Заблуждение. Том 3. Одуванчик из колючей проволоки

Глава 1

«Заблуждение»

Серия «Будущее Эл»

книга 15

том 3

История вымышлена. Совпадения с реальностью – случайны.

Всем, кого я люблю, посвящается.

История 4 Одуванчик из колючей проволоки

Снилось мне, неожиданно выпал снег, В мире наступили тишина и свет. Свет и тишина, покой и белый свет… Жаль, но это только снилось мне… 1

Глава 1

Шуршание колес. Медленный такт ударов на стыках рельс. Медленно для проносящегося мимо поезда. Музыкальный ритм, почти вальс.

– Эй, девушка. Пора. Прибыли.

Резкое соприкосновение с живым и теплым, с ярким солнцем, с визгом ребенка, тяжестью в руке, шумом людской массы. Резкое ощущение пространства.

Она подлетела вверх и шарахнулась затылком о что-то твердое. И сразу: свет за окном, там скачет девочка в яркой куртке и колотит по стеклу. В окне ниже двигается асфальтовый перрон вокзала. Поезд качнуло. Все остановилось на секунду и двинулось дальше по жизненному потоку с последним рывком вагона. Мир тряхнуло.

Рядом улыбается загорелый мужчина с круглым лицом и утренней небритостью.

– Напугал. Извини.

– Спят без белья, в обуви, вроде не пьяная. Ты где садилась?

Мимо по проходу следует проводница в темно-синей форме, в ворчливом монологе удаляется, расталкивая загорелых пассажиров в проходе. Она не собирается выяснять подробности, выплескивая раздражение из принципа.

Эл попыталась сесть и опять стукнулась о багажную полку плацкарта.

– Вы себя хорошо чувствуете? – спросила девушка со спортивным рюкзаком за плечами.

– Где мы?

– Прибыли. Москва. Казанский вокзал, – сообщил сосед с круглым лицом. – Тяжелая была ночка?

– Сколько времени?

– Семь утра. На часы посмотри.

Он косится на ее руку. Эл видит на запястье массивные мужские часы, которые в простонародье принято называть «котлы» из-за внушительных размеров и формы. Эл минуту изучает этот аксессуар, очевидно брутальный предмет с массивным браслетом, не соображая откуда они взялись. Она прислушивается к ходу, это механическая модель.

Ее интересует остальной мир за окном. Становится немного просторнее, когда мужчина с сумкой и девушка с рюкзаком уходят в проход. Эл спрыгивает с полки. В ощущениях какой-то хаос. Она смотрит на пасмурное утро за окном, на девочку, которая через стекло корчила рожицы радостному отцу. Он еще стоит у Эл за спиной и машет дочери. Мимо колотят колесики чемоданов и толкутся пассажиры, высматривая обстановку впереди. Эл этого не видит, но уверена, что так и есть.

Она не помнит, как попала сюда. Небритый пассажир ждет очереди на выход, косится на нее и улыбается.

Его образ смешался с воспоминанием о такой же небритой, но не такой симпатичной физиономии, которая обреталась где-то близко к некоей реальности в ее ощущениях. Добряк рядом не имел к ней никакого сексуального интереса. Он развернулся, сжал покрепче дорожную сумку и пошел на выход по проходу плацкартного вагона.

Эл водила глазами по потоку пассажиров. Те, кто обращали на ее внимание, улыбались. Это курортный поезд, все с загаром разной степени. Она дождалась, когда вагон опустеет, и пошла на выход последней мимо ворчливой проводницы. Она извинилась и не получила в ответ снисхождения.

Вагон был в хвосте. Снаружи прохладно. Запах угольно гари что-то ей напомнил. Мелькнуло и пропало. Она повыше застегнула молнию куртки, прошлась вдоль состава и задержалась на собственном лохматом отражении в окне вагона. Кожаная куртка не по размеру висела мешком, но в ней было уютно и не так бил озноб. Эл потрогала лоб, у нее жар. Из отражения в стекле на ее смотрело помятое лицо с полоской грязи на щеке и лохматой шевелюрой.

Она умывалась в туалете вокзала и разбирала влажными пальцами волосы. В ощущениях кудри казались гладкими и мягкими, но на деле непослушными. Зачем она их вообще отрастила до такой длины. Влажные волосы перестали стоять одуванчиком, но лицо невозможно так быстро вывести из помятого состояния. Тени под глазами и вид изможденный, практически – торчок. И есть хочется.

Эл пошарила по карманам куртки и брюк. Пусто, ни денег, ни документов, ничего. На запястье болтались крупные часы. Эл прислушалась к тиканью и покрутила завод. Сняла и повертела в руке. Когда это она таскала на себе такие? Мужские, противоударные, швейцарские. По виду дорогие. Механические. Да, электроника на ней горит.

Горит... горит... Она гляделась, женщины занимали очередь в кабинки, в соседней раковине плескалась дама вида бомжеватого и чистила зубы пальцем. Эл указала на тюбик с пастой.

– Можно?

– Бери.

Легкая мятная свежесть взбодрила.

Эл вышла из вокзала на площадь, на знакомую площадь, к незнакомым ларькам. Когда она последний раз была на площади трех вокзалов? Знакомая обстановка, она просто нашла выход по указателям, надписи читаются без проблем, языкового барьера нет. Вчерашний день она в упор не помнит. Ничего. Как она садилась в поезд и почему залезла на полку как была, матрас не разложила, а он был на багажной полке выше. Картинка всплыла в избыточных подробностях вплоть до легкого шлейфа вчерашнего парфюма от улыбающегося мужчины с круглым лицом и запаха жвачки от девушки с рюкзаком. Ассоциация с мужским лицом возникла снова и пропала.

Память. Она всегда возвращается. С этой убежденностью Эл двинулась направо вдоль ряда ларьков. Из динамика вдалеке неслась музыкальная попса писклявым сорванным голосом:

...Я приду сквозь злые ночи Я отправлюсь за тобой Что бы путь мне не пророчил. Я приду туда, где ты Нарисуешь в небе солнце Где разбитые мечты Обретают снова силу высоты...2

Музыка резала слух и останавливала мыслительные процессы. Эл двинулась в другую сторону, стремилась уйти подальше за край досягаемости звуковых волн, но на открытом пространстве музыка была везде.

Одна песня закончилась, пошла следующая, и у Эл по спине прокатились волны мурашек.

Тыц-тыц-тыц. Длинное вступление под щелчки барабанных палочек заставило Эл снова замереть. На этот раз пред глазами мелькнули: огонь и лицо мужчины из вагона, но в полной темноте. Мозг не успел реконструировать сцену, проигрыш закончился. Текст резал слух и заставил сердце чаще биться.

Когда идет дождь,

Когда рядом свет,

Проходящих мимо машин,

И никого нет...3

Эл ринулась в метро, но на ступеньках перехода сообразила, что денег нет. Тут в принципе полчаса пешком и вообще стоит двигаться. Она пошла через подземный переход и дальше, минуя вход на «Комсомольскую».

У перехода бомж клянчил деньги. На другом краю площади было больше людей. Эл отвлеклась на суету и выбор направления. У газетного киоска покупатель спорил с продавцом. Злободневная политическая дискуссия отражала настроения обоих. Эл задержалась на заголовке: «Крупная железнодорожная авария». Текст она читать не стала, потому что в голове поплыли собственные образы, яркие до онемения в теле и сбоя дыхания, до головной боли. Голова начинала болеть еще в вагоне от удара о полку, и постепенно мигрень усиливалась. От плывущих в подсознании картинок мутило и начинало знобить. Эл потрогала затылок, под волосами не было шишки. К общему вялому состоянию и легкому ощущению нереальности только затяжной головной боли не хватало. Она посмотрела на руки и на кроссовки. Хорошие кроссовки и штаны, кстати, классные с карманами. Стиль... «карго» и разводы, как имитация камуфляжа, но чисто дизайнерский вымысел на тему милитари. Эл оттянула футболку на животе.

Рядом уже не спорили покупатель и продавец, они смотрели на нее.

– Вам нехорошо?

– А какой сегодня день?

– Третье сентября.

– Спасибо.

Эл отправилась дальше. Лето же вроде было. «Лето, ах, лето», писклявым голосом все той же певицы заголосило подсознание. «Нет. Не надо песен», – подумала Эл, втискивая голову в плечи и морщась.

Она брела по знакомым улочкам к знакомому месту. Знакомому, конечно. Ранее утро и люди спешили по делам и работам. За полчаса прогулки она взбодрилась и ни разу не свернула с короткого маршрута, не спутала дорогу. Пасмурное и еще сумрачное утро, накрапывал легкий дождик, идеально подошедшая погода для хмурого состояния. Она остановилась у знакомого любимого кафе на проспекте Мира. Рано. Закрыто. Денег все равно нет. Есть хотелось уже неимоверно и урчало в животе. Технически она может спереть что угодно, где угодно и никто не заметит, не арестует, не побьет, но наносить моральный и материальный ущерб не хотелось. Если где-то что-то убудет, с кого-то за это обязательно вычтут, а пространственно-временной континуум нарушать не стоит, даже ради булочки. Длинные мысли и заторможенные реакции с утра казались немного идиотскими, но в этом реализме было что-то очень мирное и желанное. Этот покой ей нравился.

Эл добрела до дома. Замок на входной двери был кодовый, кнопочный, надо было одновременно зажать несколько металлических цилиндриков сразу. Она ткнула нужную комбинацию, и дверь открылась.

Лифт не работал. Вообще-то, это хорошо. Шанс, что он отрубиться, и она застрянет, довольно высок в этом состоянии. Она словно по привычке быстро засеменила наверх. Все детство бегала мимо лифта, потому что-то – тренировка. Неожиданная одышка и тяжесть в ногах сообщили, что тело слегка не в форме. Чтобы на это сказал Димка. Она миновала дверь родительской квартиры и пошла двумя этажами выше, позвонила. Обычно она таскала связку ключей в кармане штанов, фиксируя на карабине с цепочкой, чтобы не потерять, но на этот раз их не было. Ее могли обчистить в поезде. И она не заметила. А не заметила потому-что... Она не знает.

Эл звонила снова и снова. Друг спит как сурок, а поезд пришел на вокзал рано. Возня растревожила соседку, и она принялась из-за двери ворчать на шум.

– Простите, Марина Андреевна, Димку не добудиться.

Эл ретировалась. Постояла у двери родительской квартиры. У соседки есть запасной ключ. Но рано, чтобы кого-то беспокоить.

Аллеи Екатерининского парка идеальны для того, чтобы изображать гуляющую.

Ощущение себя вернется. Кратковременная память, это дело не одного дня или недели. Спешить, судя по обстановке, некуда. Что-то уже свершилось, что-то важное, судьбоносное. И желание от всего отрешиться, следующее за чувством выполненного долга, наполняло душу. Пустить ненадолго жизнь самотеком и плыть по потоку бытия, не мешая ничему.

Телу нужен отдых. Отдыхать-отдыхать. Копить силы.

Тело словно изнуряли, ее болезненный вид в зеркале вокзального туалета говорит о трудной периоде и скорее всего сложной работе. Тело сожрало резервы. Его надо просто откормить пару недель и дать отдых.

Есть-то как хочется.

Дождик кончился. Курка немного промокла, на плечах отяжелела кожа, но сырость не проникла внутрь, а это приятно. Штаны на коленях подмокли.

Почти час на ногах заставил Эл сесть на выступающий корень дерева и уставиться на пруд. По воде расходились редкие круги от капель с ветвей липы. Затихли мысли и обрывки песен в голове. Эл оперлась спиной о ствол и посмотрела в крону. Осень совсем не тронула листья желтизной.

Нужно замереть.

Она сейчас вообще ничего не контролирует, не помнит вчерашний день, даже больше – прошедшие дни. Внутри наступила желанная тишина. Будет она нужна, ее найдут. Да хоть Димка. Проснется, и с острым желанием пробежаться вместо обычной боевой тренировки, выйдет именно сюда, в этот парк и напорется на нее. Так работает Димкин внутренний Хранитель.

Эл осталось ждать. Ждать заветного события.

1Песня группа «Воскресенье» (1979 г). Автор К. Никольский.

2Песня А. Пугачевой «Позови меня с собой»

3Песня группы ДДТ «Ты не один». Автор и исполнитель Ю. Шевчук.

Глава 2

В ногу ударился футбольный мяч. Чтобы он не скатился под уклон в воду, Эл придержала его.

– Извините, – интеллигентный детский голос прозвучал сбоку. – Это мой.

Эл смотрела на мальчика лет десяти в расстегнутой курточке, желтом шарфе и шапке с помпоном. Мальчик оказался тепло одетым для начала сентября. Она толкнула ему мяч.

– Спасибо, – поблагодарил он.

Мальчик, придерживая ногой мяч, не давая укатиться, продолжил ее изучать, во взгляде читался вопрос. Она ждала, что он спросит.

– Вы счастливый человек?

Эл улыбнулась.

– Можно сказать и так, – подтвердила она и подумала, что дети удивительным образом улавливают состояние других людей. У нее сегодня хорошее настроение и она счастлива, несмотря ни на что. Пусть у нее болит голова, зато внутри – покой в смеси с завершенностью и чувством выполненного долга. И пусть некоторое неведение тому причиной, но ребенок угадал, поймал состояние. Потому, быть может, что природа только разворачивается в детях фейерверком жизни, они не считают большинство вещей невозможными.

– А почему ты спросил? – задала она вопрос.

Мальчику хотелось общаться.

– Мой дед, – продолжал он, – сегодня утром сказал, что не видел в жизни абсолютно счастливого человека. – А вы определенно счастливы.

«Определенно счастливы». Отличное замечание!

– Не совсем точно. Я неопределенно счастлива, – пошутила Эл. – А почему ты так решил?

– Вы тут сидите одна, но вам не грустно и не одиноко. Я тут часто гуляю и вижу так же часто, как люди гуляют одни и им грустно.

Ну просто «Маленький принц». Из-под шапки торчал белесый чуб. И взгляд любопытный мальчишеский. Сейчас попросит нарисовать барашка.

– Нет. Мне не грустно. Я немного устала.

– Вы одна?

– Я жду друга, а он все не идет.

– Вы одна. Я угадал. – Это был не вопрос. – Я тренируюсь в дедукции. А вы умеете видеть людей?

– Допустим.

– Давайте я расскажу свои выводы, а вы свои. Мы никогда не встречались, а значит, я ничего не знал заранее.

Эл продолжала улыбаться. Он предложил игру.

– Принято.

Парнишка прищурил глаз и изобразил детектива, взяв себя пальцами за подбородок.

– Вам больше двадцати пяти. Вы москвичка, но недавно были или за городом, или в пути. У вас есть молодой человек. У вас много свободного времени, поэтому вы сидите у пруда. Вы не сели на лавочку, потому что вам нравится вода. Вы улыбаетесь, как счастливый человек, и глаза у вас добрые и не грустные. А еще, вы умеете пользоваться радиосвязью, или общались с военными. И я допускаю, – парнишка прищурился, – что вас ограбили, когда вы спали ночью в поезде. Я прав?

– Очень интересные наблюдения. Что-то из этого может оказаться правдой.

– Ваша очередь.

– Тебе десять. Ты гуляешь в парке, живешь неподалеку, ты болеешь, возможно, у тебя хронический бронхит или астма, поэтому ты не в школе. Где-то поблизости есть взрослый, но он за тобой не следит, потому что доверяет тебе. Ты любишь Шерлока Холмса, но не рассказы о нем, а кино. И тебе скучно гулять одному.

Мальчик расширил глаза.

– А теперь объясни, почему ты сделал свои выводы? Мне интересен твой ход мыслей. – Эл действительно было интересно.

– Вы как дед говорите. Это называется – аргументы? Идет. Но вы тоже раскроете свой метод. Принято?

Эл кивнула. Он потер подбородок и принялся объяснять в этакой манере взрослого, задумчиво отводя глаза, подражая кому-то в манерах.

– С возрастом я мог быть неточен, но вы же не старая. И вы точно младше моей мамы, а ей тридцать лет. Значит, в промежутке между двадцатью и тридцатью. Я выбрал двадцать пять, посередине. У вас с собой нет багажа, а значит, вы из этого города. Допускаю, что вас ограбили. У вас помяты брюки, но они дорогие, я знаю это марку, у вас ярлычок на шве. На вас мужская куртка, а значит, вы одолжили ее у молодого человека. И у всех красивых молодых девушек обязательно бывают молодые люди, которые могут одолжить куртку. Но вы не замужем, у вас кольца на пальце нет. Вы сказали: «принято». Так говорят или военные, или те, кто пользуется рацией. Вы ехали в вагоне, где печки топят углем, наверное, в плацкарте, в первых купе, там сильнее пахнет. У вас запах от куртки, словно дымом или костром, не деревом, а углем.

– Отлично. Ты настоящий детектив.

– Ваша очередь.

– Сегодня не холодно, но ты тепло одет и у тебя шарф. Есть вариант, что ты любишь шарфы, но это, скорее всего, не так, потому что они мешают бегать и играть в футбол. Ты дышишь с хрипами, а значит, у тебя – бронхит или астма, поэтому тебя вывели гулять, тебе нужен кислород и свежий воздух. Сегодня будний день, начался учебный год, но ты не в школе, значит, ты болеешь, а не прогуливаешь школу. Все твои друзья учатся, а ты гуляешь с взрослым. Он или она где-нибудь на скамейке сидит и читает интересный журнал. Зачитался и не следит за тобой.

– Здорово. Ой, я не представился. Алексей.

Он протянул ей ладошку. Эл пожала детские пальцы.

– Элли. Можно Эл. У тебя поднялась температура, – заметила она.

– Я набегался.

– Или добегался.

– Врач мне завтра разрешил в школу. Мне нельзя температуру. А почему вы тут сидите?

– Потому что у меня нет ключа от дома, все уехали. Еще рано кого-то искать.

– Вам что, жить негде?

Эл не выдержала и тихо рассмеялась.

– Получается, что так, но я не расстраиваюсь. До вечера далеко, я придумаю что-нибудь.

– Вы потерялись, – заключил Алеша. – Вечером опять обещали дождь, вы промокнете, если будете тут сидеть.

Эл продолжала смеяться. Мальчик все больше нравился ей.

– И что ты мне посоветуешь? – спросила она.

– Идем к нам. У меня – мировой дед, он всегда помогает людям. Он обязательно придумает что-нибудь.

Он взял ее за руку, предлагая встать.

– Я думаю, что это неудобно.

– Вовсе нет. Идем, – настаивал он.

Эл чувствовала неловкость, но пошла за ним. Далеко идти не пришлось. «Мировой дед» читал солидный толстый журнал в скромной обложке без глянца, сидя на ближайшей скамье. Он поднял глаза, когда мальчик дернул его за рукав. Старик посмотрел на них с интересом. Эл поняла, от кого Алеше достались любопытные глаза.

Это был невысокий, худой, сутулый и довольно пожилой человек за семьдесят. Старомодный, элегантный, в брюках со стрелками, в сером полу пальто, шляпе и кашемировом кашне, в вычищенных до блеска хороших ботинках. Эл подумала, что он профессор.

– Я слушаю вас, молодой человек, – обратился он к внуку и посмотрел на Эл снизу вверх.

– Представляешь, ее ограбили, у нее ключа нет от дома, ей жить негде. Она потерялась. И она владеет дедуктивным методом. Она поняла, что у меня – астма.

Старик закрыл журнал и встал медленно.

Эл улыбалась уже ему. Собирательный образ интеллигентного дедушки обратился к ней с вопросом во взгляде.

– Здравствуйте. Извините, ваш внук необыкновенно заботливый, я не хотела бы вас беспокоить, – извинялась Эл.

Старик серьезно и внимательно посмотрел на нее поверх очков.

– Верю, что так оно и есть, – сказал он, обращаясь к внуку. Лицо его осталось серьезным. – Как вас зовут?

– Элли.

– А по отчеству?

– Элли Павловна, но лучше Эл.

– Это очень даже странно, – сказал Алеша.

– Что именно? – уточнил дед.

– Не каждый день нам попадается человек по имени Элли. Такое имя редкое, как статистическая погрешность, – объяснил внук.

– Вы помните свое имя, а что еще? – спросил старик.

– Я живу недалеко, но поскольку нет ключей, то я не попала в квартиру.

– Вас действительно ограбили?

Эл вывернула карманы куртки.

– Да. Вещи, документы и деньги у меня все стащили, наверное, в поезде.

– Верю, – кивнул старик и прищурился.

– Серьезно?

– Едва ли обладатель таких часов станет лгать. Это противоударная модель. Швейцарские. На них особенный замок и его непросто расстегнуть, чтобы снять с руки. Я однажды видел что-то похожее у коллеги. Вы могли бы их заложить за хорошую сумму. Мошенники вымогают деньги у вокзалов, а не в парке под дождем. По-моему субъективному мнению, мой внук прав и вам нужна помощь.

