Забытыми тропами

Глава 1. Кошка, ведьма и славный воин

О жестокосердном драконе, или Как все начиналось

Там, где заканчивается земля и расстилается бескрайний океан, воздух пахнет серой и не слышно пения птиц. Там древние скалы омываются холодными водами и красное солнце всегда клонится к закату. Там, где гуляет лишь ветер, а время застыло в вечной осени, на вершине самого высокого утеса спит древний замок.

Как гласят легенды, что и по сей день в народе ходят, столетия назад обитал в том замке страшный дракон. Безжалостно разорял он окрестные поселения, жег посевы и скот, похищал прекрасных дев и собирал дань. Несметные богатства скопило чудище в своем черном замке и еще больше горя причинило простому народу, но жадность свою лютую насытить так и не смогло. Не единожды бросали люди ему вызов, но всех смельчаков, что с оружием к его замку приходили, пожег он своим яростным пламенем и раз от разу лишь свирепей делался.

Люди в отчаяние взывали к своим предкам, молили о защите от злобы драконьей. И вняли милостивые предки их стенаниям и послали на землю великого воина. Настолько крепок и силен был тот воин, что мог одной рукой сосну из земли выдернуть, а другой – быка поднять, да так широк в плечах, что солнце собою заслонял, а когда по земле ступал – камни на другом конце поля дрожали. Откликнувшись на зов угнетенного народа, в одиночку явился он к стенам замка драконьего и одет был только в рубаху, материнской рукой вышитую, а в руках держал один лишь отцовский меч.

Три дня и три ночи длилось сражение воина с драконом. Ни в чем герой не уступал чудищу злобному: ни в силе, ни в ярости, – а потому никто из них не мог взять верх. Пока наконец дракон хитростью не отвлек противника своего и, раскрыв свою пасть, полную зубов, как клинки, острых, не проглотил его целиком. Но и тогда не растерялся храбрый воин: вонзил он свой меч в длинную глотку чудовища и вспорол ее до живота, а после вышел на волю, омытый кровью побежденного врага. И когда смыл ту кровь, стал еще прекраснее и сильнее, чем был прежде.

Сделал он себе из шкуры драконьей плащ – аккурат ему хватило, чтоб плечи и спину покрыть, – а из зубов и когтей – трон. Поставил тот трон в деревне Дильван, откуда родом был, сел на него и, взяв себе имя Фридлинг Драконоборец, стал править. А люди, которых герой от гнета драконьего избавил, присягнули ему на вечную верность, и, прежде страхом и нуждами разрозненные, собрались племена и общины в единое государство Кальдерон и возвысили деревню Фридлингову до столицы Дильвангард.

Однако проклял дракон, видно, род человеческий перед гибелью, потому как спустя всего несколько лет после смерти Фридлинга Драконоборца земли его принялись изводить чудовища доселе невиданные. Приходили они всегда из темного леса, что стеной отделял замок драконий от всех прочих земель, и продолжали мучить простой народ, исполняя предсмертную волю своего страшного господина. Разбрелись они по лесам окрестным, населили реки, озера и заводи, по щелям попрятались между скал, и не было людям спасу от них.

Долго Фридлинг Второй, сын Драконоборца, думу думал, как же сладить ему с напастью этой и как подданных своих защитить. И в конце концов был указом его создан Орден Белой Зари, чьим предназначением стало хранить покой в королевских землях. Великих воинов готовил тот Орден, и все они, как один, поднимали мечи свои во имя спасения рода человеческого от скверны, что от замка драконьего по миру ползла.

Много героев, в честь которых барды свои песни слагали, породила та доблестная эпоха. Много мерзких голов было срублено, много подвигов свершено, много жизней спасено – много, да недостаточно. Не могли белозорцы полностью истребить те бесчисленные орды, что растекались из мертвого леса, подобно ядовитому туману. А в эпоху правления Фридлинга Тринадцатого еще более страшная напасть пришла: поползли по Кальдерону слухи, что видели над руина черного замка полет драконий.

Поначалу надеялись люди, что толки о возвращении кровожадного чудища в их края, да еще спустя пять сотен лет, лишь россказни деревенских юродивых и бабок-гадалок, которые пугливым селянам самодельные обереги подрядились навязывать, но вскоре поспело страшное подтверждение.

Вернулся из далеких странствий Самвел Торговец, что до Драконьего леса хаживал со своим возком, и подтвердил: возродила-таки нечисть проклятая из пепла своего жестокого господина. Забрел Самвел в тот проклятый край по случайности и не сразу понял, отчего мир вокруг резко померк, будто вечер наступил среди бела дня, а осень прежде лета в году протиснулась. И, видно, разгневал Самвел дракона, нарушив его покой, а потому схватило чудище несчастного путника своей когтистою лапою и хотело уже было в пасть свою сунуть, но взмолился Самвел о милосердии. Все, что угодно, обещал взамен собственной жизни, и, поразмыслив, согласилось чудище. Только вот плату потребовало непомерную: дочь, говорит, мне отдашь свою, самую красивую, никем не целованную, свежую и прекрасную, как подснежник. От страха вовсе лишился Торговец разума, а потому, не задумываясь, согласился и дал клятву непреложную. И пригрозил ему дракон, что, коли не исполнит Самвел его злой воли, то отыщет его змей и дотла спалит вместе с городом.

Воротился Самвел Торговец домой, дочери родимой в ноги бросился, слезами их орошал и прощения просил. А дочь его, Эльдеверина Прекрасная, была на весь Дильвангард известна своей красотой. Множество женихов достойнейших к ней сваталось, да всем отказывала она прежде: говорила, не хочу, мол, отца старого одного оставлять. И вот отец ее змею запродал.

Много слез пролила дева в ночь перед расставанием: страшно было ей на погибель верную отправляться. Но не только лицом была прекрасна она, но и сердцем – жалко ей стало простой народ и потому по своей воле пошла она в замок драконий.

Весть о подвиге юной девы и горестях отца ее разнеслась по всему Дильвангарду и дошла наконец до седьмого сына Фридлинга Тринадцатого, молодого Ингвара по прозвищу Большое Копье. Преисполнился Ингвар в тот миг состраданием, а сильнее его – праведным гневом, и отправился он на бой с возродившимся страшным чудищем.

Всю свою жизнь готовился воин к этому самому мгновению – славной битве, что впишет его имя в историю наравне с именами его великих предков. С детства знал он, в чем истинное предназначенье его, и потому самодельный деревянный меч в руках научился держать еще прежде ложки.

Непроста была дорога его: много лиг прошел отважный воин по полям, лесам и горам, множество врагов победил и препятствий одолел, прежде чем предстать пред чудовищным черным замком, о котором доселе лишь легенды и песни слыхивал, дабы повторить подвиг Фридлинга Драконоборца во имя его славное и величие всего Кальдерона.

Трижды окликал Ингвар дракона, призывая его выйти на бой смертельный, но не отвечало чудище злобное, в недрах крепости своей мрачной затаившись. И лишь когда, выбив дверь дубовую, вошел воин в замок да по коридорам его холодным и неприветливым двинулся, наконец дал о себе знать дракон. Выполз он всей своей страшной громадиной навстречу воину, и от изумления у того вышибло дух из груди. Не меньше десяти копий был дракон в длину и не меньше четырех в высоту, а уж размах чудовищных крыльев и вовсе полнеба закрывал. Было чудище все покрыто черной, словно смоль, чешуей-броней, и глаза его пылали будто красные костровища.

Но не позволил храбрый Ингвар робости постыдной охватить свое сердце и смело в бой ринулся. Сильной рукой метнул он копье верное и первым же ударом ранил дракона огнедышащего: глубоко вошло оружие в плечо зверя, броню его чешуи черной пробив. Громко взревел дракон от боли, запрокинулся, и отважный Ингвар, не медля и не дожидаясь, когда враг опомнится, бросился на него с мечом. Но, видно, поторопился он и не рассчитал, потому как пропустил ответный удар хвостом черным, что сшиб его на землю. И коли не увернулся бы Ингвар от когтистой лапы в последний момент, то и настигла бы его тут же смерть неминуемая.

Долго длилось сражение их безжалостное, и не раз оказывался храбрый воин на волосок от гибели, лишь в последний миг уворачиваясь от стальных когтей и зубов-лезвий. И только начало ему казаться, что наконец-то обессилел дракон от ранения и усталости, что еще немного и снова возьмет кровь Фридлингова верх над проклятым чудищем, как вдруг откуда ни возьмись выскочила на поле брани дева прекрасная и руками своими тонкими, будто крыльями, замахала.

В ужасе кричала она что-то, но слова ее тонули в свирепом рыке драконьем, коим разразился тот, узрев, что пленница его сбежала. Снова надулся змей, дабы залить пламенной волной все подворье да пожечь и упрямого воина, и деву несчастную. А та все продолжала что-то кричать и рваться к Ингвару, будто вовсе не видя, что бросается прямо в пекло.

Понял Ингвар вмиг: горе заточенья совсем разума деву лишило, раз в одном исподнем сквозь огонь она на спасителя своего вознамерилась прыгнуть. Так хотелось бедняжке на свободу, что опасности не сознавала. Бросил Ингвар меч, скакнул к прекрасной деве и, схватив ее за тонкую талию одной рукой, а другой прикрыл щитом от струи огня из пасти чудища. Завизжала дева, забилась в его объятиях, но уцелела – и ценою этому был утраченный добрый меч.

Ясно стало в тот момент Ингвару: без меча и копья, да еще с безумной девой на поруках, нечего было здесь дольше оставаться. И потому достал воин из-за пояса камень редкий, заговоренный: мог тот камень вмиг их домой доставить. Прижал он к могучей своей груди бедную деву покрепче, произнес волшебное слово – и, превратившись в точку, растворился в воздухе. И умчало его со спасенной пленницей по воле волшебной силы прочь от замка черного да от океана холодного – вновь в столичный Дильвангард. Где уж слышно не было того рева яростного, что из груди драконьей вырвался, когда понял тот, что дева спасена.

Выдержка из вступления к книге 15 цикла «Деяния Фридлингсонов»

(составлено из архивов Магического Октовирата по книгам № 1, 2, 13, 14)

Глава 1. Кошка, ведьма и славный воин

Над Ядовитыми болотами повис зеленоватый туман. Небо с одного своего края совсем почернело, так что почти вся местная живность готовилась ко сну: цапли уже застыли среди торчащих из воды палок, выдры разбрелись по своим норам, и слышно было, как где-то в ил зарывается жирная жаба. Только гнус все никак не мог угомониться и продолжал назойливо стучаться в окна маленькой избушки, из которых лился теплый свет.

– Ох, ну наконец-то, – выдохнула хозяйка жилища, задрав пышные юбки, и опустила голые ступни в бадью с горячей водой.

Всего полчаса назад она выпроводила из своей избушки последнюю на сегодня просительницу и теперь планировала хорошенько отдохнуть. А потому вылила в воду ромашковый эликсир, положила на лицо тонкую ткань с прорезями для глаз и рта, пропитанную отваром из множества целебных трав, и взяла в руки точильный камешек, чтобы аккуратно подпилить ногти.

Свечи из ароматного воска уютно потрескивали на столе, наполняя воздух расслабляющим запахом лаванды. Язычки веселого пламени танцевали на тоненьких фитильках, отражались в бесчисленном множестве склянок, оставленных уставшей хозяйкой тут и там. Здесь же, сложенные стопками, дремали толстые гримуары в кожаных переплетах, остывал круглый чан из толстого чугуна, а рядом на перекладине рогатого стула висела черная конусообразная шляпа с широкими полями. И даже из кресла можно было разглядеть на ней белые волоски, которые оставила неугомонная кошка одной из просительниц.

При дворе нынче пошла новая мода на ведовство: поговаривали, мол, каждая женщина, вся природа которой следует лунному календарю, является ведьмой, а значит, собственноручно может изготовлять молодильные зелья и снадобья, и чем внимательнее женщина слушает свой природный голос, тем чудодейственней товары выходят из-под ее руки. Оттого каждой уважающей себя ведьме нужен был фамильяр, дабы тот укрепил ее связь с природой, стал магической опорой и многократно усилил ведовские способности своей хозяйки.

