Забытые: Тени на снегу

Пролог

Некоторые тени настолько длинны,

что появляются раньше света.

Терри Пратчетт «Роковая музыка»

В колодце на щербатом карнизе сидел, обняв ободранные колени, худенький мальчик. Мшистые стены сочились сыростью и гнилью. С каменной кладки ручьями стекала грязь. Внизу, под карнизом, в сером тумане ворочалась, стонала и гулко вздыхала невидимая хмарь. Но ожидание подходило к концу. Узкий каменный колодец уже озарял рыжеватый лунный свет.

Подняв бледное лицо, мальчик жадно всмотрелся в осколок луны. Она робко заглядывала в колодец, очерчивала неровную кромку каменного провала, скользила рыжими пятнами по сырым стенам. Осталось совсем немного... Мальчик с сожалением отвернулся и, осторожно встав, оказался лицом к стене. Пятна света спускались всё ниже, и всё тоскливее вздыхала внизу хмарь, протягивая к луне липкие щупальца и касаясь карниза, всё сильнее завывал наверху ветер.

Мальчик потёр озябшие ладони и размял затёкшие пальцы. Время в замкнутой темноте летит незаметно, но дарует то, чего не найти на земле, – ощущение безысходности и неизбежности. И понимание. Того, что было. Того, что есть. И того, чему предстоит свершиться. Мама много об этом писала и рассказывала. Ему остаётся лишь передать миру её слова. И дрожащим указательным пальцем левой руки мальчик написал на лунном пятне: «История ходит по кругу, и забытое всегда возвращается».

Крупные кривые буквы дрогнули и отделились от стены, зависнув в воздухе над его головой. Мальчик неуверенно улыбнулся и продолжил писать, сипло бормоча:

– Забытые – это и выдумка, и сказка на ночь, и слухи ради слухов, и сокрытые тайны. Но это и истинность прошлого, скрытая за шелухой времени. Это песчинка истории, затерянная средь рукотворных сказов и небылиц, облачённая в ворох преданий и легенд.

Он вытер рваным рукавом пот с грязного лба и поднял глаза к небу. И кивнул самому себе. Над его головой вилась косая вязь мерцающих красных букв, а посветлевшая луна, перебравшись через круг провала, закрыла собой тёмное небо. Мальчик пошевелил пальцами левой руки, сжимая и разжимая ладонь. Кожа, разъеденная «письмом», распухла, потрескалась и кровоточила.

Пишущий заторопился, правой рукой цепляясь за мшистый выступ и проговаривая вслух, и чужие слова одно за другим складывались в строчки:

– Истина прошлого почти забыта даже нами, наследниками старой крови – говорящими и пишущими. И нас мало. И ещё меньше осталось помнящих. Они закрылись от мира, спрятались в страхе, но время приходит. И сила не оставит выбора тому, кто помнит. Через боль и слёзы, через страх и смерть она снимет с легенд шелуху времени и выдумок, как с луковицы снимают едкие лепестки кожуры. Снимет, чтобы понять. И рассказать. Чтобы проклятье прошлого пало. Чтобы старые ошибки никогда не повторились, – и крупно, размашисто: – Началось. Пора.

Дописав последнее слово, он устало привалился к стене. Луна, утратив рыжий цвет, мерцала тусклым золотом. По онемевшей левой руке маленького писца стекала кровь, и, почуяв её, оживилась туманная хмарь. Седые плети взобрались на карниз и цепко обхватили тощие лодыжки мальчика. Он с тревогой взглянул на написанное. Пожалуй, это всё – он написал... предупредил. Дальше – дело за временем. И за историей. А что есть история? Паутина случаев. Цепочка следов на снегу. И дело – за следопытом, способным прочитать следы, опознать угрозу, внять предупреждению... и всё же рискнуть. Потому что судьба не оставит ему выбора.

Едва удерживаясь на карнизе, мальчик протянул к луне руку и быстро поставил последнюю точку и подпись. Косые строчки букв дымом поплыли вверх, за уходящей луной, и пишущий наблюдал за ними с отчаянной верой. И пропустил стремительный рывок хмари. Пронзительно взвыл ветер, скользкий карниз сменился летящей пустотой, хмарь разразилась радостным уханьем.

Серебряная луна заглянула в чёрную бездну колодца и исчезла. В холодной темноте закружили первые снежинки, разрушая слова чужой магии и тая на опустевшем карнизе.

На мир, заметая следы недавних событий, медленно опускалась тишина – бескрайняя тишина ночи первого снега.

Глава 1. Отражения (1)

– А я те говорю, что видал городище!

– Да не видал, не заливай!

– Видал, говорю!

– Не видал! Не может его там быть! Там пустошь мёртвая посередь гор, и давным-давно ужо! Брешешь, змей!

– Не брешу!

– Брешешь! Мертвяка, поди, услыхал, обделался, надрался под кустом, а терь заливаешь, что городище древнее видал!

– От трезвый был, ей-ей! Нет, ну охоты ради и пользы для принял чутка, но две капельки-то всего! А чего они мне? А ничего!

– Да пусто там! Тока мертвяки воющие да заяц, дурной по осени!

– А я те говорю, что городище там!..

Уткнувшись в кружку, я пила чай и лениво прислушивалась к перебранке. Два мужика, один здоровый и пухлый, второй – худой и мелкий, отчаянно спорили за соседним столом. Худой то и дело вскакивал и кричал, что видел некое городище, а толстый усердно его высмеивал. Кажется, спорить они начали ещё до моего прихода, драли глотки, пока я обедала, и замолкать не собирались.

Впрочем, а не к месту ли их споры?..

– Видал! Зуб даю, что видал!.. – брызжа слюной, вопил худой.

– Хорош ужо! – пошёл на попятный толстяк. – Хорош!.. Не ори. Верю, что видал.

Я ненароком обернулась через плечо. Худой мужик сел, нервно сдвинул на затылок засаленную шапку и одёрнул старую меховую куртку. Глотнул из высокой кружки хмельной ягодный сбитень, вытер рукавом длинные светлые усы и насупился:

– А ведь не веришь, стервь, что я городище заброшенное видал!..

Я тихо хмыкнула в кружку.

Заливает? А если представить?..

Я задумчиво посмотрела в окно. Постоялый двор находился за первой городской стеной, и из грязного окна открывался чудесный вид на грубую каменную кладку. Но когда поутру я выбралась из телеги, то первое, что увидела, это далёкие заснеженные холмы, а за ними – древний горный хребет. Рядом с которым, если судить по карте, есть большое безымянное озеро.

Да. Кстати, о воде. И о мертвяках, которых толстяк воющими величал...

– Да ни хрена ж ты не видал, упёк ужо, брехатый!

– Не серчай, чали, народ тут простой, в речах не стеснённый, – смущённо шепнула мне седовласая хозяйка постоялого двора, собирая на поднос грязную посуду.

Я рассеянно кивнула и попросила ещё чаю. Да, теперь – чали. Пора привыкать к новому облику и иному обращению. По людским меркам я выгляжу глупой и наивной девицей... и по своим собственным – тоже. В обличье взрослой женщины, чалиры, во избежание недоразумений я ходила чаще, но она мне надоела. Но, опять же из-за возможных недоразумений, нынешняя личина была отталкивающей: мелкая, тощая и носатая девка с родимой меткой на полщеки, что считалось проклятьем, и жидким «хвостом» косы.

– Вот добрешешься, и удавлю вместе с энтим городищем твоим!

Какие же люди всё-таки... хладнокровные. И что с них взять... кроме интересных сведений. Которые помогут скрасить ожидание. Всё равно я застряла здесь надолго. И, надеюсь, это случайное «надолго» не затянется на всю зиму.

Я нахмурилась. За окном кружили редкие снежинки. Первый снег в этом году выпал слишком рано, и слишком рано осенне-рыжая луна поблёкла, став снежно-белой. По всем расчётам до сезона больших снегов оставалось дней десять, и я должна была успеть закончить обход последних северных острогов. Три города, включая этот, – день-полтора в пути до каждого – быстрый опрос населения на предмет странных явлений – и ещё два дня, чтобы вернуться хотя бы к Центральному северному пути.

Но.

Снег застал меня в поездке и сопровождал всю прошлую ночь, к утру подтаяв и превратив неухоженные дороги в жуткое месиво. И ни один извозчик не собирался на работу и не выгуливал загодя ездовых собак, опасаясь новых снегопадов и первого мороза. Или ещё большей каши на дорогах.

Хозяйка поставила передо мной кружку с дымящимся чаем, и я с удовольствием принюхалась к медовому запаху. После долгой дороги меньше всего хотелось браться за работу, но иначе я не могла – любопытство. И слухи о неведомом городище и воющих мертвяках беспокоили ничуть не меньше шума от их пьяного рассказчика.

Я вновь оглянулась. Тощий мужик, шумно сопя и запрокинув голову, большими глотками опустошал жестяную кружку. Прихватив свою, я решительно подсела к парочке и подмигнула хозяйке:

– Повторите чалирам заказ. За мой счёт.

Мужики недоверчиво вытаращились на меня, и тот, что сидел слева, пухлый, заметив родимое пятно, осторожно отодвинулся, зашарил рукой за пазухой, ища оберег. А тощий посмотрел пьяно и недружелюбно:

– Чего тебе, чалка? Не припомню тя... Пришлая, что ль?

– А я тебе верю. Про городище, – я пропустила невежливое обращение мимо ушей и попросила: – Расскажи, а?

Хозяйка принесла две кружки с дымящимся сбитнем, и я присовокупила к ним четвертушку серебра. Мужики переглянулись. Хозяйка посмотрела на меня осуждающе и качнула головой: дескать, зря, чали, зря деньги показываешь, народ тут дикий, бедный, и за пару медяков удавит, и за меховую курточку и шитые сапожки прикопает за околицей, и даже родовое проклятье не остановит... Люди – они ж такие. Разные.

Я безмятежно улыбнулась и повторила:

– Расскажи про городище, – и положила на стол руки.

Теперь вздрогнул тощий.

– Эта... можа, двинем, а? – громким шёпотом предложил толстяк и отёр потный лоб. – Отседова давай, а?..

...покуда беды не случилось, читалась на его раскрасневшемся лице. И мои серебрушки, и куртка с сапогами разом потеряли свою привлекательность. Но тощий не обращал на собутыльника внимания, боязливо изучая мои ладони, расписанные осенними рунами, пальцы, унизанные простыми медными кольцами.

– Ты эта... кудесница, что ль? Чаровница? – спросил он сипло, а толстяк шумно выдохнул и выругался в сторону, пробормотав «меченая...»

– Да. Я – знающая, – я кивнула. – И моя работа в общине – изучать необычности. Расскажи, чалир, – и посмотрела на мужика настойчиво. – Что видел. Где видел. Когда видел.

Тощий нервно приник к кружке, а его собеседник отодвинулся, глядя на меня насупленно и испуганно.

Таких, как я, многие боятся. Даже безграмотный хуторянин, живущий за окоёмом, знает о меченых чарами – о тех, кому на пороге смерти душа мира даёт второй шанс. И новую силу. И цель: хранить обитателей мира от происков сырой магии, вспухающей всевозможными волшебными необычностями, знать о происходящем и использовать знания прошлого во благо. И если магия не впитывалась в умирающих, творя новых меченых, то перекидывалась на вещи... или порождала некие городища. Впрочем, чаровники появились так же – стихийным порождением. И не всегда благим. И которую сотню зим знающие спорят, для чего же мы: помогать – или наказывать. Да, люди-то разные, и кудесники из них получались тоже разные.

– Значить, видал я городище, – наконец решился повторить историю тощий. Поёрзал на скрипучем стуле, ненароком отодвигаясь, и продолжил, вцепившись в пустую кружку: – На озере – мы Непромерзайкой его кличем, не замерзает оно сроду, – где рыбалил поутру. Пришёл я, значить, до рассвету, и пока сети готовил, пока то да сё... Глядь, а оно над озером-то и колышется. Городище-то. Туман над водой течёт, ветер буянит, а городище из клочьев тумана-то и собирается. Острог, хибарки, стена окружная – высоченная!

– Если стена высоченная, то как ты хибарки-то разглядел, дурень? – не выдержал толстяк.

– Дык из тумана ж он! – снова окрысился тощий. – Налетел ветер, разогнал туманище – и вот, видать сразу стало и хибарки, и острог, и каменные башни евойные!

– Башни? – переспросила я. – Сколько этажей?

– Не помню, – смутился мужик. – Высокие. Наших выше.

У «наших», то бишь местных башен острога, три этажа. Любопытно...

– А прежде на месте озера был город?

– Рядом, – неожиданно подал голос хозяин постоялого двора. Он отошёл от стола, который отмывал во время разговора, и встал рядом, стиснул в руках тряпку: – Рядом был, чали, у озера. Ещё до нашествия Забытых. Большое торговое городище, Солнцедивным называлось. Забытые его с землёй сровняли, останки в снег втоптали, горы близ него протянули. А люди опосля отстраивать не стали, пути-то из-за гор сменились. Обосновались южнее – здесь, взяли старое название... да забыли.

Я поёжилась.

Забытые... Повсюду, куда ни плюнь, торчат их хвосты, по всему миру прошлись смертоносной косой... Столько зим минуло – больше десяти людских поколений сменилось, но... Забылись – да не забылись.

– И мертвяки там с тех пор воют, – добавила хозяйка негромко и поставила перед нами поднос с горячим питьём. – Страшно воют безлунными ночами. А мы никогда не зажигаем больших огней, как стемнеет, и двери после заката и до рассвета не открываем. Никому.

– В нашу общину обращались? – я обернулась к хозяйке. – Знающих звали?

– Нет, привыкли к ним, – хозяйка споро расставила кружки. – Родились рядом, живём всю жизнь бок о бок... Это же... голоса. И всё.

– И зря проболтались, когда ваши сюда пришли, – заметил неожиданно толстяк и глянул искоса. – Прежде они зла не творили. Мертвяки-то. Выли себе, но людей не трогали, даже ночью. И на охоту мы уходили до рассвету, и на рыбалку... А теперь... – и замолчал хмуро.

– Продолжай, чалир, – я напряглась. – Кто приезжал? Когда?

Молодой и неопытный знающий, конечно, мог наломать дров. Кудесникам-новичкам свойственно задирать нос и верить, что они всесильны и всемогущи, что им любое дело по плечу. Но далеко не все избегали Гиблой тропы во второй раз. Самонадеянных глупцов мир не жаловал, и немало знающих сгинуло в первом же серьёзном деле раз и навсегда.

– Нынче летом, двое, женщины, – ответил за толстяка хозяин постоялого двора. Пододвинул стул и сел рядом. – Звать вас... обычно никак, и они не назвались. И между собой молчали. Одна пожилая, худая, вторая – рыжая, высокая, молодая, кра... – и осёкся под неодобрительным взглядом жены.

А она закончила:

– Приехали с запада, с Солнцекрасного. Долина-то наша, Солнечная, небольшая, сразу видно, кто да откуда. Переночевали, услышали мертвяков да поутру на озеро отправились. И не вернулись. После них затишье было, чали, до осени. Мы обрадовались, да зря. Единожды оставили городские врата открытыми на ночь – осенняя ярмарка начиналась, гости наезжали...

– А дальше? – я уже догадывалась, о чём услышу.

Мы эту парочку давно ищем, но они как в воду канули. Причём не этим летом, а прошлой зимой. В последний раз их видели в южных пустошах, и с тех пор...

– Дальше? – хмыкнул толстяк. – А наведайся в лазарет, что в третьей башне. Внизу покои, а под ними – подвалы, ледники. Они до сих пор там – те, кому не свезло. Лекарь заморозил – знающим показать. Да наш староста и слышать о вас не хочет. Не было таких бед прежде, – добавил с нажимом. – Не было, чали. Мы и врата закрываем, и обереги пользуем, и света мало жжём после заката...

...но всё равно боимся, читалось на лицах четвёрки. Разговор, как и моё дело, принимал неожиданный оборот.

– Схожу, – я допила чай и встала, – и к лекарю, и к озеру. Будь добра, собери обед и ужин, – повернулась к хозяйке. – И не жди на ночёвку.

Она вздрогнула. Или моя юная внешность пробуждала в ней сердобольность, или боялась, как бы хуже не стало. Или всё вместе.

– Там что-то есть, чали, кроме мертвяков, – серьёзно сказал хозяин постоялого двора. – То, чего при солнце не видать, а ночью не слыхать. Не ходи. Сгинешь.

Я качнула головой:

– Благодарю за предупреждение, чалир, но помогать вам – мой долг перед миром за новую жизнь. Который чтут не все вернувшиеся. Те женщины не от мертвяков избавлять шли. А той силы мира напиться, что пробудила голоса умерших. И показала уничтоженный город. Теперь они могут быть где угодно. Может, давно покинули долину. А может, остались здесь. В других обличьях.

– В других?.. – снова вздрогнула хозяйка.

– Это простейшая магия, чалира, – менять облик. Мы постоянно ею пользуемся, – рассеянно отозвалась я, оглядела собравшихся и мягко предупредила: – Не чините препятствий. И не ходите следом. Я узнаю. И не прощу тех, кто мешает мне делать свою работу.

Хозяева переглянулись, толстяк сглотнул, а тощий опустил глаза. И толкнул локтем своего собеседника, громко прошипев:

– Усёк, что видал я городище?..

– Да подь ты!.. – привычно огрызнулся тот.

Дальше спор я не слушала. Поднялась в свою комнатушку под крышей и замерла у окна, глядя сквозь серебристое стекло на пляску снежинок, кромку городской стены и призрачную кайму далёких гор.

Не все меченые вступают в общину знающих. Ощущение гибельного края отнимает у нас прежнюю жизнь – и право на прежнюю внешность. И даёт взамен любую новую. Но не все соглашаются помогать миру и его обитателям. Одних способность к чарам опьяняет и толкает на глупости, а другие не принимают собственную «обновлённость», ведь сырая магия усыпляет прежние уменья. И ты всё начинаешь сначала – читать, писать, изучать мир... и себя. Но не все хотят учиться. А вот вернуться к обычной жизни хотят все.

Даже я, потомок старой крови, потерявшая у Гиблой тропы не всю себя, иногда мечтаю.

Странные, в общем, это существа – хладнокровные. Теряют жизнь – злятся, получают новую, полную чар – злятся пуще прежнего и сходят с ума... Не все, но случается. Они же не привыкшие к волшбе – издревле с силой рождалась только старая, «согревающая», кровь. До Забытых у людей своих чаровников не было, и община в своё время появилась благодаря старой крови, как и первые рабочие знания. У края Гиблой тропы все равны – и те, кто с врождённой силой, и те, кто без. И знающим может стать любой разумный смертный.

Но хлопот теперь из-за таких «любых» и «разумных»...

Сняв куртку и закатав рукава рубахи, я пересчитала руны. Пятнадцать Должно хватить. Жаль лишь, что время моей силы на исходе: осень закончилась, и родной осенней магии в мире осталось немного – и с каждым днём будет ещё меньше. Я зарылась в сумку, перебирая амулеты. Сгинули, значит... Надо чаще проверять отдалённые остроги, и не раз в год, как нам велят. Всё равно большую часть времени мы проводим в дороге – болтаемся без дела в ожидании этого самого дела. Которое всегда настигает нежданно и не там, где ищешь. Вообще не там.

Я снова осмотрела руки, меченые силой. Руны чаровников не брала ни одна личина. Мои, осенние, вспухали крохотными язвами жёлтой лихорадки, покрывая огрубевшую, красноватую кожу мелкими символами от кончиков пальцев до локтей. Зимние руны темнели трещинами от мороза, весенние – рассыпались коричневыми пятнами, а летние казались солнечными ожогами. Я дотронулась до язвочки, ощущая слабую пульсацию сжавшейся в комок силы.

Ну что ж, дело – так дело...

– Вёрт? – позвала я тихо. – Вёртка, выходи.

Щипнуло копчик, и по пояснице, щекоча, скользнул мой «хвост». Высунулся из-за ворота рубахи и замер столбиком. Гибкий, пушистый, в чёрно-рыжую полоску, ни головы, ни мордашки, только искрящие огнём пуговки глаз. Мелкое существо-паразит, без поддержки чужой силы не выживающее, приползло ко мне две осени назад, когда я достигла первого порога... даже не зрелости, нет. Когда я вышла из детского возраста. И ещё сезонов через двадцать-тридцать, глядишь, смогу приманить «крылья»... если силу старой крови не перекроет окончательно сила знающего. Пока она в осенний сезон мешала работать с врождённым. Правда, и для сложных дел я не доросла... по мнению предков.

– Обыщи соседние города и окрестные деревушки, – попросила я, погладив тёплое тельце. – В долине должны быть другие знающие. Найди мне зимника. Сделаешь?

Вёртка кивнула и змеёй метнулась на пол. Нырнула в щель меж дверью и полом да была такова.

Долинные дороги сплетались в Центральный северный путь, и из общины загодя, чуть ли не с лета, сюда обязательно направляли пару-тройку зимников. Чтобы с началом снегопадов быстро помочь местным жителям с заметёнными дорогами и сразу же направить зимников на расчистку основного пути.

А я наведаюсь-ка в ледник и посмотрю, что за чудище испортило горожанам ярмарку и напугало их до запертых врат и погашенных огней.

Собравшись, застегнув куртку и перекинув через плечо сумку, я закрыла комнату и спустилась вниз. Хозяйка уже собрала харчи в узел и ждала меня.

– Не ходи, чали, – повторила она, теребя передник. – Сгинешь.

– Не сдавай мою комнату, – я сунула узел в сумку. – К утру вернусь.

Хозяйка проводила меня недоверчивым взглядом, и я услышала её сдержанно-испуганный вздох. Но объяснять ничего не стала. Если здесь об истинных знающих лишь что-то слышали, немудрено, что от меня ждут ещё большей беды. Словам не поверят. Только голове побеждённого чудовища.

На улице шёл снег. Натянув капюшон, я постояла на крыльце, изучая полупустую улицу. Низкие каменные дома с покатыми крышами, редкие прохожие, закутанные в старые полушубки и толстые шали. С первым снегом утренне-оживлённый город, встречающий торговые обозы, сник, притих и приготовился к долгой спячке. Солнечная долина, да, славилась солнечными днями и устойчивой погодой, но местные земли не отличались плодородием, и люди жили охотой, рыбалкой, каменоломнями да выращиванием укропа на подоконниках. Зимой, когда за сутки дома заваливает по крыши, здесь совершенно нечем заняться, кроме как чистить снег да поливать укроп.

Нет, не хочу тут зимовать, определённо...

Я отправилась узкими кривыми улочками ко второй городской стене и вратам острога, соображая, как попасть в нужную башню. Обычно пришлых за вторую стену, в город, не пускали. А общинный знак-пропуск я посеяла летом... или весной. Не помню. Спохватилась, когда надо было куда-то попасть, а амулета-«имени» не нашлось. Надо всё-таки написать наставителю, чтобы сделал. И если не с боем прорываться к башне лекаря, то...

– Куды? – подозрительно посмотрел на меня страж ворот – огромный мужик в засаленном полушубке и стоптанных сапогах. – Кто такая?

– Болезная, – я быстро показала ему руки и захлюпала носом. – Оснянка. К лекарю бы...

Осенняя лихорадка заразной не была, и цепляли её обычно дураки, забывающие, как тонка грань между осенью и зимой, как быстро меняется погода на изломе сезонов, когда вечером обманчиво греет солнце, а ночью мороз прихватывает до полусмерти.

– Вход в третью башню со двора, – важно, отточенно и явно заученно выговорил мужик и поправил съехавшую на лоб шапку. – Вдоль стены ступай, в караулку стукнешь. Там лекарь иль его ученик. Осмотрят. Авось и далече пустят, до башни.

– Благодарю, – я кивнула и побрела вдоль стены, спиной ощущая взгляд стражника, пошатываясь и шаркая, изображая болезную.

Вот же глушь, меченого от больного не всякий отличит... Но лекари-то должны опознать. А как опознают – так и поговорим.

На стук никто не ответил. Я осторожно подёргала деревянную дверную ручку – раз, другой, третий. И услышала скрипучий голос:

– От себя.

Точно. Особенность северных построек: все двери, как и окна, открывались внутрь. Завалит дом снегом по крышу, не то в шутку, не то всерьёз объясняла давеча хозяйка, – останется лазейка для подкопа. Взял лопату, открыл дверь или окно – и копай.

Дверные петли скрипели под стать голосу лекаря. Оный, невысокий и щуплый, с седыми патлами и усталостью в выцветших глазах, занимался скучнейшим делом – сматывал в рулоны чистые тряпицы. А больше в крохотной комнатке караулки никого и почти ничего не было – стол с горками рулонов и тряпиц, стул, тлеющий очаг и тоскливо зевающий человек. Зябкие сквозняки. И чистота. Ни пылинки, ни паутинки в углах и на потолочных балках. Даже запах какой-то... особый. Чистый. Да, к слову, о скуке и укропе...

Сбросив капюшон, я молча и приветственно склонила голову. Лекарь равнодушно посмотрел на родимое пятно и прищурился на «оснянку». И сразу всё понял. В бесцветных глазах вспыхнуло любопытство.

– Не повезло, да, чали? – он ловко перевязал очередной рулон и встал. – В дорогу бы, но застряла? А я давно жду кого-нибудь из вас. Из истинных знающих, – пояснил медленно и выразительно.

– А те, что до?.. – я снова натянула капюшон.

– Сразу не понравились, – доверительно сообщил лекарь, накидывая на плечи потёртый тулуп. – Я не первую зиму работаю, чали. И не в первом остроге. Жизнь побросала по миру. Многое повидал. И знающих встречал прежде. Разных. Но похожих.

Я молча внимала, топчась на пороге.

Лекарь сменил чуни на валенки, прихватил шапку и лишь тогда скрипуче договорил:

– Мёртвые вы, чали. Уж прости за прямоту, но – мёртвые. Мёртвая кровь. Мёртвые души. Пустые. Умные, внимательные, основательные. Знающие. Помогающие. И мёртвые. Вы живёте, не чтобы жить. А потому что... надо.

– А те две женщины, выходит, живыми были? – я прищурилась на своего собеседника. – Заинтересованными?

– Горящими, – он кивнул. – Искрящими.

Я внутренне вздрогнула.

«Искрящими»...

Когда-то именно так называли мой народ. А теперь в его существование мало кто верит, и говорят о нас как о помнящих. А искрят, по людским же замечаниям, другие – те, кто загорелся корыстным и опасным интересом. И нашёл новый, несовместимый с истинным путём знающего смысл жизни.

– Понимаю, чалир, – я тоже кивнула. – Показывай.

Лекарь открыл неприметную дверь и приглашающе махнул рукой: мол, вперёд. Я пересекла комнатку и оказалась во дворе. И на мгновение зажмурилась: снежный день ослеплял, а морозный воздух кружил голову.

– Рано зима нынче, – озабоченно проскрипел лекарь. – Не к добру это... Сюда прошу, чали.

Не открывая глаз, я пошла на голос и через десять шагов, поднявшись на три ступеньки, с облегчением нырнула в очередной дверной проём и спасительный сумрак.

Да. Рано. И осенняя магия утекает из меня, как вода из разбитого кувшина. И выходит из тени, просыпается от вынужденной спячки волшебство старой крови. И ещё несколько дней мир будет... меняться. Меняться – для меня, для себя оставаясь прежним. Резче свет и ярче тьма, чётче запахи и громче звуки, теплее холод и жарче огонь... И ближе память. И ближе дух мира – Шамир на просторечье – помогающий, подсказывающий и поддерживающий. Люди не слышат, а мы... А нас, его первых детей, осталось слишком мало.

Но почему же зима поторопилась?.. В случайности я никогда не верила. Где-то что-то стряслось, отчего зимние чары выплеснулись в мир, хороня осеннее волшебство под ледяными сугробами, выстужая последнее солнечное тепло, отрезая кудесников от силы. И сколько таких, как я, оказалось в западне – без магии, в бездорожном захолустье?.. И сплетённые заранее чары потеряют половину силы, и новые взять негде...

Нет, не верю я в случайности. И, может, ночью на озере найду если не ответ, то зацепки.

Глава 1 (2)

Сырым сумрачным коридором мы прошли вглубь башни и спустились по узкой витой лестнице в подвал. Привыкая к изменениям, я насторожённо принюхивалась, прислушивалась и присматривалась. Влажные касания сквозняков. Эхо шаркающих шагов лекаря. Подвижные тени редких желтоглазых факелов. Кровь. И меня потянуло к ней, как замёрзшего к солнечному теплу.

Я напряглась. В подвалах ощущалась старая кровь. Старая – давно пролившаяся. И старая – волшебная. Говорящие, пишущие – кто-то из них. Но, скорее всего, пишущий – их горячая кровь сильнее, чем тёплая говорящих.

Однако не просто так напало на город неизвестное чудовище. Солнечная осень, столичная ярмарка – и, конечно, съехалась вся округа: и из соседних долин, и из ближайших городов Серединной равнины. Даже люди старой крови. Обычно мы держимся подальше от хладнокровных, но – ярмарка. Раз в сезон рискнуть, чтобы вести послушать, запасы на зиму сделать...

Их ждали.

– Мышами несёт, чали, – виновато вздохнул лекарь, по-своему растолковав моё взволнованное дыхание. – Вишь, на огонь-то осветительный чаровнику силы хватило, а вот мыши... Неистребимы.

– Кота завести не пробовали? – беззлобно полюбопытствовала я, предполагая ответ.

– Бегут, стервецы, – буркнул провожатый и распахнул очередную скрипучую дверь.

Бегут... Значит, ощущают насильственную смерть и боятся. Старая кровь умеет «рассказывать» и предупреждать даже спустя долгое время. Животные чуяли это инстинктивно – там, где кровь кричит об убийстве, безопасной жизни нет и не будет.

За дверью находился узкий извилистый коридор с редкими жёлтыми огоньками на стенах и многочисленными дверьми. Что за ними, меня не интересовало. И неодолимо тянуло ниже – на следующий этаж. И когда мы начали спускаться по второй лестнице, я услышала шёпот – тихий, робкий, невнятный. И убедилась в своей правоте – точно кровь пишущего. Говорящий оставил бы более внятное послание. Собственно, лишь ради них говорящий и открывал рот, всё остальное время – бывало, всю жизнь, – он молчал.

Ледник оказался маленьким и явно рукотворным – и чаротворным. Очередной коридор – повтор верхнего: сырой полумрак, безликие двери, скудные огни. Лекарь без остановки дошёл до пятой слева двери, открыл её и посторонился, приглашающе махнув рукой. И шёпот стал громче. Слов не разобрать, только интонации – просительные, предупреждающие и отчего-то виноватые.

Я шагнула на зов крови и сразу же увидела то, что толстяк с постоялого двора многозначительно назвал «останками». Ледяные стены, наросты на полу, сосульки на потолке. И мерцающие капли крови в прозрачном ледяном выступе на стене.

– Вот так всё и было, чали, – проскрипел позади меня лекарь. – На двери дома. С ней и забрали. Видишь рисунок?

Я промолчала. Капли напоминали... тень. Я чуть сместилась в сторону, закрыв спиной огонёк, и моя тень легла на «рисунок», повторяя его очертания. Голова, плечи, руки... И голос стал громче, настойчивее.

– Выйди, чалир, – попросила я тихо. – Прошу.

Лекарь молча удалился, прикрыв дверь.

А я протянула руку к чужой тени, и на моей ладони заплясали белые искры. Не для того она сотворена – не для разговоров... И сделана неправильно. И откуда только узнали – это ведь наши чары, искрящих... И совершенно точно это дело рук разумного существа, кудесника, а не чудовища с озера.

Мы творим посмертные тени, чтобы они указали путь – к тайникам, семье, дому. Вероятно, и эту тень сделали, чтобы добраться до других пишущих и тайн старой крови. Но что-то в ритуале пошло не так.

– Говори, – я шевельнула пальцами. – Скажи.

И тень тоже шевельнулась. Дёрнувшись, она потемнела, вытянулась и обрела явные женские очертания – изящная шея, хрупкие плечи, кружевная шаль, стянутая на высокой груди, длинная юбка. Мелкие волнистые прядки, выбившиеся из строгой прически, качнулись, и женщина хрипло выдохнула:

– Сын. Дорог. Ушёл писать. Всегда... отпускала. Двенадцать по людским меркам. По нашим – мужчина. Сам по себе. В городе ждала. Но Уводящая... успела раньше. Утянула на свою Тропу.

– Кто? – настойчиво уточнила я, и моя ладонь заискрила ярче. – Кто тебя убил? Помнишь?

На тёмном лице на мгновение проступили глаза – большие, болотно-зелёные, как у всех пишущих. Разочарованные.

– Нет. Ушла со двора. Ярмарка – и в ночь торговля. Закрыла дверь. И сразу Тропа. Я – не ты, искорка... Мирна. Так меня звали.

И всё. Тень начала расползаться ветхой тряпицей. До смерти она думала лишь об одном – о сыне, и кровь впитала эти мысли. И только эти.

– Я писала, – Мирна сердито тряхнула головой. – Я много писала, искорка. Что-то – Дорогу, когда учила. Что-то – себе. Спроси обо мне. Найди мой дом. Найди. Читай. Поймёшь. И Дорога... поищи. Прошу. На Гиблой тропе его нет. Он где-то здесь. Живой.

Я молча кивнула, про себя с досадой понимая, что нет. Не найду. Кровь выдохлась, рассказав последние воспоминания, и её так мало... Надо поискать ещё – в доме, рядом с ним. Пишущие работают кровью и всегда оставляют много следов. Найду их – найду и парнишку.

– Будь осторожна, – тень потускнела. – И уходи. Прочь из города. Не то ночью придут за тобой. Как пришли за мной. Нарочно. Не рискуй людьми. Прощай, искорка. Хвала Шамиру... вы уцелели. Нам будет куда... вернуться. Прощай.

«Нарочно»...

– Где точно это случилось? – спросила я у лекаря, выйдя из ледника. – Сколько в ту ночь погибло?

– В том-то и заноза, – нахмурился он. – Не назову места. Где-то у первой городской стены, среди постоялых дворов. Ярмарка. Гостей много было. И смертей.

– А отпечатки из крови сколько погибших оставило? – я пристально смотрела на лекаря. – Вспоминай, чалир. Это важно.

– Домов горело семь, – сказал мой провожатый просто. – Думаю, так избавлялись... от возможного проклятья. Стирали следы крови. Но не знаю, откуда дверь. Её после где-то в стороне нашли. Моё дело – живые, чали. А мертвецов поутру не было, как и пропавших. Никого. Обгоревшие, покалеченные в панике... Ярмарка. Много приезжих. Всех не учесть.

Никаких зацепок... Кроме, пожалуй, обережных знаков. На старых домах они старые – потрескавшиеся, выцветшие. А на новых, понятно, новые. Но что мне это даст, если прежние хозяева ушли Гиблой тропой?.. Лишь одно: если беглянки остались в городе, то, вероятно, в заново отстроенных домах, под обличьями погибших. Тел не осталось – и почему бы этим не воспользоваться, притворившись одним из своих? В таком случае они добавят домам оберегов, вплетут в обычную вязь что-то для себя. И я это замечу.

Поблагодарив лекаря, я побрела обратно. Да, не в озере дело. Там всего лишь провели ритуал. Нашли источник, выпили силу, затаились до ярмарки – и пришли. Гостями. Убивать старую кровь. Мы ведь тоже источник. Шамир – источник силы, а мы – источник жизни. И некоторые безумцы через нас хотят навсегда избежать Гиблой тропы. Мёртвая кровь... это мёртвая кровь. Да только знания эти, об использовании нашей силы, сгинули вместе с Забытыми.

Должны были сгинуть.

Я неспешно поднялась по лестнице. Прав лекарь. У нас нет иной цели, кроме как отрабатывать сомнительное счастье снова дышать. Иначе – Гиблая тропа. Снова. И очень быстро. Или честно отрабатываешь хотя бы в свой сезон – или уходишь туда, откуда обычно не возвращаются. Но кто-то умудряется набраться сырой силы так, чтобы противостоять Тропе. А потом, следуя старым сказкам о Забытых, вырваться из её плена и снова стать частью живого мира. Ненадолго, но всё же. На постоянной подпитке – но всё же.

– Дверь, чали.

Я тряхнула головой, обнаружив, что стою, упёршись лбом в закрытую дверь. Да, конечно... Я взялась за ручку и услышала улыбчивое:

– На себя.

Даже здесь, в подземельях, по традициям...

– Спасибо, чалир. Кровь из ледника... сожги. Вместе с дверью. И поскорее. Тогда и коты вернутся, – я поколебалась и добавила: – Но прежде изучи. Дверь. Когда оттает. Вдруг на ней что-то осталось.

– Да нет там ничего, – проворчал лекарь. – Осматривал. Ни знаков, ни царапин, ни...

– Ни? – я обернулась.

Он хлопнул себя по лбу и хмыкнул:

– Вспомнил. Чужаки постоялый двор строили, чали. Привыкшие, как ты, от себя открывать, выходя. Мы дверные петли иначе располагаем. В точности наоборот.

– А чужаки здесь?.. – я снова оглянулась.

– Три дома. Из тех, что горели. Я все обходил, проверял покалеченных.

И, пока мы поднимались по лестнице, я выслушала короткие, но подробные рассказы: кто владеет, где находится. В списке, по странному стечению обстоятельств, оказался и мой постоялый двор.

В коридоре я тепло распрощалась со старым лекарем и вышла из башни, окунувшись в густую снежную пелену. Снег валил, как одержимый. Словно задался целью научить меня наконец пользоваться северными дверьми без ошибок, на практике.

Я постояла на крыльце, подняв голову к седому небу, и пробормотала:

– Знаешь, Шамир... Если это всё из-за меня, чтобы задержать здесь... То это слишком жестоко по отношению к другим людям.

Ветер хлёстко ударил наотмашь.

Я потёрла щёку и ухмыльнулась:

– Знаю-знаю... Мы слишком высокого мнения о себе. Но ведь ты зачем-то создал нас именно такими. Зачем?

Ветер стих, осев на моей непокрытой голове пушистым снежным облаком. Я тряхнула волосами, натянула капюшон и отправилась в обратный путь – через караулку, к первой городской стене, к воротам. И чует нутро, что нечего у озера делать... Но права Мирна – на ночь надо уйти. Людьми рисковать не стоит. То есть всё-таки до утра – озеро.

Нарочно...

Они не с озера пришли, нет. Они пришли из города. Из одного постоялого двора. Из второго. Или из третьего. Они ждали, прячась под новыми обличьями среди людей. Старую кровь вычислить сложно, но можно. Удивительные глаза. Невысокий рост. Странное поведение. Обособленность. Неприязнь к людям. Слабые отголоски силы. Умеющий искать отыщет.

Низкие снежные тучи погрузили острог в тяжёлый сумрак. Я брела по узким улочкам, ёжась, и прятала лицо. Привычно и зря. Пока я добиралась до ворот, мне повстречалось всего-то человека три, и они скрывались за капюшонами от холодного ветра.

...так кто же вы?.. Остались здесь или, когда люди испугались и начали закрываться на ночь, перебрались в другой город?.. Днём по окрестностям в поисках сырой магии не порыщешь – весь острог на промысле, слишком людно. А ночью не выйти. С вечера же уйдёшь и воротишься утром живым – заметят, здесь все друг друга знают. Заметят и заподозрят. А народ с окраинных земель на расправу скорый.

Остались или ушли?..

Я обернулась на заснеженные постоялые дворы.

Узкие проулки между, грубая кладка, два этажа, покатые крыши, похожие окна – не отличить старый от нового, один от второго. Только по вывескам и понимаешь, где нужный. Приезжие останавливались здесь на ночлег, а ближе к зиме сюда стекались жители окрестных деревень, прячась от свирепых вьюг и голодных хищников за защитой стен, и дворов было много.

Очень много.

Они двумя плотными поясами охватывали город, и жертв в ту ночь, при такой-то тесноте, тоже было очень много. И крови. И земля, осенне-тёплая, и паника... Что-то да сохранилось, втоптанное. От жертв. И от нападавших. Старая кровь умеет дать сдачи, даже если её застать врасплох. Слишком нас осталось мало.

Ворота уже заперли. Стражник за мелкую монетку объяснил, где находится озеро, и выпустил меня через калитку, сопроводив подозрительным взглядом. Я поправила куртку и отправилась в путь. Суровые тучи. Заснеженные холмы. Призрачный горный гребет. Вязкая, проваливающаяся тропа. Сырость и льдистая крошка в мёрзлом воздухе. И с отвычки так больно глазам, так рвёт свежестью грудь... А идти, по словам стражника, отсюда – и до темноты.

Едва острог скрылся за холмами, я остановилась, сняла сумку и сбросила куртку, с удовольствием ощущая, как от холода быстрее разогревается кровь. А потом и разулась, закатав длинные штанины до колен. И дальше пошла босиком. Чем холоднее вокруг – тем мне теплее. И тем больше силы в крови.

К моему приходу над неподвижной водой уже плыл туман – белый, густой и совершенно обычный. Словно пар поднимался над чашкой с кипятком. И никаких голосов, полнейшая тишина. Озеро лежало в низине – длинное, вытянутое, чёрное. Чахлые кустики в белой бахроме, узкая кайма низких берегов, и ни души. Хотя крови здесь пролилось...

Спустившись к озеру, я оставила вещи и побрела вдоль тихой воды. Окружающее молчание завораживало. Ни гомона птиц, ни шуршания мелкого зверья, ни человечьих голосов. Только безбрежная тишина, то умиротворённая, то тревожно звенящая. Бесконечные тучи. Мелкий снег. И сгустившаяся ночь.

Пожалуй, пора – кинуть клич.

В ту ночь в Солнцедивном пролилось много крови, и лучше собрать её здесь, подальше от чужих глаз.

По-детски пошлёпав по ледяной воде и ощутив очередной прилив сил, я зашла в озеро по колено, окунувшись в туман. Наклонилась, коснувшись воды. Пошевелила пальцами. Задержала дыхание и длинно выдохнула, выпуская искрящуюся струю воздуха. Серебряные огоньки рассыпались по чёрной воде и соткались в несложный круговой символ.

Я выпрямилась и улыбнулась. Идите ко мне – все, чья кровь пролилась в эту землю... Закатав рукав, я чиркнула серебристым коготком по ладони, и кровь закапала в воду. Кровь к крови – я вам, а вы мне... Говорите. Расскажите. Внимаю.

Кровь – как вода: никогда не лжёт и хранит память о прошлом тысячелетиями. И мы видим её, как люди видят отражения в воде. Память поднимается густым туманом, свиваясь в образы, и иногда они просто показывают что-то из прежней жизни. А иногда говорят так, что не остановить.

Расплывчатые, но узнаваемые фигуры спускались с холма одна за другой, а я первым делом смотрела в чужие глаза: болотные – пишущих, янтарные – говорящих, обычные – человеческих. И с облегчением понимала: серебристых глаз моего народа здесь нет. И небогатую дань собрали беглянки – и десятка нет. И, конечно, наследили – оставили мне нужные зацепки. Их кровь излучала силу знающих и сдавала владельца с потрохами.

Я вытянула руки, и две фигуры с человечьими глазами, коснувшись воды, оттолкнулись от неё и сгустками крови упали на мои ладони. Я сжала кулаки, вытягивая из крови память. Да, это они, беглые знающие. В левой руке та, что ушла из долины. В правой – та, что осталась в городе и до сих пор там. Одна – рыжая и молодая, вторая – пожилая и теперь наверняка в облике кого-то местного.

Отыщу. Среди трёх-то дворов...

Искры погасли. Чужая кровь застыла на запястьях родинками. Тряхнув головой, я вышла из воды и по очереди пообщалась с застывшими фигурами, забирая осколки памяти тех, кто той жуткой осенней ночью, приехав на ярмарку, сгинул бесследно. Я вбирала всё – имена, возраст, место обитания, обрывки прошлого. Мою память читает родня, и она узнает о погибших. И передаст весточки нужным людям. Узнать – очень больно, но теряться в догадках, слепо верить и надеяться, а потом разочароваться – куда больнее.