Он указал на промокшую кожу куртки.

Эл посмотрела на внушительные часы, браслет был велик, они сползли на кисть, но все же держались на ней. Она посмотрела на застежку и не припомнила, чтобы пыталась их снять. Старик оказался прав. Ей не удалось расстегнуть замочек с первого раза, она оставила часы в покое. Странная подробность. Она обращает внимание на что-то, когда внимание обращает кто-то.

Нужно продолжать разговор.

– Все верно. Я живу недалеко. Мои разошлись, если не в командировке, ключей нет, –повторила она. – Я не собираюсь вас обманывать.

За мгновения краткого знакомства она поняла, что будет дальше. Она, старик и мальчик в ее ощущениях образовали закономерно трио. Она будто включила их в свое пространство. Словно так должно быть. Она естественное явление здесь. Она будто бы дополнит их жизнь чем-то новым. Им важно ее присутствие.

– Если вас, конечно, устраивает, вы можете переждать сложное время у нас. Мы обладатели просторной квартиры. У нас найдется свободная комната, – говорил пожилой человек с искренней добротой и участием. Он хотел, чтобы она согласилась.

Эл открыла рот. Сказать она ничего против не смогла, потому что подобное предложение решало сразу массу проблем. Ей неловко было пользоваться благородством старика, но он так естественно это предложил, как делают добрые люди.

– Если вы только заикнетесь о деньгах, я обижусь, – добавил он и улыбнулся.

– Ура! – закричал мальчик. – Я говорил, он поможет.

– Мне... С моей стороны это. – Эл пожимала плечами.

– У вас есть иной выход или лучший шанс? – с прищуром спросил старик.

– Увы. Нет.

– Нетрудно угадать, что вы не завтракали и голодны.

Эл кивнула.

– Меня зовут Владислав Константинович, а моего проницательного внука – Алеша. Поскольку мы теперь знакомы, я приглашаю вас в гости.

– Ой, я мяч забыл! – воскликнул мальчик и помчался к берегу пруда.

Они ждали. Старик вежливо молчал.

– Вы мне доверяете? – спросила Эл.

– Отчасти, – кивнул он. – Не хочу воспитывать в Алеше недоверие к людям. Если вы его обманете, мне придется объяснять, что не всем нужно помогать. Это будет печальный жизненный урок. Вообще-то, он наблюдательный малый и не пристает к кому попало. Вы ему понравились, а я доверяю его чутью на людей.

Глава 3

Все еще было утро. Спину грело. Эл спала на животе и очнулась с чудесным ощущением тепла в теле. Свет, тепло и свобода. Что-то старое. Мелькнуло и пропало.

Она спала без подушки на пухлом кожаном диване. Спина прикрыта толстым мохнатым колючим пледом, за несколько мгновений до пробуждения ей чудилось, что на спине дремлет громадный кот.

На середину дивана падала полоса солнечного света от окна, под ней она и пригрелась. Свет ее разбудил, до легкого зуда по коже, до вибрации в теле. Солнечное утро. Рядом на паркете в яркой полосе лежала открытая книга: «Современные проблемы физики». Академическое издание. Мягкая серая картонная обложка с отогнутым уголком. Год издания: тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. Набор цифр пробудил любопытство и вытянул ее из уютного неведения и мирной утренней лени.

Эл подняла и пролистала книгу, положила на диван. Сладкий и беззаботный утренний подъем сменялся интересом. Эл встала на ноги. Ступни на теплом паркете, дерево приятно скрипнуло. Эл потянулась вверх, в сторону и в сторону.

Она спала в кабинете с обширной библиотекой. На рабочем столе стоял поднос с ополовиненной чашкой чая и надкушенным бутербродом на тарелочке. Докторская колбаса на ломтике белого хлеба немного обветрилась. Она заснула, недоев угощения, и это было вчера. Еще один провал в памяти.

В комнате рядом с кабинетом переговаривались старик и мальчик. Она вспомнила Алешу с белесым чубом и Владислава Константиновича с добрыми стариковскими газами за оправой очков.

Эл вышла из комнаты. Квартира из тех просторных «сталинок», что ценились в Москве, имела не коридор, а обширный холл размером с комнату. Двустворчатые двери кабинета были глухими, а в столовой или гостиной – остекленные, через них свет проникал в эту большую прихожую, развеивая сумрак. Одна створка была открыта. Сухой воздух смешался с запахом дерева, старой краски, лекарств и кофе. Эл двинулась на уютный запах. Она встала в дверях комнаты с двумя арочными высокими окнами с бордовыми занавесками от пола до потолка.

– Доброе утро, – Владислав Константинович хитрыми глазами ее изучил.

– Доброе утро, – сказал Алеша, прожевывая бутерброд. Он был одет на выход в школу, у ножки стула стоял рюкзак.

– Доброе утро. Какой сейчас год? – спросила она.

Дед и внук переглянулись.

– Тысяча девятьсот девяносто восьмой, – ответил Алеша.

– Извините. Я отключилась. Я с трудом помню вчерашний день и не помню позавчера.

– Не удивительно. Вы проспали сутки, Элли, – сказал Владислав Константинович.

– Мне пора, я не хочу опоздать, – сказал Алеша и поднял рюкзак.

Владислав Константинович указал на кофейник и накрытый к завтраку стол.

– Пейте кофе, он еще горячий, а я провожу Алешу в школу. Вернусь, мы поговорим. Не пытайтесь бежать, – старик засмеялся.

– С вами что-то случилось. Будем выяснять, – заявил внук.

Входная дверь скрипнула тяжело и закрылась. Эл сидела за столом и изучала бордовую плюшевую занавесь на арочном окне старой квартиры. Она налила чашку кофе, но еще не отпила первый глоток, в задумчивости изучая свет утра и интерьер. Большой овальный стол, шесть стульев, стеллаж с книгами и журналами, шахматный столик у окна с двумя креслами, старинный не раскладной диван у стены. Просторно, пейзажи на стенах, полосатые обои.

Что случилось накануне, что-то привело ее в поезд, а потом сюда. Откуда она ехала? Не вышло. Ей ничего не снилось. Только тьма. Обычно так не бывает.

Стоило перестать упираться и выяснять у самой себя про вчерашний день, на душе стало хорошо. Удивительно хорошо. Кофе горчил как надо, идеально. Эл подлила в чашку молоко не из бутылки, а из сливочника. Сервировка стола с расстановкой приборов к завтраку что-то ей напомнила. Хозяин квартиры, кажется профессор, возможно, физики или математики. Эл водила глазами по обстановке, изучала пятна солнечного света на полу и мебели. За окнами начиналась осень. И если не мучать себя «почему», то все кажется на своем месте в свое время.

Ей нравился этот баланс.

Вставать и двигаться было лень. Эл просидела у стола до возвращения хозяина. Тело подсказывало не шевелиться, лишние телодвижения только разбавят блаженное «ничто».

Владислав Константинович вернулся, пошуршал в прихожей, помыл руки и пришел в гостиничную. Он сел на тот же стул, с которого не так давно встал. Эл ради вежливости улыбнулась.

– Сварю, пожалуй, еще кофе. С утра – можно, – сказал старик.

Он поставил на поднос хромированный кофейник, натертый до блеска, чашку, из которой пил внук, и ушел. Эл с задержкой двинулась за ним на кухню. Он расстегнул манжеты рубашки, привычно их закатал, помыл кофейник и поставил вариться новый кофе. Эл наблюдала за ним.

– Извините, что вырубилась на вашем диване.

– Вы ушли в беспамятство сразу, как только добрались до него. Мы с Алешей не стали вас тревожить. Мы совещались, вызывать скорую или нет, но передумали. Решили все же, что вы устали, замерзли и уснули. Элли, с вами точно что-то произошло. У вас вчера болела голова. Вы упоминали. У вас рана на руке. И вы плохо помните, что с вами случилось. Дезориентация очевидна. Я подозреваю сотрясение или шок. Сейчас голова болит?

– Нет.

Эл посмотрела, куда он указал. По правому плечу наискось шла косая борозда, здоровенная царапина, глубокая с набухшими краями и капельками засохшей лимфы. Эл прикоснулась к коже и зашипела, боль оказалась мгновенной и резкой, прошила до мозгов, но не принесла воспоминаний. Мелькнуло и погасло короткой вспышкой чье-то лицо, а потом его унесло в темноту небытия.

– Когда вы спросили про год, стало очевидно, что с вами случилось происшествие, не могу утверждать, что несчастье, вы относительно целы. Может быть, все-таки позвать врача?

– Не думаю, что мне нужен врач, – отказалась она.

– Пусть не врач, но вам нужно время. Я предлагаю остаться у нас, пока вы не придете в себя. Что поделать, такие времена, новости страшно смотреть, могло случиться, что угодно. Вам стоит вспомнить, а потом искать знакомых.

– Вы уверены? Вы мне настолько доверяете?

– Я уже говорил, у Алешки потрясающее чувство на хороших людей. Он умолял меня вас не отпускать. Он считает, что ваша личность окутана тайной, он хочет расследовать ваше дело.

– Он увлекается Шерлоком Холмсом, – припомнила Эл.

– Да. И я вынужден поддерживать эту страсть. Моя дочь с мужем работают за границей, а Алешу мы сообща решили учить в Москве. Несмотря ни на что, у нас пока лучшее образование в мире. Я временно его опекун и отвечаю за взращивание нового поколения. Его интересы – мои интересы. Он проявил благородство, подобрав в парке незнакомку, мне интересно, как он выкрутится из этой ситуации, – объяснил старик свои мотивы.

Эл улыбнулась.

– Вы профессор?

– Да. Математик.

– Да. Я что-то стала подозревать, когда он упомянул статистическую погрешность. Видите, что-то я помню.

– Выпьем кофе и будем решать наши взрослые вопросы, с которыми ребенку не справиться.

Первый завтрак перешел во второй.

Владислав Константинович убирал со стола, а Эл вызвалась помыть посуду.

– Можно мне в душ? – спросила она.

– Я думаю, вашу одежду стоит постирать. Хотя Алешка вчера предлагал химчистку. Он сделал вывод, что ваши брюки дорогие и произведены, кажется, в Лондоне. Ваш внешний вид стал поводом вам доверять.

– Правда? Я отключилась на вашем диване, едва ли много успела о себе рассказать. Вы заметили, что я не в себе и ничего не помню? Последнее, в прочем, верно.

– Да. Я предаю только доводы моего внука, а они таковы, что вы хорошо одеты, у вас модная стрижка и окрашенные волосы. Когда Алеша обнаружил порез, предположил, что на вас напали. Вы пострадали в какой-то схватке, получили по голове. Вам удалось бежать. У вас амнезия от травмы или стресса, поэтому вы ничего не помните. Выводы, главным образом, принадлежат Алешке, основаны на просмотренном кино. На счет амнезии мы, кстати, согласились обоюдно.

Дед разделял игру внука в детектива и не спешил строить собственные выводы.

– Мне уже стало интересно, – согласилась она.

– У вас набитые костяшки на руках и руки сильные. Алеша сделал вывод, что вы занимались боксом или, вообще, каратист. Это игра. Я не мой внук. Оставим расследование. Я полагаю, что в силах обеспечить вашу безопасность в пределах этой квартиры. Не смущайтесь. Я предлагаю вам принять душ и переодеться. Дети дарят мне джинсы раз или два в год, а я к ним не могу привыкнуть, поэтому мы вам что-то подберем, пока сохнут ваши вещи. У нас есть стиральная машина с центрифугой, так что сушка не займет много времени.

– Вы ничего не спросите? Что я помню, что я знаю?

– Я тут не врач, интуиция мне подсказывает, что рано форсировать события. У вас еще бледный вид, извините, лишнее напряжение может вам навредить. Не торопитесь.

Вчерашняя идея, зайти к родным, вдруг не показалась здравой. Она вспомнила про год.

– Я с вами согласна, Вячеслав Константинович. Пожалуй, для начала нужно умыться.

– Вы помните телефонные номера? – спросил он с намеком.

– Точно. Телефон.

Эл видела старый аппарат в прихожей. Она пошла к банкетке у входной двери, села к тумбочке и набрала номер, вращая диск с цифрами. Пальцы и глаза вспомнили комбинацию. Тактильная и зрительная память сошлись, палец послушно ложился в отверстия колесика из прозрачного пластика. Приятный стрекот механизма отдавался в ощущениях чем-то детским.

Длинные гудки, и никто не поднял трубку на том конце. Эл по наитию набрала еще номер. Дмитрий. Она помнит Дмитрия. «Дмитрий должен был залечь на дно», – мысль не подходила ни к реальности, ни к ощущениям. И этот абонент не ответил.

– Никого, – сообщила Эл сама себе.

– Почти полдень, все могут быть заняты, – сообщил из гостиной Владислав Константинович.

Эл встала в дверях.

– Спасибо. Я разберусь. Думаю, через несколько дней, я что-нибудь соображу. Ситуация кажется мне странной. Спасибо за вашу заботу. Я ее приму.

Старик был рад. Он предложил две пары неношеных джинсов разного оттенка сине-голубого, рубашки на выбор и банный махровый халат в полоску. Ее черная одежда отправилась в стиральную машину.

Эл вышла из ванной сразу в джинсах и рубашке. Волосы подсушила феном, и они непослушной копной вились, пришлось слегка смочить их опять.

Из библиотеки-кабинета, где она спала, слышался стук печатной машинки.

– Я пройдусь, – сказала она, заглянув в дверь.

– Вас не затруднит купить хлеба по пути?

Она не просила, он деликатно не предлагал ей денег в долг, но поход в магазин – повод всучить ей небольшую сумму.

– Не заблудитесь?

Она знала, где магазины и школа, это как память на телефонные номера. Если этому механизму не мешать и не форсировать события, она вполне может манипулировать спонтанными воспоминаниями. Интересный эффект, как в поговорке: не знаешь – не бредишь.

Математик положил немного денег в старенький кошелек и протянул ей.

– Алексей рассуждал верно, я знаю город, эти места, – покивала Эл, натягивая куртку. – У меня есть такая убежденность. Я не заблужусь. Я, кажется, могу дать объяснение моим царапинам, часам и подготовке. Я спасатель, горный. Я приехала поездом с юга на «Казанский», на мне загар только на руках и лице, а значит, я работала, а не отдыхала.

– Отличная дедукция, но горы от нас далековато. Оставим, как версию. Удачи вам. Поход по знакомым местам поможет что-то всколыхнуть.

Глава 4

Эл занесла палец, но не коснулась звонка. Что-то дернулось внутри, вместе с ощущением, что в квартире – никого. За дверью рядом послышалось шарканье тапочек, с той стороны двери любопытный человек припал к глазку. За дверью рядом – пусто, а за той есть жизнь. Убежденность, как что-то само собой разумеющееся. Эл сделал шаг в сторону, чтобы оказаться в поле зрение соседа или соседки по площадке. Пожилой мужчина приоткрыл дверь на цепочке.

– Вам кого?

– Я ищу Светловых. Я их дочь. Я вернулась из командировки и не могу их застать.

– А-а, так это вы приходили. Жена волновалась, что у квартиры кто-то бродил. Они съехали.

– Когда?

Что-то она оценивает и понимает точно, а до чего-то нужно докапываться, как сейчас.

Мужчина думал недолго, ровно столько, пока она размышляла про себя о знании и незнании.

– Не помню уже точно, – рассуждал сосед. – Тут новый жилец. Я его видел. Мужик какой-то. Здоровается. Не познакомились. Теперь соседи не знакомятся. Не разговаривал я с ним ни разу. Заезжает поздно. Солидный такой.

Она будто подхватила ход его мыслей, пожилой мужчина в процессе объяснения подарил ей череду картин, они стали воспоминанием. Родители продавали квартиру, чтобы помочь семье Саши расширится, но это случилось давно. Эл тут же напомнила себе про тысячу девятьсот девяноста восьмой. Она плохо помнила этот год, кроме событий с дефолтом и резким обесцениванием денег.

– Спасибо. Извините за беспокойство.

А где Дмитрий? Эл стояла на площадке и боролась с противоречиями. Нужно подняться дальше и позвонить в его квартиру, но что-то глубоко внутри подсказывало, что его там тоже нет. Расспрашивать соседей здесь не принято, ей стоит не привлекать к себе лишнего внимания. Проблемы с памятью могут породить сложности. Откуда-то она это понимает. Она знает ответы на некоторые вопросы. Оставалось уповать, что память быстро вернется. Она всегда возвращалась…

Эл обошла кругом несколько кварталов, знание в расположении магазинов и учреждений ее подвело, ни «Детского мира», ни канцелярского. Ларьки. Магазин нашелся не там, где она ожидала. Она исследовала газетный лоток. Пресса – важный источник информации. Она перебрала несколько газет в поиске ключевых событий, которые подтолкнут память.

– Есть свежая с вакансиями, – подсказала продавщица.

Эл набрала пачку и расплатилась.

Ее потянуло в парк с прудом, где она встретила своих благодетелей. Заморосил легкий дождик, и Эл зашла в круглую, с колонами беседку. Мелькнуло в уме несколько картинок. Она когда-то дралась с мальчишками на этом самом месте, а Димка заступался за нее и получал нахлобучку с лихвой. Детские воспоминания казались живыми, вплоть до криков. Это место дуэлей у шпаны, вечером тут всегда собирались компании, но в середине осеннего дня было пусто. О деятельности молодежи говорили исцарапанные надписями колонны, пятна жвачки и окурки кое-где. Эл усмехнулась. Она поняла, что вспомнила это место лет на десять раньше, а то и больше. Ее тут очень давно не было.

Мысль о неоднородности времени не казалась невозможной.

Она опиралась плечом об облупившуюся колонну и смотрела по сторонам на лужайку, дождь и ряды деревьев неподалеку. Это место помнит много времен, но так уж оно важно для ее памяти? Нет. Эпизоды детских стычек не сообщили ничего полезного на этот день.

Повинуясь ощущениям, он прошла дальше по дорожке к площадке с лавочками и через решетку ограждения увидела самолет. Звук ревущего нестройным тактом мотора вспомнился отчетливо. Она умеет управлять самолетом, самолетиком. Она знает и шум ветра, и его удары в лицо, и запах сгорающей смеси, от которого тошнит временами и приходится отмывать кожу на лице до шелушения. Потом постель, бывает, ходит ходуном от тряски на воздушных ямах. Самолет за ограждением был реактивным и военным, она на таком не летала. Думать о военщине ей категорически не хотелось.

Эл отошла от изгороди и сверилась с часами. Не стоит отсутствовать долго, старик начнет волноваться. Взгляд задержался на циферблате. Ее тянуло все время их рассматривать, как незнакомый предмет. Плюс к догадке, что они не ее. Часы были мощные, красивые, на солидном браслете. Мужские. Она сделала вывод, что худоба кисти несколько ненормальная. Может быть, она болела, и ослабленный организм легче впал в амнезию. Память как дуршлаг, как пазлы с недостающими фрагментами. Что-то помнишь отчетливо, а что-то нет, что встраивается в ощущения, что-то не помещается. Что делать? Нужны силы, нужны ресурсы и средства, а для этого нужна работа. Бесцельное шатание по округе ничего ей не дало, кроме коротких вспышек памяти о чем-то отдаленно прошлом и бесполезном в эту минуту. Она не помнила свое недавнее прошлое, словно проспала неделю или две, позавчера находится за пеленой забвения. Зато ей в удовольствие жить здесь и сейчас. Мысль приносила сладкое погружение в реальность.

Она постояла у пустых лавочек, вокруг словно нарочно никого не было, гуляние под дождем не каждому нравится.

Она подумала о слове «забвение» и снова погрузилась в минутное ничегонедумание, пустое внутри. Пустота ее не пугала ничуть, скорее манила. Она, как пришибленная, слушала город, неугомонные звуки. Шум шин по асфальту, дальний лай собаки, звуки скорой, стуки трамвая по рельсам очень далеко. Тут, здесь и сейчас.

А если это шанс все начать заново?! У нее мелькнуло воспоминание, какой-то спор. С мамой, не пожилой женщиной за семьдесят, которая подошла бы ей по возрасту в матери, а с женщиной примерно ее возраста. Эл настаивала на спортивной секции и не могла выбрать между фехтованием и плаванием, мать убеждала ее заняться танцами или гимнастикой, на худой конец. Эл не выбрала танцы, о чем сейчас, стоя у лавочек в скверике, пожалела. И маме было бы приятно, и в ее жизни могло быть что-то девчачье. Она могла бы научиться танцевать и только этим занималась в жизни. Очень интересный ход мыслей.

Мечты. Мечты. Намечтай себе новую жизнь.

Откуда-то сбоку, от вездесущих ларьков со всякой всячиной донеслись звуки мотива. Она эту песню никогда не слышала, в отличие от того, что ее преследовало вчера. Гитара одиноким соло проигрывала вступление. Эл пошла за звук голоса:

Ты спустилась, как уставший осенний лист,

Прямо на карниз утром, рано.

