, к осыпавшимся камням; к высаженным воротам; снова к скелету Магнуса.

Он обернулся к лястве и вдруг увидел.

Замер, нацелив горячие угли глазниц на мусор развалин.

И в этот миг он словно забыл о виверне.

Замок — важнее. Но где он, ценнейший замок?

Битые стены. Четыре убитые башни. Их пополам — прямоугольных и круглых, их можно ещё узнать. Самая мощная — это надвратная, с высаженными воротами. А за воротами — лишь пустота. Та, что была его домом.

Что-то в нём щёлкнуло, в Магнусе. Может, сломалась какая-то часть костяка, заменившая сердце умертвию.

Ярость взыграла, как пламя. Ярость стыда. Искры взметнулись из красных его глазниц.

Магнус опять развернулся к виверне.

Та же сложила широкие крылья и вперевалку бежала к нему, постоянно прихрамывая на обеих ногах, и смотрела умильно, словно собака, готовая ластиться.

Но доброй встречи её не ждёт — постаралась шрока.

Меч рассёк воздух — одна голова виверны так и рухнула. И забилась в пыли, совершенно немая, подавившись невысказанным.

Но вторая почуяла в нём не хозяина, а врага. Она бросилась на него и вцепилась в плечо, дробя кости. Третья — опять повернулась к Ядвиге, раскрыла пасть.

Как хорошо, что все действовали рассогласованно!

Магнус, изрядно потраченный зубастой второю пастью, сделал ещё шаг вперёд и вонзил чёрный меч в грудь виверны.

Та завыла в две глотки из изначальных трёх, да и рухнула, напоследок раскрытым крылом жадно круша и ломая ещё недобитый камень.

Что же до Магнуса… Он заметил Ядвигу и пламя в свирепых глазницах его начало вновь разгораться.

Не повлияешь. Ведь он не живой. Он не Стожарка, с которой можно договориться.

Магнус сделал ещё один шаг — и внезапно остановился.

По костям его зазмеились трещины. Шлем с головы его съехал, упал и в полёте рассыпался. Он посмотрел угасающим взором глазниц на магический меч — словно впервые увидел, что всё ещё его держит. И в удивлении этом рассыпался в прах, тут же смешавшийся с чёрной землёй под замком.

5. Тишина накатила не сразу…

Тишина накатила не сразу, ибо Ядвига в своём ещё длящемся оглушении слышала звуки от прежних тяжёлых и злых воздействий. Звон в ушах — это так называют простые люди. Дальше запахи, нарушающие тишину: из издавали горячий камень, кровь да сыра земля. Позже слабый намёк на явление тишины: тишина, но неровная, как дыхание раненого.

Но пришёл тот черёд, когда всё окончательно замерло.

С замиранием тоже бы стоило побороться, но, к сожалению, при ней не было бубна, чтобы настроить реальность на новый ритм. Кто мог подумать, что бубен ей стоило взять в Сандомеж?

Ба, да ведь бубен, ей вспомнилось, это ещё и оружие. Кто её знает, была бы она эффективна с кудесами против виверны с Магнусом, но вот копья жовнеров показали неэффективность.

А в итоге… Осталась Ядвига. Остался один жовнер — он сидел, привалившись к обломку надвратной башни, и глядел на свои кисти рук, удивляясь, по-видимому, что они у него остались. Кажется, он получил по рукам хвостом, но, по счастью, легко отделался. Как второго жовнера не стало — ей не захочется снова припоминать. От возницы осталось всего ничего: лишь перекрученный ремень, застрявший между камнями у впечатляющего обрыва, что находится аж с другой стороны развалин. Бедный возница напрасно боялся полуденниц. Вон он куда долетел от повозки, когда дёрнула виверна.

Лошади, кажется, просто сбежали — ещё бы им не сбежать. После крушения только хвосты их видели. А Перекличная… Да, и она уже улетела. Как убедилась, что миновала опасность, так сразу же и откланялась. Ибо дела у неё, да и есть о чём раззвонить.

В общем, их двое теперь. Только она и жовнер. А из вещей — … А, меч Магнуса!

Она поглядела на пронзительно-чёрный меч. Приподняла. Это оружие было тяжёлым и неудобным. Словно память, которую хочется сбросить, но не удаётся.

Вот чего не осталось — ни повозки, ни чистой одежды. Этак придётся идти на своих двоих. Это малое горе по сравнению с полной гибелью, но ведь всё-таки горе.

А какой извлечён урок? Ну, такой: даже мёртвые могут трагически ошибаться. И ещё: даже верность может стать преступлением. И такой: что любая сила служит тому, кто подскажет, куда смотреть.

6. Не было сил…

Не было сил отправляться немедленно в путь — у Ядвиги не было. Жовнер — он был хоть и раненый, но легко, и уже оказал себе первую помощь, а потому пребывал в полной готовности к выдвижению, она же всё медлила. Убеждала себя, что надобно что-то решить с мечом.

Меч был, наверное, столь же опасен, как Магнус и виверна, только не сгинул в результате последних событий.

Меч не светился. Не звал. Просто лежал, но лежал, как такая вещь, которой пришлось очень давно ждать хозяина. Ясно, Ядвига ему не хозяйка, но ведь это не значит, что ему не удастся теперь на неё влиять. Ибо не может она его здесь оставить — мало ли кем завладеет меч — или кто мечом.

Спрятать? С собой унести, чтобы затем перепрятать отсюда подальше?

Лишь протянула руку — остановилась. Потому что представила связанные события: происшествия в Сейме (отказ от решения, тишина и тени), проникающий в хороводы мертвящий ритм, скоморохи-буфоны, играющие на ненависть, Чарнобог, ожидаемый на востоке, а теперь вот и Магнус, вставший не ради защиты, а ради верности разрушению.

— Ты это чувствуешь, — произнесли.

А, прилетела шрока. Села на чудом уцелелый зубец стены, переминается с лапки на лапку. И говорит — умные, кстати вещи:

— Он не награда. И не оружие, если в обычном смысле. Узел. Один из узлов. Эти вещи — они таковы, что собирают войны. Слухи притягивают — это пока лежат. А в руках — притягивают и выборы.

Ну и что с этим выбором делать? Ядвига взяла-таки меч.

Холод прошёл по ладони, не обжигая, а узнавая. А в душе у меча было пусто. Ни ярости виверны, ни гнева Магнуса. Только память о том, что однажды неправильно выбрали. Магнус погиб второй раз, потому что неверно выбрал. А ошибиться вторично шанс достаётся не всем.

Так и с руинами Черска. Замок разрушен был не войной, а верностью, не умеющей остановиться вовремя.

Меч, похоже, не зло. Просто опасная правда, призывающая к ответственности.

Что ж, решено. Меч надо взять с собой. Только где-то сыскать тряпицу… Если не скрыть его, в Ордене не поймут.

Ляства расправила крылья почти торжественно:

— Знай, с мечом ты теперь не одна. Но и не свободна.

7. После…

После вопросов о функционале меча обсудили ещё предпочтительный путь до башни. Кстати сказать, хорошо, что Ядвига никуда ещё не ушла — будто знала, что шрока сюда вернётся. Да не будто, а знала, в глубине-то души. Дочек маршалка не оставляют на произвол судьбы, так как за это можно потом ответить.

Как оказалось, Перекличная Ляства побывала уже в Сандомеже, где известила отца его о здешнем событии. Ясно, маршалек-отец отрядил за ней и верховых, и карету, чтобы здесь подхватить и доставить к орденской башне. Правда, доедет карета не так, чтобы слишком скоро, но пешком добираться отсюда выйдет гораздо медленней.

Что ж, пока люди отца ещё мчались в пути до Черска, ей оставалось размышлять о мече, а заодно строить планы на будущее: как этот меч сохранить, и сохранить его в тайне. Ляству она убедила о мече промолчать — и, ну надо же, шрока послушалась без прекословий. Что же до жовнера, ей показалось, что лучше его не просить — не привлекать внимания.

Разве он знает, что дал бы за этот меч маршалек Ежи Самборский?

8. Ну а потом…

Ну а потом приползла к ней карета, а ещё прежде доскакали до Черска верховые из воеводской дружины — их было около полусотни, причём её братец Станко был в этой скачке быстрей и первее всех. Отчего не остался — Ядвига-то догадалась. Ну охота ж была ему хоть глазочком взглянуть и на мёртвую виверну, и на мёртвого мертвеца. Что до Маринки — по-прежнему всё у Маринки. Не нападают Недзведи на Джиков и потешаются — вот что творится у Ежи и у Маринки.

Дальше всё просто. Села в карету, поехала.

Кстати, когда добиралась до башни Ордена, приближался уже Свентоянь. Год миновал, снова ей наблюдать хоровод Купальский.

Глава 10. Ритмы Купальской ночи - 2

- Kamień pamięta pierwszy cios.

Kamień trzyma, dopóki jest trzymany.

Weszliśmy – i nie wyszliśmy od razu.

Zostaliśmy – ale nie na zawsze.

Pęknięcie nie jest wrogiem.

Pęknięcie jest oddechem.

A ten, kto stoi zbyt prosto,

stanie się murem.

A ten, kto zna wyjście –

utrzyma sklepienie.

Trzymamy – dopóki możemy wyjść.

Wyjdziemy – aby świat trwał.

(Камень помнит первый удар

Камень держит, пока держат его.

Мы вошли - и не сразу вышли.

Мы остались - но не навек.

Трещина - не враг.

Трещина - дыхание.

А кто стоит слишком ровно,

Станет стеной.

А кто знает выход -

Удержит свод.

Мы держим - пока можно уйти.

Мы уйдём - чтобы мир остался).

Краснолюдская Купальская песня

- Ogień płonie w błękitnej wodzie.

Słońce unosi się pod rzeką, pode mną.

Odbity krąg, drżący, żywy.

Ten sam, a jednak inny.

O, Kupało, Kupało – nie wychodź, nie śpij.

Kręć się, Kupało, nie odchodź.

O, Rusałko, Rusałko – trzymaj się, trzymaj.

Dopóki śpiewamy, nie czekaj, aż przestanie.

Gwiazdy spadły, leżąc jak łuski.

Wieńce zatonęły, ale pozostają ze mną.

Ktokolwiek ich dotknął, jest teraz w kręgu.

Chcesz odejść? Gdzie są drzwi?

Dłonie jak wodorosty, krąg jak sieć.

Noc się nie kończy, słońce nie zaśpiewa.

Jeśli puścimy, dno się zawali.

Lepiej i tak trzymać.

Och, Rusałko, Rusałko, nie pozwól nam dryfować.

Kręć się, Rusałko, musimy tu być.

(Горит огонь в воде голубой.

Солнце плывёт под рекой, подо мной.

Круг отражённый, дрожащий, живой.

Тот же - да не такой.

Ой, Купала, Купала - не гасни, не спи.

Кружись, Купала, не уходи.

Ой, Русала, Русала - держи, удержи.

Пока мы поём, остановки не жди.

Звёзды упали, легли чешуёй.

Венки утонули, остались со мной.

Кто их коснулся - в круге теперь.

Хочешь уйти? А где же дверь?

Руки как водоросли, круг как сеть.

Ночь не кончается, солнцу не петь.

Если отпустим - рассыплется дно.

Лучше держать всё равно.

Ой, Русала, Русала - не дай нам всплыть.

Кружись, Русала, велено быть).

Купальская песня русалок (отчасти Русальская)

- Nie wołaj – przyjdziemy.

Nie powstrzymuj nas – odejdziemy.

Korzeń wie, gdzie gnić,

Liść – gdzie upaść.

Krok naprzód – krok w bok, krok w złą stronę.

Las nie jest kołem.

Las jest pętlą.

Ci, którzy odeszli, powrócą.

Ci, którzy zostali, staną się ścieżką.

Ogień nie jest nasz.

Woda nie jest twoja.

Jesteśmy pomiędzy.

Jesteśmy na razie.

(Не зови - мы сами придём.

Не держи - мы сами уйдём.

Корень знает, где ему гнить,

Лист - где упасть.

Шаг вперёд - шаг в сторону, шаг не туда.

Лес не круг.

Лес петля.

Кто вышел - ещё вернётся.

Кто остался - станет тропой.

Огонь - не наш.

Вода - не ваша.

Мы - между.

Мы - пока).

Купальская песня леших (не прозвучала)

1. А не так-то и просто…

А не так-то и просто заявиться в башню спустя полгода и включиться в её повседневную жизнь как ни в чём не бывало. Преткновение в том, что повседневность существования в Ордене - это именно праздничная календарность. Гжегож ей так и сказал:

- Ты пришла то ли слишком поздно, то ли слишком рано.

- Я войду, - обещала она. - Я войду.

Никому не нужны пояснения, что отец задержал, и что надо было ему задержать, ведь у него же политика. Ну и тем более мимо ушли бы её оправдания через выпячивание дорожных превратностей. Да, натерпелась ужаса в Черске, чудом осталась живою - чем это поможет? Ведь не она же управилась ни с жуткой виверной, ни с восставшим из гроба Магнусом - просто по грязи поползала в платье своём богатом, пока всё не сложилось как бы само собой. Нет ни причин, чтобы жаловаться, да и нечем гордиться… А обещанье исправиться - это верный подход.

Что ж, наставник её экзаменовал придирчиво. С ходу прогнал по всему календарному кругу, выяснял, как Ядвига понимает его сейчас.

И он прав. Оживлять надо память, иначе проспит все хороводные ритмы.

Год таков, как слышит его Ядвига. Важно, что он в Полевом королевстве не замыкается. Он возвращается, но никогда не тем самым шагом. И Ядвиге везёт, что она различает, прислушиваясь в тревоге, те моменты, в которые возвращение обращается в тупую навязчивость.

Самое первое дело в году - понятно, Коленды. Эти сравнительно тихие зимние хороводы в основном обещают начало да расчищают ему пространство - сжиганием бадняка. Ну, чтобы всё Мировое Древо обновилось, не заскорузло.

Далее - масленичные Запусты, или Карнавал, где сжигают зимнее чучело. Здесь хоровод нарочито плохой. Падают, смеются, сбиваются. Волкодлаки идут слишком резко, люди совсем не туда, краснолюдки излишне громко, шуты всё портят… Именно потому круг и не застревает. Орден это не любит, поскольку нельзя отчитаться, но и хаос - он форма заботы. В общем, Запусты - как слом без плана.

Далее - выход. Это уже на весеннее равноденствие, в праздник Зелёного Свента, или же Свента Ярого. Наша весна - в Полевом королевстве - не требует обещаний. Хороводы бегут спирально, всякий раз изнутри наружу. Лешие тут не ведут, а проверяют, а богинки поят не слова, а окончание фраз. Если круг распадается сам, весна будет тёплой. Если его завершают - ну, как пойдёт.

Дальше - Русалии. Отраженье без выхода. Это русалочий хоровод, глубоко подводный. Он сперва будет выглядеть, как отражение человеческого. В точности тот же круг и тот же напев… Но потом вдруг оказывается, что подобие мнимое. Ритм другой и слова другие. Как это в жизни, Ядвига ни разу не слышала, знает со слов.

Ну а тогда уж - сам Свентоянь Купала. Главная суть Купалы - проверка живого. На Купалу живое должно уже так развиться, чтоб отличаться от мёртвого с первого вслушивания и взгляда. Ясное дело, живое всегда плодородно, а плодородие - именно на Купалу - многое обещает.

И Дожинки. Они - благодарность без просьбы. Рольницьке швенто щерпикувате. В хороводах дожиночных не должно быть намёков на удержание. Много удержишь - природа не обновится в Коленды, а всё то, что не ново, после придётся сжечь.

- Что ж, основное пока не забыла, - признал наставник. - Но ты не была, пропустила не один крупный праздник, а целых три. Не Запусты одни, а Яре Свенто ещё и Русалии. За такое послушниц оставляют на лишний год, хоть бы даже они в остальном походили уже на наставниц.

- И прекрасно бы! - аж просияла Ядвига. - Мне не надо спешить, я побуду послушницей, сколько надо. Но скажи мне, наставник, что было на этих празднествах, что я пропустила? Не было ли у хороводов тревожных каких симптомов?

- Не было, - твёрдо ответил Гжегож. Кстати, к немалому изумлению у Ядвиги. - Знаешь, на Яре Свенто я был по-хорошему потрясён. Все хороводы тогда не просто прошли отлично, предстали чудом. Я обращался в слух и ловил себя даже на том, что улыбался, как в раннем детстве. Не потому, что всё правильно, а потому что не страшно радоваться… Но я чувствовал, что если наш Орден превратит эту радость в обязательный гимн, солнце будет всё там же, а вот праздник исчезнет. Уйдёт Яре Свенто. Я слушал ритм и понимал: это же редкое чудо, когда всё на месте. И впервые за много лет я не стал даже делать пометки для Ордена. Почему? Да потому, что если всё записать, кто-нибудь обязательно пожелает повторить Яре Свенто в точности. А такое уж будет и началом конца.

Гжегож так счастлив, что сохранил Яре Свенто в памяти. Жаль, не застала Ядвига. Но она же ещё доживёт - не до такого, а до чего-то подобного.

2. Да, вот опять…

Да, вот опять Свентоянь Купальский, праздник любви, праздник летнего солнцестояния, праздник огня и воды. Праздник, в который и хороводы водят, и, разбираясь по парам, через костёр сигают - через большой, Купальский, и гадают девчины на суженых, пуская венки по речке.

В прошлый-то раз всего и не досмотрела. Ни прыжков хлопцев с девчинами, ни гадания на венках. Всё потому, что наставник напомнил: слушать! А услышала что: подозрительный ритм у краснолюдков. Ей придётся внимательно слушать ещё раз, потому что годовщина любая, да хоть однолетняя, суть опасный момент. Коль хоровод побывал уже греховодным, может как раз через год это вылезти только так…

И уж ежели что-то пойдёт не этак…

Ей не мешало бы быть на лугу для такого случая. Но ведь нельзя: дорогие жрецы и наставники мигом припомнят свои подозрения. А ещё её может самой силой и логикой ритма втянуть в хоровод - что. конечно же, будет ещё пеодозрительней, и тогда-то три новеньких Светоча сделают то, на что старый один не решился. Понятно, что не хотелось бы.

Да и Гжегож, ведь он по её возвращении так поглядел, словно был уверен… Словом, в том, что она хочет устроить свою судьбу где-то в миру, за пределами белой башни. Если теперь окунётся она в ритмы Купалы, в которых столько эротики, Гжегож уверится, будто бы так и есть. И, несомненно, так и продолжит дуться.

Вот потому-то Ядвига опять, как и в прошлый раз, стоит на балконе, с него и глядит, и слушает. Нет, пока что глядит - а послушает уже чуть погодя.

Видит костры. Даже больше, чем в прошлый раз.

Вон, ближайший костёр - яркий, высокий, яростный - на широком лужке близ протянувшейся тёмным замысловатым зигзагом Виспулы, сильно подсохшей за первую половину лета. Этот костёр и видать по-людски, да и сложен он тоже людьми, не иными созданиями. Там, у костра, собираются в круг девчины принаряженные, в пышных венках из цветов и трав, в обрядовых платьицах из выбеленного льна.

Взялись за руки и кричат задорно:

- И-и-и-и-и-иииэхх!!! - Весело двинули замкнутый круг по солнцу, закрутили быстрей, быстрей, замелькали при свете костра, далеко-далеко по ровному лугу отбрасывая длинные-длинные тени…

И повторяется девичий круг а речном отражении. Повторяется в точности в тёмной-притёмной воде. Там мелькают, закручиваясь, девчины, и над Виспулой эхо восклицает: И-и-и-и-и-иииэхх!!!

Хоровод! Хоровод! Хоровод! Всё цветёт от счастья.

Прошёл год. Башня ордена не поменялась. Белый камень, и тот же балкон, и колокольные ниши. То поменялось, что приходило к ней. Люди другие, другие немножко нелюди - их очень много собралось на лугу у подножия башни.

Вон, река стала ближе, и в тенях от её берегов закружились русалки - прозрачные, бледные, с венками, не увядающими никогда. С новыми силами после Русальной недели вновь хоровод наладили. Озорные красавицы.

А чуть поодаль, у старых ив, шептались богинки. Эти водили почти незаметный круг, очень тонкий, обрывочный, колыбельный. И, как знала Ядвига, увидеть его проще издали, чем вблизи, ведь богинки мастерицы запутать и взгляд, и память: кто долго всматривался, забывал, для чего пришёл.

А за ними у каменной низкой оградки - натащили ребята камней - хороводили скарбники. Эти не брались за руки вовсе. Мелькали себе, мелькали. Круг их сложился из ритма шагов туда и обратно, будто бы каждый стерёг невидитмую нору.

А волкодлаки - по дальнему лугу ходили. Круг был широк, почти не заметен - где-то такой, как у стаи, которая лишь собирается нападать, но к исполнению намерения не приступила. Общего действия вроде и нет, но скорость синхронизирована.

О, и полуденницы! Расположились в полях за лугом - там, где трава начинает уже желтеть. Время не их, но и в сумерках круг их пылал ярким светом и жаром. Телом не двигались, то есть, не перемещались, только тени их медленно обращались вокруг оси, заставляя воздух дрожать. Это был хоровод без времени - крайне опасный, но честный в своей неподвижности.

И, наконец, краснолюдки. Не увидала их сразу. Их хоровод был, кажется, самым скромным. Не под башней, не в центре, не у воды. В неприметном где-то. Начинался, потом прерывался, начинался опять. И кудеса порою звучали, порою нет - надо будет прислушаться. Круг, понятно, живой, ибо для мёртвого слишком неоднозначный.

И вспоминается… впрочем, не надо сравнивать.

3. То Ядвига смотрела, смотрела…

То Ядвига смотрела, смотрела, а тут вдруг взяла, прислушалась. И, ужаснувшись, воскликнула:

- Как же так?!

- Да, - молвил Гжегож, - вот так. Ты, как будто, не ожидала?

Сказано было и с горечью, и с обидой. Всё же надо признать: между наставником и послушницей пробежала кошка. Долго бежала, с полгода сандосежского сидения. Ну так ведь он же сам её и спровадил…

- Пан наставник, - сказала тогда и Ядвига немного обиженно, - помнится, мне говорил, что все весенние хороводы на лугу возле башни прошли безупречно.

- Говорил, потому что всё так и было, - вздохнул он. - Но ведь и яркое чудо не предполагает гарантий. Я, если помнишь, сказал, что не оставил записей. Потому что повтор будет началом конца…

- Здесь начало конца, - проговорила Ядвига, указывая с балкона. - Даже, мне кажется, далеко уже не начало.

Ей показалось, что Гжегож готов удариться в воспоминания, чтобы не слышать творящегося здесь и сейчас. Он, однако, собрался и молвил решительно:

- Что ж, перечисли всё то, что уже не живо.

Что б ни творилось, экзамен послушниц на первом месте.

4. Что услыхала…

Что услыхала Ядвига, уйдя от обманов зрения?

Ясно уже, что ничего хорошего.

Очень тяжёлые ритмы, навязчивые, непереносимые. Слушая их, понимаешь иначе и всё, что видишь. И находишь такие изъяны почти что во всех кругах, что проникаешься страхом и жалостью.

Скажем, полуденницы… От чего их тени вращались? Оттого, что они пребывали - в каком-то обмороке. Будто сами себя своим кругом и заморочили, как других умеют.

А малютки-то скарбники… Ими владел непонятный, нелепый страх. От него-то они и прятались за оградкой.

А богинки пытались совсем не отсвечивать - не получалось. Вот и мелькали они от стыда, что не могут спрятаться. А уйти не могли - над ними давлел запрет неучастия в хороводе.

И с волкодлаками то же - но те очень сильно злились. Лишь попади в хоровод к ним кто-то чужой, то - показалось - набросились бы и разорвали. А не набросились бы - непременно бы захотели. Круг же их был обоснован дисциплиной, не песней.

Круг же людской, отражающийся в воде… Никакой не задорный, достаточно ритм послушать. Отрепетированные, механические движения - в них тренировка убила любое счастье. Девичий возглас: “И-и-и-и-и-иииэхх!!!” - ну, на что-нибудь им годится. В нём искушенье томящихся самок, верно рассчитанное, чтобы подманивать похотливых самцов, но остальное их пение - в скучном, безрадостном ритме, петь его по собственной воле не станешь, разве по предписанию. Кстати, об отражении…

Только сейчас до Ядвиги дошло, что человеческий круг не может в воде именно так отражаться. Речка находится всё же за кругом, не перед ним. Значит, там не отражение, там - русалки.

А уж с русалками - самый тяжёлый случай. Столько отчаянья, сколько слыхать у них… И отчаяние, словно толщей воды придавлено совершенством их хоровода.

Он был красив. Он был безупречен. И в нём не было выхода.

В самом прямом, а не переносном смысле.

И лишь краснолюдки - однако, какой контраст! - оставались в здоровом кругу, представали совсем живыми. Знать, оттого, что в прошлом ещё году получили прививку от кудесника Дарека.

Вроде бы, всё поняла, только вот затруднялась как следует сформулировать.

- Слушай внимательней! - поощрял наставник.

5. Ну, вот теперь…

Ну, вот теперь она слушала чуть иначе. Больше она не искала, кто поёт правильно. Она слушала, кто может остановиться.

Краснолюдки могли. А русалки вот не могли.

- Верно, - промолвил Гжегож. - Они застряли.

- В чём, - спросила.

- В форме, которая когда-то была живой, а теперь вот их держит покрепче железной цепи.

И Ядвиге казалось, что и ритм и напев русалок слышатся просто невыносимо старыми. Больше того, послушница бы поспорила, что они не Купальские…

- Так и есть, не Купальские, - подтвердил её мысли Гжегож. - Это Русальские ритмы. - И уточнил: - Не русалочьи, а Русальские.

- То есть…

- Да. Их хоровод не сегодня начался. На Русальной неделе, и не прерывался ни разу. Ни днём, ни ночью.

Вот уж действительно “нету выхода”... Вот что за форма, в которой они застряли. Получается, песня их не менялась… четвёртую где-то неделю, если она не ошиблась в счёте. Повторялась опять и опять. Не усиливалась и не ослабевала. Они пели её, потому что должны были петь.

Но кому? Непонятно.

Там внизу, среди краснолюдков, кто-то вдруг рассмеялся и сбился. Кто-то ещё сбился и рассмеялся. Круг распался - и тут же собрался чуть-чуть иначе.

А русалки? Они на мгновение повернули головы. Песня их дрогнула… Но не остановилась.

И Ядвига определила с холодной ясностью: их хоровод ныне не ритуал, а навязчивость. Он не соединял. Он удерживал.

- Как им помочь? - прошептала она. - Известить… Кого? Может быть, Орден заметит?

- Уже замечает, - промолвил Гжегож.

- Но не понимает, - вздохнула Ядвига. - И вряд ли поймёт.

Чтобы меньше тревожиться, смотрела она не на русалок - на краснолюдков. На их неровность. На их право выйти. На умение не продолжать, когда звук исчерпан.

Гжегож, кажется, ждёт, что она извлечёт урок? А до этого и не займётся судьбой русалок? Ладно, она готова уже подытожить:

- Живой хоровод, - сказала она, - это тот, который может закончиться.

Гжегож кивнул.

А внизу продолжалась Купала. Костры догорали, песни менялись, круги возникали и исчезали… Так?.. Это если смотреть, не слушать.

А на деле только один из них не боялся распасться. А значит, именно он и был живым.

6. Гжегож не стал помогать…

Гжегож не стал помогать. Почему? Ей самой непонятно. Но она не могла больше слышать русалочьего отчаяния. Как им помочь, и можно ли им помочь? Не смогла бы она вразумительно пояснить.

Но сбежала по лестнице, выскочила из башни. Если не пробовать, ничего не получится, это точно.

Но сперва, прежде чем повлиять, предстояло ещё поточнее определить местонахождение круга. С башни русалки были видны через призму иллюзий, столь характерных для водной магии.

Помнится, круг там, на дне, посреди реки, она приняла за отражение человеческого, а другой - озорной, в сгущеньях прибрежной тени, приняла за русалочий настоящий. Ну а снизу как будет?

Сначала примерно так же. Круга два, и один на русалочий не похож.

Сторонясь хороводящих из иных кругов и людей, праздно шатающихся между кругами, подошла она к берегу. Здесь ближний круг исчез, но подводный покуда не стал напоминать русалочий. Виделся он отражением человечьего, и, хотя таким образом ничего не могло отражаться, но великая сила иллюзии отвлекала от этих критических соображений. Есть отражение, стало быть, есть отражаемое, ибо иначе и не бывает.

Даже войдя в речку по щиколотки, Ядвига не обнаружила взглядом каких-то разительных несоответствий с реальностью. Да, ей теперь показалось разумным поверить, будто в воде отражаются люди. А кто ещё?

Отражение было (казалось?) уж слишком знакомым. Вот круг у берега, руки, поднимаемые в такт, мелко рябящие и дробящиеся в воде огни костров. Да, непонятно, как то отразилось там. Но ведь река в Купальскую ночь завсегда норовит повторять - удваивать, приукрашивать и обманывать.

Кстати, “обманывать”... Точно ли это был аргумент, опровергающий зрительные обманы? Несмотря на толику сомнения, она выдохнула с облегчением и, услышав свой вздох, вдруг припомнила: надо слушать.

И услышала ритм. Ритм Русальский разительно не совпадал с движением “отражения”. То есть слова в доносящейся песне почему-то ложилисьраньше удара, а удар, соответственно, раньше шага. Там, где людской хоровод оставлял место дыханию, звук подводный накатывал, не спрашивая.

- Наваждение, - прошептала она себе.

И вошла уже в Виспулу по колено. Ибо чем ближе ты к наваждению, тем яснее.

- Не помогает, - произнесла она вслух. И запоздало подумала: не подчиняюсь ли я зову русалок? Род их людей в водоёмы заманивал издавна, только с недавнего времени это запрещено. Нет, непохоже… Сейчас-то им в том хороводе уж больно скверно. И недосуг развлекаться, приманивая утопленников.

А если по пояс? Ну вот: отражение стало другим. Лица в воде - слишком чёткие для отражения. Слишком открыты глаза, просто-таки навыкате. Да и волосы двигались вовсе не так, как в отражении от огня, а как трава под течением Виспулы.

Да, разумеется, это были русалки.

Их хоровод был подводным, но повторял человеческий почти точно: те же повороты, жесты и песня - но чуть не туда…

Стоп, как могла быть почти совпадающей песня, если люди поют Купальскую, а русалки Русальскую? Кто-то из них явно не то поёт.

Ядвига пониже наклонилась и вслушалась.

Да, слова отличались. Там, где людские девчины пели: “Круг веди, да выйди в срок”, - там русалки тянули: “Круг веди и не выходи”.

Очень другие слова. Где у людей была просьба, у русалок - какое-то заклинание.

- Нет уж, подруги, не надо меня заклинать, - произнесла она вежливо.

Лица русалок увиделись ей яснее. Лица и были самыми страшными. Не пустые. Не хищные. Не безумные. Отчаявшиеся.

Одна из русалок, проходя в хороводе ближе к поверхности, на мгновение подняла взгляд - и Ядвига вздрогнула. В этом взгляде не читалось призыва. Читался вопрос. Очень разумный вопрос:

- Почему мы всё ещё идём?

Ей удавалось спросить - через взгляд. Но тело её не слушалось.

Шаг - поворот - шаг - поворот. Вода не позволяла остановиться, потому что остановка означала бы всплытие, а всплытие - разрыв круга, а разрыв - это боль, о которой они уже знали.

И боялись. И страх у них был не перед смертью. Перед тишиною после.

Ядвига старалась с ними поговорить и для этого собиралась уже опуститься на колени у самой кромки, но осознала, что в воде-то она по плечи, значит, слышнее, по идее, не будет.

- Вы могли бы… - начала и осеклась.

Что могли бы? Слова были бесполезны. Русалки не слышали речи. Они слышали ритм.

Ритм… Так, по счастью, и она его слышит. Она закрыла глаза и стала в уме считать - не удары, а паузы. И пыталась найти то подходящее место, где русалочья песня могла бы не продолжаться.

Но его не было. Хоровод был замкнут без щели.

7. Это всё…

Это всё, что доступно Ядвиге? Походило на то.

Собиралась уже выбираться ни с чем из Виспулы, но из воды вдруг донёсся сбившийся звук. Это одна из русалок попыталась запеть иначе.

Круг мучительно дёрнулся. Лица русалочьи исказились - но не от злости, от боли. То есть… Попытка иного возможна, но небезболезненна.

Песня же снова выровнялась, словно сама вода исправляла ошибку.

И Ядвиге стало понятно, что хоровод больше не держится ими. Он держит их.

- Это не праздник, - прошептала она. - Это срок.

Русалки в подводном своём хороводе проходили круг за кругом, неделю за неделей, отражая чужую форму. Почему? Может быть, потому, что она когда-то была спасительной. Потому что когда-то она помогала им не исчезнуть.

А теперь вот - не отпускала.

Повернувшись, решительно выбралась из воды. Там, в воде, ничего для русалок уже не сделаешь. Она знала: их точно нельзя остановить приказом. И нельзя сбить силой. Даже нельзя исправить “правильным” ритмом.

Но, пожалуй, им всё-таки как-то помочь возможно.

Только надо будет сначала найти самую первую паузу. Когда-то они её пропустили.

Уходя от русалок, от берега, она впервые за всю эту ночь слушала не собственно песню. Слушала место, где её не должно было быть.

Глава 11. Спасение рук утопающих

Русалки (Syreny, Wodniacy) — водный народ, а конкретно — глубинные роды водного царства, пресноводного и морского. Тип: водные духи.

Облик: стройные прекрасные девушки + рыбообразные существа с зубастыми пастями.

Характер: текучий.

Магия: управление течениями; «песня глубин» — введение в транс, влияние на память; лечение водой.

Общество: кланы водоёмов; каждое озеро — свой род, своё право.

Конфликты: вражда между речными русалками и озёрными, коалиции пресноводных против морских.

Местность: озёра, реки, морское побережье Балтики.

Прибрежные Роды Повиспулья — главный дом Русалок в Полевом королевстве.

Столица — Глембиноград, двойной город подводно-надводный.

В политике сильная сторона — флот, гидромагия. Слабая — зависимость от воды.

В героической роли русалки — подводная шляхта. Существует Светлый подводный рыцарский орден, основа могущества коего — водная магия. Русалка способна вызвать большую волну (так называемое «цунами»), чтобы спасти или снести побережье. Также известна «Буря в крови» — избранные могут вызывать вихри, которые режут врагов, будто лезвия.

Легенда гласит: «Когда Смок обрушился на перепуганный Гданьск, море стало мечом, так как русалки подняли остро наточенную стену воды»

Этнографическое досье на основные нелюдские расы. Писано от руки библиотекарем братом Каспером в башне Ордена Белобога в позаминувший год накануне Русальной недели.

1. К башне…

К башне она возвращалась, мягко сказать, без победы. Если не засчитать за победу факт, что не утонула. Выглядела несчастной. Виспула так и текла ручьями с одежды — трудно как следует выкрутить на себе.

Гжегож взглянул на неё с пониманием, что она старалась. Уточнил:

— Ни у кого бы так быстро не получилось.

Ядвига и не считала себя особенной. Просто, русалки, забравшиеся в ловушку хоровода, откуда не выбраться, очень сильно страдают.

— Орден-то в курсе? — спросила.

Как-то так получилось, что ни с кем, кроме наставника Гжегожа, по возвращении из Сандомежа она не общалась. Да и с ним-то теперь отношения стали прохладней.

— Я сообщил. Ну, и многие сами заметили. Кшиштоф, Пшемыслав, Мариуш…

Если могли не заметить горя русалок, то уж ручьи, что с неё натекли на ступеньках лестницы башни…

— Скоро начнётся, — припомнил наставник, — оперативное совещание по вопросу Купальского хоровода.

— Прямо сейчас? — оживилась она.

— Через двадцать минут. Но послушники не допускаются. Только Светочи, наставники и жрецы. — Надо же, значит, её там никто не ждёт. А ведь она рисковала, получила бесценный опыт.

— Это неправильно! Я им должна объяснить… — сгоряча возразила было Ядвига.

— Лучше переоденься, — заботливо молвил Гжегож.

На словах горячо, а вот в мокрой одежде — холодно.

2. Время, что оставалось…

Время, что оставалось до совещания, ей пришлось почти полностью употребить на то, чтобы себя привести в порядок. Гжегож решил. Наотрез отказался выслушать от послушницы в невысушенном наряде основные идеи, посетившие её там, в реке. Может, он думал, что с ней теперь водяная магия? Что не случайно с собой принесла вовсе не малую толику водной стихии…

Как сменила наряд и обсохла, наставника след простыл. Специально ушёл на совещание раньше. «Вот и смирись!» — велела себе Ядвига. И ушла в свою келью подумать наедине. «Самая первая пауза в месте, где не должно быть песни» — ведь роскошно же было придумано! Но вопрос остаётся, где паузу эту искать.

Где не должно бы быть песни: у рыб под водой? Нет, если так, то русалкам вообще не положены никакие подводные хороводы.

Место, где пауза не наступила, переполнено страхом. Страх и теперь мешает русалкам выдерживать паузы, а уж паче того — завершать само пение. В первый-то раз чего испугались: неужели же утонуть? Нет уж, неправда, русалки рождаются не из утопленниц — в этой идее сидит человеческий страх, не русалий. Ну так чего им бояться: пустыни, суши? Глупо: где нету воды, они попросту не бывают.

Вспомнился факт: все русалочьи песни — про удержание. Мол, «не кончайся», «держи», «кружись». Что они, собственно, и выполняют. А в людских — непременно есть выход. Строчки про утро и про «пойду»… Эх, не подходит это русалкам; они-то плывут, не ходят. А плывут потому, что их держит вода: вот вам и «удержание».

Вот оно что, снизошло на неё озарение. Что-то случилось тогда — на Русальной неделе. Почему-то их не удержала вода — и потому им пришлось удерживаться хороводом. Лихорадочным, более частым, что было надо.

Нужно у Гжегожа выяснить о хороводе Русальном, а то — загадка. Им про Зелёное Свенто столько всего рассказано, а про Русалии — будто и вовсе не наблюдал. Только сейчас, на Купале, он вдруг обнаружил, что песня у них Русальная, что они до сих пор удержали Русальный ритм. Целых четыре недели, четыре недели! Он в это время был в башне и не замечал? Нет, не похоже на Гжегожа, он подмечает всё.

В общем, не зря она не посетила их совещание. Продуктивно посовещалась сама с собой.

3. Гжегож вернулся…

Гжегож вернулся — Ядвига к нему с вопросами. Мысли свои оставила на потом.

— Да, — молвил Гжегож, — Орден нашёл причину. — Хоть по лицу было видно, что не нашёл. Или, нашёл, но наставник внутренне не согласен. Или «не полностью понял» — в дипломатическом смысле.

— Что решил Орден?

— Влияние Чарнобога, — молвил Гжегож с еле заметной усмешкой. — Если обряд не останавливается, значит его поддерживает чья-то чужая воля. Такова их логика.

Да, всё логично. В устойчивой логике служителей Ордена. Навязчивый хоровод означает для них внешнее колдовство. Повторяющийся припев — заклятие удержания. Невозможность же остановки — конкретную одержимость. То есть, русалки для Ордена — жертвы тёмного влияния, со всеми последствиями вытекающими отсюда.

— Кто так считает?

— Из жрецов и наставников? Кшиштоф, Пшемыслав, Гражина, Божена… Не важно. Главное, Светочи, значит, и весь наш Орден.

— Никто не оспаривал?

— Спорили только о том, есть ли вина русалок. Если вдруг есть, Светочи скажут, что так им и надо.

— Никому так не надо! — горячо возразила Ядвига.

На словах горячо, а в душе стало холодно. Или же это в теле? Будто она нахлебалась воды из Виспулы, и вода теперь замерзала.

4. Суть понимания Орденом аномалий Купальского хоровода…

Суть понимания Орденом аномалий Купальского хоровода Гжегож представил ей идеально точно, но на прозренья её поглядел свысока, да и о Русалиях отказался рассказывать. Как-то ему было неинтересно.

Неинтересно? Когда существа страдают?

Отзвенели Купальские песнопения всех земных и наземных рас, прогорели костры, разошлись хороводники — в большинстве недовольные сами своими ритмами, но, поди, не вернёшься во времени, не перепляшешь, не перепоёшь — не оплошать бы лишь по другому разу. Все успокоились, и только русалки, прикованные к хороводу, приближались уже к шестинедельной длительности.

И на Дожинках будет всё то же самое? Но ведь бедняги давно из сил выбиваются. Так до Дожинков можно и не дожить.

Орден вовсю развивал тему их одержимости. Всяк, кто умел, теперь слушал подводные песнопения, но прибегал почему-то к готовым интерпретациям. Слыша такие слова из Русальской песни, как «держи круг» или «не кончайся», Кшиштоф-наставник понимал их совсем буквально, а все другие в них тут же усматривали заклинания. Дескать, русалки магически призывают к продлению ночь, солнце же симпатически останавливают. «Ба! — восклицали жрецы. — Видно, не жертвы они Чарнобога, скорее, приспешники!».

А по мысли Ядвиги, русалки просто боялись исчезновения вместе с рассветом, то-то плясали и пели, символически продлевая ночное время. Только кто её слушал? Даже Гжегож хмыкал скептически.

Орден теперь обсуждал не спасение водных плясуний, а меры противодействия. Дескать, желательно в назидание сократить протяжённость Русальной недели. До трёх дней — а кому было надо больше? И запретить подводные хороводы — безопасности ради. Заменить непонятные песни утверждёнными гимнами. Установить в королевстве у рек наблюдение. Вот ведь какая глупость!

Несколько раз она говорила Гжегожу:

— Ордену надо хоть намекнуть на его ошибку! Разве не ясно, что песня русалок — не заклинание? Что она не велит — умоляет, не приказывает, а затягивает, и не торжествует, а боится конца? Ибо что можно выиграть, заклиная самих себя?

Гжегож легко соглашался, что Орден не прав, но указывать на ошибки почитал за в корне неверную тактику…

— А какая же будет верной?

— Я не знаю.

Что-то неладное, думалось ей, и с самим-то Гжегожем. Что-то в его поведении напоминало боязнь русалок. Он всё сильнее боялся недвусмысленно выбрать сторону.

И ещё. Он с готовностью обсуждал те идеи по освобождению русалок из хоровода, что предлагала Ядвига или начальство, но ничего не предлагал со своей стороны. Будто не важно ему, что с русалками будет дальше. Как бы этим подходом втолковывая Ядвиге: так подумай себе сама!

То ли её приучал к ответственности, то ли… снимал с себя!

5. Дни бежали…

Дни бежали, тревога Ядвиги усугублялась, и, запрещая себе ту бездеятельную печаль о русалках, каковую она наблюдала теперь у наставника, горе-послушница не находила места в тщетных попытках хоть что-то придумать и повлиять. Не на один хоровод, а на весь Орден, на Гжегожа… Мир представал для неё, как единый капкан, чтобы разжать его, не было внешней опоры.

В ту беспокойную пору прилетела к ней Ляства. С вестью о выходе. Что бы она поделала без Перекличной шроки?!

В облике птичьем, удобнейшем для себя — человечий она принимала, кажется, лишь на докладах у маршалка — Ляства спустилась с небес и уселась на перильце балкона. И Ядвига ждала: вот сейчас как начнёт трещать! Долго не виделись, новостей, поди, накопились.

Но белобока была в неразговорчивом настроении. Односложно ответила на вопросы о том, как там в Сандомеже у отца, в Познани на заседаниях Сейма, у короля в Краковграде, у Маринки в Самборе.

— Нет новостей? — удивилась Ядвига. — Ничего не случается?

— Много случается, да только того же самого. Все в ожидании неизбежного, но и это не новость. Я бы сказала, что главные новости — здесь, у тебя.

— Ты о русалках? — прознала шрока откуда-то.

— Больше об Ордене, но и о них. Бедняжки!

— А не подскажешь ли…

— Ясно, что подскажу. Я, может быть, за этим и прилетела!

Так ведь Ядвиге того и недоставало. Просто внимательного собеседника, чтобы помог привести ей в порядок ум.

Мудрая птица её не перебивала — а бывало в Сандомеже, слово не вставишь в ускоренный стрёкот — и позволила высказать всё, что накипело и что подумалось.

А ответила так:

— Ну так ты же ведь и права! Просто не ведаешь кое-каких деталей.

— Что за детали?

— Да вот такие, — Ляства подняла вверх указательное перо. — Верно, что хоровод не одержим тёмной силой. Но не задумалась ты, какою он одержим?

— Светлою? — ошараненно выпалила Ядвига. И главою мотнула: — Ну, нет. Светлая сила никого не ведёт к одержанию. Белобог же не Чернобог, он всегда действует лишь на благо…

— Белобог — таки да. А что ты скажешь о его Ордене?

Да, уж об Ордене точно не скажешь того, что и о Белобоге. Меры, которые могут быть применены к русалкам из-за того, что является их несчастьем…

— Стоп, получается, Орден и заварил всю кашу?

— Именно так. Странно, что ты не догадалась.

В общем, не странно. Она же послушница в этом Ордене. Здесь её путь, и другого, как будто, нет. И хоть она, как и Гжегож, давно подмечала вокруг очень досадные несовершенства, но не могла допустить, что Орден пойдёт и на преступления…

— «Несовершенство» и «преступление» — это словесные категории, — сообщила ей Ляства, поднаторевшая в этих крючках в Архивах сорочьих гнёзд. — Как назовёшь, так и будет оно называться, если достаточно сил, чтоб защитить название. Кстати, Орден в Уставе своём исключает возможность совершения преступления лично Светочем.

Что ж, она поняла. Непогрешимый Светоч (а то и все три, они все ведь непогрешимы) глупым Указом своим спровоцировал бедных русалок на такой хоровод, из которого им не выйти. Но почему бы тогда не исправить ошибку, вместо того, чтобы её же усугублять. И, опять-таки, Гжегож… Он, кажется, всё понимает. Почему же не вступится, ведь имеет в Ордене вес?..

— Кстати, о Гжегоже, — проговорила проницательная Перекличница, — ты до сих пор почему-то не догадалась, что с русалками Орден расправился его руками.

— Как?! Неужели?! — Но всё поведение Гжегожа в эти недели говорило о том, что шрока права. Если замараны руки, то странно теперь поучать начальство, каковое ему и велело их замарать.

Ляства лишь крылья свои развела:

— Да вот так. Твой наставник — не главный в Ордене. И за пределами Ордена не имеет он ничего. Ни малейшей надежды скрыться, если Орден его заподозрит, к примеру, в ереси — и заготовит костёр.

— Но почему это сделать с русалками… сказали ему?

— Так ни Орден, не знали, чем дело кончится. Он передал им, что Орден решил по глупости. А почему не другой — так есть и на то ответ. Хочешь, скажу, а хочешь, сама подумай. Всё началось, я так думаю, в Яре Свенто.

— В Яре Свенто? — Ядвигу пронзила догадка. Ну конечно, ещё тогда…

Гжегож сказал о хороводах Зелёной поры, что они были замечательными, самыми лучшими на его искушённый вкус, напоминали чудо… Не участвовал ли в этом чуде и сам наставник? И довольны ли были чудом Великие Светочи? Не пригрозили ли Гжегожу из-за него костром?.. Как-то легко, непротиворечиво складывается.

— Так началось, — предположила она. — Гжегож держался до самого Ярого Свента и наотрез не передавал пожеланий от Светочей никаким нелюдским народам. Ярое Свенто получилось таким чудесным, что начальство решило: такого нельзя терпеть! И пригрозило Гжегожу лютой карой, каковой он и испугался. Вот и решил: передам-ка русалкам Указ, ибо большого худа от этого не предвидится. Но просчитался: худо пришло большое. А он сам уж повязан, и руки его нечисты…

Перекличная констатировала:

— Вижу, ты всё поняла. Ладно, я полетела.

Тяжеловатым выдался с Гжегожем разговор.

6. Гжегож не стал…

Гжегож не стал отпираться, или отмалчиваться — было бы зря, так как она обо всём сама же и рассказала. Только заметил угрюмо:

— Это не ново. Орден такими заданиями часто испытывает своих членов, подозреваемых в неблагонадёжности. Между прочим, ты тоже не избежала подобной участи.

И ведь верно. Ядвига припомнила неприятную сцену встречи с владыкой леса.

— С лешими тоже такое случилось?

— Такое — нет. Но в хороводах теперь не участвуют, из лесу не показываются. Вроде, и лучше, а вроде, немногим лучше.

— Лучше, что леших не надо теперь спасать.

— Всякая раса отвечает по-своему.

Что ж, не сказать, что Гжегож её порадовал, но у неё не осталось недомолвок с наставником — это уже хорошо. Хоть какая надежда.

Вот единственно… Как же теперь им спасать русалок, если Гжегож всерьёз озабочен перспективой костра. Пригрузили ему недвусмысленно. Прямым текстом.

Нашла выход:

— Нужно так их спасти, чтобы на нас не подумали!

С этой идеей согласился уже и Гжегож.

7. Им было ясно…

Им было ясно, что остановить хоровод можно не сразу, и только не силой. Больше того: останавливать-то нельзя. Надо учить русалок снова заканчивать.

Но при этом нельзя предлагать ни людской, ни краснолюдский ритм. От людского перепугаются пуще прежнего, от краснолюдского — вовсе в воде оглохнут.

Нужно не выдернуть нить, а расплести весь узел. Или сплести его заново, не расплетая. Спеть по-русалочьи, пользуясь тем, что плясуньи покуда слышат.

Как-нибудь так: «Не держи вода, отпусти; Круг замкнулся — дай нам уйти» — эти слова дадут разрешение. Может быть. Если русалки подхватят.

— Не пойдёт, — молвил Гжегож. — Потому что запрет исходит не от самих русалок. Как они смогут себе разрешить запрещённое именем Белобога?

Да уж, первейшей ошибкой Ордена было превратное толкование сути гармонии Белобожьей. Орден считал, что гармония предполагает ритм, поддающийся человеческому контролю. И приказ, по которому сам обряд начинается и завершается. И ведущего (скажем, жреца), могущего вмешаться. Но Русальные хороводы не предполагают ведущего: сами себя несут. Это признак не хаоса, а спонтанности.

Орден старается ограничивать то, что почитает хаосом. Вот и русалком он предписал ограничение. Но вот в каких, интересно, формулировках?

Гжегож их помнил, хотя и старался забыть. Он процитировал в точности текст Указа:

— «В связи с наблюдаемыми отклонениями в обрядах у водных сущностей оным предписывается: 1) ограничить продолжительность хороводов; 2) запретить самовольное завершение кругов; 3) в случае неповиновения применить меры по усмирению». Это всё. И внизу — для меня приписка: «Ответственность за разъяснение Указа возлагается на брата Гжегожа (в чине наставника), по причине доверия к оному нелюдских общин».

Именно: «принял ответственность». Именно: «разъяснил»… Но ведь в тексте Указа с предельной ясностью сказано, что самовольно нельзя завершать обряд. Под угрозой всей власти Ордена и огромнейшей силы самого Белобога.

Этот текст подтвердил для Ядвиги такой нюанс: не завершения круга как такового боялись русалки, а боялись жестокости Ордена, который придёт, если круг разомкнётся. То-то и пляшут они до сих пор под водой — чтобы выжить.

8. Как же им дать…

— Как же им дать разрешение? — терялась в догадках Ядвига. — Дать его может единственно Орден, ведь так? Но заикаться о том перед Орденом…

— …мы не будем! — закончил Гжегож.

— То, что русалок ввёл в танец не Чарнобог, а панический страх преред Светлой властью, обусловившей наказанием возможность закончить…

— …это известие Светочам нашим может даже польстить, — подхватил наставник, — но, полагаю, лишь в глубине их лицемерных душ. Официальная точка зрения не изменится. Как и то, что у нас под гармонией подразумевают покорность. А потому всякий, кто вздумает высказать вслух…

— Понимаю, пойдёт на костёр, — кивнула Ядвига.

Как они стали всё понимать — с полуслова!

— Раз разрешения Ордена мы не получим, нужен тогда…

— …заместительный ритуал!

9. Когда сказано…

Когда сказано главное, остальное уж дело техники. Да, русалок придётся спасать специальным обрядом с элементами замещения. В этом обряде по-новому нужно воспроизвести то, что неладно совершено и при этом не может быть отозвано. В древних обрядах для водных духов нечто такое зовётся «Возвратом слова».

Для подготовки что нужно? Точное знание всех обстоятельств первособытия. В частности, формулировку Указа (Гжегож её запомнил), кто передал его (то есть сам Гжегож), также носителя произнесённой угрозы (это Орден с именем Белобога), место, где эта угроза была услышана (берег определённого омута, Гжегож его найдёт). По мелочам: кто там рядом стоял, куда падала тень печати — всё это надо припомнить, чтоб повторить.

Далее — сам ритуал (ключевая сцена). Он состоит из, во-первых, угрозы в точном её воспроизведении (Гжегож вслух повторит), во-вторых, из фиксации факта события (это Ядвига произнесёт: «Слово услышано!»); в-третьих, из отзыва слова по древней формуле (Что грозило — не случилось, что держало — отпускает, слово возвращается говорившему»; а в-четвёртых, физический жест (печать Ордена опускают в воду и дают утонуть — отдают той стихии, где Орден не властен).

Вот как будто и всё…

— Как же — всё! — хмыкнул въедливый Гжегож. — Все русалки общины ныне в кругу находятся. Как их доставить в тот омут, где я им зачёл Указ?

Глава 12. Полдень. Русалочий век

Скарбники – рудничный народ подгорья.

Тип: подземные духи, карлики.

Облик: жилистые человечки, глаза как у хищников, кожа серовато-каменная.

Характер: горячий, заносчивый, но честный.

Магия: чувствуют золото за километры, могут гасить огонь и магию вокруг себя; создают каменные амулеты.

Общество: шахтные братства, в каждом свой лидер-хранитель.

Конфликты: ненавидят смоков, крадущих у них руду.

Местность их обитания — Шлёнские горы, шахты, рудные туннели. Скарбники сами свой дом Камнешумом кличут. А столица его — Камнестраж, крепость внутри горы. В сфере политики сильная их сторона — защита, кузнечное дело. Слабая — медлительность, консерватизм.

Героизм: скромные каменные герои, защитники сокровищ и человечества. «Каменный обет» — непробиваемая (почти) обещанная защита.

Легенда: «Когда смок рухнул на землю Шлёнскую, скарбники пришли первыми и держали три дня свою боевую линию,

пока люди не подошли”

Краснолюдки – родичи скарбников. Но человеческого в них больше, чем демонизма.

Называют себя: каменные люди, дети трещины.

Краснолюдки считают, что произошли не от земли, а от раскола.

“Когда первый камень треснул, мы вышли посмотреть, кто осмелился”.

Их миф говорит: мир был цельным, но однажды камень не выдержал правды – и из трещины вышли первые краснолюдки. Потому для них трещина – не изъян, а знак живого.

Рост ниже человеческого, но коренастость обманчива. Кожа – оттенков камня от пепельной до красновато-бурой. Волосы грубые, тёмные, часто с проседью уже с молодости. А глаза – как рудные жилы. Тёмные и с вкраплениями.

Старость у них проявляется не морщинами, а потерей гибкости. Всяк краснолюдок постепенно окаменевает. Так-то живут дольше людей, но не вечны. Плохо выносят магию, связанную с иллюзией и обманом. Почти не поддаются туману Валарха – камень труднее стереть, чем плоть.

После смерти тела не хоронят, а замуровывают в специальной штольне, чтобы и там продолжали “держать мир”.

Общество. Делятся не на семьи, а на трещины – группы, возникшие из одного раскола породы. Род – это общая работа, вина и память.

Власть – совет мастеров. Короля выбирают на время войны, обрушения, внешней угрозы. Но проблемой эпохи становится то, что многие из королей оставались и после войны.

Добродетели – стойкость, прямота и умение долго терпеть. Главный грех: сделать вид, будто трещины нет.

Краснолюдки не любят быстрых решений, не верят красивым словам, опасаются альвов больше, чем людей.

Культура и быт. Ремесло – основное. Лучшие каменщики, металлурги, хранители мостов и подземных дорог. Их изделия тяжелы, долговечны, лишены украшений без смысла.

Песни – низкие, однотонные, часто без слов, только гул.

Говорят, очень любят загадки.

Этнографическое досье на основные нелюдские расы. Писано там же, тогда же.

1. Переместить…

Переместить русалочий хоровод, пребывающий в бесконечном движении под водой в речке Виспуле, как оказалось, очень сложно, но можно. Правда, конечно же, ни Ядвиге, ни Гжегожу не под силу.

— Всё же не верю в такое, — вздохнул наставник, — уж больно сложно. Сами добром не пойдут, ведь они в обряде; надо их внешнею силою обездвижить. Переправлять — по воде ещё ладно, но если посуху, будут совсем тяжелы. Значит, потребуются телеги… Ну так телеги заметят из башни Ордена. Я никому не скажу, но братья Пшемыслав и Кшиштоф обнаружат и так…

И через час:

— Ладно, перенести могут и скарбники: с ними, пожалуй, можно договориться. Но ведь русалки будут сопротивляться. Скарбники же не переносят подвижного груза, непривычны они, всё-таки, дети камня.

И через день:

— Мог бы Вавельский Смок. Этот не смотрит, шевелится ли его ноша — схватит и перенесёт по небу за милую душу. Может, при этом даже не всех проглотит. Правда, со Смоком я не познакомился лично, был в Краковграде проездом, не поднимался на Вавель. Думаешь, Смок пожелает помочь? Не уверен…

Через неделю:

— Да Смок это что! Сыскать бы нам Базилишка… Тоже рептилия, но ведь насколько другая… Действует взглядом, не грубой драконьей силой. И, скажу тебе, наших русалок остолбенит одним своим видом. Ну а там уже можно бы подключать и скарбников…

Через две:

— Нет, не пойдёт. У Базилишка русалки пожизненно окаменеют. Думаю, так танцевать даже повеселей…

А потом прилетела Перекличная Ляства, и вскорости всё устроилось.

2. С Ляствой они…

С Ляствой они соображали уже втроём. И оказалось, соображает она быстрее. Не обязательно лучше, хотя обязательно тоже. Сразу нашла реализуемый вариант, а не такой фантастический, как приглашение Базилишка.

— Базилишек не нужен. Нужна Магдалена.

— Кто такова? — проворчал наставник Ядвиги. — Я такой и не знаю. А раз не знаю, то не сумею и пригласить.

Шрока в ответ:

— Ну так знает Ядвига. А Магдалена-Стожарка — она полуденница.

Гжегож тогда обернулся к своей послушнице:

— Как? Вы приятели с белой ведьмой? — Уж такого-то Гжегож не ожидал. — Впрочем, и так не получится, как не прискорбно расстраивать. Всё же русалки с полуденницами враги, или, сказать точнее, антагонисты.

— Ну, не приятели… Виделись как-то раз, — пробормотала Ядвига. — Правда, она меня уважает, как говорила Ляства.

— Так не настолько, наверное, чтобы пойти против своей природы. Этим полуденницам ненавистна вода. Даже смертельна в отдельных случаях.

— Ей не придётся русалок касаться, — сказала шрока. — Надо всего лишь ударить им солнцем в голову и задержать время в районе круга.

— Надо не только русалок отправить в обморок, — тут же не преминул размечтаться Гжегож. — Надо туда же и всю нашу башню. Чтобы шпионы из Ордена не подслушивали и не подсматривали.

— Ну, с башней Ордена — это уж как получится. Всё же полуденницы не всесильны. Трудно держать им так много чужой территории. Впрочем, она и сама вам расскажет подробности. Я бы могла её только сюда позвать, а договариваться — уж не моя задача. Я лишь посредник, мне так удобней, ладно?

— Ладно, — пролепетала Ядвига, уже предвкушая встречу. — Только Стожарка… чего-то взамен потребует? — Не похожа была Магдалена на альтруистку.

— Непременно потребует, — шрока кивнула. — И вам ей и нечего дать. Но предложите взять выкуп с самих русалок. Очень не бедный народ, а находится в такой неприятности.

— Ну а ты, Перекличная Ляства, чего потребуешь? — уловив новый уровень темы сразу вмешался Гжегож. — Товарки твои из Архива Сорочьих Гнёзд себя-то не забывает.

— За меня не тревожься, — прищёлкнула клювом шрока, — имею свой интерес.

— В смысле? — спросила Ядвига.

— В хорошем смысле. В данный момент меня нанял Ежи Самборский, но ведь я не глупа, чтобы жить одним настоящим. Дело живёт, когда вовремя смотрит в будущее. Дружба с детьми сильных мира сего завсегда окупается.

— Что, со всеми детьми?

— Только с самыми умными. Кто неумён, вряд ли войдёт в наследство.

— Эй, отвлеклись, — чуть пристыдил их Гжегож. — Мы пока в настоящем. Кроме Стожарки, которая дурит голову, нам пригодятся грузчики. В смысле, для обморочных русалок.

— Я скажу Дареку, — предложила Ядвига, — он приведёт краснолюдков.

Так вот всё и разрешилось. Без лишней фантастики.

4. Время…

Время, конечно, вовсю утекало. Прошли дожинки. Шроке-то быстро лететь до Свентокшистских гор, а каково добираться оттуда полуденнице из народа, который силён накануне полудня, а вот к вечеру-ночи трагически ослабевает. И лесные дороги ей надобно обходить, ведь у богинок с полуденицами взаимоненависть.

Но Магдалена-Стожарка, видать, свой интерес уловила. Так через шроку и передала: «Почекайте, приду». Очень обрадовала. Что не спеша, даже к лучшему, можно верней подготовиться. Ведь ритуал взывает к особой точности.

Гжегожу заняться перебором воспоминаний о визите с Указом к омуту. Ядвиге же — поскорей прогуляться до дома Дарека, чтобы заранее договориться в первую голову с ним, а уж через него — и с краснолюдским селением. Лястве — летать между ними и координировать. Ну и всем вместе подумать об организации ритуала — о такой, чтобы всё получилось с особой точностью.

Заместительный ритуал — это не хоровод. Он совсем другой. В нём-то как раз чем совершеннее, тем и лучше.

