Забытые

Глава 1

Увидеть одного из богатейших людей страны с любовницей? Запросто. Похоже, мне нужно было идти не в клининг, а в репортёры. Я бы точно стала знаменита после такого.

Одно действие, после которого жизнь обычных людей меняется. А я была обычной, максимально обычной, если к таким людям вообще можно добавлять такое слово в одно предложение. Я думаю, из максимумов у них только усталость, кредитная нагрузка и желание побыстрее выйти на пенсию. Таких людей после того, что произошло со мной, обычно находят двумя способами. Первый — на обочине трассы после крупной аварии. Второй — в новой квартире на Якиманке, с подпиской на все активные каналы, привычкой смотреть в окно дольше, чем нужно и внушительным банковским счетом.

Мне повезло больше. Директор оказался человеком довольно щедрым, и вместо того, чтобы один раз оплатить аварию с моим участием в качестве жерты или квартиру с видом на озеро, — мне предложили у него работу.

Вы думаете, как только он узнал, что я в курсе всего, позвал к себе личным секретарём, даже с учетом того, что у меня вообще нет опыта, как и вклада в банке, и теперь я с ним круглосуточно, а он красивый двадцатипятилетний парень с синяками под глазами от недосыпа и неразрешимой внутренней драмой, с которой я обязательно должна ему помочь? Я и только я. Да, да, конечно. Такое показывают по вечерам в будни и выкладывают с русским переводом на сайты в разделе корейские дорамы. В жизни все иначе. Совсем иначе.

Меня нашли в тот же вечер, буквально через несколько часов. Контракт действительно предложили. Только не с круглой суммой и просьбой молчать. А контракт на пять лет с пунктом о неразглашении всего, что мне известно о компании, персонале и звеном руководства, в том числе до подписания. Зарплата хорошая. Очень хорошая. Для девчонки из клининга — невозможная.

Что будет, если не подписать, в договоре не прописано. Мне это объяснили отдельно, но не словами, юрист оказался довольно молчаливым человеком, — взгляда через стол вполне хватило.

Я подписала. Только личным секретарём в короткой юбке и на шпильках не стала. И в свитере с джинсами тоже. Вместо того чтобы приблизить меня к себе, следить за каждым вдохом, как делают в сериалах мужчины с тёмным прошлым и туманным будущем, меня отправили в противоположную сторону. Максимально далеко от совета директоров и от всего, что связано с секретами. В принципе, самое логичное решение. Если бы я была директором, которого увидели с любовницей, я бы так и поступила. Долой с периметра, но под присмотром.

Меня отправили в горы.

Компания, кстати, занимается камнями. Редкими, дорогими, с хорошими сертификатами. И меня отправили на другой конец карты, на закрытый рудник в Республике Алтай.

Там и началось то, после чего мой мир перевернулся, и все, о чем я знала, оказалось ложью.

***

Самолёт сел в Горно-Алтайске в десять утра по местному времени. В Москве было шесть. Я пять часов спала урывками в неудобном кресле, ночной рейс дался тяжело, но я должна была приземлиться с утра, чтобы день провести в дороге, и к вечеру приехать на базу. Проснулась от толчка шасси о полосу.

За иллюминатором — серое небо, серая полоса, сухая трава по краям. Горы я пока не видела. Стюардесса механически пожелала нам хорошего дня в Горно-Алтайске, как будто это был Домодедово, и что-то в её голосе подсказывало, что она сама никогда в этот Горно-Алтайск не выходила, а сразу летела обратно.

Я достала из верхней полки свой чемодан — чёрный, на колёсиках, взяла полный рюкзак и сумку с ноутбуком.

Аэропорт я увидела сразу — одноэтажное здание из светлого кирпича, с вывеской «Горно-Алтайск» кириллицей и латиницей, с плоской крышей и маленьким флагом на коньке. Размером с автовокзал в областном райцентре. Слева от здания стояло два такси, справа — несколько внедорожников и микроавтобус с надписью «Телецкое озеро — туры». В воздухе редко кружились первые снежинки, но снег чувствовался уже вовсю.

До здания я дошла за две минуты вместе с толпой прилетевших. Чемодан тарахтел по стыкам плит. Багаж выдавали не на ленте, а прямо на тележке — грузчик вывозил чемоданы через служебную дверь, и люди расхватывали их, узнавая по цвету и наклейкам. Мой чёрный я узнала последним — их было три таких же чёрных, я минуту стояла и смотрела на бирки, пока не нашла свою.

Вышла в зал прилёта. Зал был маленький, в один уровень, с пластиковыми лавками у стены, с газетным киоском и одним кофейным автоматом. Десять-пятнадцать человек, не больше. Встречающие стояли группой у выхода — кто с табличками, кто без. Я прошла их взглядом. Фамилии своей не увидела ни на одной табличке. Я встала у стены, поставила чемоданы и достала телефон. Никаких сообщений. Никаких пропущенных. На экране одна палочка связи, и та дрожала. Я смотрела на экран и думала, что сейчас позвоню — неизвестно кому и неизвестно куда.

— Елизавета.

Голос мужской, тяжёлый. Я подняла голову.

Он стоял в двух шагах от меня. Высокий, сильно за метр девяносто. Черный пуховик на размер больше, чем надо, — для объёма. Чёрные брюки, чёрные ботинки, чёрная шапка натянута на лоб. Лицо широкое, плоское, с высокими скулами, тёмные глаза, бровь справа рассечена старым шрамом. На вид лет сорок. Руки висели вдоль тела, расслабленные, и именно эта расслабленность говорила о нём больше всего — так стоят люди, которые в любой момент могут сделать всё, что им нужно, и не торопятся.

Он не улыбнулся. Не протянул руку. Не спросил, как я долетела.

— Елизавета, — повторил он. — Пойдёмте.

— А вы… — я запнулась. — Вас прислали из компании?

— Меня зовут Роман. Я вас сопровождаю до объекта. Чемодан давайте.

Он забрал у меня большой чемодан одной рукой, как пустой. Сумку и рюкзак взял в другую руку. Пошёл к выходу. Я пошла за ним, катя второй, маленький.

У меня в голове на секунду мелькнуло: откуда он знает, что это я? Мы не созванивались. Я даже не успела поднять табличку или что там обычно поднимают. А он подошёл ко мне сразу, в толпе, мимо других пассажирок примерно моего возраста с чемоданами. Как будто ему показывали моё лицо заранее.

Потом я подумала, у компании есть моё фото, он просто посмотрел и узнал. В той жизни, в которую я теперь вошла, все знают твоё лицо ещё до того, как ты вошёл в дверь.

Мы вышли из здания. На парковке стоял чёрный «Ленд Крузер», грязный до самого капота — было видно, что он уже приехал сегодня откуда-то издалека. Роман открыл багажник, уложил мои чемоданы, потом сумку. Сам сел за руль. Я села назад, по привычке, как садилась в московские такси.

— Вперёд садитесь, — сказал он, не оборачиваясь.

Я вылезла, оставила рюкзак на заднем, обошла машину, села на переднее, пристегнулась. Он завёл двигатель, прогрел секунду и вывел машину с парковки.

— Сколько нам ехать? — спросила я.

— Часов семь-восемь. Смотря как дорога. К вечеру будем на месте.

Мы выехали из города. Горно-Алтайск я почти не увидела — пара улиц с деревянными домами, автосервис, шашлычная, автозаправка, потом уже трасса. На выезде стоял щит: «Чуйский тракт. Одна из красивейших дорог мира».

Первые полчаса дорога шла через посёлки и поля. Потом пошли предгорья — сначала холмы, потом холмы стали выше, и я поняла, что это уже не холмы. Горы начались как-то сразу. Одна, вторая, третья — и вот уже они встали с двух сторон, и дорога пошла между ними, а в промежутках между скалами я начала видеть реку.

Река была невозможного цвета. Я такого не видела никогда. Бирюзовая, густая, как будто в воду подмешали краски. Катунь, вспомнила я из школьной географии.

— Это Катунь? — спросила я, не удержавшись.

— Катунь, — сказал Роман.

— Она всегда такого цвета?

— Летом светлее. Сейчас тёмная. Ледники меньше тают, воды в ней меньше, камни на дне видны.

Он говорил короткими фразами, не глядя на меня. Я поняла, что это не грубость, а его норма.

Я смотрела в окно. Дорога петляла. Справа и слева нависали скалы, с редкими деревьями, которые росли прямо из камня. Иногда внизу, под дорогой, открывалась долина, и там — то деревня с маленькими деревянными домами, то стадо коров, то лошади, то пасека. Я никогда не видела, чтобы пасека стояла прямо у дороги, без забора. Ульи рядами, и никто к ним не подходит, не охраняет.

— А разве никто не ворует? — спросила я.

Роман посмотрел на меня впервые за всю дорогу. Короткий взгляд, в пол-оборота.

— Кто украдёт, у того всё отсохнет, — сказал он. — Тут так.

Я думала, он шутит. По лицу его не было понятно.

Мы ехали молча ещё час. Потом он свернул с тракта к придорожному кафе — низкое одноэтажное здание с вывеской «Кафе Алтын», с парковкой на пять машин. Поставил «Крузер» боком к окну.

— Обед, — сказал он. — Нужно поесть, ехать еще долго.

Я вышла и пошла за ним. Внутри было тепло, пахло бараниной. Столы деревянные, клеёнка в цветочек, окна с занавесками. Женщина лет шестидесяти за прилавком, алтайка, в платке. Она увидела Романа и кивнула — не как гостю, а как знакомому, который часто ездит по этой дороге.

— Две порции лагмана. Чай. И хлеба, — сказал он, не спрашивая меня.

— Лагман? — я тихо спросила.

— Это самое вкусное, что тут есть. Вы не против?

Я покачала головой.

Мы сели у окна. Я смотрела, как за стеклом идёт редкий снег и как через дорогу, на стоянке, стоит грузовик, из которого вылезает водитель — потягивается, закуривает. Роман молчал. Я тоже.

Принесли лагман. Пахло по-настоящему, я сглотнула слюну против воли — я действительно не ела с утра, и до этого в самолёте не ела. Я взяла ложку. Первая была горячая, вторая ещё горячее, третья согрела изнутри так, что я почувствовала, что мне холодно было всё утро, а я не замечала. Я ела, и мне впервые за два дня стало спокойно.

Роман ел быстро, сосредоточенно, как человек, для которого еда — это дозаправка, а не удовольствие. Закончил раньше меня. Выпил стакан чёрного чая.

Я доела.

Он расплатился у прилавка, не дал мне даже достать кошелёк. Женщина пересчитала купюры, убрала в фартук, сказала ему что-то на своём языке. Он ответил односложно. Мы вышли. Дорога после кафе пошла труднее. Скалы ближе, подъёмы круче, асфальт хуже. Мы поднялись на первый перевал — Семинский, сказал Роман, когда я спросила. На вершине была площадка с торговыми рядами: продавали мёд, шерстяные носки, какие-то травы в мешочках, сувениры из дерева. Мы не останавливались. Роман проехал мимо, я обернулась — увидела, как сквозь дымку вниз открывается долина, в которой облака лежали ниже дороги, и где-то далеко внизу текла та самая Катунь, уже тонкая ниткой.

— Красиво, — сказала я.

— Красиво, — кивнул он.

Мы спустились в долину. Пейзаж начал меняться. Лес отступал, появлялись голые холмы, буро-жёлтые, бритвенные, без единого дерева. Это была уже не Россия, которую я знала по учебникам. Это было что-то совсем другое. Марсианское. Я смотрела в окно и ловила себя на том, что не могу сообразить, какое сейчас время года. Снега не было, травы тоже не было. Земля была как обожжённая.

— Чуйская степь начинается? — спросила я, вспомнив что-то из статьи, которую читала в самолёте.

— Нет. Чуйская дальше. Это ещё Курайская зона. До Чуйской мы не доедем, сворачиваем раньше.

Мы ехали, и солнце пошло вниз, хотя было всего три часа дня. В горах темнеет быстрее, чем я думала. Я смотрела, как закат расползается по склонам слева от дороги, как красный свет ложится на скалы, делает их пурпурными, потом бурыми, потом чёрными. Небо справа ещё было голубым, а слева уже горело.

Потом мы свернули.

Это я заметила не сразу — Роман сбавил скорость, и машина пошла по каменистой грунтовке, не по асфальту. Я подняла глаза: мы уходили с тракта в сторону, в распадок между двумя склонами. Никаких указателей. Никакой вывески. Просто поворот, как будто случайный, и через двести метров дороги уже не было видно — она терялась в серых камнях.

— Мы где? — спросила я.

— На месте будем через три часа, — сказал он. — Если не сломаемся.

Он улыбнулся и посмотрел на меня. С юмором у него было так себе.

Грунтовка пошла вверх. Машину мотало на ухабах, чемоданы в багажнике били в заднее стекло. Роман вел одной рукой, спокойно, не сбавляя скорости там, где я бы сбавила. Горы вокруг поднимались всё выше и сжимались ближе к дороге. Рек стало меньше. Деревья стали ниже и реже. Сосны были маленькие, кривые, согнутые одним ветром в одну сторону.

Темнело. Я включила свой телефон — связи не было. Ни одной палочки. Включила ещё раз, подержала экран выше — нет. Роман покосился.

— Связи не будет, — сказал он. — Ни здесь, ни на объекте. На объекте есть спутниковый, у начальника. Звонить домой через него.

— У меня нет никого, кому звонить, — сказала я раньше, чем успела подумать.

Он на секунду замолчал. Потом сказал.

— Тогда проще.

И больше мы не говорили.

Последний час был самый тяжёлый. Я понимаю теперь, почему у него «Крузер», а не легковая. Никакая другая машина по этой дороге не прошла бы. Колея то исчезала, то появлялась, мы форсировали какой-то маленький ручей по камням, потом снова шли вверх. Двигатель выл на низких оборотах. Я держалась за ручку над дверью и смотрела вперёд, в темноту. Фары выхватывали серые камни, чёрный лес, один раз — пару глаз на обочине, у животного, которое застыло и смотрело на нас. Я не успела понять, кто это — лиса, косуля, кто-то больше. Роман не сбавил. Животное отскочило в темноту. Около девяти вечера впереди показались огни. Сначала одна точка, потом две, потом несколько. Они висели в темноте, как звёзды, свалившиеся на землю. По мере того как мы приближались, я начала различать контур: забор, высокий, с колючей проволокой поверху. Прожектора по периметру. Несколько низких зданий внутри. А над всем этим, сразу за забором, поднимался тёмный силуэт — гора. Я видела её даже сквозь темноту, потому что на её фоне не было ни одной звезды. Большая слепая тень, занявшая полнеба. Мы подъехали к воротам. Из будки слева вышел человек с фонариком. Посветил в лицо Роману. Роман коротко кивнул. Человек подошёл к моему окну, посветил мне. Я зажмурилась.

— Лебедева?

— Да.

— Проезжайте.

Он махнул кому-то в будке, ворота поехали в сторону.

Мы въехали. «Крузер» прошёл по щебёнке, развернулся и остановился у двухэтажного дома справа от ворот. Свет в окнах первого этажа. На крыльце стояла женщина.

Я её увидела ещё из машины. Невысокая, коренастая. Руки скрещены. Она смотрела на нас и не двигалась.

Роман заглушил двигатель.

— Приехали, — сказал он. — Вас ждут.

Я отстегнулась. Вылезла. Ноги с непривычки не слушались — я просидела в машине восемь часов с тремя остановками на заправках и одной на обед, тело у меня было как чужое.

Женщина сошла с крыльца. Подошла к машине. Посмотрела сначала на Романа — он ей коротко кивнул и начал доставать мои чемоданы.

Потом она повернулась ко мне. Глаза у неё были светлые, почти прозрачные. В свете прожектора они казались серебристыми. Лицо обветренное, с сеткой морщин у глаз, не старое, но уставшее по-особенному. Было ей на вид лет пятьдесят, но такое лицо могло быть у женщины любого возраста между сорока и шестьюдесятью.

Она смотрела на меня несколько секунд.

— Меня зовут Нина Павловна, — сказала она низким голосом. — Я здесь за всё отвечаю. Пойдем познакомимся, тут холодно, — сразу развернулась и пошла внутрь, я не успела даже поздороваться, говорить в спину было невежливо.

Надеюсь мы с ней поладим.

Я взяла рюкзак. Роман нёс чемоданы и сумку. Мы поднялись на крыльцо. Все это время меня не отпускало ощущение, что на меня постоянно кто-то смотрит из-за деревьев.

Дверь закрылась за нами, и снаружи осталась только гора.

Глава 2

В доме было достаточно тепло. После восьми часов машины, после холода улицы, хоть и не долгого, — это ощущалось как удар в лицо тепловой пушкой. Я сделала два шага по прихожей, поставила рюкзак на пол, выпрямила спину и поняла, что у меня подкашиваются ноги от усталости.

Прихожая вела в широкий коридор, справа от которого шла дверь на кухню — оттуда тянуло запахом ужина, хлеба и чего-то жареного на масле. Слева — деревянная лестница наверх. Пол дощатый, крашеный, половики грубые, домашние. Стены обшиты вагонкой, на одной висела карта Республики Алтай в тёмной раме, на другой — старая чёрно-белая фотография рабочих на фоне штольни, лиц уже не разобрать. Над дверью на кухню висели часы-ходики с гирями, тикали громко, по-деревенски.

Роман занёс мои чемоданы и сумку, поставил их у лестницы. Не сказал ни слова. Посмотрел на Нину Павловну, получил короткий кивок и вышел обратно на улицу, дверь закрыл за собой тихо.

— Света! — крикнула Нина Павловна в сторону кухни. — Иди сюда.

Из кухни вышла девушка. Лет двадцати пяти, моего возраста примерно. Невысокая, худая, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Одета в свитер крупной вязки, джинсы, тёплые носки без обуви. Глаза у неё были карие, очень тёмные, и смотрели на меня внимательнее, чем просто «новенькая приехала».

— Это Елизавета,— сказала Нина Павловна. — С сегодня работает у нас. Покажи ей комнату, ту, последнюю. Проводи. Накорми, если голодная.

— Хорошо, — сказала Света. И мне: — Здравствуйте. Вы голодная?

— Здравствуйте. — Я попыталась улыбнуться, получилось плохо, усталость сказывалась. — Нет, спасибо, что-то не хочется.

— Я — Света, ну, вы уже поняли, наверно, — представилась она и протянула мне руку.

Я пожала. Ладонь у неё была тёплая, маленькая, с шершавыми подушечками пальцев, как у человека, который много моет посуду или работает с землёй.

Нина Павловна уже шла к лестнице.

— Елизавета, — сказала она, не оборачиваясь, — разговор у нас с вами будет утром. После завтрака. В девять я жду вас в кабинете. Сейчас ложитесь, отдыхайте. Ваш день был длинный. Не за чем задерживаться, из-за формальностей. Все завтра.

Остановилась на первой ступени. Обернулась ко мне. Ещё раз посмотрела тем взглядом, который я поймала во дворе, — внимательным, долгим, с чем-то, что я не смогла расшифровать. Как будто она проверяла на мне что-то и пока не решила, проверилось или нет.

— Добро пожаловать в компанию, — сказала она, слегка кивнув, и пошла наверх.

Я смотрела ей в спину, пока она не скрылась за поворотом лестничной площадки. Потом обернулась к Свете.

Света стояла, ожидая. Руки сложила перед собой, пальцы в замок.

— Пойдёмте, — сказала она. — Я помогу с чемоданами.

— Не надо, я сама.

— Одной тяжело по лестнице. Я все равно с пустыми руками.

Она подхватила мой большой чёрный чемодан за ручку, и пошла к лестнице, тут я поняла, что одной мне его наверх не затащить — я сама еле стояла. Взяла второй маленький, рюкзак на плечо, сумку. Мы пошли наверх.

Лестница скрипела. На второй ступеньке, на шестой, на одиннадцатой — каждая своим звуком. Света шагала уверенно, пропуская скрипящие, я тащилась за ней.

— Вы долго здесь работаете? — спросила я, чтобы заполнить тишину.

— Третий год.

— Тоже из Москвы?

Она на секунду запнулась. Потом ответила:

— Нет, из Бийска. Местная.

— А что вы тут делаете?

— Помогаю Нине Павловне. По хозяйству, по дому. Готовлю на всех, убираюсь. Встречаю новеньких. — Она чуть повернула голову, — Новенькие у нас нечасто.

Мы поднялись на второй этаж. Коридор шёл вдоль всего дома, справа — три двери, слева — четыре. Свет горел только в коридоре, из-под дверей нигде не пробивался. Тихо, все спят.

— Первая слева — кабинет Нины Павловны. Вторая слева — её комната. Третья — моя, напротив лестницы. Дальше — вы.

Она пошла по коридору мимо дверей, я за ней. Половицы здесь скрипели меньше, будто их подобрали получше.

— А остальные?

— Остальные комнаты сейчас пустые. Если кто приезжает из Москвы на проверку — там селим. Но сейчас никого.

— И я совсем на этом этаже одна?

Она остановилась у последней двери. Взялась за ручку. На секунду не ответила. Потом посмотрела на меня — прямо, в глаза:

— Не одна. Я напротив, через коридор. И Нина Павловна рядом. Если что — стучите ко мне. Без стеснения. В любое время.

— А где живут остальные? Мы же тут не единственные?

— Конечно не единственные. У них отдельное здание.

Света открыла дверь, щёлкнула выключателем, отступила, пропуская меня.

— Располагайтесь. Санузел вон за той дверью, и душ там же. Полотенца на полке, новые. Если что понадобится — вторая дверь отсюда, напротив лестницы. Кухня общая, на первом, в торце. Завтрак с семи, обед в час, ужин в семь. Если не пришли — никто не обидится, еда стоит до девяти.

Она говорила быстро, не глядя на меня, как будто проговаривала эти слова за последний год тысячный раз.

— Спасибо, — сказала я.

Она кивнула и пошла к выходу.

— Спокойной ночи, Елизавета.

Вышла, прикрыла за собой дверь. Я услышала, как её шаги удаляются по коридору к её комнате, как открывается и закрывается её дверь. Потом стало тихо.

Я стояла посреди комнаты и держала в руке ручку своего чемодана. Не могла сообразить, с чего начать.

Комната была небольшая. Метров двенадцать. Кровать у правой стены — односпальная, с белым бельём, поверх — шерстяное одеяло в клетку. Прикроватная тумбочка со светильником. Стол у окна, на столе настольная лампа, рядом стул. Напротив кровати — шкаф, двустворчатый, крашеный белым. Рядом со шкафом — дверь в санузел. Над кроватью — полка с тремя книгами. Я подошла, прочитала корешки. «Саянский фольклор», сборник сибирских сказок, старая «Роза мира» Даниила Андреева. Странный выбор для рабочего общежития.

Над кроватью, прямо над изголовьем, я увидела его. Оберег. Кожаный шнур, продетый сквозь три деревянные бусины и одну маленькую фигурку — вырезанную из тёмного дерева, похожую на птицу с сложенными крыльями. Шнур был красный, старый, потёртый в нескольких местах. Фигурка висела ровно над подушкой, точно в центре.

Я его видела и раньше, в других гостиницах, в других домах. На Алтае и в Сибири такое вешают везде, особенно в деревнях. Туристический сувенир. Я уже собралась снять, чтобы не цеплять головой ночью, когда дверь открылась без стука. Света.

— Забыла полотенца оставить, — сказала она, протягивая их мне.

Она увидела, что я стою у изголовья с поднятой рукой.

— Не снимайте.

— Что?

— Оберег. Не снимайте. Хозяйка повесила. Нина Павловна. Она всем новеньким вешает. Правило такое.

— Это обязательно?

Света посмотрела на меня. Несколько секунд.

— Хорошо, я не сниму.

Она положила полотенца на стол. Пошла к двери.

— Света.

— Да?

— Зачем он?

Она остановилась. Не оборачиваясь, ответила:

— Спится лучше.

И вышла.

Я ещё постояла, глядя на фигурку. На её сложенные крылья, на маленький клюв, на крохотную отметину, которая могла быть глазом. Потом повернулась и пошла в санузел.

Санузел был крошечный, метр на полтора. Душевая кабина в углу, унитаз, раковина, маленькое зеркало. Всё новое, кафель белый, всё блестящее, будто пару лет назад тут был ремонт. Горячая вода пошла сразу. Я включила душ, разделась, встала под струю и стояла так минут десять, просто стояла, держа голову под горячей водой.

Вымылась. Вытерлась. Надела пижаму — серые штаны, футболка. Вышла в комнату.

Чемодан разбирать не стала. Только достала зарядку, включила телефон в розетку у кровати. Связи по-прежнему не было, но привычка держать телефон заряженным осталась.

Свет выключила. Легла.

Первые минут пять я ничего не слышала. Обычная тишина дома, которого я не знаю. Где-то далеко скрипнула половица, где-то гудит холодильник, кто-то шевельнулся в соседней комнате. Всё понятное, всё бытовое.

Потом я начала слышать дом целиком. И в этом целом появился звук, которого быть не должно.

Он шёл снизу. Не из коридора, не с первого этажа, а ниже — из-под фундамента, из земли. Медленный, ритмичный, низкий. Одно биение раз в две секунды. Как будто кто-то далеко, очень глубоко, раз в две секунды бьёт во что-то большое.

Я лежала и слушала. Пыталась понять, откуда это.

Встала. Пошла к окну, открыла форточку. Холодный воздух хлынул в лицо. Снаружи звук был другой — ветер, скрип чего-то металлического, далёкий гул генератора. То, что я слышала, оттуда не приходило. Оно было внутри.

Я вернулась в кровать. Натянула одеяло до подбородка. Стала считать удары, чтобы заснуть.

Один. Два. Три. Четыре. Пять.

На девятом сбилось. Пауза стала чуть длиннее. Потом ритм вернулся, но сдвинутый — теперь удар приходился на полсекунды позже, чем я ждала.

На семнадцатом он снова сменился. Как будто подстроился под моё дыхание. Или наоборот — моё дыхание под него.

Я закрыла глаза. Провалилась в сон.

Мне снилось, что я стою в комнате, той же самой. Ночь. Окно светится прожектором снаружи. Одеяло сползло на пол, я не чувствую холода, хотя форточка открыта. Я сижу на кровати, свесив ноги, и смотрю в окно. Во дворе, под прожектором, стоит Роман. Без пуховика. В одной рубашке, белой, расстёгнутой у горла. Босой. Снег у его ног не тает, но и он не мёрзнет. Лицо поднято к горе. Он стоит неподвижно — так, как умеют только те, кто может не шевелиться очень долго.

Я понимаю во сне, что это сон, и одновременно — что это не сон. Я встаю с кровати, иду к окну. Пол холодный. Я смотрю сверху вниз, на его поднятое к горе лицо. Он ни разу не опускает глаза. Не знает, что я на него смотрю.

Или знает, и ему всё равно.

От тёмных елей у забора отделяется вторая фигура. Парень. Высокий, в чёрном пальто, идет медленно, не торопясь, по снегу. Я не вижу его лица. Но походка у него — такая, какую видишь раз в жизни и запоминаешь. Плавная, экономная, без единого лишнего движения.

Он проходит через освещённый прожектором круг. И тень его не ложится на снег. Ни одной тени. Свет проходит через него, как через стекло. Он подходит к Роману. Останавливается в метре, не ближе. Они не здороваются. Стоят молча, рядом, плечом к плечу, оба лицом к горе. Потом — одновременно, без сговора — поворачивают головы. Оба. И смотрят в моё окно.

Я отшатываюсь. Падаю на кровать. Одеяло скомкано у меня под спиной. Во рту сухо. В ушах — тот самый стук, глубокий, подземный, быстрее, чем был. Я слышу, как он догоняет моё сердце, и когда догоняет — мне становится страшно так, как никогда в жизни. Он сравнялся с моим пульсом. Он стучит одновременно со мной.

Внизу, на первом этаже, хлопает дверь. Шаги. По лестнице. Отмеренные, не быстрые, не медленные. Тот, кто идёт, знает, куда идёт.

Поднимается на второй этаж. Идёт по коридору. Я слышу каждый шаг на скрипящей половице, которая скрипит всё ближе. Останавливается у моей двери.

Тишина.

Я сижу на кровати. Одеяло в руках. Смотрю на дверную ручку. Ручка медленно поворачивается. До упора.

Дверь заперта изнутри, я помню, я крутила замок. Но ручка поворачивается, и я почему-то знаю — если я сделаю шаг к ней и отопру, тот, кто там, войдёт.

Тихий голос за дверью.

— Лиза. Открой.

Я не дышу.

— Лиза. Открой. Это я.

Голос — знакомый. Настолько знакомый, что у меня щиплет в носу. Я никогда в жизни не слышала этот голос. Но откуда-то я его знаю.

— Лиза, открой, я же тут.

Я встаю с кровати. Ноги несут меня сами. Я делаю шаг. Второй. Третий. Рука тянется к замку. Во мне всё сжимается — я хочу открыть, я хочу увидеть, кто там, я хочу, наконец, услышать его не через дверь.

Пальцы касаются холодного металла.

И в этот момент — прямо надо мной, над кроватью, откуда я только что встала, — красная нить оберега лопается с сухим щелчком. Я слышу, как фигурка и бусины падают на подушку, и одна бусина, маленькая, тёмная, катится по одеялу, скатывается с кровати и бежит по полу. Прямо к двери. К моим босым ногам. Останавливается у самого порога.

Я смотрю на эту бусину.

Голос за дверью меняется.

— Лиза. Открой же! Я столько жду! — он стал настойчивым, и как будто спешил.

И моя рука слушалась. Пальцы сами легли на холодный металл защёлки. Кожа у меня по запястью стянулась, будто замок был ледяной и жёг одновременно.

И в эту секунду стекло за моей спиной разлетелось. Окно разбилось целиком, вся рама, одним взрывным звуком.

Тот парень.

Он приземлился на одно колено, одна рука опёрлась о пол, пальцы в осколках стекла, но крови я не увидела. Другая рука свободна. Волосы тёмные, рассыпаны по лицу, я не видела черт. Пальто черное, под ним тёмная рубашка. От него в комнату пошёл холод горы.