Ты сказала: «Оттолкнись и лети со мной,

Я тебе женой в небе стану».

Из полей тянет холодом,

Без тебя мне летать не суждено.

Проплывая над городом,

Не забудь постучать в мое окно.1

Песня стихла, пока Эл добралась до ларька с кассетами. Продавец переключил кассетный магнитофон, Эл повернула прочь от разливающегося на всю округу «русского шансона». Неприятные ощущения с налетом чего-то уголовного заставили перейти на другую сторону улицы.

Итак, перспектива начать жить заново отчетливо грела душу, что, впрочем, странно для человека, который сомневается в реальности своего позавчера.

Эл вернулась в квартиру с пачкой газет и пакетом еды из магазина. Владислав Константинович открыл дверь, Эл с порога огорошил новый музыкальный шторм. Тут правила бал царица ночи2, выводя крещендо в колонках. Радиолу и пластинки она видела в кабинете, где спала. Стремительная и феерическая классика, великий Моцарт шарахнул ее наплывом картин старого оперного театра, ярусами лож и балконов, шумом голосов и невероятной суеты. Куполом потолка и сценой. Словно не смотришь спектакль, а даешь его. Текст арии на немецком языке, с точной артикуляцией оперной певицы превратился в смысл на русском:

– Зарастро не погубишь, Зарастро не погубишь, То знай: тогда не дочь мне больше ты! Да, знай: тогда, что не дочь мне больше ты! Да, не дочь мне больше ты!

Владислав Константинович подпевал по-русски стариковскими пассажами. Он дирижировал и пригласил Эл продолжить.

…И она продолжила, с ходу переводя с одного языка на другой:

– Да, не дочь, не дочь, не дочь мне больше ты! Навеки мною будешь покинута, забыта! Навек расторгнут будет, наш родственный союз! Навеки! Покинут! И расторгнут наш родственный союз!

– Великолепно! – воскликнул Владислав Константинович. – Вы знакомы с классической музыкой.

Ария закончилась, опера покатилась дальше. Хозяин квартиры посмотрел на девушку.

– Кажется, для вашей головы это слишком. – Он зашел в кабинет, убавил громкость, а потом вообще остановил воспроизведение. – Алешка терпеть не может классику, я, как он говорит, отрываюсь, когда он в школе.

Он задержался в дверях и посмотрел подозрительно.

– Элли, вы знаете арию и немецкий.

Мотив на высоких нотах ее подсознание прокручивало самопроизвольно. Эл таращилась в пустоту, с опозданием включаясь в реальность.

– Возможно.

Владислав Константинович скрылся в кабинете и вернулся с книгой.

– Прочтите.

Эл начала читать на немецком языке вслух.

– А теперь перевод, – потребовал старик.

– Покрытый широким плащом до подбородка,

Я шел по тропе утеса, суровой серой мглой

Потом вниз, на зимние луга,

Беспокойный ум, готовый бежать...

Она остановилась и посмотрела на заинтригованного Владислава Константиновича с улыбкой до ушей.

– Это Гёте. – Эл повернула обложку и убедилась, что права.

– Да. Гёте! Потрясающе! – восхитился старик.

– Я, вероятно, что-то еще вспомню, – сказала Эл и посмотрела на библиотеку.

– Определенно. Давайте еще.

Он сунул ей в руки журнал на английском, научный. Эл без труда прочитала заголовок и начало статьи. В ход пошли другие книги, французский, испанский и наконец – латынь.

– Да вы полиглот, моя дорогая! – совершенно обескураженно сказал Владислав Константинович.

– Я эту формулу знаю. – Эл развернула журнал и показала строчку.

– Так-так-так. А ну-ка, идите сюда.

Он торопливо вошел в кабинет, с азартом схватил карандаш и размашисто написал на листе два уравнения.

– Что это?! – Он повернул и показал лист, вошедшей в кабинет Эл.

– Бином Ньютона. Второе уравнение Максвелла.

Владислав Константинович перебежал в прихожую к телефону, уверенно набрал номер и громко заявил:

– Федор! Доброе утро! Немедленно ко мне! Это безотлагательно, вопрос жизни и смерти!

Он прервал расспросы абонента и повесил трубку.

– Я не успел ничего приготовить. Предлагаю бутерброд, пока мы ждем.

Эл вернулась к вешалке и развязывала шнурки кроссовок.

– А чего мы ждем?

– Светило современной физики и по совместительству моего друга.

– Зачем нам светило науки? – уже подозрительно спросила Эл.

– Ваш разум таит сокровища. Вы угадали уравнения.

– В том и дело, что угадала.

– Из двух областей сразу. Математики и физики.

– Вы профессор математики, вы учили студентов, почему это вас удивляет?

– Мало кто из моих студентов вспомнит формулу после экзаменов. Уверенные знания подразумевают практику.

– А где вы служили профессором? – спросила Эл.

– В МГУ, но сейчас на пенсии по причине воспитания Алеши, но один раз математик – на всю жизнь математик. Балуюсь иногда по старой памяти решением задачек. Собираюсь вас тестировать в моей обрасти, а мой друг проверит физику.

– Может быть, я лучше обед приготовлю? Так от меня будет польза, – предложила Эл.

– Польза – категория условная и относительная.

– А математика — царица всех наук.

– Элли. Ваш разум выдает потрясающие пассажи.

– Это все Моцарт. Предупреждаю, я подозреваю у себя серьезное и странные пробелы в памяти.

– Какие?

– Я, кажется, могу отвечать на вопросы, не помня всего остального.

– Чýдно! Мы это проверим.

Эл почувствовал сомнения, что не стоит пускать события на самотек, но любопытство побеждало в дуэли с осторожностью.

1Песня Максима Леонидова «Проплывая над городом» (1997 г,)

2В-А. Моцарт, опера «Волшебная флейта». Ария царицы Ночи.

Глава 5

«Светило современной физики» явился в облаке мужского парфюма и легкого запаха табака, он был вида дородного с животиком, в светло-сером костюме-тройке и с элегантным галстуком в полоску. Он выглядел немного моложе Владислава Константиновича, бодрый и веселый он зашел в квартиру друга с научной тирадой на устах, как на конференцию.

– Федор Евстигнеевич, – представился он.

– Эл.

По виду гость тянул не просто на профессора, но на целого академика. Образ довершала короткая округлая седая борода, как его второй подбородок и одуванчик волос с завитком на макушке и благородными залысинами.

Он поцеловал Эл руку и назвал «леди», повторив момент знакомства с Владиславом Константиновичем. Друзья обменялись дежурным рукопожатием.

– У меня есть часик, полтора – сказал гость. – Опять твои уравнения, фанатик?

– Нам всем стоит поторопиться до прихода Алешки. Боюсь, наши новые открытия наделают дыр в его дедукции, – заявил Владислав Константинович.

– Я могу услышать краткие тезисы? – спросил Федор Евстигнеевич.

– Где нам расположиться? Кабинет или гостиная, или кухня? Пора готовить что-то на обед, я предлагаю кухню, – сказала Эл.

– Для начала – кабинет, а там посмотрим. – Хозяин квартиры указал направление.

Старики шептались в прихожей. Эл осматривала полки с книгами. Комната размером с гостиную казалась уютной и меньше из-за обширной библиотеки под потолок и массивного дивана.

Эл прошлась пальцем по корешкам книг на иностранных языках.

– Моя жена была переводчиком, – пояснил от двери Владислав Константинович. – Вы пьете коньяк?

– Я бы не стала из-за возможных последствий, вдруг голова разболится, – отказалась она.

– Тогда мы подождем, – заявил Федор Евстигнеевич. – Владислав, объясни мне причину переполоха, наконец.

– Она, – ответил математик и указал на Эл. – Это Элли. Мой Алешка вчера подобрал ее в парке. Девушка была одна, не помнит детали своего прошлого. Алексей, как ты помнишь, увлечен изучением дедукции. Мы сообща обнаружили, что нам попалась загадочная гостья. Элли стоит у полки с иностранными изданиями. Я обнаружил, что она знает пять языков, включая латынь, а еще, как минимум, основы высшей математики и уравнения Максвелла.

– Нет-нет. Это выглядит не так. Я отвечаю на некоторые вопросы, – возразила Эл. – Это не обозначает знания вообще. На прогулке мне показалось, я умею водить маленький самолет.

– Это сложно проверить с нашими возможностями, выберем доступную задачу, – провозгласил Владислав Константинович. Он набрал побольше воздуха в грудь. – Поддержите дружище. Элли, угадывайте определение.Невозможен процесс, единственным результатом которого являлась бы передача...

Он сделал жест в сторону физика.

– ...Тепла от более холодного тела к более горячему, – как мантру повторил за другом физик.

Владислав Константинович ткнул сухим пальцем в Эл.

– Ответьте моя дорогая, что это за процесс?

– Постулат Клаузиуса. Второй закон термодинамики, – выпалила Эл и удивилась.

– Постоянная Планка? – спросил физик.

– Шесть, запятая, шестьсот двадцать шесть, ноль семьдесят пятнадцать, на десять в минус тридцать четверной джоуль-секунд, – сказала она и выдохнула.

Федор Евстигнеевич вздернул густые брови.

– Алеше – ни слова. Это его запутает! – потребовал Владислав Константинович. – Ты чуешь тайну, Федор?

– Еще как, Слава. Вы кто, прелестная незнакомка? – спросил он серьезно.

– Пытаюсь понять, – ответила Эл.

– В какую сторону шла ваша мысль? – спросил физик у друга.

– С утра – в практическую, сейчас – в абстрактную, – уточнил математик. – Она не помнит вчера, потому что спала сутки, ни позавчера, потому что потеряла память, но понимает оперу и формулы.

– Вообще-то, моя мысль двигалась в сторону мечты о танцах, – пояснила Эл. – И кое-что я все же помню. Телефоны, друга и адрес. С долгосрочной памятью, по-моему, все неплохо, но я не помню причин моего забытья. Владислав Константинович предполагает стресс или нападение. Не думаю, что у меня сотрясение.

– Тему сотрясения оставим Алешке, пусть анализирует. Наша задача объемнее. Науки! – провозгласил математик.

– Имена, адреса и телефоны, физические постоянные, языки и уравнения, – рассуждал Федор Евстигнеевич. – С такой глубиной и широтой познаний вы можете быть кем угодно. Не в этом цель эксперимента. Это вопрос образования. Мы, если я правильно понимаю, выясняем, что с вами случилось? Вячеслав рассеян и дезориентирован, я удивлен, поэтому формулируйте вы, леди.

– Я очнулась в плацкартном вагоне и не помнила свое вчера. Деньги, документы, ключи, личные вещи отсутствуют. Я не помнила год, когда я очнулась, мне казалось, что еще лето.

– Вы потеряли пару месяцев? – предположил физик.

– Скорее всего, – согласилась она.

– Мы с Алексеем подозреваем, что ее опоили и ограбили. Клофелинщики1в поезде. – Из-за плеча друга выдал версию Владислав Константинович. – У вас, Эл, заметна легкая форма амнезии на фоне стресса. Я не врач, но тут и думать много не стоит. Она помнит, что горный спасатель.

– Зачем спасателю второй закон термодинамики? – усомнился Федор Евстигнеевич.

– И бином Ньютона, – добавил Владислав Константинович.

– В вашей версии есть дыра, – сказала Эл и подняла руку. – Мне оставили часы. Я вообще такие не помню. Они мужские.

– Так тут замешан мужчина! Интригует! – воскликнул физик. – Так-так. Есть ли еще какие-нибудь особенные ощущения или переживания?

Эл подумала.

– Музыка. Я остро реагирую на ее. Меня тянет туда, где она играет.

– В доме нет ни одного музыкального инструмента, только проигрыватель, – сказал Владислав Константинович. – Но мы можем проверить вашу музыкальную память. Моцарта вы узнали. Ваша любимая опера?

– Венская, – выпалила Эл, и старики переглянулись. Она удивилась и развела руками.

– У меня идея.

Владислав Константинович старческой рысцой устремился к проигрывателю. Он выбрал пластинку и сменил прежнюю. Включил и поставил иглу на середину черного винила. Заиграла музыка, он немного убавил громкость.

– Я понял твой замысел! – перехватил инициативу Федор Евстигнеевич и пошел к Эл с поклоном. – Разрешите пригласить на вальс.

Под музыку Штрауса было приятно и легко двигаться, партнер при грузности фигуры вел уверенно. Владислав Константинович принял участие в эксперименте. Фокстрот у Эл не вышел, как и все танцы в стиле ретро. Более-менее она смогла повторить за физиком рок-н-ролл.

– В танцах вы не сильны, но вальс был уверенный! – сделал заключение математик. – Предлагаю продолжить следственный эксперимент.

Старики выключили музыку, испытания пошли на следующий круг:

– Напойте что-нибудь. Что первое приходит в голову, – потребовал Федор Евстигнеевич.

Эл вдохнула.

– Сразу! – словно команду «на старт» потребовал Владислав Константинович.

– Третью жизнь за рулем, три ночи без сна, заливает наши сердца серым дождем. И кажется, все по нулям кислород и бензин.2

Эл остановилась.

– Это что-то из новомодного, – заключил физик. – Потребуется помощь твоего внука, Слава.

– Предлагаю тут закончить и переместиться на кухню. Я точно знаю, что умею варить кофе. Обед считается испытанием моей памяти? – спросила Эл.

– Это обыденный бытовой навык, знакомый любой женщине, – немного разочарованно сказал Федор Евстигнеевич.

– Не будем пренебрегать простотой, – согласился Владислав Константинович. – Идите и выбирайте продукты, которые вам по душе. Увы, арсенал наших запасов ограничен.

Эл покинула кабинет не прислушиваясь, как шепчутся старики, естественно, они обсуждали происшествие и возможные последствия.

Она заметила, что Владислав Константинович увлечен ею не меньше внука, что старику была скучна повседневность, ей приятно дать повод человеку отойти от привычной рутины.

Эл выбрала картошку и курицу, предложила запечь. Старики наблюдали за ней с научным интересом. Когда она чистила картошку, действия казались автоматическими, а значит, обыденными. Эл расчленила тушку без всякого напряжения.

– Хороший нож, – заметила она, пока вертела кухонный предмет в руке.

– Чем хорош? – спросил физик.

Эл положила лезвие на палец, точно найдя равновесие.

– Баланс, вес, свежая заточка, хорошая сталь.

– Это дети подарили на прошлый Новый год, – сказал Владислав Константинович. – Зять выбирал.

– Вы сразу нашли центр тяжести, леди, – подметил Федор Евстигнеевич.

– Вы позволите мне собственный эксперимент? Опасный, – спросила Эл у хозяина квартиры. – Я могу метнуть нож во что-нибудь? Мне кажется, я умею.

– Тест на меткость. Все ради науки, – махнул математик. – Только во что?

Эл соорудила мишень, повесив большую разделочную доску на гвоздик над столом. Ей этого показалось мало, и перед разделочной доской она поместила кирпич свежего хлеба. Она сняла часы, повозившись с браслетом, положила на обеденный стол, потрясла кистью, ощутив привычную легкость. Потом отошла к противоположной стене и прищурила глаз, повертела нож в руке, ухватилась за лезвие. Она подумала о том, что если она пробьет доску, и лезвие войдет в стену, то старики его оттуда ни за что не достанут. Поэтому она метнула несильно. Нож пронзил буханку точно посередине, и кончик вошел в доску.

– Баланс, координация, реакция, верный глаз, – сделал выводы Федор Евстигнеевич.

– О чем это нам говорит? – спросила Эл.

– О том, что вы умеете за себя постоять, – поднимая палец к потолку, заключил Владислав Константинович. – Я все более подвергаю сомнению сотрясение мозга. Никакой дезориентации, тремора и заметных телесных явлений. Может быть, вы спецагент или шпион.

– Замечание в духе твоего внука, но эксперимент показателен. Предлагаю скинуться и отправить леди в тир, – сказал физик.

Федор Евстигнеевич взял в руки ее часы и посмотрела на циферблат.

– Отложим полевые испытания, у меня скоро лекция. Алексею – мой пламенный привет.

Он направился в прихожую, Владислав Константинович пошел провожать друга. Короткую конференцию у входной двери Эл пропустила, укладывая слоями картошку и куски курицы на противень, сдобрив приправами, примериваясь к регулятору температуры в духовке и пламени горелки в соответствии с делениями на термометре.

– Я справилась, – отчиталась она, когда математик вернулся. – Я умею готовить курицу.

– Отлично. Продолжим?

– Это имеет смысл. Чем мне еще заниматься? Разве что, поисками дохода.

– По-моему, рановато, вы еще не пришли в себя, – возразил Владислав Константинович. – Того, что мы установили недостаточно для поисков работы. А вдруг вы в отпуске?

– Версия принимается, но что такое – человек без денег.

– Знаете, что я заметил еще? Вы легко воспринимаете и повторяете судебно-следственную лексику. И дело тут не в Шерлоке Холмсе.

Эл впервые за день удалось себя остановить. Старик точно прав, имея в братьях следователя – это не сложно. Уже на моменте метания ножа ее посетила мысль, но не нужно так откровенно демонстрировать способности. Можно было обойти тему военщины, но ее понесло. Азарт двух пожилых ученых оказался сильнее доводов разума и осторожности, слишком увлекательное действо – выуживать навыки из подсознания.

– Предлагаю продолжить исследования в мирном ключе, – предложила она.

– И не напрягаться больше. Простите нас. Что-то мы увлеклись практикой и не проверили ваши научные таланты, как собирались.

– Я понимаю ваш запал, мне тоже интересно, – покивала Эл.

– Вы легки в общении, что говорит о развитой коммуникабельности. Вот что. Я послежу за духовкой, а вы идите в библиотеку и полистайте книги.

– У меня есть идея. Газеты.

– Да. Оперативная информация, возможно, поможет, – согласился старик.

Эл устроилась на мягком кабинетном диване, но потом пересела к столу и взяла карандаш. Заголовки и статья сообщили только новости, никак не всколыхнув память. Эл изучала колонки объявлений, сначала брачных, удивленно поводя бровями, и изумлялась запросам одинокой публики. Податели объявлений искали некий идеал, с возрастом едва ли достижимый, но определенно в уклон сексуальных отношений или «друга жизни» для людей постарше. Оригинального в требованиях было немного. Оставив брачные колонки, она перешла к вакансиям. Тут дело сдвинулось с мертвой точки. Она отмечала карандашом интересные моменты.

Эл вернулась на кухню со станицей газеты.

– Ну как? – спросил Владислав Константинович.

– Вакансии сказали мне больше, чем статьи.

– Эл. Не рано ли вам искать работу?

– А если я зависну в этом состоянии? Что мне делать?

– Принять мою и Алеши помощь. Видите ли. Дети шлют мне деньги в долларах, и мы не разорились, как многие в этом году. Я их не трачу, как-то опасаюсь их менять. Пенсия у меня неважная, но нам хватает. Мы не обеднеем, если вы поживете тут. Я буду рад. Вы интересная девушка с определенным темпераментом.

– Ах да. Дефолт, – припомнила Эл. – Это вообще единственное, что я помню про этот год.

– Что там с трудовыми навыками?

– Я могу работать водителем, я умею водить машину. Уверена.

– У вас нет прав, – возразил старик.

– Логично. Я умею печатать, но не на вашей машинке, а на клавиатуре пэ-ка. ПК у нас – это персональный компьютер, верно?

– Верно. У нас на кафедре были такие машины, их использовали для вычислений, вряд ли это просто печатная машинка, но и это можно. Нужно проверить, как вы разбираетесь в технике. Я думаю, Алексею можно поставить такую задачу, и он придумает, что вам подсунуть.

– Бармен из меня никакой, – рассуждала она, склонившись над листом с объявлениями, – возможно, я не пью алкоголь или редко. Уборщиц и посудомоек пропускаем, на телефоне я тоже сидеть не хочу. Вот еще, промышленный альпинизм. Я понимаю, что это, я хорошо представила, как пользоваться страховкой и ставить ноги на отвесную стену. Но я не стала бы устраиваться туда. В моем понимании это локальный навык внутри чего-то иного.

– Вас не возьмут. Там нужен допуск и документы. Вы девушка и в этой области есть место дискриминации. Нужно вспомнить ваше полное имя, сходить в милицию и паспортный стол, написать заявление на восстановление документов.

– Сколько по времени это займет?

– Месяц, полтора. Нужно какие-то документы предъявить, свидетельство о рождении, аттестат, диплом, водительские права. Однако если в вашем случае имел место криминал, то подобная активность не скажется в лучшую сторону. Милиция найдет ваши документы, но могут быть последствия.

– Я, выходит, самый бесправный человек.

– Что вы заканчивали? Может, вспомните?