5. С Дареком…

С Дареком встретилась, будто вчера расстались. Вновь из-под красного колпака щурил свой хитрый глаз — или бесхитростный, это уж как трактуешь. Согласился помочь — сразу, без уговоров. Знал о русалках, знал о мертвящих ритмах. Так и сказал:

— Дрянь у вас вышла, а не хоровод Купальский.

Если в огуле, то дрянь. А присмотришься — дрянь не всё.

— Ну, хоть один из кругов был живым — краснолюдский, — сказала Ядвига.

Браво кудеснику, ловко его настроил.

— Да, краснолюдский. И ежли б не он, — молвил Дарек серьёзно, расширив голубые глаза, — по всему миру сейчас бродили бы только умертвия.

Она слышала где-то: «Краснолюдки спасают мир». Верно же было сказано!

— Да, ты скажи, что будет делать ведьма?

— Магдалена? Ну, то, что умеют полуденницы. Останавливать время, солнцем лупить по темечком, насылать световые мороки.

Выражение «световые мороки» позабавило Дарека. Но ведь правда, у Магдалены-Стожарки не сила тьмы, у неё сила Света, но несколько — да, болезненная.

— Что, и наших она будет лупить по темечку?

— Нет, конечно же, краснолюдки должны быть в сознании. Надобно будет переносить русалок.

— Хех, — бросил Дарек, — коль надо, перенесут. Но, пожалуй, пускай Магдалена легонечко так их стукнет. Чтобы ходили и всё понимали, но не в полноте сознания.

— Ладно. Но только зачем? — изумилась Ядвига.

— Чтобы ребята потом на меня не дулись, что мы к ведьме ходили и грузили кого попало. Краснолюдки не очень-то любят ни полуденниц, ни русалок. Слишком сухое и слишком уж мокрое нам неприятно.

— Значит, чтоб знали, что нам помоги, но не помнили, чем?

— Ага. Пусть это лучше будет для них загадкой.

6. Весть о прибытии Магдалены-Стожарки…

Весть о прибытии Магдалены-Стожарки доставила Ляства, ведь не самой же полуденнице заявляться в белую башню. Остановилась поодаль, чтобы от башни её не видели, а пришла лишь Ядвига, вызванная белобокой. Если бы даже приход не держала в тайне, всё равно бы там остановилась. Важно для нелюдей, кто и к кому придёт. Да и не только для нелюдей. И у людей это так — при заключении деловых договоров и соглашений. Должен идти тот, кому больше надо. То есть, Ядвига, не Маглалена, так как с поллуденницей у неё как раз-таки соглашение. Правда, она в соглашении выступает от интересов русалок.

На широком лугу, где стояла белая ведьма, образовался правильный круг пожелтевшей сухой травы, за границами круга трава ещё зеленела. Но и зелёная выглядела уставшей — не от жары полуденной, а от пришедшей осени.

Магдалена-Стожарка заметно устала в пути, лицом почернела, но держалась по-прежнему гордо. Словно была не чужой в Мазовецкой земле, а находилась в знакомых полях Свентокшистского края.

Веяло солнечной сухостью и жарой. Солцепёки такие нечасто встречаются в месяц вжешень.

— Я воды не люблю, — сообщила Стожарка — чернощёкая женщина в белом в центре жёлтого круга. — По своему почину никогда бы не принялась помогать русалкам.

— Всё-таки водные — не ночные, — пожала плечами Ядвига.

— Знаю. Попались бы зморы — убила бы сразу всех. Ну а русалки — не важно. Пускай живут. Мне ничего дурного они не сделали. — Магдалена махнула рукой, как головешка, обугленной. То ли сезонное, то ли из-за похода.

— Там есть в кругу, — напомнила ей Ядвига, — глава знатного рода русалок, старшего рода по Мазовецкому воеводству. Она очень богата…

— Я знаю, — сказала полуденница безразлично, — не сомневайся, стрясу я с неё по полной. Не для себя — для её же блага.

Ядвига кивнула:

— Чтобы в такие события больше не попадала.

— Я сюда шла, — продолжала Стожарка, — не ради русалочьих денег. Угадай, для чего.

И Ядвига-послушница долго не думала, сразу и угадала:

— Здесь на Купалу и полуденницы побывали. Твои соплеменницы. Их хоровод…

— Верно, — признала Стожарка. — Не хоровод, а слёзы. Лучше такой не водить, чем водить такой.

— Все были плохи, за одним исключением.

А Стожарка:

— Я знаю. Нас краснолюдки держат. Самый последний неумерший хоровод.

— На Дожинках, — сказала Ядвига, — было чуть лучше. Правда.

Правда, она мало слушала, чтоб не расстраиваться.

— Мне даже лучше известно, — сказала полуденница, — что у нас там и как у нас там с Дожинками. Это не радует: будет война и голод. Поле пока изобильно, но то пока. Если взглянуть хоть на самую малость в грядущее…

Вид озабоченной и утомлённой Стожарки на глазах у Ядвиги менялся, всё больше склоняясь к обветренному, выгоревшему, обугленному.

— Ладно, — сказала полуденница, спохватившись, — лучше вернёмся к тому, на что можно влиять. Ваши русалки — к берегу близко пляшут?

— Недалеко.

— Хорошо. Ибо в воду я не полезу. Далее, — стала она уточнять задачи и действия. — Завтра начнём — с белой башни, в полдень. К ней подойду незаметно, невидимо для большинства служителей Ордена, а вот уйду незаметно для них для всех. Бить их не буду, но время им отключу, чтобы кому-то не вздумалось.пошпионить… После — русалки. Я перед ними являюсь в уже остановленный полдень, и вот с ними не церемонюсь. Бить буду сильно и больно, иначе их не обездвижить сквозь толщу вод. Убивать не хочу, но в таком деле бывает всякое, а русалки ослаблены — протанцевали всё лето. Надо к тому же, чтоб всплыли, не затонули, чтобы потом не пришлось выжигать всю воду над ними. Дальше вступают в игру краснолюдки…

— Можешь легко их ударить?

— Да не вопрос! Будут всё правильно делать без осознания. Всплывших русалок, что важно, уволокут, а куда их доставят, мне и неинтересно… Потеряв их из виду, я двигаюсь прочь от башни, дожидаюсь в пути полуденного пригорания и лишь тогда восстанавливаю движение времени. Как ни в чём не бывало.

Всё договорено. Ничего Магдалена не перепутала.

7. В мыслях Ядвига…

В мыслях Ядвига легко, без усилий охватывала всю великую сложность предстоящего дела. Но, когда от готового плана добралась к осуществлению, дело тут же распалось на ряд фрагментов — этапов. Далеко не любой из них был под её контролем.

Первый этап контролировала Стожарка. Дух полуденный, не чуждый суровой логике полевых работ и премудростям земледельческого планирования. Разумеется, ей были все основания доверять, но Ядвига страдала от невозможности быть везде, порождающей факты незнания о случившемся.

С места, где находились Ядвига и Гжегож — у омута, то есть водоворота с нисходящим течением — совершенно нельзя было рассмотреть, что там творится у орденской башни, да и от башни самой, затерявшейся на горизонте, попадал в поле зрения лишь самый верхний этаж, со смотровым балконом.

Всё ли они предусмотрели верно в задачах полуденницы? Если что-то неверно сейчас пошло, то узнают они лишь тогда, когда станет поздно.

— О! Журавли! — первым заметил Гдегож.

Ключ журавлей аккуратно завис где-то над башней Ордена. В полувзмахе крыла, не решаясь закончить взмах.

Добрый знак! Это значит, над башней остановилось время. С этого и собиралась начать Магдалена-Стожарка.

Знак-то хорош, жаль, что главного не увидишь.

Можно, конечно, представить, как там полуденница справляется. Вот подходит к реке, лупит солнечным кулаком по головам несчастных русалок, после чего распадается круг и русалки всплывают. Допустим, все.

В том то и дело, что допущений всё больше, и неизвестно, насколько расходятся с тем, что на деле там происходит.

Что с краснолюдками? Добрались ли вовремя? Догадались ли, как и куда надо нести обморочных русалок?

Что, несут уже? Верно, точно уже несут. Верно, быстро несут, значит скоро будут. Но их нет. Или что-то пошло не так? Или так, но Ядвига спешит, забегает вперёд настоящего времени.

Впрочем, там же, под башней, и не осталось живого времени. Магдалена его ровно в полдень остановила. Что там течёт вместо нормального времени, только полуденнице и известно.

— Журавли! — снова заметил Гжегож.

Как, уже полетели? Это хороший знак.

8. А потом добежали-таки краснолюдки…

А потом добежали-таки краснолюдки с русалками, и у омута поднялась суета - располагали русалок, как было раньше, или, вернее, в воспоминаниях Гжегожа. И не русалок - тела их. Тяжёлые, неуклюжие, выключенные. Магдалена им так зарядила по головам, что нескоро ещё очухаются. Все холодные, но это не значит, что не живые. Это русалки, они не бывают тёплыми.

- Живы все! - Ну вот, подтвердил и Гжегож.

Хорошо, что живые, но тоже ещё не факт, ибо в любое из них могут и не вернуться.

Именно Гжегож придирчиво распределял тела русалок. Это сюда, это туда, тело главнейшей русалки - на середине. Где-то примерно там они и находились, слушая подлый указ, зачитанный Гжегожем. Но примерно, неточно. А может, совсем не так. По лицу старика, по колебаниям в его позе, было заметно, насколько он не уверен. И Ядвига бы колебалась. Эти русалки почти все на одно лицо!

Семерых Гжегож, вроде бы, опознал. А три десятка прочих? Он лишь вздыхал, на них глядя, и отворачиваться. Гжегож не мастер глядеть, он же мастер слушать.

И это всё - не русалки. Это пока тела.

Что поднимется, если они сейчас примутся возвращаться к яви?

Профанация же, полная профанация!

— Этих не узнаю, — наконец молвил Гжегож. — Он замаялся пуще прочих. Если Ядвига ворочала наравне с краснолюдками принесённые ими тела, то наставник с кряхтением двигал по нескольку раз все и каждое.

— Ну и как поступить с неузнанными?

— Видимо, в омут…

— Как? — ужаснулась Ядвига. — Они же пойдут ко дну!

— Это русалки, — напомнил наставник. — Им в воде хорошо всегда, а на суше — ну, как получится.

— Значит, они, — указала на забракованные тела, — не услышат теперь Указа.

— Так они, — молвил Гжегож, — и тогда его не услышали. Ведь в тот день ко мне выплыла только верхушка. Это их так Указ напугал, что испуг их ожил на Русалиях и сделался общим... Семерых оставляем, остальных вон туда, — добавил он для краснолюдков. Те, приторможенные ударом полуденницы, стали швырять лишних русалок в омут. Неосторожно швыряли — сами едва не сверзились. Гжегож подумал и остановил их где-то на первом десятке тел: — Может быть, тут полежат. Вообще-то они не мешают.

Ах, как слабо всё это напоминало заместительный ритуал, идеально точный.

9. После…

После очнулась одна из русалок — и закричала от боли. Тело её снова начало выполнять движения танца. Но хороводных проходок не получалось, так как русалки совсем непривычны к танцам на берегу. Лишь и того, что бедняга извивалась и корчилась.

— Что теперь делать? — спросил наставник потерянно.

— Да читай! — закричала Ядвига. — Читай для неё!!!

Гжегож послушался, словно именно он был послушником, нуждающимся в указаниях. Он с усилием взял себя в руки и зачитал указ уверенным голосом, без соскальзывания в скороговорку.

Впечатления не произвёл — очнувшаяся русалка продолжала кричать и корчиться. Неизвестно, услышала ли она его декламацию.

Так или эдак, пришёл черёд и Ядвиги.

— Слово услышано! — воскликнула она с идиотским пафосом.

— Что грозило — не случилось, что держало — отпускает, слово возвращается говорившему! — поддержал её Гжегож своей заклинательной формулой.

Бедной русалке вовсе не стало лучше.

Хорошо, хоть печать они не утопили в омуте. Ведь предстояло ещё повторять ритуал для других очнувшихся.

Или не стоило больше пытаться его повторять?

Сроду Ядвига не чувствовала себя настолько глупо.

10. А потом ситуация перевернулась...

А потом ситуация перевернулась. Гжегож плюнул на ритуал, абсолютно никак не подходящий к происходящему. По десятку причин: той, что русалок нельзя было к нему приготовить без потери сознания, той, что тела их оказались такими тяжёлыми — и самою своею материальностью заставляли скукоживаться идеи, той, что русалок так много, а в первосцене участвовавших так мало, той, что наставник с послушницей оказались двумя ослами…

Гжегож обнял русалку — тяжёлую, неуклюжую тушу, что тянулась к воде, чтобы там плясать, и воскликнул:

— Послушай, русалка! Да ты ведь жива, хотя танец давно закончился!

Просто, логично, без нелепого лицедейства.

И конвульсии постепенно пошли на убыль. Эта русалка пережила свою смерть и возвращалась к жизни.

Сколько ещё их осталось: кажется, тридцать шесть?

Глава 13. Просто война поблизости

В предыдущей войне история Полевого королевства едва не закончилась. Дело в том, что на землю пришло очередное воплощение Чарнобога. Произошло это в дужем моцарстве по имени Волкодлаческий Рейх, объединившем жестокой рукой большинство западных конунгств. Полевому же королевству не повезло с Волкодлаческим Рейхом граничить на западе. Управляемый мощной рукой Чарнобога — очевидного ненавистника всех людей и всех малых нелюдских рас за исключением единственно волкодлаческой — Рейх был намного сильнее, что в Полевом королевстве вызывало панические настроения. В панике Сейм и король приняли скоропалительное решение: отпугнуть Чарнобога, дабы он остерёгся напасть. Для начала решили попробовать испугать волкодлачьих послов, но волчары попались такие матёрые, что самим стало страшно. В страхе король обругал площадными словами владыку тени, и в ответ получил предложение по-хорошему, ради добрососедства, уступить врагу город Гданьск. Но король полагал: раз уступишь — и плохо кончится, а посему продолжал отпугивать Чарнобога неуступчивостью позиции. Тут владыка теней уж совсем осерчал, и Волкодлаческий Рейх захватил королевство, где приступил к планомерному истреблению всех замеченных нелюдей, а также людей. К счастью для местных людей и нелюдей, аппетит Чарнобога одним королевством не ограничился. Прокатившись по ровному полю его, волкодлачьи войска перешли на востоке через горные перевалы, чтоб захватить заодно и Недзведское царство-моцарство (сразу, чтобы повторно туда не ходить). Да только в Недзведском моцарстве напали не на таковских, ибо правил им, как оказалось, сам Белобог…

Из летописной истории Второй волкодлачьей войны.

1. Ух и намаялись…

Ух и намаялись с теми русалками. Всякую обними, приголубь — влажную холодную тушу с мокрыми волосами, хоть выжимай, да вдобавок истошно визжащую от реальной боли, перемешанной с нереальными ужасами.

Хорошо ещё, просыпались они по очереди, а не все вместе, как было запланировано в их архиглупом-преархеглупом плане. Если бы все, да сразу — у Ядвиги и Гжегожа был бы единственный путь. Утопиться в омуте.

Молодцы краснолюдки — помогали держать несчастных. Без особенной нежности, но достаточно осторожно. И не бросая на полдороге. Как с последней из бьющихся на берегу русалок удалось разобраться, они тут же сказали:

— Ну всё, мы пойдём.

Да и утопали, как ни в чём не бывало. Чем там пристукнула их по головам полуденница, не Ядвиге судить, но ей сомнительно было, что никто из ватаги не осознавал, в чём от них состояла помощь.

Дарек обмолвился, им неприятно бы было грузить или носить влажные туши русалок — но они это делали. И ведь ни взглядом не показали, что им неприятно. Потому что Стожарка ударила, получается? Видимо, так: без её удара у краснолюдков бы не было оправдания перед собою и сотоварищами, что так безропотно выполняют неприятное дело.

В этом и суть загадки для краснолюдков? Надо спросить у Дарека.

Когда всех ситуативно наземных русалок привели уже в чувство, а краснолюдки пошли уже своею дорогой, Гжегож вдруг вспомнил ещё и о тех телах, что побросали в омут. И сказал предводительнице русалок:

— Здесь вы не все. Там, внизу, есть ещё с десяток.

— Да, с ними всё хорошо, — отвечала ему дурно выглядящая, но довольно осмысленно глядящая хороводница, — ими уже занимаются мои слуги и фрейлины. Они видели, как вы избавляли нас от наваждения, и способны внизу это выполнить сами. Как называется ваш ритуал?

— Ритуал прохождения через смерть, — нашёлся наставник.

— Очень красиво. Надо будет запомнить.

2. Возвращались…

Возвращались не просто уставшие, а какие-то выжатые и выпотрошенные. Ничего ведь похожего на красивенько-лёгкий заместительный ритуал, каковым они думали без труда разрешить проблему. Уж потрудились. А времени сколько затратили! Чуть ли не цельные сутки. Магдалена-Стожарка останавливала для них время при башне Ордена — но ведь как ненадолго остановила! Кто же предполагал, что того получасика будет мало…

А ещё изумлённый Гжегож нащупал в карманчике своего балахона неизвестно откуда попавший туда палантирский камушек. Передающий! А значит, не исключено, что его кто-то специально подбросил и мог подслушивать. Что бы ему было понятно в услышанном, это, конечно, вопрос отдельный, но, с другой стороны, не догадаться, что делали Гжегож с Ядвигой, прокравшись из башни к реке, умудрились бы только шпионы настолько наивные, которых и не бывает.

— Ну, как будет, так будет, — досадливо бросил Гжегож. — Обвинение в ереси штука серьёзная, но, по счастью, его на моём веку никому ещё не предъявляли. Всё же у нас здесь не ангельские острова.

3. Кстати…

Кстати, в этот-то день и война разразилась. Правда, известно о том стало не в этот день, а чуть позже, но ненамного ведь позже. Несколько шрок — соплеменниц Ляствы — посетили башню Ордена Белобога с любопытной вестью наутро второго дня, то есть, настолько немедленно, как сумели. Что до самой Перекличной, то ей, как подозревала Ядвига, было сейчас не до башни — она, вероятно, курсировала где-нибудь между Сандомежем и Самбором. Ежи Самборский ей платит за те дела, каковые ей поручает, а не за повсеместное распространение новостей.

Да, война началась (это, вроде, понятно) не в самом Полевом королевстве, а там, поблизости. Всё, как обещано. Недзведское царство вероломно напало на Джикское герцогство. Как-то для всех это сделалось удивительно. Вроде бы, ждали на протяжении года, а оно вдруг стряслось неожиданно. Странно, да?

Вероломством Недзведей возмущалась теперь вся башня Ордена. Где это видано: взять и напасть на соседей ни с того ни с сего! Да ведь ни в жисть никогда подобного не бывало!

Слушая речи наставников и жрецов, Ядвига пыталась определить, насколько они наивны. И не могла! Подтверждалось и то, что наивны, но и то, что нет.

— Это нормально, сказал ей наставник Гжегож. — Люди порой забывают наутро чуть ли не всё из того, о чём говорили вчера. Это им не доставляет особых хлопот, это даже выгодно.

А Ядвиге и Гжегожу, как оказалось, было выгодно чуть иное. Башня всяко заметила, что танцующий круг подводный куда-то делся, башня никак не могла не связать долгий период отсутствия наставника и послушницы с этим несанкционированным освобождением предполагаемо одержимых русалок, но военные сводки, приносимые к Ордену шроками, оттеснили сии прегрешения куда-то на задний план.

4. В трапезной…

В трапезной ныне не столько ели, сколько судачили: «Это не наша война!» — «Нет, это наша война!» — «Нет, не наша!» — «Нет, наша!».

Говорили о тьме с востока. Прошлая тьма-то, которая, с запада — та уж давно рассосалась.

— Врёшь, не бывает, чтоб тьма рассосалась! — говорил Пшибыславу Пшемыслав.

— Нет, ну на западе, типа, всосалась, а на востоке — высосалась…

— Эх, молодёжь, — недовольно ворчал пожилой библиотекарь Каспер, — не высасывать войны из пальца — самая первая заповедь летописца.

А Пшемыслав на то:

— Хех, так с войнами как: кто-то высосет, да напишет. Кто-то другой тоже высосет, да начнёт!

— Войны, — вставлял глубокомысленно Кшиштоф, — не начинаются с бухты-барахты. Непременно имеется объективнейшая причина!

— Объективной причиной, — подхватывал мысль Пшибыслав, — и является то, что Чарнобог поднимается на востоке.

А Божена:

— Не говорите о Чарнобоге в башне Ордена Белобога!

А Гражина:

— Только здесь-то, сестра, и безопасно о нём говорить. Где-то, в других-то местах его вспомнишь, и он появится. А сюда не посмеет, у нас-то земля святая!

Слушая их, Ядвига послушница то втихомолку смеялась, а то вдруг задумывалась: а она-то что знает о новой войне? Только то, что с ней связывали ожидания… Ну а так, по большому-то счёту, ей известно не больше других обо всём, что там происходит. Лястве к орденской башне вырваться всё недосуг, так откуда ей знать о событиях? Из пересудов.

5. А потом как-то раз…

А потом как-то раз всех собрали Светочи и сказали взволнованно:

— В эти тревожные дни Орден наш не может стоять в стороне от важнейших событий. На востоке от наших земель — королевских — происходит такое, о чём страшно даже умом подумать. Всё говорит о пришествии Чарнобога, об одержимостью им ранее мирных нездведских орд! Знайте же, раз появившись, Чарнобог никогда уже не остановится, сам не положит себе границы. Только твёрдостью и сплочённостью можно загнать обратно одержимое его войско!

И ещё:

— В беспокойные наши дни мы, служители Ордена, как никогда, непременно обязаны быть со своим народом. Не оставлять его попечением, врачевать его горести внимательным сопереживанием, исцелять его страхи доступной нам мерой мудрости. Слушать о том, что говорит народ, отвечать на его самые заветные чаяния, разоблачать заблуждения и предрассудки.

И такое:

— Служителям Ордена, обитающем в башне, отныне не запрещается, а даже предписывается посещать город Вара-и-Савы, да и другие веси и города, находящиеся в непосредственной близости. Нам теперь надо почаще бывать в публичных местах, где проповедовать светлую истину нашего Белобога!

Светочей трое, каждый хоть что-то сказал.

6. Что Ядвиге пришлось по душе…

Что Ядвиге пришлось по душе, так это открывшиеся возможности. В общем, и ранее выходить за пределы башни ей не то что бы возбранялось, а если да, то не так, чтобы слишком строго. Но само осознание, что уходить далеко без спроса предосудительно, и даже по ближнему лугу — уже несколько нехорошо, властно держало её на привязи. Выйти-то было можно, но было нужно, чтоб было нужно!

А вот теперь — ну настоящая же свобода!.. Ради такого можно смириться и с тем, чтобы слушать людской народ и исцелять его неожиданные тревоги и нравственные ранения мудрым своим целительством.

Раньше Ядвига редко бывала в том городе, на отшибе которого высилась башня. Ну так теперь зачастила. Бродила по улицам, честно прислушивалась к людским разговорам. Правда, стеснялась к ним присоединяться, так как не чувствовала себя своей — варасавской мещанкой. Ну а где не стеснялась, не сторонилась — неужто в Ордене? Нет же, везде выделяла немногих «своих». Хорошо это или не очень, она оставалась верна своему некомпанейскому способу жизни. Отпусти её пообщаться с людьми — будет молча ходить и людей анализировать. То ли дело другие!

Ясно, что распоряжение Светочей выполняла не только она, но и Орден в полном своём составе, так что Ядвига ходила по городу Вара-и-Савы далеко не одна, ей кругом попадались знакомые лица и голоса — всё наставники, жрецы и послушники. Первые всякого встречного наставляли на верный путь, вторые предостерегали от неверных путей, третьи же просто предлагали поговорить о Белобоге. Хорошо, хоть войной не пугали исподтишка. Правда, мещане сами себя пугали.

В первый же день посещения Вара-и-Савы Ядвига пришла к неожиданному выводу: люди простые, встречаемые на улицах, площадях или в трактирах говорят о войне примерно всё то же самое, что и адепты из Ордена Белобога в особой башне. Этим последним кого-то здесь просвещать можно было бы с точно таким основанием, как просвещаться. Слухи здесь, слухи там… И притом очевидно, что слухи из одного и того же источника. Неутомимые шроки из Архивов Сорочьих Гнёзд поспевали везде — и внутри башни, и не внутри башни.

Хоть у Ядвиги и создавалось несколько странное впечатление, что до места боёв эти шроки не долетают. С чужих слов говорят. Перехватывают на ходу (или перекупают) подходящую информацию — и скорее в народ, просвещать-рассказывать. Что по большому секрету в башне, то и за стенами башни за просто так… Но вот кто им чего рассказал, этим самым рассказчикам? Кто захотел, тот и рассказал. А, ежли так, то, пожалуй, вопрос, кто кому заплатил за информацию. То ли шрока кому-то за получение, то ли кто-то за распространение — шроке. Но зачем же неведомому кому-то распространять? Чтобы в Ордене и Варе-и-Саве знали одно и то же. Или чего-то не знали — и там, и там.

Ах, ну опять она ходит и думает, ходит и думает… Спросят её: отчего всё молчала, не проповедовала?

7. Город Вара-и-Савы довольно велик…

Город Вара-и-Савы довольно велик, если не ограничиться стенами Старого Мяста, а охватить вниманием и предместия. К третьему дню своих мудрствований и хождений Ядвига его обошла почти полностью и впервые заметила странный большой балаган с линялыми стенами. Из балагана слышались взрывы хохота, а над входом его висела корявая вывеска, на которой с орфографическими ошибками было написано о каком-то празднике — трудно было даже понять, о каком.

— А какой сейчас праздник? — спросила себя Ядвига. Так получилось, что громко спросила, вслух.

— Нет сейчас праздника, — сообщила ей словоохотливая мещанка. — Эти шуты здесь остались ешё с масленичных Запуст!

— Да? Почему? — удивилась она. — Ведь Запусты прошли давно, уж тому больше полугода…

— Ну так шуты всем понравились, вот, решили остаться. Больно у них развесёлые скоморошины! — Громкий смех от дверей балагана подтвердил оценку мещанки.

Надо зайти, решила Ядвига. Или не надо? Она уже знала, с чем встретится.

Да, к чему заходить? Всё же слышно и так, снаружи.

Издевательские голоса и надсадный хохот. В шутках минимум текста, одно кривляние. Но слышны имена тех народов, которых в балагане не любят. Издевались над кем? Над недзведями — это ладно (всё же война). Но заодно над русалками, скарбниками, краснолюдками, лешими… Снова над краснолюдками, над полуденницами, богинками… Сколько народов замазали липкими языками! И добро бы не поскупились фантазией — все ведь шутки о заднице, более ни о чём.

Дескать, недзведи по заднице щас получат, а русалочья ссань залила всю Виспулу, а у скарбников вечный запор, так как срут камнями, а у краснолюдков на заднице трещина, её-то они и любят, а у леших где задница, где голова — не понятно, а у полудниц всё поле засрано, а у богинок задница незаметна…

Напоследок опять о недзведях и о краснолюдках снова. Ну, дались им они — безобидный народ, трудовой.

Видя, что девушка не уходит и не заходит, та мещанка к ней вновь подошла и ехидно спросила:

— Денег жалеешь? А зря. Там, внутри, интереснее…

Нет. У Ядвиги интересы совсем другие.

А ещё она, следуя ценным советам Гжегожа, извлекла поучительнейший урок.

Чтобы пришла война, надо испортить несколько хороводов и продолжать зубоскалить, когда закончилось Карнавальное время.

8. Ну наконец-то…

Ну наконец-то! Она. Ляства Переклична. Её-то Ядвига никак не могла дождаться.

На балкон совершила посадку — или прямо сказать, упала от жуткой усталости, белобокая шрока. Просвиристела:

— Перенеси меня, будь так добра, к себе в келью. Мне надо срочно сменить себе облик. В птичьем я долго не выдержу…

Ядвига взяла её осторожно, перенесла. Тело бедняжки в руках чуть ли не рассыпалось.

— Ты специально сюда прилетела?

— Потом, потом…

В келье Ядвиги, которая, правда, не запирается, и любой из наставников может сюда заглянуть чуть ли не в каждый момент, шрока расслабилась и перекинулась, снова представ в деловом белобоком наряде, несколько асимметричном.

— Я полагала, тебе в птичьем облике легче…

— Но не тогда, как смертельно устану, — сказала Ляства.

— Ты мне расскажешь?..

— Ну да. За тем-то и прилетела.

И Ядвига давай расспрашивать гостью. Для начала — не о большой политике.

— Как там отец?

— Жутко счастлив. Сбываются все мечты. Наконец-то война, а он её так заждался… — Белобокая женщина говорила с сарказмом. Как будто не нанял её маршалек Ежи Самборский, как будто не заплатил.

— Ты недовольна, что на него работаешь?

— Я в ремесле. У меня контракт. Я работаю, он мне платит. Я не должна быть довольна или недовольна! — Эти слова звучали, как заклинвания, но довольно-таки бессильные.

— Ты мне не хочешь сказать?

— Ну изволь, — согласилась шрока. — Думаю, он совершает ошибку, отец твой Ежи. Эта ошибка дорого будет стоить. Он полагает, что можно войну оседлать — как коня — и она обязательно привезёт, куда надо.

— Это не так?

— Войны сбрасывают седоков. И особенно — самых хитрых. Эта идея послать свою дочь в Самбор…

— Что с Маринкой?

— Жива. И надеждой полна, как и Ежи.

— Как ей в Самборе?

— По видимости, замечательно. Я не сказала тебе, что она там уже герцогиня?.. Ах, ну да… Позабыла, что давно у тебя не была!

— Герцогиня? Вот здорово? Значит, муж её всё-таки…

— Да. Получил уже герцогский трон. Хорошо бы его к нему вскорости не пригвоздили… — на человечьем лице Перекличной ясно читалось особое отвращение.

Вот и она, как Ядвига приметила, тоже не любит маринкиного супруга — этого самого Збышека Мниха.

— Но за что пригвоздят?

— Полагаю, за всё хорошее. Ты, наверное, не поняла. Збигнев Мних получил герцогский трон в Самборе, а в Самбор в настоящее время перенесли столицу Джикского герцогства, не какого-нибудь иного. Джикское герцогство прямо сейчас воюет — с превосходящими силами.

— Н-да, — осознала Ядвига. — Збигнев чуть-чуть поспешил…

— Не поспешил, а ввязался по глупости! — резко сказала шрока. Почему ему, думаешь, так легко уступили этот герцогский трон? Потому что больше никто не желал в это гиблое место садиться!

Кажется, все соплеменницы Ляствы говорили обратное. Так и знала Ядвига, что что-нибудь там не так.

— Всё же, — сказала Ядвига, стараясь пригладить резкость, — надо отдать супругу Маринки должное. Его смелость и чувство долга выше похвал.

— Долг? Перед кем? — Гостья воззрилась с недоумением на Ядвигу.

— Ну, перед родом своим. Он всё же наследный принц. Хоть и, так получилось, без королевства…

— При-и-нц? — Смех белобокой пани засвиристел по-сорочьи. — Я умоляю, Ядвига, какой он принц? Он самозванец. Даже Маринка об этом знала. Он беглый мних из Чудового кляштора! Мних — не назвисько, а попросту род занятий. Это отец твой придумал ему этак причудливо выправить документы…

И Ядвига застыла, будто бы молнией поражённая.

— Как? Отец? Всё это его обман? И женой самозванца первоначально должна была быть… не Маринка…

— Ой, Ядвига, послушай-ка, — бросила шрока, — ну не будь так строга. Можно подумать, тебя домашние и до того обманывать не пытались.

Глава 14. Уходцы

Когда волкодлаки и люди из Волкодлачьего Рейха, одержимые чёрной волей, приходили за краснолюдками, я молчал, ведь я же не краснолюдек. Когда они выволакивали из Одры русалок, я молчал, ведь я-то никак не русалка. Когда заливали водой пойманных ими рарогов, я молчал, ведь я же совсем не рарог. Когда в дикой злобе сжигали поля полуденниц, я молчал, ведь я же и не полуденница. Когда вырубали леса и вытаптывали тропинки, чтобы достать партизанящих там богинок и леших, я молчал, ведь я не богинка, не леший. Когда ровняли с землёй высокие горы, в которых водились скарбники, я молчал, ведь я же не скарбник. Когда базилишку выкалывали глаза, я молчал, ведь я же не базилишек. Когда начиняли тело Вавельского Смока жгучею серой, чтоб вызвать смертельную жажду, я молчал, ведь я же не Вавельский Смок. Когда убивали меня, некому было что-то на то возразить.

Из посмертных воспоминаний призрака брата Феликса, бывшего прежде мнихом Свентовитского кляштора при Белобоговой башне, той, что на Одре, близ Щецина, в западных землях Поморских.

1. Жалко…

— Жалко Маринку, — горько сказала Ядвига. — Мниха не жалко, но вот её… Ведь пропадёт ни за грош в этом варварстве на востоке.

— Её выбор, — напомнила Ляства. — Он мог быть твоим, но ты выбирать не стала.

— Это бы был выбор втёмную.

— У неё — на свету.

— Что там за свет, в её герцогстве? Там же пир Чарнобога.

перекличная закивала:

— Вот что правда, то правда. Там Чарнобогов пир. Только не думай, что нас не коснётся. Уже касается.

— К нам приходит война?

— Не в смысле военных действий, — уточнила шрока. — Просто в наши деревни (ну, ты понимаешь, я имею в виду людские деревни нашего королевства) ныне хлынули первые беженцы. В основном это жители пограничных вёсок, но это только начало! Помяни-ка мои слова, дальше будет ещё «веселее». Потому что за первыми беженцами уже длинная очередь! Это зримая очередь — и у нас её все узрят, когда полностью вытянется по дороге…

И Ядвига представила вереницу несчастных. Люди, бредущие с нехитрым домашним скарбом, у кого что осталось.

— Кстати, бегут, как обычно, не только люди. Краснолюдки бегут — их особенно будет много. Лешие сильно привязаны к месту, но бегут и они. И полуденницы — что-то страшное там с урожаем. В общем, несчастных уходцев полно, как обычно. Но есть и другие… — Ляства загадочно замолчала.

— Есть другие? — поощрила Ядвига.

— Я говорю об умертвиях, чарнобожьих слугах. Их, говорят, невозможно заметить сразу. Они выглядят, как живые — до определённого часа ночи. Как отличить, если это получится? Вроде бы — есть запах ржавчины. И особая речь: тихая, и никто её расшифровать не может… Эти умертвия, вроде бы, ищут своих хозяев. Что за «хозяева», не сообщу — не знаю. Но одно знаю точно: они где-то среди наших. И среди людей они есть, и среди рас нелюдских.

Надо же, сколько от Ляствы пришло новостей, и под совсем необычным углом. То ли она в своём деле на голову превосходит товарок, то ли, быть может, и они таковы, но лицемерят, имея свой интерес.

Что до Ляствы — она в отношениях с ней удивительно бескорыстна, хоть постоянно и утверждает обратное.

2. Шрока давно улетела…

Шрока давно улетела, а беженцы ехали, ехали. В воображении Ядвиги-послушницы. Очень уж живо она представляла их путь. Виды и звуки, вкусы и запахи. Что ни представит, всё было отвратительно. Бедные люди и нелюди. Где им найти приют?

Бывало, Ядвига делилась переживаниями с наставником. Гжегож, наверное, понимал, или же делал вид. Самого его всё ещё занимала неуклюжесть их мер по спасению русалочьего хоровода. Он говорил ей:

— Поверь, нам спокойно не жить. Мы засветились, и самым прескверным образом. Ты понимаешь: я стал теперь уязвим. Если бы мы не хоть устраивали заместительного ритуала… Способ, которым мы привели русалок в себя, можно бы было истолковать различно, но ритуал, продуманный нами — он же прозрачен, как капля росы. Мне теперь могут сказать: «Ты признал, что передал ложную угрозу. То есть поставил под знак сомнение истинность воли Светоча, вдохновлённой самим Белобогом». Это почти готовое обвинение в ереси.

— Но ведь не обвинили!

— Пока, пока… Ну а ты: ты ведь сделала несообразное. Ты, фактически, применила слово Ордена против самого его принципа. И показала, что вдохновлённый свыше указ может быть возвращён, а не только исполнен. Это, скажу я, ещё страшнее. Сам ритуал наш — как ересь в чистейшем виде… Ордену даже не надо её доказывать!

Ишь, как пробрало наставника.

— Нам же Великими Светочами, — замечала ему Ядвига, — и слова не было сказано!

— Это и настораживает, — качал головою старик. — Они знают, но не говорят.

— Видно, заняты.

— Ясно, что заняты! — Гжегож едва не плакал. — Но ничего не забыли. Раньше ли, позже ли, но они вернутся к вопросу. Хорошо бы мне, может, заранее умереть…

— Вот ещё! — тормошила его Ядвига. — Умереть, это, конечно, сногсшибательный способ надуть недоброжелаетелей. Преткновение в том, что самого себя надуваешь тоже… — Отвечая ему, она подмечала, что говорит самую малость по-шрочьи. Всё же общение с Ляствой сказывалось на ней. Начинает перенимать характерные формы речи… А с другой стороны, отчего бы и не перенять. Ляства мудрая птица и благородная птица. Да, цинична моментами, но отвратному не научит.

— Нас не трогают, — вёл дальше Гжегож, — потому что война. Светочи заняты тем, что насущно. Но война завершится…

— Это будет нескоро, — успокаивала Ядвига.

Многим, однако, хотелось бы, чтоб поскорее.

3. Грустная-грустная…

Грустная-грустная, полная безнадёжности вытянутая толпа, передвижение коей по королевству то и дело всплывало перед глазами Ядвиги, однажды предстала и наяву перед её глазами. Значит, она представляла всё верно, в реальности так и было.

С балкона орденской башни дорога виднелась теперь как неровная, неаккуратная пёстрая лента, в тихой печали ползущая через луг. То есть, конечно так выглядела не дорога, а та толпа, каковая по ней и перемещалась.

Лента, светлая днём, тёмная к вечеру — и всегда непрерывно движущаяся.

Шёл месяц мажец. Ядвига стояла, положив ладони на холодный камень. И Ядвига, и камень помнили здесь другие процессии: хороводы, посольства. Но теперь по дороги шли люди вообще без всякого ритма.

Беженцы.

Шли они… всё-таки, нет, не толпой. Шли потоком — как движется и вода после прорыва плотины. Слухом поток не охватишь, Ядвига включала зрение. Навыки дальновидения позволяли ей различать детали — точно такие, как были в её фантазии. Шли телеги не с полным набором колёс, дети без обуви, женщины с узлами, завязанными слишком крепко — будто если расслабишь их, вмиг распадётся всё.

Кто-то нёс клетку с курицей. Кто-то ещё — меч без ножен. Кто-то — один только взгляд, и этот взгляд не ведал, куда деваться. Это люди. А были и нелюди. Вот волкодлак, идущий в своей человечьей шкуре, аккуратно ступающий, даже слишком. Вот джик-оборотень, прижимающий к себе мальчишку — явно не своего, но прибившегося к нему. Ясно, что джик перед ним представал не со свинячьим рылом. Вот и старуха, у которой интересная тень — почему-то идёт не в ту сторону, что старуха. Видимо, всех их считали людьми. Не досматривали внимательно. Да и не всякий способен к надёжному различению.

И умертвия были здесь. Ерунда, что их сразу не опознаешь. Ибо Ядвига опознавала их сразу. Они шли там, в потоке, вместе со всеми, не впереди и не позади. Отводили глаза. Ждали. И они тоже могли наблюдать Ядвигу, как и Ядвига — их. Изредка кто-то из них поднимал глаза. Не с надеждой — с вопросом: «Ты видишь?». Или: «Ты знаешь?». Или же: «Ты позволишь?»…

И Ядвига тогда замечала, что в груди понимается то самое чувство к опасной нелюди, от которого Орден специально учил отрешаться.

Не страх. Не гнев. Соучастие.

С этими? Но что ей, простите, делать?..

Кто-то из сердобольных наставников или послушников время от времени спускался из башни в целях благотворительных. Раздавал людям хлеб, утешал, поддерживал добрым словом, обещал в скором времени заступничество Белобога.

А она не могла так выйти. Не могла раздать хлеб или обещания. Её место было здесь, на балконе. Наблюдать. Если нечего слышать — то видеть. И не позволить потом никому сделать вид, будто этого не было.

Утомляясь от долгого взгляда вдаль, Ядвига порой разговаривала со шрокой. Чаще всего с воображаемой, так как Ляства по-прежнему прилетала к ней редко.

— Их слишком много, — шептала она, — я не знаю, что делать.

И от имени шроки себе отвечала: «Видеть и делать, подруга — это порою не разное. До тех пор, пока ты видишь отдельных людей в потоке, до тех пор они не проиграли».

Там, внизу — ребёнок споткнулся. Его двое подняли — один человек, другая же — женщина-волкодлачка. И друг на друга не поглядели, ведь так быстрее.

Хорошо ещё, что прикоснулось к нему не умертвие.

Если бы вдруг, что бы она решила? Понимая, что если она всполошит свой Орден, тот начнёт очищение — самое массовое, без разбора. Пострадают не только умертвия, но волкодлаки и джики, и даже люди. В каждом так просто узреть порождение тьмы. И первыми будут погибать не умертвия, а живые, которые ещё идут.

4. Глядя с балкона…

Глядя с балкона на длящуюся трагедию, Ядвига не замечала, что другие насельники башни находят в увиденном повод для воодушевления. И не узнала бы, если бы старший из Светочей всех не собрал на короткое совещание.

— Мы, — молвил он, — не напрасно всем орденом выходили общаться с людьми в прекрасный наш город. Это была предварительная тренировка для более важной миссии. Ныне в предместиях Вара-и-Савы распахнули двери приюты. Многие беженцы, что прошли перед нашей башней, обрели в них покой и кров. Но вдохновить этих милых людей к новой жизни может лишь только милосердное дружеское участие. Нам, и лишь только нам, избравшим стезю служения Белобогу, в данный момент по плечу такая задача.

А, поняла Ядвига, стало быть нам отныне придётся общаться не с горожанами, а с пришлым народом. Значит, Светочи знали об этом, только заранее не рассказывали. Но почему? Кому-то не доверяли?

— И ещё, — напоследок добавил Светоч. — В этот радостный день, я уверен, что вы будете с беженцами, ну а я буду тоже в Варе-и-Саве, вместе со всеми вами. Дело в том, что приюты не вмещают уже желающих. Моя миссия — убедить горожан открыть двери своих домов…

Открыть двери своих домов? Перед беженцами? Но среди них же — умертвия!

Ужаснувшись, Ядвига, однако же, промолчала. Разве услышит Орден? Если услышит, разве он верно отреагирует?

5. Светоч теперь выступал…

Светоч теперь выступал на Рыночной площади Вара-и-Савы, прямо пред зданием магистрата.Он говорил с помоста, обитого белым полотном, ветер весенний надувал полотно парусами больших надежд.

Голос у Светоча ровный, поставленный, тон торжественный — так объявляют праздники или тосты.

— Жители града, — сказал он, — на вас возложена честь. — К вам пришло не отребье из нищенствующих окраин. К вам пришли представители народа отважных воинов — тех, кто остановил мрачное воинство Чарнобога! Тех, кто принял удар, чтобы тьма не добралась до наших стен. Тех, кто и ныне продолжает её удерживать! Гостеприимные жители Вара-и-Савы, как я уверен, с честью исполнят свою обязанность, состоящую в том, чтобы дать пшебышевцам пищу, кров и защиту. Помните: помогая им, вы служите Свету!

Было красиво сказано. Даже Ядвига заслушалась, чуть не забыв об убийствененейших сомнениях. Да и толпа отвечала на речи Светоча одобрительным гулом. Люди, кивали, осеняли себя знаком присутствия Белобога. Улыбались, осознавая признание своей праведности. Кстати, толпа горожан на площади в этот день была так густа, как до того не бывало. Ах, верно, беженцы уже здесь — вот и приветствуют всё объявленное.

Ядвига всмотрелась. Ну ладно, по крайней мере, в большинстве здесь, на площади были люди. Вот кто местный, а кто пришедший, поди реши. Все чисто вымыты, чисто одеты — принарядились.

Но вот к сути предложенного у неё сохранились незаданные вопросы. Светоч не говорил: проверьте. Не говорил: будьте осторожны. Не говорил: бережёного Белобог бережёт… Говорил он о долге. А долг не задаёт вопросов.

6. Город весь подчинился…

Город весь подчинился светлым идеям Светоча. Двери открылись, сараи освободили, пересчитали зерно в амбарах.

Ясно, в домах стало тесно, но всё же терпимо. Дети беженцев отныне играли с местными. Женщины вместе варили кашу и суп.

Чаще всего Ядвига глядела на это из башни — в смысле, на то, как город растягивается, но пока не рвётся.

Что до последствий, они приходили не сразу. Началось с мелочей. У одной из семей вдруг погас огонь в очаге — и не разгорался, сколько в него ни дуй. У другой же семьи просто умер старик, а ведь утром он ещё ел и шутил. Со стариками, конечно, бывает, не отрицайте. В третьем же доме ребёнок просто стал по ночам просыпаться и смотреть в тёмный угол, где не было ничего. Тоже — подумаешь, мало ли куда смотрят дети…

Светочи, которым доносили об этих случаях, называли их результатами сильной усталости, тягот пути, следов от военных бедствий.

Ядвига же знала другое. Она видела, что не все из беженцев спят. Некоторые просто лежат, не моргая. Видела, что у некоторых тени плотнее, чем им положено. И как у некоторых домов птицы избегают садиться на крыши.

Через неделю же в городе стало тихо. Нет, он не вымер, как в страшных рассказах, но… Рынок шумел теперь меньше, люди говорили короче, смех звучал очень редко — и будто ломался в воздухе.

Если бы видела шрока, она бы сказала: «Город принял не людей. Он принял их страх. Но не видела шрока, ну и никто не сказал. Лишь Ядвига подумала.

Не сказала она, не сказали и остальные.

И постепенно она догадалась о самом страшном: объявив перед горожанами беженцев представителями народа, остановившего Чарнобога, Светоч тем самым напрочь закрыл горожанам рты. Ибо теперь невозможно было сказать, будто жизнь тяжела — прозвучало бы неблагодарностью. Или сказать: среди них есть иные -это бы выглядело клеветой. Или даже просить о проверке своих постояльцев — это бы расценили как сомнение в Свете и Ордене.

Город ослеп по обязанности. И в слепоте его стали расти умертвия.

7. Часто теперь…

Часто теперь на балконе, обернувшись от луга к городу, наблюдала Ядвига странные вещи. Так, по ночам где-то светились окна — не от свечей, а от сияния бледного, ровного.

А на колодезных вёдрах теперь оставался иней. А на дворе не зима. Даже начало лета.

А как-то раз у городских ворот обнаружили тело стражника — так без ран, без следов борьбы, с выражением облегчения на лице.

Случаи множились, и Ядвига их понимала. Ну, не полностью, но знала причину, которая все их объединяла. Светоч, который хотел добра, отдал правильный, вроде, приказ и получил соответственное исполнение. И беда стала ярче и глубже.

Да и в ней-то, и в Гжегоже, сидела почти такая же.

Это как с хороводами. Худшие из последствий наступают отнюдь не от злой или тёмной воли, а от объявления света, каковому нельзя возражать.

Если, к примеру, Ядвига заговорит, в чём её обвинят? Не в ошибке. В непослушании Свету.

Непослушание Свету непозволительно для послушниц.

Глава 15. По ком звенят битые стёкла?

Богинки — народ диких дорог, скрытых тропок и стежек.

Тип: духи луговые, лесные, полевые.

Облик: стройные девушки, либо же искривлённые корнеобразные существа.

Характер: мстительные, но честные.

Магия: влияние на урожай, скот, семейную удачу; создание петель на пути — блуждающих дорог; смена облика.

Общество: родовые круги; каждый круг связан с определённым лесом или полем.

Конфликты: вражда с полуденницами, ненавидят железо и дороги людей.

В героической роли предстают как защитницы человеческих троп — так как способны вести через лесные иллюзии. Идеальные следопытки: читают ветры и судьбы трав.

Легенда: «Когда первый герой заблудился в лесах Мазовии, его вывела именно богинка, осветив ему тропу светляками».

Дар тропы — путеводный свет. Ведёт к истинной цели, минуя опасности и ловушки.

Этнографическое досье на основные нелюдские расы. Писано от руки библиотекарем братом Каспером в башне Ордена Белобога в позаминувший год накануне Русальной недели.

1. Прилетала Ляства…

Прилетала Ляства, сообщала о верных новостях. Прочих шрок Ядвига предпочитала не слушать. Дело не в том, что у них была неточна информация. Дело в том, что они безбелобожно врали. А Ядвига теперь отличала, где тупь, где врань, отличала намного лучше. Ну и слухов почти не слушала: слухи были особый сорт бреда, зависшего между тупью и вранью. Ну а Ляства — своя. Не предавала Ядвигу, только спасала — множество раз, начиная с Черска.

О войне самым главным она полагала то, что сраженья вошли в «затяжную фазу». Это значило, герцогство Джиков, перед тем, как падёт, может долго ещё сопротивляться. Что ж, для Збигнева и Маринки, как поняла Ядвига, это был неплохой, но последний шанс оставаться живыми. Пока длится война, будут жить и они, а закончится — их растопчут. Не недзведи, так джики. Тем и хотелось бы нынче прекратить сопротивление, да сам герцог упрям и не позволяет, велит воевать до последнего джика. Ну подумаешь, смысла нет.

— Как же нет? — удивлялась Ядвига. — У недзведей же власть предалась Чарнобогу, вроде? Если так, то не будут они никого щадить. Всех подчистую повырезают, как поступал Волкодлачий Рейх.

— Рейх одно, а Неджвежье моцарство — совсем другое. Не видала я, чтобы недзведи кого-нибудь вырезали.

— Так я слыхала! — спорила с нею Ядвига в принципиальном вопросе. — Беженцы сами о том сколько раз говорили, и не умертвия, а настоящие люди — зачем им врать?

— Где ты слыхала? — глядела насмешлива шрока. — В Варе-и-Саве? Здесь половина людей знает меньше тебя. А которая знает, уходцы, та очень уж хочет выжить. Вот им и самая верная причина врать.

— Да, — соглашалась Ядвига, — беженцы врут не со зла. Просто боятся поспорить с Великим Светочем: коли скажут ему поперёк, все другие посмотят косо. Слишком правдивые подозрительны и для местных. Сразу подумают, может, не стоит таких кормить. И не накормят, коль они правду сморозят по глупости.

— Вот, — усмехнулась Ляства, — ты сама поняла.

За Лжезбигнева ныне сражались и старшие братья Ядвиги — Миколай и Станислав. Сердобольный отец их послал во главе двух сандомежских дружин, чтобы, понятное дело, спасать Маринку — так он сказал им, посылая на бой. Но на деле, конечно, важнее ему другое: хочет спасти начинание, в смысле, как можно надёжнее закрепить власть Самборских магнатов над обретённым герцогством.

— Но ведь, послушать тебя, — удивлялась Ядвига, — Джикское герцогство всенепременно падёт! Неужели отцу ты об этом не говорила?

— Говорила, конечно, ведь мне он за правду платит. И платить-то готов, да вот только не хочет слушать. Думает, если всей силой вложиться, кривая вывезет. Но не вывезет, нет. История повторяется. Так был потерян когда-то и град Самбор.

И о таком не преминула спросить Ядвига:

— Обе дружины отец выслал туда, к Самбору? Чем же тогда он располагает в Сандомеже? — Так-то не девичье дела судить о военном обеспечении, но помогал ей обыденный здравый смысл, и говорил, что отец, поди, здорово просчитался. Это уже. А дальше на что надеяться?

— Незащищён, — просто сказала шрока. — Маршалек надеется на подмогу от короля, но король-то у нас традиционно слабый, а потому кивает на сильный Сейм. Сколько раз я моталась меж Краковградом и Познанью!.. Нет, не дадут, полагаю. Да это и к лучшему. Слишком он неосторожно распоряжается. Ему что ни дай — сразу «к Маринке» вышлет.

— В Сейме-то что?

Ляства сказала:

— Коррупция, — и растлумачила новомодное слово. Жаль, что Ядвига определения не запомнила.

Вот. И ещё одно новое слово в этот раз принесла. «Погром». Пообещала, что, верно, такое вот-вот начнётся. И как в воду глядела шрока. Таки началось.

2. Погром…

Погром начался не криком. Он начался с тишины — той, какая бывает после того как люди перестают смотреть друг другу в глаза. И Ядвига не слышала. Да и узнала не сразу. Только учуяла запах: какая-то гарь, кислый дым, жжёное дерево вперемежку с чем-то иным — металлическим.

А уже после услышала звуки. Звон. Не колокольный. Разбитых стёкол.

Кто-то в башне сказал безразлично:

— Там громят краснолюдков.

В городе? В добром и мирном Варе-и-Саве? Она вскинулась, побежала.

Квартал краснолюдков располагался далековато от башни. Не в поле зрения, низко, на склоне у Мокотовского ручья. Там Ядвига частенько бывала в своих ежедневных прогулках по городу, предписанных Светочами всем послушникам, наставникам и жрецам. Ей, по правде, у краснолюдков было уютнее, чем где-то ещё в этом крупном, расползшемся городе. И культура их ей была близка и понятна, и спокойный, бесхитростный образ мыслей. А как сильно она обрадовалась, когда набрела в первый раз на их добрый квартал, даже не ожидая, что в Варе-и-Саве есть и такое… Там всегда было шумно: молоты, песни, смех, добродушная ругань.

А вот теперь — гул голосов и треск огня. И голоса-то всё больше ожесточённые.

Она подошла слишком близко — и остановилась.

Домики были раскрыты, словно коробки. А ведь каменные — эти камни поди сверни. Двери сорваны, балки выломаны — с деревянных частей погромщики начинали. На порогах — следы сапог и копыт. Прямо верхом в эти дома въезжали?

Здесь были люди. Они не выглядели как воры. Выглядели как исполнители.

— Так им и надо! — послышалось. — Это ж они…

— Эти, мелкие…

— Чарнобоговы слуги!

— Продались, говорят…

— По дешёвке продались, курде…

И по новой. Слова шли по кругу, как оправдание, не требующее доказательств. В этом круге из слов Ядвиге предстал своеобразный ритм. Не хороводный, единственно. Точно не хороводный.

Да с календарными хороводами на берегу близ орденской башни было давно и покончено. Что и понятно: поздно водить хороводы, когда наступила война. Много недоброго нахороводишь в таких настроениях. Как ни старайся, выйдет погром, а не хоровод.

Она пыталась с людьми говорить. Понимала бесперспективность, а всё ж пыталась. Громко сказала:

— Здесь жили подданные короны. Признанные Орденом Белобога и Сеймом Жечи Этномитологичной. Больше того: с официальным голосом в этом Сейме…

Ну, сказала. Её не перебивали. Хуже: её не услышали.

Для толпы, хозяйничающей в развалинах, она была не Ядвигой, а безымянным, безликим припозднившимся возражением.

3. У колодца…

У колодца сидела женщина с перебинтованной правой рукой. Не краснолюдка — людская женщина.

К ней Ядвига притянулась, как к лучику Белобожьего Света. Произнесла умоляюще:

— Скажите, а где они? Куда ушли?

— Неизвестно. Ночью ушли, кто успел.

— А кто не успел?

— Про тех не спрашивай.

Да и о тех, кто успел, у разрушенного квартала спрашивать бы не стоило, а тем более, отвечать. Кто их, погромщиков, знает, вдруг соберутся догнать и продолжить начатое. Но, с другой стороны, в благополучных местах и не найти очевидцев. Женщина, верно, кого-то пыталась спасти…

— Знаю тебя. Ты Ядвига, — сказала женщина. — И бывала у Дарека, если я не ошиблась… — Раненая встрепенулась, глаза загорелись, потом погасли. — Нет, уже поздно кудесника предупреждать.

— Что с ним?

— Не ведаю. Но самые буйные из вот этих, — кивнула она на людей, шарящих по развалинам, — обещали к нему наведаться. Да, вроде, уже и вышли.

5. Поздно…

Поздно — не поздно, а шанс у Ядвиги был. Подхватилась она, побежала из города. Как же возможно кудесника не предупредить? Женщина, верно, не знала, где его хижина. Но Ядвига-то знает. Она быстро бежит. Успеет!

Мчалась по городу, по лугу, по лесу. Долго бежать — забивало давно дыхание. Дарек-отшельник далёко забрался — на границу леса и камня. Оставалось надеяться, что и погромщикам этот путь даётся непросто.

И на богинок нажежда. Ядвига-то их не видела, но понимала — они здесь есть. Где есть лесная тропинка, там и богинка рядом. А что не видно её — такова она из себя.

Вот бы богинки сплели тропинки погромщикам, а Ядвигу как можно прямей пропустили к Дареку…

Кажется, многого от богинок она ждала.

6. Как…

Как? Заблудилась? Да быть же того не может. Это ж тропинки, знакомые для Ядвиги. С первого раза когда-то попала к Дареку, да и потом безошибочно находила. Что теперь-то? Она почему-то бежала по кругу. По широкому кругу — его ещё пробеги…

Столько ходила здесь — путь всегда находила… Стоп, она раньше ходила, теперь бежит. Слышала как-то, богинки бегущих не любят. Часто над ними-то и насмехаются исподтишка.

Но ведь она-то бежит не по прихоти. Ей же срочно, ей надо успеть, потому и бежит… Остановилась и, отдышавшись, взмолилась:

— Пожалуйста!

Голос лес принял. Ответа не наступило.

— Мне надо к Дареку. Срочно!

Опять то же самое. Лес принимает слова, но лес — не богинки. Лес — это лешие, тропинки не их конёк.

Попыталась ещё, изъяснила всю суть вопроса.

Нет, безразличны богинки, не внемлют, не пропускают.

Вот от кого — от кого, а от них Ядвига такого не ожидала.

Проплутала до вечера. Не старалась уже бежать. Просто старалась добраться к месту. Когда-нибудь.

Слабо надеялась, что и погромщики не доберутся. Что богинки специально из уважения к кудеснику Дареку огородили отшельничью хижину хитрой путаницей абсолютно от всех прохожих.

Нет. Не хватило у них к нему уважения.

7. В сумерках…

В сумерках вышла-таки к дому Дарека. Выпустили богинки. Поглядела на то, что от дома осталось. Однако, совсем немного. Груда камней — это всё? Хоть кудесник-то спасся? На скале над разорённым жилищем кто-то углём написал по-человечески “Выкормыш Чарнобога”. Ну, хотя бы не кровью.

Села на камень — один из рассыпанной груды. Что ж, подождёт. Может, Дарек сюда вернётся, хотя и некуда.

И вернулся. Не спеша подошёл из-за деревьев. Сообщил безмятежно:

— У меня дом разрушили.

Голубые глаза из-под красного колпака смотрели приветливо.

— Я сожалею, — сказала Ядвига.

— Брось. Не жалей. Люди сами построили — сами разрушили. Я не в обиде. Мне, коли честно, построенное не нравилось. Уж теперь-то по-своему переложу.

— Но ведь хотели убить?— Хотели, ага. Не шмогли, — подмигнул он ехидно.Дарек не зря выбрал отшельничество и жил вдалеке от своего народа. Он отличается. Не такой уж бесхитростный, как они. Есть в нём шальное некраснолюдское озорство.

— Я, что ль, пойду? — спросила Ядвига.

— Ага, это можно. Ты просто так приходила, или по делу какому?

— Предупредить… — Называется, предупредила.

— Доброе дело, — В бороду лёгкий смешок. И неожиданно: — Ты, если что, оставайся.

— В смысле? — Он шутит? Ядвига всмотрелась в голубые глаза.

Дарек пристукнул по бубну и рассмеялся:

— Дома-то нету, но место ещё осталось. Можешь устроить привал себе — здесь, на камнях. Если подстелишь чего, на камнях не простудишься. Всё-таки лето.

В сказанном им какой-то особый смысл? Ну зачем ей, скажите, на милость, устраиваться, если пора возвращаться к орденской башне? Да, поздновато, но ведь дорогу она найдёт… Ах, может быть, не найдёт? Ведь богинки!..

Дрожь пробрала: неужели назад не выпустят? Раса как раса была, добрая и покладистая, а теперь озверела прямо! Вот оно, следствие множества порченых и непроведенных хороводов. Что за урок она вынесла перед тем?

Поздно водить хороводы, коли время остановилось.

8. Дарек ей сам разъяснил…

Дарек ей сам разъяснил, что имел в виду:

— За богинок не знаю, они сами себе хозяева. Может, с врагами и стакнулись, дело их. Но меня они трогать уж точно никак не посмеют. К дому людей пропустили, на этом всё. — И через паузу, с большей серьёзностью: — Я ж — почему предлагаю? Я жду гостей. Завтра придут. Может, тебе будет любопытно.

Любопытно и стало. Дарек-то зря говорить не будет.

9. Гости пришли…

Гости пришли. Необычные гости, правда.

Первым явился краснолюдек Томаш. Но не рядовой представитель народа, а великан среди краснолюдков. Роста — едва ли не выше людского среднего. И, как легко догадалась Ядвига, не местный. Верно, он был из краснолюдков земли Шлёнской — там они более рослые, чем в Мазовше.

— Да, сказал Томаш. Назвисько моё Громостук. Нас, Громостуков, все знают в городе Вроцлаве. В нашем роду все ещё выше, чем я. Мы на весь Вроцлав известные мастера рунных молотов, священных камней, взрывных пломб и всего такого.

С полной (типичной для краснолюдков) бесхитростностью, Томаш легко, без сомнений, рассказал, кто он есть. Бывший придворный кузнец у краснолюдского князя во Вроцлаве. То есть, у главного из краснолюдских князей. А почему он стал бывшим? Не может служить кузнецом, потому что скрывается. Ну а скрывается после того, как повздорил с князем. Тот же хотел заполучить волшебных «камней мерцающих», Томаш же их наотрез отказался ковать. Потому отказался, что это не по закону. В смысле, не по краснолюдскому. Князю таких камней иметь не положено. Князь краснолюдский не должен быть слишком жадным.

