Задача Минковского

Глава 1

Глава 1.

2402 год, Москва

День первый. Понедельник.

– Мы считаем, что новая история человечества началась в 2036-м, когда обнаружили астероид Нерей. Объект вытянутой формы длиной почти в двадцать километров вынырнул из-за орбиты Плутона и двинулся к Солнцу, сделав по дороге гравитационный манёвр возле Сатурна. По всем расчетам, он должен был обогнуть наше светило внутри орбиты Меркурия и на обратном пути врезаться в Землю с вероятностью в 95 процентов.

Я строго оглядел аудиторию, не сказать, чтобы студенты были ошарашены, услышав то, что и так всем было известно. На задних рядах спали, на средних перешёптывались парочки, и только глаза будущих отличников, сидящих на первом ряду, смотрели прямо на меня. Неуютно, когда вот так пялятся. До конца лекции оставалось двадцать минут, пришлось поднапрячься, и выдать раскладку по орбитам и траектории.

– Нерей пропал на год, а потом появился снова в виде обломков из-за гравитационного возмущения возле Солнца. Эй, толкните кто-нибудь придурка в свитере на последнем ряду, если он ещё раз захрапит, всем поставлю неуд. Так вот, астероид распался на кусочки, они летели, окружённые пылевым облаком, должны были основательно прочистить околоземное пространство. И они отлично справились. Все спутники и три космические станции были уничтожены, по базам на Луне тоже неплохо прошлись, ну а дальше – Земля. Вы представьте, что тогда творилось, появляется Нерей, словно из ниоткуда, точнее, то, во что он превратился, учёные быстренько посчитали, в какие места всё это свалится, и люди рванули оттуда. А оттуда, это, чтобы вы понимали, полоса шириной в четыре тысячи километров севернее экватора и ещё почти всё Южное полушарие. Те, кто мог убежать, забирались как можно севернее, заполнили города и посёлки в Сибири, Аляска и приграничные районы Канады были переполнены беженцами. Весь доступный для населения транспорт предыдущие три недели только и делал, что свозил на новые распределительные пункты тёплые вещи, продовольствие и медикаменты.

На изображении земного шара подсветились нужные области, они перетекали одна в другую, показывая миграцию людей.

– А чего, улететь они не могли? – это в средних рядах решили подать голос.

– Улетали, как без этого, в мире тогда насчитывалось сто пятьдесят тысяч гражданских самолётов, за один рейс они вместе могли перевезти тридцать миллионов человек. Теоретически, за те двадцать пять дней, что были отпущены на эвакуацию, можно было перевезти три четверти миллиарда, но самолётам просто некуда было садиться, одни кружили над отдалёнными аэродромами, принимавшими в лучшем случае десяток рейсов в сутки, другие, не дождавшись, приземлялись на шоссе. Даже те страны, у которых был свой крупный авиапарк, не успевали вывезти всех, Индонезия, Австралия и Новая Зеландия опустели только наполовину, люди брали приступом места на контейнеровозах, чтобы очутиться в местах вечного холода. В Северную Америку хлынул поток беженцев с юга. Те, у кого были машины, бросали их – дороги были забиты и движение встало, двухколёсный транспорт стал огромной ценностью, за мотоцикл могли убить. Люди шли пешком, бежали, плыли на лодках, стараясь продвинуться как можно севернее. Мексиканцы занимали дома в южных и центральных штатах США, а на их место приходили чилийцы. Человечество постепенно перетекало в северное полушарие. В тех регионах, куда должна была упасть основная масса метеоритов, брошенные правительствами люди обустраивались как могли – копали землянки, защищали дома фанерой и кусками железа. Или вообще ничего не делали, и покорно ждали своей участи. Четыре миллиарда человек. Многие сидели и ждали, когда их вывезут, и так никуда и не уехали.

– Почему люди ничего не сделали с астероидом?

Умник на первом ряду аж ёрзал от нетерпения, то ли в туалет хотел, то ли знаний. На левой щеке у него красовалась татуировка в виде окружности, описанной вокруг маленького треугольника и вписанной в большой. Почти как настоящая, наверняка даже светилась в темноте.

– Полёт к нему занял бы несколько лет, может быть, даже десятилетия, – я выдавил улыбку. – Если бы не монги, кто знает, возможно, мы бы тут не разговаривали.

Те, кто хоть как-то следил за лекцией, кивнули с тупым видом.

Ненавижу свой предмет, так и подмывает сказать правду. И начать с конца 16 века, когда земляне увидели комету, почти затмившую Луну. На самом деле это был первый разведчик чужих, достигший Солнечной системы, он обнаружил нашу планету, передал информацию своим хозяевам, и отправился дальше, разгоняясь до субсветовой скорости и оставляя за собой хвост ионизированной материи. Через четыреста лет, 17 июля 1972 года на обратную сторону Луны упал крупный метеорит, это событие было зафиксировано на сейсмограммах четырёх сейсмических станций, установленных экспедициями программы «Аполлон» на другой, видимой с Земли стороне. Метеорит помог учёным узнать, что у спутника есть собственное ядро, предположить его размеры и сделать множество предположений насчёт геологического строения Луны, однако никому не пришло в голову послать к месту падения, в Море Москвы, экспедицию. В то время люди едва выбрались за орбиту собственной планеты, каждая такая попытка забирала уйму средств, так что им было не до лунных астероидов. Теперь мы, а точнее, некоторые из нас, знают, что это была за штука. Маяк монгов. Но тогда яйцеголовым умникам даже в их яйцеголовые черепушки не пришло, что это может быть не естественный объект, а дело рук другой цивилизации. Вообще, в то время людей, которые верили в инопланетян, поднимали на смех, однако именно они оказались правы. Маяк появился за 65 лет до Нерея, когда тот ещё разгонялся в облаке Оорта с помощью чужих. Уровень земной астрономии не позволил разглядеть угрозу, а даже если бы позволил, у землян было слишком мало времени, чтобы подготовиться. Не помогло то, что огромные усилия вбухивались в производство вооружений и космические программы, крохотный по космическим меркам объект прошмыгнул внутрь Солнечной системы незамеченным.

– Достали карандаши, записываем. Итак, в новогоднюю ночь 2042 года обломки астероида Нерей начали падать на Землю В общем, самый первый болид, падавший в Гвинейский залив, весил примерно десять тысяч тонн, и взорвался в небе, в пяти километрах над поверхностью, вниз упали камешки, которые особого вреда не причинили. Три часа именно такие и падали в океан, до тех пор, пока не подошла очередная порция обломков, которые оказались крупнее, чем предполагалось. Первыми городами, которые разрушило практически полностью, стали Рио и Сан-Паулу. Следующим пал Буэнос-Айрес, метеориты ковровой бомбардировкой прошлись по восточному побережью Южной Америки, сметая всё на своём пути. Несколько особо крупных обломков упали в Амазонии, а поток нёсся дальше, к Австралии, Индонезии и Китаю, океан вскипал от раскалённых метеоритов, Японию накрыло цунами, многие мелкие острова в Тихом океане и вовсе снесло, полтора миллиарда человек погибли почти сразу, ещё столько же – чуть погодя. Всё это продолжалось примерно две недели, а после поток иссяк. Так что человечество наивно решило, что самое худшее закончилось. Про эпоху упадка и первый контакт я коротко расскажу в следующую среду, а дальше вас ждут семинары, так что не забудьте взять учебники в библиотеке.

Вот ведь, со школы вбивают умение писать от руки, но многие держали карандаши, словно в первый раз их видели, приходилось диктовать медленно. У нас в университете личные гаджеты запрещены, их сдают на входе, получают на выходе, чтобы учёба раем не казалось, преподавателей это тоже касается. Наверное, поэтому образование, и особенно высшее, не так популярно, как когда-то.

– Извините, – снова вылез умник, он-то как раз чиркал по бумаге бойко, – а как же хозяева? Они ведь нас спасли, раздробили астероид на кусочки. Как они это сделали?

Мысленно я отвесил ему крепкого пинка, чтобы вот прямо в окно вылетел и на асфальт кровавым тёплым пятном. «Хозяева». И ведь растут среди людей такие уроды, готовы задницу лизать угнетателям не по принуждению, а добровольно, да ещё и с удовольствием. Их меньшинство, но они есть.

– Может ты хочешь сам рассказать?

Парень поднялся. Типичный ботан, с пятном на толстовке и толстой исписанной тетрадью.

– Их корабль выбросило в Солнечной системе случайно, многие приборы отказали, но когда они увидели, что обитаемой планете угрожает опасность, то собрали все силы, и взорвали Нерей. Из-за этого хозяева остались без маршевых двигателей, и только чудом добрались до Земли. И там снова нас спасли.

Отличная версия, и ведь не подкопаешься. Если не знать, что Нерей должен был пролететь мимо Земли, примерно в сорока миллионах километров. Поэтому пришельцы его раздробили – траектория изменилась, и обломки угодили точно туда, куда и следовало. Чего не знаю, так это специально они так всё устроили, или сначала ошиблись с орбитой, а потом исправили, только благодарить их не за что.

– Спасибо, как фамилия?

– Сеня Кулик. Поступаю на метеоролога, но надеюсь оказаться среди Избранных, - ботаник с гордостью оглядел аудиторию.

– Молодец, Сеня Кулик. Ладно, пора заканчивать. Кстати, – я решил заполнить последние несколько минут, – вы в курсе, что монги – это не сокращение слова монгол? Монголы, ну вы в школе должны были проходить, такие парни, которые Европу завоевали тысячу лет назад, с луками и на лошадках. Вспомнили? Не все? Ну и ладно. В общем, первый человек, который увидел инопланетян, был из африканского племени тсвану, а на их языке монг как раз и значит – хозяин. Вот такие дела. Всё, задание для самостоятельного изучения спишите со стенда, следующая обзорная лекция через две недели. Мы поговорим о переселении на север, коротко коснёмся первого контакта и, если останется время, я расскажу о том, как началось великое строительство, а потом вы все получите свои баллы. Проваливайте с глаз моих.

И снова ложь, хоть и маленькая. Монги – как раз и означало «монголы». Первый посадочный модуль инопланетян приземлился в Китае, в провинции Внутренняя Монголия, неподалёку от российского посёлка Забайкальск, через год после падения астероида, а их корабль, сигара длиной в четыреста метров, до сих пор висит над Землёй, точнее, где-то возле Луны.

Толпа повалила к выходу. Последним шёл Кулик, постоянно оглядываясь на меня с дурацкой улыбкой, вроде как мы теперь почти друзья. Тетрадь он бережно прижал к груди, словно боялся потерять, татуировка светилась красным.

– Андрей Семёнович, минутку, – декан перехватил меня в самый неудачный момент, возле туалета, – сегодня в два часа дня вы должны быть в ректорате. Непременно.

– С чего это? – озадачился я, до двух оставалось меньше получаса.

– Приезжает смотритель, ваша кафедра проходит проверку по внезапно утверждённому графику.

– А раньше ты не мог предупредить, козёл старый? – кулак сжался, глаза оценивающе сравнивали ухо и подбородок, хорошо было бы врезать и туда, и туда, но декан отпрыгнул в сторону.