– Хороший вопрос? И открытый.

– Какое образование? Явно выше среднего.

– Думаете?

– Образование не равно навыкам, модель вашего поведения, говорит в пользу института или университета. У вас уверенные знания, что говорит в пользу практики.

– Странно. Я вспоминаю урывки и фрагменты, но четкие, общей картины не вижу. Мозаика какая-то.

– Есть не только криминальная версия потери памяти, но и результат стресса или воздействия препаратов. Вы упомянули тягу к музыке, быть может, ключ в этой области, – предположил математик, и Эл с ним согласилась.

Он смотрел, как она хмурится, глядя на газетную страницу.

– Предлагаю прерваться, – предложил старик. – Алешка вот-вот нагрянет. Мы пообедаем. Я дам вам немного денег. Не спорьте. Вы пойдете к любой остановке и выберете любое направление, что в голову взбредет.

1Вид преступления, когда жертве добавляют дозу клофелина в напиток или алкоголь. Из-за резкого падения давления человек может потерять сознание, побочным эффектом является потеря памяти о предыдущем событии или кратковременной памяти.

2Песня группы ДДТ «Ты не один» (1992 г.)

Глава 6

Алеша после первого дня припозднился в школе. Позвонил из автомата, чтобы дед не волновался, сообщил, что идет домой не один, ему по пути с другом. Он поздно пообедал и сразу собирался делать уроки, но отвлекался на Эл.

С домашними заданиями у него не клеилось. Вместо математики он строил планы, вместо чтения принялся записывать пункты по проверке ее памяти. Он был рассеян и много болтал. Призывы к дисциплине со стороны деда терпели фиаско. Мальчик был поглощён игрой в дедукцию и увлечен гостьей.

Эл отправилась гулять, чтобы Алешка мог сконцентрироваться на уроках.

Провожая Эл в прихожей, Владислав Константинович всучил ей листок с телефонным номером.

– Звоните, мы вас спасем. Гуляйте сколько вздумается, я поздно ложусь.

Эл вышла во двор, в раздумьях оглядела редкие машины. Рабочее время не закончилось, но наступал вечер. Она вышла в арку, с улыбкой размышляя над Алешкиными версиями и вопросами.

В задумчивости она направилась к остановке трамвая. Старый вагон подкатил и приветливо лязгнул гармошками дверей. Эл не посмотрела на номер и забралась внутрь по высоким ступенькам. Пассажиров было немного. Она нашла место в одиночном ряду сидений, расплатилась с кондуктором и отправилась куда-нибудь.

В абсолютной отрешенности под перестук колес по рельсам она ехала через город. Вечерело медленно в пасмурных тонах второй половины дня трамвай катил и катил, поворачивал, тормозил у остановок и снова трогался. Движение относительно напоминало поезд. И ничего не происходило. На очередном толчке вагона или звуке отрывающихся дверей она смотрела на остановку или светофор на перекрестке.

Отчетливая убежденность, что ничего не произойдет, казалась приятной, заставила ее пригреться на жестком сидении и замереть, наблюдая текучий пейзаж за окном. У нее в голове мелькали обрывки песен, музыкальные фразы. Эксперименты с музыкой казались самой интересной фазой пройденных испытаний. Эл улыбнулась, вспоминая профессорскую суету Владислава Константиновича и галантность Федора Евстигнеевич. Во внимании пожилых мужчин не читалось ничего пошлого, Эл как-то особенно это подметила, впечатление опередило разумную оценку, она будто бы недавно общалась иначе. Старики были классическими советскими интеллигентами, людьми науки старых нравов, атмосфера просторной квартиры была такой располагающей и доброй. В этой теплоте Эл словно улавливала шанс пожить иначе, без суеты.

Она уперлась лбом в стекло трамвайного вагона и ехала-ехала дальше и дальше, пока кондуктор не провозгласила оставшимся пассажирам: «Следующая: конечная!» Эл вышла на одну остановку раньше к облупленной в старой краске коробке железной остановки. В этом было что-то детское. Эл рассматривала свои кроссовки с минуту, опять отметив, что они удобные и таких же она ни на ком не заметила.

Закапал мелкий осенний дождик, не такой, чтобы прятаться под зонтом, и зонта у нее не было. Эл двинулась без всякой цели к ближайшей «зебре» вслед удаляющемуся трамваю. Мрачноватая серая сырость подходила к обстановке спального района. Другие расстояния между домами, другой свет и атмосфера иная, другая Москва. Листва на деревьях не пожухла и не пожелтела, рановато для начала сентября, еще тепло, но в наступающем вечере не стало задушевности старых зданий. Эл брела вперед и вперед, мимо одинаковых домов.

Едва уловимые звуки музыки заставили ее оглядеться. На развилке улиц, в треугольнике газона, зажатое со всех сторон дорогами, стояло одинокое двухэтажное здание с перегоревшей неоновой вывеской «Кафе «Одуванчик». Подобные одинаковые «стекляшки» были понатыканы по всем спальным районам и выглядели однообразно, служили магазинами, домами быта, кафешками или чем-нибудь еще. Кирпичный низ в штукатурке с большими витринами и сплошь застеклённым вторым этажом, потому и прозывалась в народе «стекляшкой». В угловой секции горели окна белыми люминесцентными лампами, и двигались фигурки. Дети выполняли па, поворачивались, звуки рояля едва доносились издали.

Эл мокла под дождем, наблюдала детский балет и вспоминала утро. Идея заняться танцами стала немного ближе. От такой мысли она улыбнулась и прошла по пешеходному переходу в сторону здания. Светофор подмигнул зеленым, а дождь усилился. Потянуло кофе. Сбоку сооружения пристроился бар с отдельным входом, и как раз оттуда вышла пара, веселясь и разговаривая, они прошли мимо Эл.

Она сверилась со скудными запасами денег и решила не тратиться на кофе, прошла мимо двери бара.

И тут из приоткрытого витринного окна, замызганного побелкой, запыленного, затянутого куском старого полиэтилена, послышались звуки инструментов. За коротким вступлением зазвучал приятный мужской низкий голос с хрипотцой и акцентом. Она не знала эту песню, мотив ворвался в ее сознание чем-то новым:

Средневековый город спит.

Дрожит натруженный гранит.

И ночь молчание хранит.

Под страхом смерти.

Средневековый город спит.

Унылый тусклый колорит

Вам что-то эхом повторит, –

Ему не верьте.

В библиотеках спят тома,

От бочек пухнут закрома

И сходят гении с ума

В ночном дозоре.

И, усреднив, равняет тьма

Мосты, канавы и дома,

И Капитолий, и тюрьма –

В одном узоре.

Спит средневековый город Краков.

Тихо. Тихо. Тихо. Тишь и тишина!

В лужах — отраженье звёздных знаков.

Полная Луна…1

На саксофонном проигрыше музыка оборвалась, барабанщик грохнул раздраженно. Голоса за запыленным стеклом заспорили.

Эл сделала несколько шагов вперед и уткнулась в объявление, прилепленное за стеклом не очень ровно: «Требуется администратор». Еще ниже на листочке побольше другое объявление гласило: «Приглашаем на уроки танцев (классика, танго, латина, детский балетный кружок). Обращаться в бар». Первое объявление никуда не приглашало обращаться, Эл его внимательно перечитала.

Музыканты заиграли опять, другой голос запел. Эл, не вслушиваясь в текст, двинулась к металлической местами проржавевшей двустворчатой двери с проушинами для навесного замка. Бетонные ступеньки крыльца были сильно разбиты. Наличие пустых проушин наводило на мысль, что дверь открыта.

Музыка снова прервалась, вопли внутри усилились, как и дождик снаружи. Творческий спор в приоткрытом окне, заставил Эл остановиться и осмотреть двери внимательно. Что-то в ее прошлом было связано с навесными замками. Она не вспомнила и потянула створку на себя.

Дождик уже стал дождем, открывшаяся дверь и объявление за стеклом – чем не приглашение войти. Эл запустила пальцы в волосы, которые порядком намокли, и разобрала прядки для виду. За воротник еще не капало, но скоро будет.

Эл вошла в маленький запыленный тамбур без второй двери, потом в длинный захламленный строительным мусором холл и направо в зал с запахом карбида и стройки. Было сумрачно из-за полиэтилена на окнах. В дальних углах полу отремонтированного зала горели два софита, направленные в ее сторону.

Музыка только началась и тут же стихла.

– О-о! Кажется, к нам ангел залетел, – сказал тот самый баритон с акцентом.

Эл стояла полубоком к четверке музыкантов. Классическая четверка: барабанщик, два гитариста и клавишник. Здоровенный синтезатор с несколькими клавиатурами занимал половину импровизированной сцены, потеснив остальных влево. Вместо гитары, стоявшей на стойке неподалеку, у высокого и самого молодого длинноволосого парня на ремне висел саксофон.

Барабанщик отбил короткую дробь, указала на Эл и потребовал:

– Кир, с тебя цитата.

Парень сунул мундштук саксофона в губы и сыграл музыкальную фразу, и Эл ее узнала. Это был утренний мотив, который вытащил ее из раздумий в сквере.

На нее с вопросом смотрели четыре пары глаз. Она с ответным интересом изучала их.

Кир, очевидно, Кирилл, саксофонист, был действительно моложе остальных. Барабанщик с короткой стрижкой и порослью на подбородке, средней межу небритостью и бородой, казался старше остальных. Клавишник за своей установкой, обладатель иностранного акцента, был рыжевато-русым молодым человеком к тридцати. Взгляд его был заинтересованным и выразительным, он единственный откровенно показал, что девушка ему понравилась. Четвертый молодой человек с гитарой, яркий брюнет, улыбался Эл во все зубы, он находил ситуацию смешной.

– Ты откуда, анге-ел? – проворковал парень с акцентом. – Ты на прослушивание?

Эл успела отрицательно замотать головой. Раздался топот за стеной черного полиэтилена, временно символизирующего задник сцены, пластик зашуршал и задвигался волнами. За спиной барабанщика послышалась ругань.

– Доколе мне терпеть! Жизни нет! Кто-нибудь разберет этот бардак!

Орала женщина! Командный голос заставил мужчин собраться и занервничать. Барабанщик сделал вид, что испугался и обхватил голову руками, когда за его спиной что-то с металлическим звуком упало и покатилось. Полиэтиленовая завеса была грубо отброшена, и на публику выступила обладательница резкого звонкого голоса.

Эл удивилась. Хрупкая, очень изящная телом женщина с сигаретой в зубах промчалась от занавеса на середину зала, зажала сигарету в пальцах и продолжила орать:

– Парни! Мы же договаривались! Никакого завала! Здесь не склад!

Она поняла, что в зале кто-то и лишний. Эл получила взгляд наотмашь. Темно русые волосы девушки или женщины, были убраны на затылке в тугой узел, скулы худые и узкие, в треугольном декольте золотистого танцевального трико выделялись худющие ключицы. Шея вытянутая и напряженная. Карие глаза, подведенные резким макияжем, сверлили Эл с немым требованием: «Ты кто?!»

Эл ткнула пальцем в сторону витрины.

– Я по объявлению, – вышло у нее как-то неуверенно и тихо.

– Это ангел залетел, – виновато промямлил все тот же обладатель акцента. – Только он немного мокрый.

– Ты танцевать?! – женщина балетным движением уперлась кистью в бедро.

– Вам, кажется нужен администратор, – объяснила Эл и указала на окно.

– Нам уже не кажется. Он или она нам до зарезу нужен, – сообщим барабанщик. Указывая палочкой, он начал перечислять. – Я Миша. Кир или Кирилл. Павел или Паша. Алан. А это Мария.

Эл осмотрела всех перечисленных.

Миша указал на нее палочкой и повел, как волшебник, творящий заклинание.

– Как тебя зовут, ангел? – спросил он.

– Элли. Можно Эл.

Он сложил в мольбе руки, зажав палочки в пальцах, и послал ей скромный воздушный поцелуй.

– Ты будешь нашим администратором, Элли можно Эл? Колокольчик ты наш, цветик-семицветик. Пожалуйста, спаси нас, небесное явление, – умолял Миша, указывая в спину Марии.

Следом заулыбались все, кроме женщины в трико.

– В мой кабинет!

И она указала рукой себе за спину на пластиковый занавес, демонстрируя невероятную пластичность тела и балетное движение руки. Было в ней что-то от умирающего лебедя Сен-Санса и грозной картинной Салтычихи в одном лице.

Эл прошла за этой суровой балеринкой мимо любопытных музыкантов.

За занавесом из черного полиэтилена оказалось продолжение зала с лестницей на второй этаж. Пространство было заставлено коробками, упаковкой, чехлами от инструментов вперемежку со стройматериалами. Проход к лестнице выглядел как слалом. Впрочем, Мария не прошла, а протанцевала между препятствиями с такой грацией, словно ходит тут каждый день, и этот бардак так знаком, что можно не смотреть по сторонам и под ноги.

– Погодите-погодите. Я должна предупредить, у меня нет документов. У меня их украли в поезде, – сообщила Эл, выбираясь из завала на первую ступеньку.

Мария обернулась.

– Ты по жизни кто?

– Вообще-то, спасатель.

Мария оценивала ее с высоты своего положения, с площадки на повороте лестницы.

– Кого спасаешь?

– Предположительно, альпинистов.

– Очень интересно. Шагай за мной.

Эл поднялась на пару ступеней. Лестница была крутой и шла немного по дуге до площадки, а потом вторым пролетом прямо на второй этаж. На площадке оказалась старенькая дверь, ниже обычных, видимо в подсобку. Следы ремонты были видны на ровных стенах и новой лестнице, бережно застеленной грязной ковровой дорожкой.

Мария, не оборачиваясь, грациозно вышагивала дальше. Внизу послышалась возня. Эл оглянулась, две любопытные мужские физиономии торчали из-за прорези в занавесе. Тот, что звался Алан, ее перекрестил с напутствием: «Святая Мария, спаси и сохрани». Эл улыбнулась шутке и поднялась по лестнице.

В пространстве второго этажа открывался вид на маленький вестибюль с квадратным окном в пол и длинный коридор. Скупой вечерний свет падал на две кабинетные двери, далее взгляд терялся в сумраке прохода вглубь этажа, коридор заканчивался далеко узким окном с задернутой шторой. На этом этаже недавно завершили ремонты, пахло свежей краской и новизной. Пол застелен картоном, чтобы не наследили.

Эл зашла за Марией в открытую дверь. Кабинет был новехонький, большой, с хорошей мебелью и отличным кожаным диваном в серо-коричневых оттенках с разводами, делившим пространство кабинета поровну на рабочую зону и зону отдыха, выдавая привычки и вкусы трудоголика. На диване лежали декоративная подушка и плед.

Мария прошла к рабочему столу и грациозно опустилась во вращающееся директорское кресло. Она указала Эл на скромный стул напротив. Эл сняла влажную куртку, положила на спинку дивана. Осмотрелась.

Тяжелые кофейные шторы и приятный молочный тюль в мелкую крапинку, раздвинутые сейчас по бокам, обрамляли большое окно. За стеклами в мерцающих каплях можно было созерцать движение оживленного шоссе, а дальше мокрые деревья и дома с первыми огнями в квартирах. Там не было суеты, которую обычно навевает город.

Что-то заканчивается, как этот день и что-то начинается, как вечер.

– Ты танцуешь? – спросила Мария. Она привалилась на подлокотник кресла, ее поза при такой осанке все равно выглядела красивой. Она подперла пальцем лоб и провела по гладким волосам.

– Мигрень? – спросила Эл вдруг, вспомнив вчерашний день.

– Непроходимая, – покивала Мария. – Почему на тебе мужская одежда?

Эл осмотрела рубашку и джинсы Владислава Константиновича. И куртка тоже была мужской.

– Меня в поезде обчистили. Я вчера вернулась в город с юга, а потом поняла, что со мной что-то случилось. Не буду изображать девушку в беде, это не так и не все так печально. Но мне нужно как-то перекантоваться хоть месяц, пока не разберусь и не пойму, что делать. Это временно, я не буду работать у вас постоянно.

Мария встала, еще раз потерла лоб и подошла к окну. Она посмотрела туда с усталым равнодушием, повернулась к Эл.

– У тебя шикарная осанка. Ты точно не занималась танцами или гимнастикой? Вытяни руку. Сделай так, – она показала жест, поведя кистью. Когда Эл выполнила просьбу, она добавила. – Офигеть! Вот это мышцы! Вот это пластика! Ты даже пальцы держишь верно.

Эл повторила жест самой Марии не более.

– Не знаю. Само вышло.

Мария уверенно подошла и взяла Эл за плечи.

– Сведи лопатки.

Мария потыкала Эл в бок и заставила сделать пару шагов в сторону и вперед.

– Ногу поставь, вот так, – она показала движение. – Сделай шаг. Еще. Руку вот так. Хм. Да. В этом что-то есть.

Мария вернулась в кресло и вздохнула.

– Что на самом деле произошло? Как ты тут отказалась? – спросила она немного сердито.

– У меня амнезия. Небольшая. Легкие проблемы с кратковременной памятью. Я просто пыталась вспомнить. Села в трамвай.

– Ты представляешь, что такое стройка? Это к вопросу об отшибленной памяти. Хорошо, что ты с порога не стала врать, заметно. И парням ты понравилась, и вообще у тебя хорошая внешность, что мне сейчас очень даже важно. Ты не нарик, часом?

– Вряд ли. Я в себе второй день и никакой ломки или плохого самочувствия. Голова болела, но есть подозрения на сотрясение.

– Рукава закатай, – потребовала Мария. – Хотя, кто сейчас ширяется в руки. Узнаю, что принимаешь, сразу – в шею.

– Вы меня берете? – удивилась Эл.

– Условия жесткие, работы много, зарплата маленькая. Питание в баре за мой счет. Так, скромно: кофе, чай, сок, печенье, бутеры. Бармен не повар – это важно понимать. Работа с десяти и до упора, пока ремонт не закончится. Потом разберемся с графиком. Понравишься – буду приплачивать на карман без документов. Нужно долбить строителей и подрядчиков, пинай до боли в суставах. Без характера тут – никак. А характер у тебя в глазах. Если согласишься заниматься у меня танцами по вечерам или в перерывах, когда мне удобно, то возьму без документов, так и быть, потому что мне все нужно вчера, и я не хочу упускать такой материал, как ты. Меня устраивает твоя осанка и физическая форма. У тебя правильные пропорции. Поработаем. Испытательный срок – неделя.

Она говорила с убежденностью и без обиняков, вела себя с уверенностью танка, а решения принимала, как самонаводящаяся ракета. По этим аналогиям Эл обнаружила собственные познания в военной технике, специфический юмор, а пуще родство с самой Марией.

– Живешь где?

– У знакомых.

– Далеко?

– Сюда ходит трамвай без пересадок.

– Мне по фиг, лишь бы не иногородняя и не иностранка. Мне одного хватает.

– Алан?

– Угу! Принц Британии. Он же мой архитектор. По поводу стройки – это к нему. Ладно. Покажу тебе здание.

Мария, добыла из стола ключи, и они отправились из кабинета в кладовку на этаже, раздевалки, в душевую и туалет, осмотр закончили танцевальным залом со свежим паркетом, станками и зеркальной стеной.

Эл стояла посреди обширного пространства. Пока они говорили и осматривали этаж, сумрака стало больше. Мария не зажгла свет. Тут недавно кружились девочки в балетных платьицах. Секундное переживание, словно узнавание или дежавю оказалось таким уютным и приятным, будто она тут не впервые. У стены приютился музыкальный центр на тумбе, лазерные диски и кассеты рядами разместились на полочке у окна. Эл прошлась по корешкам и потерялась в обилии жанров, но классики тут было больше, главным образом балетной.

– Вы преподаете балет? – спросила Эл.

– Давай без вы. Что-то мне не хочется выкать. Да. Учу. И буду учить. Тут будет внизу ресторан и клуб, а наверху – школа танцев для всех возрастов. Детская студия с прицелом на академию и репетиторство для Большого.

– Ух ты! Балет! – восхитилась Эл этому неожиданному продолжению утренних мыслей.

– Тебе туда дороги нет, ты старенькая, а вот эстраду, наверняка, осилишь на любительском уровне. Не припоминаешь, вдруг ты гимнастикой занималась?

– Даже пытаться не буду. Воспоминания, если приходят, то спонтанно.

Мария вдруг скомандовала:

– Встань в первую!

Эл удивленно повернулась на нее.

– Не сработало. – Она подошла к Эл, хватила за лодыжку и заставила поднять ногу. – У тебя даже растяжка имеется, хоть какая-то. Между прочим, моторику нельзя выбить амнезией. Меня партнер однажды башкой вниз уронил, я очнулась на больничной койке с сотрясением мозга и потерей памяти и первое, что я вспомнила, что не там держала руки во время поддержки.

Эл вспомнила, как утром метнула нож. Мария права.