А вторым появился типичнейший волкодлак. Звался он Полулунным Витко и был шаманом. Но не шаманом-убийцей, а шаманом-целителем. Кстати сказать, наделённым особой силой.

— Силой целительства? — спросила Ядвига.

— Нет. Целительство мне преподавала наставница, так говорила, что базовый курс я освоил, но ничего особенного… Главная сила моя — контролируемое превращение. Я умею держать себя в человеческой форме и под полной луной, это редкость.

— Ты ведь тоже скрываешься, как и Томаш? — догадалась Ядвига.

— Я, скорее, был изгнан — за «измену» вождю.

Слово «измена» звучало с заметной издевкой. Слух Ядвиги уловил её безошибочно. Как оказалось, за словом стояла трагедия. Вождь волкодлаков лично убил и съел упомянутую наставницу. Витко жаждет ему отомстить, но боится, что станет таким же, а дороги убийц и целителей не пересекаются.

— А изгнали меня в знак презрения, — молвил Витко. — Кто желает, но не решается мстить, в наших обычаях недостоин даже мучительной смерти.

Не потому ли они, волкодлаки, всегда чересчур решительны?

Третьей пришла-прискользила богинка Милена. Сразу Ядвиге сказала:

— Ты чего не подумай, это была не я. Я вообще здесь не местная, я из лесов гуральских, близ перевалов, — Больше она ничего о себе не сказала. Раса их не из тех, что никогда не умрут от скромности.

Дарек её историю изложил за неё:

— Всё как у них, — молвил он. — Пошла против родичей. Беженцев по тропинке не пропустила. С родичами эти беженцы договорились, а она ни в какую. Среди беженцев, видишь ли, было полно умертвий.

А четвёртого звали Двухсердечный Людвик. И уж такого-то встретить у Дарека Ядвига никак не ждала. Был он в монашеском балахоне со знаком второй Белобоговой башни, той, что стоит не на Виспуле, а на Одре. И она почти сразу почувствовала: что-то не так с этим кляшторным. Насторожилась, а не умертвие ли пожаловало? Оказалось, что нет. Это было не мёртвым, однако и не живым, а мерцающим на границе жизни и смерти, одним словом, стрыгоном. А очень многие скажут: стрыгон — это много хуже умертвия. Стрыги — они-то ведь чистые демоны, но при этом бывшие люди. Не умершие дурно, зато очень дурно проклятые.

— Да, — Людвик честно признался, — я проклят. Надёжно проклят. Я поддался на искушенье гордыни — сам виноват. Я прошёл тот обряд, готов к которому не был. Я был мнихом тогда в монастыре Свентовита в Щецине. Ныне же — всё. Стрыги не могут служить Белобогу, сказал настоятель. И он прав: было бы жуткой ошибкой оставлять меня в кляшторе. Стрыги хуже умертвий, сказала мне братия. Она тоже права: хуже нет, чем быть проклятым существом. У тебя появляется сила и скорость нечеловеческая, ты обретаешь ночное зрение и способен приказывать любому умертвию. Но над тобой висит рок слышать голос чужого зла, и панический страх, что когда-нибудь ты поддашься…

— Я читала, — сказала Ядвига, — что многие стрыги так не страдают. И вообще они не ведают колебаний.

— Так на то я и Двухсердечный, — ответил Людвик. — Я сохранил пока что людское сердце. Вот оно и тревожится.

Ну а пятой — последней — к ним прилетела Ляства. Как оказалось, она-то здесь всех и собрала.

Глава 16. После балагана

Эту историю у краснолюдков рассказывают так.

Жил-был князь, и был он не беден, не глуп, не зол — но, к несчастию, слишком лёгок. Очень любил он всё новое: новые обряды, новые песни, новые слова, даже такие, которые блестят, но не звенят. И пришли к нему двое — не мастера, не кудесники, а скоморохи чужого ладу. «Мы умеем, — сказали они, — ткать искусственный камень, который виден только достойным. Недостойный же увидит пустоту и атомы». Краснолюдский князь и нахмурился: «Как понять, кто достоин?». — «Да при помощи зрения. Кто не видит камня, тот и не князь». И давай они ткать пустоту: стучали по воздуху, гоняя по каменным кроснам свободные атомы, пели без пауз, чтоб пустота в них не просочилась наружу. Приходили придворные, смотрели, кивали. «Камень тонок, — говорили они. — Камень нов. Камень светел». Хоть ничего не чувствовали под пальуами. И настал как-то день, когда князь вышел к подданным в новом камне. Камень не жал в плечах, не давил на грудь, не лежал на сердце. Тень у камня была, а вот веса не было. Краснолюдки смотрели молча. Молчание — знак беды. И только один мальчишка, каменотёсов сын, высказал вслух: «Князь без камня. Совсем пустой». Скоморохи смеялись: «Сам признался, глупец! Значит, ты недостоин!». Но старый кудесник по имени Мариуш ударил в свой бубен — не громко, но правильно. Раз — пауза — два. И пока пела пауза, люди услышали всё. Князь стоял голый от смысла, без рода, без веса — и без имени, которое держит круг. А скоморохи исчезли — не убежали, а просто не удержались. Краснолюдки же говорили: «Лучше быть голым телом, чем пустым ритмом. Тело можно одеть. А пустоту — только заново выстучать».

Сказка краснолюдков о князе, что остался без камня

1. Человек…

Человек, краснолюдок, краснолюдский отшельник, волкодлак, богинка, стрыгон и шрока — та ещё собралась компания! Разношерстней и не придумаешь, без особой нужды и не соберёшь. Но в особое время, точнее сказать, в безвременье…

…ибо это не время — когда хороводов нет!..

…и, конечно, в особенных жизненных ситуациях — каждый, по сути, оторван от собственных родов и сообществ…

Да, в такое особое время-невремя эти несхожие между собою люди и нелюди обретают и некую общность судьбы, и, возможно, какую-то общность цели. Для вездесущей, очень внимательной и общительной шроки отыскать и собрать их в одну компанию оказалось задачей не прямо уж непосильной. У неё ведь вся жизнь и весь заработок строится на умении нарабатывать связи.

Когда все были в сборе, разговор начался. Вроде, не с главного, а с представлений и впечатлений о текущих событиях.

Волкодлак самым первым нарушил тишину:

— Вижу, от дома лишь камешки и остались.

Дарек-кудесник ответил:

— Судьба такая. Зло почему-то срывают на краснолюдках.

Томаш сказал:

— Я слыхал от своих. Нас уже нет в городе. Весь квартал — в пепел.

— Да, — сказала Ядвига. — Я это видела.

— Люди так злы, — ввернула богинка.

Витко опять:

— Здесь погром, и везде погромы. Скверное дело. И погромы будут ещё. Не потому, что злы. Потому что разрешили.

А Ядвига:

— Орден, как будто бы, не разрешал… — Всё же не надо возводить на её башню напраслину.

Людвик-стрыгон усомнился:

— Формально-то — нет. А по факту? Никто не знает.

Но уж Ядвига-то в курсе!

— Я лучше знаю, из-за кого погромы, — возразила она. — В городе есть балаган один очень мерзкий. Он карнавальный, но, кажется, действует круглый год — то есть, болтает всякие гадости в некарнавальное время тоже. Гадости — о краснолюдках, русалках, леших… Ну так оттуда и распространяется эта ненависть.

Ляства вмешалась:

— Таких балаганов я видела много. Их понатыкано по всему королевству, в каждом из городов есть хотя бы один. И в крупных весях, в которых проводят ярмарки. Вот кругом и погромы. А скоморохи поют, поют. Новые песенки. Очень удобные: про врагов, про измену. Про то, кто виноват.

— А началось-то когда? — решила напомнить Ядвига. — С последней Запусты, по-моему. Раньше ни разу таких скоморохов не видела, а вот тогда…

— Верно, — промолвила шрока, — я тоже так понаблюдала. — Их тогда будто горстью в страну запустили. Кажется мне, они явно не местные. Может, явились оттуда, откуда и беженцы? Может быть, знали: наступит время, людям от них уже станет невмоготу. Вот и старались заранее, чтобы весь гнев у людей, выплеснулся на краснолюдков. Ну и на прочих, о ком поют.

Вроде бы ясно. Но Ядвига другое ещё припомнила:

— Нет, началось-таки раньше, ещё с искажения хороводов, — произнесла и заметила про себя, что получается, Орден всё же не то чтобы не при чём. Это же Светоч вносил те дурные указы, что из живых хороводов делали Чарнобог знает что.

Дарек тогда:

— Это не просто ведь искажение, а мертвечина. Вроде, чуть-чуть поменяют акцент, закрепят его специальным указом, а из-за этого ритм становится мёртвым. Ритмом не жизни, а похоронного марша. Кто-то ведёт его, все ему мёртво следуют. Тот, кто ведёт, нуждается в утверждении Орденом.

Ляства:

— Но и с шутами же то же самое! Правда, там происходит подмена ведущего — с утверждённого на того, кто кричит погромче. Выкрикнут громче про краснолюдков — бьют краснолюдков.

А стрыгон сказал сухо:

— И Орден, и балаган призывают войну. И создают её как бы на ровном месте. Просто не сразу. В этом деянии можно найти этапы. Сначала всегда портят песни, потом законы, потом и кровь.

2. Только богинка…

Только богинка мало что знала о скоморохах. Долго отмалчивалась, а когда предложили высказаться, заговорила с ожесточением о наболевшем. О соплеменницах, коих люди на пограничье приучили не уважать родовых приличий, а за малую мзду отдавать контроль над тропинками кому угодно. О знакомых русалках, которые где-то там у неё, в Подкарпатье, неожиданно стали бояться воды — а такого ведь не было со времён ледяного мора. Ну а что оказалось: верхушка их рода продала все их реки, озёра и малые ручейки.

— Это коррупция, — сообщила ей шрока, произнося это новое слово со значением, громко, раскатисто. — К нашим народам она привнесена людьми.

— О! — сказал Томаш. — Не знал, как она называется. Ну так наш-то Вроцлавский князь, краснолюдский-то, самый главный коррупционер и есть! Я ему говорю: ну не буду ковать тебе эти камни! Так он за то — всю семью мою, гад, посадил под охрану. Не скуёшь, говорит, не выпущу! Я озлился тогда, и сочинил про него даже песню…

— Эту, что ли? — с усмешкой осведомился Дарек и запел, аккомпанируя себе редкими-редкими ударами бубна:

— Молот знает, кому он послужит,

Но рука иногда забывает.

И не золото — клятва звенит,

Не корона — спина пряма.

Проклят тот, кто куёт без меры,

Ибо камень всё помнит

— Да, она! — воскликнул кузнец с удовольствием. — Значит, у вас её тоже слышали?

— Даже пели, — ответил кудесник, — на Свентоянь. Не на этот, на прошлый. Соплеменники наши включили её в хоровод, и, хотя с его ритмом получилось сперва не очень, но всё слышали песню. Жадному князю должно быть стыдно.

— Кстати, — припомнил другое Томаш. — Наш-то другой из князей — самый великий, не Вроцлавский, Щецинский — он же пропал, говорят. Раньше-то в Сейме сидел, а теперь не сидит, исчез. Все его ищут, ан нету.

— Да, — подтвердила шрока, — давно к тому шло. Я видала такое, как перо подписывало даже тогда, как хозяин ещё дышал.

Новая мысль посетила Томаша:

— Думаю, Вроцлавский князь на его место вострится. Хочет, гадёныш, сильнее разбогатеть. Будет, небось, не камни ковать, а золото. Либерум вето знаете, сколько стоит? Вроцлавский князь там такого, такого наделает…

— Ха! — рассмеялась Ляства. — Нашёл диковинку. Да такими, как князь твой, весь Вальный Сейм и так набит по завязку. Просто стыдно за нашу Жечь Этномитологичну! В Сейме, скажу вам, только таких и держат! Все на корню подкуплены.

— Это король подкупил их? — спросил волкодлак наивно.

— Ха! Разве найдёт столько денег король. Он, я скажу вам, у нас в королевстве, традиционно слабый. Звать его Каролем — это в честь Кароля Хробрего, только наш-то король не Хробрый, он просто Кароль!.. Сейм сильней короля, в сотню раз его посильнее, и уж ежели Сейм подкуплен, кто подкупить его мог? Только другие державы.

— Я поняла! — догадалась Ядвига. — Подкупило Недзвежье моцарство! То-то волынят коррупционеры и не дают людей моему отцу — ну, для Маринки.

— Ха! Маршалек Сандомежский Ежи Самборский — он-то, не спорю, магнат богатейший; всё состояние короля и государственная казна рядом и не лежали; но не сумеет он всем своим золотом сделать погоду в Сейме! Там покупают настолько задорого — бедному Ежи не перебить!.. Но не Недзведи, другие, порасторопнее. Думаю, что среди множества игроков депутатами нашего Сейма вне конкуренции ныне сама Галаад-риэль, королева всех остроухих альвов с ангельского острова.

Людвик-стрыгон возгоревшимся взлядом словно искру метнул:

— Но ведь это смертельно для государства!.. Ладно — воруют, но пусть хоть воруют так, чтобы страну не продавать соседям!

— Ладно, запомним, — сказала шрока, — потом запишем: балаганы, продажный Сейм. Что нам в сегодняшней жизни претит ещё?

3.Так умертвия же!..

— Так умертвия же! — вскричала Ядвига. — Их среди беженцев много. Идут пустые. Вроде, не все и мертвы, но уже не живы.

И богинка Милена:

— Да-да, я их чувствую. Ну, ещё там, на входе… Рядом с живыми идут, не нападают, но… размывают. Даже не знаю, как это сказать иначе.

Дарек тихо подметил:

— Когда хороводы становятся мёртвыми, причём повсюду, то и умертвия будут не так нужны. Люди сами станут удобными.

— Это не значит, заметил стрыгон, — что умертвия не страшны. Наоборот. Хороводы, когда неживые, мертвят отношения в зеспуле, но ведь из всякого зеспула в принципе можно выбраться. А вот умертвие действует на человека изнутри, сквозь глубины души человеческой. От того, что мертвит в глубине, не отстранишься, не отбежишь, не спрячешься. Потому это действие неотвратимо, наверняка.

— Что же нам делать: с умертвиями, с балаганом, с высокопоставленными ворами? — Ядвиге казалось, что этот вопрос они задали хором друг другу. И сама она не ответила, лишь подумала, что умертвия, балаган, воровство — это всё про единую мертвечину, только с разных сторон.

Волкодлак сказал так:

— Силой нельзя. Нас мало. Открыто нельзя. Объявят врагами… — Вот интересно, вместо ответа, что делать, этот Витко втолковывал всем, что делать нельзя.

Милена-богинка отметила:

— Убежать — значит согласиться. — И она про «нельзя», да ещё и про «убежать».

Томаш-кузнец прокряхтел:

— Молчать — значит сгинуть окончательно.

Они что, сговорились? Каждый — о том, не что делать, а что не делать!

Ну хоть Ляства нашла какую-то альтернативу:

— Что, если нам не бороться с мёртвым, а попытаться найти живое?

4. Вот при попытке…

Вот при попытке «найти живое», пусть на словах, им удалось прийти к каким-то решениям. Не к одному, а к разным, несогласованным. Но к своим.

Дарек-кудесник придумал:

— Мы могли бы устраивать тайные хороводы. Не на лугу возле Виспулы. И не на площадях. А на лесных опушках, в садах, в амбарах.

— И не смешанные, — подхватила Ядвига. — Нужно, чтоб каждый народ вспомнил свой ритм.

А богинка сказала, как всегда, невпопад:

— Я могла бы остановить тех ваших русалок. Я умею, мне кажется.

А Людвик-стрыгон пообещал:

— Я возьму на себя умертвий. Для начала их можно не уничтожать. Отделять. Чтобы видеть яснее, кто из них кто, а кто уже — нечто.

— Я, — сказала Ядвига, — кажется, тоже могу с умертвиями.

— Да, — молвил Людвик, — но надо потренироваться.

А Волкодлак, почесав пегий свой загривок, заговорил от всех:

— Мы всегда прикроем. Хоть войною, хоть слухами. Мы ведь тоже умеем. Пусть боятся не нас, а неизвестного. Правда, Томек?

Томаш, однако, имел уже своё видение:

— Мы… самое главное, мы вернём нашего князя. Настоящего князя, не коррупционера, который хочет. Мы вернём князя в Сейм, и применит он право Вето.

— Если он жив, — уточнила Ляства.

— Ну а иначе — вернём его доброе имя. И поколотим Сейм! Ведь почему депутаты в нём распоясались — просто давно их по-краснолюдски не колотили!..

5. Что ж, подытожила шрока…

— Что ж, подытожила шрока, — кажется, каждый из нас представляет, что делать дальше. Можно решать их единолично, можно и сообща. Лучше стараться и этак, и так, по ситуации. Но, как я думаю, надо бы грамотно выстроить очерёдность достигаемых целей.

— Князя спасать, — предложил кузнец, — и сажать его назад, в Вальный Сейм.

— Я поддержала бы эту идею, — сказала Ляства, но Вальный Сейм в данный момент не находится в Варе-и-Саве — он сейчас собирается в Познани. Скажете, недалеко? Да. Мне самой добираться туда не особенно долго — но учтите, во-первых мою суперспособность к быстрым полётам, а во-вторых, что летать — не по земле ходить. А, поскольку, дороги по-прежнему безнадёжно забиты беженцами, а среди беженцев встретится куча умертвий — тут и получится, что до города Познани наша экипа дойдёт в последнюю очередь. Что у нас в Варе-и-Саве? Конечно же, балаган. Из-за которого произошёл погром краснолюдков. Значит, займёмся в первую очередь именно им. Что мы должны перво-наперво сотворить с балаганом?

— Ясно, разрушить! — уверенно выпалил Томаш.

— Скоморохов поймать, — предложила Милена, — и пытать перед смертью.

Дарек сказал:

— Для начала сорвать выступление.

Витко добавил:

— Разоблачить мерзавцев.

— Нет! — улыбнулась Перекличная Ляства. — Не угадали. Для начала нам нужно сей балаган исследовать. Наблюдать и анализировать. Делать выводы и оценки. И лишь тогда приступать к тем предложенным вами мерам, с каковыми я тоже, конечно, согласна полностью. Ясно? Так кто бы хотел поисследовать балаган?

— Кто-то один? — протянула Милена опасливо.

— Очень уместный вопрос. Полагаю, что нет. Это же злой балаган, в нём может случиться всякое.

— Краснолюдкам туда, — сказала Ядвига, — наверно, идти не надо. После погрома к толпе, может быть, той самой…

— Дареку — точно, — проговорил кузнец. — А вот я бы пошёл. Рост у меня не таков, как у здешних-то соплеменников. Кто из людишек поверит в краснолюдка повыше их? Ну а что рыжий — бывают же люди такой же масти. Переодеться в людское — не отличишь.

Вызвались Томаш, Ядвига, Милена, Людвик и Витко. Дареку — в том Томаш прав — рисковать не стоило. Что же до Ляствы, то она неожиданно быстро раскланялась, пояснив:

— Извините, совсем опаздываю. Мне пора уже срочно лететь в город Познань на заседание Вального Сейма. Даже раньше — мне надо успеть перед заседанием отыскать депутата от поморских Рарогов и постараться вручить лапувку от Ежи Самборского.

6. Балаган…

Балаган был снаружи огромен, внутри же тесен, будто кулак — слишком много набилось туда народу. Люд себя вёл раскованно, возбуждённо, видно, его уже завели-раскачали какими-то шутками, хоть основное представление начиналось вот только-только.

Скоморохи — их было трое — поначалу просто кривлялись, этого было достаточно. Самый их вид представлялся зрителям уморительным. Первый — высокий, в шапке с дурацкими бубенцами. Второй — горбатый, с нарочито длинными рукавами. Третий же — тонкий, почти невидимый, в чём-то сером, не красочном. Этого третьего и замечали-то даже не сразу, но Ядвига научена слушать ритмы. Не обязательно хороводные. Потому-то и поняла: этот третий — он тоже с ними.

Поначалу внимание зала привлёк высокий.

— Лю-ю-юди добрые! — протянул он пискляво и поклонился так низко, что бубенцы ударили по лбу. — А не желаете ли правду послушать?

Смех. Видимо, правду здесь слушали охотней всего. Здешняя правда, должно быть, всегда смешная.

Горбатый торжественно вынес деревянную куклу — в короне, с нарисованными усами.

— Вот он! — объявил он. — Наш восточный батющка-царь. Недзведь окаянный!

Кукла была смешная. Слишком большая голова, слишком маленькие руки.

— Говорят, — продолжал высокий, — что он границу держит, а в соседнее герцогство ни ногой! Держит?

— Держит! — подхватила толпа.

В ней уже знали, что им и как подхватывать. На представлении были не первый раз, то-то и выучили.

— Что же из герцогства люди бегут? — спросил скоморох, прищуриваясь. Он повернул куклу и из-под её полы посыпались тряпичные человечки.

Смех стал громче.

— Ай-яй-яй! — завыл горбатый. — Это не царь Недзведей, это пастух умертвий! А где он пасёт их? Там, за своей границей!

Кто-то хохотнул слишком резко. Кто-то оглянулся.

Тонкий, который в сером, шагнул вперёд. Он не кричал. Он сказал спокойно:

— А знаете ли вы, что у Чарнобога всегда чистые дороги?

Смех сбился. Может быть, третий говорил что-то необычное.

— Там где он правит, — продолжал тонкий, — там нет грязи. Нет лишних людей. Нет разницы… — Он поднял руку — и куклу царя быстро переодели. Сняли кривую корону, надели гладкий, серый колпак.

— Удобно, правда? — спросил высокий. — Один порядок для всех!

Толпа зашевелилась. Кто-то кивнул, а кто-то нахмурился.

В этот момент Ядвига заметила странное: бубенцы перестали звенеть.

— А теперь, — прорычал горбатый, — чур, отвечают одни уходцы!.. Угадайте, уходцы, а кто виноват, что вы нынче стоите все тут, а не сидите дома? — И при этих словах он уверенно ткнул пальцем в куклу, подсказывая туповатым.

Толпа отвечала не сразу, словно задумалась. Но потом — будто кто подтолкнул:

— Он!

— Восточный!

— Чернобожный!!!

Слова пошли волной. Тонкий в сером улыбнулся — едва заметно.

И в этот момент из толпы вырвался ребёнок — грязный, в чужой одежде, слишком худой.

— Он… — начал ребёнок и запнулся.

— Чернобожный! — подсказал ему кто-то.

— Врёшь, свинота! — зло бросил ребёнок. — Он нас спас!

Смех оборвался, как порванная струна. Скоморохи аж замерли. Пауза длилась…

Высокий расхохотался первым.

— Глядите-ка! — крикнул, кривляясь. — Умертвие заговорило!

Толпа как-то быстро отхлынула от ребёнка. Кто-то плюнул.

В этот момент тонкий сделал шаг назад и исчез за полотнищами, будто его и не было. Бубенцы зазвенели вновь. Представление продолжилось.

Но Ядвига, глядя на скоморохов, понимала, что самое главное в этом зале сказано было не ими. И потому-то никто сказанного не услышал.

7. Толпа…

Толпа после представления хоть и высыпала из балагана, но не разошлась. Даже, казалось, сбилась плотнее.

Ребёнка оттолкнули к телеге. Он упал, но не заплакал — только смотрел широко раскрытыми глазами. Видимо, опыт его научил ожидать удара.

— Эй, — сказала Ядвига. Сказала негромко.

Её не услышали. Кто-то схватил мальчишку за ворот. Это явно была чужая рука — слишком чистая. Не из той среды, откуда пришёл чумазый ребёнок.

— Надо проверить, — пробормотал чей-то голос. — Может, и правда — умертвие!

Ядвига ударила первой. Не сильно — в горло. И ведь сама от себя не ожидала подобной прыти. Просто никак не могла выразить мысль словами.

Человек, желавший проверить мальчонку, охнул и грузно осел, тщетно хватая воздух настежь распахнутым ртом.

Первый удар стал сигналом, хотела она того, или не хотела. Сигналом к началу драки.

Кто-то выкрикнул:

— Чернобожьи прихвостни! — И вся площадь как будто взорвалась от бурного негодования.

Томаш врезался в толпу плечом, будто клин в щебень. Сапог его поскользнулся на луже разлитого пива, но он устоял, вцепился в чужую куртку и швырнул человека в лавку. Какие-то доски треснули.

— Назад! — закричал он толпе. — Или костей не соберёте!

Витко уже не был полностью человеком. Зрачки его вытянулись, но он держал себя: зубы сжаты, дыхание рваное.

— Не сейчас! — зашептала Милена, схватив его за рукав. — Здесь же дети.

Сзади ударили. Спину пребольно ожгло. Ядвига упала на колено, обе ладони в грязи. Кто-то замахнулся дубиной.

Людвик возник, словно вышел из тени. Его рука — узкая, ледяная — перехватила запястье в замахе. И спокойно сказал с неприветливой, но не злой улыбкой:

— Не его день.

Человек извернулся, чудом вырвался и побежал, громким криком взывая:

— Здесь нелюдь! Нужна подмога!.

Людвик позволил ему сделать с десяток шагов и настиг его снова в одно движение. Тот рванулся опять, и на сей раз сломался от собственного рывка. И рука отломалась, и тело совсем неестественно перекрутилось. Будто он спорил не с силой руки стрыгона, аи с закономерностями пространства.

Ближних людей в плен захватила тревожная жуть происходившего. Не пытались напасть, не бежали, лишь опасливо пятились. Но за спинами их уже нарастали возмущённые крики.

— Не рассчитал, — Людвик пожал плечами не без сожаления. — Говорил же, не его день. Эти вещи я сразу чувствую.

— Быстро, к реке! — закричала Милена.

Странное дело: богинка прокладывала тропинки не среди леса, а через толпу.

Уходили, прикрывая друг друга от неуместных попыток вмешаться непуганных слишком бдительных горожан. Самых резвых, бегущих наперерез, разворачивала Милена — несколько тупо влетели в углы домов.

И ребёнок бежал между ними, то и дело цепляясь за Ядвигин пояс.

Мимо тянулись наполненные ненавидящим людом близкопосаженные тусклые строения предместья — не бесконечного, но такого тягучего, словно липнущего к подошвам. Ну когда же…

А, вот: впереди уже не осталось домов. Только луг и река.

А за спинами слышалось то ли досадливое, то ли радостное:

— Эх, ушли… Значит, виноваты!

Глава 17. О царе, Чарнобоге, мече, монастыре и Ордене

Стрыги — класс пограничных существ между живыми и умершими, каковые формально умерли, но не разложились духовно. Не считаются ни полноценными мертвецами, ни живыми людьми. Для живых часто опасны, всегда — подозрительны. Как говорят среди хлопов: «Он умер не до конца».

Происхождение стрыг таково: непременно из расы людей, в следующих причинах. Первая — в ходе нарушенного обряда смерти. Нарушением может считаться поспешное погребение, введённый запрет на погребальные песни, страх или акты насилия вместо прощания. Вторая причина — специальный обет, принятый перед смертью, но не отпущенный (в частности — монашеский, родовой или служебный). Третьей причиной есть смерть в состоянии выбора, а не завершения земного пути. Важно, что стрыга не выбирает стать стрыгой.

Внешность этих существ. В покое обычный стрыга выглядит почти как живой; кожа — чуть холодней, иногда — сероватая; что касаемо глаз, они слишком внимательны и редко моргают. А вот дыхание — неглубокое и неровное. Запаха тления нет, но имеется запах сырости, или свечного воска, или же старых тканей.

Поведение стрыг. Говорят они мало, никогда не смеются громко. Избегают скопления люда в большие праздники, чуют всегда совершаемые обряды.

Отношение к людям — говорят, не испытывают злобы по умолчанию, но уж те, к каковым оную испытали, уже вряд ли чего расскажут. Часто испытывают жгучий стыд за то, что живы наполовину. Помогают — но не из-за доброты, а из чувства долга.

Их способности. Идеально распознают искажения ритма обрядов, ложные хороводы, ранние стадии развития умертвий. Сон для таких, как они, — это рабочее состояние. Могут легко посещать чужие сны, либо держаться в узлах между снами. Из-за этого часто выглядят как бы усталыми, даже без движения.

Ограничения, слабости. Говорят, не выносят резкого солнечного света (он для них не губителен, но мучителен — это, в принципе, можно использовать в пытке стрыги). Также не терпят колокольного звона без ритма, массовых разных истерик и т. д. Также не могут долгое время находиться в местах радости без обряда, и ещё (что крайне важно для опознания) не способны солгать в вопросах о смерти.

Срывы стрыг — крайне опасные состояния! В них они могут перестать различать живых и умерших, принятся до смерти «дослушивать» живых людей, либо же стать настоящим умертвием (см. «Умертвия»). Это редкие, но ужасные превращения наблюдаются, если стрыга слишком долго использует сны-переходы, или его принуждают, или лишают имени.

Отношение Ордена Белобога. Официально стрыг признают созданиями падшими, требующими надзора. Можно, однако, пользоваться их услугами — но неофициально и непременно лишь к Белобожьей славе.

Из народных примет: если стрыгон посмотрел на тебя и отвёл свой взгляд — ты, наверное, жив. Если смотрит (и долго) — проверь, не умер ли кто-то рядом. Если стрыга во сне называет тебя по имени — то немедля проснись и зажги свечу!

Из книги о демонических существах, писаной братом Каспером в Белобоговой башне на Поминальной неделе и накануне Дня всех умерших упокоённых

1. Ну и что…

Ну и что у них получилось? Ядвига пыталась выбрать между равновеликими впечатлениями удачи и неудачи, пока шли они по лесу к руинам хижины Дарека.

Произнесла:

— Не удалось удержаться в исследовательской позиции. Грубо вмешались, наделали сильного шороху…

Но подумала: всё же вмешались не зря; спасли вот мальчонку.

Проговорила ещё:

— Хорошо, что унесли ноги.

Но подумала: дали себя заметить. Эта известность из тех, что не радуют. В Ордене на неё и без того смотрят косо.

И таких антитез у неё накопилось много. Да и не у неё одной.

Милена промолвила мстительно:

— Зато Томек им ловко врезал.

А кузнец краснолюдский:

— Не в кулаках же сила…

— Не в кулаках?

Томаш с досадою пояснил:

— Жалко, не брал с собой молота, здорово пригодился бы…

Молота самого Ядвига ещё не видела, но представляла его величину: здоровенная ручка его торчала из плецака Громостука. Всё это вместе — плецак и молот, было настолько утрированно краснолюдским, что выдавало бы Томаша с головой при попытке прикинуться человеком — он и оставил их там, под осиной около самых руин дома Дарека, а теперь вот жалел.

— Без молота, как без рук. Взял бы его, уходили бы не спеша, вразвалочку.

Людвик сказал с сожалением:

— В нас говорил дух погрома.

— Брось! — молвил Витко. — Тебе ли сейчас печалиться? Помню, как ловко порвал ты того мерзавца. И никакой не погром — мерзавец же первый начал.

— Я, что ль, порвал его? Я его просто крепко держал за руку. Всё остальное он сделал с собою сам. Или та сила, которая им владела.

— Вот, — сказал Томаш-кузнец, — глупо было ходить без молота в зеспул, которым владеет такая сила.

Он по-своему прав. Краснолюдок, если он не кудесник, чем защититься способен от демонической силы — только молотом, больше ничем. Краснолюдские молоты, знаменитые тем, что способны ковать и камни, могут ещё, говорят, и демона подковать.

— Неразумно, — упорствовал Людвик, — на мирное дело ходить с оружием. Не оставалось бы вариантов не применить.

— Мои зубы — оружие, — сказал ему Витко. — Ты сам — оружие. Мне не брать свои зубы, тебе самого себя?

— Ну а мне, — засмеялась богинка, — верно, оружием служат углы домов.

Томаш добавил:

— Совсем без оружия точно не удалось бы нам мирное дело. С этими ж как: не врежешь — не будет и мира.

А Ядвига ему:

— Ты уверен, что удалось?

— Уж теперь эти клоуны этак паясничать остерегутся!

— Нет, — сказала Ядвига. — Ударят по нам, а потом продолжат.

Кстати, скорее всего, первой ударят по ней. И искать её долго не надо — послушницу в белой башне. И защитить её там сможет кто? Не Орден, так точно. Орден сейчас, в некоем роде, един с народом.

Интересно, а что скажет Ляства, когда вернётся?

2. У развалин…

У развалин дома кудесника Томаш нашёл тяжеленный свой молот в плецаке и немедленно, с видимым облегчением, с ним воссоединился.

— Как сходили? — спросил их Дарек?

— Вот, привели мальчонку.

— Жить у меня?

— А куда девать?

— Ну, если так, молвил Дарек с сомнением и неохотой, то придётся мне дом отстраивать… — Вообще краснолюдки — работящий народ, ремесленный, им обычно нетрудно что-нибудь выстроить, но ведь Дарек — кудесник, это особый случай.

— Я помогу, — сказал мальчик, — я знаю, как строят. — И пояснил: — Деда был зодчим, я много чего видал.

— Хорошо, помоги, — не возражал кудесник. — Звать тебя как?

— Ярослав.

— Значит, Ярек, — сжал имя Дарек. — Что ж, оставайся — но есть условие. Кто остаётся, должен совпасть по ритму. — Дарек достал из-за спины кудесы.

— Я совпаду, — сказал Ярек. — А как это?

— Главное — не заполнять мои паузы.

Дарек ударил в кудесы, потом ещё. Прислушался. И сообщил:

— Как ни странно, но ты живой. Выдержишь, значит. Мёртвые не выдерживают.

— В смысле, в доме твоём? — прищурился хлопак. — Пустяк! Я в своей жизни понавыдерживал всякого.

3. Кстати…

Кстати о том, что выдержал этот мальчик. Ясно, Ядвига не успокоилась, прежде чем не расспросила. Беженцев много, но только таких, как он, и стоит о чём-то спрашивать. Он отвечает, чего от него не ждут — доказано в балагане. Значит, скорее всего, он отвечает правду.

Правду о том, что там да как происходит в войне между царством и герцогством, вроде, и всем в Полевом королевстве необходимо знать, но Ядвиге-то всяко необходимее, чем большинству в королевстве. Как-никак, у неё в Самборе застрял не совсем уж чужой человек, а сестра Маринка — изображает собою, как дурочка, герцогиню обречённого герцогства. В общих чертах ту самборскую ситуацию обрисовала Ядвиге Ляства, но войну недостаточно увидать с расстояния птичьего-то полёта, чтобы суметь глубоко разобраться во всех её хитросплетениях. Дело не в том, что совсем уж повехностен шрочий ум, но таково ремесло — не позволяет сосредоточиться. Отвлекает постоянная спешка, перелёты сверхбыстрые между Самбором, Сандомежем, Варом-и-Савой, Познанью и Краковградом. Где тут войти в познавательный резонанс с основными военными ритмами.

Ну а Ярек начало войны переживал на самой земле, в не смотрел с безопасного расстояния. Отчего и сумел разрушить — ну хоть на миг — злую игру скоморохов.

— Помнишь, там, в балагане, ты не согласился со скоморохом? Он говорил, что правитель Недзведского царства нападает на ваше герцогство, так как был одержим Чарнобогом, ты же сказал, что неправда, что он вас спас. То есть, как это: царство напало на вас во спасение?

— Так и есть! — с вызовом проговорил мальчуган. — Ты там сама не была, не испытала тех ужасов — вот и не удивляйся!

— Я потому и спросила, — пояснила она, — что не была и хочу понять. И не подумай случайно, будто бы мне близка точка зрения тех скоророхов, я-то уж знаю, эти паяцы готовы всегда оболгать любого… Но вот чего не могу взять в толк: отчего из Джикского герцогства к нам бежит столько много людей и нелюдей, если Недзведское царство вас только спасает, как ты говоришь?..

Ярек ответил:

— А думаешь, это так просто, всех нас спасти?

— Полагаю, непросто, — кивнула Ядвига. И с нею, пожалуй, согласились бы в том чуть ли не все мещане в городе Вара-и-Савы. Им уж давно стало трудно бесплатно кормить и давать приют этакой бесконечной толпени набежавших с востока уходцев.

— А раз не просто, так и не жди от царя дешёвых чудес. Что возможно, он делает, ну и на том спасибо.

— Верно, — сказала Ядвига, — спаси Белобог. Но ведь осталось ещё одно недоумение. Ты говоришь, что Недзведский царь не якшается с Чарнобогом — и я верю, поскольку об этом болтают шуты окаянные… Но откуда тогда среди беженцев столько умертвий? Почему и умертвия и не-умертвия в один голос твердят, будто недзведи-захватчики делают страшное с простыми людьми и нелюдью в занятых ими весях и городах?

— Никакое не страшное! — крикнул он ломким голосом. — Не повторяй этих глупостей, белобожья послушница! Счастлив тот город, который отбили Недзведи, даже если домов для жилья в нём осталось чуть… А умертвий полно — я скажу почему! Потому: с Чарнобогом якшается чёртов герцог! Он, сволота такая, мёртво сидит в Самборе, тьме запродал и душу свою, и всё герцогство, шляхту свою превратил уже в проклятых демонов, чтобы рыскала с псами по опустевшим весям и ловила последних зазевавшихся хлопов, чтобы бедняги скорее дохли и в посмертии жутком пополняли его войска…

Вот на это Ядвига уж и не знала, чего ответить. Если мальчонка прав… Ну, тогда уж история с глупым замужеством младшей сестрички за самозванцем открывается с вовсе неожиданной стороны. И возникают вопросы уже не к Яреку. А Маринка-то знает? А что знает отец?

4. В общем…

В общем, беседа с Яреком оказалась пугающей, но полезной. Или, скорее, полезной, но тем и пугающей… Ибо Ядвигу она подвигала к каким-то решениям… Но к каким? Что она в этом деле могла решить? Хитромудрая Ляства — и та выполняла указания маршалка Ежи, ну а те, получается, были направлены к торжестве Темноты… Нет, вот это последнее совсем не укладывалось в голове: чтобы отец превратился в слугу самозванца, которого сам придумал — и который теперь перешёл под Чарнобогову власть…

Нет, сгоряча это всё, поди, не осмыслишь… Надо ещё поподробней со шрокою потолковать, дальше заново с Яреком, дальше опять со шрокой…

В размышленьях она позабыла о многом и от многого походя отмахнулась.

Например, наотрез отказалась от предложения Витко-целителя осмотреть ей спину. Возмутилась ещё, мол, с какой такой радости вздумал спину мою смотреть? На свою посмотри, любознателец, ежели получится!.. А ведь спина не на шутку болела, так как именно на неё и пришёлся тогда удар — между прочим, единственный из пропущенных их экипой в той потасовке у балагана. Не успела она отбрить горе-лекаря, как спина тут же напомнила о себе. И Ядвига совсем уже было собралась передумать и извиниться перед целителем, но решила: ныне лечиться ей всё-таки некогда; есть дела поважнее.

А что поважней? Да суметь как-то вернуться в башню. Это ж не шутка — двое суток отсутствовать в Ордене! И само по себе подозрительно, а уж в тот самый период, когда вышла драка у балагана, где её могли видеть и опознать… Эх, если честно, ей давно уже стоило бы заявиться — если получится (ну, по возможности), как ни в чём не бывало… Но колебалась Ядвига, не верилось ей, что всё выйдет гладко. Чуть не впряглась помогать Яреку с Дареком отстраивать дом…

Томаш сказал ей с усмешкой:

— Мы сами поможем! В полчасика справимся.

Витко-целитель добавил:

— И спину бы поберегла.

Ну а Людвиг-стрыгон вымолвил главное:

— Тебе правда пора. Ты ведь пока не решила не возвращаться. А ведёшь себя так, будто приняла это решение.

Прав он, конечно. Чтобы дальнейшими промедлениями не усугублять…

— Проводить тебя, что ли, до башни? — спросил стрыгон. — У меня время есть, я не задействован в отстройке.

Да зачем?.. Хотя ладно, почему бы и нет! С Людвиком по лесу, верно, быстрей пройдёшь. Уж ему-то богинки не перепутают стежек-тропинок, ей же — вполне себе могут, раз вышел однажды случай.

И сказала она:

— Хорошо: по леску до луга. Но дальше пойду сама.

5. Путь до луга…

Путь до луга, откуда и башню видать, оказался совсем недолгим. Кроме того, Людвиг был неплохим собеседником — очень помог ей его скоротать.

О себе ей поведал. О том, как он стал стрыгоном.

Был он когда-то, как прежде уже говорил, мнихом в кляшторе Свентовита. Это в городе Щецине, на Заходнем Поможе. Кляштор ныне находится под управлением Ордена Белобога, той его башни, что расположена на берегу реки Одры. Башнею той руководит не Верховный Светоч, а всего лишь Щецинский бискуп, так что она не соперничает со здешней, подчиняется общей политике Ордена, но хранит и свои особенные традиции.

Так, мнихи кляштора служат не только во славу Белобога, но и во имя великого Свентовита, хоть не все представители братии могут договориться, разные это боги, или один и тот же. Впрочем, это вопрос теоретического богословия. А на практике многие из Свентовитовой братии входят, к тому же и в Белобогово воинство Ордена. Молятся Свентовиту, а Белобогу служат мечом, или же входят в секретную службу Светоча.

— Значит, и ты был воином Ордена? — предположила Ядвига.

— Нет, — усмехнулся Людвик. — Не воином, и не соглядатаем во Белобогову славу. Я был певчим и переписчиком, человеком ритма и текста. Я занимался тем, что считалось мудрёным, но безопасным: сравнивал старые обрядовые песнопения с ныне исправленными орденскими версиями…

— И большое отличие?

— Не большое. Зато существенное. Я заметил: когда в песнопениях изменяется ритм, смысл остаётся прежним. Но вот направление воли… В общем, оно подвергается разительной трансформации.

Ну а стрыгоном Людвиг сделался так. Орден ему поручил один древний обряд «исправить». Что за обряд? Поклонения дядкам — это один из обрядов поминального круга, того, что доселе надёжно удерживал границу между живыми и мёртвыми. В пограничных-то землях — а на заходней границе особенно! — эта задача весьма и весьма важна.

— Ну так вот, восходящий ещё к Свентовиту вариант проведения данного рода обрядов Орден счёл чересчур «языческим» — ну, в нехорошем смысле этого слова, что означало — не в меру самостоятельным, не поддающимся орденскому контролю. Я был должен… — Здесь голос у Людвига здорово дрогнул, очень заметно для тренированного уха Ядвиги. — …должен был переписать старый текст, упростить его ритм и… убрать обращение к безымянным. И я знал, что этого делать нельзя. Но подчинился…

— И что? — Ядвига, того не желая, заполнила паузу.

— То, что обряд был исполнен по новой версии. И в результате его мёртвые не ушли, живые не умерли, а граница застыла…

— Н-да, представляю себе, что творилось в городе Щецине…

— В город беда не пришла, — возразил он мягко. — Просто я сам оказался внутри разлома. Чтобы закрыть его, мне пришлось совершить не предусмотренное ни одним уставом. То есть, я сам встал в круг из живых и мёртвых и довёл тот обряд до конца — в старом ритме, со старым текстом, и со своей жизнью как новой мерой.

— И ты умер от этого? — ужаснулась Ядвига.

— И да, и нет. Сердце остановилось — на короткое время. Тело не полностью умерло — не прошло положенный цикл. Но из книг монастырских имя, конечно, вычеркнуто. Ведь, с точки зрения Ордена, я всё-таки умер — и стал нечистым.

— А в реальности?

— Смерть не завершена — с точки зрения мира.

6. Жуткая тема…

Жуткая тема, но всё же Ядвига спросила:

— Как же ты понял, что ты не умертвие, а стрыгон?

— Есть критерии, — чуть ли не буднично отвечал ей Людвик. — Скажем, умертвия волю утрачивают, моя же сохранена. Память у них фрагментарна, моя же цельна. Ритм у движений умертвий всегда только мёртвый, а вот мой — хоть прерывистый, но живой. Тень у них не своя, у меня — моя собственная. Отражения у умертвий искажены, я же легко, без проблем, отражаюсь в зеркалах или водоёмах. И, наконец, я не питаюсь жизнью, а только смыслом. И осознал, что я умер в достаточной мере, чтобы проверить на опыте: смерть — никакой не конец.

Да, критерии есть. И Ядвиге осталось признать, что изложены более чем доходчиво.

Получается, Людвик теперь сделался стражем зазора. Он потому чует умертвий много лучше других. Он, как и Дарек, тоже, наверное различает ложные — только мертвящие — хороводы. Но, надо думать, не может участвовать в самих календарных обрядах.

— Да, не могу, — согласился стрыгон. — Я ведь и не живу-то полностью. Правда, зато, наверное, и не старею… Надо будет проверить — через десяток лет.

И теперь он не принадлежит ни Ордену, ни живым, ни мёртвым. Но как раз потому видит и слышит больше.

— Ты для Ордена еретик? — осведомилась Ядвига.

— Разумеется. И ещё — опаснейший из прецедентов. Мне из-за этого надо скрываться, никогда-никогда не появляться под Щецином, где меня знают и запросто опознают… К счастью, мне Ляства теперь сделала новые документы, выглядят как настоящие — сам бы не отличил. Больше того — с подлинной подписью нашего бискупа, заполучить её сложно и дорого, я-то знаю. Кстати, на новое имя: по ним я Станко.

7. На границе…

На границе леса и луга Ядвига рассталась с Людвиком. Он сказал на прощание:

— Если хочешь, побуду здесь, у самых первых деревьев леса.

— А зачем? — удивилась она.

— Ты ведь обеспокоена. Ты опасаешься — кстати, не без оснований, что тебя теперь в Ордене встретят уже не по-доброму. Под арест ли посадят, объявят ли еретичкой…

— Что ж, — вздохнула Ядвига, — всё верно. Такое возможно. Только чем ты отсюда, из леса бы мог помочь?

— Договоримся давай. Если там у тебя всё будет благополучно, то в ближайшие сутки ты найдёшь повод выйти из башни и сообщить мне, что беспокоиться нечего. Если же сутки пройдут, а ты не появишься, тогда я приду в башню — чтобы тебя вызволять.

— Слышать приятно, — сказала она, — надеюсь, что не понадобится.

Тоже, придумал: её вызволять! А у самого-то подложные документы.

8. В башню…

В башню зашла — не посмотрели косо. Не зашептались у неё за спиной, как бывало порой. Может, никто и не заметил, что отсутствие юной послушницы было долгим? Всё же она не жрица, не наставник, не Светоч.

А потасовка в предместии Новый Свят — мало ли ныне случается их в городе Вара-и-Савы? Вон, разгромили какие-то весь краснолюдский квартал — чай, это было куда покрупней событие…

Поднялась на тот верхний этаж, где в узких кельях недалеко от смотрового балкона среди прочих послушников и наставников обитали она и Гжегож.

Постучалась к нему.

Гжегож приходу её не удивился и не расстроился, но, как будто чуть-чуть отдалился, как это уже бывало. Проговорил:

— Ты теперь подолгу стала отсутствовать.

— Я объясню, — начала было она.

Он попросил:

— Не надо.

Всё же она попыталась ему рассказать о краснолюдском погроме, о хижине Дарека, о разношерстной экипе, которая там собралась.

— Не продолжай, — сказал он. — Мне это не интересно.

— Не интересно? — Ядвига ничуть не поверила.

— Я бы просил, — молвил Гжегож, не одобряя её настойчивости, — не посвящать меня в эти посторонние тайны. Я уже стар, и хотел бы завершить свою жизнь благообразно, а не на костре позорном.

Ничего не добившись, Ядвига вернулась к себе. Келья, вроде, была такой, как она оставила, только что-то неуловимое в ней изменилось. И что же?

Ах да, из-под лавки куда-то девался свёрток. Чёрный меч Магнуса, обёрнутый в полотно. Прежде она всякий раз ощущала ту чародейскую ауру, что источал сей предмет, а вот теперь — ни меча, ни его ауры не осталось.

Кто-то забрал его? Грубо сказать — похитил? Но непонятно, зачем, и кто бы это мог быть… В Ордене — и воровство? Отродясь того не было! А чужих, подозрительных личностей, никогда не пускают в башню.

Может быть, в келью неведомый похититель исхитрился забраться через окно? Нет, через эту бойницу протиснется… разве что гданьская шрока, коллега Ляствы. Да и то — ежели внутрь и протиснется, как она сможет в своём птичьем облике вынести и увесистый меч?

9. Вспомнив о шроках…

Вспомнив о шроках, Ядвига припомнила и об известии, принесенном Ляствой ещё в предпоследнее посещение. «Ежи Самборский, — оповестила она по секрету, знает, что в Черске ты получила меч. Жовнер ему обо всём проболтался. Тот, который тогда единственный выжил в той стычке с виверной». И Ядвига спросила: «И что?». А шрока: «Не удивляйся, коль из Сандомежа кто-то приедет и меч у тебя потребует. Маршалек, чтобы помочь своей дочери удержаться в Самборе, ныне нуждается чуть не во всяком мече, а уж в твоём чародейском — так пуще всех прочих. Что её может спасти, кроме чародейства? Даже лапувки не помогают — ни королю, ни депутатам Сейма». А Ядвига тогда? Она так сказала: «Меч не отдам. Хоть бы кто за ним ни приехал! Хоть бы даже и братец мой Станислав»…

Неужели отец подослал к ней сюда похитителей ценных предметов? Ей хотелось бы с полной уверенностью заявить, что подобное невозможно. Но ведь сколько же раз её образ отца был скорректирован за последнее время…

В сильном волнении снова явилась к Гжегожу. Нет, наставник не видел, чтобы кто посторонний заходил в её келью. Что похищено — меч? Гжегож даже не знал, что у неё был меч. Ах, ну да, она так и не рассказала ему о приключениях в Черске…

Магнусов меч… Вроде бы, вовсе ненужный предмет, ведь Ядвига хранила его, но сама не использовала… Но сознавать, что этот меч в её власти, было так славно, так придавало уверенность!..

В этих расстроенных чувствах Ядвига едва не забыла, что на границе луга и леса всё ещё ждёт стрыгон. Если она не выйдет из башни — явится же спасать! Только его не хватало до полного счастья!

Вышла из башни, спешила к лесу едва ли не со всех ног.

Да, Людвик ждал её в условленном месте. Выглядел столь же безмятежным, как и обычно.

— Что-то случилось? — промолвил с обезоруживающей улыбкой.

— Кто-то из кельи моей, — выдохнула Ядвига, — выкрал меч Магнуса. Подозреваю отца. И боюсь, этот меч уже где-нибудь на дороге к Сандомежу или Самбору.

— Да? Что за меч? — заинтересовался стрыгон.

Ядвига ему, как могла, рассказала историю — и сам меч описала.

— Понял, достаточно, — в некий момент остановил её Людвик. Ей показалось, он смотрит на башню необычным каким-то зрением. Будто пронзающим её белые камни насквозь. И, должно быть, нуждается в тишине, чтобы услышать ауру.

Через минуту стрыгон расслабился, и Ядвига спросила его:

— Ну как?

— Меч ещё в башне, — сказал он.

— Уверен?

— Точно.

Хорошо, что узнал… Правда, Ядвиге подумалось, что в результате она всё равно не знает… Что это значит, что меч не покинул башню? В смысле, к добру это, или же не к добру?

Глава 18. Об умертвиях

Умертвие — это покуда живой человек, начавший умирать духовно, но продолжающий ходить, говорить и помнить. Он, как и стрыга, и не живой, но и не полностью мёртвый. Впрочем, обычно намного мертвее, чем стрыга. И — характерный момент — заражающий смертью прочих.

Происхождение. Ввергнуть в подобное состояние человека может отчаяние, вина, ненависть, страх без выхода. Провоцируют оные чувства военные действия, беженство и погромы. Потому-то умертвий так много в периоды войн. В мирное время умертвий плодят внешне навязанные ритмы — ложные хороводы, истерические проповеди, балаганное пародийно-карикатурное искажение настоящих обрядов.

Важным есть то, что и для умертвия часто ещё не закрыт путь к спасению.

Признаки принадлежности человека к умертвиям: взгляд как бы мимо, неправильная пауза перед ответом, сбивчивое дыхание, неузнавание прежде знакомых для него мелочей, неестественная покорность, либо внезапность жестокости.

Поведение. Ищет простые ответы, всякую сильную власть, виновных. Быстро, в момент, поддаётся коллективному страху, ярости и внушению. Часто становится всякого рода фанатиком, доносчиком или агентом погрома. Крайне опасным есть то, что умертвия: а) порождают других умертвий; б) притягивают настоящих неупокоенных мертвецов. Отличить их в толпе часто практически невозможно, потому предпочтительнее освидетельствование наедине.

Из книги о демонических существах, писаной братом Каспером в Белобоговой башне на Поминальной неделе и накануне Дня всех умерших упокоённых

1. Что надо сделать…

Что надо сделать Ядвиге, раз меч находится в башне? Спешно его разыскать, лично обшаривая её закоулки — вплоть до таких, куда доступа нет и самой Ядвиге? Плохо закончится — если её где-то не там застукают. Ей же придётся сознаться, что она там искала. «Меч? — переспросят. — А откуда у девицы меч? И почто ты, послушница, пронесла его в Белобогову башню?». Подозрений, понятное дело, не оберёшься.

Лучше, наверное, меч ей и не искать. Не давать даже повода вору подумать, что о мече она знает, или что знает, что меч перепрятан в пределах башни. Вору сейчас тяжелее, поди, чем ей. Могут с мечом не её, а его застукать. А ведь меч не простой, чародейский. Не по-хорошему чародейский. Может, и правильно, что его теперь с нею нет? Ну, подумать вот только: зачем был Ядвиге меч? Да она его вообще никогда ни для чего не использовала! Лишь и того, что хранила, чтоб Магнусово оружие не использовал кто-то… А отныне придётся хранить — незадачливому воришке из башни Ордена!

— Так решила оставить? — догадался Людвик-стрыгон, глядя в глаза ей внимательным взглядом.

— Пожалуй, да. Поищу его лучше… как-то потом, при случае.

Людвик согласно кивнул:

— Меч не напрасно ушёл от тебя. Ему так было надо. Может быть, ты для него чересчур жива.

— Ну, далеко не ушёл. А в белой башне мы все живые.

— Только не все равномерно живые, — сказал стрыгон.

2. Как оказалось…

Как оказалось, несколько младших наставников — Кшиштоф, Пшемыслав, Божена, Навойка и Малгожата — обратили внимание на слишком долгое невозвращенье Ядвиги к башне, но вся верхушка иерархии Ордена предпочла посмотреть на него сквозь пальцы. Мол, какое им дело? Надо сказать, Орден при трёх новоизбранных Светочах — вместо всего одного в позапрошлом уже году — постепенно склонялся к менее жёсткому, чуть ли не попустительскому образу действий во внутриорденской сфере своей политики. В общем, теперь своих юных послушников он контролировал вовсе не так уж рьяно. Что, разумеется, очень Ядвигу устраивало, ведь у неё появилась вне Ордена собственная экипа — собирающаяся у отшельника Дарека.

В потасовке у балагана Ядвигу не обвинили. Знать, не узнали в толпе, или узнали, но без уверенности. Так-то, конечно, в башне вовсю судачили о «зверячьем» и недостойном избиении несколькими неизвестными мирной толпы, расходившейся с интереснейшего балаганного представления. А ведь в толпе было много несчастных беженцев. У истязателей подлых ни стыда и ни сердца нет! Большинство полагало, что близ балагана хулиганили нелюди, главным образом краснолюдки.

— Наверняка краснолюдки, — проговорил очень умный наставник Кшиштоф, — это, я мыслю, их мелкая месть за недавний погром. Что с них возьмёшь, с эгоистов и мелочных мстителей!

Кто-то, как будто, вступался за краснолюдков, но мало кто. Только Божена, Гражина да Малгожата — самые издревле сердобольные из наставниц. А Ядвига отмалчивалась — просто на всякий случай. Но зато и могла с большей уверенностью пользоваться свободой. Выходила из башни — просто в любой момент.

То есть, готова была к настоящим поступкам — не к разговорам. Так, она — вместе с Миленой и Людвиком — опознавали теперь умертвий в потоке беженцев. (Верно, умертвия — и уже давно — угнездились в избыточно гостеприимном городе Вара-и-Савы, но удалять их из города было бы затруднительно, то ли дело встречать их ещё на подходе и убирать из неиссякаемого потока…).

Чтобы от Вара-и-Савы существенно отдалиться, им пришлось пересечь реку Виспулу на пароме. Двигаясь против движения толп уходцев, переправиться было легко и просто, ведь обратно паромы возвращались совсем пустые. То ли дело — когда соберутся они назад. Уж тогда повезёт, если хоть как-то протиснутся на перегруженную площадку.

3. Прелюбопытнейше выглядел Людвик…

Прелюбопытнейше выглядел Людвик в моменты распознавания. Словно легавый пёс, обнаруживший дичь. Что же до «дичи» самой — то Ядвига теперь поняла, что слишком многого вовсе не чувствует, не отслеживает. Да и откуда бы у неё такая чувствительность к смерти? Уж она-то не стрыга, она-то вполне жива.

Шли они вдоль дороги, навстречу потоку беженцев. А от города чуть удалились — на всякий случай. Ну, чтоб знакомых не встретить, чтобы не спрашивали у Ядвиги, что она делает с бедненькими уходцами, да ещё в непонятной компании не из Ордена. Может, стрыгона и можно принять за живого, но вот богинку, заметив её, точно не примешь ни за кого, кроме богинки…

Ну так вот. Вроде, шли себе, и всё было спокойно, но вот Людвик внезапно остановился. Даже, вроде, не резко, но так, будто весь мир окружающий сам сделал эту паузу.

Ни Ядвига, ни Милена в этот момент не понимали ещё, почему. Вроде, дорога и всё, что текло по ней, было самым обычным: телеги, беженцы, разговоры вполголоса, плач ребёнка откуда-то сбоку.

Ничего не выделялось. Ничего — для людского взора. И для богинского тоже, что характерно.

Тем не менее, Людвик медленно и как бы неотвратимо наклонил свою голову: стойка стрыгона! Так вот она какова… Дальше сбилось его дыхание — для Ядвиги, умеющей слышать ритмы, было ясно: в дыхательный ритм вкралась лишняя доля.

— Здесь, — сказал он негромко.

Оглядевшись получше, Ядвига опять никого не заметила. Люди. Ну, волкодлак. Ну, старик с мешком. Девочка, что устало держалась за край телеги.

— Где? — прошептала она.

Людвик на этот вопрос не ответил сразу. Он сделал шаг вперёд — осторожно, будто ступал по льду. По весеннему льду, который мог и не выдержать.

Его пальцы теперь — вслед за сменой дыхания — начали тоже отстукивать новый ритм — по бедру. Ритм достаточно медленный, не хороводный. Пограничный. Такой, каким закрывают разломы.

Рядом застыла Милена, что тоже странно. Ведь богинки всегда в движении, в этом причина их неуловимости, чуть ли даже не полной невидимости для профанов.

— Он не идёт, — проговорил стрыгон. — Он запоминает, как надо идти.

И Ядвига теперь посмотрела в ту точку, куда он направил взгляд.

Мужчина — пожалуй, не старый, а средних лет. В чистой, добротной, но малость потёртой одежде. Лицо его — пусть и усталое, но спокойное. Он как раз помогал спуститься с телеги женщине, улыбался ребёнку…

— Я, — начала Ядвига, — пока ничего не вижу…

— И не должна, — отвечал ей Людвиг, — если бы видела, уже было бы поздно.

Он подошёл к мужчине поближе. Но не вплотную: умертвия, вроде, не любят, когда их распознают, глядя прямо в глаза. Людвик прошёл мимо этого беженца и в тот же миг… Тень от мужчины отстала. Шаг запоздал на долю. Да и улыбка, прежде возникшая при виде ребёнка — вновь появилась и вдруг, исказившись, застыла, как нарисованная на лице.

Людвиг вздрогнул. Глаза его потемнели.

— Он пустой, — произнёс. — Но помнит тепло рук.

Мужчина к нему обернулся и вежливо осведомился:

— Вы что-то сказали?

Голос был правильный. Слишком какой-то правильный.

Людвик теперь посмотрел ему прямо в глаза. Впервые.

— Ты устал, — сказал он. — Тебе можно лечь.

И мужчина моргнул. Один раз. А потом и второй, но второй раз как-то замедленно.

— Я… — начал он, и голос его рассыпался. — Я шёл…

Он сделал шаг — и не завершил его. Нога его, вроде, коснулась земли, но вес он не перенёс. Тень же осталась лежать — там, позади.

Люди вокруг ничего не заметили. Только Ядвига и, может, Милена тоже — резко почувствовали, как воздух стал чуть плотнее.

Людвик теперь опустился к земле — на колено — и ударил ладонью о почву. Ритм. Три удара — короткая пауза — ещё два.

И мужчина осел, будто марионетка, от которой в какой-то момент отцепили нить, на которой она держалась. Он не упал — сложился.

— Он не злой, — сказал Людвик. — Просто его слишком рано позвали.

Ядвига сглотнула:

— Что же теперь с ним будет?

Людвик накрыл тело мужчины плащом:

— Он может уйти. Или остаться — но только уже не здесь.

Он поднялся. На лице его было то выражение, которое появляется у людей, заплативших собой, но ещё не расплатившихся до конца.

Милена сказала:

— Один. Сегодня — один.

Людвик кивнул:

— Значит, день этот прожит не зря.

И они пошли дальше, оставляя у себя за спиной наполненную дорогу, по которой на Вара-и-Саву шли люди. Шли живые и те, кто старательно обучался этому.

4. На короткое время…

На короткое время (а может, и не на короткое?) Людвик сделался для Ядвиги наставником — в дополнение к Гжегожу, если не на замену. Кто бы, как не стрыгон, обучил её так, в совершенстве, распознавать умертвий?

Людвиг ей преподал не только практические занятия, но и теорию. То, о чём в Ордене, в принципе, тоже имели понятие, но, по возможности, не сообщали послушникам. Даже когда собирались, как будто бы, и сообщить.