Непонятно почему, но на роль фамильяров назначили себе придворные модницы собак. Возможно, из-за того, что животное это умное, предсказуемое и не требует больших хлопот. И потому за большие деньги уменьшали их знатные дамы, пользуясь связями в Магическом Октовирате, до размеров крысы, чтоб таскать с собой повсюду было еще удобнее. Вскоре мода эта докатилась и до простолюдинок. Но не было у обычных женщин способов раздобыть диковинную собачку, а потому изгалялись они кто во что горазд: кто кошку в лже-фамильяры себе выберет, а кто курицу или вовсе амбарную мышь. Неважно, что все это глупости и не работает, но не отставать же от модных веяний, правда?

– Завтра приберусь, не смотри на меня так, – обратилась ведьма к портрету над камином, с которого на нее строго взирала скрюченная старуха с длинным горбатым носом, сплошь усыпанным бородавками.

Портрет, разумеется, не ответил, но продолжил взирать на беспорядок в доме придирчиво и недовольно.

– Бабуль, у меня сегодня семь записей было! – цыкнула ведьма снова и демонстративно откинулась в своем мягком кресле, прикрыв глаза, однако от назойливого ощущения чужого взгляда это ее не спасло. – А завтра девять. Еще и эта, по слухам, придет… как ее… Марибелла. Локоны у нее, видишь ли, развились раньше обещанного срока. Прибежит скандалить, небось, и требовать деньги назад. Будто бы не знает, что после заклинания голову три дня мочить нельзя. – Недолго подумав, ведьма тяжело вздохнула: – Может, предложить ей быстренько реснички нарастить в качестве компенсации? Или, думаешь, на шею потом сядет и…

Рассуждения ее прервал звук характерного хлюпанья с улицы, будто кто-то мчался через болота прямо к домику.

– Кого там погань всякая несет, – неодобрительно буркнула ведьма. – Простым языком ведь сказала: нет меня. Не открою! С одиннадцати до восьми прием, а потом все – избушка на клюшку и…

Договорить ей, однако, снова было не суждено, потому что на дверь обрушился град ударов – да такой силы, будто по ту сторону столпилось сразу несколько разъяренных Марибелл. Ругаясь про себя на чем свет стоит, ведьма вытащила ноги из бадьи, сняла с лица ткань, плюхнула ее обратно в чан с отваром, а потом зашлепала к двери, оставляя на деревянных досках пола влажные следы.

– На сегодня прием закрыт, и если хотите записаться на ноготочки…

Но стоило ей только отпереть дверь, как внутрь ворвался настоящий вихрь, чуть не сбив ведьму с ног. И лишь мгновением позже та осознала, что вихрь этот был в человеческом обличии.

– Помогите! – взмолилась незнакомая девица и упала ведьме в ноги. – Спасите, умоляю!

– Чего?

– Прошу вас, госпожа! – схватила ее незваная гостья за руку, а после прижала к своему раскрасневшемуся лицу. – Спасите! Я слышала, что вы самая могущественная ведьма во всем Кальдероне и можете мне помочь. Прошу!

Глядя на прекраснейшее создание природы из всех, какие она только видела в жизни, ведьма сперва потеряла дар речи. Пылающая щека под ее ладонью была мягкой и гладкой, как лист мать-и-мачехи, кожа белая, почти прозрачная, а черты лица будто вырезаны самым искусным мастером, который мог бы найтись только в столичном Дильвангарде. В голубых глазах, по чистоте сравнимых лишь с водами горных рек, плескались надежда и страх, а полные и нежные, словно два розовых лепестка, губы были приоткрыты в немой мольбе. Девушка была боса и одета в одну лишь ночную сорочку, длинный подол который был густо заляпан грязью, и длинные белокурые пряди, некогда бывшие роскошными локонами, теперь покрывали ее плечи, спину и тяжело вздымающуюся грудь, как путаные ивовые плети.

– Госпожа Плесенида, – позвала девушка снова, так и не дождавшись ответа. И звук ее голоска, выкованного из чистого серебра, привел ведьму в чувства.

– Ты обозналась, – обрубила она, выдернув наконец свои пальцы из хватки незваной гостьи. – Великая и всемогущая Плесенида с Ядовитых болот уже больше года как приказала всем долго жить. – И кивнула в сторону портрета над камином. – Я ее внучка.

– Внучка?.. – почти по слогам повторила девушка, ошеломленно хлопнув ресницами. – А госпожа Плесенида…

– Умерла, сказано же тебе.

Несколько секунд незнакомка обдумывала услышанное, но, судя по всему, принимать отказ не собиралась, потому что, сдвинув светлые брови, уверенно проговорила:

– Но раз вы… раз вы ее внучка, то тоже сможете мне помочь! Вы наверняка такая же сильная и могущественная, как она! Пожалуйста, прошу вас! Я чудом уцелела, но меня преследует ужасное, безжалостное чудовище!

– Под подолом мне, что ли, тебя от него прятать? – буркнула ведьма, настроение которой становилось все хуже и хуже. И чтобы не смотреть в эти чудесные голубые глаза, полные ожиданий, которых непутевая внучка великой Плесениды никогда не сможет оправдать, ведьма решила заняться делом: перво-наперво обуться, потом выплеснуть из бадьи воду за порог, затем расставить склянки с ингредиентами по местам, может быть, даже котел намыть…

Но настырную гостью так просто было с панталыку не сбить. Сдаваться она явно была не намерена – голос ее трепетал и бился настойчивостью, точно мотылек в стеклянной банке:

– Нет! Да! В смысле… Вы же ведьма! Наверняка, что-то можете сделать! Прошу! Умоляю!

Нет, не сможет. Более того – и пытаться не станет, ведь наверняка за настолько пылкими стенаниями последует не менее грандиозное прошение. Обратить в невидимку, например, или отправить на другой конец Кальдерона. Или того хуже, воплотить из воздуха огромный огненный шар, которым потом нужно будет насмерть поразить то самое страшное чудовище, что гналось за несчастной.

«Ага, сейчас только котел домою», – фыркнула про себя ведьма. Вслух, однако ж, ничего не сказала.

Да и откуда бы вообще, если уж так рассудить, на Болотах взяться девице в одной ночной рубашке и без обуви?

– А ну-ка погоди, – жестом остановила все никак не унимающуюся незнакомку ведьма, чувствуя, как все сильнее охватывает ее нехорошее предчувствие, – как тебя звать, говоришь?

– Эль, – всхлипнула та. – Только я не говорила… Я дочь Самвела Торговца – может, слыхали о таком.

– Эль, значит… – протянула ведьма, а потом так и замерла со склянкой в руках. – В смысле Эльдеверина? Та самая Эльдеверина, которую, говорили, дракон унес? – Эти сплетни всю минувшую осень, а потом еще зиму и весну, словно пчелки в улей, приносили в одинокую ведьмину избушку просительницы со всего Дильвангарда и его окрестностей – не забывая при этом, разумеется, приправлять их всевозможными деталями и домыслами, которые еще в начале зимы растеряли последние крохи вменяемости.

– Я… Да, это я, наверное, но…

– Так это дракон тебя ищет теперь? Э, нет!

Словно перепуганная ночная птица, ведьма хлопнула юбками, точно крыльями, и, оставив в воздухе длинный росчерк черных волос, метнулась к окну, чтобы уже в следующую секунду прижаться носом к стеклу и зорко оглядеть небо над своими топкими владениями.

– Этого мне еще не хватало, – цыкнула она спустя какое-то время, так ничего и не приметив. – Уходи-ка ты лучше, красавица, отсюда подобру-поздорову. С драконом я тягаться не стану, да и избушку только недавно отремонтировала…

– Да при чем тут дракон вообще? – девушка непонимающе нахмурила брови, а потом, хлюпнув носом еще раз и вытерев его рукавом, требовательно заявила: – Спрячьте меня от воина, что меня преследует! Он украл меня у дракона и собирается то ли жениться, то ли в отчий дом вернуть, а я ни к батюшке-пьянице возвращаться не намерена, ни тем более замуж выходить! Нет у меня на это времени!

Ведьма оторвала нос от окна, оставив на стекле запотевший отпечаток, и перевела взгляд на гостью:

– Вот те на. – И аж присвистнула. – Так это не дракон, выходит, за тобой гонится?

– Нет, говорю же вам… – Эль запнулась, окинула ее задумчивым долгим взглядом, и, видимо, осознав, что они с ведьмой, должно быть, почти ровесницы, поправилась: – тебе. Говорю же тебе, это все воин. Я улизнула из его замка, пробралась проулками через город и всю дорогу сюда срезала лесом, но не знаю, удалось ли следы запутать как следует. Нет у меня другой надежды на помощь и спасение, кроме тебя! Нет в этих окрестностях других сильных магов, у которых можно было бы попросить защиты!

– Как это нет? – удивленно вскинула брови хозяйка избушки. – А Магический Октовират на что? Лучшие маги королевства как раз в Дильвангарде заседают, если мне память не изменяет.

– Так они королю напрямую подчиняются! – горячо возразила Эль, кажется, не распознав неприкрытого сарказма в ее интонациях. – И уж точно не станут помогать той, кто от сына его сбежать пытается. Я потому и пришла к тебе… в смысле к бабушке твоей. Молва ходит, что с Октовиратом она не в ладах, а потому надеялась я, что не выдаст меня.

– Была не в ладах, – хмуро поправила ее ведьма, а потом, на всякий случай задернув на окне занавески, неторопливо побрела к своему креслу.

Все от тех же просительниц она знала, что за отважной девой, решившейся принести себя в жертву ради спасения Дильвангарда – или вообще всего Кальдерона, – отправился седьмой сын ныне правящего Фридлинга Тринадцатого. Потому слова про королевского сына ее ничуть не удивили. Но приятнее или легче оттого тоже не стали. В конце концов, по вине именно этой венценосной семейки молодая ведьма теперь жила в своей избушке совсем одна.

– Зачем же сбегать от воина, если он тебя от смерти спас? – негромко уточнила она, после того как справилась со вставшим в горле комом и отбросила тягостные воспоминания в сторону. – Разве ты теперь ему не полагаешься по праву в жены? И хватит на коленях уже стоять, луны ради, тут натоптано.

Ведьма опустилась в кресло, а Эль, наоборот, незамедлительно поднялась на ноги и обхватила свой тонкий стан нежными руками, будто лишь сейчас осознала, что замерзла.

– Это батюшка мой все виноват, – произнесла девушка с явным недовольством. – Он как с бражкой переберет, постоянно потом в трех соснах плутает до зари. На другой конец Кальдерона, к самому океану, ходил он той весной со своим возком. Все товары распродал и должен был путь обратно держать. Но на радостях загулял накануне – деньги вечно ему мошну жгут, если их много – и очухался, в общем, поутру в диком поле, без единого гроша в кармане. А поле то аккурат к Драконьему лесу прилегало. Там он и повстречался с Ас… с драконом. Перепугался, начал в ноги ему падать, на жалость давить, кричать, что все на свете отдаст, лишь бы тот жизнь ему сохранил. Ну и… Молвил дракон, дескать, жизнь тебе сохраню и денег в дорогу дам, а взамен вернешь мне то, на что первым взгляд упадет, как домой войдешь. А я ж не знала о том и отцу навстречу выбежала, как услышала звон колокольчиков с его возка подле дома нашего.

– Что-то я эту историю будто в другом изводе слышала, – сощурилась ведьма. – Там про разорение столицы вроде было, дымящееся пепелище, запеканку из доброго люда и прочие драконьи забавы.

– Глупости это все, – наморщила свой хорошенький носик Эль. – Неинтересна дракону столица, ему… вообще ничего не интересно, кроме… – Девушка не договорила, вдруг вся поджавшись и в струнку вытянувшись. – Слышишь?