Закончив и успокоив растревоженное, я вернулась к своим вещам, перекусила, зарылась в сугроб и крепко уснула. И никаких воющих мертвяков или туманных острогов не случилось. Беглянки выпили всё до капли, уничтожив волшебную необычность. К добру или к худу...

Посмотрим.

Ночь прошла тихо и удивительно спокойно. Я надеялась, что бывшая знающая явится за старой кровью, но она или не осмелилась, или не нуждалась. Или не поняла, кто я такая на самом деле. Проснувшись до рассвета, выкопавшись из сугроба, я умылась снегом, доела остатки харчей и привела себя в порядок. И стряхнула с запястья нужную «родинку», сжав её в кулаке и ощущая, как кровь тянется к своей «хозяйке».

Найду. И беседа наша будет очень короткой.

В город я проникла невидимкой, чтобы не мозолить глаза страже. И невидимой, прошмыгнув мимо немногочисленных «откапывающихся», подобралась к первому постоялому двору, указанному лекарем. Остановилась в узком проулке, провела рукой по стене и ощутила знакомую волну тёплой обереговой силы. От хворей, от дурного глаза, от промерзания, от шаловливых духов излома... Всё необходимое на месте, и нет ничего лишнего.

Идём дальше.

«Родинка» была очень горячей, словно её «хозяйка» находилась рядом, по ту сторону стены, но я не верила этому обманчивому ощущению. Кровь чувствует своего одинаково сильно и в тысяче шагов, и в шаге от цели. И я не поленилась придирчиво изучить каждый из трёх постоялых дворов, чтобы открыть дверь своего и хмыкнуть. Давно не верю в совпадения и нечаянности, но иногда так пути-дороги сходятся, что волей-неволей проникаешься игрой случая. Именно здесь, кроме ощущения, наконец-то появился образ.

Потоптавшись на крыльце и стряхнув с одежды снег, я открыла дверь и зашла внутрь. И сразу услышала грохот – хозяйка уронила поднос. Кажется, пустой.

– Чали... – и столько непритворного удивления в голосе, что аж верить хочется, столько радости... – Что с тобой? Как ты...

– Скучно, – поведала я доверительно, снимая капюшон. – Ни чудищ, ни городища, ни даже голосов мёртвых. Нет у озера чудовища, и никогда не было. И тебе об этом известно.

Она попятилась. Обычная неприметная женщина: увидишь – едва ли заметишь, а заметишь – сразу забудешь. Волосы под тёмным платком, бесцветное лицо, серое платье с передником, стоптанные башмаки, грубые руки без меток знающего, каким-то образом стёртых. И если бы не капелька её крови в моей ладони – никогда бы не догадалась. Даже не подумала бы. Даже не заметила, несмотря на вчерашнюю заботу.

Кроме нас в небольшой обеденной никого не было. Столы и скамьи полукругом у окон, зашторенный вход на кухню, тени по углам, снежный сумрак. Мы одновременно глянули на ведущую наверх лестницу, но я успела к ней первой. И подняла руку, раскрыв ладонь – вокруг застывшей капли крови закружили белые искры.

– Тихна, верно? – я не мигая смотрела на замершую «хозяйку». – Так тебя звали в прошлой жизни. Где твоя спутница? Когда вы расстались?

Она лишь головой качнула, а взгляд стал таким... сожалеющим. Обо мне. О том, что я не попалась ей раньше.

– Ладно, – я кивнула. – Хочешь молчать – молчи. Твоя кровь всё расскажет честнее и быстрее.

– Искра... – женщина прикрыла глаза. – Твоя сила отвела бы меня от Гиблой тропы навсегда. Если бы знать... Нам попадалась похожая, но я не очень-то в неё верила. Сама-то не видела. Вы же, говорят, сгинули. Давно и навсегда.

– О, нет, – я улыбнулась, – мы всего лишь распустили слухи. Искрящие живы. И готовы, – я шагнула к «хозяйке», и мою руку объяло искристое пламя. – Осна – так нарёк меня наставитель из знающих в честь силы осени, которая подарила мне вторую жизнь. Верна – так меня называла мать. Запомнила?

Она недоверчиво распахнула глаза:

– Зачем?..

– У вас связь, – я прищурилась, – со второй. Кровная. Так передай ей – пусть ждёт. Я найду её на любом краю мира. И убью. И вытяну все тайны из её крови, – я пошевелила пальцами второй руки, потирая «родинку». – И узнаю, кто вам рассказал о посмертных тенях. И не только. Сядь.

У стены шевельнулась одна из теней. Уводящая давно ждёт – давно ходит рядом... И Тихна ощутила её присутствие. Без сопротивления опустилась на ближайшую скамью, закрыла глаза и сипло попросила:

– Не говори мужу...

– Он тебе не муж, пиявка, – я резко взвихрила вокруг неё осенние листья, стирая лишние годы жизни, и посмотрела на тень. – Забирай. Твоё. Оставь мне немного крови. Прошу.

Лопнули вены, и кровь из безвольного тела потекла ручьями, быстро унося жизнь. Я села на пол, коснулась крови и быстро начертила ею нужные символы. А потом наверху заскрипели половицы – «муж» проснулся. И я ускорилась.

– Встань, – на кровяных подтёках заплясали искры. – Останься со мной. Веди меня.

На полу чётко обозначилась тень, слепленная из багровых клякс. А тело беглой знающей вспыхнуло и осело пеплом.

Заходили ходуном старые ступеньки, и я едва успела спалить последние следы ритуала.

– Чали? – а вот радости хозяина верить хотелось. Как и его удивлению. – Когда ты вернулась?

– Недавно, – я обернулась через плечо и ровно сказала: – Озеро чисто. Никаких чудовищ, клянусь памятью, там нет. Они не с озера пришли. Они ждали в городе и устроили ту... панику. И жены у тебя тоже нет. Прости, чалир. Не поняла сразу, что рядом с тобой в чужом обличье жила одна из тех знающих, что сорвали ярмарку.

– А я говорила, – раздалось сверху скрипучее. – Говорила, что эта тварь – не Зарна. А ты не поверил, дурачьё.

Хозяин постоялого двора грузно плюхнулся на ступеньку, а позади него, закутанная в лоскутное одеяло, показалась старуха, древняя, как солнце Шамира. И я сочла за лучшее сбежать. Когда хладнокровные выясняют отношения – это хуже стихийного бедствия. Да и всё, зачем пришла, я сделала.

– Не поминайте лихом, – я накинула на голову капюшон. – Я не вернусь.

И сбежала, окунувшись в заснеженное утро.

Постояв на крыльце и переведя дух, я оглянулась: новая тень следовала за мной шаг в шаг, невидимая для других. И уже указывала направление поисков. Приблизительное, но всё-таки. Осталось дождаться Вёртку и добраться до зимника. Солнечная долина – самая крупная и многолюдная из окрестных, здесь обязательно должен быть хоть один знающий, работающий с чарами морозов и снегов. Община на этом настаивала.

Острог понемногу просыпался. Выползали на улицы люди с лопатами, санками и песнями, над домами затемнели дымки, откуда-то потянуло медовым травяным чаем и горячей сдобой. Я расправила плечи, спустилась с крыльца и побрела по улочке на запах еды. Перекусить, пособирать сплетни и слухи – вдруг кто-то решит, несмотря на погоду, тронуться в путь...

Вёртка вернулась, когда я доедала рыбную похлебку и снова размышляла о внезапной зиме. Тёплое тельце пощекотало спину, привычно кольнуло в копчик, и я выпрямилась, вслушалась в шелестящую речь своей спутницы. Зимник – в дне пути отсюда, в Солнцеясном. А добраться туда можно с помощью местного лихача по прозвищу Норов. Правда, прежде его надобно протрезвить, да и монет он берёт немало... Но для такого дела я ни заклятий не пожалею, ни денег.

Купив в дорогу булочек и чаю, я отправилась на поиски лихача. Краем уха слушала объяснения Вёртки, интуитивно сворачивала в нужные переулки, но думала о другом.

Когда некто собирается выйти из комнаты, сначала появляется его тень. И размытый силуэт на полу намекнёт: ждите, скоро. Кого? А вот... И то же самое, кажется, происходит и сейчас. По миру расползаются тени Забытых – тех, кто умел обманывать Уводящую, бесконечно продлевая свою жизнь за счёт старой крови. И пока их, вестницы-тени, всего две.

Пока.

Может, я ошибаюсь, и две меченые – совершенно случайно – наткнулись на древние знания, которые во времена Забытых и после искали всем миром, но так и не нашли. Может быть. Но я в такие случайности не верю. Я всегда знала, что время Забытых вернётся. Нас готовили к ним с пелёнок. И к тому, чтобы новая старая беда обошла Шамир стороной. Мы хорошо помним жестокое прошлое. Слишком хорошо. И я из кожи вон вылезу, чтобы...

– Чали! – раздалось позади тоненькое. – Чали, стой! Да погодь же!

Я обернулась. Веснушчатый малец в старом полушубке нараспашку, пыхтя и сопя, догнал меня и протянул засаленный мешочек.

– Наказали передать, – пояснил он, раздуваясь от важности. – За эта... озеро. И за чалиру Зарну, – и шустро сменил тему: – А правда, терь на озеро можно, а? Даж ночью?

– Правда, – я взяла заработок, о котором постоянно забывала. – Но вы вперёд взрослых не лезьте. Пусть они проверят и привыкнут. И разрешат. Понял, чалик?

– Агась! – а хитрые глазёнки заблестели предвкушающе. – Передать чего?

– Слухи и без моего наказа разнесёшь, так? – я прищурилась. – Тогда слушай, что говорить, и чтоб ни слова от себя!

– Ни-ни! – заверил малец.

Странный народ – хладнокровные: слухам и сплетням, которые растащит по острогу этот несмышлёныш, они поверят скорее, чем знающей. А коль так, пусть верят правде, а не выдумкам.

Закончив рассказ мелкой монеткой, я с улыбкой посмотрела вслед удирающему пацану и тоже чуть ли не вприпрыжку устремилась искать своего лихача.

Когда сезон нашей силы заканчивается, мы остаемся без работы. И я внутренне готовилась к тому, что меня отправят разбирать бесконечные кладовые знаний или готовить новичков. А я это жуть как не любила и всегда старалась удрать в дорогу, на поиски необычностей. Да, без чар не осилю – так хоть найду и укажу, где.

Теперь же у меня есть интересное и важное дело. Даже два. Я из-под земли вторую беглянку вытащу, из любого предела выволоку. И попутно постараюсь найти сына погибшей пишущей.

Надобно сообщить наставителю, что я по-прежнему занята. В конце концов, тем, кто остался без силы, не возбранялось странствовать в поисках необычностей или новых, внезапно возникающих меченых.

Как бы глубоко моя добыча ни залегла на дно, теперь она зашевелится. Легко лежится лишь тем, кто знает – их не ищут. Их потеряли. О них забыли. А она понимает, что у неё на хвосте не просто знающая – искрящая. И зашевелится. Или чтобы сбежать и закопаться ещё глубже, или чтобы добыть мою кровь.

Я тебя знаю, Горда. Ты меня – пока нет. И это поправимо.

До встречи.

Глава 2. Наледь (1)

В Солнцеясном что-то стряслось.

Вечерело. После долгого дня пути, в котором я потратила две трети своих чар, отчаянно хотелось выбраться из саней, раздеться и зарыться в свежий снег, а потом залечь где-нибудь, хоть в ближайшем же сугробе, на всю ночь. Даже есть после лихой езды через крутые холмы и дикие леса не хотелось. Но в городе явно что-то стряслось.

Меня ждали – слухи и птички-вестники работают быстрее любых чар. У открытых ворот мялась толпа мужиков, в одном из которых – по богатой шубе и шапке – я опознала городского старосту, в десятке – по высоченному росту и суровым рожам – стражу, а остальные просочились следом, ибо никакими плетьми не разгонишь тех, кому любопытно.

И страшно.

Я выползла из саней, оглянулась на Норова и негромко предупредила:

– Капля хмельного – и ты труп, понял?

Его матушка мне хорошо заплатила за протрезвление и ещё больше – за будущее без пьянства. И дорога окупилась, и на потом осталось.

– Ну, чали... – вскинулся невысокий тщедушный парень, опуская поводья. – Ну каплю-та... Ну, за дорожку ровную, за рожденье, за...

– А потом пошло-поехало? Нет, – безжалостно отрезала я, поправляя капюшон. – Выбирай: капля и Гиблая тропа или долгая и счастливая жизнь.

Норов тихо заскулил. Запряжённый в сани лохматый ездовой пёс – огромный, выше меня в холке, грязно-серый, – издал ответный поскуливающий звук, но не поддерживающе-унылый, а хихикающий.

Я улыбнулась и протянула руку к острой морде. На меня настороженно уставились блекло-голубые глаза. А люди... подождут. Часто псы меня боялись и шарахались, едва завидя. Но этот был очень благодарен за то, что больше ему не придётся подолгу сидеть в загоне, ожидая хозяина и работу.

– Не бойся, – прозвучало дико, ибо зверь возвышался надо мной косматым хищным холмом. Но он боялся. Чуял огонь. – Прошу. Мне надо передать. Вы же повязаны общей силой как одной кровью.

Он боязливо прижал острые уши и наклонился. Я мягко коснулась его лба.

– Вас называют псами, – прошептала еле слышно, – но я знаю, кто вы на самом деле. Помню, как вы выглядели до Забытых, и почему скрылись за такой внешностью. И почему пришли к людям. Помню. Мой друг... я оставила его с матушкой. Для защиты. Передай, что я скучаю. Просто передай.

В глазах вспыхнули голубые искры и погасли за тяжёлыми веками. От толпы донеслось сдержанное: «Цыц, не лезь!..» Я вздохнула. Да, в городе же что-то стряслось...

– Удачи, – я улыбнулась и повернулась к людям: – Вечер добрый. Что случилось?

– Да ты сама посмотри, чали! – начал один.

– Там, в остроге... – подхватил второй.

– Цыц! – снова заткнул народ староста и нервно вытер усы. – Чали, ты... наперёд руки покажи, – попросил беспокойно. – А то слухи-то... лишь слухи.

Я приблизилась и молча подтянула рукава куртки. Староста слеповато прищурился, снова вытер усы и распорядился:

– Паренька устроить и накормить. Зверя – тоже. Чали, не сочти за труд... глянуть. Странность у нас одна... с четвёртого дня. С вечера.

А что случилось вечером четвёртого? – сразу прикинула я. Да, зима. Внезапная и беспокойная. И беспокоящая.

– Показывайте, – я привычно спрятала лицо за капюшоном.

Солнцеясный, как и большинство поселений, скрывался за тремя стенами: за первой – загоны, склады и прочие хозяйственные постройки, за второй – город, за третьей – острог со старыми укреплениями, вторым рядом складов и домами городской верхушки. Далёкие остатки четвёртой стены, за которой прежде ставили дома для зимующих жителей деревень, давно поглотил дикий лес, сквозь который мы с боем прорывались полдня. И указывали оплавленные каменные клыки на одно – во времена Забытых тут побывал Зной, но город он не тронул. Не нашёл старой крови.

В лесу затеяли неуверенную перекличку волки, и пёс, глухо заворчав, дёрнулся, оглянулся на заснеженную тропу. Норов, вздохнув, молча расстегнул упряжь – сани на время придётся бросить здесь. Пёс предупреждающе завыл, и волки моментально заткнулись. Так ездовых и кормили – отпускали на ночь погулять.

– Чали?.. – напомнил о себе староста.

Я устало тряхнула головой и запретила себе отвлекаться. Быстрее дело сделаю – скорее отдохну и найду своего зимника. И не только.

Сопровождаемая старостой и окруженная шелестящей толпой встречающих, я добралась до ворот и сразу же заметила первую странность. Врата и городскую стену покрывала мутная ледяная корка. Я внутренне подобралась. Не может это быть тем, чем могло бы быть... но всё же это чары.

– Тут не всё, – вполголоса заметил староста и опять нервно отёр усы. – В городе... больше.

Остановившись у ворот, я осторожно провела пальцем по наледи, использовав искорку, но лёд не поддался – не оттаял. Я пошла дальше, оглядываясь. Старательно вычищенная дорога, стены с внутренней стороны, деревянные хлева и склады от земли до крыши – всё скованно льдом.

– В домах холодно? – поскальзываясь, я целенаправленно шагала ко второй стене.

– Нет, – немедленно отозвался староста. – Но вот двери и окна мы два дня открыть не могли – смёрзлись с косяками. Огонь не берёт. Ломали двери – пояснил мрачно. – Выносили. Теперича с открытыми окнами живём – вдруг опять замурует. Благо к холодам мы привычные да обереги ваши камню остыть не дают.

Вторые ворота стояли приоткрытыми.

– Кто-нибудь умер? – я нахмурилась.

– Да нет, – староста пожал плечами. – Пропал один – торгаш Виден. Но он постоянно пропадает. А потом находится через день-другой в чьём-нибудь подполе. До хмеля чужого больно охоч.

На этих воротах лёд был толще и по углам украшен завитушками. Я присела, снова провела по наледи пальцем и хмыкнула.

– Скорее всего, это дух излома. При смене сезона они иногда просыпаются, шалят пару дней и снова засыпают, – я встала. – И их чары сразу рассеиваются.

– От духов мы заговорённые, – с достоинством возразил староста. – Каждый двор защищённый.

Я оглянулась на отстававшую толпу и шёпотом поведала:

– Вот именно поэтому, чалир, никто и не погиб. Обереги вбирают силу, но не всю, а лишь губительную. А это же, – я указала на ворота, – шалость. Шутка скучающего духа.

– Пару дней?.. – повторил задумчиво староста и дёрнул себя за ус.

– Зима нынче внезапная, тревожная, – признала я со вздохом. – Да, может, ещё день-другой пошалит, пока не заснёт.

– А фигуры изо льда тоже они делают?

Я снова напряглась.

– Показывай.

– Заходи, – он махнул рукой.

Я осторожно проскользнула между створок и замерла. Город... горел. Улицы расходились вокруг острога, как круги по воде. Низкие домики прятались за короткими каменными оградками, и сейчас всё пространство между ними заполняли костры. Второе кольцо пламени шло вдоль стены. И повсюду шумно сновали люди с факелами – грелись, пытались растопить зловредный лёд, обсуждали напасть.

За огнём и суетой я не сразу обратила внимание на ледяные фигуры – совсем небольшие, с локоть, они украшали каждый двор. На оградке сидела ледяная птица. На крыльце свернулся калачиком ледяной кот. У входа во двор замер ледяной пёс. Под окном распустился крупный ледяной цветок. У стены выросла ледяная рощица, и когда налетал ветер или кто-то пробегал мимо, тонкие веточки жалобно, мелодично звенели. И отблески пламени ложились на мутный лёд закатными тенями.

– Эт ничего ещё, – староста привычно отёр усы. – Это начало. Смотри дальше.

Мы прошли по поперечному проулку, обходя костры, к третьей стене. Я попутно насчитала пять кольцевых улиц, прикинула число жителей и хмыкнула про себя. Довольно большой город для такого захолустья... Добротные дома, дружные, отчаянно помогающие друг другу жители, тишь да гладь. Не может здесь ничего дурного случиться, говорила я себе, оглядываясь на работающих у костров людей. Не должно.

«Дальше» на вдох-выдох превратило меня в подобие ледяной статуи – одной из тех, что я увидела, обогнув очередной костёр. Вдоль стены острога деревьев и зверей уже не было – только люди. Ледяные стражи у покрытых толстой, мутной коркой ворот. Ледяной торговец булками. Ледяная старушка с клюкой. Ледяной чалик-попрошайка. Почтенная мать семейства с выводком ребятни. Ледяной парень, колющий дрова. И огненное зарево плясало на ледяных боках, высекая задорные искры.

Я побрела вдоль статуй, осматриваясь и улыбаясь. Конечно, это не дух излома. Это Зим – знающий, за помощью которого я и примчалась в Солнцеясный. Он славился такими творениями. Интересно, кем был в прошлой жизни этот хладнокровный, если создавал столь яркие образы?.. Лёд дышал жизнью – и действием. Казалось, подойди ближе – и попрошайка протянет руку, заведёт свою вечную песню, и ведь не откажешь...

Зим – не самое приятное существо Шамира: ленивый до работы и знаний, слабый до девок, вкусной еды и хмеля, вечно бегущий от себя и отрицающий новую жизнь. Он и сейчас наверняка этим занимался – отрицанием. Когда его время кончалось, Зим законопачивался в глуши и изо всех сил и последних денег старался забыть о том, что приобрёл – и потерял.

Как и всех хладнокровных, я недолюбливала его за слабость духа. Но в чём Зиму не откажешь – так это в мастерстве. Когда сила требовала работы, он быстро собирался, соображал, что к чему, и работал. И вот, она потребовала – и знающий, наверняка до сих пор пребывая в непотребном состоянии и не понимая, что наступила зима, поработал. Как сообразил.

– Где он сейчас? – я повернулась к старосте.

– Кто? – не понял тот.

Я подумала, как бы описать Зима – как и все знающие, он постоянно менял обличья, – и коротко сообщила:

– Гость вашего города. Прибыл весной-летом. И с тех пор не просыхает. Вообще тихий, но может внезапно и сильно взбрыкнуть.

– А-а-а! – сразу понял староста и скривился: – В остроге он. В яме. Буйным вдруг стал, вот соседи и сдали. Сидит теперича. Думает.

– И как его заперли, так статуи и появились? – я улыбнулась.

– Ну... э... – замялся он. – Вроде как... да, – и понял: – Это что же, чали? Он – как ты? Мече... прости, знающий?

– Когда сезон работы заканчивается, метки бледнеют и малозаметны, – пояснила я и попросила: – Проводи меня к нему.

Но Вёртка отвлекла: повозившись, вытянулась вдоль моего позвоночника, на пару вдохов слилась со мной, и я ощутила то же, что она – остывшую, тянущую ледяным сквозняком кровь. Странного, очень странного мертвеца.

Развернувшись, я побежала вдоль стены, считая статуи – первая, пятая, десятая, пятнадцатая... У восемнадцатой я остановилась и, пока староста догонял, использовала пару искр. Невысокий парень – странник в обрывках одежды, скованный наледью в позе замерзающего, – рухнул на снег. Лёд разлетелся на куски, обнажая синюшную кожу, сведённое тело и грязное тряпьё. Я наклонилась и сразу же заметила главное – характерные пигментные пятна на судорожно сжатых кулаках.

Вот же... гиблые затмения...

Подоспевший староста не успел и рта раскрыть.

– Чалир, ты его знаешь? – я указала на мертвеца.

Он опять нервно подёргал ус, сглотнул, прищурился слеповато и качнул головой:

– Нет. Не наш. Первый раз вижу.

Я недоверчиво подняла брови, и староста приосанился:

– Я тут родился, чали, и вырос. Каждую собаку знаю. Пришлых сразу вижу. Не наш. Чужак. И, право слово, чали... – он запнулся и сник: – Не понимаю, как он здесь оказался...

Ну, это-то как раз объяснимо: как показал случай в Солнцедивном, просочиться в город в облике местного (того же вечно пропадающего торгаша Видена), притереться и прижиться – большого ума не надо. А после смерти чары разрушаются, обнажая истинное лицо. Вопрос в другом. Кто, когда и за что убил знающего-летника. Чужих смертельных чар на нём мы с Вёрткой не ощущали. Зато остро чувствовали не свою смерть.

Когда время смертного кончается, он уходит сам. А когда его вынуждают уйти, появляется Уводящая – и оставляет следы своего присутствия: колючие, неприятные... инородные. Иномирные. Кто хоть раз побывал на пороге Гиблой тропы, навсегда запомнит и её, и обжигающе ледяное дыхание Уводящей.

А ещё не давала покоя наледь. Она лопнула от простейшего «горячего» касания, как мыльный пузырь.

– Зови стражу. И лекаря. Осколки не трогайте. Кто у вас смертоубийствами занимается?

– Никто, – развёл дрожащими руками староста. – Кого ж у нас убивать-то? Все свои. Полгорода – родня, полгорода – скоро ею будет. А ежели побьют кого – так в яму переночевать. Живо в себя приходят. У нас убийств, почитай, лет двадцать не было. И то, что помню, – пару пьяных драк с пришлыми.

Да уж...

– Проводи меня в острог, чалир.

Зим натворил – пусть сам и разгребает. У меня в городе свои дела – посмертная тень нервничает и очень хочет кое-что мне показать.

Однако на обратном пути, когда староста отвлёкся на подоспевшую стражу и столпившихся любопытных, я украдкой проверила ближайшую статую. Всё та же пара искр, но лёд не раскололся, а лишь едва треснул. То есть знающего закатал в наледь не Зим, а кто-то другой.

– Вёрт? – позвала я шёпотом. – Проверь город. Ищи. Не знаю, кого. Или чаровников, или их амулеты. Или что-нибудь... необычное.

В некоторых случаях люди могут пользоваться слабыми нашими чарами, используя амулеты. В некоторых – значит, в опасных для жизни, и то если Шамир будет благосклонным и позволит смертному уцелеть, а не отзеркалит чары на колдующего. Мы иногда этим подрабатывали. Желающих рискнуть и ощутить себя чаровником хватало.

Ногу щекотнуло пушистое тельце, и Вёртка выскользнула из штанины в снег. И скрылась в ближайшем сугробе. Я оглянулась на старосту, окружённого гомонящей толпой, и в одиночестве подошла к воротам в острог. Опять использовала пару искр и задумчиво посмотрела на нетронутый лёд.

Дух излома, втолковывал мне наставитель с точки зрения хладнокровных, у которых сила появилась только после Забытых (вернее, благодаря им), – это дух волшебства. Когда сезонная сила пробуждается, она с помощью духа говорит смертным: я проснулась, готовьтесь. А духи – да, шаловливые и любят попроказничать. Но ещё ни один смертный от их рук не пострадал.

Дух излома, рассказывала мама из опыта помнящих – это одна из ипостасей Шамира. Когда одна сезонная сила сменяет другую – когда они встречаются и смешиваются, – душа мира цепляется за эту смесь как за подобие тела, чтобы предупредить. Творение духа излома – это предостережение. И эта наледь... Последний осенний дождь и предзимний холод. Весь сезон для нас будет... прогулкой по опасному, хрупкому льду. Прогулкой сырой, холодной и малоприятной.

Я скользнула в щель между вратами. В остроге было тихо и пусто. И ни людей, ни костров, лишь волшебные рыжие огни вдоль стены. А всё пространство между постройками заполняли статуи. Торговцы, ремесленники, извозчики, зеваки...

– Да уж... – снова пробормотала я. – Ну, Зим...

– Чали, – меня, запыхавшись, догнал староста. – Вон туда нам. Вон та башня.

Угрюмое, громоздкое и нелепое трёхэтажное строение, закутанное в ледяной саван, нависало над низкими домиками городской верхушки. Которая, надо отдать ей должное, сейчас была с людьми – думала, подсказывала, руководила. А о пленнике...

– Забыли? – спросила я резковато. – О том, кто в яме?

– Что ты, чали, – обиделся староста. – При нём же стражник. Огня и тепла внутри хватит.

Да нужно Зиму это тепло...

– Как внутрь попасть? – наледь на башне цельная, толстая, ни окон не видно, ни дверей.

– Чёрный ход, – пояснил староста. – Покажу.

К башне жалась кособокая каменная сторожка с выбитой дверью и одной комнаткой. Староста отыскал в углу лаз, поднял крышку и прихватил со стены фонарь. Мы спустились в подземный коридор, тесный, сырой и блаженно (для разгорающейся меня) холодный. По пути я рассеянно выслушала короткую историю об «очень больших и старых» вратах башни, которые и без шалостей духов промерзали зимой так, что не выйти. Поэтому появилась нужда в подземных крысиных ходах. Башней давно толком не пользовались, но ходы исправно чистились и содержались в порядке. Всякое ж бывает.

Поднявшись по стёртым ступеням, я огляделась. Темно, мрачно и сыро. Межкомнатные перекрытия давно сгнили, и всё, что от них осталось – балки на каменном потолке и стенах. А врата действительно оказались огромными – в четыре человеческих роста и покрытые расписной наледью. По стенам лучились редкие фонари, дающие больше теней, чем света. И, щурясь, я рассмотрела у дальней стены каменную лестницу.

– Сюда, чали, – тихо кашлянул староста, и под потолком загуляло боязливое эхо, отчего в башне стало ещё угрюмее.

Между фонарями чернел дверной проём. Мы прошли длинным коридором и спустились в так называемую яму – небольшой полуподвальный закуток, где у решётки откровенно посапывал стражник. И пленник, кстати, тоже. Яму наполняли храп на два голоса, тусклый фонарный свет и идущее от стены, расписанной зачарованными символами, тепло.

Когда староста снял с крючка ключи и отпер решётку, стражник даже не шевельнулся, лишь всхрапнул громче.

– Я же говорю, нет у нас убийств, – смущённо улыбнулся староста и протянул мне ключи. – Непривычные мы охранять супостатов. У нас стража не для наведения порядка, а чтоб его беречь.

– И то верно, – согласилась я и вошла в яму.

Староста, любопытственно помедлив, удалился. Я огляделась. Косые лучи фонаря падали на щербатые стены и неровный пол. И слегка, за ноги, захватывали некий чёрный ком в углу. А духман стоял... Окосеть можно за пару вдохов. Хорошо, что хмель хладнокровных на старую кровь действует медленнее и не столь верно. А вот храп, едва я шагнула вперёд, сразу же прекратился.

– Зим, – окликнула я негромко, – вставай. Твоё время пришло.

– Врёшь, – хрипло проворчал ком. – До излома ещё дней пять-шесть.

В былые времена, до нашествия Забытых, чётких сроков для сезонных изломов не существовало. Сезоны начинались и заканчивались по велению природы и особенностям местности. И, например, здесь, на севере, лета вообще могло не случиться, вместо него – длинная сырая весна, перетекающая в быструю осень. А на юге – сплошное лето с короткими промежутками холодов, таяния и увядания.

Но после Забытых мир изменился навсегда. Их странное волшебство загнало сезоны в жёсткие рамки, и они стали одинаковыми что для севера, что для юга. Прежде мы отмечали рождение нового года, не считая дней, по появлению на небе яркого созвездия Шамира – тогда оно называлось «Лицо мира» и действительно напоминало лицо. А после Забытых его уже никто и никогда не видел. Зато луна стала менять цвет, предупреждая о начале нового сезона – белый, нежно-золотой, зеленоватый, ярко-рыжий. И хладнокровные, скрупулёзно посчитав дни, разделили каждый сезон, длящийся сто дней, на четверти. И со времён Забытых зима (как, впрочем, и остальные сезоны) всегда – всегда! – возвращалась ровно спустя четыреста дней.

Но не теперь.

– Не теперь, – возразила я. – Зиме уже почти пять дней. Вставай. Пора.

Молчание, и хриплое:

– Повернись.

Я встала так, чтобы Зим мог меня видеть. И, конечно, увиденное ему не понравилось.

– Ось, ты, что ли? – он сплюнул.

– Как узнал? – поинтересовалась я.

– Только ты используешь такие отвратительные обличья, – проворчал знающий. – Уйди. Дай выдохнуть. Я тебя услышал.

Сам он обычно использовал такие облики, что девки краснели и вздыхали. Но не сейчас. Следом за мной из-за решётки вышел неприметный сутулый парень среднего роста и неопределённого возраста – не то двадцать, не то сорок. Мышистые волосы, светлые глаза, белая, как от мороза, кожа, неброская одежда. На ходу накинув куртку, Зим сразу же закатал рукава. На обветренных руках явственно проступили чёрные трещины, которые он и показал проснувшемуся стражнику. Тот сглотнул и понятливо кивнул. Опознал наконец.

– Что случилось? – Зим широким шагом устремился по лестнице наверх. – И что ты здесь делаешь?

– Дух излома продолжает буянить, и его волшебство не расходится уже пятый день, – доложила я, едва поспевая следом. – По всему городу – твои ледяные статуи. Под одной я нашла убитого знающего-летника. А я тут с объездом. Думала, успею вернуться хотя бы на центральный северный, но застряла в снегах.

Знающий замер на верхней ступеньке и изумлённо обернулся. Я невозмутимо улыбнулась.

– Ты это серьёзно? – он недоверчиво поднял брови. – Про знающего?

– Покажу, – пообещала я.

Зим шумно выдохнул и кивнул старосте. И сразу же пристал с вопросами – что случилось, как и когда.

Я поплелась позади них к выходу, подбирая подходящие для объяснения чары и додумывая легенду. Знать в подробностях о том, что случилось в Солнцедивном, пока никому не стоит. О том, что я по прошлой жизни не совсем обычный человек, догадывались, но всей правды не знал никто. Мы изо всех сил старались «истребить» искрящих, и восставать из пепла пока не время. Мы до сих пор в опасности – и теперь, со странностями зимы и всплывающими из ниоткуда знаниями Забытых, даже больше, чем прежде.

И поэтому мне нужен Зим. Если бы меня не боялись псы – если бы я была уверена, что, увидев в деле мой огонь, они не сбегут, – я бы выбралась и сама. Но – увы. Наши псы давно жили рядом с искрящими друзьями и помощниками, грелись у огня и никогда его не боялись. Но чужаки – это чужаки. И сверкать силой, прокладывая дорогу, даже при безграмотном Норове не стоит. Расползутся сплетни – хлопот не оберёшься. И кто-нибудь умный догадается. Нет, затаиться за чужими спинами и не искрить без повода. И выбираться из этого каменного мешка как можно скорей.

Мы знакомым путём покинули башню и вернулись к неизвестному мертвецу. Любопытствующие столпились у ближайших костров и делали вид, что греются – молча и пошикивая друг на друга, чтобы не пропустить ни слова. Между ними и статуями стояли два бородатых стража со столь грозным видом, что я бы тоже не рискнула подходить. Рядом с полураздетым мертвецом рассеянно курила трубку пожилая женщина в тёплых мужских штанах и коротком полушубке. Видать, лекарь. И поэтому ей прощался неподобающий приличной чалире вид.

– Отрава, – сообщила она хрипло и равнодушно. – Траванули, как крысу. Весь в чёрных пятнах. Глаза б ещё показал, поняла бы, что пользовали. А он закатывает, – и пожала плечами.

Староста отвёл её в сторону, а Зим первым делом коснулся мёрзлой дороги, и лёд засиял пронзительно-голубым, потрескался.

– Дух излома, – подтвердил он моё мнение.

Следом знающий добрался до ближайшей статуи торговца, и та поплыла туманом, впитываясь в его руки.

– Моё, – признал со вздохом.

И присел у осколков. Взял в руки самый крупный кусок, повертел, поколдовал, и с его ладоней стекла в снег обычная вода.

– Не моё, – Зим посмотрел на меня почему-то обвиняюще. – Самая обычная вода. Замёрзшая. В бочке его, что ли, морозили...

– И самая обычная отрава? – я задумчиво покивала. Глаза, значит, не показал... – Есть что-нибудь острое?

Зим сжал кулак и легко сотворил ледяной кинжал. Протянул мне, но я мотнула головой и попросила:

– Уколи. Хочу на кровь посмотреть, – эх, не будь здесь столько лишних глаз и ушей...

– Зачем? – Зим небрежно всадил кинжал в мёртвую ладонь. И во все стороны брызнули мелкие льдинки.

Крови не было. Вместо неё – лёд. Зим не поверил своим глазам и распорол руку убитого до локтя. И опять – лёд.

– Учиться тебе и учиться, – я осуждающе цокнула языком. – Глаза просто так не убегают. И, спорю, на его теле, на шее, ближе к голове, есть небольшой символ. След от чар.

Я пошевелила пальцами и нарисовала в воздухе – кольцо, вокруг него – второе, третье...

– «Воронка». Поищи.

– И откуда ты всё знаешь? – заворчал Зим, переворачивая труп.

– На то мы и знающие, – я улыбнулась.

Под отросшими грязными волосами действительно нашлась «воронка». Льдисто поблескивающая сердцевина и частично стёртый второй круг. Вот почему нам с Вёрткой его кровь показалась ледяным сквозняком...

– Должно быть четыре круга, – я устало ссутулилась, сунув руки в карманы. – Чары уходят в тело, закрывая глаза и вымораживая кровь. Иногда их наносят на мёртвое тело, но чаще на живое. Парень дал себя отравить и пометить чарами – значит, хорошо знал убийцу. К утру от «воронки» и следа бы не осталось, разве что небольшой синяк. Чары не сегодня запустили в работу, Зим. Один круг исчезает дня за два, – я отвернулась, признавая очевидное: – Их применили в ночь первого снега. А потом заморозили тело, чтобы не воняло, хоть в той же бочке. Парень-то некрупный. А ты его прихватил, как и всё, годное для статуй, обтесал и встроил в общий ряд. Мы здесь вряд ли кого-то найдём.

– Зачем кровь-то выстужать? – Зим тщательно протёр руки снегом. – На кой ляд?

– Чтобы тот, кто умеет слышать её даже мёртвую, кто умеет задавать ей вопросы и получать ответы, ничего не узнал, – я натянула на лицо капюшон.

Следующий вопрос поразил – и простодушием, и откровенной безграмотностью:

– А что, кто-то умеет?

– Искрящие умели, – я пожала плечами. – Среди людей этих ребят со старой кровью ещё называют помнящими.

– Но они же вымерли!

Я тихо хмыкнула, пряча улыбку:

– Видимо, нет. Видимо, они по-прежнему присматривают за Шамиром. Несчастный, кажется, знал много интересного. Но нам он уже ничего не расскажет. Увы.

Хотя – одна ниточка есть. Кто-то должен был покинуть город. Или – наоборот, остаться и схорониться под «местным» обличьем. Следы первого найду и я, а второго учует Вёртка.

Я развернулась и направилась к старосте. Тот давно распрощался с лекаршей и что-то тихо объяснял людям у костров. Завидя меня, все замолчали.

– В первый день зимы из города кто-нибудь уезжал?

Люди переглянулись и закачали головами: мол, нет.

– А накануне? – подошедший Зим «подхватил» моё подозрение. – Днём или вечером? Или ночью?

Люди снова переглянулись, староста опять нервно отёр усы, но ответил не он. Высокий старик огладил бороду и подтвердил:

– Уехала. Чалка одна, с Солнцедивного. Пришлая по виду. Была туточа по делам, по гостевым. С четверть осени жила, вроде как у родичей. Всё какие-то травы ночные собирать уходила на закате – вродь как для супов своих. Сами-то они с прошлой осени мертвяков воющих боятся, запираются, никого в ночь за ворота не пускают. А травки суповые, вот, важные. Нужные.

Я опустила глаза. И круг замкнулся... То-то посмертная тень Тихны дёргается и рвётся, показать что-то хочет... Наверняка это их с Гордой делишки. Надо найти спокойное место и как следует покопаться в памяти Тихны через её посмертную тень. Пока, к сожалению, у меня не было возможности сосредоточиться и изучить память даже поверхностно. Мама бы смогла... а я всё ещё расту.

– Где живут эти родичи? – спросила я резковато.

– Третья улица, восьмой дом, – нервно припомнил староста.

– Благодарю, – я повернулась к Зиму, но сказать ничего не успела.

– Плохо, Ось, – его глаза побелели и смотрели мимо меня. – Всё вокруг... плохо. Зима беспокойная. Злится, что её рано разбудили. Тревожится из-за чего-то. Нельзя нам тут застревать. К утру выезжаем... иначе даже я не вытащу. Бураном закроет. И стужей. И это будет только начало. Я слышу её голос вдали – голодным волком в степи воет. Надо выбираться из долины как можно быстрее. Там работают другие зимники, и даже если стужа развернётся, вместе мы справимся.

Тропа поглоти этих дурней, играющих с чужой силой... Забытые не только природу сезонов перекроили. Они много дряни разной оставили – спящей, потаённой... забытой. И если из-за сдвига излома она проснётся... В пути нам несдобровать.

– Так, – Зим тряхнул головой и серьёзно посмотрел на меня. – Я договорюсь с духом и помогу городу – сниму его чары, уберу наледь и добавлю защиты. А ты беги к тем родичам. Встречаемся у первых ворот. И во весь опор отсюда на ближайшем же псе.

Я кивнула и молча скользнула мимо людей в проулок.

Глава 2 (2)

Давно сгустилась ночь, небо и луну снова закрыли тяжёлые снежные тучи, но и город по-прежнему горел, и наледь отражала огонь. И я видела всё лучше. Мир и во тьме не терял красок – ночь казалась ранними сумерками: чёткие предметы, отличные друг от друга цвета. А к концу первой зимней четверти ночей для меня не будет до следующей осени.

Читая старые сказки, люди верили, что в искрящих горит огонь – костёр. И ошибались – в нас, как в озёрах, отражается солнце Шамира, и его лучи, искря, разогревают кровь, разгоняют окружающую тьму и наполняют силой.

Рядом с указанным домом тоже горел костёр, а подле него грелась немолодая семейная пара. И вертелась моя спутница. Когда я остановилась, Вёртка выбралась из сугроба и вернулась на своё место. И передала короткой мыслью одно: «Очаг».

– Вечера доброго, чалиры. Кто у вас гостил несколько дней назад? – начала я сходу.

– Жена брата моего младшего, – после удивлённого перегляда с женой ответил мужчина. – Зарна. Она постоянно за травками приезжала. Леса у нас богатые, да и близко.

– Одна?

Дружный кивок.

– С кем она общалась из местных? Чаще других? – у меня не шла из головы случайная мысль о пропадающем в чужих погребах торговце – любителя хмеля. Или всё же неслучайная.

– С Виденом. По торговым делам, – женщина смотрела на меня с любопытством. – А тебе зачем это, чали?

– Извини, чалира, не могу сказать, – вежливо улыбнулась я и продолжила: – Виден местный? Или приезжий?

– Как сказать... – мужчина снова переглянулся с женой. – Дом унаследовал от деда лет пять назад, но жил там редко. Всё туда-сюда сновал с торгом. Но... – и осёкся.

– Но? – подбодрила я, глядя на него в упор.

– Нынче в конце лета как вернулся – так и осел. Почти не выезжал. Запил с чего-то. Как Зарна наведалась – чуток очухался, а потом...

– Пропал? – догадалась я.

– Так он, чали, вечно... по погребам по чужим, – скривилась женщина. – То и дело вот так вот... пропадал. Мы его и не видали почти.

То есть люди не поняли, что среди них поселился знающий... А беглянки прибыли в Солнечную долину, по слухам, прошлым летом... Кто они такие, мы знали. А вот кто этот парень, ещё предстоит понять. О том, что они путешествовали втроём, мы понятия не имели. Их всегда видели вдвоём – Тихну и Горду. Где они парня подобрали, чем совратили, за что убили?..

И, кстати, он действительно мог быть Виденом и торговцем – в прошлой жизни. Община не одобряла тех, кто хоть иногда жил прошлой жизнью, но и не запрещала, если дела знающих не забрасывались. И запить он мог, как Зим, из-за того, что умер – почти, но не совсем. А тут и ушлая девица с травками «нужными» подвернулась...

Любопытно, зачем он понадобился?..

– Как он выглядел? Где жил?

Мне описали обычную, непримечательную внешность – среднего роста, бородатый, востроглазый – и указали на соседнюю улицу, на дом наискось. Вёртка неохотно покинула своё убежище и снова отправилась разведывать. А я осторожно предупредила:

– Зарна в вашем доме кое-что оставила, и мне нужно это найти. Прошу, не ходите за мной, – и ещё осторожнее: – Ваш брат вам всё расскажет. Напишите. А у меня – время.

– Конечно, чали, – хозяин махнул на проём без двери.

А сам зашушукался с женой, и краем уха я услышала сердитое: «А я тебе говорила... Эт всё травки, из-за них поди...»