– Что вы себе позволяете? – вяло завопил он, – да я завтра же уволю, вышвырну. Имейте в виду, Андрей Семёнович, я докладную подам по инстанциям на понижение категории.

– Не забудь и мне подогнать пару копий на мягкой бумаге, а то туалетная снова кончилась, – я захлопнул дверь перед носом декана, подошёл к умывальнику, набрал полные ладони ледяной воды, опустил лицо.

Уволить меня у старикана кишка тонка, это раньше, до Столкновения, деканы были главными на факультете, и даже сами преподавали, а теперь это всего лишь администраторы, шавки на службе у ректора. Да и тот тоже ничего не решает, как скажет Смотритель, так и будет. Смотрители все из монгов, наши инопланетные гости никому не доверяют важные кадровые вопросы. И если химию там, или физику может преподавать кто угодно, с историей такое не прокатит, она, история, должна излагаться строго в разрешённой версии и строго отобранными людьми. И что самое поганое, мы, историки, отлично знали правду, только рассказать её никому не могли.

К встрече с монгом следовало подготовиться. Двадцать минут – слишком мало, я понадеялся, что меня не вызовут первым, проскочила мыслишка забить на всё и не идти, но это означало, что декан окажется прав, и сегодняшний день станет последним моим рабочим днём в университете, а я как-то привык нести разумное и вечное пять дней в неделю по четыре академических часа.

Возле ректората меня встретила Ким, ее и так узкие глаза превратились в щёлочки, а смуглая кожа потемнела. Бедняга волновалась, на мой взгляд, совершенно напрасно. Ким работала у нас второй год, на проверке ещё не была, но собеседование и первую аттестацию она ведь как-то прошла, значит, и в этот раз проскочит. Это потом, если твердить одно и то же много лет подряд, а читать и изучать совершенно другое, можешь сорваться, а такое в нашей профессии наказывается очень строго. Смертельно и для историка, и для тех, кому он доверился.

– Андрюша, я боюсь, – Ким вцепилась мне в рукав, словно утопающий в спасательный круг, – я скажу что-нибудь не то, а подумаю вообще не то, а вдруг он узнает, что мы с тобой вот только вчера прямо на кафедре?

– Ты была великолепна, – искренне сказал я.

– Но ведь нас обоих уволят.

– И кого возьмут? – ткнул пальцем в окно, за которым шёл дождь, – там что, толпа наших коллег стоит? Мы на этой планете наперечёт, лучшие из лучших, не бойся, малышка, если что, я тебя выручу.

Обещание было так себе, если монг решит её вышвырнуть, хрен я что сделаю, но Ким успокоилась, даже украдкой попыталась поцеловать меня в щёку, заметила завкафедрой, отскочила чуть ли не на два метра. Отношения между сотрудниками у нас не приветствовались, а Ким к тому же была всего лишь ассистенткой. Хорошая девушка, если меня сегодня вскроют, тяжко ей придётся.

На моё счастье, проверку организовали в алфавитном порядке. На кафедре работало семь человек, я оказался по счёту шестым, перед старшим преподавателем Файзенбергом, которому до пенсии оставалось полтора года, и пока все, кроме нас двоих, тряслись от страха, я успел сосредоточиться и даже помедитировать немного. Так что, когда дверь открылась в шестой раз, шагнул через порог абсолютно спокойным.

Прислали женщину. Как и у всех монгов, у этой были пустые глаза, с закрывающей белок сиреневой радужкой и едва различимыми зрачками, короткие бесцветные волосы открывали высоко поднятые уши без мочек, бледный цвет кожи отдавал в синеву. Смотритель была на наш, человеческий взгляд, очень даже симпатичной, с тонкими чертами лица, изящной шеей и высокой грудью, я добавил в мысли нотку восхищения, совершенно искреннюю. Она кивнула на стул напротив себя, лицо её не выражало ничего, но я был уверен, что чужая довольна. Два охранника у дверей не шелохнулись, надвинутые забрала искажали отражение комнаты, на груди светились такие же значки, как у умника Сени Кулика на щеке - в виде окружности, описанной вокруг маленького треугольника и вписанной в большой. У одного в маленьком треугольнике стояли три точки, у второго – молния. Личная гвардия монгов, отбор туда намного строже, чем в историки.

Стул был жёстким и неудобным, к тому же без подлокотников, а у меня всегда возникает проблема, куда деть руки. Я попробовал засунуть их в карманы пиджака, сложил на груди, потом упёрся ладонями в колени, всё это время смотритель, как ей и было положено, смотрела на меня. Молча. Речевой аппарат у инопланетян развит плохо, когда они говорили, то словно каркали или хрипели.

– Профессор Минковский, – каркнула красотка, – что вы думаете об эпидемии?

Вопрос с подвохом. Официально глобальной эпидемии не существовало, остатки населения сами истребляли себе подобных из-за еды и жилья, пока спасители не решили навести порядок.

На самом деле Нерей был раз в десять меньше, чем принято считать, так что никаких миллиардов погибших от удара астероида не существовало, как и разрушений особых, счёт жертвам шёл на десятки миллионов, что тоже печально, но Китай вон вообще почти не пострадал, до него рой крупных обломков не добрался, основной удар пришёлся на Южную Америку. Через тридцать лет после бомбардировки человечество практически выкарабкалось, пережив короткую ядерную зиму, даже что-то там в космос хотели снова запустить, чтобы очистить околоземное пространство от мусора, но не получилось.

В жарких странах началась эпидемия, геморрагическая лихорадка с почти стопроцентной летальностью. Медицина в те времена была не такой отсталой, как это сейчас считается, даже органы выращивали, хоть и на уровне экспериментов, и генетику исправляли, но это не помогло. Как и строжайшая изоляция. Вирус разносился по воздуху на многие километры, его не брали ни ультрафиолет, ни кислоты, ни высокие температуры, инкубационный период в две недели, стремительный подъем температуры, кровавый пот и кровоизлияния по всему организму – за полгода умерло три с половиной миллиарда человек. Казалось, ещё два-три года, и человечество исчезнет, но тут очень вовремя в Африке приземлились чужие, и поделились с человечеством лекарством.

Инопланетная вакцина полностью смертность не победила, однако из сотни заболевших теперь выживали сорок пять. Пришельцев боготворили, разве что на руках не носили, но недолго, потом началась Смута. То, что инопланетяне сами людей заразили, и сами спасли – об этом догадывались, но у человечества нашлись другие дела, более важные, например, борьба за оставшиеся ресурсы. Когда спохватились, потенциальных мстителей почти не осталось.

Именно так я и подумал, а потом сказал вслух. Похоже, мои слова и мысли монга удовлетворили.

– Делились вы с кем-нибудь своими знаниями истинной истории, или кто-то, может быть, делился с вами? – смотритель задала второй и самый главный вопрос.

Вдох-выдох. Полная безмятежность. На самом деле так делать нельзя, многие наши на этом попадались, слишком хорошо притворялись, тут главное не перейти грань между натуральным и наигранным, и в то же время привести мозг в окончательный порядок. Нет, я не выдал список из нескольких людей, с которыми действительно делился, но припомнил несколько моментов, когда чуть было не проговорился, подумал про сотрудников кафедры и инструкторов, а заодно обозначил страстное желание с кем-нибудь из посторонних обсудить реальные исторические события.

Смотритель хлопнула длинными ресницами, кивнула, указала на дверь. Слов прощания я от неё не дождался, монги вообще не любили разговаривать, да и зачем это телепатам. Так что я церемонно поклонился, и бочком вышел в коридор. Ким, увидев, что я улыбаюсь, тоже повеселела, и даже подхватила меня при всех под руку. Так мы и шли вдвоём к моему мотоциклу, ничуть не стесняясь чужих перешёптываний, не торопясь. Хотя на самом деле я готов был бежать, а потом вскочить в седло и гнать, покуда не окажусь где-нибудь в тайге, потому что было в этом смотрителе что-то странное, словно она не просто образы в моих мыслях читала, а каким-то образом проникла через наносной слой ложных идей и воспоминаний в настоящую память. Чувство опасности, возникшее, едва я зашёл в кабинет, не оставляло меня ещё долго. Когда двигатель загудел, раздался хлопок, я поднял голову и увидел, как вытянутый летательный аппарат стартует с крыши здания университета, делает круг над Воробьёвыми горами. Чужие и тут нас обставили, мы, люди, могли передвигаться только по поверхности, летать нам запретили. Для нашего же блага.

Я высадил Ким возле её подъезда в Мневниках, поцеловал, отшутился на предложение подняться наверх, и поехал к Лешему.

Глава 2

Глава 2.

Леший жил в Марьино. Когда-то, ещё до инопланетян, это был не самый престижный район Москвы, таким же он и оставался через четыреста лет. Типичный огромный рабочий квартал, с линиями маглева, проходящими прямо через жилые здания, с пересадочной станцией в центре, над которой возвели огромный торгово-развлекательный комплекс, и с рекламой на каждом шагу. Те дома, что стояли тут раньше, давно снесли, на их месте выстроили новые, однотипные свечки, стоящие в шахматном порядке, с крохотными зелёными двориками и узкой проезжей частью. Полутёмный подъезд пах сыростью и котами, на полу переливалась яркими красками инфопанель, лифт дребезжал и дёргался. Обиталище Лешего находилось на последнем, тридцать втором этаже, за пластиковой деревянной дверью. Хозяин отворил её, стоило постучать, и молча пропустил в прихожую, а оттуда на кухню.

Мы с ним познакомились на кафедре истории – Леший вышел на пенсию за два месяца до моего там появления, и заглянул, чтобы посмотреть, как он сказал, на кого его променяли. Я как раз пытался провести одну из первых своих лекций, получил от него несколько советов, очень даже полезных, затем заехал домой за записями, и с тех пор мы часто встречались. Звали бывшего профессора Пётр Петрович, но все обращались к нему по фамилии – Леший. Он жил один, без семьи, домашних животных, даже рыбок или хомячков. Были ли у него дети, родные, подруги, оставалось загадкой – никаких свидетельств этому я никогда не замечал. Абсолютно голые стены, выкрашенные серой краской, терминал в кабинете на всю стену, который я ни разу не видел включённым. Из декора только календарь за 2375 год, приклеенный на дверь кухни, в нём обведённый фиолетовым карандашом пятый день декабря. Насчёт этого я тоже не спрашивал, а он не рассказывал. В обычной жизни Леший был чаще всего человеком немногословным, однако отлично умел слушать и задавать правильные вопросы.

Мы не проронили ни слова, пока не закипел чайник, Леший кинул мне в чашку капсулу заварки, достал домашнюю колбасу, нарезанную заранее толстыми неровными ломтями – похоже, кроме неё и сливочного масла, в холодильнике ничего не хранилось. Колбаса была слишком солёной, даже хлеб не спасал, но я съел два бутерброда – от волнения очень хотелось жрать. Кухонного аппарата у моего приятеля не было, готовил он сам.

– Рассказывай, – Леший дождался, пока я смету крошки в ладонь, а потом внимательно выслушал мои впечатления от смотрителя.