Она не стала рассказывать, что сегодня уже танцевала вальс и слушал музыку. Что сюда ее привела именно музыка, особенно текст. Внизу сквозь звукоизоляцию пробивалась репетиция ансамбля.

– А музыканты?

– Это моя будущая живая музыка. Клуб будет танцевальный, помимо дискотек и диджея, планируются выступления. Потом вникнешь. Я познакомилась с Аланом в Англии, когда танцевала в труппе и была на гастролях. Он, вообще-то, архитектор и по совместительству сумасшедший меломан. Так что, мы тут сошлись. Они мне ремонтируют все по косметике, а я разрешила им репетировать бесплатно, пока идет ремонт. Дашь на дашь. Ты не ответила. Готова работать?

– Да.

– Как-то вяло. Не уверена – не берись. Я заколебалась менять людей на этой должности. От меня все бегут, потому что я стерва. А стерва, потому что по-другому в наше время ничего не работает и ничего не добьешься без мата. В том числе в балете.

– Значит, я угодила в балет?

– В кордебалет, солирую тут я. И еще. Парни начнут тебя переманивать, они ищут солистку, не смей мне с ними изменять. Пару песен – не больше. Они всех заставляют петь, как я заставляю танцевать. Пой только с пользой для здоровья.

– Может я и петь-то не умею.

– Хорошо бы. Выйди через другую дверь, там есть лестница в бар, сходи познакомься, поставки для бара тоже будут на тебе. Девушку у стойки тоже зовут Маша. Меня дразнят Святой Марией, услышишь, можешь смеяться, разрешаю. А ее Маша-два, она обижается, поэтому делай вид, что ничего не слышала. Для своих она – Мария Андреевна.

Эл спустилась по лестнице у дальней стены коридора с окном и оказалась через дверь в подсобке бара.

1Песня группы «Зимовье зверей» «Средневековый город спит» (1997г.)

Глава 7

Она прошла через два сквозных помещения на первом этаже. Большую квадратную подсобку, где стояли стеллажи со всякой всячиной, кегги с пивом, упаковки, картонные коробки с едой и вином, ящики с крепкими напитками. За следующей дверью оказался поворот в узкую кухню с мойкой и рядами посуды на полках. Ресторан явно не предполагался. Через следующую дверь Эл попала в бар, сразу за стойку.

– Ты кто?! – раздалось рядом резким девичьим голоском, звонко и громко.

Девушка-бармен, без сомнения та самая Маша-два, уставилась хмуро и требовательно. Яркая футболка, синяя с кислотным розовым рисунком, поверх нее – рубашка в клеточку и четные штаны, на ногах – ботинки на здоровенной подошве. Эл вообразила, какой силы пинок можно получить ногой в такой обуви. Обладательница яркой натуры и внешности – крепко сбитая девушка с круглым личиком и темными глазами – смотрела на Эл, как на чертика из табакерки, хотя сама была похожа на того самого чертика. Копна прямых черных волос с прической на манер лохматой рок-звезды, с выкрашенной в розовый челкой в цвет рисунку на футболке, довершала образ барменши. В этом нарочитом и колоритном прикиде был намек на характер. Пухленькие губки в коричневой помаде были уверенно поджаты в требование ответа.

– Здравствуйте. Я ваш новый администратор, – представилась Эл, вспомнив себя худой и невзрачной в отражении зеркал танцзала.

Маша-два окинула ее строгим взглядом.

– Сочувствую, – мгновенно сменила она тон и напор на что-то нейтральное. – Кофе будешь? Сегодня за счет заведения.

– Мне обещано каждый день.

Маша-два нахмурилась. Эл обошла стойку, подумала, что не стоило слушать Марию первую и вырываться в бар с задворок.

Маша-два налила кофе из стеклянной колбы кофеварки в простую белую чашечку с блюдечком.

– Молоко?

– Да.

Бармен достала из холодильника вскрытую упаковку с молоком долгого хранения и долила чашку до краев.

Эл уселась на барный табурет напротив нее.

– Значит, ты у нас жертва обстоятельств, – спросила Маша-два. – Как зовут?

– Эл. Я похожа на жертву?

– Еще как! Кто настолько потерял надежду, чтобы устроиться туда. – Маша-два показала в сторону большой двустворчатой двери, затянутой в тонкую пленку. Дверь отделяла бар от основного зала будущего клуба. – Время жизни администратора – две недели, потом гейм овер1. Развод и кухня пополам. Пей кофе. Завтра разберемся, если не сбежишь. Бар работает с трех часов дня, но я прихожу иногда в двенадцать по делам. Вход со второго этажа не запирается, можешь зайти и кофе сварить, только запиши траты в блокнот. Блокнот с места не двигать, ручку с собой не уносить, посуду за собой помоешь.

Эл отпила кофе, он был хороший, вкусный.

К бару подошел посетитель с тремя пустыми стаканами и звякнув поставил на стойку.

– Машенька, обнови.

– Как обычно, медведь?

Мужчина заулыбался. Маша не глядя потянулась к бутылке водки на полке и налила в три стакана одинаковые порции на глаз. Посетитель забрал напитки и ушел.

– Это мои корешки, подрабатывают вышибалами на случай буйных. Пятница. Через пару часов тут будет битком. Не обижайся, если они тебе прозвище дадут.

Эл осмотрелась. Столиков было немного, сюда набьется плотно от силы четыре десятка посетителей. В самом дальнем от стойки углу был столик с диваном. Там сейчас расселись те самые «медведи». Трое мужчин в возрасте, один из них не снял с плеч старый плащ-макинтош и сидел к ней спиной на табурете. С дивана на нее глазели еще двое. Эл бросила взгляд на часы: восемнадцать тридцать. Она допила кофе и собиралась уйти.

– Спасибо, мне пора, – сказала она, что-то ей подсказало промедлить.

Клубная двустворчатая дверь приоткрылась, и четыре музыканта заглянули внутрь, увидели ее и шумно устремились к стойке. Парни загадочно улыбались. Алан сел на табурет рядом, повернулся к Эл и посмотрел на нее восторженным взглядом обожателя.

– Как дела, ангел? – спросил он протяжно.

Эл пожала плечами.

– Маша и три медведя в сборе, – заметил барабанщик Миша. – Мне сок с водкой. Сок отдельно, водку отдельно.

– Сок бесплатно, за водку заплатишь, – с ходу заявила Маша-два. – Медведи тебя не выпустят, пока мне деньги не отдашь.

Миша согласился и поднял руки вверх.

– Мне кофе, – сказал Кирилл и посмотрел на Эл.

За спиной у него, вместо рюкзака висел чехол с гитарой, а в руке он держал футляр с саксофоном. Он собирался уходить. Музыкант поставил саксофон на табурет, заправил за ухо прядь волос, длинных до плеч и чуть вьющихся.

– Вы петь умеете? – спросил он у Эл.

Эл вспомнила, как утром подпевала арию царицы ночи.

– М-м-м. Мария предупредила, что мне нельзя с вами петь. Конфликт интересов, – пояснила она вместо прямого отказа.

– Уже? Так нечестно. Действует на опережение, – расстроился Паша.

– Она тебя уже взяла, – догадался Миша и посмотрел на пустую чашечку кофе.

Эл кивнула. Маша-два кивнула.

– Безумству храбрых поем мы песню2, – сказала бармен.

– Завтра в десять ад заработает снова, – вторил Миша обреченно.

– Спой что-нибудь. Пожалуйста, – попросил Кирилл и поднял брови.

– Зачем? – спросила Эл.

– Хотим понять, что мы упустили.

– А что петь? – спросила Эл.

– Машенька, музыку, – попросил Паша.

– Щас в лобешник огребешь, – сурово отреагировала бармен.

– Мария Андреевна, – поправил себя Павел.

Она добыла из-за стойки пульт. Музыканты наперебой завопили.

– Случайный выбор!

– Случайный выбор!

– Только не попсу! Только не попсу!

– Это игра, – принялся объяснять Кирилл. – Когда приходит очередная жертва, мы заказываем музыку. – У Марии Андреевны центр на три диска и есть функция перемешивания треков. То, что выберет адская машина, такова и судьба кандидата. Ни разу не было так, чтобы песня не сбылась.

– Сегодня пятница. Я жду вечер. Там сейчас стоит пятничный хард, – сказал Мария Андреевна. – Там только треки на выбывание. Русских нет. Задолбаетесь переводить.

– Тогда попроще! Радио, – предложил Паша. – Врубай!

– Можно мне, можно мне! – потребовал Алан и потянулся к пульту в руке Маши-два. – Я хочу выбрать песню для ангела.

Бармен передала пульт без возражений. Алан переключил с дисков на радио, зажмурился и наугад ткнул пальцем другой руки выбор радиостанции на кнопочной панели.

Переключение частоты закончилось звуками джазового оркестра.

– Ой, – встрепенулся Кирилл.

– Тихо... тихо, – потребовал Алан и вслушался.

– У нее нет слов, – усмехнулась Маша-два.

– Это у меня нет слов, – сказал Миша. – Это Пьяццолла!

По маленькому залу разливались звуки гармоники, рояля и скрипки. «Либертанго»3, обособленным ритмом отсчитывало время. «Три медведя» в углу зала отвлеклись от беседы и замолчали. Ритм нарастал.

Композицию дослушали до конца. Маша-два отобрала пульт у Алана и выключила музыку.

– Какие идеи? – спросила она у собравшихся.

Эл сидела в размышлении о том обстоятельстве, что эта музыка не отзывалась так же резко в ее существе, как любая другая утром вчера на площади трех вокзалов или в сквере на прогулке. Она слушала мелодию с удовольствием. В повисшей тишине она размышляла, не глядя на соседей по бару. Музыканты, бармен и трио в углу переглядывались заинтригованные событиями.

– Ты кто по жизни-то? – повторила Маша-два недавний вопрос Святой Марии.

– Спасатель, – сказала Эл, сомневаясь, что это определение верно, оно выдумано, удобно и ничего не объясняет. На более конкретные вопросы она не ответила бы.

– А здесь какими судьбами? – спросил Миша.

– Меня в поезде ограбили, нужно как-то перебить на первое время, пока разберусь.

С этим ответом было проще, он был обкатан заранее. Сработало, и присутствующие ей посочувствовали. Не все вопросы имели ответы, а те, что имели, казались несущественными. В них не было чего-то главного. Чужое любопытство скорее мешало выяснению истины.

– Спаси нас, а. – Просьба Алана, произнесенная с милой улыбкой, с воркующим английским акцентом, не казалась шуткой.

– Iwillsaveyou4, – сказала она. – Либертанго. Это тоже песня. У этой музыки есть текст.

Ты любишь меня,

Встреча со смертью?

Tu te prends pour qui?

Ты любишь свою жизнь.

Танцует в барах и ресторанах,

Дома с кем хочет,

Странно, что он стоит там один,

Пристальные глаза пробирают меня до костей.5

Фраза на французском это вопрос: «Кем ты себя возомнил?»

– Ни фига себе! – восхитился Миша. – Ребята, мы должны прикрыть ее от обморока.

Эл повернулась к нему.

– Что-то мне подсказывает, что отправить меня в обморок – сложная задача, – сказала Эл. – Хотя...

– Потом, Миша! – зашипели несколько голосов.

– Мы сначала споем, – провозгласил Кирилл.

– Мне очень понравились мотив и текст, который был, когда я зашла. Я ее не знаю. Что-то было в тех словах. Знакомое, – сказала она и оглядела музыкантов.

Кирилл в спешке расчехлил гитару. Он оживился и принялся отщелкивать пальцами ритм. Миша отбил такты на столешнице бара, они запели вместе:

– Ах, эти Средние века,

Где одинаково горька

Судьба партера и райка,

Вора и принца,

Где весь расчёт — на дурака,

Где звёзды смотрят свысока,

И ни о чём наверняка

Не сговориться.

Мощеных улиц мишура,

Крученых лестниц баккара,

И небо в сером, и сыра

Его закваска.

Средневековое вчера –

Невыносимая пора!

Здесь всё как будто бы игра –

Не жизнь, не сказка.

Спит средневековый город Вена.

Тихо. Тихо. Тихо.

Тише, тишина.

Улицы его чисты, как пена.

Полная Луна…6

Отрепетированный квартет на голоса выводил мотив.

– Это «Зимовье зверей», «Средневековый город спит», – сказал Кирилл, когда песня закончилась. – Я ее с тобой обязательно разучу.

– А почему именно ты?! – возмутился Алан. – Продюсер я!

– Это не прослушивание, а дружеский перепев. Вы завтра во сколько придете? – спросил у Эл Миша.

– Мария сказала: к десяти, – ответила Эл.

– К десяти никто не ходит. А ключ запасной от зала у меня, – сказал Алан. – Я буду в двенадцать.

1Game over (англ.) – конец игры.

2Цитата. Стихотворение «Буревестник» А.М. Горького.

3«Либертанго» – музыкальная композиция Астора Пьяццоллы (аргентинский композитор второй половины ХХ века).

4Я спасу тебя (перевод с английского)

5Волный перевод «Либертанго» в исполнении Грейс Джойс (песня 1981 г.)

6Песня группы «Зимовье зверей» «Средневековый город спит» (1997г.)

Глава 8

Эл решила ехать, как договорилась, к десяти.

Владислав Константинович проводил Алешу в школу и вернулся еще до ее ухода.

– Все-таки решили, – сетовал он у двери.

– Я себя отлично чувствую. Что мне сиднем сидеть? Так даже лучше, я по ходу больше соображу. С моторикой у меня нормально, кажется. И работа несложная. Первый день едва ли будет полная загрузка. Кстати, у вас не найдется старой одежды, там ремонт?

Эл с утра надела свою футболку и брюки, развела руки, показывая себя.

– У меня в кладовке есть парочка лабораторных халатов, сейчас принесу.

Он зашуршал тапочками, открыл дверь кладовки и скрылся там.

– У меня даже есть синий, рабочий. Сгодится? – слушалось из глубины.

– Все сгодится.

Он всучил ей оба и белый, и синий с полосатой каймой на воротнике. Принес два яблока.

– Возьмите, вам необходимы витамины.

– Спасибо. – Эл послушно засовывала халаты и яблоки в пакет. – Я уже опаздываю. До вечера. Когда буду, не знаю.

– Звоните, – настоял Владислав Константинович.

Она оказалась у кафе без трех минут десять. Как и вчера створка окна со стороны двери была открыта, даже шире вчерашнего. Полиэтилен с той стороны слабо колыхал сквозняк. Эл без раздумий вошла не в дверь, а в окно, запрыгнув в проем на низкий подоконник.

Посреди зала стояла Мария в темно-синем трико и в резиновых сапогах, с тем же тугим узлом волос на затылке.

– Доброе утро, – поздоровалась Эл.

– А. Доброе.

– У нас трубу прорвало?– У нас их вообще нет. – Мария посмотрел на свои ноги в сапогах. – Спускалась в подвал. Там лампочки не горят.

– Понятно. – Ничего не понятно.Мария в задумчивости терла пальцами нижнюю губу, вид у нее был не грозый, как вчера, а скорее невеселый.

– Мне нужен инструктаж, – сказала Эл. – С чего начать? Куда звонить?

Мария подумала, вздохнула и сказала:

– Пошли танцевать.

Эл вздернула брови.

– Как говорила моя учительница: танцуй в любом непонятном случае, – заявила Мария.

– Я не умею танцевать и стоит ли?

Эл запротестовала для виду. Звезда детской мечты блестела и манила.

– Все умеют танцевать, все девочки танцуют. Пошли переодеваться. У меня есть запасной костюм. Мы заключили договор: я беру тебя без документов, ты у меня танцуешь. У меня для открытия одного человека в группе взрослых не хватает.

Мария прибавила стали в голос, что-то менторское, безапелляционное заставило Эл не возражать.

– А когда открытие?

– В сентябре.Эл осмотрела зал, ни под каким видом было невозможно завершить ремонт в этот месяц, но возражать она не стала.

Мария прыгала по лестнице через ступеньку, Эл спешила за ней. В раздевалке она сунула Эл вещи и куда-то энергично удалилась.

Когда Эл зашла в танцевальный зал, Мария махала шваброй, протирая паркет.

– Бальникам был нужен паркет, латине – тоже, их больше, а нам, в идеале, нужен другой пол, но ты – любитель, так сойдет.

– Да я даже не дилетант. Я никто. У меня сомнения.

– Я тебе покажу – сомнения! А ну, разминайся!

– Как?

– Как умеешь.

Что-то это напоминало Эл. Ощущая некоторую потребность пробежаться, она сделала круг по залу, пока Мария возилась с полом. Эл сделала разогрев и растяжку, тело знало нехитрые упражнения, потом остановилась у огромного зеркала и замерла.

С момента пробуждения в поезде она решилась себя рассмотреть во всех подробностях. Силуэт, обтянутый черным танцевальным костюмом и скромной юбочкой, показывал не стройность, а худобу. Мысль, что нужно отъедаться и срочно, посетила ее опять.

– Ты завтракала? – спросила Мария.

– Да.

– Плотно?

– Нет. Кофе с бутербродами.

– Давно?

– Пару часов назад.

Мария посмотрела на пузатый будильник на полочке с дисками, потом на Эл. Она прикидывала, с чего начать. Эл пристально изучала себя в зеркале.

– Сколько мне лет, как ты думаешь? – спросила ученица.

Мария встала рядом, оказалась чуть ниже Эл, ее тазовые кости выпирали, руки казались слишком тонкими, но кисти широкие с тонкими пальцами, под глазами залегли тени их подчеркивали остатки несмытого макияжа. Эл подумалось, что она не ночевала дома или что-нибудь еще. Мария послюнявила палец и потерла тушь под глазом. Она смотрелась уставшей на фоне подтянутой и отоспавшейся Эл.

– Напрашиваешься. Мужики должны от тебя падать по обе стороны дороги, – заметила Мария.

– Ты же меня не из-за внешности взяла?

Мария вздохнула.

– У тебя честные глаза и уверенный взгляд. У тебя на лбу написано: «Я вас не подведу». Не играй в скромницу, не твой профиль. Ты у нас по Высоцкому. «И можно свернуть, обрыв обогнуть, но мы выбираем трудный путь, опасный, как военная тропа».

«Что-то перебор музыкальных цитат в моей жизни», – подумала Эл.

Мария вернулась к проигрывателю и поставила диск, выбрала трек. Заиграл Шопен, медленный ноктюрн.

– К станку! Ставим ноги! Пока можно без разогрева. Потом покажу, как тянуться.

Она подошла к ученице и продемонстрировала позу, показалаосанку и изящно повела рукой, потом подтолкнула Эл ближе к зеркалу.

– Это основы. Почувствуй тело!

Призыв резкий, как приказ, не просто заставил ее телесно «подобраться», копируя манеру двигаться у Марии, но Эл себя ощутила иначе. Объем зала, свет, зеркала, прохладное дерево перил станка, дощечки паркета. Эл закрыла глаза, впитывая богатство восприятия.

Мария поводила рукой, Эл повторяла за ней, ловила нюансы. Ее тело не такое, как у Марии, степень заученности движений подобна рефлексам. Некоторые элементы Эл не переняла бы из-за иной осанки и особенностей скелета, не такие связки, не такие мышцы.

– Смотри, что делаешь!

Мария едва не стукнула Эл в лоб, когда обратила внимание, ученица на нее не смотрит.

– Следи за мной! Один глаз на меня, другой на себя.

Наставница выбрала другой диск и поставила музыку. В ощущения Эл ворвался новый вихрь.

–Смотри! Смотри в зеркало! Не заваливай таз! Держи спину! Помни про осанку!Равновесие!

Мария перекрикивала музыкальный центр и не позволяла Эл уплыть за звуками рояля. Ей хотелось двигаться не по команде, а по тактам ударов клавиш, аккордов, музыкальных переливов.

Мария останавливала трек, подбегала и впивалась пальцами в кисти, плечи, колени, стопы выворачивала тело, как ей казалось идеальным.

–Мне мешает эта музыка, –призналась Эл.

Мария с недовольством выключила композицию и начала отсчитывать такты, хлопая в ладоши и с считая вслух.

–Забыла, что ты шарахнутая, так лучше, – сказала она, когда ученица сделала верные движения в тишине.

ИсноваЭл замерла недалеко от собственного отражения. И вместо блондинкив трико и юбочке память выдала сумрачный образ бесполый, ближек мужскому, с проседью прядей в темных длинных волосах. Она видела воина в пещерной темноте или глубине колодца. Фигура выше и мощнее стояла неподвижно и смотрела на нее.Это тоже память?

–Не спи, – Мария шлепнула еепо затылку и выдернула из немой сцены с воином. – Встань ровнее!Руку выше!

Мария продемонстрировала как надо. Эл под впечатлением воспоминания не посмотрела на нее, просто выставив одну ногу вперед, другую назад, позволив телу двигаться, как ему угодно.