Обстановка дома была очень простой. Крохотный коридорчик – сапоги снять да тулуп встряхнуть, две небольшие смежные комнаты – кухня и спальня за занавесью. Рядом с очагом – бочка с водой с одной стороны, деревянная лестница на второй этаж – с другой, напротив – стол со стульями. А в очаге за обережным кругом крупных камней мирно потрескивало волшебное пламя – неопасное для прикосновения и случайных вещей, негаснущее, дающее тем больше тепла, чем холодней на улице. Знающие зарабатывали не только необычностями.

Я убедилась, что никто не подслушивает и не подсматривает, присела перед очагом и парой шлепков погасила пламя. И тщательно ощупала грязную кладку пола. Один из камней скрипнул и легко покинул гнездо. Я на всякий случай, подозревая гадость, опутала ладонь защитой из искр и осторожно сунула руку в дыру.

Но – ничего.

Ничего не случилось. А пальцы нащупали деревянный брусок. Вынув его из тайника, я изучила каждый сучок, каждое ребро, каждый угол – и опять ничего. Обычный кусок дерева – обычный кусок доски с мою ладонь. Искры пробежались по неровной поверхности и разочарованно сиганули в очаг – разжигать новый домашний костерок. А я вернула камень на место и встала. Однако что-то в деревяшке есть, раз Тихна спрятала брусок именно здесь, а не «дома». Хотя от него не тянуло ничем, вообще. Дерево и дерево.

Я обернулась, сделала пару шагов и увидела на стене посмертную тень.

– Это? – спросила негромко, показав ей брусок. – За этим ты привела меня сюда?

Тень кивнула.

– На твоём постоялом дворе что-нибудь полезное осталось? – уточнила я. – Есть смысл туда возвращаться? – или Вёртку отправлять.

Тень качнула головой: нет, мол. А врать хозяевам они не умеют. Говорить, к сожалению, тоже. Только чувствовать, передавать обрывки ощущений и вести к нужному месту. И показывать своё прошлое, но для этого нужен небольшой ритуал, много времени и место, где меня не потревожат.

– Зачем оно нужно? – я подбросила брусок. – Для чего?

Тень надулась, заметалась, но быстро сникла. Потом выпрямилась и подняла руки, закачалась, явно изображая дерево.

– Важно не «что», а откуда? – я не сводила с неё глаз. – Что за порода? И где растёт?

Она лишь молча кивнула. Я сунула брусок в сумку. Позже разберусь. А пока... Не просто же так Тихна сделала тайник именно в очаге. Дереву или волшба нужна... или огонь. Тень снова закивала. Или – или? Или всё вместе? Я на ходу запустила в сумку пару искорок и накинула капюшон. Да, позже.

На улице, отвлекая, что-то тренькнуло. Я вышла на крыльцо и обернулась. Наледь засияла и тихо, мелодично зазвенела от напряжения, готовая лопнуть. Я кинула быстрый взгляд на дом торговца Видена и сбежала с крыльца.

Он единственный не сиял и не звенел, оставаясь прежним.

Точка раннего излома? Вероятный исток внезапной зимы? И Вёртка где-то затерялась...

– Не волнуйтесь, чалиры, так надо, – объяснила я скороговоркой, пробегая мимо семейной пары. – Дух снимает чары. Спрячьтесь за костёр. Ничего не бойтесь. И с вашим домом всё в порядке. Доброй ночи.

Рядом с домом Видена я не заметила костров – он стоял пустым и казался заброшенным, а окружавшая его каменная оградка была гораздо выше соседских. Я прислушалась к далёким голосам, осмотрелась, не приметила любопытных взглядов и перемахнула через оградку. Быстро пересекла задний двор и остановилась у скользкого крыльца. Толстый слой наледи, тёмные окна, угрожающе сосульки под крышей. Дверь плотно запечатана ледяной коркой. Дом и пустой... и нет.

В доме что-то было.

В душе заворочалось радостное предвкушение. Хорошая заварушка – то, чего мне давно не хватало. Чтобы вспомнить себя-искрящую. Почувствовать былую силу. Понять, удалось ли обуздать её за пару скучных прошлых лет. И удалось ли вырасти. И просто, спали всё солнце, размяться – без чужих глаз и ушей, без страха разоблачения.

Когда я уходила к знающим, мама просила меня быть очень осторожной. Потому что по меркам искрящих я всё ещё ребёнок – неуравновешенный, драчливый, любопытный, рисковый. Я обещала. И старалась держать слово. И постоянно напоминала себе, что именно из-за любви к риску, опасностям и опытам я и оказалась сначала на Гиблой тропе, а потом – среди знающих. Но без риска старую кровь не обуздать. А если я не научусь этому – не нащупаю тот предел, когда сила становится одинаково губительной и для врага, и для меня, – то никогда не уйду дальше чтения чужой крови и памяти. А обстоятельства нынче складываются так, что...

Я буду очень осторожной, правда-правда, честно-честно...

Но здесь и сейчас я срежу «кожуру» с тайны этого дома, разломаю мякоть на дольки и разберусь, что это за «фрукт».

Вёртка, ощутив моё присутствие, вынырнула из-за крыльца с видом замёрзшим и несчастным. Жалобно заискрив, она скользнула в штанину, забралась по моей ноге и затаилась в привычном тепле. Я прислушалась к её лепету и нахмурилась. Дом её к себе не подпустил, и взломать его защиту не получилось. Ни одной щели, наледью плотно запечатано всё, от фундамента до крыши.

Посмотрим, крепко ли.

Я скинула капюшон, закрыла глаза и задержала дыхание. Холодная людская кровь, похожая на стылый сквозняк, гуляла далеко от меня, и ещё дальше ощущался Зим. Он до сих пор торчал около острога, а люди сгрудились у своих домов, наблюдая за волшбой. И немного времени и свободы у меня есть, и внезапное сияние никого не смутит. Вон как соседские дома светятся.

Подозрительно, если Виденово жилище будет не как все.

Вдох-выдох, и меня плащом окутало солнечное мерцание. Искры затрещали на одежде, взобрались по шее, спустились к земле, обтянули ладони перчатками. Храните... Поднявшись по ступеням, я нащупала скользкий бугорок ручки и, помня об особенностях местных домов, резко дёрнула дверь на себя. Наледь затрещала, но выдержала. Я дёрнула сильнее. Наледь хрустнула, и по двери пошли трещины. То, что надо.

Искры, сбегая с моей руки, проникали в трещины и пробирались под ледяную корку, разогревая дерево и камень. Дом слабо засветился. Наледь с двери осыпалась. И я сразу же почувствовала холод. Дом дохнул такой стужей... Но, на наше с Шамиром счастье, пока лишь стужей – дыханием смертоносного холода. Ибо Стужа – это уже, не к ночи будь помянутый, один из Забытых.

Я добавила искристости, открыла дверь и мягко шагнула в ледяную тьму. На холоде кровь едва не вскипала, и от меня волнами расходился жар – прогревая камень, растапливая лёд на полу и стенах. А искры закрутились живым вихрем, озаряя помещение – совершенно пустое, без мебели и межкомнатных перегородок. Прикрыв дверь, я осторожно отступила к стене.

Оно где-то здесь...

Старый дом хранил загадочную тишину. Я прислушивалась до звона в ушах, всматривалась в темноту до боли в глазах, но нечто не подавало признаков существования. Боялось, вдруг заметила Вёртка, шевельнувшись, боялось... огня, тепла и света. И, вдохнув-выдохнув, я решилась. Впитала искры-хранители, «остыла» и затаилась у стены. И начала считать: раз, два, три...

Оно ударило на тридцатом счёте. И появилось... отовсюду. Как ветер проникает в щели, порождая мелкие сквозняки, так и дыхание Стужи десятками тонких игл выскользнуло из стен и пола, острыми сосульками упало с потолка. Я едва успела вспыхнуть, защищаясь. Искры в мгновение ока соткались в плотный кокон, и холод сразу отступил, скрывшись в камне.

И вновь тишина. Звенящая, насторожённая, подобравшаяся, как зверь перед прыжком. Дыхание ждало моей ошибки, а я напряжённо думала. Это не живое существо, нет. Это просто сгусток силы. Ледяная кровь – так её называли мои предки. Верный спутник Забытого, преданный и послушный пёс Стужи. Здесь, на привязи, он неопасен для людей – если они не сунутся в дом. Не будь поводка, давно бы сбежал. И подумалось: вот почему когда-то Зной, уничтожив часть города, не тронул остальное. Почуял, что Солнцеясный... занят.

Неужто приснопамятная троица беглых знающих как-то смогла пробудить тварь от спячки?

Но как они узнали, где она спрятана? Даже мы до сих пор не знаем всех тайников Забытых. Мы помним всю историю, мы – хранители памяти Шамира, от момента нашего создания до... Но лишь Забытые нами упущены. Кем они были прежде, кем созданы, откуда взялись, куда внезапно исчезли – ничего этого в памяти моего народа нет. Мы смутно видели, как они шли по миру, уничтожая. И знали о тех, кто находился рядом с ними – и кто оставался сторожить завоёванные земли. Мы предполагали, что в уцелевших городах до сих пор находятся капканы на старую кровь, поэтому наведывались к людям редко и в основном по большим праздникам.

Предполагали, ощущали опасность – но понятия не имели, что капканы... такие. Шамир, как же мне не хватает знаний и доступа к древней памяти искрящих...

Дыхание Стужи осторожно, но зло напомнило о себе, взвившись вихрем и едва не сбив меня с ног, а пол стал очень скользким. Я крутанулась, с трудом удержалась от падения, вывалившись в центр помещения, и так же зло ударила в ответ солнечным ветром. Искры вмиг облетели дом и закрутились вокруг меня широкими кольцами, топя лёд и испаряя воду.

Ладно...

– Ты боишься тепла и света, – я прищурилась в ледяную тьму. – Боишься нападать, потому что не чувствуешь поддержки всемогущего хозяина. Но выбора у тебя нет. Ты на привязи, а те, кто мог бы тебя освободить, мертвы. Выходи. Не то буду выковыривать по капле из каждого камня, и плевать, сколько на это уйдёт времени. Выходи.

Раздвинув искрящуюся защиту, в мой круг шагнул мёртвый парень-знающий. Я опознала его сразу – всё то же сведённое судорогой неподвижное лицо, те же закатившиеся глаза, то же грязное тряпьё. И распоротая Зимом рука. Кровь вместо льда, вспомнила я.

И – ледяная кровь...

Как же я сразу-то не поняла...

– Что дальше, искра? – безжизненный голос. – Ты не знаешь, что делать с такими, как я, кроме как испуганно сиять. А я связан и не смогу дать тебе отпор. Что дальше?

Я мучительно пыталась вспомнить, но понимала, что он прав: я не знаю, что с ними делать. Кроме как защитно искрить и угрожать. И что он такое – просто сгусток силы, укравший чужую внешность, или ещё и тело – то самое, замёрзшее и найденное не без странной помощи Зима?.. У Забытых были разные помощники. Одни имели свои тела, другие вселялись в чужие, а третьи просто выглядели телом. И соответственно разнились их способности.

– Что ты такое? – я попыталась протянуть время, надеясь, что память зацепится за слово-образ и даст подсказку. – Кто тебя создал? Кто и как спрятал? И как разбудил?

На мёртвом лице появилась странная усмешка, скрюченные руки дёрнулись.

– Хозяин оставил сторожа, – глаза под прикрытыми веками страшно крутанулись. – Живого. Из своих, преданных. Род сторожей. Чтобы пробудили в нужный момент и поделились телом. Они умирали, но всегда кто-то один оставался. Держал. Этот смертный – сторож. Был. Жаль, не последний. Кто-то в его роду уцелел, раз дом не отпускает на волю. Но не это важно, искра. Важно, что хозяин возвращается.

У меня кровь застыла в жилах.

Стужа...

– Никто больше не мог рассказать им обо мне. Никто не ведал, где я. Никто не знал, как принести в жертву сторожа, чтобы пробудить меня. Никто. А я ему нужен – чтобы быстро находить таких, как ты. Я вас издали чую.

Да, никто не знал, даже мы... А вот две беглые знающие разведали. И нашли, и втёрлись в доверие (или всё же подкупили), и принесли жертву, и пробудили. И, вероятно, это дыхание Стужи, очнувшись от забытья, выплеснуло в мир силу для преждевременной зимы. Но, на наше счастье, кто-то из семьи убитого летника уцелел и удержал тварь от побега. Случайно или нарочно – не суть важно. Важно иное.

Что делать с проклятым сгустком?

Что?..

– Да ничего, – мёртво ухмыльнулось дыхание Стужи. – Ты можешь уничтожить меня, искра. Но побоишься. Знаешь, что если разгоришься, побеждённых будет двое – мы оба. Ты сгоришь вместе со мной. Заживо. В своём же огне.

Верно. Но...

Я развела руки в стороны, и из моих ладоней брызнули новые искры, уплотняя кольцо.

– Я всё же попробую, – решила хрипло.

Была не была... И, Шамир, если я ещё нужна в этой истории – если я тебе ещё пригожусь... как-нибудь дай мне знать, когда хватит.

Комната наполнилась жаром, светом и паром – лёд испарялся, не успевая таять. Дыхание Стужи стояло смирно, по-прежнему нелепо кособочась и безразлично ухмыляясь. Ему было всё равно, а меня трясло. С некоторых пор я не проверяю себя и не рискую... так. Опасаюсь. Но, судя по словам сгустка, времени на страх у нас нет. Совсем.

– Я не первый, искра, – на синюшной коже заплясали подвижные закатные тени, – и я не последний. Не первый уходящий. И не последний пришедший. Может, правильнее и тебе уйти – со мной, сейчас? Пока старая кровь ещё способна решать и выбирать? Пока ей это позволяют?

Может быть.

Но у меня даже тени желания не возникло.

Искры взметнулись к потолку, пропитали камень и рухнули вниз раскалёнными слепящими лучами. Сгусток не шевельнулся и не издал ни звука, а вот мне стало нехорошо. Жарко – до желания сорвать и одежду... и кожу, душно – до коротких и частых жадных вдохов, ярко – до боли в глазах. Но я не опускала рук, насыщая кольцо новыми искрами, и губительное солнце лилось с потолка, превращая промозглую зиму в жаркое лето, испаряя, иссушая, сжигая, испепеляя.

Время остановилось. Глаза жгло. Грудь рвало сухим кашлем. И знать бы, что со сгустком... но я не знала. У старой крови странная сила – рвётся наружу стремительной горной рекой, сметает всё на своём пути, обрушивается убийственным водопадом... А убил ли он, смёл ли, унёс ли прочь опасность, ты узнаёшь потом, когда или сила кончится... или ты.

Вёртка запищала внезапно, завозилась тревожно. Поколебавшись, я приняла это за вожделенный знак (хватит!) и опустила руки, свела ладони вместе, перекрывая поток. Протяжно вдохнула, впитывая силу, задержала дыхание, усваивая, выдохнула, успокаиваясь. И снова вдохнула. И снова. Пока не ощутила кожей, как через щели потянуло зимой. Открыла глаза и снова выдохнула – от облегчения.

Получилось...

От сгустка осталась лишь горстка седого пепла. И я – спасибо, Шамир! – по-прежнему была жива. А Вёртка, снова завозившись, сообщила: к дому кто-то идёт.

Я быстро сдула пепел и оправила одежду, накинув на голову капюшон. Шагнула к стене и прижалась к прохладному камню, стараясь остыть. Снова оглядела помещение, но не заметила ничего необычного. Кроме подозрительной себя. Сказать-то мне нечего.

– Ось? – на пороге предсказуемо возник Зим. – А ты что здесь делаешь?

– А ты? – я сделала вид, что ощупываю стену в поисках некоего тайника.

– Труп исчез, оставив ключ от дома, – мрачно поведал знающий. – А староста опознал, чью дверь ключ отпирает.

– А всё без толку, – лицемерно посетовала я. – Дом пуст. Мне на него эти... родичи указали. Что у них, что здесь – ничего интересного.

Дураком Зим не был и последние мозги пока не пропил.

– Да ну? – не поверил.

– Изучай, – разрешила я, отлипнув от стены. – Подожду.

Оставив знающего в доме, я вышла и села на крыльцо. И насладиться бы благословенным холодом... но мне было страшно, как никогда прежде.

«Я не первый, искра, – пронеслось в памяти ледяным ветром, – и я не последний».

Так сколько же вас, спрятанных? Сколько?.. И где? И только ли в городах, «чудом», как мы всерьёз полагали, уцелевших во времена Забытых? А ведь есть ещё и уничтоженные, на чьих руинах протянулись горы с пещерами, глубокие озёра или выросли одинокие хуторки и крошечные острожки...

Сколько?.. Хотя бы сгустков?

Я нервно зарылась пальцами в растрёпанные волосы. Меня одной не хватит, а мой народ покинет убежище лишь в самом крайнем случае. Мы очень не любим людей и не умеем нормально с ними общаться. И спрятались так, что никаким Забытым не найти. А если они вернутся... Имеем ли мы право рисковать собой, когда точно знаем, что (вернее, кто) нужно Забытым? И это отнюдь не люди. Которые, не владея никакой магией, уцелели тогда и имеют все шансы выжить снова. В отличие от старой крови.

Пустить всё на самотёк или вспомнить, что, кроме прочего, я – знающая? И обязана служить Шамиру, отрабатывая долг второй жизни? Не говоря уж о том, что, да, мы слишком хорошо помним прошлое и не хотим его повторения, а беду лучше задавить в зародыше?

Тьма, свет и все гиблые затмения...

– Ты чего-то недоговариваешь, – заметил с порога Зим. – Где труп?

– Видимо, чары «воронки» поглотили, – соврала я устало. Надо посоветоваться с мамой. Или с дедом. Очень надо. – Выезжаем?

Но прежде – выбраться из этого захолустья. С робкой надеждой, что другой гадости в Солнечной долине нет. И местные по сути «виноваты» лишь в том, что обитают на самом краю Обжитых земель, где знающие – большая редкость, где можно проворачивать любые тёмные делишки. Там, за горным хребтом, простирались пределы Забытых, куда по опасным перевалам рисковали ходить за сокровищами лишь очень глупые хладнокровные. Ледяные остроги. Затопленные города. Выжженные пустополья. Ветряные дальники.

И не понеси меня сюда с обходом – и не застрянь я здесь...

Да, Шамир, я поняла. И... постараюсь. Я ещё не умею читать кровь так, чтобы из пары капель за несколько мгновений вытягивать всю память, до последней мысли. И доступа к памяти предков у меня тоже пока нет – не доросла. И кровного наставителя не заслужила. И обнаруживать себя как искрящую мне нежелательно. Но я постараюсь накопать столько, сколько получится, чтобы знающим хватило для веры и работы, а моему народу – для понимания обстановки. Я поняла.

Кроме...

– Шамир, скажи честно, – попросила тихо, – что в долине нет других гадостей. Пожалуйста. Впредь я буду всё учитывать сама, не тревожа тебя, а пока... Я хочу уехать отсюда уверенной, что здесь нет ни других сгустков, ни пропавшего Дорога. Ответь. Прошу.

...которого вполне могла сцапать тварь типа дыхания Стужи. Пишущие любят уединение и скрытые, заброшенные места, где тихо, спокойно и никто не потревожит, – подземелья, пещеры, колодцы. И создания Забытых их тоже очень любят. Жаль, кровь Мирны не сохранила память о доме – хотя бы в долине он находится или нет. Сразу бы всё упростилось – минус одно место. Но просто в Шамире ничего не бывает.

Мир молчал долго. Так долго, что я успела полностью остыть на ледяном ветру и почти решилась надолго расстаться с Вёрткой, отправив её на задание. И Зим, судя по недовольному сопению на пороге, закончил осматривать дом – безрезультатно. Шамир предпочитал не вмешиваться в дела смертных – он дал нам жизнь и считал своё дело сделанным. И крайне редко вступал в разговор, и ещё реже помогал.

Но сегодня он внезапно помог мне. И сейчас ответил. В душе появилась твёрдая уверенность – надо уезжать. Немедленно. И перед мысленным взором мелькнул образ колодца – и туманной твари внизу, тянущей щупальца к босым ногам. И зависших в воздухе слов – косая вязь красных букв. И новая уверенность – не здесь. Колодец – не здесь. Мать уехала на ярмарку в Солнечную долину, а сын – нет. Они должны были встретиться в Солнцедивном, да не вышло.

Я поёжилась и встала. Дело хуже, чем я думала... Намного хуже, если Шамир вдруг стал таким отзывчивым...

– Так что это за чалка из Солнцедивного? С травками для супов?

Я вздрогнула от неожиданности и выдала наспех состряпанную легенду:

– Нет её. Гиблая тропа забрала. Здешние родичи этой чалки назвали имена хозяев постоялого двора, в котором я останавливалась. И там я столкнулась с какой-то беглой знающей в обличье хозяйки. Ты же знаешь, не все в общину вступают, кто-то пытается сам выжить. И нас, общинных, боятся. Ну и... я защищалась. Боюсь, мы ничего больше не узнаем. И я... не нарочно. Она первая начала.

Взгляд Зима стал таким тяжёлым, что я затылком его почувствовала. И поняла – не верит. Кстати, я бы тоже не поверила. И проверила бы, вернувшись в столичный город и опросив сопричастных. Но, к счастью, у нас нет на это времени.

– Ладно. Поехали, – проворчал он и пронзительно глянул на меня сверху вниз. – Но имей в виду, Ось, глаз с тебя не спущу. Ты что-то скрываешь, и я узнаю, что именно.

Я безразлично пожала плечами и отправилась к воротам. Догорающие костры, радостные восклицания, запахи медового сбитня, дружно утепляющие свои дома люди и никакой наледи. Ветер срывал капюшон, тяжёлые тучи осыпались первыми мелкими снежинками.

– О тебе говорят, что ты старой крови, – знающий не сводил с меня настырного взгляда. – Это правда?

Я снова молча пожала плечами и прихватила, удерживая, капюшон.

Зим сообразил, что ничего полезного из меня не вытянет, ругнулся тихо и сменил тему:

– Извозчика где найти?

– Он уже нас ждёт, – я легко проскользнула в щель между воротами.

Прижимистый Норов не рискнул оставлять сани без присмотра. Замёрзший, он ворчал, ругался сам с собой и приплясывал на холодном ветру. При виде меня извозчик подбоченился и заявил:

– Раз ты, чали, отдыха лишила, то тебе и работу давать! Куда хошь отвезу, но тута не останусь!

Я усмехнулась и кивнула. Предчувствовала, что так всё и... продолжится.

– Чего лишила? – переспросил Зим. – Какого отдыха?

– Вы подружитесь, – отмахнулась я. – У вас много общего. Сани не почистишь?

Норов пронзительно свистнул, подзывая пса. Знающий направил ветер на сани, напоминающие сугроб, снося снег. В лесу взвыло, захрипело, затрещало, и из сумрачно-снежной мглы вынырнул, на ходу что-то дожёвывая, ездовой пёс. Я, прохаживаясь мимо Норова, украдкой сунула ему за пазуху согревающую искорку. Сосулька вместо извозчика нам не нужна. Он сразу потёр согревающиеся руки, повеселел. Зим глянул на него с подозрением, но промолчал.

– С ветерком прокачу, чалиры, – бодро заверил Норов, распутывая упряжь. – Куды трогать?

– Из долины, к центральному северному, – озвучил общее мнение знающий. – И чем скорее, тем лучше.

– С ветерком домчу, – повторил извозчик, лихо сдвигая на затылок шапку.

Закончив запрягать, он снова стряхнул с саней снег и поднял с сиденья огромный старый тулуп. Явно для меня. И я послушно забралась под него и позволила себя укутать, хотя с удовольствием бы и так поехала, да ещё бы куртку с сапогами сняла. И поела. Ужасно хотелось есть и спать. Усталость подкрадывалась неспешно, незаметно и неумолимо. Так, что у меня с собой из припасов, пока не помчали по бездорожью...

Зим и Норов, отойдя от саней, тихо засовещались – как ехать, сколько выдержит пёс, стоит ли останавливаться и где, как знающему расчищать путь... Я, вяло прислушиваясь, сосредоточенно грызла бублик и закусывала увядшим укропом. Очень надо связаться с роднёй и рассказать обо всём. Конечно, мама может и сама узнать, если захочет и соберётся – кровь-то общая. Но мне надо не только доложиться. Мне нужны советы. Прежде она хотя бы раз в четверть проверяла, как у меня дела. Хорошо, если и теперь, озаботившись ранней зимой, посмотрит и вышлет весточку с подсказкой.

Но всё равно – надо.

Приморозило, и наметилась вьюга. Вокруг саней взвились снежные завихрения, на лес упала молочная пелена, изо рта вырывались клочья пара. Мои попутчики закончили совещаться и вместе, едва поместившись, устроились на облучке. Я прикинула время и решила, что к середине ночи. Догрызла укропную веточку и кое-как устроилась подремать. Хоть немного, сколько получится. Зим обещал непогоду, и моё чутьё с ним соглашалось.

Зима в этом году будет очень сердитой. Выбраться бы без потерь на Центральный северный путь...

Глава 3. Злая зима (1)

– Ось, ну ты скоро? – раздался из-за леса недовольный голос Зима. – Сколько ж можно?!

– Нужда таких вопросов не понимает, – огрызнулась я, заканчивая «письмо». – Сколько нужно – столько нужно. Если не терпится... сам сходи!

Мысль об острой нужде – и подальше от попутчиков – удачно посетила меня к вечеру, когда я немного выспалась в санях и оклемалась после уничтожения сгустка. На просьбу о длинной тропе в сугробах Зим смерил меня подозрительным взглядом, но мне удалось прилично изобразить «ой-хачу-ни-магу!..», и знающий сдался. А у меня наконец появилась возможность написать маме и рассказать обо всём, случившемся в долине.

И не просто написать. Сидя на снегу, я вновь и вновь прокручивала в памяти самые важные события. Просьбу Мирны и её посмертную тень. Короткую «беседу» с Тихной. Находку в очаге. Убитого летника и чары «воронки». Дом торговца и дыхание Стужи. И впечатывала в свою кровь каждый образ, каждое слово – так, чтобы родичи не просто прочитали память. Так, чтобы они увидели всё моими глазами. И так, чтобы образы пришли к ним сами, в ближайшем же сне, без просьб и обращений.

У нас нет времени на долгое ожидание. Хотя мне так хочется, чтобы я ошибалась по неопытности и малолетству...

– Ося! – снова раздалось из-за леса возмущённое. – Темнеет!

Ай, какая разница?.. Что здесь лес – что через десять вёрст... Я худо-бедно помнила карту долины: неприступный хребет полукругом, один выезд из долины на Серединную равнину – ущелье Врата, три города близ гор. Всё остальное – дикий лес и отдельные, опустевшие с приходом зимы деревушки и хуторки. Единственная дорога разделяла долину надвое, развилками уходя к мелким поселениям и двум городам, обрываясь у третьего. И, конечно, ни на какие ночевки в города мы заезжать не будем, чтобы не терять время.

Да, время...

Я закончила с «письмом», застегнула куртку и поспешила обратно, решив первым делом, когда выберемся из долины, одеться по погоде. Пусть жарко. Зато не подозрительно.

До Врат – три-четыре дня пути. Я сунулась сюда, полагая, что успею к центральному северному до снегов. Один день уже подходил к концу. Мы двигались небыстро – Зим прокладывал дорогу на совесть, чтобы чары держались крепко и дорогу до весны не заметало, – но и надолго в сугробах не застревали. Знающий заранее предвкушал скорый конец пути, а вот меня грызли сомнения и беспокойство. Я с утра ощущала что-то, чему никак не могла найти ни объяснения, ни обоснования. Или хотя бы названия.

У саней я остановилась, встревоженно оглядевшись. Старый еловый лес стоял непроходимой чёрной стеной. Тучи опустились так низко, что, казалось, вот-вот застрянут в древесных макушках. Зим расчистил дорогу, и покрытые коркой льда снежные стены вставали выше моего роста. Снег то лениво кружил в холодном безветрии, то, подхваченный резким порывом, накрывал мир пуховым одеялом.

И никто ничего странного не ощущал. Даже пёс. На него я, признаться, надеялась особо. Его древняя, волшебная, сложная природа и животные инстинкты обязательно должны обнаружить непонятное. Но пёс под моим внимательным взглядом лишь протяжно зевнул, встряхнулся и почесал задней лапой за ухом. На меня он смотрел с опаской, но без прежнего страха. И вёл себя как обычно.

Или просто хорошо притворялся, чтобы не наводить смуту.

Я нырнула под тулуп, и пёс рванул по расчищенной дороге. Съёжившись на жёсткой лавке, я зажмурилась и попыталась понять: что именно чувствуется? Что мне это напоминает? У моего народа есть много врождённых навыков, которые проявляются сами по себе в своё время. И, может, это именно оно – проявление. А может, и нет. Но пока пёс не нервничает, хочется верить именно в первое. А оно, побери его Забытые, напоминает просто предчувствие. Пока.

Парни на облучке беспрестанно о чём-то шептались, и, прислушавшись, я разобрала слово «поляна». Зачем? Снежный дом можно и на дороге построить – и вряд ли он помешает обитателям долины. Всё, дорожная жизнь здесь замерла до оттепели. Редкие отважные ребята, конечно, будут рисковать и гонять из города в город, но изредка и по очень большой нужде. Зачем?..

Зиму, однако, было виднее, и вожделенную поляну он нашёл сразу после наступления темноты. Я с удовольствием выбралась из саней и запрыгала по дороге, разминаясь, а распряжённый пёс с таким же удовольствием рванул в лес. Зевающий Норов закопался под сиденья, выбрасывая на дорогу сухие ветки и щепки, а знающий исчез в лесу, прежде пробив в снежной стене проход и проложив плотную тропу.

– Жрать охота, – посетовал Норов, почёсывая живот. – Чали, у тебя будет чего погрызть?

Я зарылась в сумку. Мы так спешили убраться из Солнцеясного и опередить обещанную Зимом месть разбуженной стихии, что совершенно не позаботились о припасах. У знающего даже дорожной сумки не было – каким я его разбудила, таким он в путь и отправился, а у меня после лавок Солнцедивного осталось лишь немного бубликов и укропа. Но да извозчик нам нужен живым и полным сил...

Отдав Норову тёплые бублики, я украдкой подбросила в карман его тулупа пару искр – согреть одежду и обувь. И зажевала ветку укропа. В отличие от людей, страдающих в холода повышенным обжорством, я, наоборот, насыщалась силой и могла несколько дней не есть вообще. Но вот чайку бы... не отказалась. У меня и травка подходящая есть.

Первым вернулся пёс, сбросив к хозяйским валенкам чью-то несчастную тушку. Меня слегка замутило. Дорожная жизнь – дорожной жизнью, но от такого откровенного «мяса» мне со времён Гиблой тропы было не по себе. Норов просиял, потрепал пса по морде и снова нырнул под сиденье, выгребая оттуда помятый котелок, вертел, рогатины, нож и прочие необходимые для решения многих проблем вещи.

Пёс опять перемахнул через снежную стену и скрылся в лесу, зато появился Зим. При виде тушки он одобрительно хмыкнул, сгрёб дрова и отправился обратно. Норов подхватил походное добро. А мне остались только тулуп... и совесть.

Знающий работал и не жаловался, но едва мы остановились, я сразу заметила на его руках кровь – морозные трещины вскрылись от напряжения. И мне стало очень стыдно и противно на душе. Я ведь могла без особых затрат проложить длинный солнечный путь – и растопить снег, и прогреть землю, чтобы она забрала воду. Но открываться... нельзя. Разве что по чуть-чуть, не привлекая внимания, удлинять проложенную Зимом дорогу...

Поколебавшись, я решила с утра послать на расчистку пути Вёртку, прихватила тулуп и отправилась вслед за своими спутниками. Мимо густых елей, отводя тяжёлые лапы, осторожно и медленно, чтобы не получить веткой по лицу. К небольшой полянке, на которой гордо возвышался огромный сугроб с чёрной дырой – входом. В полнейшей, напряжённо замершей тишине – ни птиц, ни зверья. Природа затаилась, словно выжидая.

– Ось, наломай лап, – раздалось из сугроба. – У тебя же осталось немного силы?

– Да, – коротко отозвалась я.

Сбросила у входа тулуп и отправилась выполнять наказ. Пока никто за мной не наблюдал – с помощью подручных искорок. А когда Вёртка предупредила о появлении Зима, я села на еловые лапы и устало вытянула ноги. Это ужасно – не иметь возможности быть собой, чаровать не скрываясь и без страха...

Знающий посмотрел на меня с подозрением, к которому я уже начала привыкать, сгрёб еловые лапы в охапку и исчез в сугробе. Вёртка сразу же передала, что «можно». Я вскочила на ноги и быстро нарезала ещё с десяток лап. Внизу они росли огромными, пушистыми, пышными. Штук пять вполне сгодится для одной удобной лежанки.

Зим опять выбрался из сугроба, оценил мою работу, скомандовал «хватит» и забрал ветки. А мне опять достался неприкаянный тулуп. Я ещё немного побродила вокруг сугроба, услышала: «Ось, ужин!» и, пропихнув вперёд себя тулуп, пригнулась и просочилась в сугроб.

Насчёт ужина знающий зачем-то пошутил – вода в котелке едва закипала, и нечто, похожее на мясо, трепыхалось на поверхности. Норов закончил сооружать третью лежанку, почесал в затылке и скривился, проворчав: «Сыро!» Дрова тоже еле теплились. Я закатала рукав и с сожалением использовала одно из последних осенних заклятий, просушивая и ветки, и дрова, и одежду.

Костерок у дальней стены сразу затрещал веселее. С низкого потолка закапало, но Зим приморозил подтопленное, заодно уменьшив «дверной» проём. Сам он – зимник же – мог долго обходиться без тепла, «прогреваясь» работой с чарами, но вот второй хладнокровный... В сугробе (да рядом с костром) было довольно тепло – для меня даже слишком, но извозчик, промёрзший за день на облучке, ёжился и очень старался не стучать зубами.

– Оденься, – я бросила Норову согретый тулуп.

И села на лежак, закопавшись в сумку. Так, укроп, чайные травы, три бублика...

В сугробе быстро стало душно и жарко. Дым от костра и варева поднимался к потолку, но, как я слышала, никаких «труб» в снежных домах быть не должно, только низкий вход. Всё для сохранения тепла. Я поёрзала, привалилась к стене и закрыла глаза. Норов, судя по сопению, тоже устало задремал. Только Зим бдел – и за едой, и за огнём, и за погодой.

Я проснулась внезапно, когда за моей спиной задрожала стена. И сразу же услышала разочарованный вой – голодный, сердитый. Дом вздрогнул, но выдержал. Я выпрямилась и встретила взгляд сразу двух внимательных пар глаз – Зима и пса, который успел просочиться в дом и теперь занимал собой едва ли не всё свободное пространство. Под его боком, согревшись, счастливо похрапывал Норов.

– Начинается, – негромко заметил знающий, помешивая «суп» единственной ложкой. – Слышишь?

Снова сердито взвыло. Раздался глухой удар, и дом-сугроб тряхнуло так, что с потолка посыпалась наледь.

– Выдержит, – Зим снял с огня котелок и протянул мне. – Доедай, пока горячее.

Я ещё не проголодалась, но по человечьей природе должна бы, поэтому взяла котелок и доела остатки супа. Остальные, судя по всему, поели, пока я спала. Знающий тщательно вычистил пустой котелок снежком, насыпал с руки снега и снова подвесил над огнём – для чая.

– Проследишь? Посплю.

Я молча кивнула. Зим растянулся на лежаке, отвернулся к стене и сразу же засопел. Но – чутко. Очень чутко, подтвердила и Вёртка, «предупреждая», что искрами баловаться не стоит. Да и пёс к магии не располагал. Он лежал неподвижно, зажмурившись, но я остро ощущала – не спал. Конечно, пёс никому ничего не расскажет, но вот среагировать на простейшие чары может непредсказуемо.

А зима злилась, безумствуя: дом дрожал, осыпаясь снежной крошкой, вой стоял такой, что закладывало уши. Снег в котелке растаял, и вода начала закипать. Поворошив палкой угли и подбросив в огонь пару веток, я высыпала в воду травы. И, помешивая чай, думала.

Ещё сочиняя маме послание, я сообразила, что разбудить сгусток не так-то просто. Могла ли справиться с этим одна знающая? Или их всё-таки было двое – Тихна и Горда? И если Тихна под прикрытием «родичей» проникла в город давно и беспрепятственно, то Горда могла отсидеться в одной из ближайших деревень, а потом или невидимкой проскочить, или под тем же чужим обличьем. Тогда она, конечно, рванула из долины и опережает меня ненамного – на всё те же четыре-пять дней, и я вполне могу настигнуть её на центральном северном. Зима затруднит ей передвижение так же, как и мне.

А второй мучивший меня вопрос: зачем? Зачем они разбудили дыхание Стужи? Он бы им не подчинился – он послушен лишь хозяину. Остальные, даже сторож и его семья, вряд ли имеют власть над сгустком. Держат сонные чары – и только. Так зачем? И единственный ответ: плата. Они сделали это в обмен на знания. Второй вопрос – зачем будить сгусток – ответ имел простой и страшный: искать старую кровь. Именно для этого они и создавались.

И значит ли это, что создатель Забытых до сих пор жив? Вполне, хотя прошли сотни лет. Старая кровь проживёт пять-семь человеческих жизней, а если есть цель, то и больше. И, кроме искрящих, говорящих и пишущих, есть безлетные – древняя, первая ветвь старой крови, которая является единственным живущим вечно народом. Но в её причастность я не верю. Им давно слишком... всё равно. И вообще: зачем старой крови истреблять своих? Незачем. А вот люди...

Людям изначально не полагалось ни капли силы. Знающих до Забытых не существовало, и это точно. Они появились после, «унаследовав» растворённую в мире силу старой крови. И к этой мысли склонялись многие искрящие: люди. Именно они в основном становятся знающими. Старой крови среди меченых я почти не встречала. На огромную, больше сотни людей, общину нас было всего четверо. И сейчас, с тем, как развиваются события, я склонялась к тому, что Шамир дал мне шанс... чтобы не допустить беды. Чтобы в центре событий оказался хоть кто-то... помнящий.

– Ты знаешь, – прошептала я, и моя рука замерла над чаем. – Ты понимаешь, что происходит. Ты... ты предвидел. Ты наблюдал. И узнал. Почему же ты не можешь сам убрать того, кто собирается начать новое бедствие?..

Спросила – просто так. Ответ на этот вопрос я знала давно. Есть дети любимые, есть – не очень. Но и те и другие – дети. И вторым из жалости и надежды на чудо, ощущая свою вину за «недовоспитание» или всё ту же нелюбовь, родители порой помогают больше, чем любимым. Шамир ничего не сделает ни новым Забытым, ни их создателю – или создателям. Ничего... кроме меня и ещё пары знающих старой крови. И ещё чего-нибудь – нам помогающего.

Надо встретиться со знающими старой крови при случае. Обязательно.

Я вновь вернулась к помешиванию – и к людям. Или существует некий род-наследник, или... Знающие тоже живут очень долго. Мой наставитель-человек, по слухам, приближается к первой сотне лет. Меченые силой медленно, очень медленно стареют, почти не болеют и, исправно работая на благо Шамира, способны переплюнуть в долгожительстве даже искрящих. Но как они додумались? Где раздобыли знания? Почему начали будить спящее зло именно сейчас? И под чьим руководством? И что ещё восстанет из небытия, чья тень поползёт по снегу следующей?..

Ничто не возникает из ниоткуда, всему есть причины. И объяснение.

Чай сготовился. Отложив ложку, я снова привалилась к стене и вспоминала, вспоминала, вспоминала. Мы много думали о происхождении Забытых и имели несколько версий. Неужто придётся проверять их все?.. Прежде то руки не доходили – слишком нас осталось мало, то страхом накрывало – опять же, нас очень мало. А теперь... Как бы не было поздно.

А зима всё не унималась. Рычала, скреблась, билась, как зверь в силке. Дом дрожал так, что порой становилась жутко и неуютно, несмотря на огонь и запах чая. После каждого сильного удара в воздухе возникала «пылевая завеса» из мелкого снега и льда.

– Ось, а что ты всё-таки нашла в том доме?

Я невольно вздрогнула. Зим проснулся и сидел, глядя на меня в упор через костёр. Сказать – опять не поверит, не сказать – не отстанет...

– Это связано... с Забытыми, – ответила я с запинкой.

Знающий недоверчиво поднял брови:

– Что? С кем?

Я посмотрела на него порицающе:

– Зим, не дури. Ты же знающий. Тебе нельзя не знать историю мира и особенно период Забытых.

– Я слышал эти сказки много раз, – он улыбнулся. – И не очень-то в них верю. А ты, похоже, очень?

– Я не просто верю, – я поджала губы. – Я знаю, что Забытые были.

И знаю, что ещё будут.

– Интересно... – Зим прищурился. – В старых книгах о них почти нет упоминаний – кто такие, откуда взялись, куда пропали. Забытые остались лишь в людских сказках, ночных пугалках да проклятьях. Почему? И каждое следующее поколение верит в них всё меньше. И я сам, если честно, иногда думаю, что не было никаких могущественных чаровников. Были могущественные стихийные бедствия, из-за которых люди вынужденно бросили одни земли и перебрались в другие. А? Что скажешь?

– Учиться лучше надо, – отрезала я.

Зим снова улыбнулся, зачерпнул единственной кружкой чай из котелка и предложил:

– Докажи. Назови четыре памятных места. Их ведь было четверо? Стужа, Потоп, Зной и Буря. Четыре места – по одному на каждого. Где бы осталась память нестихийного свойства. Здесь, Ось. Места Обжитых земель. Которые можно навестить, увидеть и потрогать.

– Тебе, может, и существование души мира доказывать надо? – я тоже улыбнулась. – В Шамира ты тоже не веришь и считаешь его сказкой?

– Ну... – Зим чуть не поперхнулся чаем. – Ну ты сравнила...

– Вот именно, – я откинулась на стену и вытянула ноги. – И Шамир, и Забытые незримы. Знаний о них мало, одни догадки да сказки. И одна общая основа – вера. Неужели Гиблая тропа не научила тебя тому, что всё в этом мире возможно?

Он слегка смутился.

– Я не смогу ответить на твой вопрос, и ты об этом знаешь, – я прикрыла глаза. – Тут следов Забытых очень мало – на Обжитых землях они развернуться не успели. Говорят, появились – и пропали. И то не все, лишь Зной со Стужей здесь побывали. Когда люди почуяли беду – они, конечно, побежали. И Забытые протянули горы, чтобы запереть выживших в западне своих пределов, прошлись немного по местным долинам и... всё. Исчезли. Я не верю в сказки, Зим, и не буду их выдумывать в угоду тебе. Но я – знающая и верю в правду. Вот о ней могу говорить, если знаю хоть немного. Пей чай. И не тереби меня попусту.

Зим глянул досадливо, но чаем занялся. А я слушала зимнюю бурю, дышала чайными травами и дымком от костра. И вспоминала – всё, что мне рассказывали о Забытых в семье. Мама. Дед. Память предков. А остальная моя семья сгорела в огне собственной силы, пытаясь обуздать её и нащупать новые возможности. Как и я когда-то. Как и многие до меня – такова участь большинства искрящих. И лишь мне Шамир дал шанс. Прежде я ломала голову – почему. А теперь понимаю: так совпало. Наверное. Может, ещё что-то было, чего я пока не могу понять в силу молодости и недоученности.

– И всё же, – снова подал голос Зим, – что ты нашла в том доме? Как оно связно с Забытыми?

Достал, хладнокровный...

Я открыла глаза и посмотрела на него в упор:

– А ты подумай. Вспомни всё, что знаешь. И докажи, что веришь. Назови памятные места, Зим. Здесь, в долине. Они есть, эти места. Найдёшь и обоснуешь – может быть, поделюсь. Ты не нуждаешься в тепле и не ощущаешь его, как и холода, так смысл рассказывать тебе, зачем нужен натопленный дом или большой костёр? Смысл рассказывать о забытом тому, кто не хочет верить, знать и вспоминать? Я донесу нужные сведения до своего наставителя, как положено. И закончим на этом.