– Что? – замерла ведьма и метнула встревоженный взгляд в сторону окна.

– Нет, показалось вроде, – секунду помолчав, отозвалась все же Эль. – Будто поступь чья… Но то, поди, просто цапли на ночлег устраиваются. Так я о чем? А, ну вот про город сожженный батюшка все выдумал, чтоб приключение его звучало, как в бардовской песне. Клялся потом мне дракон, что не грозился ничем и вообще – что идти-то я была вовсе не обязана и не брал он никакой непреложной клятвы, а ляпнул просто, чтоб отделаться от чересчур благодарного путника. Да вот только узнала я о том, уже когда до замка добралась. А после… – ее лицо вдруг сделалось мечтательным и мягким, будто озарилось изнутри солнечным светом, – после уж и не захотела от дракона уходить.

– Да ты что? – охнула ведьма, которая уже к тому времени вовсю лузгала семечки из пригоршни и запоминала каждое слово, чтоб было завтра чего просительницам рассказывать. Девять записей как-никак! – А он чего?

– Он тоже не захотел меня отпускать.

Та увлеченно вздернула брови и щелкнула скорлупкой подсолнечника:

– А ты щево?

– Осталась, конечно. Как ты не понимаешь, нужна я была ему! С работой важной помогать.

Ведьма фыркнула, сдув шелуху в ладошку:

– Подсчеты по собранной дани вести?

– Нет, он… – Тут Эль сама себя перебила и нахмурилась: – Ох, да предков ради, неважно это сейчас! Главное, что заявился намедни герой с мечом, копьем и вот этим всем – дракона ранил сильно, а меня похитил и с помощью артефакта, которым с ним, вестимо, кто-то из Октовирата поделился, прямо в Дильвангард перенес. Да что ж такое! – На этот раз девушка сама подбежала к окну, и в груди ведьмы все сжало острой тревогой, потому как на этот раз тоже услышала она странные звуки. – Ну точно! Идет! Вон на той стороне болота уж сквозь заросли ломится!

– Уходи немедленно! – вскочила в испуге ведьма и метнулась в сторону двери, чтоб открыть ее и вытолкать бедовую гостью из избушки. Но та перехватила ее на полпути за плечи и развернула к себе.

– Поздно уже! Увидит! – в глазах ее стоял тот же страх.

– Тогда прячься в подпол!

– Обыщет!

– Да что ж мне с тобой делать-то тогда?!

– Не знаю, – захныкала Эль, даже немножко притоптывая на месте. – Отпугни его! Молнией в него кинь! Чувств лиши! В жабу преврати!

– Нет у меня жабьей шкурки, чтоб заклинание оборотное создать! – с досадой воскликнула ведьма и, чтобы снова избавить от навязчивой мольбы в голубых глазах, напрасно видящих в ней всемогущую избавительницу, высвободилась из рук Эль и отвернулась к камину.

Проблема ведь состояла даже не отсутствии важного ингредиента, а в том, что заклятия все, которые предлагала девушка, конкретно этой ведьме были не по силам. Поразить движущуюся мишень заклинанием с большого расстояния, попутно преодолев наверняка целую связку оберегов от всего на свете, без подготовки и практики, без фамильяра и сильных амулетов смогла бы только великая Плесенида, но никак не ее внучка. И уж точно не после того, что случилось с их ковеном.

Нет, если какой урок ведьма и усвоила на всю жизнь, так это то, что от белозорцев нужно держаться как можно дальше. А прямо сейчас сюда шел кровный брат их предводителя, Фридлинга Четырнадцатого по прозвищу Железный Кулак, и вредить ему было, наверное, худшей из всех идей.

– Почему они просто не могут убраться с наших болот, бабуль? – взмолилась ведьма, подняв глаза к портрету над камином. – Просто уйти и оставить нас в покое…

Но суровый взгляд скрюченной старухи будто бы вовсе не был обращен к ней, а смотрел дальше – за плечо, за спину, туда, где мелко тряслась от страха и отчаяния Эльдеверина.

– Думаешь, мне стоит просто отдать ее? – догадалась внезапно ведьма.

– Что? В смысле? – раздалось возмущенное за ее спиной.

– Он же пришел сюда за ней, так? Не за мной.

– Эй, что ты такое говоришь?! Нет! Нельзя мне назад!

С другой стороны, обрекать это прекрасное создание на поругание очередному Фридлингову порождению? Взять и наградить его радостью обладания такой-то диковиной? За какие заслуги? Разве они искупили свои злодеяния перед одинокой ведьмой с Ядовитых болот?

Злорадная, мстительная решимость сдавила ей грудь так тесно, что захотелось даже немного ослабить шнуровку платья на декольте. Но вместо этого ведьма обернулась к девушке и выпалила на одном выдохе:

– Слушай, я не могу прогнать его, потому что нет у меня ни нужных ингредиентов для сильных заклинаний, ни опыта. Но зато я могу изменить тебя так, что он в жизни не узнает.

Уже почти совсем отчаявшаяся Эль чуть просветлела лицом, и во взгляде ее вспыхнула надежда:

– Как?

– Сделаю брюнеткой, например, – небрежно махнула рукой ведьма. – Кудрявой такой с большими ушами, кривым носом и вот таким родимым пятном на лице, – она приложила ладонь к собственной щеке и глазу, демонстрируя будущий результат. – Сгорбим тебя, скосолапим, бородавками всю обсыплем. А когда он придет, скажу, что дальняя родственница в гости приехала. Что скажешь?

Эль замешкалась, в мучительном сомнении кусая губы. А потом уточнила, с тревогой глядя на ведьму из-под пушистых светлых ресниц:

– Но это ведь… обратимо будет?

– Обратимо, конечно. Я тебе больше скажу: само сойдет через пару-тройку недель, если дополнительно не подпитывать. Как и вся подобная магия. Ну так что?

– А может, есть еще какие-то…

Договорить Эль не успела, потому как в этот же миг с улицы донесся зычный бас:

– Эй, ведьминское отродье, дома ль ты? – Судя по звукам, Ингвар если еще и не стоял прямо за дверью, то был уже на подходе.

– Отродье? – фыркнула ведьма. – А жених твой умеет расположить к себе.

– Никакой он мне не жених! – губы Эль сжались в тонкую прямую линию, а глаза вспыхнули решимостью: – Ах, к предкам! Колдуй давай!

– Подай мне шляпу, вон на стуле, – скомандовала ведьма, а сама поспешила к своим склянкам. – Так, посмотрим… Вересковый мед – две ложки, чернокорень – один… нет, лучше два среза… косточки бузины… э-э, да пусть будут сразу все! – И опрокинула содержимое полупустой банки в котел. Затем последовало что-то еще, и еще, и еще – ведьма импровизировала, насыпая в чан все больше разных проклятий без разбора и побольше.

– Вот! – подбежала к ней Эль и сама надела на ведьму шляпу. – Долго еще?

– Открывай, погань болотная!!! – забарабанили вдруг в дверь, да так мощно, что от ударов застонали даже половые доски, а обе девушки застыли на своих местах, выпучив глаза.

Пару мгновений в избушке и за ее пределом висела напряженная тишина, и лишь лягушки квакали на болотах.

– Готова? Встань ровно, – шепотом скомандовала ведьма и наскоро размешала противную массу в чане связкой ивовых прутиков.

– Коли не откроешь по доброй воле, я тебе дверь выставлю, Плесенида!!! – пригрозил лиходей, продолжая сотрясать всю избушку до основания.

Ведьма сделала глубокий вдох, готовая начать обряд, но Эль вдруг выпалила вперед нее:

– Я должна вернуться к дракону, слышишь? Иначе в Кальдероне случится большая беда!

– Да-да, я поняла.

Крепче сжав края чана и прикрыв глаза, ведьма потянула густо перемешанную и уже завязавшуюся магию в себя. Растения давали немного, но для заклинания временного преображения этого хватало. Разумеется, обычно просительницы приходили за тем, чтобы стать красивее, а не изуродовать себя проклятием, и потому опыта в темной магии у ведьмы недоставало. Однако даже если сейчас на ходу сочиненное месиво даст результат хотя бы на пару часов, этого будет достаточно, чтобы обмануть неприятеля.

Кованые дверные петли натужно затрещали от очередного удара, как вдруг тело Эль охватило приглушенным белым светом, вытянуло, дернуло, а потом – словно скомкало, как лист бумаги, и швырнуло прямо на пол. Ведьма и охнуть не успела, как молодецкий кулак наконец вынес дверь, и та с грохотом обвалилась на пол, а затем и сам лиходей ступил на порог.

– Так вот она где! – торжествующе провозгласил он.

Едва протиснувшись в дверной проем, воин вошел в избушку, разогнулся во весь свой внушительный рост и выпрямил косую сажень в плечах. Был он очень суров, но молод и красив. Не во вкусе ведьмы, конечно, так как знала она по горькому опыту, что чем больше сил природных в тело ушло, тем меньше здравомыслию досталось, но уверена была наверняка: каждая вторая из ее просильниц замурчала б перед таким ласковой кошкой.

– Где? – притворно изумилась ведьма, подбирая юбки и делая пару шагов назад. Оглядываясь по сторонам, она никак не могла отыскать Эль.

– Вот!

– Кто?

– Ты!

– Быть этого не может!

– Чего дверь не открывала?

– Я не одета была! Ночь уж на дворе.

Воин тяжело нахмурил свои густые брови и окинул ведьму перед собой, а потом и убранство вокруг задумчивым взглядом:

– Мое имя – Ингвар Большое Копье, – все же счел нужным представиться он. – А ты Плесенида с Ядовитых болот?

– Ой нет-нет, – неправдоподобно засмеялась ведьма и замахала на гостя ладонями, по-прежнему рыская взглядом по углам избушки. – Плесениду твой брат казнил еще прошлым летом, разве не слышал?

Неужели развоплотила? Ох, не надо было столько бузинных косточек добавлять…

– Не слыхал, – вновь призадумался Ингвар. – Странствовал я. А ты тогда кто?

– А я внучка ее.

– Внучка? Как звать?

– Гнилендой.

– Гни… чего?

– Гниленда, – повторила ведьма услужливо и, присев в подобии реверанса, очаровательно хлопнула ресницами.

Скривился воин в омерзении и едва удержался, чтоб не сплюнуть.

– Что за имена у вашего поганого рода такие… поганые?

– Кажется, в твоем вопросе уже заложен ответ, не находишь? – ничуть не смутилась та и погрозила воину пальчиком. – Но это мне еще повезло. Тетку мою троюродную, например, Тваринией звать, а дочки ее – Мразелла и Сучилла. Причем, скажу тебе по секрету, характером все три полностью соответствуют своим именам. А мама моя так вообще Соплинией наречена была.

– Сочувствую ей, – вздохнул Ингвар как будто почти искренне, а потом о чем-то призадумался.

Окинул он взглядом избушку вокруг себя: шкафчики с бесчисленными склянками, связки сушеных трав, свисавшие с потолочных балок, толстые книги в потертых кожаных переплетах, да целый ряд маленьких деревянных коробочек. И нехорошо поджалось сердце Гниленды от его взгляда: будто инспекция очередная нагрянула и снова ищет, к чему придраться.

Но не было в избушке больше ничего, что нарушило бы королевское предписание. Не висели на стенах больше страшные магические артефакты, а вместо них сушились пучки лаванды и полыни. На столе среди ступок, пестиков и колб лежало несколько гребней, костяных шпилек и крохотных ножниц, а в углу темнел большой медный таз, от которого пахло травами и чем-то сладковатым. Уж никак не походил этот дом на жилище опальной колдуньи, способной прятать у себя невесту седьмого сына.

– Помочь ты мне должна, ведьминское отродье! – проговорил воин вдруг твердо.

– Я? – удивилась Гниленда, не понимая, прошла проверку, нет ли, и не заговаривает ли лиходей ей сейчас зубы. – Чем?

– Проблема у меня.