Он поднял голову.

Я увидела только глаза. Серые. Светлые. Как лёд на реке в первое утро зимы.

Он смотрел на меня одно мгновение. Потом — резко поднялся и в одно движение оказался между мной и дверью. Я не успела понять, как он пересёк эти два метра. Он просто встал туда. Спиной ко мне. Лицом к двери.

Удары прекратились. Через несколько минут послышались шаги по коридору. Медленные, спокойные. Обратно к лестнице. Вниз по ступенькам. Хлопнула дверь на первом этаже. Потом — ничего.

Только ветер через разбитое окно. И мой пульс в ушах.

Парень передо мной ещё несколько секунд стоял на месте.

— Кто ты? — прошептала я.

Мир поплыл.

Я почувствовала, как падаю — медленно, без страха, как в тёплую воду. Он подхватил меня одной рукой под спину, другой под колени, и понёс к кровати. Потом он исчез.

В комнату через разбитое стекло хлынул холодный воздух. Занавеска пошла волной. Оберег над кроватью качнулся на красной нитке — нитка была целая, бусины все на месте, фигурка висела ровно. Как будто ничего не случилось.

Я проснулась.

Серое утро. Окно целое. Комната на месте. Оберег над кроватью — висит, целый, красная нить не порвана, фигурка и бусины все три на месте. Дверь заперта. За стеной кто-то уже встал — слышно, как включили воду.

Я лежу на спине, поверх одеяла. Футболка на мне мокрая от пота, холодная, прилипла к коже. Сердце колотится так, как будто я пробежала пять километров. Во рту железистый привкус — я прикусила внутреннюю сторону щеки во сне. Я сажусь. Медленно. Ноги у меня трясутся. Я опускаю их на пол и сижу на краю кровати, глядя на свои голые ступни.

«Сон. Это был сон. Это первая ночь на новом месте, непривычная темнота, новые правила, устала. Ничего нет. Всё нормально.»

Я встаю. Иду в санузел. Смотрю на себя в зеркало.

Под глазами — тёмные, почти фиолетовые круги. Губы белые. Волосы прилипли ко лбу. Я ополаскиваю лицо холодной водой. Потом ещё раз. Потом ещё.

«Сон, — повторяю я. — Просто сон.»

Возвращаюсь в комнату. Надо застелить кровать, переодеться, идти на завтрак. Я наклоняюсь, чтобы подобрать одеяло, сползшее на пол.

И вижу у двери.

На полу, в двадцати сантиметрах от порога, лежит одна деревянная бусина.

Маленькая, тёмная, с отверстием посередине. Точно такая, как на обереге. Я медленно выпрямляюсь. Смотрю на оберег над кроватью. Он висит. Целый. Нитка красная, не рваная. Фигурка на месте. Рядом с фигуркой — три бусины, одна к другой, как и должно быть.

Я снова опускаю глаза на пол. Бусина лежит. Я присаживаюсь на корточки. Не касаюсь её. Просто смотрю. Тёмное дерево, такое же, как фигурка. То же отверстие. Тот же размер. Я медленно встаю. Подхожу к оберегу.

Пересчитываю бусины. Одна. Две. Три.

Три. Как и положено.

Но та, что лежит у двери — четвёртая.

Я стою посреди комнаты. Холодный пол. Мокрая футболка на теле. Сердце, которое только что начало успокаиваться, снова снова застучало в горле.

Я посмотрела на гору и замерла.

Глава 3

Гора возвышалась передо мной, величественная и непокорная, именно так я её представляла, если бы она была женщиной. Я засмотрелась и в какой-то момент поняла, что уже довольно долго стою, не двигаясь.

Пора начинать день.

Я спустилась на первый этаж в половине восьмого. Лестница скрипела подо мной теми же ступенями, что и вчера, — на второй, на шестой, на одиннадцатой. Я запомнила их сама, невольно. В пустом доме у человека быстро появляется внутренняя карта, и я уже знала, какие половицы выдают мой спуск.

Я почувствовала аромат кофе.

Кухня была тёплая, просторная, с длинным деревянным столом посередине. Два окна, оба во двор. У левого окна стояла здоровенная плита, газовая, на четыре конфорки, с духовкой, судя по виду — из того времени, когда кухонную технику делали, чтобы она работала по сорок лет. Над плитой тянулась вытяжка. Рядом — холодильник, большой, белый, с магнитами: один — «Чемал», другой — «Горно-Алтайск — ворота Алтая», третий — с котом и надписью «Доброе утро, человек». На холодильнике был прикреплён блокнот и шариковая ручка на ниточке. Сверху на блокноте крупно, синим маркером, было написано: «Что привезти из села». Ниже — несколько строк разным почерком: сметана, батарейки АА, лампочки на 40, туалетная бумага четыре рулона.

Света стояла у плиты. На сковороде шипели помидоры с луком, рядом, в миске, ждали взбитые яйца. На ней был тот же свитер, что и вчера, только с надетым поверх фартуком в мелкий цветочек. Волосы собраны на затылке. Она обернулась на мои шаги, улыбнулась.

— Доброе утро. Садитесь, почти готово.

— Доброе.

— Как спалось?

— Нормально, — сказала я. — Непривычно только. Тишина другая.

— Да, у нас тишина плотная. С непривычки тяжело бывает. В горах вообще кислорода меньше, у многих первую неделю голова болит и сны дурные. Это пройдёт.

От её слов мне стало легче. Сны дурные, голова болит, кислорода меньше. Всё объясняется.

Я села за стол. Передо мной уже стояла чашка — синяя в белый горошек, Света налила в неё кофе из железной турки. Пар пошёл прямо мне в лицо. Я взяла чашку обеими руками, как тёплого зверя.

— Сахар? Молоко?

— Молоко.

Она поставила кувшинчик. Сливочник был из того же сервиза, что чашка, синий в белый горошек. Я налила молока, увидела, как кофе посветлел, перемешала ложечкой. Сделала первый глоток. Кофе был хороший. Настолько хороший, что я на пару секунд забыла, где я.

— У нас в понедельник ещё привезут кофе, — сказала Света, перекладывая помидоры с луком на сковороде. — В селе только растворимый. А этот нам Нина Павловна из Бийска выписывает, раз в месяц.

— А тут не самая плохая жизнь.

— Тут и правда нормально. — Она слегка улыбнулась, не оборачиваясь. — Работа тяжёлая, но люди по-своему хорошие. Первый месяц трудный, потом втянешься. Не втянешься — уедешь, это не трагедия. Ой, — она повернулась ко мне, — можно на «ты»?

Я кивнула, она расслабилась и поставила передо мной тарелку. Яичница с помидорами, с поджаренным на сковороде хлебом, с веточкой укропа сверху. Я ела и чувствовала, как тёплая еда проходит внутри и отогревает то, что ночью успело замёрзнуть.

«Уедешь, как же, мой контракт на пять лет, и, как я поняла, в Москве меня точно не ждут обратно. За такую сумму, которую они прописали в графе зарплата, я должна была отбывать свой срок тут, даже если начнется конец света. Так что прижиться я точно должна, остальное — не вариант, даже если кошмары будут каждую ночь сниться, — привыкну. К чему только человек не привыкает.»

Дверь с улицы открылась. Вошёл Роман. Стряхнул с шапки снег, снял пуховик, повесил на крюк у двери. На нём был толстый тёмный свитер, джинсы, тяжёлые рабочие ботинки. Он коротко кивнул Свете, ещё короче — мне, подошёл к плите, налил себе кофе в большую белую кружку. Добавил сахара три ложки, размешал. Взял с полки открытую пачку овсяного печенья, сел в дальнем углу стола, боком ко мне. Ел и пил молча.

Света, не оборачиваясь от плиты:

— Сегодня в село?

— Да, в десять поеду. Хлеб, батарейки, почту — всё привезу, а что? Тебе что-то надо?

— Да, сметаны пачки три, только посвежее выбери. И если Наталья Борисовна спросит — я приду в субботу.

— Понял.

Он доел печенье, допил кофе. Встал. Положил кружку в раковину. Прошёл мимо меня к двери. Посмотрел в мою сторону.

— Елизавета, если надо что из села — пишите в список, я по нему все покупаю.

— Спасибо, пока ничего не нужно. Я вроде с собой все взяла.

Он кивнул, надел пуховик, вышел.

Через минуту со двора донёсся звук — завёлся «Крузер», прогрелся, отъехал. Ворота периметра лязгнули, открываясь и закрываясь.

Мы со Светой остались на кухне вдвоём. Она пила свой кофе, стоя у окна, глядя на двор. Я доедала яичницу. Было тихо, внутри все успокоилось. Я полностью отпустила ночной кошмар. Откуда четвертая бусина? Может быть выронил кто-то из другого оберега, а я вчера не заметила. Надо будет принести её и отдать Свете, вдруг понадобится, а она уже знает, что с ними делать и кому относить дальше.

— Что будете сейчас делать? — ненавязчиво поинтересовалась Света, вырвав меня из размышлений.

— Мне к Нине Павловне надо к девяти, — ответила я.

— Успеваете, — она посмотрела на часы. — У неё кабинет у лестницы, первая дверь слева.

— Да, я запомнила.

Света повернулась ко мне от окна.

— Нина Павловна хорошая, — сказала она. — Строгая, но справедливая. Если она сказала — значит, так и будет. Ничего лишнего. И не придирается без повода.

— Ты давно с ней работаешь?

— Три года. Она меня взяла, когда у меня ничего не было, тут таких, к сожалению, много, судьба у многих тяжелая, но она именно мне шанс дала, — Света выдержала паузу, улыбнулась и продолжила смотреть в окно.

Я не стала расспрашивать её дальше. Она сама не стала рассказывать. Тёплая тишина повисла между нами, та, которая возможна только между людьми, только что впервые позавтракавшими вместе и молча решившими, что могли бы поладить.

Я допила кофе. Встала, отнесла посуду в раковину.

— Спасибо за завтрак. Очень вкусно.

— Идите. Я помою.

Я поднялась наверх, умылась ещё раз, надела свитер потеплее, причесалась. Без пяти девять стояла у первой двери слева от лестницы.

Постучала. Подождала секунду.

— Войдите.

Кабинет Нины Павловны был просторнее, чем я ожидала, и проще. Деревянные стены, без всяких украшений, только крашенные в светлый бежевый. Пол — тот же дощатый, что везде в доме, с протёртым половиком от двери к столу.

Стол — обычный письменный, массивный, из тёмного дерева, уставленный папками, с закрытым ноутбуком у края. Два стула для посетителей, напротив стола. Шкаф от пола до потолка — с папками, с подписями на корешках, с годами: 2014, 2015, 2016. Я быстро пробежала глазами — были все годы до 1998-го. Сорок с лишним лет бумаг.

Сейф стоял в углу. Небольшой, чёрный, пожилой, с кодовым наборным замком. Сверху на нём — пустая пепельница и зажигалка.

На стене за столом — большая заламинированная карта рудника.

Нина Павловна сидела за столом в очках для чтения, перед ней была открытая папка, рядом — ещё две закрытые, и чашка с уже остывшим чаем.

— Елизавета. Садитесь.

— Доброе утро.

Я села на ближний стул.

Она сняла очки. Положила перед собой.

Посмотрела на меня.

— Я попытаюсь уложиться в два часа. Постарайтесь слушать внимательно. Повторять всё я не люблю.

— Хорошо.

— Ваша должность. По штату — младший специалист отдела логистики. По факту — учётчик канцелярии. Рабочее место — первый этаж нашего дома, противоположный торец от кухни, кабинет с окном во двор. Выход на работу — с понедельника. Сегодня у нас суббота, завтра воскресенье, у вас есть два дня освоиться.

— Хорошо.

— Обязанности. Буду по пунктам.

Она открыла папку. Положила передо мной первый документ.

— Приём сменных журналов. Каждая смена на руднике длится восемь часов. Три смены в сутки — ночная с нуля до восьми, дневная с восьми до шестнадцати, вечерняя с шестнадцати до нуля. Каждый бригадир в конце своей смены сдаёт журнал, в котором описывается, где работали, сколько человек, сколько породы вышло в отвал, сколько породы с сырьём ушло в сортировку. Эти журналы вам будут приносить трижды в сутки.

Я записывала в блокнот, который принесла с собой. Пока всё звучало понятно.

— Второе. Приём актов сортировки сырья. Сортировочный цех перебирает породу и отделяет сырьё от пустого. На каждую партию сырья, уходящую в лабораторию, составляется акт. Все приносят вам в готовом варианте.

— Поняла.

— Третье. Приём актов лаборатории. Лаборатория оценивает партию предварительно — состав, вес, качество, предварительная стоимость.

— Четвёртое. Отправочные документы. Раз в две недели партии уходят в Москву спецтранспортом. Документы на партию оформляете вы. Ошибок быть не должно.

— Совсем? У меня просто нет опыта, до этого я работала…

— Совсем, Елизавета. — Она перебила меня, не дав договорить. — Каждая ошибка в отправочной документации — это неделя разбирательств с московским офисом, штрафы по договорам, иногда возврат партии. Я лично буду контролировать первые ваши десять отправок. Потом дам свободу. Я знаю о том, что вы раньше не работали в таких местах. Меня предупредили. Но единственное, что мы можем с вами сейчас сделать, так это начать сразу и без ошибок, тогда процесс работы и обучения станет правильным и быстрым. Ни у вас, ни у меня нет выбора, вы должны работать здесь, и если вы будете стараться, то вашу неопытность вы перекроете ответственностью и внимательностью. Чем быстрее вы втянетесь в процесс, тем лучше. Так что да, никаких ошибок, даже мелких.

— Поняла.

— Пятое. Архив. Иногда я поручаю поднять бумаги за старые годы — по запросу от аудиторов, от юристов, от головного офиса. Это редко, раз в пару месяцев. Шкаф вы видите. Поднимаете нужные папки, копируете что просят, возвращаете обратно ровно на место.

— Хорошо.

Она закрыла папку. Сложила на ней руки. Потом снова посмотрела на меня. Я молчала. Она снова открыла папку, достала оттуда ещё один документ, положила передо мной.

— А теперь самое важное, чтобы вы остались живы…

Глава 4

— Производственные ограничения.

Инструктаж по технике безопасности. Прочитайте вслух и подпишите.

Я взяла лист. Начала читать.

Пункт первый. На производственную территорию — штольня, контора при штольне, обогатительный узел, склад, лаборатория — проход работникам административного корпуса запрещён. Любые документы и сведения передаются через специально назначенных сотрудников. В настоящее время ответственные за передачу — Нина Павловна Тергенева и Роман Асканов.

Пункт второй. Личные контакты с работниками производственной территории запрещены. Общение — только в рамках служебной переписки и через упомянутых ответственных сотрудников.

Пункт третий. После двадцати двух часов нахождение вне периметра территории запрещено. Исключения — чрезвычайные ситуации, эвакуация, медицинская необходимость, по согласованию со старшим по объекту.

Пункт четвёртый. Фотосъёмка, видеозапись, аудиозапись на территории объекта запрещены.

Пункт пятый — о режиме секретности.

Пункт шестой — об ответственности.

Пункт седьмой — о расторжении договора в случае нарушений, но это ко мне не относилось. Я пробуду здесь, пока отмеренный мне срок не выйдет.

— Вопросы?

— Да, а почему мне на производственную сторону нельзя? В первое время я, возможно, буду много путаться, и будут появляться вопросы. Не лучше, если я пойду и узнаю все детали именно у тех людей, от которых я получила документы? Так я быстрее войду в процесс. Это будет лучше, если я не буду отвлекать вас, а вы в свою очередь все равно будете связываться с теми людьми.

— Потому что это действующий рудник, Елизавета, а не туристический объект или офисный этаж. Там идут взрывные работы, ходит тяжёлая техника, над головой тонны породы на деревянных распорах. Посторонний человек без средств индивидуальной защиты и без обучения там — это ходячая проблема. Если с ним что-то случится, сядет весь руководящий состав объекта. Поэтому правило жёсткое: не ходите туда, и ни у кого не будет головной боли. Лучше обеспечивание её мне здесь, в безопасности.

Я кивнула. Звучит логично.

— Пункт второй. Рабочие. С ними действительно нельзя разговаривать? Почему так строго?

— У нас на вахте двадцать восемь мужчин. Живут в бараке месяц без семей, кто-то просто сам по себе одинокий. Вахтовики. Любая женщина на их горизонте — раздражитель. Я за двадцать восемь лет работы на подобных объектах научилась одному правилу: дистанция с первого дня. Не здороваться, не улыбаться, не подходить к ним. Если пересекаемся — идёшь мимо, смотришь перед собой, при необходимости — киваешь в качестве приветствия. Это не грубо. Это защита. Для них и для вас. Им также проводят подобные инструктажи. Они в курсе правил.

— Поняла. Пункт третий. После десяти не выходить. Это тоже из опыта?

— Да, и из нескольких случаев. Давайте сразу уточню, чтобы не было недопонимания. Речь идёт не про двор. По территории базы внутри периметра вы можете ходить в любое время. У нас тут свет, охрана, ворота на замке. Ничего с вами здесь не случится. Речь про выход за ворота. В сторону дороги, в сторону леса, за пределы базы — после десяти вечера и до шести утра не разрешен. Никак, никогда, ни по какому поводу, только в случае ЧС.

Она поправила очки, которые лежали перед ней на столе. Жест был машинальный, из тех, что человек делает, когда собирается говорить долго.

— Причин действительно несколько. Первая — темнота. В Москве у вас фонари, окна, витрины, подсветка улиц. Вы никогда не видели настоящей темноты. Здесь, в десяти шагах от наших прожекторов, черно так, что вы не найдёте собственной руки перед лицом. В пятидесяти шагах вы не найдёте дорогу обратно к воротам. У нас были люди, которые терялись в трёхстах метрах от базы, и мы находили их только на рассвете, когда светало. Вторая причина — звери. Медведи, волки. У нас тут не зоопарк, тут наоборот, за забором базы люди, а вокруг — они. Днём животные нас обходят, ночью они подходят близко к ограде, иногда, мы видим по следам, даже до самых ворот. Если вы выйдете за ворота ночью, то вы окажетесь на их территории в их время. И они приспособлены к этому лучше, чем вы. Третья причина — рельеф. Мы не в поле, Елизавета. Вокруг горы. Шаг в сторону от колеи, и вы в распадке или на склоне. Зимой под снегом скрыты трещины, расщелины, ямы, которые летом видны за десять метров. Ночью в темноте вы проваливаетесь раньше, чем успеваете понять, что ступили не туда. Я потеряла одного сотрудника в двухтысячном году. Геолог, ему было сорок лет, знал местность лучше меня. Вышел вечером подышать у дороги, и не вернулся. Утром его нашли под обрывом в ста пятидесяти метрах от ворот. Он шёл в сторону дороги. Просто оступился. У него остались жена и двое детей.

Она замолчала на пару секунд. Потом продолжила тем же голосом:

— Четвёртое. Связи за воротами нет никакой. Вообще. Спутник только внутри периметра, тарелка бьёт узким лучом. Если с вами что-то случится за воротами, вы не позвоните. Мы не узнаем, пока не хватимся утром. А хватимся мы, я вам честно скажу, не сразу. Вы живёте на втором этаже, у каждого из нас своя комната, мы друг другу в комнаты не заглядываем. До первого пропущенного завтрака — никто вас искать не будет.

Я кивнула.

— Поэтому правило простое. С десяти вечера до шести утра за ворота не выходить. Если очень хочется свежего воздуха — крыльцо, двор, хоть до самой ограды. Здесь вы под светом и под охраной. А за воротами — нет.

Она говорила всё спокойно, рассудительно. Я слушала и понимала — всё разумно. Всё объяснимо. Обычный режимный объект в глуши, с жёсткими правилами, потому что иначе не получится.

Я взяла ручку. Подписала инструктаж.

— Всё, Елизавета. Теоретическая часть закончена. Сейчас я покажу вам объект.

Мы вышли во двор.

Он был другим при дневном свете. То, что ночью казалось страшноватым — прожектора, силуэты, серая щебёнка, чёрная тень горы, — оказалось обычной производственной территорией. Снег падал мелкий, ровный, укладывался на всё тонким слоем.

— Начнём с дома. Мы в нём живём и работаем.

Она показала рукой на административный корпус — наш двухэтажный деревянный дом. Я увидела его в первый раз целиком. Спереди — крыльцо, которое я уже знала. По бокам — по шесть окон на каждом этаже. Крыша покатая, из металлочерепицы, чёрной. На коньке — маленькая печная труба.

— Первый этаж. Моя приемная — слева от входа, я вам покажу её тоже, при случае. Столовая и кухня — центральная часть. Ваш кабинет — торец справа от входа, окно во двор. Библиотека — в коридоре, обычный шкаф, в нём всё, что читали предыдущие жильцы. Берите что хотите.

Пошли дальше по периметру.

— Это ангар. Гараж для техники.

Ангар стоял напротив нашего дома, через щебёночный двор. Высокие металлические ворота, закатные, сейчас закрытые. Сбоку — обычная дверь. На ангаре вывески не было, но через приоткрытую боковую дверь я увидела знакомый силуэт — передний бампер «Крузера», на котором меня привезли вчера. Возле ворот стояли сани от снегохода, занесённые свежим снегом.

— Роман уехал на втором «Крузере». У нас их два. И ещё снегоход на зиму, квадроцикл на лето. Квадроцикл сейчас в разборе, крыло полетело. У Романа есть два помощника, местные, из села.

— Он тоже местный?

Она на секунду чуть повернула голову ко мне, не останавливаясь.

— Местный. Но по меркам этих мест — сложная история. Его привезли сюда ребёнком. Родители умерли. Рос у бабушки в селе, в двенадцать лет она тоже умерла, компания взяла его под опеку. Это распространенная практика, такие люди не воруют, не переходят к конкурентам, они преданы до конца. Сейчас он наш. Работал у нас помощником, потом полноценным сотрудником. Охранник, потом водитель, потом старший по транспорту. Он знает этот объект и территорию вокруг лучше любого из присланных из Москвы.

Пошли дальше.

— Генераторная. Запас — два месяца автономной работы. Связь — Спутник. Тарелка у меня в кабинете, наверно видели на крыше. Интернет медленный, но есть. Ваш рабочий компьютер к нему подключён. Личную переписку с рабочего компьютера вести не запрещено, но знайте: всё пишется на корпоративный сервер.

— Ясно.

— Есть спутниковый телефон. Основной — у меня. Запасной — у Романа. В крайнем случае можете позвонить, если с кем-то надо связаться. Но — по делу.

Я кивнула, она продолжила.

— Вот тут баня. Это — барак для рабочих.

Мы встали в тридцати метрах от длинного одноэтажного здания, тянувшегося вдоль дальнего забора. Длиной метров семьдесят. Маленькие окна в ряд, штук пятнадцать с этой стороны. Два входа — один по центру, один в торце. Крыша такая же, как на нашем доме, — металлочерепица, чёрная. Из трубы сбоку валил дым — топили свою столовую.

— Здесь живут рабочие. На смене сейчас двадцать восемь человек. Все мужчины. Работа трудная. Все с вахтой месяц через месяц. Бригадир — Борис Фёдорович Кузнецов, он живёт отдельно, в маленькой пристройке к конторе ближе к входу в рудник.

— Они знают о моём приезде?

— Знают, что приехал новый учётчик. Имя я не называла. Фамилии тоже. Им это не нужно. Но они сразу поймут, что это вы. Новеньких у нас немного.

На крыльце барака стоял человек. Высокий, без шапки, стриженый, возраст по фигуре — к тридцати. Курил. Увидев Нину Павловну, коротко, без улыбки, кивнул. Нина Павловна кивнула в ответ. Мужчина перевёл взгляд, мельком, в мою сторону — и тут же отвёл. Не удержал даже на долю секунды. Бросил окурок в жестяную банку у крыльца, затолкал носком ботинка, ушёл внутрь. Правило дистанции работало. Мне почему-то от этого стало спокойнее.

— Идём дальше.

Мы пошли к дальнему краю территории — к горе туда, где стояло еще одно здание. Оно стояло отдельно, метрах в двадцати от входа в гору. Обычный деревянный сруб, с жестяной крышей, с двумя окнами. Над дверью — табличка: «Горный мастер. Администрация участка».

— Здесь сидит Борис Фёдорович. Вам туда ходить не надо, но имейте в виду: если что-то срочное, то Борис Фёдорович на связи по внутренней рации. Вам на стол поставят аппарат в понедельник, покажу, как пользоваться.

— Поняла.

— Это обогатительный узел. Большой цеховой ангар, длинный, с широкими воротами на откат. Внутри кто-то двигался — женщины в спецовках, в косынках. Я насчитала пятерых.

— Здесь дневная смена сортировочниц. Сейчас работают. Не будем мешать, пройдём мимо.

Мы пошли дальше.

— А это — склад и лаборатория.

Отдельное небольшое здание, за цеховым ангаром, ближе к забору. Из того же сруба, что контора, но с металлической дверью и камерой над дверью. На двери — электронный замок, с кодовой панелью.

— Внутри — лаборатория и сейф склада. Вам сюда заходить тоже не надо.

Наконец, мы подошли к горе.

Вход в штольню я видела теперь впервые вблизи. До нас было метров пятнадцать. Мы стояли сбоку, чтобы не мешать, если выедет вагонетка.

Массивные металлические ворота, встроенные в бетонное обрамление. Они были высотой метра три с половиной, шириной метра четыре. Сейчас стояли приоткрытыми — левая створка сдвинута, видна часть внутренности. Из этого проёма тянуло воздухом — холодным, влажным, с запахом мокрого камня.

Над воротами — бетонный козырёк, метра на два выступающий вперёд. Под козырьком — четыре жёлтые лампы, две горят, две нет. На козырьке сверху лежит снег.

От ворот — рельсы. Они уходили прямо в гору, в темноту, и я видела, как уже в нескольких метрах от входа тьма их проглатывает. Глубже — только точки ламп, висящих на своде, две, три, четыре — потом теряются.

Перед воротами, на бетонной площадке, стояла пустая вагонетка.

— Это наш главный портал, — сказала Нина Павловна. — Вход только с пропуском, в каске, в спецовке, со сменной обувью.

— А какая глубина тут?

— Основной путь — триста сорок метров вглубь. От него на двух горизонтах отходят боковые. По общей протяжённости — около полутора километров.

— Это большой рудник?

— По нашим меркам — средний. Маленький, если сравнивать с якутскими алмазными.

Я стояла, смотрела на вход. Ничего особенного в этом. Дырa в горе. Работающий рудник. Но ощущение мурашек не отпускало, я поежилась.

Нина Павловна продолжила.

— Основное сырьё — берилл и его разновидности. Изумруд — самый ценный, но его в процентном соотношении мало. Аквамарин — больше. Гелиодор — средне. Порода сама бесценная, жила хорошая. Лет на двадцать добычи ещё есть. А теперь пойдемте обратно. Экскурсия закончена.

Мы развернулись. Пошли к дому. Я ещё раз обернулась — посмотреть на вход издалека. Тёмный квадрат ворот. Пустая вагонетка. Снег на козырьке.

Всё обычно. Но странное чувство не отпускало меня. Возможно, так действовали на меня огромная гора и темная пещера. Обе были полны неизвестностей. И я ощущала себя крошкой хлеба на огромной витрине пекарни.

У крыльца административного дома Нина Павловна остановилась.

— У меня сейчас планёрка с Борисом Фёдоровичем, я пойду. Вы — свободны, отдыхайте, разбирайте вещи. В понедельник в девять жду, начнем приступать к работе. Если что срочное — я либо в кабинете, либо в конторе при штольне. Отправляйте Свету, не ходите сами за мной.

— Спасибо, Нина Павловна.

Она ушла. Я осталась на крыльце. Вдохнула холодного воздуха. Оглядела двор.

Он был пустой. Щебёнка, следы «Крузера», уехавшего в село. Вдалеке, у ангара, кто-то прошел тенью.

Я постояла ещё минуту. Потом зашла в дом. На кухне Света мыла посуду после завтрака. Увидела меня, улыбнулась.

Я поднялась к себе в комнату наверх, сняла куртку, села на кровать.

Достала ноутбук. Включила. Открыла папку с документами, которые привезла из Москвы, — свои, личные. Копия диплома училища, копия зачётки, копия трудовой, резюме. Разложила файлы по папкам, переименовала, где было нужно. Работа монотонная, механическая — именно то, что мне сейчас было нужно, чтобы голова пришла в порядок.

Сидела так часа полтора. Чай, принесённый Светой, выпила с удовольствием.

Через полчаса я подняла голову от ноутбука и повернула её к окну — боковым зрением заметила, что там кто-то стоит, прямо напротив моей комнаты.

Глава 5

Как только я повернула голову, силуэт развернулся и ушел. Парень в капюшоне и черной куртке. Лица я его не разглядела.

Я села поглубже на кровать, словно пытаясь найти защиту в одеяле.

Какие-то у них тут странные сотрудники. Нужно быть аккуратнее и смотреть в оба. Надеюсь, он не следил за мной. Липкий страх начал расползаться по моему телу, начинаясь где-то на точке посередине затылка, и стекая на спину и грудную клетку. Я чувствовала, как кровь леденела, и в ушах начинало шуметь. Пальцы лежали на клавиатуре, но я их не чувствовала. Ноутбук тихо гудел, на экране мигал курсор в пустой строке, а я сидела, не двигаясь, боясь моргнуть. А вдруг он подойдет к самому дому. Встанет прямо под моим окном.

Да нет. Что за чушь. Я себя накручиваю. Продумаешь, одна в горах, среди незнакомых людей с одним спутниковым телефоном, и с полным контролем исходящей информации даже через компьютер.

Нет, Лиза, успокойся. Это всего лишь нервы и волнение. Никто не будет тебя поджидать за каждым поворотом с ножом и веревкой. Такое бывает только в триллерах или детективах. Когда семья уезжает на выходные, приезжает обратно, а в их доме полно ловушек, и они становятся жертвами психа, который сбежал из больницы и сейчас вышел на охоту.