Сколько барьеров наставил Орден, чтобы только послушники не узнали чего-нибудь не того. Сколько придумал сложных наставнических ритуалов — там урок, сям конспект, непременный опрос, дальше вопросы для повторения и задание на дом, самостоятельная работа над рекомендованными первоисточниками под непременным присмотром библиотекаря Каспера… Помнится, Каспер-библиотекарь даже книг об умертвиях Ядвиге не выдавал — а ведь они были им же самим и написаны — рядом, в скриптории. Для кого, интересно? Для самого себя?

Зато Людвик читал свою лекцию на ходу, ничего не тая, без отрыва от практики, продвигаясь навстречу потоку беженцев, где текли как умертвия, так и совсем не умертвия, а живые покуда люди.

Первое, что сообщил из теоретической умертвистики новый наставник Людвиг — что «умертвие» — это не результат, а процесс. В этом процессе надобно выделить несколько стадий.

Стадии эти весьма засекреченными теоретиками из Ордена именуются часто как «степени заражения». Что не верно, поскольку ведь степени — это не стадии. Степени различаются чисто количественно и ни в какую хронологическую последовательность логически не вытягиваются.

— В общем, лучше назвать их «стадиями рассинхронизации», — предлагал стрыгон.

Впрочем, сам термин «рассинхронизация» тоже Ядвиге с Миленой мало о чём бы сказал, если б Ядвига сама перед тем не прочувствовала происходящее с тем самым первым мужчиной-умертвием в пёстром потоке беженцев.

— Думаю, речь об утрате контакта с миром, — сказала она.

Людвик в момент подтвердил:

— Очень верно! Так лучше.

Вот. Что касается содержания стадий, о котором поведал стрыгон, то оно таково.

5. Первую, самую раннюю…

Первую, самую раннюю стадию можно назвать «Идущий не в ногу». Для неё характерно, что человек ещё вроде бы полностью жив, говорит вполне связно и помнит себя. Те эмоции, которые он испытывает, настоящие, разве что чуть приглушённые. То есть, не очень-то и распознаешь его в диалоге; надобно слушать ритмы. Ритмы показывают, что шаг человека всё же запаздывает на долю, что дыхание не совпадает с движением, да и тень отстаёт. Но в толпе ни Ядвига, ни Милена-богинка этих несообразностей не заметят, а заметит лишь Людвик, потому что стрыгон. Что увидят они? Ничего необычного. Может, почуют тревогу — но неясную, как бы без всякой причины. Людвик же видит, чует и понимает: ритм человека «плывёт», паузы между ударами сердца его неравны, сам человек будто учится жизни заново.

Впрочем, опасность от этих умертвий довольно низкая. Сводится, разве, к тому, что такие умертвия маскируют или притягивают других, ну и потом переходят на более жёсткие стадии. Если их много в дороге, дорога от этого «портится», превращается в путь прогрессирующего отчаяния. Что в этом случае можно рекомендовать? Вмешательство самое мягкое — на основе стабилизации ритмов. Стрыга способен таких «отпустить» окончательно в смерть, или оставить их в жизни — ну, если сам человек захочет.

6. Стадия два…

Стадия два зовётся, по Людвику, именем «Забывающий тепло». Здесь посерьёзнее, а посему и стрыга распознаёт, и Ядвига тоже. Только он — в совершенстве, а вот она лишь начинает чувствовать. Признаки следующие: человек ещё действует правильно, а вот эмоции — лишь повторяеьт, не проживает. Коль прикоснёшься — не реагирует сразу. Все ответы, включающие эмоции, непременно с задержкой — и смех, и плач, и забота.

Рядом с таким человеком Ядвига ощущает озноб. И слова звучат пусто. И хоровод рядом с ним не держится. Что до стрыгона, то он замечает, что ритм человека заменён уже внешним ритмом, что человек себя сам не ведёт — он ведомый.

И от таких-то умертвий опасность — средняя. Что они делают — да сбивают обряды, искажают хорошие песни, заражают толпу — но лишь участием, без насилия. Их ещё можно вернуть к человеческой жизни — в совместном труде целительском, где Ядвига бы действовала через слова и смыслы, а Людвик-стрыгон — через ритм. Если же не состоится вмешательства, люди на этой стадии с неизбежностью переходят дальше.

7. Третья зовётся…

Третья зовётся «Помнящий форму». Стрыга её с несомненностью распознаёт, ну и Ядвига с Миленой — довольно ясно.

Личность умертвия здесь предстаёт почти целой, только, единственно, вывернутой наизнанку. Человеку доступно говорить убедительно, вдохновлять, возглавлять, да только слова его не рождают жизни.

При общении с этими у Ядвиги возникает ощущение тяжести на плечах и в груди, а у Милены — желание подчиниться. Людвик же наблюдает пустоту внутри человека. Он понимает, что этот лидер говорит не своими словами и выполняет и носит только чужую волю. Их опасность высокая. Эти умертвия — лжепророки, подстрекатели лютых погромов и «правильные» чиновники. Словом, все те, кто готовит различные катастрофы.

По отношению к ним действовать можно только разрывом ритма, также, порой, уничтожением формы. Правда, цена таких действий будет всегда высокой.

— Ничего не попишешь, — вздыхал о том Людвик, — придётся платить.

Да только и эта стадия не последняя.

8. Ибо четвёртая…

Ибо четвёртая стадия — «Мёртвый ведущий». И на ней-то умертвие распознать и не мудрено. Распознает и Людвик, и Ядвига с Миленой, и даже простые люди. Люди почувствуют сильный-пресильный страх, потому и не ошибутся. На данной стадии собственно личности почти уже нет. Внешность — величественнна, либо пугающе правильна. Речь же ритмичная и гипнотическая, ритмы, понятное дело, противны жизни. От воздействия этих умертвий толпы теряют волю, хороводы становятся навязчивыми, люди (а также русалки и кто подвернётся) пляшут до самого истощения. Так что опасность от них поистине катастрофическая. Рядом всегда нарождаются новые толпы умертвий, да и границы жизни и смерти стираются.

Чем тут поможешь? Большим ритуалом — совместным. Может быть, жертвой. Может — вмешательством Белобога. Жаль, что последнее даже Ордену Белобога не дано гарантировать.

9. Как интересно!..

— Как интересно! — проговорила Ядвига задумчиво. — Мне эта лекция так по-новому раскрыла глаза — на людей, на умертвий, на самые ранние стадии…

Ныне она, например, уже точно не назвала бы умертвием ужасного Магнуса — захороненного под стенами замка Черск его бывшего управляющего, так как восставший мертвец — это совсем другое, чем умирающий заживо. Путать их между собой терминологически неоправданно, да и мешает сосредоточиться на проблеме.

И, разумеется, ей не терпелось убедиться на практике, что отныне ей стало доступно и раннее выявление умертвической симптоматики у идущих навстречу беженцев, то есть, у самого неблагополучного контингента, где она очень сильно распространена…

Только кто из уходцев, кто из них, кто? Страх ошибиться словно парализовывал волю к выбору, но Ядвига себя превозмогла, как могла, и, наконец, сказала:

— Мне вон та женщина с маленьким мальчиком подозрительна… Вроде, лицо у неё отстранённое и отсутствующее. Значит, она… — Начала-то Ядвига уверенно, да вот слово «умертвие» произнести постеснялась. Может, не зря?..

— …точно, умертвие! — поддержала Милена. Уж богинке-то было решимости не занимать.

— Нет, — возмутился Людвик. — Это живая женщина. Очень устала в дороге, переживает за сына. Но её ритмы жизни ничуть не отстали от неё же самой.

— Да? Наверное… — согласилась Ядвига. — Я теперь поняла, что глядела на эту женщину и не слушала ритмы, а в основном размышляла, угадывала…

— Но размышления, — напомнил стрыгон с сожалением, — никогда никому не заменят вслушивания.

Они помолчали минутку-другую. Но, к сожалению, жизненных ритмов идущих мимо уходцев не удалось уловить ни Ядвиге, ни Милене-богинке.

— Я как будто и вслушивалась, — объяснила Ядвига, — я ведь немного умею, я чувствую ритмы и слышу паузы… Просто те ритмы, которые мне доступны — они чуть другие. Они хороводные, стало быть, песенно-танцевальные… Ритмы жизни самой, наверное, много тоньше. Потому-то я их и не ловлю.

— Хороводы, — проговорил стрыгон, — разумеется, слышать легче. Хороводы тому ведь и служат, чтобы настраивать ритмы жизни. Тем, что заметно для многих, влиять на почти незаметное.

— Кажется, надо быть стрыгой, чтобы такое слышать, — погрустнела Милена. В тоне её просквозила и нотка зависти.

Людвик напомнил:

— Стрыга, поверьте, недёшево платит за эту свою способность.

Ясно, недёшево. Существование между жизнью и смертью — чай, не мешок сладких перников да ожехов.

Глава 19. Об упырищах

Упырь — демоническое существо, часто родственное умертвию, но имеющее от последнего значимые отличия. Если умертвие постепенно склоняется к смерти, то упырь — человек, уже умерший полностью, просто тело его продолжает действовать. Как говорится, жизнь из него ушла, но форма осталась.

Происхождение упыря: различают три разных источника: 1) смерть умертвия без ритуала прощания; 2) насильственная смерть человека в ритуале, искажённом отвратительной силою Чарнобога; 3) коллективное убийство во имя последнего.

Упыриный статус таков: полностью мёртв; души нет; из душевных способностей иногда — фрагментарно, урывочно — сохраняется память.

Внешность — противная. Упыриная кожа — бледная, плотная, чем-то подобная восковым куклам. Глаза — непременно мутные, но ищущие тепло, безошибочные в своём постоянном поиске. Кровь — холодная и густая. Говорят, потому и густая, что очень холодная.

Поведение. Упыри не говорят — повторяют. И не думают — исполняют. Тянутся к крови, теплу, к ритму сердца. Движения экономные, нечеловечески точные.

Опасность — индивидуально смертельная (не как умертвия — с их известными массовыми заражениями). Упырь убивает быстро, наверняка. Не сомневается, не боится. Да и чего ему опасаться, коли худшее с ним уже произошло?

Уничтожение упыря — только посредством правильного погребального ритуала, в каковом обязательные элементы: расчленение с именованием; огонь после прощания. Важно не перепутать последовательность ритуальных действий. Что до попыток убить упыря без обряда, то в этих случаях убийство одного упыря лишь порождает нескольких.

Из книги о демонических существах, писаной братом Каспером в Белобоговой башне на Поминальной неделе и накануне Дня всех умерших упокоённых

1. Основная работа…

Основная работа по распознанию умертвячества началась у них в дне пути на восток от Вара-и-Савы, где количество представителей ранней стадии возросло почти на порядок, и уж точно — в разы.

Людвик нашёл семерых — в том же людском потоке. С четверыми из них обошёлся так же, как с первым мужчиной, а троих — в том числе многодетную семейную пару — не укладывал на обочине, а пропускал на основании долгого задушевного разговора. Верно, имел на их счёт и прогнозы несколько более благоприятные.

— Чтобы тени надёжно поприростали, — говорил, поясняя, стрыгон, — требуется порой не так уж и много усилий, нужно лишь правильно побеседовать с человеком. Искренне выслушать, верное слово сказать.

Но задушевные разговоры с умертвиями — это уж явно приметы высшего выкшталтцения распознавателя. Начинающим этакое неподвластно. Им бы освоить хотя бы проклятые признаки первой стадии…

Факт, что Милена с Ядвигой в тот день ошибались, опять ошибались, снова смотрели, как Людвик успешно распознаёт умертвий, снова пытались, но вновь ошибались — где-то с десяток раз. И ведь казалось — должно получиться, надо лишь только натренироваться как следует…

Но увы, так и не получилось. Те способности, что стрыгам даны чуть ли не просто по определению, у людей и богинок, похоже, и вовсе не развивались, сколько ни репетируй.

2. Даже на третий день…

Даже на третий день, когда Ядвиге, мягко сказать, уж давно наступила пора возвращаться к башне, все затраченные усилия так и не оправдались. Ни Милене, ни ей не хватало чувствительности, вот и не научились распознавать безошибочно самые ранние стадии. То ли дело позднейшие — но те-то, понятно, были и прежде доступны интуитивному их распознанию. Стало быть, до и помимо теоретической лекции…

— Без толку всё! — восклицала богинка, нахмурясь настолько, что её становилось чуть ли не полностью видно.

Вероятно, и на лице у Ядвиги ясно читалась подобная же досада. Но, в отличие от Милены, она хоть старалась не обесценить обретённые знания об умертвиях. Между прочим, систематические. А уж послушнице Ордена ли не ведать, какие любая система даёт преимущества! Правда, даёт.

— Там, где нас прежде вела лишь одна интуиция, наши умы отныне открыты для разумных суждений!

— Что за суждения? — полюбопытствовала богинка. Уж её-то теория ради теории никогда не прельщала. Как и ради того, чтоб оправдывать многочисленные неудачи…

— Мы, — указала Ядвига, ныне способны иначе, в огуле и полноте, описать и осмыслить наш прошлый опыт!

— Например?

— Да вот помнишь тот день, когда наша экипа шла поглядеть на балаганных шутов, спровоцировавших в Варе-и-Саве погром краснолюдков?.. Мы туда шли, ожидая чего-то заведомо скверного, правда? Интуиция нам говорила: плохие люди. Но что именно плохо, узнали мы только сейчас, после лекции Людвика, когда можно с уверенностью сказать: мы ходили тогда на представление трёх умертвий, представителей третьей стадии.

— Серый паяц, я думаю, на четвёртой, — поправила Милена-богинка. — Мне от него было очень уж не по себе… Просто-таки кошмарно!.. — Кажется, ей было важно себе доказать, что она уж хотя бы немного чувствительнее Ядвиги.

За разрешением спора обратились к стрыгону.

Людвик ответил так:

— Не принимайте уж слишком буквально всего мною сказанного. Стадии существуют лишь в намем уме. Я вам привёл основную модель, но не выдал надёжного измерительного инструмента. Ибо такой инструмент, как оказалось, неотделим от меня самого, от стрыгона, застрявшего между жизнью и смертью — чего вам я не пожелал бы ни в коем случае.

— Ну а всё-таки, серый — он на третьей или четвёртой? — не унималась Милена.

— Полагаю, — промолвил стрыгон, — что всё же ещё на третьей, но что правда, то правда, сильней остальных продвинулся в направлении к новому статусу. Впрочем, каждый из них троих больше всего на свете мечтает отличиться и выслужиться…

— Перед кем? — Ядвига потребовала уточнения.

— Перед старшими в их иерархии. Но в конечном итоге — пред самим Чарнобогом. Это ведь он населяет наш мир умертвиями… Да и не только ими, — добавил он после несколько напряжённой паузы.

3. Что-то случилось…

— Что-то случилось? — забеспокоилась первой богинка, затем Ядвига.

— Думаю, что где-то рядом — упырь, — отозвался Людвик уже отстранённо, замедленно, сосредоточенно на ином.

Ядвига с Миленой давай оглядываться на проходящих беженцев. Может, ранних умертвий они и не видят, но распознать упыря-то — всяко должно быть проще. Правда, стрыгон до сих пор не читал о них лекции… Правда, как раз подбирались и сумерки: лица уходцев, которые там, вдали, были едва-едва различимы.

— Это не здесь, не в людском потоке, — промолвил стрыгон, чтобы их успокоить. — Там есть овраг, за дорогой, как раз перед лесом. В овраге-то и сидит упырище…

А, ну понятно. В овраге — другое дело. Странно бы было, если б упырь схоронился в толпе. Этому среди людей не затеряться: он и рожей заметен, и поведением. Долго ли выдержит, чтоб никого не сожрать?

4. Земля…

Земля в овраге сырая, влажная. Самое то для мёртвых, а пуще всего — в упыристом статусе. И темно, будто ночью. Вокруг ещё сумерки, а вот овраг переполнен ночною тьмой. Где упырю хорониться, как не во тьме?

Людвик зажёг припасённый для ночи факел — так ведь и тот не загорелся, как следует. Еле-еле затлел, словно и он боялся упырища. Хоть, казалось бы, против огня-то упырю и не сладить. Или же в страхе огня выражается страх упыря? Нет же, не страх, а контроль. Упыри-то бесстрашны, Ядвига слышала.

Людвик с тлеющим факелом шёл впереди, Милена с Ядвигой — следом, очень надеясь на тонкую восприимчивость у стрыгона, каковая, поди, не позволит ему допустить, чтобы упырь подобрался сзади.

— Вовремя мы, — обернулся к ним Людвик. — Чую, упырище к ночи перерождается. Прямо сейчас у него ещё есть имя, но скоро его не станет. Если же имени нет, усложняется и ритуал.

— Нам бы попроще! — шепнула перепуганная Милена. И утончилась едва не до полной невидимости во мраке оврага.

Да и Ядвиге ничуть не хотелось бы усложнять. Первая встреча с упырищем — и сама по себе испытание.

5. Вот впереди…

Вот впереди показался упырь. Едва различимый во тьме оврага. Из-за спины стрыгона и разглядеть его было непросто, да и высовываться как-то боязно.

Только и высмотрела: там, в темноте — фигура. Малоподвижная, но напряжённая. Исготовилась, верно к чему-то — должно быть, как раз к молниеносному прыжку. Стоит немного ещё подойти…

Людвик заметил:

— А упырище-то спешит. Избавляется прямо сейчас от имени.

Ещё пару мгновений — и не дозовёшься гада.

Хитрый упырь. Норовит усложнить ритуал, поняла Ядвига. Ну ещё бы ему не хотеть избавиться…

Имя — привязка. Зачем оно упырю? Станет совсем свободным, ничем не связанным.

— Вы — не вмешивайтесь, — предупредил Людвик обеих спутниц. Мог бы с тем же успехом и не предупреждать. Им только вмешиваться не хватало. Страшно, да и неизвестен ещё ритуал уничтожения упырей. Стоит что-то нарушить — и всё обернётся скверно.

Людвик же — к упырю с ритуальной формулой:

— Я пришёл сюда не за телом!

Упырь поднял склонённую голову. Его буркалы — упыриные глазки — преисполнены чуть красноватой белёсой мути. Но он слышит стрыгона.Определённо, слышит.

И произносит — но так, будто лишь повторяет услышанное некогда раньше:

— Тело… было…

Повторение без осознания смысла сказанных слов. Но стрыгону не надо большего. Диалог уже начат. Ему теперь надо спросить о главном:

— Имя?

Наступает протяжённая пауза. Тишина будто ждёт в темноте.

Неужели успел позабыть? Ядвига невольно вздрагивает, но молчит, не вмешивается. И лишь надеется, что нге вмешалась уже тем, что вздрогула.

Упырь же припоминает с заметным усилием:

— …Ян.

Звук неровный, как если бы его тянули из-под земли. Слово «тело» упырище произносило гораздо легче. С именем же соединяется некая тяжесть. Если оно настоящее.

Людвик спросил:

— Ян, ты знаешь, где ты?

— Там… где тепло…

Для упырей-то, подумалось в этот момент Ядвиге, верно, повсюду тепло, даже в сыром овраге. Сами они холодны, то-то везде теплее.

Мутноглазый упырь сделал шаг по направлению к Людвику. И Ядвига с богинкой отшатнулись невольно, но стрыгон остался на месте, не обеспокоился.

— Ян, ты помнишь огонь? — Вновь ритуальный вопрос.

И мутноглазый в ответ:

— Был… пел.

Тихая речь. Но Ядвига заметила: слово «пел» застревает. Ритм диалога ломается.

Людвик поспешно:

— Ты был на Дожинках?

Почему на Дожинках, Ядвига не поняла. Лишь понадеялась: Людвик-то знает, о чём говорить с упырищем.

Упырь отвечал ему:

— Да. Хлеб. Круг… — И на мгновение в голосе промелькнуло что-то… как будто бы человеческое.

И Ядвига внезапно почувствовала, что надо ему сказать. Надо сказать: «Ян, если ты слышишь, останься»… Но постеснялась вмешаться — ещё ритуал испортит!

— Ян, ты хочешь остаться? — произнёс, будто эхом, Людвик.

Упырь долго смотрел — почему-то на Людвика и на неё.

И сказал:

— Не могу.

И, по-видимому, впервые — не повторяя. Слово не выбилось из диаложного ритма, но прозвучало легко и чисто. Это знак. Но чего? Неужели для упыря тоже не всё потеряно?

Людвик сказал ему резко, но как-то мягко:

— Тогда сообщи: ты умер?

Ян, призадумавшись, вымолвил:

— …Да.

И Ядвига почувствовала, как имя его задрожало и вдруг погасло. С угасанием имени Яна тело расслабилось и растянулось на влажной почве. А глаза его сделались ещё более мутными и совершенно пустыми. Признали смерть?

И тогда Людвик положил руку Яну на грудь. Не для удержания. С намерением отпустить.

— Прощай, Ян, сын Пшибыслава, — вымолвил он отпускающую обрядовую формулу, — тот, что пел на Дожинках в кругу и держал свой хлеб правильно.

Факел в руке у стрыгона вдруг разгорелся гораздо ярче.

А ведь огонь — принимает, догадалась Ядвига.

Верно подумала. Тлеющий прежде факел весело принял тело недавнего упыря. Не прошло и мгновения, как в сыром овраге заполыхал жаркий высокий костёр. Будто ему сухих дровишек подкинули.

6. Ядвига потом…

Ядвига потом ещё думала, почему этот Ян — сын Пшибыслова, почему побывал на Дожинках, а, скажем не на Коляде? Смысл Дожинков, наверное, в том, что позволяют легко отпустить вместе со скошенным урожаем всё остальное, включая и жизнь человеческую. А отпустить — это значит, уже не просить и не обещать. Это логично — и согласуется с образованием, получаемой ею, как и другими послушниками Ордена Белобога.

А Пшибыслав… Конечно же, Людвик не мог до сих пор лично знать ни упырище Яна, ни, тем паче, его отца. Что получил эти сведения внезапно откуда-то — не через речь упыря — тоже весьма сомнительно. Как небывальщиной было бы также и то, чтобы отцом упыря оказался наставник Пшибыслав из башни Ордена.

Видимо, речь о значении имени. Всякий уходец, который куда-нибудь прибыл — определённо, Пшибыслав. Ян вот Пшибыслав — он прибыл с окраины в королевство. Правда, с уверенностью не скажешь того же и об отце его. Может, он есть или был среди беженцев, может, и вовсе нет. Но уж в одном-то, самом огульном смысле, всяк человек в нашем мире Пшибыслав, неужто нет? Всяк прибывает в наш мир, нарождаясь в него откуда-то. И убывает — но факт убывания не выражается в имени. Если кто убыл, его ведь не станешь именовать по-новому. Разве что так, как запомнил из прошлой жизни.

7. Можно было бы…

Можно было бы долго идти против течения людского потока. Там, по дороге, частенько встречались умертвия, изредка даже, как оказалось, и упыри. Да, к сожалению, Ядвига либо Милена не могли бы по-прежнему дать себе рады с ними со всеми — с упырями в особенности. То есть, из их ученичества у стрыгона мало что доброго получилось. Ну, хоть и злого — тоже ведь ничего. Да и стрыгон, пусть не очень-то преуспел в роли наставника, но с любыми из встречных упырей и умертвий справлялся вполне замечательно. И, пожалуй, он действовал в наиудобнейшем для себя режиме. Ни упырей, ни умертвий не было слишком много одновременно.

— В Варе-и-Саве, — признался однажды Людвик, — чересчур высока концентрация мертвечины. Мне как стрыгону, там очень трудно. Трудно держаться. Чтобы, ну, как говорят, не пойти вразнос. Не натворить сгоряча чего-то такого, после чего уже не задержишься на той грани между жизнью и смертью, на которой стоят стрыгоны. Было бы крайне обидно самому стать умертвием, вы понимаете…

И Ядвига с Миленой, конечно же, понимали. Как не понять?

Ясно, уходцы, среди которых умертвий на дороге бывает немного, но попадаются, не путешествуют по королевству просто так, в своё удовольствие. Все они дружно стремятся хоть где-то осесть, лучше всего в тех местах, где приютят и накормят. И среди тех, кто оседает в гостеприимном месте, жутких умертвий оказывается перебор. Почему? Да хотя бы и потому, что живые ещё способны отправиться дальше, а умертвия — нет, не способны, а посему и задерживаются — всякими правдами и неправдами.

Оттого-то из доброго города Вара-и-Савы постепенно формировался тот город мёртвых, где одни мертвецы постоянно ходят поржать в балаган с нескончаемым карнавалом — ну, над проделками кучки других мертвецов. Чтобы всем вместе потом устроить погром в краснолюдском квартале — слишком живом, чтобы не злить умертвий.

— Должен признаться, что я тогда еле выдержал. И, между прочим, не один только я. Витко, вы помните, еле сумел удержаться от превращения — это притом, что у него идеальный для волкодлака самоконтроль силы ликантропии. Да и Милена вела себя необычно…

— Верно, — сказала богинка, — я до тех пор ни разу не бывала настолько злой. Правда, я даже и предположить не могла, что сражалась с умертвиями, но с каким наслаждением их посылала лбами в углы домов! Я говорила себе, что им будет полезна встряска.

А Ядвига полюбопытствовала:

— Неужели там были одни умертвия? И в балагане, и дальше, на площади?

— Ну, по правде, не все, — согласился стрыгон, — большинство. Не-умертвий там было несколько. В первую очередь — мы, мальчуган Ярослав… Ну и ещё сколько-то робких случайных зрителей — тех, что никак себя не проявили в событии. Но, говоря с дотошностью, надо ещё добавить, что граница между массой умертвий и отдельными не-умертвиями при таких обстоятельствах — крайне условна. Если никак не обнаруживать своё жизненное начало, то не успеешь и оглянуться, как обнаружишь уже нежизненное.

В общем, сейчас, на большой дороге, Людвик работал над элиминацией вредоносных умертвий в самых комфортных для себя условиях и варунках. Пользу при этом он приносил — и вполне очевидную.

Правда, Ядвиге казалось, что время пришло… Скажем так, не для малых дел. Упокаивая умертвий по мелочам, ты в масштабах страны и мира, вероятно, погоды не сделаешь. Даже, пожалуй, по-глупому спрячешься от ответственности.

Хорошо, что и Людвик не глуп, он тоже это почувствовал. И сказал:

— Нам, пожалуй, пора возвращаться. Кому к Дареку, кому в башню Ордена Белобога. Все дороги всего королевства от умертвий не обезопасишь.

И Ядвиге с Миленой не осталось иного, как согласиться.

Глава 20. О новостях политики и культуры

Жечь Этномитологична считается человеческим королевством, но, по собственной декларации — не суверенным в полном смысле.

Король не является первоисточником власти. Он — проводник воли Белобога, хранитель порядка, но не его творец.

Это особое государство, где закон не первичен, а первична гармония, но гармония понимается как согласие разных природ и ритмов.

Взять отношения Короны и Белобога.

Скажем, король. Он формально — монарх, но фактически, только служитель — Белобожий помазанник. Его власть легитимной считают лишь до тех пор, пока он «слышит свет».

Король не объявляет войны без знамения. Не меняет календари без согласования с Орденом. Не вмешивается напрямую в обрядовую жизнь рас.

Нарушение этих правил трактуется не как тирания, а как «ересь власти».

Орден Белобога — не церковь в привычном смысле. Это хранители ритмов, толкователи знамений, надсмотрщики за «правильной формой».

Формально Орден не управляет, но утверждает решения короны, определяет, что считать нарушением гармонии, имеет право вмешательства для «восстановления равновесия».

Сейм Жечи — в нём заседает человеческая шляхта, представители краснолюдков, русалок, рарогов, леших, скарбников, богинок, волкодлачьи роды (через поверенных), Кадлая раса важна — роль играет не большинство, а присутствие. Этому служит принцип Либерум Вето.

Любая сторона может наложить вето — не по политическим, а по онтологическим причинам. Формула вето звучит не как «невыгодно», а как «противно природе», «нарушает круг», либо «ломает обряд».

Из-за вето Сейм часто парализован, решения принимаются медленно, но слишком резкие катастрофы случаются реже.

Философически-политическое описание нашего государства, сиречь Жечи Этномитологичной, писаное библиотекарем Каспером накануне 87-го заседания Вального Сейма в городе Познани

1. Возвращение…

Возвращение к башне прошло без особенных приключений. Ну ещё бы, ведь Людвик, Ядвига и Милена-богинка шли теперь уж не против течения людского потока, а по потоку, причём по зачищенному от умертвий. Можно было бы что-то проверить, сделать, по старому орденскому обыкновению, так называемую «работу над ошибками» — но зачем, если Людвик не ошибался? Им, стрыгонам, в вопросах смерти ошибиться и невозможно, как нельзя и солгать намеренно.

Шли они по обочине, но зато и намного быстрее потока, густо гружёного всяческим беженским скарбом, а потому и неповоротливого. Правда, уходцев у Вара-и-Савы ждала неизвестность полнейшая, а Ядвигу — лишь та, как отнесутся в Ордене к её очередному отсутствию — не заметят ли, пожурят ли, пожелают ли наказать за нарушение распорядка прогулок в город… Ой, ну да как бы не отнеслись! Всё это частности по сравнению с тем, чем разрешится неизвестность у тщательно вычищенного потока. Ибо кого они встретят в Варе-и-Саве, когда доберутся: сплошных же умертвий, тех что благополучно осели из ранее прибывших. И заразятся-таки, если ноги не унесут по уходской дороге дальше.

К облегчению для Ядвиги и спутников, переправляться на правый берег Виспулы на пароме им не пришлось — этак бы здорово потолкались в тесноте да в обиде. Но у левого берега в изобильном количестве дежурили лодочники. Каждый был рад отвести по найтаньшей цене, по сравнению с коей паром был почти бесплатным. Людвик нанял ладейку попроще, да переправились, чем сэкономили дня полтора, наверное, а уж в душевных-то силах Ядвиги — и не сосчитаешь.

2. Орден…

Орден не то чтобы вовсе не заметил её несколько длительного отсутствия, но не придал ему решающего значения. Знать, занимали его более значимые дела, чем дисциплина отдельных послушниц.

Что-то случилось? Узнать было проще всего у наставника Гжегожа. Тот недвусмысленно повелел не посвящать его в планы экипы, собирающейся у Дарека, но ведь пока не отказывался от послушницы. Ну а что дулся, так это бывает с многими. В Ордене много слишком обидчивого наставничества, уж Ядвига-то знает.

— Даже не знаю, что и ответить, — сказал наставник. — Вроде как нового ничего и не происходило. Слышал вот только, что балаган закрывается в Варе-и-Саве. Шроки о том донесли.

— Ляства?

— Да нет, другие. Ляства не прилетала с тех самых пор. Может, уже и не прилетит. Говорят, она в Познани неудачно дала лапувку. Депутат от рарогов обиделся, что мало ему предложила, а они-то горячие — что рароги, что депутаты. В общем, у Ляствы скандал, неудачи по ремеслу и презрение чуть ли не всех колежанок — неудачниц в Архивах Сорочьих Гнёзд, знаешь, никто не любит.

Ладно. Две важные новости Ядвига таки узнала. Первая даже хорошая, вторая не очень. Ясно, подробности той и другой стоит узнать у шрок.

3. В трапезной…

В трапезной встретились две в человечьем обличье. Их отличить было просто — по белобоким нарядам, немного асимметричным, и, разумеется, по говорливости. Шроки, способные извлекать следы информации даже из чистого воздуха, очень страдают от необходимости прятать секреты, добытое личным талантом, или даже скрывать свою осведомлённость. Разве спрячешь свою высочайшую результативность в деле, которым кормишься?

Столоваться же в трапезной им позволяли не просто так — верно, недавно каждая из товарок чем-то сумела Ордену пригодиться. А коли так, то и друг перед другом они, так сказать, «распушали хвост», или же хвастались напропалую.

Обсудили и Ляству — её поведение обе не одобряли. Говорили, она так и не доросла до высокого информационного ремесла. Дело, наверное, в низком старте и недостаточно родовитых предках. Кровь прабабки-бастардки образованием не перебьёшь. Сколь ни старайся, а всё равно любительница. И связалась-то с кем: с магнатом-авантюристом, с Ежи Самборским, чья цурка — вон та послушница.

— Ежи Самборскому всяко не позавидуешь! — говорила та шрока, что выглядела постарше. Было ясно заранее: он хотел откусить тот кусок пирога, что намного крупней его собственной головы. Будь у дурочки Ляствы голова не такая пустая, непременно бы догадалась о том заранее. Да, контракты богатые, обещания пуще того, но ведь надо же знать, когда вовремя остановиться!

Слыша такое, Ядвига насторожилась. Ежи Самборскому всяко не позавидуешь? Это ещё почему? Подмывало спросить, но она-то держала глаза и уши раскрытыми, отмечала, что обе шроки отмечают её присутствие — и в разговоре самом поминают, и время от времени даже поглядывают этак искоса: что, мол, послушница, не подойдёшь ли, не спросишь у нас об отце твоём, королевском маршалке Сандомежа?

А вот я не спрошу, решила Ядвига из чувства противоречия. Пусть себе дразнятся, но Самборска не клюнет на эти приманки информационные. Ибо не рыба она, чтобы этак клевать по глупости. Просто так посидит, понаблюдает за шроками — те не удержатся, сами и так расскажут.

4. Слушай…

— Слушай, мне кажется, или цурке Самборского не интересно? — разобиделась вдруг та из шрок, каковая моложе выглядела.

— Нет, интересно! — возразила ей старшая. — Вишь, как уши-то насторожила… Эта послушница просто упрямица или жадина. Знает, что за информацию надо платить…

— Вот и не знает: Ляства её разбаловала!

— Ну так мы её далее баловать не намерены! Ты как хочешь, а я ей не расскажу, что придурочный Ежи вздумал тягаться с остроухими альвами.

— Или что Ляства-дурашка этот момент проспала!

— Да не проспала. Виною всему дурное образование. Кто не знает истории, тот никогда не догадается вовремя, что остроухие альвы своего не упустят, или им Галаад-Риэль не королева?!

— Да, мне вот странно… Ну, ладно, магнат Самборский. Тот никогда не просунет свой нос дальше Самбора, да и в Самборе-то нос у него оттяпают… Но ведь Ляства-то, Ляства!.. Ей же доступна была ситуация с той высоты, что зовётся у нас перспективою птичьих полётов. Как не понять, что за всем стоят альвы? Как не заметить их острые уши вокруг стола? И в какой простоте можно было поверить, будто интригу с лжегерцогом Мнихом задумал этот наш неудачник маршалек Ежи?..

Да уж, Ядвига не прогадала. Изощряясь в попытках её зацепить, шроки ей многое — и совершенно бесплатно — выболтали.

Правда, и сами они не могли не заметить такого эффекта.

— Знаешь, — промолвила старшая, — как бы самим нам не сделаться полными дурочками. Мы хотели её искусить информацией, а на деле-то что?

— Цурка Самборска нас искусила ложной готовностью слушать и искушаться!

— Это форменное свинотатство с её стороны!

5. Чтобы ни словом…

Чтобы ни словом теперь не обмолвиться о передряге (ловушке альвов?), в какую попался отец Ядвиги, выдавший замуж за беглого мниха цурку Маринку, обеспечивший золотом восхождение Збигнева на сомнительный трон в неудачно воюющем герцогстве, снарядивший уже целых две дружины под предводительством Миколая и Станислава, чтобы то герцогство хоть бы не рухнуло сразу, а воевало себе до последнего не убежавшего джика… Да, чтобы все эти важные сведения не дополнить другими, ещё более важными, соплеменницы Ляствы поспешно сменили тему.

И о чём они заговорили теперь? О безутешных артистах. Трое безумно смешных скоморохов, что больше года уже веселили отзывчивых жителей Вара-и-Савы, ныне готовы покинуть сей некогда славный город, так как он сделался вдруг… недостаточно гостеприимным.

— Неужели весь город их более не принимает? — воскликнула старшая шрока.

Младшая уточнила:

— Нет. Но нашлись в нём отдельные отщепенцы… Много ли надо, чтобы насмерть обидеть истинного артиста?

— Было много обструкций на представлениях?

— Только одна. Но зато какая! Скоморохов, представьте, едва не поколотили, а одного из неравнодушных зрителей растерзал сумасшедший стрыгон!

— Как, и стрыги там были?

— Да хуже того: волкодлаки и краснолюдки. Все эти нелюди, вечно терзающие людей… А ещё говорят, среди подлых обструкционеров видели даже одну из послушниц Ордена. Говорят, что Ядвигу Самборску, но это пока не точно…

— Ха, ну я не удивлюсь, если вдруг Самборску… Этой Самборской здесь многое сходит с рук. Потому лишь, что цурка Сандомежского маршалка и магната…

— Но недолго, недолго, недолго такому быть! Ежи на грани последнего разорения. Думал, война его обогатит — сталось не так, как думалось. Да и маршалком быть ему — месяц ещё от силы. Потому что король недоволен настырным маршалком. Весь Краковград подтверждает, что недоволен. Значит, вопрос решён!

— Ха, ну так что же случится, как думаешь, с цуркой его Ядвигой?

— Ой, да то и случится, подруга. Ей много чего припомнят…

6. Шроки…

Шроки теперь пугали её. Пугали намеренно. И не сказать, чтобы неэффективно пугали. Если Ядвига не вздрагивала от прозвучавших намёков, то не потому, что не слишком тревожно было. Просто самообладание. С детства воспитанное. Без неё ты не проживёшь ни в шляхетной фамилии, ни тем более в магнатической.

Трудно понять, чего добивались шроки. Может, Ядвигу давно уже не любили. Может быть, так развлекались — немного у них развлечений. Может, пытались о чём-нибудь предупредить, но с тем расчётом, чтобы никто и не догадался. Нет, ну последнее — вряд ли, уж больно вряд ли. Потому что Ядвига — подруга Ляствы, ну а Ляства для них — слишком успешная конкурентка.

Ладно, с испугом по поводу личной судьбы Ядвига уж как-нибудь сладит.

Но вот что ей по-настоящему важно — это выведать, что теперь в планах у балаганщиков. То, что они, наконец-то покинут город Вара-и-Савы, это весьма вдохновляющее достижение и Ядвиги самой, и дружной её экипы. Да, разумеется, в Варе-и-Саве главное чёрное дело скоморохами совершено: город теперь заражён, заболел, населили его умертвия. Но уезжают шуты не потому, что всего достигли. Осознали, мерзавцы, свою уязвимость, бегут от страха.

Правда, сомнения нет, что снова начнут — где-то на новом, неиспоганенном месте. Ну так на то и Ядвига шрочьи гаданья слушает, отделяя от бздур вполне вероятные факты. Кстати сказать, где-то на новом месте со скоморохами будет и легче справиться. Ведь не возьмут эти трое всю группу поддержки из Вара-и-Савы в город, где кодло умертвий не наработано.

— Да, так куда они ныне поедут? — спросила старшая. — Может в полёте взгляну на их представления. Может, на север, к Яблонной и Легионово?

Младшая ей:

— Нет, подруга, не угадала. Ныне они, говорят, на юго-запад отъехали. Там, по дороге, где веси да малые городки: Урсус-Недзвядек, Пястов, Коморов, Прушков, Бискупице, Брвинов, Гродиск…

— Что, и в любом городке представленье закатят?

— Именно так. Как говорится, в пункт. Этак они распространят свою славу и добрый талант сценический — почитай, что на всё Заходне Мазовше.

7. Всё, что узнала…

Всё, что узнала от шрок, Ядвига почти немедленно пересказала товарищам. Ну, потому что с поспешностью понеслась к хижине Дарека, у которой они собирались. Да, в этот раз она в орденской башне не засиделась. Быстро мелькнув перед взглядами, чтобы считалось, вновь обратилась к делам по-настоящему важным. Так уж случилось, что важное оказалось не в башне, а за пределами.

Важное — это остановить балаганщиков, продуцирующих умертвий. Ну и о Лястве, о том, что творится в соседних воюющих странах, об ангельских альвах, перекупивших у маршалка важных ему депутатов — тоже немаловажные новости…

Ярек, однако (мальчонка, кудесников ученик), на большинство новостей её только фыркал:

— Тоже мне новое… Да ведь в нашем-то проклятом герцогстве, кто не дурак, это знал уже тридцать лет, ровно столько, сколько оно вообще истнеет! Да как только оно отделилось тогда от Недзведского царства, сразу к нам альвы пришли и на корню всё скупили.

Дарек не очень-то верил:

— Прямо так на корню и сразу?

— А что тянуть? Власти у нас очень свободолюбивые. Чем ты свободней, тем больше всего продашь.

— Им свобода нужна для богатства?

— А для чего ещё?

— Ну а если всё продано, в чём же тогда свобода?

— Дальше себя продают, если ниц больше нет.

— Ну а после? — спросила Ядвига.

— Тогда — по второму кругу. Ведь не каждый дурак понимает, что всё уже продано. Милое ж дело придурочных надурить.

— И последний из этих «придурочных» — Ежи Самборский?

— Ага, понимаешь!

8. Умный малец...

Умный малец. Он по возрасту, как Францишек, но понимает побольше иного взрослого. Тут на природный умишко наслоился ещё и недетский жизненный опыт. Что ж, будет время, решила Ядвига, ещё его порасспрашивает. Но теперь-то ей некогда. Скоморохи, увы, не ждут. Лишь умертвили своим балаганчиком город большой — запланировали много маленьких.

— Вы идёте со мной? — спросила она товарищей.

— Да, — отвечали ей Людвик, Витко и Томаш.

А Милена сказала:

— Пожалуй, я воздержусь. Ярек просил меня показать, как ему ориентироваться на лесных тропинках.

— Да? А зачем ему? — удивилась Ядвига.

Ярек ответил:

— Хочу домой.

Вот оно что? Возвращаться надумал. А по тропинкам — чтоб не одной дорогой с умертвиями.

Глава 21. Догоним и перегоним

Карнавальная культура Полевого королевства и Жечи Этномитологичной — суть преимущественно людская традиция площадного смеха. Важно, что Карнавал — не развлечение и не безвластие. Это временное пространство дозволенного иного, разрешённое ради сохранения и упрочения порядка. Карнавал не отменяет иерархии, но выворачивает её — чтобы не застывала. Также он не разрушает смыслы, а обновляет их через смех. Если где нет Карнавала — там появляется страх. Где Карнавал постоянный — там появляется пустота.

Функции карнавальной культуры: 1) снятие напряжения — дабы страх не превращал живого в умертвие; 2) проверка власти — если над правителем нельзя смеяться, он уже мёртв; 3) обновление языка — возвращение гибкости речи; 4) предотвращение фанатизма.

Скоморох карнавальный — не бродяга, не шут. Он хранитель границ и меры. Подлинный скоморох говорит правду через искажение — то есть, он выдаёт не ложь, а обращённую форму истины. Он обязан смеяться не вниз, а вверх — то есть, высмеивать власть и ложный порядок, но не беззащитных. Должен знать меру — уметь закончить, уйти со сцены. Должен знать ритм — и не ускорять дыхание толпы до истерики. Важно, что в городе скоморох не постоянный хозяин, а временный гость.

Допустимые карнавальные формы предполагают: а) маски, что скрывают статус определённого человека, но не всё лицо; б) пародии на обряды — но не подмены обрядов; в) перевёрнутые речи, где поменялись король и шут; г) хоровод, где сбивается шаг, но сохраняется ритм.

Запрещается: высмеивание боли, повтор одного и того же номера без изменения, постоянный балаган без выхода, смех, который не в курсе, над чем смеётся.

Признаки опасного искажения: одинаковые речи с повторением прежних шуток; смех без пауз, без места для тишины; неразличение публикой игры и приказа; неокончание действия Карнавала.

“Глова в Дупе, или Смеховая культура Жечи Этномитологичной» — заметки королевского шута Яцека Шмеха

1. В Урсус-Недзвядек…

В Урсус-Недзвядек пришли слишком поздно. Представление состоялось, даже клоуны вон уехали. Ладно, бывает… Ведь не могли они все моментально собраться. И собрались бы — так всё равно не догнали. Всё же Ядвига о перемещении балаганщиков узнала уже пост-фактум.

Даже, наверное, стоило пропустить этот город, сразу начать со следующего. Но название будто бы намекало: этот город непрост, он же тёзка Недзведсколго царства, напропалую (и зря) обвиняемого балаганщиками в отвратительном чарнобожии.

Жаль, что название не гарантирует несгибаемой воли.

Оглядевшись, стрыгон сообщил:

— Наблюдаю умертвий на ранней стадии. Больше, чем нам по дороге встречалось. Даже довольно много.

— Так же, как в Варе-и-Саве? — уточнила Ядвига.

— Конечно, нет. Там балаган целый год издевался над публикой, здесь же — одно представление. И не наверняка. Но концентрация выше, чем на дороге.

— Будешь работать? — спросила Ядвига.

— Желательно, — молвил стрыгон как-то даже нехотя. — Но без особой надежды. Выборочно. Ну, потому что никак не спасти всех, кого здесь затронуло, а задержаться — нельзя. Надо спешить, а не то не догоним шутов и в Пястове.

Стало быть, в Пястов. Несколько показательных экзорцизмов умертвий ради очистки совести — и скорее туда, где можно предотвратить.

2. Пястов…

Пястов. Ну что же, над ним балаган к их появлению не поизощрялся. Только готовился — около рынка висели наскоро намалёванные афиши.

Кстати, вот это и правда хороший знак: в Пястове люди белобогобоязненны. Поклонились Ядвиге, завидев её белое одеяние. Хоть, казалось: ну кто она в Ордене? Всего лишь послушница. Больше того: в этом городе кланялись Людвику, облачённому также в белое — ну, ему-то и вовсе практически до земли. Ясное дело, что не распознали стрыгона, а решили, он точно из Ордена, как и Ядвига. И уж если из Ордена, так уж наверное там не абы кто. Может, наставник, иль кто-то из жречества, а то и сам Светоч. Их нынче трое, любого из них не упомнишь.

— Я зашёл бы к ним в ратушу, — встретив подобное почитание, предложил стрыгон. — Может, удастся о чём-то договориться.

И зашёл, и договорился. Хорошо, когда городская власть к тебе расположена.

Город был победнее, чем Урсус-Недзвядек, не поминая уже и Вара-и-Савы. Площадь его была не настолько просторна. Стража, однако, находилась гораздо ближе. То ли к добру, то ли к лиху — ну, как пойдёт. Но, скорее, к добру: на стрыгона начальник стражи так и уставился с подобострастием.

Но…

Скоморохи всё те же. И бубенцы всё те же. Люди смеялись охотно, возможно, охотней, чем в Варе-и-Саве. Не удивительно: в первый-то раз…

— А теперь, — люди добрые, — пискнул, кривляясь, высокий шут, мы вам покажем, как подлый восточный царь умертвий плодит!

Куклу трясли. Смех катился волнами.

Но в толпе в этот раз находилась старуха в чёрном. Не подпоясанная, в вывернутой рубахе — кажется, это такой оберег против умертвий. Действенный ли — это стоит спросить у стрыгона, но что факт: эта женщина не смеялась. Не заразилась, раз было ей несмешно.

В тот момент, когда серый заговорил про порядок, женщина высоко подняла ритуальную статуэтку, изображавшую Белобога.

— Врёшь! — объявила она.

Тишина наступила, хотя и не сразу.

— Я там была, — проговорила она в тишине, — Там, за границей. Да все мы почти что пришли оттуда…

— И-и? — протянул скоморох.

— Там живые стоят насмерть. А ты — пляшешь.

Кто-то хихикнул, но робко и неуверенно.

Перед старухой наряд расступился и на руках её стали видны следы погребальных узлов. Похоронила кого-то. Может, и всю родню.

Скоморох беспокойно молчал, подбирая слова и подходящий тон. Не успел подобрать, снова она спросила:

— Сколько имён ты знаешь?

— Каких имён? — усмехнулся горбатый. Серый и длинный не ведали, что сказать.

— Тех, кого он закопал, чтобы мы тут стояли и хохотали! — презрительно выплюнула она.

Бубенцы теперь не звенели. Пауза их победила, окутала тишиной.

Стража переглянулась.

Тонкий в сером привычным движением сделал шаг назад — но полотнищ здесь не было. Не получилось спрятаться.

— Эй, довольно, — сказал тогда стражник, — свернуть балаган.

Тут высокий вдруг начал смеяться — слегка запоздало. Смех вышел резким и вовсе не заразительным.

Куклу рванули, тряпичные человечки рассыпались. А один из них, кажется, оказался сшит из человеческой кожи.

И толпа углядела это в один момент. В общем, смех не вернулся.

3. В Варе-и-Саве…

В Варе-и-Саве толпа выбирала ложь. Урсус-Недзвядек прошёл незамеченным. Пястов позволил проснуться памяти. Здесь, вместо драки, спасающей жизнь, состоялось разоблачение и спасение смысла. Правда, ни Людвик-стрыгон, ни Ядвига, ни остальная экипа не оказались в главных ролях в разоблачении постановки. Что ж, и не важно. Ну да, в стороне постояли, но всё же на страже смысла.

Главное же для спасения Пястова сделала та пожилая женщина, да ещё разве что городская стража.

Скомороха поймали. Не прямо на площади взяли. А нашли за амбаром — без шапки, без бубенцов, в самой обычной, вполне аккуратной одежде.

Да, в чересчур аккуратной, чтобы в такой за амбаром прятаться.

Стража велела стоять. Он не сопротивлялся.

— Имя, — сказал ему стражник.

— Было, — пробормотал скоморох, — сейчас не при мне.

Он не шутил. По всему, он серьёзно лишился имени.

Что ж, его посадили на лавку. Руки связали — для вида. И повели то ли к ратуше, то ли к амбару, а вернее, к чему-то среднему, пригласив как эксперта в допросных делах облачённого в белоснежное Людвика. Томаш, Ядвига и Витко себя пригласили сами. Из уважения к Людвику их с процедуры допроса не попросили.

4. В том помещении…

В том помещении, куда привели шута, в этот час находилась практически вся городская стража, ну и Людвик с товарищами. Разместились с удобством. Витко с Ядвигой стояли у двери, Людвик — в тени, Томаш к стене прислонился, скрестив трудовые руки.

— Кто тебя нанял? — осведомился стражник, глядя на скомороха тяжёлым взглядом.

— Публика, — слишком охотно ответил тот. — Она, я заметил, всегда платит лучше.

— Не шути.

— Я и не шучу.

Скоморох наклонил голову, будто к чему-то прислушивался. И спросил:

— Тоже слышите? Там смеются!

— Где? — спросил Томаш, поддавшись на провокацию.

— В другом городе. В Прушкове. Или в Коморове. Или в Брвинове.

— Издеваешься, гад?

Пойманный поднял глаза. Они были усталыми, но не испуганными.

— Неужели вы думаете, мы одни? — продолжил он мягко. — Неужели вы верите, что если меня тутай держать, то где-то ещё станет тише?

Он издевался. Ну что ж…

Людвик-стрыгон сделал шаг вперёд и показался из тени:

— Ты говорил о порядке. О чистых дорогах. Кто научил?

Да, и Ядвиге казалось, что в этих словах — повторение. Чья-то чужая речь воспроизводилась на представлении. И не для смеха — что в тех дорогах смешного? — для убеждения.

— Да… говорил, — скоморох скривился. Но в тот же миг поглядел с любопытством на Людвика: — Ты-то сам кто, что об этом спрашиваешь?

Умный стрыгон ничего не ответил. Он просто позволил тени упасть чуть глубже.

Скоморох тут же вздрогнул, как от удара. Перепугался. Впервые за весь допрос.

— Не они, — очень быстро проговорил, — не альвы. Они только платят.

А говорил только что, будто платит публика. Значит, запутался скоморох.

— Тогда кто?

Скоморох улыбнулся криво:

— Те, кому выгодно, чтобы вы спрашивали не там.

Он кашлянул. Изо рта его пахло пчелиным мёдом и чем-то ещё — металлическим.

— Мы выступаем по спискам, — сознался он вдруг. — Города, ярмарки, дни. Всё запланировано заранее. Всё состоится. Ну, может быть, чуть по-разному. Но основное всегда совпадает — должно совпадать. Это зовётся франшизнощь.

— Что основное? — спросил терпеливо Людвик.

Шут объяснил:

— Одни и те же слова. Иногда — другие лица в толпе. Но и другие — всё те же.

— Какие лица? — резко спросила Ядвига.

Чтобы лица увидеть, шут мигом закрыл глаза. И сообщил:

— Серые. Только серые.

В этот момент он обмяк. Не упал. Просто стал тяжелее, как мокрая ткань.

— Эй! — стражник грубо встряхнул его.

Скоморох был живой. Сердце билось. Но, когда он открыл глаза, в них уже не было ни узнавания, ни страха.

— Имя? — повторно потребовал стражник.

— Было, — снова сказал скоморох. — Сейчас не при мне.

И больше они ничего от него не добились.

5. Они вышли…

Они вышли на улицу. Вечер был, вроде, обычным. Даже слишком обычным. Не вечер победы, нет.

— Это не труппа, — сказал краснолюдок Томаш. — Это какая-то сеть!

— Нет, — возразил волкодлак, — это хуже. Это расписание.

Ядвига кивнула задумчиво:

— Одни и те же сцены. Одни и те же актёры. Одни и те же обвинения. Даже паузы совпадают. Как он сказал: «франшизнощь»?

Непонятное слово. Вероятно, оно по-ангельски, либо по-альвски.

Людвик промолвил тихо:

— Балаганы идут много раньше, чем слухи. С опережением. Потому они не отражают страх — они его создают.

Повисла тишина.

— Сколько городов? — спросил Витко.

Никто не ответил.

Потому что каждый из них уже понял. Бесполезно расспрашивать, где ещё. Верный ответ: везде.

6. А скомороха-то…

А скомороха-то заперли в старом амбаре. Только не в том, за которым он прятался, и не в том, где допрашивали, а в соседнем. Отчего не в тюрьме — так ведь не было там тюрьмы. Городок небольшой этот Пястов, сильно поменьше, чем, скажем, Урсус-Недзвядек, даже скорее, не город, а крупная весь.

Да, между прочим. Последний неясный штрих к свершившемуся событию.

Когда они выходили уже из города, к ним подбежал, аж запыхался, перепуганный стражник и попросил вернуться.

Что ж, вернулись. Не к ратуше, а к амбару. И убедились, что скомороха на месте не было. Те верёвки, которыми он был связан, теперь аккуратно лежали, как будто снимали их не снаружи, а изнутри.

Да, на лавке остался лоскуток серой ткани — без шва, без узла. Что, как будто, и не удивительно. Странно другое — в какой-то момент эта ткань превращалась в тень.

Взглядом проводишь по лоскутку — здесь он ткань, а чуть дальше — уже не ткань. И между тканью и тенью никакой очевидной границы.

7. Как бы то ни было…

Как бы то ни было, в Пястове им повезло. Жаль, что сбежал скоморох, но досадная мелочь не отменяла надежды на будущие успехи. Как к ним прийти — да на запад держать от Пястова. Встретится первый же город — не промахнёшься.

Вот и попытка предупредить город Прушков.

Они пришли утром. Город был чистый, умытый, ещё не разогретый страхом. Торговцы на рыночной площади раскладывали товар. Колокольчик на ратуше сонно, лениво звякнул — просто чтобы напомнить, что день начался.

— Да, вот сейчас, — проговорила Ядвига. — Пока не поздно.

8. В ратуше Прушкова…

В ратуше Прушкова их приняли не сразу. Но главное — приняли.

Все были в сборе. Совет городской сидел полукругом: купец, старшина, писарь, священнослужитель без символов.

— Мы, — сказала Ядвига, — были в соседнем городе. — Балаган это не просто весёлое развлечение. Это…

— …политика, — завершил за неё купец. С понимающей хитрой улыбкой. — Мы знаем.

— Нет, — сказал Людвик. — Это оружие.

Он положил на стол серый лоскут. Ткань — вот дела-то! — совсем не имела края. Она постепенно переходила в тень.

Писарь нахмурился:

— Откуда такое?

— С допроса! — ответил Людвик. — Скоморох, облачённый в такое, исчез. Сам. Из запертой камеры. В Пястове.

— Или его отпустили, — заметил на то старшина. — В смутное время люди придумывают всякое-разное.

Тут Ядвига шагнула вперёд:

— Среди беженцев есть умертвия. Не все — но есть. Балаганы подталкивают толпу искать их не там.

Священнослужитель сложил руки:

— Вы предлагаете запретить представление.

— Да, — сказала Ядвига. — Или хотя бы…

— Поздно, — мягко промолвил писарь.

Он перевернул дощечку с расписанием.

— Всё согласовано. На сегодня. На полдень.

Да, балаган был уже утверждён.

9. Они вышли…

Они вышли на площадь. Ядвига встала на бочку.

— Люди! — вскричала она. — Это ложь. Вас стравливают! — говорила немного сумбурно, но с искренним чувством.

Кто-то остановился. Кто-то даже послушал.

— Балаганы! — продолжала она. — Мы уже видели, чем это кончается! В Варе-и-Саве чуть не убили ребёнка!

— Сама-то откуда? — спросили её из толпы.

— Из башни Ордена!

— Жрица? Наставница? — предположили со смехом.

— Нет, я послушница.

— Ах, послушница? Ну так и слушайся Ордена, раз послушница! К нам, чтоб ты знала, послушница, приезжал сам Верховный Светоч. Говорил специально, что вышлет к нам балаган. Потому как он правильно славит самого Белобога! А Чернобога поганого и его прислужников подвергает прилюдному, самому верному осмеянию.

А ещё один голос:

— Не желаешь ли ты, послушница, вступиться за Чернобога? Может, ты всё-таки чья-то не та послушница?

10. О, представление…

О, представление начинается!

Бубенцы зазвенели — смех вспыхнул мгновенно, как сухая трава.

Скоморохи схитрили и вышли чуть раньше собственного расписания. Прушков в них верил. Прушков их принял и раньше.

Тот, высокий, что вечно раскланивался, вновь поклонился.

— А вот и гости пожаловали! — воскликнул. — Прямо из сказки.

Толпа засмеялась.

Горбатый торжественно вынес куклу. Тонкий в сером, как обычно, стоял в тени — и смотрел не на публику, а на команду Ядвиги. «Гости прямо из сказки» — это же ведь о них.

— А скажите-ка, добрые люди, — затараторил высокий, — верить ли тем, кто пугает вас?

— Не-е-ет! — ответила площадь.

— Верить ли тем, кто против веселья?

— Не-е-ет!

— А если они служат восточному царю?

Смех взорвался.

В этот момент Ядвига и догадалась:

— Наши слова уже включены в сценарий.

— Мы опоздали по времени, — досадливо рыкнул Витко.

— И по форме, — ответил стрыгон.

Томаш скрипнул зубами:

— Они знали, что мы придём.

А когда всё закончилось, никто и не вспомнил, что и о чём пытались кричать Ядвига и остальные герои. Но все запомнили, что они в глупом бессилии мешали весёлому празднику.

Это было похуже, чем поражение. Это было вычёркивание.

11. Дальше был город Брвинов…

Дальше был город Брвинов повята Прушковского.

Вновь попытка сорвать балаган. На сей раз — грубой силой.

Полдень. Солнце било прямо в полотнища, делая все цвета как бы плоскими, почти нарисованными.

Площадь была полна: больше, чем ожидали. Люди стояли плечом к плечу, как перед праздником или публичной казнью.

— Только без крови, — попросила Ядвига.

Никто не ответил.

Бубенцы зазвенели.

Высокий опять вышел первым:

— Лю-ю-юди добрые!..

Томаш в два шага очутился у сцены и перерубил канат, державший полотнище. Ткань тут же рухнула, накрыв половину сцены.

Смех оборвался.

— Эй, что ж вы творите! — завопил возмущённо горбатый.

Витко легко, по-волкодлачьи, вспрыгнул на помост. Лёгким движением сбросил куклу — та ударилась о доски и разлетелась.

— Нет больше спектакля! — вскричал он. — Разойдитесь!

Тишина длилась слишком долго. Потом кто-то крикнул:

— Чернобожьи псы!

Крик подхватили.

Тонкий в сером, наблюдая за происходящим, даже не двинулся. Он как будто следил за отладкою механизма, в коем Томаш, Ядвига, Витко и Людвик были словно деталями или узлами.

12. Стража двинулась…

Стража двинулась не к скоморохам — к экипе Ядвиги. Трудно было чего-то другого и ожидать.

— По закону!.. — кричал старшина. — За нарушение порядка!..

В общем-то ясно, что им за него полагалось. Но Ядвига почувствовала: стража спешила согласно плану. То есть, приказ уже был заготовлен заранее. Это она поняла слишком поздно.

— Переиграли, гадёныши, — рыкнул Витко.

Верно, включили в сценарий — на новых ролях.

Людвика сильно ударили в бок копьём — он закряхтел, отступая. Не от боли, а от досады.

Витко держался, как мог. До последнего. Но его так приложили увесистым камнем, что он перестал быть полностью человеком. В образе волка он произвёл впечатление.

— Эй, назад! — заорал кто-то звонкий в толпе.

Людвик шагнул к тонкому клоуну в сером. Проговорил тихим голосом:

— Это же ты ведёшь.

Тонкий осклабился:

— Нет. Я слежу, чтобы шло.

В Ордене так наблюдают за хороводами.

И в этот момент кто-то в толпе упал. Не от удара. Старик. Он хватался за сердце.

А толпа закричала:

— Умертвие! Там умертвие! — Да с каким небывалым испугом, хоть, вроде, чего им пугаться. Своих?

Кто здесь не был умертвием — видно, тот самый старик, который и умер.

Но ведь умертвий — их принято же бояться!

Началась паника. Люди теперь побежали, но, почему-то не врассыпную, а друг на друга. Кто-то упал — его затоптали. Скоморохи исчезли. Ещё бы — они умеют.

Полотнища прямо на сцене горели. И кто их поджёг?

— Остановитесь! — кричала Ядвига.

Её не слышали и не слушали.

Людвик схватил её за руку, бросил:

— Уходим!

— Мы же!..

— Сейчас мы — удобный враг.

Он был, конечно же, прав.

13. Они как-то ушли…

Они как-то ушли через задние улицы. За спиною осталось двое мёртвых, с десяток рангеных, слух, что балаган сорвали слуги царя Недзведей.

К вечеру город закрыл ворота. И на них появился особый знак: «Никого не пускать».

На окраине Ядвига сказала:

— Пока мы ломаем сцену, они играют последствия.

Людвик добавил:

— Сценарий нельзя порвать. Это логика. Её надобно переписывать.