– Ну так ты… не записан вроде, – деланно нахмурилась та, решив пока придерживаться прежней тактики и строить из себя дурочку. – Я без записи не принимаю. Давай уж завтра тогда. Ты скажи только, тебе удалить чего или прибавить? Может быть, даже… увеличить что-нибудь? – на этих словах она игриво подмигнула воину, но потом снова взяла себя в руки: – Ты не стесняйся, сейчас мужчины тоже к ведьмам часто ходят. Мне только ингредиенты надо заранее…

Тут между ног ее проскользнула короткошерстная белая кошка. Сперва метнулась к выходу, но потом, едва переступив порог и словно обомлев от того, какой огромный мир раскинулся перед ней, замерла и попятилась.

– Тут твой фамильяр, кажется… сбежать пытается, – неловко сообщил воин, наклонился и попытался поймать кошку, но та страшно зашипела на него и метнулась обратно за юбки ведьмы.

– Фамильяр? – изумленно оглянулась Гниленда на животину, которая, смотря на нее лучисто-голубыми глазами и отираясь о подол, оставила на нем несколько белесых волосков. И в этот момент до ведьмы дошло: – Ах фамильяр! Кошка, да. Никуда она не уйдет, не переживай. Разве не слышал, что со своими ведьмами они в вечной и неразрывной связи?

Эль! Варгом тебя раздери, неужели шерсти со шляпы нахваталась? Ну, точно! Без животной магии проклятью, замешанному на травах, оборотным никогда не стать. Ох, и как это теперь исправлять?..

– Ну так что? – обратилась Гниленда к воину снова, чтоб поскорее выпроводить его восвояси. – Удаляем или увеличиваем? Или, может, с бровями твоими… колосистыми что-нибудь сделаем? Не хочу обидеть, но это… – она выразительно округлила глаза и надула губы, – просто ужас что такое.

– Ты мне голову, отродье, не дури, – пригрозил ей Ингвар, сведя свои колосистые брови к носу. – К бабке я твой шел, всемогущей Плесениде, а встретил тебя. Значит, тебе и слушать мою просьбу.

– Какую еще просьбу? – не сдержала своего возмущения от подобной наглости ведьма. – Ты меня без двери оставил, сейчас комарья налетит!

– Сама не открывала, – мотнул упрямой головой воин.

Цыкнула та с досады: нет, его лбом только орехи колоть.

– Помощь твоя нужна в поисках девы прекрасной.

– В поисках? – удивилась Гниленда и покосилась на кошку: неужто мчался он сюда не в погоне вовсе, а за помощью?

Но Эль по-прежнему глядела на воина с подозрением, и шерсть у нее на загривке стояла дыбом. То ли в такие совпадения она не верила, то ли знала что-то, о чем сообщить ведьме уже не могла.

– А как ты ее потерял?

– Сам не знаю, – будто смутился Ингвар и потер широкой ладонью могучую шею. – Спас я ее из драконьего плена, устроил в королевском замке, чтоб ходили за ней столичные лекари и рассудок помутившийся прояснили. К ужину за ней послали, а глядь – и нету в покоях.

– А с чего ты взял, что не сама она от тебя сбежала? – резонно уточнила Гниленда. – Если с головой дева не дружит.

– Вот это я и хочу выяснить, – подтвердил Ингвар.

Ведьма подозрительно сощурилась:

– Но кельи Октовирата явно поближе будут, нежели Болота мои. Отчего туда не пошел?

Еще пуще залился краской воин, но, будто устыдившись собственного смущения, грозно топнул ногой:

– А это дело не твое, отродье! Помогай мне, или я тебя не только без двери оставлю, а всю избушку по бревну разберу!

Попятилась Гниленда в испуге: настолько грозен был Ингвар в своем стыде и настолько убедительно завещал оставить бедную ведьму без домика, на окна которого она лишь пару недель назад новехонькие резные наличники повесила, что решила ведьма больше не рисковать – и отправить лиходея как можно дальше и желательно навсегда. Ох, сдались они все сегодня на бедную ее голову!

– Так это мы без проблем, – услужливо закивала она, расползаясь в поддельной улыбке. – Сейчас все сделаем. Есть у тебя, может, какая личная вещь ее?

Ингвар облегченно выдохнул, словно сам был не меньше рад, что исполнять обещание не придется.

– Есть несколько волос ее златых, что остались у меня на нагруднике. Сохранил я их бережно. Хватит ли того тебе для колдовства твоего поганого?

– Сойдет, – кивнула ведьма. – Давай сюда свои волосы. В смысле, не свои… Ну, ты понял, в общем.

Еще чуть помедлив, Ингвар вынул из-за пазухи носовой платок. Аккуратно развернул его и протянул Гниленде – покоились на белой ткани той три золотых волоска.

Никогда ведьме прежде не доводилось будущее или прошлое по вещам читать, хотя просительницы ей все уши прожужжали, что этот тип услуг нынче обрел второе дыхание. Правда, теперь там карты какие-то нужны были, шары стеклянные да звездные атласы с цифрами для антуража, и не хватало у Гниленды времени из-за ремонта и ежедневной работы, чтобы обзавестись всем этим хламом и разобраться в старинном искусстве. Благо в данном случае тут и уметь ничего не нужно было.

– А тебе ничего для ритуала не потребно? – усомнился Ингвар, когда ведьма, чуть подержав платок с волосами в руках, уже вздохнула, чтобы начать говорить.

– Эм… Ахалай-махалай, – многозначительно произнесла она, мистически скрючив пальцы над платком. По удовлетворенному вздоху Гниленда поняла, что проситель ее тем вполне удовлетворился, и принялась вещать замогильным голосом: – Вижу… Вижу путь далекий… Замок черный… Зверя огнедышащего… Вижу рану, что нанесло зверю орудие яростное… Вижу бой неравный и трудный… Вижу, что спас ты деву, унеся ее колдовством могучим из пасти зверя…

– Как точно молвишь ты, отродье, – восхитился Ингвар, кажется, даже дыхание затаив. А кошка тем временем с утроенной силой начала тереться о ноги Гниленды, и читалась в том мольба отчаянная.

– Ох, ну… Ладно, что ж, воля твоя… Вижу, что следует за вами чудище чернокрылое… Злится оно и ищет… Ищет и злится… Злится и… Сейчас, погоди, пролистаю, тут что-то долго… О, вот! В общем, похищает он деву златовласую. И уносит ее обратно в свой страшный замок. Конец, – с этими словами открыла ведьма глаза и вернула платок Ингвару. – В общем, не выгорела твоя идея со спасением, воин. Прими мои соболезнования.

– Да как же это! – с ненадуманной обидой возмутился тот. – Как он смог бы! Приказал я охранять деву как зеницу ока!

– Ну, знаешь, эти наемные работники… – пожала плечами Гниленда. – Ничего доверить нельзя.

– Но ведь если бы дракон прилетел в Дильвангард, да еще средь бела дня, все б о том знали! Старший брат мой и его воинство не пустили бы чудище в земли наши!

– Ой, а то ты не знаешь, что драконы все – колдуны искусные. Вестимо, прикинулся он отроком или старцем. Пробрался тайком в столицу, деву околдовал да и увел.

– Ах он супостат смердящий! – в гневе воскликнул Ингвар, потрясая кулаком. – Не сойдет ему с рук его подлость злобная! Немедленно я в обратный путь пущусь и не остановлюсь, покуда голову его поганую не срублю! И месяца не пройдет, как настигнет его смерть лютая!

От такой перспективы белая кошка, что прежде юбки Гниленды в мольбе отирала, вдруг как обезумела – зашипела злобно, но почему-то вместо того, чтобы на воина кинуться, принялась ведьму за лодыжки кусать.

– Да чего ты еще от меня хочешь, проклятая?! Это тебе не так, то не эдак! Ну-ка брысь! – шикнула на нее в ответ ведьма, отвесив той несильный пинок. А потом обреченно вздохнула: – Слушай, воин, не ходил бы туда. Видишь, вон… – Она схватила могучую руку и, не без труда подняв ее, раскрыла ладонью вверх. – Линия у тебя нехорошая…

– Это да. Порезался – до сих пор болит.

Гниленда цыкнула и продолжила импровизировать, ведя кончиком пальца по ладони.

– Ну так порезался – и изменил судьбу свою.

Не была она уверена, что купится воин на ее спонтанную выдумку, но, к удивлению, тот вдруг посерьезнел и закивал, будто уж не первый раз ему нечто подобное предсказывали. Нахмурил свои кустистые брови и в думы тяжелые ударился. Даже походил после по избушке туда-сюда, сопровождаемый напряженным взглядом двух пар глаз – кошачьих голубых и человечьих карих, – и наконец-то сделал вывод:

– Раз так, то нельзя мне прежним путем идти, получается?

– Нельзя, – охотно подтвердила Гниленда. – Смерть тебя на том пути ждет. Да ты не переживай так, воин, дракон ее не обижает. Просто пленницей держит да… горшок себе чистить заставляет. – Кошка явственно фыркнула. – Все с ней хорошо будет, так что можно вообще никуда...

– Значит, коли время есть, в обход двинемся! – вдруг уверенно хлопнул себя кулаком по ладони воин. – Вкруг Железных гор еще четыреста лиг пути, но нестрашно: порой к желанной цели самый долгий путь ведет.

Настолько неожиданному решению проблемы Гниленда даже не нашлась сразу что возразить, а Ингвар, видимо, приняв ее растерянное молчание за одобрение, добавил:

– Только вот не знаю я окружного пути. Ни разу в тех краях не бывал, слыхал лишь, что по тем тропам забытым уж много веков никто не ходит с тех пор, как безопасный тракт проложили. А если кто и рискует сунуться, уж никогда не возвращается. Гибельное это место – даже члены Ордена теми тропами не ходят. И коли уж речь о спасении девы прекрасной, не могу я так рисковать.

– Так значит… все-таки не пойдешь? – окончательно запуталась ведьма.

– Пойду, конечно! – воскликнул он вдохновленно и ткул в ее сторону пальцем: – А ты, отродье, со мной отправишься! Ты хоть и не великая Плесенида, но предсказательница умелая, это я уже оценил. Мою судьбу так точно увидала, ни у одного столичного мага я подобного мастерства не встречал! А значит, если хочу я успеха добиться, нужна ты мне в моем походе славном!

– Э, нет! – поспешно замахала на него руками Гниленда. – Никуда я с тобой не пойду. Хочешь, могу сейчас предсказание тебе в дорогу оформить, а там уж, поди, сам разберешься.

– Ты меня за дурака-то не держи, – сверкнул глазами воин, выразительно погрозив ей пальцем. – Я, может, сам-то магией не владею, но, как предсказания работают, знаю. Коли смерть лютая тебе на роду написана, то от нее уж не убережешься, а вот прочее все изменчиво да непостоянно.

Чуть не сплюнула ведьма в сердцах:

– Не могу я пойти с тобой! У меня все просительницы на два месяца вперед расписаны! И завтра аж девять записей! Как же я их брошу?

– А это уже не мои проблемы, отродье, – сурово возразил Ингвар. – Оставь объявление на двери: так, мол, и так, отлучилась по делу королевской важности. – А потом, видимо, поняв, что одними уговорами с ведьминским упрямством не сладить, достал из-за пояса ритуальный кинжал, с рукояткой из желтой драконьей кости, который носили все сыны Фридлинговы в доказательство своего великого родства, да направил его в сторону ведьмы: – А коли по доброй воле идти не хочешь, силою тебя заставлю. Нет у меня времени спорить с тобой, путь и без того долгий предстоит. Не доберусь я без тебя до дракона, сама сказала…

– Я не это сказала!

– …И не спасу, получается, деву прекрасную. Так что давай руку сюда!

– Это еще зачем? – с нехорошим подозрением уточнила Гниленда, на всякий случай спрятав обе ладони за спиной.

– Клятву непреложную дадим, – торжественно объявил воин. – Что поможешь ты мне. Прости, ведьминское отродье, но нельзя иначе: каждое мгновение на счету. А довериться тебе просто так я тоже не могу – вдруг обманешь да сбежишь под покровом ночи? Поэтому давай клятву произнесем, а после бери своего фамильяра и пойдем к дракону вместе!