Так, стоп!

Я резко хлопнула крышкой ноутбука и закрыла глаза, глубоко выдохнув. Потом еще раз и еще. Становилось легче, сердце успокаивалось и ритм замедлялся, возвращаясь к норме.

В горах так бывает. Кислорода меньше, просто нужно привыкнуть. Мне страшно, потому что вокруг все незнакомо, как только подружусь с этим местом, то станет легче. Мне нужно пробыть тут пять лет. Если я не возьму себя под контроль, что через пять лет мне нужно будет ехать не в Москву, а в психушку, если не раньше. Зато, с такой зарплатой мне точно будет обеспечена вип палата и горячий молодой врач. Я усмехнулась про себя. Юмор возвращается, значит не все потеряно.

Хм, я посмотрела на гору. А как мне познакомиться со всем тут, если мне нельзя разговаривать с людьми? Они же главная часть любого места. Не место красит человека, а человек — место. Не зря же так говорят. Глупое правило. Я же не буду их провоцировать. Подумаешь месяц без женщины, они же не дикие, это же не означает, что они сразу набросятся на меня, к тому же вокруг люди, а вечером я не буду ни с кем говорить. Я уже не маленькая, могу как-то определить, где опасно, а где — нет. До двадцати пяти как-то же дожила. Жить в одном месте с незнакомцами — не лучшая идея. А уволить меня все равно не уволят, наверное, Нина Павловна об этом еще не знает.

Я отложила ноутбук и подошла к столику у стены, налила полный стакан воды из кувшина, выпила залпом. Холодная вода ударила в горло, и мне стало чуть легче. Сделала еще один глубокий вздох. Села обратно на кровать. Посмотрела на свои руки. Они дрожали, но совсем чуть-чуть — как дрожат у человека, который три часа тащил тяжёлый чемодан и только что его поставил.

Значит, ничего страшного. Просто устала. Два дня дороги, инструктаж, гора, Нина Павловна с её серыми глазами, Света с её осторожным «стучи ко мне в любое время». Ночной кошмар, в котором разбилось окно и пришёл кто-то, кого я сразу забыла. Четвёртая бусина, которую я спрятала в карман. Это много для одного человека за сутки. Это очень много.

«Всё нормально», — повторила я себе, уже чётче.

Открыла ноутбук. Нашла папку с документами. Стала переименовывать файлы.

Следующие несколько часов я держалась за работу, как за перила.

Переименовала сто двадцать файлов. Разложила их по папкам «Личное», «Документы», «Резюме», «Учёба», «Прочее». Потом передумала, переименовала половину обратно. Потом поняла, что никакого смысла в этой сортировке нет, потому что работать я буду с совсем другими документами, которые начнутся в понедельник. Но останавливаться не хотелось. Пока руки делали — мысли молчали.

Я подняла глаза на окно ровно один раз — часа через два, когда затекла шея, и я машинально хотела посмотреть в ту сторону, куда смотрела утром.

Там никого не было.

За окном постепенно темнело. Экран ноутбука становился всё ярче в комнате, источник света гас, а другой оставался. Где-то внизу, на первом этаже, слышно было, как Света ходит по коридору — тихие шаги, чайник, дверцы шкафа.

В какой-то момент я поняла, что моя голова довольно сильно болит. Разряженный воздух. Нужно привыкнуть.

Закрыла ноутбук окончательно. Встала, умылась холодной водой, расчесалась, собрала волосы в хвост.

Надо было спуститься. Обед я пропустила и сейчас есть хотела довольно сильно. Ужин должен был уже быть готов, я слышала Свету на кухне и чувствовала вкусный запах. А ещё — мне надо было что-то взять с собой. Что-то, чем занять себя после ужина, чтобы не возвращаться в эту тишину одной.

Я вспомнила про библиотечный шкаф в коридоре. Нина Павловна сказала, что я могу пользоваться им.

Сейчас — как раз.

Я спустилась на первый.

В коридоре было тепло от глажки и пахло жареным луком с кухни. Из-за приоткрытой двери кухни доносилось радио, кажется, новая песня Акмаля, но разобрать точно я не могла. Света была на кухне, я видела её спину в фартуке в мелкий цветочек, склонённую над сковородой. Она не обернулась.

Я подошла к шкафу.

Это был старый деревянный шкаф, тёмный, почти чёрный от времени, такой, какой стоит в квартирах у бабушек и который никто не решается выкинуть, даже когда появляется новая мебель. Две застеклённые дверцы с ковaными ручками в виде витых колец. Ручки холодные на ощупь, тяжёлые. Я открыла левую.

Она скрипнула тихо. Я даже оглянулась, будто ожидая увидеть, как из-за угла кто-то выходит. В коридоре никого не было.

Я стала смотреть корешки.

Верхний ряд — советская классика. Синие томики Толстого, собрание Чехова в девяти частях, жёлтая школьная «Война и мир» в сокращении. Ниже — потрёпанные детские книжки с картинками семидесятых годов. Розовые для девочек, синие для мальчиков. Я помню такие по детскому дому, у нас была пара в библиотеке, все с выдранными страницами. Интересно, зачем тут детские книжки.

Ещё ниже — странный раздел. Учебник анатомии семидесятых годов. «Справочник слесаря-инструментальщика». «Атлас автомобильных дорог СССР». Зачем-то поэзия Некрасова в тонком мягком переплёте, рядом — чёрный, с жёсткими углами, Маяковский.

На средней полке было читабельнее. Три или четыре детектива девяностых — яркие обложки, пистолеты, декольте, кровавые буквы. Два тома Акунина. Несколько номеров «Иностранной литературы». Мураками в современном чёрном переплёте.

И в самом конце среднего ряда, последней книгой, прижатой боком к деревянной стенке шкафа, — тёмно-зелёный тканевый переплёт. Без суперобложки. На корешке золотым, уже потускневшим, вытиснено: «Сказки и легенды Алтая». Ниже — маленькими цифрами: 1978.

Я вытащила её.

Книга была тяжёлая и холодная. Моя рука это почувствовала сразу — как будто я взяла не просто книгу, а что-то, что лежало долго, между горячих тел других книг, и само не прогрелось. Обложка шершавая, ткань кое-где протёртая на углах. Я открыла наугад.

На развороте была гравюра. Чёрно-белая, грубая, толстыми штрихами. Зверь на скале. Крупный, дымчатый, с кольцами на шкуре, хвост длиннее тела, уши торчком. Сидит вполоборота, смотрит куда-то вниз. Под гравюрой подпись: «Ак-Барс у подножия».

Я провела пальцем по шкуре зверя на гравюре. Бумага шершавая, и я почувствовала, как под пальцем идут линии, будто их не напечатали, а продавили.

— Что-то нашла?

Я вздрогнула. Света стояла в проёме кухни, вытирая руки о полотенце.

— Сказки, — сказала я, закрывая книгу и прижимая к груди. — Алтайские.

— Хорошие, — кивнула Света. — Я их в детстве читала. Бабушка мне вслух рассказывала. Есть страшные, я предупреждаю. Ты только перед сном не читай.

— Почему?

— Сны плохие будут.

Она улыбнулась — не совсем весёлой улыбкой — и вернулась на кухню. Через минуту крикнула оттуда:

— Ужин через десять минут. Нина Павловна не придет, она в конторе у Бориса Фёдоровича. Так что мы с тобой вдвоём или ты ешь одна, как хочешь.

Я поняла, что хочу одна. Мне нужно было ещё немного побыть с собой перед тем, как снова сесть напротив человека.

— Я наверх пока, — сказала я. — Спущусь через полчасика.

— Давай.

Я поднялась с книгой к себе.

В комнате я села на кровать, прислонилась спиной к изголовью, подтянула колени. Книгу положила на одеяло рядом. Зажгла настольную лампу — жёлтый тёплый круг света лёг на страницы.

Открыла оглавление.

Сказок было много, штук сорок, с названиями, которые успокаивали своей обычностью: «Почему у медведя короткий хвост», «Жена небесного кузнеца», «Каменная женщина», «Старик и его сыновья». И в середине, страница 82, римская цифра XII:

«Ак-Барс».

Та, с гравюры.

Я перелистала страницы.

Картинка зверя повторилась — на этот раз он был крупнее, на всю страницу, развёрнут целиком. Сидел на краю обрыва. Голова слегка наклонена, жёлтые глаза — гравёру удалось их сделать светлыми, почти светящимися на чёрно-белом фоне — смотрели прямо на читателя. Под лапами — снег, аккуратно заштрихованный косыми линиями. Позади — силуэт горы, почти чёрный от штрихов, огромный, перекрывающий половину страницы.

Я начала читать.

В давние времена, когда горы на Алтае были выше, а люди ниже, в самых высоких снегах родился барс. Серо-дымчатый, с чёрными кольцами по бокам, с длинным, в полтора своих тела, хвостом. Мать принесла его одного — других в помёте не было. Это уже был знак: обычных барсов мать рожает по двое, по трое. Одиночный родится раз в сто лет.

Старые охотники звали таких Ак-Барс — Белый Барс. Не за цвет шкуры, за то, что приходят в жизнь людей редко, как белый снег, и уходят так же — в белизну, без следа. Сколько лет он живёт, никто не знает. Может, двадцать, как обычный барс. Может, двести. Никто не видел, как умирает Ак-Барс. Никто не находил его останков.

С матерью он прожил одну зиму и одно лето. В первую же осень ушёл — не выгнала она его, как выгоняет волчица, а сам решил. Встал однажды на рассвете, отряхнулся, посмотрел на мать долго. Она ему ничего не сказала. Он ушёл вверх, в снега, откуда она его не видела больше.

Жил он один. Стаи у барсов не бывает никогда, но этот был один и среди своих. Других барсов он не трогал, но и не искал. Самки к нему приходили в первую весну — он их отпускал, не прикасаясь. Он знал, что у него есть дело. Одно.

Он охотился на женщин.

Не на тех, кого встречал. Он выбирал.

Выбирал он долго. Годами. Ходил по хребтам, спускался в распадки, смотрел сверху на деревни, сидел на скалах над пастушьими становищами. Искал одну. Ему нужна была именно такая — у кого никого. Ни матери, ни отца, ни брата, ни мужа, ни сестры, ни сына, ни хотя бы старой тётки. Совсем одна. И чтобы сердце у неё было нетронутое. Не любила ещё никого по-настоящему, и её тоже никто не любил. Чтобы внутри у неё было пусто.

Таких мало. Не в каждой деревне. Не в каждом поколении.

Но такие есть.

Когда он находил — не бросался сразу. У него было время. У Ак-Барса всегда есть время.

Сначала она слышала его. Каждой ночью. Далеко, с вершин, раздавался длинный низкий звук, какого не издают ни волки, ни медведи, ни росомахи. Что-то среднее между воем и рыком, низкое, на одной ноте, тянущееся долго и мягко обрывающееся. Другие женщины в деревне его не слышали. Только она — просыпалась ночью, садилась в кровати, прислушивалась. Сердце её колотилось. Она не знала, почему.

Через неделю, через две она начинала его видеть. Мельком. На хребте над деревней в сумерках — серая тень, которая только что была, а теперь её нет. На склоне, над дорогой, по которой она ходила к ручью, — след огромной лапы на снегу, с четырьмя кругами подушечек и пятым сзади, уже занесённый снегом, но ещё свежий. Она садилась рядом с этим следом, смотрела, и думала — кажется мне или нет.

Он подходил ближе. На крышу соседнего дома — и никто, кроме неё, этого не замечал, хотя соседи могли бы увидеть его. В её двор — ночью, когда она уже ложилась. Утром она выходила в сени за дровами и находила возле поленницы оцарапанный снег, одну длинную ровную борозду от когтя, сверху вниз. Аккуратно. Будто подпись.

Она уже знала, что это он. Хотя никто ей не объяснял.

Она уже начинала ждать.

Днём она ходила по деревне, делала свои дела, разговаривала с соседками, мела пол, топила печь, пекла хлеб — всё как раньше. Но внутри у неё что-то изменилось. Она стала медленнее. Голова стала тише. Она ловила себя на том, что замирает посреди комнаты с тряпкой в руке и смотрит в одну точку, не видя её. Соседки начинали смотреть на неё странно. Говорить:

«Ты что, захворала?»

Она отвечала:

«Нет.»

Но она знала — захворала. Чем — не знала.

Вечером она шла к окну и стояла там долго, глядя на горы. И ей хотелось — не в избу, где печь и чистый пол. Ей хотелось наверх. Туда, откуда доносится его зов.

Через месяц, через два — она переставала бояться. Переставала прятать глаза, когда шла по улице. Оборачивалась на каждый скрип, на каждую тень от надежды. Она проверяла, пришёл ли он. Каждое утро шла к поленнице — посмотреть, нет ли нового следа на снегу.

У неё не было никого. У неё никогда не было никого. Всю её жизнь ей некого было ждать.

А теперь — было кого.

И тогда он являлся.

Она просто однажды вечером выходила во двор зачем-то — за дровами, за ведром к колодцу, проверить козу, — и он стоял в метре от неё. Огромный, ростом ей по грудь, дымчатый, с жёлтыми глазами, из которых валил лёгкий пар, как дыхание. Он не двигался.

Она не кричала. Она стояла и смотрела на него, а он смотрел на неё.

Потом он подходил. Медленно, шагом, каким подходят к своему. Шёл беззвучно — снег под его лапами не хрустел. Подходил вплотную. Опускал свою огромную голову — и прикасался лбом к её ладони.

Как будто говорил: я пришёл. Теперь ты не одна.

И она гладила его по голове. Шерсть у него густая, тёплая, пахнущая снегом и мясом. И шла за ним.

Босая. В той одежде, в которой вышла из дома. Не оборачиваясь. Не запирая дверь.

Он вёл её в гору. Шёл впереди, оборачиваясь иногда, проверяя — идёт ли. Она шла. Ноги её не мёрзли, хотя она была босая. Не уставали, хотя тропа была крутой, камни острыми, ночь длинной. Она просто шла за ним, и в голове у неё было светло и тихо, как после очень долгого плача, которого не было.

Он вёл её к пещере, у которой нет входа для людей. Но он входил, и она входила за ним.

Там он делал её своей.

Не в том смысле, в каком мужчина делает женщину. В другом. Он клал её на шкуры, которые натаскал за долгие годы одиночества в свою пещеру. И лизал её. Медленно, долго. Тяжёлым жарким языком. Лицо. Ладони. Ступни. Шею. Над ключицей. За ухом. Везде, где шла кровь близко к коже.

Она засыпала под этим прикосновением, как ребёнок под колыбельной.

Когда просыпалась — уже не была собой.

Он держал её у себя долго. Год. Иногда два. Иногда три — Ак-Барс знает срок, он ни торопится, ни тянет, делает всё точно. Он кормил её мясом, которое приносил. Сырым. Она ела из его зубов. Он грел её боком зимой, когда в пещере становилось так холодно, что камни трещали. Он лизал её каждую ночь, тем же жарким языком, сохраняя её в том состоянии, в котором забрал.

Она переставала говорить по-человечески. Переставала помнить, как её звали. Переставала различать день и ночь, лето и зиму. Она жила в тёплом, чёрном, пахнущем шкурами и зверем пространстве пещеры, и это был весь её мир.

Но она не была несчастна. Ни одной секунды за весь этот год, или два, или три, — она не была несчастна. Ей было тепло. Ей не было одиноко. Кто-то большой дышал рядом с ней каждую минуту каждого дня. Она никогда прежде не знала, что бывает так.

А потом, в какой-то день, он её убил.

Не от голода. Еды у него было достаточно. Не от злости — он никогда не злился на неё.

От того, что срок пришёл. Барс всегда знает срок. Это не он выбирает. Это так устроено. Он рождается, чтобы забрать одну. Держать у себя, сколько положено. И закончить.

Он сделал это быстро. Одним движением, она не успела испугаться. Он не хотел, чтобы ей было больно. Он любил её настолько, насколько Ак-Барс умеет любить.

А потом он её съел. Всю. До последней косточки. Из её тела у него получалась часть его тела, и она оставалась с ним навсегда, в нём, и уже никогда его не покидала.

После этого он спал долго. Иногда — несколько лет. Потом просыпался, выходил из пещеры и снова начинал искать.

Через сто лет он рождался заново. Где-то в самых высоких снегах, у какой-то барсихи, один — всегда один, без братьев, без сестёр. И снова уходил в первую осень. И снова начинал искать ту, у кого никого.

Старухи в алтайских сёлах учат молодых девушек-сирот. Учат вот чему.

«Если ты однажды ночью услышишь в горах низкий зов, какого не слышат другие, — это он. Он тебя нашёл. И ты никуда от него не убежишь. Бежать некуда.

Одно только можно. Найди себе кого-нибудь. Мужа, если сможешь. Ребёнка. Мать, хоть чужую. Подругу, хоть самую дальнюю. Любого, кто будет держать тебя за руку по ночам и ставить тебе тарелку утром.

Ак-Барс приходит к той, у кого никого. Если у тебя кто-то есть — он пройдёт мимо. Пойдёт дальше искать.

А у кого никого нет — тому он придёт. И ты пойдёшь за ним сама. И будешь идти улыбаясь.»

Я закрыла книгу.

«Тому, у кого никого нет, — тому он придёт.»

Внизу упала тарелка.

Глава 6

Внизу упала тарелка, потом послышались шаги Светы на кухне и шум уборки.

Только через несколько минут я поняла, что сижу и часто дышу, сконцентрировавшись на одной точке.

После книжки легче не стало. Гора молчаливо возвышалась за окном.

Я посмотрела на нее, и решила пойти на ужин. Мне нужно было поесть. Голод давал о себе знать.

На кухне было тепло и тихо. Света уже накрыла на меня — одна тарелка в конце стола у окна. Тушёная картошка с мясом, хлеб, компот в стакане. Сама Света ела у плиты, стоя, быстро, как ели у нас в детдоме повара, когда спешили на вторую смену.

Увидела меня, кивнула:

— О, ты пришла, приятного аппетита.

— Спасибо, и тебе.

Я села. Взяла вилку. Картошка была горячая, с маслом, с луком, пахло вкусно. Я ела медленно. Света, стоя у плиты, тоже не торопилась — доедала остатки из своей тарелки, налила себе компота, потом поставила тарелку в раковину.

Она не садилась. Стояла, прислонившись боком к столу, с кружкой в руках. Смотрела в окно. Во дворе уже темнело, и в окне я видела наше отражение — её профиль, мой силуэт за столом.

— Света, — позвала я. — Садись со мной. Не стой.

Она посмотрела на меня. Немного удивилась. Потом — как будто с усилием, как будто это было не в её привычке, отодвинула стул напротив меня и села.

Мы молчали пару минут. Она пила компот. Я доедала картошку.

В кухне было тихо, не считая радио.

Света вздохнула тихо, почти не слышно. Поправила волосы за ухом.

— Ты когда в последний раз с мамой разговаривала? — спросила она вдруг, не поднимая глаз. — Ну, звонила или встречалась там.

Я замерла на секунду. Неожиданно.

Вроде бы ничего особенного — обычный женский вопрос, из тех, что задают подруги за столом, вскользь, между тарелкой и чаем. Такой, который особо ничего не значит. Но я почувствовала, как у меня внутри что-то сжалось — быстро, коротко, как всегда, когда этот вопрос в моей жизни задают. Слишком рано для такого вопроса, слишком личный для обеих.

Я могла ответить как обычно. Машинально, привычно, мягко: «да недавно». Или: «давно не созванивались, заняты обе». Так я отвечала всю свою жизнь. Это была маленькая вежливая ложь, которая никого не задевала и никого не впускала внутрь.

Но я посмотрела на Свету — на её ссутуленную спину, на её тонкую косу, на её пальцы, белые на кружке, — и соврать у меня не получилось. Такие вопросы не задают просто так невзначай. Она не спросила какое у меня настроение и не начала обсуждать погоду за окном. Видимо, ей тоже есть чем поделиться, и если я сейчас закроюсь, то все останется как есть, она не продолжит, и её немой жест о помощи не получит поддержки. Ладно.

— У меня нет мамы, — тихо сказала я.

Света подняла глаза. Посмотрела на меня. В её взгляде я увидела все: неожиданность, стыд, безвыходность.

— Совсем? — спросила она меня также тихо.

— Совсем. Я из детдома. Мама отказалась в роддоме. Кто такой отец — не знаю. В графе прочерк.

Я сказала это без единой эмоции. Переболело. Я эту фразу за двадцать пять лет прокрутила в голове столько раз, что она у меня выходила уже без шероховатости, как отполированный камешек.

Но Света не опустила глаза. Она смотрела на меня и молчала, и от этого молчания мне стало не по себе — не от стыда, а от того, что её молчание было другим, чем у других. Внимательным, не из обычного вежливого, навязанного системой чувства сострадания, а искренним. Как будто она слушала не то, что я сказала, а то, что я под этими словами не сказала.

— И нет никого? — спросила она. — Ни тётки, ни бабушки, никого?

— Никого.

— А подруга? Хоть одна?

— Была. Раз в год пишет с днём рождения. Между нами произошло кое-что, и мы отдалились.

Света опустила глаза. Взяла свою кружку обеими руками, поднесла к губам. Сделала маленький глоток.

Поставила обратно.

— Лиз, — сказала она.

Голос у неё стал тише.

— Мне нужно было с кем-то поговорить, думала посидим тихонько, я расскажу о наболевшем, а тут так получилось, что я твоё прошлое задела. Прости меня. Ты хочешь уйти?

— Нет, все в порядке, не переживай. Ты же не знала. Расскажи, что случилось.

Она посмотрела на свои руки. Вытерла ладонь о ладонь — машинально, как будто у неё что-то было между пальцами, чего она не могла стереть. Потом положила их обе на стол.

— У меня, — начала она, — есть семья.

Замолчала.

Она не знала, как продолжить. Я видела по её лицу. Губы у неё чуть шевельнулись, но звука не вышло. Она начала заново.

— Есть мама, — сказала она. — Есть папа. Был брат младший.

Она сглотнула. Голос сел.

— То есть — он есть. Он живой. Я неправильно сказала. Он живой. Извини, я всегда так оговариваюсь, когда говорю про него. Будто я его уже…

Она не закончила. Провела рукой по лицу, вытерла ладонью подбородок, хотя вытирать там было нечего.

Я не перебивала.

Я поняла — сейчас не время говорить. Сейчас надо, чтобы кто-то просто сидел напротив и слушал, и не уводил глаз, и не задавал лишних вопросов.

— Его зовут Максим, — сказала она наконец. — Ему восемнадцать. Ну, вот сейчас восемнадцать, в декабре исполнилось. Он у меня младший. На четыре года. Когда я уходила из дома в училище, ему девять было. Я его помню именно таким — голенастый, тощий, с ушками, как у щенка. Читал много, всегда с книжкой ходил, даже за стол. Мама его ругала.

Она чуть улыбнулась — коротко, совсем чуть, и улыбка сразу ушла.

— Он сейчас в Новосибирске. В больнице. Почти три года уже.

Она сделала паузу — глубокую. Я услышала, как она вдохнула и задержала воздух на секунду дольше, чем надо, будто собираясь с силами.

— В коме.

Я не шевельнулась.

Она посмотрела на меня.

— Он живой, — повторила она, как будто ей важно было, чтобы я поняла это правильно. — Он дышит сам. Сердце бьётся. Глаза иногда открывает, смотрит в потолок. На голос реагирует, врачи говорят. Но не возвращается. Уже два года и девять месяцев не возвращается.

Я протянула руку через стол. Накрыла её ладонь своей — ту, что ближе. Её рука была холодная. Холоднее, чем моя. Она не убрала руку. Только сжала немного — едва-едва, как будто проверяя, настоящая ли я.

— Свет, — сказала я тихо. — Хочешь рассказать, что случилось?

Она долго не отвечала.

Я думала, что, может, и не ответит. Что, может, для неё рассказать сейчас — это уже слишком. Что одного «в коме» ей хватит, и что она хотела рассказать именно это.

Но она заговорила.

— Он в политех поступил, в Бийске. После школы. Жил в общежитии. Мы с ним созванивались через день. Он мне рассказывал про учёбу, про книжки, которые читал. Про то, что есть в общаге. Но про себя — ничего. Он никогда не жаловался. Никогда за всю жизнь. Он из тех, кто молчит.

Она посмотрела в окно. На тёмное стекло, где отражались мы обе и жёлтая лампа над столом.

— Его там травили. Старшие с курса. С первой недели. Мелочи сначала, потом не мелочи. Он нам не говорил. Никому не говорил. Мы узнали потом, у него дневник был, мы его открыли после. Эти старшие поймали его в душевой общаги. Пять человек. Сделали что-то такое, о чём он мне в дневнике только намёком написал — не словами, просто датой и одним словом: «всё». Всё. Потом мы только шрамы на спине увидели. Это они с ним сделали.

Она говорила спокойно. Только голос у неё стал тихий, как будто она тратила его по капле.

— Он продержался после этого всего неделю. А потом пришёл домой к маме. Поужинал с ней. Улыбался. Мы его давно таким не видели, обрадовались, что все наладилось у него. Посуду помог помыть. Сказал, что пойдёт к соседке, поможет ей с чем-то тяжелым.

Она замолчала.

Её пальцы под моей ладонью дрогнули.

— Он на крышу поднялся. У нас пятиэтажка с чердаком. Шестой этаж получается. Поднялся и прыгнул. Упал на клумбу, там землю только недавно перекопали, она была мягкая. Он пролежал там двадцать минут, пока бабка с третьего этажа не вышла выбросить мусор и не нашла. Двадцать минут с разбитой головой один. Зимой, без снега, на голой земле. Ему наверно очень холодно было там лежать одному.

Она подняла глаза. Посмотрела мне в лицо.

— Я этого ему простить не могу, — сказала она тихо. — Никогда. Я знаю, что это не он виноват. Я всё знаю, я к психологу ходила, я три года это в себе кручу. Но я не могу. Он меня не предупредил. Он меня не подождал. Он один это всё в себе нёс, и никого из нас не впустил, никого. Я с ним всю жизнь жила в одной квартире. Я его, блин, купала маленького, кормила с ложки. И он не пришёл ко мне. Ни разу. Он меня к себе не впустил.

Она замолчала. У неё задрожал подбородок — раз, коротко, она его сразу сжала.

— Извини, — сказала она через секунду. — Я сейчас соберусь.

— Не собирайся, — сказала я. — Не надо.

Она посмотрела на меня — долго.

— Ты первая, кто мне это сказал, — тихо. — За три года. Все мне говорят — соберись, Света. Держись, Света. Ты сильная, Света. А я не сильная. Я просто одна. Я это не за силу делаю. Мне просто некому плакать.

У меня у самой всё внутри пошло вниз, куда-то глубоко. Я сжала её руку крепче.

Мы сидели молча. Где-то капала вода из крана — медленно, размеренно. Я этот звук заметила только сейчас, как будто он появился в тот момент, когда мы обе замолчали.

— Он сейчас в клинике, — сказала она через минуту. Уже спокойнее. — В Новосибирске, платной. Государственная бы его давно выписала — там когда нет положительной динамики, пациентов переводят в хоспис или домой. Дома он не выжил бы и месяца, это я понимаю, не надо быть врачом, чтобы понимать. Оборудование нужно, медсёстры. Поэтому я плачу клинике, и прихожу туда, к его постели.

— Одна?

— Одна. Родители сломались. Мама через месяц слегла — инсульт, сейчас ходит с палкой, половина лица не работает. Папа запил. Сильно. В прошлом году они продали квартиру и уехали в деревню к папиной матери. Они к Максиму не ездят. Мама — физически не может. Папа — не хочет. Он его как бы похоронил, Лиз. Он его мёртвым для себя сделал, чтобы самому не умереть. Я его понимаю. Я его не осуждаю. Но к брату не ездит никто, кроме меня.

Её плечи дрогнули.

— Раз в три месяца я уезжаю на неделю. Сижу у него. Беру его за руку. Разговариваю. Врачи говорят, он слышит. Рассказываю — что в мире, что у нас. Про тебя расскажу, когда поеду в следующий раз. Он любит, когда новые люди. Даже начинает лучше реагировать. Мне иногда кажется, будто он ушёл куда-то внутрь себя, и дорогу обратно не помнит или найти не может.

Она слегка подвинула и на стуле.

— Я была на краю, мама с папой уже не родители, брат… Нина Павловна дала мне шанс. Как сейчас помню, я дома одна, брат в больнице, мама парализованная у тётки, папа пьёт. Работы не было. Мы с Ниной Павловной через общую знакомую пересеклись, она меня сюда привезла. Сказала: «Поживи. Поработай. Чтоб у тебя было занято тело, пока голова не успокоится.» Я приехала. Осталась. Она мне очень большую зарплату выделила. Говорит сейчас в долг, в потом разберемся как-нибудь. Двести тысяч, ты представляешь? Я за них клинику оплачиваю.

Она замолчала.

— Свет, — сказала я наконец, тихо. — Он очнётся.

Она не ответила, только кивнула.

— Спасибо тебе, и извини, что так вышло. Просто иногда это приходит волнами, обычно в комнате запираюсь, чтобы не мешать никому своей историей, а тебе как-то захотелось открыться.

— Все в порядке, правда. Если тебе нужно будет поговорить, приходи, я всегда выслушаю.

Она грустно улыбнулась и встала из-за стола мыть посуду.

Мне нужно было выйти на воздух. Я пошла в коридор. Надела куртку. Вышла на крыльцо.

На улице было холодно и темно.

Во дворе горели два прожектора — один у ангара, второй над воротами. Между ними — серая полоса. Снег падал мелко, тихо, без ветра, и я слышала, как он касается моего капюшона.

Я вышла на верхнюю ступеньку крыльца. Застегнула куртку доверху. Дышала.

Холод входил в лёгкие, и это было почти приятно — после кухни, после тяжелого разговора, после того, что я только что услышала. Я не могла сейчас быть в доме. Мне надо было постоять на ветру. Мне надо было, чтобы воздух меня проветрил.