Тонкий в сером, как показалось Ядвиге, наблюдал издалека. И делал пометки в книжице без страниц.

14. Переписывать…

Переписывать… Эх, сказать-то легко. Но ведь любое письмо требует времени, а если надобно существующее изменить, выйдет его аж на порядок больше. Балаганщики их переигрывали. Не по смыслу уже, но по времени. Лишь в Бискупице — довольно некрупной вёске, славной единственно тем, что здесь из дерновой руды выплавляли желязо в кустарных условиях — в одноразовых глиняных печках-дымарках — здесь у людей состоялся по правде выбор, хохотать, или не хохотать.

И не сказать, чтобы экипа Людвика и Ядвиги этот момент в самом деле инициировала.

С рынка пришла женщина. И сказала:

— Мой сын… Он был тоже там, за границей.

И заплакала.

А никто и не засмеялся.

И тогда три шута догадались, что что-то у них не сработало. Бубенцы зазвенели несколько позже, чем нужно.

Но в Бискупице была не победа ещё. Вышла ничья — по причинам, от них не зависящим.

15. Гродиск-Мазовецкий…

Гродиск-Мазовецкий позволил им отыграться — ну хоть немножечко.

Первый момент — это время представление балаганщиков. Время они узнали случайно. Не из талантов стрыгона, не из особого тайного источника, не от союзников в городе, а из обрывка разговора возле колодца.

— …после обеда, — говорила торговка.

— Нет, сегодня пораньше, — возразил ей возчик. — Намечено раньше, чем по расписанию.

Витко, заслышав такое, остановился.

— Раньше, по-моему, здесь ключевое слово, — промолвил он тихо.

— Будет им раньше, — пообещала Ядвига. — Надо найти лишь исходное расписание.

— Есть расписание! — Витко аж радостно усмехнулся. Да, они с Людвиком нашли его ночью. Не на бумаге — на дощечках с отметинами, спрятанных в кладовой при ратуше. Очень удобно бывает видеть во тьме. Не наделаешь шуму, быстро прихватишь, что надо.

— Вот расписание, — показал его Людвик Ядвиге.

Не афиша для одного выступления — точный план. Города. Дни. Часы. Запланированы чуть не на месяц вперёд.

И везде — одно и то же представление. Те же шутки и те же паузы.

— Мы не можем их запретить, — сказала Ядвига.

— И не можем сорвать, — хмуро добавил Томаш.

— Значит… — начала Милена.

— …мы выйдем пораньше них, — закончил Витко.

16. Подготовка

Подготовка в их деле оказалась всего важнее. Как, вероятно, в любом театральном действе.

Они, разумеется, не подумали шить костюмы, а надели свои — настоящие. Томаш зашил пустой карман грубой ниткой — чтобы всем было видно. Ну, что он точно пуст. Витко снял обувь. Пойти босиком — это значит, позволить увидеть ступни. Не совсем человеческие даже не в волчьем облике. Людвик решил не скрывать своей тени.

А была бы с ними Милена — непременно сняла бы человеческий пояс, чтобы предстать настоящей богинкой, даже на сцене едва заметной.

— Помним: без крика, — сказала Ядвига.

— И без лозунгов, — добавил стрыгон.

— Только правда, — тихо сказала Милена.

17. Площадь была пустой…

Площадь была пустой. Рынок ещё не начался. Стража дремала.

Ядвига легко заняла место в центре.

И сказала нергомко:

— Слушайте.

И её услышали. Потому что не было шума.

— Сегодня, — сказала она. — будет балаган. К вам приедут над вами смеяться и показывать, кого ненавидеть.

Кто-то хмыкнул.

— Но балаган тот ещё в пути. А пока вы ждёте, посмотрите на нас.

Томаш вышел вперёд и сказал:

— Я отказался от выгоды.

Витко сказал:

— Я волкодлак. Но сдерживаюсь! — он показал свои руки с убранными когтями.

А Ядвига ещё припомнила:

— Мы отпускали мёртвых.

И Людвик добавил:

— А я знаю имена тех, кто уже умер лишь потому, что поверил дурному смеху.

18. Скоморохи вышли…

Скоморохи вышли — и вдруг увидели, что сцена уже занята.

Высокий замер. Горбатый сбился. Тонкий в сером и вовсе не появился.

И толпа не кричала.

— Ну что ж, — начал было высокий.

— Не сегодня, — сказали ему из толпы.

Срыв сценария, да. И это было впервые.

Нет, балаган всё-таки сыграли. Но — свои, не чужие. И без глупого смеха, без крика, без единого обвинения.

То есть, сценарий дал трещину.

Людвик промолвил:

— Теперь они знают, что мы умеем и раньше.

И где-то весьма далеко тонкий в сером перевернул песочные часы.

Глава 22. Жуткая ересь

Парадокс государства таков.

Жечь Этномитологична существует в трёх режимах одновременно.

Как человеческое королевство — с налогами, армией и границами.

Как сакральная держава — под взглядом Белобога.

Как договор рас — хрупкий, постоянно пересматриваемый.

Ни один из режимов не является полным.

Почему это нынче опасно?

Орден всё чаще подменяет слушание исправлением.

Корона всё чаще оглядывается на выгоду, а не на знамения.

Сейм застрял: слишком много вето, слишком мало доверия.

Волшебные расы чувствуют, что их не слышат, хотя и терпят.

Потому-то хороводы искажаются, ритмы зацикливаются, внешние силы (альвы и Чарнобог) находят трещины (трещины — не в краснолюдском смысле).

Отречённое чтение. Автор не выяснен

Ересь — извращение Белобоговой воли.

Всякая ересь мила Чарнобогу.

Степени ереси: 1) преступление мысли — когда человек или нелюдь еретик в душе (самая лёгкая, но и трудная для выявления степень); 2) преступление слова — когда человек ищет себе сторонников; 3) преступление дела — когда совершает белобогопротивные еретические деяния; 4) преступления бытия — когда он окончательно предал себя Чарнобогу.

Из определений Устава Ордена Белобога

1. В Гродиске-Мазовецком…

В Гродиске-Мазовецком — несмотря на триумф над скоморошьей труппой, они вдруг осознали: порочна сама идея; балаганы преследовать, это точь-в-точь, как из пушки по воробьям.

— Толку чуть больше, — заметил стрыгон, — чем выявлять умертвия на дорогах, но всё равно очень уж мало толку. Опережая команду шутов, мы всё равно, как на привязи, следуем только за ними. А ведь таких скоморошьих групп, наверняка не одна. Их по смыслу должно быть много.

Разумеется, не одна. Уж Ядвига-то помнит другие — и ту самую первую, в Казимеже-Дольнем, и вторую, в Сандомеже. Это лишь только её самоличный опыт, отнюдь не богатый. Если бы больше попутешествовала, то в любом городке увидала бы балаган. Помнится, Ляства тоже о том говорила.

— Да и эти ещё очухаются, — с грустью прикинул Витко, — чуть подальше отъедут, составят себе новое расписание. Не искать же нам их по всему королевству…

Томаш повёл плечами недоумённо:

— Их бы надо было давно обезвредить. Не понимаю, с какой такой стати мы до сих пор этого не совершили. Скоморохи — умертвия, а среди нас есть Людвик. Он хорошо отчитывает умертвий.

Людвик вздохнул:

— Их — не получится. Думаешь, я не пробовал? Верно, при них надёжные амулеты.

— Что, настолько надёжные? — Томаш засомневался.

Зря сомневался, конечно. Ядвига напомнила:

— Их, как мы поняли на допросе в амбаре Пястова, наняли альвы, ну а те ведь — известные производители амулетов. Есть у них очень известная Палантирская мануфактура, и, надо думать, она не одна такая. Амулеты у них и разведывательные, и охранные: это такие рукотворные камешки…

— Что, эти камешки от всего-привсего охранят умертвие? — не поверил кузнец. Он-то в камнях разбирался, как все краснолюдки.

— Думаю, да…

— А от краснолюдского молота?

— От краснолюдского? — переспросила Ядвига и передумала. Вряд ли охранные амулеты альвов справятся со специальными краснолюдскими чарами. Молоты у краснолюдков куют даже камни. Правда, желязо их своеобычный народ тоже считает камнями, что не отменит тот факт, что не одна лишь руда, но и камни, металла не содержащие, подвергаются чародейской их обработке. Альвы с таким, наверное, и не знакомы…

Томаш развил свою мысль:

— Ну, если головы этим умертвиям подровнять краснолюдским-то молотом, неужели же не получится?

— Краснолюдским? Наверное, да, получится.

Правда, свой молот, который так многое может, Томаш оставил опять в хибаре у Дарека, так что вопрос, получается, был теоретическим.

Да и сам разговор был не то, чтобы совещанием о грядущих планах. Он помогал коротать им обратный путь.

2. Кстати…

Кстати, обратно, к Вару-и-Саве, шли через город Коморов. И, ну как знали: там был большой балаган — даже слишком большой для такого малюсенького городка и военного времени. Яркие полотнища, музыка без пауз — всё, как давно знакомо. Как обсуждали даже вот только что… Скоморохи менялись, но, главное, ритм не менялся.

Ритм — мертвящий. Ядвига почувствовала это ещё издалека.

…На помосте стоял человек без маски. Вроде, даже один, без труппы. Он рассказывал: о предателях, о скрытых врагах, о том, что «всё ясно». Ну и о том, что завершив у себя погромы, надо напасть уже и на Недзведское царство. Ну, потому что ведь царь их не остановится…

Толпа смеялась и кивала согласно. Кивала в такт. Как заведенная.

Это была — вот уж точно! — четвёртая стадия. Мёртвый ведущий, мертвее которого не бывает. От него так и веяло желанием верить ему — оно явственно зацепило саму Ядвигу. Под влиянием этой навязанной веры она даже почувствовала облегчение от простоты, а вдобавок — и ненависть. Ненависть как оправдание всякого, что совершишь. Что это: воля к немедленному погрому?

И Ядвига тогда отступила на шаг, чтобы выйти из-под воздействия. Стало легче, но ненамного. Она сказала:

— Если я что-то сделаю — скажем, выйду на сцену, заговорю, он ведь только усилится! — Их идея о вытеснении балаганщиков из умов и сердец всё же имела заранее ясные ограничения.

Людвик судорожно стиснул чётки:

— Тогда в круг выйду я!

— Ты ведь тоже не выдержишь, — сказала Ядвига.

— Я для этого здесь и нужен… — Голос у Людвика был едва ли не обречённым. То ли стрыгон уже не находил для себя иного разумного выхода, как сразиться с умертвием ценою своей пограничной судьбы, то ли уже находился под властью умертвия.

Страшно? Но что же делать…

— Вместе! — необычно высоким голосом, даже немного срывающимся, предложил волкодлак. — Только чтоб сразу!.. Количественно задавим…

3. Они не успели…

Они не успели. Даже к помосту не подошли.

Из толпы вышло трое орденских. Не в плащах и без символов, а в дорожном — но Ядвига узнала походку.

— Людвик, — потребовал старший из них, — ты идёшь с нами. — По обвинению в искажении обряда.

— Вы пришли за мной аж сюда из башни над Одрой?

— Ересь не скроется от внимания слуг Белобога.

— А производство умертвий? Прямо сейчас, скоморохом на этой площади?

— Скоморох, — молвил старший из группы, — предлагает полезные вещи.

— Вы предатели Белобога!!! — воскликнул стрыгон пронзительно.

Толпа даже не обернулась. Мёртвый ведущий продолжал говорить.

— Сейчас, — прошептала Ядвига, — или никогда. — Ведь она поняла: если Людвик уйдёт, завтра все балаганы станут такими.

Она вышла вперёд — не на помост, а в пространство между помостом и публикой. Заговорила не сразу; сначала — остановила шаг.

Толпа сбилась. Всего лишь на долю — но ей достаточно.

— Этот ритм — он не наш, — произнесла она тихо. — И не ваш.

Мёртвый ведущий посмотрел на неё без улыбки. И прокаркал:

— Сестра, ты заблуждаешься!

Где он, сволота такая, нашёл сестру?

В этот миг она осознала: он обращается даже не к ней, а к толпе — через неё.

И она тогда сделала то, чему Орден её не учил. Она назвала по имени паузу:

— Где вы перестали дышать?

Тишина ударила по ушам, как водопадом.

Но на неё надвинулось сразу четверо:

— Доказать тебе, панно, что мы очень смачно дышим.

Тут опомнились Витко и Томаш. Один зарычал по-волчьи, а второй ухватил одного озорующего за кушак и ногами его раскидал оствальных надвинувшихся.

— Их немного, — сказало со сцены толпе умертвие. — И они в дерзкой форме нарушают весёлый праздник. Что вы хотите за это с такими сделать?

— Смерть им, поганцам!!! — заревела толпа.

Витко пожаловался:

— Не утерплю, превращусь!..

Томаш на то:

— Да превращайся уже! Видишь, нам здесь не избежать потехи!..

Людвика же продолжала увлекать суровой беседой тройка секретных сотрудников Ордена.

4. То, что кузнец…

То, что кузнец фигурально назвал потехой, даже Ядвиге было потом затруднительно описать. Волновалась толпа, с кулаками на них наскакивала. Витко, представший огромным волчарой, не отпугнул этих кулачных бойцов. Лезли, и лезли — на волкодлачьи клыки, на большую оглоблю, каковую кузнец-краснолюдок раскручивал в воздухе. Ну и опять-таки, злобно наскакивали на Ядвигу. Что она делала им в ответ — в памяти не сохранилось. Верно, сражалась доступными способами, с применением слабосильных людских ногтей и зубов.

Волкодлачьи клыки да когти были куда смертоносней. Кровь так и брызгала с правого фланга, где «потешался» Витко. Слева работала краснолюдская мельница Томаша. Сзади — в какой-то момент, оторвавшись от тройки из Ордена, поддержал их и Людвик-стрыгон. Что он конкретно творил на той бешеной скорости, на которую был способен, не замечала Ядвига, и нападающие не замечали, просто внезапно для неё и себя оказывались лежащими под ногами.

Ну а Ядвига сама, стало быть, находилась в центре. Или товарищи в центре держали её, охраняя — так, вероятно, больше похоже на правду. Факт, что она кричала:

— Уходим!!! Уходим!!! — Ибо считала, что с буйной толпой не сладить.

Что не мешало ей вместе с друзьями прорываться к умертвию.

Собственно, это и был единственно верный способ ухода. Скоморох на четвёртой стадии ни за что бы их с площади не отпустил. Никаких тебе подобру-поздорову!

В общем, уйти-то ушли, но через самый центр.

Витко первый вскочил на помост, злобно ощерившись на совершенно спокойного скомороха. Ну ещё бы ему распереживаться, ведь вся площадь была под его контролем. Вмиг с десяток управляемых им людей налетели на серого волка, ухватили за лапы, за хвост — и стащили назад со сцены, хохоча, будто в какой-то весёлой забаве с ряжеными.

Но зато краснолюдка было с помоста так просто не утащить. Что смогли скоморошьи приспешники — это единственно вырвать из рук оглоблю. Ну и вместе с оглоблей они отлетели прочь, а кузнец остался. Он-то и смог в этой драке поставить кульминационную точку.

Томаш чем-то пристукнул умертвие по голове — и оно, несмотря на четвёртую, высшую стадию, тут же и лопнуло. Будто в людской оболочке заключена была пустота. Кстати, смрадная пустота — до носа Ядвиги вскоре дошёл этот мерзкий дух.

А толпа — не успокоилась, нет. Но в «потехе» своей стала совсем не организованной. Всяк лупил без разбору того, до кого дотянется. Наступила как будто война «всех на всех», та, что особо мила Чарнобогу, как учат в Ордене.

Кстати, там били, как пару раз замечала Ядвига, и тех троих, что пришли за Людвиком из башни-над-Одрой. Крепко так били, вполне вероятно, что насмерть.

— День был не их, — пробормотал стрыгон.

Их четвёрка прошла через бесноватую площадь, как нож сквозь масло. И почти без потерь — одному только Витко всерьёз досталось. Шерсть его изобильно пятнала кровь — и не только чужая. Кончик хвоста отломали, скоты мертвячие. Впрочем, когда волкодлак обратился в человечий свой образ, выглядел он не серьёзно израненным, лишь помятым. Даже нашёл в себе силы для кривоватой усмешки:

— Так ведь легко заживает на волчьей шкуре.

Выходя уже на дорогу — на прямую, до Вара-и-Савы — Людвик, Ядвига и Витко не утерпели, спросили у Томаша, чем он так ловко разделался с главным умертвием. Ведь и молота не было, а эффект получился, как будто был.

— Я не брал с собой, — усмехнулся кузнец, — тот, самый крупный молот. Но небольшой молоточек, однако же, прихватил.

5. В чём для Ядвиги…

В чём для Ядвиги скопилось больше всего тревог и болезненных ожиданий? В необходимости всякий раз возвращаться. Так получилось, что каждое новое из её несанкционированных отсутствий — будто нарочно, оказывалось протяжённее предыдущих. Она словно испытывала терпение Светочей. Словно ждала, ну когда же они её разом накажут за все накопившиеся прегрешения.

После того, как она вместе с Людвиком и Миленой очищала дорогу с уходцами от умертвий, ей, как будто, никто ничего не сделал. Правда, весьма настораживала беседа двух шрок за трапезой. Может, угрозы при ней ими были высказаны целенаправленно, по поручению Светоча? Чтобы не вздумала продолжать в том же духе, да? А она… Поступила наоборот, как обычно.

Может, не зря от неё дистанцировался старый и мудрый наставник Гжегож! Он боится того костра, на который она, как получается, держит путь, не сворачивая.

В этот раз по возвращению в башню самый первый услышанный ею обрывок беседы был почему-то о ней. Говорили наставники — Пшемыслав и Кшиштоф:

— Ядвига опасна не потому, что бунтует. А потому что, во-первых, обходит институции, во-вторых, слышит напрямую, в-третьих, видит, что иногда гармония требует не согласия, а остановки.

— Но она и бунтует. И это ей выйдет боком.

— Бунт, он для хлопов. У шляхты и магнатерии — благородный мятеж. И покуда никто ещё не покушался на то, чтоб ограничить право на рокош!

— Рокош возможен единственно против короля, но никак же не против Ордена.

— Собственно, да. Рокош против Ордена Белобога — несомненная ересь.

Вот под такие слова Ядвига взбиралась по лестнице на вершину башни, где находится и её келья, и малый аудиториум для учебных занятий с Гжегожем.

А под кельей её уже ждали.

6. Не прошло получаса…

Не прошло получаса, как началось общее заседание Ордена в Зале особенных разбирательств.

Зал был круглый. Как ей показалось, уж слишком круглый — но, вероятно, ей много в чём нынче мерещится излишняя правильность.

Белый камень стены — совсем без прожилок, без трещин, без следов времени — он теперь тоже настораживал Ядвигу-послушницу, хоть и знала она, что его обновляли каждые несколько лет, заново стачивая неровности. Знала всегда, а впечатлило сейчас.

Она стояла в центре. Не на коленях, хотя бы. Знать, Орден ещё не решил, то ли заблудшая она, то ли опасная. Светочи, жрецы и наставники сидели по кругу. Разной наружности, разного возраста, но почему-то — одинаково сложены руки, одинаковый наклон головы. Где-то в кругу, вероятно, сидел и Гжегож. Но и он ни движеньем не выбился из единого ритма поз.

Хоровод без движения, подумала Ядвига. И немедленно осознала, что эта мысль — уже еретическая. Преступление мысли — самый лёгкий, поверхностный уровень ереси.

— Послушница Ядвига, — произнёс Первый Светоч. — Ты нарушала регламент жизни и деятельности башни Ордена Белобога, покидая её для занятий, недопустимых с точки зрения здравого смысла и Белобожьей правды. Признаёшь ли ты абсолютную недопустимость подобной практики?

— Я признаю, что нарушала регламент, но ни разу не согрешила супротив Белобога… — Голос прозвучал тише, чем она рассчитывала, но хотя бы ровно.

По залу прошёл лёгкий шорох. Не возмущение — согласованное несогласие. С возмутительным несогласием со стороны послушницы.

— Да? — удивился Второй Светоч. — А у нас вот другие сведения. — Он развернул свиток, лежащий пред ним на столе. Развернул не во всю длину, но с намеренной демонстрацией факта, что он не короток.

Список моих прегрешений, с точки зрения Ордена, догадалась Ядвига.

— Вот, послушайте-ка, — скучным тоном проговорил Светоч. Эпизод первый: Ядвига-послушница на Свентояньское празднование позаминувшего года намерено навестила кудесника-краснолюдка по имени Дарек с тем, чтобы оный переучил своих соплеменников с согласованной версии хороводной практики на несогласованную. Далее, та же послушница, в эпизоде втором, неестественно долго гостила по личным причинам у родни в городе Сандомеже, пренебрегая обязанностями по отношению к Ордену и Белобогу. Эпизод номер три: та же Ядвига замешана в несанкционированном прекращении подводного хоровода русалок с привлечением в качестве соучастников наставника Гжегожа, кудесника Дарека, неблагонадёжного племени краснолюдков, а также одной полуденницы…

— Вы не учли, сколь был долог тот хоровод! — не выдержала Ядвига.

Зал её снова подверг ритуальному осуждению — через позы, лица и шёпот.

— Хоровод, — заявил Третий Светоч, — это важный обряд, тесно связанный с построением мира. Потому-то он должен быть прекращён только с санкции нашего Ордена. А насколько он долог — значение не имеет.

— Ну, для русалок-то было значение! — возразила Ядвига. — Им грозило погибнуть в безвыходном том хороводе из-за ошибки Ордена. Их хоровод из-за попытки следовать санкциям был слишком правильным, производил мёртвый ритм.

— Ты используешь недопустимые формулировки, — сказал Второй Светоч, — «Слишком правильный», «мёртвый ритм». Эти термины не входят в канон Белобога.

— Я утверждаю, что порядок без выбора — не гармония, а её отсутствие, — произнесла Ядвига. — Когда хоровод перестаёт допускать ошибку, когда никто не может выйти из круга, это не Белобог. Это его соперник.

— Ты называешь это влиянием Чарнобога, — мягко сказал Третий Светоч. — Это серьёзное обвинение.

— Я не называю. Я фиксирую признаки.

Светочи переглянулись. Быстро. Слишком синхронно.

— Ты, должно быть, читала запретные тексты.

— Не читала она! — перепуганно, с места воскликнул библиотекарь Каспер. Первый случай, что в онемевшем зале заговорил кто-то ещё — кроме Светочей и Ядвиги. — Я вообще её редко пускаю в библиотеку, и единственно под надзором…

— Значит, она и образована скверно, — уколол её Третий.

— Что не мешает, — прибавил Первый, — ей складно врать.

Ядвига спросила:

— Что я сказала неверно? Где солгала?

Ей не ответили. Отвернулись синхронно.

И Ядвиге в тот миг показалось, что тройка Светочей — это те самые три человека из орденской тайной службы, каковых она повстречала у того самого первого хороводного круга, который исправил Дарек. Ибо настолько же были меж собой одинаковы, чем вдобавок похожи ещё и на головы виверны. Или те самые, или такие же самые…

Второй Светоч откашлялся и вновь углубился в зачитывание свитка:

— Но продолжим наш список. Теперь… Эпизод четыре…

Он говорил так, словно зачитывал список пятен на белой одежде.

7. Ну так вот…

— Ну так вот, эпизод четыре, — продолжил Светоч, — после начала войны в сопредельных краях, когда злобное царство Недзведей вторглось на мирные земли Джиков, наша любимая Жечь Этномитологична, как вы знаете, не оставила ся в стороне. Она приняла столько уходцев, сколько смогла, даже больше…

Я им, что ли, уходцев организовала? Ядвига едва удержалась, чтобы не перебить, но оказалось, что Светоч ещё не добрался до главной сути длинноватой формулировки того эпизода, который зачитывал.

— …и в этих условиях Орден активно включился в помощь несчастным людям, лишённым крова. Даже регламент башни был изменён, чтобы наши наставники, жрецы и послушники могли утешать добрым словом новоприбывших замешканцов города Вара-и-Савы. Видел ли кто-нибудь, как утешала их Ядвига-послушница? Нет же, никто не видел; она просто гуляла по городу и думала о своём.

И за тем, что я думала, тоже они подсмотрели?

— Пятый из эпизодов, — продолжил Светоч, на сей раз Третий. Перед ним на столе, был разложен точно такой же свиток, как и перед Вторым. Идентичная копия с эпизодами прегрешений послушницы. — После произошедшего в Варе-и-Саве акте народного гнева в отношении краснолюдской общины, слабо интегрированной в людскую культуру города, наша послушница спешно отправилась предупредить кудесника Дарека о готовящемся народном возмездии, каковое противолюдское начинание было предотвращено лишь умелыми действиями группы богинок, верных нашему Ордену. Посетив же местожительство означенного кудесника (а вернее, всё то, что от оного там осталось), Ядвига-послушница в высшей степени непослушно вступила в мятежный сговор с неудачливым волкодлаком, дерзким кузнецом-краснолюдком, сварливой богинкой, заводово непридатной шрокой, а пуще того — с богомерзким стрыгоном, что надобно счесть особенно низкой точкой её падения!

— Фу, — сказал Первый Светоч. — Со стрыгоном общаться — это совсем за гранью!

— Не секрет, — сообщила ему Ядвига, — что наш Орден активно использует стрыг в своих интересах. В частности, в операциях против змор и умертвий.

— В операциях тайных служб, — уточнил Третий Светоч. — Не секрет? Ну, допустим, уже не секрет. Но ведь стрыгон по имени Людвик находился, как всем нам известно, отнюдь не при исполнении миссии Ордена. Он, подобно Ядвиге-послушнице, действовал самочинно. Каковым их совместным действиям посвящён эпизод шестой. В нём Ядвига-послушница в составе преступной группы дерзко препятствовала культурно-просветительской деятельности особо ценного для нас балагана…

— Чем же ценного?! — взорвалась Ядвига. — Балаган ваш плодит умертвий!

— То есть, ты хочешь сказать, — с улыбочкой молвил Второй из Светочей, — что поддержанный Орденом Белобога народный позыв к увеселению неким неведомым Ордену образом играет на руку Чарнобогу? Но ведь само по себе данное голословное обвинение также является еретическим действием!

Ловко он выкрутил. Аж Ядвига решила помолчать да подумать.

— И седьмой эпизод, — продолжал Третий Светоч зачитывать. — Не удовлетворившись фактом лишения Вара-и-Савы ценного средства приобщения местного и пришлого люда к карнавальной традиции, наша послушница вместе с означенной преступной экипой стала преследовать балаган скоморохов по всей Заходней Мазовии, нагло препятствуя совершенно законным и утверждённым Орденом Белобога формам его увеселительных мероприятий.

— Эти формы, — не выдержала Ядвига, — будят в народе ярость, провоцируют на погромы, распространяют ложные сведения, убивают живые ритмы. А недавно — я слышала — стали наших людей призывать к войне, к нападению на моцарство!.. Будто нам не достаточно и отголосков того, что творится за восточной границей.

Зря она всё это говорила. К каждому слову тут же могли придраться. Лёгким полувопросом тут же заставить оправдывать не одну лишь себя, но и царя Недзведей — а последнее дело ей точно едва ли по силам, ведь так долго его выставляли слугой Чарнобога…

Не придрались, но лишь потому, что не нуждались в каких-либо дополнительных аргументах для её осуждения.

Третий из Светочей завершил уже чтение прегрешений и, оторвавшись от свитка, промолвил, подавляя зевок:

— Вроде, всё ясно. Вердикт несомненен: изгнание. Или, коллеги, смягчим ей формулировку? — Он оглянулся на Первого и Второго, те не отреагировали. — Ладно, смягчим. Ты отправишься, скажем, в …паломничество. Для очищения взгляда от всего наносного, инородного Ордену. Без права проповедовать или преподавать. Без права создавать отчёты о достоинствах хороводных практик.

Ей теперь надо согласно кивнуть. Однако она им ответит: «Хорошо, я пойду. Но знайте: когда хороводы пойдут в идеальном режиме, Белобог не улыбнётся, глядя на этот мир. Он споткнётся о ту идеальность, что вы ему задали».

— Погодите-ка… — Первый из Светочей снова вчитался в список.

8. Тут…

— Тут, — сказал Первый, — ещё не зачитана парочка эпизодов. Значит, восьмой: в келье послушницы Ядвиги тайная служба ордена обнаружила чёрный меч. С надписью на клинке по-староангельски: «От Чарнобога за верную службу». Может ли наша послушница объяснить, как этот меч к ней попал?

Пол качнулся под ногами Ядвиги. Вот чего она вовсе не предполагала… Даже забыла давно про этот проклятый меч…

— Да? Там так правда написано? — пролепетала с глупейшим видом. — Я не могла прочитать, я не знаю староангельского. — Но тем самым знакомство с мечом недвусмысленнейше признала. — Да… я могу объяснить. Этот меч — это меч ангельского альва Магнуса, ныне умершего управителя замка Черск.

— Хм… — бросил Третий Светоч. — Ты разграбила в Черске гробницу?

— Я не грабила…

— Тогда как он к тебе попал?

И Ядвига почувствовала, как трудно историю, произошедшую в Черске, изложить мало-мальски логично. Впрочем, надо себе признаться, эту трудность она очень живо ощущала и раньше. Не случайно о Черске ни тогда ничего не рассказала Гжегожу, ни даже потом, уже после пропажи меча.

Ну а теперь… Как объяснить не желающим толком выслушать, как ей достался трофейный меч Магнуса?

— Меч, — сказала она, — не краденый, а трофейный. Когда я проезжала из Сандомежа к башне, то ехала через Черск; Магнус тогда ещё до конца не умер, он был под заклятием и скелет его восстал из гробницы, угрожая вот этим мечом…

— Ты в поединке сражалась с ожившим скелетом Магнуса и, победив его, забрала его чёрный меч? — Третий Светоч откровенно забавлялся её замешательством, задавая этот вопрос.

— Ну, не совсем. Управителя Черска уничтожила трёхголовая виверна.

Час от часу не легче, не правда ли?..

— Ба, там была и она? И куда она дальше делась?

— Виверна с Магнусом взаимно самоуничтожились…

Этот бред словно кто-то придумал, чтоб выставить её дурой.

— Очень хорошая байка! Обоим пришлось погибнуть, чтобы отдать тебе этот меч. Ну тогда расскажи, для чего ты взяла этот меч и пронесла его на территорию башни?

— Я не знала, куда его деть, — призналась Ядвига. — Мне не хотелось, чтобы меч угодил в нехорошие руки.

— А, понимаю, взяла его в свои хорошие — и внесла Чернобожью игрушку в Белобожью башню… Очень разумный, крайне логичный выбор. Жаль, только мы в нашем Ордене не вариаты, чтобы во всё это верить. И, между прочим, — заметил Второй, — там, на мече заклятие. Кстати, внесите его! — велел он служке. — Все пусть почувствуют, до чего необычный меч. — Служка Юзеф, полумёртвый от ужаса, вынес в дрожащих руках её черский трофей. — Ну, каково?..

Зал так и ахнул от вида меча и заметного даже послушнику ощущения тёмной энергии.

Третий Светоч тогда возгласил:

— Ну и кем надо быть, чтобы владеть этой штукой?

9. Вроде…

Вроде, Ядвиге было уже предостаточно. Но у Первого Светоча на неё всё никак не заканчивались порочащие материалы:

— Да, и последний ещё эпизод, девятый. Есть информация, что на спине у Ядвиги-послушницы есть — вы представьте себе, печать Чарнобога. Подтвердишь ли ты нам этот факт, послушница?

— Это враньё! — вскричала Ядвига.

Ну, наконец-то лёгкий вопрос под занавес.

— Значит, — сказал Первый Светоч, — придётся проверить. Эй, — обратился к присутствующим. — Сёстры Божена, Навойка, Гражина — обнажите ей спину.

Сёстры послушно поднялись с мест, но затем одна видимо заколебалась.

— Я не согласна! — вдруг возмутилась сестра Божена. — Это же встыд!

— Ладно. Брат Кшиштоф, помоги сёстрам Гражине с Навойкой.

Сёстры крепко держали Ядвигу за руки, пригибая к полу, когда Кшиштоф рванул на спине её белую орденскую рубаху послушницы.

Единодушный вздох пролетел по залу.

— Вот, — произнёс Первый Светоч удовлетворённо. — Что и требовалось доказать. Полюбуйтесь-ка все на клеймо Чарнобога! Замысловато, не правда ли, выглядит?

— Н-да… — сказал Третий с явной досадой. — Вижу, изгнанием ограничиться не удастся. И очень жаль, потому что костёр очистительный… Ну не наш это метод.

— Может, не наш, — проговорил Второй, — но ангельские альвы в книгах оставили самые точные описания. Значит, пора уже нам перенимать их опыт.

Взгляд, брошенный Гжегожем издали на Ядвигу в эту минуту, выражал сострадание и сочувствие. Больше ничем он, как видно, не мог помочь.

Глава 23. Кошмар

Змора — демоническая сила сна. Имя её происходит от глагола «сморить». В этом слове, однако, сон не отграничен от смерти, так как для смерти и сна мир один, и зовётся он именем Навь.

В отличие от умертвий, упырей или стрыг змора никогда не была человеком. Также она не имеет особого тела. Это сама сила сна, принявшая форму.

Не имея особого телесного организма, змора, однако, может иметь бесконечно много телесных образов. Образы эти принимает она в сновидении.

Поскольку тела у зморы нет, проявляется она лишь через сон, через тень, через очущение давления. Следов не оставляет. В зеркале — в принципе, может и появиться, но при условии, что наблюдатель спит.

Хотя змора никогда не была человеком, но слишком многое человеческое ей не чуждо. Змора рождается из повторяющегося страха, из навязанного сна, из коллективных кошмарных фантазий. Может принять образ знакомого, но это лишь маска.

Змора не может сказать: «Я был». Она говорит: «Мне снишься».

Категории жизни и смерти к зморе неприменимы. У неё нет души — ни здоровой, ни повреждённой. Воля имеется, но ограничена сценариями сновидений.

Сон для зморы — её квазижизненная среда. Так как вне сна змора слаба, то боится пробуждения жертвы.

Основную опасность для змор представляют стрыги. Стрыги способны использовать сон в качестве инструмента, могут входить в него и выходить, удерживаться как в мире сна, так и снаружи. Стрыга видит змору без маски, слышит, где сон навязан, где страх искусственный. Змора боится стрыги. Может быть ею вытеснена, либо ей подчиниться, либо же быть использованной в качестве проводника. А отсюда и редкая, страшная практика: когда стрыга, контролируя змору, заставляет последнюю открыть «сонный проход». Инструментом контроля является давление стрыги на структуру сна, что само по себе несовместимо с базовыми правами нелюдских меньшинств.

Из книги о демонических существах, писаной братом Каспером в Белобоговой башне на Поминальной неделе и накануне Дня всех умерших упокоённых

1. Как…

Как появилось клеймо у неё на спине? Вспоминался единственный случай. Это был день спасения Ярека от толпы… Сразу же после представления балагана в Варе-и-Саве, как только она вступилась за мальчугана — ей отомстили. Некто из зрителей во вспыхнувшей драке её прохватил по спине дубиной. Кстати, того забияку, нанесшего ей удар, дважды ловил за руку Людвик, и во второй раз какая-то сила порвала мерзавца, вырывая его из захвата стрыгона. Что и само по себе выглядело подозрительно. Боль от удара была какая-то жгучая. Витко тогда предлагал осмотреть её рану, да вот Ядвиге было не до того…

А оказалось… Вот так оно и оказалось. Может, удар тот был изначально с прицелом. Тем, кто задумал его, рассчитан был и костёр. Небывалая практика в истории белой башни, но для ангельских альвов, подкупающих скоморохов — вполне обычная.

2. Ядвига, оказывается…

Ядвига, оказывается, доселе не побывала в кое-каких закоулочках башни Ордена. Раньше она им не придавала значения… Нет, придавала: когда где-то в башенных кладовых пропал след магнусова меча. Но и тогда она никак не могла представить, что у башни имеется очень глубокий подвал.

Вот туда-то, в подвал её и определили. Ждать, как только для модной у альвов, но новой для Ордена казни через сожжение подготовятся технические возможности.

3. Подвал…

Подвал был глубоким, глубоким по-настоящему. Путь сюда располагался внутри холма, но Ядвига была абсолютно уверена, что темница её находилась даже ниже уровня почвы. Здесь, как в могиле, подумалось ей. Под землёй, без каких-либо окон, в мертвяческом королевстве ночи.

Дело ясное, ночь приходила в этот подвал намного скорее, чем в город, и уж тем более — чем в остальную башню, вознесённую к Белобожьему свету. Ночь как время для сна, или смерти, или смерти-во-сне.

Камни подвала дышали сыростью и до костей пробирали Ядвигу холодом и ожиданием. Ожиданием холода настоящего, абсолютного. Ибо костёр, на который ей намекнули — не способ согреться.

Сидела она на соломе, спиной к стене. Свечку, при свете которой её здесь располагали, тут же и унесли. Оставался лишь переменчивый свет от лампады — там, за дверью, в конце коридора, у самой лестницы. Верно, там, где лампада горела, гулял сквозняк — и от этого тень от решётки на малом дверном окошке медленно ползала по полу, как живое.

Любопытный эффект? Нет, любопытство в Ядвиге угасло. Она знала, что суд завершён, приговор уже вынесен. А когда исполнение? Может быть, и на ближайшем рассвете, то есть на том, что сменит вот эту ночь.

Сон подобрался — она не сопротивлялась. Здесь, в полутёмном подвале, не наблюдала и смысла сопротивляться. Может быть, сон и правда аналог смерти, но ведь и бодрствовать перед смертью не означало бы жить. Или же всё-таки означало?

Означало ли, нет ли — какая в том разница, коли сон пришёл…

4. Первым делом…

Первым делом исчез подвал. Что ей сначала понравилось, но лишь до того, как она осмотрелась вокруг. Кстати, стояла она тут же, рядом, под башней, но дело не в этом.

Башня была пуста. Не бездюдна, а вовсе пуста внутри, словно полностью выгорела. Словно выеденный зуб.

А под башней какие-то люди, а также нелюди — краснолюдки, богинки, лешие — водили Купальские хороводы. Весело, с чувством — но настораживающе безошибочно. Круг шёл ровно, идеально красиво. Люди пели избыточно правильно, как по уставу. Лица их были спокойны и очень счастливы. Так же вели себя лешие, краснолюдки, богинки…

Но до чего же пусты эти счастливые лица!

— Смотри-ка, — произнёс ровный голос за спиной у Ядвиги. — Всё получилось. Как видишь, и без тебя. — Голос звучал чуть напевно, как будто на проповеди.

Ядвига с негодованием обернулась. Ожидала узреть то ли Светоча, то ли Гжегожа.

Но перед ней стояла она сама. Только в орденском одеянии, как у наставниц — и с чистым взглядом.

— Ты мешала, — сказала Ядвиге Ядвига та. — Сомневалась. Прогресс останавливала. Круг победил. Теперь он не прерывается.

Ядвига хотела ответить, что всё это ерунда, ибо круг обязательно должен иногда останавливаться, но слова почему-то застряли во рту, а язык стал тяжёлым, словно мокрая ткань, и заполнил весь рот, точно кляп.

И в своих же попытках заговорить она уловила ритм. Очень знакомый. Купальский. Но без вдоха между ударами.

Значит, мелькнула догадка, я уже не дышу?

— Ты не дышишь, — подтвердили русалочьи голоса. — Людям не продышаться в наших глубоких омутах.

— Нет, я должна продышаться, — попыталась она возразить. — Ибо я не умертвие.

Она топнула в ярости, и земля под ногой её стала водой. Твёрдой водой, настоящим ледовым зеркалом.

Там, в отражении зеркала, увидала русалок. Лица их были искажены — но не болью, а только усердием. Как старательно круг их кружился: без остановки, без выбора. С широко распахнутыми глазами.

Самая главная из русалок подняла осенённую диадемой голову прямо к Ядвиге, стоявшей над нею на льду, и беззвучно сказала:

— Мы счастливы. Мы послушались!

Круг ускорился. Музыка стала острее и тоньше, как струна перед самым разрывом. Сейчас лопнет русалочий круг?

Нет, он не лопался, а продолжался в бесконечность безумия.

— Ты хотела свободы, — снова сказал тот же голос. Им говорила другая Ядвига, правильная. Но теперь углядеть свою копию было ей затруднительно, да и голос-то был везде. — Так свободы здесь есть, сколько хочешь! Вот она, вот! И свободе ничто не мешает. Никакой боли выбора!

— Так ведь в этой дурацкой свободе, — возразила она, — пропадёт человек. Не останется даже имени…

Только сказала, как раздался раскатистый смех. И опять повсюду.

И Ядвига почувствовала, как её имя угрём ускользает. Не забирают его, а само забывается. Словно его никогда и не было. А ведь родители очень старались, когда выбирали.

Она попыталась припомнить отца. Не смогла. Мать? Она не была уверена, что пришла в этот мир не без помощи матери. Может, Маринку? Но имя Маринки распалось на буквы, а буквы — на вовсе бессмысленные штрихи. Может, наставника Гжегожа? Вот у Гжегожа имя осталось, но зато пропало лицо. А от Дарека что сохранилось? Лишь эхо звучания бубна. В этом эхе невесть почему не наблюдалось смысла. Вроде, ещё сохранялась тишина между ударами, но и она сокращалась чем далее, тем быстрее.

Кажется, всё это было страшнее смерти.

К счастью, Ядвига всей жути не понимала, так как стала совсем тупой.

5. Я не тупая…

— Я не тупая, — попыталась она себе возразить.

— Зря, — всерьёз возразила она себе отовсюду. — Будешь чувствительной, лишь исстрадаешься, а отупеешь потом всё равно. В результате страданий.

И тогда она сделала то единственное, что ещё могла. То есть нарушила ритм. И не шагом, не словом — молчанием.

В самом центре гостеприимно распахнутого сновидения — отказалась продолжать в нём участвовать. Не убежала и не закричала — это бы лишь укрепило сценарий сна. Просто остановилась и воздержалась от всяких ментальных действий.

И впервые за сон змора вздрогнула, от чего вдруг подёрнулись мелкой рябью все наведенные ею образы.

Вездесущий уверенный голос превратился в неровный, с уклонами то в злобный шёпот, то в истенический визг.

— Ты должна! — зашептал демон сна. — Ты не можешь остановиться, потому что должна идти!!! — Визг резанул по ушам Ядвиги. Но, чем громче звучал, тем был тоньше, тем меньше в нём было веса.

— Нет, — объявила Ядвига. — Слово далось тяжело, но зато и имело вес. — Сон не имеет права продолжаться один, без меня, в моём же сознании.

Тишина разорвала круг. Все круги: человеческий, леший, русалочий — перестали напоминать шестерёнки заведенного механизма… Лёд под ногами Ядвиги покрылся сетью глубоких трещин. Все русалки в досаде остановились и закричали из-под воды уже не беззвучно, а по-настоящему — но не русалочьими голосами, так как кричала здесь только змора.

И двойник её в наставничьем одеянии вдруг рассыпался, как снежный болван.

А за спиной у Ядвиги башня дала трещину.

Всякая трещина здесь — путь назад из сновидческой ткани, запеленавшей её душевные силы.

6. Ядвига очнулась…

Ядвига очнулась в подвале, почти задыхаясь от сильных переживаний. Солома под нею была уж мокра от пота. А лампада в коридоре за дверью горела по-прежнему.

Что-то, однако, неуловимо вокруг изменилось… Неужто трещина? Да, по стене её камеры шла теперь трещина, которой доселе не было.

Может быть, я не проснулась ещё, предположила она с испугом. Змора лишь притворилась, что выпускает её из сна…

Но прислушалась к собственным ритмам. Нет, всё как в жизни. Между ударами её сердца было время для вдоха. А где-то там, вдали…

Из темноты, на самом пределе слышимости, до её слуха донёсся какой-то звук.

Бум…

Это не сон. Это же бубен Дарека. Дарек снаружи, где-то под белой башней. И упрямо ведёт краснолюдский ритм, тот, который она ещё помнит.

И она поняла. Приговор на рассвете, скорее всего, исполнят. Но её не сломают, раз уже не сломали сейчас, накануне казни. Змора, которую к ней подослали, с задачей не справилась.

— Ну, не справилась, — донеслось из темнейшего из углов её камеры. — Можно подумать, костёр тебе вовсе не страшен, смешная девчина.

7. Ты просто змора…

— Ты просто змора, ты демон сна! — определила Ядвига, не без труда остановив своё поползновение повнимательнее всмотреться в тот тёмный угол. Всё равно ничего не увидит, ведь тела у зморы нет.

— Ну, угадала, и что с того? Ты доживёшь до рассвета. Только.

— Можно подумать, что ты мне способна была предложить что-нибудь иное.

— Я способна, — заметила змора. — Способна на многое.

— Лишь при условии, что я стану играть в твои игры!

— Да, — сообщила ей змора. — При этом условии.

Бум… — раздался вдали звук удара кудесника. Вовремя. Ныне Ядвиге очень нужна поддержка.

— Так к чему этот разговор? — спросила она у зморы.

— Может, к надежде. А может, и к разочарованию. Это уж как у тебя пойдёт.

— Я покинула сон, — посчитала Ядвига важным о том напомнить.

— Но чего ты добилась, покинув мой сон? — захихикала змора. — Неужели свободы? Или, быть может, счастливого избавления от костра?

— Я показала тебе, что сильнее…

— Сильнее меня? — перебила змора. — Ну, это возможно. Но не сильнее, как будто, своей судьбы. В ней тот костёр поутру до сих пор маячит.

— Можно подумать, что в твоей власти убрать костёр.

Змора ещё веселей расхохоталась из темноты:

— Да, недалёкая девчина. Я бы точнее сказала, что не в моей, а в нашей общей власти.

Врёт, догадалась Ядвига. Конечно, врёт. Хочет опять затянуть в сновидение, не теряет надежды. Вот и подбрасывает увлекательные идеи.

— Будь ты хоть самую малость понаблюдательней, — указала ей змора, — ты увидала бы эту трещину.

— Я увидала её.

— Но ведь вывода-то не сделала! — Змора опять откровенно над ней потешалась.

— Ну и какой должен быть из трещины вывод?

— Вывод, глупышка, сделать попробуй сама. Но подводка к нему такова: этой трещины ранее не было, а теперь она появилась. Где ты впервые увидела эту трещину — не в сновидении ли?

— Да, в сновидении… Я, выбираясь, из кокона сна, растрескала эту башню!

— Молодец! — похвалила змора. — Однако, таки додумалась. Почти что сама. Глянь, у тебя получается; думай дальше!

И Ядвига подумала дальше:

— Ты имеешь в виду…

— Я имею в виду, — подтвердила змора, — что ты сделала слабую трещину. Через такую тебе ни за что не убраться из башни Ордена. Через неё проползёт или клоп, или таракан. Ты же не клоп и не таракан, а покуда живой человек. Ты почти молодец, но не совсем, так как ты не учла размеров!

— Да, не учла, — согласилась Ядвига. — Что сожалеть о прошлом?

— Если сны твои в прошлом, значит костёр — твоя цель. Что помешает тебе возвратиться в своё сновидение и хорошенько расширить трещину?

— Ты помешаешь, — честно сказала Ядвига. — Ты опять попытаешься затянуть меня и не выпустить.

— Да, попытаюсь. Такова моя суть — демоническая, змориная. Но однажды ты выбралась. Почему бы и не во второй. Главное, будешь уже намного умней и опытней.

Бум!.. Новый удар Дарека в краснолюдский бубен. Что он советует ей: не поддаваться, или попробовать?

— Ты ничего не теряешь, — напомнила змора. — Если, к примеру, не выберешься из кошмара, в нём будет страха и боли уж точно не больше, чем на костре. Правда, я слышала, для многих костёр в удовольствие, но, почему-то мне кажется — не для тебя.

А и правда, теряет она немного.

— А получаешь счастливое избавление от костра. Если, конечно, тебе не слабо подтвердить свою первую, робкую победу над сновидением.

Что ж, решение ею принято. Возвращается в сон.

— Но я буду себя контролировать, — пообещала зморе.

— Это уж как у тебя получится, — тихо хихикнула та.

8. Новый сон…

Новый сон был поглубже — и снова-таки про Купальские хороводы. Будто в надежде спасти некогда бывшие времена. Именно что спасти, а не вычеркнуть и извратить последнюю память.

Хоровод! Хоровод! Хоровод!

Как все веселы, как все счастливы, как все живы!.. Ну ещё бы: настала великая Свентояньская ночь! Праздник летнего солнцестояния, праздник огня и воды, плодородия, праздник всего-привсего хорошего для людей и вменяемых нелюдей! Сколько видно костров — и обычным людским, и особым волшебным зрением — а Ядвига как раз применяла то и другое попеременно. Хоть и не помнит, чтобы волшебному зрению Гжегож её учил. Он ведь всегда говорил: перво-наперво важен слух, ибо зрение лишь обманывает.

Вон, ближайший костёр — яркий, высокий, яростный — на широком лужке близ протянувшейся тёмным замысловатым зигзагом Виспулы, сильно подсохшей за первую половину лета. Этот костёр и видать по-людски, да и сложен он тоже людьми, не иными созданиями. Там, у костра, собираются в круг девчины принаряженные, в пышных венках из цветов и трав, в обрядовых платьицах из выбеленного льна.

Взялись за руки и кричат задорно:

— И-и-и-и-и-иииэхх!!! — Весело двинули замкнутый круг по солнцу, закрутили быстрей, быстрей, замелькали при свете костра, далеко-далеко по ровному лугу отбрасывая длинные-длинные тени…

Смотришь — и забываешь, что все хороводы в прошлом, что Ядвиге давно не приходится наблюдать из башни за традициями людской, да и нелюдской календарной обрядности. Что по этой причине в Полевом королевстве не происходит уже давно ежегодного обновления природы — ибо всякая смена времени года давно сомнительна: даже лето порою не отличишь от зимы.

— А, не буду о грустном, — ворчит про себя Ядвига.

В церемонии праздника предстоят и другие события — будут у них и состязания в парах по прыжкам через костёр, будут гадания по венкам, спущенным на воду — но все эти весёлые игрища и гадания будут касаться уже индивидуальных судеб, и для Ядвиги они не особенно интересны. Ведь она-то свой выбор сделала. Её выбор — белая башня. Крепкая-крепкая, монолитная.

Ну а кто выбор свой сделал однажды верно, тому вовсе не надобно выбирать повторно. Смотрит она хоровод не сбоку, а сверху. Ибо с дозорной площадки священной башни, воздвигнутой на вершине высокой-высокой скалы — это башня великого Ордена самого Белобога. Башня, в которой Ядвига ощутила себя своей.

9. Именно с башни…

Именно с башни, с вершины наблюдаешь ты самое главное. Наблюдаешь, как славно, как верно раскручен мир. Знает Ядвига, что мировое движение определяется не тяжёлыми усилиями когда-то потом, а сейчас — очень лёгкими, вроде и невесомыми, но ритуально значимыми. Этим вот самым озорным хороводным:

— И-и-и-и-и-иииэхх!!! — И далеко разносящейся песней.

Главное, весело, весело-то как! Оченно весело и приязненно. Словно бы не взаправду, а в милом-премилом сне. Хоть Ядвига сейчас, разумеется, бодрствует.

Хоровод! Хоровод! Хоровод!

При таком хороводе и солнцу, должно быть, очень легко крутиться. Знай, лети по инерции аж до зимнего солнцестояния, а уж там его ловко подхватит очередной хоровод, и раскрутит — ещё и не так раскрутит!..

И Ядвиге бы тоже хотелось в такой же круг. Но, пожалуй, не стоит — она в него не вольётся… Дело не в том, что Ядвига из рода магнатов Самборских, что на роду ей написано уважать лишь панов шляхетных, что негоже спускаться к простолюдинам, якшаться с хлопами… Дело, скорее, в её послушании перед особенным посвящением, а ещё в нежелании объясняться перед наставником Гжегожем. Вообразит же, что замечталась девица, что томится мирскими хотениями, что желала бы переопределить свою собственную судьбу, выбрать чего попроще. Как докажешь ему, что Ядвига не такова? Что нашла себя в Ордене Белобога — и лишь только в нём.

С башни видать не один человеческий круг. Если вглядеться, причём не простым, а особым зрением — непременно увидишь в ночи добрый десяток хороводных костров, у которых проводят свои церемонии краснолюдки, бегинки, скарбники, шроки, лешие…

Разумеется, их хороводные песни даже при наитончайшем волшебном слухе издали не услышишь. Скажем, лешие произносят свой свентояньский священный текст ну совсем не напевно, без вскриков, а чуть ли не шёпотом…

— Я бы мог для тебя их услышать, — промолвил наставник Гжегож, подошедший неслышно сзади. — Ты ведь смотришь сейчас на лесной хоровод при холодном сиянии «костра» из гнилушек? — Да, Гжегож мог бы, конечно, ведь он наделён очень редкой способностью к дальнослышанию. А вот Ядвига не слышит. Но обязательно же научится! Гжегож всегда её хвалит за всяческие успехи. И за пшешлые, и за пшишлые, о которых он знает заранее.

— Я слабовата в этнокультуре леших, — признаётся Ядвига.

— Ты лишь гляди повнимательней, всё у тебя получится! — обещает ей Гжегож. Он даже пение предлагает теперь воспринимать не на слух, а на зрение. Видеть картины, пока он нашёптывает слова.

И не успела Ядвига как следует подготовиться, ментор уже зашептал, запришёптывал, воспроизводя в мельчайших деталях мелодику хороводного тайнопения лесного народца: про «назови и придёт», про «отзови — и уйдёт», про «лес не первый», и «лес не последний». Чудные образы леса посетили Ядвигу. Леса не очень-то солнечного, но зато до чего тенистого и прохладного — словно сидишь на холодном-холодном камне.

Что ни слова о солнце — так это не очень и странно. В песне шёпот, в чащобе лесной — полумрак. Лес нуждается в солнце, но ведь и спрятан от солнца, преднамеренно спрятан переплетёнными кронами. Закрывают они мир лесного народца от чрезмерности солнечной ярости. Потому-то костров настоящих не жгут в его честь осторожные лешие — не готовы они к принесению в жертву ярилу целого мира — леса. Свет от гнилушек хоть призрачней, да надёжнее. Да и пожара от них опасаться не надо, ибо сияние происходит в условиях влажности и совсем без тепла.

Это-то ясно. Но поют-то они о чём?

Ментор Гжегож, услышав невысказанный вопрос, растолковал Ядвиге:

— Смысл в том, что лешие полагают себя в лесу не хозяевами, а лишь памятью — древней памятью леса. Кстати, последний куплет они не проговаривают даже шёпотом. Ну, потому что последний куплет «зовёт». Вдаль, за солнцем зовёт, а ведь лешим охота остаться в лесу, на месте.

— Как интересно! — сказала Ядвига. Ей бы вот тоже на месте оставаться подольше. До рассвета, как минимум.

Глава 24. Мир сновидения, вид сбоку

Общая концепция сновидческого мира (Нави), развиваемая в башне Ордена Белобога, такова. Навь — это вроде как слой между прожитым и возможным. Вопреки утверждениям непосвящённых, Навь — не загробный мир. И не сон как иллюзия. Навь — это просто пространство связей. В этом пространстве формы ещё не закрепились, смыслы покуда не стали поступками, а надежды и страхи не обрели тела. Всё, что не было прожито до конца, по концепции Ордена, скопом уходит в Навь.

Навь питается Явью, но не отражает её буквально. Если в Яви событие происходит, то в Нави оно только ищет форму. Но в поиске формы Навь посвободнее Яви. Из-за этого, если в Яви какой-нибудь страх подавлен, то в Нави он возрастает до подлинной жути. Если в Яви выбор отложен, то в Нави он умножается, словно головы виверны замка Черск. Если же в Яви искажён ритуал, в Нави немедленно порождается петля, не позволяющая уйти от предначертания. Потому и все войны, и все погромы начинаются в Нави.

Что же касаемо частных вопросов о сновидениях, надо учесть для начала, что сон — это не переход, а окно. Надо быть стрыгой, чтоб это окно использовать для перехода. Человек же во сне не выходит из Яви, но — перестаёт держать явную форму. Через окно Навь подглядывает — и обучается. Человек может тоже не только подглядывать в Навь через сон, но и обучаться. Что его делает более компетентным в области Нави. Компетентные люди способны различать типы снов: личные, общие, навязанные, пороговые. Также у них образуется понимание сущностей, обитающих в Нави — змор, оформляющих недовыявленные страхи; соблазнов неявленными возможностями; недоумерших смыслов и умерших людей, не отпущенных на покой.

Официальная концепция сновидческого мира (Нави), развиваемая в башне Ордена Белобога библиотекарем братом Каспером

1. Людвик привычно…

Людвик привычно ждал, что Ядвига покажется снова — назад из башни. Так-то они в этот раз и не договаривались, что он будет её ожидать, но он знал, что забота его не праздная. Рано ли, поздно ли, но единожды пригодится. Тучи-то над Ядвигой сгущались при каждом её возвращении в башню после длительных эпизодов отсутствия. И похищенный в её келье магнусов меч также свидетельствовал: что-то уже готовится. Вряд ли он может кому-то из Ордена сильно понадобиться в качестве меча — ведь зачарован какими-то тёмными чарами, но вот в качестве вещественного доказательства против Ядвиги, ожидающего подходящих условий, чтобы быть пущенным в ход… Да, уж на это-то было весьма похоже.

Настроение, царившее в башне, как чувствовал он, применяя особо широкий и тонкий диапазон восприимчивости стрыгона, в этот день было сложным и напряжённым, с явственной доминантой волевого начала Светочей. В этакой-то атмосфере и наиболее верным и дисциплинированным адептам Ордена пребывать слишком долго покажется дискомфортным. А уж Ядвиге-то, подыскавшей себе зеспул по интересам…

Да, её выбросит прочь при малейшей возможности отлучиться.

Время шло. Остановившийся вдалеке, у самых первых деревьев леса, Людвик-стрыгон ожидал, что Ядвига в постылой башне слишком долго не выдержит, а мелькнёт перед носом своих белоплащных наставников, да и наладится к хижине Дарека, где столь многое им предстояло ещё обсудить. Нет же, какая-то сила её задержала при Ордене. По добровольному ли согласию, вот вопрос.

И вопрос-то едва ли не риторический. Слишком уж определённый напрашивался ответ.

2. Когда вечер сгустился…

Когда вечер сгустился, из хозяйственного двора, притулившегося аккурат под холмом, увенчанным башней Ордена Белобога, выехали четыре пустых телеги — и направились к лесу. Кстати, вели те телеги простые хлопы — не послушники даже, часто осваивающие простые занятия на хоздворе. Меч и Ядвига, как чувствовал Людвик, остались в башне.

Хлопы оставили свои телеги у первых негусто растущих деревьев леса, сами же углубились туда, где росло погуще — и давай там ломать с громким треском сухие сучья да ветки.

Что ж, стрыгон подошёл к одному из заготовителей хвороста:

— Что ты делаешь в этом лесу на ночь глядя?

— Так, э… дровишки готовлю, — кивнул на вязанку хлоп.

— Есть разрешение? — осведомился Людвик.

— Есть предписание! Только оно, добрый пан, у кастеляна башни. Нам же, люду простому, бумаги не дадено. Нам сказали: скорей заготовьте дрова да хворост…

— Почему на ночь глядя? — Людвиг отнюдь не смягчил избранный грозный тон.

— Так на рассвете же будем того… ведьму палить Чарнобогову.

— Что ещё вдруг за ведьму?

— Говорят, из послушниц. На Чарнобога шпионила.

— Ладно, проверю! — пообещал стрыгон.

Из разговора узнал он примерно то, что, положа руку на сердце, и без того предчувствовал.

3. Людвик…

Людвик покинул свой наблюдательный пост и направился к дому Дарека. Соображал по пути, как бы помочь Ядвиге — не находил ответа. Нет у него таких сил: в одиночку отбить приговорённую. В башне Ордена есть охрана — вполне приличная.

Хитростью взять? Скажем, прийти не стрыгоном, а командированным с башни на Одре полноценным монахом — шрока ведь выправила соответствующие документы.

Где-нибудь тем документам бы и поверили, да вот только не здесь. В башне точно имеются такие жрецы и наставники, что моментально раскусят хитрость. Да и о чём бы он с ними завёл разговор: о готовности башни на Одре взять на поруки Ядвигу-послушницу? Даже у бискупа Щецина нет таких полномочий. Каждое слово лишь укрепит подозрения.

Нет, нужен новый, совсем небывалый путь. Только его ещё предстоит помыслить.

К хижине Дарека, где кудесник обитал теперь вместе с Яреком-подмастерьем, а рядом с ней ещё были разбиты палатка стрыгона, шатёр краснолюдка, лежанки богинки да волкодлака — Людвик пришёл уже чуть ли к середине ночи. К счастью, никто из их дружной экипы ещё не спал. Весть о беде, в каковую попала Ядвига, восприняли однозначно. Все моментально собрались, отправились к белой башне. Милена-богинка, как только могла им спрямляла дорогу.

Жаль, только новых идей их по дороге не посещало.

— Может, придём, там увидим, что делать, — понадеялся Витко.

И такое возможно. Но Людвик там был, а что делать, не видел.

4. Правда, увидели…

Правда, увидели! То есть, не все, а опять-таки только Людвик. И не увидел — почувствовал. Первым делом почувствовал трещину, что змеилась по башне. Тонкую-тонкую, издали и незаметную взгляду, но нарушающую целостность башенного периметра.

— Трещина? Ты не ошибся? — спросил кузнец. Им, краснолюдкам, уж больно близка тема трещин.

— Да. Ещё вечером не было, а теперь появилась. Это точно, — заверил Людвик.

— Но откуда она могла появиться? — спросил Ярослав. — Не поверю, что это с Ядвигой никак не связано. Верно, она очень сильно хотела вырваться, билась о стены.

— Это так не работает, — возразил ему Дарек и ударил в свои кудеса. Он не частил — и лишь время от времени нарушал протяжённые паузы одиночным стуком.

— Почему не работает?

— Белые стены заговорены, — пояснил стрыгон. — Бейся — не бейся, а толку не много выйдет.