Вытаращенными от изумления глазами Гниленда уставилась на кошку, что теперь сидела подле нее, обернув лапки белым хвостом, и внимательно слушала их разговор.

«Во что это ты меня втянула, Эль?!»

И та сочувственно прижала уши и округлила зрачки до настолько трогательного взгляда, что если б ведьма была зла чуть меньше, непременно был умилилась. Но сейчас ей больше хотелось спустить с той шкуру.

– Видишь, даже зверь твой разумеет, что нельзя иначе, – заметил Ингвар. – Нет у тебя выбора, отродье, сама ведь понимаешь. Либо по доброй воле пойдешь, либо посчитаю, что дуришь ты меня сейчас, и голову немедля в наказание отрублю – тут уж сама решай.

– Как-то… радикально очень, – отозвалась Гниленда, не понимая, в какой это именно момент они от предсказаний да зелий перешли вдруг к обезглавливанию. Но Ингвар, кажется, не шутил, так как лезвие его кинжала все еще было направлено прямиком на нее.

И, кажется, выбора воин ведьме и правда оставлять не собирался.

Глава 2. Деревня кузнецов

Впоследствии Гниленда не единожды задавалась вопросом, как же так вообще вышло. Почему в то мгновение, когда ее явно скорбный головою гость принялся размахивать своим кинжалом, она не пригрозила ему немедленным развоплощением или жабьим проклятием. И тролль с ним, что не смогла бы ни того, ни другого! Раз он на ее «пророчества» затейливые так легко купился, то, глядишь, и в угрозы бы поверил. Да только вот не привыкла Гниленда никому угрожать. Даже со склочными просительницами ей порой было проще согласиться, чем в спор вступать – а тут не просительница, а целый огромный мужик, да еще с ножом и явно разболтанными винтиками в черепушке. Так, раз за разом прокручивая у себя в голове события той злосчастной ночи, ведьма все так же неизбежно приходила к выводу, что настолько нагло блефовать и открыто бросить вызов фридлингову отпрыску она бы все равно не посмела.

А уж как клятву непреложную произнесли да рукопожатием кровавым ее скрепили, совсем Гниленда волю к сопротивлению потеряла. И когда вдохновленный своим успехом Ингвар заявил, что выходить надо немедля, пока, дескать, солнце еще не село, даже возражать и возмущаться не стала. Уточнила лишь, позволит ли он ей хотя бы одеться по-походному да собрать поклажу и снеди на первое время. Воин великодушно позволил.

Но как открыла Гниленда свой деревянный сундук с одеждой да вещами, так и поняла: понятия она не имеет, что с собой брать нужно, ведь ни разу за всю жизнь не отлучалась она с Болот дольше чем на один-два дня. Да и то лишь до Дильвангарда – его рынков, ремесленников и таверн.

– А штуки свои поганые не возьмешь разве? – нахмурился Ингвар, когда, покидав в сумку какой-то одежды, ведьма принялась с похоронным видом котомку свою потуже перевязывать.

Обернулась она на него в изумлении, но рвущееся с губ восклицание все же сдержала. Не говорить же ему в самом деле, что толку от всей ее магии в походе будет немного. Если, конечно, могучий воин не собирается поразить дракона шелковистостью своих локонов, белизной кожи и длиной ресниц, а голову отрубить только после того, как вскружит ее. Да и не разрушать же вот так сразу всю свою внезапно выстроившуюся репутацию. Посему Гниленда все же сгребла в сумку несколько случайных склянок и слазила в подпол за маленьким котелком, который вполне мог сойти за походный. Коли не для зелий, так хоть для травяных да медовых отваров сгодится – в дороге все равно без горячего питья никуда.

В подполе же взгляд ведьмы упал на запыленный бабушкин гримуар, который Плесенида ценила больше собственной жизни и берегла как зеницу ока. Ни разу больше со смерти хозяйки не покидал этот гримуар своей темницы, потому что Гниленде он был без надобности: древние заклинания и рецепты страшных зелий, что хранились на его бурых от времени страницах, были написаны тайной ведьминской вязью, которую внучка великой колдуньи читала с большим трудом и внутренним содроганием. Знала она, что в свое время бабушка ее с помощью этой книги творила немыслимые чудеса, а значит, и ценность у той была великая. Да только вот что за польза от нее той, кто до сих пор от любой мало-мальски яркой магической вспышки в ступор впадает и со слезами совладать не может? Даже если где-то под скрипучим кожаным корешком этой драгоценной книги и хранится заклинание, способное отвадить незваного гостя или хотя бы расколдовать Эль – для Гниленды все эти сведения были все равно недосягаемы.

Замерла вдруг ведьма, мыслью этой остановленная и все еще бабушкин гримуар в руках сжимая. Для нее-то да, недосягаемы. Но ведь она не единственная, кто в Кальдероне магией владеет – пусть даже после этого сумасшедшего вечера в том и имелись все основания усомниться. Всего в неделе пути отсюда в Тенистой лощине живет ее троюродная тетка с дочерьми. И пусть ковены их прежде не слишком дружны были, а все-таки семья. Уж, поди, если предложит Гниленда гримуар Плесениды в качестве платы, то они как-нибудь разберутся с ее неудачным заклятием и кошку обратно в девицу превратят.

Будоражащим теплом разлилось облегчение по груди девичьей. Да, именно так она и поступит: отведет Ингвара к тетке, раз уж все равно он Гниленду проводницей своей назначил и сам пути не ведает, а там хоть трава не расти. Исполнит клятву, воссоединив Ингвара и его деву, скинет груз с плеч и дальше пусть Эль сама со всем разбирается: и с драконом, и с этим «героем», и со всеми прочими своими проблемами. Ведь, если так уж рассудить, Гниленда во всю эту заварушку вообще по нелепой случайности попала, разве нет? Вот! А значит, не ее это дело. Ничего она никому не должна и вообще – уже достаточно пострадала.

Всего-то неделя – не так уж это и страшно, справится как-нибудь.

– Слушай, отважный воин, а у тебя хотя бы лошади нет? – кряхтела Гниленда под тяжестью своей поклажи чуть позже. – Сомневаюсь, что дотащу все это до драконьего замка сама!

– Ой, извини, отродье, призадумался я что-то. – Ингвар виновато засуетился и, наконец-то забрав у Гниленды котомку с вещами, взвалил ее на свои могучие плечи. – Торопился я очень, когда заметил, что дева пропала. Ни секунды медлить не мог, чувствовал, что беда страшная с ней приключилась! И не ошибся, как видишь. – Вздохнул он выразительно и горько, будто одним тем оплакивая судьбу Эль, что прямо сейчас, по его представлению, в когтях драконьих билась. Кошка, что подле них налегке бежала, только фыркнула в ответ да хвост трубой задрала. – Так спешил я на выручку ей, что даже без лат и оружия в погоню бросился. И без карты. Ну и… как понял, что не знаю, куда именно путь держать, решил к Плесениде обратиться.

Ведьма аж перестала облегченно разминать шею и плечи.

– В каком это смысле? – изумилась она и описала ладонями, в сущности, полураздетую фигуру воина: подпоясанная рубаха, штаны да плащ на подковообразной фибуле, а из доспеха одни лишь наручи, что без всего остального выглядело вдвойне странно. – Хочешь сказать, что это все твое снаряжение? Мы тогда, надеюсь, сейчас в замок идем? За вещичками?

– Некогда нам в замок возвращаться, – убежденно мотнул головой Ингвар. – Да и не по пути. Это же назад надо идти, а назад идут лишь те, у кого не хватает храбрости двигаться вперед. Мне так мой наставник говорил.

– Почти уверена, контекст там был какой-то другой, – цыкнула Гниленда, которую это бессмысленное объяснение нисколько не удовлетворило. Да что там – по факту вызвало еще большую волну возмущения. Что вообще значит «не по пути»? А если они в реку упрутся, то вброд через нее пойдут, лишь бы только не останавливаться и брод не искать? Эй!

Догнала ведьма Ингвара, уцепилась за локоть и попыталась вновь обратить на себя его внимание.

– Как же ты с драконом биться будешь? – попыталась урезонить его она. – И… погоди-ка, а… голову мне вообще чем рубить собирался, когда угрожал?!

Но цыкнул Ингвар недовольно и стряхнул ведьму с локтя, словно приклеившийся листок:

– Чем-нибудь. Твою-то тыковку я хоть голыми руками раздавлю.

Замерла Гниленда, опешив, прямо посреди тропинки и окинула взглядом спину и плечи воина, дующиеся от каменных мышц, мощные предплечья и кисти, увитые венами, словно паутиной, и была вынуждена согласиться: такими руками не то что ей череп можно было раздавить, но и быка в хребте пополам сломать. Да только вот голова, что к этому телу прилагалась, явно такой же мощью и силой наделена не была, раз очевидного не осознавала. Воин без доспехов и оружия, ведьма-недоучка и фальшивая кошка – не команда у них собралась, а одно загляденье.

– На дракона, значит, идем, – протянула Гниленда выразительно. – Ясненько-понятненько. – Вздохнула ничуть не менее тяжело и горестно, что Ингвар минуту назад, а затем снова поплелась за ним.

Всего неделя. Нет, ну в самом деле каков шанс, что за столь короткое время с ними что-нибудь случится? Коли уж Эль своим ходом от Дильвангарда аж до драконьего замка добралась целой и невредимой, то и Гниленда уж как-нибудь до Тенистой лощины дойдет.

Так ведь?

– Да ты не переживай, отродье, – неловко попытался подбодрить ее Ингвар чуть позже. – Сама же знаешь, что не оружием история вершится.

– Да неужели? – вяло проворчала та. – А чем же, по-твоему?

– Силой духа и чистотою сердца, – убежденно произнес воин, и в этот миг ведьминское чутье преисполнилось еще более нехорошими подозрениями.

– А ты случаем… не малахольный?

Красноречивую паузу выдержал Ингвар, слово этот вопрос ему задавали уже не впервые.

– Путь странствующего героя избрал я для себя еще в младенчестве, – наконец с достоинством произнес он. – Жаждет мое сердце всю нечисть с земли повывести и избавить добрый народ от напрасных мук. Всякое злокозненное деяние мне противно. Такому отродью, как ты, не понять.

– Ну точно, – сплюнула Гниленда, утвердившись в своих подозрениях окончательно, и принялась глазами искать проклятую кошку, по вине которой она была вынуждена теперь скитаться по Кальдерону в компании с буйно помешанным. Однако Эль нигде видно не было. Чуяла, поди, засранка мохнатая, какую кашу заварила.

– Эй, Эл… Кошка! – шикнула она, оглядываясь. – Ты где?

Не сразу, но та выскочила из придорожных кустов с настолько неловким выражением белой мордочки, будто только что оставила в там все свое кошачье – и человеческое заодно – достоинство. А напоследок тряхнула задними лапками, заметая последние следы.

– А что ж ты ее по имени не зовешь? – уточнил Ингвар, покосившись на зверька. – Али не положено фамильярам именами владеть?

– Ну… Тут ведь как, – вздохнула ведьма, когда Эль наконец-то догнала их, и насилу сдержала порыв отвесить ей пендель и выместить таким образом свою злость. Но кошке, кажется, и так было несладко в новом теле. – Дело это небыстрое, воин.

Несмотря на то что у самой Гниленды фамильяра не было, о них и об их отношениях с ведьмами, она знала достаточно, потому что всю жизнь прожила с Кривоносом, бабушкиным филином, под одной крышей. Трудность заключалась лишь в объеме познаний самого Ингвара: вдруг поймает на нестыковке?