Я сошла на нижнюю ступеньку. Прошла три шага по щебёнке во дворе. Остановилась.

Подняла глаза.

Гора стояла надо мной. Она была огромная.

Я не могла понять, почему её размер сейчас был другой, чем днём. Днём она была большой, но не такой. Днём она была горой. Сейчас, ночью, она была чем-то ещё. Чем-то, что занимает собой полнеба, что нависает, что дышит.

Верхушка её пряталась в облаках — я не видела её, только тёмное пятно, где должно было быть небо, и этого пятна не было. Там были облака, и за облаками — камень, и я это чувствовала, хотя не видела.

Я стояла и смотрела.

В голове моей медленно шло одно за другим.

Ак-Барс. Его тяжёлый жаркий язык. Его «я пришёл. Теперь ты не одна.» Его пещера, где он лижет ей ладони, ступни, шею — медленно, долго, пока она не перестаёт помнить, как её звали.

Света. Её брат на шестом этаже, двадцать минут на голой земле, два с половиной года в чужой клинике, где ему говорят «что в мире». Её «я здесь не живу, я здесь жду».

Я.

Я, у которой из родных — пустота. Я, которая сейчас стоит одна на крыльце в горах, в двух тысячах километрах от Москвы, и которая, если честно себе сказать, никому сегодня не нужна.

Ни одному живому человеку в этом мире я сегодня не нужна.

Это была страшная мысль. Но я её не прогнала. Я её впустила в себя целиком, и она во мне легла — тяжёлая, большая, как камень на дне моря.

Гора стояла надо мной. Чёрная. Молчащая. Спокойная.

Я стояла под ней. Белая. Молчащая. Одна.

Мы были похожи.

И тогда — очень тихо, очень медленно, — где-то далеко, со стороны горы, с самых верхних её снегов, я услышала.

Низкий звук. Протяжный. Что-то среднее между рыком и воем. Что-то среднее, на одной ноте, тянущееся долго и мягко обрывающееся.

Он был настолько тихий, что я могла его и не услышать.

Но я его услышала.

Я стояла, не шевелясь. У меня внутри что-то замерло — сердце, дыхание, и что-то глубже, то, что я раньше не чувствовала.

И в эту самую секунду — когда я стояла с закинутой к горе головой — я почувствовала на тыльной стороне моей руки, той, что висела вдоль бедра, что-то.

Холодное.

Мокрое.

Медленно проведённое по коже.

Как язык.

Меня схватила горячая, крепкая рука сзади и закрыла рот ладонью.

— Тихо, не кричи.

Глава 7

Я стояла, не шевелясь, с закинутой к горе головой. Рука висела вдоль бедра. На тыльной стороне кисти горело то место, где прошло холодное, мокрое, медленное.

До этого в моей голове не было ни одной мысли. Пусто, гулко, белым шумом. И в эту пустоту вошло одно слово: «пришёл».

Пришёл. За мной.

Мне нужно было его увидеть.

В ту же секунду, когда мой подбородок пошёл вниз, кто-то сзади, сильно, быстро, обхватил меня одной рукой за талию и второй зажал рот.

Я дёрнулась. Попыталась закричать в ладонь.

Красивый, мужской голос сказал мне прямо в ухо. Низкий, приглушённый, торопливый, почти виноватый:

— Тихо. Тихо, пожалуйста. Не кричи. Это собака. Это всего лишь собака, слышишь? Посмотри вниз. Собака. Не кричи.

Я перестала рваться. Дыхание у меня не шло, он всё ещё держал мой рот рукой, и я могла только выдыхать носом, часто, горячо, в его пальцы.

Я посмотрела вниз.

У моих ног стояла собака. Хаски. Крупный, серо-белый, с густой шерстью, торчащей на груди в разные стороны. Он смотрел на меня снизу вверх, спокойно, доброжелательно, с той самой мордой, какую делают собаки, когда не понимают, почему человек рядом с ними вдруг напрягается. Глаза у него были разные. Один — голубой, как лёд. Второй — тёмно-карий. Он чуть наклонил голову набок и стукнул хвостом по снегу. Один раз.

Тот, кто стоял за моей спиной, медленно убрал руку от моего рта.

Ладонь уходила неохотно. Он дал мне почувствовать, что я в безопасности, и только после этого отпустил. Кожа на моих губах осталась горячей на том месте, где лежали его пальцы.

Я повернулась и оттолкнула его резко, обеими руками, в грудь. Он отпустил легко, как будто ждал этого и не сопротивлялся. Сделал шаг назад.

Первое, что я увидела, — глаза. И это были не серые глаза из ночного кошмара, не жёлтые из сказки. Они были светлые, серо-зелёные.

Парень был высоким, плечи широкие, шея крепкая, это было видно даже через тёмную куртку и тёплый свитер под ней. Без шапки. Темно-русые волосы средней длины, подстриженные неаккуратно, как будто так было задумано, с одной прядью, упавшей на лоб над правой бровью. На скулах лёгкий розоватый след от мороза. Нос прямой, аккуратный. Рот, вот это я запомнила отдельно, рот был красивый, четкий, с той самой ленивой симметрией, как будто он в любой момент готов улыбнуться или показать свое недовольство. Линия губ выделяла их красивую форму, и они выглядели нарисованными.

Ему было лет двадцать пять. Может, двадцать восемь. Он выглядел примерно моего возраста, может чуть старше. И прямо сейчас он смотрел на меня с таким выражением, что мне стало его жаль.

Виноватое. Растерянное. И при этом такое, как будто он всю свою жизнь готовился смотреть именно на меня.

Он поднял обе руки ладонями ко мне. Жест «сдаюсь».

— Прости, — сказал он тихо, но торопливо. — Пожалуйста. Прости. Ты так смотрела на гору, отвлеклась, и Серый, он иногда тихо подкрадывается, я понял, что ты не заметила его, подумал, что сейчас закричишь, сама испугаешься и вокруг всех напугаешь. Я не хотел так. Поэтому и подбежал быстро со спины, и прижал тебя так к себе, наверно, ты меня еще больше испугалась. Я не подумал. Ты не сердишься?

Я стояла, прижав ладонь к собственному рту, ровно на том месте, где была его ладонь. Сердце стучало в ушах. Я дышала горлом, рывками.

— Кто ты? — выдохнула я.

Голос у меня сел, получилось хрипло.

— Никита.

Он опустил руки. Нарочно медленно, чтобы я видела каждое движение.

— Я геолог. Я живу здесь, на руднике, в пристройке у штольни, пятый месяц. Серый — мой приятель, он со мной гуляет иногда. Вот он.

Он посмотрел вниз, и собака, как будто по команде, которой не было, подошла к нему и села у его ноги. Прижалась боком.

Я посмотрела на собаку. Потом на него. Потом снова на собаку.

— Это ты? — спросила я.

Горло драло. Я прочистила его, сглотнула.

— Это ты стоял сегодня у поленницы? Следил за мной?

Он моргнул.

— Да… Это был я… но я…

— Ты следил за мной!

— Нет!

— А что ты делал?!

Он молчал секунду. Две. Смотрел мне в глаза. Не отводил взгляд, как ни одного мужчины в моей жизни не смотрели мне в глаза так долго, не отводя.

— Я собирался познакомиться, — сказал он наконец. — Я хотел познакомиться. Новенькие это всегда интересно. Мне про тебя рассказали, Борис Фёдорович, на планёрке. Я все ходил и думал, как это сделать. Видел тебя издалека. Ты мне показалась приятным человеком, — он опустил глаза, а потом снова поднял их, медленно, начиная с моих ног и останавливаясь на моем лице, жадно рассматривая каждую деталь. — Стоял, собирался с духом. Увидел тебя в окне, растерялся, отошёл. Через час пошёл второй раз. То же самое. Понял, что я уже полный идиот. Ушёл. Решил подождать, дать тебе освоиться, не напирать так, еще подумаешь, что я маньяк какой-то. А когда шел к Серому, тебя увидел. Одну. Ты смотрела на гору так, как смотрят люди, которым первый раз в горах плохо. Мне стало страшно, что ты в сугроб упадёшь. Я Серого послал, думал, он к тебе подойдёт, ты с ним поиграешь, а я аккуратно сбоку постою, чтобы ты меня не увидела. А Серый тебя лизнул. Ты чуть не упала на месте, понял, что испугалась от неожиданности. Я подбежал. Вот и всё.

Он замолчал.

Серый у его ноги тяжело вздохнул и лёг на снег. Положил морду на лапы. Посмотрел на меня укоризненно, как будто я задержала вечернюю ласку.

Я стояла посреди двора, в мороз, без шапки, с расстёгнутой до середины курткой, с колотящимся сердцем, и смотрела на молодого мужчину, который только что зажимал мне рот ладонью.

И, вот что самое смешное, мне было не страшно.

Мне было всё что угодно, кроме страха. Злость — да. Стыд за то, что я вздрогнула как курица. Растерянность, оттого, что я не понимала, что мне делать с человеком, который говорит «это я стоял у твоего окна» с таким лицом, как будто извиняется за всю свою жизнь.

Я откуда-то знала, ему можно верить.

Я это знала до того, как подумала.

— Постой, — сказала я. — Постой.

Я выдохнула. Глубоко. Посмотрела на небо, на гору, на снег, на Серого, на него.

— Имя. Ещё раз. Я не расслышала.

— Никита. Никита Серебрянников.

Я почти улыбнулась.

— Серьёзно?

— Серьёзно, — у него дрогнули углы рта.

— И ты геолог.

— Да, решил оправдать фамилию, — он улыбнулся.

Улыбка вышла идеальной, он как с обложки журнала.

Я покачала головой. У меня не укладывалось. Я два дня прожила в ожидании, что меня со всех сторон окружают чужие, опасные, режимные люди. А тут — парень с фамилией Серебрянников, геолог, стоит на снегу, извиняется и улыбается так, каких улыбок я в жизни не встречала.

— Нам нельзя с тобой разговаривать, — твердо сказала я, нахмурившись. — Мне рассказали о правилах.

Это прозвучало без грубости или агрессии. Это прозвучало как «я тебе напоминаю, вдруг ты забыл». Его улыбка начала исчезать.

— Знаю, — хмыкнул он. — Нина Павловна мне лично объясняла неделю назад, когда они только узнали о том, что ты скоро приедешь. Отдельная инструкция, мол, «к канцелярии не подходить даже близко, тем более к новенькой».

— И что, разве ты не должен следовать правилам?

— Должен, — он пожал плечами. — Но Нина Павловна сейчас у Бориса Фёдоровича в конторе, и она там застряла минимум на весь вечер, у них планёрка по недельному отчёту, они сейчас спорят, сколько породы списать. Я же только что оттуда. А свои не выдадут, мы же не в тюрьме, чтоб нас так контролировали, — он снова улыбнулся, но уже не так, как в первый раз, это была больше улыбка сквозь не самые приятные обстоятельства.

Он поднял руки ещё раз — но уже не «сдаюсь», а иначе, весело:

— Обещаю держать себя в руках.

Я смотрела на него и пыталась вернуть в себя ту злость, которая была минуту назад. Злость куда-то ушла. Её заменило что-то другое, я не знала, как это называется, и мне было страшно это чувствовать впервые в жизни в двадцать пять лет.

— Опусти руки, — улыбнулась я. — Ты не под арестом.

— Да? — Он опустил. — А по твоему взгляду казалось, что я тот еще бандит.

Я фыркнула. Сама не ожидала. Получилось коротко, смешно, и мне стало легче.

Серый, услышав мой смех, поднял голову. Посмотрел на меня с одобрением. Стукнул хвостом.

— Так ты — Лиза, да? — начал он, уже не так осторожно.

— Ой, прости. Да, ты прав, — в этот момент Серый громко фыркнул, привлекая к себе внимание. Совсем о нем забыли, а он тут сидит между прочим, ждёт, пока мы наговоримся. — Можно я?

Никита кивнул на собаку.

— Погладь, конечно, — сказал он. — Он за этим пришёл, вообще-то. Я просто так, как попутчик тут.

Я присела на корточки.

Серый встал, подошёл ко мне. Спокойно, деловито, как будто мы уже знали друг друга много лет. Я протянула руку, он ткнулся в неё носом, мокрым, холодным. Тем же носом, от которого у меня только что чуть не остановилось сердце.

Я провела ладонью по его голове, по ушам, по шее. Шерсть густая, мягкая, тёплая изнутри, с ледком на кончиках. Серый закрыл глаза. Подался лбом в мою руку.

— Он к тебе сразу пошёл, — сказал Никита тихо. — А он не ко всем идёт. У него характер.

— Он твой?

— Нет, он общий, рудничный, живёт у горы, будку ему туда перенесли, потому что он не хотел рядом с воротами, ему вначале будку туда поставили, у охраны. — Никита присел рядом со мной. — Он пришёл сюда года четыре назад. Никто не знает откуда. Его никто не привозил. Просто однажды утром охрана открыла ворота на смену, а он сидит там, прямо перел входом на базу. Серый, пушистый, с разными глазами. Худой. Они его пустили. Нина Павловна велела накормить. Он поел и уходить никуда и не собирался.

— Так и остался.

— Так и остался. Бумаг на него нет, прививки мы ему делаем через частного ветеринара, я сам возил его летом. Он никого не слушается, но ко всем по-хорошему. Лает только на чужих, а чужие у нас бывает раз в полгода. На тебя вот, не залаял.

— Странно, мне когда утром базу показывали, я будку не видела.

— Она не с внутренней стороны двора, поэтому и не видно, она за зданием, ближе к горе. Он именно в то место постоянно спать приходил, поэтому туда будку с мисками и перенесли.

Я посмотрела в его разные глаза.

— Серый, — сказала я ему шёпотом. — Серый, хороший, да?

И у меня в этот момент что-то развязалось внутри. Та лента, которой у меня было стянуто всё с аэропорта. Она расслабилась. И я только тут, присев на корточках на холодной щебёнке, рядом с собакой, поняла, как сильно я устала.

Я почувствовала, как у меня из глаза скатилась слеза. Одна. В темноте двора, где фонари не доставали, никто её не увидел.

Кроме Никиты.

Он молчал. Не говорил ни слова, не двигался. Сидел рядом, чуть позади, в полушаге. Смотрел.

Через минуту, тихо, не глядя на меня, как будто говорил не мне, а куда-то в снег, он сказал:

— Плакать можно. Серый никому не расскажет.

Я улыбнулась. Слеза у меня пошла вторая, сразу за ней.

— А ты?

— Я тем более, — и снова улыбнулся так, как не располагал меня к себе никто до него. Улыбка вышла теплой, заботливой, и его глаза, внимательно следившие за моими движениями, вынесли точный вердикт. Он мне понравился.

Мы просидели с Серым минут десять. Может, больше.

Мне стало совсем холодно, пальцы на ногах в сапогах затекли, щёки перестали гореть от смущения, и начали от мороза. Никита сидел рядом и молчал. Он просто был. Это была его главная характеристика, которую я успела запомнить за первые двадцать минут знакомства, он умел просто быть. Не заполнял тишину словами. Не торопился. Не требовал от меня никакой реакции. Сидел рядом в своей тёмной куртке, дышал паром в холодный воздух, и одного этого было достаточно.

Это было — я сейчас сформулировала для себя — непривычно. Все мужчины, которых я знала в жизни, занимали пространство. Требовали внимания. Двигали мебель в комнате, в которую входили. А этот — не двигал. Этот вписывался.

Серый в какой-то момент шумно вздохнул, встал, отряхнулся от снега, с него полетело облако мелких кристаллов, и пошёл куда-то в сторону горы, мимо ангара, в темноту, где начиналась знакомая ему тропа к будке, мисками и входу в штольню.

— У него свой график, — сказал Никита, вставая. — Ему пора.

— А тебе?

Он посмотрел на меня сверху.

— Мне — как скажешь.

Я поняла, что замёрзла до костей, и что, если сейчас же не пойду в дом, завтра буду с температурой. Я встала, колени хрустнули, сказывалось, что я просидела десять минут на корточках.

— Я думаю мне тоже надо идти, — сказала я.

— Иди.

Он не сдвинулся с места. Стоял в паре метров от меня, плечи чуть подняты от холода. Смотрел.

Я сделала шаг к крыльцу. Остановилась.

Посмотрела на него через плечо.

— Никита.

— М?

— Ты ждал, пока я выйду? Или действительно просто мимо проходил в правильный момент?

Он на секунду опустил глаза. Потом поднял.

— Ждал.

— Долго?

— Час. Может, больше. Я не считал.

— На морозе?

— Ну да. Где ещё.

— Дурак.

— Вполне возможно. — У него снова дрогнул тот самый угол рта. — Но теперь, я хотя бы познакомился.

Я смотрела на него дольше, чем надо. Дольше, чем уместно. Снег падал мелко, опускался мне на ресницы, таял на щеках.

— Завтра, — сказал он тихо, — я выйду за ворота, прогуляюсь за территорией после обеда, где-то к часу. Если вдруг захочешь тоже, я буду там.

— Ты любишь выходить?

Он молчал.

— Вообще, я выхожу не часто.

— Но именно завтра хочешь выйти?

— Да.

— Почему? Опять совпадение?

— Потому что это единственное место, где нам официально разрешено находиться одновременно.

Я почувствовала, как у меня горят щёки, и это уже было не от мороза. Я отвернулась, пошла к крыльцу. Взялась за перила. На верхней ступеньке обернулась ещё раз.

Он стоял, где стоял. Смотрел мне в спину.

— Никита.

— Да.

— Если Нина Павловна узнает, что ты сегодня тут был...

— Знаю, — он торопливо перебил меня.

— А тебе не страшно?

Он посмотрел на меня странно. Долго. Потом сказал тихо, без улыбки, с той честностью, от которой у меня внутри что-то перевернулось:

— Мне кажется, это того стоит.

Я зашла в дом.

Закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной.

В прихожей было темно, Света, видимо, ушла к себе, не включив свет в коридоре. Из-под её двери в конце коридора пробивался тёплый жёлтый квадрат. Слышалось, как из-за двери тихо идет фильм.

Я стояла у двери минуту. Может, две. Дышала.

Щёки у меня были горячие. Не от мороза. Совсем не от мороза.

Я сняла куртку. Повесила её на крюк. Пошла наверх. На лестнице — вторая ступенька, шестая, одиннадцатая — скрипнули мне навстречу, как давние знакомые.

В своей комнате я включила только настольную лампу. Большой свет не стала. Села на кровать.

Книга лежала на одеяле там, где я её оставила. «Сказки и легенды Алтая», тёмно-зелёный переплёт. Я посмотрела на неё. Ак-Барс, который приходит к той, у кого никого. Тот, кто прикасается лбом к ладони и говорит: «теперь ты не одна».

Я протянула руку. Тыльная сторона кисти — там, где меня лизнул Серый, — ещё была чуть холоднее, чем остальная кожа, будто след держался.

«Это была собака», — сказала я себе.

«Это была собака, и за ней стоял Никита».

Я закрыла глаза. Медленно подняла руку, коснулась ладонью своих собственных губ в том самом месте, где минуту назад лежали его пальцы.

Кожа горячая. Сухая. Обычная кожа.

Но сердце у меня билось, как у человека, которого только что поймали за что-то запретное. И это что-то запретное была его ладонь на моих губах. Это было то, что, когда он держал меня так, — я ни одной секунды не сопротивлялась по-настоящему. А после того, как я увидела его, мне захотелось, чтобы он сделал это снова.

Я легла под одеяло не раздеваясь, в свитере. Выключила лампу.

За окном было тихо. Гора стояла на своём месте. Серый, наверное, уже лежал в своей будке. Никита, наверное, уже шёл к себе, я не слышала его шагов, ступал он мягко, я это отметила ещё тогда, когда он подошёл ко мне сзади.

Он подошёл ко мне сзади. Сзади. И я его не услышала. Я, которая последние сутки вздрагивала от каждой тени в окне, не услышала, как ко мне подходит человек по щебёнке и снегу, которые хрустят под любой ногой.

В голове у меня было одно.

Завтра прогулка за воротами.

Я улыбнулась в темноте. Одной стороной губ.

«Обещаю держать себя в руках», — сказал он.

«Я тоже», — подумала я. — «Попробую».

И заснула — впервые за две ночи — без снов, без стука, без барса, без страха.

Во сне он пришел ко мне снова.

Глава 8

Я проснулась поздно, стрелка на телефоне показывала десять утра. В окне было светло тем плотным белым светом, который бывает в горах, когда небо затянуто облаками, но воздух всё равно полон отражённым сиянием.

Я не вставала. Лежала и смотрела в потолок.

Внутри у меня было — странно. Я ощущала что-то новое, чему я никогда не давала имени, потому что у меня этого никогда не было. Я лежала и пробовала это на вкус. Тихо. Мягко. Тепло. Как будто я переночевала с открытой форточкой, и в комнату натекло утро.

В голове крутилось одно лицо.

Я помнила его кусками. Светлые серо-зелёные глаза. Прядь, упавшая на лоб. Улыбка одним углом рта. Голос — низкий, красивый, мужской, но не грубый.

«Завтра, — сказал он. — Я выйду за ворота, прогуляюсь за территорией. Если вдруг захочешь тоже — я буду там.»

Завтра. То есть сегодня.

Я закрыла глаза. Улыбнулась в подушку. Открыла. Села на кровати.

«Лиза, — сказала я себе, — успокойся. Это просто прогулка. Ты сходишь, посмотришь на лес, поговоришь с человеком и вернёшься. Всё.»

«Ага», — ответил мне внутренний голос, который, оказывается, у меня тоже был. — «Конечно, просто прогулка.»

Я фыркнула. Встала. Пошла в санузел.

В зеркале — лицо у меня было другое. Не серое, как вчера. Под глазами ещё оставалась тень, но в самих глазах появилось что-то, чего раньше не было. Я смотрела на себя и не узнавала. Двадцать пять лет я подходила к зеркалу с одним и тем же выражением — равнодушным, обычным, повседневным. А сегодня я подошла, и из зеркала на меня посмотрела женщина, у которой в груди что-то горит.

Я долго мылась. Тёплая вода, горячий воздух душевой кабины. Расчесала волосы, заплела свободную косу. Достала из чемодана единственное, что у меня было кроме практичного — светло-серый кашемировый свитер, который я купила в Москве на распродаже два года назад и почти не надевала. Слишком красивый для работы, я взяла его с собой просто чтобы не оставлять в Москве. Надела. Под низ — водолазку, чтобы не мёрзнуть. Джинсы. Не самые тёплые, мои тёмные узкие, в них ноги выглядели красивее.

Подкрасилась. Чуть-чуть. Тушью только. Помада тут смотрелась бы дико, я это понимала. Но тушь — это незаметно. Это можно списать на придание лицу свежести, а не на пошлость. Посмотрела на себя еще раз, решила добавить немного белой пудры и персиковый блеск для губ, почти невидимый, но он придавал выразительный акцент губам.

Я не готовилась к встрече, я просто хотела выглядеть хорошо.

Ну да, кого я обманываю.

Спустилась вниз.

На кухне была Света. Уже поздно для завтрака, она это понимала, ничего не сказала. Просто поставила передо мной кружку кофе и тарелку с тремя бутербродами — сыр, колбаса, помидор. Села напротив. К чему правила, если нас всего двое сейчас.

— Выспалась?

— Слишком. Уже почти обед.

— Воскресенье. Имеешь право.

Я ела молча. Света смотрела в окно. Между нами повисла тёплая молчаливая близость, которая возможна только между людьми, переживающими тяжёлое или только что пережившими. Я не знала, как у неё сегодня после вчерашнего. Спросить — как-то не получалось.

Она сама заговорила.

— Как тебе спалось?

— Хорошо. Без снов. Удивительно.

— Это значит, организм наконец отпустил. С непривычки первые ночи всегда страшные. Потом всё.

Я кивнула.

Помолчали. Я доела бутерброды. Допила кофе.

— Свет, — сказала я. — А что тут можно делать в воскресенье? Ну, если не работать.

Она пожала плечами.

— А ничего особенного. Лежать. Книжки читать. У некоторых тут хобби — вот один из мужиков на руднике вышивает крестиком, представляешь? Это мне Роман рассказал. Серьёзно. У него вышивка лучше, чем у моей бабушки была.

— А выйти на улицу можно?

Она посмотрела на меня.

— На территорию — да. Сколько хочешь. За ворота лучше первые пару раз с Романом, тут можно потеряться, и иногда тропы опасные бывают, хотя выглядят обычными.

— А если просто рядом с воротами, и далеко уходить не буду? Чтоб просто посмотреть, как там лес выглядит. Не хочу Романа отвлекать, он занятым выглядит таким, а если он не хочет гулять, и пойдет, просто потому что мне захотелось? Сегодня воскресенье, пусть отдохнет.

Света подержала паузу.

— Ну, — сказала она, — если совсем чуть-чуть, и если Витя на воротах согласится тебя выпустить — формально не страшно. Главное — не уходить слишком далеко.

— Понятно.

Она встала. Стала собирать тарелки.

— Лиза.

— М?

— Только будь аккуратнее. Если что — кричи громко. Витя услышит, ворота открыты, он за минуту дойдёт.

— Хорошо.

Она ушла к раковине. Я ещё посидела за столом. Посмотрела на свои руки. Они дрожали — совсем чуть-чуть, как у школьницы перед экзаменом. Я положила одну поверх другой, чтобы остановить.

К двенадцати я вышла во двор.

Воздух был колючий, чистый, с лёгкой горечью от далёкого дыма из бараковской трубы. У них там своя кухня. Снег шёл не сильно, мелкими редкими хлопьями. Я сделала несколько шагов по щебёнке, развернулась — посмотрела на дом. Окна Светы и Нины Павловны — на втором этаже, моё в самом конце. Никто не смотрел из окон. Я обернулась к воротам. Витя стоял у будки, курил, я прочитала его имя на бейджике.

Я подошла.

— Здравствуйте , — я поздоровалась.

— Здравствуйте, Елизавета Сергеевна.

Я немного смутилась. Во-первых, откуда он знает мое отчество, а во-вторых, он выглядел старше меня, немного неудобно было называть его Витей, когда он ко мне по имени, отчеству. Хотя, возможно, он просто поддерживает субординацию? Но мне все равно было непривычно, в моем прошлом мире, где я работала горничной, обычно просто по имени обращались именно ко мне.

— Можно мне чуть-чуть погулять? Я в горах первый раз, хочется посмотреть, каково вокруг базы.

Он посмотрел на меня. Лет сорока пяти, лицо круглое, добрые глаза с морщинами у уголков. Я заметила — у него на куртке дополнительную нашивку с фамилией: «Воронин В.А.».

— Гулять-то можно, — хмыкнул он. — Только Нина Павловна меня повесит, если что случится. А почему Романа с собой не возьмете? Одну как-то не очень хочется вас отпускать.

— Не хочу отвлекать его, если честно, пусть отдыхает, сегодня же воскресенье.

Витя понимающе кивнул.

— Ладно, что с вами делать молодыми. Договоримся так. Я вас выпущу одну. Только гуляйте по тропе вон там, — он показал рукой направо от ворот, — это к реке тропа, до речки минут пятнадцать пешком. Не сворачивайте никуда. На речке не задерживайтесь, лёд тонкий по краям. Через час только давайте обратно. Вы пока новенькая, еще и городская, так что за вами сейчас следить надо. А как освоитесь, хоть на весь день уходите. Главное предупреждайте об этом. Если через час не вернётесь — иду искать. Договорились?

— Договорились.

— Свистка у вас нет?

— Нет.

Он порылся в кармане своей куртки. Достал маленький металлический свисток на верёвочке — обычный, какие бывают у физкультурников.

— Возьмите. В случае чего — свистите. Я услышу, добегу. Только не свистите без причины. Я уже старый, а то придется не мне вас обратно вести, а вам меня, а я худеньким лет тридцать назад был. Свисток себе можете оставить, у меня много таких.

Я улыбнулась. Взяла свисток. Повесила на шею под куртку.

Он открыл калитку.

— Час, Елизавета Сергеевна.

— Час.

И я вышла.

За воротами — был другой мир.

Я не сразу это поняла. Сделала несколько шагов по тропе — широкой, утоптанной, видно было, что по ней регулярно ходят. Мимо двух молодых сосен с опущенными от снега ветками. Потом тропа сделала первый поворот, и база скрылась.

Я обернулась. Через стволы был виден кусок забора, зеленая будка Вити, край ангара. То есть видно. Но уже не территория. Уже — снаружи.

Я пошла дальше.

И вот тогда поняла, что я в первый раз в жизни одна в лесу.

Не во дворе с деревом. Не в парке у метро. В настоящем лесу. Где справа и слева — чужое. Где никого.

Я шла медленно. Слушала. Лес был тихий, снег глушил звуки, только изредка где-то наверху падал ком с ветки и с тихим «пухх» ложился на снег внизу. Дышать было больно от чистого воздуха, лёгкие к нему не привыкли, в Москве я таким воздухом никогда не дышала. Одна часть меня была настороже. Другая — очень спокойной. Я не могла объяснить второе, я просто это чувствовала, что мне здесь хорошо.

Через несколько минут впереди, между двумя соснами, я увидела движение. Что-то тёмное.

Я остановилась.

Из-за поворота на тропу вышел Никита.

Он стоял в трёх метрах от меня. В тёмной куртке, без шапки, с планшетом под мышкой и с рюкзаком на плечах. Увидел меня и остановился.

Несколько секунд мы стояли и смотрели друг на друга.

— Привет. Ты все-таки решила выйти.

Он подошёл ближе, чуть ближе дозволенного и остановился.

— Я думал, ты не выйдешь.

— Я подумала почему бы и нет. Сегодня выходной, я на новом месте, осмотреться и погулять действительно хорошая идея.

Я замолчала, он ничего не говорил. Стоял и смотрел на меня своими зелеными глазами, будто сканируя меня насквозь.

— Тогда здравствуй, — сказал он тихо.

— Здравствуй.