Я накинула на голову капюшон и растянулась на лежаке. И почти сразу раздался сухой треск и запахло хвоей – Зим нервно ломал веточки. Понимая, что он не отстанет – хотя его происшествие в доме никоим боком не касается, мы не обязаны работать в парах и отчитываться друг перед другом, если не считаем нужным, – я заготовила ответ. Неприятный.

– Однако, Ось... – помявшись, снова начал знающий.

– Говорят, – спокойно перебила я, – что после Гиблой тропы люди теряют всё. Прежние знания и умения, частично память, частично – нрав. Единственное, что и остаётся неизменным, и проявляется в увеличенном виде, – то, что стало внутренней причиной смерти. Думаю, Зим, тебя сгубило непомерное любопытство. Сунул нос, куда не следует, – и оказался одной ногой на Гиблой тропе. Так?

– Не твоё дело, – он резко замкнулся в себе.

– Запомни эти слова, – я расслабленно закинула руки за голову. – И говори их себе почаще, когда интересуешься тем, что тебя не касается. Извини за резкость. В следующий раз нагрублю. И будь добр, проветри. Нам-то с тобой всё ничего, мы почти бессмертны, пока честно трудимся на благо Шамира, а вот парень – человек. Может и не проснуться от дыма.

Зим недовольно засопел, и веточки так и захрустели в его пальцах. Но больше я не услышала от него ни слова, и по полу потянуло замечательно ледяным сквозняком. Я закрыла глаза и погрузилась в короткую дрёму. И хорошо бы, мама приснилась... Хотя путь ко мне ей каждый раз отыскивать непросто – Гиблая тропа и инородная сила путают даже кровные связи. Но прежде у неё получалось, и теперь получится. Обязательно.

Я проснулась резко и от странного ощущения. Чего-то не хватало... Я села, повернулась и встретила застывший взгляд Зима. Норов тоже проснулся и отчаянно тёр лицо собранным с пола снегом. Пёс чутко замер, поводя ушами. И было... тихо. Очень тихо. Сугроб больше не вздрагивал, и зима не ломилась к нашему костерку. А знающий шевелил губами, будто... считал.

– Собираемся, – велел он сипло. – Очень быстро. Это не конец. Временное затишье. Все на выход! Быстро-быстро!

Норов сгрёбся мгновенно. Только что зевал – и вот уже сноровисто собирает котелки-кружки. Я привычно прихватила тулуп. Зим одним ударом пробил стену и вышел первым. Пёс – за ним. А следом, переглянувшись, мы с извозчиком.

Знающий устремился вперёд почти бегом, и за ним пушистым хвостом потянулся растревоженный снег. Слетая с занесённой тропы, он быстро и послушно укладывался в высоченные сугробы. Тропку Зим прокладывал узкую – двум встречным не разойдись, – но нам хватило. Я даже оглядеться успела – ничего не видно из-за снежной завесы, кроме сумерек. Раннее утро. Едва светает.

Ездовой пёс живо нашёл в снегу сани, Зим шустро их выкопал и, пока Норов запрягал, расчистил дорогу. Пользуясь всеобщей отвлечённостью, я шёпотом велела Вёртке двигаться впереди нас и прогревать тропу, удлиняя проложенный путь. И пусть знающий снова заподозрит меня в непонятном. Не позволяет мне совесть ехать на чужом горбу при здоровых ногах.

Сани полетели по свежему снегу быстро и задорно. Подставив лицо ветру, я снова прислушалась к себе и поняла: предчувствие вернулось. В покое оно замерло, уснуло пригревшейся кошкой, спрятав мордочку в пушистом хвосте, а сейчас снова появилось. Зевнуло, потянулось, запустив в меня коготки, и уселось. Ждать. И я ощутила его острее, чем вчера. И снова оно почудилось неопасным.

И я тоже... подожду.

Глава 3 (2)

Затишье оказалось удивительно долгим – мы ехали до поздних сумерек. И, наверное, двигались бы и дальше, если бы Зим видел в темноте, как мы с псом. Но знающий скомандовал привал, хотя зима не подавала признаков злости. Ни дуновения ветра, ни снегопадов. Даже солнце несколько раз приветливо выглянуло из-за туч, и свежий снег в его лучах вспыхнул сотнями искр – на пуховом покрывале сугробов, на разлапистых елях, в морозном воздухе.

Однако едва стемнело, Зим снова нашёл поляну и обустроил очередной сугроб. Пёс за это время опять быстро сбегал на охоту и притащил несчастное пожёванное тельце. И, казалось, всё будет как вчера – и зима привычно рассердится, и ночь отзеркалит ночью.

Но – нет.

Когда голодный Норов, на завтрак и обед сжевавший мои последние бублики, скрылся с тушкой и котелком в снежном доме, Зим отозвал меня в сторону и прямо спросил:

– Сколько у тебя чар осталось? Ты же запаслась загодя?

– Мало, – недовольно сморщилась я. – Пять-семь. Из них лишь три – сильные. Вернее, они были бы сильными в мой сезон. Сейчас... увы. Осени в них – три капли вместо сотни. А что? – и насторожилась. – Кто?

Знающий оглянулся на сугроб, наклонился ко мне и шепнул:

– Дети зимы. Голодная стая.

Я невольно сглотнула:

– Где?

– Пока далеко, но я их уже слышу. Думаю, к середине ночи будут. И их так много, что бежать уже некуда. Сметут.

Дети зимы – малоизученная и бесконечно опасная волшебная необычность. Зачем Шамир их создал, никто не понимал, но – зачем-то создал. Существа, сотканные изо льда и снега, появлялись с началом зимы и проносились подобно горной лавине, сметая всё на своём пути, словно зверским голодом одержимые. Они ничего не боялись и не видели препятствий. Но, как и всё снежное, были чувствительны к теплу. И к непреодолимым препятствиям в виде гор и прочных городских стен, о которые разбивались, превращаясь в мёртвый снег. Но до тех пор могли натворить много бед.

Шамир изо всех сил старался сделать так, чтобы стая появлялась только раз в сезон и в пустынных местах, подальше от людей. А одинокие спутники... сами виноваты.

– Ось, – тихий голос Зима стал смущённым. – Ты не ругайся, но... У тебя есть... ещё что-нибудь? Ну, э... Ну что-нибудь?.. Я поставлю стену... но не уверен, что её хватит. Я же не Забытый, чтобы горы возводить. Первый десяток разобьётся, но второй проломит.

– Есть, – поколебавшись, призналась я. – Но ты не должен этого видеть.

– Твой план? – с готовностью уточнил он.

Я тоже оглянулась на сугроб, хмуро посмотрела на древние ели и решила:

– Проложи тропы в том направлении, откуда прибежит стая. Я пойду в лес одна. Одна, Зим. Расставлю силки и прорежу тварей. Ты за мной не пойдёшь. Останься здесь. Я вернусь, когда закончу.

– Успеешь? – засомневался знающий.

– Успею, – кивнула я. – Но на всякий случай не жди. Я смогу спрятаться и найти безопасное место, чтобы переждать. Защити человека.

...этот несчастный парень виноват лишь в том, что его матушке сильно не нравилось, как он отдыхает.

Зим посмотрел на меня с недоверием, но спорить не стал. Отошёл в сторону, присел, зарылся пальцами в снег, и тот сам собой стал проседать и уплотняться, образуя несколько троп, разбегающихся в трёх направлениях. Я мысленно окликнула Вёртку и назначила место встречи. И снова перебрала в памяти то, что знала о голодной стае.

Не съем, так хоть понадкусаю... Всех не перебью и не смогу развернуть поток тварей в другую сторону, но проредить сумею.

Подмигнув Зиму, я сунула руки в карманы куртки и поспешила в лес. И уж чего не ожидала...

– Зачем идёшь? – я обернулась и встретила мудрый светлый взгляд ездового пса. – Напугаю ведь. Ты же не любишь мой огонь.

Он мотнул косматой головой, ощерился и, облаком тумана просочившись вперёд меня, неспешно потрусил по тропе в лес. Который, закутанный в пушистое одеяло, ещё казался таким обманчиво спокойным, мирным, тихим, сонным и безопасным. Даже не верится, что его вот-вот наводнят бездушные ледяные твари...

Утоптанная тропа уверенно петляла вдоль высоких сугробов и старых елей. Пёс опережал меня на несколько шагов и двигался неспешно, лениво. Не торопясь. Заразительно спокойно. И успокаивая.

И я успокоилась. Невольно подстроилась под его шаг и перебрала все доступные мне силки. Не так уж много – но и не так уж мало. И большего пока не дано – но и меньшего уже не отнять.

Интересно, сколько рассерженная зима сотворит деток на этот раз? Обычно стаи собирались небольшие – двадцать-тридцать голов. Но нынче время необычное, а значит, и тварей может быть под сотню. Если повезёт. Если очень повезёт.

Пёс понимал, что чем дальше мы отойдём от стоянки, тем лучше – тем меньше отголосков и отблесков силы докатится до Зима. И целенаправленно вёл меня в древнюю чащу. Мощные лапы елей сплетались в колючую многоярусную изгородь, макушки сливались с чернотой неба, стволы – не обхватить и троим, и пятерым. То низко наклоняясь, то изгибаясь, я проскальзывала в игольчатые просветы, а впереди мелькал путеводно серый хвост.

И, в очередной раз наклонившись, я заметила, что иду уже не по тропе Зима, а по следам пса. По проложенной им дорожке.

– Куда? – я остановилась, насторожившись. – Куда ты меня ведёшь?

Он не ответил. Лишь раз обернулся, и в сумраке льдисто сверкнули светлые глаза. И снова устремился вперёд. Я помедлила, но продолжила путь. В конце концов... Да, они всегда нас боялись, как зима боится весны, как стужа – солнечного тепла. Но и врагами никогда не были.

Пёс привел меня на поляну, оглядев которую я одобрительно хмыкнула и улыбнулась в ответ на вопросительный взгляд: отличное место! Ели расступались, образуя длинную неровную проплешину – достаточно удобную, чтобы чаровать и не натыкаться на лапы, достаточно узкую для солнечной паутины.

– Ты понял, да? – я снова улыбнулась. – Всё-то вы знаете...

Он фыркнул, отступил в сторону и плюхнулся в сугроб, подняв облако мелкого снега. Явно не собираясь уходить. И мне отчего-то стало ещё спокойнее. И, окликнув Вёртку, я принялась за работу.

Разулась и сняла куртку, оставив вещи рядом с псом. Вдохнула-выдохнула, расслабляясь, и взобралась на толстый снежный покров, не проваливаясь и не оставляя следов. Прошлась лёгким шагом, едва касаясь щекочуще ледяного снега, по поляне, посчитала ели, прикинула длину и толщину нитей. Сжала в ладонях кончики двух веток, перекинула на них несколько искорок, и иглы засияли солнечно. И полупрозрачные лучи потянулись к соседним веткам, к елям напротив, через полянку. А искры запрыгали по деревьям, как белки, и везде, где они коснулись коры или игл, разгоралось крошечное солнце.

Убедившись, что первых чар хватит на нужную часть леса, я нашла примерный центр поляны, присела и зарылась пальцами в снег. Он не растает и не растечётся – я умею как насыщать теплом, так и отнимать его, а холодное зимнее солнце снег не топит. Но оно сияет – яростно, слепяще, и когда отражается от свежего снега, глаз не открыть. И снег на поляне засиял изнутри – рукотворное солнце забило из-под него, от земли.

Пёс переносил мои чары удивительно спокойно. Лежал под ёлкой, зарывшись в сугроб, только уши и любопытный нос торчали наружу. Я старательно обошла его убежище, направляя искры так, чтобы не коснуться своего помощника. А в том, что он ещё поможет, я не сомневалась. Чары эти древние существа использовали крайне редко, обходясь зубами, когтями и природной мощью, но и последнего для защиты хватит. Даже от голодной стаи.

Наконец вернулась Вёртка. Высунувшись из-под снега, она огляделась и счастливо ринулась к центру поляны. Полосатое тельце мелькнуло крошечной молнией и снова исчезло в сугробе. И пусть. Чары не нарушит, а силы наберётся на месяц. Или на одно очень большое дело.

Закончив с очередной западнёй, я позволила себе короткую передышку. Села на снег и закрыла глаза, расслабляясь. И пытаясь понять: где. Где находится стая, как далеко – или как близко. Пока не слышалось ничего – снег не скрипел, ветки никто не ломал. Я недовольно наморщила нос. И живой крови в этих существах – и тепла, – конечно же, не было. А больше во мне ничего не развито... к сожалению.

Хотя надо бы, наконец, научиться ощущать не только тепло, но и его полное отсутствие. Ощущаю же я хладнокровных как сквозняк? Ну вот. И ледяной ветер тоже пора начать чувствовать. Вернее... распознавать как не просто ветер, а как дыхание ледяной крови. Конечно, в тёплое время года или в протопленном помещении это, наверное, получится само собой... но мне-то навык необходим сейчас.

Снова собраться с мыслями и настроиться на работу оказалось непросто. Я долго сидела и смотрела перед собой, вспоминая. За годы работы на знающих я почти забыла о себе-искрящей. Забила память иными знаниями, закрылась от исконной силы, почти не касалась солнечных чар. Нужды не было. И таких дел, которые сыпались на меня сейчас, тоже. Но всё проходит – и мирное время тоже.

Пора возвращаться. И вспоминать.

Вёртка, напившись силы, сияющая и искрящая, вынырнула из-под снега и залепетала – мысленно, но я слышала её всегда и везде, и в слиянии, и вне его. Круглые глаза – как два маленьких солнышка.

– Ты права, – я улыбнулась и выпрямилась. – Не вовремя я... Твой участок – там, – я указала себе за спину. – Сделай солнечные тропы, ты не так ярко светишь, как я. Тебя не заметят. А я разбросаю мелкие силки впереди. Встречаемся здесь.

Появление стаи настигло меня в сотне шагов от поляны. Зим говорил, что слышал её голос, а я ощутила другое. Ветер. В тихом, молчаливом, морозно замершем лесу откуда-то взялся ветер. Он взъерошил мои волосы, зазмеился по снегу серебристой позёмкой, обжёг кожу босых ног. И тревожно зашептался с качнувшимися еловыми ветками.

Я отвлеклась от работы, подняла голову и прислушалась. Ничего. Всё та же сонная тишина. Лишь слабо-слабо шуршат ветви деревьев да по чаще разносится эхо тихих глухих шлепков – осыпающегося с деревьев снега.

Идут.

Подскочив, я опрометью кинулась обратно – к своей главной западне. Там уже все приготовились к встрече: пёс вырыл себе яму и так хорошо туда закопался, что не найти, а Вёртка обвилась вокруг нижней ветки и искрила десятками колючих летних звёзд. Я, по примеру пса, закопалась в свою яму. Голодная стая лишена разума – она несётся тупой лавиной, и главное – уйти с её пути как угодно. Обычно.

Но сейчас, в эту проклятую раннюю зиму, всё иначе.

И голодной стаи это тоже коснулось.

Земля задрожала. Я затаилась в снежном сумраке, едва дыша. Молча, без единого писка или рыка, затопотали десятки ног. Я кожей чувствовала, как срабатывали силки – до меня докатывались волны тепла, когда тварь попадалась. И расплывалась подтаявшим сугробом. Пока ещё вдали – но стая неслась быстро. Очень быстро. И «вдали» мгновенно сменилось на «в паре шагов».

Я совсем перестала дышать. Горячие вспышки – одна, вторая, третья... Глухие удары снега о снег – точно ветер стряхнул на поляну еловые «шапки» и «рукавички». Я сначала считала, а потом бросила – не успевала. И просто ждала – тишины. Точно зная, что они все останутся здесь – все до одного, пока в солнечных нитях есть хоть капля силы. А запоздавшим Вёртка добавит.

Снег колотил по земле не переставая. Сумрак пронзали острые вспышки тёплого света. И появился запах – слабый-слабый запах влажных испарений. Я невольно сжималась от каждого удара, в конце концов превратившись в сплошной судорожно скрученный комок нервов. А вспышки становились всё реже. И вслед за ними – звуки падающего снега.

Пока не прекратились совсем.

Топот – тоже. Я даже вдали его не слышала.

Посчитав до ста, я рискнула покинуть своё убежище. Осторожно разрыла снег и высунулась из ямы. Сначала – по шею, быстро обозрев поляну. Никого... Потом – встала по пояс. Да, тихо, только... Я не слышу Вёртку. Совсем.

Я быстро выбралась из ямы и огляделась. Пёс пока не казал носа. Поляну засыпало снегом, и новые сугробы, примороженные, льдисто поблёскивали. Вёртка калачиком свернулась под ёлкой... выжатая. Я ринулась к ней. Пластуном проползла под низкими ветками, протянула руку, окликнула, и она потянулась ко мне из последних сил. И с такой яростной надеждой впилась, не находя сил доползти до привычной поясницы, в мою руку, что я тихо охнула.

– Ничего-ничего... – прошептала сипло. – И не из таких переделок выбирались... Молодец. Отдыхай.

Вёртка неуклюжим шнуром обвилась вокруг моего запястья – не тёплая и пушистая, как раньше, а холодная и скользкая, как в тот день, когда я её нашла. Опыты – так называла паразитов мама. Первые опыты Шамира по созданию волшебного существа. Неудачные, ибо поглощать чужую силу и чаровать они могли, а вот вырабатывать свою и жить только собой – нет. И без нас давным-давно бы исчезли.

– Отдыхай, – повторила я и поползла обратно.

Выбралась. Одёрнула рукав куртки. Нашла тут же, рядом с ёлкой, свои заваленные снегом вещи. Очистила их и встряхнула. Села, чтобы обуться. И замерла с сапогом в руке.

Я не ошиблась – голодная стая действительно осталась здесь. Вся. И уничтоженная, и недобитая, и уцелевшая.

Дети зимы неспешно выходили из-за ёлок, выползали из-под низких колючих лап, выбирались из ям. Один за другим. Невысокие, с обычную дворовую собаку или некрупного волка, снежно-белые, кожистые. Острые уши. Приплюснутая морда. Ледяной гребень вдоль позвоночника. Короткие ледяные шипы вместо шерсти. Вихри снежинок вокруг лап и хвоста. Мерцающие глаза – цвета серебряной зимней луны, пугающие. Голодные. И с умыслом. Я бегло насчитала около тридцати штук – тех, что появились на поляне.

Тьма и все гиблые затмения, что ж это за зима-то нынче, а... Ух.

Я вскочила, отбросив сапог. Сердце, не то от азарта, не то всё же от страха, встрепенулось, сжалось и заколотилось, как одержимое. Я на одном выдохе окружила себя искрящимся вихрем. Доберитесь, если сможете... А ладони уже привычно скатывали из новых искр «ножи». Клубок – блин – «колбаска» – стержень, невольно вспомнилось из детства. И – в цель.

Первый «нож» вошёл в ближайшего смельчака, как в подтаявшее масло – точно в глаз. Тварь, не издав ни звука, рухнула на поляну кусками снега. А её место заняла следующая. И следующая. Мне хватило десяти «ножей», чтобы понять – не справлюсь. Они не боятся и убегать не собираются. Не реагируют на «смерти» и молча заполняют бреши в своем снежном кольце, плотнее сжимаясь вокруг меня.

Двадцать уложу, но двадцать первый доберётся... Или сила снова плеснёт через край, обернувшись против меня.

Проклятые недознающие... Дурные хладнокровные... Лезут в такие вещи, в которых ничего не понимают...

Или, наоборот, понимают слишком много?..

Дети зимы не уносились прочь привычной лавиной. Не врезались в препятствия, обращаясь в снег. Они вели себя как живые звери. Как малоразумные хищники. У которых есть явная цель.

Я.

Или просто первое подвернувшееся под лапу живое существо?.. В которых они отродясь не нуждались, как не нуждались в охоте, добыче и пропитании вообще?..

Опустившись на одно колено, я из последних «безопасных» сил сотворила солнечное кольцо. Яркий круг света вспыхнул вокруг меня и распустил в разные стороны хрупкие лучики солнечного тепла. Стая даже не дёрнулась, продолжая неспешно напирать, сужая кольцо. Прищуренные глаза, ледяные зубы, мороз из оскаленных пастей... мороз по коже. Впервые за долгое время я ощутила неприятный холод... надеюсь, просто страха.

Их осталось десять, когда я поняла, что всё. Больше никаких чар, ни одной искры. Я не устала, сила не закончилась, но вместо поляны вдруг так ясно увиделась Гиблая тропа – мёртвое сумеречье и чёрные, словно сожжённые ели, – что, метнув очередной «нож», я опустила руки, боясь браться за следующий. Вихрились искры, сияло обережное кольцо – остаётся только защита...

И пёс. С глухим ворчанием он выскочил из ямы прямо позади остатков стаи, и я вдруг поняла, что он не серый, нет. Он седой. Старое, по-настоящему древнее существо. Но по-прежнему способное драться. Рвать когтями, прихлопывать мощными лапами, перегрызать снежные глотки клыками. И жалкий десяток разрозненных тварей ему нипочём.

Стая, наверно, впервые за века своего существования, развернулась. Почуяв угрозу, твари одна за другой рвали круг, отворачивались от меня, бросались на пса. Стайка дворовых шавок против благородного хозяина леса. Первого пёс раскроил на части одни ударом лапы, второго отшвырнул к дереву, третьего, изогнувшись, перекусил пополам и сплюнул шипами. По седой шерсти потекла струйка крови.

А я... смотрела. Да, моё природное солнце спит, но мое рукотворное солнце – под ногами. И оно не только обережит. Опустившись на землю, я прижала ладони к линии, закрыла глаза – и устремилась вслед за его лучами. За поляну. И на сто шагов дальше. И ещё на сто. И лишь когда убедилась, что зима вручила все свои сегодняшние «подарки», помогла псу.

– Ложись!.. – крикнула хрипло.

Пёс шустро нырнул обратно, в свою яму. А рукотворное солнце взвилось к чёрным небесам и взорвалось с ослепительной вспышкой. Оставшуюся пятёрку смыло мощной волной тепла.

Всё.

Я плюхнулась на снег и обулась. Попыталась. Руки дрожали, и натянуть первый сапог получилось не сразу. Зашнуровать его – тоже. А куртку ещё и выкапывать пришлось, как и сумку.

Пёс подошёл, чуть прихрамывая. Сел рядом, и меня накрыло таким теплом... Он был как огромная раскалённая печка. И впервые со времён Гиблой тропы я снова почувствовала себя замёрзшей. Мокрые вещи, пронзительный сырой холод – и неожиданная, непривычная усталость.

А ведь календарно, по правилам, зима ещё не началась – и хвост моей «знающей» осени, поди, мешается. А я чарую смело едва ли не каждый день – и каждый раз на грани Гиблой тропы...

Надо передохнуть.

Вокруг меня по-прежнему кружили мелкие защитные искры. Несколько я поймала, впитав в себя и согревшись, а остальные сжала в кулаке и повернулась к псу:

– Если не страшно... давай подлечу.

Пёс опустил ко мне окровавленную морду с разорванными губами. Я сложила ладони лодочкой, пёс зажмурился и сжался от брызнувшего света. Раны от шипов быстро затянулись, оставив после себя лишь запёкшуюся кровь на седом «воротнике». И ещё пара капель чар осталась для прокушенной передней лапы. И пара искорок, чтобы подсушить одежду и обувь.

Он тоже устал – то сани тащил, то охотился, то опять сани, то стая... Но когда я, пошатываясь, встала, надела ледяную куртку и подобрала сумку, пёс сразу же подставил спину: садись, мол, прокачу.

– А давай... дружить? – я запустила пальцы в седую шерсть. – Пойдёшь со мной по следам новых Забытых?

Пёс лишь тихо фыркнул. Поднялся и неспешно потрусил по заснеженным тропам обратно, к стоянке. Мимо поломанных елей, перепрыгивая через завалы из ветвей и стволов.

...да, я знаю, что вы давно... не при делах. Ни при каких. Большинство из вас – точно. Кто-то прячется в горах и лесах, кто-то – в шумных людских поселениях. Но всё же. Подумай. Вдруг захочешь сделать ещё одно очень важное для Шамира дело. Спасти его. И всех нас.

Пёс ссутулился и промолчал, лишь шаг ускорил.

Всё вокруг указывало на то, что нам для расправы достался «хвост» голодной стаи. Заваленная снегом стоянка и серый от усталости Зим, чуткой совой дремавший на маковке рухнувшего ствола, – тоже. Знающему пришлось поработать не меньше меня, ставя стены да чаруя ограждения, и он очень хотел спать – зевал в кулак, часто моргал, но терпел и ждал.

Я сползла со спины пса и оглянулась. До стоянки и вокруг неё – точно буря пронеслась, ломая ветки и молодые деревья, пригибая вековые ели, а после – целый, непотревоженный лес сизой стеной. Ни одной твари не проскочило.

– Ну как? – Зим встал и снова неудержимо зевнул.

– Спать, – коротко отозвалась я. – Гостей ждать?

– Нет, – знающий мотнул головой. – Никого. Думаю, зима пару дней тихой будет – много сил стае отдала.

– Надо успеть, – подытожила я.

Вырваться из проклятой долины – кровь из носу.

Ветки для костерка и лежанок даже ломать не пришлось – быстро насобирали по окрестностям. Пока Зим, зеленея от новых чар, расчищал стоянку и сугроб, пёс опять шустро куда-то сбегал и приволок, Забытые знают, из какой норы вытащив, очередную тушку. И, покосившись на добычу, я вместо отвращения ощутила страшный голод. И сырую бы, кажется, сгрызла, и немедленно. Но пришлось «перекусывать» снегом.

Сурово потратилась, точно надо передохнуть...

А вот кто-кто был свеж и бодр, так это Норов. Наш извозчик благополучно проспал всю «бурю» в сугробе и даже не осознал, какой опасности подвергался. Когда мы с Зимом по стеночкам добрались до лежаков, Норов как раз проснулся, потянулся и изъявил похвальное желание накормить «чалиров кудесников». Я выдала ему остатки трав и укропа, плюхнулась на укрытый тулупом лежак и мгновенно уснула. С последней мыслью: Шамир, как же я хочу понять что-нибудь!

Хоть немного чего-нибудь!..

Глава 4. Потерянный дом (1)

Мы выехали спозаранку. И весь день мне было плохо. Я то спала, то просыпалась и зверски хотела есть, то снова засыпала. И даже во сне мечтала поскорее выбраться из проклятой долины на центральный северный.

Пара вёрст от Врат – и северный путь распадался на множество нитей-дорожек, ведущих в остроги, деревушки и одинокие постоялые дворы. Серединная равнина, лежащая между северными горами и южными бесплодными холмами, богатая землёй, солнцем, реками, лесами и трудолюбивым населением, всегда доброжелательно встречала гостей. И я заранее мечтала о гостеприимстве. Поесть, помыться, поесть... И отделаться наконец от чужих глаз, чтобы вплотную заняться Гордой и Дорогом.

К вечеру сильно похолодало. Тропа на морозе покрылась льдом, и псу пришлось сбавить шаг, а Зим то и дело подскакивал на облучке и наметал снега. И где-то вдали – там, откуда мы уехали, опять тихо и голодно завыла злая зима. Съежившись под тулупом, я попыталась прикинуть, сколько нам ещё ехать. Никаких ориентиров и указателей – лишь непроходимые стены древних елей и мерцающая в лунном свете снежная бесконечность.

Так, мы выехали в ночь... Потом день ехали, потом переночевали, потом опять день ехали, потом, к вечеру, – дети зимы... По всему выходит, что сегодня вечером или завтра (утром-днём) мы должны добраться до узкого ущелья, именуемого Вратами. И дальше будет легче... везде. Наверное. Ведь если именно здесь разбудили зиму, то тут она и буянит по-крупному. За пределами долины стихия, поди, не столь сурова. Ведь действительно удобное место для гадостей – каменный мешок с одним-единственным входом-выходом, в котором двое саней едва разъедутся.

Если-если...

Надо написать, да. Предупредить. Необходимо быстро проверить места, подобные Солнечной долине. Только вот что сказать тому же своему наставителю из знающих? Знаешь, Ветрен, я случайно дыхание Стужи нашла и уничтожила, надо бы остальные поискать. Как уничтожила? Ну как... А вот так... Где доказательства, что сгусток существовал? Ну, э... И как опознала его? Как-как...

Вёртка к утру сумела переползти на привычное место, немного подпиталась и теперь пульсировала на пояснице живым теплом. И, как я, хотела есть и спать. А вместо этого бдела – на всякий случай. В моменты беззащитности – и собственной, и хозяйской – в паразитах обострялось ощущение опасности.

Когда стемнело, Зим скомандовал привал. Пёс, наевшись снега, исчез в подлеске, а знающий не спешил обустраивать стоянку.

– Мы близко к Вратам, – пояснил он, когда я выбралась из саней. – К середине ночи доберёмся. И я бы рискнул пройти ущелье сейчас. Перекусим, чем получится, выдохнем, и дальше.

...пока всё тихо – читалось во встревоженных светлых глазах.

Я согласно кивнула и удалилась в лесок по тропе пса. Там, откуда мы приехали, зима сердито выла заплутавшим волком, а здесь лишь едва-едва мела позёмка и очень ярко сияла серебристая луна. И в кои-то веки не было туч. Вынырнув из-за елей на полянку, я долго-долго, запрокинув голову, смотрела в небо и считала редкие горошинки звёзд.

От луны шло мягкое, невесомое, незаметное хладнокровным солнечное тепло, и я впитывала его всем существом, пополняя «запасы». А после решилась ненадолго зарыться в сугроб – и с восторгом почувствовала, как кровь сразу заструилась быстрее, разогреваясь. И притупился зверский голод, пропала слабость и даже дышать стало легче. Есть небольшое преимущество в моём возрасте: я мало знаю, зато быстрее «поправляюсь» и согреваюсь.

Из сугроба я выбралась, услышав предупреждающий окрик Зима: «Ось, готово!» Поправила одежду, мельком глянула в чащу и замерла. За стеной леса лучился слабый свет – золотистый, по-домашнему тёплый. Неужто не все жители долины скрылись от зимы в городах? Неужто кто-то рискнул остаться?

Я бегом устремилась обратно, пока Зим не отправился на мои поиски. Пёс отдыхал прямо у саней. Парни уже своё съели, и Норов прикорнул в санях. Знающий вручил мне единственную, «помытую» в ближайшем сугробе ложку, и я быстро доела странное, жирноватое и несолёное варево. И заодно поведала о доме.

– «Потеряшка» это, – проворчал из саней Норов и зевнул. – Точно «потеряшка». Никого живого тут нету. И дураков среди нас нету – в одиночку-то зимовать. Дороги-то вон как заметает. Не пробиться.

– «Потеряшка»? – повторил Зим с любопытством. – Что это?

Устроившись на облучке, он катал в ладонях снежок, создавая очередные чары, и не поленился оглянуться на извозчика.

А я, кажется, что-то... слышала. И вдруг поняла, что именно предчувствовала недавно. «Потеряшку». Мне надо туда попасть.

– Дом это – «потеряшка», – пояснил Норов. – Никто не знает, чей он, но все говорят, что не наш. Не долинный. И всё там так... ну, как будто хозяева давно-давно ушли. Заброшенно, пыльно... старо. Но, – и он снова зевнул, – будто и так, что они чай греться поставили и вышли воздухом подышать. И невесть куда пропали. Так-то.

– Я должна туда попасть, – повторила я уже вслух и отставила пустой котелок.

– Он опасный? – Зим метнул на меня быстрый взгляд, явно подумав о том же: дом – это волшебная необычность.

– Да не. Вроде, – извозчик пожал плечами. – Но мы побаиваемся. Непонятно ж, что такое... Кто там бывал – все уходили здоровыми. Дом никого не держит. Но мы ж не знаем... Он откуда-то сам по себе возникает и сам по себе пропадает. Ночевать-то в «потеряшке» никто не ночует. Так, обогреться забредут, каравай уведут, чайку хлебнут – и вон. Кто ж его знает, что такое... Но я б поел, – добавил мечтательно. – И в тепло бы...

– То есть все «за», – подытожил знающий и соскочил с облучка.

Пёс глухо заворчал, тяжело поднялся и утопал спать в сугроб. Зим проложил тропу, но остановился, засомневавшись.

– Волшебная необычность, – напомнила я, проскользнув мимо него. – Мы обязаны её изучить. Даже если местные считают её безвредной. Затем мы и существуем – и затем я приехала в долину.

...хотя, да, время терять не хотелось. Но я отчего-то верила, что оно, это время, впустую потрачено не будет. И с лихвой окупится.

Я отправилась по тропе первой, следом – Зим, а в хвосте – Норов. Я шла молча и целенаправленно, прислушиваясь к ощущениям и пытаясь понять, зачем мне «потеряшка», а знающий теребил вопросами извозчика.

– Как давно дом появляется в долине?

– Да почитай... да давно, чалир. Вот сколь долине, столь и ему. И дед мой видал, и прадед.

– А поподробнее?

– Чего?

– Что ещё известно о доме?

– Ну как... Кто его первый увидал – никто не знает. Увидали, и всё тут. Слух пополз: дескать, дом в лесах прячется. Большой – то ль два этажа, то ль три. Древний. Кто по зиме на охоту уйдёт – тот завсегда «потеряшку» повстречает, так среди нас говорят. И завсегда он далече от городов. И завсегда заброшенный, но... будто ждёт кого-то. Не то потеряли его хозяева, не то чары зловредные наслали, и дом потерялся... Не ведаем. И кого он ждёт, зажигая огни...

...поди Забытых, подумала я, очень отчётливо увидев образ дома. Среди еловой стены едва-едва забрезжил свет, а я уже знала, как выглядит пресловутая «потеряшка». Видела памятью солнца... памятью крови предков. Хотя... нет, он ждёт кого-то из нас, старокровных. Построен-то явно нами.

Я с трудом удержалась от ускорения. Не спеши – не привлекай внимание и не буди любопытство... Узкая тропа снежной змеёй вилась в ночи меж древними елями, и там, куда мы шли, всё ярче разгорался гостеприимный свет из незнакомых окон.

– И вреда от него нет, верно? – продолжал негромко расспрашивать Зим.

– Ну да. Там многие бывали – и все живы остались. Зашли, погрелись, чайку хлебнули, краюшку сгрызли – и назад. Никто не держал.

– А кроме еды люди что-нибудь ещё в доме замечали?

– Да как сказать, чалир... Замечали. Но не рассказывали. Дед мой, помнится, сразу хмурился и замолкал. Про хлеб-соль – соловьём заливался, а как про другое – так сразу молчок. Но как-то брякнул... – и Норов замялся.

– Что же? – подбодрил знающий, и я навострила уши.

– Ну, вроде как... Словно смотрит кто. Стол внизу завсегда накрытый, у очага. Дед говорил, как заходишь – сразу большая кухня: и стол, и хлеб, и очаг готовый, прям напротив двери. А рядом с ним – две лестницы наверх. Пока ешь-пьёшь-греешься, ты вроде как один. Но на лестницу глянешь да захочешь подняться – так сразу... Будто смотрит кто. И сразу... страшно. Будто знак это – не лезь.

Я заинтересованно хмыкнула. Нет, не сгусток. Наверное. Сгусток бы и хладнокровным не побрезговал – чуют они старую кровь, а пускать любят всякую. Но кто-то в доме определённо был. Жил. Не злой, не жадный, но точно... волшебный.

Ближе к «потеряшке» лес стал редеть, а ещё через десяток шагов, обогнув очередную лохматую ель по широкой дуге, я вышла к дому. И сразу отступила с тропы, пропуская своих спутников.

– Твою ж душу миру в мать... – Зим споткнулся и потрясённо уставился на «потеряшку». – Это, по-твоему, дом?!

– Ну... да, – промямлил обалдевший Норов и нервно сдвинул шапку на затылок. – Ну все ж говорят... дом. И я так и сказал... Ну ведь и... А чё, не дом, что ли? Всё равно ж... дом!

Я, предвидевшая облик «дома», ухмыльнулась про себя.

Перед нами возвышался древний замок. Форма правильного замкнутого круга. Три этажа. Пять башен – четыре по стенам и одна в центре. Песочного цвета камень. Лестницы – на стенах, ведущие к башням, и у дверей. Высоченные врата центрального входа, озаренные золотистыми фонарями. И всё в снегу – замок закутался в него, как старик в тёплое одеяло. Башни в высоких «колпаках», на крышах и карнизах – пушистая «шаль», лестницы едва видны, голые ветви кустов в сугробах, окна – в узорчатой наледи. И лунный свет, отражаясь, мерцал сотнями искр.

При нашем появлении по двору прошёлся «метлой» морозный ветер, смахивая с крыльца снег. И дверцы скрипуче приоткрылись, а на башнях и в окнах первого этажа забрезжил тёплый свет.

– Ося?.. – голос Зима стал хриплым и насторожённым. – Это... это что такое?

– Дом, – улыбнулась я. – «Потеряшка».

Его растерянный взгляд стал угрожающим, и я неодобрительно качнула головой:

– Ладно, не всем же любить кладовые знаний... Так строили до нашествия Забытых. Круг – это форма солнца и луны, тех светил, которые дают силу старой крови. Пять башен – значит, это общая постройка. Четыре ветви старой крови – безлетные, помнящие, говорящие, пишущие. Четыре башни – для каждого народа. Пятая – общая. Она находится в центре круга и к ней протянуты висячие мостики от других башен. Сам увидишь. Идёмте.

– А точно... можно? – заосторожничал Зим.

– Можно. Точно, – я снова пошла первой. – Это постоялый двор.

Из приоткрытых дверей веяло теплом, пахло травяным чаем и горячими булочками. Я поднялась по ступеням и скользнула внутрь «потеряшки». Как и рассказывал Норов, гость сразу попадал на кухню. Небольшая закруглённая комнатка, стопки одеял у стен, жарко натопленный очаг напротив дверей, а рядом – да, большой стол и две утопающие в сумраке лестницы. Стульев, кстати, ровно три. А булочки с подноса так пахли...

Я сбросила куртку и повесила её на решётку у очага. Разулась и поставила сушиться обувь. И, пока мои спутники нерешительно топтались у порога, села за стол, вытерла влажным полотенцем руки, налила чаю и набросилась на еду.

– Пошли, дружище, не то с носом останемся, – Зим хлопнул заробевшего извозчика по плечу. – Не смотри, что мелкая, всё слопает.

А еды было много. Козий сыр, булочки, блины с маслом, ломтики копчёного мяса, зелень, сладкие пирожки, мёд, горячий чай... Я нарочно села спиной к лестницам, чтобы не отвлекаться, и ела-ела-ела... И не ощущала ничего тревожного или опасного. Просто отпугивающие чары, чтобы случайные хладнокровные не лезли в тайны старой крови.

Отужинав, я встала, потянулась и решительно отправилась к стене – и к одеялам. Пламя в очаге давало ровно столько света, чтобы освещать комнату и не мешать спать. Входные двери, едва к ним приближаешься, скрипят, готовые открыться. Окна всего первого этажа освещены, но из кухни туда не попасть. Надо порыться в памяти – я должна вспомнить планы подобных зданий... И немного поспать. И понять, зачем.

Зачем я здесь?.. Зачем предчувствие завело меня в «потеряшку»?

Зим явно не поверил в мою сонливость. Недоверие, подозрительность и мучительное любопытство шли от него горячими пульсирующими волнами и коротко искрили. А последнее вообще жгло его изнутри ярким солнцем. Или калёным железом, оставляющим заметное и читаемое клеймо. Мне вдруг стало не по себе. И не оттого, что он такой любопытный. А оттого, что пока Зим не понял, кто я, лишь потому, что мало знает. А если будет знать больше? Если из своего дурного любопытства закопается на пару дней в ближайшей же кладовой и кое-что уточнит?

Надо быть осторожнее... Прогулка по Гиблой тропе и сила осени перекрыли многие пути-дорожки, и как мама не сразу смогла ко мне пробиться, так и через меня, через мою кровь, не найти мою родню даже с помощью посмертной тени. Но мы не знали, что за сила создавала и поднимала Забытых. Не понимали, на что она способна. И понятия не имели, когда вернётся... и в каком обличье. И на всякий случай таились, насколько хватало знаний и сил.

И мне нельзя забывать об осторожности и осмотрительности.

Шамир, когда же я повзрослею-то...

Соорудив лежак и свернувшись клубком в одеялах, я осторожно прикоснулась к одной из «осенних» язвочек. Осень – дремлющее время. Природа готовится к долгому снежному сну... и люди тоже. Они закутываются в одеяла, прячась от сырых сквозняков, и сладко-сладко засыпают под шелест увядающей листвы, под шёпот чаровника-дождя, под заунывные колыбельные ветра. И спят, и ни о чём не думают.

Парни немедленно раззевались. Я улыбнулась, прислушиваясь к шелесту одежды и одеял. Да, спите сладко-сладко... Здесь тепло, уютно и спокойно. За стенами дома – зимняя стужа, вой вьюги и снежная бесконечность, а здесь – треск поленьев, уютный сумрак и безопасность гостеприимных стен. Спите спокойно...

Я и сама задремала, поддавшись собственной угасающей силе и усталости. Но ненадолго. Ярко вспыхнул огонь, по стенам поползли тени – и я резко села на одеяле. Тени замерли, как воришки, застигнутые врасплох. Пламя дружелюбно затрещало, искря. Я выдохнула.

Всего лишь чары... У опытных искрящих огонь получался... с характером.

Парни спали – крепко, я проверила. Тихо выбравшись из-под одеял, я бесшумно подошла к очагу и протянула руку к огню. Волшебное, приятное горячее и совсем не жжётся. Треск поленьев, я конечно, «выдумала» для уюта и достоверности чар. Вместо них – песочного цвета щербатый камень. Хотя, наверное, люди видят поленья – для всё той же достоверности. Мы, искрящие, умеем нарисовать нужный символ трещинами, напитать их искрами – и он будет гореть живым огнём до скончания времён. И мы не увидим в этом никакой странности. В отличие от хладнокровных.

Перекинув через плечо сумку, глотнув чаю и ухватив со стола пирожок, я посмотрела на правую лестницу, потом на левую, и решила начать с левой – она вела на второй этаж. А правая – на третий. В дрёме я вспомнила обстановку и особенности общих для старой крови постоялых дворов, но по-прежнему не понимала, что и зачем заманило меня сюда.

Ведь если подумать...

Наверное, это последнее убежище беглецов. Тех, кто когда-то, больше десяти людских жизней назад, сбежал от ярости Забытых сюда, в спокойные земли, куда ещё не докатилась волна истребления. Видимо, они надеялись пересидеть. Скрыться, спрятаться – и наложили на постоялый двор чары «потерянности». Чтобы он являлся лишь тем, кто нуждается в еде, воде, отдыхе и безопасности. И кто-то должен был этими чарами управлять, чтобы дом, собрав под своей крышей новых обитателей, терялся для остальных. Чтобы никакие Забытые не добрались до беглецов.

Искрящие и сейчас прячутся похожим образом. Даже у меня не получится найти родной дом, если он сам не «захочет» найтись.

Постоялый двор сотворили, забили под завязку припасами, опутали защитными и «домашними» чарами... и что-то пошло не так. Беглецы так и не явились. И управляющий исчез. Дом остался сам по себе. Он по-прежнему приходит к нуждающимся, а чары хранят припасы от порчи и создают однотипные блюда. Но когда гости переступают порог, «потеряшка» замирает на месте, чтобы выпустить их, отдохнувших, обратно.

В прошлом так работали обычные наши постоялые дворы. Но этот-то явно должен был стать убежищем – с управляющим, следящим за обстановкой и скрывающим дом. Однако создатели двора, сделав дело, исчезли, а управляющий и гости так и не явились.

Так кто же позвал меня сюда?..

Я поднялась по лестнице на второй этаж, заглянула в ближайшую же комнату и убедилась в правильности вывода: да, никто не явился. Вещи выглядели древними – старинными – и одновременно новыми. Неиспользованными.