– Это тебе не ушу1! – завопила Мария резко и шлепнула ее по колену.

Эл выпрямилась.

– Можно я кое-что попробую? – спросила Эл. Мария нахмурилась в ответ. – Ты сказала, что моторика не пропадает. Я хочу проверить. Важно для воспоминаний.

– Давай.

Эл поймала равновесие, отвела ногу в сторону, развернулась и уверенно сделал стойку на руках, потом перекатилась через спину и встала на ноги. Мария наклонила голову набок и свела брови.

– Неплохо. Ты чем-то занималась. Боевых искусств мне тут не хватало.

– Продолжим?

Эл сосредоточилась не на теле, а на Марии и ее претензиях.

Наставница ругалась ровно на моменте, когда Эл догадывалась о ее недовольстве. Преподавательский напор Марии была чрезмерным, а жесткость наигранной. Она вопила для острастки, набивая себе очки к авторитету заранее, приучая Эл слушаться беспрекословно и не спорить.

Ее босса что-то сильно тревожило, и репетиций беспокойство никак не касалось. Чтобы отвлечься и выпустить пар, Мария начала еще пуще наседать. Избавиться от наставницы не представлялось возможным, она вцепилась в новую ученицу с намерением исправить все огрехи прошлого, выявив ее танцевальный талант во что бы то ни стало. Эл поняла, что ей легко удается обезьянничать, подглядывая за Марией в зеркало. Заслужить одобрение невозможно, Мария его не показывала, но ей нравилось, когда ученица выполняла требование. Мария ставила ногу, и Эл ставила ногу. Мария делала ножкой, и Эл делал ножкой.

– Не отвертишься. У тебя получается! А еще ты выносливая, – провозгласила Мария через час пятнадцать муштры. – Переодевайся.

В раздевалке после душа Эл прямо в белье встала в те позы, в которые ее тянуло во время урока, точно так, как хотелось встать ей, а не по требованию Марии. В этом было больше смысла и практики. Тело и разум знали лучше, как двигаться. Откуда проистекает эта практика движений стоило бы выяснить. Танцевальные па противоречили знаниям тела, легкая усталость, приправленная удовольствием от динамичный движений, выдала потребность в тренировке. Пожалуй, стоило продолжать.

За кофе Эл размышляла над самонаблюдениями. Итак. Что имеется?

Нападение в поезде, как допустимый вариант потери памяти. Амнезия своеобразная и избирательная, во всяком случае Эл не испытывала существенных неудобств в контакте с людьми или обозначении предметов. Тело имеет свои навыки, практиковала она не танцы и точно не балет.

Алешка с дедом правы, память не нужно из себя тянуть, ее нужно провоцировать.

Она допила кофе и приступила к работе.

В двенадцать к зданию подкатили синий фольксваген-пассат, универсал с пластиковым черным бампером. Авто был неновый, с царапинами по борту и дверцам. За рулем сидел Миша, а пассажиром был Алан. Барабанщик и архитектор высадились и прошли в зал. Походка Миши была уверенной, пружинистой, он крепким мужчиной за тридцать, не здоровяк. Взгляд у Миши уверенный, но без наглости. Алан наоборот: мягкий в движениях, немного медлительный и артистичный, чуть сутулый, ему еще нет тридцати. Он остановился, осмотрел фасад, взгляд ушел куда-то к крыше, потом вернулся к окнам, увидел ее и поспешил зайти.

– Добрый день, – приветствовала Эл.

– Добрый день, ангел. А как ты сюда залетела? – спросил Алан с улыбкой.

– В окно, – пошутила Эл. – Мария была тут.

– Она тебя возжелала настолько, что явилась в такую рань? – удивился Миша.

Они осмотрели очищенный от строительного мусора зал, накрытие тканью или полиэтиленом инструменты. Установка Алана была отодвинута немного вправо, а проход сквозь пятачок у сцены расчищен.

– Это ты тут орудовала? Одна?

– Пришлось. Мария просила приготовить зал к продолжению ремонта. Завтра сантехники приедут. Вам придется переместить инструменты туда, – Эл указала за занавес, – на отремонтированную территорию.

Эл держала в руках увесистую коробку и поставила ее на подоконник.

– Милый халатик. – Миша улыбнулся с прищуром.

Музыканты переглянулись. Миша посмотрел серьезно, Алан с умилением.

– Алан, а кто отвечает за ремонты и рабочих? – спросила она.

– Я, – ответил он.

– Мне нужно обсудить с тобой рабочие моменты. Мария дала мне список срочных дел.

Миша зашел за пластиковый занавес и оттуда донеслось:

– Я тоже хочу что-нибудь обсудить, почему он… А где?!!

– Твои чехлы в кладовке на лестнице. Временно, – ответила Эл.

– Она все тут разбомбила! – завопил Миша.

– На стене висит доска, на доске список, два перечня, что и где лежит. Музыкальный сегмент и то, что боится пыли – в кладовой на площадке. Ремонтные принадлежности и инструмент – в каптерке под лестницей. Алан, с тебя список дел на две недели. Я так понимаю, трубы для отопления отсутствуют, скоро отопительный сезон, нужно ускориться.

Миша вынырнул из-за занавеса.

– Тормозни, терминатор, а где нам репетировать?

– Там и репетировать, – она указала ему за спину. – Вы там поместитесь.

– Нам нужна акустика.

– А Марии нужен ремонт.

Алан помахал Мише и подошел к Эл.

– А где мы возьмем трубы? – спросил Алан.

– Мы с Марией нашли строительный рынок, где можно недорого закупиться, нужен водитель с машиной. Радиаторы я видела, они в подвале, сантехники принесут с собой сварку и все, что нужно для монтажа системы.

– Ты в этом разбираешься? – с улыбкой вздохнула Алан.

– Не космический корабль. А. Еще. Спустите стол и стул со второго этажа. Я буду работать тут, у меня нет кабинета. В бухгалтерии свежий ковролин, не хочу его затоптать.

Алан заулыбался шире и посмотрел на погрустневшего Мишу.

– Надо работать, – сказал он примирительно. – Послушай аранжировку. Я помогу ангелу.

Миша забрал сумку Алана, увесистую и большую, и пошел за занавес. Алан продолжал ворковать с Эл, и они отправились на второй этаж.

1Ушу – общий термин, обозначающий некоторые виды боевых искусств.

Глава 9

Прошла неделя. В потоке новой жизни Эл изучала себя и реакции на мир вокруг. Этот город ей знаком, она поняла это с первого дня, а потом по замечаниям остальных осознала, что он родной, особенно район обитания Владислава Константиновича и Алеши. Мотаясь с заказами для клуба, она легко пользовалась картой и распознавала топонимы в разговорах по телефону. Москву она знала основательно, как коренной житель. Пару раз Эл вообразила то, чего не было, с убежденностью, что здания нет, нашла его по указанному адресу. У Алешки родилась гипотеза, что она посещала Москву наездами, если она работала в горах, а значит, не замечала, как меняется город. Наблюдения складывались в пользу командировочной жизни. Пробуждение на полке поезда больше не казалось странным.

За вроде бы знакомыми и очевидными образами, за простой обыденностью, она ощущала пробелы в воспоминаниях таких далеких, как детство. Рыться в памяти смысла не было, напряжение отправляло ее в пустоту, без подсказок она не могла связать одно с другим. Отсутствовали какие-то специфические пласты. Порой мелочь, повседневная деталь задевала ключевую связь и воспоминания открывались, как веер. Так она вспомнила родителей. Она заехала на новый адрес, не подумав, но никого не застала. Решила, что пока рановато «возвращаться из командировки». Это решение оказалось ключиком к прошлому. Она прежде так делала.

Владислав Константинович и Федор Евстигнеевич откладывали эксперименты до возможного выходного дня. Эл была занята на работе всю неделю и приезжала поздно, когда Алеша уже спал. Мальчик дулся. Они договорились на компромисс.

Эл провожала Алешку в школу, а Владислав Константинович встречал или забирал, когда приходила его очередь по списку родительского комитета. Алешка «вел следствие» и по пути задавал массу разнообразных вопросов. Он выделил для работы тетрадь в линеечку, по пунктам писал туда наблюдения. Завел такую же для нее и давал задания как в школе, каждый день. Алешка выявлял ее умения, выдумывал массу наивных и полезных экспериментов.

Они разобрали будильник, старый фен, сломанный радиоприемник и пылесос. Пылесос и фен починили, приемник ремонту не подлежал, будильник отнесли часовщику, в нем лопнула пружина. Владислав Константинович сделал вывод, что Эл разбирается в технике, механике и электронике.

Танцевальные эксперименты с Марией навели Эл на собственное исследование. Ее тело оказалось ловким, реакции быстрыми. Неясным оставалась ее тяга к музыке.

Поздно вечером, когда работала только Маша-два в баре, Эл встала посередине танцзала, как была, в обычной одежде, и погрузилась в ощущения, которые криками глушила Святая Мария во время репетиций.

Эл села на пол и устроилась в удобной позе, кто-то научил ее сидеть так.

Ей не хватало той музыки, которая толкнет память к пробуждению. Не фоном, как любили делать люди, а мотивом, который пробирает до костей. За определенными музыкальными фразами или текстом следовали образы. Вспышки, зато точные, в полном спектре ощущений, с движением воздуха, шумами и запахами проявлялись мгновенно. Мелодии и стихи служили ключами, которые приходилось перебирать, как отмычки. Они открывали разные замки: яркие фрагменты или эмоциональные ощущения, которые жили сами по себе вне логического ряда и состояли из переживаний.

Пока все случалось спонтанно. Музыканты репетировали. Где-то непрестанно бубнило радио. Она сосредоточенно занималась своими делами, не слыша и не видя ничего кругом. И вдруг. В сознание врезался мотивчик, шлягер или незнакомая мелодия, Эл замирала в фейерверке вспыхивающих образов, в этот хаос погрузиться трудно, а потом вынырнуть сразу невозможно, она пыталась ухватить связи, сшить из разрозненных лоскутьев целое.

Некоторые нелепости и несовпадения она списывала на ошибки воспоминаний. С миром все в порядке, в нем вряд ли есть искажения, они в ее голове. Но вот кто она такая?

Она перебирала коллекцию пластинок Владислава Константиновича, среди классики ее зацепили кое-какие произведения и все же она их просто слышала раньше. Ноктюрны, которые ставила Мария, на репетициях мало ее задевали, но экспериментировать в фонотеке танцевального зала было удобнее, чем в квартире. Она ставила кассету, диск или включала музыкальную радиостанцию и просто сидела на полу.

Несколько раз видимые «воспоминания» уносили ее в космос или в непонятную эпоху, с живыми картинами как в костюмированном кино. Возможно, это и были просмотренные фильмы.

Дверь зала открылась, Эл почувствовала, как в ее ощущениях появился кто-то живой.

– Медитируешь? – Голос Маши-два, с приятной насмешливостью прозвучал от двери.

Она прошла к окнам и положила на тумбочку рядом с музыкальным центром упаковку с лазерными дисками.

– Что-то новенькое? – спросила Эл.

– Да. Таскаю всякое. Мой парень торгует на Горбушке. У него есть оборудование, которое их пишет, – она указала на диски. – Как жизнь? Мария тебя не заездила? Она сгрузила на тебя весь ремонт и заставляет танцевать. Не слишком ли?

Мария работала безостановочно, в танцевальную студию она вбухивала девяносто процентов сил, а на остальной клуб ее внимание переключалось, когда возникали проблемы, а они возникали каждый день и непрерывно. Мария отмахивалась, все бросала, бежала «заниматься девочками», пряталась от реальности в творчестве. Эл раскусила эту тактику день на третий и взяла технические вопросы на себя. Переговоры, звонки, поставки, рабочие и строители. Алан бросился ей активно помогать, тем самым давая понять, что она ему нравится. Первые дни он от нее не отходил, взяв часть рутины на себя.

Бармен подошла, присела на корточки и сунула руку в карман рубашки.

– Я тебе аванс принесла, – сказал Маша-два и протянула Эл несколько сложенных пополам купюр. – Негусто так вкалывать. А ты – моща, конечно, хоть с виду не сказать было. Я ставила на то, что ты свалишь через неделю. Самый долгий прогноз был у Мишки, он дал тебе месяц до момента, пока не явится обморок.

– У меня будет обморок? От чего?

– Святая Мария, конечно, тебе не скажет. Пошли в бар, я уже закрыла, там только медведи остались. Поговорим.

– Почему медведи?

– Я Маша, они медведи. Логично. Само как-то прилипло. У тебя тоже теперь есть кличка.

– Какая?

– Медведи прозвали тебя «Ми-шесть».

– Почему? Я похожа на грузовой вертолет?

В уме возникло сразу три ассоциации не только с вертолетом. Хотя вертолет не военный, иностранный мелькнул в уме во всех подробностях, вплоть до умения им управлять.

– Было бы круто. МИ-шесть – это как британская разведка. Ты ходишь в черном, шмотки английские, знаешь английский, и ты загадочная, странная. По-моему, у твоей амнезии есть страшная тайна, – уверенно заявила Маша-два. – Они верят, что обморок тебя не напугает. Пошли. Сидя посреди зала, ты ничего не поймешь.

– Я вроде не говорила, что у меня амнезия.

– Я бармен, моя задача понимать клиента с первого взгляда, – заявила Маша-два. – Ты что-то помнишь, что-то – нет. Ты странно себя ведешь.

Эл сунула деньги в карман и пошла за ней.

Маша-два громко протопотала ботинками по лестнице, ковровая дорожка не спасла. Эл только заворачивала на спуск, когда внизу хлопнула дверь.

Когда Эл вошла в пространство бара, Маша-два смешивала коктейль, к барной стойке подтянулись «медведи». Маша и три медведя уставились на нее.

– У меня два вопроса, – начала Эл, посмотрела на Машу, потом на троицу. – С чего вы взяли, что у меня амнезия и почему я из Ми-шесть?

– Ты не можешь ответить на простые вопросы. Или избегаешь точных ответов. Ты задумываешься там, где не нужно задумываться и наоборот, можешь так ответить, что все охреневают, – ответила Маша-два.

– Может, я по жизни такая, – возразила Эл.

– Ты ловишь предметы, – сказал один из медведей.

Эл присела на стульчик у бара и взяла стакан с предложенным коктейлем. Он оказался безалкогольный с ярким цитрусовым вкусом и мятой.

– Что за напиток? – спросила Маша-два.

– Не знаю. Похоже на лимонад.

– Не иностранка, – заключил еще один медведь.

– Почему?

– Все иностранцы знают, что такое безалкогольный мохито, – ответила Маша-два. – Парни, я считаю, что нужно погрузить ее в нашу реальность, чтобы не было потом неожиданностей, а то, по вашей версии, она кого-нибудь прибьет шариковой ручкой.

Эл посмотрела на медведей.

– Я? – удивилась она.

– Это версия, – сказал один из медведей. – Ее еще предстоит проверить.

– Я ловлю предметы? – спросила Эл. – Их все ловят.

– Не все. Единицы, криворуких людей больше. Ты исключение, – возразил самый старший медведь.

– Ты лист бумаги со стола уронила и поймала над полом, – заявил второй медведь.

– Ну и что?

– Не глядя, не помяв, схватила пальцами за край, – добавил третий.

– Ты не смотришь на чашку с кофе, а просто ставишь ее на блюдце, – сказал первый. – Ты не смотришь на предметы, ты их просто берешь и никогда не путаешь одно с другим.

– Проверим? – предложила бармен.

Она бросила на столешницу бумажную салфетку, чайную ложечку и поставила стакан.

– Закрой глаза. Я перемешаю, а ты возьмешь, что попрошу. Спорим, ты не ошибешься?

Эл закрыла глаза, после шуршания и перешептывания медведей у плеча, послышалась команда:

– Ложка!

Эл вытянула руку и взяла предмет. Открыла глаза. Ложечка была у нее в пальцах.

– Фантастика, – сказал средний медведь.

– А когда вы это заметили? – спросила Эл.

– Постепенно, – ответил старший медведь.

– А чем им еще заниматься? Сидят, по сторонам глазеют, – ответила Маша-два.

– Ты занимаешь позицию в зале, когда работаешь тут и всегда так, чтобы всех видеть, – заметил медведь.

Они принялись перечислять.

– И ты смотришь по окнам.

– Ты ни разу не запнулась.

– Ничего не уронила.

– И не разбила.

– Ты считаешь в уме, без калькулятора, – вклинилась в диалог Маша.

Эл осмотрела Машу и медведей, они в ответ смотрели пристально.

– Я умею считать в столбик, – ответила Эл и смолчала, что может взять интеграл, это установил Владислав Константинович.

– Ты бог составления списков, – сказала Маша-два. – Ты их фигачишь без черновиков по степени важности сверху вниз. Всегда по десять и по разным вопросам у тебя свои списки. И ты запоминаешь телефонные номера. У тебя мозги, как у робота.

– Что там про обморок? – поинтересовалась Эл. – Не первый раз слышу. Вы подозреваете у меня какую-то болезнь? А мои способности – ее побочные эффекты? У меня опухоль мозга?

– Нет. Обморок – это не состояние, это кликуха бывшего мужа Святой Марии. Он бандит, – ответила Маша-два. – Я его людям десятину отстегиваю, чтобы бар работал. Они поставляют мне паленый алкоголь. Приходится мириться. Мария сказала тебе заниматься моим поставками, так вот – не лезь, я со своей бухгалтерией сама разберусь. Все администраторы делали вид, что у меня с Марией касса общая, но это ни разу не так. Если бы так было, бар сто раз бы прогорел.

– Почему?

– Жизнь. Думаешь, ее танцы много денег приносят? На коммуналку только хватает, а она частными уроками живет, дрючит кордебалет и школьниц. Я плачу санэпидемстанции и пожарке, чтобы не лезли. Все – с прибыли бара. Я пока не даю пойти по ветру этому «Одуванчику», у меня вся выручка, а у нее – только ремонт. Бизнесмен она фиговый. Бизнес-леди, блин. Актриса. Не бизнес, а театр.

– В перспективе – погорелый, – заключил один медведь.

– И как ты выкручиваешься? – спросила Эл.

– Пиво разбавляю. Бухло паленое продаю. К пятнице всем после пятой становиться по барабану, что они пьют. Я качественное даю, только когда заказывают бутылку на несколько человек, а то попадется эстет и обязательно заметит. Иначе не прожить.

– Мария была замужем за криминальным авторитетом?

– Ага. По большой любви с его стороны. А потом она застала его со шлюхами в бане и подала на развод, – ответила Маша-два. – А откуда у нее бабло на клуб, на ремонт и на студию? В «Большом» столько фуэте не навертишь. Ей это по разводу досталось. Ее мужик раскис и отдал ей это здание и одну квартиру в хорошем районе. А теперь он все хочет обратно: и клуб, и Марию. И это проблема из проблем. Проблема номер один в нашей реальности.

– А почему его зовут «Обморок»? – спросила Эл.

– Никто не знает. Мы просто слышали, – ответила Маша. – А так он Сергей Сергеевич.

Эл задумалась. В этой ситуации что-то было. То самое, едва уловимое, близкое как тонкая граница ее беспамятства. Эл зацепилась за самонаблюдение.

– Как только тут начинает налаживаться жизнь, – продолжала Маша-два, – или появляется толковый помощник у Марии, является Обморок со своими и начинает запугивать и придираться. И все сбегают.

Эл нахмурилась и отпила напиток.

– Вот почему так просто. Вот почему она взяла меня. Без всякой надежды.

– Она в тебя поверила от безнадежности. Так поверила, что на третий день отдала ключи и разрешила лазать в мою кассу, – сказала Маша-два.

– Я не лазаю, я у нее деньги на стройку брала.

– Спасибо. Я заметила.

– А тебе не страшно?

– А это мой бар. Я со Святой Марией, как бы, в доле. Я вписалась по дури и выкупила бар, это даже не субаренда. Мы совладельцы здания. Кранты ей, кранты и мне.

Эл не стала спрашивать, откуда у Марии Андреевны такие средства, хотя девушка она предприимчивая более чем. Имидж приверженца какой-то молодежной субкультуры не мешал Маше ловко ворочать баром.

– Все так плохо? – спросила Эл.

– Нет. Из-за дефолта Святая Мария торчит Обмороку на деньги. Можно отбиться, если долг отдать. Сумма там не такая большая. Парни с группой решили заявиться на музыкальный конкурс от мэрии, там хорошие призовые даже на втором месте. Алан обещал поделиться. Я впишусь. Наскребем. Только надо это все к середине октября, к открытию. Пока время есть. Пока он ее на счетчик не поставил.

– Не поможет. Это дело принципа, – сказал один из медведей. – Они все равно не отстанут. Если захотят, сделают рейдерский захват.

– А как этого избежать? Варианты есть? – спросила Эл.