– Ты же, наверное, знаешь, что фамильяры сами выбирают ведьму, которой будут служить до конца жизни? – Ингвар кивнул, и Гниленда решила пока с ложью повременить: мало ли, что еще ему известно. – И что добровольная и обоюдная связь двух сердец порождает множество чудес? Ведьма становится кратно сильнее в своем искусстве, а еще они с фамильяром могут читать мысли друг друга… – На этот раз воин согласился с услышанным не столь очевидно, а нахмурился глубже, нежели кивнул. Гниленда восприняла это как добрый знак. – Ну, вот кошка выбрала меня совсем недавно и пока присматривается, похоже. Я у нее, наверное, на испытательном сроке или что-то такое. Поэтому связь не установлена, мыслей я ее читать не могу и потому понятия не имею, как ее зовут.

– Вот оно как, – со значением протянул Ингвар. – Ну что ж, вот и покажешь ей, что есть в тебе благородство и чистота душевная, когда поможешь мне подвиг мой великий совершить. Уверен, оценит твой зверь такой поступок по достоинству.

– Угу, – кивнула Гниленда, снова ощутив вдруг необыкновенно сильный порыв побиться лбом о ближайшее дерево. Вот как так вышло, что сходу не распознала она в этой груде мышц ребенка-переростка? Почему не догадалась какую-нибудь абракадабру выпалить да заявить, мол, все, умрешь ты до рассвета, если не успеешь трижды вокруг Дильвангарда за ночь оббежать? Вот коли не перепугалась бы она имени фридлингового треклятого, прямо сейчас сидела бы в своем кресле, из любимой кружки настой с медом и мятой потягивала и не знала никаких печалей.

Не сдержала Гниленда порыва тоскливого – и обернулась, чтобы хоть в последний раз на дом свой родной посмотреть.

Еще совсем недавно родная избушка была рядом – стоило только повернуть голову, и видела ведьма каждую щербинку на ставнях, занавески в окнах, за которыми еще недавно горел теплый желтый свет, и крыльцо с двумя ступеньками, где она сидела долгими вечерами, подпирая подбородок ладонью и слушая, как в камышах квакают лягушки. И маленький огородик еще совсем недавно был близко-близко: торчала мудровка из земли кривыми листьями, расползался лиловый папоротник во все стороны, а между грядками виднелись навязчивые сорняки. Кто теперь будет их выдергивать? Кто польет чернокорень, когда тот начнет вянуть? Кто развесит под крышей свежесрезанные травы, вытопит печь и вечером затворит ставни от гнуса?

Но постепенно избушка становилась все меньше, и крыльцо уже едва различалось среди мшистых кустов. А теперь уж и вовсе осталась лишь темная крыша да медленно выцветающая полоска дыма над трубой.

Тревога заворочалась у Гниленды в груди, словно увязшее в тине животное. Получится ли у нее свершить задуманное? А что если нет? Вдруг догадается воин, что не туда она его ведет? Или Мразелла в помощи откажет да за порог выставит? А если Эль догадается о ее планах да сбежит раньше времени – где ее искать потом по всему Кальдерону? А коли не вернет Гниленда «прекрасную деву» воину, так и останутся они с ним навеки клятвой этой скованы. И как сложит он свою буйну голову в битве с очередным чудищем, тут же и ведьмин земной путь к концу подойдет.

Холодные мурашки побежали у Гниленды по коже от всех этих образов, но она все же заставила себя стряхнуть их и выпрямиться до ломоты в спине. Ну уж нет. Все будет хорошо. Последняя она осталась из своего ковена, а значит, ну никак умирать ей нельзя, ведь тогда вместе с ней сгинет и чернокорень, и огородик, и все бабушкино наследие.

Так что – только вперед и никаких сомнений. А проблемы будем решать по мере их поступления.

Постепенно дорога под ногами путников из узкой лесной тропки превратилась во вполне приличную проселочную. По обе стороны от нее протянулись луга, местами уже напитавшиеся вечерней тенью, а за ними – редкие березовые и осиновые перелески. Солнце, недавно скрывшееся за горизонтом, оставило после себя длинную полосу выцветшей позолоты, которая сперва перетекла в розовый, потом в лиловый и наконец окончательно растворилась в густеющем сумраке. Где-то в высокой траве настойчиво стрекотали кузнечики, и время от времени им отвечала одинокая птица. И если б не нудно звеневшее над ухом комарье, картинка и вовсе была бы почти идиллическая.

– Так а куда мы идем-то? – наконец решилась задать Гниленда вопрос, давно витавший в воздухе.

– В деревню Гливер, – охотно ответил Ингвар. – Может, слыхала ты про такую? Кузнечным делом живет, таких мастеров, как там, во всем Кальдероне не сыщешь. Даже белозорцы у них оружие заказывают. Там же, коли повезет, и коня мне приглядим. – Потом, чуть помолчав, уточнил осторожно: – Деньги-то есть у тебя, отродье?

– А какая тебе печаль до моих денег? – сощурилась Гниленда, но потом, догадавшись, аж воздухом подавилась: – Ты… еще и снарядиться за мой счет удумал?!

– Не гневись ты, – примирительно вздохнул Ингвар. – Говорю ж, в погоню бросился впопыхах, даже меча не прихватил, какое уж там злато.

– Но назад мы за ним все равно не пойдем, потому что так поступают только трусы? – желчно уточнила ведьма. – А храбрецы идут на дракона в подштанниках и без гроша в кармане?

– Вот, – будто бы даже с удовольствием и облегчением кивнул воин. – Начинаешь ты понимать меня, отродье! Как бы то ни было, не печалься: деньги – дело наживное. Да и пойдут твои монеты на благое дело.

– Слышу слова того, кто всю жизнь за деньгами, коли надо было, ходил к папе в казну, – закатила глазами Гниленда.

Смутился Ингвар, но ненадолго:

– Вот тебе мое честное воинское слово: как дойдем до замка драконьего и одолеем супостата, там-то мошну и пополнишь свою сторицей. Обещаю вернуть тебе все и из своей доли еще отблагодарить за помощь твою неоценимую.

Еще сильнее надуться негодованием Гниленда просто не могла: ясно почувствовала – лопнет.

– У меня, если честно, просто слов нет.

– Рада очень?

– Как бы юбки от счастья не забрызгать.

Ингвар устремил настороженный взгляд на подол ведьмы, из-под которого часто мелькали носки кожаных сапожек, и отважился на добрый совет:

– Ты бы поостереглась пока что. Следующая помывка если и будет, то только в деревне будет.

– Ой да иди ты…

Спорить с этим дурнем было явно бесполезно. Равно как и указывать на то, что в затею его вложился бы разве что такой же пустоголовый горемыка, но уж никак не уважающий себя предприниматель. Это ведь даже не меценатство! Благотворительность чистой воды! Но какие у Гниленды оставались варианты? Покуда клятва непреложная не спадет, в ее же интересах будет сделать все, чтобы оба они с Ингваром дожили до того момента. Так что безмозглый воин с мечом и в латах, как ни погляди, лучше, чем просто безмозглый воин.

Дорога тем временем неспешно начала спускаться с холма, огибая небольшой пруд, почти целиком затянутый кувшинками. Сразу за прудом показался покосившийся плетень, за которым белели простыни, оставленные сушиться на ночь. А чуть дальше между деревьями наконец проступили первые огоньки.

– Вот и дошли, – с таким облегчением вздохнул Ингвар, что у Гниленды невольно закралось сомнение в том, что воин изначально знал дорогу, а не двигался наобум. Спрашивать она, впрочем, для своего же спокойствия не стала.

Гливер был совсем не похож на те деревни, где ведьме доводилось бывать прежде: дома лепились друг к другу по склону пологой низины, а улицы от ее краев расходились вниз ровными лучами, будто кто-то нарочно вычертил их вокруг невидимого центра. Чем ниже спускались путники, тем ярче становились огни и тем отчетливее доносился из глубины мерный звон металла. В самом центре деревни, в небольшом каменном углублении, окруженном кузницами и навесами, полыхали десятки горнов, и их красноватое зарево причудливо подсвечивало клубы дыма. А посреди всего этого, на широком каменном постаменте, темнела громадная наковальня, которой, судя по размерам, пользовались тут все и сразу. Более того, у Гниленды вообще создалось впечатление, что вся деревня была изначально выстроена вокруг нее, как если бы когда-то сначала поставили на место этот кусок железа, а уж потом принялись возводить вокруг него дома.

Приветствуя незваных гостей, на одном из дворов, мимо которых проходили путники, дуром залаяла собака, и Эль, выгнув спину дугой, сперва зашипела, а потом, цепляясь когтями за одежду ведьмы, взобралась той на плечи, повиснув там чуть подрагивающим теплым меховым воротником.

– Ну, что дальше? – уточнила Гниленда, неуверенно оглядываясь по сторонам. – Что-то я сомневаюсь, что в такой маленькой деревушке будет свой постоялый двор.

– Я обычно просто в стог сена спать ложусь, плащом обернувшись, – отозвался Ингвар, но, к удивлению ведьмы, мысль свою на этом не оборвал: – Но тебе, наверное, неудобно будет, отродье. Да и плаща у тебя нет.

– Ушам своим не верю, – пробормотала она. – Первая здравая мысль за весь вечер!

Радовалась она, однако, недолго.

– Ну, коли так все сложилось, значит, будем стучаться в каждый дом, авось где примут, – постановил Ингвар. – И, глядишь, позволят тебе в хлеву голову приклонить.

Тут уж терпение у Гниленде лопнуло окончательно, и сдерживаться в выражении своих чувств она не стала. Долго и цветисто ругала на чем свет и Ингвара, и всех его дедов-прадедов до четырнадцатого колена – да с таким пылом и чувством, что аж собака, до этого визгливо лаявшая где-то за соседним плетнем, замолчала, будто заслушавшись. Да и воин перебивать не решался, словно признавая ее право негодовать.

– Из дома меня на ночь глядя вытащил!.. – продолжала бушевать ведьма, наконец-то снова перейдя от красочных ругательств к кальдеронскому литературному. – Клятвой непреложной к себе привязал, жизнь мою на кон поставив! Как ослицу вьючную поклажей нагрузил, да покуда не сказала, вообще не догадался помочь! По лесам и болотам тролль знает куда притащил, все деньги отобрать пригрозил, а теперь еще и к свиньям спать уложить собрался! Герой выискался! Уж гляньте-ка на него, добрые люди! Может, мне еще и дракона за тебя победить потом?!

– Нет, с драконом я сам управлюсь, – буркнул насупившийся Ингвар, которого ее обвинения, кажется, впервые задели за живое. – И вообще… да, может, и не все я продумал, но теперича-то делать все равно нечего. Нужно разбираться с тем, что имеем.

– Я разберусь! Я сейчас так с тобой разберусь! Не знаю что, но обязательно что-нибудь мерзкое с тобой сделаю! Вот аж руки чешутся тебе какую-нибудь пакость на лицо наколдовать! Чтоб на всю жизнь осталась!

– А вот этого не надо, отродье, – предупреждающе поднял руку Ингвар. – Сама знаешь, тебе мешать мне не с руки. Лучше давай оба постараемся, чтобы поскорее все разрешилось.

– Хочешь, чтобы поскорее разрешилось?! – воскликнула Гниленда, а потом, сама себя не помня, подхватила с земли настороженно поглядывающую на них кошку, и ткнула ею воину под нос. – Вот! Возьми ее! Возьми и оставь меня в покое!

Эль зашипела, начала извиваться в ее руках, пытаясь вырваться, снова залаяла неугомонная собака, а потом у дома, возле которого они стояли, скрипнула входная дверь и на крыльцо вышел крупный бородатый мужчина, подслеповато сощурившийся в темноту.

– Кто это тут ходит? – рявкнул он. – Севро, ты? Сказал же, не дам тебе денег, пока прошлый долг не вернешь!

Еще несколько мгновений пепелили Ингвар и Гниленда друг друга взглядами, но потом воин протяжно выдохнул, возвращая себе самообладание, и повернулся к хозяину дома.

– Доброго тебе вечера, кузнец, – проговорил он, выступая в полосу неверного и чуть прыгающего желтого света, упавшего из дверного проема. – Прости, что потревожили. Имя мое – Ингвар Большое Копье, иду я спасать деву прекрасную от плена драконьего.