Мы постояли ещё секунду. Потом он повернулся боком — так, чтобы я могла идти рядом, и кивнул в сторону тропы.

— Пойдём?

— Куда?

— К реке. Это недалеко. Я хочу тебе кое-что показать.

Тропа была узкая для двоих, мы шли почти плечом к плечу, иногда задевая друг друга рукавами — он шёл слева, я справа, и при каждом шаге то его рукав, то моя куртка касались. Я это чувствовала каждый раз. Кажется, и он тоже.

— Ты часто сюда ходишь? — спросила я.

— Вообще не очень. Обычно на территории нахожусь, с Серым играю. После шести дней под землёй — мне нужно побыть там, где небо. Иначе с ума сойду.

— Под землёй?

— Я же геолог, так что я в шахте каждый день. Замеры, пробы, расчёты.

— И не страшно?

— Сначала было. Все таки теория в университете, это не практика на глубине нескольких десятков метров в закрытом месте. Сейчас — нормально. Гора это просто гора. Свод над головой, лампа на каске, рельсы под ногами. Со временем перестаёшь об этом думать.

— А я бы не смогла.

— Смогла бы. Человек много чего может, если ему действительно это нужно.

Я задумалась.

Тропа вильнула. Мы вышли на маленькую открытую поляну, и я ахнула — впереди, метрах в двадцати, шла река.

Не такая, как в городе. Это была узкая горная речка, метров пяти в ширину, с бирюзовой водой, какой я никогда не видела. По краям — тонкая ледяная корка, с пузырьками воздуха, замёрзшими внутри. По середине вода шла быстро, прозрачно, я видела камни на дне.

— Это Кадын, — сказал Никита. — Приток Катуни. Здесь она ещё горная, поэтому вода такая. Ниже, ближе к селу, она замёрзнет совсем — тут ещё нет.

Я подошла к самому берегу. Присела на корточки. Опустила руку почти к воде, не касаясь. От воды шло такое холодное, что у меня сразу защипало пальцы даже без касания.

— Ледниковая, — сказал Никита, присев рядом. — Там, выше по течению, ледник. Поэтому вода в ней почти всегда четыре градуса. Даже летом.

Я опустила руку. На секунду — буквально. Холод обжёг. Я отдёрнула, и в этот момент он снова сделал это. То что обычно незнакомцы не делают. Он схватил мою руку в свою. Потом через секунду поднял глаза.

— Прости, я подумал, что ты порезалась о камень, и тебе нужна помощь, — он медленно отпустил мою ладонь, не сводя с меня глаз. Он был слишком близко.

Я не знала, что ответить. У меня внутри что-то тёплое разлилось от грудины вниз. Я отвернулась к реке, чтобы он не увидел моё лицо.

Мы посидели у воды ещё минут пять. Молча. Он рядом, я — на корточках над водой. Иногда наши локти задевали друг друга, я через рукав чувствовала его тепло.

Потом он встал. Протянул руку — помочь.

Я подала свою и поднялась. Он не отпустил руку сразу. Снова. Снова держал дольше, чем нужно.

И вот тогда, в эту самую секунду, я впервые в жизни поняла, что значит «дыхание перехватывает». Это не метафора. Это буквально — у тебя в горле что-то схлопывается, и ты на секунду забываешь, как втянуть воздух.

Он отпустил руку. Аккуратно, не спеша.

— Подожди, — сказал он вдруг. — Смотри.

Глава 9

Он смотрел куда-то мне через плечо. Я обернулась.

На берегу реки, в метрах десяти от нас, сидел зверёк.

Маленький. С кошку размером, а может и меньше. Тёмно-бурый, почти шоколадный, с посветлевшим, желтоватым горлом. Длинное гибкое тело, короткие лапы, пышный хвост. Узкая мордочка с чёрными бусинами глаз и маленьким чёрным носом. Уши стоящие, круглые, с тёмной линией по границе.

Он сидел на задних лапах, передними прижимал к груди что-то маленькое — то ли шишку, то ли что-то ещё, я не разглядела. И смотрел на нас.

Не боялся. Не убегал. Просто смотрел.

Я замерла.

— Кто это? — выдохнула я еле слышно, стараясь не шевелить губами.

— Соболь, — прошептал Никита. — Тише. Не двигайся.

Я не двигалась.

Соболь наклонил голову набок. Одно ухо у него при этом смешно повернулось в нашу сторону, как у маленькой настороженной собаки. Второе осталось прямо.

Потом он переступил на лапках — лёгкий, быстрый перебор, и шагнул к нам. Один шаг. Два.

Я почувствовала, как у меня в груди что-то сжалось от чистого детского восторга. Я в жизни не видела настоящего соболя. Только на картинках. А тут — живой, настоящий, в трёх метрах от меня, и он идёт ко мне.

— Он же не опасный? — прошептала я, не поворачивая головы.

— Не опасный. Просто любопытный. Они такие. У него, наверное, рядом нора. Он нас изучает.

Соболь сделал ещё один шажок. Встал столбиком на задние лапы, вытянулся, поднял мордочку, повёл носом. Понюхал воздух.

Потом сел обратно. Передними лапами поднёс к мордочке то, что держал. Я увидела, это был маленький кусочек коры, с чем-то на нём. Он это что-то аккуратно объел, отбросил корку, и снова посмотрел на нас.

— Он завтракает, — сказал Никита тихо. — Мы ему не мешаем, не переживай. Это его точка, он тут каждый день, скорее всего бывает. Слишком смелый.

— А у соболя завтрак в полдень бывает?

— У соболя завтрак бывает, когда он проснулся. Они в общем ночные. Этот, видимо, вчера не доел. Встал пораньше.

Я сдавленно засмеялась. Не громко — в горло, чтобы зверька не спугнуть.

Соболь услышал. Наклонил мордочку на другой бок. Посмотрел на меня внимательно, чёрными глазками-бусинами. И вот тут он снова встал на задние лапки, поднял передние к мордочке, как если бы закрывал ими смех, и стоял так секунду. Как будто передразнивал меня.

У меня дыхание остановилось от умиления.

— Никита, — прошептала я, — он надо мной смеётся, что ли?

— Вполне возможно. Они вообще умные. Если им интересно, то будут разглядывать человека, как картинку в зоопарке.

Соболь опустился на четыре лапы. Ещё раз повёл носом. Решил, что с нас хватит.

Развернулся.

И пошёл, достойно покачивая пышным хвостом, как маленький джентльмен, закончивший приём и возвращающийся к своим делам. Сделал несколько шагов, остановился. Оглянулся на нас через плечо. Посмотрел ещё раз — проверить, не идём ли мы следом. Мы стояли неподвижно. Он вздохнул, мне показалось, что вздохнул, и пошёл дальше.

Через минуту он скрылся в кустах на склоне.

Я осторожно выдохнула.

Посмотрела на Никиту.

У него было такое лицо, с каким смотрят на котенка, впервые увидевшего снег.

— Что? — спросила я.

— Ничего. Просто ты сейчас была такой, как будто тебе десять.

— А я себя и чувствовала, как будто мне десять, — призналась я.

— Это хорошо.

— Почему?

— Потому что ты честная.

Я не успела подумать, что ответить. В этот момент где-то в лесу, выше по склону раздался звук.

Глухой, низкий удар, как если бы что-то тяжёлое упало в снег. Одно. Один звук. И тишина.

Никита сработал мгновенно.

Его рука легла мне на поясницу крепким хватом, и он в два коротких шага поставил меня за собой, я оказалась между ним и тем склоном.

Куртка на нём стала будто шире — он чуть напрягся, расправил плечи. Я через его плечо не видела ничего, кроме сосен. Но я чувствовала — он смотрит. Внимательно, профессионально, как смотрят люди, которые знают лес.

Он почувствовал опасность и закрыл меня своим телом.

Прошло секунд десять. В лесу было тихо.

Никита расслабился. Повернул ко мне голову.

— Снег с ветки, — сказал он тихо. — Тяжёлый ком сошёл. Бывает, когда снег мокрый и много его. Там, наверху, на соснах уже накопилось за ночь.

— Точно?

— Точно. Если бы зверь, то звук был бы другой. А это один удар, плоский. Точно снег. И извини, я снова прикоснулся, — он нахмурился. — Рефлекс на опасность.

— Не извиняйся, ты же защищал меня.

Между нами снова повисла та секунда, когда надо было что-то сказать, но сказать было нечего, слова бы только всё испортили.

Я отвела глаза первой. Улыбнулась, чтобы разрядить обстановку.

Что, черт возьми между нами происходит.

— Это соболь нам устроил спектакль, а потом мы получили снег в аплодисменты.

— Вполне возможно. Соболи любят производить впечатление, — он снова осмотрелся.

— Они знают, что милые?

— Я думаю, подозревают.

Я засмеялась. Он — тоже.

— Пойдём… Покажу тебе ещё одно место. Оно повыше, там нас точно никто не застанет врасплох. И ещё — оно красивое.

— А у тебя всё красивое.

— Ну, у меня тут всё, что я знаю — красивое. Иначе я бы этого не запомнил.

Я посмотрела на него.

— Это ты сейчас комплимент себе сделал, что ли?

— Нет, — он улыбнулся. — Это я сейчас сделал комплимент тебе. Просто завуалированно.

Я почувствовала, что у меня снова горят щёки, и мысленно послала эти щёки куда подальше. Сколько раз за одно утро они могут так гореть?

Мы поднимались минут десять. Тропа тут была уже, видно, что по ней ходили меньше, чем по нижней. Кое-где она терялась в высоком снегу, и Никита шёл первым, пробивая путь. Я шла след в след за ним. Это была наша тропа, тропа двух людей в снегу, а не тропа для туристов. Я это понимала, и от этого у меня внутри было особенно волнующе.

Мы вышли на небольшую поляну. И я увидела сосну. Она стояла одна посередине, такая огромная, что я не сразу поняла её размер. Ствол — толстый, в два моих обхвата точно. Кора серо-рыжая, глубокая, в трещинах. Верхушка — сбитая. Чёрный раскол шёл сверху вниз метра на четыре. Когда-то, очень давно, в сосну ударила молния. Она выжила. Продолжала расти. С одной стороны с ссадиной. С другой — живая, с ветвями, с густой хвоей.

Я подошла. Обошла её вокруг.

И на той стороне, которая была обращена к поляне, увидела это.

Кора была изрезана. От уровня моих колен и до уровня моей головы. Десятки надписей, может, сотни. Разные годы, разные почерки, разные глубины. Одни — вырезаны неровно, небрежно, подростковой рукой. Другие — аккуратно, с любовью.

«С + А 1987».

«Миша и Галя 1992».

«ВК + НК 2004».

«Аня, люблю тебя. Серёга. 1999».

«Петров + Кузнецова. Навсегда. 2011».

«Настя + Дима. Февраль 2022. Навсегда.»

Я водила пальцем по надписям. Некоторые уже заросли, сосна пыталась затянуть раны новой смолой, древесина вокруг букв темнела, но не исчезала. Другие — свежие, ещё желтоватые, с выступившими капельками смолы.

— Что это? — спросила я, не оборачиваясь.

Никита стоял сзади меня, чуть в стороне.

— Это местные. Традиция такая. Кто влюблялся — приходил сюда вдвоём и вырезал. Как обещание друг другу. Сюда ходят перед свадьбой или сразу после того, как сделали друг другу предложение. Чтобы осталось. Если на дереве, значит — навсегда.

Я продолжала водить пальцем по буквам.

«Женя и Катя. 2015.»

Где-то они сейчас, эти Женя и Катя. Разошлись? Живут вместе? Он уехал в город, она осталась? Или, может, у них сейчас трое детей и старший уже в школе?

Я водила пальцем дальше. По вырезанной глубоко надписи «Аня, люблю тебя. Серёга. 1999». Буква «А» у Ани была с завитушкой, Серёга старался, я видела. Делал красиво. Для неё. Сколько Сергей и Аня уже вместе или не вместе, с того девяносто девятого, когда Серёга тут стоял и резал ножом эту завитушку?

Никита сделал шаг ближе.

Остановился рядом со мной.

— Хочешь, может быть тоже что-то написать? Инициалы может быть? Или дату?

Я обернулась к нему.

У него лицо было серьёзное, он не шутил, сказал тихо, почти боясь, как говорят люди, которые предлагают что-то, чего им самим же страшно предложить.

Я посмотрела на него. Потом — на дерево. Потом — снова на него.

— Это же только для парочек. Ты сам сказал. А мы с тобой знакомы два дня, еще и тайно. Ко всему прочему дереву больно. Кора это его защита. Когда её прорезают, дерево теряет этот участок. Мне его жалко.

Я сделала шаг назад от сосны. Он тоже.

— А давай на камне.

Я моргнула.

— Что?

— Камню не больно. Он не живой в том смысле, в котором дерево живое. На нём можно написать что угодно, он не изменится. Его природа стояла до нас тысячу лет и будет стоять ещё столько же. Никаких ран. Никаких мёртвых тканей. Просто — метка. Надпись. Краской. Маркером. Можно, конечно, и нацарапать, но у меня с собой нет чем.

Я смотрела на него.

— Опережаю твой вопрос, напишем не как парочка, а как работники. Мы же тут работаем? Работаем. Вместе? Вместе. Мы просто… сотрудники рудника. Это будет рабочая запись.

— Рабочая запись.

— Рабочая.

— На камне в лесу.

— Ага.

Я смотрела на Никиту. У него одна бровь поползла вверх, как бы говоря «ну, что, имеется возражение?».

— Значит, — сказала я, — никаких имён.

— Никаких.

— Просто дата.

— Просто.

— И первые буквы имени. Как у геологов.

— Как у геологов.

— Мы — сотрудники рудника.

— Именно.

Я смотрела на него. Он стоял в двух шагах от меня, со спокойным серьёзным лицом, и я видела, как у него уголок рта вот-вот сорвётся в улыбку. Он удерживал лицо из последних сил.

И я поняла — вот сейчас, в эту секунду. Что он мне нравится по-настоящему.

— Хорошо, — сказала я. — В следующий раз можем написать.

Никита посмотрел на меня. Потом полез рукой во внутренний карман куртки.

— А зачем ждать?

— В смысле?

Он достал руку. В ладони у него лежал маркер. Чёрный, с толстым стержнем.

Я уставилась на маркер. Потом на него.

— У тебя с собой маркер?

— Да.

— Ты его носишь в кармане куртки.

— Я же геолог. Я его всегда ношу. Это мой рабочий инструмент. Я им каждый день что-нибудь помечаю.

Я смотрела на него. Он на меня. Оба с серьёзными лицами.

— То есть это совпадение.

— Абсолютное.

Я не выдержала, засмеялась. Он тоже. Тихо, глазами.

— Пойдём, пора писать историю, — сказал он.

Рядом с поляной я увидела большой, подходящий камень. Именно туда Никита меня и повел.

У камня он смахнул рукой свежий снег с одной из боковых граней. Под нависающим верхним краем было сухо — ни снег, ни дождь туда не попадали.

— Сюда, — сказал он, и открыл колпачок. Протянул мне маркер.

— Ты первая.

— Я? Это твоя идея.

— Это была твоя идея — сегодня.

— Никита.

— Что?

Я сдалась.

Маркер лёг в руку тяжелее, чем я ожидала. Он пах резко — спиртом и краской. Я посмотрела на сухой участок. Шершавый, серый, с мелкими кристалликами льда в трещинках. Сто лет этот камень лежал тут, и никто на нём ничего не писал. Тысячу. Десять тысяч.

А я сейчас напишу.

Я не придумала заранее, что именно, посмотрела на часы.

13:07.

Подумала — как раз. Не дата. Не «навсегда». Не «плюс» между буквами. Просто время. Минута, в которую мы тут были.

Написала. Ровно, крупно, чёрными цифрами.

13:07

Под цифрами, чуть ниже и чуть левее — одну букву.

Л

Выпрямилась. Отдала маркер ему.

— Время? Неплохо.

Он подошел ближе. Плечом чуть коснулся моего, случайно, через две куртки, но я всё равно почувствовала. Написал.

Справа от моей буквы, с маленьким промежутком — свою. Аккуратно, ровно, красивым почерком, без завитушек.

Н

Закрыл маркер. Убрал обратно во внутренний карман. Мы оба смотрели на камень.

13:07

Л Н

Между буквами был маленький промежуток — ровно такой, чтобы они не сливались и чтобы никто не подумал, что это пара. Две отдельные буквы. Под одним временем. На камне, на котором до нас никто ничего не писал.

Я провела пальцем по цифрам, не касаясь — над ними. Краска уже подсохла на морозе.

— Ой, Витя сказал, что мне можно уйти только на час, а то он пойдет искать меня.

— У тебя удобная обувь?

— Мм… да…

Никита посмотрел на часы.

— Тогда побежали!

Глава 10

Я зашла к себе в комнату и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной и присела на корточки, прямо в куртке, которую так и не сняла. В пуховике было жарко. В голове гудело. Я чувствовала, как у меня внутри идёт что-то большое, необъяснимое, которое никак не укладывалось в мою двадцатипятилетнюю жизнь.

Никита.

Маркер.

Камень.

«Время? Неплохо.»

Я помотала головой, как будто стряхивала воду с волос после бассейна. Встала. Сняла куртку. Пошла к окну.

Открыла форточку.

Морозный воздух ударил в лицо, и я подставила его под эту волну. Дышала. Дышала. Дышала.

Это не помогало. Сердце всё равно колотилось. Щёки всё равно горели. В груди — всё равно было это тёплое, большое волнение.

Я закрыла форточку. Стояла у окна. Смотрела во двор.

Было всего два часа, а как будто уже начинало темнеть.

У ворот стоял Витя, докуривал сигарету. Я увидела, как он бросил окурок в жестяную банку у будки, и ушёл внутрь.

Никиту я не увидела. Он уже должен был быть у себя, в пристройке. Я это знала — и всё равно смотрела, как будто он вот-вот выйдет во двор. Он не выходил.

Я поняла, что если простою у окна ещё десять минут — сойду с ума.

Надо было занять голову. Чем угодно. Лишь бы не этим, не ожиданием, не воспоминаниями, не этим ощущением, которое я не знала, как назвать.

Мы вернулись достаточно быстро на тропу. Никита сказал, чтобы я шла первая, он вернется после меня, минут через двадцать, так никто не подумает, что мы были вместе. Он тут уже давно, его отпускали без таймера. Я уже шла к воротам и до последнего ощущала на себе его взгляд из-за деревьев.

Обед я пропустила из-за позднего завтрака.

Села, открыла ноутбук, интернета не было. Ну конечно, сеть только на моем рабочем компьютере, нужно будет в понедельник скачать себе несколько сериалов. Хорошо, что у меня с собой несколько больших флешек. Закрыла ноутбук.

Голову нужно было чем-то занять, иначе чувства захлестнут меня, и я просто встану и пойду к нему, и мне будет наплевать на правила.

Я обернулась на тумбочку.

Там лежала книга. Тёмно-зелёный переплёт. «Сказки и легенды Алтая, 1978».

Я села на кровать. Подтянула колени. Взяла книгу. Открыла оглавление.

Глаз прошёлся по названиям. Многие я читать не хотела — «Почему у медведя короткий хвост» звучало как детская присказка, «Жена небесного кузнеца» — тоже, скорее всего, что-то мирное. Мне не нужно было мирное. Мне нужно было такое, что утянет меня из головы куда-то вглубь, где мне не будет слышно собственных мыслей.

Я зацепилась за название: «Два камня».

Страница сто восемнадцать.

Я открыла.

Два камня

На одной алтайской тропе, высоко в горах, лежат два камня. Большой — серый, в форме сидящей женщины, со склонённой головой.

Второй — поменьше, рядом, похожий на мужчину, наклонившегося к ней. Между ними — промежуток в ширину ладони, и в этом промежутке никогда не лежит снег. Всегда чистая земля. Даже зимой. Даже в самые сильные метели.

Проезжие старухи знают это место и обходят его стороной. Местные предупреждают молодых. А те, кого не предупредили, иногда приходят туда и уходят уже не прежними.

Старики рассказывают так.

Давным-давно, когда в горах ещё ходил настоящий снежный барс и по тропам ездили не машины, а длинные торговые обозы, в соседних сёлах жили он и она. Имён их уже никто не помнит — не записывали. Звали их просто: Он и Она, потому что в этой истории важны не имена, а то, что они сделали.

Он был из рода охотников. Она — из рода скотоводов. Роды их враждовали — давно, со времён прадедов, уже никто не помнил из-за чего. Говорили, что когда-то, в старые времена, один из их мужчин увёл у другого жену, и та умерла в дороге. Говорили, что из-за пастбищ. Говорили, что из-за убитой собаки. Но важно было не почему, а что. Враждовали. Не женились между собой. Не ходили друг к другу в гости. Не здоровались на рыночной площади.

Они встретились в лесу. Она собирала ягоды с подругами, отстала, пошла одна. Он охотился на глухаря, увидел её, опустил лук. Они постояли, посмотрели друг на друга.

Он сказал:

«Как тебя зовут?»

Она сказала.

Он сказал:

«Тебе домой не надо?»

Она сказала:

«Не сейчас.»

Они просидели в лесу до темноты. Не делали ничего, он рассказывал ей про охоту, она ему — про коз. Когда стемнело, он довёл её до её села, остановился за полкилометра, чтобы её не увидели с ним, и ушёл обратно в свой лес.

Так они стали встречаться. Тайно. На тропе между сёлами, там, где не ходили ни её сородичи, ни его. Раз в неделю. Потом два раза. Потом через день.

Год они встречались.

Никто не знал. Никто. Даже её старшая сестра, с которой она делила комнату, не знала. Даже его брат, с которым они спали в одной палатке в охотничьих выходах. Они научились так хорошо врать, что сами стали верить: это нормально, так можно, так и дальше будет.

А потом её отец нашёл ей жениха.

Богатый торговец из другого города. Свадьба через два месяца. Её отец был доволен — дочь уходит в крепкий дом, в богатую семью, у неё будет всё. Её мать была довольна — дочь будет жить в городе, у неё будут платья с пуговицами. Её сёстры завидовали.

Она не сказала им ни слова.

Вечером пошла на тропу. Сказала ему — беги со мной.

Он долго молчал.

«Куда?» — спросил он. — «За перевал? Нас там найдут. У меня нет денег на дорогу в большой город. У тебя нет. Без денег мы умрём с голоду в первую зиму. Я умею охотиться в этих горах, а не в других.»

Она сказала:

«Значит, я не пойду за того.»

Он посмотрел на неё.

«Пойдёшь. Так надо. Тебе надо. Твоему отцу надо. Это твоя жизнь. Не разрушай её.

«Она и так разрушена.»

«Нет. Она не разрушена. Через год ты забудешь меня. Через три — не вспомнишь.»

«Я не забуду.»

«Забудешь.»

Она больше не отвечала. Сидела на пне, смотрела в землю. Он рядом. Не касался. Не брал за руку. Не обнимал. Просто сидел.

Они просидели до полуночи. Потом она встала и пошла домой.

За две ночи до свадьбы они встретились там же в последний раз. Сидели всю ночь. Он так и не прикоснулся к ней, боялся, что если прикоснётся, уже не сможет отпустить, и тогда будет хуже. Она всё понимала. Сидела. Молчала. Один раз заплакала — коротко, без голоса, только плечи вздрогнули. Он отвернулся, чтобы не видеть.

Больше она не плакала.

Утром она ушла домой.

На следующий день была её свадьба.

С утра она встала, заплела косу — как положено невесте, особым узором, с красной лентой. Надела свадебное платье, которое ей сшили за месяц. Мать плакала от радости. Сёстры суетились. Отец молился.

Она сказала:

«Пойду на реку, наберу воды для омовения. По обычаю.»

Мать улыбнулась. Обычай был хороший, старый. Невеста идёт к реке сама, без подруг, набирает ведро холодной воды и возвращается. В этой воде её омоют, прежде чем одеть в свадебное.

Она взяла ведро. Надела валенки на босу ногу. Накинула платок. Вышла.

Но до реки не дошла.

На середине дороги свернула. Пошла по знакомой тропе — той, где они встречались. Вышла на поляну.

Села на землю. На то самое место, где они сидели последний раз.

И стала ждать.

Он пришёл вечером. Он не должен был туда идти, в этот день он должен был быть в своём селе, помогать отцу с лошадьми. Но что-то его потянуло. Он бросил работу, не сказав никому, пошёл на тропу. Шёл шесть километров пешком.

Пришёл.

Увидел её.

Подошёл. Сел рядом.

«Что ты делаешь?»

«Жду.»

«Чего ждёшь?»

«Тебя.»

«Ты должна быть на своей свадьбе.»

«Я никуда не уйду с этой поляны. Только с тобой.»

Он долго молчал.

«Я не могу тебя увести.»

«Я знаю.»

«Ты замёрзнешь.»

«Я знаю.»

«Твои тебя ищут уже.»

«Знаю.»

«Они найдут тебя утром. Живую или мёртвую.»

«Знаю.»

Он посидел. Посмотрел на неё долго. И сказал:

«Хорошо.»

Сел рядом. Не касаясь. На расстоянии ладони.

Они сидели всю ночь.

В её селе её хватились через два часа. Мать выбежала на улицу с криком — дочь ушла за водой и пропала. Собрали мужчин, отправили на реку. Не нашли. Прошли вверх по берегу, вниз — нет. Искали до ночи. Послали гонцов в соседние сёла — не видел ли кто.

Никто не видел.

В его селе его хватились позже — только к ночи, когда он не пришёл ужинать. Отец сказал — работы много, наверное, заночевал в поле у лошадей. Утром пошёл в поле. Лошадей было меньше, чем должно было быть. Сына не было. Отец сел на свою лошадь. Поехал искать. И её отец тоже — в другую сторону.

Они встретились на тропе, которой обычно никто не ходил. Один ехал с востока, другой с запада. Двое стариков, чьи рода враждовали уже двести лет, сошлись посреди утреннего снега и посмотрели друг другу в глаза.

«Ты моего сына не видел?»

«Твоего сына я не знаю. Ты мою дочь не видел?»

«Твоей дочери я не видел.»

Они постояли. И оба одновременно поняли, что надо искать вместе.

Поехали по тропе, рядом. Два старика, молча, с хмурыми лицами.

Нашли их на поляне.

Она сидела, как села вчера вечером. Голова чуть наклонена. Платок сполз на плечи. Коса растрепалась на ветру. Глаза закрыты.

Он сидел рядом. В сантиметре от неё. Голова тоже чуть наклонена — к ней. Рука его лежала на земле, пальцы раскрыты. В сантиметре от её руки.

Оба — мёртвые. Оба — замёрзшие. Оба — тихие.

Оба — с одним и тем же выражением на лицах.

Отцы слезли с лошадей. Молча. Опустились на колени перед ними. Её отец — перед ней, его отец — перед ним. Ни один не заплакал. Это было не горе. Это было что-то большее, чем горе, чему нет имени в языке.

Потом её отец протянул руку. Хотел взять её руку в свою. Хотел унести её домой. Омыть, одеть в белое, похоронить по-человечески.

Рука не поддалась.

Она не примёрзла к земле — нет. Она была твёрдая. Живое тело не может быть таким твёрдым. Она была, как будто её ладонь — это уже не ладонь, а камень.

Он потянул сильнее. Она не сдвинулась.

Его отец попробовал — с его стороны. Сын не сдвинулся. Рука его — тяжёлая, каменная. Тело — тяжёлое, каменное. Он не умер на земле. Он стал землёй.

Они оба поняли.

Позвали стариков из села. Пришли старухи, самые старые, которые помнили то, что уже никто не помнит. Посмотрели. Потрогали. Одна из них сказала:

«Их не забирайте. Это не ваше. Это гора себе взяла.»

«Как взяла? Они же не на горе умерли, они на поляне!»

«Поляна тоже — гора. Всё вокруг — гора. Гора решила — они её. Попробуете унести — только себя покалечите. Оставьте.»

Отцы заспорили. Но камень был сильнее отцов. Они пробовали ломом, пробовали топором, пробовали лошадьми — оторвать хотя бы руку, хотя бы кусок одежды. Ничего. Тела стали частью земли. Одежда стала частью тел. Всё было одно. Тогда они ушли.

Ночью пошёл снег. Сильный. Засыпало всё — и поляну, и камни, и следы.

Весной, когда снег сошёл, кто-то из пастухов пришёл к этому месту. На поляне — никаких тел. Ни её, ни его. Только два камня. Большой, в форме сидящей женщины. Маленький — мужчины, склонённого к ней. Между ними — промежуток в ширину ладони.

Этот промежуток, с тех пор и до сих пор, никогда не зарастает снегом. Никогда. Как бы ни было много снега, в узком пространстве между двумя камнями всегда — чистая земля. Тёмная. Как будто под ней что-то тёплое.

Оба рода после этого перестали враждовать. Не было смысла. То, из-за чего они не разрешали своим жениться, им и так досталось в виде этих двух камней, и каждый из них мог приходить туда и видеть, что получилось. Свадьбы между родами разрешили. В первый же год их было три.

Но с тех пор в этих краях старухи учат молодых не ходить к Двум Камням.

Говорят: если у тебя обычная жизнь, обычный муж, обычные дети — тебе там делать нечего.

Пройдёшь мимо. Забудешь.

Если у тебя в жизни кто-то есть, кого тебе не положено любить, ты к этим камням не ходи. Ты их боишься, и правильно боишься. Они тебя увидят. И если ты постоишь рядом с ними дольше часа — у тебя в жизни случится то, после чего тебе уже ничего не нужно будет, кроме этого одного человека. А это — страшное. Это — не любовь. Это — наказание за любовь. Потому что настоящая любовь, по поверью, это когда двое сидят рядом всю ночь, не касаясь, на расстоянии одного сантиметра, и не встают, пока не умрут вместе.

А всё остальное — просто встречи на тропе, которые когда-нибудь заканчиваются.

Я аккуратно закрыла книгу. Положила её на одеяло, страницей вниз.

Долго сидела.