Это кажется, что можно обойтись двумя-тремя словами, я описывал свои ощущения минут пять, раскладывая их по полочкам, и всё равно, у хозяина квартиры осталось многое, что добавить. Леший был легендой – он проработал на кафедре сорок лет, проверки проходил постоянно, в круге бывал не меньше десятка раз, и никто его не заподозрил.

Круг – это когда шесть чужих садятся на пол, берутся за руки, а в центре размещают допрашиваемого. Я в центре побывал два раза, каждый – словно в последний, выдержать такое даже отлично подготовленный человек может с трудом.

Такому самоконтролю научиться нельзя, скорее всего, качество было врождённым, вроде как суперспособность, что делало Лешего идеальным убийцей, он мог спокойно подойти к монгу, и тот не почувствовал бы угрозы. Но за всю свою жизнь Леший никого не убил. Он тренировал других, вот меня, например.

– Двадцать минут на подготовку? Неплохо. С чего ты решил, что она тебя раскусила?

– Почувствовал.

– Это невозможно, – Леший усмехнулся, – у монгов нет мимики и интонаций, они улыбаться и говорить нормально от нас научились, а мы от них телепатии – не смогли. Так что, Андрей Семёныч, накручиваешь ты себя. С другой стороны, если бы ты в это действительно верил, то не поехал бы ко мне, так ведь?

Я согласился. Действительно, если бы опасность была реальной, последним, к кому бы я направился, был Леший. Раскрыть его означало раскрыть всю ячейку, семнадцать человек. Из них лично я знал только четверых, остальные были для меня всего лишь именами и родом занятий. Костя из милиции, Света из городского управления, Джахим из аграрной комиссии, Гера из офиса наместника, и другие. Четыре четвёрки отважных бойцов, и командир Леший. От Лешего я научился почти всему, что нужно в этой жизни историку, а именно полному контролю над мыслями и памятью. Возможно, у меня была к этому предрасположенность, но я и вправду мог заставить себя не думать о белой обезьяне.

– Новости из Забайкальска пришли, – Леший перескочил на другую тему, оставалось только удивляться, откуда человек, почти не выходящий из дома, получает информацию, – что-то случилось в Саркофаге.

– Он взорвался?

– Нет, но определённо серьёзное. Твари зашевелились, всех людей выгнали за периметр, а потом пропустили через круг. Каждого по отдельности. Семерых в утиль сразу же, ещё сорок пять ждут.

Саркофаг – одно из самых загадочных мест на Земле. Пришельцы начали его возводить сразу же, как высадились на Землю, и закончили строить двести лет назад. Огромное здание площадью в несколько квадратных километров, не отдельные строения, а единое, плоское, с тускло-чёрными стенами, без окон и всего одним входом-выходом. Саркофаг был разделён на семь зон, людей дальше четвёртой не пускали. В первой зоне мы, люди, жили, во второй работали, тут же находились обучающие классы для наместников и их приближённых, в третьей располагались лаборатории, куда пускали только тщательно отобранных специалистов, в четвёртую забирали тех, кто провинился, и оттуда уже никто не возвращался. На плане, висящем у входа, зоны с пятой по седьмую были закрашены серым цветом, четвёртая – красным, третья – оранжевым. Самих пришельцев там было немного, их вообще, если верить Лешему, на нашей планете жило тридцать или сорок тысяч.

После четвёртой аттестации, уже на четвёртой ступени истины, если я до неё доберусь, мне расскажут, что планета монгов находится недалеко отсюда, примерно в пятидесят парсеках, их звезда израсходовала водород, вот-вот должна начать стремительно расширяться, превращаясь в красного карлика. Этот процесс может занять тысячу лет или десять тысяч, но твари не хотят рисковать, они заранее подстраховались, нашли себе новый дом. Наш дом.

Леший утверждал, что они, монги, давно бы уже переселились на Землю, но через подпространство невозможно отправить большой объект точно в цель, чем крупнее предмет, тем больше вероятность, что он окажется совсем в другом месте галактики или пропадёт совсем – в экспоненциальной зависимости. Поэтому основное население перемещалось на ковчегах с досветовой скоростью, и лететь им предстояло долго, а вот разведчики, те воспользовались быстрым способом перемещения. Однако даже небольшие корабли сильно рисковали, экспедиция, достигшая Солнечной системы, была у них по счёту тридцатой или вроде того, то есть больше миллиона монгов пожертвовали собой, чтобы спасти остальных, остальные растворились бесследно в подпространстве. Очень благородно и героически, только нам, людям, точнее землянам, от этого не легче, скоро корабли чужих начнут появляться в окрестностях Солнечной системы, а сами монги – потихоньку заселять нашу планету. Этот процесс растянется на сотни, может быть тысячи лет, так что я не застану то время, когда людей на Земле не останется.

– Чего задумался? – Леший уставился мне прямо в переносицу.

– Да надоело всё. Постоянный стресс, проверки эти, а ещё практика предстоит, что там будет, неизвестно – наши на кафедре молчат, собственной тени боятся, да и сам знаешь, отношение ко мне какое. Но думаю, вывалят на меня там новую кучу подробностей.

– Насчёт аттестации я тебе что мог, в общих чертах донёс, практика, уж извини, у каждого своя. Ну а что ты хотел? – хозяин дома усмехнулся, – такая у нас работа сволочная. Знать правду, и не знать, что с этим делать.

– Каждый раз, как новую мерзость о чужих узнаю, очень хочется вспомнить прошлое, взять в руки резак и препарировать сотню, а лучше две этих тварей.

Историками в нашем мире становятся в любом возрасте и приходят из любой профессии. Я вот, к примеру, пришёл к этому в двадцать семь, прямо со стройплощадки на севере Москвы, двое рослых гвардейцев забрали меня как был, в рабочей спецовке, усадили в поезд, и через четыре часа я проходил собеседование в Казани. Сразу после коротких курсов и аттестации определили в архив, где я просидел три года и пережил две аттестации – солидный карьерный рост, некоторые ко второй только к пенсии доходят. Потом мой наставник не прошёл круг, что и кому он рассказал, или сделал, я не знал, но из архива в Хабаровске меня тут же выслали в Московский университет, а здесь единственное вакантное место на кафедре истории было профессорским, Леший как раз его освободил. Ректор пытался протестовать, но так решили монги, и его никто не послушал. На кафедре меня совершенно справедливо считали выскочкой и неучем, но вот уже три года я успешно проходил тесты и проверки. В конце концов, главная задача историка – не учить истории, и не аргументированно донести до студентов, почему и за что именно мы должны быть бесконечно благодарны пришельцам. А знать то, что произошло на самом деле, изучать настоящее прошлое, носить в себе это знание, систематизировать и передавать дальше, другим историкам. И ведь, что интересно, всяких пресмыкающихся в наш исторический клан не пускают, им, монгам, нужно, чтобы мы осознанно страдали – от знаний, которыми нельзя поделиться, и от бессилия, потому что отомстить мы им не сможем. Ручки коротки.

– Это ты брось, лишнее, внутри они почти как мы, даже вроде как общих детей способны иметь. Кстати, Борис послезавтра отправляется в Забайкальск, будет в третьей зоне работать, – сказал Леший равнодушно, словно о чём-то несущественном

Я встрепенулся, Борис, как утверждал бывший профессор, владел техникой самоконтроля получше всех нас, но всё же обидно, что он меня обошёл, первый человек из питомцев Лешего, который займётся настоящим делом.

– И что он там будет делать?

– Наверное, по своей специальности работать, в биолаборатории. Но точно скажут только на месте. Соображай быстрее, Андрей, учебный центр третьей ступени в Сеуле находится.

– Ага, сообразил уже, – согласился я, – почти рукой подать, всего-то полторы тысячи километров, за день дойти, если не торопиться. Рюкзачок за спину кину с терминалом казённым, автомат за плечом поправлю, и вперёд, с Борькой пивка попить.

– Смешно, – кивнул Леший, – только после третьей ступени тебя ждёт неделя в Саркофаге, если ничего не изменится. Все, кто аттестуется на третью ниже сороковой параллели, туда едут, архивная лаборатория находится в третьей зоне.

Этого я не знал. Но Леший на то и Леший, чтобы обладать информацией, которой больше нет ни у кого. В Саркофаге я давно мечтал побывать, одно дело на видео посмотреть первую зону, а другое – вживую третью, где, по слухам, находились лаборатории с чужой флорой и фауной.

В дверь позвонили, я поднялся, чтобы скрыться в кабинете, но хозяин махнул рукой, мол, сиди, свои пришли, и через несколько секунд вернулся с Жанной – смуглой рослой брюнеткой лет на десять старше меня. Жанна работала начальником средней руки в центральном почтовом распределителе, с прямым доступом к личным делам каждого жителя кластера, её, как и двух других бойцов моей четвёрки, я знал лично.

– Привет, профессор, – она крепко, по-мужски, сжала мою ладонь, – как жена, как детишки?

Жена у меня была, с детишками дело обстояло хуже, и женщина прекрасно об этом знала – семья Минковских из двух человек, седьмая категория потребления, адрес, краткая биография, статистика заказов, уровень лояльности, поощрительные баллы. Может быть, ей нравилось меня поддразнивать, или наша взаимная неприязнь так срабатывала, но вопрос о детях Жанна задавала каждый раз, как мы встречались. Поэтому отвечать я не стал.

Леший быстро ввёл гостью в курс дела, Жанна откусила от колбасного кружка кусок, поморщилась, выплюнула.

– Где ты такую гадость достал? Бориска, значит, пролез-таки вперёд меня, паразит, вот бы познакомиться с ним лично. Но это удача, сколько там было претендентов, восемь тысяч на место? Буду держать за него кулачки. А ты что, профессор, всё втираешь своим студентам, как нам повезло, когда монги прилетели?

– Втираю, – согласился я.

– Не противно?

– А тебе не противно без нужных вещей всяких идиотов оставлять, которые правду-матку лепят?

– Противно, – Жанна серьёзно кивнула, – а ещё противно, когда ребёнок у них болеет серьёзно, да что там, умирает уже, а баллов лояльности не хватает на медкапсулу. И ведь понимаю, что они сами виноваты, нет чтобы рот на замке держать, и не лезть со своим мнением, но противно, потому что боюсь, могу помочь, но боюсь. Шаг влево, шаг вправо, и нет меня, так ведь, Леший?

Леший поджал губы, поправил на переносице очки. Настоящие, с линзами коррекции, а не те, что сейчас все носят, дополненной реальности. Из моих знакомых он один был такой, операция по исправлению дефектов зрения для категорий выше шестой была бесплатной, и занимала пять минут в любой амбулатории. Для тех, кто до нужной категории не добрался, она тоже дорого не стоила, куда удобнее смотреть на мир своими глазами, а не через пластик.

– Рисковать нельзя, – сказал он, – одного из нас схватят, всех других тоже найдут. Такие дела, Жу, для Бориса завтра придёт набор под обычным номером, в третьей цифре от конца вместо восьмёрки тройку проставь.

– Опломбированный?

– Да.

– Понятно, – Жанна повертела чайную ложечку, – для этого вызвал? А зачем этот вот сейчас слушает?