Светлые занавески на высоком окне, застеленная узкая кровать, стол да стул у окна, неказистый сундук и крючки на стене, рукомойник с бадьёй воды у двери, тазик для слива, ковшик и чистое полотенце – вот и вся обстановка небольшой комнатки. А на песочного цвета стенах – «бегающие» солнечные зайчики, золотистые пятна. Коснись рукой – и комнатку озарит маленькое солнышко, разгоняя тьму и согревая.

Из любопытства я заглянула в сундук – пусто. Потрогала занавески, покрывало на кровати, подушку – всё новое. Посмотрела в окно – знакомый еловый лес и залитые лунным светом искрящиеся сугробы. Снова оглянулась на сундук – и пыли-то совсем немного. «Домашние» чары работали только при гостях. А они частыми не были.

Я вернулась в коридор. Оный, узкий и тёмный, мягко уходил по дуге направо. Я оглянулась и хмыкнула. Лестница пропала. Вместо неё – сумрачная дуга прежнего коридора. Впрочем, она найдётся, когда понадобится. Постоялые дворы устроены так, что первый этаж – это сплошные крошечные кухни, чтобы уставшие и голодные путники не толпились в общем зале. Лестницы наверх, как и входные двери в дом, на месте не стояли, подстраиваясь под нужды гостей.

В стенах коридора темнели бесконечные двери, между ними мелькали солнечные зайчики, а пол был тёплым, с горками одеял – для тех, кому не хватит места. Я забыла обуться и шла босиком, кожей ощущая пыль и щербинки символьных чар – хранящих от разрушения, согревающих... провожающих. Взгляд под ноги – и, прищурившись, я заметила светящиеся змеи трещинок-указателей. Общий нужник, общая ванная комнатка с полными бочками тёплой воды, уютная кухонька-«перекусочная»...

Я не устояла и быстро, очень быстро сполоснулась. В сундуках при ванной, кроме полотенец, нашлась чистая одежда – и я с удовольствием сменила свою, грязную и поношенную, на новую. И пусть всё другого цвета, и пусть рубаха длинновата. Поколебавшись, я открыла сумку и выбросила старую сменную одежду, положив взамен новую.

Утеплённые штаны, рубаха, плетёный пояс, носки, исподнее и травки с бубликами во внешних карманах – вот и всё, что помещалось в дорожную сумку. Кошель я прятала в зачарованных карманах куртки. И, кстати, хорошо бы здесь склад с одеждой найти и подобрать зимнее – телогрейку-вязанку, полушубок, шарф, шапку, рукавички. Денег-то немного, а дорога так и норовит удлиниться. И одеться надо как все, пусть зимой мне без одежды лучше, чем в многослойности вязанок, рубах, подштанников, штанов и шуб. Обличье касалось только головы – лица и волос.

На втором этаже все комнатки оказались одинаковыми – маленькими, с одной или двумя кроватями, а то и с заваленным подушками сундуком вместо второй постели. Я быстро пробежалась по кругу, но ничего интересного не нашла. И едва вышла из очередной комнатки, заметила напротив лестницу на третий этаж. И, поднимаясь, попробовала вспомнить, как попасть в башни и которая из четырёх наша, искрящих. Кажется, и здесь будет «подвернувшаяся» лестница...

На третьем этаже комнаты больше – для семей с детьми. И в сундуках я даже старые игрушки нашла: мелкие деревянные зверушки, разноцветные бусы и тряпичные куколки по-прежнему ждали своих маленьких друзей. Не удержавшись, я прихватила с собой одну приглянувшуюся куколку – чуть больше ладони, душистая травяная набивка, светлая рубаха до пят с обереговой вышивкой, плетёный поясок, русая коса, босоногость, безликость. У меня в детстве такая же была – вся истрепалась, а мама хранит на память. И я возьму эту и сохраню.

Куклу, кстати, и для полезных чар приспособить можно. И, наверное, у меня уже получится... не спалить. При случае... попробую чары на вениках.

В комнатах не находилось ничего нового и необычного, но я нет-нет, через дверь, через две, да заглядывала. Это же мой мир – мир чар старой крови, по которому я так соскучилась... И лишь Вёртка, проснувшись, шевельнулась и напомнила – время. Нельзя его расходовать так бездумно, особенно в побеге и в погоне. В побеге от гневной стихии и в погоне за теми, кто нёс в Шамир зло.

Очнувшись, я снова глянула в окно. Луна ещё горит... парни ещё спят. Ночь в самом разгаре... но и мне немного отдохнуть нужно. Как только мы покинем долину, свободного времени не останется. Я сразу подумала о лестнице в башню искрящих – и, едва выйдя за порог очередной комнатки, её увидела. Узкие каменные ступени приглашающе темнели в песочной стене.

Да, пора. В башнях обычно хранились ценности гостей, и те, кто создал постоялый двор, мог там что-то оставить.

И лишь ступив на лестницу и обернувшись на длинный коридор, я с болезненной остротой ощутила то, о чём недавно думала. Пока бегаешь из комнаты в комнату, видишь только части. А когда, изучив эти части, смотришь на целое, пропускаешь через себя...

Нас здесь не было.

Мы здесь так и не появились – те, для кого строилось убежище, до него не добрались. Не смогли. И те, кто его создал, обратно не вернулись. Исчезли. Может быть, выжили и спрятались в другом месте, не решившись идти обратно опасными дорогами. А может...

Мне стало так больно... Внутреннее солнце, яростно вспыхнув, полыхнуло, обжигая. Кровь загорелась, виски заломило, перед глазами потемнело, грудную клетку сжало, дыхание перехватило. И ступени озарились ярким светом, раскаляясь. И только это сдвинуло меня с места, заставив отвлечься и нырнуть в прохладный полумрак лестничного пролёта. И, опустившись на ступеньку, я вдохнула-выдохнула, успокаиваясь.

Когда-то нас было много – очень много. Меньше, чем людей, но достаточно. А сейчас мы через одного друг другу родня. И до сих пор не знаем, сколько – сколько искрящих сгинуло в той давней бойне. Хотя, наверно, старики знали. Старики всё знают, но не спешат делиться своими открытиями с недалёкой мелочью. Они читают память предков без проблем – зажмурились, задали нужный вопрос... И смотрят, и видят, и знают.

Вот дорасту... если доживу...

Глава 4. (2)

Солнце успокоилось. Встав, я устало побрела наверх – по крутой дуге узкой лестницы, проложенной в каменном колодце.

Вёртка, искупавшись в моей внезапной вспышке, окончательно проснулась и довольно урчала, впитывая остатки силы. И мне сразу стало легче – намного. И еще и поэтому мы нужны друг другу, да. В искрящих изначально заложено много скрытой силы, которая может рвануть в любой момент. Паразиты не выживали без нас, а у нас было меньше шансов выжить без них.

Лестница упёрлась в низкий дверной проём. Помедлив, я шагнула в полумрак и оказалась в знакомом круглом помещении. Просто – в помещении, несколько этажей и никаких перекрытий. Стены в бегающих трещинках и полках ступеньками, потолок – в солнечных пятнах. У меня защемило сердце. Как давно я не была дома...

После Гиблой тропы я старалась жить той жизнью, какой оставалось. Я старалась привыкнуть, смириться... забыть. И я почти забыла. Но с чем родишься – то навсегда в тебе, и никакие Уводящие этого не отнимут, никакая чужая сила не изгонит. Раскалённую старую кровь. Солнечные чары. Память. Меня словно отравили осенью, но с каждым прожитым годом, взрослея и входя в силу, я по капле выдавливала из себя чужеродное. Хотя предполагалось, что всё будет наоборот.

Я села на пол в центре помещения, ровно в середину круга, и закрыла глаза. Вдох-выдох, и кровь снова раскалилась, рванула по телу неудержимой горной рекой, гремя на перекатах. Пол сразу нагрелся, а полумрак растворился в слепящих лучах.

Я – солнце Шамира. Одно из последних.

Покажи мне...

Противоположная стена засеребрилась, пошла волнами и затвердела крупным осколком зеркала. И в нём мелькнуло мальчишечье лицо, которое я сразу узнала. Дорог. Капли памяти Мирны по-прежнему смешивались с моей, подсказывая.

...и дрожащим указательным пальцем левой руки мальчик написал на лунном пятне: «История ходит по кругу, и забытое всегда возвращается».

Кривые буквы дрогнули и отделились от стены, зависнув в воздухе над его головой. Мальчик улыбнулся и продолжил писать, бормоча:

– Забытые легенды – это и выдумка, и сказка на ночь, и слухи ради слухов, и сокрытые тайны. Но это и истинность прошлого, скрытая за шелухой времени. Это песчинка истории, затерянная среди рукотворных сказов и небылиц, облаченная в ворох преданий и легенд.

Над его головой вилась косая вязь мерцающих красных букв, а посветлевшая луна, перебравшись через круг провала, закрыла собой тёмное небо. Мальчик заторопился, правой рукой цепляясь за мшистый выступ и проговаривая вслух:

– Истина прошлого почти забыта даже нами, наследниками старой крови – говорящими и пишущими. И нас мало. И еще меньше осталось помнящих. Они закрылись от мира, спрятались в страхе, но время приходит. И сила не оставит выбора тому, кто помнит. Через боль и слёзы, через страх и смерть она снимет с легенд шелуху времени и выдумок, как с луковицы снимают едкие лепестки кожуры. Снимет, чтобы понять. И рассказать. Чтобы проклятье прошлого пало. Чтобы старые ошибки никогда не повторились, – и крупно, размашисто: – Началось. Пора.

Седые плети взобрались на карниз и цепко обхватили тощие лодыжки мальчика. Едва удерживаясь на карнизе, он протянул к луне руку и поставил последнюю точку и подпись. Косые строчки букв поплыли вверх, за уходящей луной, и пишущий наблюдал за ними с отчаянной верой. И пропустил стремительный рывок хмари. Над его головой взвыл ветер, скользкий карниз сменился летящей пустотой, хмарь разразилась уханьем.

Лик луны, посветлевший до серебра, в последний раз заглянул в чёрную бездну колодца и исчез. В холодной темноте закружили первые снежинки, разрушая слова чужой магии и тая на опустевшем карнизе.

На мир, заметая следы недавних событий, медленно опускалась тишина – бескрайняя тишина ночи первого снега.

...а зеркало зазвенело, задрожало и треснуло.

«Забытое всегда возвращается...»

Мы знали. Боялись. И не зря.

«И сила не оставит выбора тому, кто помнит...»

И она не оставила. Пока – только мне, по собственной глупости и непредусмотрительности оказавшейся сначала на Гиблой тропе, а потом и среди знающих. Там, где пересеклись пути изменников и защитников. Там, где нет места старой крови. Там, где ни случайно, ни нарочно не мог появиться никто из народа искр. Потому что... Потому что. И когда-нибудь я эти причины вспомню.

А Шамир всё предвидел. И нашёл способ сообщить нам... вести.

«Седые плети взобрались на карниз...»

Это однозначно сгусток. Туман, испарения – зловонное дыхание Зноя. Так они выглядят без чужого мёртвого тела. Мирна уверена, что парнишка жив – значит, он жив. Значит, сгусток сцапал его, но не убил. Придерживает... для чего-то. Или для кого-то.

Колодец, в котором видно луну и где прячется дыхание Зноя... где-то здесь. Но на Серединной равнине заброшенных колодцев десятки. Каждый не обшаришь. Ещё и не каждый найдёшь. Время утекает от Дорога, как вода из решета. Сколько он продержится? Мы можем долго обходиться без еды и воды, если в крови довольно силы. Дорог – младше меня, он ещё быстрее восстанавливается... и раз уж кому-то нужен, то его хотя бы накормят. Надеюсь.

Дождись, парень. Я не знаю, где тебя искать и как найти... но ты всё равно жди. Шамир уже переплёл пути-дороги. Случай сведёт.

«Чтобы проклятье прошлого пало...»

Костьми лягу, сгорю дотла, последнее, что сделаю в этой жизни... Если мой народ сможет вздохнуть свободно, если ему никогда больше не придётся прятаться по «потеряшкам»...

«Началось. Пора».

И некоторые пишущие это тоже предвидели. И помогли истории... начаться. Конечно, для Шамира и создателя Забытых это время началось давно, а вот для нас – только теперь. Когда пишущий вплёл помнящих в ткань своего провидческого рассказа – чтобы мы наконец узнали. Встроились в события.

Я тряхнула головой и прислушалась к ощущению времени. Пожалуй, куплю зимнюю одежду на рынке и посплю в санях... но сделаю ещё одно дело. Другое столь подходящее место подвернётся явно нескоро.

Снова закрыв глаза и расслабившись, я погрузилась в себя и потянулась к маме. Как и у всех знающих, после Гиблой тропы у меня возникли пробелы в памяти, и многое из своего прошлого я забыла, но маму помнила хорошо. Смешливые серебряные глаза, пушистые волосы цвета зимнего солнца, собранные в длинную косу. Мам, зову...

То, что раньше получалось легко и просто, теперь требовало невероятных усилий. С меня градом катил пот, голова разболелась до противной тяжести, перед глазами потемнело, но я упорно звала, звала, звала, надеясь, как всегда, увидеть её перед собой. И, как обычно, она отложит старую потрёпанную книгу, повернётся в кресле, улыбнётся, перекинув через плечо косу...

Но вышло иначе.

Я не сразу поняла, что меня обнимают.

– Знаю, Верна, – прошелестело на ухо. – Я получила послание.

Я разом расслабилась, ощущая себя расплывшимся киселём. Хвала Шамиру, достучалась...

– Слушай, – продолжала она тихо. – Появились и другие сгустки. Сила, использованная для пробуждения первого дыхания Стужи, разлилась по миру, тревожа похороненное и выманивая из подземелий тех, кого давно следовало уничтожить. Мы не бросим тебя один на один с бедой, Верна. Мы не боимся. Мы выйдем помочь тебе сейчас и придём на помощь всегда. Но ты...

Мама тяжело вздохнула и прошептала:

– Тебе быть на острие. Пробежаться по затерянным колодцам и уничтожить сгустки мы рискнём, а вот среди людей появиться... нет. Ты понимаешь, почему. И именно тебе следить за обстановкой. «Рассказывающие» чары больше не используй. Присылай солнечных вестников. Да, дольше. Зато ты целее будешь.

Тёплый поцелуй в макушку, и мягкое:

– Люблю, милая. Береги себя. А мальчика поищи к западу от центрального северного, в дне пути от гор Солнечной долины. Поспрашивай местных – наверняка многие знают легенду о тени-на-снегу. Это твой указатель. По слухам, именно там проявилось дыхание Зноя. Что касается находки в очаге... Пойми породу дерева. Помнишь сказки? В исконно наших землях, которые теперь зовутся пределами Забытых, росло много волшебных деревьев. Разных. С разными свойствами. Узнаешь породу – разберёшься, для чего именно находку использовали. Не скучай.

Руки обняли в последний раз, крепко-крепко, и исчезли. А я поняла, что плачу. Реву навзрыд... потому что не скучать невозможно.

Помогла, как обычно, Вёртка – тихо закурлыкала, потёрлась о мою спину. Я вытерла рукавом мокрое лицо и осторожно встала. Опасалась, что приложит усталостью из-за очередных чар на грани, но нет. Обошлось. Наверное, потому что я... дома. Почти.

Я уходила из башни с лёгким сердцем, но с тяжестью на душе. Отрадно, что меня поддержат... и страшно – за тех, кто рискнёт.

Что же это за напасть-то такая?.. Откуда взялась спустя столько лет?.. И неужто мы опять так испугаемся, что позволим старой беде расползтись по последним живым землям? Или наконец соберёмся и узнаем? Кто стоит за Забытыми? Как их создали? Как и зачем убрали? И почему решили вернуть именно сейчас?

Но больше всего, конечно, хотелось узнать, кто. Кто этот, поглоти его Гиблая тропа на веки вечные... бессмертный чучельник, творящий из мёртвой крови могущественных чаровников. И величайшее бедствие Шамира.

Лестницы вниз подворачивались сразу. Не глядя по сторонам, я быстро спустилась в кухню. Насторожённо присмотрелась к своим спящим спутникам и тяжело села за стол.

Кто?..

Я придвинула к себе кружку с чаем. Поспать уже не получится – утро на дворе. Скоро все встанут – вон и Зим ворочается так, будто вот-вот проснётся. Я пододвинула к себе тарелку с горячими масляными блинами и взялась есть. А в кружке оказался не чай, а бодрящий отвар. Продержусь. До саней.

Зим проснулся. Сел, огляделся и уставился на меня. А я ела, да. Я же только просну...

– Ты не ложилась, – как-то определил знающий. – Что ты делала?

В душе вскипело раздражение. Какое твоё дело...

– Слушай, – я взяла второй блин и постаралась, чтобы мой голос звучал спокойно, – если подозреваешь в нехорошем, то накатай жалобу в общину. Осна-де занимается непонятно чем. Куда-то лезет, что-то делает и ничего не рассказывает. И чем-то непонятным владеет. Напиши-напиши. И направь её моему наставителю – это Ветрен. Или своей наставительнице Снежне. Или сразу всем нашим общинным Мудрым. Только от меня отстань, а? Ты мне не наставитель и не Мудрый, и я ни о чём тебе рассказывать не обязана. И если что, то умыться – вон там, – я указала на скрытый в сумраке рукомойник у двери.

Зим недовольно засопел, но крыть-то нечем. Он встал, подтянул штаны и отправился умываться. Я же быстро допила чай, ибо делить стол с Зимом и терпеть его подозрительные взгляды надоело. И пока знающий завтракал, завернула в полотенца пирожки и зелень – в дорогу.

Норова пришлось будить – чары осени легли на дорожную усталость крепко, и извозчик долго не хотел просыпаться. В конце концов Зим просто выволок его во двор, в сырой мороз, где парень быстро очухался. И очень быстро поел. И мы покинули гостеприимную «потеряшку» ещё до рассвета.

Пёс сторожил сани и, судя по расслабленным движениям, неплохо выспался. Мы заняли привычные места, и я наконец позволила себе задремать, зная, что Вёртка разбудит. Ехать-то осталось – всего ничего. Метели не случилось, и расчищенная Зимом дорога вилась меж древними елями скользким полотном.

А сквозь дрёму я подумала... Мы ведь такие же, как он – наш потерянный дом. Об искрящих ходят слухи, но в нас мало кто верит. Никто не знает, где мы находимся... и когда найдёмся (и найдёмся ли вообще). Мы появляемся внезапно, чтобы помочь – и исчезаем, стоит человеку отойди от нас на сотню шагов. И после становимся легендами. Старыми сказками, рассказанными ледяным зимним вечером у жарко натопленного очага.

Я остро запомнила момент прощания. Я шла последней и у стены елей обернулась, чтобы увидеть, как «потеряшка» бледнеет и тает, словно догорающая свеча. Только что дом поражал своими размерами – и вот уже не осталось ничего, кроме утопающей в сугробах поляны. Даже следа... даже тени на снегу.

И мы не только потерянные. Мы... пустые. Вроде бы готовы для жизни – Шамир вложил в нас много разного и интересного, – но пустые. Неиспользованные. Наша странная, опасная, всесжигающая сила так и не дала нам возможности понять, зачем. Зачем мы были созданы именно такими. Большинство из нас просто не доживает до момента озарения, а остальные слишком боятся рискнуть... и недожить.

Да, вроде бы мы – солнце... Но все попытки светить и греть приводят только к одному – к Гиблой тропе.

Из-за наплыва мрачных мыслей я проснулась и попыталась отгородиться от них мыслями полезными. Смотрела на заснеженные леса, вдыхала морозный воздух и соображала, как быть дальше.

Мальчик-пишущий. Дорог. Конечно. На первом месте. Горда, куда бы ни бежала, найдётся. Отыщу за любым пределом. У парнишки, в отличие от беглянки, времени в обрез. Каждый день на счету. И с его помощью можно попасть в дом Мирны и просмотреть записи.

«Забытое всегда возвращается...»

Да, записи нужны. Очень.

После... нет, не Горда. Но это мелкое дело, которое не займёт много времени. Но очень важное.

Насколько я знаю, их трое – знающих старой крови.

Травна – летница, говорящая. Особенность силы говорящих вынуждает их постоянно молчать, поэтому Травна работает в наших кладовых. Перерывает бесконечные горы старых летописей и книг, чтобы привести их в порядок и найти что-то стоящее, чему бы и наставители обучились, и новички.

Дремень – осенник, пишущий. Мы с ним оказались в знающих примерно в одно время, обучались у одного наставителя и даже немного общались. Но я давно, очень давно ничего о нём не слышала.

Третьей старой кровью была Снежна, но, думаю, Зим об этом даже не подозревал. Снежна – тоже пишущая, очень старая знающая. Она входит в число Мудрых – знающих, которые управляют общиной. Но ей писать не буду – не того я полёта птица. Пока – не буду. Посмотрю по обстоятельствам.

А вот первым двум... Дремню напишу как приятелю. Он догадывается, что я – тоже старой крови, но никто, кроме искрящих, не умел различать оттенки «тепла» и выяснять, где кто. Поймёт. А Травне задам наводящие вопросы – о сгустках, убитом летнике – Видене, злой зиме, личностях беглянок... Тоже поймёт. И раскопает нужное, и своих предупредит, и мне совет полезный подкинет.

А уж потом – Горда.

Правда, есть у меня одно нехорошее подозрение под названием «воронка». Если она знает, что я иду по следу, то может сама запустить её в любой момент. И вместо живой крови мне достанется ледяная. Из которой потом даже посмертную тень не сотворить.

Да, припугнуть её было и правильно, чтобы зашевелилась... и неосторожно. Но кто бы знал, что они, эти хладнокровные, так хорошо соображают в чарах старой крови – и в чарах против старой крови...

Остаётся надеяться, что «воронки» нет. И соблюдать осторожность. И обязательно отделаться от Зима.

Наметив цели, я успокоилась и наконец уснула. Чтобы проснуться от резкой остановки. Неужели очередная гадость зимы?..

Я высунулась из полушубка и встала. И выдохнула. Нет, хвала Шамиру... Просто день клонился к закату, и мы добрались. Солнце зависло над горным гребнем – вот-вот упадёт, погружая мир во мрак. Небо полыхало степным пожаром – горячее золото мешалось с тонкими серыми облаками. Лес закончился. Впереди, насколько хватало глаз, дикие неприступные скалы опасным навесом. А позади...

Невольно оглянулась и сглотнула. Белоснежное бугристое поле, далёкая полоса леса – и необъятная чёрная туча. Она ползла на нас медленно, подгоняемая морозным ветром, и заполняла всё небесное пространство, безжалостно поглощая закатное золото.

– Ось, – Зим заметил, что я проснулась, и торопливо махнул рукой, – выбирайся. Ущелье так замело, что пробиваться будем с боем. И пешком.

– А сани? – возмутился Норов.

– Протащим, – огрызнулся знающий. – Если повезёт. А нет, так община заплатит. А вот кто оплатит твою жизнь, если не успеем?

Хороший вопрос...

Извозчик тоже сглотнул, нервно поправил шапку и покладисто кивнул. Я выбралась из саней и первой отправилась к ущелью. Вёртка, как ты?.. Набралась сил? Немного? Всё равно будь настороже. Может, придётся незаметно помогать.

Над входом в ущелье нависал страшный валун – огромный, слоистый и бугристый, закутанный в снежную шаль и с «колпаком». А за ним – сплошное чёрно-белое безветренное месиво. Неровные стены гор, покрытые снегом выступы и сугробы-сугробы-сугробы... И где-то, тихо-тихо, едва слышно, журчал невидимый ручей.

Я посмотрела наверх, на заснеженные выступы, и невольно сжала в ладонях искры. Если о «ногах», то бишь о проходе, позаботится Зим, то я присмотрю, чтобы наши головы не обзавелись «колпаками».

– Я пойду вперёд, – распорядился Зим. – Ось...

– В хвосте, – я спокойно встретила подозрительный взгляд. – У меня ещё остались чары на всякий случай.

Ему явно хотелось увидеть, какие именно, но спорить знающий не стал. Молча развернулся и первым исчез в сумраке ущелья. Следом за ним, волоча облегчённые сани, невозмутимо потрусил пёс. Норов пугливо обернулся на меня, получил ободрительный кивок и несмело шагнул за псом. А я снова посмотрела на тучу. Она ползла неспешно, незаметно взгляду, но меня не оставляло ощущение, что на самом деле она движется быстрее нас.

Надо спешить.

– Вёрт, наблюдай, – попросила я тихо и нырнула в ущелье.

Узкая, едва сани проходили, с изломами и острыми выступами, трещина в горах тянулась несколько вёрст. Я слабо помнила, как преодолела её по въезду в долину, – проспала. Но вроде бы в длину она версты три. И если мы поспешим... Нет, если мы очень поспешим...

Позади заворчал гром – пока тихий, неуверенный, далёкий. Но нам хватило, чтобы резко ускорить шаг. Я успокаивающе сжимала кулаки, растирая искры дрожащими пальцами по взмокшим ладоням, и от души надеялась, что применять их не придётся. Или хотя бы... не как обычно.

Зим работал на совесть и не щадя себя: дорога вспухала и лопалась болотными пузырями, а потревоженный снег, взлетая, ложился на выступы, прилипал к скалам. От усердия и торопливости знающий сметал «препятствие» подчистую, и сани, лишённые необходимого дорожного покрытия, противно скрипели на обледенелых камнях, дёргались и норовили завалиться то на левый бок, то на правый. И по ущелью гуляло такое же противное эхо.

Извозчик шёпотом ругался. Псу было поровну – он тащил. А я напряжённо бдела. Второй громовой раскат, третий... Всё ближе и ближе...

Никогда прежде я не видела зимних гроз и не горела желанием с ними «знакомиться». Особенно в столь уязвимом месте. Зря мы, наверное, задержались в «потеряшке»... А может, и нет. Может, буря всё равно рванула бы за нами вдогонку подобно голодной стае, почуяв жертв на дороге, а мы, уставшие, ничего не смогли бы ей противопоставить. Но теперь это уже не проверить.

В ущелье проник ветер. Пока осторожный... прощупывающий. Он пробирался под одежду, пощипывал морозно кожу лица, стягивал с головы капюшон. Я сжимала искры и поглядывала наверх. Зим уже почти бежал. Ущелье виляло из стороны в сторону резкими короткими поворотами, в которых то и дело застревали сани, и, конечно, ехать в таких условиях... не годится. Хотя было бы быстрее – пёс явно сдерживал себя, откровенно тащась за знающим, по своим меркам, пешком.

Сумрак сгустился. Зим и Норов этого не заметили, лишь непроизвольно замедлились и начали спотыкаться. А я заметила – туча закрыла небо над нами, цепляясь тяжёлым брюхом за скалы. Сверху посыпались мелкие камешки, но до нас не долетели – я успела, пользуясь занятостью людей, протянуть над нашими головами прозрачную мелкоячеистую сеть. И, помедлив, решилась добавить ей света. Не то мы тут застрянем.

– Сколько осталось? – крикнула я Норову.

– Да почти на месте уж, чали, – задыхаясь, просипел он. – С полверсты, может. А то и меньше.

– Бегом! – рявкнул Зим.

И видимость пропала – даже у меня.

Снег встал мельтешащими стенами, забиваясь в нос, мешая вдохнуть, путаясь в ногах. И если сначала казалось, что мы, хоть и бегом, движемся медленно – то, стоило позади меня ударить молнии, сразу стало понятно: не казалось. После этого мы от испуга так рванули... И я на нервах сотворила вторую солнечную сеть – позади. Не нужны мне камни в затылок. Равно как и внезапные «колпаки» на маковке.

Не помню, как мы вывалились из ущелья. Вообще. Вроде только что бежали в снежной кутерьме – и вот уже, задыхаясь и жадно хватая ртом воздух, лежим на снегу. И лишь пёс был на ногах – взъерошенный, насторожённый, он стоял поодаль и шумно принюхивался.

А туча замерла на месте, словно намертво застряв в острых скальных выступах. В её тёмном чреве коротко сверкали молнии, и эхо доносило грохот падающих камней. А ровно до границы горного гребня небо было чистым, спокойным, искрящимся звёздами. И не спешило затягиваться низкой пугающей чернотой.

– Молодцы мы, – сев, подытожил Зим. – Предлагаю пожрать, – и метнул на меня такой взгляд, будто я могла ответить на все его вопросы.

Но я не могла. Я сама терялась в догадках и не понимала, что это за дрянь с тучей. Но, вероятно, это как-то связано с голодной стаей и её странным поведением. Да, оба этих явления вроде никак и ничем не связаны... кроме ненормальности. Необычности. Опасной, но волшебной.

И вместо ответа я только качнула головой и полезла в сумку за харчами. Мы так и перекусили – быстро, нервно, всухомятку, поглядывая то на ущелье, то на небо. Но что бы за чары нас ни преследовали, мои сети держали их крепко, не давая прорваться ни по небу, ни через скалы. И мы успокоились. Выдохнули.

– Что дальше? – поднял важную тему Зим, сидя на облучке вполоборота и косясь на меня.

– Сколько до города? – вопросом ответила я.

Норов, поправив шапку, прикинул:

– Ежели ночь в пути, к утру будем, чали. Самый ближний – Холмистый. По прямой по северному – и с рассветом прибудем. Иль в другой какой город хочешь?

– Неважно, – я качнула головой. – Просто в город.

– А после? – отчего-то знающему не давал покоя этот вопрос.

– Разойдёмся, – я спокойно встретила привычно подозрительный взгляд. – У меня свои дела, у тебя – свои.

– А я? – возмутился Норов, уже, видимо, решивший, что нашёл важную работу сразу у двух чалиров кудесников.

Ибо путь в Солнечную долину для него заказан. Чары Зима, конечно, хорошо держат дороги и хранят их от заносов и снегопадов (и я подозревала, что между делом знающий прочистил и два ответвления от главной дороги, ведущие к другим городам), но на кого работать извозчику, если никто никуда ехать не собирается? И отдыха, опять же, никакого.

– Ты? – я улыбнулась. – А ты решай сам. Но мне извозчик в ближайшее время не понадобится.

Мне проще на своих двоих да со своей магией. Да подальше от людей. И присмотр Зима – последнее, что мне нужно.

Норов приуныл и с надеждой посмотрел на знающего.

– Сгодишься, – угрюмо сообщил Зим и отвернулся. – Трогаем.

На всякий случай я снова обернулась на ущелье – подёрнутое дымкой, угрюмое, притихшее. Скалы устало сгорбились под тяжёлым снежным покрывалом, трещины сверкали свежей наледью.

Выбрались, накрыло осознанием. Я приехала в долину несколько дней назад просто на проверку... а она вон чем обернулась. Беглянки, мёртвый летник, дыхание Стужи, странности стаи, «потеряшка»...

«Потеряшка»...

Я вздохнула и поняла, что буду скучать. И вряд ли найду на Серединной равнине нечто подобное. Мы об этом-то ничего не знали... или мне не говорили. И, подобрав ключики к памяти предков, я сама смогу хоть какие-то сведения о нём добыть. Когда придёт время.

Снова нырнув в тулуп, я расслабилась.

Добраться до Холмистого.

Расплеваться с Зимом.

Переодеться.

Написать письма.

И – на поиски Дорога. Он жив с конца осени, а значит, зачем-то нужен. Продержится. Должен.

– Ось, – знающий обернулся. – У тебя деньги-то есть?

– Хватит, – кивнула я.

– Одолжишь? – спросил он смущённо. – Я забыл забрать плату за дух излома в Солнцеясном. Жители так радовались помощи...

Очень хотелось ответить чем-нибудь вроде «пить меньше надо», но я прикусила язык, проглотила едкий выпад и пообещала помочь. В конце концов, я выбралась из этого проклятого клубка снега, скал, елей и злой зимы лишь благодаря ему.

И теперь надо благополучно же выбраться из-под его докучливой подозрительности.

Глава 5. Тень-на-снегу (1)

Центральный северный путь назывался таковым лишь до сердца Серединной равнины. После его называли южным, западным или восточным, в зависимости от направления. И если в старину крупные города вырастали вдоль главных дорог, то после нашествия Забытых все значимые поселения строились как можно дальше от них.

А вдоль центральных путей находились так называемые гостевые остроги – чтобы поесть-попить-переночевать, переодеться, сменить ездовых псов, починить поломку да сбыть часть товара. Расстояние между острогами – ровно тридцать вёрст: примерно столько преодолевали за день гружёные товаром сани и повозки. А между ими – небольшие одностенные поселения, на всякий случай.

Город Холмистый, как и все ему подобные, был небольшим – три стены: рынок и постоялые дворы, дома местных жителей и собственно острог с одряхлевшими укреплениями. Обе трёхэтажные башни давно заменяли склады, а стража на воротах стояла, зевая, «для порядку».

Первым делом по прибытии мы отогрелись и поели. После я заплатила за всю еду и починку саней, распределила деньги из заработка в Солнцедивном, четверть отдав Норову, а остальное – Зиму. И с чувством выполненного долга (первого) сбежала наверх, в снятую комнатушку, отправив оттуда Вёртку проследить за парнями. Чтобы наверняка уехали. Чтобы ко мне никто не прицепился. Чтобы я могла спокойно заняться своими делами, не оглядываясь и не опасаясь внезапной встречи.

Чтобы уничтожить дыхание Зноя без Зима.

С псом было ужасно жаль прощаться, прям до слёз. Но его выбор – это его выбор. Надеюсь, он хотя бы продолжит наблюдать обстановку и, заметив странность, расскажет о ней псу моей мамы. А она – мне.

Пока парни отчаливали, я, дабы не нервничать и не дёргаться в тупом ожидании, разожгла на кончике указательного пальца слабую искорку и прямо на деревянном полу нарисовала углём карту. Надо сориентироваться, где искать Дорога... и куда двигаться дальше.

Две жирные черты крест-накрест и точка посередине – сердце Серединной равнины.

Полукруг гор на севере, отделяющих Обжитые земли от пределов Забытых, и рваная черта скал после – несколько почти наглухо закрытых долин-соседей с единственными ущельями-вратами: Солнечная, Туманная, Ледяная, Лесная, Каменная.

Два моря, омывающих обитаемые остатки Шамира на западе и востоке – без причуд: Западное и Восточное.

Длинная, вытянутая Серединная равнина – двадцать крупных острогов и бессчётное число мелких и деревушек. И, наконец, юг – пустынные, бесплодные холмы, конца и края которым не знал никто. Как и то, отчего они такими стали. Кто-то по привычке кивал на Забытых, но мы знали наверняка: нет, они до юга не дошли, без видимых причин сгинув где-то в тех горных долинах, откуда мы только что выбрались.

Несмотря на бесплодность земель, на пустошах юга люди тоже жили – кристаллы соли, щебень для дорог, серебряный, жёлтый и красный песок для стекла, прочные глины и даже какие-то специи из местных кустарников ценились на вес золота. Интересно, что там делали две мои беглянки?.. Там-то никаких сгустков быть не должно, они все, думается, находятся либо в горных долинах, либо рядом.

Я задумчиво отметила на карте Холмистый и провела от него стрелку – через центральный северный. И совсем рядом, если заменить мамино «в дне пути от гор» на ночь, которую мы провели в пути, – тень-на-снегу, колодец, дыхание Зноя и Дорог. Надо купить карту. Я не так уж много ездила, чтобы помнить все посёлки, хуторки и завалинки. И, да, валенки тоже надо. Когда же уже мои бывшие спутники закончат со сборами... И не застрял бы Зим тут по делам знающих...

Вёртка вернулась, когда я, немного подремав, проснулась и собралась вниз перекусить. Ушли, уверенно заявила она, и я немедленно влезла в куртку. По делам! А ты отдыхай, подруга. Остальное сама разведаю. Я тоже устала, но твоя помощь в бою мне важнее сведений.

Первым делом – рынок. Длинный ряд одноэтажных каменных лавчонок вился вдоль первой городской стены, на соседней с харчевнями улочке. Расшитые светлые валенки, серый полушубок чуть выше колена и с капюшоном, шапка, шарфик, варежки. Полушубок стоил дорого, но хозяюшка, присмотревшись к моей одежде и обувке, предложила сбавить цену за обмен. Я согласилась без раздумий и в той же лавке переоделась.

Вторым делом – почта. Дом вестников находился на той же торговой улице, в самом начале, ближе к воротам. Спеша по вычищенной от снега дорожке, я мысленно сочиняла послания. Наставителю – сообщить, что останусь на севере и присмотрюсь к местным необычностям; знающим старой крови – предупредить и задать пару вопросов. Заодно попрошу наставителя выслать амулет-«имя» взамен потерянного. Он открывал любые двери, даже в дома городских владетелей, и развязывал любые языки.

Вестники, неприметные серые пичуги, дремали на жёрдочках пухлыми комками перьев. По самой известной легенде, некоторые виды паразитов, чтобы выжить, сплетались в клубки, срастались, перерождались. И однажды стали похожими на птиц – но разумными, волшебными существами.

Им были нипочём ни ледяной морозный ветер, ни иссушающая жара, ни затяжной ливень. Они не ведали усталости и очень быстро преодолевали огромные расстояния. И чётко запоминали цель прибытия, и никогда не промахивались. Одна такая птичка, с два моих кулака размером, переносила груз в три-четыре раза больше собственного веса, и с ними отправляли даже мелкие посылки.

Откуда они взялись, уже никто не помнил, и чем-то волшебным их давно никто не считал. Птицы стали обыденной частью мира. И о том, что вестники – существа с древними чарами и никакие не бывшие паразиты, знали только люди старой крови.

Сейчас в каменном домишке с соломенным полом, сплошь увешанном жёрдочками, уставленным плошками с водой и зерном, дремало десять вестников и один сухощавый старичок-смотритель. «Ухажёр», как иначе, в шутку, называли его должность. Поить и кормить птичек, убирать время от времени изгаженную солому и принимать плату – вот и все его обязанности.

На высоких и широких подоконниках лежали писчие принадлежности – желтоватая бумага, длинные заострённые грифели – и стоял короб для денег. Смотритель глянул, как я обустраиваюсь у подоконника, понял, что не нуждаюсь ни в подсказках, ни в сварливых указаниях вроде «не переводи бумагу», и снова нырнул дремать в гнездо из одеял. В домике было несколько разожжённых очагов, но вестникам нужны свои «двери», чтобы улетать и возвращаться без препятствий, и стены зияли дырами.

Я быстро написала несколько записок – наставителю, Травне и Дремню. Снежне писать... побоялась. Она – из Мудрых, и я не так хорошо её знаю, как хотелось бы. И не так доверяю, как могла бы. Я видела-то наставительницу Зима раза два-три. Наверное, с ней лучше поговорить лично. По возможности.

Или – нет.

Со времён встречи с Тихной во мне нарастали неприятные подозрения. Мало того что знания Забытых на дороге не валяются. Нужные знающие – тоже. Надо ведь понимать, кто примет знания, а кто (такие, как я) – нет, зато с удовольствием придушат или сдадут предлагающего общине. А если некто знал, кто точно примет знания и взамен сделает всё необходимое... То он среди нас. Может, даже среди Мудрых.

А может, от страха за будущее своего народа я начинаю потихоньку сходить с ума.

Или нет.

Вестники сами подлетали за письмами – для наставника и Травны сели на подоконник первыми, и я привязала плотно скрученные записки к лапкам. А вот вестник для Дремня долго не находился. Теребя письмо, я обводила вопросительным взглядом жёрдочки, но птицы не реагировали. Мне стало не по себе. Неужели и этот пишущий встрял в нехорошую историю?.. И так появилась мысль направить весточку Дорогу.

Пока я писала следующую записку, один из вестников – крупный, старый – сел прямиком на письмо Дремню. Чёрные глаза давно не видели, затянутые белесой плёнкой, но он знал свои силы и верил в себя.

– Он жив? – спросила я одними губами.

Мы с Дремнем не были друзьями – после Забытых искрящие не доверяли никому, только своему народу, – но отчего за приятеля-пишущего стало... страшно. И очень захотелось, чтобы вестник нашёл его. Непременно. И, надеюсь, Дремень просто застрял, застигнутый внезапной зимой, в какой-нибудь дыре, как едва не застряла я.

Птица склонила голову набок и замерла в столь неоднозначном положении. Значит, жив. Хотя бы. Иначе вестник не подлетел бы.

– Передашь чары? – уточнила я ещё тише.

Вестник кивнул.

Я быстро прикинула, что у нас есть общеполезного и непримечательного, чтобы и помочь, и не выдать себя. И всё-таки остановилась на осенних чарах – исцеляющих, рвущих путы, добавляющих силы.

Прикрепить крошечную язвочку к письму – и всё.

– Доставишь? Уверен?

Птица снова склонила голову набок. Видимо, это означает «да, но...»

– Попутного мира, – я улыбнулась.

Вестник опять кивнул и тяжело вылетел в окно.

И (права Мирна, жив её сын) сразу же подлетел четвёртый вестник. Он отыщет Дорога очень быстро, вот только, к сожалению, путь от него не узнать. Птицы никому ничего не должны – и никогда никому ничего не показывают и не объясняют. «Работают» за постоянный кров, еду, питьё и спокойный отдых на жёрдочке, перемещаются своими, странными и волшебными путями, недоступными другим, – и всё на том.

К записке Дорога я прикрепила ещё одну полезную язвочку чар. Вестник сцапал записку и был таков. А я отсчитала положенные монеты, бросила их под бдительным взглядом смотрителя в короб, попрощалась и вышла.

На улице щипал мороз и слепяще сияло солнце. И оказалось очень много людей – тех, кто ехал по делам в горные долины, остановился на ночлег да застрял из-за зимы. И тех, кто продолжал приезжать – через сугробы, с помощью заработавших зимников. Сани – нарасхват, постоялые дворы – битком, на улицах оживлённая толкотня и предположения, сплетни, слухи, ругань...

Я поморщилась. Там, где я выросла, народу было мало, и каждый раз, когда я оказывалась в суетливой и гомонящей толчее хладнокровных, хотелось лишь одного – сбежать. Подальше. В тишину и безлюдье, где много свободного места и воздуха. Терпеть их не могу... Хорошо, повезло каморку на чердаке урвать – там не топилось, а ночевать на холоде мало кто из людей рискнёт.

Потоптавшись у почты, я спустилась с крыльца... и встала. Так, будто что-то забыла. А что я могла забыть?.. Вроде ничего. Забежать в ближайшую харчевню за едой – и в путь, искать таинственную «тень-на-снегу». О, точно. Карта. Бегая по одёжным лавкам, я видела и лавку мастеров. И, кстати...

Брусок. Деревяшка Тихны по-прежнему лежала в сумке, завёрнутая в новую рубаху. То, о чём сходу не догадается помнящий, под силу понять мастеру чародельных предметов.

Чароделы – это знающие, получившие очень маленькие осколки сил. Сложные чары, как у нас с Зимом, им были не по плечу, зато мелкие – зелье от хвори сварить, амулет защитный создать – вполне. Им сам Шамир велел разбираться в особенностях древесины. О материалах, удерживающих чары, они знали всё и даже больше. Мы в сложные для общины времена тоже брались за амулеты и прочее, но всегда под строгим надзором чароделов. Ибо иному обучены.

Основавшие общину знающие опытным путём вычислили, что все чаровники получают от Шамира одинаковое количество сил. Искра-осенница, человек-зимник, говорящая-летница – по уровню силы знающих мы были равны. А вот чароделам силы доставалось меньше нашего – но тоже одинаково, если сравнить их между собой. Кого же на какой путь направить, решал уже Шамир. По своим загадочным причинам.

Извини, Дорог... Потерпи чуть-чуть.

Лавку я нашла быстро и ещё на крыльце строго наказала себе не смотреть по сторонам и не пялиться на яркие склянки. Когда мама брала меня, малую, в «большой мир», я всегда просилась в лавку. Просто посмотреть. Полки с разноцветными зельями, амулеты в шкафчиках за стеклом, камешки, свитки и карты на столах и подоконниках, длинный прилавок в старинных книгах... Всё это вызывало во мне непонятный восторг и желание посмотреть, пощупать, понюхать, раствориться в ярких красках и необычных запахах... И теперь тоже вызывает.