У меня перед глазами стояли не эти каменные двое — у меня перед глазами стоял наш камень. Плоский валун на поляне, который мы с Никитой сегодня пометили чёрным маркером. 13:07. И Л, и Н, и маленький промежуток между ними. Точно такой, о котором говорила сказка. В ширину ладони — ну не в ширину ладони, поменьше, но в принципе. Маленький промежуток.

«Это совпадение», — сказала я себе.

«Конечно», — сказал голос. — «Совпадение. Все в этой книге пишут про маленький промежуток в ширину ладони между двумя влюблёнными. Это, видимо, такая литературная традиция.»

Я встала. Пошла к столу. Налила воды. Выпила. Села обратно.

«Это просто сказка. Очень старая. Её рассказывают, чтобы пугать молодых. Все сказки такие, вот ходили раньше за ягодой одни и пропадали, вот женились не по согласию и умирали. Страшилки. Никакого отношения к нашему камню. К нашим буквам.»

Я говорила это себе, и голова кивала, соглашалась. Но в груди — не соглашалось. В груди был холодок, который шёл от грудины к горлу и обратно, и у этого холодка было своё собственное мнение.

Я снова посмотрела на книгу. «Ладно. Прочитаю ещё одну. Другую. Совсем другую. Нормальную. Чтоб эта из головы выбилась.»

Я взяла книгу. На этот раз открыла наугад — резко, куда попало. Пальцем вкинула в середину. Страница сто девяносто два.

Глава 11

«Тот, кто молчит в лесу».

Я подержала страницу. Подумала — может, перелистнуть.

Не перелистнула. Стала читать.

Тот, кто молчит в лесу

Жил в одном алтайском селе старый охотник. Звали его Баяр. Не местное имя, бурятское — его мать была бурятка, отец алтаец, он вырос между двух языков и двух родов, и к старости остался одинокий на краю села, в маленькой избушке, в которой под нарами у него лежали два ружья, штук двадцать капканов и потёртая книга на старомонгольском, которую он читал по вечерам, хотя никто не знал, понимал ли он её.

У Баяра не было жены. Говорили, была — молодая, красивая, из соседнего села. Пошла зимой по дрова, не вернулась. Искали — не нашли. Он ждал её сорок дней, как положено, потом перестал ждать. Больше ни на кого не смотрел.

У него не было детей. У него не было младших братьев. У него не было никого.

Но у него был лес.

Он знал лес так, как другие люди знают свою избу. Каждую тропу. Каждую осыпь. Каждое дерево, которое упало в позапрошлом году от ветра. Он мог выйти в любую точку, на любую дичь, в любое время года. Зимой он приносил куропаток и зайцев. Летом — глухарей и соболей. Осенью — кедровые орехи мешками. Он делился. Не продавал — просто оставлял на крыльце у тех, у кого в селе было туго. Они его за это уважали, но боялись.

Он был странный.

Когда к нему приходили молодые — посоветоваться про охоту, про тропы, про то, где ставить капкан, — он говорил с ними коротко. Два слова, три. Не от злости. Просто он не любил слов. Ему казалось, что каждое слово, которое он говорит, потом кто-то слушает. Кто-то в лесу. И он всегда, всем, повторял одно и то же правило. Каждому, кто шёл в лес. Особенно — молодым, особенно — девушкам. Он останавливал их у своей калитки и говорил:

«Иди тихо. Иди как тень. Если услышишь в лесу голос — не отвечай. Никогда. Если к тебе обратится тот, кого ты не видишь, — не откликайся. Не оборачивайся. Не кивай. Не думай о нём.»

Молодые кивали. Вежливо. Потом отходили от калитки и смеялись между собой. Старый чудак. Ну какие голоса в лесу. Там ветер, там вороны, там иногда собака залает в деревне. Кто там будет говорить?

Он это знал. Что смеются. Не сердился. Он всё равно говорил. Потому что раз в десять лет, может, раз в пятнадцать, — кто-нибудь не возвращался. И тогда он вспоминал, как этого кого-то предупреждал.

Один из таких случаев был с девушкой.

Её звали Анай. Ей было семнадцать. Она была красивая, громкая, весёлая — из тех, кто смеётся, запрокидывая голову, и у кого в селе все парни хоть раз да завидуют её будущему мужу, кем бы он ни был. Жила она не в их селе, в соседнем, через перевал. Пришла в августе помогать на сборе брусники, её тётка жила у них, и тётке нужны были руки на неделю, и Анай с подружками приехали.

Три дня они собирали. Девчонки ходили вместе, весёлой гурьбой, по восемь человек, пели, смеялись, пугали друг друга шутками. На четвёртый день Анай пошла одна. Подруги пошли на северный склон, а она сказала — я знаю место получше, где брусники гуще, пойду одна, быстрее справлюсь. Тётка её отпустила. Анай взяла корзину, платок, нож и пошла на западный склон.

Западный склон был густой. Она наклонялась к кустам, собирала. Увлеклась. Перешла через ручеёк. Прошла дальше. Ещё дальше. Ещё. Когда подняла голову — солнце уже садилось, а вокруг стояли сосны, которых она не узнавала.

Она стала звать своих — не знала, в какой стороне они. Ей никто не ответил. Закричала громче. Ещё раз. И ещё.

Стемнело.

Она села у сосны. Прижала корзину к груди. Заплакала тихо, как плачут от усталости и страха, когда понимаешь, что всё плохо, и надо собраться, но сил собраться нет.

Плакала долго.

Потом — замолчала. Потому что услышала.

Откуда-то из темноты, совсем близко, — шёл звук. Дыхание. Чьё-то дыхание. Спокойное, медленное, не близкое и не далёкое. Просто рядом.

Она подняла голову.

В темноте ничего не было видно. Ни силуэта, ни глаз, ни огонька.

Но кто-то дышал. Рядом.

Она сжала нож, который лежал у неё в корзине.

И услышала голос.

Мужской, почти шепотом. Как будто говорили тихо, боясь её спугнуть. Голос был приятный, мягкий. Так говорят с ребёнком, когда его надо уложить спать.

«Ты потерялась?»

Она вздрогнула, от облегчения. Живой человек. Охотник, наверное. Кто-то из своих, из села. Она протянула руку в темноту.

«Да! Помогите! Я не знаю, где я!»

«Я знаю, где ты. Я тебя нашёл. Не бойся.»

«А кто вы? Как вас зовут?»

«Моё имя ты не знаешь. Но это не важно. Я тебя сейчас выведу.»

«Вы меня не видите? Подойдите, тут темно.»

«Я тебя вижу. Ты меня — нет. Так лучше пока. Я пойду впереди. Ты иди за мной. Я буду с тобой разговаривать, ты не отставай.»

Она встала. Подняла корзину. Пошла на голос. Он говорил с ней всю дорогу. Спрашивал — как её зовут. Как зовут её мать. Как зовут её отца. Как зовут её сестёр. Сколько у неё сестёр. У кого из них есть жених, у кого нет. Сколько ей лет. Что она любит есть. Какого цвета её единственное выходное платье.

Она отвечала. Всё отвечала. Он спрашивал ласково, как будто ему правда было интересно, как будто он действительно хотел её получше узнать, пока они шли. Таким тоном с ней никогда никто не разговаривал. Ни мать, ни отец, ни жених, ни подруги. С ней всегда все говорили громко, с шутками, с перебиваниями. А этот — слушал. Ждал, пока она договорит. Не перебивал. Она шла за ним в темноте и разговаривала, разговаривала, разговаривала. Ей было хорошо. Ей казалось, что она знает этого человека всю свою жизнь. Что это — родной. Что с ним она в безопасности.

Через час он сказал:

«Сейчас выйдем на поляну. Там светлее. Там я тебя обниму. Потом отведу к твоим.»

Она сказала:

«Да.»

Они вышли на поляну.

В темноте было видно только, что это поляна — просто меньше веток над головой, меньше стволов. Луна уже взошла — слабая, за тучами, но давала немного света.

Она остановилась. Посмотрела перед собой.

Там, где должен был стоять тот, кто её вёл, — никого не было.

Она протянула руки.

Почувствовала, как её обнимают.

Почувствовала тепло. Мужское. Сильные руки. Плечи. Грудь у её щеки. Это были настоящие руки, настоящая грудь, настоящий человек, который её обнял крепко, с нежностью, как обнимают после долгой разлуки.

Она прижалась к нему.

И ничего больше она не помнит.

Её нашли через три дня. Село её уже не искало, в селе её давно перестали искать, решили, что сгинула. Её нашёл старый Баяр. Он всю эту неделю ходил по лесу. Не был ни в селе, ни дома. Знал, что надо искать. Чувствовал. Она сидела под сосной, в шести километрах от того места, где потерялась. В совершенно другой стороне.

Живая. Целая. Корзина с брусникой рядом, не просыпана, ни одна ягода не помята. Платок на голове, аккуратно завязан. Валенки на ногах. Ни одной царапины. Ни одного синяка. Как будто её сюда принесли и посадили.

Она сидела и смотрела прямо перед собой. Баяр подошёл. Присел перед ней на корточки. Посмотрел ей в глаза.

В её глазах ничего не было. То есть, они были на месте, открытые, серые, с ресницами. Но в них — никого. Ни Анай, ни её подруг, ни её матери, ни её будущего жениха, ни брусники, ни страха, ни тёплой постели дома. Ничего. Пустое, как пустой колодец зимой.

Он взял её за руку. Она встала. Пошла с ним. Послушно, как маленький ребёнок. Он отвёл её в село.

Её мать плакала, обнимала. Отец молчал, просто сидел рядом. Подруги подходили, трогали за рукав. Она на них смотрела — и не узнавала. Смотрела, как смотрят на чужих людей, которых видят в первый раз.

Она не говорила.

Её выхаживали долго. Мать сидела с ней ночами. Переодевала. Кормила с ложки. Водила в баню. Расчёсывала ей волосы.

Прошёл год. Анай не говорила.

Прошёл второй. Она по-прежнему молчала, но стала сама ходить в баню, сама есть. Начала понимать, когда к ней обращались. Не отвечала, только кивала.

На третий год она заговорила.

Первое, что она сказала матери, когда та вошла утром в её комнату с чашкой чая:

«Мама. Он меня всё ещё зовёт.»

Мать заплакала — и от облегчения, что дочь говорит, и от страха. Спросила:

«Кто, доченька? Кто тебя зовёт?»

Анай посмотрела на неё. В её глазах уже было что-то. Человек.

«Он. Он меня там оставил, потому что было не время. Теперь время.»

«Кто он, дочка? Скажи, кто тебя обидел?»

«Он меня не обидел. Он меня любит, мама. Он меня три года уже любит. Ждёт, пока я вернусь. Он ласковый. Он меня каждую ночь зовёт по имени.»

Мать осталась с ней. Не спала. Держала дочь за руку. Молилась.

Утром Анай была в порядке. Позавтракала. Помогла матери по хозяйству. Улыбнулась — первый раз за три года.

Вечером мать думала — всё, отпустило. Ночью Анай ушла.

Они услышали, как скрипнула дверь. Мать вскочила — дочери не было в кровати. Отец зажёг лампу, побежал на улицу. Следы по снегу — босые, женские — вели за околицу.

Они шли за ней. Звали. Не кричали — звали ласково, чтобы не спугнуть, чтобы она остановилась и пошла обратно.

Она не остановилась. Следы уходили всё дальше, в лес, в ту сторону, где были Баяровы угодья, где она потерялась три года назад.

Отцы села собрались. Пошли с факелами. Искали всю ночь.

Не нашли.

Не нашли ни утром, ни через неделю, ни через месяц. Ни весной, когда снег сошёл. Никогда не нашли.

С тех пор старый Баяр стал ещё молчаливее. К нему перестали ходить. И правило своё он повторять перестал — ему было стыдно. Что ли, это правило. Он не успел. Сказал — но мало. Надо было громче. Надо было каждому втолковывать. Он умер через десять лет. В избушке, один. Нашли через неделю, потому что перестал приходить за молоком.

На его столе лежала записка. Он писать не умел почти, каракулями, но написал. Всего две строки:

«Если в лесу заговорят с тобой первым — не отвечай.

В лесу есть кто-то, кто знает, как нам одиноко. Он всегда говорит первым.»

Старухи в сёлах с тех пор учат девушек этому правилу. Особенно — тех, у кого в жизни никого нет. Тех, кто одинок. Тех, кто привык сам с собой разговаривать, потому что больше не с кем. Потому что тот, кто в лесу, он не уходит. Он не пропадает. Он не устаёт ждать. Он ждёт тех, кому без него — не с кем говорить.

Я закрыла книгу во второй раз.

В комнате было тихо. За окном — темно. Я не поняла, сколько прошло времени, но долго.

Наверное, час, может, больше.

Сердце у меня колотилось неравномерно. Щёки — ещё более красные, чем до сказки, хотя кажется, что краснее уже некуда.

Никита подошёл ко мне первый.

Никита заговорил со мной первым.

Никита сказал «привет», когда я ещё ни слова не произнесла.

Никита взял меня за руку у воды — якобы думая, что я порезалась. Никита положил руку мне на поясницу — якобы защитным рефлексом.

«Нет», — сказала я вслух. В пустой комнате. — «Нет, это человек. Это Никита. У него фамилия Серебрянников. Он из Калуги. У него рука тёплая. Он геолог. Он не сказка, хоть и очень красивый. Он человек.»

Я говорила это вслух, как заклинание, и мне нужно было, чтобы это было правдой, потому что если это не правда — тогда я уже согласилась.

Тогда я уже ответила голосу. Тогда я уже пошла.

Я встала. Прошлась по комнате. Туда-сюда.

Руки у меня дрожали, я это видела.

«Ладно. Ладно. Спокойно.»

Я пошла в ванную. Открыла кран с холодной водой. Подставила лицо. Держала минуту. Вышла. Посмотрела в зеркало. Женщина в зеркале была бледная, с красными глазами, с мокрыми волосами у лба.

«Давай так», — сказала я себе. — «Ты прочитаешь ещё одну сказку. Любую. Если она будет нормальная — значит, все эти совпадения действительно совпадения. Значит, мне просто на глаза попались две страшные подряд, случайно. В книге их сорок. Вероятность что три подряд страшные — маленькая. Прочитаю третью. Если она будет обычная — выдохну и лягу спать.»

Пошла обратно в комнату. Села на кровать. Взяла книгу.

На этот раз закрыла глаза и сама себе поклялась, что открою наугад и прочитаю то, что попадётся, — без пролистывания, без поиска «нормального» названия. Какое бы ни выпало. Пальцем ткнула в середину книги. Раскрыла. Посмотрела.

Страница сто сорок три.

Потом остановилась. Закрыла книгу. Положила на тумбочку.

Встала. Подошла к окну.

Двор был пустой. Прожектора уже горели. Темнело. Снег падал мелко, тихо. Где-то за ангаром я услышала — один раз, коротко, — как Серый гавкнул. Где-то он там был, у горы, у своей будки.

Живой, обычный, нормальный пёс. Я постояла у окна. Потом вернулась к кровати. Посмотрела на книгу.

«Нет», — сказала я себе. — «Третью не буду. Хватит.»

И протянула руку.

И открыла.

Глава 12

Та, что пошла за голосом

В одном селе у подножия большой горы жили три сестры.

Старшая была замужем за кузнецом из своего села, жила через улицу, уже родила двоих. Средняя была просватана, свадьба осенью. Младшая — свободна.

Младшую звали Ай. Ей было восемнадцать.

Ай была не как её сёстры. Старшая была крепкая, смешливая, с сильными руками, она с восьми лет помогала матери по хозяйству и умела всё. Средняя была красивая, с круглым лицом, с ямочками на щеках, с мягким характером — её любили все, и жених её любил сильно, это было видно. Ай была третья. Её любили меньше.

Она была тонкая. Тихая. С тёмной косой до пояса, с сероватым, почти лунным оттенком кожи — мать говорила, что это потому, что Ай родилась зимой, в самое холодное время, и холод остался в ней навсегда. Волосы чёрные, глаза светлые. Редкое сочетание в их краях.

Её не сватали. Когда приходили свахи к матери — обсуждать сестёр, — про Ай спрашивали последней или не спрашивали вообще. Мать делала вид, что не замечает. Отец — замечал и злился.

Его раздражало в Ай что-то, что он не умел назвать.

А Ай — слышала.

С двенадцати лет она слышала, как гора зовёт её.

Не каждый день. Только тогда, когда ветер был с перевала, с самых верхних снегов. Тогда сквозь ветер шёл звук. Низкий, мужской, протяжный. Это было что-то тянущееся на одной ноте, мягко обрывающееся. И в этом звуке было её имя.

Не так, как его произносит мать — коротко, в двух слогах. Имя звучало по-другому, длинно, с гласными, вытянутыми до самого конца. Но она знала, что это её. Она чувствовала — на неё.

Первый раз она услышала его в двенадцать. Перепугалась. Побежала к матери.

«Мама. Меня гора зовёт.»

Мать её отвесила пощёчину. Не сильно — чтоб не ревела. Сказала:

«Перестань говорить ерунду. Это тебе показалось. Ветер. В горах ветер всякий бывает. Чтоб я больше этого не слышала. А то люди будут говорить, что ты ненормальная. И тогда ни один жених тебя не возьмёт.»

Ай кивнула. Вытерла слёзы. Ушла к себе.

С тех пор матери не говорила.

Услышав зов в следующий раз — она вышла во двор, села на колоду и слушала. Зов тянулся минуты две, потом обрывался. Она не отвечала. Она не знала, как отвечают. Но что-то внутри неё откликалось молчанием, тишиной, какой-то особой тишиной, которая шла из её груди навстречу звуку.

Это продолжалось годы.

Раз в неделю, раз в две, зимой чаще, летом реже. Ей было шестнадцать. Семнадцать. Восемнадцать.

Никому больше она не говорила.

Сёстры ей не верили — она пробовала рассказать старшей, когда ей было четырнадцать, та покрутила пальцем у виска и ушла. Средняя была слишком ласковая, Ай не хотела её пугать. Отец бы не понял. Мать уже отвесила пощёчину — хватило.

Ай жила с этим одна.

Иногда ей казалось — это голос её дедушки, умершего до её рождения. Иногда — это голос Бога, только не того, которому её учили молиться, а другого, горного, старого. Иногда ей казалось — это мужчина, которого она однажды встретит. И это было странно, потому что когда ты в восемнадцать лет представляешь своего будущего мужа, ты представляешь его лицо, а не его голос из-за горы.

Так было до июля того года, когда ей исполнилось восемнадцать.

В июле в село приехал молодой геолог.

Его звали Пётр. Из города, ему было двадцать шесть, он был прислан сюда научной экспедицией — изучать залежи меди в их горах. Он должен был прожить у них всё лето, до сентября. Поселился у старосты, на задней половине дома, где обычно останавливались проезжие чиновники.

Пётр был высокий, темноволосый, с серыми глазами. Городской. Носил брюки, а не штаны, рубашки с пуговицами, а не рубахи. Ходил по окрестностям, записывал что-то, рисовал в блокноте срезы пород. Разговаривал с местными — вежливо, но коротко. Было видно, что он не приехал сюда знакомиться. Он приехал работать.

Увидел Ай он у колодца. Она пришла за водой рано утром, он тоже — пить ему давали из другого колодца, но он перепутал. Подошёл. Посмотрел.

«Как тебя зовут?»

Она назвала.

Он кивнул, ничего больше не сказал. Набрал себе воды в ковшик, попил, пошёл дальше.

Но через два дня вернулся. С таким же вопросом, что ли — как будто забыл, как будто заново. Она снова ответила. Он снова кивнул и ушёл.

А на пятый день пришёл уже не к колодцу, а на тропу, где она пасла коз. Сел на камень, поодаль. Посмотрел, как она работает. Спросил:

«Ты всегда одна?»

Она сказала:

«Одна. У меня сёстры есть, но они замуж собираются.»

«А ты?»

«Я нет.»

«Почему?»

«Меня не сватают.»

«Почему?»

«Я не знаю.»

Он посмотрел на неё долго. Потом сказал:

«Я в городе учился с такими, как ты. Они все вышли замуж за городских. Здесь таких, как ты, не бывает. Тут все крепкие, толстокосые, громкие. А ты — другая.»

Она не знала, что ответить.

Он встал, сказал «до свидания» и ушёл.

С тех пор он приходил к ней каждый день.

Находил её — у колодца, у реки, на пастбище, в саду, куда она ходила собирать поздние вишни. Садился неподалёку. Разговаривал. Рассказывал ей про города. Про то, что в Иркутске есть широкие улицы с фонарями. Что в Петербурге — трамваи. Что в Москве — метро под землёй, поезда ходят в тоннелях. Про то, что в городах у людей в домах есть тёплая вода, и кран, из которого она течёт. Про то, что в городах у людей нет коз.

Она слушала. Он ей казался — из другой жизни. Не такой, в какой она жила. Она не умела ему рассказать про себя ничего, что было бы ему интересно, поэтому просто слушала. Он это понимал. Говорил всё сам.

Через месяц он её поцеловал.

Это было на тропе к реке. Они шли вдвоём, он нёс её ведро. Остановился. Поставил ведро. Посмотрел на неё.

Поцеловал.

Коротко. Один раз. В губы. Без усилия, без пылкости — как будто это было естественное продолжение разговора, то, что должно было случиться, и вот случилось.

Она не отпрянула.

Когда он отстранился, она спросила:

«Что это было?»

Он сказал:

«Я не знаю. Я не планировал. Так получилось.»

Она пошла дальше. Он — рядом.

Вечером того же дня она первый раз за шесть лет не услышала голос горы.

Ветер был с перевала. Она это знала — она слышала, как он бьёт в окно, как шевелит листья на старой иве во дворе. Всё было как раньше. Только голоса не было.

Она легла спать в ту ночь с чувством, которое не могла описать. Как будто с неё сняли тяжесть, о которой она не знала, что это тяжесть. Как будто дом, в котором кто-то всегда стоял за стеной, стал пустым, и это было страшно — и легко одновременно.

На следующий вечер — снова. Не было.

Через неделю — всё ещё не было.

Она думала: уходит. Отпустило. Может, это всё и было — просто детские сны. Может, она правда сошла с ума в двенадцать лет, и теперь, когда рядом Пётр, когда она целовала живого человека, — всё возвращается на место. Может, она — обычная девушка. Такая же, как её сёстры.

Пётр продолжал приходить.

Они встречались весь август. Он больше её не целовал — наверное, решил, что поторопился, не стал повторять. Но он с ней разговаривал. Брал её за руку, когда вёл через скользкое место на тропе. Садился рядом на камень. Один раз они вдвоём ночевали в избушке охотника, когда она не успела вернуться в село до темноты, он разжёг печь, дал ей свою куртку, сам лёг у двери, она — на нарах. Ничего не было. Он засыпал первым. Она лежала и слушала, как он дышит.

В эту ночь, лёжа в избушке, на чужих нарах, под чужой курткой, она поймала себя на мысли: «Я его люблю.»

Мысль была новая. Она её попробовала на вкус.

Да. Она его любила.

Ей было восемнадцать, и в первый раз в её жизни она что-то любила.

В начале сентября Пётр закончил свою работу.

Подошёл к ней — на той же тропе, где поцеловал в первый раз. Сказал:

«Ай. Мне надо уезжать. Экспедиция заканчивается. Я вернусь весной, когда снег сойдёт. Я тебе напишу зимой. Ты умеешь читать?»

Она сказала:

«Нет.»

«Жаль.»

Помолчал.

«Я найду способ передать весточку. Через кого-нибудь, кто умеет. Я к твоему отцу приду свататься, когда вернусь. Честно.»

Она кивнула. Ей было тяжело дышать, но она кивала.

Он поцеловал её. В этот раз дольше. Настоящим поцелуем, не коротким — с тёплыми губами, с рукой у неё на шее. Потом отстранился. Посмотрел ей в глаза.

«Не забывай меня.»

«Не забуду.»

Он сел на лошадь. Уехал с обозом на перевал.

Она осталась стоять на дороге. Смотрела, как обоз исчезает за поворотом.

Вернулась домой. Занялась своими делами — покормила коз, помогла матери с ужином, постирала отцу рубаху.

В ту же ночь, когда она легла спать, — гора заговорила с ней снова.

Не как раньше.

Раньше — звала по имени. Издалека. Просто тянула звук.

Теперь — говорила словами.

Длинно, подробно. Мужским голосом, спокойным, не злым. Он говорил прямо с неба, прямо ей в голову, как будто был не снаружи, а внутри её собственных мыслей.

Он говорил:

«Ты думала, ты ушла. Ты не ушла. Ты только на время от меня отвернулась. Я тебя подождал. Я подожду сколько надо. Я никуда не тороплюсь. У меня есть время.

Тот, за кем ты отвернулась, — он не знает, какая ты. Он видит тело. Он видит лицо. Он видит, что ты молчаливая и что у тебя тёмная коса. Но он не видит тебя. Он не слышит, как в тебе стоит моё имя. Он не чувствует, как в тебе я уже сижу, давно, с двенадцати лет, и он тебя у меня не заберёт. Потому что нельзя забрать то, что уже моё.

Я тебя слушал всю твою жизнь. Я знаю, как ты спишь. Я знаю, как ты дышишь, когда ты одна. Я знаю, каким шагом ты подходишь к колодцу. Я знаю, как ты выглядишь, когда плачешь — ты никогда этого не показывала людям, но я это видел, потому что я видел тебя одну в сарае, у коз. Я видел тебя семь лет. Я тебя всю знаю.

А он не знает ничего.

Приди.»

Она лежала и слушала. Всю ночь. Не двигалась.

Утром встала, помогла матери. Ничего не сказала.

Следующую ночь — то же самое. Голос говорил. Она слушала.

Так шло два месяца.

Каждую ночь, как только она ложилась и закрывала глаза, голос начинал. Он не угрожал. Не торопил. Не обещал ничего. Просто говорил. Рассказывал ей, как давно он её ждёт. Как хорошо ему будет, когда она придёт. Как тепло у него там, куда она должна прийти. Какое у неё там будет место — мягкое, своё, никто её не будет трогать. Никто не будет заставлять её работать. Никто не будет её выдавать замуж, если она сама не захочет. Никто не будет смеяться над ней, что она тонкая и с сероватой кожей. Потому что там, куда он её зовёт, никто её не сравнивает с сёстрами.

Ай худела. Мать её спрашивала — что с тобой. Она отвечала: «ничего, просто устала.»

Сёстры её не спрашивали. Старшая рожала третьего. Средняя в ноябре вышла замуж — свадьбу справляли большую, с двумя днями пира, с гостями из трёх сёл. Ай была на свадьбе — тонкая, в белой рубашке, с лицом таким, что гости её спрашивали: «Ты не больная ли, девочка?»

«Нет», — отвечала она. — «Я здорова.»

Свадьба отгуляла. Жизнь пошла дальше. Снег лёг на горы плотно.

Пётр не присылал весточки.

Прошёл декабрь. Прошёл январь.

В феврале, в одну из самых длинных ночей года, когда мороз на дворе стоял такой, что лопались ветки в лесу, — Ай встала с кровати.

Мать спала в своей комнате. Отец храпел за стенкой. Сёстры — одна в своём доме с мужем, вторая — в мужниной избе в соседнем селе.

Ай была одна в комнате.

Она встала. Надела валенки на босу ногу. Накинула тулуп прямо на ночную рубашку. Вышла из комнаты. Прошла через двор — босиком в валенках, с распущенными волосами. Открыла калитку. Пошла по улице.

Её никто не видел. Село спало.

Она прошла через село. Вышла за околицу. Пошла по дороге, которая вела на перевал, в сторону горы.

Шла долго.

Голос в её голове говорил:

«Не спеши. Я тебя дождусь. Иди как идётся. Тебе не должно быть больно.»

Ей не было больно. Ноги в валенках не мёрзли. Мороз не пробивал через тулуп. Она шла и чувствовала, как с каждым шагом ей легче, как будто она сбрасывает с себя какую-то очень тяжёлую одежду, которую носила всю жизнь.

К подножию горы она дошла на рассвете.

Там села на камень. Посмотрела вверх.

Гора стояла перед ней. Серая, огромная, со снежными шапками. Такая же, как всегда. Но теперь — понятная. Теперь — своя.

Голос сказал:

«Всё. Теперь ложись. Спи. Я тебя заберу во сне, чтобы тебе не было страшно.»

Ай легла на снег. Свернулась калачиком. Подложила ладонь под щёку.

Закрыла глаза.

Улыбнулась.

Её нашли только к обеду. Они побежали на тропу, когда увидели, что её нет в кровати, что калитка открыта, что её следы уходят из двора за село. Побежали отцы — её и соседские. Побежали. Не успели.

Она лежала у подножия горы, спокойная, на боку, с ладонью под щекой. Улыбающаяся. Как будто спит.

Мёртвая.

Её отец встал на колени рядом с ней. Не плакал — не умел. Сёстры плакали. Мать, когда принесли тело домой, не закричала — у неё отнялся голос на сутки, она только беззвучно раскрывала рот, как рыба.

Похоронили её у подножия горы. Там, где нашли. Отец так сказал: «Она сюда шла. Значит, сюда ей и надо.»

Пётр вернулся весной. В июне.

Приехал в село — как обещал, с обозом, с подарком для Ай (серебряный гребень, он купил его в Иркутске специально), с намерением свататься к её отцу.

Отец встретил его у ворот. Сказал:

«Её нет.»

«Как нет? Где?»

«Её гора взяла. В феврале.»

Пётр не понял. Ему объяснили. Он выслушал. Ничего не сказал. Развернулся. Сел на лошадь. Уехал в тот же день, не переночевав в селе.

Больше его там никогда не видели.

Старухи в этом селе учат девушек так:

«Если ты слышишь, как гора тебя зовёт, — ты никому не говори. Потому что тебе не поверят, или скажут, что ты ненормальная, и это будет хуже. Но ты сама знай. И сама решай.

Если ты услышала — уже ничего не поделаешь. Уйти от этого нельзя. Ты можешь только отсрочить. Найти себе мужа, родить детей, прожить жизнь. Гора тебя подождёт. Ей всё равно, сколько ждать. У неё времени много.