– Он историк, – Леший не стал говорить, что я заявился без приглашения, – он такие секреты знает, рядом с которыми твои – детские шалости. Хочешь, расскажет тебе что-нибудь новенькое?

– Нет уж, спасибо, не надо, наслушалась уже от тебя, я спать хочу хотя бы иногда без лекарств, – женщина криво улыбнулась, – сделаю, не вопрос.

– Пожалуй, Андрюша, тебе действительно пора, – Леший указал мне на дверь, – а мы с Жу ещё посидим. Зайди в воскресенье обязательно, часикам к трём, есть дело.

Хотел было пошутить, что у них появились секреты, которыми даже с историком не поделиться, но потом сообразил, что они, наверное, не разговаривать будут. Леший хоть и пожилой, но крепкий и подтянутый, а одиночество – оно иногда надоедает.

На фальшбаке мотоцикла кто-то успел нацарапать неприличную картинку, изображающей силуэт человечка, совокупляющегося с козой. Рисунок, конечно, был обидным, но прыснуть краски, чтобы царапины затянулись – дело одной минуты, в милиции заявление принимать не станут, да и без толку это. Я огляделся, сквер возле дома пустовал, на детской площадке в песочнице возился карапуз двух-трёх лет, навряд ли он уже так здорово навык рисования прокачал, да и свидетель из него так себе. На балконе третьего этажа неопрятная женщина лет сорока в цветастом халате перегнулась через перила, того и гляди свалится, и курила.

- Мадам, - крикнул я ей, - не видели, кто тут вокруг моего байка шлялся?

- Нет, - мадам швырнула окурок вниз, явно целясь в меня, - приглядывать надо за своим имуществом, а то расставят тут всякие, что не пройти, а потом жалуются. Эй, Динечка, а ну не ешь песочек!

Динечка задрал голову, потерял равновесие, шлепнулся на задницу, потом чуть подумал, видимо, над словами матери, зачерпнул полный совок песка и засунул в рот. Песок ему не понравился, он заорал и начал отплёвываться.

- Вот паразит, - с удовольствием проорала женщина, - дебилом растёт, как его папаша.

Флакончик с краской лежал в бардачке, на рисунок хватило четырёх капель, раствор растёкся, выравнивая поверхность, и через несколько секунд практически скрыл чужое творчество. Динечка закончил плеваться и решил запить песок водой из лужи, внимание матери целиком перенеслось на него. Мне, как историку было грустно от того, что за сотни лет люди не изменились. И без пришельцев мы были так себе, их появление нас лучше не сделало. Хотя, может быть, дело в том, что мы с тех пор почти не развивались, люди не смотрели в будущее с оптимизмом, не совершали прорывы и не двигали прогресс, болото оно и есть болото. Зачем напрягаться, базовые потребности закрывались, если работаешь – то вообще живёшь в шоколаде, ну а прогресс, он не всем нравится, что-то новое всегда хуже, чем привычное старое, да и космос никому, кроме редких недовольных, не сдался. В крайнем случае, всегда есть интереснейшие сериалы и шоу с полным погружением, где можно и на космических кораблях полетать, и инопланетных шлюх поиметь. Не монгов, конечно, а вымышленных, с зелёной кожей и хвостом в три метра. Если же вдруг интеллигент, как я, сходи в музей.

Или на балет.

Когда я приехал домой, Лена сидела в гостиной, откинув голову назад, над причёской трудился стилист. Разложенные на раздвижном столике щёточки, расчёски и фиксаторы наводили уныние, их было слишком много. Мы шли в театр – седьмой категории билеты полагались раз в три недели, и попробуй откажись, мигом переведут в шестую. Четыре комнаты на Кутузовском пришлось бы поменять на что-нибудь поскромнее. С другой стороны, всяких культурных нагрузок меньше.

– Здрасьте, мы только начали, – предупредил стилист.

– Ничего, подождёт, – властно сказала жена. – Как дела, милый?

– Сегодня была проверка на кафедре. С монгами.

– Чего, прям с настоящими монгами? – удивилась она.

Стилист скосил на меня глаза. Хороший парень, берёт недорого, и делает всё быстро. По возможности.

– Извините, Андрей, а к вам правда монг приезжал? – спросил он.

По глазам видно, что ему всё равно, из вежливости интересуется. Раньше, две-три сотни лет назад, пришельцы вызывали ажиотаж, а сейчас переместились в область обыденности. Подумаешь, живут себе где-то на юге, строят что-то там себе, планету опять же облагораживают.

– Ага, женщина-монг.

– И как она? Ну вживую, не на записях?

– Красотка, аж дух захватывает, – поделился я. – Только бледная как смерть. И причёска не очень.

Лена фыркнула.

– Славик, не слушай его, последний раз Андрюша чью-то причёску разглядывал, когда у нашей соседки в отеле на островах парик загорелся от сигареты. Кстати, дорогой, тебе бы тоже неплохо подстричься.

Я отказался. Славик работал так, что только руки мелькали, он умудрился соорудить нечто фантастическое за двадцать пять минут, получил свои шесть тысяч рублей, три поощрительных балла от меня и восемь – от жены, и исчез.

– Ты меня хоть капельку к нему ревнуешь? – спросила Лена. – Он ведь, когда стрижёт или красит, считай, лапает почти. И телом трётся, грудь иногда задевает.

– Ага, ещё как.

– Врёшь. Я вот, если узнаю, что ты с кем-то шашни крутишь, убью обоих. Мила прислала сообщение, они с Кириллом едут в буферную зону, представляешь? В Испанию. Их перевели в восьмую категорию, между прочим, а он всего лишь врач.

– И очень хороший. А ещё у них двое детей.

Дети повышали категорию. Лена детей не хотела. Впрочем, как и я с недавних пор – историкам потомство иметь рискованно, в случае чего отыграются и на них тоже. Когда мы поженились, она сразу сказала, что до сорока рожать не будет, поэтому пичкала меня таблетками, по две в день, утром и вечером. Можно было сделать инъекцию один раз в год, но таблетки, по её мнению, были надёжнее. Обычно, когда я упоминал чьих-то отпрысков, Лена фыркала, а в этот раз даже не отреагировала.

День второй. Вторник.

– Я беременна, – следующим утром Ким перехватила меня в лаборантской.

Комната только так называлась, там хранили старые терминалы, проекторы и карты. А ещё стоял огромный и очень удобный стол.

– Прямо так сразу? – неудачно пошутил я. – Извини. Давно?

– Третья неделя.

– Кто-нибудь в курсе?

– Никто, наверное. Я сама не знала, сдала анализы вчера, ну ты знаешь, из-за почек, и утром вот получила.

У Ким не было своих почек почти с рождения. Точнее, они когда-то были, но крошечные и нерабочие. Каждые пять-шесть лет ей ставили новые, выращенные, те приживались, но тоже постепенно усыхали. Какой-то генетический дефект, чужие могли бы это исправить, однако на ассистентов кафедры квоты девятой категории не распространялись.

– Потом обсудим, – я не знал, что ещё сказать.

Девушка кивнула, она, видимо, сама пока не поняла толком, что случилось и что с этим делать. Я тоже не понял. Главный вопрос – от меня ли ребёнок, я не задал, потому что убеждён был на сто процентов, что он не мой. На всякий случай, оставшись в одиночестве, просто чтобы добавить уверенности, достал пузырёк с пилюлями, вытащил одну.

Эта показалась мне странной – таблетки раньше были зелёными, маленький шарик, что лежал на ладони, был значительно светлее и желтее. Посмотрел на дату, наклеенную на пластиковом цилиндре, выходило, что глотал я их уже пять недель. Проверил оставшиеся пилюли, все они были одинаковые. Если возникшие подозрения оправдаются, то, с одной стороны, у меня было ещё восемь с половиной месяцев. А с другой, всего три или четыре до того момента, как все узнают. Если не раньше. И на этом моя семейная жизнь закончится.

Первую пару я провёл на автомате, рассказал будущим управленцам про Смуту и Первый раздел. Тут я почти душой не кривил, люди действительно после эпидемии сбились в кучки и начали уничтожать друг друга, отвоёвывая то, что осталось, так что пришельцам пришлось вмешаться, иначе мы бы здесь не сидели. Аудитория попалась благодарная – вопросов не задавала, в образовательный процесс не вмешивалась, так что к концу занятий чуть отпустило. Следующая пара начиналась через два часа, время надо было чем-то занять, я вышел на улицу.

Солнце палило нещадно, первые листья появились на кустах, семестр заканчивался, ещё месяц, потом три дня на зачёты и экзамены, и отпуск аж до сентября. Можно будет махнуть в Крым, походить с рюкзаком по горам, в море накупаться до тошноты, вина попить вместо воды, забыть о проблемах, которые придут вместе с осенью. Я купил в торговом автомате бутылку пива, уселся на лавочке у фонтана. Университет перестроили двести лет назад, снесли старое здание, на его месте поставили десяток безликих и очень функциональных параллелепипедов, соединённых переходами, но саму Университетскую площадь не тронули. Я прихлёбывал из бутылки и бросал сухарики уткам – им что люди, что пришельцы, без разницы. Как ни странно, инопланетяне не принесли с собой частички своей флоры и фауны, отлично обходились тем, что предоставила им Земля. Приходилось признать, что с нашей природой они обращались куда бережнее, чем мы сами.

– Позвольте, я присяду?

Заведующий кафедрой Тимченко примостился рядом, не дожидаясь ответа. Обычно он выглядел куда моложе своих шестидесяти, но сегодня слева от меня сидел сгорбленный старик с помятой коричневатой кожей и тусклыми запавшими глазами.

– У меня к вам просьба, Андрей Семёнович, проведите семинар у коммунальщиков.

– Конечно, – я кивнул, – а что, Соломон Карлович заболел?

Семинары у моих групп вёл Файзенберг – за это и доплачивали отдельно, и вообще, нервы у него были покрепче наших.

– Соломона Карловича сняли, – Тимченко пожевал губами, сухо кашлянул, – сразу после проверки, и увезли. Сегодня ночью исчезла его семья. Вот такие дела.

– Он же вроде спокоен был, да и что знал-то, всего две аттестации прошёл, как и я, – до меня постепенно доходил смысл слов Тимченко, мозг отказывался их воспринимать, поэтому я нёс какую-то банальщину. – До пенсии ему оставалось чуть больше года, зачем он им?

– Знаете, – не стал отвечать прямо завкафедрой, – я ведь историком стал сразу после школы, сам вызвался, на свою голову, сорок три года уже в этом деле, так сказать, пятая аттестация пройдена, так что знаю уж поболее вашего. И всё равно, профессор, и тогда, в первый год работы, и сейчас, когда знаний прибавилось, я задаю себе один и тот же вопрос – на черта мы все, не историки, а шире, человечество, для чего им нужны? Зачем, как вы правильно спросили, мы им? Будьте здоровы.