Я предупредительно стукнула в дверь и вошла.

Сухонький старичок, сидящий у окна и что-то записывающий в книгу, встал и улыбнулся:

– День добрый, чали. Чем могу помочь?

– Осна, – я закатала рукав и показала метки. – Добрый, чалир.

– Смешен, – он почтительно склонил голову. – Дело иль заработок?

И я подумала, что да, в другое время с удовольствием осела бы в лавке чародела – и приработок, и интересное занятие, и нравится мне здесь до тихого писка. Но...

– Дело, – со вздохом отказалась я от скрытого предложения. – Во-первых, карта.

– А во-вторых? – Смешен споро зашуршал бумагами на соседнем столике.

– Таинственный предмет, – туманно пояснила я.

– Хм... – старый чародел быстро нашёл туго свёрнутую карту. – Коль таинственный – то пойдём-ка в мастерскую, – и, чуть повысив голос, позвал: – Нема! Присмотри за лавкой, – и, словно оправдываясь, добавил: – Славная девка. Шустрая, умненькая. Одна беда – молчит, как рыба.

Повеяло теплом, и из неприметной боковой двери выскользнула хрупкая девушка. Пушистая чёрная коса, смуглое личико, прозрачные янтарные глаза. Длинная серая юбка и передник в пятнах, рукава рубахи закатаны. Меток от чар на ладонях я не заметила – то есть она просто говорящая.

Нема уставилась на меня недоверчиво и восхищённо, явно уловив тепло старой крови. Я подмигнула ей и последовала за Смешеном – в ту же дверь, откуда появилась говорящая. С зажмуренными глазами и повторяя себе: не время. Его вообще очень мало.

К счастью, в мастерской оказалось не так интересно и «волшебно», как в лавке. Горы сундуков и ящичков, из-под крышек которых торчали бумага и обрывки тканей. Занавешенные окна и пара золотистых фонарей на сдвинутых столах.

– Показывай, Ось, – чародел сел за стол.

Я села напротив него и выкопала из сумки деревяшку. Положила на стол и предупредила:

– Между нами. Пока не хочу раскрывать, где я нашла эту вещь.

Смешен глянул на меня остро, но кивнул. И присмотрелся к деревяшке. Выцветшие глаза подёрнулись туманной дымкой. Я невольно затаила дыхание. Это сторона чар была мне (пока) неведома и оттого очень интересна. Чароделы, не прикасаясь к волшебным вещам, просто смотрели и так много видели...

– Из пределов Забытых, – определил он. – Старое дерево, могучий трёхсотлетний дымник. Здесь такие не растут – они жару любят. Юг пределов. Там, где бесконечное палящее солнце, где светлая кора сгорает до черноты и чадит...

– ...силой, – закончила я сипло.

– Любимое дерево народов старой крови, – кивнул Смешан и задумчиво прищурился. – Говорят, каким-то образом живое и старое дерево помогало детишкам освоить первые чары.

А на самом деле – не сгореть в азарте.

Ведь не только люди старой крови жили в Шамире – но и животные, и птицы, и насекомые, и деревья. И у нас были свои земли – земли помнящих, пропитанные жаркой солнечной силой, где искры обитали большими общинами, редко покидая их ради городов людей. И дымник, дерево «старых соков», выделяло силу, родственную нашей, и искрящие могли использовать её вместо своей, осваивая первые чары.

Но теперь это просто мёртвый кусок древесины. «Отрезанная кисть».

– Срез старый, а вот поделка новая, – продолжал присматриваться чародел. – Думаю, ей едва ли год.

– Можешь, понять, для чего она? – я подалась вперёд.

Когда он произнёс слово «дымник», у меня появилось подозрение, но хорошо бы убедиться, что не только оно. Не подозрение – верная догадка.

– Я читал, старая кровь и после смерти хранит в себе много исконной силы Шамира, – Смешен прикрыл глаза. – И были смельчаки, что обвиняли старую кровь в появлении Забытых. Дескать, каким-то образом в каком-нибудь древнем захоронении тела истлели, а кровь – нет. И слилась в одно, и «ожила», и нашла подходящее тело. Но ему мало было – мало силы для жизни. И он отправился искать её – жизнь. И силу. Думаю, ты знакома с этой легендой.

– Да, – я откинулась на спинку стула. – Но доказательств ей нет, а значит, это просто... легенда.

– Ничто не возникает на пустом месте, Ося, – тонко улыбнулся чародел. – Если легенда появилась, значит, на то были причины. И вот, – он указал на деревяшку, – заметь: и срубленная с дерева она хранит силу. Очень мало – каплю, не всякий нащупает. И я не могу, – признал честно. – Я просто знаю. Даже срезанный с дымника сучок будет долго хранить исконную силу.

...и её может хватить двум знающим, чтобы усвоить – и отсрочить встречу с Гиблой тропой. И заниматься теми делами... ради которых им вручили столь щедрый дар. И, конечно, Тихна не рискнула хранить волшебный предмет на постоялом дворе, при любопытной и недоверчивой «свекрови». Проще спрятать у «родни» да наезжать по надобности за подпиткой и «травами для супа». Вероятно, у Горды такая штука тоже есть. И узнать бы, кто этот даритель-умелец...

– И он будет вбирать новую, – добавил Смешен с намёком. – Любую. Когда своя закончится, дымник впитает и сохранит любую.

Да, ключик к странной двери оказался удивительно простым...

Пожалуй, когда всё закончится, я осуществлю детскую мечту – стану хозяйкой лавки. И освою невероятно полезное искусство чароделов. Подумать только, им не хватит сил даже на пару-тройку простейших сонных чар, на их руках едва видны метки... Зато они видят то, чего не видят другие. Клянусь солнцем, когда Смешен смотрел сквозь пелену на глазах, он видел дымник – видел вместо бруска благородное живое дерево.

А я его силу не ощутила, потому что её выпили. До капли.

И теперь ничего не ощущаю: просто деревяшка. Отчасти даже полезная.

– Годится для работы? – спросила я. – Не износился?

Чародел снова прищурился, присмотрелся сквозь дымку:

– Годится, но пообтесать бы... Если в одну и ту же бутыль наливать раз за разом новые зелья, не промывая, остаётся осадок, образуются подтёки. И в бруске всё это есть. Не раз пользовали. Хочешь, в порядок приведу?

– Хочу, – кивнула я. – Сколько?

– Пару-тройку дней займёт, – прикинул Смешен, вставая. – Может, раньше, может, позже. Если уедешь, отправлю с вестником. А деньги не предлагай, – попросил строго. – Не обижай. Свои же. И карту так забирай.

– Значит, буду должна ответную помощь, – я тоже встала. – Спасибо, мастер.

– Захочешь обучиться иль осесть с пользой в «бессильное» время – буду рад, – улыбнулся он.

Пока чародел заворачивал брусок в тряпицу и прятал в один из сундуков, я вышла из кладовой и нос к носу столкнулась с Немой. Говорящая глянула на меня отчаянно, а потом схватила за руку и потащила за собой. Подальше от чужих ушей, поняла я, покорно следуя за ней. И ожидала длинного предупреждения – уж если говорящие открывали рот, то вещали беспрерывно и долго.

Но Нема, оттащив меня в закуток у прилавка, хрипло прошептала:

– Берегись... себя.

И всё. Но так много было в этих двух словах, что меня передёрнуло. И я тихо уточнила:

– Когда?..

– Скоро. И нескоро, – говорящая крепко сжала мою руку. – Огонь. Много огня. Осторожнее.

Сердце суматошно забилось, словно это «скоро-нескоро» ожидалось вот-вот. И я с трудом его успокоила. Обернулась через плечо, не заметила Смешена и, понизив голос, быстро поведала Неме о недавних открытиях – Солнечная долина и убитые в осеннюю ярмарку говорящие и пишущие, Тихна в чужом обличье, Горда в бегах, Мирна и Дорог, дыхание Стужи, странная голодная стая.

– Предупреди, – попросила я. – Скажи всем, с кем держишь связь, чтобы не высовывались без нужды. Грядёт что-то жуткое.

Говорящая задумчиво покивала, и её глаза потемнели почти до черноты.

– С тобой пойду, – решила она. – Знаю путь. И Дорога.

– Мирна здесь жила? – я напряглась.

Нема отрицательно качнула головой.

– Но ты знаешь, где?

Говорящая улыбнулась. И я вспомнила, что мама говорила о какой-то деревушке рядом с колодцем. Видимо, дом Мирны находится именно там.

– Ухожу сейчас, – предупредила я. – Только за едой заскочу.

Нема снова покачала головой: мол, не надо. И показала на один из стульев у окна: дескать, жди. И убежала.

Я устроилась за столом, развернула оставленную Смешеном карту и прижала уголки старыми книгами. И погрузилась в изучение. Чародельные карты, едва их немного подержишь раскрытыми, становятся объёмными, «живыми» – и «поднимаются» чернильные холмики горной гряды и чёрные коробки острогов, и бегут реки, и перекатываются волны морей. А рядом с крупными городами суетятся крошечные человеческие фигурки.

Чернила – огромная редкость, и «живые» чернильные карты – более чем щедрый подарок... Заманивает, точно. Но я и не против. Кабы не Шамир и творящиеся в нём странно-страшные дела...

Отыскав на карте Холмистый, я провела пальцем линию – через центральный северный, к трём небольшим деревенькам поодаль от пути. Вероятно, моя тень-на-снегу где-то здесь... Линия налилась синевой и осталась на карте. И, если Смешен не пожалел сил, чар и времени, карта и в свёрнутом виде поведёт в нужном направлении.

Однозначно сманивает.

Однозначно сманюсь. Как только – так сразу.

Нема вернулась быстро – собранной в дорогу. Длинная тёплая чёрная юбка, подпоясанная шубка чуть выше колена, объёмный капюшон, из-под которого змеилась блестящая коса, сумка через плечо.

Смешен, появившийся следом, проворчал что-то про «этих девчонок» и махнул рукой. А я, попрощавшись и выходя из лавки вслед за говорящей, подумала, что с удовольствием поменялась бы с ней местами. Её же никто никуда не гонит – сиди спокойно да мешай зелья и плети амулеты, а она бежит к опасности со всех ног, ловко подбирая юбку. И остаться бы в лавке, чтобы по миру носился кто-то другой, выискивая и вынюхивая, а я бы мешала зелья да плела...

Вот только когда в Холмистый за старой кровью нагрянет Забытый, будет поздно жалеть, что я ничего не сделала, хотя могла.

Мы отличаемся от хладнокровных не только силой в крови. Мы не ждём, когда беда постучится в дверь, и не делаем вид, будто её нет – или она всего лишь страшная сказка, древний тёмный слух. Мы начинаем действовать, едва на снегу появится хотя бы намёк на тень опасности.

Глава 5 (2)

Говорящая шла по торговой улице быстро и уверенно. С ней здоровались, она кивала в ответ, но шаг не замедляла. Я, толком не отдохнув после происшествий в долине, едва за ней поспевала, запрещая себе расслабляться. И заранее выстраивала последовательность действий, если опять напорюсь на сгусток. С дыханием Зноя будет сложнее, чем с дыханием Стужи. Последний боится жара, в отличие от первого, который был этим самым жаром создан.

За воротами мы дружно замедлились и зажмурились. Слепящее ледяное солнце, в городе таившееся за широкими крышами, здесь ударило по глазам. Всё, что я успела заметить, – широкая укатанная дорога к центральному северному и сияющая белоснежная равнина. И очень высокое, после бесконечных снежных туч в долине, полуденное небо.

Нема нащупала мою руку и потянула за собой. Я прикрыла рукавом глаза и последовала за говорящей. Но, пообвыкнув, сколько ни оглядывалась, видела лишь бесконечную снежную пустошь. И лишь взобравшись на пригорок, вспомнила, почему город называется Холмистым. Покатые холмы скрывались под толстым слоем снега и, в свою очередь, прятали в снежных «складках» одинокие хуторки, редкие голые рощицы, верстовые столбы, указатели и даже приближающихся путников, которых не разглядеть, пока не поднимешься на вершину холма.

Пока мы добирались сначала до центрального северного, а потом – до деревушки, говорящая не сказала ни слова. И мне нравилась эта непринуждённая тишина, нарушаемая свистом ветра, скрипом свежего снега, редкими вскриками птиц в рощицах и далёким понуканием извозчиков. После Зима с его неуёмной подозрительностью рядом с Немой было очень спокойно. Как и ей со мной. Я знала, почему она не говорит, и она знала, откуда мне об этом известно. Да и я тоже не шибко разговорчивое существо. Мне проще делать.

Первая деревушка показалась довольно быстро. Остановившись на холме глотнуть воды, я насчитала с десяток низких каменных домиков, окружённых облезлыми деревьями и кустарниками. Поднимались к небу серые столбы дыма, злобно переругивались псины, а во дворах, расчищая снег, возились люди. А помогала работе песня, плывущая над снежными холмами. И деревенские пели так слаженно, что у меня душа сжалась.

Когда-то, в незапамятные времена, мы тоже всегда пели – за работой, за отдыхом, встречая новых искрящих, провожая уходящих... Но о том, что когда-то давно нас называли поющими, уже почти забыли даже мы сами.

Видимо, на моём лице проступило что-то... говорящее, и Нема сочувственно сжала моё плечо. То есть поняла, кто я. Наверное, к лучшему. Честно говоря, я порядком устала таиться и лицемерить. И очень хотела хоть иногда, хоть немного, хоть с кем-нибудь побыть собой. Настоящей.

– Нам нужда деревня с тенью-на-снегу, – кашлянув, напомнила я.

Говорящая кивнула и указала на едва заметную в сугробах тропку, что ответвлялась от основного пути, обходила деревню и убегала в холмы. И первой поспешила вперёд. Я глянула на солнце. Зимой темнеет быстро, и ещё поэтому я рискнула задержаться в городе. Ночью люди спят, никто ничего странного не заметит. Дыхание Зноя – сильный противник. Зажимать собственные умения, боясь выдать себя лишней искрой, будет смертельно опасно.

А пока мы шли, люди пели. И, проходя мимо домиков, я поймала себя на том, что пою вместе с ними. Даже, кажется, иногда вслух. Никаких слов, только мотив из протяжных гласных – спокойный, глубокий, неизменный, умиротворяющий. Точно полноводная река медленно и неспешно струится вдоль тихих берегов.

Нема на ходу покопалась в сумке и, обернувшись, протянула мне куль сладких ватрушек – уже тёплых от чар. Я благодарно улыбнулась, взяла кулёк и с удовольствием принялась за еду.

Пишущие, горячая кровь, – весеннее солнце: припекающее обманчиво мягко и приятно, сжигающее медленно и незаметно.

Искрящие, раскалённая кровь, – палящее летнее солнце: невыносимое, изнуряющее, испепеляющее, иссушающее.

Говорящие, тёплая кровь, – осеннее солнце: ласковое, усталое, ненавязчивое, неопасное. Почти. После затяжного весеннего и летнего жара оно добивало измученных людей быстро, метко, безжалостно и бесповоротно.

А безлетные, обжигающая кровь, давно уподобились луне – светят, но не греют, и лишь тогда, когда их никто не видит.

Вторая деревня показалась тоже скоро. Верста – и из-за пушистого холма, чёрные в густых сумерках, вынырнули далёкие домики. Я насчитала двадцать заснеженных крыш и снова услышала пение – уже другой мотив, но всё такой же близкий сердцу и вызывающий горькую тоску по полузабытому прошлому моего народа. И я снова заметила, что подпеваю. Но Нема не обращала внимания – и ладно.

Не дойдя до деревни, говорящая свернула на обходную тропу – узкую, протоптанную между сугробами. Я сосредоточилась, снова вспоминая цепочку чар, которые наверняка возьмут дыхание Зноя. И когда деревня осталась позади, озвучила свой план Неме. Та молча выслушала и покладисто кивнула. А первым пунктом значилось зайти в третью деревню и узнать легенду. На всякий случай.

В последнем поселении я насчитала с десяток домов, и, судя по редким столбам дыма – всего из четырёх труб, – деревня стояла полузаброшенной. А когда мы спустились с холма, я в этом убедилась.

На самом деле дворов было больше – около тридцати, но большую часть так засыпал снег, что из сугробов торчали лишь трубы или открытые настежь двери. И, закрывая глаза и мысленно «топя» снег, я видела во дворах и на дороге вещи – одежду, обувь, детские игрушки, опрокинутые корзины с едой. Люди покидали дома в спешке, настежь распахивая сараи и выпуская скот, бросая оброненное и оставляя открытыми двери и ставни. А обратно вернулись далеко не все.

И я их понимала – соседство с голодным до жизненных сил дыханием Зноя не из приятных. И раз в соседних деревнях неопасно, скорее всего, беглецы осели именно там. А вернулись те, кому больше некуда идти, да и денег на постоялые дворы нет. И можно бы попроситься... но кто возьмёт в зиму голодный рот? В другое время бы взяли – рабочие руки не лишние, а зимой – нет. И в этом – вся сущность хладнокровных.

А знающие, занятые расчисткой центрального северного и гостевых острогов, конечно, сюда не заглянули. И о беде людей не узнали.

Исправим.

Я решительно постучала в первую же дверь обитаемого дома, к которому пробиралась по колено в снегу – двор, похоже, не расчищали совсем. Нема, подобрав юбку, побрела по деревне – по худо-бедно протоптанной тропке, – зорко поглядывая по сторонам и прислушиваясь.

Мне не открыли, хотя я ощущала тепло жизни и слышала тихое кряхтение.

– Добрый день, – начала я громко и привычно. – Я – кудесница из общины знающих. Чем я могу помочь?

Скрипнула дверь, и полный подозрения старческий голос проскрипел:

– А отколь взялася, а? Отколь пронюхала? А ну докажь, что кудесница!

Я привычно поддёрнула рукава шубки и предъявила ладони. И туманно пояснила:

– Услышала про тень-на-снегу. У нас, знающих, есть свои способы узнать нужное.

Дверь снова заскрипела, и в широкой щели показалась старуха – древняя, неопрятная, насторожённая. Слеповато прищурившись, но рассмотрев несколько язвочек, она с пристрастием изучила меня с головы до пят.

– Малая ты, девка, для тени-то, – буркнула недовольно. – Дитё ж дитём. Ноги уноси, покуда тень не забрала.

– Что это такое? – я пропустила совет мимо ушей. – Когда приходит? Откуда? Что творит? Когда появилось?

– Когда-когда... – бабка почесалась. – Да как снег лёг. Мы же неготовые были. Ночью мело, а с утреца мы чиститься вышли. До ночи прокопались – по крыши засыпало, вот ей-ей. Ну, и вон те, – она неопределённо махнула рукой, – крайние, вдруг как заорут. Тень-де, тень... И всё. Пошёл дикий крик – и вдруг смолк. Мы – по хатам. А утречком ещё вторых, крайних, не стало. Тут народ-то и разбежался. А мы чего? Куды идти?

– Совсем некуда? – сочувственно спросила я.

– Сын хотел забрать, да живёт далече, – старуха пожала плечами. – Поди застрял в снегу-то. Не поспел к зиме. Вишь, намело?

– Тень убивает? – уточнила я задумчиво. – Приходит с дальнего края деревни? А кто-нибудь ещё погиб? Из вернувшихся?

– Не знаю, дитё, – она качнула головой. – Я носа не кажу. Благо соседушка загодя дров да воды натаскал. Да припасы в погребке есть. Запершись сижу. Не знаю.

– Спасибо, – поблагодарила я.

– Не ходи! – крикнула мне вслед бабка. – Сгинешь, дурёха!

– Не волнуйтесь, чалира, – я обернулась через плечо и улыбнулась. – Вернусь и двор расчищу. И после сыну твоему весточку отправлю.

Она, подобно чароделу Смешену, тоже заворчала что-то про «этих девчонок», но я не слушала. Я заметила жестикулирующую Нему и поспешила к ней, увязая в снегу.

Говорящая отвела меня на тот самый край деревни и показала на два дома – друг напротив друга через улицу. Что первый, что второй – оплавленные свечные огарки, покрытые копотью. А рядом с домами – ледяные наросты. Снег, касаясь раскалённых до сих пор домов, таял и застывал на морозе. И, конечно, у несчастных не было шансов. Никаких. Но, спасибо, мама, он будет у остальных уцелевших.

А в сотне шагов от деревни чернел высокий остов каменного колодца – среди обугленных древесных стволов, в окружении ледяного частокола.

– Там?..

Нема кивнула.

– Останься, – попросила я. – Поставь круг и защити людей, если тварь вырвется. Мне помогать не надо.

Она глянула укоризненно и обиженно.

– Ты же поняла, кто я, – я понизила голос. – Верно? Дело не в том, что я не нуждаюсь в помощи или считаю тебя бесполезной. Я не умею работать в паре. И со своей силой – тоже. У меня не всё получается. И я боюсь навредить тебе. Не спорь. Останься.

Нема нехотя кивнула. Я ободряюще улыбнулась и быстро разделась до штанов и рубахи, скинула в снег валенки и сумку. И вроде собралась, но...

– Ты не об этом «скоро» говорила? – спросила опасливо.

Говорящая тоже улыбнулась и отрицательно качнула головой. «Шамир в помощь», – прочитала я по губам. «Попутного мира», – желали мои предки.

Растопив ледяной частокол, я осторожно заглянула в колодец. Крышки не было, и снизу дохнуло сырой, грязной тьмой – такой плотной и необычной, что даже я ничего не видела. Вообще ничего, кроме обледенелых стен на расстоянии вытянутой руки.

Я скатала несколько искр в клубок и бросила его во мрак. Он завис, озаряя грубую кладку. Крупные камни в трещинах, убегающие вниз круги широких щербатых карнизов. Когда в жару колодец пересыхает, вниз за водой спускаются именно по этим карнизам, ширины которых хватит, чтобы встать и поставить вёдра, вспомнились объяснения из детства.

Мелкой меня всегда тянуло в прохладную и таинственную тьму подземий. А сейчас это последнее место, где я хотела бы оказаться.

Но...

Сплести искристую верёвку – обвить колодец парой колец и завязать узлом – и вниз. До первого карниза. До второго. До третьего. Мерцающий клубок спускался впереди меня, верёвка светилась, но я по-прежнему видела лишь голые и скользкие стены.

– Так. Вёрт, давай-ка вниз. Да, помню, что дыхание Стужи не пустило тебя на порог. И дыхание Зноя не пустит. Зато так я пойму, где оно прячется.

Я насчитала десять карнизов, когда мои ноги, наконец, коснулись дна – неровного, скользкого. Наверху уже совсем стемнело, и сумеречное зимнее небо сливалось с тёмными стенами. А внизу было пусто. Только я, Вёртка... и низкое отверстие в стене – оплавленный пролом. А рядом – никаких обломков, каменной крошки или пыли.

Подманив клубок света, я отправила его в пролом, окружила себя пятёркой защитных искр и пролезла следом. Несколько шагов на карачках – и я осторожно выпрямилась. Низкая комнатка – десять на десять шагов, оплавленные стены, потрескавшийся пол, моё тусклое солнышко под потолком.

И всё. Ни дыхания Зноя, ни Дорога.

У меня внутри всё перевернулось. Как же так... Ещё позапрошлой ночью, когда я разговаривала с мамой, они оба явно были здесь. Она не направила бы меня по ложному следу. Куда делись?..

Куда, Шамир?

Мир, конечно, смолчал.

Я собралась, отказываясь признавать поражение – и опоздание, – и ощупала каждый оплавленный камешек, каждую трещинку на полу. Вёртка не отставала. Но в комнатке мы не нашли ничего.

Ни-че-го.

– Вёрт, – я посмотрела на свою помощницу, – здесь не может быть так... чисто. Любые чары оставляют следы, – и я вспомнила, как Дорог писал – как кровоточили его пальцы. – Осмотри стены колодца. Обшарь каждую трещинку. Парень исписался до крови. Найди. Хоть каплю. Хоть полкапли.

Она выскользнула из комнаты, а я подошла к пролому и обернулась. Если бы я сбежала от Зима в тот момент, когда мы выбрались из ущелья – успела бы?.. Прикоснулась к стене и поняла: нет, не успела бы. Лишь заплутала бы в заснеженных холмах без карты и знания местности. Стены остыли – дыхания Зноя здесь нет уже несколько дней.

Зато оплавленные дома до сих пор раскалённые.

Я стремглав вылетела из пролома.

– Вёрт, ищи! – крикнула своей спутнице, а сама ухватилась за верёвку и быстро полезла наверх.

И вовремя.

«Вернись!» – горячим ветром пронеслось по колодцу отчаянное.

Я схватилась за верёвку, добавила искр и взлетела по стенам. Ухватилась за шершавые края колодца и выскользнула наружу, едва не столкнувшись с говорящей. Нема прижалась спиной к колодцу и в ужасе смотрела на...

– Что это?.. – я сглотнула.

Она испуганно замотала головой: мол, не знаю. И я не знала.

Это действительно была только тень – на снегу. От оплавленных домов текли тонкие подвижные ручейки теней, сливаясь в нечто... единое. В какую-то, забери её Тропа, реку. Она бурлила, как варево на большом огне, лопалась вонючими пузырями. И медленно приближалась к нам.

Я на всякий случай взобралась на колодец и оттуда протянула руку Неме. Говорящая, подобрав юбку, ухитрилась ловко взобраться за мной и замереть на узком бортике.

– Ничего не делай, – хрипло предупредила я. – Неизвестно, как оно отреагирует на чары. Не будем торопиться.

И справимся. Иначе мама отправила бы сюда не меня, а искру посильнее. А мне бы и словом не обмолвилась.

Я внимательно наблюдала за каждым теневым шевелением. За бегом ручейков, за постепенным разбуханием «реки». И когда часть ручейков «иссякла», когда их осталось два, когда от «реки» потянулись новые ответвления, до меня дошло.

Это же посмертная тень.

Мы творили их из крови, и они получились багряными, человекоподобными. А эта... Из чего слеплена? Что за чёрная дрянь? Не то сила без крови, причём не от одного носителя, не то... не знаю.

Но в одном уверена: в огне брода нет, а от солнечного жара не спрячешься даже под землёй.

Я выманила из колодца клубок искр и добавила ещё, пока в моих руках не засияло горячее солнце. Тень сразу же замедлила движение и подобрала «ответвления». Я мстительно улыбнулась: попалась! А чтобы не спряталась опять в своём укрытии, чтобы выжечь полностью...

Пара искр – и дома вспыхнули, объятые живым огнём. Ещё пара – и вокруг тени загорелся сначала снег, а потом – земля. И следом в небо взлетело небольшое солнце. В деревушке стало светло как днём, снег потёк талыми ручьями. А вот тень – нет, не растеклась и не начала испаряться. Нагреваясь, она съёживалась, как подпалённая нитка. И я не тушила пламя, пока от тени не остался неподвижный оплавленный ком.

Я спрыгнула на дымящуюся землю и приблизилась к остаткам тени. Из чего её всё-таки сделали?.. Ком, покрытый копотью, оказался небольшим – в колодезное ведро поместится. Я огляделась. Снег вокруг брошенных домов растаял, но огонь заодно с ним спалил и все потерянные вещи – одежду, еду, корзины. Но вот ведро, помятое, чёрное и закопчённое, я нашла.

Нема тоже спустилась и мелкими шажками, боязливо, подобралась к остаткам тени. Из её ладони вырвался тонкий тусклый луч, и ком в считанные мгновения был разрезан на несколько смолистых кусков. Говорящая, подобрав юбку, присела, рассмотрела каждый и встала. И тем же лучом написала на земле: «Кровь».

– Чья? – я подняла брови.

Нема хмуро коснулась чарами одного куска, нанизав его на луч, как на нож, подняла и придирчиво рассмотрела. И я заметила, как с него закапало чёрным.

Кусок полетел в ведро, и говорящая снова написала на земле: «Похоже, твоих друзей. Твоих помощников».

«Переплавленные» паразиты... Возможно. Хотя я никогда не видела, какого цвета у них кровь. Но других вариантов нет.

Остатки тени один за другим перекочевали в подставленную ёмкость, и я жестом попросила Нему отойти подальше. И уронила на ведро солнце, сжигая всё дотла, чтобы ветру и земле даже пепла не досталось. Коротко полыхнуло – и мир снова погрузился в ночную тьму. А от тени-на-снегу осталась только наша с Немой память.

«Что внизу?» – написала на земле говорящая и посмотрела на меня встревоженно.

– Ничего, – угрюмо ответила я, отводя глаза. – Парень исчез. Если моя подруга найдёт хоть каплю его крови, я отыщу Дорога. А если нет... – и дёрнула плечом.

Нема понимающе вздохнула и показала на оплавленные дома: «С ними что делать?»

– А где жила Мирна? – я вспомнила о насущном.

Говорящая показала – через дом от оплавленного.

Я выдохнула: цел. И опустилась на землю. Вокруг меня вспыхнул солнечный круг, и в разные стороны разошлись лучи. По-хорошему, это надо делать посреди деревни, но... Хватит светить. И если мелкая гадость осталась – лучи всё выжгут. И заодно дома подплавить до непонятной формы – просто камни, и в их подполах как следует всё подчистить.

Закончив, я встала и встретила восхищённый взгляд.

«Я всегда знала, что вы живы, – написала Нема. – Но не верила, что повезёт встретиться. Если вы вернётесь, у нас есть шанс».

– Нам не нужно возвращаться, – я улыбнулась. – Мы никуда не уходили. Мы следим за событиями. И всегда рядом.

Она улыбнулась в ответ, стёрла написанное и вывела: «Дальше куда? В дом Мирны?»

– Да, – я кивнула. – Она просила найти и изучить её записи.

Нема погасила луч и отправилась по расчищенной дороге к дому. А я подобрала свои вещи и оглянулась на колодец. Вёртка всё ещё искала – и надеюсь, найдёт.

И, кстати, о посмертных тенях. Пока вокруг никого, надо тряхнуть Тихну. И отпустить, если она больше ничем не поможет.

Говорящую я догнала у крыльца, который она без труда очистила от снега тёплым ветром. И очень легко вскрыла дверь. Видимой защиты на доме не обнаружилось – зато стояла невидимая. Прежде чем шагнуть за порог, Нема царапнула о сучковатый косяк палец, и её кровь подмигнула золотом, расписала старые доски дверного проёма мерцающими символами. Я повторила ритуал и вошла в крошечные, сырые и тёмные сени. И сразу же почувствовала, как всё здесь знакомо – пространство, запах, ощущения.

Нема первым делом завернула на кухню – небольшую, но уютную и почти чистую, если не замечать пыль давнего отсутствия хозяев. Круглый стол, пара табуреток, травы на стенах вперемешку с узкими полочками для утвари и заготовок, пара сундуков с запасами на зиму, наполовину опустевшая бочка с водой для мытья посуды, широкие подоконники с подносами под чистую посуду. Свободного пространства – едва ли одному хватит.

Моя спутница разожгла очаг и распотрошила свою сумку. Я её порыв поужинать поддержала, оставив свои вещи на сундуке и вернувшись во двор за снегом, хотя сильного голода не было. Тень потребовала меньше сил, чем дыхание Стужи.

– Мирна сказала, что много записывала, – я села на табуретку, наблюдая за хлопотами говорящей. – И я видела отрывок её предсказания, который записал Дорог. О том, что искрящим придётся вернуться к делам мира. И о том, что история повторится.

Нема подвесила над огнём котелок со снегом, повернулась и вопросительно подняла брови. И я слово в слово повторила то, что услышала в башне «потеряшки». Говорящая, не теряя даром время, накрыла на стол – варёные яйца, зелень, тёплый хлеб с маслом. А потом села и задумалась. Я огляделась, но ничего писчего не нашла. Да она и не нуждалась.

Мерцающий луч вывел на пыльной стене, под пучками трав: «Мы знаем. Шамир трясёт. Что-то происходит, отчего он дрожит. Ему страшно, искра».

– Верна, – я улыбнулась. – Оставь искру для незнакомцев.

Она мягко склонила голову, принимая дар имени. Стёрла ветром прежние слова и написала новые:

«Да, Забытые. Мы знали, что они вернутся, и вы тоже. Они не закончили своё дело – мы всё ещё живы. Вы не знаете, почему они исчезли?»

– Нет, – я мрачно качнула головой и взяла хлеб с маслом. – Этого никто не знает. Каким-то образом это ускользнуло ото всех – кажется, даже от Шамира. Я пока учусь, могу читать только осколочную память через чужую кровь, но мои старики способны на большее. Погружаясь в себя, они видят всё, что помнит Шамир. Вообще всё – и то, что видели наши предки, и то, что они знали. Никто не видел, как Забытые появились. Никто не понял, куда они подевались. И никто не ждал их... сейчас. Кроме, наверно... вас, пишущих и говорящих. Мы предвидеть не умеем.

Говорящая кивнула и встала, чтобы сделать чай – нащипала травы со стен, бросила в закипающую воду. И вернулась к разговору: «Да. Уже больше года мы предчувствуем, но не можем найти в мире отклика на предсказания. Слова, обрывки видений, куски образов... Знаешь, будто зеркало разбили, и в его осколках отражается то одно, то другое. И не понять, что, пока не собрать зеркало целиком. После твоих находок я начала понимать. Ранняя зима, дыхание Стужи, тень-на-снегу...»

– И люди, – негромко напомнила я и дунула в кружку, выжигая пыль. – Не забудь про людей. Хладнокровные, владеющие странной силой, – это первый признак появления Забытых. Так было тогда, и так есть и сейчас.

Нема села за стол и задумчиво зажевала ватрушку. Я не отставала, и сообща, занятые каждая своими мыслями, мы быстро подмели нехитрые харчи. После говорящая встала, разлила чай и достала с полки банку с вареньем. И по тому, как привычно она хозяйничала...

– Вы давно знакомы?

«Очень», – сухо прошептали губы и поджались.

И я сообразила, что ей... больно. С той проклятой осенней ярмарки в Солнцедивном она ничего не знала ни о Мирне, ни о её сыне. И тот ещё вопрос, что лучше: знать горькую правду или не знать и верить, что однажды пропавшие вернутся. А я, похоже, одичала и очерствела среди знающих... до неприличия.

Нема посмотрела на меня и улыбнулась сквозь слёзы:

«Я рада, что знаю. Рада, что ты нашла Мирну и помогла ей. И рада, что Дорог жив. Ты его найдёшь».

– Найдёшь, – повторила она глухо и отрывисто. Прозрачные медовые глаза почернели, как два наполненных тьмой колодца.

И что-то случилось.

Я рухнула с табуретки – и провалилась. В черноту глаз – и в подземелье. И сразу же, как всегда от страха, вспыхнула ярко, освещая тьму. Мальчишка, сидящий в углу, зажмурился, закрылся руками, забормотал что-то. А мне хватило выдоха-вдоха, чтобы понять.

И сделать.

Искру в щель между камней – и теперь я найду это место. И искру – парнишке под ноги. Питайся, лечись... держись. Позже будет вестник. А там и я подоспею. И, надеюсь, не опоздаю.

Я моргнула, и кухня вернулась. И Нема, размешивающая ложечкой варенье в чае. Встретив мой изумлённый взгляд, она улыбнулась.

«Нашла? – появилось на стене. – Мы видим не так, как вы – много и далеко. Мы видим иначе – и иную сторону Шамира. Теперь найдёшь и без меня».

Да, знаменитое указание говорящих – короткий путь к цели. Солнечным ветром подхватит и перенесёт в нужное место в нужный момент. Правда, когда он, этот самый момент, настанет, я не знаю. Оное ведомо лишь говорящим. И Шамиру.

– Не понимаю, почему он до сих пор жив... – призналась я хрипло. – Если нужна старая кровь... вернее, не нужна здесь...

Говорящая кивнула и предположила: «Он не всё написал? Не все тайны семьи выдал? Пока не напишет – будет жить?»

Вероятно... Пишущие, изучая прошлое, могли на его основе предсказывать будущее – иногда один чёткий вариант, а иногда несколько предположительных ответвлений истории. И, наверное, тот, кто захватил Дорога, очень хочет знать, куда именно она повернёт и какие даст ответвления. И кто проявит себя, потянув историю за собой, – и как именно. И кто ещё в неё вмешается.

Если он будет знать всё наперёд... наши шансы выжить значительно уменьшатся.

– Ладно, – я встала, прихватив кружку, – покопаемся в секретах Мирны?

Пока Вёртка обшаривает колодец в поисках крови Дорога, мне всё равно придётся здесь задержаться. Парнишку могут перетащить в другое место в любой момент, если поймут, что старое известно. Если поймут... опять?

Нет, наверное, я просто устала...

Глава 6. Тайны старой крови (1)

В доме Мирны, кроме кухни, были две небольшие комнатки с одинаковой обстановкой – стол, стул, сундук, постель. И всё. Мы с Немой разделились и старательно обыскали каждую, но ничего не нашли и встретились в коридоре. Говорящая многозначительно указала наверх – чердак, а я – вниз, на подпол. И мы снова разделились. И опять ничего не нашли. В подполе – сплошные заготовки, а на чердаке – травы и сундуки со старой одеждой.

– Но что-то же должно быть, – заметила я, когда мы с Немой встретились на кухне. – Мирна ясно сказала: ищи дом, там есть записи. Может, он не единственный? Есть другой?

Говорящая задумчиво нахмурилась и качнула головой: нет, мол. Заметки пишущих должны быть где-то здесь. Я устало села на табурет и допила остывший чай. Время – к середине ночи, а прошлую-то я толком не спала – всё ждала, когда же доберёмся до Холмистого, чтоб удрать от Зима...

– Подумай, – попросила я. – Ты хорошо их знала. А у меня только одна мысль: колодец. Тот самый. И всё. Пишущие же всегда любили спрятаться подальше и поглубже, чтобы никто не мешал.

Нема снова покачала головой и заходила по кухне. Я украдкой зевнула и снова подумала о Вёртке: что-то она задерживается... Если бы с ней что-то случилось – я бы поняла. Ощутила. Мы крепко связны. И не заснёт без меня, где попало – и без сил приползёт отогреться и подпитаться. Что можно так долго искать?..

Говорящая наконец что-то вспомнила. Её лицо прояснилось и расслабилось, на губах мелькнула улыбка, глаза засветились. Махнув рукой, она первой вышла из кухни, и я, снова зевнув, последовала за ней. Обратно. В комнату пишущей. И, наблюдая, как она, взобравшись на сундук, тщательно обшаривает стену, смежную с комнатой Дорога, я вдруг вспомнила, как мы проходили через двери.

Защита на старой крови – и кровь как ключ...

Нема что-то нащупала и замерла. По стене пробежали солнечные пятна, очертив каменную дверь. Говорящая надавила на кирпичи, и те растеклись золотым туманом, обнажая проход. Нема смело шагнула в туман прямо с сундука и исчезла. Я тряхнула головой, разгоняя усталость. Из тумана появилась рука и поманила меня за собой.

– Шамир, спасибо, – пробормотала я и последовала за говорящей.

Сундук – туман, слабо пахнущий чем-то... солнечным, – и длинное узкое пространство. Я подозревала комнату-карман, но нет. Просто полая стена, в которой мы с говорящей едва поместились. Впустившая нас «дверь» сразу же исчезла.

И повсюду были слова.

Они струились по стенам вязким дымом, мельтешили в воздухе снежными хлопьями, плыли под потолком ленивыми облаками, убегали по полу юркими змейками. У меня сразу зарябило в глазах, и я зажмурилась. Неме тоже стало нехорошо: она нащупала мой локоть и вцепилась в него мёртвой хваткой.

Я вдохнула-выдохнула и хрипло спросила:

– Что дальше? Как мы сможем это прочитать?

Говорящая, как обычно, промолчала, только в рукав моей рубахи крепче вцепилась и мелко, хрипло, с присвистом, задышала. Да, здесь ужасный воздух – старый, спёртый... и для нас двоих его мало. Казалось, чар слов больше, чем воздуха.

Я не заметила, когда слова зазвучали... и показали. Просто снова зажмурилась от мельтешения, попыталась вдохнуть поглубже... и опять куда-то провалилась, как недавно при предсказании-указании Немы.

...Мирна стоит на сундуке у стены – собранная, сосредоточенная, шевеля окровавленными пальцами левой руки. В окнах – морозная ночь, в комнате – звенящая тишина.

– Истина прошлого... – шепчет она. – Где найти правду? Где же?.. Никто не знает истины... Никто. Откуда они взялись? Куда пропали? Они просто появились. Но ничего не бывает «просто» и ничто не берётся из ниоткуда. Круговорот воды – круговорот силы – круговорот истории...

Пишущая поднимает левую руку и рисует на стене непонятную закорючку – кровавый росчерк. Их письма никто не мог прочитать, если находил, только сам написавший или близкие из семьи, и то не всегда. А они не умели писать ни на древнем языке старой крови, ни на людском. Лишь своими провидческими чарами.

Она задумчиво повторяет:

– Круговорот истории... Вот где надо искать корни правды. Когда-то что-то уже случалось, из-за чего появились или Забытые – или похожие на них существа. Может быть, именно тогда и пропали, растворились в Шамире безлетные. Ибо Забытым их силы досталось очень мало.

Мирна медлит, вздыхает и признаёт:

– Да, мало, но достаточно, чтобы Стужа заморозила треть мира. Но и силы в безлетных было – не чета даже искрящим... – она помедлила и опять нарисовала закорючку. – Но всё же – искать надо где-то там, ещё до Забытых. Уже тогда нас было гораздо меньше людей, и не просто же так.

Новая кровавая закорючка. Неуловимо меняется время: в окна робко заглядывает рассветное солнце, по стенам ползут золотые полосы. И кажется, в комнате теплеет. Уже не зима – лето.

Мирна озабочена всё тем же, снова и снова повторяя «истина прошлого... истина прошлого...» В конце концов, она спрыгивает с сундука и нервно ходит по комнате.

– Ничего не понимаю... – ворчит раздражённо. – При чём тут пламя на Гиблой тропе? Что за образы? Как всё в этот раз странно и непонятно... Как записать-то?..

Она останавливается и долго смотрит в окно, пока не видит: солнечные блики на стекле, искрящая дорожка на тёмной колодезной воде в ведре.

– Шамир, затейник... – пишущая удивлённо качает головой. – Искра на Гиблой тропе... Ты не оставишь ей выбора. Ты заставишь хоть одного искрящего вернуться в мир и остаться здесь навсегда. А там, где один, – там и все остальные. Они до смерти боятся Забытых... но по-прежнему присматривают за тобой. За нами. И ты не дашь им ни единого шанса спрятаться. Нет, не так. Не позволишь им... опоздать.

Мирна снова взбирается на сундук и рисует в ряд несколько закорючек. И кивает:

– Всё правильно. Мы должны быть вместе. Да, должны – старая кровь как единый народ. Неважно, что кто-то не может говорить, кто-то – писать по-людски, а кто-то путается в собственной памяти и не всегда понимает, что с ним случилось, а что – с его прадедом. Неважно. Если мы не объединимся... нам конец. И без искр... нам тоже конец.

И это она тоже записывает. И я чувствую, как от её слов в моей душе что-то меняется. Успокаивается. И собирается – в кулак. И в бой. Не за себя, нет. Мне – полшага до Гиблой тропы. За тех, кто жив. И за тех, кому ещё предстоит пройти по Живой тропе с Приводящей – сюда.

У меня гораздо больше работы, чем я думала...

Снова неуловимо меняется время. В комнате сгущается сырой сумрак, за окном шумит дождь и гремит гром, а на стены ложатся отблески молний. И новые закорючки пишущей.

– Чтобы проклятье прошлого пало. Чтобы прежние ошибки больше никогда не повторились, – нараспев тянет Мирна и пишет. – Да, так и должно быть. Так и будет. Мы доберёмся до истоков Забытых и поймём – когда началось, кем и почему. Лишь тогда проклятье исчезнет навсегда – когда мы узнаем всё наверняка. И это будет последнее явление мёртвой крови. Последнее. Или мы их... или они нас.