— Ты говорил, — вспомнил Ярек, — там, в башне был чёрный меч. Тоже какой-то суперски зачарованный.

— Меч, — убеждённо сказал стрыгон, — до сих пор не использовался магически. Здесь, похоже, другое…

— Другое? — переспросила богинка.

— Кажется, где-то в подвале под башней, — проговорил, удивляясь, Людвик, — прямо сейчас действует магия сна. Вот от неё-то, поди и возникла трещина.

— Магия сна? — усомнился Витко. — В башне Ордена Белобога?

— Кто-то, видать, поселил в подвале зморёныша, — предположил стрыгон. — Из политических сложных соображений.

— Разве позволено им…

— Башня с недавних времён очень часто играет с огнём. Не позаботясь о том, чем это дело кончится.

— Чем же, по-твоему, занята эта змора?

— Убивает Ядвигу, — предположил стрыгон. — Светочам больно претит сжигать её заживо. А посмертная казнь — она и за казнь порой не считается.

В смысле, что если маршалек Сандомежский выкрутится, то отомстит башне Ордена менее жёстко, чем если бы…

5. Что будем…

— Что будем делать? — спросил Ярослав.

— Я уже делаю, — ответил мальцу стрыгон.

— Да, — подтвердил и кудесник Дарек. — Он уже делает. — И ударил в кудеса. Лишним-то всяко не будет.

Что делал Людвик? Он погружался в сон. Сел под осиной, облокотился на ствол, расфокусировал взгляд.

— Не понимаю, хоть режьте, — признался мальчик. — Если он будет здесь спать, как он сумеет попасть в подвал этой белой башни?

Башня в ночи совсем не гляделась белой. Но на рассвете, ясно, другое дело.

— Через сон попадёт, — объяснил кудесник. — Как зайдёт на хорошую глубину в своё сновидение — там перейдёт уже и в сновиденье Ядвиги. То, где сейчас и орудует злая змора.

— Как перейдёт?

— Через Навь. Это мир сновидений, а также смерти.

— Ну, коли смерти, то не сомневаюсь: стрыгон умеет. Но — всё равно не пойму, как надеется он победить эту змору?

— Зморы боятся стрыгонов, — сказал волкодлак. — Верно, во снах стрыгон посильнее будет. Ну а кроме того, в сновидении будет участвовать и Ядвига. — Уж вдвоём-то зморёныша скрутят в бараний рог.

— Уничтожат?

— Скорее, заставят на них поработать. Не забывай, нам Ядвигу надо спасти ещё и из башни.

Дело к костру привести никто не захочет.

Дарек опять ударил в кудеса. Расставляя ориентиры для мира сна.

6. Своё собственное…

Своё собственное сновидение стрыгон населил товарищами — всеми, кого привёл за собой к башне Ордена. Ляству не стал приглашать специально, но разрешил прилететь, если шрока почувствует, что это будет вполне уместным и чем-то поможет их делу.

— Ну, — сказал Ярек по-детски нетерпеливо. — Так чего мы ждём?

— Змору, конечно, — сказал стрыгон.

— Разве он к нам подойдёт? Он находится в башне, в другом сновидении.

— Он — подойдёт. И запомни, малыш. В мире Нави к нам может прийти даже башня, надо её лишь для этого хорошо мотивировать.

Поговорили — и хватит. Пора заниматься зморой. Самое время, поскольку она пришла.

Сделалось тихо. Лесок окружила не обычная тишина, а такая, в которой уходят все мелкие звуки. Капля не падает, трава не шуршит, прилетела бы Ляства — так и её полёт был бы не слышен в спокойном-спокойном воздухе.

— Он уже здесь, — тихо сказала богинка. Констатировала как бы на всяуий случай.

Дарек скорей машинально, чем с явным расчётом положил на землю ладонь.

Томаш схватился за молот. Витко сжал кулаки.

Людвик прикрыл глаза — он-то чувствовал змору всегда напрямую, не нуждаясь в зрительном образе. И попросил:

— Не смотрите прямо. Зморы не любят, когда их узнают слишком быстро.

7. Змора…

Змора и в сновидении редко видна была целиком. Эту особенность принесла она в Навь, надо думать, из мира Яви, где у змор вообще не сложилось с определённой телесностью.

Первое, что позволяет увидеть змора — разумеется, тень. Эта тень и является по преимуществу зморой, какое бы тело (или предмет) её не отбрасывапло. Тень никогда не совпадает с формою тела — зморе, по-правде, попросту лень этим заморачиваться.

Вот и сейчас — появилась сначала тень, а затем существо, предназначенное для того, чтобы сравнительно достоверно всю эту тень отбросить. У существа очертания первоначально неопределённые, словно бы кто-то его рисовал по памяти, но при этом не был уверен, сколько суставов должно быть в его конечностях.

Вышел достаточно антропоморфный нелюдь. Слишком низкий для взрослого, но по движениям — старый. На лице есть глаза. Их, пожалуй, побольше двух, но ни один из них не смотрит прямо. Источаемый запах: сырость, зола, да козлиная шкура, неладно выделанная.

Можно, конечно, на этот случайный образ не обращать внимание. Он лишь обман, основное сидит в тени.

Кстати, реакции сотоварищей на явление зморы — более информативны. Волкодлак — тот напрягся, шерсть встала дыбом, но превращение не наступило. Ещё бы! Человечья его сторона криком кричала: враг! Правда, звериная часть понимала, чуяла: змора — отнюдь не охотник, не дичь, а бесплотная ерунда. Драки не выйдет, охота исключена.

Томаш лишь хмыкнул:

— Не наш. И не чарнобожий.

Хоть со вторым утверждением стоило бы поспорить.

А Милена-богинка за деревом спряталась. Чем признала, что зморы получше богинок играют в прятки. Для неё демон сна — существо меж тропинками. Кстати, из тех, что приносят дурные вести.

Ляства — таки прилетела. Но тупо молчала, хоть, вроде, какой в том смысл?.. Это стрыгону показалось особенно скверным знаком, похуже всего вышепоказанного.

8. Нам…

— Нам, — произнёс Людвик с вызовом, — надо пробраться в башню.

— Так пробирайтесь, — каркнула змора. — Моё-то какое дело? Вы себе что-то решаете, вы пробираетесь. Я погляжу, как у вас это получится. В общем, вы зря меня звали. Зря!

— Мы не звали тебя, — сказал этой тени Дарек.

— Звали, — ответила змора. — Конечно, звали. Когда завели разговор, что вам делать дальше, а не кто виноват.

— Если ты мнишь себя позванной, — проговорил стрыгон, — это значит, что ты хотела быть нанятой. Значит, не зря тебя звали. Звали сугубо по делу.

— Чтобы нанять меня, — молвила змора сварливо, — вы для начала должны описать задачу. Для чего вам в ту башню — противную, скучную, белую?

— Там томится… — хотел было первым ответить Ярек.

Людвик его перебил:

— Там находится ценный предмет. Меч Магнуса.

— Чёрный такой? — переспросила змора. — Сильно магический?

— Да.

— Что ж, это дело по мне — освободить чёрный меч из белой проклятой башни… Да, я введу туда — но только не всю толпу. Я готова ввести лишь одного из вас. Только тебя, — существо указало на Ярека, но его тень указала на Людвика. Тень же в приоритете в вопросах выбора.

— Почему лишь его? — спросил краснолюдек Томаш.

— Он понимает, — промолвила змора, — в ценных чёрных предметах. А ещё, — присовокупила она, — он меньше вас всех напоминает мне стрыгу. А ведь я знаю, я чую, что подлая стрыга находится где-то поблизости. Схоронилась промежду вас!

Надо же, как эта глупая змора опростоволосилась!

— Подождите меня, — попросил он друзей. И пошёл вслед за зморой в направлении белой башни. Башня стояла не на высоком холме, а почти что на ровном месте, среди зелёного луга. Не удивительно — это ведь сон. Не претендующий на абсолютную достоверность любых деталей. Кстати, и к лучшему: в башню на ровном месте будет тем легче проникнуть.

— Можно в ворота зайти, они ведь не охраняются, — отметил стрыгон по дороге.

— Далеко, — Тень существа лишь рукою махнула. — Смысл искать те ворота, когда нас пропустит стена?

И стена пропустила. Сопротивление от стены было примерно таким, как и от сильного встречного ветра.

— Ну так где здесь меч Магнуса? — забеспокоилась змора, оглядываясь в интерьере.

Людвик спокойно на то:

— Сейчас и разыщем.

Время в сновидческом мире течёт иначе, чем наяву. Где ускоряется, где вообще стоит. Стрыгам доступно неплохо в нём ориентироваться. Можно и меч обнаружить, и главным успеть заняться. Усыпив предварительно подозрения демона сна.

9. Сон…

Сон, показалось Ядвиге, немного забуксовал как раз на вопросе об интересном.

— Интересно в лесу, или в башне? — прищурился Гжегож.

— Интересно везде! — Она не кривила душой, ей и впрямь было интересно. Правда, её интерес был с неявным оттенком грусти. Всё-таки слушать Свентояньские хороводные песни в тлумачении Гжегожа — это не то, чего ей бы сейчас хотелось.

Бум!.. Прозвучало откуда-то издали. Слабо, на грани слышимости.

Но ведь Гжегож — наставник, ментор ордена Белобога, его роль отличается от ролей простых научичелей при княжеских детях. Он не должен идти за желанием учеников, а напротив, обязан готовить их к послушанию…

— А краснолюдки, — наставник кивнул на уверенный жаркий костёр под Желязной горой, те, как мы видим, в своём хороводе ритмично стучат по камню…

Верно! Ядвига-то знает, что краснолюдкам камни весьма близки. О краснолюдках она очень много читала. Что ей ещё поведает Гжегож об интереснейшем этом народе?

Гжегож и рад ей перевести хороводную песню. Там и про камень спал, и про пламень пел, и про знание молота да ковадла.

— Надо же! — проговорила Ядвига. — И у этих на Свентояньскую ночь ну ни слова про наше солнце. Странно немного: краснолюдки ж не чисто подземный народ. Вон их сколько бывает на ярмарках со своим железным товаром. Ходят под солнышком, докрасна загорают, а благодарности чуть…

Бум!.. Прозвучало снова — неясно, что.

— Да, что верно, то верно, — степенно промолвил Гжегож, — краснолюдки не то, что их старшие братья скарбники. Те и вовсе сидят у костров под землёй — и в своих хороводах не произносят ни одного членораздельного слова. Только гудят на одной очень низкой ноте — приблизительной на вот этой: «У-у-у-у-у-у-у-у…»

— Ха, — засмеялась Ядвига, — эту песню легко запомнить.

— В этой песне, — отметил наставник, — смысла точно не меньше, чем в наших вербальных песнях. Я его чувствую, но затрудняюсь перевести. Это самое «У-у-у-у-у-у-у-у…» и словами-то невыразимо, слишком в ней много древней окаменелости… Но краснолюдскую песню — изволь, истолкую. Этот народец по жизни людям куда понятней. И, вообще-то, вполне расположен к тому, чтобы, как мы славить солнце. Правда, как можно заметить, не в этот раз. Что-то другое, видать, занимает их мысли. В песне они… — Гжегож задумался. — Собственно, да, предупреждают о подкупе. «Проклят кующий без меры» — это об этом…

Бум!.. Надо же: снова тот самый «бум»…

— Как интересно! — восхитилась Ядвига. — Гжегож, давно хотела тебя спросить, а что это бумкает?

— Бумкает? Разве? — задёргался Гжегож. — Тебе показалось. Я вот совсем ничего…

Бум!..

— …не слышу.

10. Дёргался Гжегож…

Дёргался Гжегож, упёршись и не желая интерпретировать нарастающий стук. С Гжегожем вместе, синхронно, дёргался мир. Краснолюдки, люди и лешие у Купальских костров как бы совсем утратили прежние ритмы — их лихорадило так, что ни в жисть не сочтёшь их движения здравыми…

— Да не слушай ты ритмы! — советовал Гжегож. — Что это тебе даст?

В самом деле не слушать? Но слушать при этом Гжегожа? Так ведь он одержим тем же ритмом, что мир вокруг…

Бум!.. Опять этот стук! Это он здешний мир раскалывает.

Глядь — а звёздное небо над головами пошло морщинами. Присмотреться внимательней, там и не небо, а потолок. В темноте плохо видно, но можно привстать и потрогать. Низкий такой потолок — он высоким кострам помеха.

Ой, уже не помеха. Три Купальских костра как будто бы ветром сдуло. Вместе с людьми, краснолюдками, лешими. Вместе со всеми, кто был на лугу и так весело хороводил.

Да и Гжегож-наставник, бедняга, скукожился так, что осталась по нём лишь одна говорящая тень. Может, он и не Гжегожем был? Неужели проклятой зморой?!

Ух, как ловко та змора на сей раз её провела.

11. Дальше…

Дальше ей снилась тёмная-тёмная камера. Кто-то пришёл в её сон: дверь отворил, закрывая свет от лампады, произёс:

— Выходи, ты теперь свободна.

Голос, как будто знакомый, но в нём — обман. Разглядеть силуэт?

Но Ядвига закрыла глаза. В эти байки она не верит. Спаситель с речами? Ну нет, достаточно. Хватит с неё и Купальских костров, ей же тут скоро один совсем некупальский светит…

Ничего не ответила. Пусть отвечает змора. Пусть хоть охрипнет в диалоге сама с собой.

Змора сказала невнятным свистящим шёпотом, кажется, из-под плеча:

— Ты опять почему-то пришёл не вовремя.

Силуэт отвечал:

— Я не пришёл. Ты сама подошла.

Шёпот? Да нет же. Кто-то сказал это в полный голос.

Голос был странно знакомым. Правда, чужим. Но создавал впечатление, что говорил некто, кого Ядвига когда-то знала. Когда-то давно.

Или недавно. Людвик?

Змора промолвила тише, чем раньше:

— Ты не принадлежишь этому сну. Ты ошибка.

Людвик на то:

— Я — завершённая ошибка. А ты — повтор.

О! О повторах Ядвига что-то когда-то слышала. Кто говорит повторами? Неужели упырь? Или для зморы повторы настолько же характерны?

Тень на стене перед Ядвигой дрогнула. Она, эта тень, вообще не имела формы, но искала, какую бы форму верней принять.

Змора сказала (наверное, снова Людвику):

— Ты хочешь пройти. Опять же не через дверь.

А стрыгон ей:

— Дверей больше нет. И ты это знаешь.

Тёмные речи несчастный ядвигин ум заплетают в косички. Он ведь стоит в дверях, а говорит, что нет. И со зморой они понимают друг друга едва ли не с полуслова.

Людвик? Да как бы не так! Правда, Ядвига раскрыла глаза и к нему присмотрелась, но всё равно… Тот, кто пришёл, вероятно, лишь принял облик стрыгона Людвика. Кстати, в руке его чёрный меч — да, тот самый, отнюдь не по-доброму памятный.

Что он теперь сделает этим мечом?

— Забирай, это твой, — молвил некто, похожий на Людвика.

— Нет, не возьму! — Ядвига отдёрнула руку. Мало ли было с этим мечом провокаций.

— Ладно, как хочешь, — вымолвил он покладисто.

Пауза. В паузе сон сделался гуще, подобно воздуху. Как если в воздухе взвесь водяного пара.

— Главное, выйди отсюда, — попросил её Людвик (или не Людвик).

— На костёр? Не пойду! — заявила ему она.

Змора ему:

— Ты не слышал? Она останется.

Он:

— Змора хочет, чтоб ты осталась.

Как они все надоели! Ядвига вздохнула, поднялась и направилась к выходу. Не колеблясь, но и не уверенная ни в чём. Подозревая каверзу.

Глава 25. Незначительная погоня

Первые сведения о Подкупе Альвском как явлении историческом относились ко времени ещё до Потопа Свейскего. Правда, сперва они приняли облик невнятных слухов — и совсем не о том.

Говорят, что сначала никто не поверил слухам, пришедшим с дальних хуторов кашубского Каменнобережья: будто бы каменнорукие столемы ныне выбрасывают на берег не камни, а многочисленные тела — мёртвых, которые дальше идут своим ходом. Позже не верили слухам о тех русалках, что как будто бы по ночам исчезают целыми кланами, а их воды горчат и темнеют. Наконец, отказались поверить и в то, что в лесах Великолесья корни сами хватают путников, чтобы утащить их под землю и неприлично съесть. Но всё оказалось правдой. Даже хуже, чем правдой.

Ибо уже тогда промелькнула тень Подкупа.

На Совете Родов — древнем прообразе современного Сейма — первые намёки на подкуп вызвали буйный смех. «Кто бы и чем мог суметь подкупить великого Зорака-Солнечника, богатейшего витязя Полуденных Пределов?» — говорили одни. «Или заставить зажмурить глаза и склонить свою голову Змеелорда всех Базилишков?» — добавляли другие.

Весть пришла, откуда не ждали — от скржаков, самых малых из домовых духов, что всю жизнь продолжали прислуживать людям и ежедневно спшонтали в людских стодолах. Эти малые духи, воспылавшие любопытством великим, как-то залезли в стены больших дворцов — и обнаружили там неопровержимейшие улики.

Что нашли скржаки? Печати от чуждой магии на дверях и вратах всех покоев представителей Совета Родов. Тайные договоры, написанные не на языке королевства. И, наконец, монеты из небытия — тёмные круги, что греют ладонь, но попутно сжигают душу.

Как оказалось, великие расы — люди, богинки, русалки, столемы, полуденницы, скарбники, лешие, рароги и даже змеи — стали уже получать приказания и дары от неведомого источника, имя которого чёрным туманом стиралось из памяти после любого прочтения.

Лишь скржаки оказались слишком малы, и при этом достаточно независимы, чтобы неведомому источнику не удалось их подчинить. И отныне они не служили Чужеродному Злу.

После на севере, там, где соприкасалась земля Тенеграда и Прибрежных Родов, разразился конфликт. А полуденные всадники обвинили русалок в исчезновении своих караванов, а русалки в ответ заявили, что сами видели, как подводные башни выжигают полуденным светом. Зморы теперь утверждали, что сны их заражены огнём — принадлежащим рарогам, те же в ответ наблюдали ночных убийц с лунными глазами. Всё это было прямым результатом подкупа.

А непрямым результатом стало нашествие с севера, именуемое по сей день Свейским Потопом, либо Потопом Свейским.

Первые беженцы хлынули в людские деревни: столемы, русалки, лесные роды, пастухи Пределов Полудня. Но вместе с ними пришло и то, что королевство не знала со времени древней Тьмы. Это были умертвия. Их невозможно было заметить сразу; они выглядели как живые — до определённого часа ночи. Они несли с собой запах балтийской соли и ржавчины и тихие-тихие фразы на языке, который жрецам не удавалось расшифровать. Эти умертвия, как оказалось, искали своих хозяев — то есть, тех самых подкупленных прежде правителей. Цель их проста: кто заражён Чужеродным золотом, того и умертвие считает своим. А кто свой, тот обязан открыть верный путь Чужеродной силе…

Легенда о Подкупе Альвском из времён до и после Потопа Свейскего

1. Только лишь чудом…

Только лишь чудом Ядвига покинула башню. Подготовленным чудом. Жуткий мир наведенных снов не позволил ей выйти вполне бесследно. Главный след по нему — недоверие к окружающему. Ожидание, что решительно всё, наблюдаемое наяву, пропадёт при внимательнейшем рассмотрении.

Людвик-стрыгон — спасибо ему огромное! — через Навь навестил её в жутком подвале и в ещё более жуткой иллюзии сновидения. Он убедил её выйти, очнуться, прорваться сквозь стену башни. Она вышла, прорвалась — но точно ли и очнулась? Дарека, Ярека, Томаша, Витко, Милену — встретила, как очередных персонажей сна. По лесу шла, удивляясь тому, что деревья не расступаются. В хижине Дарека стала искать признаки белобашенного подвала.

— Это пройдёт, — пообещал ей стрыгон. — Сомневаться во всём — это просто такая скептическая позиция. С ней неудобно жить, потому она и проходит.

— Разве? У всех?

— У умертвий, пожалуй, нет. Но ведь мы не умертвия, верно?

Верно-то верно. Но скоро умертвий станет побольше, чем просто живых людей.

— А ещё, — продолжала Ядвига, — у меня остаётся такое чувство, будто я всё ещё не свободна.

— Это верное чувство, — с грустью сказал стрыгон.

— Верное? В смысле, за мною скоро пошлют погоню? Собственно, да. Догадаются, где искать.

Людвик мотнул головой:

— Погоня не очень-то вероятна. Всё же в Ордене нет Чарнобожьих прямых адептов. Если бы были — я сразу бы их почувствовал. А раз нет, то никто не получит особенной радости от сожжения на костре одной из послушниц.

— Но меня бы сожгли.

— Да, конечно. Из чувства долга. Но у каждого в Ордене, не исключая и Светочей, много конфликтов в области нравственных чувств. Там побегу Ядвиги скорей посочувствуют, чем осудят. Хоть для вида, конечно, не смогут не осудить.

— Почему же они так нецелостны.

Людвик ответил вполне ожидаемо:

— По причине подкупа.

Орден подкуплен. И Сейм. И король, возможно.

Дарек прищурился под колпаком краснолюдским:

— Ты теперь понимаешь, откуда пришло чувство несвободы?

Да. Несвободны правители. Так откуда возьмётся свобода у тех, кем они продолжают править?

2. Но…

— Но с несвободой надо же что-нибудь сделать! Это ж не дело — неполностью освободиться… — Ядвига и думала, и рассуждала вслух.

— Освободиться от подкупа? — хмыкнул Дарек. — Тут ведь смотри, что за система у них получается: альвы купили не только все власти, но и скоморохов — власти своими законами да указами унифицируют мир — скоморохи обвиняют вовсю нелюдские расы да царя нелюбезного альвам восточного царства — глупый народ верит лживому смеху — беженцы лишь подтверждают ложь, так как боятся своих умертвий — и, как итог, настоящая-то угроза остаётся никем незамеченной.

Схема лжи, нарисованная кудесником, впечатлила друзей и логической простотой, и реальной сложностью. Вот ведь как ловко у альвов всё схвачено на местах! Есть и общий контроль ключевыми элитами, и тотальный контроль над толпой в каждом городе королевства, и контроль над дорогами через потоки беженцев, и контроль над потоками — через умертвий…

Но Ядвига настаивала:

— Да, мы все уже осознали, что подкуп — система. Что, как любая система, и эта себя поддерживает. Но ведь в системе должны же быть слабые звенья. Чтобы найти их, ударить — и вся эта ложь разрушилась.

— Кажется мне, — молвил Томаш, — что бить-то придётся повсюду. Слишком уж всё зашлаковано в этом нечистом желязе. Вы не подумайте, я не к тому, что не надо бить. Наоборот — надо долго и методично.

— Лучше один раз — туда, куда надо, наотмашь! — Иллюстрируя принцип Дарек стукнул однажды в кудеса.

— Да, мне так нравится! — Ярек аж хлопнул себя по коленям. — Чтобы раз — и подкупа больше нет!

А Милена:

— Звучит не особенно-то реально. Подкуп — он давнее дело. Не нашего поколения.

— Из допотопных времён, — бросил Витко.

А стригон уточнил:

— Из времён до Потопа Свейскего.

Тут и Ядвига припомнила всё, что о том читала.

— Да, так и было. Были подкупленные правители, подкупленные советники, подкупленные волхвы. Даже, представьте, подкупленные герои. Всем заплатили тогда остроухие альвы с далёкого острова.

— Что, всем героям? — вскричал в возмущении Витко.

— Нет, только старшему их поколению, — уточнила Ядвига. — Были подкуплены Пшеницораж Збожевский — золотой достославный рыцарь полуденниц, также ещё Ветрокрыл Пылающий — знаменитый рарог-чемпион, быстрый, почти как буря, Лесогор Вечнолист — леший мощнейший, способный позвать на подмогу лес, ну и Скобар Камнешлем — скарбник-доспешник, непробиваемый силой защитник. Трудно сказать, чем их взяли остроухие альвы, но говорят, у любого богатыря непременно бывает хоть одно слабое место.

— Но ведь кого-то не подкупили? — с надеждой воскликнул Томаш.

— Верно, — Ядвига ввернула цитату из книжицы брата Каспера: «Когда великие герои начали исчезать или служить тёмным приказаниям, появилась группа героев младших, о которых в ту пору никто и не подумал бы: Ржавоглаз — это тот самый скржак-разведчик, который зашёл тогда за кулисы дворцов, Яра Яснолист — молодая правительница леса, отказавшаяся принимать дар Чуждого, Утица Водяничка — эта была мирной хранительницей мельничной плотины, но прозрела, когда её возлюбленный стал утопцем… Ну и последняя — Сонна Лунная, витязица-змора, ловко входящая в особо туманные миры альвских снов и реальности Альвиона.

— Зморы, конечно, взаправду в истории не было, — вставил стрыгон. — А вот остальные герои — вполне достоверны.

— Что, — спросил Томаш, — они, стало быть, втроём остановили Потоп Свейский?

— Нет, — возразила Ядвига. — Свейский Потоп, как обычно, вспять обратил только Недзведский царь. Ну а герои — спасли своё королевство. То есть, от наглых претензий альвов, накануне Потопа нечестно его скупивших. Это тоже немало, мне кажется.

— Жалко, — Милена совсем пригорюнилась, — что традиция подкупа с тех самых пор сохранились, а времена героев уже прошли.

— Отчего вдруг прошли? — удивился кузнец. — А мы что, не герои?..

— Ну, почти что герои, — признала Милена, — жаль, мало что можем.

— Можем, — Ядвига тут принялась перечислять: — ну, во-первых, распознавать умертвий среди уходцев и освобождать их от жизни безопасным способом.

— Правда, — вздохнула Милена, — как следует это умеет один лишь Людвик. И на каждой дороге по Людвику не поставишь.

— Во-вторых, — продолжала Ядвига, — предотвращать влияние балаганов.

— Иногда получается, — согласился Витко. Но с оговоркою: — Лишь иногда.

— В-третьих, спасаться самим от костров и наведенных снов.

— И опять-таки, в этом силён исключительно Людвик. — промолвил Ярек. — Да, и Дарек-кудесник. Он в сон добавляет ритм.

— В общем, наши возможности не выглядят крайне мощными, — заключила Милена. — Или я не права?

3. Нет…

— Нет, мы многое можем, — возразила Ядвига. Просто возможности наши локальны. Даже сейчас, когда я не привязана более к башне Ордена, далеко ли мы можем уйти от Вара-и-Савы? Королевство пока что великовато для нас… Ну, или Жечь Этномитологична, — тут же поправилась, вспомнив о прочих, нелюдских расах.

— Но ведь оно не сделалось больше, чем до Потопа Свейскего! — заметил Витко.

— Альвы сетями его опутали… — возразила Милена.

— Как и тогда!

— …и куда ни взгляни — повсюду одни подкупленцы, либо же те, кто им верно служит. Пока мы очищаем от умертвий одну дорогу, они продолжают движения по остальным. Пока мы очищаем единственный город от лжи балаганщиков, в остальных городах продолжается та же жуть!

— Ты к чему это говоришь? — поинтересовался Людвик.

— Да к тому, что нужны нам какие-то средства, чтобы быстрее, и дальше, и легче двигаться. Я же богинка, вы знаете. Я всегда — о путях.

— Ляства, — сказала Ядвига, — была среди нас самой быстрой. Только она дальше всех и легко летала. Вести правдивые приносила на лёгких крыльях…

— Где она ныне? — спросил её Дарек.

— Если жива, — вздохнула Ядвига, — то, наверное, под замком. Ну а где… Или в Познани, где давала лапувку рарогу, или, возможно, в Архивах Сорочьих Гнёзд, стало быть, в Гданьске. Ибо коллеги могли её отконвоировать — как провинившуюся перед стаей. Если не там и не там, то не знаю где.

— Эх, кабы знали, — сказала Милена, — давно бы её нашли. А без неё — как без глаз в разных углах королевства.

— А допотопные ваши герои, — полюбопытствовал Ярек, — как они в те времена одолели систему подкупа? Как ухитрялись оказываться каждый раз в нужном месте?

— Трудно сказать… — начала Ядвига. И внезапно припомнила: — Но среди тех же гороев была одна змора. Зморы — они открывают проходы сквозь Навь в самые разные уголки королевства…

— Получается, жаль, — с удивлением проговорила Милена, — что среди нас нету зморы.

— Но среди нас есть стрыгон! — возрадовалась Ядвига.

А, как известно, стрыги сильнее змор.

4. Можно…

— Можно заставить змору отворить нам «сонный проход», — проговорил задумчиво Людвик. — Но не подумайте, что это будет легко и просто.

— О, мы справимся! — пообещал краснолюдский кузнец.

— Это непросто, — заметил стрыгон, — для меня самого.

— Мы понимаем, — за всех сказала Ядвига.

Если кто не поймёт, она растолкует, что за каждое принуждение зморы к открытию такого «прохода» бедняге стрыгону придётся заплатить немалую цену. Цену не в злотых, а в жизненных силах, что того и гляди, нарушит установившийся было баланс между жизнью и смертью.

Людвик сказал:

— Этим опасным умением стрыг часто злоупотребляет Орден. Функционерам его боязно иметь дело со зморами лично, а со стрыгонами — будто другое дело. Правда, как раз из-за этого-то умения Орден скорее боится нас, чем признаёт. И бессознательно часто толкает к погибели…

Витко спросил:

— А как это всё работает? Как сама змора открывает портал сновидческий, и почему очень сложно её заставить?

— Змора, — ответил стрыгон, — это не просто такой демон ночи. Это дух, обитающий в промежутке между сном и Явью, между живыми и Навью, между живыми и теми, кто не понял ещё, что он умер. Ну так вот, и между разными городами тоже имеется такой промежуток. Из-за того, что в городах тоже много сновидцев, много живых и мёртвых.

— Получается, змора, — спросил Ярослав, — очень легко перескакивает между городами по Нави?

— Ну а что мы сейчас вспоминали по Сонну Лунную? — напомнила вновь Ядвига.

— Змора, — стоял на своём стрыгон, — как бы вам ни хотелось, отнюдь на подобное не способна. Змора знает дороги, но открывать их по собственной воле она не имеет права. Потому Сонна Лунная — уж извините, просто вымышленный персонаж.

— Значит, стрыгон может то, чего змора не может? — удивилась Милена.

Людвиг ответил:

— Стрыгон — существо пограничное. Но в иных отношениях, чем она. Ибо он как бы умер уже, но духовно не оторвался от мира людей. Его сон — это вовсе не отдых, а рабочее состояние. И, что важно, он помнит момент своей собственной смерти, каковой и даёт ему право войти в сновидение не как сновидец — как ключ.

— А у зморы, — подхватила Ядвига, — надо думать, нету ключа?

— Верно, — промолвил стрыгон. — У неё ни ключа, ни отмычки. Потому Сонна Лунная лишь в единственном случае могла сотворить что-нибудь из того, что молвой приписано — если была не зморой, а скрытой стрыгой.

— Значит, скрытая стрыга, — согласилась Ядвига. Ну хоть как-то различные важные стороны общей идеи им, наконец, удаётся согласовать...

— Стрыга ключом становится лишь в ритуале, — продолжал рассказывать Людвик, — он обязательно требует подготовки, захвата внимания зморы, приглашения в сон, а когда в сновидении змора открывает портал, она делает это руками сновидца, сиречь стрыгона. Потому-то на нём вся ответственность. Он ведь осознанно спит. Что до цены… — немного замялся Людвик, стоит иметь в виду, что каждый такой портал отнимает у стрыги часть её сна навсегда, что он делает стрыгу более видимой для умертвий, а ещё приближает момент… когда я перестану уже различать, что есть сон, что есть явь, где вина… Вам со мною в этот момент станет не по пути.

— Я надеюсь, — проговорила Ядвига встревоженно, — что ты всех нас предупредишь заранее.

— Да, разумеется, — согласился Людвик.

— Не хочу вам мешать с посторонней темой, — вмешался Дарек, — но мне слышится шум. Приближается к нам. Что это может быть?

Неужели погоня? За Ядвигой от башни Ордена?

— Кажется, — молвил стрыгон, — я слегка переоценил их леность и нерешительность. — Он удивился, но не встревожился.

— Я сейчас заплету им тропинки, — сказала богинка, — но, по-моему, всем нам отсюда пора уходить.

— Разумеется! — Людвик невесело усмехнулся.

Но зато краснолюдок-кузнец улыбнулся повеселей:

— Нам ведь порталы нужны, чтобы много чего успеть в самых разных уголках королевства. Значит, надо спешить, не отдыхать, не рассиживаться.

— Ну ещё бы, — добавил и Витко. — Вот как начнёшь отдыхать, сразу и сцапают.

— Хорошо, — завершил свою мысль стрыгон, — что погоня приблизилась к нам, а вернее, к хижине Дарека. Это значит, она далековато ушла от самой белой башни. Больше шансов, что мы без помех до неё доберёмся.

— Нам до неё нужно будет добраться? — удивилась Милена.

— Да. Мы же вместе решили провести ритуал отверзания «сонных проходов», — напомнил стрыгон. — В ритуале важнейшим из компонентов является змора. Где нам искать её, как не в башне Ордена?

— Что ж, поспешим…

— Нет, не надо спешить. Стоит, во-первых, всё хорошо продумать, а во-вторых, дождаться прихода ночи. Змору-то засветло не пригласишь, сколько ни старайся.

5. Уходили…

Уходили спокойно, степенно, как будто бы не от погони. Всё же погоня была незначительной, а Милена тропинки запутывала идеально. Все палатки, шатры — аккуратно собрали. Дарек и Ярек покинули хижину, вынося весь свой скарб — краснолюдок забрал кудеса и ещё один очень старый бубен, беженец же прихватил остальные десять: не оставлять же врагу.

По пути им богинка предоставила случай со стороны поглазеть на погоню. Два десятка сосредоточенных белоплащника быстрым шагом неслись по заплетённой тропе — устремлённые к цели, толком не видящие даже леса вокруг.

— Я их до Модлина доведу, — пообещала Милена, — ну и до речки Нарев. Там они и догадаются, что перепутали направления. В общем, вся ночь будет свободна для ритуала. Чтобы спокойно, размеренно, не поспешно, не сгоряча.

Глава 26. “Сонные проходы”

Пользуясь «сонным проходом», редко кто может достичь желаемого. У неудач, обусловленных фактом перемещения подобного рода, есть сразу несколько оснований. Первое — чувство нереальности происходящего. Человек, оказавшийся где-то «не здесь» посредством обычного сна, иногда не способен полноценно включиться в реальную жизнь совершенно другого места. Как итог — он проигрывает лучше включённым в реальность местным своим соперникам. Второе — почти непременные спутники данных перемещений, имя которым грусть да печаль. Перемещения — вовсе не веселы, к каковому веселью путешественник часто безотчётно готовится. Как итог, он становится уязвимым эмоционально и погружается в те состояния, в каковых он, как правило, непродуктивен. Третье — неверное определение цели. Цель, крайне важная для той местности, из которой отправился горе-путешественник по «сонным проходом», в местности новой порою покажется вовсе неактуальной. Четвёртое — позабытые в спешке моментального «сонного перехода» вещи, каковые порой приобретают ключевое значение. Тот же, кто смог одолеть все названные затруднения и вдобавок ещё с десяток специально не названных — может считаться истинным «победителем сонных проходов» — или, используя ангельско-альвский краткий аналог данного сложного выражения — истинным «сталкером».

Заметки по технике безопасности при проходе по «сонным проходам». Писано главным проходчиком Ордена Белобога братом Войчехом (Дмовским)

1. В ритуал…

В ритуал с привлечением зморы в самом деле желательно входить не поспешно, а в правильном состоянии. Речь не о том, что змора опасна — змора и правда обычно стремится убить сновидца, но никогда не убивает быстро, ибо растягивает удовольствие, да и природа её такова: постепенная, медленно нагнетательная. Резкие переходы от жизни к смерти характерны скорей для убийств, совершаемых наяву, то есть в сфере Яви. Речь о том, что проводящему ритуал и соучастникам этого действа важно самим сгоряча не наделать глупейших ошибок, обессмысливающих затраты их жизненных сил, их воли, их времени. Результатом ошибки бывает превращение стрыги в умертвие, или хуже того — в узел ходячей смерти.

Всё это Людвик поведал товарищам, пока шли они не спеша в сторону башни Ордена. И заодно попросил их подумать, куда бы логичней всего было заставить змору открыть «сонные проходы». В Гданьск или в Гнезно, в Познань или в Сандомеж, в Самбор или в Краковград…

— Ой, да недурно бы походить нам повсюду! — воскликнул Томаш.

— Города три, не больше! — Людвик охолодил его пыл. С каждым новым «сонным проходом» возрастает опасность для стрыги, а тем самым — и для всех нас, да и для каждого, кто попадётся рядом.

— Да, — поддержала Ядвига. — Не будем злоупотреблять. Ей не хотелось теперь даже выяснять, что это значит: «узел ходячей смерти». Ибо ясно и так, что ничего хорошего. А в переходы надо входить с позитивным настроем.

Ну так куда? И, что тоже немаловажно, кто же туда пойдёт…

— Надо в Самбор бы, — сказала Ядвига. — Главное там происходит. Война, что как будто уже завершается, да вряд ли легко завершится. Всё остальное — следствие. Стало быть, надо в Самбор. Но вот кто пойдёт…

— Я вообще-то собирался на родину, — сказал Ярослав. — И интересно до чёртиков, как через сон проходят. Но — понимаю, бывают дела поважнее, чем отправлять уходцев в обратный путь. Я доберусь лучше сам, по лесным тропинкам. Милена покажет. А к Самбору в проход, я считаю, надо идти Ядвиге. Там у неё и родня…

— Мондрый ты парень, — похвалил Ярека Дарек.

— А ещё надо в Познань, — обявил краснолюдок Томаш. — Именно там наша Ляства Переклична пропала. Ну и в Сейме наш депутат краснолюдский, как я слышал, куда-то делся. Чую, надо разведать.

— Ты и пойдёшь, — предложил ему Людвик. — Ибо кому же, как не тебе там сыскать краснолюдского депутата.

— Ну а третий-то город? — спросила Ядвига. — Я чую, что надо бы в Краковград. Потолковать с королём… Но, по-моему, рано туда. Непонятно, о чём говорить. Только после Самбора, наверное, прояснится.

— Думаю, Ляству искать надо в Гданьске, — заметил Витко. — Да, она в Познани неудачно дала лапувку, но неужели её там сумели бы и схватить, и удержать на месте? Нет, полагаю, только её соплеменницы были способны её задержать и куда-нибудь отконвоировать. А куда, как не в Гданьск, в Архивы Сорочьих Гнёзд?

— Сможешь найти её там? — спросила Ядвига.

— Попробую.

Вот и определились.

2. Ритуал по призыву…

Ритуал по призыву зморы главною сутью имеет давление стрыги не на змору саму, а на структуру сна. Всё в ритуале было предельно функционально, без излишеств. Ритуальные смыслы не требовали показательной демонстративности, сообщающей всем: «Осторожно, проводится ритуал». Расположившись в виду белой башни, они не сели в кружок. И свечу не зажгли. И не рисовали солью какие-то знаки.

Людвик стоял у ясеня, прислонившись лбом к шершавой коре. Ядвига, Томаш и Витко сидели поодаль, не вмешиваясь. Зная одно: когда надо будет, их позовут. Дарек держал кудеса, но вслух не бил — он только помнил ритм, соответствующий ритуалу. Ярек рядом с кудесником честно старался никому не мешать. Ну а Милена была далеко: проводила погоню до самого Модлина через Кампиносскую пущу.

3. Сон пришёл сам…

Сон пришёл сам — ко всей группе одновременно.

Змора шепнула — словно из тени плеча, которого не было:

— Ты опять явился не вовремя… — Где-то Ядвига такое уже слыхала.

Людвик ответил во сне:

— Я не пришёл. Ты подошла.

Ах, это, стало быть, и тогда были реплики ритуального диалога!

Змора сказала:

— Ты хочешь опять пройти. И снова не через дверь.

— Я пройду через дверь, — возразил ей стрыгон. — А ты эту дверь откроешь.

Змора — резко, сварливо:

— Я не открою город! Там будет страх. Очень старый, тяжёлый. Совсем не твой!

Это она о Самборе? Или о Гданьске? Или о Познани?

Стоп, да ведь змора пока не знает, куда именно Людвик велит ей открыть переходы! Впрочем, для зморы и нет в том особенной разницы. Там, где змора находит основание для прохода, добрых счастливых снов попросту быть не может. Ибо в тех городах — скажем, в Гданьске, в Самборе, в Познани — обитают другие зморы. И кого-нибудь мучают, как же им без того. Только лишь сквозь насылаемые кошмары и открываются двери в указанные города.

Людвик сказал, отрывая свой лоб от ясеня:

— Да. Я знаю. — И твёрдым, уверенным тоном: — Город Самбор. Рынок. Подвал под пекарней. Девочка, которая не спит третью ночь.

Стало быть, Людвик назвал теперь точный адрес.

Соберись, приказала себе Ядвига. Если первый Самбор, это, стало быть, адрес мой. Моего путешествия.

Тень, с которой беседовал Людвик, между тем резко сжалась. Закричала, срываясь:

— Ты не простой сновидец! Для простого сновидца ты видишь уж слишком много!

Людвик ответил спокойно:

— Я умер для этого.

Он, отвернувшись от дерева, делает шаг вперёд. Но не к зморе, а в глубину сновидения. Там происходит важнейшая суть совершаемого ритуала. И Ядвига её понимает только поскольку спит и способна глядеть изнутри, а не тролько снаружи.

Людвик кладёт ладонь себе же на грудь — и находит в ней место. Особое место, где сердце не бьётся. При контакте руки с этим местом он вспоминает последний вздох. Страшная тема, но Людвик и предупреждал.

Вспомнил!

И Дарек тотчас ударяет в бубен. Отмеряет не ритм. Порог.

Змора тогда говорит — уж не голосом, только эхом:

— Если я открою, ты не закроешь.

Людвик на то:

— Я не закрываю. Я ухожу.

4. Что было дальше…

Что было дальше — открытие!

В этот момент пространство вокруг не раскрылось куда-то в Самбор, а точнее бы было сказать, туда провалилось. Словно бы кто-то перестал удерживать ткань определённого сна. Те ощущения и те чувства, что захлестнули Ядвигу, явно пришли из чужой реальности. Запах мокрого хлеба, промозглый холод, а также чужой застарелый страх и чужое отчаяние без надежды на избавление.

Это приметы адреса, названного стрыгоном.

Змора прокаркала — тихо, устало:

— Один проход. Один раз. И ты больше меня никогда не зовёшь по имени.

— У тебя нет имени, — возразил ей Людвик. — Сколько будет проходов, зависит не от тебя. От моего здоровья.

Тень, с которой стрыгон беседовал, будто исчезла. Сон отступил — и Людвик, с опорой на ствол того ясеня, медленно-медленно стал оседать на землю. Не упал — соскользул. С облегчением, как от чего-то освободился.

Ядвига почувствовала, что ритуал позади и можно уже спросить:

— Это было насилие?

Людвик задумался и ответил нескоро:

— Нет. Это было напоминание. Змора откроет проход, когда будешь готова. Да. И вот ещё что надо иметь в виду. Чтобы вернуться тем же проходом обратно, надобно просто вернуться на то же место. Но не откладывать. Сутки пройдут — и «сонный портал» закроется.

Сутки? Да это ведь много, решила Ядвига. И сказала:

— Не будем же медлить. Я, вроде, готова.

5. Перенеслась…

Перенеслась. Собственно двери Ядвига и не заметила. Ясно, проход закрывался не дверью, а чем-то другим, но и другого ей тоже не удалось увидеть.

По её ощущениям, этот проход был отсутствием сопротивления. Раз — и она в незнакомом городе. Верно, в Самборе. Хоть ей здесь бывать и не доводилось, но по приметам и логике, это Самбор. Точно, она на рынке — пустом ещё, предрассветном. Рядом с пекарней. Как хорошо, что не в теле несчастной девочки!

Рынок был грязен. Как будто бы даже слегка заброшен. Или даже и не слегка. Ей внезапно подумалось: нет, не откроется он с рассветом. Ни у кого нет заботы, чтоб он открылся. Сделав пару шагов по глубокой и чёрной самборской грязи, Ядвига уверилась в этой мысли. И развила её: а ведь даже и хорошо, что она этот город не знала раньше. Он таков, как и рынок: не предрассветный, а мёртвый.

Грустно это признать, коль назвисько твоё Самборска. Но намного печальнее знать, нежно любить и помнить покойника в прежней жизни. Да и покойника ли? Ведь мертвецы вовсе не все покойны.

Вроде бы, тихо в Самборе. Но тишина — не покой. Тишина здесь была не пустой, не по-хорошему выжженной.

Вроде, дома на рыночной площади стояли целыми. Улицы, отходившие от неё — пусть и не чистыми, но сохранились неплохо. Не было даже разбитых окон. Этот город, уж точно, не брали штурмом. Но висела над ним будто аура мертвечины.

От того, что всё цело, но жизни нет, было ещё страшнее.

Ни голосов, ни шагов, ни лая собак. Ни даже запаха хлеба. Он остался лишь только во сне той девочки из пекарни.

Только ветер.

6. Ах, да…

Ах, да: и ещё умертвия.

Они появились в Самборе с рассветом. И не прятались. Просто шли. Ко всему безразличные. По одному, редко по двое. Люди, которые всё ещё двигались, но ничего уже не выбирали. Женщина, несущая пустую корзину — на лице ни следа желания чем-то её наполнить. Мальчик, зачем-то повторяющий слово — всё время одно и то же:

— Ганьба, ганьба, ганьба, ганьбаганьбаганьба…

Старик, на углу пересчитывающий камни. Нечем ему заняться?

Они не видели Ядвигу. Не потому, что она к ним в Самбор пришла, как бесплотный дух. Они вообще разучились кого-либо видеть.

Впрочем, даже умертвий в городе было мало. Верный знак произошедшего проигрыша Джикского герцогства, столицу которого переносили в Самбор.

Что, вообще никого живого?

Нет, всё же были живые — войска победившего царства. Лагерь их встретился неподалёку от рынка, на плацу перед замком — ровном, широком, удобном. Здесь был порядок — военный порядок. Горели костры. Отправлялись дозоры.

Местных умертвий солдаты царя, определённо, ничуть не боялись.

— Город очищен, — докладывали офицеру. — Остались только пустые.

В этих словах не было вовсе жестокости, только усталость.

Если город очищен, сумела ли выжить Маринка? Сердце подсказывало, что сумела. Ум отвечал ему, что, наверное, не без серьёзных потерь. Вероятно, Маринка теперь изменилась, причём разительно. Но всё равно для Ядвиги она — сестра.

Где Маринку искать — разумеется, в замке.

К замку Ядвига пришла, не спрашивая дороги. Было, как будто, и не у кого, да и не нужно спрашивать — самое главное же городское строение. Лучшие улицы приводили туда. Ей пришлось по пути обогнуть тот крупный военный лагерь — неприлично же было пройти через середину, да и вопросы бы к ней непременно возникли, кто такова, как и зачем сюда прибыла. Ей не хотелось пока на них отвечать, не имея ещё никаких точных данных о судьбе Маринки.

Замок встретил Ядвигу каким-то возведённым в абсурд безразличием. Флаги — сняты. Ворота — открыты. У ворот находился солдатский пост, но солдаты совсем ничего не сказали Ядвиге. Не показалась она им существенным посетителем, какового немедленно нужно остановить, не пустить, придирчиво подопрашивать. Ну, пришла сюда юная девушка, значит, ей нужно. А детей обижать — не солдатское это дело.

Замковый двор — совершенно пуст. Если пройти через двор, можно спокойно войти в донжон — самую главную башню.

Комнаты — не разграблены, чисто прибраны. Просто покинуты. Жизнь отсюда ушла аккуратно. Нет здесь Маринки, если она жива. Если жива — то находится не в Самборе. И вопрос ещё, надо ли было в Самбор перемещаться Ядвиге.

7. Нужный проход…

Нужный проход Витко узнал моментально: ну да, сорочий. Не туман — и не трещина, и не дверь, а внезапный скачок самой мысли: «Сейчас будет Гданьск!». А за мыслью пришли ощущения и восприятия.

Ба, он таки на месте.

Город стоял перед ним, словно карта, сложенная из запахов, звуков и зрительных образов. Ветер нёс с Балтики соль и обрывки чужих разговоров. Натужно скрипели кое-какие краны гданьского порта. Хоть в большинстве не скрипели — застыли, как журавли. Верно, морская торговля шла не особенно бойко. Близ королевства война, гандлёвать, поди, рискованно.

Крыши у града остры, удобны для строительства птичьих гнёзд. Где-то на них помещаются и Архивы. Собственно, то, за чем он явился в Гданьск. Ибо в Архивах, возможно, удерживают Перекличную Ляству.

Правда, возможно вполне и такое, что не удерживают…

8. Томаш-кузнец…

Томаш-кузнец вошёл в Познань не через ворота.

Даже понять не успел, каким образом — но скорее вошёл, чем въехал. Раз — и он там, куда звал его тот проход.

Город принял его где-то так, как принимает металл, уложенный на ковадле, то есть сразу и без вопросов — но настороженно. Есть у металла такая особенность — он настораживается, попадая в работу краснолюдского кузнеца. Ведь краснолюдки любой, даже оченно благородный металл завсегда признают, как обычный камень. Камнем же слыть не любому металлу понравится, Томаш-то в курсе.

Он появился у Вартовского моста — рыжий, всклокоченный, в красном большом колпаке, в чёрном кожаном фартуке и с плецаком за спиной, где находилось коваделко, кузнечные клещи, набор молотков и самый главный огромный молот. Этот огромный, признаться, весь в плецаке и не помещался — и наружу торчала почти вся его рукоять. Лица, с которыми горожане на ту рукоять глядели, выражали не то неуверенность, что ли, не то даже панический страх. И с какой такой стати?

А! Томек хлопнул себя по лбу: ну конечно, людишки решили, будто молот его — боевой. Ну и зря: краснолюдки не так-то уж часто куют оружие.

Чтоб успокоить прохожих, Томек достал свой молот, расположил на плече. Мол, ничего не скрываю, не надо меня бояться. Но показалось ему, что страху в глазах у встречных мещан даже прибавилось. Будто вот вот все ударятся в панику и разбегутся.

Из-за молота, который не боевой, а рабочий!

Факт, рабочий, но от этого он, кажется, выглядел лишь страшнее. Молот был старый, запомнивший имена. Этакий по-настоящему многое может.

Если, к примеру, Познань отчего-то не примет хорошего парня Томека, он завсегда отмахается этим молотом. Лучше поэтому городу не нападать. И по-хорошему выдать похищенного вождя краснолюдков.

Глава 27. Уходя из Самбора

Чарнобог и Белобог (Czarnobóg i Biełobóg) — боги, представляющие антагонистические начала мира.

Белобог (или Белбог, Белун) — добрый бог света, удачи, счастья и благополучия в славянской мифологии, воплощение всего светлого и положительного, антагонист Чарнобога (или Чернобога), олицетворяющего зло, темноту, неудачи, несчастья, горести. Белобог ассоциируется с дневным небом, солнцем, плодородием и является подателем мира и изобилия. Посему его культ был издавна связан с обрядами плодородия, а в народных верованиях он предстает как седобородый старец, помогающий заблудившимся.Подлинное понимание Белобога является тайным знанием Ордена Белобога и постепенно приоткрывается верным его адептам на различных ступенях посвятительных ритуальных практик.

Символы дуалистической веры Ордена, изложенные для профанов библиотекарем братом Каспером в молитвенном диалоге со Светлым гачалом

Джикское герцогство — лоскутное объединение некогда спорных территорий на пограничье меж Полевым королевством и Недзведским царством-моцарством. Среди известных больших городов, относимых к данному герцогству, важно назвать Самбор, Станиславов, Проскуров, Житомеж, Пшеяслав, а также Кийовец-на-Чарнобыльщизне. В качестве самостоятельного государства данное герцогство существует совсем недавно; отделилось оно от Недзведского царства в краткий период его упадка — видимо, как результат Подкупа Альвскего (в самом широком понимании оного).

Историко-географическое созерцание внешнего окружения Полевого королевства, писаное братом Каспером в помощь путешествующим соотечественникам

1. В тронном зале…

В тронном зале, где ранее восседал на герцогском троне самозванный монарх, беглый мних Збышек, супруг Маринки, ветер гулял из рассаженного окна — и стояла большая-большая-большая пушка. Главная пушка здешнего Джикского герцогства, созданная как подобие знаменитой царь-пушки Недзведского царства, хоть, говорят, и намного-намного меньше.

Пушку, как видно, с трудом вволокли в тронный зал. На паректе остались следы от тяжёлых её колёс — глубоченные борозды. Но зачем она здесь: защищать герцогский трон от штурмующих? Но нигде не видать следов настоящего штурма — и во дворе-то не видно, на стенах и на воротах. Замки, которые штурмом берут, после не выглядят целыми, а тем более чистенькими.

Штурма-то не было, но вот пушка хотя бы однажды, определённо, стреляла. Есть и на стенке след копоти, и пороховую гарь не до конца из тронного зала унёс сквозняк.

Что характерно, окно, куда выперлось жерло пушки, смотрело на запад. Это при том, что вошедшие в замок войска проникали в ворота, распахнутые на востоке. И по кому же отсюда стреляли, просила себя Ядвига. И вдруг догадалась, что главный вопрос не по кому, а кем. Только ли Збигневом-мнихом, или Маринкой тоже?

Можеть быть, даже припомнила, не догадалась. Шроки о том говорили, коллеги Ляствы. Кажется, да, говорили… Или она придумывает?

Ну, если правда они говорили, то только о нём, самозванном герцоге. Если б из пушки пульнули и герцогиней, то уж Ядвига такого бы не подзабыла… Збигнев не сильно ей важен, а Маринка — сестра!

Да, речи не было ни о какой супруге. Да и смысла особого нет наказывать женщину. Збигнев — понятно: убит показательно. Как эмблема, как символ, как сообщение. Мол, не казнён принародно, в бою не убит, а уничтожен, поскольку и есть ничтожеством, что пришло на самборскую землю оттуда, с запада. Даже не из Сандомежа, а из ангельских островов. Или валарских, точнее Ядвига не помнит.

2. Сколько-то времени…

Сколько-то времени Ядвига ещё потратила, чтобы обшарить остальную часть замка. Если Маринкой из пушки не выстрелили, где-то она могла жить. Потихоньку спрятаться…

Шла она, шла без особенно ясного плана. По убранству замковых комнат обнаружила, что зашла в крыло герцогини. Да, видно здесь обитала Маринка. Но точно уж не обитает. Что хорошо: нет ни тела, ни явных следов насилия. В спальне — убранная кровать. Окно на восток. В планах Маринки-то было на герцогстве не останавливаться, а смелее претендовать на корону Недзведского царства. Ну, не сразу, естественно: только после победы.

И зачем ей то царство? Отец надоумил, да муж соблазнил. А последних, наверное, настрополили альвы.

Ладно. В итоге всех поисков, вроде, тела она нашла. И могилки — тоже. Оставалась признать, что Маринка ушла. Или уведена силой, но — всё же — не грубой силой. Или — тут аж внезапный озноб пробежал по спине Ядвиги — или же стала она чем-то таким, что уже не хоронят…

Что за дурацкие мысли приходят на ум в заброшенных замках!

3. То понимание…

То понимание происшедшего здесь, в Самборе, к каковому Ядвига пришла, было безрадостным, но и по-своему поучительным. Только не так-то легко его было облечь в слова. Главное в чём: город Самбор не был разрушен. Он был вычищен.

И, кстати, за то, что вычищен — Белобогу слава! Ибо вычищен он не врагом — логикою войны. Чистота — она тоже важна, даже и безнадёжная. Ибо она лишена ложных, дурных надежд.

Прежде здесь, верно, царили надежды и жадность. После — тревога, переходящая в страх. В страхе мещане переродились в умертвия. Дальше случилось освобождение. Впрочем, оно очень мало кого освободило. В город явился порядок, за ним — пустота. Некому даже обрадоваться порядку, коли остались в Самборе одни умертвия.

С этими мыслями Ядвига собралась в обратный путь. Где-то на рыночной площади, возле пекарни — место, в которое перенесла её змора под давлением Людвика. Надо вернуться туда, чтобы вернуться затем оттуда…

4. Там…

Там, на площади, рядом с пекарней, стояла девочка. Совершенно живая в мирке из одних умертвий. Совершенно одна.

Девочка, мало того, что на Ядвигу смотрела — она её видела. Это Ядвиге — невесть почему — показалась страшней всего.

— Я тебя видела. Раньше, во сне, — промолвила девочка. — Ты настоящая?

И Ядвига, тотчас догадавшись, кто она такова, опустилась пред ней на колени:

— Да.

— Тогда уходи, — с терпеливым спокойствием проговорила девочка. — Здесь уже больше не город. Здесь просто место.

Верно. Ядвига сама понимала, что это так.

Она что-то хотела сказать этой девочке, от чего-то предостеречь, но, наверное, оказалась уже чересчур близко к незакрывшемуся проходу.

Сон начал рваться. А может, не сон… Бывший город Самбор растворялся не в тумане — в новом порядке. Улицы превратились в линии, дома — в формы, умертвия — в тени. Только девочка пару секунд оставалась по-прежнему девочкой, да и замок, в котором когда-то жила Маринка ныне просвечивал серым пятном сквозь истончившиеся дома. Да и в этом пятне не находилось теперь ничего, кроме пустоты и, ну разве что, атомов.

А Ядвига проснулась… И где? Почему-то в подвале башни.

С неприятнейшим вкусом пепла во рту и осознанием глупой ошибки, от которой тоскливо и холодно.

Злобное карканье зморы раздавалось над самым ухом:

— Хе… Победила меня? Подослала ко мне стрыгона? Знай, неразумная: Чарнобог не всегда приходит, как тьма. Иногда он приходит, как победа, как ловкий выигрыш!

Что оставалось Ядвиге? Опять заснуть.

Может, очнётся в какой-то другой реальности.

5. Снился Ядвиге…

Снился Ядвиге как будто ответ Чарнобога. Общий ответ, и даже не лично ей. Прямой, откровенный, как бы начистоту. Но монологичный и монотонный.

Чарнобог уверял, что явился ничуть не с альвами. Да, остроухие служат ему давно, но не стоит переоценивать их значение. Всё-таки служат ему не одни лишь альвы. Те, кто не знают, что служат ему, тоже порою служат. Например, Белобожий Орден почти в полном составе.

В общем, Ядвига и Дарек, и Людвик, и остальные — пусть зря не дуются, наблюдая за тем, что творится у них в королевстве. Умертвия там, балаганы… Да, он немножко испортил приятную им реальность. Но… Им стоит учесть, что «приятное» и «реальность» — не тождественные понятия. Иной раз это даже антонимы.

Он не пришёл как чужой для их королевства. Он был уже здесь. Был в тех местах, где хороводы испортил Орден. Был в тех местах, где простые люди перестали уже различать, что и зачем поют. А давно перестали, даже когда ещё не беспокоился Дарек.

— Ладно, — сказала Ядвига, — когда подустала слушать. — Я поняла твою точку зрения. Ну а теперь я, пожалуй, пойду…

— Ну куда ты пойдёшь! — захохотал Чарнобог. — Ты ведь попалась. Ты лёгкая пища для зморы. А ещё, — перешёл он на тихий интимный шёпот, — я тебя разыщу в любой точке мира. У тебя на спине — не чья-то, моя печать!

Всё одно к одному. И привязчивость зморы, и тот дурацкий удар дубиной…

— Ладно, — сказал Чарнобог. — Если всё поняла, передаю тебя зморе. Уж она-то покажет тебе много разных весёлых картинок. Скажем, освобождённый Самбор… Кто при виде его не поверит моим скоморохам, будто Недзведский царь — тоже мой верный слуга. Или ты знаешь рецепт, как спасти этот самый «освобождённый» город?

— Да, — заявила Ядвига. — Город спасут хороводы. Живые, правильные.

— Вот как? Ну-ну, — кривовато осклабилась темень пред взором Ядвиги-сновидицы. — Спи же покрепче, питай надежды. Кровью своей питай.

А Ядвига переместилась в Самбор. Но, вероятно, не в живую переместилась. Да и в Самбор не такой, как доселе видела, а в какой-то ненастоящий. В нём и умертвия были не как умертвия. Девочки не было. Но достаточно много как бы живых горожан.

Кстати, таких бы Ядвига могла поучить хороводу. Живому, правильному.

Да и Дарек поможет: вот он тоже в Самбор пришёл. Ой, да вместе они здесь наладят такую гармонию… Почему бы и нет, почему бы и нет, друзья! Нужно только сперва убедиться, что эти люди достаточно живы, чтобы с их помощью можно было надеяться произвести живой хоровод…

— Люди достаточно живы, — уверил её стрыгон. — Я бы сказал, даже очень живые люди!

— Ну, раз живые, — обрадовалась Ядвига, — то как раз и начнём. К чему нам потеря времени?

И хорошо, что решила начать пораньше. Жители-то в Самборе вовсе отвыкли от хороводов. И ходить разучились хором, и хором петь.

Да, но зато, когда пели-ходили — не слышалось мертвечины. Это же важно, по-настоящему важно!

6. Где-то два дня…

Где-то два дня трудились Ядвига и Дарек над постановкой верного ритма, шага и голоса. Но ведь зато получился и результат. Город Самбор словно расцвёл от затеянных хороводов. Ну а если их выполнить в верное время по календарю. Кстати, вот-вот подойдёт очередной календарный праздник…

Дарек с Ядвигой уже отдыхали, созерцая плоды трудов. Славно поднатаскали учеников. Любо-дорого посмотреть, как им самим хороводить нравится. Говоришь им: «Да хватит!» — а эти опять, и опять… И так радостно было, но закрадывалось и сомнение. Глупое, вроде, совсем-присовсем беспочвенное.

Хороводы в спасённом городе продолжали ещё водить, и, как будто бы, правильно, с утверждением жизни… Но на третий-то вечер Ядвига вдруг осознала: ритм тот же, шаги всё те же, но вот паузы стали короче. Дарек первый учил не верить укороченным паузам.