Он похлопал меня по колену, тяжело поднялся и пошаркал ко входу в здание университета – сгорбленный, жалкий, совсем не похожий на себя вчерашнего. Я помотал головой, словно мысли могли по инерции улечься в правильном порядке. Файзенберг всегда был очень осторожен, я бы даже сказал – маниакально, недаром он от третьей аттестации уклонялся уже двадцать с лишним лет. На чём он попался, оставалось только догадываться, но теперь уже это было неважно. Уверен почти на сто процентов, после неудачной проверки преподавателя пропустили через круг, и больше мы его уже не увидим. Соседям скажут, что семья Файзенбергов переехала в другой город, в их квартиру заселятся другие, никто не станет задавать вопросов. Неудачников утилизировали очень быстро, иногда часа не проходило, после первой аттестации каждому из нас показывали, как именно это происходит. Живого человека помещали в прозрачный цилиндр, через сорок три секунды от него ничего не оставалось, даже праха. Из сорока трёх секунд, сорок он находился в сознании, и чувствовал, как растворяются части тела, одна за другой, начиная с пальцев, пока не оставались голова, сердце и сосуды. Жуткое зрелище, меня трясло после этого недели две. У Файзенберга были жена, дочь и две внучки, возможно, их оставили в живых. Или засунули в такие же вот цилиндры, монги могли устроить и такое, причём начать с детей. Желание уничтожить тварей обострилось, пришлось подавить его усилием воли, подняться, и отправиться на семинар.

Я надеялся, что худшее в этот день уже произошло, но оказалось, главное ещё впереди.

Лекции у будущих коммунальщиков я читал раз в две недели, и знал почти всех в лицо. Обычно из шестидесяти студентов набиралось две трети, отпетых прогульщиков было всего трое, мои занятия они игнорировали, а вот на семинарах у Соломона иногда появлялись, судя по записям. В аудитории находились тридцать пять человек, я окинул взглядом редкие фигуры на шести рядах, и замер. На третьем сидела та самая монг, которая вчера проводила проверку. С длинными чёрными волосами, карими глазами, тусклым макияжем по последней моде, смуглой кожей, словно после загара – это определённо была она.

Глава 3

Глава 3.

Читать лекции гораздо проще, чем устраивать дискуссии. Приходилось импровизировать, в записи Файзенберга я заглянуть не успел.

– Пятого января 2072 года сорок семь секретных шахт армии Китая выпустили ракеты с ядерными боеголовками по Сибири и Восточному побережью Америки, – проектор показал, как баллистические ракеты поднялись на высоту в сто сорок километров, а потом ринулись вниз, – прямо по лагерям беженцев. Основное поселение монгов тогда находилось в Австралии, и они не вмешивались в конфликт до тех пор, как ответным ударом были уничтожены крупные города в Китае, те, что ещё остались после столкновения с астероидом. Один из ударов пришёлся на Пекин, там находился самый большой на Земле интернат, в котором наши инопланетные друзья исправляли генетические дефекты у больных детей. Восемьдесят тысяч ребятишек от месяца до семи лет, шестьдесят героически погибших врачей, полторы тысячи обслуживающего персонала, именно после этого монги решили, что люди, то есть мы, недостаточно хорошо к себе относимся, и нуждаемся в защите сами от себя. Вот это мы и обсудим. Как вы считаете, была ли возможность избежать конфликта?

Монг, казалось, не обращала на меня внимания, она о чём-то перешёптывалась с девочкой со второго ряда. Аудитория отреагировала как положено, мнения разделились, люди – существа думающие, поэтому задачей преподавателя было поднести такие факты, которые служили бы основой для правильных выводов. Например, о том, что без вмешательства пришельцев наше человечество давно бы вымерло. Я внимательно следил за студентами, направляя обсуждение в нужном направлении, хотя оно и так туда шло – никто не пытался идти против учебника, покойный Соломон Карлович с группой неплохо поработал. Но тут вылез Денис Вяземский, вопрос он задал логичный.

– Не пойму, почему Европа почти не пострадала, – Вяземский рубанул ладонью воздух, – там ведь временные городки никуда не делись, шестьсот миллионов человек. А погибло-то всего ничего.

И посмотрел на меня, мол, Андрей Семёныч, как вам такое?

Я проверил список студентов, нашёл трёх прогульщиков, все – женского пола, пришлось рискнуть.

– Саша Вележева, – наугад сказал я, – ты что думаешь?

Угадал. Монг оторвалась от перешёптывания, сосредоточенно почесала карандашом переносицу.

– Мне кажется, Денис в чём-то прав, – голос у неё был приятный, грудной, я даже засомневался, вдруг ошибся и это обычный, только очень похожий на конкретную тварь человек, – если опираться на факты, которые мы знаем. Китай слишком избирательно выбрал цели, странно это.

Если учесть, что в действительности в это время бушевала эпидемия, ничего странного в поведении Китая не было – там до ракет руки не доходили, все силы бросили на поиск лекарства. Поколение выздоровевших это помнило, только потом историю тихо, но уверенно переписали.

– Чушь, – вскочил Женя Ландау, спортсмен и троечник, – повстанцы в Китае просто зассали. Ой, простите, профессор, испугались. Если бы ракеты упали на Москву, то мы бы их с подводных лодок расхера.. в общем, под ноль. Баллистика, она ведь неизвестно куда летит, пока не прилетит. Вот.

– В общих чертах – да, – согласился я, – но ещё учитывайте, что людей на Земле оставалось тогда не так много, а оружия – хоть отбавляй. Поэтому не исключено, что Европа и западная часть России могли быть следующей целью, повстанцы просто не успели. Благодаря сами знаете кому.

Мне показалось, что монг усмехнулась. Я одёрнул себя, да, я её узнал, и пусть она об этом знает. Но думать я могу не только об этом, а, например, о Ким. Всё равно, раз анализы есть, то в её данных появится пометка о будущем новом жителе Земли, значит, информацию узнают. И я должен быть в панике. Вяземский вступил в спор с «Вележевой», так что мне оставалось только наблюдать и короткими репликами направлять дискуссию в нужное русло. Все оставшиеся до конца семинара тридцать минут.

– Ну всё, – как только часы показали, что пора бы и закругляться, я поднялся, – вы все молодцы, так и передам Соломону Карловичу. Ну а нас с вами ждёт на следующей неделе лекция, обсудим Пакт и строительство Саркофага, готовьтесь.

Обычно я жду, когда все выйдут, но в этот раз сбежал первым.

Пакт люди и пришельцы заключили в 2089-м, к этому году численность человечества едва превышала двести миллионов человек, температура на Земле понизилась, реки в Европе замерзали, а в Калифорнии выпадал снег. Инопланетянам отходила небольшая территория на стыке Китая и России, именно там, где находился Забайкальск, примерно сто тысяч квадратных километров. В обмен они предоставляли медицинское оборудование и кое-какие технологии, чистили околоземное пространство от пыли, и восстанавливали районы, пострадавшие от удара астероида. Ещё через пятьдесят лет климат практически пришёл в норму, даже мягче стал, без экстремальных температур и ветров. А вот с восстановлением дело шло хуже, ниже тридцатой параллели, если судить по видеорепортажам тех времён, царили хаос и разруха, оставленные астероидом, с небольшими островками человеческих поселений. И тогда произошёл Первый раздел – пришельцы забрали себе большую часть Земли, точнее, две трети. Всё, что находилось южнее тридцати градусов северной широты. Не навсегда, на триста лет, с обещанием вернуть в лучшем виде. И люди им поверили, а как же иначе, если их, точнее, нас, людей, оставалось всё меньше и меньше.

В том, что в аудитории действительно сидела инопланетная тварь, я с самого начала сомневался, мало ли что привидится, но к вечеру сомнение переросло в уверенность, ничем не обоснованную, интуиция перемалывала логику. Александра Вележева, двадцать лет, будущий главный контролёр фабрики утилизации или планировщик дорожной сети, перевелась в середине учебного года, проживала где-то на окраине вместе с мужем. Это всё, что мне удалось найти на кафедре, личные данные студентов были засекречены, и получить их можно было разве что под резолюцию ректора. Фотография в списке студентов совпадала с внешностью лже-Вележевой, мои занятия она игнорировала, семинары Файзенберга посещала тоже нерегулярно, примерно через раз, и светила ей в семестре в лучшем случае удовлетворительная оценка. Других преподавателей она тоже не жаловала, хвосты были и по профильным предметам, и по другим, вроде моего. Единственный предмет, который она прилежно изучала – искусство, там она отмечалась на каждом занятии, и вела их Оля Соева, жена нашего доцента.

К ночи я не вытерпел, доехал до высотки в Мытищах, разыскал дом, где должна жить Вележева, высчитал окна. Три были затемнены, а одно ярко светилось, снизу было не разглядеть, что там творится, но шестнадцатиэтажка напротив него не запиралась. Здесь в лифт пускали по карточкам, и я вспотел, забираясь по лестнице на последний, шестнадцатый этаж, вышел на общий балкон. Нацепил очки, навёл окуляр на квартиру студентки.

Комната со светящимся окном была пуста, на стене горел экран. Обычное дело, многие оставляли телевизор включённым, уходя спать, правда, вместе с ним они оставляли в комнате и другие вещи – мебель, ковры, посуду на столике, здесь же экран светился в пустоту. Или кто-то вынес оттуда все предметы обстановки, или ещё не занёс.

День третий. Среда.

– Ты офонарел, профессор? – Жанна крутила в пальцах сигарету. – Я что тебе, справочное бюро?

Кроме меня и Жанны, в нашу четвёрку входили Гена и Света – по легенде, мы познакомились на отдыхе, и с тех пор иногда встречались. Вот как сейчас, в небольшом кафе на углу Мясницкой и Фуркасовского, неподалёку от места, где работала черноволосая дылда. Остальных двенадцать повстанцев я знал только по именам, и иногда сомневался – существуют ли они на самом деле. Вот, к примеру, Борис, который работал в транспортном управлении, он сейчас, возможно, сидел в самолёте, летящем к Саркофагу. Или являлся одним из персонажей, выдуманных Лешим, наряду с остальными одиннадцатью. Жанна – та была реальна, даже слишком. Сопротивление было для неё делом почти семейным, раньше она была замужем за одним из нашей четвёрки, похожим на неё, словно брат-близнец. Внешностью похожим, Генка нормальный был мужик, работящий, не пижон, и выпить не дурак, и за жизнь поговорить, вовремя от своей дуры сбежал, и теперь жил в своё удовольствие. А она – в своё.

– Очень нужно, – я потянул с тарелки треугольник пиццы, свернул вдоль, обмакнул в острый соус. – Для дела.

– Для какого дела? – женщина пила кофе, есть она не захотела.

– Для нашего.

– Слушай, не знаю, чего там Леший о тебе думает, только толку от тебя как от козла молока. У нас, если ты не в курсе, уже есть один историк, и гораздо посмышлёнее и опытнее тебя, так что я бы на твоём месте сидела тихо и гордилась, что взяли такого вот в команду. Сколько помню, только и умеешь, что языком молоть. Или вон студенток окучивать.

– Выговорилась?

– Да, – вздохнула Жанна, – ладно, давно тебе хотела это сказать, вот сказала. В общем, если Петя, то есть Леший, распорядится, сделаю, не вопрос, один раз по сенсору тюкнуть. А так, мы ведь не друзья, просто дороги сошлись, я должна быть точно уверена, что это действительно необходимо.