– Ты о чём? – раздаётся за дверью густой хрипловатый голос, больше подходящий взрослому мужчине, чем пацану. Но я уже слышала его прежде и знаю, чей он.

– Зайди, – откликается с сундука пишущая.

Дорог неуверенно заглядывает в дверную щель, и я наконец могу рассмотреть его без колодезной грязи. Щуплый, светлый, тёмно-зелёные глаза. В колодце они были тусклыми, почти чёрными... бессильными. А при матери искрятся любопытством.

– Читай, – Мирна указывает на стену. – Читай внимательно и вдумчиво. Запоминай. Что сможешь. Что в тебе отзовётся. Что увидишь. Подбирай знаки. И переписывай.

– Зачем? – мальчишка удивлённо приподнимает выцветшую бровь. – Это же... твоё.

– Нет, Дорог, – она качает головой. – Нет. Это наше. Общее. И не только семейное. Это подсказки для старой крови.

Пишущая присаживается на постель и горбится:

– Я устала, сын, – голос тихий, еле слышный. – Я работаю с этим письмом больше года, и я очень устала. Оно из меня все соки выпило. Черновик, наброски, заготовки... а сил нет. А у тебя – есть. Я хочу, чтобы ты переписал. Послание должно уйти в мир, его должно закончить. Нам всем надо собраться и поставить точку в делах прошлого. А начнёшь их ты.

Дорог хмуро смотрит на стену, явно что-то недопонимает, но кивает.

– Пока просто посмотри и отметь, что понял, – Мирна ободряюще улыбается. – У тебя ещё есть время.

– Сколько? – мальчик щурится на закорючки.

– Мало, – не скрывает пишущая. – До излома зимы. И даже... раньше, – закрывает глаза и тихо замечает: – Зима в этом году будет ранней, сын. Неправильно ранней. И неправильной.

...и я её не увижу, слышатся мысли Мирны. Но Дорогу она ничего не говорит. Только снова улыбается.

Она уже тогда знала, что уедет в Солнечную долину и не вернётся. Потому что именно туда дела приведут ту самую искру, которая в панике едва не спалила Гиблую тропу вместе с Уводящей. И для которой нужно оставить послание – первое. И, может быть, подумалось мне, что Мирна сама из себя сделала посмертную тень. Я всегда считала, что это наше уменье, наши чары, но сейчас поняла: я мало знаю о других народах старой крови. И у них могут быть такие тайны...

– Забытые – это и выдумка, и истинность, скрытая за шелухой времени. Песчинка истории, затерянная среди небылиц... – бормочет Дорог и кривится: – Мам, зачем столько лишних слов?

– Надо, – наставительно отзывается пишущая. – Чем больше лишних слов, тем непонятнее смысл. Мы – не летописцы и не хроники, чтобы разжёвывать для незнаек события прошлого. Мы – пишущие, мы ищем пути развития истории и предполагаем, какими они будут. В этом наше дело. И важно, – она поднимает окровавленный указательный палец, – чтобы никто не догадался, что это за путь. Никто! Кроме того, кому лишние слова – не препятствие. Кто не слова глупые слышит, а образы памятью прошлого видит.

Я невольно улыбаюсь. Хитрецы-затейники...

– Ладно, – мальчик смешно морщит нос. – Я начну?

– Читай, – Мирна кивает и встаёт. – Пойду подышу. Захочешь исправить что-то – правь смело. Это набросок.

Она выходит, тихо притворив дверь, а Дорог смотрит на стену – и, кажется, прямо на меня, в упор, и повторяет:

– Через боль и слёзы, через страх и смерть сила снимет с легенд шелуху времени... – и, закрыв глаза, как в забытьи: – Не торопись. Шамир будет замедлять твой путь, добавлять тебе дел и уводить в сторону – так надо. Я не всё сказал – и я не всё узнал. А я хочу... и смогу. Он так близко – тот, начинающий. Прячется за дыханием Зноя, но иногда мне кажется, что я почти вижу... Но не вижу. Не торопись. Я дам знак, когда пора. После сразу сработает указание Немы. И вот тогда... не опоздай, Верна. Но прежде знака не пущу. Уведу в сторону. И Шамир мне в этом поможет. Так и знай.

И мы с Немой дружно вывалились из стены.

Я села, тяжело дыша. Никогда не могла понять, как пишущие это делают – и почему их слова имеют такую власть над миром. Я стала знающей больше двух лет назад – до того, как Мирна взялась за своё последнее письмо, – но она обо мне узнала. Предвидела моё появление. И уже тогда ухитрилась встроить в историю. Как это возможно?..

Впрочем, и пишущие не понимают, каким образом мы в подробностях вспоминаем то, чего никогда с нами, ныне живущими, не происходило и случилось сотни лет назад. Что было забыто, и было не с нами.

Надо чаще работать с памятью предков. Если у меня получилось уничтожить дыхание Стужи, значит, я уже не так мала и слаба, как до Гиблой тропы. Надо постоянно что-то делать, чтобы ощущать свой рост. И вообще расти над собой.

Нема села на сундук, тряхнула взъерошенной головой и взялась переплетать растрёпанную косу. А пальцы дрожали. Пару раз она молча смотрела на меня, будто хотела узнать о чём-то важном, но пока руки плохо слушались, чтобы спросить.

Я потянулась, встала и утопала на кухню. Очень хотелось чего-нибудь погрызть, и я нашла на полке мешочек сухарей. Налила из котелка чаю, добавила огня в очаге – чтобы искрами плевался, – и уселась на пол, глядя на волшебное пламя. Говорящая последовала за мной и молча опустилась рядом. За морозным окном тихо выл зимний ветер, но впервые за время холодов мне хотелось не в сугроб, а к огню.

Золотисто-белое пламя неукротимо ревело, то взлетая к каменной кладке, то стучась в стену, то протягивая к нам огненные лапы, точно просясь на волю. Искры с треском сыпались на пол и сразу же гасли... как и мы. Жизнь огня коротка, жизнь искры – ещё короче, если рисковать. И страшно ли мне? Нет. Уже – нет. Шамир сделал верный выбор. И верный ход. Оказывается, я не Гиблой тропы боюсь. Я боюсь не успеть сделать всё, что он решил на меня взвалить. И боюсь... не помочь.

– Корень... – хрипло произнесла говорящая. – Нет, не корень. Ведро в колодце. Работай воротом – и вытянешь из тьмы правду. Вы знаете все колодцы, заглянете куда угодно, и мрак вам не помеха.

Я кивнула.

«Мы доберёмся до истоков и поймём – когда началось, кем и почему...»

Нема протянула руку, и искры из пламени соткались в слова: «Если они вернутся... что делать?»

– Сжигать, – хмуро отозвалась я, – дотла. В огне брода нет.

«А если огня не хватит? – она вопросительно посмотрела на меня. – Как в прошлый раз?»

– В прошлый раз его вообще не было, – я поморщилась. – Мы жили и пели, пели и жили... Мы просто очень хотели жить. Вам не понять – вы не сгораете в один миг из-за лишнего слова, как мы от чар. Мы жили как обычные люди и старались не тревожить своё внутреннее солнце. И не умели ни нападать, ни защищаться. Когда Забытые пошли по миру, мы понятия не имели, что делать. Поэтому, как и вы, убегали и прятались. И лишь когда прятаться стало негде...

Прозрачные глаза засветились: «Значит, всё-таки кто-то из вас?..»

– Никто этого не знает, – повторила я уверенно. – В нашей общей памяти знаний об этом нет. Никаких. Мы не знаем, Нема. Мне незачем тебя обманывать. Забытые исчезли... и забрали с собой наши песни. С тех пор мы не поём, а ежедневно рискуем, приручая внутреннее солнце, – я мрачно улыбнулась. – Оно – на одной стороне Гиблой тропы, Забытые – на другой. И там смерть, и здесь. Но мы хотя бы не будем дичью. И, может, успеем сотворить чудо.

«Где её взять, Верна? Твою смелость? – говорящая вздохнула. – Мы тоже мирный народ. Живём и работаем, работаем и живём...»

– Это не смелость. Это отчаяние. Нас опять пытаются загнать в угол и уже грозят веником, – невесело пошутила я и прищурилась на огонь: – Знаешь, когда я была мелкой... Я же выросла на страшных сказках о Забытых – у нас нет детства, нас с пелёнок готовят к тому, что история повторится. И мелкой я постоянно воображала, как вырасту и приручу своё солнце. И когда Забытые вернутся – ух, я их!.. Сожгу всех до одного.

Нема улыбнулась.

– Но Забытых не было, и доставалось всей округе, – я тоже улыбнулась. – Меня даже взрослые побаивались, а дед постоянно твердил, что я плохо кончу. Почти угадал. Но мне всегда казалось, что Шамир понимает, что делает, когда творит наши души, вкладывая в каждую свои качества. Может, он уже тогда понимал... – я пожала плечами. – Поздно бояться, Нема. Мирна правильно сказала: мы должны быть вместе. В общине знающих есть Мудрые – те, кто живёт дольше всех и знает больше других. Мудрым наших народов тоже пора собраться и решить, что делать. И я даже место подходящее знаю.

Да, «потеряшка». Не бросать же такое прекрасное убежище.

Говорящая выслушала мой рассказ о доме из Солнечной долины, поёжилась, помолчала, глядя на пламя, и снова собрала из искр вопрос: «И ты не сомневаешься?.. Не думаешь, что это просто...»

– Случайности? – дополнила я. – Нет дыма без огня. Я не просто не сомневаюсь. Я уверена. Мы не знаем, кто они и откуда, но точно знаем, что предшествовало появлению Забытых. Мы собирали по крупицам прошлое много лет. Все признаки налицо.

«Особенно дыхание Стужи, – признала она. – Их, говорят, трое? При каждом Забытом есть трое верных слуг?»

Я похрустела сухарями, выпила чаю и подтвердила:

– Да. Один – в человечьем облике, второй – в животном, третий – явление природы, способное занимать любое мёртвое тело. Правая рука, левая рука и дыхание. Третьи по зубам любому, если не струсит, а вот первые... Я бы не рисковала выходить против них... пока.

Нема вдруг покраснела. «Струсят» явно напомнило, как она испугалась у колодца при виде тени-на-снегу.

«Я буду работать, – сообщила она решительно. – Больше не испугаюсь».

– Испугаешься, – я пододвинула к говорящей мешочек с сухарями. – Главное, чтобы не до беспомощности. Я вот до сих пор пугаюсь... всякого. Но давно приучила себя сначала защитно вспыхивать, а уж потом бояться – если останется, чего. Привыкнешь – пройдёт.

Нема взяла сухарь, и некоторое время на кухне раздавался лишь дружный хруст. А потом тихо хлопнула входная дверь. Говорящая сразу подскочила, но я ухватила её за подол, удерживая.

– Это Вёртка. Мой... хвост.

Она понятливо кивнула. Иная старая кровь редко приручала паразитов – лишь из сострадания, если случайно попадётся погибающий, помогала. А мы в своё время занялись ими серьёзно и с умыслом. Паразиты – отличные помощники: просят мало, а сделать готовы всё что угодно. В тяжёлые времена и столь мелкое существо может сыграть важную роль.

Вёртка приползла уставшая, но довольная – с добычей. Раскрутив тугой узелок хвоста, сбросила на пол небольшой, странно зернистый камешек и нырнула на своё место – греться и «есть». Нема проводила её любопытным взглядом, а я подобрала с пола добычу. Осмотрела со всех сторон, сжала в кулаке и хмыкнула: моя спутница, как и было велено, обшарила каждый камень, отыскала каждую случайную каплю крови и собрала всё найденное воедино. Это меньше, чем нужно, но больше, чем крохотная капля крови Горды. И лучше, чем ничего.

На мгновение подумалось, не отправить ли её обыскивать дом – пишущие всегда работают кровью, но, вспомнив недавнее видение, я от этой мысли отказалась. Мирна знала, что не вернётся. Наверняка на всякий случай почистила дом.

«Спать?» – сложилось из искр.

Я тряхнула головой и посмотрела в окно – плотно закрытое ставнями, расписанное морозной наледью. Да, кажется, под утро, и немного поспать не помешает. Безумно суматошное началось время, и так внезапно... Ещё несколько дней назад я ехала в Солнечную долину с нарастающей тоской – не хотелось сидеть без чар и без дела... Но такого снежного кома страшных событий я, конечно, не ожидала.

Кивнув, я встала, притушила огонь и помогла Неме убрать со стола. И спать отправилась в комнату Дорога. А вдруг опять повезёт... повидаться. Или повидать. Обычных снов, в отличие от людей, мы не видели, вообще. Или ничего, или память прошлого.

«Куда ты завтра?» – появилось на стене.

– Не знаю, – честно ответила я. – Скорее всего, в колодец. Поработаю с кровью... а там видно будет.

Раз Дорог пока меня не ждёт... Иногда мы следовали замечательной привычке пишущих прятаться от мира для вящей сосредоточенности.

Иногда помогало.

«Обратно без меня выберешься?»

– Я же с картой, – напомнила я.

Нема ушла рано – кажется, и не спала вовсе. Когда я проснулась, дом уже опустел, и о говорящей напоминал лишь тёплый котелок чая на столе да остатки харчей.

Я быстро перекусила, оделась и вышла на улицу, закутавшись в самый подходящий облик – собственную серебристую искристость. Солнце давно встало, и от сияния снега резало глаза. И кто обратит внимание на ещё одну мельтешащую искорку?

Возле колодца уже ничто не напоминало о тени-на-снегу и короткой вечерней схватке. За ночь ветер замёл оттаявшую землю свежим снегом с холмов и укутал остатки домов в пуховые покрывала. Когда-нибудь, конечно, знающие на них наткнутся и будут долго ломать голову: что это, откуда взялось, кто создатель... А я шиш скажу. Чем меньше хладнокровные о нас знают – тем крепче мы спим.

Людей вокруг не было – все по-прежнему сидели по домам, боясь тени-на-снегу. И я намеренно промолчала, чтобы выиграть немного времени для спокойной работы в колодце. А после, конечно, оповещу. И может, мне даже поверят.

Я спустилась вниз привычным способом, попутно отмечая выемки на камнях там, где Вёртка добывала кровь. Поразительно полезное существо. Удивительно, что никто, кроме нас, не захотел наладить с ними взаимосвязь. А ведь после Забытых их тоже осталось очень мало – и они тоже важная часть обитаемого мира, которая заслуживает жизни, помощи и спасения.

На дне я снова огляделась, нашла проём и заползла в низкую комнатушку. И сначала просто сидела на полу, погрузившись в мрачную тишину, и дышала, собиралась с мыслями, распределяла силы, вспоминала. Несмотря на вчерашнюю драку и дорожную усталость, внутреннее солнце горит ярко – и кровь прогревает быстро. Оно никогда не тускнеет и не остывает, силы всегда в избытке. Но иногда или я так устаю и остываю, что долго согреваюсь... или оно взрывается вместе со мной.

Так, сначала – Тихна.

Я скатала из искр шар света и подбросила его к потолку. По комнатке сразу расползлись тени, одна из которых, тёмно-багровая, скромно замерла слева от меня.

– Покажи, – я растёрла кровь Тихны по запястью и протянула к ней руку. – Покажи всё, что сможешь. Расскажи всё, что знаешь.

Тень послушно подалась вперёд. Её бесплотные ладони легли на мою, коснувшись крови, я закрыла глаза – и увидела.

Стала Тихной – и вспомнила её как себя.

Глава 6 (2)

...ледяной лес – белый-белый, от кончиков ветвей до стволов у корней. Первый снег и сырость после дождливой осени укутали деревья в пушистую шаль, разбросали по земле пуховые подушки. Я любуюсь – замерзаю, уже не чувствую ни рук, ни ног, – но всё равно любуюсь.

– Тих?.. – звучит где-то далеко-далеко... хотя на самом деле рядом, громко и на ухо. – Пойдём?..

– Не могу... – шепчу еле слышно. – Красиво тут...

– Дура! – срывается голос.

Обе мы дурёхи распоследние... Зачем в лес понесло?.. Уже не помню. Мысли путаются. И всё кажется, что то дико холодно, то ужасно жарко... И в сон клонит. Так хочется прилечь на мягкую подушку, укрыться одеялом...

– Не спи!.. – шипит голос. – Нельзя! Не проснёшься!

И пусть, думается сонно. Уводящая повсюду – от неё не спрячешься. Или в избе перетопленной задохнуться, или утопнуть, или... А здесь – красиво... Смотришь – и забываешь...

– Тих... – голос дрожит. – У меня что-то... с глазами. Какое-то всё... другое. Видишь?..

Я лениво открываю глаза и удивляюсь. И верно, другое. Серое. Точно пеплом припорошённое. Серые сугробы, серые деревья, серое небо. И солнце – тусклое-тусклое. Я села чуть удобнее, протёрла глаза и снова удивилась. Вроде же рук не ощущала... а они тут. Вот они. На месте.

Поворачиваюсь – и вижу... кого-то. Серый полушубок, капюшон, а на лице и руках – чёрные трещины. Но память подсказывает – девушка. И вроде бы даже знакомая.

– Ты кто? – спрашиваю с любопытством.

– Н-не знаю, – она осматривает свои руки. – А ты?

– И я не знаю, – отчего-то это кажется забавным, весёлым, и я смеюсь.

– Дура! – вдруг снова кричит девушка. – Это же Гиблая тропа! Мы... мы умерли!

– Нет, – подсказала память. – Если бы мы умерли, пришла бы Уводящая. И забрала бы с собой, и отвела к Шамиру. А её нету.

– Ну... да, – голос девушки теряет уверенность. – А что это... на лице? У тебя? И на руках?

Смотрю – а там тоже трещины. Пожимаю плечами. А почём мне знать?

– Ну что, девки, – откуда из-за деревьев звучит усталый женский голос, – догулялись? Доигрались? Повезло, пожалел Шамир. Благословил. Ко мне бегом.

– Куда? – хором. И встаём осторожно, помогая друг дружке.

– Сюда, – сухо отвечает женщина. – На голос. И живей-живей, пока Уводящая не передумала!

Иду послушно, но отчего-то хочется обернуться – и я оборачиваюсь. И вижу, как в воздухе дрожит и расплывается... красноватый дымок. Или какое-то облачко. Но налетел снежный ветер – и нет его.

...Ничего не помню. Какие-то смутные обрывки – мыслей, слов... лиц. Всплывают в памяти – а я не понимаю, что это. Но почему-то нестрашно. Даже интересно – начать сначала.

– Ваше прошлое осталось на Гиблой тропе, – резковато бросила наставительница Снежна – невысокая, сухощавая, с бесцветным лицом.

Обличье, вспоминаю я недавние объяснения. Меченым без них нельзя. Люди думают, что метки чар находятся только на руках, но нет. На лице тоже. Поэтому – всегда какой-нибудь придуманный облик. Так странно: новые знания врезаются в память дословно. А вот то, что до Тропы...

– Как тебя зовут? – Снежна смотрит на меня в упор. И её глаза, вроде бы серо-голубые, вдруг кажутся зелёными-зелёными... и затягивающими, пугающими... как болотная топь.

– Тиха, – говорю неуверенно.

И это всё, что я помню о себе... кажется.

– Тих у нас тут выше неба, – морщится наставительница. – Тихной будешь. А ты?

– Горда, – твёрдо заявляет моя... подруга? Спутница? Сестра?

– Ладно, – кивает Снежна. – Тем, кто помнит, мы оставляем прежние имена. Такое редко, но случается. Далее. Ещё что-то помните?

Про имена смешно слышать. И смешно, что они придумывают новые имена в честь сезона своих чар. Ведь можно же вспомнить прежнее. А они прячут своё. Обезображенные лица – за масками, родные имена – за нелепыми прозвищами. И не просто их прячут – сами прячутся. Как преступники.

– Учиться будете у меня, – сухо и резко говорит наставительница. – Всему. Читать, писать, чаровать. Но я вам не мамка и не бабка, сопли подтирать не стану. Готовьтесь. Будет больно.

...Да, и больно было. Голова болит... всегда. Почему ей так трудно впихнуть в себя всё, что ребёнок запоминает сразу? И что вообще-то там прежде отлично помещалось?

Лицо болит. Руки болят. Когда чаруешь – кости ломит диким холодом и пальцы сводит. Потом совсем не спится. И никак не получается согреться. Сидишь в пяти одеялах у натопленного очага – но всё равно холодно, холодно, холодно... Снежна говорит, надо привыкать, теперь так будет всегда, потому что зима уже не снаружи, а внутри. Но как привыкнуть?.. Да никак же! И интерес начать сначала кончается очень быстро, сменяясь злостью на Шамира. Лучше бы забрал...

– Не хочу, – говорю как-то Горде вечером. – Не хочу быть... этим. Согреться хочу. Поесть нормально, чтоб тепло стало, а то как сосульки грызёшь. И домой хочу. Где он, наш дом, Горд?..

– Не помню, – отвечает она тихо и обнимает меня за плечи. – Совсем. Одно вот помнится смутно: что ты там. Что ты оттуда. И мы всегда вместе были, – запинается и вздыхает: – И я тоже не хочу. Устала, Тих.

А я вспоминаю слово-пощёчину – «Дура!» – и думаю: где она? Где эта сильная девушка, которая и на Гиблой тропе не сдавалась? И меня теребила, пытаясь вытащить – хотя бы из забытья? Она поникла, сжалась, руки и губы тряслись от невыплаканного, от усталости, от злости. Она, гордая, смирилась... сломалась?

– Придумай, – шепчу. – Ты же можешь. Ты... ты всегда могла. У тебя всегда всё получалось. Придумай. Спаси нас. Или тебя сломали?

Она молчит, сопит, и я вижу краем глаза: ноздри раздуваются, в глазах – стылая змеиная неподвижность. Как перед броском.

– Есть кое-что, – говорит Горда медленно, осторожно, не сводя немигающих глаз с огня в очаге. – Есть кровь, которая не поддаётся чарам сезона. И никогда не поддаётся холоду. Старая кровь – тёплая, горячая, раскалённая, обжигающая. Раскалённых и обжигающих, боюсь, не найти – искрящие и безлетные сгинули со времён Забытых, но вот говорящих и пишущих полно.

– И что с ними делать? – я смотрю на неё удивлённо.

– Забирать себе, – негромко отвечает она. – Нет, не кровь. Дело не в крови, Тих. Сама по себе она такая же, как у нас – красная. Дело в чарах. Шамир вложил в старую кровь много силы – очень много, и она... как солнце. Всегда греет, даже зимой. Вот его и надо забрать. Солнце.

– Как? – я не понимаю, возможно ли такое.

Но ведь невозможно же!

– Есть способы, – Горда едва заметно улыбается. – Есть.

Я поворачиваюсь и вижу, как меняется её взгляд. Теперь в нём предвкушение. Как и в улыбке.

– Откуда ты знаешь?

– Кладовые меченых хранят немало интересного, – туманно поясняет она. – Я кое-что раскопала... Но, Тих, за ответную услугу. Чтобы кое-что получить, надо кое-что сделать.

В голосе Горды столько... странного, что я ляпаю:

– Убить, что ли?

– И это тоже, – она говорит очень спокойно. И так, будто всё уже решила.

Мне становится не по себе. Убивать... не хочется. И стоит ли моя новая жизнь жизней других?..

– Решайся, – Горда встала. – Или ты со мной, или замерзай здесь в обществе бессердечных сосулек, которые считают, что мы должны быть благодарны Шамиру за новую жизнь и пахать на него круглосуточно – в бесконечной боли и холоде. Лично я не хочу. Я узнавала, скрывалась, таилась, притворялась... даже с тобой. Хватит с меня. Я сбегу первой же зимой и всё сделаю. И получу своё солнце.

– Найдут же, – я судорожно ищу возражения. – Обжитых земель мало, а знающих – довольно много. Найдут.

– На юге – нет, – она снова улыбается. – Там слишком пустынно и безлюдно. Там можно осесть и жить спокойно. И хорошо зарабатывать, ведь чары останутся при нас. И не только сезонные, Тих. Чары старой крови передаются вместе с их силой. Юг – земли богатые и свободные. И не забывай про обличья. Пусть их чары долго копятся, и менять внешность получается всего раз в полгода или, чуть чаще, лишь в свой сезон. Кроме них есть краски, одежда, голос, поведение... Решайся.

...Уже который день меня мучают сомнения. Я не хочу убивать. Не хочу платить чужими жизнями за свою. Ведь только я виновата в том, что замёрзла в лесу. И никто из старой крови не виноват в том, что Шамир пожалел меня и пометил.

Или – виноват?

Я постоянно вспоминаю красное облачко в сером мире Гиблой тропы. Что это? Что оно означало? Оно казалось таким... странным. Таким... чужим. Нездешним. Не из серого мира Тропы.

Когда я спросила об облаке у Горды, она сказала, что не видела ничего подобного и посоветовала сходить в кладовые знающих. И я собралась в дорогу – кладовых было много, всяких разных, от ученических до наставительских, от открытых до закрытых. Чтобы попасть в последние, я сочинила Снежне какую-то историю: мол, знающие – они же всё-всё знать должны, и пока нет зимы и чар, хочу узнать как можно больше, чтобы потом работать как можно лучше. Она поверила и написала мне пропуск. Горда в последний момент решила поехать со мной.

Это было ужасно скучно – копаться в пыльных залежах, хотя я узнала много интересного – о Шамире, о старой крови, о Забытых. А Горда всегда копалась там, где говорилось про Забытых – будто заболела ими, будто одержимость напала. Увидит одну бумажку – сразу глаза горят.

Я ничего не нашла, хотя перебрала многое. Очень надеялась на последнюю кладовую, но молчаливая смотрительница на мои вопросы не ответила ни словом.

И я отчаялась. Но позже, когда я уже покинула кладовую, меня догнал второй смотритель – невзрачный парнишка. Подошёл ко мне и спросил, что же я всё-таки ищу. И я призналась как на духу. Рассказала, описала и добавила, что хочу знать.

– Уверена, что облако было именно красным? – странно смотрит на меня парень. – Что ты видела цвет?

Я кивнула. Ещё бы. Он так резко выделялся из окружающей бесцветной серости.

– Есть лишь одни чары, которые выглядят как тающее облако, как дымка на ветру, – задумчиво произносит он. – Это чары старой крови – пишущих. Очень похоже, что кто-то из них вас спасал. Пытался спасти хоть как-то.

Кажется, во мне так много холода, что там нечему застывать, но от этих слов выморозило ещё сильнее.

– Кто? – спрашиваю хрипло. – Зачем?

– Не знаю, – пожимает плечами смотритель. – Может, кто-то из ваших семей дружил со старой кровью. А может, кто-то из пишущих проходил мимо, увидел умирающих и пожалел. Они такое могут – найти чужой истории возможное продолжение и написать пару слов предсказанием.

Но там... там только Снежна была. Её голос у Гиблой тропы – вот и всё, что мы слышали. Неужели она дружит со старой кровью? Или сама – пишущая? Или... так совпало?..

Но вот что странно: откуда смотритель узнал, что нас на Тропе было двое?

...Ночь, а мне не спится. Опять. Вот уже несколько дней после той кладовой я не могу спать. Я не понимаю – зачем? Почему кто-то сделал то, что сделал? Почему кто-то решил, что лучше жить так – в вечном холоде, без лица, без семьи и дома, вечно чувствуя себя в долгу, – чем не жить вообще?

И думала: лучше бы его, этого проклятого спасителя, не было. Правда. Мне не нужна эта вторая жизнь и все эти дурацкие чары.

– Отомсти, – вдруг шепчет на ухо Горда. – Давай отомстим? И вернём себе то, что у нас отняли. Если пишущие полагают, что имеют право решать за других и распоряжаться чужими жизнями – почему мы этого права не имеем? Имеем. Не так ли?

– Ты предлагаешь мстить всем подряд, – я в упор смотрю на неё. – А я не хочу всем. Я хочу добраться только до одного.

– Как ты это сделаешь без знаний? – Горда хмыкает. – И без чар? Никак. Знающие, даже когда их сезон в силе, – ничто против старой крови. Даже теплокровный говорящий тебя на куски расколет, засыплет твоим же снегом и растопит потом останки так, что не найти. Как ты до него доберёшься? Мы ведь встречаем человека и не понимаем, кто перед нами – просто человек или старая кровь. А они ощущают. И чтобы найти твоего пишущего, мы должны стать такими, как они. И научиться их находить.

Я попалась. Так хотелось узнать, кто он и зачем это сделал...

Но я поздно поняла, что попалась. И иголку в стоге сена не найти.

...Сбежать и спрятаться оказалось очень легко. В бытность человеком знающие казались мне всесильными, а на самом деле нет. Те же люди, только умеющие лепить новое лицо и вызывать ветер. Мы попросились зимой на юг Обжитых земель – и нас отпустили с облегчением: из-за малолюдности там никто не хотел работать.

А когда знающие поняли, что мы тоже не собираемся работать, было уже поздно. Мы сменили обличья и спрятались в снежных холмах. Зимников мало – очень мало, это редкий дар, и они слишком нужны в городах и на дорогах, чтобы отправлять их на поиски двух безумных девиц. А когда зима закончилась, наши руки без чар стали почти обычными – да, грубая обветренная кожа, но и всё.

И про нас забыли. Решили, что мы сами сдохнем без полезной работы – таких Гиблая тропа забирала быстро, в четверть сезона. Но именно на юге мы и нашли очень ценную старую кровь – искру. Я лично её не видела и не сразу поверила. Ведь они же вроде как сгинули. Вот только итог встречи был такой...

Не знаю, как Горда её вычислила. Она всегда отговаривалась кладовыми знающих. И как смогла убить – тоже не знаю. Она владела большим, чем казалось – уже тогда. Так у нас появилось первое общее солнце, запертое в небольшом куске дерева. Где Горда взяла дымник, я тоже не знала. Сама она объяснила, что у искры. И, наверно, это правда – это же их дерево, искрящих.

А после, когда зима с весной кончились, и мы снова сменили обличья, Горда убедила меня в том, что горные долины – тоже хорошее место, чтобы скрыться. Отшиб обитаемого мира – глушь, куда крайне редко заглядывают знающие и где хранится много интересного.

Я поздно поняла, зачем её понесло именно в Солнечную долину. Я бы отказалась, если бы узнала.

...В долине нашлось очень много сырой магии. Столько, что нам хватило бы надолго и без убийств, но Горду уже было не остановить. Ей всё казалось мало. Сначала я думала, это жадность. Но потом поняла, что она боится.

Боится остаться без запасов силы и угодить на Тропу.

И боится... кого-то.

Она всё время оглядывалась, всё время тревожилась, даже почти не спала. Когда я прямо спросила – мол, кого боишься, – Горда лишь улыбнулась натянуто и туманно ответила, что старой крови. Искры. Что раз одна уцелела, то есть и другие. А они связаны общей памятью. И, хоть она и убивала в другом облике, хоть и не оставила следов, кто-нибудь сильный мог прочитать память убитой, найти зацепки и пойти по следу.

Это объяснение казалось правдивым. Но не до конца. Мы давно друг друга знали, и я ощущала: это не вся правда. Возможно, она боялась того, кто дал ей знания и силу, чтобы убить искру и завладеть её солнцем. И заставил делать то, что мы потом сделали.

Как же я об этом жалею...

...Трое говорящих и четверо пишущих – богатая добыча с осенней ярмарки. И жаль, что все быстро погибли. Хотелось бы поговорить и выяснить кое-что об одной личности старой крови, но убивать надо быстро, пока они в растерянности. Оказалось, старая кровь – вроде обычных людей, не умеет защищаться. Может, если соберётся, а собираться не умеет.

Когда мы распределили силу по брускам (Горда где-то раздобыла второй), я поняла, что всё, мне хватит – надолго, очень надолго. Дожить тот человеческий срок, что мне оставался до Тропы, точно. И я даже нашла себе подходящее место – муж, дело, дом.

Я ухватилась за всё это по наитию, от усталости, а потом поняла, что мне нравится – готовить, привечать и кормить людей, слушать истории странников, а по вечерам пить чай у натопленного очага и согреваться в мужских руках. Я даже замечтала о детях, ведь шрамы с лица и рук почти сошли, а моей настоящей внешности никто не знал, даже я сама. Спрятаться – легче лёгкого. И жить. Просто жить.

И на того пишущего, кто забрал меня с Тропы, стало наплевать. Его народ расплатился сполна. Я не хотела рисковать обретённым ради очередных поисков. И смертей.

Но Горда останавливаться не собиралась.

...Появившись на моём постоялом дворе в облике торговки, она садится за стол и подмигивает. Я невольно оглядываюсь на единственного постояльца – молчаливого странника в пыльном плаще. Насытившись, он дремлет за столом у открытого окна, положив голову на скрещенные руки.

– Есть дело, – сообщает Горда весело и со странным облегчением. – Время приходит.

– Какое время? – я отвлекаюсь от уборки и опираюсь на метлу.

– Для дыхания Стужи, – она улыбается и понижает голос. – Я знаю, где оно прячется, и знаю, как разбудить. И не только его. Пора.

– Зачем? – мне, давно согревшейся, от этих слов становится очень холодно. Забытый лёд расползается по нутру. – Зачем будить эту тварь?

– Это плата, Тих, – жёстко ответила Горда. – Нравится жить? Хочешь сохранить то, что обрела? Плати. Тот, кто нам помог – подарил второй дымник, поделился знаниями, – хочет разбудить дыхание Стужи. Собирайся. И в этот раз всё будешь делать ты.

– Я? – и моя метла с грохотом падает на пол.

– Я – чужачка, а ты – своя. Тебе проще найти нужных людей и втереться в доверие, – поясняет она и резко добавляет: – Я почти год работала за тебя. Пора рассчитаться.

– Пора, – звучит за моей спиной хриплое. – Дыхание ждёт.

Я резко оборачиваюсь, но странника и след простыл. Лишь скрипит на холодном осеннем ветру оконная створка.

...Парня-летника было так легко убить...

Горда сказала, что он – сторож дыхания Стужи, и я думала, что он будет суровым, неприступным, подозрительным. А он оказался доверчивым, дружелюбным. Сразу поверил мне, привязался, с удовольствием ходил по травы и учился готовить. Говорил, что, кажется, в прошлой жизни ужасно это любил – кашеварить и стряпать. А во второй жизни ему очень плохо. Нас, зимниц, вымораживало, а он сгорал заживо. И оттого страшно напивался, прячась по ледяным погребам.

И даже когда отраву принял, не понял, что это я её в вино подсыпала. Не поверил. Пока умирал, тянулся ко мне, смотрел отчаянно и просил-просил-просил взглядом помочь... И я делала вид, что смешиваю противоядие. А сама быстро-быстро готовилась к ритуалу.

Он так и умер, веря, что я спасу. И так от этого стало тошно...

Зато Горда была довольна. Говорила, что всё – мы в расчёте и свободны. Разбегаемся в разные стороны, раз таково моё желание – сидеть болотной кочкой в захолустье и варить похлёбки, – и живём, кто во что горазд.

И я вернулась домой.

А потом откуда-то взялась ты.

Искра.

Которой мне так не хватало, чтобы навсегда обрести лицо и жизнь.

Но, знаешь, наверное, я бы никогда...

Я долго сидела с закрытыми глазами, приходя в себя. Вспоминания Тихны – яркие, острые, болезненные, точные... Я посмотрела на стену перед собой, вычленяя необходимые знания.

Тихна ничего больше не знает, потому что ведомая.

Горда – зимница. К сожалению. Я надеялась, что она – другого сезона, и внезапная зима помешает ей удрать, но нет. Не помешает. Наоборот, подсобит.

И она смогла убить искрящего (наверное) – значит, очень опасна. И я не ошиблась – за ней кто-то стоит. Может, этот кто-то и выдернул её с Гиблой тропы, чтобы подсунуть нужные знания, совратить, подкупить и использовать. Это могла быть и Снежна – пишущая. Или она только спасала – из жалости или по знакомству. А может, случайно оказалась рядом, чтобы подобрать двух новоявленных меченых. Выясню.

А пробуждённое дыхание Стужи – да, это плата. И, оказывается, передаётся не только сила старой крови – как согревающее солнце, – но и все известные наши чары. То есть умение работать с силой... и творить, например, «воронки». Кажется, она действительно боялась искрящих. Иначе «воронки» бессмысленны.

Но кого же именно боялась? Если бы кто-то из нас спутался с Гордой, мы бы знали. Любой из нас мог основательно прощупать любого из нас, вывернув память наизнанку и узнав всё. Предателей среди народа искр нет и быть не может. То есть она просто боялась нас – искрящих вообще? И она точно знала, что мы существуем... не потому что начиталась, а потому что убила? Лично встречала искру?

Но в это мне не верилось. Может, Горда ошиблась, приняв за искру того же говорящего? Но на всякий случай испугалась и начала стирать за собой все следы «воронками»? В конце концов... это чары Забытых. Кроме прочего. А Горда, видимо, действительно очень много знала.

Насторожил рассказ о последней кладовой, невзрачном парнишке и молчаливой смотрительнице. Это точно Травна. Надо отправить к ней второго вестника... Или лучше лично пообщаться? И отыскать этого смотрителя, если, конечно, он существует, и прощупать Травну.

Но быть очень – очень! – осторожной.

Не зря я помедлила с предупреждением Снежне.

Это самое страшное открытие – старая кровь всё-таки замешана. И кто-то из пишущих спас двух полезных девиц и наметил их путь, а говорящий – поддержал.

Но зачем?

Платят силой и послушанием за свою жизнь среди новых Забытых? Это единственное, что пришло мне в голову. Старая кровь ничего не смогла противопоставить мёртвой в прошлый раз, и когда кто-то намекнул, что Забытые не за горами, и доказал, почему... трусливые сдались. А сильные по-прежнему верят. В солнце старой крови. И в помощь уцелевшей искры.

Я выбралась из колодца к вечеру и с таким камнем на сердце... Нас осталось так мало... И так не хотелось верить, что свои пойдут против своих, когда каждый на счету и надо помогать любыми силами... Не хотелось – но не верить я не могла.

Конечно, одной лишь памяти мёртвой беглянки мало для доказательств... но выше крыши для подозрений.

Снежна – пишущая, Травна – говорящая... Но на постоялом дворе, перед убийством летника, говорил явно мужчина. Тихна не видела лица, но голос запомнила. Мужской.

А посмертная тень осталась в колодце.

Тихна честно призналась, что не сможет распознать Горду – зима обновила её силу, и она наверняка поменяла внешность. И ищи ветра в поле. Кровная связь не поможет – даже у нас Гиблая тропа путает и удлиняет старые связи, а у людей и подавно. Я порвала все поводки, и кусок сущности бывшей знающей превратился в кровавую кляксу на грязной стене.

Пожалуй, я понимала её отчаяние. И немного жалела.

Но всё-таки убрала вовремя.

Да, Шамир, и как же вовремя ты указал мне на Солнечную долину... Сейчас ещё есть возможность распутать этот клубок, уничтожить пробуждённые сгустки и, если повезёт, предотвратить неизбежное. А если не повезёт – приготовиться. Искрящие больше не будут перепуганной безмозглой дичью. А остальная старая кровь... Время покажет.

Отряхнувшись и поправив одежду, я посмотрела на заметённую снегом деревеньку.

Остаётся последнее.

Почистить одной старушке двор. И сообщить, что больше им не надо бояться никаких теней – ни на-снегу, ни своих собственных. И отправить вестника её сыну, но не обычного, а солнечного. Он приснится, согреет душу и материнским голосом позовёт на помощь.

Мы всегда выполняем обещания, даже если даём их только самим себе.

Глава 7. Снежный плен (1)

Ясная погода, так взбодрившая после Солнечной долины, кончилась отвратительно быстро – буквально на следующий день. Выбравшись из «трёх деревень», я отправилась вдоль центрального северного своим путём – прокладывая в сугробах солнечную тропу и наслаждаясь свободой чар.

Вечером, едва стемнело, я перекусила тем, что нашла в доме Мирны – сухари и варенье (я вообще неприхотлива в еде), – соорудила себе снежный дом и завалилась спать. И впервые за долгое время увидела сон – вернее, бессвязные обрывки образов, сплетённые из моей памяти и памяти Тихны. Я снова видела ледяной лес и кровавую дымку тающих слов, мальчика-пишущего в колодце, умирающего летника, мёртвую ухмылку дыхания Стужи. И никак не могла понять, к чему оно снится, и проснулась на рассвете такой уставшей...

Но дорога не ждала. Хотя куда идти, я толком не знала. Просто шла, надеясь уловить след Горды, раз к Дорогу пока не надо. Когда наступит его время, указание говорящей даст знать – подхватит и унесёт в нужном направлении. А что до Горды... Если у неё нет долгов перед чучельником, то единственное место, куда она рванёт, – это опять безлюдный юг. Ибо на равнине прятаться негде. Разве что в крупном городе в щель забиться... И почему-то мне казалось, что Горда движется окольными путями.

И на всякий случай я делала то же самое – шла поодаль, не забывая тормошить единственную слабую капельку крови и спрашивать: «Здесь?» Пока она молчала.

К вечеру со стороны гор пришёл ветер, нагнав снежные тучи, и я сделала остановку. Опять соорудила снежный дом и навострилась спрятаться на ночёвку, чтобы поутру завернуть в ближайший острог за пропитанием и с проверкой, но судьба распорядилась иначе. Едва я уселась на пол грызть сухари, как услышала сквозь вой ветра голоса – очень уставшие, тихие.

Я споро развернула карту, проведя линию от точки-себя до ближайшего жилья. Как я и предполагала, до ближайшего гостевого острога, Заречного, – пара вёрст. Конечно, постоялые дворы там битком забиты (поэтому я и собиралась ночевать в сугробе), зато идти ближе, чем к деревушкам – через реку и, опять же, по холмам. И раз уж я всё равно собиралась туда наведаться... Людей бросать... негоже. Да, не люблю их. Но жизнь бесценна. Любая.

Неохотно одевшись, я выбралась из дома и окликнула людей. Каким ветром их сюда занесло – так далеко от центрального северного?..

Оказывается, заблудились.

Из путаных объяснений извозчика я поняла, что он таковым не был – просто настоящий извозчик приболел как раз по пути между двумя острогами, и пришлось сворачивать на ближайшую же тропу в поисках деревни. Деревню нашли, больного лекарю сдали, попытались выбраться обратно, но началась метель, которую я благополучно проспала в своём снежном домике прошлой ночью. С тех пор несчастные и плутают в поисках дороги на центральный северный.

Не будь в санях деток, я бы засомневалась в столь путаном рассказе. Но из шалей и полушубков взрослых на меня сонно моргали две пары детских глазёнок, между ними сидела очень уставшая пожилая женщина, и принимать семейство из старухи, двух малых и неуклюжего старика за шайку разбойников – глупость, рассудила я.

– Вы зачем в такую погоду в путь-то отправились? – я посмотрела на ездового пса, размышляя, испугается или нет – рисковать или не стоит.

– Дык от тени-на-снегу бежим, – пояснил старик, поглаживая уставшего пса. – Внучат к нам доча ещё по осени отправила – рожать ей, не до малых. Да и нам в радость. Но как тень по деревне поползла – так мы и назад. У приятеля моего по соседству переночевали, передохнули, до Холмистого добрели, сани наняли – и в путь. А куды ещё?

И сказать бы, что нет уже тени... Ладно, потом скажу.

– Я вас провожу, – карта весь разговор настойчиво тянула меня в нужном направлении. – До Заречного – пара вёрст. Не гоните, я вперёд пойду, дорогу немного расчищу.

Старик покладисто кивнул и неуклюже вскарабкался на облучок. Дети, пока мы беседовали, уснули. Их бабушка тоже клевала носом, но бдительно. Я мысленно попросила пса не нервничать, отошла от саней, присела и пустила по снегу несколько искр. Пёс на мои чары странным образом не среагировал. Устал поди – они же не железные, хотя иногда кажутся.

– Чали, мож, в сани а? – окликнул старик. – Куды ж ты ножками-то, а? Две ж версты да по сугробам!