– Я предлагала ей тут все отремонтировать, сделать конфетку и всучить ему ключи. Фиг с ним, начнем сначала и порознь. Она не хочет. Вцепилась в это место и – ни в какую. Он приезжает, а она потом запирается в кабинете и рыдает, – сообщила Маша.

– А завтра здание отдать нельзя? – спросила Эл.

Почему-то варианты спасения Марии стали ей интересны, а отступление – простым, но не лучшим решением.

– Не-а. Он ей работающее отдал. Тут были магазины. Она все разбомбила и начала переделывать в свою мечту. Теперь только после окончания ремонта и так, чтобы ему понравилось. Он Алана еще не покалечил, потому что он англичанин и за ним стоит британское посольство, Алан у нас с каким-то аристократом в родстве.

– Мишка на Кавказе служил, у него оттуда друганы есть, своя мафия, – заметил старший медведь, – он себя в обиду не даст.

– Кир с Пашкой всегда парой ходят, – добавила Маша-два. – Парни осторожно себя ведут.

– Да. Не все так романтично и радужно в «Одуванчике», как казалось, – посочувствовала Эл.

– Тебя это напрямую теперь касается, – сказала бармен.

– Это меня чуть-чуть успокаивает, а то все как-то гладко складывалось, аж не верится.

Маша и медведи смотрели с изумлением.

– Думай, что будешь делать, когда Обморок прикатит. Он всех администраторов до тебя сгнобил, – сказала Маша-два.

Эл допила напиток и почесала лоб.

Глава 10

После двух недель от пробуждения на полке плацкарта мир разделился на то, что она помнит и знает и на то, что знает, но не помнит откуда. Эл прочла короткую энциклопедическую справку и страницу справочника по медицине. Специфическая потеря памяти в причине своей находилась где-то глубоко, глубже, чем удар по голове. Только вернув себе себя, можно было понять, что произошло или наоборот.

Ей нравилась эта новая жизнь, она-то как раз была понятной. В кафе «Одуванчик» тусовалась замечательная компания. Название новому заведению Мария не придумала, и старая вывеска являлась символом легкого времяпрепровождения.

С утра Эл отводила в школу Алешку, и перед калиткой он торжественно вручал ей новое задание, записанное в тетради на сорок восемь листов в линеечку. Накануне вечером, еще до ее появления в квартире Алексей старательно сочинял пункты испытаний, которые она должна выполнить и проверить навыки. Алешкина фантазия не иссякала. Игрой в сыщиков увлекались три великовозрастных дядьки – завсегдатаи бара, по округе известного как «Маша и медведи». Эл показала им «Дневник расследования», они одобрили старания мальчика и давали советы.

Алешкины записи и наблюдения завсегдатаев бара подвели Эл к мысли, что выявление способностей приводит окружающих к ненаучным выводам в пользу мистики и сверхспособностей. А Эл – к убеждению, что стоит помалкивать о результатах экспериментов и пора сбивать следствие с толку. Эл все больше размышляла над осторожностью, что не стоит выставлять себя напоказ, давать повод для подозрений невесть в чем. Помимо ловкости медведи заподозрили ее в телепатии и телекинезе.

Наудачу Владислав Константинович и Федор Евстигнеевич внезапно увлеклись иной научной задачей, которую подкинул пожилому физику новый научный журнал, пришедший в университетскую библиотеку, а потому старики вернулись на стезю исследований абстрактных величин и научных гипотез.

Мысль Алана пошла иным путем. Он начал приходить в будущий клуб к десяти, в одно время с ней. Ежедневно Алан приносил кассету с песнями и включал маленький магнитофон на подоконнике. Под настроение после репетиции он что-то наигрывал на синтезаторе, просил ее угадать или спеть вместе с ним.

Музыка на английском ассоциаций не вызывала, Эл пересказывала ему переводы и льстила знанием его родного языка. В произношении он определил некий акцент, но Эл была уверена, что он льстит ей в ответ. Потуги Алана сводились к нулю как в музыкальных экспериментах, так и в амурных. Его вздохи и ухаживания казались Эл неловкими и наивными. Англичанин проявлял деликатность, не терял надежды и не оставлял попыток.

В очередное утро у двери ждал не Алан, а Миша, его «Пассат» одиноко стоял на пятачке асфальта у клуба, Эл заметила машину издали.

Они вместе вошли в зал.

– Здравствуй, новый день! – провозгласил барабанщик, воздев руки к потолку.

– Новый день, – задумчиво согласилась Эл.

Миша повернулся и повел рукой, как актер, с намерением что-то продекламировать.

– Алан дал мне задание на вашу музыкальную угадайку. Он разочарован, что не увлек тебя современной европейской музыкальной культурой, видимо, потому что его иностранное происхождение не позволяет глубоко проникнуть в твою русскую душу.

– Ты слишком многословен, Миша. Алан лучше бы план зала передал, и замеры окон обещал. Краску посчитать нужно, – говорила Эл, натягивая халат.

Она организовала рабочее место посреди зала за стареньким столом и сидела на не менее старом стуле. В ящиках лежали блокноты и папки с документами, счета или накладные. Эл переложила тетрадь с Алешкими заданиями из пакета в верхний ящик.

– У меня есть идея. Спорим, я найду песню, которая тебе понравится, как минимум, а то и пробудит твое подсознание, – заявил Миша.

– На что спорим?

– На поцелуй, конечно.

– Не дождешься.

– В конце концов, это же тебе нужно.

– Мне? – Эл ткнула себе пальцем в грудь. – Мне нужно, чтобы все немного успокоились, а то все кругом перевозбудились от моей амнезии больше меня.

– Ты захватывающая личность. Загадочный ангел. Может быть, ты нас разводишь. А у тебя, правда, амнезия? – Миша прищурился. – Может быть, ты спустилась с небес, чтобы нас спасти? Или интригуешь и давишь на жалость.

– Похоже, что меня нужно жалеть?

– Мне лично кажется, что тебе требуется мужская забота, а то ты многовато на себя загребла. Люди так обычно пашут не от хорошей жизни.

– Все, устраиваясь на работу, заявляют о недугах?

– Да, верно, такое нормальные люди не рассказывают. Ты честная, и Мария этим воспользовалась.

– Что ты там удумал, а то мне работать нужно.

– Ничего сверхнеожиданного. Я пою, ты слушаешь.

Миша убежал за пластиковый занавес и вернулся с гитарой.

– Ты же барабанщик, я думала, ты сейчас выдашь дробь, и я начну маршировать.

– Что-то нам всем подсказывает, что ты не так проста! Еще неделя и это мы будем маршировать.

Ее стул был единственным в зале, и Миша его забрал от стола и поставил поближе к занавесу. Он сел, пристроил гитару на коленях и задумался.

– Какие песни вызывают у тебя наибольшие ассоциации?

– Не могу точно сказать. Разные. Дело в текстах. Музыка сама по себе тоже действует.

– И что происходит, когда ты слушаешь?

– У меня в голове мелькают обрывки, как плохая съемка, как драная кинолента, фрагменты. Проблема в том, что они не вяжутся с тем, в чем я сейчас живу.

– Я придумал. Если я попаду в ассоциацию, ты мне ее перескажешь?

– Без проблем. А ты дашь мне порулить? Мне нужно проверить, есть ли у меня навык вождения.

– Только не здесь. Тут развязка со сложным движением, мне без машины с барабанами – никуда. Я отвезу тебя на пустырь и там проверим. Идет.

– Согласна.

– Так что поем? Задай тему.

– Что-нибудь про авиацию. Про полеты.

Миша подумал, поправил гитару и выдал уверенный ритм, потом запел:

– Туман, туман.

Седая пелена.

И всего в двух шагах

За туманами война.

Идут бои без нас,

Но за нами нет вины.

Мы к земле прикованы туманом –

Воздушные рабочие войны.

...

Туман, туман,

Окутал землю вновь...

Далеко, далеко,

За туманами любовь.

Долго нас невестам ждать

С чужедальней стороны.

Мы не все вернемся из полета –

Воздушные рабочие войны1.

За строчками стихов, за смыслом поплыли образы. Туман. Туман. Силуэт старенького самолета с подвесными крыльями, моноплан начала века показался реальным. И туман реальным. В густой пелене тумана за старенькой, поцарапанной школьной партой сидят люди: парень в форме с винтовкой, старик с закатанными по колено штанами и с ним мальчик, мужчина в кепке шофера, матрос, лица, лица. Тяжесть кожаной куртки на плечах. Эти люди спаяны одной надежной на самолетик с парусиновыми крыльями… и на нее. Она притворяется парнем. Нелепо, но у нее получается. Воспоминания не похожи ничем на эту жизнь, словно прошлое.

Миша остановился, и Эл посмотрела на него.

– Знаешь песню?

– Нет. Впервые слышу, но ассоциации были.

– Сработало? Заметно. Ты аж пропала, ушла в себя.

– Давай еще.

– Так все. Я куплет, кажется, забыл. Что ты видела?

– Словно кино в голове, но отчетливо самолет. Люди. И туман там тоже был. И когда туман, то покой, спешить не нужно. Старый аэроплан, словно из музея. И запах резкий, больше медицинский. От него иногда голова болит. И море.

– Туман – это был просто намек. А ты вспомнила реальный туман?

– Да. Все реально, словно я там была.

– А что еще? Какие воспоминания? Было также отчетливо?

Миша заинтересованно и с сопереживанием подался вперед, просил взглядом: «Давай, вспомни».

– Пожарная машина. Пожар. Что меня поезд сбил.

– Ты бы тут не стояла. Пожар на аэродроме, может быть. Я однажды видел, как горел самолет. Жутко. Оттуда твоя травма.

– Нет. Тот самолет был цел, а туман был с моря. Мы на поле сидели, ждали, когда туман пройдет, – пересказывала Эл.

– Логично. Еще? Помнишь что-то еще? Какие ассоциации. Рассказывай, так быстрее выплывет.

– Я танцую что-то в зале Марии. Что-то не современное и не балет. Я, когда зал первый раз увидела, мне показалось, что я там была однажды.

– И была?

– Не знаю. Не здесь конкретно, может быть.

– Здание-то старое и стандартное. Их не то что по Москве, по стране полно. Гадай не угадаешь. А что за музыка?

– Не знаю, музыку ту, я не нашла в дисках.

– Напой.

– Lascia la spina, cogli la rosa; tu vai cercando il tuo dolor. Canuta brina per mano ascosa, giungerà quando nol crede il cuor.

– Сильно! Это что-то из классики. Похоже на итальянский. Надо Кира спросить, он у нас в консерватории учится. Наверняка знает, я не подскажу. Да. Занимательная чехарда у тебя в голове. Море, самолет, пожар и... Хм. Менуэты с пируэтами. Все признаки интересной жизни или богатая фантазия.

– Меня медведи МИ-шесть прозвали, я думала это вертолет. А в глазах стоял какой-то Сикорский или Аэрбас с обвесами.

Миша засмеялся.

– Что такого, если ты по горам людей спасала, там самое место вертолету. Так и быть, машину я тебе дам опробовать, но вот аэроплан с вертолетом – это не ко мне. Ну ты, и кадр! Женщина-загадка! Ответь мне, дева чýдная или чуднáя, у Алана есть хоть какие-то шансы?

– Нет, – ответила Эл.

– Нисколечки?

– Нисколечки.

– А у меня?

– Аналогично.

– Твое сердечко занято или мы тебе не нравимся?

– Не могу ответить на оба вопроса.

– Почему?

– Потому что это личное.

– В тебя тут все влюбились, даже три медведя разом, ты общественное достояние. Лично я пребываю в полнейшем недоумении. Ты красотка, спору нет, но у тебя мышцы как у парня, суровая задумчивость и странные музыкальные пристрастия. За неделю ты тут столько наворотила, сколько никто не смог. Твоя двинутость скорее пугает, чем добавляет обаяния, но при этом люди к тебе тянуться. Строителей пригнала, отопление сварили, не замерзнем, аптечку в баре завели, а Алан поехал новые двери заказывать по проекту, между прочим. И он ходит к десяти, как на работу.

– И когда ждать Обморока? Мне рассказали, что он всем угрожает.

– Не всем. На Марию он давит, а вот на тебя наезжать будет. Вот поставим новые двери, окна отремонтируем, и жди кортеж без мигалок. Проблесковый маньячок.

1Слова - К. Рыжов, музыка - А. Колкер. Песня из к/ф «Хроника пикирующего бомбардировщика» (1967г.)

Глава 11

Миша верно описал обстановку.

В «Одуванчике» ремонтировали окна первого этажа. Рабочие сняли полиэтилен и восстанавливали старые рамы, переделывали крепления и упоры, меняли треснувшие стекла.

Сквозь открытые окна Эл заметила мужчину в кожаной куртке, который крутился на удалении от кафе, один и тот же человек раз в день на пару часов занимал пост поблизости. Если накрапывал дождик, он сидел в машине на противоположной стороне проезжей части.

Теперь в чистых витринах окон не висел полиэтилен и можно было наблюдать за улицей.

Эл припозднилась, Мария терзала ее в танцзале, особенно раздраженная в этот вечер. В обычном рабочем режиме Эл не позволяла ей орать на себя, как разрешали другие. Эл осаживала босса каждый раз, когда Мария поднимала крик. Зато на репетициях она отводила душу и не стеснялась в выражениях, костерила ученицу. А потом возмущалась:

– С тебя как с гуся вода! Ори не ори – смысла никакого.

– И не будет. Я разрешаю тебе ругаться, потому что ты за день устала и отводишь на мне душу, остальным меньше перепадает.

– Ты спокойная, как танк! У тебя нет эмоций?! – убавляя тон, замечала Мария.

– Мне кажется, что в этом нет смысла. Ты начинаешь орать, когда не справляешься с ситуацией.

– То же мне, психологиня выискалась, – ворчала Мария. – Твоя кривая спина меня бесит.

– Она не кривая, я так научилась ловить баланс. Ты сама сто раз замечала, что у меня иная постановка движений. Я не ору на людей из четвертой позиции.

Мария вытянула руку, махнула ею, чтобы возразить и возмутиться, и посмотрела на свои ноги в четвертой позиции.

– Ты вообще не орешь.

– По-моему, это больше тебя раздражает, – заметила Эл.

– Я тебе завидую! Как можно спокойно терпеть этот бардак и не выматериться!

– Это не бардак, это свободная схема взаимодействий. Управляемый хаос.

– Вот! У тебя деревянная психика и тело поэтому деревянное!

– Нормальное тело. Я даже поправилась.

– Я тебе поправлюсь! Прекращай жрать печенье и бутеры в баре.

– Альтернативы нет. Попрошу Марию Андреевну заказать морковку.

– Давай к станку.

– Все. Тормозим. Девять вечера, мне еще домой добираться.

Эл подошла, взяла с подоконника танцзала свои часы и показала Марии циферблат. Та уперла руки в бока и устало опустила плечи.

– Хорошо. Завтра пропускаем, еду выбирать скатерти для ресторана и стекло.

– Ты психуешь. С каждым днем все сильнее, – сказала Эл.

– Не грузись моими проблемами, я не хочу с тобой дружить.

– Почему?

– Так я быстрее потеряю еще одного администратора, а ты – просто находка. Тебе бы министерством командовать. Не сбегай, а. Дай хоть открыться.

– Зданию нужна охрана.

– У меня на нее денег нет. Парни дежурят по ночам по очереди, я разрешаю им спать в кабинете на диване. И на том, спасибо.

– Надо над этим подумать.

– Подумай. На то ты и умная. А я могу только ноги в позицию ставить, – зло заметила Мария.

– Батман-тандю и плие – безусловно изящно, но я начинаю делать выводы, что мне по душе не красивая постановка ног и рук, а изящные решения, – с улыбкой сказала Эл.

Замечание заставило Марию улыбнуться.

– Я не сбегу, – заверила Эл.

Мария посмотрела с печалью и ничего не сказала.

Эл приняла душ, переоделась и спустилась в зал будущего клуба, решила обсохнуть немного перед уходом и посмотреть план действия на завтра.

Зал убрали и отдраили, чтобы покрасить стены и наконец-то положить на пол покрытие. Ее стол все еще стоял посередине у единственной колонны, которая воткнута не по центру, а по особому замыслу архитектора здания. На вопрос, почему она расположена именно так, Алан пожал плечами, а Павел сказал:

– Потому что сопромат.

На столе был развернут план. Сегодня дежурил Алан. Он сидел за своими клавишами в углу будущей сцены и наигрывал мотив, звук шел прямо в наушники. Он не сразу ее заметил, поднял глаза, освободил одно ухо.

– Привет, ангел, – нежно и с чарующим акцентом выдохнул он.

Эл подошла.

– Алан. Не вздыхай. Ты напрасно подбиваешь ко мне клинья, как парни говорят. Не хочу тебя расстраивать, но мне не интересно.

– Дай хоть помечтать. И кто о тебе тут заботится, кроме меня. Я буду твоим рыцарем.

– У тебя прекрасный русский. Ты даже падежи не путаешь.

– У меня в детстве был русский гувернер.

– У тебя был гувернер?

– Я аристократ. – Алан поклонился. – Мои родители были на приеме у королевы Елизаветы второй, а мой дядя работал в кабинете Маргарет Тэтчер.

– Вот это уровень! Что ты делаешь в России?

– Мне нравится Москва. Русские девушки. Я хочу русскую жену.

– Почему?

– Вы еще умеете любить беззаветно и цените мужественность, а не только деньги.

– Ничего не могу сказать по этому поводу.

– Ты замужем.

– Почему ты так решил?

– Это сказала Мария, когда утешала меня, когда я был в печали, что ты меня не видишь. Не видишь моего интереса. Игнорируешь сигналы. Она сказала, что у тебя взгляд замужней женщины.

– Опять же ничего не могу сказать по этому поводу.

– Что ты заладила, как прессекретарь министерства иностранных дел, – возмутился Алан. – Ты же что-то чувствуешь?

– Что-то чувствую, но не то, что тебе хочется. Не зря меня прозвали МИ-шесть.

– Это грубо, – нахмурился Алан.

– Мне все равно. Извини, что испортила тебе настроение.

– Ты не виновата. Все нервничают. Мария всех заводит. Последнее время она особенно хамит. Ты молодец, что не поддаешься. Я слышал, как она на тебя орала в зале. Мы с ней давно возимся, и все устали.

– У вас сплоченная компания.

– Согласен. Это ценно. Потому я еще тут. Мы договорились не бросать Марию, хотя перспективы тут совсем нехорошие. Или не совсем хорошие. Как лучше сказать?

Эл подошла к плану и посмотрела чертеж.

– Ты поменял эскиз.

– Это все еще сто раз поменяется. Мария хочет большой танцпол, хочет, чтобы можно было устраивать шоу. У нее, как вы выражаетесь, семь пятниц на неделе. Если следовать ее фантазии, не останется места для гостей.

– А ты кто больше: архитектор или музыкант?

– Я архитектор с душой музыканта.

Что-то очень родное звучало в этом определении.

– Ты не согласна?

Она подняла на него глаза.

– Это мысли. Меня начинает раздражать, что я не могу пробить какую-то завесу у себя внутри. И кажется, что этот барьер то тонкая пленочка, а то гранитная плита.

– А вдруг та часть тебя не хочет вспоминать, – подсказал Алан. – И это хорошо и правильно.

– Я с самого начала, как очнулась и стала осмысливать, так и подумала о шансе пожить иной жизнью. А как ты к этому пришел? – Эл обвила рукой зал.

– Я тут из-за музыки. Я подрабатываю в бюро, в отделении британской компании, делаю проекты с большими пространствами, я это умею. Мне не нужно сидеть в офисе, для чертежей есть компьютер. Помощь здесь – благодарность, за возможность играть музыку. Мария мне почти ничего не платит. Я с детства хотел свою группу. Только в Англии и в Лондоне это невозможно. Там индустрия и лейблы, тяжело пробиться. А тут – дикий рынок. Здесь много хороших музыкантов и качественной музыки от поп до рока, хотя ваш рок – это смешно для британца. Мне нравится ваш Шевчук.

Алан посмотрел на нее, выдернул штекер наушников из разъема, подключил другой и подобрал на клавишах начало какой-то композиции.

– Это ты собрал группу? – спросила она.

– Да. Я увидел Кира на улице в переходе. Он играл на гитаре, мне понравилось, мы разговорились. Я узнал про саксофон. Он привел Пашу. Мишка пришел по объявлению. Пока мы играем чужое. Я пишу. Мишка что-то придумывает. Кирилл доучивается в консерватории, он будущий композитор, но тяготеет к классике и джазу. У нас еще нет собственного стиля. Клубная группа – это пока единственный путь. Посмотрим, что получится. Мне нравится продюссировать. У меня пока есть маленький доход, и мне не приходится считать пени, я могу себе позволить уделять музыке время.