– Хорошо, – я достал из кармана карточку, подтолкнул в её сторону, пластиковый прямоугольник скользнул по скатерти, – у тебя ведь дочка собралась в университет? Здесь тесты за последние пять лет, одноразовые, только чтение. Разница обычно процентов в сорок, но она девочка смышлёная, разберётся.

Жанна переводила взгляд с карточки на меня. Тесты можно было купить на чёрном рынке, но подлинность никто не гарантировал. Кроме тех, кто имел доступ к первоисточнику.

– С козырей зашёл, сволочь, – сказала она. – Ладно, но Лешему расскажу.

– Ага.

– И дочка у меня не дура, сама бы поступила, это так, чтобы понять.

– Без сомнения.

– Я бы тебе и так помогла, покобенилась бы, но помогла.

Потянулся к карточке, женщина накрыла её ладонью.

– Завтра я Стеллу пришлю, должна же она поглядеть, где ей учиться предстоит, заодно и принесёт то, что ты просишь. Но если с тестами не выгорит, ты ведь поможешь, профессор?

– Сделаю всё, что смогу, – дипломатично ответил я.

Высокую категорию без университетского образования получить было трудно, потому все карьеристы тянулись к знаниям. В Москве функционировали всего три таких заведения, отличались они только названиями. К моменту поступления будущие студенты должны были отработать минимум два года по будущей или близкой к ней специальности, и поднакопить баллы лояльности. Взамен они получали лекции по истории у профессора, который несколько лет назад на стройке пилил лазерным резаком металлоконструкции. Лично мне после школы университет не светил вообще никак – в общественной жизни я не участвовал, на учёте в милиции стоял, и баланс моих л-баллов не всегда был положительным. И вот где я, а где они. Попробовал развить эту мысль, но Жанна меня прервала.

– Дуракам везёт, – женщина отодвинула пустую чашку, – а Стелла девочка умная, ей твои методы не подходят.

Она подхватила карточку, и скрылась в дверях. Интеллигенция, что с неё взять, платить за кофе пришлось мне.

День четвёртый. Четверг.

Я плохо спал, снились странные сны, в которых Лена снимала очки и смотрела на меня бледно-сиреневыми глазами, а потом залезала пальцами мне под кожу черепа и там ими шевелила, от этого становилось щекотно и я смеялся. Как и любой сон, он был бредовым, но это начинаешь понимать только спустя несколько минут после пробуждения. Проснулся в середине ночи, потыкал жену пальцем, чтобы проверить, живая она или прикидывается, получил пяткой в бедро, после этого ворочался ещё часа полтора, прежде чем забыться. Утром всё-таки заглянул Лене в глаза, они были самые обычные – карие.

– Ты какой-то странный, – сказала жена, выбирая на кухонном автомате один из вариантов завтраков, – после балета не шутил про храп на соседних рядах и про мужиков в чулках, и сегодня во сне бормотал что-то. Не заболел?

Хотел было ей про таблетки сказать, но не стал, проверил в ванной, нет ли там теста на беременность, среди бесконечных баночек, тюбиков и пузырьков, которые вроде как вставлялись в агрегат, похожий на кухонный комбайн, что тут же поблёскивал глянцевым покрытием. Аппаратная косметология стоила недорого, а вот за ту, которая реально и радикально действовала, приходилось расплачиваться баллами лояльности, Лена их экономила. Как выглядит тест, я не знал, искал чужеродный предмет, выбивающийся из общего ряда. Наконец нашёл, и когда вертел его в руках, жена появилась в ванной.

– Зачем тебе мой зубной скалер? – подозрительно спросила она. – У тебя свой есть, я же дарила тебе в прошлом году.

Действительно, у меня оказался такой же, только чёрного цвета, пришлось под пристальным взглядом провести им по верхней челюсти.

– Не так, – Лена фыркнула, и минут десять учила меня чистить зубы. Как будто в наше время это так важно.

В универ я приехал за полчаса до лекции, когда зашёл отметиться на кафедру, в коридоре столкнулся с Ким. Она едва со мной поздоровалась, спрятала глаза и прошмыгнула мимо. Видимо, до неё начало доходить, что вообще происходит, а главное, что произойдёт. Осознание того, что скоро я стану отцом, кольнуло в грудь и нижнюю челюсть.

– Да на вас лица нет, Андрей Семёныч, никак за науку взялись?

Доцент Соев, сорока пяти лет, лысый, ростом под два метра, с мощными плечами, развалился в кресле, нацепив очки-мониторы, и сквозь них меня разглядывал. Мерзкий тип, мало того, что головастый, так ещё секцию бокса вёл у студентов. До того, как стать историком, Соев работал спасателем, а ещё раньше закончил университет в Хельсинки с отличием. Это я знал точно – диплом висел у него над столом. И служил доцент на кафедре уже семнадцать лет, не перешагивая через ступеньки карьерной лестницы.

– Нет, даже и не думал, – обрадовал я его, прикладывая ладонь к считывателю, чтобы открыть шкафчик, – Файзенберг на больничном, приходится отдуваться за двоих. Он ведь и ваших вёл?

За тёмными стёклами выражение глаз увидеть почти невозможно, но верхняя губа у Соева дёрнулась, значит, знает. Соломона Карловича он презирал – за апатию и отсутствие амбиций.

– Ага, – доцент старательно разгладил лицо, – я оказался в точно такой же ситуации. Тимченко обещал мне отдать Джуну, попросите и вы, двоих она точно потянет.

Прозвучало двусмысленно. О наших с Ким отношениях наверняка догадывались, хотя мы осторожничали. Полностью ассистентку звали Ким Чжун-хи, но естественно, все путали, где у неё фамилия, а где всё остальное, так что на кафедре её звали Джуной. Сеульский университет, который она закончила, располагался ниже сороковой параллели, в буферной зоне, там уровень жизни был повыше нашего, но и присматривали монги за жителями пристальнее. Здесь, в Москве, живого пришельца многие ни разу в жизни не видели, а в Сеуле они иногда даже по улицам ходили. Тут же в голову пришла мысль, а что, если Ким – тоже монг? Хотя, нет, при ней-то я себя в мыслях не сдерживал, давно бы забрали.

Тимченко потихоньку приходил в себя, когда я отловил его возле конференц-зала, он посвежел по сравнению с собой вчерашним, и стал поувереннее.

– Джуну я вам не отдам, со следующего семестра, – пообещал он, – пришлют нового сотрудника, его забирайте. Поиск может затянуться, сами понимаете, профессорских должностей у нас больше нет вакантных, а преподавателям платят мало, но за четыре месяца обязательно найдут. Так что вы держитесь, всего ничего осталось.

Опять кинули камень в мой огород, я сделал вид, что намёков не понял, и поспешил на занятия. Очередную лекцию для будущих врачей провёл словно на автомате, вглядываясь в лица, не появились ли новые, но студенты все были знакомые, они бойко записывали за мной, вырабатывая особый, врачебный почерк. У этих история занимала семестр на третьем и ещё немного на четвёртом курсе, где-то внизу перечня предметов, среди самых ненужных. Но экзамен по истории давал баллы лояльности, а баллы эти при распределении учитывались. Поэтому будущие доктора сидели и внимательно слушали.

Стелла приехала в два часа дня, высокая девушка с привлекательными, в отличие от матери, чертами лица. Я как раз кормил уток чипсами, вымоченными в пиве.

– Привет, дядя Андрей, – сказала она, плюхаясь на скамейку, – вопросы – мрак.

Оглянулся – вроде никто не услышал.

– Ты поосторожнее, – попросил её, – если кто узнает, меня вышибут, а тебя никуда не примут.

– Да я пошутила, – Стелла засмеялась, теперь она была похожа на мать. – Вот, велено передать.

Она протянула мне коробочку с домашним печеньем, перевязанную розовой ленточкой. Листок с нужными мне данными был прилеплен с обратной стороны. Жанна обожала готовить, и как-то раз при мне вручила такое же вот печенье Лешему. Коробка простояла на подоконнике где-то три или четыре недели, потом Леший её выбросил и предупредил, чтобы я под страхом смерти никогда не пробовал Жаннину стряпню.

Экскурсия много времени не заняла, я провёл девушку по зданию, оставил в студенческом клубе, где ей было гораздо веселее со сверстниками, вернулся на кафедру, поставил печенье на стол Соева, мысленно пожелал доценту отличной пятницы. Маленькая месть немного отвлекла от будущих неприятностей. Листок я просмотрел, когда бродил по супермаркету, многие распечатывали или даже от руки писали перечень покупок, со стороны это не выглядело подозрительным.

Александра Ильинична Вележева, 2380 года рождения, появилась в Москве три месяца назад. Перед этим проживала во Владивостоке, оттуда в центр распределения передали её карточку. Фото на листе ничем не отличалось от оригинала, который я видел на семинаре. Мужа звали Альберто Фернандес, он должен был присоединиться к ней только через месяц, данные на него пришли, но в системе висели в листе ожидания – молодой черноволосый парень со светлыми глазами и тонкими губами. Родители Вележевой шли по девятой категории, она вместе с мужем – по четвёртой, баллов лояльности в прошлом году набрала совсем немного, меньше сотни, за этот год, точнее, неполные пять месяцев, уже получила триста семьдесят. Внизу идентификаторы, личный, социальный и трудовой, по ним можно всё про человека узнать, были бы нужные контакты в соответствующих организациях. Я перевернул лист, там шла распечатка заказов, полученных через центр за этот год. Всего две строчки, и обе – одной датой, полтора месяца назад.

Мотоцикл Иж-4011.

Резак охотничий МУ-402.

Путь из Москвы до Саппоро занимал двадцать часов в обычном магнитном экспрессе, делающем четыре промежуточных остановки, а от Саппоро до Сан-Франциско – два с половиной часа в вакуумной трубе, где скорости достигали сверхзвуковых, из одного конца Московского кластера в другой на маглеве можно было доехать меньше чем за час. Сеть общественного транспорта покрывала основные потребности простых граждан, поэтому по автострадам между городами курсировали в основном грузовые траки. Но личный транспорт не исчез, многие покупали его для коротких поездок по окрестностям или на работу. Мотоциклы пользовались особенной популярностью среди работяг, студентов и охотников, они стоили дёшево, занимали мало места, и отлично передвигались по бездорожью. Я сам купил мотоцикл в первый же год работы на стройке, самую простую модель, без наворотов вроде активной подвески или трансформируемого сиденья, и до сих пор он исправно мне служил. Правда, чтобы иметь возможность самому управлять им, пришлось сдавать тесты, но чувство контроля над мощным механическим зверем хлопоты окупило.

Мотоцикл Вележевой стоил раз в десять дороже моего. Гоночная модель, на которой можно было разогнаться до четырёхсот по ровной дороге, для города не подходила – тут скорость жёстко ограничивали. Где студентка собиралась на нём ездить, оставалось загадкой.

Ко второму заказу тоже возникали вопросы. Оружие обычным людям не продавалось, те, кто увлекался охотой, получали его прямо на базах, и там же сдавали. Резаки для разделки дичи покупали редко, гораздо проще было воспользоваться услугой автоматической обвалки на месте. Но зато, в отличие от ружей, эти штуки в продажу поступали. Охотничий резак МУ-402 (молекулярный, универсальный, длиной 40 сантиметров, с двумя режимами работы) внешне напоминал мачете с удлинённой рукоятью, он с лёгкостью перерубал толстые кости крупных зверей, оставляя идеально ровный срез. По мне, резак был куда опаснее карабина, особенно в умелых руках.