– Малахольный он, – зло сплюнула Гниленда, но, кажется, слов ее кузнец не расслышал – или, может, просто молча к сведению принял, потому как Ингвару важно кивнул:

– С чем тебя сердечно и поздравляю, путник. И в таком случае задерживать не стану.

– Постой, кузнец! – нахмурился Ингвар, видя, что тот будто ты собрался обратно в дом вернуться. – Коли уж так вышло, что потревожили мы тебя, не поможешь ли нам?

– На вашем месте я бы согласилась по доброй воле, – продолжала плеваться ядом ведьма на фоне. – А то он того и гляди острыми предметами в вас тыкать начнет, чтобы вы быстрее в его благородство поверили.

Ингвар покраснел – или, может, только показалось так в переменчивом свете, что из избушки лился.

– Нужен мне меч да доспехи, – проговорил он, не глядя на Гниленду. – И место полежочное для отродья. А еще, коли есть у тебя знакомый табунщик, у кого можно коня славного купить…

– А кровать хозяйскую вам покувыркаться не уступить, милсдарь? – добродушно усмехнулся мужик. – Да заткнись ты, старая! – последнее было обращено, очевидно, к собаке, которая все продолжала заливаться неистовым лаем и рваться с привязи.

– Нет, – изумился Ингвар. – Зачем нам кровать для такого дела? На полу ж удобнее. Да и устали мы с дороги.

– Ну вот, я ж говорила, – устало проворчала Гниленда. Злость ее уже постепенно угасала, оставляя после себя лишь досаду за необдуманный порыв. Благо что Эль, все-таки вырвавшаяся у нее из рук, не убежала – сидела тут же, пусть и теперь чуть поодаль. – Простите, что побеспокоили, мы уже пойдем, наверное…

Но не успела она докончить фразы, как из-за спины хозяина дома раздался недовольный женский вопль:

– Руфус, ты чего там дверь расхлебянил? Мошкары напускаешь! – А уже через секунду в дверном проеме появилась еще одна фигура, большая и круглая, как пятно: – С кем ты там разговариваешь? Кто это?

– Путники, дорогая, – отвечал ей Руфус, все еще чему-то посмеиваясь. – Они уже уходят.

– Гниленда?! С Ядовитых болот, ты ли это?

Сощурившись, ведьма вгляделась в смутные очертания пятна, но признала женщину скорее по голосу:

– Марибелла?

Встретить в ближайшем к ее домику поселении кого-то из просительниц было неудивительно – наверное, даже закономерно и естественно. Но вот встретить одну из самых неприятных – да еще в такой ситуации, – это попахивало уже неудачей злонамеренной.

«Может, прокляли меня? – обреченно подумала Гниленда. – Ну как еще объяснить-то это все?»

Несколько мгновений рассматривали они с Марибеллой друг друга, будто принюхиваясь и по-животному оценивая угрозу. Ведьма честно надеялась, что склочная просительница, завидев здоровенного и с виду очень опасного мужика, немедленно погонит их со двора. Может, еще обругает вдогонку за свои опавшие раньше обещанного срока кудри и впустую потраченные деньги, но тем все и ограничится и не придется ей любезничать с этой скандальной бабой или, того хуже, возмещать надуманные убытки.

Только вот почему-то пугаться Ингвара Марибелла не стала. Напротив – окинув его долгим вдумчивым взором, вдруг странно увлажнилась во взгляде и расплылась в умильной улыбке:

– А ба, Гниленда! Проведать решила зайти? Да еще и не одна! Ну, чего вы там стоите? Заходите скорее! Руфус, давай-ка порасторопнее, гости у нас!

Оторопев, покосилась Гниленда на Ингвара повнимательнее – так, словно впервые его видела и не знала еще, как много проблем это безголовое чудище может привнести в ее жизнь. Пробежалась глазами по фигуре его статной да могучей, будто вылепленной особо ретивым и не знающим меру в мужской красоте скульптором. Все-то в нем было как-то слишком: волосы буйные, борода густая, кожа гладкая да чистая, брови вразлет и взгляд из-под них такой грозный, что кажется даже осознанным и разумным. Плечи широкие да крепкие, на мощной груди Гниленда могла бы целиком калачиком свернуться, а уж что там под рубахой да штанами – оставалось только фантазировать. И от фантазий этих отчего-то странно пересыхало во рту – то ли от восторга, то ли от ужаса.

– Заходите, заходите! – меж тем зазывающе ворковала Марибелла, чуть ли не за руку затаскивая Ингвара в избу.

– Благодарю тебя, славная хозяйка, – отзывался тот, явно ни подвоха, ни двусмысленности момента не ощущая. – Благоволишь ты своим деянием великому подвигу. Ввек тебя не забуду.

Перевела Гниленда на Руфуса удивленный взгляд и бровь черную изогнула. А тот лишь фыркнул да отмахнулся, будто представление такое три раза на неделе видал. Решила ведьма, что не ее ума это дело – а заодно, что, отвлекшись на тело героическое, склочная просительница может и забыть про кудри свои. Да и все переживания этого дня уже сказывались, пригибая Гниленду к земле своей тяжестью, так что не время было сомневаться да чужие семейные ценности сомнению подвергать.

– Да полноте вам, господин, – продолжала где-то на фоне вдохновленно мурлыкать Марибелла. – Только тем и живу на белом свете, что подаю нуждающимся, забочусь о страждущих и подкармливаю сироток, ну-ка ша, скотина! – Тощая псина, что продолжала рычать на незнакомцев, отлетела от порога и затихла. Марибелла же снова тоненько захихикала: – Так что не льстите скромной женщине почем зря.

«Да уж от скромности ты не помрешь», – подумала про себя Гниленда, а потом повернулась к кошке:

– Идешь?

Эль некоторое время не двигалась с места, будто усиленно размышляя и оценивая масштаб угрозы, но потом все же решилась подойти и вперед ведьмы проскользнуть в избу.

Марибелла тем временем уже принялась хлопотать по хозяйству, распространяя вокруг себя такую кипучую энергию, что та, кажется, способна была сдвинуть с места даже камень. И все действительно как-то враз пришло в движение: огонь в очаге запылал выше, света в доме стало больше, Руфус принялся освобождать место для поклажи путников, а Гниленда и Ингвар оказались как-то вдруг за накрытым столом, занимавшим центральное место в просторном доме. И после того как Марибелла лично усадила могучего воина во главе стола, ненавязчиво потрогав его плечо, у Гниленды окончательно отпали сомнения в том, откуда взялось это напускное радушие и чрезмерное хлебосольство.

– С ужина похлебки немного осталось, если хотите, – сообщила хозяйка, стоя у большого каменного очага и обращаясь при этом исключительно к Ингвару. – Или, хотите, может, сыра отрежу? Овечий, выдержанный! При дворе, я слыхала, сейчас все такой едят! Его аж с самих Лазурных гор привозят.

– Э, женщина, ты мне его обещала оставить, – возмутился откуда-то со стороны входной двери Руфус.

– Ой, да не ворчи, – отмахнулась та раздраженно и продолжила чем-то греметь. – Такой сыр только гостям подавать и следует, иначе какой в нем вообще толк? Эль будете? Мы как раз тут на днях отличный бочонок из Дильвангарда привезли!

Ингвар на все с охотой соглашался, а Гниленда предпочитала молчать в тряпочку и не привлекать к себе лишнего внимания. Если предки будут милостивы, то вот эта косынка с собранными под нее волосами, которые со стороны едва ли могли сойти за буйную завивку, так и не станет предметом разговора. В конце концов, должно же было ей хоть в чем-то сегодня повезти? И поесть бесплатно, и переночевать под крышей. Главное, чтоб Марибелла Ингвару рядом с собой не постелила, а Руфуса к поганой ведьме в свинарник не отправила. Мало ли, как у них тут в семье заведено.

– Так ты, значит, куда-то уезжаешь, дорогая? – на вкус Гниленды, чересчур дружелюбно поинтересовалась Марибелла, выставив перед воином пинту эля, а ведьме – кружку какого-то отвара, отдаленно напоминающего шиповник.

– Да, я… по делам. Королевской важности.

Марибелла звонко захохотала, будто это была шутка, и даже прихрюкнула.

– Фамильяра бы тоже, наверное, покормить надо, – вдруг произнес Ингвар, заметив кошку, во все глаза смотрящую на его кусок сыра.

– Какого фамильяра? – удивилась женщина и огляделась по сторонам.

У Гниленды вспыхнули уши, и чтобы скрыть это, она сняла свою остроконечную шляпу и занавесила их волосами получше.

– Нет же у тебя фамильяра, Гниленда.

– Да она буквально на днях прибилась, – отмахнулась та якобы легко, но вот смешок вышел дурацким.

Марибелла сверкнула глазами и зарделась румянцем самодовольства, будто придумала что-то невероятно остроумное.

– О, ну, может, тебе это на пользу пойдет. И просительницы наконец-то начнут уходить довольными.

– Нет у нее времени глупостями всякими заниматься, – сдвинул брови Ингвар, сверкая чуть захмелевшим после пары кружек эля глазами. – Сказано же тебе, женщина: дело государственной важности у нас!

– Да-да, слышала я, – закивала та, обернувшись к нему и с нескрываемой похотливостью во взгляде оглядев его мощные мускулистые руки и плечи. – За девой прекрасной вы собрались. Только вот… зачем далеко-то ходить? Ведь и в наших деревнях красавиц немало. – И она выразительно поиграла подведенными углем бровями.

– Поверю тебе на слово, женщина, что есть они у вас, – важно кивнул Ингвар. – Только вот та дева, за которой я отправился, в беде страшной. А я не таков, чтобы просто бросить человека! – И, отрезав щедрый ломоть драгоценного овечьего сыра, он бросил его на пол. Кошка пару мгновений помедлила, но потом, кажется, сдалась и юркнула за ним.

– В самом деле? – Марибелла положила округлую белую ручку на его локоть. – Значит, коли попаду в беду, обязательно придешь спасти меня, герой?

Ингвар перевел взгляд на ее пальцы, что уже поползли от локтя выше и принялись как бы ненавязчиво ощупывать бугристые мышцы сквозь рубаху, и призадумался.

– Ну, коли попадешь, то спасу, – изрек он наконец. – Муж-то где у тебя? Куда запропастился?

– Да он, наверное, во дворе чего делает, – беззаботно отмахнулась та. – Тебе же меч надобен? Руфус в мечах знает толк. У него и готовые есть на выбор – даже для такой большой руки, как у тебя найдется. А я знаешь, что слыхала, герой? – Она заговорщически понизила голос. – Говорят, что чем больше руки у мужчины, тем и достоинство у него длиннее. Верно ли сказывают? Или брешут?

– Так достоинство же не длиной меряется, – непонимающе возразил тот, – а честью и благородством. А что мечей много, так это отлично: завтра поутру выберу себе лучший. А отродье… спутница моя, в смысле, заплатит вам за него.

Гниленда едва совладала с лицом и приложила немало усилий, чтобы снова не начать возмущаться бесстыдно потребительскому отношению к своей персоне и смиренно кивнуть.

– Спутница заплатит? – протянула Марибелла и, немного оторвав пальцы от мощной руки воина, окинула ведьму задумчивым взглядом. – Она женщина, что ль, твоя, герой? Или кто вы друг другу?

И, несмотря на то что Гниленда прекрасно знала правильный ответ, все ж затаила дыхание: мало ли что этому малахольному вздумается брякнуть? И погонят тогда отсюда их обивать пороги других дворов, терпеть недовольный лай собак и их хозяев, а в конечном итоге ночевать на холоде.

– Женщина она разве? – искренне удивился Ингвар. – Отродье ведьминское ж. Нет, в помощницы я ее себе взял на дело важное.

И Гниленда, и Марибелла облегченно выдохнули, а последняя вновь вернула свою загребущую руку на рельефный бицепс. Правда, продлились ее поползновения еще недолго.