А когда тот, за кем ты отвернулась, уедет — или умрёт, или просто устанет, — гора заговорит громче. И тогда ты не устоишь.

Поэтому лучше не слушай, когда тебя кто-то зовёт вдаль. Особенно если он говорит ласково. Особенно если он говорит по имени. Особенно если он говорит, что он тебя знает.»

Потому что тот, кто в горах, — он не торопится.

Он знает, что рано или поздно мы все оборачиваемся.

Мне стало холодно, я повернулась за одеялом, но не нашла его там. Повернувшись к стене, я вскрикнула, я не в комнате, я стою посреди двора.

Ночь была без звука. Ни ходиков, ни холодильника, ни ветра. Прожектора были погашены. Все. И над ангаром, и над воротами, и у генераторной. Такого никогда не было — прожектора горели на базе круглые сутки.

Но во дворе было не темно.

Свет шёл с неба.

Я запрокинула голову. Ахнула. Над базой стояло небо, какого я не видела никогда в жизни. Чёрное, густое, с миллиардами звёзд, с Млечным Путём — толстой белой рекой, идущей поперёк неба. От него на землю ложилась слабая серебряная тень.

И гора светилась.

Не снаружи — изнутри. Слабым серым светом, тем, какой идёт от льда в лунную ночь.

Вся её громада.

Я стояла босая. В одной ночной рубашке. Под ногами — щебёнка, я её чувствовала. Воздух был холодный, я его чувствовала. Но мне не было холодно. Мне было тепло и тихо, как бывает только в очень глубоком сне.

Я пошла.

К воротам.

В будке спал охранник — не Витя, другой, я его не знала. Голова запрокинута, рот приоткрыт.

Я видела, как у него поднимается грудь.

Калитка была закрыта.

Пока я смотрела — замок сам, без звука, отодвинулся. Калитка приоткрылась. На сантиметр. Потом шире. Ещё шире. Как будто её открыли изнутри, с той стороны, гостеприимно.

Я прошла.

Пошла по той же тропе, по которой шла сегодня с Никитой. Босые следы на нетронутом снегу. Сосны с двух сторон. Первый поворот. Второй. Развилка.

Я свернула к сосне. К поляне. К камню.

Шла медленно, но ровно. Я знала, куда иду. Я не боялась. Мне было спокойно, как ребёнку, которого ведут за руку по хорошо знакомой дороге.

Поляна.

Сосна со сбитой молнией верхушкой стояла на прежнем месте. Я прошла мимо неё. Не посмотрела.

Камень.

Я подошла. Опустилась перед ним на колени, как опускаются перед чем-то, что больше тебя.

Посмотрела.

13:07

Л Н

Всё было на месте. Черные цифры, чёрные буквы, маркер Никиты.

Но между «Л» и «Н», там, где утром был маленький промежуток, — теперь стояло слово.

Моим собственным почерком. Маркером. Тем же. Заглавными буквами.

ИДУ.

Я этого слова не писала.

Я его сейчас читала.

Я подняла глаза.

На другом конце поляны, в двадцати метрах от меня, у края леса, — стоял он.

Человек.

Высокий. В тёмной одежде. Лица я не различала — он стоял против света неба, и лицо было в тени. Но я видела — мужчина. Плечи широкие. Руки опущены вдоль тела. Он не двигался. Он не был тем, кто влетел ко мне через окно, он был другим. Совершенно другим.

Он смотрел на меня.

Я смотрела на него.

Между нами было двадцать метров пустой поляны.

И я сделала шаг к нему.

Я знала, что он — не Никита. У Никиты не такие плечи, Никита чуть другой. Я это знала телом, не разумом.

Но мне не было страшно. Мне было любопытно. И тихо. И я шла к нему, и ноги мои шли сами, я только это замечала.

Пять метров.

Три.

Два.

Глава 13

Я остановилась перед ним.

И подняла глаза на его лицо.

И в эту самую секунду, когда я должна была его увидеть, — где-то на краю сна, в другой реальности, раздался звук. Тихий. Щелчок.

Как будто кто-то закрыл дверь. Я моргнула.

Я сидела на кровати. Задыхаясь.

В комнате было темно. Настольная лампа выключена. За окном — ночь. На часах на тумбочке светилось: 03:17.

Я сидела, выпрямившись. С прямой спиной. С одеялом, съехавшим до живота. Несколько секунд я не понимала, где я, не помнила, куда идёт дверь, кто я такая.

Потом — вспомнила.

Лиза. Рудник. Алтай. Ночь на понедельник.

Я провела ладонью по лицу. Ладонь была мокрая. Я плакала во сне. Не знала почему. Встала. Ноги были ватные. Я подошла к окну. Прижалась лбом к стеклу. Стекло ледяное. Меня это чуть отрезвило.

Во дворе — пустая щебёнка. Круги от прожекторов. Снег. У ворот огонёк от сигареты ночного охранника. Всё нормально.

Я стояла у окна долго. Минут десять. Потом пошла обратно. И остановилась на середине комнаты.

Опустила глаза на свои ноги. С ними все было в порядке, они были чистые и теплые. Легла в кровать. Накрылась одеялом до подбородка. Закрыла глаза. Не заснула.

Ночью я снова услышана размеренный стук из под земли. Он прекратился спустя несколько часов и уже не пугал меня, как в первый раз. Это шахта, там просто идут работы. Все в порядке.

До утра лежала с открытыми глазами. Думала обо всём сразу — о Никите, о камне, об Ай, о голосе, о мужчине на поляне, о мокрых от слёз щеках.

В пять сорок за окном начало сереть. В шесть двадцать в доме заскрипели половицы — Света встала.

В семь десять она постучала в мою дверь.

— Лиза. Завтрак.

Я открыла глаза. Села. Пошла умываться. В зеркале на меня посмотрела женщина с бледным лицом, с тенями под глазами.

Я попыталась улыбнуться и пошла вниз, на первый свой рабочий день.

***

Неделя прошла трудно, но быстро.

Первый рабочий день, понедельник, я всё ждала, что мне будет тяжело. Что я не справлюсь. Что Нина Павловна в первый же час упрекнет меня за мою неопытность и нервно выйдет из кабинета, оставив меня наедине со всем, что мне предстояло сделать.

Ничего такого не произошло.

Нина Павловна в понедельник в девять утра привела меня в мой кабинет. Он был небольшой, метров десять. Стол из тёмного дерева, массивный, с тремя выдвижными ящиками. На столе — монитор, клавиатура, мышка. Все современное, новое. Рабочий стул, обитый тёмным кожзамом. Шкаф с папками вдоль одной из стен. Сейф, маленький, чёрный, в углу — ключ от него Нина Павловна мне дала сразу. Над столом — полка с канцелярией: дыроколы, степлеры, пачки бумаги, стопки папок-скоросшивателей.

На стене напротив окна — рация. Нина Павловна показала мне, как ей пользоваться. «Если что-то срочное от Бориса Фёдоровича или от вахтовых бригад — они вызовут тебя. Не сразу возьмёшь трубку — переживут. Главное — не игнорируй. Но на второй вызов подряд нужно обязательно отвечать.»

Я кивнула.

Потом она села на стул для посетителей, напротив меня, и два часа объясняла, как всё устроено. Как принимать журналы сменных бригад — три раза в сутки, с росписями, с проверкой количества. Как сверять акты сортировки с актами лаборатории — до сотой грамма. Как заполнять реестр. Как готовить предварительную отправочную документацию.

Я записывала в свой блокнот всё, что она говорила. Мелким почерком. Не все буквы разборчивые, но это ничего — я потом перепишу начисто, вечером.

В первый день пришло пять журналов — три за прошедшие сутки, один за воскресную дневную смену, один аварийный, без объяснений. Я их приняла, разложила, сверила даты. Ничего не упустила. Нина Павловна после обеда заглянула, проверила — «хорошо, Елизавета. Продолжай.»

Я продолжила.

Вторник был такой же. Среда. Четверг.

К пятнице я поняла: работа у меня хорошая. Не в смысле «интересная» — в смысле спокойная. Документы — я умею с ними возиться. Мне нравится, когда есть правильно и неправильно, и я сразу вижу разницу. Я хорошо концентрируюсь на мелочах. У меня почерк аккуратный. Нина Павловна за всю неделю ни разу не сделала мне замечания.

Это меня успокаивало. Работа была местом, где я могла быть собой. Где никто меня не трогал. Где никто меня ни о чём не спрашивал.

Ела я со всеми. Завтрак и ужин — за общим столом, с Ниной Павловной и Светой. Обед — одна, в кабинете, Света приносила поднос. Нина Павловна на обед не выходила — работала у себя наверху, ела у себя.

За завтраком и ужином мы разговаривали об обычных вещах. Погода. Расход продуктов — у нас на неделе заканчивалось растительное масло, надо было заказать в селе. Новости — Нина Павловна всегда смотрела их утром, потом пересказывала, что там в Москве приняли какой-то закон или какую погоду обещают на Алтае. Я слушала. Иногда что-то отвечала — короткое. Света вечерами после ужина смотрела свои сериалы в комнате. Нина Павловна сидела у себя в кабинете допоздна. Я оставалась на кухне одна минут двадцать — допивала чай — потом поднималась к себе.

Никиту я не видела.

Ни разу за всю неделю. Даже вскользь или силуэт.

В понедельник утром я думала — может, случайно пересечёмся вечером во дворе. Не пересеклись. Во вторник — то же самое. В среду я увидела во дворе Серого. Серый прибежал с той стороны, где пристройка. Я подумала — значит, Никита сейчас там. Серый подошёл ко мне, я села на корточки, погладила его, он уткнулся мне лбом в ключицу. Пахнул мясом, только что поужинал, похоже. Я уткнулась носом в его шерсть, закрыла глаза. Посидели мы так минуту. Потом он встал, ушёл — к горе. Я смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за бараком.

В четверг он прибежал снова. Я его опять погладила. Он полежал у моих ног. Потом вставал и уходил ко входу в гору. Я туда пока не ходила, гора по-прежнему пугала меня своим видом, и я предпочитала смотреть на нее издалека.

Вечерами — каждый вечер, все пять рабочих дней — я выходила во двор после ужина. Минут на тридцать, иногда на сорок. Надевала куртку поверх свитера, шапку вязаную, варежки.

Выходила. Стояла у крыльца. Смотрела.

На что я смотрела — если честно — я не знала.

Официально — я смотрела на гору.

Гора стояла передо мной, чёрная, огромная, в шапке снега сверху. Она была красивая, тихая. Она была огромным камнем надо мной. Когда говоришь слово «камень», обычно представляют маленький камень с ладонь или, максимум, булыжник среднего размера. Тут же камень был огромным и возвышался надо мной сотнями метров в высоту.

Я на неё смотрела и думала о том, что через пять лет меня здесь уже не будет. Через пять лет я уеду, но гора останется. Она никуда не денется. Она была тут до меня миллион лет назад, будет после меня ещё столько же.

Неофициально — я смотрела не на гору.

Я смотрела в ту сторону, где была пристройка Никиты. Её из нашего двора не видно — она за бараком, за обогатительным узлом, у самой горы. Но я знала, где она. Я держала в голове карту базы и знала — в той стороне, за углом, в маленьком деревянном доме, горит свет в окне, и Никита сидит там. Работает. Или пьёт чай. Или спит.

Я там не была, не знала, как выглядит его комната. Но я её представляла. Узкая кровать у стены. Письменный стол с лампой. Стопка его блокнотов. Кружка с чаем на подоконнике. Его куртка на крючке у двери.

Эти картинки у меня появлялись сами. Я их не сочиняла. Они приходили и жили у меня в голове весь вечер, весь следующий день, и потом следующий.

Я стояла на крыльце и смотрела туда, где был он, и думала — видит ли он, что я стою. Может, он сейчас тоже стоит у своего окна и смотрит в нашу сторону. Может, он тоже так думает.

Но я это никак не могла проверить. И каждый вечер ровно через сорок минут я уходила в дом. Поднималась к себе. Раздевалась. Ложилась. И считала — сколько дней до субботы.

В пятницу вечером я поймала себя на том, что считаю часы. Мне оставалось тридцать четыре часа до полудня субботы. Я их отсчитывала. Я лежала в темноте, и в голове у меня шло — тридцать четыре. Тридцать три с половиной. Тридцать три.

Я поняла, что это ненормально. Что я превращаюсь в ту самую школьницу, над которыми я всю жизнь смеялась — из тех, что сидят у телефона и ждут звонка. Из тех, что пишут мужскому имени стишки в тетрадке. Из тех, у кого во всей голове — один человек, одно лицо, один момент.

Я встала. Пошла к окну. Открыла форточку. Подышала холодным воздухом.

«Лиза», — сказала я себе. — Возьми себя в руки. Ты в субботу просто выйдешь за ворота. Если встретишь — встретишь. Если нет — вернёшься. И попытаешься не сойти с ума.»

Суббота наконец пришла.

Я проснулась в семь пятнадцать — раньше, чем надо. За окном только серело. В доме тишина. Я лежала и смотрела в потолок, и мне было одновременно и легко, и страшно. Легко — потому что сегодня. Страшно — потому что а вдруг он не придет. Встала. Пошла в ванную. Долго стояла под горячим душем, умывалась. Вымыла волосы. Расчесала. Заплела в свободную косу, одну прядь оставила у лица.

Пошла обратно в комнату. Подошла к комоду. Достала серый кашемировый свитер — тот же, что в прошлое воскресенье. Надела. Под низ — водолазку. Джинсы — светлые в этот раз и тоже узкие.

Подкрасилась. Тушь. Пудра. Персиковый блеск. Немного. Посмотрела в зеркало.

На кухне Света уже встала. Варила кофе.

— О, — сказала она, увидев меня. — Ты рано.

— Не спалось.

— Погода, наверное. Давление. У меня тоже голова тяжёлая.

Она налила мне кофе. Сделала яичницу — с помидорами и с укропом, как любит Нина Павловна. Села напротив.

— Лиз, — сказала она.

— М?

— Что думаешь делать сегодня?

Я помолчала.

— Думаю пройтись. Как в прошлое воскресенье. Вот погода хорошая, снег не сильный. Пройду до ворот, может, дальше немножко. По тропе.

— Хорошо. Свежий воздух очень полезен, только одеться хорошо, на этой неделе холоднее, чем на прошлой. Не замерзни.

— Не замёрзну.

Ели молча. Нина Павловна спустилась в половине девятого — бодрая, собранная, в ватнике поверх рабочей одежды. Выпила кофе стоя у плиты. Поговорила со Светой — про то, что она сегодня в конторе, про то, что надо сделать с продуктами на следующую неделю, про какого-то работника Петрова, который в пятницу не вышел на смену и ей надо с ним разобраться сегодня. На меня посмотрела один раз.

— Елизавета, вы хорошо поработали, неделя прошла неплохо.

— Спасибо, Нина Павловна.

— Чем сегодня будете заняты?

— Подумываю прогуляться.

— Хорошо. Только далеко не уходите.

И ушла.

В половине двенадцатого я оделась. Куртку. Тёплые сапоги. Шапку. Варежки. Шарф.

Вышла.

Во дворе было тихо. Снег падал плавно, мелкими хлопьями. Где-то далеко, за баней, гудел генератор. В гараже кто-то стучал — кажется, один из помощников Романа возился с квадроциклом.

Я пошла к воротам.

У будки стоял охранник. В этот раз это был не Витя. Молодой, лет тридцать. Высокий, худой, в форменной куртке с нашивкой «Копылов С.В.». Курил. Увидел меня, кивнул.

— Здравствуйте.

— Доброго дня.

Я подошла.

— Можно мне выйти? Погулять.

Он посмотрел на меня. Не так, как Витя смотрел — тот каждую минуту прикидывал, как бы что не случилось, переживал заранее. Этот смотрел спокойно, чуть лениво. Как человек, которому на самом деле всё равно, но по форме надо задать один-два вопроса.

— Вы уже выходили раньше?

— В прошлое воскресенье. Витя меня выпускал.

Он хмыкнул.

— Как вас зовут?

— Лиза Лебедева.

— Правильно, — протянул он, словно был учителем на уроке, а я у доски. — Сергей Копылов. Давайте на «ты», если можно? Мы ровесники примерно, я смотрю.

— Можно.

— Хорошо. Ну что, гулять?

— Гулять.

— Свисток у тебя есть?

Я достала свисток из-под куртки. Показала. Сергей посмотрел.

— Вот и хорошо. Свистеть умеешь?

Я широко улыбнулась.

— Умею.

— Надолго?

— Не знаю. Я просто пройду до реки. Как в прошлый раз.

Он посмотрел на небо. Прикинул что-то.

— Погода нормальная. Снег слабый, ветра нет. Гуляй сколько хочешь. До темноты чтоб вернулась. Если что — свисти. Я у ворот, услышу.

Я моргнула.

— Можно не на час?

— Да на сколько хочешь, — он пожал плечами. — Ты же взрослая. Я по лесу сам пешком часами ходил — ну там, летом, по грибы. Никто мне времени не ставил. Чего я тебе буду ставить. До темноты. Темнеет сейчас в полпятого. Ну, к четырём возвращайся — будет нормально.

Он открыл калитку.

Я вышла.

Тропа была та же.

Снег за неделю её слегка замёл — там, где в прошлое воскресенье был хорошо утоптанный путь, теперь лежала ровная пелена. Но тропа всё равно читалась — в лесу всегда видно, где ходят, а где нет, даже под свежим снегом — контуры выпуклые, края линии.

Я пошла.

Первый поворот — я ждала. Я ждала, что сейчас из-за сосен выйдет его тёмная куртка. Что он скажет «привет, ты всё-таки пришла». Что дальше мы пойдём рядом.

Никого.

Я остановилась на секунду. Прислушалась. В лесу было тихо. Только снег шелестел — его мелкие хлопья ложились на мои плечи, на сосновые ветки, на снежный ковёр у моих ног. Птиц не было слышно. Ни ворон, ни синиц. Зима здесь тихая.

Я пошла дальше.

Второй поворот.

Никого.

Третий — тот, за которым была развилка к реке и к поляне с сосной.

Никого.

Я стояла на развилке. Смотрела в обе стороны. В ту сторону, где речка, и в ту сторону, где сосна с именами и наш камень с «13:07 Л Н».

Никита ни с той, ни с другой стороны не приходил.

Я подумала — может, он в другом месте. Или заболел, или работы больше чем обычно.

Решила пойти в сторону поляны.

Сосна стояла на своём месте. Её верхушка — сбитая молнией, чёрная, — торчала в небо, как поднятый кулак. Кора со старыми надписями смотрела на меня. Десятки «С + А», «М + Г», «Аня и Серёга 1999». Я их узнавала. Это было как если бы я пришла к знакомым людям.

Никиты не было.

Я стояла посреди поляны. Обернулась. Посмотрела во все стороны. Прислушалась. Тишина.

Только где-то далеко, за склоном, каркнула ворона. И всё.

Я подошла к нашему камню.

Он лежал там, где лежал. Плоский валун. Под нависающим краем — сухое место. Там, на серой шершавой поверхности, — две буквы и цифры.

13:07

Л Н

Всё было на своём месте. Краска подсохла, чёрная, матовая. Никто её не стёр. Ничего не добавил. Ничего не изменилось.

Провела пальцем над цифрами, не касаясь. «Он был тут, — сказала я вслух. — Мы были тут вдвоём. Это не сон.»

Я сказала это себе, чтобы убедить. Мне нужно было, чтобы это было реально. Потому что в груди у меня сейчас, на этой поляне, — не было той теплоты, которая была в прошлое воскресенье, когда мы тут гуляли. Было что-то другое.

Холодное. Как будто я стою не у камня, у которого была счастлива, а у могилы, на которой когда-то был счастлив. Разница огромная. Я встала. Отошла от камня на шаг. Посмотрела ещё раз.

13:07 Л Н.

Маленький промежуток между буквами — в ширину двух пальцев, не ладони. Не как в сказке про «Два камня». Не как тот, что никогда не зарастает снегом.

Просто маленький промежуток. Потому что два разных человека писали разные буквы. Я это повторила себе. Маленький промежуток. Ничего особенного. Ничего мистического. Два геолога сделали метку. Точка.

Повторила. Не помогло.

Я стояла на поляне одна. В двадцати минутах от ворот. В тридцати пяти километрах от ближайшего села. Лес вокруг меня стоял плотный, тёмный, молчаливый. С тех сосен, что были позади меня, время от времени падали комья снега — глухо, коротко, и каждый раз у меня дёргалось сердце, как будто это шаги.

Я поняла, что мне страшно.

Не то чтобы очень сильно. Но — страшно. По-настоящему. Впервые за всю неделю. На руднике мне было беспокойно, иногда странно, иногда одиноко, но не страшно. Я привыкла к базе за неделю. Там были люди. Там были стены. Там был Серый.

А здесь — никого.

Я была одна.

Одна, одна, одна.

Я думала — Никита придёт. Придёт — значит, я не одна. Не пришёл. Значит, я одна. Всё. В этой точке моей жизни — никого. Света в комнате, Нина Павловна в кабинете, Сергей у ворот в пятистах метрах, Никита — где? Неделю я его не видела, может, он вообще не на базе. Может, уехал в Москву. Может, заболел. Может, увидел меня в прошлое воскресенье — и решил, что это плохая идея. И его тут нет.

Я стояла на поляне и у меня в груди поднималось что-то очень некрасивое. Страх одиночества. Тот, который приходит, когда ты понимаешь — никто за тобой не идёт. Никто тебя не ищет. Никто не хватится. Можешь пропасть — никто не заметит до вечера или до завтрашнего утра, если охранник про меня забудет.

«Лиза», — сказала я себе. — Иди домой. Прямо сейчас.»

Я развернулась. Пошла. Шла быстро, не смотрела на сосны по бокам. Не смотрела назад. Не прислушивалась. Я смотрела прямо перед собой, на свои сапоги, на утоптанную тропу, которая вела обратно.

Но слышала я всё.

Слышала, как хрустит снег под моими сапогами — громко, слишком громко, в этой тишине мои шаги были, наверное, за километр слышны. Слышала, как где-то справа, в глубине леса, каркнула ворона. Слышала, как ещё одна ей ответила — с левой стороны. Две вороны, они переговариваются. Люди говорят, это плохая примета. Я никогда в приметы не верила, но сейчас у меня по спине пошёл холодок.

На развилке я остановилась.

Передо мной — две тропы. Одна — та, которая ведёт к реке, и потом дальше, к дороге через обход — я это помнила, Никита мне в прошлый раз объяснял: «эта тропа к реке, а если идти вдоль реки, то через час выходит на проезжую дорогу, но нам туда не надо, долго». Вторая — та, по которой я сюда пришла, прямая, к воротам. Короткая — через лес, через сосняк, через узкие проходы между деревьями.

Длинная — через реку, вдоль речки, через открытое место, к обычной дороге.

На обычной дороге машин не бывает почти никогда. Но всё равно — там открыто. Там видно далеко. Там нет этих тёмных плотных сосен, за которыми ничего не разобрать.

Я постояла на развилке полминуты.

Потом пошла направо.

Длиннее. Час, может, полтора, до базы. Но по дороге. По открытому. Без ощущения, что за мной кто-то идёт, и я не вижу кто.

Я шла по тропе к реке. Вышла к воде — той же, бирюзовой, ледяной. Пошла вдоль берега, по узкой тропинке, которая вилась между ивами и камнями. Было уже час дня по моим внутренним часам, снег усилился, шёл гуще. Мне было холодно, куртка была тёплая, но внутри все замерзало. Одиноко холодно.

Через двадцать минут я вышла на проезжую дорогу.

Это была обычная грунтовка, с колеёй от машин. Местами занесённая снегом, местами — нет. По одной стороне — лес, по другой — такой же лес. Никаких домов, никаких указателей. Только дорога, которая с одной стороны уходила в сторону села, с другой — к базе.

Я свернула к базе.

Пошла по обочине, чтобы если вдруг что — быстро можно отступить в сторону.

Я шла по дороге минут десять.

Сначала — медленно, потому что я устала и ноги в сапогах уже стали тяжёлыми. Потом — быстрее, потому что, как ни странно, на дороге мне стало легче. Здесь было открытое пространство. Здесь было видно далеко. Здесь, если пойдёт метель, я по крайней мере пойму в какую сторону идти — вдоль колеи.

Я думала — зря я свернула с тропы. Тропа короче. По тропе я бы уже была у ворот.

Потом думала — нет, не зря. Там я себя накрутила, у меня сердце стучало, я бы сама себя довела до паники. Здесь я хотя бы нормально иду. На пятой минуте я подняла голову и поняла, что ощущение слежки меня не покидало. Я осмотрелась, мне показалось, что за деревьями кто-то стоит.

Не горько. Просто тихие слёзы — без всхлипов, без звука, они просто шли у меня по щекам, замерзали на морозе, я их чувствовала губами.

И в эту секунду я услышала — далеко, не сразу, но отчётливо, — звук мотора. Со стороны базы.

Машина ехала в сторону села. Мне — навстречу.

Глава 14

Машина приближалась по дороге со стороны базы.

Я слышала её ещё секунд двадцать — низкий гул в морозном воздухе, прежде чем увидела. Звук был приглушённый, но отчётливый. Она шла небыстро — по такой колее быстрее и нельзя. Я стояла на обочине.

Из-за поворота показался внедорожник.

Чёрный, с тонированными стёклами, старый, угловатый «Крузер» — такой же, на котором меня привезли сюда неделю назад. Шёл ровно, уверенно, по колее.

Машина поравнялась со мной. Затормозила мягко, с лёгким скрипом тормозных колодок. Встала. Стекло с моей стороны поехало вниз.

За рулём сидел Никита.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга.

— Ты чего одна?

Я почувствовала, как у меня голос сел. Прочистила горло.

— С кем мне быть?

Он посмотрел на меня странно.

— Я думал, ты с Романом. Меня в село отправили — вместо него. Я подумал — ну, раз Роман занят, значит, он с тобой за периметр пошел. А ты тут одна на дороге.

— Нет. Я сама была.

Он помолчал. Кивнул.

— Понятно.

И ещё помолчал. Я стояла на дороге, в метре от его опущенного стекла, и не знала, что делать. Он явно чего-то ждал. Я тоже ждала. Мы оба стояли в этой паузе, и я чувствовала, как у меня внутри что-то трепещет.

— Давай со мной? — сказал он первым. — Я в село, за продуктами. Туда-обратно. Недолго.

Я прикинула в голове.

Сергей меня отпустил до темноты. Темнеет в полпятого — к четырём надо быть у ворот. Времени сполна.

— Поехали.

Он перегнулся через пассажирское сиденье. Открыл мне дверь изнутри. Я села и захлопнула дверь.

В машине было тепло.

Первое, что я почувствовала, — тёплый поток от печки. Горячий ноздреватый воздух, который поступает из решёток у лобового стекла и идёт в салон, заполняя его мягким, ровным жаром. Я сняла варежки — руки под ними уже были красные от холода. Подняла ладони к решётке.

Воздух защипал.

— Замёрзла.

— Чуть-чуть.

Он перегнулся на заднее сиденье, что-то оттуда достал. Теплый темно синий плед. Протянул мне.

— Держи, так будет теплее.

Я взяла плед и накрыла им ноги. Стало сразу теплее.

Никита тронул машину. Плавно — мягко отпустил сцепление, и мы поехали дальше, в сторону села.

Я сидела рядом с ним и чувствовала, как у меня постепенно отпускает.

Сначала — руки. Они перестали болеть, кожа расправилась, пальцы снова стали гнуться нормально. Потом — ступни в сапогах. Потом — плечи. Я не замечала, как они у меня были зажаты, пока они не опустились, и мне стало дышаться по-другому.

И последней отпустила голова.

Та неделя. То ожидание. Тот страх на поляне, когда я подумала, что никто никогда меня не найдёт. Всё это — осталось снаружи, за металлом машины, за стеклом, за поворотом дороги, который мы уже проехали. А здесь, в тёплом салоне, под пледом, рядом с человеком, который ничего не спрашивает и молча ведёт машину, — я снова стала собой.

Никита посмотрел на меня сбоку. Поймал мой взгляд. Не стал отводить.

— Ты как?

— Нормально.

— Точно?

— Нормально, Никит.

Он кивнул. Больше не спрашивал.

Я повернулась к окну. В глубине души я где-то была обиженна, что он не ждал меня на тропе. Хотя, он ничего мне не обещал. Тем более, как оказалось, у него было поручение.

Мы ехали по Чуйскому тракту.

Тут уже был нормальный асфальт, не та грунтовка у базы. Двухполоска, расчищенная от снега по серединной части, с белыми обочинами. Встречных машин почти не было — за полчаса проехали два грузовика и одна легковушка с алтайскими номерами, битая сбоку.

За окном — горы.

Я никогда не видела столько гор сразу.

В тот раз с Романом, была эта же дорога, но тогда я была в шоке после Москвы, после контракта, после перелёта, — у меня голова не воспринимала красоту, она больше работала на безопасность. Сейчас же — я смотрела спокойно.

Горы по обе стороны были сине-белые, высокие, с плотными шапками снега на вершинах. В распадах — тени, глубокие, фиолетовые.

Местами на склонах были видны тёмные полосы — ели, густые, почти чёрные на фоне снега, уходящие вверх по склону до самой гольцовой зоны.

Внизу, слева от дороги, метрах в двухстах — шла Катунь — широкая, мощная, даже зимой видно, что большая. Она замёрзла по краям, но в середине были видны бирюзовые полыньи, в которых шла вода. Бирюзовые. Не синие, не зелёные, не серые, как лёд у меня дома в Москве. Настоящий цвет бирюзы.

— Она правда такого цвета, — сказала я. Не Никите — себе, вслух, потому что мне нужно было это проверить.