Глава 4

Глава 4.

День пятый. Пятница.

Олю Соеву я отловил после первой пары, для этого пришлось несколько раз подняться и спуститься на лифте, переходя из одного корпуса в другой, а оттуда в третий, с концертным залом и художественной галереей – лекции по искусству требовали пространства и соответствующего реквизита. Жена доцента была человеком творческим, играла на скрипке и рисовала картины, на мой взгляд обычную мазню, но эстетам они нравились. У нас на кафедре висело несколько её шедевров, один изображал появление пришельцев – мешанина красных и синих пятен, пронзённых белыми чёрточками. Оля была человеком лёгким в общении, не то, что её муж, и мы с ней отлично ладили.

– Привет, – я просунул голову в дверной проём лаборатории.

Оля стояла у открытого окна и курила. При виде меня женщина чуть вздрогнула.

– Тебя Лёня прислал? – спросила она подозрительно.

– Нет, я сам. Поговорить хочу.

– Чего надо?

– Дело есть, важное.

В лаборатории кроме нас и огромного микшера никого не было. Я сел рядом с ней на подоконник, взял предложенную сигарету, раскурил.

– У тебя Саша Вележева училась, чёрненькая такая, помнишь? Их группа недавно зачёт сдала.

– Боже, Андрюша, я уж подумала невесть что, а ты опять по студенткам бегать начал. Всегда знала, что ты бабник, ещё с первой нашей встречи, когда ты на мою грудь пялился весь вечер, – Оля попыталась изобразить возмущение.

Я не удержался, именно туда и посмотрел, Соеву повезло, чего уж душой кривить.

– Ну вот, опять, – довольно сказала женщина, глубоко затягиваясь и выталкивая дым кольцами, – Лёньке пожалуюсь, он тебя побьёт, знаешь, какой он у меня ревнивый. Сломает тебе что-нибудь жизненно важное, и поделом, нечего моих студенток совращать. Ладно, пускай будет Вележева. Что про неё сказать, девочка впечатлительная, мы в марте Глюка разбирали, «Орфей и Эвридика», так она даже всплакнула. Хорошенькая, макияж простой, явно или сама делает, или на аппарате, стрижка тоже самая обычная, одевается недорого, но со вкусом, фигурка что надо, но у молодых да ранних это не считается, это вот мы, кошёлки старые, над каждым килограммом трясёмся.

Оля была на пять лет моложе мужа, но выглядела превосходно, не больше чем на тридцать три. На двадцать пять – так я ей сказал.

– Эх, если бы ты знал, каких трудов это стоит, – вздохнула женщина, – Вележева твоя просто выспится, и уже красавица. Вот где справедливость, скажи? Болезни лечим такие, что когда-то даже не подступались, живём до ста лет, а молодость не можем удержать. Ты чего о ней узнать-то хотел?

– Она в середине года перевелась, ты ведь её с зимы помнишь?

– Ну да.

– Не было каких-то странностей, словно человек резко изменился?

Соева задумалась. Она достала ещё одну сигарету, прикурила от окурка, выпустила дым через ноздри.

– Месяц назад, может меньше, – наконец сказала она. – Не могу объяснить, что именно, но да, изменилось. Я бы заметила, наверное, если бы внешность, или походка, или мимика. Вроде человек тот же, интонации его, моргает так же, безымянным пальцем мочку уха трогает, когда волнуется, но действительно, какой-то другой.

Я с восхищением посмотрел на Олю. Нет, она и так ничего, но подметить столько у одного студента, когда у неё их сотни проходит, это какую наблюдательность надо иметь. Прямо Шерлок Холмс.

– Месяц, говоришь?

– Погоди, сейчас точно скажу, – женщина вытащила из кармана блокнот, перелистнула несколько страниц, – вот, точно, четыре недели назад мы ездили в Италию, на три дня, с пятницы по воскресенье. Флоренция, Рим, искусство Возрождения, всего двести пятьдесят человек. Саша ещё до этого ходила какая-то дёрганная, она должна была ехать с нами, но на вокзал не пришла, прислала сообщение, что заболела. Изменилась она, когда мы вернулись. Кстати, есть в их группе Петрова Настя, такая, знаешь, красится ярко, волосы то сиреневые, то малиновые, они с зимы друг друга ненавидели, а тут прямо лучшими подругами стали. Вот ты спросил, и я начинаю связывать воедино мелочи. Андрюш, ты мне простыми словами скажи, что случилось?

– Что-то с мужем у неё, – соврал я, – только ты ей не говори, мало ли ошибся.

– Врёшь, – припечатала Оля, – по глазам вижу, врёшь. Не хочешь, не говори, только зря ты тогда этот разговор завёл, я же не успокоюсь.

Ну да, Оля – не монг, при ней я расслабился, хотя мог бы притвориться. Ладно, что сделано, то сделано.

– Не могу сейчас сказать, может, это и не важно совсем. Сделаем вид, что разговора не было?

– Фигушки. Я из тебя, Минковский, всю душу вытрясу, ты мне всё расскажешь. Если не сегодня, значит, когда сможешь. Вы, историки, те ещё сволочи, хуже шпионов, из вас вытянуть как канатом, и вообще… Лёнька иногда сидит мрачный, в точку смотрит, я его в такие минуты боюсь, и ты такой же. Что вам такое рассказывают на вашей кафедре?

Тут я испугался. Не за себя. Возможно, Оля догадывалась, и это было совсем нехорошо, у Соевых трое детей, старшему двадцать, младшей пять, страшно подумать, что с ними сделают монги, если доцент случайно проговорится. Видимо, женщина что-то такое поняла, глядя на меня, с ожесточением затушила окурок.

– Я ведь не дура, не только бумагу пачкать умею или струны рвать, – сказала она, – после первой аттестации такое случилось, он уезжал довольный, ещё бы, отобрали из миллионов людей, вроде как лучший из лучших, а обратно весь белый приехал, я думала, умер кто, неделю его отпаивала, отошёл. После второй ещё хуже, про третью молчу. И после последней проверки вашей, на работе весёлый, а дома хоть в гроб клади. Если вижу, что сидит так, не трогаю, и не спрашиваю ничего, само постепенно проходит.

– Не спрашивай, – кивнул я, – не надо. И то, что ты сейчас мне сказала, при себе держи, никому ни слова.

– Страшно мне, – пожаловалась Оля, в уголке глаза показалась слезинка, – вроде и жизнь налажена, и любовь у нас, и всё замечательно, а как меч висит дамоклов на очень тонкой ниточке. И вам, гадам, хорошо, вы хоть знаете, чего бояться, а я – нет. Файзенберг вон пропал, все думают, что он на пенсию раньше времени вышел, а у меня мысли всякие. Соев молчит, но по глазам вижу, лучше не упоминать. Ты прости, мне об этом действительно не с кем поговорить, вот на тебя и вывалила, разоткровенничалась. Где ещё я настоящему профессору в жилетку поплачусь. Всё, забыли.

Она хлопнула в ладоши, моргнула, давая солёной капельке упасть, решительно спрыгнула с подоконника.

– Я пойду?

– Ага, мне ещё в порядок себя надо привести.

Оля выставила меня за дверь, плотно её прикрыла. Наверное, будет плакать, женщины – они такие, уверены в глубине души, что если порыдать хорошенько, то проблема рассосётся. Я спустился на первый этаж, к переходу, до начала пары оставались считанные минуты, по коридору сновали студенты, со мной здоровались, я кивал в ответ, и тут увидел Вележеву, она шла вместе с другой девушкой, с выкрашенными в малиновый цвет волосами. Подруги болтали и смеялись, не глядя в мою сторону, я надеялся прошмыгнуть незаметно, но Вележева остановилась, поправляя кофточку и глядя прямо на меня. Поворачивать назад было поздно и глупо. Я кивнул.

- Здравствуйте, Андрей Семёнович, - девушка дёрнула подружку за рукав, та тоже поздоровалась.

- И вам не хворать. Не опоздаете?

- Сегодня у нас зачёт по философии, - лже-студентка похлопала ресницами, - а на прошлой неделе мы искусство закрыли, Ольга Яновна чудесно преподаёт. Вы случайно не к ней ходили? А Леонид Генрихович знает?

- Занимайтесь учёбой, Вележева, а не сплетнями, - посоветовал я, - тогда, может быть, и по истории зачёт получите. А возможно и нет.

Спиной чувствовал, как мне в спину скалились, теперь половина университета будет обсуждать, как один профессор с кафедры истории шастает к жене доцента той же самой кафедры, дойдёт до Соева, тот из меня отбивную сделает. Ну а что я ещё мог подумать, чтобы правдоподобно? Грудь у Оли и вправду хороша, так что особо и напрягаться не пришлось. Плохо было то, что монг не пыталась передо мной маскироваться, настоящая Вележева про Соеву спрашивать бы не стала, какое ей до этого дело. Значит, она знает, что я знаю, и ясно дала понять это. Сейчас бы к Лешему отправиться, за советом, но тот сказал – в воскресенье, значит, придётся ждать.

День шестой. Суббота.

Традиция двух выходных дней в неделю шла ещё с доастероидных времён. Хотя незадолго перед импактом трудящиеся массы третий выходной себе выбили, но просуществовал такой порядок недолго, а вот суббота и воскресенье остались. Подобно районам Москвы, статуе Свободы и Рождеству, это был ещё один мостик в прошлое, от которого человечество не хотело отказываться. Можно было вообще не работать, жить на пособие, но тогда не получишь баллы лояльности, а без них в нашем мире никуда. Так что мы пять дней по четыре часа впахивали, как рабы на галерах, и потом два дня упорно пытались себя чем-то занять.

Многие увлечения требуют длительного временного промежутка, да вот те же походы или сплав по реке, а тут словно топором порубили время на неровные ломти, и жуй, не жалуйся. Наверное, так считали многие, поэтому вечер пятницы был не границей между рабочей и нерабочей долей, а фронтом, где эти два вида существования сталкивались. Пока не женился, я на этом фронте, как только не сражался, но с появлением Лены ценность вечера пятницы упала почти до нуля. Жена обижалась, если я со старыми друзьями пил пиво до утра субботы, но сама в нашу дружную компанию вливаться не хотела. Поэтому я вливался в её круг общения. Друзья Лены хоть и старались держаться, словно старая аристократия, но что-то плебейское в них постоянно проскальзывало, так что общий язык мы нашли, пусть и не сразу.

В пятницу вечером мы толпой человек в двадцать уехали в Казань, в клуб, где выступала модная группа, за вход пришлось заплатить баллами лояльности, зато обстановка там была почти демократичная, напитки - бесплатные, и играли ребята хорошо, с душой. Поэтому утром субботы я проснулся в гостиничном номере свежий, как огурчик, и почти без грустных мыслей. Подушка рядом со мной была пуста, в ванной шумела вода, я махнул рукой, включая экран на потолке. Новости шли равномерным потоком, я даже почти задремал, когда на панели вдруг появилось лицо Лениного отца.