– Ладно, – подытожил свой ужин Ингвар, опрокинув остатки эля залпом и ударив железной пинтой о деревянный стол. – Попировали, пора и честь знать. Проводи нас теперича, хозяюшка, на сеновал! – А после поднялся из-за стола и загремел стулом.

– На сеновал? – почти в унисон воскликнули Гниленда и Марибелла. Но хозяйка свою мысль почти сразу продолжила:

– Так негоже дорогих гостей на сеновале-то спать укладывать! Вы не переживайте, комнаты у нас есть – и для гостей кровати найдутся. Правда, – и тут она вздохнула, – не знаю, поместишься ли ты, славный воин, на простой постели. Может, нашу хозяйскую тебе предложить? Руфус тебе свое место без проблем уступит. – Заслышав столь прямолинейное предложение, Гниленда с большим трудом сохранила невозмутимое выражение лица. Марибелла меж тем продолжала сокрушаться: – Уж велик ты ростом больно, воин, да в плечах широк…

– Знаю, – покаянно склонил голову он. – В доме отчем мне десять плотников кровать мастерили. Два могучих дуба на нее ушло. Вот потому и говорю: препроводи нас на сеновал, уж найду я там куда голову приклонить. А хозяйскую кровать занимать даже не проси – не могу я воспользоваться твоей добротой. Да и мужа мне твоего теснить неловко.

– А я вот бы от кровати не отказалась, – все же решилась подать голос Гниленда. – Ну, коли у вас есть гостевые.

Сеновал, конечно, лучше, чем поле, но от мыслей о колючем сене да мышах, что в нем, наверняка, водятся, ей все-таки становилось как-то не по себе.

Поджала губы Марибелла, переводя сомневающийся взгляд с одного своего гостя на другого. Потом наконец заговорила:

– Ну что ж, раз не хочешь в хозяйской спать, то придвинем мы к гостевой сундук в изножье, должно тебе хватит по росту. Я Руфуса попрошу все сделать. А ты, Гниленда, за мной-ка пройди, поговорить нам надо.

Быстро оказались они на крылечке, оставив Ингвара в доме одного. К тому времени из-за леса уж поднялась луна, посеребрив крыши деревенских домов и озарив просторы своим голубоватым сиянием. Тихо улыбнувшись тому теплому чувству, что согревало всякое ведьминское сердце в лунные ночи, Гниленда сложила руки на груди и обернулась к Марибелле, готовая к чему угодно.

– А теперь послушай-ка меня, – зашипела та, враз растеряв и скромность, и добродетель. – Я смотрю, он у тебя умишком под стать всему остальному не вышел, так что ты уж как-нибудь намекни ему явиться до зари на сеновал, а не то не видать ему наутро ни сыра овечьего, ни мяса вяленого, ни меча хорошего. А расплатишься за все мое добро ты сама.

– Тоже на сеновал позовешь? – издевательски выгнула ведьма бровь.

– Ты мне тут не язви! И не таких язв видала. За кудри еще отдельно с тебя спрошу.

Гниленда досадливо цыкнула: знала ведь, что не обойдется без этого разговора. Так отчего ж на душе все равно так погано?

– Кудри тебе поправлю завтра утром, пока… спутник мой со своими делами разбирается. А про сеновал… Тут, видишь ли, в чем дело, я вообще не уверена, что он… – тут ведьма замешкалась.

Вот как тут вообще объяснить, что Ингвар только лицом да телом мужчина, а разумом – ну ровно дитятко малое? Причем дитятко, которому очень приспичило поиграть в героя, но вместо того, чтобы деревянным мечом лупить соломенные манекены на королевском дворе, он решил сразу настоящего дракона забороть. И ведь каким-то образом еще и заборол! А потом целую ведьму – пусть и не самую способную – к себе клятвой нерушимой привязал! Вот правильно говорят: дуракам везет. Только вот что делать тем, кто с ними в одну упряжку попал, поговорка досадно умалчивает.

– И слышать ничего не хочу! – мотнула головой Марибелла, так и не дождавшись от Гниленды продолжения. – Я на вас лучшие свои запасы извела и хочу получить мне причитающееся! Так что если он не придет, ты за двоих отдуваться станешь. Не только кудри мне переделаешь, но и целебной мази для кожи на месяц вперед сваришь. Ногти на ногах и на руках в порядок приведешь, а еще заговор мне против морщин обновишь.

– Это же… это ж весь день займет! – охнула ведьма. – И ингредиентов у меня с собой на все не хватит.

– Вот видишь, самой же будет лучше, если красавец твой ваш ужин как следует отработает, – равнодушно пожала плечами хозяйка дома. – И смотри, чтобы кошка твоя мне по углам не гадила. Иначе спущу на нее собак.

Проводила Гниленда гордую поступь Марибеллы взглядом, еще немножечко повздыхала, подумала, да так ни к чему и не пришла.

– Думаешь, стоит все-таки с ним поговорить? – обратилась она к кошке. Эль, поев и полакав заботливо налитого ей Руфусом молока, подобрела и, кажется, уже забыла про неприятный инцидент у калитки. По крайней мере, совсем не возражала, когда ведьма взяла ее на руки. – Лично я вот вообще не уверена, что он в курсе, что такое любовь и как ей занимаются. Он ж как дитя малое!

Кошка в ответ на ее сомнения затарахтела так сильно, что мурчание ее в ночной тиши было слышно, казалось, на всю округу.

– Ладно, ты права. Не одной же мне за все отдуваться.

Улучила Гниленда минутку, чтобы поговорить с Ингваром сильно позже, когда хозяйка дома уже заканчивала с приготовлениями постелей. Комнаты в избе было всего две и кроватей столько же. Одна – большая хозяйская, вторая – гостевая, поменьше, так что один лишь Ингвар мог бы на ней поместиться. Марибелла собиралась постелить Гниленде с кошкой на лавке, но воин великодушно уступил им свое место, а сам вызвался спать прямо на полу.

– Слушай, воин, – аккуратно подбирая слова, заговорила ведьма шепотом, когда хозяйка дома, наградив ее напоследок многозначительным взглядом, пожелала обоим спокойной ночи и прикрыла за собой дверь. – Я тут попросить тебя хотела…

– Отвернуться? – договорил за нее Ингвар, парусом опуская на пол свой плащ для будущего ложа. – Не переживай, отродье. Не интересуют меня твои лживые прелести, которые погань ваша выдает за человечьи. Можешь раздеться.

Даже отдаленно не представляя, какие байки входят в состав того мутного супа, что плескался в черепной коробке Ингвара вместо мозгов и периодически брызгал через край подобными бреднями, Гниленда все же решилась продолжить:

– Хорошо, что ты сам заговорил о прелестях. Эм… Помнишь, хозяйка меня на два слова отозвала?

– Ну.

– Ну… вот. Сказала она мне тогда, что плату хочет за свое гостеприимство и ждет тебя ночью на сеновале.

– Это я легко. Только вот, как по мне, сподручней сено все-таки поутру скирдовать.

Гниленда прикрыла глаза и сжала переносицу подушечками пальцев.

– Нет, Ингвар. Ты не понял. Утехам она с тобой предаться хочет. Ну… чтоб ты приласкал ее в благодарность за добро, которое она для нас сделала.

– Утехам? – нахмурился воин и, закончив укладывать наручи в качестве подушки, выпрямился. – Еще что удумала! Тело это создано для подвигов, а не для утех! Да и муж ее как же?!

– Это ты у нее спроси, я здесь лишь посланник! – выразительно подняла руки ведьма. – Считай, это твой первый ратный подвиг на пути. Нужно, так сказать, чудовище на лопатки уложить.

Кошка от ее слов снова громко фыркнула, словно подавившись смешком, а потом легко запрыгнула на приготовленную постель. Потопталась возле подушки, покрутилась, да и легла там, в комочек свернувшись. Посмотрела на нее Гниленда, вздохнула, но спорить не стала и, расшнуровав и скинув платье, осталась в нижней юбке с сорочкой, а после под возмущенное ворчанье Ингвара тоже под одеяло забралась.

Представила на мгновение Гниленда, как проснется назавтра в своей избушке уютной и поймет, что все это было просто сном после грибов, собранных по ошибке, – безумным, сумбурным и не имеющим никакого отношения к ее жизни. Улыбнулась она этой фантазии чудесной да и сама не заметила, как в сон провалилась.

Первый подвиг Ингвара Большое Копьепосле похода на Дракона

Долго думу держал Ингвар-молодец

о словах, что отродие молвило,

мол, на дальней тропе первым подвигом

действо стать должно столь непотребное.

Закручинился он, пригорюнился:

ох, хитра оказалась хозяюшка!

Все ходила за ним, всюду гладила,

сочиняла себе добродетели…

Оттого не признали срамницы в ней

очи воински, проницательны!

Долго тело свое богатырское

все ворочал на ложе он каменном,

думу думал, как с честию выйти бы

из столь трудного положения.

Не хотелось ему быть пособником

чужеложеству нечестивому,

но добром отплатить сей хозяюшке

за добро все ж по совести надобно.

И когда услыхал он украдкою,

будто дверь в избе тихо скрипнула,

Ингвар поднялся с ложища твердого,

покачал головою тяжелою,

и решил-таки: дело требует

неминуемо с него подвига.

Серебристый туман окутывал

предрассветную деревеньку,

на траве уж роса скопилася

да луна опускалась за дом.

Тощий пес пред гумном посапывал,

а внутри сеновала крытого

робкий свет от лучины тлеющей

между досок в просветы лился.

Распахнул Ингвар дверь решительно,

чтобы к сути вопроса сразу же

приступить, только как напрыгнула

чужеложница с грудью голою –

да на грудь прямо гостю милому,

вожделенному, долгожданному, –

что опешил сперва Ингвар доблестный

и не смог молвить реченьки пламенной,

так как юркий язык беспринипницы

уж в уста его прямо влез.

«Перестань, говорю, нечестивая! –

отстранил ее воин погодя,

когда смог ее руки цепкие

с шеи мощной своей стряхнуть.

– Знать, не ведаешь ты, что делаешь.

При живом-то своем хозяине.

А ведь некогда перед предками

взял он клятву с тебя в святилище…»

Отмахнулась сперва чужеложница

и повторно на шею бросилась

супротив воли честной, воинской,

потрясая грудями голыми.

«Вижу, ждешь ты с меня расплатушки

за добро, что намедни сделала!

Героический долг мой требует

отплатить за него сполна!»

И держал воин слово верное

о долгах, в том числе супружеских,

соблюдении клятв пред предками,

чести, гордости незапятнанных.

Ингвар пылок был, назидателен,

вдохновлен, преисполнен волею,

а когда запахнула женщина

груди голые, в землю плюнула

и хотела уж с сеновала-то

удалиться обратно в дом,

не пустил ее воин праведный –

усадив на сноп сена колкого,

возвышался над нечестивицей

и вещал о добре и зле.

До зари его речи выспренны

сотрясали гумно и кузницу,

подвиг славный по наставлению

на путь верный срамницы низменной

не прервали и петухи.

Лишь собака когда залаяла,

лик хозяйки светлее сделался –

а доселе она печалилась

и ругалась на все подряд.

Всполошилась хозяйка, вскинулась:

«Отпусти ты меня несчастную!

Уморил так, что душно сделалось!

Сеновал теперь хоть проветривай

от советов твоих многомудренных!»

«Обещаешь впредь жить по совести? –

вопрошал тогда Ингвар грозенно, –

И что подвиг мой во спасение

твоей чести и добродетели

не померкнет пред первым встреченным?»

«Обещаю, милсдарь! Обещаю!

Ввек напутствий твоих не забуду!»

«Хорошо», – согласился воин,

сердцем всем своим чистым веруя,

что отныне тут все наладится,

а распутница станет верною

вновь супружницей для хозяина.

И восславят те подвиг истинный,

сохранят в веках мудрость ценную

и, того гляди, своих первенцев

еще сотни лет в славном Гливере

называть будут люди добрые

в честь героя сего, вещего Ингвара.

«Укрощение чужеложницы».

Песенник барда Персиваля Сладкоголосого.