— Правда, это из-за ледника и породы — в долине много мелких частиц, они отражают свет определённым образом. Плюс минералы в воде. Все вместе даёт бирюзовый. Летом мутнее. Летом с ледника стекает больше грязной воды. Сейчас она чистая, потому что питается родниками, ледник почти не даёт притока. Самая красивая она как раз зимой. Только холодно стоять рядом — у воды на берегу минус десять, от реки тянет.

Я кивнула.

Он сбавил скорость.

— Смотри.

Я посмотрела туда, куда он показал.

Справа, в долине между двумя хребтами, было ровное поле. Заснеженное, белое, с лёгкой поземкой, — ветер там был сильнее, чем у нас в лесу. На этом поле стояло стадо лошадей. Я их сначала не разглядела — тёмные точки на белом. Потом, когда глаз привык, — увидела. Штук двадцать, может больше. Стояли группами по три-четыре. Некоторые щипали что-то из-под снега — лошади на зиму остаются пастись, разгребают копытами снег, едят сухую траву. Это я слышала когда-то, по телевизору в детдоме в программе про Сибирь, но никогда не видела живьём.

Одна из лошадей подняла голову. Чёрная, с белой звёздочкой на лбу. Посмотрела в нашу сторону — в сторону машины. Стояла, смотрела, не двигалась.

— Они не боятся?

— Не боятся. Они знают машины. Их хозяева — местные, регулярно проверяют. Приезжают на внедорожниках, объезжают, смотрят. Лошади давно привыкли.

— А они тут весь год пасутся? Даже под снегом?

— Весь год. Алтайская порода, крепкая.

Чёрная кобыла с белой звездой постояла ещё секунду. Потом опустила голову. Снова стала щипать что-то из-под снега. Мы поехали дальше.

Километра через четыре — проехали мимо часовенки.

Она стояла на невысоком перевале, на развилке, где от нашей дороги отходила боковая на какое-то село. Маленькая, деревянная, высотой метра два. С одним окошком, с двускатной крышей. Крест сверху — потемневший от времени, серебристо-чёрный. Возле часовенки — чахлая лиственница, кривая, с одной стороной облетевшей хвои.

Мы проехали ещё несколько километров. На обочине мелькнула заброшенная изба. Я её увидела краем глаза — провалившаяся крыша, чёрные обугленные брёвна, двор зарос сухой травой, торчащей из-под снега. Забора не было — остались только несколько столбов, чёрных, обгнивших. Вокруг избы стояли три таких же заброшенных хозяйственных постройки — видимо, хлев, сарай, баня. Всё — давно брошено.

Я смотрела на эту избу ещё секунд десять, пока она не скрылась за поворотом. Мне стало её жалко. Кто-то же в ней жил. Кто-то проснулся тут когда-то в первый день своей свадьбы. Кто-то родил детей. Кто-то тут умер, и его хоронили. А теперь — чёрные стены, проваленная крыша, снег внутри.

— Тебе грустно? — спросил Никита, увидев мою реакцию.

Я вздрогнула. Не ожидала.

— Немножко.

— Это нормально. Я тоже, когда первый раз их увидел, грустил. Потом привык. Тут их очень много.

Я кивнула.

Он на секунду оторвал руку от руля и легонько дотронулся до моего колена — через плед. Один раз, коротко. Как бы — «всё нормально, не грусти». И сразу убрал.

Я это прикосновение почувствовала через все слои — через плед, через джинсы, через ногу. У меня в груди что-то сдвинулось. Но я не стала ничего говорить. И он не стал.

Мы проехали ещё минут двадцать.

Никита больше ни на что не показывал — просто вёл. Иногда сбавлял на поворотах, иногда прибавлял на прямых. Один раз пропустил встречный УАЗ — с привязанным к крыше ковром, свёрнутым в трубу. Мужик за рулём помахал Никите, и Никита помахал в ответ — двумя пальцами, не снимая руки с руля.

— Это знакомый?

— Нет. Тут так принято. Встречаются две машины на пустой дороге — все машут. Это не знакомство, это просто — живой встретил живого. В городе такого нет.

— В городе все мимо проходят.

— В городе — да. А тут — не проходят. Тут мало людей, каждый важен.

Я смотрела на него сбоку. На его профиль. На прямой нос. На гладкую кожу лица.

— Никит.

— М.

— А почему ты не позвал меня на тропу сегодня?

Он не сразу ответил.

— Я думал — позвать. Думал всю неделю. У меня были идеи — записку передать через Серого, например. Привязать к ошейнику. Или попросить Бориса Фёдоровича — он лояльный — передать через него. Или просто дождаться твоего выхода вечером и помахать через двор.

— И?

— И ничего. Каждая идея — плохая. Через Серого — записку может прочитать Света. Через Бориса — он лояльный, но всё равно донесёт, если его спросят. Через двор — Нина Павловна постоянно на месте. В конце концов я решил, что можем встретиться в субботу. Но меня с утра попросили вместо Романа в село поехать, и я не смог выйти. Если бы увидел, как ты выходишь, то раньше бы выехал, чтоб тетя по дороге подхватить, одной опасно ходить, старайся не делать этого.

Я отвернулась к окну, он его заботы в моей груди что-то снова поднялось к горлу.

К селу мы подъехали минут через десять.

Сначала показались первые дома — на крайнем отроге, далеко, маленькие, в снегу, с поднимающимися столбиками печного дыма. Потом стало больше. Потом — мы уже ехали по главной улице.

Село было небольшое. Домов двести, может триста. Все — деревянные, бревенчатые, с двускатными крышами, с синими наличниками (почему-то в этом селе все наличники были синие — не голубые, а густо-синие, как василёк). Заборы потемневшие, с торчащими кое-где досками. За заборами — собаки, они лаяли на машину, каждый двор — свой пёс, мы проехали мимо десяти лаящих собак, и все они были разные — большие, маленькие, дворняги, лайки.

На перекрёстке стоял мальчик лет десяти. В шапке-ушанке, в старом пуховике, явно с чужого плеча. Стоял и смотрел на машину. Когда мы проехали, он повернулся за нами, провожая взглядом.

— Вот и село, — сказал Никита. — Усть-Кокса. Райцентр. Тут райадминистрация, почта, больница, школа, пара магазинов, базар. Всё, что нужно.

Он проехал мимо центральной площади. Я успела заметить: небольшая площадь, на ней памятник солдату в центре, по бокам — деревянные ряды, крытые клеёнкой. Под клеёнкой стоят люди. Покупают, продают.

Никита припарковался в пятидесяти метрах от площади, у невысокого деревянного здания с вывеской «Продукты».

— Это наш магазин. — Он посмотрел на меня. — Со мной пойдёшь?

Я посмотрела за стекло — на площадь с рядами. Там двигались люди, пёстро, народ в разных куртках, в платках, в шапках. Видно было — бабки с банками, мужики с охапками, кто-то торговался. Я никогда не была на таком базаре. У меня в Москве был только супермаркет и раз в месяц — Усачёвский рынок, где я покупала себе яблоки и сыр. А это — настоящий деревенский базар.

— Нет, — сказала я. — Я на базар схожу. Никогда такого не видела.

— Хорошо. Через тридцать-сорок минут вот тут, у машины. Не задерживайся, иначе темнеть начнёт на обратной дороге.

— Не задержусь.

Он посмотрел на меня чуть дольше нужного. Вышел из машины.

Я тоже вышла.

Он пошёл в сторону магазина. Я — через дорогу, к площади.

Базар был полон людей и товара.

Я пошла медленно, с краю, по первому ряду. На прилавках — банки. Трёхлитровые стеклянные. В одних — квашеная капуста, с клюквой, сверху крышка из прижимного полиэтилена. Бабка за прилавком в платке с узорами, лет шестидесяти, с красными щеками, спросила:

— Возьмёшь, девочка?

— Не знаю, — сказала я. — Я просто смотрю.

— Попробуй. — Она достала маленькую ложечку из кармана куртки, заглянула в банку, где банка была уже открыта, зачерпнула немного, протянула мне на ложке. — Моя. С огорода.

Я взяла ложку. Проглотила. Кислое, с хрусткими ягодами клюквы, с лавровым листом и чем-то ещё, душистым, может быть, тмин. Вкусно. По-настоящему вкусно.

— Очень вкусно. Спасибо.

— Бери. Двести пятьдесят рублей банка. Вот полиэтиленовый пакет, унесёшь. До весны хватит.

— Я бы взяла. Но я сейчас на машине с другом, я не с сумкой.

Она посмотрела на меня, прищурила глаз.

— А чего так? Сумку надо с собой. На базар — с сумкой.

— Я в следующий раз.

— Ну, в следующий так в следующий.

Она не обиделась. Продолжила стоять за своим прилавком, смотреть на других покупателей.

Я пошла дальше.

Банки с огурцами — солёные с хреном, малосольные с укропом. Банки с грибами — груздями, рыжиками. Варенье. Подписанное на стикерах детским почерком: «Брусника 2024», «Малина садовая», «Жимолость — от Клавдии Петровны».

За одним из прилавков старик с седой бородой — первый мужчина, которого я увидела за прилавком среди бабок, — продавал сушёные травы. Пучки были связаны красной ниткой, подвешены к верхней перекладине, над прилавком. Он мне кивнул, когда я проходила. Я кивнула в ответ.

Второй ряд — вязаные вещи.

Носки. Горы носков. Белые, серые, чёрные, с красными узорами на пятках, с полосками, с оленями, с квадратиками. Овечья шерсть, я это поняла — тяжёлая, плотная, колючая. Такие носки я видела только у пенсионеров на даче.

Варежки. Тоже с узорами — алтайские, я подумала, хотя могу ошибиться. Ромбы, ёлочки, цветочки.

Шали. Большие, ажурные, пуховые. Серые, белые.

За одним из прилавков женщина лет пятидесяти, с тёмными волосами, собранными в узел, вязала прямо за прилавком. Спицы у неё мелькали — она не смотрела на них, смотрела в зал, на покупателей. Руки двигались сами. Я остановилась, смотрела. Никогда не видела, чтоб так быстро вязали.

Она подняла на меня глаза.

— Хочешь попробовать? На наших носках зимой не простынешь.

— Я бы посмотрела. Сколько стоят?

— Восемьсот пара. Овечьи, свои. Сама пряла, сама вязала.

Я достала из внутреннего кармана куртки пятитысячную — у меня с собой было немного, на всякий случай. Разменять её, получается, было бы нормально.

— Какой размер тебе?

— Тридцать восьмой.

— Возьми вот эти. — Она сняла с верхней перекладины серые носки с красной полоской. — Девичьи, аккуратные, не натрут.

Я взяла. Они были правда мягкие — мягче, чем я ожидала. Заплатила. Положила в карман куртки — не влезали, я их сложила пополам.

— Спасибо.

— На здоровье, девочка. Носи.

Я прошла ещё дальше, в глубь рядов. Народа стало меньше — видимо, сюда меньше ходили. Прилавки реже, между ними пустые места.

И я попала в ту часть базара, куда, наверное, не стоило ходить просто так, ради прогулки.

Третий ряд — охотничьи вещи.

Я остановилась.

На прилавке — шкуры.

Большие, натянутые на деревянные распорки, как я видела только в кино про Сибирь. Волчья шкура — серая, с тёмной полосой по спине, с лапами, ещё сохранившими когти. Лисья — рыжая, пушистая, со сморщенной мордочкой, подшитой. Соболиная — несколько, тёмные, шёлковые, маленькие, — их было штуки четыре, и стоимость была написана от руки на картонке: «от 8000 до 15000 в зависимости от качества».

За прилавком стоял мужик лет сорока пяти. В ватнике. С обветренным лицом, красноватым, с тёмной щетиной. Курил прямо на холоде, дым уходил вбок. Смотрел на меня равнодушно.

— Интересуешься? — спросил.

— Не очень. Просто смотрю.

— Смотри.

Я прошла мимо. За соболиными шкурами — рога. Большие рога марала, привязанные к раме. Маленькие — косули. В деревянной шкатулке на прилавке — клыки. Кабаньи, медвежьи, ещё какие-то. Ценники от руки.

Я прошла дальше. Чучела.

Их было три прилавка подряд.

На первом — заяц. Чучело зайца в натуральную величину, белый, зимний, стоящий на задних лапах. Передние лапки вытянуты вперёд, как бы собираясь кого-то схватить. Уши стоят. Глаза — стеклянные, чёрные, но блестящие, живые. Я остановилась. Заяц смотрел на меня. Именно так — он смотрел. Я знала, что это чучело, но он всё равно смотрел.

За прилавком — тот же мужик в ватнике, что продавал шкуры. Просто у него, видимо, было несколько прилавков. Он сказал равнодушно:

— Триста рублей. Сам делал.

Я кивнула, отошла.

На втором прилавке — сова. Большая, белая, с распростёртыми крыльями, как будто в полёте. Чучело было закреплено на деревянной подставке. Глаза у совы были жёлтые, круглые, огромные. Она тоже на меня смотрела. Я уже подумала, что у меня что-то с глазами — что мне кажется, что все они на меня смотрят. Но нет. Они так сделаны — чтобы смотрели.

На третьем прилавке — куница. В прыжке. Тело вытянуто, лапы — передние вперёд, задние согнуты, как будто она в этот момент прыгает. Зубы оскалены. Шкура тёмно-коричневая.

Я смотрела на неё и думала — кто-то поймал эту куницу. Убил. Снял шкуру. Сделал из неё вот это — в прыжке, с оскаленными зубами. И поставил на прилавок. Зачем? Кто это покупает? Чтоб стояло дома, в прихожей? В гостиной? С этой оскаленной мордой?

У меня по спине пошёл маленький мурашечный холодок.

Я отвернулась от куницы. Хотела пойти обратно к Никите. Прикинула время — наверное, полчаса уже прошло.

И в эту секунду — я увидела ещё одну палатку. Отдельно, в самом конце ряда. Не с прилавком, а как бы маленький деревянный навес. Под ним — стол, накрытый чёрной тканью. На столе — странные вещи.

Я подошла.

Палатка была маленькая. Деревянный навес на четырёх столбиках, с крышей из чёрной плотной ткани, натянутой между ними. Под навесом — стол, покрытый той же чёрной тканью, свешивающейся по краям до земли. На столе — странный набор.

Я сначала просто смотрела с расстояния.

Потом подошла.

На столе лежали:

Камешки. Небольшие, гладкие, с отверстиями посередине — будто просверленными, но неровно, как если бы природа сама сделала. Тёмно-серые, чёрные, один — зеленоватый. Пять штук.

Пучки трав, связанные красной ниткой. Не для чая — таких трав я в принципе не знала. Сухие, колкие, с мелкими бутонами.

Маленькие тряпичные куколки. Пять или шесть. Сшитые из льняного холста. Без лиц — просто овалы голов, без глаз, без рта, без носа. Все одетые по-разному — одна в маленьком платке, другая в сарафане, третья в брюках. Руки — палочки, обмотанные нитками.

Чёрные фигурки из глины. Меньше куколок. Птицы — ворон, сова. Звери — волк, медведь. Человечки — тонкие, вытянутые, без детализации.

Серебряные колечки с чёрными камешками. Толстые, грубой работы, не современные. Штук десять.

И маленькие костяные штуки. Я не сразу поняла, что это. Присмотрелась. Клыки. Чьи-то. На кожаных шнурках — для ношения на шее. Штук пять разных размеров.

За столом, на низком складном стульчике, сидела бабка.

Я никогда не видела таких лиц.

Дело было не в возрасте — хотя она была старая, лет семьдесят, может, больше. У меня в голове при слове «бабка» возникал образ Клавдии Петровны в платочке с яблочками, с мягким круглым лицом и подмятыми щеками. Это был не он.

Лицо у этой бабки было тёмное — не загорелое, не смуглое, а именно тёмное, как старое дерево, просохшее на ветру за долгие годы. Высокие скулы. Между скулами — узкая впалая область, в которой были глубокие вертикальные морщины. Подбородок острый.

Губы тонкие, почти невидимые — когда она не говорила, рот у неё был как прорезь.

Волосы убраны под чёрный платок. Платок закрывал не только волосы — он был надвинут низко, до бровей, и у меня сначала показалось, что бровей у неё вообще нет — потом поняла, что есть, тонкие, не подкрашенные, идущие прямыми линиями.

А глаза.

Глаза были светлые. Вот это было самое странное. При тёмном лице, при чёрном платке, при всей общей темноте её вида — глаза светлые.

Почти прозрачные. Голубовато-серые, но настолько блёклые, что кажутся не цветом, а просто чем-то, что просвечивает сквозь. Зрачок в этих глазах был тёмной точкой, резко выделенной, слишком резко, как будто дорисованной чёрной краской поверх.

Она сидела неподвижно.

Смотрела на стол.

Я остановилась у палатки.

Бабка не подняла головы. Она как будто меня не заметила.

Я постояла — секунд пять. Смотрела на куколок. Потом на камешки. Потом на глиняных птиц. Красиво, странно, необычно. Я не собиралась ничего покупать, мне просто было интересно посмотреть. В Москве такого не продают. В Москве есть рынки, где есть амулеты, но они все одинаковые — такие, китайские, с дракончиками, обработанные в один и тот же стиль. А тут — каждая куколка выглядела по-своему, как будто их шили в разное время разные женщины, и каждая со своим почерком.

Я уже собиралась отойти.

И в эту секунду бабка подняла голову.

Глава 15

Посмотрела на меня.

Тонким, тихим голосом — почти шёпотом, но я услышала, — она сказала:

— Девочка.

Я замерла.

— Да?

— Подойди.

Она не двигалась. Только глаза. Смотрели.

Я могла уйти. Я могла сказать «нет, спасибо» и развернуться. Я могла сделать вид, что не услышала. Но я сделала шаг к палатке. Ещё один. Подошла вплотную к столу.

Сама не знаю почему.

— Ты откуда? — спросила она тихо.

— Из Москвы.

— Я не это спросила.

Она не сменила тона. Не повторила громче. Просто повторила те же три слова — в такой форме, что я поняла: вопрос был не про прописку.

— Откуда ты сюда приехала? — уточнила она.

— С рудника. Я там работаю.

Бабка медленно кивнула. Один раз. Как будто подтвердила себе что-то, что и так знала.

— Сколько времени ты там?

— Вторую неделю.

Она посмотрела вниз, на стол. Тонким костлявым пальцем показала на одну из куколок — на ту, что была в маленьком сером платочке.

— Возьми эту. Недорого. Триста рублей.

— Мне не нужно.

— Не надо мне рассказывать, что тебе нужно, а что нет. Я вижу, что нужно. Возьми.

— Спасибо. Но правда — нет.

— Возьми. Иголки не втыкай, не шей. Это не колдовство. Это — чтоб стояла.

— Стояла где?

— У окна. У твоего окна, в твоей комнате. Чтоб стояла. Чтоб было видно, что за тобой кто-то смотрит.

— За мной никто не смотрит.

Бабка посмотрела на меня. Долго. У меня по спине прошёл холодок, её взгляд был такой, какой бывает у людей, которые смотрят не на тебя, а сквозь тебя.

— Если у тебя никого нет — они станут твоими.

— Кто?

Она помолчала. — Старые, — продолжала она. — Очень старые. Тех, кого потеряли. Искали долго, но не нашли. Не время было. Поэтому и не нашли, хотя они совсем рядом.

Я стояла и слушала.

— Сила эта — холодная. Она в земле. В ней нет крови. Крови своей у неё нет. Она чужой дышит.

— Чужой?

— Чужой. От людей. От зверей. От кого придётся. Без этого она спит. Если кровь придёт — она просыпается.

— А другая?

— Другая — в шерсти. Она горячая. В ней крови слишком много, своей. Больше, чем нужно одному телу. Но она тоже уснула. Прямо сейчас их за твоим плечом вижу.

Я обернулась.

За моим плечом никого не было. Только пустой снег и дальние прилавки базара.

— Это не правда, — сказала я.

— Это не вера. Это знание. Если не хочешь знать — не надо было подходить к столу.

— Я не подходила, вы меня позвали.

— Я многих зову, девочка. Но никто не подходит.

Пауза.

— Вот возьми, — она снова показала на куколку в сером платочке. — Даром отдам. Без денег. Поставь у окна. Если у тебя ночью в комнате шуршать начнёт — не бойся. Это она работает.

— Мне не надо.

— Девочка.

Голос её изменился.

До этого он был почти скучный, как будто она читала текст. Сейчас — что-то сломалось. Стал дрожащий. Тонкий. Как натянутая струна, которую вот-вот пальцем зацепят — и она лопнет.

— Слушай меня. Они уже знают, что ты тут. Уезжай, иначе из-за тебя все начнется. Ты положишь конец всему. Ты станешь проклятием для всего живого.

Я не ответила. У меня горло сжалось.

— Да, — сказала бабка сама себе. — Уже.

Я сделала шаг назад от палатки. Захотела повернуться и уйти.

Бабка резко перегнулась через стол. Выбросила руку.

Схватила меня за рукав куртки — за правый, выше локтя. Крепко, очень крепко. Я дёрнулась — рука не вышла.

Я повернулась к ней.

И увидела её лицо.

Она стала другой.

Её светлые, блёклые глаза — сейчас были не блёклые. Зрачки расширились, заняли почти всю радужку. Чёрные, огромные, неподвижные. Она смотрела не на меня — сквозь меня. В какую-то точку далеко за моим плечом, или внутри меня, или вообще не в этом мире.

И заговорила быстро, шёпотом, ломано, неровно. Как будто кто-то её за язык тянул, и она не успевала.

— Слушай. Слушай меня. Твоя судьба уже близко. Несколько шагов и все начнется. Но она тебя не отпустит.

Я тянула руку. Она не разжимала.

— Не отдавай кровь, девочка. Слышишь? Не падай. Не режься. Не царапайся. Если кровь дашь — сила встанет. Она почует. Она в земле лежит, она кровь чувствует через камень. Если она встанет — вас станет трое. Будут тянуть в разные стороны. А ты — не разорвёшься. Ты маленькая. Ты не выдержишь. Ты сломаешься.

— Отпустите.

— Слушай.

Она держала сильнее. У неё пальцы — тонкие, сухие, но сила была не старушечья. Такая сила, которая не от рук, а откуда-то ещё.

— Не давай кровь. Это главное. Пока ты не окровишь эту землю — у тебя есть шанс. Если уйдёшь — уйдёшь живая. Если отдашь кровь — всё. Они тебя заберут. И ты не выберешь. И не захочешь выбирать. Ты будешь идти за ними обоими, ночами, босая, через снег. И улыбаться. У меня в груди шёл тонкий высокий звон.

— Отпустите! — сказала я громко.

— Лиза.

Сзади.

Голос низкий, резкий, мужской. Я его узнала ещё до того, как поняла.

Никита.

Он подошёл в три шага. Я снова не услышала, как он приблизился. Но я почувствовала, как парень оказался рядом с моим плечом.

И протянул руку.

Взял бабку за запястье, которым она держала мой рукав.

И она — сразу — разжала пальцы.

Она прижала её к себе второй рукой и смотрела на Никиту.

— Ее судьбу не изменить. Рука Никиты легла мне на плечо — легко, но ощутимо, как бы «я тут, всё хорошо».

— Ты всем так говоришь. Переставай пугать приезжих.

Они стояли так секунды три. Смотрели друг на друга.

Потом бабка медленно села обратно на свой складной стульчик. Руки положила на колени.

— Идите, — сказала она тихо. — Товара у меня для вас нет.

Никита легко потянул меня за плечо.

— Пошли, не обращай на нее внимание. Ей скучно, вот и сидит тут, пугает всех.

Мы прошли вдоль прилавков — мимо шкур, мимо зайца, мимо квашеной капусты, вязаных носков.

Мы дошли до машины.

Никита открыл мне дверь. Я села. Он обошёл, сел за руль. Повернул ключ. Двигатель заработал.

— Ты в порядке? — спросил он с волнением.

— В порядке.

— Она тебе что-то сказала? Я не успел подойди в начало.

— Ерунду какую-то.

— Она всех пугает. Не бери в голову.

Он посмотрел на меня. Увидел, что я не договариваю. Но не стал давить.

— Поехали?

Я кивнула.

Мы выехали со стоянки и поехали обратно.

Сначала — через село. Те же дома, синие наличники, лающие собаки. Силуэт на перекрёстке был уже не мальчиком — видимо, ушёл. Теперь на его месте стояла пожилая женщина с санками, на санках — бидон. Тоже смотрела нам вслед.

Потом — на Чуйский тракт.

Дорога была та же. Но выглядела иначе.

Когда мы ехали сюда, днём, — я видела красоту. Горы, Катунь, лошадей. Сейчас я сидела, смотрела в окно, и видела то же самое, но не видела пейзаж. Я видела — холод. Тёмные пятна еловых полос на склонах. Серое небо, которое начало темнеть к горизонту. Снег, который усилился и шёл уже не редкими хлопьями, а густо. Никита концентрированно вёл машину. Иногда посматривал на меня.

Первые минут десять мы молчали.

Потом он сказал:

— Лиза.

— М.

— Я не буду тебя заставлять рассказывать. Но если ты мне расскажешь — мне будет легче. Я же вижу, что с тобой что-то.

Я долго молчала.

Потом: — Она сказала, что в этих горах есть две старые силы. И, что я стану причиной страшного будущего.

— Это страшилка, — отмахнулся он, улыбнувшись. — Тут, в сёлах, много таких бабок. Все гадалки. Все рассказывают про духов, про гор, про дар. Это как в городе психологи — у них свой бизнес.

— Наверное.

— Не «наверное». Именно так.

Я кивнула.

Мы ещё некоторое время ехали молча.

Через полчаса, когда мы проезжали то самое поле, где утром стояло стадо лошадей, — я посмотрела туда.

Поле было пустое. Лошади ушли. Следов от копыт — не видно, их замело снегом.

Я смотрела на это пустое поле и думала о бабке.

«Не давай кровь. Не падай. Не режься. Не царапайся.»

Что она вообще имела в виду? Я двадцать пять лет живу и иногда падаю, иногда царапаюсь — падала с велосипеда, резалась на кухне, сбивала коленки. Что такого? Почему нельзя? И ещё — «ты будешь идти за ними обоими, ночами, босая, через снег. И улыбаться.» У меня внутри снова заныло. Потому что я уже видела такую картинку. В сказке про Ак-Барса — женщина идёт за ним в гору, босая, не оглядываясь. В сказке про Ай — она идёт ночью к подножию горы, босая, с улыбкой. Эти картинки — уже лежали у меня в голове. И бабка их повторила.

Никита посмотрел на меня ещё раз.

— Лиза.

— Да.

— Если ты хочешь что-то у меня спросить — спрашивай.

Я замерла. У меня в горле был ком. Я повернулась к нему. Посмотрела на его профиль. На прядь волос, упавшую на лоб. На его руки на руле.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла ещё раз. И сказала:

— Никит. Ты тут ничем странным не болел?Чем-то необычным.

Он не сразу ответил. Секунды три.

— С чего ты спрашиваешь?

— Просто.

— Нет, — расслабленно ответил он. — Ничем таким я не болел. Обычное всё. Один раз живот разболелся, наверное, от еды непривычной, и простуда была один раз. Ничего особенного.

— Правда?

— Правда. Зачем мне тебя обманывать? А ты что, заболела? Если да — то скажи Свете, она тебе даст лекарства. У нее аптечки на целый город. А если не будет, то скажи, поеду в город и куплю, что нужно.

Он снова повернулся ко мне. В его глазах были забота и волнение.

— Нет, все в порядке, — я поспешила его успокоить. — Только сны дурацкие снятся.

Про шум и стук из-под земли я решила умолчать. Ему не стоит об том знать, еще подумает, что я с ума сошла или наоборот пытаюсь его внимание привлечь. Рано, по крайней мере, пока.

— Это пройдёт, сны они такие, на новом месте всегда страшные и непонятные. Тебе нужно расслабиться, и тело отпустит. Тогда и пройдет все.

Я смотрела в окно, в серое темнеющее пространство, в сосны по обочинам, которые быстро пробегали мимо.

И в этот момент — я увидела.

Между сосен, справа от машины, параллельно нашей дороге, — что-то двигалось.

Тёмное. Крупное. Быстрое.

Оно шло, как будто за нами, не отставая от машины, хотя мы ехали сейчас километров шестьдесят в час. Оно шло где-то в пятнадцати метрах от дороги, между стволами. Я видела его фрагментами — когда попадался прогал между соснами, я его видела, когда сосны стояли плотно, — исчезало.

Низкое, на четырёх лапах, широкое в плечах, с длинным хвостом. Шерсть тёмная — я не могла разобрать цвет в сумерках, но она отражала свет от снега неровно, как будто в ней были разные оттенки — серо-дымчатые, с рисунком.

Я моргнула.

Оно было еще секунду. Потом — за густым рядом сосен пропало.

Я прилипла лицом к стеклу. Всматривалась. Пусто. Только сосны и снег. Никакого движения. Я просидела так секунд двадцать. Ни разу больше ничего не увидела.

— Что там? Ты чего так напряглась? — спросил Никита.

Я повернулась. Посмотрела на него.

— Ничего, — сказала. — Показалось.

— Что показалось?

— Зверь какой-то. Мимолётом. Наверное, лиса.

Он посмотрел на меня. На секунду. Потом снова на дорогу.

— Лис тут много, — сказал. — Да. Может, еще их увидишь. Поэтому вечером ты должна быть за периметром. Днем они тоже есть, но безопаснее. Ночью они охотятся и чувствуют себя смелее, так что после темноты — обязательно находись на базе. Ну, или не гуляй сама, а с кем-то.

Мы подъехали к базе в начале пятого. Уже темнело.

Никита остановил машину не у главных ворот. Свернул чуть раньше — на ту грунтовку, по которой я выходила к обычной дороге.

— Я тебя тут высажу, — сказал он. — Дойди до ворот сама по тропе. Сергей тебя встретит. Я заеду через главные минут через десять. Чтоб нас вместе не видели. Как раз прослежу, чтобы ты дошла безопасно.

— Хорошо.

Я взялась за ручку двери.

— А, подожди, — он заерзал на сиденьи и полез в карман куртки. — Это тебе.