- Только что поступили новости из Хабаровска, - в углу появилась ведущая, кстати, тоже одна из Лениных подруг, - здесь совершено покушение на секретаря наместника, Леонова Фёдора Павловича. Нападавший проник в дом сегодня ночью, в половине четвёртого.

Экран моргнул на секунду, появился перечёркнутый силуэт ребёнка, это значило, что панели, установленные в семейных квартирах, на некоторое время трансляцию отключат, потому что детям на это смотреть не стоит.

Дядю Федю, как он просил его называть, разрезали на семь частей, очень аккуратно – отделили от туловища руки, ноги и голову, а потом, а может, сначала, распилили на уровне диафрагмы, поэтому крови было хоть отбавляй. Я с трудом подавил рвотный позыв, порадовался, что Лена этого не видит, тем временем корреспондент рассказывал и показывал, как убийца проник в дом. В самом конце крупным планом выделили орудие убийства - охотничий резак модели МУ-402.

- Номера уничтожены, - сказал капитан милиции, совсем ещё молодой парень, чувствуя себя под прицелом камер неуютно, - следов ДНК мы тоже не нашли, но будьте уверены, преступник будет пойман и понесёт заслуженное наказание. Мы проверяем всех владельцев этих ножей, поэтому я обращаюсь прежде всего к охотникам - если кто-то из ваших знакомых, у кого есть такой резак, вёл себя странно, сообщите об этом в бюро информации.

Лена вышла из ванной свежая и весёлая, что-то мурлыкала себе под нос, ероша волосы, коммуникатор она обычно отключала, чтобы никто из знакомых и друзей не испортил ей хорошее субботнее утро. Я колебался, стоит ли ей рассказать, или дать ещё какое-то время пожить в старом мире. Наконец решился.

- Сядь.

Она послушно присела на край кровати. Лена всегда чувствовала, когда я говорю серьёзно, не пыталась спорить или перебивать, она вообще отлично разбиралась во мне. Возможно, поэтому до сих пор мы жили вместе, два совершенно разных человека. Начало репортажа она посмотрела молча и с виду совершенно спокойно, то, что не показывали детям, я и ей показывать не хотел, но она перехватила управление панелью и остановила запись на том месте, где на ковре лежал человек с отрезанными руками, ногами и головой. Потом всё так же молча ушла обратно в ванную. Я тоже неплохо её изучил, и знал, что в такие минуты Лену лучше не трогать.

У жены кроме отца и с некоторых пор - меня, никого не было. Точнее, была мать, но она ушла к другому человеку, когда Лене было два года, и тех пор в её жизни не появлялась, я даже не знал, как её зовут. У дяди Феди не было братьев и сестёр, он сам родился, когда его отцу, Лениному деду, было восемьдесят, Павел Теодорович умер два года назад, через полгода после смерти тёти Маши, Лениной бабушки. Жена тяжело переживала их кончину, а теперь вот ещё это. Пока она сидела в ванной, я собирался, что произойдёт дальше, вполне мог предположить.

- Едем.

Жена появилась с совершенно сухими глазами. Настолько сухими, что, наверное, стоит взмахнуть ресницами, и они треснут. Она молчала всю дорогу - до станции, потом в экспрессе, несущемся над магнитным рельсом со скоростью в шестьсот семьдесят километров в час, на вокзале в Хабаровске, где нас встречал наместник с охраной, копирующей такую же у монгов. Только значки, треугольники с кругом, были не золотые, а серебряные. Одного из охранников, Пашу, я знал, он работал в архиве в то время, когда там я проходил свою вторую аттестацию, Паша подмигнул мне, я выдавил улыбку в ответ. Хотя очень хотелось заехать кулаком в холопью рожу, именно этот охранник уводил моего наставника в комнату для допросов, причём грубо уводил, чуть не переломав кости.

Наместник был искренне, как мне казалось, расстроен, он обнял Лену, крепко пожал мне руку, а потом лично отвёз к дому, где всё случилось, и пообещал заехать на следующее утро. Я видел его в своей жизни два раза – на свадьбе, где собралась вся верхушка округа, и когда уезжал в Москву, тогда наместник старался держаться от меня подальше – а ну как сболтну чего про триста двадцатый, в котором монги подавили восстание в Сибири, и отправят его в цилиндр на утилизацию. Мы, историки, такие – помочь не можем, а вот подгадить способны капитально. Так что сейчас наш диалог обошёлся приветствиями, прощаниями и рукопожатиями.

На месте нас ждал адвокат, Лена заполнила бумаги на наследство, от опознания тела отказалась, милиционер провёл нас в дом, обнесённый силовой оградой, задал несколько стандартных вопросов. Лена отвечала односложно, не вдумываясь в смысл и не пытаясь узнать что-то, в комнату, где убили отца, она не пошла, поднялась в свою бывшую спальню, собрала кое-какие вещи. На участке стоял флигель, где мы останавливались, когда гостили у дяди Феди - он считал, что там, в уединении, мы будем чувствовать себя свободнее. В гостиной Лена села на диван, смахнула сообщения на коммуникаторе, посмотрела на меня пристально в первый раз за десять часов.

- Я знаю про Ким.

Я ждал, что она скажет что-то о том, как дядя Федя ко мне хорошо относился, или просто расплачется, и уже готов был её утешить, эти слова застали меня врасплох.

- Что?

- Я знаю про тебя и Ким Чжун-хи, - Лена совершенно правильно произнесла её имя, даже, наверное, с сеульским акцентом, она прекрасно знала корейский и китайский. - Уже два месяца. Папа сказал, что у тебя это несерьёзно, и ты всё равно останешься со мной, поэтому я поменяла таблетки, ты бы всё равно не заметил. Когда дело касается бытовых вещей, тебя легко обмануть. Что ты искал в ванной - тест на беременность?

Дождавшись моего кивка, криво улыбнулась.

- Две недели. Мой срок – две с половиной недели. С Ким ты тоже не предохранялся? По глазам вижу. Какая же ты сволочь, Минковский, не знаю, на что я надеялась. Ну скажи что-нибудь.

Я не знал, что сказать. Что я честно глотал пилюли? Слабое оправдание.

- Ясно, - Лена всё, как всегда, поняла правильно, поднялась, - возвращайся в Москву. Я решу, что делать, не знаю сколько это займёт, может, неделю, или месяц, Разберись в своих делах, с Ким и со всем остальным.

Было видно, что она едва держится, я сделал шаг, чтобы её обнять, прижать к себе, но Лена отпрыгнула, черты всегда привлекательного лица исказились уродливой гримасой.

- Проваливай, - прошипела она, - я хочу побыть одна.

Она имела на это полное право. Я вышел из флигеля, по мощёной булыжником дорожке прошёл к дому. Милиционер никуда не делся, он ковырялся в телефоне, несколько дронов делали круги над крышей. Запоздало, всё, что могло здесь случиться плохого, уже произошло. Он открыл мне дверь, и запер, когда я прошёл в холл.

Дядя Федя жил один, иногда у него поселялись женщины, но ни одна долго не задерживалась. Зачем одинокому человеку столько комнат, я поначалу не мог понять.

- Когда-нибудь вы с Леной здесь осядете, нарожаете детишек и тогда ты будешь думать, что дом тесноват, - сказал Леонов, - если к тому времени ты какую-нибудь глупость не отмочишь.

Получается, отмочил.

По мраморной лестнице поднялся на второй этаж, с коридором, в который выходили двери шести спален. Но дядю Федю убили не здесь, а выше, на третьем, огромная видовая терраса занимала половину площади этажа, вторую половину занимала бильярдная. Вот там Леонова и прикончили. Кровь уже убрали, оставили только контуры, на обивке стола краской из баллончика нарисовали эмблему монгов, две бурые линии её перечёркивали. Сперва они были красными, но кровь, когда сворачивается, становится именно такого цвета.

За спиной кашлянули, я обернулся. Там стоял капитан, который выступал по телевизору.

- Вы Андрей Семёнович Минковский? – спросил он.

На планшете, который капитан держал в руке, красовалась моя физиономия. Объёмная.

- Он самый.

- Как думаете, кто это сделал?

Меньше всего мне хотелось играть в сыщика. Я так и сказал, но на капитана это впечатления не произвело. Он достал из пакета пластиковый конверт, протянул мне. Конверт был заляпан засохшей кровью, на обратной стороне печатными буквами, но явно от руки, кто-то написал мою фамилию и имя. Внутри лежал листок с рисунком, повторяющим нацарапанное на мотоцикле несколько дней назад. Точь-в-точь.

- Почему коза? – задал вопрос капитан.

Он не поинтересовался, почему вообще кто-то решил оставить мне послание возле трупа. Так что я сам спросил его об этом.

- Мы не знаем, - ответил милиционер, - вы уже видели этот рисунок?

- Нет, я бы вспомнил.

Милиционер мне не поверил, но не настаивал.

Возможно, помощь милиции мне бы не помешала - целились наверняка не в дядю Федю, а в Лену и меня, однако Лешего я сдавать не стал, неизвестно, к чему это могло привести. Протянул капитану конверт, тот покачал головой.

- Мы уже его проверили, - сказал он, - как только можно, и ничего не нашли, теперь это всего лишь обычный конверт. Адресован вам, забирайте.

Я положил испачканный пластик в пакет, убрал в карман, спросил, могу ли я ещё чем-то помочь, получил отрицательный ответ. Ну а что, всё, что мог, я уже сделал – женился на дочери дяди Феди, подписав ему, получается, тем самым смертный приговор. Чего так долго тянули, непонятно, пять лет уже в зятьях ходил. Мысли прыгали от одного воспоминания к другому, где я успел нажить врагов, да не простых, а смертельных, никаких идей в голову не приходило, разве что вот Соева подсидел на кафедре и на жену его заглядывался, но навряд ли Генрих за это моего тестя порешил. Он бы скорее мне нос в череп вбил. И так все конфликты, по мелочам, максимум до драки, и то просто потому, что так принято, а не чтобы покалечить. Оставалась Вележева с её резаком, и ей я точно нигде дорогу не перешёл. Ни ей, ни её мужу, как там его звали, не встречал я раньше в своей жизни людей с такими именами и внешностью. Тем не менее, меня предупредили, и очень серьёзно, о чём-то важном, и либо убийцы со мной свяжутся, либо я чёрную метку получил. В первом случае сперва примутся за Лену или родителей, других близких людей у меня нет, во втором, возможно, их не тронут, но я это уже не узнаю.

Дверь во флигель противно скрипела – это дядя Федя сделал специально, чтобы не застать нас ненароком в неудобном положении. Поэтому я воспользовался распахнутым окном на кухне, запачкал подошвой подоконник, мягко спрыгнул на пол, прошёл в спальню. Лена лежала на животе и плакала в подушку, когда я улёгся рядом, обняла меня и хлюпала носом с минуту мне в плечо.

- Ты не собирался возвращаться, - чуть успокоившись, сказала она, – но я надеялась. Загадала, если вернёшься, у нас всё будет хорошо.

В этом я сомневался.