— Неужели ошиблись? — улыбались ей хороводники.

Не ошибка. Систематическое ускорение.

Где ускорение, там где-то рядом ещё перестройка и солидарнощь. Что бы ни означали сии слова.

— Кто-то торопится! — проговорила Ляства. А уж она-то какими судьбами здесь? Знать, прилетела порадоваться успехам.

— Кто здесь торопится?

— Не они! — заявила шрока. И растворилась: её не должно было быть.

Дарек ударил в кудеса и вдруг нахмурился:

— Ритм-то жив. Но его подталкивают.

— Кто подтолкнул?

— Да слишком кому-то весело!..

Далее в город пришли скоморохи. Только не те — другие. В смысле, не злые, даже чуть-чуть весёлые. Эти ребята уже ни над кем не смеялись. Ни над русалками, ни над беднягами-краснолюдками. Не издевались над хороводами. Самую малость их пародировали, и на этом всё.

Да только всё ли? У них в балагане хоровод становился отдельным номером, имена — припевами, страхи — шутками.

Люди смеялись — и переставали дышать в ответ.

Приходил братец Станко. Сказал:

— Молодцы, паяцы! Ловкие, точные… Знаешь, сестрица, эти мне даже сильнее тех прошлых нравятся. Те всё ломались — а эти ломают публику!

Возразил ему Людвик:

— Так не ломают. Так обескровливают.

Станко на то:

— Я не полностью обескровлен. И дружина моя до сих пор помогает Маринке в войне с Недзведями. Да, вся погибла. Но мы нападаем из королевства мёртвых…

7. Тут Ядвига в сердцах…

Тут Ядвига в сердцах головой замотала, прогоняя случайные образы. И тогда Чарнобог с ней опять заговорил напрямую — но уже не как голос, а как структура сна.

В ней, в структуре, Ядвигпа увидела поле. Без людей и без круга. Никем не опознанное. Ах, там, на поле имелись какие-то линии. И только они.

— Ты молодец, — произнёс Чарнобог этими линиями. — Ты нашла способ. И я молодец. Я нашёл дешевле.

Он пугал, но Ядвига не испугалась.

— Ты ведь боишься круга, — сказала она.

— Нет, — сказал он, — я боюсь усталости.

Слово «усталость» значило что-то иное и приглашало Ядвигу к истолкованию.

Вот ещё! Станет она переводчиком Чарнобога?!

И тогда он давай показывать ей картины. Показал города, где хороводы станут обязанностью, ритмы — повинностью, всякое имя — спиком. Страшно, Ядвига? То-то же!

И резюмировал:

— Знаешь, Ядвига, ты ведь сделаешь за меня половину работы. Если, конечно, не остановишься вовремя.

Ах, ты вот так? Ну, Ядвига тебе покажет!

Будет сейчас ритуал изгнания Чарнобога. Навсегда, чтобы более с ним не встретиться… Или это другой ритуал — призывания зморы? Всё так смешалось во сне, что Ядвига запуталась.

Факт, что темно. Ибо тёмен подвал белой башни. Факт, что ночной ритуал совершается ради сна. И участвуют в нем — ну, все те, кому и положено.

8. Вновь…

Вновь они не сидели кругом. Не было ни свечей, ни защитных знаков. Всё, как было тогда, но внутри — не снаружи башни.

Людвик стоял у стены, прислонившись лбом к холодному камню. И Ядвига — во сне — ощущала весь холод камня сама, за него.

Дарек был тоже здесь. Он держал в бубен, но не бил в него, только помнил ритм. И Ядвига, которая сидела поодаль, тоже помнила ритм, тот самый, что помнил Дарек.

Ляства… Была ли здесь Ляства? Да, была, но, во-первых, она не спала, во-вторых же, была не здесь.

Сон начинался сам. Или не сам? Самые разные силы его начинали.

Или, напротив, силы его заканчивалм?

9. В подвальной темнице…

В подвальной темнице, где снова она очнулась, вновь отворилась дверь с зарешётченным мелким окошком и силуэтом при свете далёкой лампады появился стрыгон. Вид его был не настолько уж благостным, как в Самборе. И в руках он держал чёрный меч — тот же самый, опять, меч правителя замка Черск.

Людвик сказал:

— Ты забыла свой меч, когда переносилась к Самбору, а из-за этого и не смогла хорошо вернуться. Стала опять добычей всё той же зморы. Она тебя помнит.

— Неужели с мечом я была бы совсем в безопасности?

— Определённо, да. Меч же содержит заклятия, восходящие к Чарнобогу. Уж они-то намного сильней заурядной зморы. В общем, держи этот меч, не оставляй, где попало, нам же приспела пора… — Он вздохнул. — …опять выбираться из башни.

— А тот проход… ну, который в Самбор, наверно, давно закрылся? — Ядвиге хотелось бы убедиться в обратном, но она понимала: время… Целых три дня уж прошло, а то и четыре.

— Нет, — отозвался Людвик. — Сутки ещё не прошли. Но закроется уже скоро. Что, там, в Самборе что-то не завершено? — Ядвига кивнула. — Ладно, тем проще: перенесёшся туда отсюда. Меч не забудь, — напомнил он напоследок.

Зря беспокоился: она не забыла меч.

10. Снова она…

Снова она появилась на рыночной площади. Место всё то же — и те же умертвия. Откровенные, без маскировки, как в наведенном сне. Девочки не было, но Ядвига-то знала, где нужно её искать: под пекарней, в подвале, где бедную змора водит.

Верно. В два счёта нашла. Разбудила малышку. Молвила:

— Девочка, я за тобой… — Тут же поправилась: — Мы с тобой не познакомились. Я вот — Ядвига. Тебя-то как звать?

— Любаша.

— Знаю, Любаша, тебя злдесь замучили сны.

— Сны — ещё ладно, — сказала Любаша. — Здесь вымер город. В нём мертвецы, потому и такое снится.

— Да, но не только поэтому. В этом подвале находится змора. Вот она-то и морит людей дурными больными снами. Надо уйти из подвала: зморы привязаны к месту.

— Да куда ж я пойду? Здесь кругом умертвия!

— Верно, умертвия. Но живые-то люди были…

— Все живые, — сказала Любаша, — ушли из Самбора в Хыров.

— Хыров? А что там?

— Да так, ничего. Там рынок. Рыбой торгуют. И тётка моя там живёт. И, главное, нет умертвий.

— А почему ты сама до сих пор не собралась в Хыров?

— Я бы собралась. Но в Хыров — дорога страшная. Здесь-то умертвия, а по дороге там — упыри. Всяко страшней безобидных умертвий, правда?

— Хочешь, тебя проведу? — предложила Ядвига. — Только расскажешь подробно, куда идти.

— А упырей не боишься?

— На них у меня есть меч! — показала Ядвига Любаве принесенный свёрток.

Хоть, по Людвику, упыря мечом не возьмёшь, но меч Магнуса — он как-никеак, не простой, а с заклятием.

— Ладно, — сказала Любава, — пойдём, пожалуй. А в Самбор-то почём заходила.

— Сестру искала. Кстати, сестричка моя была у вас герцогиней. Ты не расскажешь случаем, что с нею стало?

— Что и со всеми живыми — сбежала в Хыров. Герцога, ейного мужа, из пушки выстрелили. Чтобы летел на ангельские острова…

— Знаю, — сказала Ядвига. — Я даже видала пушку.

11. Кстати…

Кстати, когда они с девочкой шли из Самбора в Хыров, не повстречалось им ни одного упыря. Может и правда, меча они остерегались. Или же слухи о самих упырях были преувеличены. А вот кого наблюдала Ядвига, причём не раз — это шрок, что летали над дорогой туда и сюда. Правда, совсем незнакомых шрок. Ляствы в том небе не было. Знать, под замком она где-нибудь, а иначе бы тоже летала.

Рассказала бы всем, что на деле случилось с Самбором.

12. В Хырове…

В Хырове девочка быстренько с ней распрощалась и направилась к тётке. Ну а Ядвига опять стала искать Маринку. Благо, здесь, в Хырове, были живые люди. Этих, живых, можно о чём-то расспрашивать.

И нашла её. В рыбных рядах, на Хыровском рынке.

Глава 28. Путешествие в Гданьск

Волкодлаки (волколаки) — одна из нелюдских рас, обитающих в Полевом королевстве — и, соответственно, в Жечи Этномитологичной. Не является специфической расой для королевства. Не случайно дала наименование соседнему государству — Волкодлачьему Рейху.

Главной особенностью и способностью волкодлаков следует признать оборотничество. Главная сила их — челюстная атака. Главная тактика — стайное нападение. В качестве слабости критики отмечают некоторую их недалёкость, каковая, однако, варьирует от особи к особи.

В Полевом королевстве волкодлаки живут в основном в велкопольских и малопольских лесах, но не стесняются забредать в самые разные местности.

Представитель от волкодлаков в настоящее время введён в Вальный Сейм Жечи Этномитологичной — и говорят, представительство волкодлаков в данном органе власти признано политически значимым актом пшиязни и добрего сусядства с одноимённым с волкодлаками Рейхом — ближайшим соседом с запада.

Этнографическое досье на основные нелюдские расы. Писано от руки библиотекарем братом Каспером в башне Ордена Белобога (сей эпизод привнесён в позаминувшую пятницу при полной луне).

1. Витко по Гданьску…

Витко по Гданьску шёл так, как обычно гуляют по памяти, а не по улицам. И не важно, что память была не его, а чья-то чужая. Сам он не помнил прежних прогулок по Гданьску и полагал, что скорее всего, их не было. Тем не менее, город пред ним оживал именно так, как картины в памяти. Вовсе не сопротивлялся забредшему чужаку, а показывался. Правда, не сразу, а слой за слоем.

Да, сначала был порт. Краны стояли, как журавли — чуть ли не первое здешнее впечатление Витко. Но держали они как будто не груз, а сон. Витко-то помнил, что вышел сюда в сновидении.

Сети рыболовецкие были пустые — сушились на берегу. Но вот вода между пирсами казалась густой. И не от водорослей, а от слов — сказанных и не сказанных. Если в ту воду закинуть рыбацкие сети, они их свяжут.

Но даже так — без уловление в сеть — Витко хоть что-то, да слышал. Слышал, как море шептало имена кораблей. Тех кораблей, что ещё не вышли — и, вероятно, не выйдут уже никогда. Ибо Гданьский-то порт — в несомненном упадке.

Камни набережных были тёплыми. Их нагрело не солнце, ведь солнца на небе не было. От камней исходил какой-то болезненный жар. Этим жаром, наверное, любит питаться змора.

По камням проходили и люди, и тени людей — задержавшиеся между сделкою и раскаянием. Витко люди и тени почему-то не замечали. Но отступали на шаг, поравнявшись с ним. Верно, инстинкты людей из Нави распознавали целителя.

Хм… Значит, здесь почти все — из Нави? Но почему? Может быть, потому, что в портовой среде, на грани меж сушей отчизны и морем далёких стран издавна здесь прописался опаснейший Альвский Подкуп.

Верно, отсюда-то всё и пошло — в давние-давние времена, накануне Потопа Свейского…

2. Преодолев портовый слой Гданьска…

Преодолев портовый слой Гданьска, Витко под ним обнаружил жирнеющий слой купеческий. Мимо складских сооружений порта выбрался он в купеческие кварталы. Здесь дома прижались друг к другу настолько плотно, словно строчки в контракте. Окна светились не светом, а обещанием. Сколько из тех обещаний не были альвскими?

Каждый купеческий дом непременно хранил минимум одну клятву, исполненную наполовину, минимум два обмана, не сочтённые за серьёзный грех, и особо удачную сделку, по которой весь город ещё платил — сделку, конечно же, с остроухими альвами.

Здесь было много — отобенно много шрок. Шроки сидели на крышах и сортировали блеск. Ибо они — известные сортировщики всяких-разных блестящих штучек. Например, блестящего золота. И того, что не чистого золота, но тоже блестит. И блестящих карьер, и блистательных историй успеха, и подаваемых многими ожиданий — потенциального блеска.

Весь этот блеск — настоящий и ложный, и будущий, и вероятный — здесь конвертировался в альвские деньги. Ну а кто, как не шроки, мог помочь с конвертацией?

Но экономика — всё-таки не основная из сфер, ради которых создавались Архивы.

3. Внутренние дворы…

Внутренние дворы выглядели, да и были много тише всего. Витко пробрался туда, ведь ему было просто по Гданьску бродить не замеченным.

Там были свалки, где лежал всякий мусор, но мусор с историей. Волкодлак повстречал, например, детали от компасов, пуговицы от моряцких кафтанов, проржавевшие насквозь абордажные сабли, также обрывки географических карт. Впрочем, на этих обрывках море давно уже стёрло все берега.

Может быть, в этих историях — сердце Сорочьих Архивов?

Как бы и да, и нет. Свалки подобные шроки не облюбовали. Но, с другой стороны, в закоулках дворов тщательный Витко впервые почуял след от самой Перекличной Ляствы. Но не запах, не зрительный образ, а чувство — некой досадливой нерешённости.

Кажется, это-то чувство её сопровождало в последний раз — ну, из тех раз, что Витко со шрокой общался.

4. Костёлы и склады…

Костёлы и склады для Витко составили новый слой — именно так, не поодиночке, а в комплексе. В Гданьске костёлы казались ему несколько ниже, а склады — как раз повыше. Как так возможно? Должно быть, он видел сон.

В храмах моряки и купцы молились на тему прибытия, а на складах молились на тему прощения. Обе молитвы — о возвращении и прощении, почему-то звучали практически одинаково для его волкодлачьего уха.

Он постоял у одной из апсид, сосредоточился и обнаружил, что город Гданьск давно уже молится сам себе.

5. Дальше — мосты…

Дальше — мосты. Ибо без них Гданьск не Гданьск. Соединение берегов — очень важная тема, а для портового города, так в особенности.

Волкодлачьему взору его те мосты предстали не как пути через воду, а как связующие пути между версиями самого же города.

На одном берегу Витко видел Гданьск, что выбирал свободу и море. А на другом — тот же Гданьск, но выбиравший порядок и счёт.

Он прошёл между тем и другим, и показалось ему, что поблизости одобрительно каркнула некая шрока.

Впрочем, шроки не каркают. Они свиристят.

6. И наконец-то — высоты…

И наконец-то — высоты! Башни и шпили, высокие крыши и чердаки. Воздух над крышами буквально звенел — ибо там разговаривались разговоры. Птичьи высокие голоса комментировали… Что комментировали — толком непонятно. Какие-то, вроде, сны. Подменявшие новости.

Да, там на крышах, похоже, гнездился сон. Даже как будто бы не на крышах, а между ударами колоколов на башнях. Несколько самых высоких башен отбивали точное время — но каждая чуть по-своему.

Вот где Архивы! Ибо Архивы всегда связаны с временем. Часто с попытками время остановить.

Поднимаясь на все эти часовые башни, Витко почувствовал: а ведь Ляства и не потерялась! Она задержалась — во всех здешних лакунах времени. Ибо как в них войти, да не задержаться? Истинно, Гданьск — это город, способный к тому, чтобы хранить не одни только прежние времена, но даже самые разные их варианты. Сбывшиеся и несбывшиеся. А несбывшихся, что и понятно, намного больше…

Именно там, в вариантах былого, порой исчезают вестники. Да, вот такие, как добрая шрока Ляства.

Точно! Он слышал когда-то, что вестники в Гданьске исчезают намного чаще, чем где бы то ни было. И вот теперь он готов уяснить, почему. Не обязательно их перехватывают альвские шпионские сети. Их здесь подстерегают самые разные альтернативные прошлые времена.

Витко остановился на средней ступеньке длинной-предлинной винтовой лестнице, выводящей на самый верх самой высокой башни. Он высоко поднял голову — и стал подниматься дальше, осознавая, что ищет уже не птицу, а решение, которое где-то ещё не выбрали.

Всё ведь логично, не правда ли? Очень логично.

7. Вот в чём Архив…

Вот в чём Архив! В Гданьске он расположен не в единственном месте. Каждое из высоких строений имело здесь лишний угол. В этом углу реальность чуть-чуть не сходилась. Там-то и прятались гнёзда шрок. Тысячи. Наслоившиеся за различные годы. В гнёздах у шрок сохраняется множество исторически важных предметов: пуговицы от моряцких кафтанов, пуговицы от снов, недостающие — самые ярко блестящие — детали от компасов, золото и незолото, ключи без замков, имена, позабытые днём, письма, которые не отправили.

Шроки не просто хранили весь этот архивный хлам, они его перелистывали.

Кстати, они не как зморы, иначе, но тоже глядели в Навь. Навь здесь, правда, была рабочей, а не праздно сновидческой. Перелистни-ка, попробуй, всю многотысячность слов и путей, издавна и по сей день перепутанную в самой же себе. Но шроки умеют. Шроки ловцы информации прямо из воздвуха. Даже из позавчерашнего воздуха. Или из будущего — когда он станет вчерашним.

8. Ну, раз Архив…

Ну, раз Архив Шрочих Гнёзд волкодлаком теперь уже найден, самое время теперь поискать в нём и Ляству. Как это сделать? Наверное, не кричать в искривлённые Навью пространства башен: «Ляства Переклична, ау!»… Но и не молча заглядывать в каждой из башен за пятый невидимый угол.

Витко теперь поумнел, он искал не сам образ Ляствы, а манеру её отсутствия. То, что он помнил по не очень-то частым, да и недолгим случаям общения и необщения с нею. Ляства всегда оставляла недосказанность, неверный вариант про запас, лёгкую супервозможность для рокировочки.

Если держать эти черты в уме, поиск гнезда превратится в операцию сличения с образцом или эталоном.

9. И он нашёл…

И он нашёл, что искал. Гнездо было аккуратным. Может быть, даже чересчур аккуратным — поаккуратнее многих.

Ляства сидела внутри. Но он сразу подметил, что Ляства — уже не та. Было бы, если по правде, трудней не подметить…

Ляствы-то было целых три, а ничуть не одна. Три, но не копии, не отражения, а похоже на то, что три разных возможности, силою духа удерживаемых вместе.

И все вместе смотрели на него из гнезда. Но одна — с интересом, другая — спокойно, третья же — с пониманием и сожалением.

Неужели несчастную шроку настолько умножило ремесло пребывания в альтернативных историях?

— Ты поздновато, — сказала первая.

— Ты слишком рано, — сказала виторая.

— Ты уже в прошлом, — промолвила третья. — Ты собираешься искать меня в нашем Архиве. Лишь собираешься, а ведь это произошло.

Витко совсем растерялся. Подобного не было даже в сновидческой Нави, проявленной зморой.

— Ты… распалась? — пробормотал он.

А Ляства в лицо ему рассмеялась. То есть, смеялись все три, причём каждая чуть по-разному.

— Нет, — сказала глядевшая с нитересом. — Я осталась.

А спокойная подхватила:

— Я должна бы была вернуться, но увидела весь Архив целиком.

— И поняла, — продолжила та, с сожалением, — что если теперь уйду, то пропадут варианты.

Вот оно что! Упустить вариант — это горе для шроки. Граничащее с дисквалификацией. Но ведь Ляства была не обычной шрокой. Это она собрала их экипу, свела воедино у хижины кудесника Дарека.Знать, она первая, обратившись к архивной истории вспомнила группу героев, отбивших попытку самого первого Подкупа Альвского, ещё допотопного: скржака, лесовички, русалки и зморы (хоть зморы, возможно, не было).

Витко почувствовал холод и полюбопытствовал не без презрения:

— Ты выбрала Навь?

— Я выбрала между, — ответили шроки хором. — Теперь я не вестница. Я — настоящий узел.

Узел, который теперь фиг распутаешь, хмуро помыслил Витко.

10. Только не думай…

— Только не думай, — промолвила хором Ляства, — будто бы я хоть кого-нибудь предала. Наоборот, я как узел — залог спасения.

— Ну и кого ты спасёшь? И чем именно? — поинтересовался Витко.

Ляства, на долю которой пришлось выражать интерес, наклонилась к нему поближе, чуть не выпав при этом из поместительного гнезда.

— Знанием, — проговорила. — Лишь только знанием. Именно знание, знаешь ли, подлинный мой конёк.

— Ну и что ты такого знаешь? — насмешливо молвил Витко.

— Я, например, знаю, что будет с Ядвигой, — заявила первая.

— Знаю, что будет, если вдруг ты в это вмешаешься, — предупредила вторая.

— И если вмешиваться не станешь, — сообщила третья.

Витко пришлось продышаться, выдыхая наружу полнейшую безнажёжность от открываемых шрокой возможностей.

— Тогда для чего я здесь?

Ляства — он даже и не заметил, которая из — протянула ему маленькую блестящую вещь. Перо.

Но не сорочье. Человеческое перо. Произведение не естества, но культуры.

— Чтобы ты выбирал, — пояснила Ляства. — Я, как ты понял, уже выбирать не могу.

11. Это и всё…

Это и всё? Всё, что мог, волкодлак отыскал уже в городе Гданьске. Даже перо получил — вероятно, из тех, что зовутся на птичьей гваре «магическими артефактами». Отчего же тогда на душе у Витко сплошное разочарование?

Ладно, уж коль такова жечовыстощь, остаётся её принять.

Он отправился в точку, откуда пришёл. Неподалёку от порта.

12. Когда…

Когда Витко проснулся, перо, счастливо им обретённое в ходе беседы с Ляствой, оказалось в его руке. Как подтверждение, что путешествие в Гданьск всё же было не сном. Он поглядел на перо и подумал о шроке.

В Гданьске, наверное, долго не утихали споры между коллегами Ляствы. Стоит ли, например, хранить-сохранять того, кто решил остаться? Ляства, которая более не летает, а в утроенном виде сиднем сидит в гнезде — это, наверное, подленный вызов правилам шрочьего мастерства. Но с другой стороны, сама Ляства теперь архив. Не кувшин с информацией, а неподвижный кладезь.

Шроки утешатся. Может быть, даже смирились уже. Но вот для Витко произошедшее с Ляствой оставалось по-прежнему страшнее её пропажи.

13. Всё-таки…

Всё-таки главного Витко не попытался сделать. Он это понял в леске перед белой башней, когда вернулся и очнулся уже мало-помалу от сна. Видел спящего Людвика, прислонённого к ясеню лбом. Верно, стрыгон в эту пору тоже где-нибудь странствовал — тело его выглядело не плотным.

Томаша и Ядвиги и вовсе не было. Знать, во плоти путешествовали по Самбору да Познани. Может быть, более во плоти, чем удалось волкодлаку….

Ах, да много чего волкодлаку не удалось!

Он сидел на пеньке, созерцая вдали неотчётливые очертания башни Ордена, ибо рассвет в эту пору ещё не решил, состояться ему прямо сейчас, или зайти попозже. Он сидел и смотрел на перо, что теплело в его руке. Да, перо было тёплым. Но не живым — работающим. В чём состояла работа, он толком не понял, оставалась надежда на компетентную Ляству — ей из Гданьска, наверно, ясней, чем ему возле Вара-и-Савы.

Выбирать варианты? Перо, вероятно, для этого?

И внезапно его с головой накрыло волной стыда — от простой, да и внятной вполне собственной мысли.

Я же целитель. Не гонец, не переговорщик. Не решала, перебирающий варианты.

Тот, кто смотрит и видит, где боль притворяется смыслом.

Он тихо выругался — про себя, на себя. Тихо, чтоб зря не будить занятого Людвика. И отправился снова — обратно, в Гданьск. В тот же «сонный проход», пока он ещё не закрылся.

14. Кстати…

Кстати, проход в этот раз открывался потяжелее, чем раньше. Видимо, Навь сопротивлялась. Шумела в ушах. Словно бурчала, что ходят тут всякие — то туда, то сюда, то снова опять обратно.

Гданьск его встретил всё тем же ветром и теми же запахами. Но вот шроки на крышах были, как будто, напряжены. То, что в тот раз они перелистывали, в этот раз они прятали. Неужели от волкодлака Витко? Он им так страшен, что надо скорей заархивировать данные?

От напряжения шрок даже лихорадило. Вид у них был, как у человека в горячке. Ритмы шуршания всё ускорялись по мере того, как волкодлак подходил к памятному гнезду утроённой Ляствы.

И гнездо нашлось быстро — уж во второй-то раз. И в гнезде было трое, по-прежнему трое. Но теперь он сумел увидать не замеченное им прежде.

Трещины. Не в краснолюдском счастливом смысле. Трещины в том, что является ложью, но пытается выдать себя за правду.

— Ты вернулся! — промолвили Ляствы отнюдь не хором. Словно какой-то синхронизатор сбился.

Одна говорила быстрее, чем надо, другая с задержкой, а третья — намного тише.

— Ты болеешь, — сказал с состраданием Витко-целитель.

— Неправда, мы стали больше! — заявила та Ляства, которая с интересом.

— Нет, — покачал головой волкодлак. — Ты распалась, причём неправильно.

— Почему вдруг неправильно?

Он подошёл поближе, всмотрелся в заносчиво задранный шрочий клюв.

— Ляства, — сказал он, — не делится на варианты. Она лихо скользит между ними. Если, конечно, пребывает в здоровой форме.

Третья из Ляств — та, которая с сожалением — отвела слишком многое понимающий взгляд.

С Витко была его сумка целителя, где находились целебные травы и нож, применявшийся лишь в медицинских целях. Он, однако, не стал вынимать ни травы, ни нож. Он вынул имя. Из памяти, не из сумки.

— Ляства, скажи, — попросил он, — когда ты в последний раз точно не знала того, что непременно будет?

Наступило молчание. Слишком, пожалуй, длинное.

— Я… — было начала первая.

— То есть, мы… — перебила вторая.

— Мы не помним, — сравнительно честно подытожила третья.

Витко вздохнул с облегчением:

— Тогда ты не Ляства.

Шроки заволновались.

15. Кто…

— Кто тогда я? — поинтересовалась вторая, спокойная, то есть, не та, которая с интересом.

— Ты — навязанная структура, — выдал диагноз Витко. — Собранная из возможных исходов. Убедительная. Для кого-нибудь — даже красивая. Но без ответственности, без подлинной боли выбора.

— Я спасала, — пыталась ему возразить Ляства-с-интересом. — Я удерживала варианты!

— Нет, — мягко молвил Витко. — Ты заморозила их вместо того, чтобы спасти. — Он коснулся пера и заметил, что оно теперь стало холодным. — И ещё. Настоящая Ляства всегда оставляет пути назад. Ты же — только вперёд. К будущему без прошлого.

Ляства молчала. Точнее, молчали Ляствы.

— Кто тебя сделал? — спросил он, понизив голос.

Формы в гнезде задрожали, теряя определённость своих очертаний.

— Орден подобного не умеет, — прошептала одна.

— Чернобог бы не стал мараться, — подхватила вторая.

— Мы, должно быть, возникли сами, — предположила третья.

Витко кивнул — но не им, а собственным мыслям:

— Гораздо хуже. Ты — страх Ядвиги, принявший этот удобный облик.

Тишина вдруг обрушилась и разлетелась на маленькие кусочки. Все три птицы одновременно заголосили, пытаясь его оглушить.

Но ведь на Витко не обязательно действует страх Ядвиги.

— Мы тебе дали перо! — воскликнула сожалеющая.

— Забирайте назад! — протянул им перо волкодлак.

— Не надо!!! — вскричали все три и замахали в испуге крыльями.

— Вам не нужно перо? Может быть, это продукция Палантирской мануфактуры? — полюбопытствовал Витко и понял, что не ошибся.

— Брось его, брось, если хочешь! — закричала спокойная. — Только нам его не возвращай!!!

Витко сказал с сожалением:

— Ох, не того вы боитесь… — И добавил: — Учтите: настоящую Ляству не лечат. Её узнают! — Но три птицы по-прежнему с ужасом созерцали магическую игрушку.

И он сделал такое, чего никогда не делал. Он ведь целитель, не экзорцист, чтоб исполнять ритуалы из репертуара стрыгона.

Он отпустил эту тройку несчастных шрок. Не изгнал, не разрушил. Просто усилием воли перестал поддерживать фориу.

Две фигурки в гнезде рассыпались сразу — словно сны без внимания, уделяемого сновидцем. Сохранилась одна. Жалкая, маленькая, неловкая. Слишком живая для исполняемой роли.

— Я… ошиблась, — сказала она. Голос дрогнул. — Альвы мне дали хорошо заработать — с тем, чтобы я говорила от имени Ляствы Перекличной.

— Ну а где сама Ляства?

— Не знаю. Но в Гданьске нет.

И вот это была, по-видимому, уже чистая правда.

Глава 29. Проникновение в Познань

Как у нас говорят, краснолюдек способен один удержать целый мир. Почему держит мир? Да потому, что может уйти. Ну так вот. Скарбник — уже не может.

И для того, кто не может понять, почему это так, а то чуть иначе, существует одна легенда. Легенда о скарбнике, который ушёл. Это не песня — легенда. Её потому не поют, но её пересчитывают, как трещины на своде штольни.

…Это было ещё до царей и до королей, до границ, до слов «наш» и «чужой». В Шлёнских горах разошлась одна жила. Но не обрушилась, а — лишь задумалась, как называется это в кланах у рудокопов. Но задумчивость жилы опасна обвалом в любой момент.

И тогда род Каменного Локтя оставил одного. Его звали Бжост. Имя короткое, чтобы камню было легче его держать.

Когда штольня застонала, Бжост шагнул вперёд сам. «Я постою», — молвил он. Не «спасу» или «исправлю», именно «постою».

И его замуровали живым. Не из жестокости, а оттого, что иначе нельзя. Он стал скарбником. Годы шли. Порода срасталась. Роды менялись. А он — держал.

Но однажды к подножию горы пришли люди. Развели костёр прямо над самой штольней. И один ребёнок уронил камешек — он упал точно в то место, где стоял Бжост — и тогда Бжост услышал смех. Не издевательский, а живой. Камень такого не помнил за все геологические эпохи.

Говорят, в ту ночь гора не обрушилась, потому что не знала, что делать. Бжост впервые за сотни лет не исполнил назначенное, а выбрал. Не остался, а вышел. Камень треснул, но всё же не рухнул. Штольня осталась стоять по инерции времени.

Там, где Бжост вышел, камень стал мягче. И с тех самых пор скарбники сделались молчаливее, трещины шире, альвы — тревожнее.

Потому что если и скарбник может уйти, то порядок не вечен.

А куда делся Бжост? Одни говорят — он стал обычным краснолюдком. Но чересчур тяжёлым для этого мира. Другие — что он ушёл на восток, где границу с умертвиями, верными хитрым альвам, охраняют живые. Третьи шепчут страшнее всего: мол, ушёл он в туман, и тот не смог его принять.

Краснолюдки же говорят: если скарбник ушёл — он доверил мир нам, живым. Ведь краснолюдки намного живее скарбников.

Легенду о скарбнике, который ушёл, искажают во всех балаганах. Его боятся остроухие альвы, а краснолюдки — помнят.

Краснолюдская легенда о скарбнике, который ушёл

Пуртки и столемы – 1) духи-гиганты из кашубского фольклора; 2) реальная раса демонических нелюдей. Расовый тип: гиганты.

Облик: человекообразные, но огромные, сильные, часто неуклюжие.

Иногда столемов путают или сближают с рукотворными существами - големами. Основания данных сближений недостаточно надёжные.

Каменнобережье – дом Столемов.

Местность: побережье Балтики, скалистые утёсы, гигантские камни.

Столица – Камнесвент, цитадель, высеченная в утёсе.

Политика – сильная сторона – физическая мощь, защита побережиий, слабая – неповоротливость, тонут в болотеОбщество: племена на холмах побережья.

Конфликты: друг с другом (давние земельные споры).

Героизм данной расы отождествляется с эффективностью – представители ловко бросают огромные валуны, как живые катапульты.

Магия, ведомая столемам: земляная и каменная сила; способность выращивать камни - “каменных детей”. Также её проявлением считается т.н. “Каменная гроза” - шаг, вызывающий землетрясения.

Из кашубских легенд: “Некий столем поднял обрушившийся утёс и удерживал его, пока люди пробегали из-под него к свету”.

Этнографическое досье на основные нелюдские расы. Писано от руки библиотекарем братом Каспером на выезде в кашубское Каменнобережье

1. Здание Сейма…

Здание Сейма стояло, наверное, так, как ему и положено. Гордо стояло да величаво: широкое, светлое, слишком — пожалуй — уверенное в себе.

Но ведь и Томек — он тоже десятка не робкого.

Стража хотела о чём-то его спросить — но не спросила. Взглянула на молот и передумала. Может быть, это и к лучшему. Некогда Томеку лясы точить со стражей.

Краснолюдек не угрожал никому. Он просто не останавливался. Ну а когда ты идёшь и не останавливаешься, всякий подумает, надо ли ему тебя отвлекать — этакого целеустремлённого.

Впрочем, зайти просто так в здание Сейма — это для Томаша-кузнеца никакая не цель. Это разве что средство, чтоб цели своей достигнуть. Кстати, их больше одной. Самая главная — отыскать краснолюдского депутата пропавшего. Ну а вторая — ещё разузнать о пропавшей Лястве. Разые цели, но можно достичь их одновременно, чтобы повторно по тем же местам не ходить.

Чтоб достигать своих целей, мало по Сейму разгуливать, надобно здесь ещё и с людьми беседовать. Ну или с нелюдями — для краснолюдка-то разница невелика.

Первым он остановил писца — молодого, подтянутого, аккуратного. Слишком чистенького, как по нынешним-то временам.

— Слушай, где князь? — прямо задал вопрос кузнец.

Без особенных уточнений. И не «наш», и не «ваш». Просто — князь. Что, неясно, что краснолюдский? Уже позже подумал, что князь может быть человеческий. Скажем, владыка Зубровежского княжества, что в оборонном союзе с Недзведским царством.

Но ведь писарь-то — писарь. Ну ладно — писец, писец… Уж писец-то обязан умом понимать, кто и о чём его в Сейме по делу спрашивает.

И писец, между прочим, правильно понял вопрос. Вот с ответом, единственно, вышла кой-какая заминка.

— Э… представитель краснолюдской фракции… временно э… отсутствует.

Ладно. Хотя бы понятно ответил. Кузнец кивнул. Только одно уточнил:

— Временно — это… ну, сколько ударов сердца?

Писец побледнел. Хлипкий народ писцы. Но собрался, ответил опять:

— Он… отстранён. Для… молитвенного размышления.

И с чего б это вдруг краснолюдскому князю молитвенно размышлять? Томек не много видал среди князей молитвенников и мыслителей.

Он в задумчивости поднял молот. Не угрожающе — лишь примеряя вес.

— Знаешь, — сказал он писцу, — у нас, краснолюдков, молитва без бубна — примерно как тишина. А тишина — вроде как могила.

Тема могилы писца впечатлила особенно сильно.

Он уж не только говорил, как по писаному, но поклонился нижайше и указал рукой:

— Это надо в Архив решений. Северное крыло.

Вот, прояснилось. Самое главное — это с людьми говорить повежливей, и они тебе всё, как на духу, расскажут.

2. В Архиве…

В Архиве, как Томек заметил, было холодновато. Не сказать, чтобы здесь очень жарко кипела работа. Документы какие-то скучно лежали на полках, кажется, это они источали холод. Не мудрено, что их в руки не очень-то хочется брать. А каково тем людишкам, что с ними работают! То ли дело — теплейшие камни из подземелий.

Кузнецу показали ту полку, где лежали решения. Эти решения лежали довольно ровно. «Слишком ровно», — сказали бы Дарек, Ядвига и Людвик. Ну а Томеку трудно понять, что слишком, а что не слишком.

Что ж, ему дали бумагу. Холодную, хорошенечко выдержанную в льодувке архива. Он провёл указательным пальцем по строкам. Ничего — не замёрз, но приметил зато ошибку. Поинтересовался у архивных служителей:

— А где подпись? — Ибо попалась ему вовсе никем не подписанная бумага.

— Так решение вынесли коллегиальное, — проговорил архивариус. — То есть, без персоналий…

Молот кузнечный стукнул о каменный пол. Один раз. Вовсе не сильно, хотя с раздражением. Томек так с детства: когда разозлится или расстроится — молоточком играет. Но с осторожностью, чтобы чего не попортить.

Архивариус сел. Он не знал, что намерения краснолюдского кузнеца исключительно мирные. Иногда и незнание может помочь в достижении цели, если это незнание — чьё-то, а не твоё.

— Он не умер, — быстро сказал перепуганный архивариус, — его… Ну, просто выключили. Из круга. Без шума.

— Кто его выключил?

— Все. И никто.

Скользкий ответ. Но, как ни странно, честный.

— Ладно, — сказал тогда Томек. — Я понял. Спрошу депутатов.

Чтобы спросить депутатов, их предстояло словить.

3. Первый вопрос…

Первый вопрос Томек задал человеку из шляхты. Люди шляхетного происхождения тоже входили на полных правах депутатов в митологический Вальный Сейм, ведь принимали законы в стране не только лишь нелюди по происхождению.

Щляхтич имел много гонора — не испугался вовремя ни кузнеца, ни молота. Вот и попался на первый вопрос к депутату. Томек спросил всё о том же: о непонятном исчезновении краснолюдского князя, ну и о том, с какой стати его отстранили.

— Это политика, — молвил, скривившись, шляхтич. Взгляд отводил, будто сам он не жаловал такую политику. — И, по секрету скажу, в том немного нового. Расы приходят и расы уходят, надо смириться с этим.

Молот тогда опустился рядом с его депутатским креслом.

— Так и железо тоже приходит и тоже уходит, — сообщил ему Томек. — Но ведь след остаётся! Пан видит оставшийся след?

Шляхтич увидел оставшийся след, а потому замолчал. Кажется, не из соображений пренебрежения.

4. А вторым депутатом…

А вторым депутатом, попавшемся Томеку, был волкодлак.

Тот был попроще, чем шляхтич, и говорил более-менее по-человечески. Гонору меньше, а толку как раз побольше.

— Знаешь, кузнец, я ведь чуял, — признался спрошенный. — Нюхом почуял — им чуем все мы, волкодлаки… Вот. Ну так после второго из заседаний, знаешь, что чуял я? Запах от пустоты! Знаешь ли ты, как пустота воняет?

— Ладно. Ты чуял, — поверил ему кузнец. — Но почему молчал.

— Так ведь запах был правильный…

— Ты же сказал: пустота воняла!

— Я о другом. Запах был правильный — Орденский. Мы никогда не пойдём проив Ордена Белобога. Мы опасаемся, больше других опасаемся: был прецедент. В прошлой войне нехорошо получилось, помнишь? Наших тогда Чарнобог подчинил в Волкодлачьем Рейхе — и они из-за этого творили такое…

Да, Томек понял. Молот его не опустился.

Запах из Ордена — важное сведение. И вместе с тем трудно найти похуже.

5. Далее…

Далее — скарбник. Маленький, скромный, навязчиво трудолюбивый, как все они. Да, скарбник помнит, как голосовали они за отстранение краснолюдского князя. Что, и он за такое голосовал? А как же: как все. Он — представитель от народа трудолюбивого. Раз уж сказали, что надо голосовать, значит и надо голосовать, не отлынивать.

— Князь — он ведь сам согласился, — уверял его скарбник, — а всё почему? Знать, хотелось спасти народ. А народу-то горе, когда разногласия в Вальном Сейме. Князь и решил, что не будет протестовать, ну а мы, остальные коллеги, его поддержали…

Скарбник дрожал. Видно, чувствовал за кузнецом правоту. Молот-то что — краснолюдские молотобойцы каменным людям этим орудием зла не сделают. А дрожал по причине неспокойствия совести.

— Ты говоришь, — ухватился за слово Томек, — будто бы князю хотелось уйти да спасти народ. А народ-то спросили?

Скарбник закрыл глаза. Знать, опасался их выплакать каменным щебнем об пол.

6. А депутат от богинок…

А депутат от богинок вины на себя не брала. Не её будто дело краснолюдков спасать, когда больше никто в целом Сейме спасать не хочет. Сообщила:

— Ну да, краснолюдков не любит Орден. Всё потому, что их невзлюбили альвы.

— Так, а альвы причём? Они нашей страною не управляют…

— Ты наивным не будь. У альвов давно всё схвачено.

— Я это слышу от депутата Сейма Речи Этномитологичной? От депутата, чьё мнение защищено правом вето?

— Слушай, кузнец, ты, как маленький, — отвечала богинка. — Если я только воспользуюсь правом вето, дня не пройдёт, как только меня и видели. Пропаду, как и ваш краснолюдский князь. А зачем мне такая судьба? Я ещё не ответила на запросы своих избирательниц по проблемам лесной логистики!

— Пропадёшь, как и князь? — Томек старательно переспрашивал, чтобы не дать собеседнице ускользнуть от ответов. — Почему ты так думаешь? Не потому ли, что знаешь, куда он пропал.

— Знаю примерно. В путях моя сила, — богинка смотрела прямо, не пыталась юлить. — Отвели его в место, где не бывает эха. Место, в котором слова не возвращаются, хоть говори их, хоть не говори.

— Где это место?

Она лишь причёской качнула:

— Уже не здесь. Но ещё не там.

Может быть, Томек тупой. Или она издевалась. Но всё равно ей спасибо — хоть за какую-нибудь наводку.

7. Ладно…

— Ладно. Я главное понял… — Томаш-кузнец опустил свой молот.

Наполовину заполненный зал заседаний Сейма немо внимал его соображениям, не решаясь пока приступать к работе — к утверждению или блокированию королевских указов. Надо думать, в присутствии Томека их работе грозили ошибки по невнимательности, либо же от испуга.

— Главное в чём? В самом способе устранения князя. Не убили его. Его, так сказать, разобрали. Отделили от имени, тело спровадили в место без эха и всё такое. Но… Если кто-то решил, что мне это понравилось, он неправ.

В зале — безмолвие. Верно, подумали, будто ему понравилось.

— В общем… О главном. Хочу, чтобы вы передали — тем, кого знаете сами. Светочам, альвам, каким-то другим умертвиям… Тем, кто вам пишет записки, как правильно голосовать! — О, закивали, видать, этот адрес для депутатов звучал доходчивей. — Что передать? Предложение! Или, вернее, угрозу. Скажете так: если князь в этот зал не вернётся с именем… Ну, это значит, что вскоре вернётся молот!

Вроде, неплохо сказал. Проняло.

8. Уходил он…

Уходил он из Сейма несколько медленнее, чем входил. Ибо, во-первых, уверенная походка и должна замедляться от ощущения факта, что дело сделано. Во-вторых, он пытался припомнить одну из деталей — которую упустил. Вот бы её не забыть окончательно, а вернуться, пока депутаты деморализованы и ввернуть позабытое — просто, со словом «кстати».

Ладно, не вспомнилось — это бывает.

Важно, что самое главное сделано. Он объявил то, что надо было объявить, все послушали — не воспротивились. Как не противятся также и воле своих хозяев.

Хорошо, что на выходе, как и на входе, никто не остановил. Ибо все поняли: если кузнец-краснолюдек всерьёз ищет князя, ищет он не человека или там нелюдя. Он ищет ритм. Ритм настоящей власти. Если же он его не найдёт — значит, перекуёт.

9. А вот от Сейма уйти…

А вот от Сейма уйти без приключений не удалось. Ясно, он в Сейме не многим понравился — наверняка не понравился большинству.

Отошёл квартала на три от здания — и ладонью, свободной от молота хлопнул себя по лбу: вот о чём позабыл-то — спросить о Лястве. Вспомнил бы сразу, завидев депутата рарогов — это ж ему она некогда впаривала лапувку, как попросил Сандомежский маршалек Ежи Самборский, отец Ядвиги. Но, к сожалению, огненный сокол рарог на заседание вовремя не явился.

Надо бы было хоть у других поспрашивать, но ведь не возвращаться же: это испортит благоприятное впечатление! Кто-то запомнит последнее слово, а надо бы предпоследнее…

В общем, к триумфу примешивалась досада. И колебания: вдруг впечатление вышло достаточно сильным и не испортится от мелочей?

Сомневался бы долго, но внешние силы заставили переключиться.

10. Их шаги…

Их шаги он услышал задолго до того, как увидел. Даже не звуки шагов, а давление. Ну, как если бы город вдруг стал оседать.

Хех… Неужели каменнорукие?

Они вышли из переулка близ высоченной стены кафедрального храма. Если б не храм, он увидел бы их пораньше. Ну ещё бы: они основательно возвышались над крышами домиков в два этажа. Над трёхэтажными — тоже виднелись, хотя и не сильно.

Двое. Столемы.

Томек не видел их раньше, поскольку не странствовал в землях кашубских над Балтикой, где такие и обитают, но по рассказам об этих чудищах представлял их достаточно живо. Великанища. Плечи у них — будто обломки от бастиона. Их ладони — как цельный камень. Вовсе без пальцев и без следов резца.

Да, и вдобавок без лиц. Тем страшнее тому, для кого лица — главное.

Чем столемы от скарбников отличаются кроме роста? Ещё тем, что их камни изначально не выглядят обработанными. Что ладони, что головы у столемов — всего лишь глыбы.

Иногда человек из подобных же глыб создаёт големов. Целые гильдии занимаются таким ремеслом. Но големы ремесленников отличаются тем, что их камни хоть как-то да обработаны. Эти изделия продают городам для защиты.

Но столем — не голем. Он создание не для защиты, а для устрашения. Это казённые пугала и убийцы. Покупая их строго на средства из королевской казны, никакие чиновники не разорятся на красоту. Только на силу и ужас.

Страшно ли сделалось Томеку? Несколько страшно. Но одним утверждением он себя успокоил.

— Значит, — сказал он себе, — меня хорошо услышали.

Глава 30. Сестра и брат

Туманный Альвион — так, говорят, именуется родина альвов. Есть другие названия: Обитель Валаров, Великий Валарх, просто Ангельские острова. Альвион с Полевым королевством нигде не граничит. Но его представители — остроухие альвы — сами считают, что граничат со всеми повсюду. Им помогает тот факт, что Альвион — Туманный. А по туману не проведёшь границу.

Остроухие альвы всегда отрицают, что предались Чарнобогу. Сам «Альвион» намекает на белизну. Но другие названия, например Чарноляс — колыбель их когда-то лесистой цивилизации — намекают как раз на иное. Точная истина в данном вопросе неведома, так как пропала в тумане.

Религиозность валаров также туманна. Главный концепт её — это победа в решающей битве над «тьмой с востока», он побуждает их там, на востоке, постоянно разыскивать тьму. Есть подозрение, впрочем, что тьма эта не на востоке, а в собственных их сердцах. И тогда удаление «тьмы с востока» превращается в миссию тех восточных рас и народностей, к которым они пришли.

Мотивация типичного альва-туманника также не избежала тумана. Он говорит, что хочет вернуть власть над смертью. Смерть, говорит, перестала слушаться — и умертвия возвращаются без порядка. Чтобы восстановить контроль, ему важно подмять под себя все расы и восстановить древние клятвы на основе своего верховенства. Чтобы подмять, применяется Альвский Подкуп.

Мир он не хочет уничтожать, но желает его перестроить. Что для него выступает свидетельством собственной доброты. Его цель — затереть все культурные и расовые границы, слить все расы в единый «туманный» народ — без памяти, имени, прошлого. Ибо память — источник сопротивления.

Верит, что подкупом местных элит он надёжно спасает мир от самого мира.

Расы-то всё равно идут к войне, правители продаются, договоры нарушаются, люди предают друг друга. Он же предложит порядок полного равенства и тумана.

Он говорит мертвецам: «Я верну вам форму».

А правителям: «Я верну вам контроль».

А предателям: «Я верну вам будущее».

Каждый верит, ибо туман показывает всё, что хочешь.

Важно учесть, что типичный остроухий Туманник — не злодей из иного мира. Он извращённая, искажённая часть мира этого. Он стремится вернуть себе позабытую миром главную роль. И, возможно, не зная того, сам давно Чарнобогу служит.

Песнь Валарха, явственно слышная для умертвий, звучала так:

«Не выбирай — я выберу за тебя.

Не помни — я сохраню.

Не иди — я дорога».

Смысл данной песни: она — протавопесня миру.

Чтоб воплотить содержание данной песни, применяется Альвский Подкуп.

Главный источник данного рода подкупа — западные альфы из Валар заграничных. Выглядят как просвещённые союзники, торговцы знаниями, миротворцы. На деле тайно (возможно, и от себя) предались власти Чарнобога. Служат ему, однако, не как жрецы, а скорее как администраторы распада. Подкупают не только деньгами, но и гарантиями стабильности, правильным будущим, избавлением от тяжёлого выбора. Главный их дар — освобождение от ответственности.

Механика подкупа такова: подкупленные правители сохраняют свой трон, но теряют возможность отказать остроухим альвам.

Признаки подкупа: одинаковые реформы в различных землях, одинаковые символы власти, единый крой костюмов двора.

Именно альвы продвигают: унификацию законов, стандартизацию обрядов, запрет опасных народных традиций.

Подкупленные скоморохи — это оружие. Они не глашатаи, а переписчики реальности. Лишь потому им позволено говорить и правду, и ложь. Их обвинения выглядят, как шутка. Народ же привык доверять их смеху более, чем приказу. Роль скоморохов: они через песни, представления и балаганы, внушают: «Чернобогу предался восточный царь». Редко лгут напрямую — переставляют акценты.

А за восточной границей Жечи Этномитологичной — реальная война с умертвиями и упырями. Не локальная вспышка, а фронт удержания мира.

Царь на деле не предался Чарнобогу. Напротив. Он единственный, кто сопротивляется ему напрямую. Вынужден принимать решения, выглядящие жестокими: закрывать города, переселять людей, сжигать земли. Беженцы возникают как побочный эффект добра. Есть среди них заражённые и умертвия под видом живых. Парадокс: беженцы — доказательство того, что царь сражается, а не предался. Но пропаганда кричит: он породил бедствие.

Схема лжи. (Внимательнейше рассмотрите!). Альвы подкупают элиты и скоморохов — элиты унифицируют мир — скоморохи обвиняют восточного царя — народ верит смеху — беженцы подтверждают ложь — настоящая угроза остаётся незамеченной.

А последствия: даже герои долго не подозревают, на чьей стороне правда, ибо защита местного люда от беженцев выглядит, как служение злу, помощь восточному царю — как измена «цивилизованному миру», разоблачение скоморохов опасней, чем бой с умертвиямию.

Ключевая фраза эпохи: «Он удерживает Чарнобога, а мы в балаганах смеёмся над тем, кто не дал миру рухнуть».

Вывод каков? В Полевом королевстве Чарнобог победил, но только наполовину.

Досье на политику и культуру остроухих альвов, агентов Альвского Подкупа в Полевом королевстве, собранное шрокой Ляствой Перекличной для Архива Сорочьих Гнёзд, город Гданьск.

1. В Хырове…

В Хырове — в городке, никогда не претендовавшем на многое, жизнь сохранилась, и даже умертвий почти что не было. Да и царских солдат было мало. Смысл им стоять, если место не собирается сопротивляться. Свёрток, который с собою несла Ядвига, даже никто не попытался проверить. А ведь это был меч, хоть и обёрнутый во тряпицу. Если бы кто догадался, что находилось в тряпице, самые жуткие неприятности были бы ей обеспечены. Но, поскольку никто так и не догадался, обошлось даже вовсе без неприятностей. Что и к лучшему.

Хыров совсем невелик. Там, кроме рынка, и нет ничего пристойного. Жизнь всего города издавна строится на торгу. Зная, что в Хыров ушла из Самбора Маринка, где её надо искать, как не в торговых рядах? А из торговых рядов богатейшие — рыбные. Рыба туда поступает как раз из Днестра.

Именно в рыбных рядах Ядвига нашла Маринку. Кстати, насилу нашла: просто не знала, с какой стороны искать. В смысле, с которой стороны от прилавка.

В эти ряды её младшая шёстра забрела, к сожалению, не за покупками. И уж тем более не от хорошей жизни. То-то она и стеснялась позорного факта. Для герцогини и дочери маршалка превратиться, а торговку на рынке — это падение ниже, чем можно себе представить.

— Здравствуй, Маринка! — обрадовалась Ядвига.

Но её радость ничуть не была поддержана.

— Ты, сестра, ещё шутишь. Какое тут, к лешему, здравие! — буркнула та.

— Я нашла тебя. Рада тебя увидеть, — пришлось объяснять.

— Ну, смотри. Очень нравится?

— Нет, — сказала Маринка, — домой мне нельзя.

В этот момент она резко взмахнула рукой — и от неё отслоилась тень.

— Ой, Маринка, но ты же умертвие! — в потрясении, с болью воскликнула Ядвига.

— Да не кричи ты! — встревоженно озираясь, потребовала сестра.

— Но ведь…

— Ну да, умертвие, — согласилась Маринка. — Ну а кто сейчас не умертвие? Ныне умертвием быть нормально. Ты сама не умертвие? Знаешь, сестра, это тоже совсем ненадолго. Как говорят, все там будете… — проговорила мстительно.

Ну, или очень хотела грымзой такой казаться. Нет уж, до грымзы-Урсулы ей всё равно далеко. Как и до прочих владений князя Острожского.

И она зашептала:

— Послушай, Маринка… Есть ведь возможность ещё исцелиться, правда. У меня есть знакомый стрыгон, он вычитывает умертвий на ранних стадиях…

— Брось, сестрица, — с презрением вымолвила Маринка. — И не смей поминать при мне никаких стрыгонов! Мы, умертвия, их не выносим, пограничных уродов.

— Ты подумай ещё…

Маринка как будто её не слышала. Вся ушла в диалог с покупателями, прихватила с собой даже тень, что опять отклеилась.

— Эй! Покупаем рыбу! — обратилась она к прохожим. — Скумбрия по восемь злотых, шледь по пятнадцать! Шледь бардзо пышна, ну, то-есть, она очень вкусная, если сказать по-вашему, по-недзведски…

И угораздило бедную тут же попасть на покупателя знающего:

— Слушай, девица, ты что, ну какая здесь скумбрия, какая шледь? У тебя на прилавке только речная рыба, выловленная в Днестре.

Но Маринка всё повторяла, как заведённая: шледь, скумбрия… Верно, просто не знала других названий.

2. Подкараулив…

Подкараулив Маринку потом, после рынка, она попыталась опять завести разговор. О надеждах: ведь надо же знать сестрицу! У Маринки же с детства всегда были только надежды, она ими жила. Этим она была очень похожа и на отца их, на маршалка Ежи Самборского.

— Ясно, надеюсь! — воскликнула та с раздражением. — Думаешь, нам-то, умертвиям, уж и надеяться не на что, да? Нет же, сестра, не такая я дура — совсем другая. Да, я здесь, в Хырове, рыбой торгую, но это временно. Ибо придёт моё время: с триумфом вернусь в Самбор. Знай, королевство придёт своей силой, прогонит недзведей! Стало быть, снова понадобится правитель в Самбор. В я тут как тут: здрасте, я бывшая герцогиня. Даже не бывшая, а герцогиня и есть. Просто я тут ненадолго была в отлучке — ездила на прогулку в соседний Хыров…

Да уж, Маринка всегда была не слаба помечтать.

— Ну а потом? — Интересно же знать, что она придумала.

— Я ж говорила, что герцогство — это не мой формат. Дальше войска королевские выиграют у царских. Ты представляешь, сколько будет земли! Видела царство Недзведское, сколько его на карте? Ну, вот и то-то же. И вот прикинь, Ядвига: столькими землями должен же кто-то владеть! Почему не я? Мне, как потомственной аристократке из Самбора, да с герцогским титулом — ну непременно сгодятся все земли, что мы отвоюем!.. Вот потому-то я и ожидаю в Хырове. Да, приторговываю. Что поделаешь. Рыба не пахнет.

— Пахнет, по-моему, — возразила Ядвига.

— Только не надо твоей идиотской кпины!

— Ладно, сестра, извини. Запах рыбы и правда выветрится.

От герцогини не будет смердеть. Парфюмерия с вонью справится. Но вот как объяснит она отстающую тень? Да и люда особое испытание — подданным быть у правительницы-умертвия. Ей такого Ядвига из вежливости не скажет.

Но не одно, так другое. Ядвига спросила про Ежи.

— Ежи глупец! — разъярилась Маринка. — Он ничего не добьётся. Маршальский пост да Сандомеж — это его потолок!

— Стало быть, ты не на него надеешься?

— Нет, разумеется! Он разорился на долгой войне, но не достиг победы. К счастью, имеются и понадёжнее меценаты. И уж они-то сдюжат сию кампанию. Надо лишь только, чтоб взяли войну в свои руки. Муж-то мой, Збышек, давно контактировал с ними…

— С остроухими альвами? — быстро спросила Ядвига.

— Да, с остроухими. Можно подумать, они некрасивы. Да и поверь, не во внешности счастье, а в том, сколько они могут в тебя вложить. Збышек-то мой уж давно воевал не на гроши из Сандомежа…

— Збигнев, — сказала Ядвига, — по-моему, плохо кончил. Его…

— Знаю, видала, — перебила её Маринка. — Из пушки им стрельнули. В сторону ангельских островов. Неужели надеялись, что он туда долетит?

В голосе герцогини-вдовы не слыхать было даже коротенькой нотки жалости. Муж для неё был не муж, а проект предприятия. Если проект провалился, то можно им даже и стрельнуть.

— А сама не боишься?

— Полёта из пушки? Меня-то за что? Я осторожна, не то что дурной монашек.

Но Ядвиге казалось, Маринка свою осторожность переоценивает. И отец ей глупец, и супруг ей не друг, а лишь пушечное сообщение. Зря она мнит себя самой разумной и хитрой — альвы ли подали ей к тому основания, или сама по себе.

Ей повезёт, если так и останется рыботорговкой в Хырове.

3. И не жалей меня…

— И не жалей меня! Время придёт, я сама тебя пожалею, — говорила Маринка совсем без намёка на чувство жалости.

— Время идёт. То, что «придёт» — фантазии.

— Ты глупа. Ты не знаешь. Решается всё в Краковраде. И самую малость — в Познани. В Краковграде король, он объявит войну — не посмеет не объявить. В Познани Сейм, он поддержит указ — не посмеет не поддержать. И никто не применит право либерум вето. Почему? Я-то знаю, но не скажу. Ты глупа, и тебе не дано дотянуться самой умишком.

— От умертвия слышу, — сказала Ядвига. Не удержалась от колкости, хоть обещала себе сестрицу не обижать.

А Маринка как будто только того и ждала:

— Ах ты ж… — вскричала.

И дальше пошло-поехало! В длинной прочувствованной речи её самым приличным для уха шляхетной панны было слово «спердоливай».

И Ядвига почувствовала, что хоть в чём-то права Маринка. Ей из Джикского герцогства и правда пора «спердоливать». Но куда? Уж наверное, не в сторону Вара-и-Савы, не к башне Ордена — там для неё заготовят опять костёр. И не в Сандомеж: ей нечего делать в Сандомеже. Там лишь отец с его мелочной местной политикой. В Гданьск, чтобы Ляству сыскать? Но туда отправился Витко, уж волкодлак-то со шроками даст себе рады. Да и Томаш-кузнец, который направился в Познань — он же и сам веселее управится со своим-то особенным краснолюдским делом, важно только не лезть ему под руку, когда она машет молотом.

Ну так куда же? Пожалуй, что в Краковград. В королевскую же столицу. Лишь она до сих пор не охвачена их дружной экипой. Лишь туда не проложен стрыгоном «сонный проход».

4. Но пешком…

Но пешком добираться из-под Самбора до Краковграда — очень уж выйдет растянутое удовольствие. Лошадь бы надо. Хотя бы осла. Денег с собой у Ядвиги немного было. Преткновение в том, что в городишке по имени Хыров не торговали ни ослами, ни лошадьми.

— Не найдёшь, — сообщили ей люди знающие. Во всём герцогстве больше коня не сыщешь. Всех лошадей, что остались после ухода уходцев, реквизировало уже царское войско.

— Что же мне делать?

— Ступай-ка пешком до границы. В своё королевство. В крупный город какой-нибудь из пограничных: в Хелм, или, скажем, в Пшемышль. Там-то и сыщешь себе лошадёнку. Ну и езжай на ней дальше, куда заблагорассудится.

5. Так-то…

Так-то Ядвига оказалась и в Пшемышле. Стала коня выторговывать, как ей и посоветовали. Конный рынок как раз находился неподалёку от башни — самой главной въездной да надвратной.

В лошадях она с детства хоть что-то, да понимала. Правда, пока не умела их покупать, но хоть дело и хитрое, как-нибудь, да научишься. Не готова, конечно же, оказалась к тому, что за огромные деньги ей предлагали полумёртвую клячу. И ведь купила бы, если бы злотых хватило. Это при том, что у клячи гуляла тень.

— Нет уж, езжайте-ка сами на своём лошадином умертвии! — с облегчением вымолвила, убедившись, что денег на клячу нет.

И вот как раз в этот миг…

6. Да, в этот миг…

Да, в этот миг некий юный всадник, будто бы даже хорошо ей знакомый, быстрым аллюром проехал въездную башню, да и к ней подскакал с радостным криком:

— Ядвига!..

И Ядвига узнала его моментально. И обрадовалась от души — но всё равно сердце сжалось.

То, что Францишек приехал без свиты, говорило сразу о многом — больше о том, о чём ей не хотелось думать. Лошадь была хороша, но уж больно уставшая, плащ — по всему, отцовский, ибо слишком большой. На сапогах — грязь типично самборская, не сандомежская. Чёрная, липкая, как Чарнобожий след.

Слез он неловко, по-детски, а уж затем попытался выпрямиться так, как учат сыновей ясновельможных маршалков.

— Здравствуй, сестра, — поклонился он несколько ниже, чем нужно (да и не нужно, ведь люди свои, родные). — Отец мне велел… Нет, я сам хотел…

Сам? В эту грустную пору, да съездить в Самбор? Вот уж точно: он захотел не иначе, как по велению.

Брат и сестра стояли у конного рынка. Он держал в поводу лошадь уставшую, но живую, она отпустила недавно повод отжившей клячи.

— Ты из Самбора сейчас? — спросила Ядвига. Не потому, что желала удостовериться. Просто старалась помочь его речи сделаться связной; он же явно запутался в своих и отцовских желаниях.