– Нет, чалир, не переживай, – улыбнулась через плечо, хотя вряд ли он видел меня в начинающейся ночной метели. – Я же знающая.

Это слово объясняло мало, но в то же время говорило о многом. Старик крякнул и взялся за поводья, я быстро устремилась по солнечному пути, а пёс потрусил следом. Он и видел меня, и чуял – не потеряется и не отстанет.

Я торопилась, как могла, но метель не обогнать. Она налетала то со спины, то сбоку, толкалась и путалась в ногах, колола снегом и выла на ухо, сдёргивая капюшон. Но мне-то ладно. А вот люди, а вот дети... Слепящая круговерть крупных хлопьев – вот и всё, что я видела... но хотя бы не мёрзла. Людей хлёсткий ветер наверняка пробирал до костей.

Мысли о холоде сами собой привели к воспоминаниям Тихны, и я поняла, почему Зим был так неравнодушен к горячительному. Вероятно, оно всё же согревало... хоть немного. Постоянно ощущать себя сосулькой – приятного мало. Как и сгорающим заживо.

Ибо не для людей эта сила.

Что бы ни говорила Горда, а кровь с людьми у нас разная. Да, красная, но наша – исстари насыщенная чарами, а у знающих она только пытается ими наполниться. Мама рассказывала, что первым людям старой крови тоже было очень плохо и больно, но они терпели и привыкали. А потом каждое следующее поколение рождалось устойчивее, крепче, и однажды боль сошла на нет, и нужда привыкать и терпеть отпала. Мы горели – и нам это нравилось. А люди мучились.

Когда-то, когда старая кровь основала первую общину знающих, людям объяснили, почему сила их выстужает, бьёт ветрами, сжигает или сыро ломит кости. А теперь это делать почему-то перестали – мне, например, наставитель ничего не говорил. Обучил сухо – и выпнул работать. И, конечно, вот откуда появляются беглецы, мечтающие вернуться к привычной жизни, – и отсюда тоже.

И уж Снежна-то, пишущая, могла бы найти подходящие слова... Поговорить, что ли, с Зимом при случае? Пить он, конечно, не бросит... А может, и бросит. Может, и откроет в себе новый источник терпения. Второй. Третий. И однажды, как и мои предки, привыкнет.

Стену и ворота я нашла на ощупь. Метель лишила зрения даже меня, и появление острога я скорее почувствовала – по стоячему завихрению сгустившегося сквозняка, который указывал на большое скопление хладнокровных. А потом вытянутая рука коснулась камня, и я выдохнула.

Добрались.

Стражники открыли калитку сразу после стука, хотя, судя по сонным лицам, гостей в такую жуть они не ждали. Сани пришлось бросить с заверениями, что-де есть в остроге зимник, откопаем. Я немедленно уточнила, не Зим ли, но нет. Мне назвали незнакомое имя – Метень, не то мужское, не то женское, – и я невольно выдохнула и расслабилась. И, оставив замёрзших людей на попечение стражников, выскользнула из караулки на улицу.

Вьюга накрыла Заречный плотным снежным колпаком. Размытые огни фонарей и подвижная белая пелена – вот и всё, что я видела. Но за стенами хотя бы не было жуткого, сбивающего с ног ветра. И, оглянувшись на стену, я поняла, что, похоже, застряла. Снег и холод мне не помеха, а вот ветер – да, увы. И к лучшему ли застрять здесь... Не знаю. С одной стороны, еда, с другой – чересчур много людей...

Ладно. Пока метель не уляжется, деваться некуда. И очень надеюсь, что непогода – дело рук природы, а не одной удирающей беглянки. Или кое-кого похлеще.

Я поспешила по узкой улице, прислушиваясь к себе и ища постоялый двор с меньшим скоплением «сквозняков». Оный предсказуемо отыскался на третьей от врат улице и оказался очень убогим – грязная, крошечная, едва ли на десяток гостей, обеденная с давно не мытыми столами и полами; скрипучая, со сломанными ступеньками лестница на второй этаж; всего шесть гостевых комнат, одна грязнее и холоднее другой. Заправляла делами полуслепая старуха, у которой ни сил не было на уборку, ни денег на прислугу.

Но – да, я неприхотливая. Пол и сама помою, а холод (и полное отсутствие людей) мне только на пользу.

Мы с хозяйкой быстро сошлись в цене, и я заперлась в своей крошечной комнатушке. Старый сундук, заваленный подушками и пыльными одеялами, стол, табуретка, грязные штопаные шторы. Остальное – в общей комнате в конце коридора. Зато – никаких лю...

Голоса внизу – знакомые донельзя, – и я недовольно сплюнула. Конечно, они меня не преследуют – просто других свободных мест нет... Но негоже детям спать в холоде, пыли и среди клопов. Я покосилась на дверь, прислушалась, торопливо вернулась в коридор и засучила рукава. Прогреть дом, оставить на стенах неприметные трещинки-обереги, разгоняющие насекомо-животную гнусь и пыль, смыть солнечным водопадом самую приметную грязь...

Жить можно.

Но поесть лучше в другом месте.

Попадаться на глаза недавним подобрышам не хотелось. Не знаю, почему. И я, пользуясь метелью, вылезла в окно и спустилась вниз по верёвке. И, придерживая капюшон, зигзагами и спотыкаясь, отправилась искать продуктовую лавку, ибо в харчевнях было слишком людно. А многие лавки гостевых острогов работают допоздна. Надеюсь, даже несмотря на метель.

А оказалось, зря. Я долго бродила по пустым торговым улочкам и нашла лишь одну открытую лавку. Торговец на радостях заломил такую цену, что пришлось закатывать рукав и показывать метки знающей. Равнинный народ давно усвоил: сегодня ты не поможешь знающему – завтра у него не будет сил помочь тебе. Торговец разочарованно фыркнул, но цену сбавил. Втрое.

Обратно я возвращалась с тремя авоськами. Дурное моё чувство верности: раз уж начала помогать – то помогай до конца... Оставить уставшее семейство голодным не позволяла совесть, хотя на глаза им я так и не показалась. Оставила две авоськи у дверей, постучалась и бесшумно сбежала на первый этаж. Услышала охи-ахи, вопросы, благодарности и успокоилась. От себя к овощам и хлебобулочному я добавила целебный травяной чай и сладости для ребятишек. А кипяток, поди, найдут.

Внизу старуха-хозяйка неловко мела пол. Когда я спросила о посуде, она молча указала на зашторенный дверной проём – дескать, иди и бери. Посуда была грязновата, как и вода в котле над очагом, и я не пожалела искр её почистить. И воду с котлом, и заодно воду в бочке тоже. И, довольная, вернулась к себе с кувшином воды, тарелкой, ложкой и кружкой.

Семейство поселилось через комнату от моей и возилось, ужиная, шумно и дружно. И я почувствовала себя одинокой, как никогда прежде. У меня небольшая семья – мама, дед да маленький братик (дядин, папиного брата, сын), но без них так пусто... Я старалась не думать, старалась много работать... Но думай – не думай, работай – не работай, от себя не спрячешься. И никакая работа пустоту не заполнит. Покажется, что заполняет – но пустота оттого станет лишь ощутимее. И страшнее.

Всегда одна. И всегда так далеко от своих... У людей есть замечательное свойство: сели в одни сани, поговорили о погоде – всё, почти родня. И им что старая кровь, что новая, что старик, что дитё, что парень, что девушка – поровну. Все свои. Мы так не умеем... к сожалению. Если бы я знала, как ладить с людьми, всё было бы проще. А я умела лишь их не любить. Или подозревать. Ибо. Среди людей много предателей Шамира. И каждый из них – потенциальный Забытый. Одних сила пугает. А другим кружит голову.

Метель всё не унималась. За окном выло, хлопало и гремело. По старому дому гуляли сквозняки, тревожа занавески. Что-то таинственно шуршало под крышей. А мир стал крохотным, съёжившись под напором снега до небольшой и неуютной комнатки. Я поела, выпила чаю, с риском остаться без подушек открыла окно и проветрила «спальные принадлежности», ещё раз прочистила комнату подручными искрами и легла спать.

Снова приснился сон – и снова странный. Я стояла у открытого окна, глядя на вьюгу, а видела чьё-то лицо, сотканное из пушистых снежинок. Оно казалось знакомым, но я никак не могла понять, где прежде его видела. И – я ли его видела, или кто-то из моих предков. Оно пыталось что-то сказать – я видела явственное шевеление губ, – но ни слова не разобрала.

И проснулась.

Утро почти не отличалось от ночи – сумрачная снежная каша, сквозняки, прерывистый чердачный шорох, угрюмое молчание старого дома. Я поела, просто чтобы поесть и отвлечься, походила из угла в угол и поняла, что не выдержу. Я выспалась, отдохнула и хотела в дорогу, но куда?..

Но всё же собралась. Оделась и снова выбралась в окно. Прислушалась к ощущениям, поняла, что люди в большинстве своём спят, и проложила солнечную тропу до первой городской стены. Вскарабкалась на неё и едва не улетела – хорошо, за верёвку, закреплённую в камнях кладки, держалась. В городе ветра было мало – плотная застройка гасила все яростные порывы, – а за стеной он сбивал с ног и едва не уносил.

Я спустилась вниз расстроенной и разочарованной. Нет, с таким ветром мне не сладить... С таким ветром только сидеть и ждать, когда он кончится. Но изводить себя мыслями об убегающей Горде – не дело. И коль мне не сидится...

В такое время очень удобно разведывать обстановку. Всем, кто не спит, остаётся лишь одно занятие – разговоры. Мама сказала, что сила жертвы для одного дыхания Стужи волной пошла по миру, тревожа проклятое и выманивая его из древних убежищ. О том, что сейчас происходит за пределами Солнечной долины, я не знаю ничего. А странствующий люд знает. Слухи, сплетни, выдумки, домыслы – всё сгодится.

Между стеной и первой гостевой улицей рос небольшой лесок, и, пройдя его, я оглянулась – сейчас он, белый от кончиков ветвей до стволов, удивительно походил на тот, что запомнила Тихна. Придерживая капюшон, я нахмурилась. Она ничего не помнила о предсмертном моменте – ни причины, ни места, а меня осенило тем, что это важно.

Ведь если были пишущие... Мог быть и момент целенаправленного создания конкретных знающих из подходящих людей. Людей изучить проще... да и, в общем-то, изучать не нужно. У всех знающих-людей есть огромное слабое место – трудное усвоение силы и неприятие новой судьбы. Всё. Тот, кто это понял и хоть немного разбирается в человеческих слабостях, сделает со знающими всё что угодно.

Как же я упустила-то этот момент... Меня-то он не коснулся. У меня другая напасть – конфликт двух сил, когда на один сезон вторая сила перекрывает природную. А люди...

– Возможно ли это, Шамир? – я смотрела на снежные завихрения, а видела опять лицо. – Можно ли с помощью предсказаний пишущих и указаний говорящих творить знающих... без тебя? Без твоего участия и одобрения спасать людей с Гиблой тропы?

Ветер вдруг успокоился – сник, замер. А летящий снег, весь, до последней снежинки, рухнул на землю с таким недовольным шёпотом... Возможно, поняла я, ощущая в этом «жесте» досаду и недовольство Шамира. Нет, не просто возможно – так уже не раз делалось.

И я снова вспомнила недавний сон. Зимний лес. Мальчик-пишущий. Умирающий летник. Шамир ли сделал его знающим... или нет, если о нём как о стороже дыхания знали? И не для этого ли нужен Дорог – для создания знающих? Вполне возможно. И тот знающий-летник... Да, сразу дал слабину, едва обзавёлся метками. Сразу стал лёгкой добычей. И вот вопрос...

– Не верю, что ты заставляешь людей, которые тебе служат, так мучиться, – заметила я. – Первое время – год-два – да, неприятно, но потом сила должна успокоиться, а человек – привыкнуть. Таким, как прежде, он уже не будет... но и мучиться, сгорая заживо, не должен. Или я неправа?

Ветер вернулся. Взъерошил снег, и на моё плечо легла тяжёлая «ладонь». И я поняла, что права. В конце концов, за столетия опытов Шамир обязан научиться правильно распределять силу. Перестаравшись с безлетными, он создал равновесных пишущих, перестаравшись с искрящими – тихих говорящих. И определять порцию силы для одного человека для «здесь и сейчас» проще, чем для целого народа на поколения вперёд.

Значит, сильно мучились те, кого вытащили с Гиблой тропы без благословения Шамира... Это значительно упрощает дело. Если в общине есть те, кто в сговоре с чучельником, их будет просто вычислить.

И опять вспомнился Зим. Сколько времени он работает знающим? Я появилась – он уже был. И всё ещё пьёт, да. Глушит боль или просто так, по старой памяти? Не знаю, что мне эта ниточка даст, но подёргать за неё при случае можно.

Придерживая капюшон, я отправилась обратно, размышляя, к чему остальные куски сна – Дорог и дыхание Стужи. Видимо, что-то я упустила, чего-то не поняла.

Метель снова занялась. Я подставила ей спину и, ссутулившись, побрела по заметённой тропе – до первой гостевой улицы, мимо первых постоялых дворов. И, судорожно копаясь в воспоминаниях, нет-нет да заглядывала в окна первых этажей. Но люди в большинстве своём спали, лишь хозяева суетились в обеденных и на кухнях, протирая столы и снимая пробу с завтрака.

Я прошла кольцо первой улицы, узким проулком, едва не оставив в сугробах валенки, пробралась на вторую и снова отправилась вдоль домов. Низкие, каменные, сонные, укутанные по крышу в снежное одеяло. А сугробов за ночь намело – почти под подоконники, и крыльца не рассмотреть. Местный зимник интересно работает: с дорог снег убрал – крыльцо и дверь им же и законопатил.

Вторая улица кончилась, и я не без труда попала на третью. А проулки он или не чистит совсем, или скидывает туда снег с дорог, работничек... У своего постоялого двора я остановилась и подняла голову к окну. Поесть и отдохнуть или продолжить поиски?.. Нет, последнее, что вызывал во мне чужой и грязный дом, – это желание вернуться.

Уж лучше по второму кругу всё начать, хоть снова со стены...

Уходя, я невольно обернулась, глядя на дом через плечо. На фоне остальных постоялых дворов мой был жалким и угрюмым, как столетний старик, давно лишённый семьи и заботы близких. Внешне он ничем не отличался от соседей – одна и та же форма, одни и те же камни в кладке стен, похожие покатые крыши и низкие оградки, одни и те же фонари над крыльцом и вдоль дорожки...

Но что-то в доме меня... тревожило? Вызывало неприятие?.. Не знаю. Может, просто дело в общей заброшенности, когда душе хочется заботы и уюта.

Я вернулась на первую улицу, побродила туда-сюда, проголодалась, позаглядывала в окна и наконец заметила в одной обеденной первых проснувшихся. Как следует отряхнувшись на крыльце, я зашла внутрь, сняла шубку, устроилась в уголке у окна, попросила завтрак и навострила уши.

Народу собралось прилично – две семьи, компания торговцев, несколько извозчиков. Последние уже поели и дымили трубками, сгрудившись у очага. В ожидании завтрака я зажмурилась, сосредоточилась и уловила обрывки разговора.

– ...не проехать, – жаловался один. – Перекрыты все дороги. Всё замело!

– Ну, не скажи, – возражал второй. – Центральный северный-то почищенный.

– А чего ловить-то тут? – хмыкал третий. – Да неча. Торгашам, чтоб товар сбыть, в прибрежные города надо, а к ним проходу нету.

– И то верно, – вздыхал четвёртый. – Туточа не шибко-то поторгуешь. Народ на гостевом пути прижимистый. Ток гребёт деньгу, а отдавать-то не отдают. И ехать никуда не едут. Хоть зимуй тута!

– Говорят, и за центральный северный не пробиться? – любопытственно остановился рядом с извозчиками хозяин постоялого двора. С моим, кстати, завтраком. Остывающим.

– Не-а, – отозвался четвёртый.

– Даж до сердца Серединной равнины не добраться, – поддержал второй. – Я был там – рядышком, в полудне пути. Хотел на юг проскочить – там к зиме товару завсегда много, но меченые не пустили. Всех обратно ворочают. Говорят, что-то с дорогой. Не вычистить.

Я насторожилась. Если зимники не смогли справиться с дорогой... то я безнадёжно опаздываю. Либо это Горда заметает следы... либо приспешники Стужи. И даже не знаю, что лучше, а что хуже.

– А до городов – ток морями, да, – закивал первый. – Ток через порты терь. Застряли мы тут, братцы, ох, застряли! Помяните моё слово! И я лично остаюсь. Не то туды дёрнешься – сюды, и ва-аще на улице останешься, все места позанимают!

– И то верно, – вздохнул третий. – И я.

Они подавленно замолчали, усердно задымив трубками, и хозяин с извинениями донёс до меня завтрак. Я неспешно взялась за яичницу и прислушалась к торговцам.

– Унылая дыра, – ворчал один, – хоть до Лоскутного, что ль, добраться? Он-то поболе будет. Складов хоть на всех хватит.

– Ой ли? – покачал головой другой. – Ежели мы все туда нагрянем – хватит ли?

– А уверен, что товар целёхоньким доставишь? – ухмыльнулся третий. – Я, пока сюда пробивался с Туманной, три воза бросил у Врат. Попортила погода.

– У тебя ж жратва, – отмахнулся первый. – Она сразу, чуть сыро иль холодно, кончается. Ткани выдержат.

– Если их метелью не унесёт вместе с санями, – обиделся третий.

– Будет, други, – примирительно заметил молчавший доселе четвёртый. – Доставим иль не доставим – это как повезёт. В другом вопрос. Кто повезёт? Кто рискнёт?

– Зимника местного нанять? – предложил второй. – Чтоб провёл до Лоскутного?

– А отдаст его староста? – усомнился первой. – Видал я его давеча, вечером. Старосту-то местного. Боится чего-то. Сам не свой. Всё оглядывается да трясётся. И глаза такие... То ль хмелю перебирает он, то ль не спит.

Я насторожилась, внезапно вспомнив о Горде – боялась, оглядывалась, не спала... Завтрак, который я планировала тянуть до тех пор, пока ведутся беседы, кончился мгновенно. Я торопливо проглотила сбитень и оставила на столе щепотку мелких монет.

Староста, значит...

Метель по-прежнему мела, и сейчас это было мне на руку, ибо пробиваться мимо стражников долго и нудно, а староста наверняка живёт за третьей стеной. Я пробралась проулками ко второй стене, попутно позаглядывала в окна постоялых дворов, убедилась в отсутствии людей и закинула на вторую стену верёвку.

Боится, недосыпает... Во что же он ввязался?

За второй стеной тоже белел лес и высились сугробы. Я мягко спрыгнула вниз, быстро намотав верёвку на кулак, и проложила короткую солнечную тропу. Замело её почти сразу, едва я добралась до первого дома. Здесь уже жили местные – и тоже, как и приезжие, в большинстве своём спали. Либо встали, но откапываться не спешили и ставни не открывали.

Я прошмыгнула проулками к третьей стене и снова огляделась. На воротах в острог – никого, все попрятались. Мне при столь «сквозняковом», тонко-порывистом ветре не хватало сил ощутить людей – отличить один сквозняк от другого, природный ветер от чувства холодной крови, а вот Вёртке хватило. Высунувшись из рукава шубы, она повертела головой и подтвердила: никого. Даже в окнах. И я живо перелезла через третью стену.

Здесь, где наверняка жил зимник, где непонятно чем промышлял староста, где ветра не было вообще и снег не стоял сплошной стеной, где всё расчищено и зачаровано, необходимо соблюдать осторожность и не попадаться на глаза. И уж если идти – то только в нужный дом и очень быстро. Спрыгнув и очутившись в небольшой голой рощице, я закопалась в сугроб и затаилась, велев Вёртке найти жильё старосты.

– На нём должно быть защиты больше, чем на других домах, – подсказала я своей спутнице, и она споро скользнула в снег.

А я осталась ждать, то и дело выглядывая из сугроба. Низкие костлявые ветки почти ничего не скрывали – разбросанные отдельными «гнездами» добротные трёхэтажные дома за низкими оградами, открытые ставни, заколоченная полуразрушенная башня, ухоженные деревья и кусты вокруг домов. И, отметила, рискнув привстать повыше, до брусчатки выскобленные дороги.

Но пока, как и в городе, ни души.

Глава 7 (2)

Вёртка вернулась быстро и со сведениями. Оказывается, чары искать не нужно – на дорогах и у каждого дома были указатели, где кто живёт и как куда пройти. Я сняла верхнюю одежду, закидала вещи снегом и закуталась в невидимость. Нет, во что же он всё-таки влип?..

Староста жил дальше всех – за башней, в огромном и неказистом на вид доме, больше напоминающем небольшой замок из старых сказок. Четыре этажа, маленькие окна, неприметные низкие двери, высокая ограда, вместо сада – густой смешанный лес неприступным кольцом. И наверняка есть подземный ход. И, спасибо Вёртке, я даже знаю, где.

Даже невидимкой я двигалась к цели, спрятанной за дальней стороной ограды, в леске, очень быстро и осторожно. Вёртка сообщила, что под землёй скрыта длинная сеть подземных коридоров, выходы из которых есть в разных точках – от ближайшей за оградой до в версте от города.

Когда Забытые шли по старому миру с облавами, они оставляли после себя сплошные руины – замороженные, оплавленные, затопленные. Люди прошлого об этом помнили, и все крупные остроги Обжитых земель строились на глубоких старых подземельях с многочисленными наружными выходами – единственном шансе выбраться из-под завалов, спастись и унести ноги подальше от напасти.

А вот люди настоящего, кроме владетелей отдельных острогов и старост остальных, вряд ли знают о подземьях и грядущей беде. Они давно не верят в старые сказки. И в их повторение.

Вход в подземелье пришлось раскапывать. Им явно давно никто не пользовался: вместо крышки – тяжёлый мшистый валун, заваленный землёй и снегом. Вёртка, покрутившись, доложила, что рядом никого нет, и снег я растопила, а под камень запустила искры. Соткавшись в маленькое солнце, они вышибли валун, как пробку из бутылки. И сразу же в яме показались полуразрушенные ступеньки. Пропустив вперёд свою спутницу, я нырнула в проход, напоследок вернув на место камень и взвихрив снег. На всякий случай.

Коридор выглядел убого и заброшенно – низкий, сырой, осыпающийся. Корни деревьев оплетали стены, путались в ногах и свисали с потолка. По полу валялись выбитые корнями камни старой кладки – там, где укрепляли стены или потолок, где делали ниши для «быстрых» запасов пропитания или перекрывали дорогу мелким водяным жилам.

Это уже давно не спасительный путь. Это могильник. Я даже подумала, не вернуться ли и не прошмыгнуть ли со двора невидимкой, но с сожалением от этой мысли отказалась, вспомнив неприступные двери и небольшие закрытые окна. В последние не пролезь, а первые непонятно когда откроются. А, судя по состоянию «спасительного» подземелья, выход отсюда может быть перекрыт так, что без чар и грохота не взломать. Если он вообще сохранился, в чём я с каждым следующим шагом сомневалась.

Ладно, не выйдет – вернусь и попробую дождаться своего невидимкой.

До входа в дом мы добрались быстро: сотня шагов по «бездорожью» – развилка – более ухоженный проход без обилия корней и обрушений – ещё сотня шагов – и длинная лестница наверх. Потрескавшиеся каменные ступени, сырые и грязные, уводили в такую черноту, что я скатала из искр шарик и кинула его вперёд. И лишь тогда поняла, что лестница – это своеобразный и очень длинный коридор. Ступени – низкие, и они то наверх стремились, то обрывались короткой площадкой, чтобы сначала увести вниз, а потом опять поманить к выходу из подземелья.

Вёртка то опережала меня, то возвращалась, сообщая, что опасности нет. И чужих чар – тоже. И почему-то это беспокоило. Мне казалось, они должны быть, если староста замешан в неприятной истории. А их не было. Вообще. Даже охранных, обережных – согревающих дом и защищающих людей от происков духов изломов. И чем ближе я подходила к дому, тем больше отсутствие чар не просто беспокоило – нервировало и дёргало. Ибо чары есть даже на самых простых и бедных деревенских домах.

Может, староста ни во что не вмешивался? Может, с домом что-то случилось? Нечто, не к ночи будь помянутое, проснулось и поглотило чары, насыщаясь, или сломало всю защиту? И именно оттого бедолага почти не спал и чего-то боялся?

Топая наверх, я попыталась вспомнить, что стирает или поглощает защиту – способны ли на это те же сгустки, – но не смогла. О том, как «спят» дыхания Забытых, мы ничего не знали.

Лестница привела на сырую площадку с вполне приличной дверью. На вид – новой. Видимо, за выходом всё же следили и обновляли сгнившее.

– Вёрт, давай в дом, – попросила я, присев и заметив небольшую щель между дверью и полом. – Попробуй открыть дверь с той стороны. Только тихо.

Засов она не мудрствуя лукаво спалила, и я осторожно скользнула в дом, оказавшись в тёмной подсобке. И сразу же поняла – пусто. В доме никого нет, кроме нас с Вёрткой. Никаких «сквозняков».

Осталось выяснить, нет ли гадостей.

Как выяснилось позже, нет.

Я обошла все комнаты, заглянула в каждую щель, обнаружила с помощью Вёртки несколько потайных комнат и дверей в подземелье. Но как там никого не ощущалось, так и здесь. И чар – тоже. Вообще.

На кухне я налила себе воды и выпила кружки две. Опустевший дом чем-то напомнил «потеряшку» – всё той же пустотой. Вот только в «потеряшку» никто не пришёл, а отсюда очень быстро уходили. Разбросанных и обронённых вещей не было, но в сдвинутых столах и стульях, в небрежно заправленных постелях чувствовалась... торопливость.

И – никаких чар. Даже остаточных.

Невероятно...

– Вёрт, – я налила себе третью кружку воды, – поищи кровь. Полкапли, мне хватит. Хочу узнать, как выглядит староста и его семья. Вдруг они где-то в городе спрятались.

Там, где живут люди, крови всегда будет с избытком. Поранились, кровь носом пошла – да что угодно. Её отмывают – но она остаётся. Тень крови – мелкие частички. Достаточно, чтобы увидеть хотя бы внешность незнакомого человека.

А пока Вёртка искала, я напряжённо думала. Не может же в каждом встречном остроге или деревушке случаться гадость? Не может! Или мне что, в каждый угол лезть? Каждую щель проверять? Или ограничиться дорогой до сердца Серединной равнины, отправляя на предварительную проверку Вёртку?

Всё же считалось, что Забытые не ушли далеко от гор. И вероятные места-ловушки должны бы вот-вот кончиться. Правда, если у них не было последователей. Тех же сторожей дыханий, которые могли бы и без Забытых растащить своих подопечных по всем Обжитым землям. И на юг – тоже.

Почему, едва я случайно оказываюсь в очередном остроге, там что-то случается?

Дверца кухонного шкафа скрипнула так громко и противно, что я подпрыгнула. И очнулась.

Потому что ничего случайного в Шамире нет и быть не может. Потому что мир всё знает и имеет свои цели. И подходящих для их достижения людей. Вот и всё. Мир захотел вытащить меня из сугроба и отправить сюда, именно сейчас, – и он перекрестил мой путь с одним заблудившимся семейством. И я попалась – и попала. Туда, где Шамир хотел меня видеть.

Да, вот и всё.

Пора привыкать, что отныне именно он будет определять, куда мне идти, хотя я это не переношу – жить по чужим указкам. И дома натерпелась от деда, и так мечтала вырваться на свободу, и даже почти вырвалась, но... Но (и благодарю тебя, дорогой создатель меня!) остаётся хотя бы выбор того, что и как делать. Хотя бы решать проблемы я буду своими силами и думать своим умом, а не следуя подсказкам.

После этой крамольной мысли я едва успела вскочить на ноги – стул подо мной очень характерно скрипнул. И Вёртка вернулась.

Ладно, извини, Шамир, я неправа...

– Спасибо, – я улыбнулась и подняла с пола щепку.

Сжала её в ладонях, закрыла глаза и увидела – довольно молодой, высокий, представительный, бородатый, с небольшим брюшком и острым взглядом. Старост выбирали сами жители, то есть он должен быть умным, предусмотрительным и хорошо знающим свой город. Где же он мог спрятаться... если успел спрятаться? Если всё-таки не сбежал из Заречного?

Тени крови мне всегда не хватало, чтобы понять, жив человек или мёртв. И для поисков тоже не хватит. Но если рядом окажусь – опознаю.

Мы выбрались из дома тем же путём – через подземелье. И по дороге я думала, не разыскать ли местного зимника, не озадачить ли его пустым домом и пропавшим старостой? Кровь знающих отдаёт Гиблой тропой и немного отличается от хладнокровного «сквозняка». По идее его найти проще, чем того же старосту. Вёртке – точно.

Поэтому в лесу я приняла решение – разделиться. Вёртка отправилась искать того, кто первый найдётся – или знающий, или староста, – а я... положилась на Шамира. Коль привёл меня сюда... Покажи. Объясни, зачем я здесь.

И я взялась внимательно, осторожно и методично обшаривать острог. Останавливалась у каждого дома, ловила холод крови и сравнивала её с тенью крови старосты, а после находила обереги – и двигалась дальше. Это было скучно, нудно и безрезультатно, но я терпела и искала, искала и терпела.

Пока на одной из улиц не мелькнуло знакомое лицо.

Перебравшись через вторую стену и пройдя тропками и проулками на гостевую улицу, я заметила свой постоялый двор и решила зайти перекусить. И передохнуть. Целый день круги по Заречному нарезаю – дело уже к вечеру, хотя за сумерками снегопада он пока незаметен. А после...

Простейшая мысль о том, что будет после отдыха, испарилась, едва появившись.

На крыльце моего постоялого двора разговаривали двое – старуха-хозяйка в драном полушубке и... похоже, староста?

Нет, именно что «похоже».

Когда, почувствовав мой взгляд, мужчина обернулся, я даже обрадовалась: староста! Выдохнула с облегчением: нашёлся! И нацелилась на разговор: и никуда не денется! Всё выспрошу, имею право как знающая: что в городе происходит, почему пропали обереги с дома...

Но, едва я сделала пару шагов, вмешалась тень крови, которая однозначно дала понять: не староста. Похож – слов нет, одно лицо, та же фигура, те же жесты, но кровь не его. Совсем.

Я замерла посреди улицы, напряжённо глядя на высокую фигуру в капюшоне и куртке нараспашку. Ничего не понимаю... И единственное объяснение – это некий знающий в обличье старосты, но вот силы в нём не было. Вообще. И, да, вообще-то нам строжайше запрещено использовать обличья живых людей. Как и мёртвых. Как и свою прежнюю внешность. Мы их выдумывали. А этот...

Кто он такой? Или, памятуя о мёртвом летнике и дыхании Стужи, – что он такое?..

Староста сказал старухе что-то резкое, и меня накрыло очередной волной смятения. У него даже голос как у старосты! И говорил он не как неживое дыхание – мёртво, сухо и без эмоций. Нет, вполне живые интонации. Человеческие. А мы не умеем менять чарами обличий голос. Как и рост или вес. Как и одежду. Только черты лица и волосы.

А тут – ещё и кровь?..

Я не могла ошибиться, я с детства с полкапли, имея тень тени, определяю, чья кровь, и при встрече всегда уверена: вот он, владелец. И ни разу не ошиблась. И возможно ли, чтобы человек остался прежним, а кровь вдруг стала другой – чужой?.. Нет, не думаю.

Шамир, чему ж ты пытаешься научить меня, раз за разом подсовывая непонятное и невозможное?.. Тому, что всё понятно и объяснимо, всё возможно, а невозможное – это лишь отсутствие должных знаний и веры? Или тому, что моё время пришло – и пора ломиться в те кладовые знаний искрящих, куда я прежде не успела заглянуть?

Ух...

Ладно. Разберусь с этим чуть позже. А пока...

Под насторожёнными взглядами странной парочки я приветственно кивнула старухе-хозяйке, торопливо извинилась перед старостой, пробормотав – мол, прости, чалир, обозналась, – и нырнула в подвернувшийся проулок. И затаилась, едва дыша. Но зря напрягала слух – и ветер выл, и они беседовали шёпотом. И завершили разговор очень быстро.

Я услышала скрип снега и звук шагов, определила направление и осторожно высунулась из-за ограды. Старуха уже вернулась в дом, а староста неспешно отправился вниз по улице. Я перебежала на соседнюю улицу и пошла тем же курсом, то и дело заглядывая в проулки и проверяя, где находится староста. Поймать ощущение его крови никак не получалось, что тоже странно. Обычно я с этим справлялась легко.

Староста исчез в одном из постоялых дворов. Я окопалась в противоположном – битком набитом народом, но мне много не надо. Окно и отсутствие лишнего внимания – и всё. Хозяйка быстро принесла сбитень. И, замерев у подоконника, глядя на вновь зарябившую метель, я раскладывала по полочкам сведения.

Совершенно точно староста – человек. И к семье того, кого я увидела в капле крови, он не имеет никакого родственного отношения.

Однозначно на нём нет никаких обманных чар – ни знающим (или кем-то другим) наложенных, ни амулетных. И в нём самом нет ни капли силы. Хотя надо бы на него Вёртку спустить. Вдруг мне не хватает сил ощутить сокрытое.

Определённо... я не понимаю, как такое возможно.

Хотя... наставитель Ветрен говорил, что если знающий вывернется наизнанку на изломе своего рабочего сезона, полное отсутствие силы вроде бы – вроде бы! – случается.

Ладно, разберусь.

Метель взвихрилась так, что в окнах стало белым-бело. И в летящих хлопьях я вновь увидела лицо. На мгновение распахнулись глаза, проступили нос и губы. Похожее на то, что я увидела во сне и у стены, – но неуловимое другое.

И меня осенило. Я вспомнила – из старых-старых сказок.

Другое лицо...

Древние, канувшие в забвенье чары. Некогда ими владели безлетные, «перетекающие» из тела в тело – из чужого в чужое. И они лепили из него, как из снега, нужное – лицо, телосложение, голос. Лишь над кровью они были не властны. Кровь под действием чар сама менялась до неузнаваемости. И становилась льдистой, «скользкой» – отталкивающей действие любых чар. Даже столь простых, как слежение. Или попытка понять, есть ли в крови сила.

Да, похоже на разгадку... Да, невероятная. Но возможная. В эпоху расцвета старой крови какие только чары ни властвовали... Большинство из них ныне потеряно – и забыто. Но явно не всеми.

В снежной круговерти показалась знакомая фигура. Я одним глотком допила сбитень, выгребла из карманов мелочь и поспешно выскочила из постоялого двора – вслед за старостой.

Похоже, он почуял слежку. Ходил, как я поутру, невразумительными зигзагами и бесцельными кругами. Я в одном из проулков закуталась в невидимость, но не могла отделаться от понимания: он знает. Поэтому никуда особо не стремится. Время тянет?..

И если бы у меня был выбор, я бы тоже его потянула. А то и вовсе бы сбежала. Чары безлетных – но тело человека и кровь вроде бы тоже. А вдруг нет? С безлетным я не справлюсь. Это существа с таким опытом, с такими знаниями... Самого старого и сильного из нас в баранку скрутят. Про себя вообще молчу. И если и безлетные, хоть один, выступит на стороне Забытых... Нет, не хочу бояться раньше времени.

Или всё-таки староста – человек, которого кто-то сделал другим внешне для определённых целей?

К сожалению, узнать это можно только одним способом...

Староста снова скрылся на очередном постоялом дворе, но на сей раз я ждать его не стала. Меня неудержимо потянуло следом – присмотреться к нему поближе, проверить, угадала ли я со «скользкой» кровью... может, ещё что-нибудь интересное нащупать. Или увидеть. Или услышать. Не просто же так, хмельного сбитня глотнуть, он шастает со двора на двор.

Я недолго простояла невидимкой на крыльце. Следом за старостой на постоялый двор зашёл... второй староста. Я даже не сразу поверила своим глазам, когда передо мной из-за снежного марева вынырнула знакомая фигура. И опять – другая кровь.

Ух, что за дела-то начались...

Отряхнувшись на пороге, второй неуловимо изменился – стал ниже ростом, худощавей. А пока он отряхивался, я просочилась в обеденную и прошмыгнула к очагу, спиной к которому сидел первый староста. Села на пол, подобрав ноги – и азарт, разгоравшийся в душе с каждой следующей таинственной гадостью.

Зачем их тут так много, одних и тех же, Шамир?

Хотя второй-то недавно точно находился в чужом обличье. Амулетов я не ощущала, но чары точно были. И он их сбросил, когда вошёл. Сам. А по крови – человек. Явно очередной беглый знающий.

Я зажмурилась, чтобы не нервировать собеседников настырными взглядами, и поняла ещё одну вещь. Важную. И страшную.

В городе, где так много одинаковых старост, явно хранится нечто... важное. И страшное.

Одно из двух: или мы чего-то не знаем о похождениях Забытых на Обжитых землях, или я чего-то не знаю, ибо мала ещё.

Меж тем «старосты» приступили к молчаливому ужину. У меня от ядрёных запахов еды заурчало в желудке и закружилась голова. Я терпеливо сглотнула. Не время (хотя, конечно, оно самое)...

Когда первый закончил есть и откинулся на спинку стула с кружкой хмельного сбитня в руке, второй поднял голову от жаркого и с явной тревогой в голосе спросил:

– Ну что?..

– Всё готово, – первый улыбнулся.

– И подземелье?

– Разумеется.

– Даже не верится, что оно нашлось... – качнул головой второй. – Столько времени прошло... По-моему, даже Остов не верил.

Остов... Ну и имечко...

– Конечно, он не верил, – снова улыбнулся первый. – Он знал. Люди создали подземелье перед Забытыми, и им осталась малость – схоронить кое-какой... подарочек. Из прошлого. Для, так сказать, процветания будущих поколений, – и его взгляд вспыхнул лихорадочно. – Я ж не зря изображал старосту. Всё нашёл и вычислил. И нам тоже осталась самая малость.

Второй кашлянул, с неприятно-нервным чавканьем дожевал последний кусок жаркого и отодвинул тарелку. И тоже взял кружку со сбитнем:

– Ритуал кто проведёт?

– Я. А ты посмотришь со стороны.

– Сегодня?.. – снова тревога в голосе. Или – страх?

– Можно и завтра, – первый пожал плечами. – Не имеет значения, «когда». Имеет значение «обязательно». Боишься?

Второй помедлил, глотнул сбитня и неопределённо пожал плечами. Огляделся и понизил голос:

– Знаешь... Не уверен, что мы после живы останемся. Говорят, Остов всех помощников убирает. И как-то... особенно. Чтобы ничего не досталось этим... помнящим.

Первый откровенно рассмеялся:

– Блажь, дружище! Глупость глупейшая! Помнящие сдохли, и очень давно. А если и остался кто... Что он сделает – один против нас?

Я чуть не засияла от злости.

«Сдохли» – и как про вредных насекомых сказал, тон – снисходительный, ироничный. Сдохли?.. Я те покажу «сдохли»... Спалю и пепла не оставлю, скотина... Погоди, доберусь...

– А я вот не верю, – тихо заметил второй. – Когда слишком много и часто кричат «сдохли»... Точно в уши заливают и глаза отводят.

– И что с того? – весело хмыкнул первый. – Говорю же: что этот один, второй, третий помнящий – да против нас? Кончай бояться. И не забудь, что с тебя зелья. И этот, как его бишь...

– Метень? – и второй пугливо оглянулся. – Помню. Старая кровь?

– Вроде пишущий, – кивнул первый. – Хорошо бы, конечно, кого постарше, чтоб дело ускорить... Но уж кого нашли – того нашли. И давай не будем тянуть, да? Этой же ночью и покончим. Хорошее время – пурга, ветра. Никто никуда не дёрнется и ничего лишнего не заметит. Чары нужные, опять же, наконец-то прибыли. А после поздно будет, – и снова лихорадочные огоньки в глазах. – И людей как раз много. Даже больше нужного.

Мне вдруг стало страшно и очень зябко.

Подземелье.

Жертва из старой крови.

Нужные люди.

Не надо иметь много ума, чтобы понять.

Я же вас, сволочей, сама на жертвенник положу и скормлю дыханию (в лучшем случае), если оно пробудится...

– И не бойся Остова, – первый с грохотом поставил кружку на стол и поднялся, – нужных людей он ценит. Оберегает. Чарами разными и полезными снабжает. Люди ему нужны, в отличие от этих ископаемых, помнящих. Не бойся. И приветит, и защитит, и деньги хорошие заплатит. Сделаем дело – и на юг. Сам убедишься.

Второй нервно кивнул.

– Жду, дружище, – первый походя хлопнул его по плечу. – Место знаешь. Не тяни. Быстрее сделаем – быстрее освободимся и деньги получим. И новое интересное дело, – и подмигнул.

– Так вот ты... зачем взялся, – вяло фыркнул второй.

– Без интереса жизнь пуста, – убедительно заявил первый. – Мне всегда это нравилось – искать то, что никто не может найти, и делать то, что никто не может сделать.

Погоди, доберусь я до тебя, «интересный»... Пожалеешь, что заинтересовался и на свет родился... И о Гиблой тропе как о спасении размечтаешься, хладнокровное ты недобитое...

Первый, оставив на столе деньги и надев куртку, неспешно покинул постоялый двор, а второй ещё долго сидел, допивая сбитень, и смотрел в заметённое снегом окно. Я с вдох-выдох разрывалась, за кем же следить, но остановилась на втором. Он казался медлительным, насторожённым – и не столь опасным, как первый. Точно человек, точно с известными чарами и точно довольно испуганный. И коль им встречаться в одном месте, лучше добраться туда хвостом того, кто понятен и победим.

Однако – что за нужные чары к ним наконец-то приехали? И сколько, забери их Забытые, в этой шайке деятелей? И кто этот, спали его вечное солнце Шамира, Остов?..

Ладно, надеюсь, этой ночью я узнаю больше. Особенно если доберусь до крови. Особенно если эти уроды и их хозяин не озаботились «воронками».

В общем, надо брать живьём.

Второй неторопливо оделся, долго копался, закутываясь в шарфы-шапки – словно тянул время, – и очень медленно, оставив на столе деньги, поплёлся на выход. Я последовала за ним, незаметно покинув постоялый двор.

На улице он снова сделался старостой, чем навёл на мысль: поди, настоящий староста-то тоже замешан, и многое на нём было завязано. Но в решающий момент он или струсил... или чем-то не угодил. Или не успевал повсюду. И вместо него появилось несколько (может, и не два, а больше) похожих друг на друга старост, из которых один дела города вёл, а второй – решал проблемы побочные.

Где же настоящий-то? Там, где уже не найти и не допросить? Вообще-то тень крови есть для пары попыток. Хотя бы понять, жив или мёртв, я смогу. Но и то хлеб.

Но вот времени на проверку, кажется, нет.

Высокая приметная фигура старосты петляла по улицам в кажущейся бессмыслице – он сворачивал бесконечными проулками с первой гостевой на вторую, потом на третью, оттуда – опять на вторую. Перебрасывался со знакомыми приветствиями, бормотал что-то себе под нос и явно никуда не спешил.

Однако смысл в этой странной прогулке был. Но я, к сожалению, поняла его слишком поздно.

Напрягая зрение, чтобы в ночной метели не потерять из виду фигуру, я перестала ощущать «сквозняки». И слишком поздно поняла, что в какой-то момент, в одном из приветствий, второй и первый староста незаметно поменялись местами. А может, появился кто-то третий со столь же странной «скользкой» кровью.

Не знаю. Не поняла, когда это случилось. Просто в одном из проулков староста остановился. И когда я, выждав время, сунулась следом, то столкнулось с ним нос к носу. И тогда-то, в безветренном закоулке, где в ощущения не вмешивалась метель, и уловила иную кровь.

А староста улыбнулся – так, будто рассмотрел меня под покровом невидимости, – и добродушно заметил:

– Не для прогулок погодка-то, верно, чали?

И... всё.

Я удивлённо моргнула, и больше глаза открыть не смогла.