И Францишек согласно кивнул, но при этом скривился от горечи:

— Был я в Самборе. Но он больше… не город.

Говорил он достаточно ровно, разве только с излишней аккуратностью в речи. Словно каждое слово могло быть проверено. Вряд ли настолько Ядвиге не доверял. Просто привык — вероятно, ещё в Сандомеже — этак придирчиво следить за всем сказанным вслух.

— Понимаешь, отец надеялся, — продолжал он, что если я покажусь там… если напомню о праве крови… то… ну, воеводы царские…

Он замолчал. Не сумел довести до конца.

— Они смеялись? — тихо спросила Ядвига.

Францишек сглотнул и опустил глаза.

— Ну… не зло, — быстро добавил, будто желая тем защитить и себя, и смеющихся. — Просто… устало. Главный сказал: «Мальчик, учти, трон — не лавка, чтобы по праву отца его занимать». А другой — он о том, что Самбору нужен не князь, а хлеб. — Он сжал руки, опять переживая тревожную сцену. — Но меня там не тронули. Отпустили спокойно, с миром. И сказали: «Езжай-ка домой, пока есть, куда».

Это было, конечно же, милосердием, но тем самым — и приговором. Милосердием к мальчику, приговором — надеждам его отца.

Что ж… Ядвига с участием положила руку на ему плечо.

— А отец?

И Францишек вздохнул — впервые вполне по-взрослому.

— В Краковград он уехал. Сразу. На прощанье сказал… Ну, о том, что король слишком долго слушает Орден и слишком коротко — старую шляхту. Ну, и о том, что ежели так пойдёт дальше… — Он запнулся, но всё же договорил. — …он поднимет рокош.

Слово повисло меж ними — такое тяжёлое, словно колокол без языка.

— Он, — добавил Францишек, — велел мне быть осторожным. И, коль в Самборе не выгорит, держаться тебя. Ты ведь вертишься там, в башне Ордена. Он сказал, ты теперь понимаешь больше, чем он.

В этих словах была гордость, обида, надежда — всё сразу. И на неё, и на отца, и отцовские на неё. Что ж, Ежи прав: она понимает больше. Правда, во всём остальном он едва ли прав.

И Ядвига взглянула на мальчика повнимательней. Не как сестра — как молитвенница Белобогу, честно прошедшая путь послушницы — почти до костра. Та, что видала итоги надежд, подкреплённых единственно правом.

— Знаешь, Францишек, — сказала она наконец, — если и правда начнётся рокош, то придётся тебе выбирать не сторону, а момент. Это будет куда труднее.

Он кивнул. Очень медленно, с толком. Ибо понял. Не всё, но достаточно.

— Я останусь с тобой, — молвил он. — Если позволишь. Пока… Ну, пока всё не станет ясно. Ты ведь едешь сейчас, наверное, к белой башне?..

Только к башне ей и не хватало съездить. Определённо же нет, даже ради Францишка.

— Нет, — призналась она. — Еду как раз в Краковград. Ты со мной?

— Я с тобой, — обречённо сказал Францишек.

Краковгад у него с чем-нибудь добрым не ассоциировался.

Глава 31. Как это делалось в Краковграде

Драконо-древние существа, издавна обитавшие в Полевом королевстве.

Базилишек (Baziliszek) — драконообразный зверь с губительным взглядом.

Смок (Smok Wawelski) — типично славянский дракон, охраняющий урожай или территорию.

Отчего он Вавельский - от имени холма в Краковграде, на котором он и обитает. Ныне на этом холме - в знак победы над Смоком выстроен королевский замок. Но и при замке Смок продолжает жить, хоть понимает - он в Вавеле не хозяин. Впрочем, встречаются и не Вавельские смоки.

Также отметим присутствие дауногих ангельских виверн (вайверн), каковые на теренах королевства, однако, не прижились.

В настоящее время змеи, смоки да базилишки понимаются как драконообразные мудрые духи. Иногда их интерпретируют и как одну из магических рас — нелюдских. Расовый тип: драконы

Облик: сплошь змеи крылатые, часто бывают с несколькими головами. (Если их несколько, то, как доказала наука, их число равно трём, или же кратно трём).

Их таланты. Порой они мудрецы, стратеги, магические титаны. Но иногда туповаты, согласно известному правилу: коли сила имеется, ума не потребуется.

Магия: древние заклинания; дыхание огнём и холодом; могут порой принимать человеческий облик (впрочем, последние случаи достоверно не.

Общество: одиночки, но молодые образуют временные союзы.

Конфликты: с рарогами и скарбниками (за огонь и сокровища).

Иногда в многоглавых версиях наблюдается также эыффект «многоголосая мудрость» — когда каждая глава хранит отдельную магию: огня, льда, ветра.

Легенда гласит: «Старый Змий Бялый дал силу своих родов самым первым князьям, от которых в дальнейшем пошло королевство».

Этнографическое досье на основные нелюдские расы. Писано от руки библиотекарем братом Каспером в неделю Драконьего заговения

1. Клетка…

Клетка её была птичьей лишь по названию. Круглая, подвешенная у высокого окна. Тонкие прутья из белого металла. Без замка, так как и бежать было некуда.

Ляства сидела внутри, на жёрдочке. Но не в облике птичьем. И не в облике человечьем, а как бы между. Именно так сидят те, кого держат не силой, а смыслом.

Ускользнуть между смыслами? Шрока на это пойти не может.

Дверь открылась без стука. Ведь помещение здесь — не её.

Король Кароль — он всегда входил так, будто бы это не он приходит, а само помещение вспоминает, кто в замке хозяин.

2. Доброе утро…

— Доброе утро, — проговорил король, глядя не в клетку, а в окно. — Надо же, Смок сегодня спокоен. Это примета — значит, новости будут дурные.

Ляства к нему наклонила голову:

— Или же важные. Важное и дурное люди частенько путают.

Король усмехнулся, услышав её ответ:

— Ты до сих пор не научилась отвечать прямо.

— А ты до сих пор не научился не задавать лишних вопросов!

Шрока держалась довольно-таки независимо, что в её положении было несколько необычно.

Король подошёл поближе. Взял с подоконника чашу с зёрнами и поставил у клетки. Ляства и не притронулась.

Кароля не впечатлило её безразличие. Он-то знал толк в дрессировке птиц. Многих учил соколиной охоте, не доверяя сокольничим.

— Самбор пал, — вслух, но как будто бы сам для себя произнёс король. — Очищен. Удержан. Скверно.

— Я это знаю, — сказала шрока.

— А Ежи Самборский, маршалек Сандомежский — у меня под замком, — Кароль взглянул на неё, чтобы отметить реакцию. — Вздумал, представь, угрожать мне рокошем… — Он усмехнулся в усы. — Вот дурак: если ты хочешь устроить рокош — решись, да выступи! А угрожать — это как попросить: посади меня под замок.

Ляства вздохнула — по-человечьи, а не по-птичьи. По-настоящему, с паузой.

— Он неплохо умел пугать будущим, но ни когда — настоящим.

Кароль кивнул, отдавая дань верной реплике мудрой птицы:

— Я не люблю сажать старых магнатов, — сказал без злобы. — Знаешь, они потом рассказывают истории…

— Зато любишь, — заметила Ляства, — держать в клетке вести.

Король улыбнулся: любил он подобные пикировки.

3. Кстати…

— Кстати, — проговорил он почти небрежно, но именно что «почти», — где подевалась Ядвига? Ты, верно, в курсе?

Имя Ядвиги аж зазвенело в прутьях серебряной клетки.

Ляства, заслышав его, отвернулась, как бы разглядывая замковый плац и город. Но король терпеливо ждал, не спешил менять тему на более безобидную.

— Она там, где ещё задают вопросы, — сказала она наконец.

— Ты назвала не место, — нахмурился Кароль.

— Я назвала особое состояние.

Он постоял да подумал, потом безразлично вздохнул:

— Орден считает её опасной.

— Орден, — заметила шрока, — боится пауз.

— А вот я… — произнёс король. — Я боюсь войны. Настоящей, не той, что в речах.

Ляства взглянула на него повнимательней:

— Тогда не ищи её.

И задумалась. Что характерно, над собственной репликой. То ли она о Ядвиге, то ли уже о войне — Лястве уже и самой невдомёк, о чём она отвечала.

— Не искать? Почему?

— Тогда, может, она отыщет тебя сама.

Кароль опять улыбнулся:

— Шроки, такие, как ты, говорят, не имея в речах нужной меры: то слишком много, то слишком мало. Поди вас уразумей.

4. Снаружи…

Снаружи раздался свист кожистых крыльев. Там, за окном, пролетел мимо башни Вавельский Смок. Некогда злые драконы из этой семьи наводили панический ужас на всю округу. Но с тех пор, как свирепого предка нынешнего летуна укротил пришлый альв по имени Магнус — каковой до того натренировался на вивернах, что легко побеждал в битве любого смока — ужас от здешних драконов сошёл на нет. Нынешний был уже выведен в ходе селекции, тщательно выдрессирован, и летал не иначе, как в тесной узде, под седлом с королевской особой меткой на шее — лилией.

Правда, в седло его сам король Кароль залезать опасался, ну и другим обитателям Вавеля не позволял — дрессировщику только единственно, по долгу службы. Но считалось при этом, что именно он — путешественник на драконе. Ибо порою не обязательно быть, если можно считаться.

Смок Вавельский сделал над замком круг, выдохнул тонкую струйку дыма — отнюдь не огня. Дымом-то смоки плюются ради предупреждения. Если плюнуть огнём, то кого ты предупредил?

— Видишь, — промолвил Кароль, даже не глядя на смока, — мне и драконы теперь подчиняются, верно служат.

Это, конечно, намёк на попытки Ляствы выбрать самостоятельную позицию.

— Ну так драконы, — заметила шрока, — всегда служили. Только вопрос, чему.

— А чему служишь ты? — прищурился Кароль.

— В этой клетке? Боюсь, что единственно самолюбию Вашего Величества.

Тонкий намёк на несомненную затруднительность применения Ляствой изнутри данной клетки своих бесценных талантов.

Король прикоснулся к серебряным прутьям едва ли не с нежностью:

— Я держу тебя здесь не как пленницу. — Ишь, заливает!

— Да, я знаю. Ты держишь меня как залог стабильности.

Он кивнул:

— Мне полезно держать тебя у себя, пока мир не решит, в которую сторону падать.

Ляства взглянула искоса, чисто по-шрочьи:

— Ну так смотри повнимательней, Кароль. Когда начнётся падение, самыми первыми будут ломаться клетки!

Отповедь короля Кароля не рассердила, но он не нашёл, что ответить. И ушёл не прощаясь, по ангельской моде, заведенной в Вавеле. Дверь за ним затворилась.

Смок же Вавельский вновь сделал над замком круг — медленный, словно стрелка, отсчитывающая часы. Каковых с каждым днём и часом оставалось всё меньше.

5. Да…

Да, в том, что времени мало, Ляства давно уже не сомневалась. Мало его у неё, у Ядвиги, у Витко, у Томаша, у Милены, у Дарека, у стрыгона… У всего мира мало, ведь мир разленился да размечтался, а туманные силы Альвского Подкупа действуют.

Шроки подкуплены — чуть ли не все. В полном составе Архивы Сорочьих Гнёзд. Вся информация в них — это уж альвская информация. Шроки, как будто бы, даже не против, лишь Лястве одной, как обычно, оказалось больше всех надо.

Орден подкуплен — в том нет никаких сомнений. Каждый из Светочей, почти все из жрецов, большинство из наставников, самые энергичные из послушников — все они пальцем не шевельнут ради истины Белобога, ибо нет у них воли и права на шевеление пальцами. Право лишь только извращать хороводы, да поощрять балаганщиков дальше народ веселить и плодить умертвий.

Ладно, Орден. Подкуплен и Сейм. Одного краснолюдского князя не подкупили — так его непременно заменят другим краснолюдским князем. Более верным чуду Альвского Подкупа. Прошлого спрятали; видимо, новый уже в пути. Вся эта логика попросту носится в воздухе.

И подкуплен король. Диковато звучит, но факт. Ибо подкупленный — он никакой уже не король. Только одно неоправданное название. Разве король может быть королём, если воля в нём действует — абсолютно чужая, альвская? Нет же, не может. Воля чужая прикажет ему объявить войну Недзведскому царству — он и объявит. Не заботясь о том, что же останется от его королевства, ибо оно, после подкупа — не особенно-то его…

Ладно, король. Сколько куплено альвами откровеннейших неудачников!

Вот маршалек Сандомежский, опытнейший интриган. И его цурка Маринка Самборска, по мужу Мних. Да и супруг её Збигнев — Лжезбигнев, лжегерцог Джикский. Всех их накрыло всё тем же Подкупом Альвским — и повелело выбрать свою же погибель. Неужели не глупо?

Збигнев надеялся, альвы его спасут — он ведь принёс целое герцогство альвам. И затеял войну против царства в поддержку умертвий — всё, как альвы сказали, кто бы ещё послушался? Даже когда его заряжали в пушку, ждал он должно быть, что альвы его достанут.

А Маринка? Маринка всё видела, всё учла, но продолжает теперь эстафету супруга. Вся в ожидании, что извлекут её из резерва да привлекут править каким-то народом по воле альвов. И до последнего будет надеяться: пушка не выстрелит!

Ну а Ежи? Он, бедный, не может остановиться. Началось-то с чего: хотелось вернуть родовое гнездо — Самбор. А ещё прихватить и всё Джикское герцогство — всяко сгодится. И Нездведское царство себе — почему бы и нет? Шкуру недзведя, чтобы кто её не отнял, надо делить заранее. В том, что Недзведское царство падёт, не было ни малейших сомнений — ведь в это дело серьёзно вложились альвы… Только ему, получилось, тоже придётся вкладываться. Всем состоянием, всем воеводством, всеми детьми. Ради чего: доказать остроухим свою эффективность. Чтобы оставили править его в покорённых для них местах… А когда впереди замаячил проигрыш, что сделал Ежи: отправился в Краковград, чтоб угрожать королю буйным рокошем да именем альвским. А того не учёл, что король его конкурент в той же системе подкупа. Что не станет король укреплять силы маршалка, неладно поставленные на битую карту.

Нет, не станет король приходить своей силой на помощь убитому герцогству. Вот война-то с Недзведским моцарством — другое дело. Войну он объявит… А вернее, поступит по выверенной процедуре, каковая вдобавок и снимет с него ответственность. Он же формально не может объявить войну самолично — в Речи Этномитологичной самоуправство Короны воспрещено. Но напишет о том указ — и направит на утверждение в Познань. Вальному Сейму, который, опять же, подкуплен альвами, а потому ни за что не применит право либерум вето.

6. На другой день…

На другой день король Кароль вошёл куда резче обычного. Даже Смок за окном с непривычки сделал над замком дополнительный круг. Знать, почуял он смену ветра.

То, что почувствовал Смок, поняла и Ляства. И не стала тогда притворяться такой занятой, как намеревалась.

— А скажи-ка мне, — начал Кароль, не глядя на клетку, — может ли Ядвига Самборска находиться сейчас в Самборе?

Он произнёс это так, будто бы спрашивал о погоде, или о ценах на древесину, или же о строительстве флота на верфи в Гданьске.

Ляства ответила — но не сразу. Задан ей честный вопрос, прямой, не окольный. Честные — самые трудные из вопросов.

— Я не знаю, — проговорила она наконец. (Неудачная версия: Кароль незнанию шроки ни в жисть не поверит). — Но, — пришлось ей добавить, — разумеется, может.

Кароль взглянул на неё. И глаза его были полны решимостью:

— Так и думал, — сказал он. Решимость искала повода, но вот теперь, по всему, нашла. — Я пошлю туда Смока, — промолвил спокойно-спокойно. — Пусть он поглядит. Пусть он очистит!

Хочет огнём вычищать её из Самбора? Хорошо, если нет там Ядвиги. А если там?.. Хитрый король специально принял это решение сразу же после ответа Ляствы. И его бы устроил абсолютно любой ответ.

Цель двойная: уничтожить Ядвигу, а Ляству запачкать.

— Как тебе комбинация? — Он, конечно же, понял, что она поняла.

7. Царское войско…

— Царское войско, — пообещала она, — уничтожит Смока.

— Ты похоже, желаешь, — король нехорошо усмехнулся, — чтобы дракон мой погиб.

— Да, — подняла она голову, — я желаю погибели Смока от царских войск.

Ты хотел больше честности, Кароль? Так вот она, самая честная.

— Плохо желаешь, — с прискорбною миной констатировал Кароль. — Но тебе не удастся дождаться желаемого. Смок обучен. И полностью защищён. Царским войскам, уверяю тебя, с ним не справиться. Исход предрешён.

— Я, — промолвила Ляства, — желаю отнюдь не исхода. Желаю следствий.

Он прищурился с видом как можно более грозным:

— Ты сегодня дерзка. Почему?

— Потому что сегодня ты уже не король. Ты королевская подпись.

8. Ах, ты так…

— Ах, ты так! — И король отвернулся к столу. Взял пергамент с готовым указом — печать-то давно подсохла. Произнёс как бы между делом: — Чтоб ты знала, я ныне как раз подписал указ о предстоящей войне с царём. И отправляю его на согласование в Сейм… Если тебе интересны мотивировки, то формально война объявляется как ответ на агрессию. По существу же — идём на опережение.

Кароль сказал это как-то устало, без пафоса. Как человек, очень долго сопротивлявшийся, но наконец переставший, поскольку его продавили.

Ляства долго молчала, смотря на него в упор. После сказала:

— Это ведь альвы тебя заставили.

Он вздрогнул от этих слов — пусть и немного совсем, но пропустил удар: на какой-то момент не удержал королевскую величавость ни на лице, ни в позе.

— Они, — возразил он холодно, — лишь поддержали необходимосить.

— Нет, не так, — упорствовала она. — Они дали тебе язык, на котором война зазвучала вполне разумно.

9. Я смотрю…

— Я смотрю, ты боишься, — взглянула она на лицо короля, снова холодно-непроницаемое.

— Это царя-то? Иль, может быть, Чарнобога?

Связь Чарнобога с царём в его речи была тоже частью вручённого альвами языка. Тот же язык привнесли они и в представления балаганов.

— Нет. Боишься ты мира, который меняется без разрешения альвов. Потому что у них из-за этого могут возникнуть к тебе претензии.

Кароль сжал свой пергамент:

— Я, между прочим, спасаю сейчас своё королевство.

Ляства ответила:

— Ты защищаешь форму. А содержание — содержание королевства — уже уходит.

Эти слова — об уходящем содержании королевства — Кароль, должно быть, истолковал как-то по-своему. Он шагнул к клетке и резко спросил:

— Где Ядвига?

Ляства всмотрелась ему в глаза. И заявила в смутной надежде что-то предотвратить:

— Если ты правда пошлёшь Смока в Самбор, ты никогда этого не узнаешь.

Но бесполезно пугать короля, который напуган альвами.

10. Смок за окном…

Смок за окном завис в воздухе, расправив свои широченные крылья. Дым из ноздрей его был пока серым, не боевым.

Он ожидал. Ясное дело, приказа Кароля.

— Всё, уходи! — бросил король из окна, не глядя.

Смок развернулся и во мгновение ока исчез за башнями. Слишком целеустремлённо, для такой неопределённой команды. «Уходи» было только сигналом к началу действий, оговоренных королём несколько ранее.

Кароль же медленно опустился в кресло и произнёс:

— Я устал от пауз.

— А королевство, — ответила Ляства, — сильно устало из-за того, что в нём пауз почти не осталось. От решений, принятых без возможности выбирать и проведенных в жизнь механически, без дыхания.

— Я подписал, — пробормотал король. — Да, механически. Не выбирая. Всё-таки королевское дело — направить на утверждение, а окончательно утверждает Сейм.

Ляства же в клетке ощутила внезапный страх.

Не за себя — что ей сделается? Не за Ядвигу — вряд ли она в Самборе. А вот за то, что когда указ доползёт до Сейма, краснолюдский-то молот может и не успеть.

Глава 32. Встречи на дорогах

Всем путешественникам за границы Полевого королевства будет небесполезно знать географию и историю соседних земель.

На северах, за Балтийским морем, ещё до Потопа Свейскего жили рогатые водники — говорят, старше письменности и самих берегов. И людей полагали временными и шумными. Торговали морскою солью, янтарём и песнями. После подумали: а зачем торговать, если можно жить проще? Ну и пришли забирать Полевое королевство. Да и забрали его — не по-доброму, не по-хорошему, всё затопили мощным Потопом Свейским. Правда, потом утонули и сами в своём потопе, ибо после войною пошли на Недзведское царство — в каковой войне и иссякли. Почти навсегда.

Что на запад от королевства? Там Рейх Волкодлаков, государство-казарма под управлением оберканцлера. В основании — простенькие идеи: кровь выше закона; стая превыше каждого; форма священна; выть на луну почётно. Отношение к людям — презрительное, но не без оттенка зависти, так как люди умеют жить без приказа. Отношение к Полевому королевству — пренебрежительное. Мол, оно слабое, все там какие-то разные. Всякая сволочь возьмёт, да наложит вето на любой королевский указ. В прошлой войне Рейх Волкодлаков захватывал Полевое королевство практически полностью, легализовал в лагерях на его территории свои прогрессивные людоедские практики, но, вдохновлённый успехами, двинулся далее на восток, на Недзведское царство — о каковое и поломал волкодлачие зубы.

На востоке Полевое королевство граничит с моцарством — Недзведским царством, а ещё с младогосударствами, некогда бывшими в том моцарстве, но какое-то время назад им отпущенными погулять отдельно. К таковым мы относим Зубровежское княжество, Джикское герцогство и независимые портовые городки Прибалтийских Шпрот. Больше всего фантастических выдумок сочинено о Недзведском царстве. Кто-то считает, что в нём живут только недзведи — мощные, долгоживущие, верующие. Это совсем не так. Там живут главным образом люди, но и множество нелюдских рас. Разнообразие больше, чем в Полевом королевстве — ведь и территория царства огромна. Там ненавидят умертвий и альвов. В первую очередь — за нарушение ими покоя.

Юг королевства прикрывают Венгерские горы. Но, говорят, туда трудно ходить за высокие перевалы. И за горами, по слухам, таятся упыри рода Дракулы.

Историко-географическое созерцание внешнего окружения Полевого королевства, писаное братом Каспером в помощь путешествующим соотечественникам

1. Надо же…

— Надо же, как разбрелась вся экипа, — проговорила Милена.

Из путешествий по «сонным проходам» вернулся один лишь Витко. Ядвига застряла где-то в Самборе, кузнец-краснолюдек — в Познани. И, как видно, никто не набрёл на настоящую Ляству. Витко хотя бы разоблачил ненастоящую.

— Есть ли, — спросила Милена, — какой-то план?

Людвик плечами пожал. Кто отвечал за планирование? То ли никто, то ли исчезнувшая Ядвига.

Прошлый-то план должен был увенчаться освобождением Ляствы — предположительно где-то кем-то удерживаемой. Ляства бы живо связала их с Познанью и Самбором, резко повысила скорость коммуникации.

— Я вот подумал, — промолвил целитель, — что, если Ляству её соплеменницы заперли в Гнезно? Там ведь у шрок был Архив до переезда в Гданьск, верно, и ныне остались какие-то помещения. Там её и поместили, чтоб с глах долой…

— Тот, кто отправится в Гнезно, и сам с глаз долой окажется, — подметил кудесник.

— Это тупик, — согласился и Ярек. — Тупой тупик.

— Да и я-то, — признался Людвик, — полностью выполнил план по устройству «сонных проходов». Больше — не выдержу, я же предупреждал. В общем, если кому-нибудь надо в Гнезно, можно воспользоваться дорогами королевства.

Витко вздохнул:

— Я вообще-то не знаю, надо ли нам туда. Лишь вариант, а таких вариантов много.

— Хорошо бы, — сказала Милена, — вообще понимать, где нам желательно быть.

— Не у меня, — молвил Дарек. — Хижину вновь разгромили.

Да, та погоня из Ордена, что с ленцою искала Ядвигу, чтоб отвести её на костёр, после долгих скитаний в дальних лесах близ Модлина отыскала-таки в самом ближнем лесу дом отшельника, ну как хоть что-нибудь с нею связанное — там ведь бывала Ядвига, а значит, и ересь бывала. Надо же было преследователям послушницы ну хоть чем-то восполнить неэффективность.

— Мне того места не жалко, — заметил Дарек, — но возвращаться туда лучше не надо ни мне, ни вам.

— Да и около Вара-и Савы небезопасно, — добавил стрыгон. — А в ином каком месте отыщет нас только шрока. Как-то мы не догадались уговориться с Ядвигой и Томеком, где будем потом встречаться.

— Ну а мне, — сказал Ярек, — и вовсе пора восвояси. Я же давно собирался на родину, вы же знаете. Я за время, что был подмастерьем у Дарека, много чему научился. Паузы слушать и ритм отбивать. Ритмы слушать и бить между ними паузы. В общем, спасибо, учитель. — Он поклонился Дареку. — Я взял уже всё, что мог. Даст Белобог — применю у себя на родине. Там ведь без правильных, то есть живых, песен и хороводов не обойдёшься — как-никак, это край, заражённый умертвиями.

Дарек кивнул:

— Долго придётся там жизнь восстанавливать. Но хороводы помогут. Рад, если мог быть тебе чем-то полезен. Ты мондрый хлопак. Ярослав Мондрый.

— Сможешь дойти-то? — спросил волкодлак.

А Милена:

— Я проведу. Я тут подумала, что ведь и от меня больше пользы бы было не здесь, а в приграничных лесах. На моём собственном месте. В общем, теперь мне с Яреком по дороге… Ну а если понадоблюсь — шрока меня найдёт.

Правду сказала. С одним уточнением. Если отыщется шрока.

2. Они ехали…

Они ехали медленно. Не потому, что у Францишка лошадь устала. Не потому, что лошадь Ядвиги была настоящим умертвием — пусть и недорого купленным, но и по бросовым ценам не радующим своих всадников. Вся земля на немаленьком промежутке пути между Пшемышлем и Краковградом будто нарочно тянула время.

Когда пограничный город закончился, а столичный ещё не начался, им оставалось пребывать где-то между, в месте, подобном «сонному переходу», но не спрессованном, а растянутом.

Неужели подобные чувства сопровождают всех, кто здесь ездит? Или, возможно, дело лишь опыте пересечения Нави Ядвигой? Скорее, последнее. Правда, Францишку от неё передавалось то характерное настроение, когда едешь по месту опасному, неродному.

Мальчик держался рядом с Ядвигой. Старался сидеть слишком прямо для своего нежного возраста, слишком молча. Он уже знал, что если сестра молчит, значит, слушает мир, а не его, братишку.

Правильно знал. Ибо мир ответил.

3. Сначала…

Сначала возникла тень. Именно тень, а не туча. Но именно в небесах. Не особенно быстрая, так как возникла на горизонте. Не свирепая и не хищная, но зато расчётливая.

Воздух сделался плотным, как перед грозой. Лошади их захрапели, но не понесли — инстинктивно почувствовали, что бежать бесполезно.

Ну а дальше Ядвига сказала:

— Вавельский Смок.

Смок Вавельский опустился на пригорок как раз перед ними, загородив дорогу.

Выглядел он не как древный чудовищный ящер из баек, легенд и песен, а как явление, сросшееся с людскою культурой. Это был Смок королевский, о чём говорила и выучка, и седло с элементами упряжи, и печати на чешуе.

И глаза. Слишком умные для рептилии. Впрочем, откуда Ядвиге знать, что именно слишком?

— Ой, Ядвига… — пролепетал Францишек.

— Я знаю, — проговорила она спокойно.

Смок раскрыл пасть. Не ради огня — для слова.

— По указу короля Кароля, — произнёс он отнюдь не громоподобным голосом, а хорошенько выдрессированным почти человеческим басом, — ты подлежишь устранению как источник нарушения гармонии.

Тут бы Ядвиге как раз потянуться к ножнам, да вытянуть меч…

4. Только…

Только не было ножен, везла она меч в тряпице.

Но всё равно: если Смок Вавельский, следуя королевскому указу, будет её устранять, ей своё несогласие надо хоть чем-нибудь выразить. Скажем, чёрным мечом. И Ядвига с усилием, ну как только могла, рванула меч Магнуса из тряпицы.

И, что странно, клинок ей как будто помог. Он вышел легко, разом подрезав завязочки. Мол, не желает и далее пребывать в заточении.

Меч этот — вовсе не символ власти, а инструмент подчинения. Магнус им некогда побеждал и смоков, и виверн. Не убивал их, а просто напоминал им, кто они есть. Кто они есть, как не слуги меча и человека с мечом?

Больше того, освободившись от плена жалких шнурков и низменных тканей, металл загудел в руках у Ядвиги. Сам загудел: она ему не приказывала. И гудел он не громко, но узнаваемо для Вавельскего Смока.

Смог даже вздрогнул. Не от боли, а от архаической памяти. От родовой, каковую не вытравишь дрессировкой.

— Отойди-ка назад! — велела Ядвига Францишку. — И не смотри смоку в глаза.

Смок — он, конечно, не базилишек. Но ведь не зря они родственники.

Смок опустил голову и прошипел:

— Этот меч… Его хозяин мёртв.

Кто его знает, откуда он знает об этом.

Ядвига ответила:

— Хозяева умирают. А связи — нет.

Она подняла свой трофейный клинок не угрожающе, а вертикально. Так, по легенде, когда-то записанной в Черске, и делал Магнус.

Жест был намного важнее силы. Что справедливо для отношений с драконами, да и не только.

5. Смок…

Смок сделал шаг назад. И ещё один. Дальше совсем основательно так попятился.

Яркий огонь в его горле погас, остался лишь серый дым: едкий, немного удушливый, жалкий, стыдный.

— Я не подчиняюсь сейчас королю, — глухо сказал он, как будто сломав дрессированный голос. — Я подчиняюсь ритму.

— Тогда лети, — велела ему Ядвига. — И передай королю: я не бегу от него и не прячусь.

Она опустила меч Магнуса.

Смок же поднялся в воздух — достаточно тяжело. Так тяжело поднимаются только лишь те драконы, у которых внутри конфликт. Например, смок готов идти против приказа, но не согласен идти против себя самого — или наоборот.

Перед тем, как исчезнуть вдали, за холмами, Смок оглянулся и вымолвил:

— Этот меч опасней указов.

— Я знаю, — отвечала ему Ядвига.

В самом деле ведь знала. Лишь вопрос, с каких пор и откуда?

6. После…

После Францишек долго молчал. Но спросил у Ядвиги:

— Ты бы его… убила?

Надо же: речь-то о жалости в отношении к смоку.

Ядвига взглянула на свой клинок, на дорогу, на небо, задумалась…

— Нет, сказала она наконец. Я убила бы только то, что является в нём приказом. Всё остальное — определённо, достойно жить.

Она убрала чёрный меч. Как сумела, опять замотала.

И они поехали дальше. А над дорогой надолго задержался запах едкого дыма и старой клятвы — той, что, как оказалось, посильнее и дрессировки, и даже прямой королевской воли.

7. А потом оказалось…

А потом оказалось, что Смок ещё не улетел. Он сделал круг — широченный, неровный, диаметром в несколько воеводств. Так порой поступает и человек, если вдруг передумает — разумеется, с мелкой поправкой на возможности и размеры.

— Ты должна знать, — молвил дракон, снижаясь. — Твой отец под замком. Ляства тоже. Она в Краковграде. В клетке.

Эти слова легли тяжелее камня, но легче огня.

— Благодарю тебя, Смок! — проговорила Ядвига.

— И ещё, — тут же добавил Смок. — Приготовлен указ королевский. О войне. И направлен в Сейм.

Ядвига сжала поводья. Лошадь-умертвие споткнулась о свою тень.

— Когда?

Смок ответил:

— Пораньше тебя. Но не настолько.

— Гонец? — подняла она голову к Смоку.

— Конный, — ответил он. — Едет по тракту. Ты бы успела…

Может, успела бы. Если б не лошадь-умертвие.

Ядвига не колебалась. Велела:

— Снижайся! Садись на дорогу.

Смок, когда выполнил повеление, полюбопытствовал:

— Ты понимаешь, что делаешь?

— Да, — сказала она. — Я, по-моему, делаю то, чего меня специально учили не делать.

8. Полёт…

Полёт начинался необычно, как все полёты, совершаемые на драконе впервые в жизни. Земля удалилась куда-то вниз.

Францишек остался лишь маленькой точкою на дороге рялом с двумя запятыми — их лошадьми.

Она постаралась ему прокричать напутствие, но не была уверена, что он верно её услышал. Да и не было в том напутствии ничего, что Францишек не знает сам.

Ветер бил в лицо, плащ на Ядвиге рвался. Тем не менее, Смок летел ровно — как летят те драконы, которые перестали выбирать между собой и приказом.

— Там, — загрохотал он драконьим басом. — У моста!

9. Гонца-то…

Гонца-то настигли быстро. С неба спикировать аккурат у моста — вся недолга. Лошадь взбрыкнула, гонец закричал перепуганно, а Вавельский Смок уже сел перед ними, перекрывая дорогу.

Уж и Ядвига спрыгнула и требует:

— Свиток! Сюда!

Бедный гонец и дрожал, но ещё держался. Говорил:

— Королевская же печать… Я так не могу…

Но она протянула руку, а он и отдал. Не Ядвиги так испугался, а Смока Вавельскего.

Что, победили? Так нет же: свиток был чист. Белый такой, от печати тяжёлый, но без единейшего словечка!

Может, там дальше? Ядвига, надеясь ещё на чудо, медленно развернула его до конца — ничего!

Гонец посмотрел растерянно и сказал:

— Я же клялся!.. Там точно был текст…

Смок издал глухой звук… Но затруднимся интерпретировать звуки Смока.

— Текста нет! — заявила Ядвига. — И не было здесь.

Чтоб отвлечься от всякой наличной данности, она плотно закрыла глаза — и поняла. Что гонец был прикрытием. Что указ, вероятно, доставила в Познань какая-то шрока. Быстрокрылая, не обязательно королевская. Кто-то из колежанок Ляствы, пленённой в Вавеле.

Смок подтвердил:

— Шрока была. Из старых. Летит напрямую.

— И долетела уже, — пробормотала Ядвига. — С настоящим указом. А гонец на медлительной лошади, да бумага с печатью — лишь для отвода глаз.

10. Признавать поражение…

Признавать поражение дело нелёгкое. Ядвига свернула пустой, бесполезный свиток — и вернула гонцу. И сказала:

— Езжай-ка. Ты выполнил всё, что мог.

— А печать?

— Я так мыслю, тебя о ней и не спросят.

Он и уехал. Быстрей, через мост — не оглядываясь.

А Ядвига взглянула на небо, прочерчивая пути.

— В Краковград, — приказала Смоку. — Сначала клетка. Ну а после того уже — в Познань. На Вальный Сейм.

Смок расправил широкие крылья:

— Как скажешь, хозяйка.

Произнёс без какой-либо кпины, с большим уважением.

— Нет, — сказала Ядвига. — Я не хозяйка. Я просто пауза. Но такая, которую и облететь невозможно.

Смок взмыл вверх.

А далеко-далеко быстрокрылая шрока несла через небо в покорную альвам Познань настоящий указ с настоящими словесами войны. И времени, чтобы слова эти остановить, оставалось всё меньше.

Глава 33. Вот так загадка для краснолюдков!

Загадка для краснолюдков (также см. «Тайна Полишинеля») — род отсылки к известной истории или явлению, о котором неясно, что в них такого загадочного. Собственно, в том и загадка: а где загадка? Большинство представителей краснолюдской культуры уважают и любят подобные парадоксы.

Очерки краснолюдской этнокультуры

Говорят, Подкуп Альвский - явление даже полезное, позитивно влияющее на цивилизацию и культуру всего прогрессивного недочеловечества. Правда, иные говорят чуть иначе, а то и наоборот, но отчего им ещё злословить, как не от чёрной зависти, что остроухие альвы их не посчитали достойными подкупа?

Подкуп - он в первую голову очень выгоден. Он поправляет экономическое положение как того человека (или нелюдя), которого подкупили, так и всего королевства в целом. Ибо не зря говорят, что богатство людей - это и есть богатство всего государство. Очень любезно со стороны остроухих альвов столь безвозмездно тратить средства своего государства на повышение благосостоятельности чужих!

Чтобы порадовать нас, альвы пришли из-за целого ряда границ. И воскликнули: “Как? Неужели вы нами ещё не подкуплены? Непорядок, как есть непорядок”.

Говорят, остроухие альвы тайно предались Чарнобогу. Есть серьёзнейшая ошибка в том, что так говорят. Ибо ежели альвы предались Чарнобогу тайно, так откуда же знать о том всем, кто так говорит? Неужели из диалога с самим Чарнобогом в специальной разведывательной молитве? Но Чарнобог, как известно, с кем попало не откровенничает. Вот и подумайте о достоверности сведений об остроухих.

Правда, что альвы подкупили у нас элиты, что внедрили идею единственно правильного порядка на всём земном диске. Ну а в чём их идея неправильна? Порядок же должен быть. Ну а подкуп элит подтверждает, что эти элиты хоть на что-нибудь, да способны.

Альвы сильны, но не грубой военной силой. Их оружие - договоры, контракты, золото и балаганы. Но неужели же нам не сладостно их оружие?

Кто-то скулит, что подкупленные скоморохи искажают-де мифы, что обвиняют восточных царей в служении Чарнобогу, высмеивают выбор как слабость. Ну так знайте же: мифы искажены были изначально, то есть задолго до мига, когда их впервые придумали. Знайте, что даже если восточный Недзведский царь Чарнобогу не служит, в этом служении нам обязательно надо бы было его обвинить, чтобы сплотить против силы зла несплочённое королевство. Знайте, что презирая слабость вашего выбора, альвы зато возвеличивают силу выбора принципиально свободного - это выбор смело предаться ужасающей бездне подкупа. Выбор самый головокружительный, свершенье которого позволяет уж далее не выбирать.

Апология Альвского Подкупа за подписью короля Кароля, троих Светочей Ордена Белобога, а также всех главных фракций с Сейме Жечи Этномитологичной

Почему краснолюдков недолюбливают альвы? По причине того, что краснолюдкам известен ответ загадки. А за что недолюбливают? За бытовой героизм, неоднократно проявленный в ситуации подкупа.

Кто есть герой? Не обязательно краснолюдек. Важно другое: альвы ему предлагают стать новым скарбником. Навсегда - без имени и без выхода. И все говорят: “Да, так надо. Это порядок. Он правильный”. И в этот момент он вспоминает не балаган, а тишину штольни. И понимает: зло не в том, чтобы держать, а в запрете себе уйти.

Критика апологии Альвского Подкупа

1. Томек…

Томек снял молот с плеча. Краснолюдский, ковальский. Его рукоять, что в больших переходах всегда неудобно высовывалась из плецака, против столемов сейчас выглядела короткой. Ну а что будет вам не коротко в битве супротив трёхпьентровых громил? Рукоятка — не главное. Важно: головка — не симметричная, но намного важнее самой асимметрии то, что внутри.

Внутри молота — песня. Не заклинание, нет, а память удара, которая в нём и поёт. И имена, которые молот набирает с рабочим опытом.

Первый столем ударил по Томеку сверху — как будто обвал, словно каменная лавина. Громыхнуло, конечно же, знатно: вся Познань услышала. Этакое громыхливое ты отбей-ка, попробуй.

А кузнец и не отбивал. Он шагнул внутрь удара и аккуратно стукнул молотом в локоть. Так-то до локотя у столема, стоящего в полный рост, ты ещё дотянись попробуй, но когда это чудище лупит почём зря сверху вниз своими руками — как тут не отыскать уязвимую локтевую глыбу, не поразить приоткрытый сустав его каменный?

Звук получился тот ещё. Странный такой: не как камень о камень, а как будто неправильный ритм сам по себе сломался. Не мудрено, ведь столемы — это наборы ходячие самых неправильных ритмов, а в инструменте ковальском у краснолюдков завсегда ритмы правильные. Если встретятся правильный ритм и неправильный, какой поломается?

Ясно, рука у столема, что говорится, осела. То есть, не сразу осыпалась, но потеряла смысл.

Вместе с рукой своей — каменной лапой — всякий смысл потерял и столем. Ну кому оно нужно, сие однорукое чучело? Коли первую руку так просто утратило, будет, понятно, сильнее беречь вторую. Это значит, уже не ударит. Беречь — это не подставляться. В общем, столем-инвалид — он не страшный уже столем. Просто большой и немыслимо глупый.

2. Да, но…

Да, но остался ещё второй. Этот, второй, оказался умнее первого. Тем и умнее, что бил не по Томеку. Бил по земле. По опоре для ног краснолюдка.

Площадь аж треснула. Аж кузнеца подбросило.

Он был в полёте — но молот уже запел. Как? Да кузнец им ударил в паузу между ударами. Гулкая пауза вышла, доложу я вам.

То есть, пришёлся удар не по телу, а по ритму движения. Тело-то мощное, каменное, а вот с ритмом у глупых столемов полно проблемов.

Вот и теперь. Столем замер среди движения. Призадумался, сел. Как гора, каковая решила перестать быть горой. Много удобнее ей раскатиться равниною, правда же?

3. В миг счастливой победы…

В миг счастливой победы самое время позаботиться и об истине. Томек с орудием ковки наперевес подошёл поближе к поверженным.

Молот коснулся груди первого столеса.

— Кто тебя делал? — спросил краснолюдек.

Камень заговорил. Неохотно и тихо, да где разыскать камней, после обвала беседующих с охотою?

— По указу Светоча… — проговорил гулким каменным шёпотом. — Через канцелярию Сейма… По лицензии альвов… Печать «гармонизация присутствия»…

Многие думают, будто столемы нерукотворны. Будто меж ними и простыми големами настоящая пропасть. Враки, однако. Големы, столемы — искусственные существа. Просто у тех «мастеров», что творили столемов, руки кривые.

— Вот оно, значит, какая печать… — Томек закрыл глаза. — Стало быть, вы не убийцы. Вы просто подпись.

Ясно, что не убийцы — не получилось. С подписью, правда, не очень-то ясно, чья. Но и Светоч, и Сейм поучаствовали, раз уж их кукла созналась.

Томек ударил в последний раз. Коротко, без замаха.

Оба столема рассыпались в мелкий щебень. Не в мёртвый. В свободный.

Камню, однако же, надобно помогать. Ну, избавлять от сочетаний противоестественных.

4. Томек выпрямился…

Томек выпрямился. Город молчал. Люди выглядывали из окон, но не выходили. Мало ли: может, столемов не два, а немножко больше. Может, кузнец разозлится и будет кого-то бить.

Нет, ну кому-то и правда не поздоровится…

Он перекинул молот через плечо и направился снова к сейму. Раз обстоятельства изменились, время приспело снова потолковать.

Да, на сей раз не забыть бы и о Лястве поспрашивать…

Шёл, не скрываясь. Не торопясь.

Он теперь знал, кто отдал приказ. Кто подписал. Кто посчитал, будто камень — надёжней бойца живого.

— Светоч, — проговорил он вслух, — ты не умеешь ковать. Ты умеешь единственное: заливать готовые формы. Лицензированные за границей. Формы печатей столемов, формы движения хороводов…

Светоча, правда, предстояло искать не в Познани. В башне, которая в Варе-и-Саве — там они, Светочи, целых три. Коль начнёшь выяснять — не признаются же, который.

Вот потому-то всё то, что адресовано Светочу, Томек высказывал по пути. А вот Сейм… Сейм не отвертится от разговора.

Шёл он почти как судья второго пришествия. Но справедливый судья. И Познань впервые за долгое время свободно дышала между его шагами.

5. Перед зданием Сейма ещё…

Перед зданием Сейма ещё ему сообщили:

— Счастье какое! Пришёл краснолюдский князь!

Быстро, однако, подумалось Томеку. Не успел отойти, как всё выполнили. Знать, не мешает почаще пугать депутатов Сейма. Ну, не всерьёз угрожать по любой пустяковой мелочи, но хоть время от времени показывать молот.

— Князь? Краснолюдский? Я очень рад: покажите мне князя!

— Он уже ждёт! — сгибался угодливо писарь. — Пожалуйте в зал заседания.

Нет, не бывает так быстро. Чтоб человека без имени — как по щелчку привели в порядок. Но он всё-таки шёл в зал заседаний Сейма, чтоб самому посмотреть.

Джви отворились, и прежде, чем Томек туда прошествовал, писарь сказал.

— Вот, поглядите-ка, князь краснолюдков на прежнем месте!

Томек взглянул и лицо его стало кислым.

— Тю, — произнёс он. — Издеваешься, что ли? Это ж не тот. Это совсем посторонний князь краснолюдков!

Нет, вернее, уж этого-то краснолюдского князя Томек отлично знал. Это был Вроцлавский князь, а не Щецинский, каковому бы следовало заседать в этом Вальном Сейме. Вроцлавский князь, с каковым у Томека вышел как раз конфликт. Требовал князь, чтоб сковал ему Томек камни мерцающие… Он из-за этого князя и в странствие-то подался…

6. Вальный Сейм…

Вальный Сейм вокруг Томека и князя из Вроцлава шумел не особенно громко. Больше, пожалуй, прислушивался, чем шумел. Перешёптывание, шелест бумаг, осторожные взгляды — всё направлялось к тому, чтобы ни слова не пропустить.

Томек сказал, подойдя:

— Это место для князя из Щецина.

Князь, сидящий на месте для краснолюдков — князь из старой вражды, одетый настолько богато, что такое уже называется «расфуфыренный», в златошитом кафтане, с тяжёлой печатью на массивной златой цепи — он по-прежнему выглядел слишком уж чистеньким для ремесла. И на пальцах его мерцали красивые камушки.

— Ты опоздал, Томаш-кузнец, — вымолвил князь с ехидной улыбочкой. — Место освободилось. Вполне законно.

— Нет, — сказал Томек. — Пока не освободилось.

В зале шум умер. Смотрели на кузнеца. Или, скорее, на молот в его руке. Молот и поднят-то не был, просто присутствовал. И убивал присутствием всякий шорох.

— Ты получил свои камни, — заметил Томек.

— Да, — молвил князь, поднимая мерцающую ладонь. Он, как видно, обрадовался, что Томек сменил прежнюю тему.

— Кто их сковал для тебя? Неужели мой младший брат?

— Нет, — сказал князь с оттенком презрения в голосе, — наши такого не могут. Их сотворили лучшие альвские ювелиры!

— Дорогая работа, — проговорил кузнец. — Дорого стоила?

— Это подарок! — заявил горделиво князь.

— Подарок от альвов? А что тогда Альвский Подкуп?

Князь аж вспылил:

— Обвиняешь меня в получении грязной лапувки? Эй, кузнец, а не слышал ли ты, что такое надо доказывать?!

— Что тут доказывать, коли альвские камни у тебя на руке?

Князь возражал. Ерунду говорил; Томик уже не слушал. Вот что он делал: складывал в мыслях события. Вот краснолюдского князя не было, вот вошёл в здание Сейма Томек, вот он ушёл и на площади встретил столемов, вот он вернулся — и глядь: уже новый князь…

7. Ты…

— Ты столемов послал, — произнёс кузнец. Не вопрос — констатация.

Вроцлавский князь краснолюдков пожал плечами:

— Город Познань нуждается в том, чтобы жить спокойно. Ты, кузнец, фактор его нестабильности.

— Ну а ты — фактор надувшейся пустоты, — не остался в долгу кузнец.

Он подошёл совсем близко, навис над сидящим князем. Сильно навис: князь-то был среднего краснолюдского роста, а кузнец вышел вровень с людьми человеческими.

И спросил, подойдя:

— Где наш князь?

— Я твой князь! — попытался сказать убеждённо Вроцлавский.

— Где наш Щецинский князь? Настоящий?

Убеждённость исчезла. И улыбка сошла — князь держал её на лице ещё с темы об украшениях. Перстни с камнями — и те потускнели у него на руке.

— Он… — заюлил расфуфыренный краснолюдек, — отказался понимать необходимость момента.

И кузнец наклонился к нему. Наклонился так, что между лицами их как раз оказался молот.

— Мы, краснолюдки, — сказал он, — не отказываемся понимать. Мы помним!

8. Князь не поверил…

Князь не поверил, что память живая хоть что-то значит, и что в Сейме он как не бывал, так и больше уже не будет, и что с точки зрения краснолюдков он давно уже ложный, неправильный князь, а стало быть, и не князь.

Но кузнец положил уже молот на край стола — княжеского стола. Дерево скрипнуло.

Томек сказал:

— Вставай!

— Ты не имеешь…

Но молот стукнул. Один раз. Больше не надо — не экономно.

Камень пола ответил эхом, долетевшим до их ушей сквозь дубовые паркетины.

— Вставай, — повторил кузнец, — пока я говорю спокойно.

Князь и встал. Не гордо, не громко. Просто с места исчез, как будто его и не было. Так и правда ведь не было, пусть там что-то какое-то время и поседело.

Стража же всё это время смотрела в пол.

Томек сказал бы: удивительно мудрая стража.

9. Ну и кузнец…

Ну и кузнец тогда сел на освободившееся место. Вовсе без титула, без церемонии. Да, просто собою заполнил место для краснолюдков. По какому такому праву? Так по тому же, что он краснолюдек, один из них.

В зале от этого, кажется, стало тесно. С Томеком Сейм стал намного полнее, чем был без Томека.

Маршалек Сейма торжественно кашлянул:

— Переходим к вопросу о военном ответе Недзведскому царству за неспровоцированную агрессию на территории Джикского герцогства…

Шуму поднялось…

Но всё улеглось почти сразу же. Лишь потому, что Томаш-кузнец поднял молот.

Не ударил, а лишь показал. Ведь удары — крайнее средство.

И сказал:

— От имени краснолюдков — вето!

Тишина была полной.

Он догадался, что на её фоне самое время что-нибудь важное объяснить.

— Мы, — сказал он, — не объявляем войну, пока не узнаем, — где в настоящее время наш краснолюдский князь, кто и зачем создавал столемов, ну и сколько решений было здесь принято без живого ритма. — Он обвёл зал внимательным взглядом. Увидал, между прочим, рарога, но ему вновь-таки было сейчас не до вопросов о Лястве. Вернулся к речи. — Если кто хочет продолжить, пускай он встанет.

Никто не встал.

10. Только…

Только с мест, что отведены для наблюдателей заграничных, вдруг в расстроенных чувствах вскочил представитель ангельских альвов. Он вскричал:

— Произвол! Ты, кузнец, не имеешь права…

И кузнец обернулся к нему. Молот был всё ещё у него в руке. Что характерно, он даже не угрожал. Просто дал альву возможность поглядеть на свой молот и мысленно его взвесить.

Альв и сел. Медленно, как бы тщетно изыскивая основания, чтоб не садиться.

Маршалек Сейма сглотнул:

— Заседание… переносится.

Молог лёг снова на стол, а решение — в силу.

11. После…

После кузнец так и остался сидеть. Не как князь. А как держатель места.

Это пока настоящий не возвернётся. Или пока не станет предельно ясно, что он не может.

Место держать — это, честно сказать, окропна холера, а не работа. Но надо, так надо. Ибо надо блюсти краснолюдское место, ведь опять кто попало займёт, если не блюсти. И внезапно окажется совершенно легальным, избранным по особой секретной лицензии, выданной альвами.

Кстати, впервые за долгое время Сейм не принял решения. Вето есть вето.

И оно, как теперь понимали все, было исходом пусть самым опасным, но самым правильным.

Глава 34. На пути к хороводу

Функции хоровода таковы:

Во-первых, скрепляющая - соединяет людей, нелюдские расы и миры в общий единый ритм, подтверждая их соприсутствие в Яви.

Во-вторых, регулирующая - из года в год выравнивает нарушения хода времени, сил и сезонов, обеспечивает равновесие жизни и смерти, упадка и роста.

В-третьих, защитная - правильной формой движения удерживает Навь от прорыва.

В-четвёртых, коммукативная - позволяет договориться различным расам даже без слов, через ритм и шаг.

В-пятых, опознавательная - определяет, жив ли конкретный круг (мёртвые ритмы выявляют различные искажения, ересь, вмешательство).

В-шестых, свидетельская - в ней хоровод предстаёт как акт совместного признания - мол, мы вместе, мы здесь, мы все видели, как время двинулось дальше.

В-седьмых, исцеляющая - хоровод возвращает участникам чувство меры, картину тела и ощущение места во всём мировом порядке.

В-восьмых, переходная или пороговая - хоровод открывает и закрывает границы сезонов и лет, миров Яви и Нави.

Функции хоровода. Сочинение Ядвиги Самборской

К извращениям хоровода принадлежит, например, так называемый “Туманный хоровод Валарха”, прививаемый расам Жечи Этномитологичной через подкупленных иерархов Ордена Белобога. Основные особенности: круг идеален, все идут в ногу, никто не может остановиться, хороводная песня всего из одной строки, повторяемой всеми. Это не обряд, а ловушка. Смысл её: совершенная форма убивает выбор.

Извращения хоровода. Сочинение Ядвиги Самборской

Есть шаг - и есть след.

Есть дверь - и есть стук.

Мы не держим ушедших.

Мы не гоним пришедших.

Имя - в землю. Память - в песню.

Кто ушёл, тот ушёл.

Кто жив - тот жив.

Песня порога смерти. Функция - держала границу от умертвий.

Есть шаг - и есть след.

Но дверь не закрыта.

Мы не ушли - нас забыли.

Зря.

Имя - в туман. Память - в долг.

Кто ушёл - вернётся.

Кто жив - подождёт.

Искажённая (мглистая, туманная) версия Песни Порога.

Тук-тук - кто там?

Шаг да след.

Кто ушёл - не здесь

Кто здесь - не тот.

Детская считалочка, сохранившая след прежней формы.

1. А указ-то…

А указ-то в Самбор пришёл поздно. Не по дате, по смыслу…

Только вы не спешите теряться: речь о другом указе. О царском, не королевском. И привёз его конный гонец - не какая-то шрока. И не в Познань - в Самбор. Оттого и в Самбор, что Самбор-то освобождён. Познань же с этим Самбором - попросту входят в разные государства.

В общем, царский гонец приехал-таки в Самбор. Въехал в него осторожно, не трубя и не требуя - так въезжают в те города, в которых не очень-то и уверены. Именно в том не уверены, живы ли они ещё.

У гонца был пергамент. Не чистый - правильный. И печати все свежие. И безупречная формулировка: “...назначить воеводой в Самбор на бывшее герцогство Джикское человека из местных, знающего данную землю, людей и порядок…”

Гонец дочитал - и опустил этот свиток от глаз в суровой задумчивости. А всё почему? Да потому, что местных людей-то в Самборе и не было.

2. Город, как город…

Город, как город. Вроде, и штурмом его не брали. Улицы целые, все дома - на месте. Живи - не хочу…

Но дома были заперты. Колокола молчали. По перекрёсткам ходили одни умертвия. Но ведь не этим “из местных” вручать над Самбором власть!

Так-то умертвия были довольно-таки безобидными. Стаями не собирались, ходили поодиночке. Как недобитые воспоминания о Чарнобожьем правлении. Воспоминания, коим забыли напомнить, что всё уже и закончилось.

Они не бросались, не выли, а попросту шли, повторяя когда-то заученные движения. Жесты той жизни, которая уж не вернётся. Ибо шли они кто к колодцу уже без воды, кто к запертой лавке, оставшейся без хозяина, кто к воротам, за которыми их давно уж никто не ждал.

Как при таких обитателях назначить-то воеводу? Походило на то, что царский указ выполнить с толком и не удастся.

- А нормальным, живым сюда и вернуться-то некуда, - сказал офицер царского войска, стоявшего лагерем перед замком. - Тут же одни умертвия. Это порой заразно. И на дорогах свирепствуют упыри. Мимо них пробежать, чтобы прийти к умертвиям - надо быть очень большим патриотом здешнего торода, а таких не бывает.

3. И всё же кто-то пришёл…

И всё же кто-то пришёл из живых, не умерших самборских жителей.

Не по дороге - по тропам лесным, которых и нет на картах. Мальчик пришёл - лет одиннадцати, не старше. В слишком просторном кафтане, подпоясанном просто верёвкой. И глаза его - не испуганные, а внимательные. Ярославом зовут.

Выступил он из-под тени густого леса так, будто лес его отпустил. А за спиной у мальчишки стояла богинка. Настоящая, едва различимая даже на фоне леса. Не красавица и не страшилище, просто богинка.

Кстати, богинка-то в город и не вошла. Остановилась у последнего дерева. И Ярославу сказала:

- Ну, дальше сам. Я туда не хожу.

И Ярослав ей:

- Я знаю.

4. Ярослава…

Ярослава умертвия заметили сразу. Так-то давно уже никого не замечали. Остановились. Практически замерли. Не из-за страха - из-за несоответствия.

Мальчик шёл очень уверенно, словно бы точно знал, что ему нужно в бывшей столице герцогства. Запахи нёс на себе живые, лесные. Чуждые этому городу.

- Я не за вами, - сказал он умертвиям громко, чтобы не беспокоились.

Раз не за ними, собравшиеся разошлись. Словно вода, пропускающая камень.

Камень, запущенный краснолюдским кудесником, пропустит не только вода. Ибо кудесник уже наделил его верным ритмом.

И когда разошлись умертвия, то навстречу мальчишке вышел гонец. И, сжимая в руке распечатанный царский указ, поинтересовался:

- Ты кто?

- Ярослав, - отвечал Ярослав. - Меня привела богинка. И сказала мне: в городе нужен хоть кто-то живой. Хоть один.

- Верно, - промолвил гонец. - Один-то и нужен.

Ярослав поглядел на свиток в его руке:

- Это про воеводу?

Гонец кивнул:

- Местного надо. Ты местный?

- Ну да, я местный. И живой. И знаю места, где ещё не все умерли.

Но подойдёт ли?

- Ты мал ещё, - пробормотал гонец.

Ярослав лишь пожал плечами:

- Но зато я не умер и не сбежал… То есть, сбежал, но вернулся, как видишь, вовремя.

- Сдюжишь ли? Время суровое, - проговорил гонец.

- Так воевода сейчас нужен не для войны. Нужно ворота закрыть, развести огонь, растолковать умертвиям, что идти больше некуда.

Надо же, удивился гонец. У воеводы готова программа действий.

5. Ты подписал мальчишку…

- Ты подписал мальчишку на воеводство? - изумлялся потом полководец из лагеря царских войск, стоящих в Самборе.

- Да, - подтвердил гонец. - Властью, вручённой самим царём.

- Это часом не тот, что здесь крутился недавно, не сынок ли маршалка Сандомежского?

- Нет, - возразил гонец. - Этот - местный. Совсем другой.

- Всё равно не пойму, как ты на это решился.

- Я ведь с ним говорил. Он сказал мне разумные вещи. Я их слушал внимательно. Анализировал логику, интонации, ритм. Определённо, он знает, что будет делать. Что до возраста - ну, подрастёт когда-нибудь. Я поверил в него и подписал бумагу. Не как чиновник, а как человек. Ибо понял, что власть… Иногда это просто кто-то ещё живой, который остался.

6. Богинка исчезла…

Богинка исчезла уже, но лес ещё помнил, что помог привести мальчугана вовремя. И Самбор, ныне всё ещё полностью мёртвый и совершенно пустой - ибо полон умертвий, пустых внутри - получил наконец-то хороший шанс. Между прочим, впервые за половину столетия город вручали в управление не мертвецу. Новое имя городского властителя, непривычно живое и тёплое, обещало, что этому месту не дадут окончательно умереть. Или, уж если умрёт - возродят к новой жизни, подобно тому, как возрождается солнечный год - с хоровода.

7. А в самом конце…

А в самом конце - но не подумайте, будто бы жизни, всего лишь романа - в точке финальной, когда уже не было ни весёлой задачи воспеть победу, ни печальной причины кого-то оплакивать вслух, Дарек играл на кудесах, священнодействуя. Помогая загадочным силам истории по-новой творить велобегуновый швят.

Дарек сидел у своего убежища - но не дома, не хижины, просто у нового места. У того, где и камень, и лес ещё соглашались слушать. На коленях его лежали кудеса - очень потёртые, с трещинками от старых ударов. Но не починенные ни разу - ради памяти, ради единства своей истории. Пусть они помнят. Пусть они помнят всё.

Он ударил однажды - не для начала. Дважды ударил - но не для ритма. Трижды ударил - и мир задышал. Вспомнил, как это делать.

Ритм получился. Не хороводный - пока. Это был шаг, лишь приглашающий к хороводу. Тот, с которым и древние краснолюдки учили камень не падать на голову, а землю - не мстить.

Ритм был простой. Правда, неправильный. Но живой.

И, прислушавшись к ритму, листья осин перестали шуршать от страха, мох приподнялся из-под земли в тех местах, где его безжалостно вытоптали. Тени деревьев перестали от них отслаиваться, позабыв подзадержавшуюся мировую моду на подражание стилю умертвий.

Сразу никто не пришёл, что и не удивительно. Но потом из-за корней с хитрым глазком прищуренным выглянула богинка, рядом в дубовых ветвях зашевелился леший, у ручья примостилась русалка, пробуя воду. Рядом из трещины в старой скале вылез и краснолюдек.

Но никто в круг не стал. Ибо рано ещё, не приспело время.

Дарек и сам призадумался, остановился. Не потому, что устал по кудесам стучать, а потому, что достаточно.

Он положил ладонь на потёртую кожу. И сказал бессловесно и очень тихо, чтобы даже насторожённая Навь не услышала:

- Можно снова. Не обязательно, но возможно.

Лес его выслушал и согласился. И в самом деле…

А вдалеке, на земле или в небесах, но далеко-далеко от ближайшего леса, кто-то - возможно, сама Ядвига - на секунду остановился и обернулся, не отдавая отчёта себе, почему.

Верно, до слуха её долетела последняя нота от удара кудесника. Тот, кто слышать научен, опознаёт эти ноты.

А вот тепло от руки его сохранили кудеса. И передали магически целому миру, ибо бубен кудесника и являет собой образ мира, симпатически с оным связанный. Это тепло в мир явилось уже не как эхо удара, а как обещание: хоровод ещё будет.

И ведь правда, он будет, хоть есть подозрения, что не везде.

Только там, где его действительно ждут.

5.02.2006