– Жаль, что не могу вот также рассказать о себе, – вздохнула Эл.

– У тебя очень красивые глаза. Меня завораживает или пугает твой взгляд, больше завораживает. Не спеши туда, за завесу, вдруг она таит что-то ужасное. Мишка сказал, что его музыкальный тест был удачен. Я нахожу, что он правильно сделал. У меня есть гипотеза. Ты чувствуешь только тексты с глубоким смыслом. Умения распознавать хорошую поэзию – это сложный вид мышления. Я не Маша-два, я не настолько знаю язык, чтобы философствовать на нем. Ваши стихи я понимаю неплохо.

– Маша еще и учиться?

– Она студент МГУ. Заметила, что иногда открывает ее парень или медведи. Это когда у нее пары.

– Филфак?

– Это не филологичесикй, а философский факультет. Она не любит, когда путают. А еще она феминистка.

– Вот это Мария Андреевна!

– Вернемся к музыке. У тебя есть полчаса?

– Пока волосы сохнут, – кивнула Эл.

– Сейчас я спою, а потом, пока Маша закрывает бар, я провожу тебя до трамвая. Можно?

– Я не против.

– Мне нравится, когда ты поешь по-английски, но это не приводит к воспоминаниям. Это будет ваш русский рок. Подпевай, если знаешь. – Он выбрал регистр и приступил после тихого проигрыша:

Дождь, звонкой пеленой наполнил небо майский дождь…

Гром прогремел по крышам, распугал всех кошек гром.

Я открыл окно, и веселый ветер разметал все на столе —

Глупые стихи, что писал я в душной и унылой пустоте....1

Акцент Алана сначала удерживал ее внимание, потом Эл вникла в текст и расслабилась. Образы поплыли сами. Это видение пришло ярким полноценным куском.

С неба сыпались капли, оседая, на уже мокрых волосах. В шорох уже знакомого дождя, который тут шел ежедневно, добавился не звук падающих на тротуар и по лужам капель, а звук обрушения, как оползень в горах или разбитое на мелкие частички стекло где-то под потолком зала. Масса осколочков мелкими частицами и кусками покрупнее летит вниз. И она вместе с ними в этом потоке устремляется в неизвестность. Кусочки не режут ей кожу, а липнут к ней. У события нет низа и верха, но есть направление. И она меняется, облекая себя этими частицами. Они присасываются и прирастают к телу, становятся новой кожей. Это тяжело. Масса кристаллов, не дождь и не водная взвесь, а увесистая ткань, стягивает, обволакивает тело и мешает двигаться свободно.

Она выныривает из воды в этой тугой массе влаги и каменного одеяния и сразу ложиться на дно, чтобы отдохнуть... А потом проваливается в пустоту, течет куда-то далеко-далеко, не к берегу или иной цели, а к ощущению. Она отзывается на призыв. Она образ в чем-то жарком воображении, чей-то сон. Потом уже ничего не мешает ей двигаться и кружиться, она «приземляется» в танцевальном зале Марии, в повороте менуэта и держит руку на плече, пальцами ощущая шерстяную вязку свитера. И просыпается.

На щеке высохла капля влаги от волос и кожу тянет. Напротив стоит напуганный Алан. Она протянула руку и замерла, как помнит видение. Там кто-то был. Она опиралась на его плечо в убежденностью, что наконец-то нашла опору, что-то ценное не только для нее.

Что тут реально? Где была реальность? Только что была реальность. Но чья?

– Элли... Тебе нехорошо?

Она застревает там и тут.

– Я, пожалуй, провожу тебя домой. Попрошу медведей меня дождаться, – говорит Алан издали.

– Эй! Мы уходим! Я закрываю! – из-за больших двустворчатых дверей, затянутых в полиэтилен, кричит задорный девичий голос.

– Мы уже идем! – слишком громко ударяет по ушам голос мужчины рядом.

Это не он. Там был другой.

Алан. Этот мужчина рядом – Алан, британец. Он принес и натянул на нее куртку, и новое ощущение-воспоминание накрыло ее. Мужские руки, запах гари... сильный запах гари... и красная машина. Куртка. Часы.

Эл трогает запястье, где болтается большой браслет. На циферблате особенная окалина с фиолетовым отливом и точечки, как созвездие, и небольшая трещинка. Стрелки показывают десять-десять. Должен пойти состав. Поезд.

– Ее накрыло, – говорит рядом женский голос.

Она смотрит на клеточки ткани рубашки Маши-два. Рядом топчутся озадаченные три мужика.

– Я вызову ей тачку, – заключает Маша и уходит.

Ее грузят в такси и просят адрес. Она путается и шарит по карманам. Там есть заготовленный на такой вот случай листочек из школьной тетради, на нем – адрес и телефон. Первый раз за две недели она читает этот адрес, но он не тот, какой стоило бы назвать.

Таксист что-то говорит, пытается завести беседу. Она села на заднее сидение, а он поворачивается и говорит, отвлекается от дороги.

Она выходит из машины и идет к незнакомому подъезду. Там нет домофона с кнопочками, нужно набирать номер квартиры и вызывать. Отвечает Владислав Константинович. Она поднимается в квартиру.

– Элли. Я уже волновался. Вы совсем переработали. Чаю?

Она отправляется в кабинет на знакомый диван, а дальше будет темнота, но уже без него.

Алик остался в темноте, он ее узник. Навсегда.

1Песня «Дождь» группа ДДТ (1986 г.)

Глава 12

«Как ты в пути?»

…

«И кажется все: по нулям кислород и бензин...»

…

Эл поднялась с дивана, натянула футболку и штаны и босая пошла на кухню.

Владислав Константинович сидел на стуле спиной к окну. Яркое осеннее солнышко светило ему в спину, и седина на макушке искрилась. На подносе стояла сервировка к завтраку. Он нарезал на ломтики докторскую колбасу, старательно отмеряя ровные одинаковые пластинки. Завтраки, обеды и ужины в столовой были правилом этого дома. Эл не хотелось церемоний.

– Доброе утро, – поздоровалась она.

– Доброе-доброе.

– Ты-ы-ы-ы не оди-и-ин! – хрипло голосил Юрий Шевчук из динамика радио.

– А можно выключить? – попросила Эл.

– Эл, простите. Я вас разбудил. Я вдруг запамятовал, что вы в квартире. Редко вас вижу. – Владислав Константинович ткнул кнопку, и песня оборвалась.

Эл вздохнула.

– Не вы, а эта песня. Она меня преследует... Меня преследует музыка. И...

Эл села напротив математика и передернула плечами. Она потянулась к кофейнику, но старик его отодвинул.

– Я лучше вам чаю налью. Вид у вас не для кофе.

– Я плохо спала. Не могу сказать, спала ли вообще. Кофе мне необходим, подхлестывает метаболизм и проясняет голову. На моем мироощущении кофе не сказывается.

Эл все-таки налила в чашку тёмного хорошо пахнущего напитка и потянулась за молоком.

– Могу я поинтересоваться, что вас снилось?

– Это словно не сон был. Это... м-м-м, представьте, что вы подключились к другому человеку и видите мир его глазами.

– Не могу такое вообразить, – признался математик. – Мы тут рассуждали с Федором Евстигнеевичем. Простите обсуждали вас. Элли, мы полагаем, у вас контузия. Вы нездоровы. Вы вчера, когда приехали, на вас лица не было. Что-то случилось?

– У меня, кажется, галлюцинации. Очень яркие. Вчера была одна такая. Мне не было буквально плохо, легкая потеря связи с реальностью. Иное ощущение пространства. Словно я – везде.

– Это и есть последствия контузии. Вы к тому же перенапряглись. Вторую неделю без выходных, с утра до вечера. Здоровому человеку было бы сложно. Вы явно не оправились.

– А где Алешка?

– У него сегодня шахматная секция, потом он с друзьями идет на день рождения. За ними присматривает мама из родительского комитета. Мы с Федором собираемся на дневной спектакль. Я предлагаю вам остаться дома и как следует отдохнуть. Квартира в вашем распоряжении.

– Вы правы. Сегодня в клубе ставят двери. Я там не нужна, там будет архитектор, рабочие и начальница. Без меня разберутся.

– Что вчера случилось? Может, все же поделитесь? Пусть мое мнение ничего не значит для вас, но вы в положении, когда посторонний может помочь.

– Я похожа на сумасшедшую?

– Вы необычная, но не сумасшедшая. Ваши поступки логичные, поведение разумно, хотя я не психиатр.

При упоминании психиатра что-то снова дернулось внутри. Эл призналась:

– Я вижу то, чего нет. Словно другие времена. Другую реальность. Музыка провоцирует мои видения.

– Может быть, это воспоминания. Расскажите. Например.

Эл указала на радио.

– Песня, например, под которую я проснулась. Третью жизнь за рулем. Когда она звучит у меня в голове, ее поет не этот певец, а другой мужик, здоровый, с бритой головой, полуголый, в крови и татуировках, похожий на зэка. Он ее так орет, словно от громкости зависит его жизнь. А еще, пожарная машина, за рулем – я, и меня сбивает поезд. А до этого кто-то мне хорошо знакомый в прошлом надел на меня куртку и часы. Но я не знаю кто он.

Лицо Владислава Константиновича менялось по мере развития сюжета.

– Это объясняется контузией. Эпизодическая память. Может быть, вы преувеличиваете впечатление, но в целом...

– По тем отрывкам, по сумбуру в ощущениях, там происходило что-то необычное. На мне одна царапина, хоть и большая. И та зажила уже. Эл почесала остатки белого шрама на плече. Прошлое словно за какой-то стеной. Кино выключили, а потом включили, когда я ударилась головой о верхнюю полку в вагоне. До этого существует какой-то бессвязный набор образов из разных времен. А еще я замечаю, чего не было.

– Воображение сильнее реальности. Может, случилось так, что ваша прошлая деятельность была опасной, привела к столкновению с криминалом, на вас напали, что-то с вами сделали, а потом погрузили в поезд. Сейчас столько наркотиков, вам могли что-то дать или сделал инъекцию.

Эл посмотрела на сгибы рук. Если и так, то следов уже не найти. Ровная кожа с прожилками вен, загорелая ровно до края рукавов футболки.

– Что еще вы видели? – спросил старик.

– В самом начале я не видела, а ощущала. Это были впечатления в эмоциональной сфере. Необъективные эмоции. Картинки пошли далеко не сразу, неделю на вторую. Вокруг что-то обязательно играет музыку, все словно помешались. Вот я и цепляю на себя мотивчики. Именно этот, про третью жизнь за рулем и туман, я слышу не первый раз. Лирическая музыка волнами нагоняет на меня то тоску, то ощущение счастья. Как качели. Словно это не я, а что-то во мне переживает знакомое ему, ей, но мне непонятное. А вчера меня вообще унесло. Честное слово. Как же это было реально. Словно я там. И красиво. Я бы сказала романтично. Я лечу вниз в месиве воды и каких-то осколков, но это не падение, таким не кажется, потому что я и эта масса падаем одновременно, по косой. И кружимся вместе, в водовороте устремляемся вниз. Осколки и пыль с водой облепляют мою кожу и появляется белое платье, по весу совсем неподъемное. А потом я танцую. Я держусь за партнера с ощущением покоя и уверенности. И мне хорошо.

Эл посмотрела себе на руки, потом на улыбающегося Владислава Константиновича. Он вздохнул глубоко и долго, протянул на выдохе:

– В вашей жизни точно был мужчина. Судя по описанию, я воображаю что-то прекрасное. Возможно, это хорошее воспоминание. Скажем, вы выходили замуж, и на вас было искрящееся платье. Женщины любят то, что блестит. А тяжесть – это сомнение. Мы все сомневаемся время от времени в верности выбора, пока не докажем правоту практикой.

– Я выходила замуж по грудь в воде? В танце платья не было. Я была как сейчас. Словно прошлое перетекло в будущее. Я находилась в зале, где сейчас беру уроки танцев.

– Вы учитесь танцевать? – Владислав Константинович восторженно посмотрел и засмеялся.

– Моя педагог так не думает и называет меня деревянной.

– Она строга, мы замечательно вальсировали.

– Она бывшая балерина, у нее высокие стандарты. А еще музыканты в клубе спели песню про Средневековье. У меня возникло убеждение, что я видела каждый город, который упоминали в песне. И именно таким, какой он был по времени. Я знаю эти старые города.

– Это же чудесно. Наши наблюдения, Алешки, мои и Федора привели нас к выводам, что вы жили какой-то особенной жизнью. Вы не похожи на простую девушку или женщину. У вас широкие представления о мире, вы знаете не только этот город. У вас много интересных навыков и свободное мышление. Я бы сказал, что нынешние нравы вам чужды. Вы легко об этом говорите. Вы легко говорите о нетривиальных для обывателя вещах. Вы могли путешествовать. Где-то фантазия переплетается с реальными впечатлениями. Самая сложная из наук – это познание человеком самого себя, – сказал математик.

– Соглашусь. Две недели наблюдений за собой и набор моих спонтанных талантов не говорят в пользу спокойной жизни. Я словно живу не своей, проще и приятнее. Мне не приходится решать сложные задачи, наподобие уравнений на вашем столе.

– А что не так с уравнениями? Не думайте. Просто скажите.

– Все так. Они верны. Это частный случай расчета траектории воздушного судна, я бы сказала, космического. Или движение тела в космосе при коррекции орбиты.

Владислав Константинович замер.

– Может, я инопланетянин или параллельная цивилизация? И это все объясняет.

Изумленный старик произнес задумчиво:

– Может, вы спасали не альпинистов, а космонавтов? Вас похитили, потому что вы храните государственную тайну?

– Не смейтесь. Мне кличку на работе дали: «МИ-шесть». Там тоже считают меня странной. Не сдавайте меня, пожалуйста, куда надо. Не хочу, чтобы на мне ставили опыты. Вдруг выяснят, что я читаю мысли и двигаю предметы.

– Это не смешно, – смутился математик.

– Извините. Плохая шутка.

– Вам стоит остаться дома и отдохнуть. Сходите на простую прогулку, я дам вам денег.

– У меня есть, мне много не надо. Вы спешите, Владислав Константинович?

– Нет. Спектакль в два часа.

– Помогите мне найти одну мелодию. Это точно классика.

Эл напела.

– Это Гендель. Самое изумительное исполнение этой арии у Марии Каллас1.

– Меня преследуют Марии.

– Такой записи у меня точно нет, есть только оркестровая музыка. Но вы можете съездить на Горбушку2и поискать. Как бы вам там не стало плохо, если вы реагируете на звуки.

– Я реагирую не на всякую музыку. Правда, спонтанно и непредсказуемо. Мне нужно ее прослушать. Так я пойму, почему меня клинит и как.

Владислав Константинович свел брови.

– Рискуете.

– А как еще понять?

– Вам нужно составить список, записать на кассету и прослушать. У меня есть Алешкин плеер для кассет. Маленький с наушниками. Ему родители подарили, но он им не пользуется, еще не дорос до меломана. Только я вас очень прошу, не проводите такой эксперимент одна. Это нужно сделать в контролируемой среде, чтобы рядом кто-то был. Лучше тут. У нас дома. Я для верности позову Фёдора. Мы станем независимыми наблюдателями.

– Это хорошее предложение, – но Эл подумала, что если и проводить музыкальный тест, то лучше без свидетелей.

Владислав Константинович, перебирал в кабинете пластинки в поисках Генделя, а Эл позвонила в бар.

– Привет, ты там как? – спросила Маша-два.

– Нормально. Я сегодня не приду.

– Все уже поняли. Ты не опаздываешь.

Эл обернулась на часы. Половина одиннадцатого. Да. Она проспала и опоздала.

– У меня просьба. Мне нужно записать музыку, от которой мне не по себе. Как это сделать?

– Дуй к моему на Горбушку. Спросишь Сеню у лотков, тебе покажут. Он тебе любую запись найдет и альбом сварганит прямо там. Не плати. Это мой вклад в твое здоровье. Ты ценный кадр.

– Спасибо. Но я бы заплатила.

– Обойдется. Он имеет там столько, что тебе не заработать. Ты как вообще?

– Нормально. Спала плохо только.

– Медведи говорят, что на тебя произвели психологическую атаку. Тебя музыкой пытали, вот ты и выпадаешь из реальности. Шоковая терапия, лоботомия или электрошок. Их теория самая рабочая.

– А что об этом знает философия? Почему мне кажется, что этот мир нереален, а реальны мои глюки?

В трубке раздался смешок.

– Глубоко копаешь. Я подкину медведям эту мысль. Они подумают.

– А что думаешь ты?

– Тебе в каком ключе? Экзистенциализм, субъективизм или реализм?

– Любой «изм» на твой вкус.

Еще смешок.

– Мы есть плод твоего воображения. Мы – твоя кажущаяся реальность. Слушай. Я уже неделю подозреваю, что ты там что-то принимаешь. Ты там поаккуратнее.

– Почему ты так решила?

– Чтобы так фигачить на работе и с такой скоростью думать, как это ты делаешь, надо жрать спиды. Может, поэтому у тебя выпадения памяти и галлюцинации. Я никому не скажу, твое дело, но мне вроде бы стало на тебя не наплевать за две недели. Если хочешь слезть, я тебе даже человека посоветую.

– А что еще ты про меня думаешь?

– Честно.

– А смысл нечестно?

– Что ты лесбиянка.

– Почему?

– Ты подкачанная, игноришь мужиков, не красишься и носишь мужские шмотки. Одни и те же.

– Меня, вообще-то, ограбили. На новые я не заработала. Ношу, что есть. И причем тут мужчины? Я и не думала в эту сторону. Я пытаюсь решить свои проблемы.

– Ладно. Ты делаешь вид, что не замечаешь или не замечаешь, что на тебя Алан с Киром слюной исходят и Мишка едва держится, ходит морда кирпичом. Даже медведи млеют, а это медведи, я их сто лет знаю, а тебе все равно. Ты им даже не улыбаешься в ответ. Ты красотка. И крутая. Если у тебя крутой мужик, то, где он? И тогда на фига тебе эта работа? Значит, мужика – нет. Или мужики тебе надоели, несчастная любовь и все такое, или ты любишь баб.

– Не по телефону такое обсуждать.

– Я так. К слову. Сама попросила. Наблюдения в процессе. Не мое дело. Я не переживаю. Я не в твоем вкусе.

– Это не я крутая. Это ты крутая.

– Не подкатывай. У меня парень есть.

– А когда можно музыку забрать?

– Я ему позвоню и попрошу сделать. Он может вечером завезти, если срочно.

– В общем, нет. Я в баре заберу.

– Идет.

– Какие еще новости?

Болтовня по телефону с Машей-два была чем-то новым в спектре переживаний. Клубные сплетни звучали мило. Эл улыбалась, когда слушала в трубке уверенный басовитый голосок Марии Андреевны.

– Мы с медведями сделали ставки, что ты вмажешь Обмороку. Жду не дождусь.

– Спасибо за высокую оценку, Мария Андреевна.

– Ладно. Мне надо работать. Медведи машут лапами и передают привет.

– Взаимно. До свидания.

– Помни. Завтра воскресенье. Тебе не обязательно горбатиться на Святую Марию, она тебе премию не выпишет. Пока.

Маша-два повесила трубку.

Эл позавтракала, ей полегчало, и жизнь казалась лучше. Она пыталась смотреть телевизор. Программ было семь, ей не понравилась ни одна передача. Новости передавали криминальные. Там кого-то убили, там наводнение. На другом канале по сцене прыгала певица в короткой юбке и орала в микрофон. Эл переключила дальше. Показывали кино. Про летчиков. Песня Миши напомнила ей короткий резонанс смысла, старенький с черными пятнами на крыльях самолетик и запах химикатов и керосина. Эл выключила телевизор.

Владислав Константинович принарядился и выглядел элегантным стариком. Он не надел плащ, только шляпу. Положил бумажник и билет в карман твидового пиджака, расчесал перед зеркалом усы и бороду, дунул на маленькую расческу, тоже спрятал в кармашек, потом поправил уголок шелкового атласного платочка.

– А я еще ничего, – глядя на Эл через отражение в зеркале, сказал он весело.

– Что смотрите?

– Альтернативная постановка «Гамлета». Опасаюсь. В молодости я любил театральные эксперименты. С возрастом тяготею к традиционному театру. Волнуюсь, что испортят классика. Выдайте цитату!

– Я кроме «Быть или не быть» ничего не знаю. Ну еще «бедный Ёрик». – Эл постучала себе по черепу.

– Вы знаете «Гамлета», что говорит в вашу пользу. Вы сейчас в черном. Из вас вышел бы Гамлет для альтернативной постановки. Почему не принцесса! Офелия – точно не ваша роль.

– Спасибо, мне кафе «Одуванчик» хватает, не то что государства. Процитируйте вы.

– «Как часто нас спасала слепота, где дальновидность только подводила»3.

– У меня с дальновидностью проблемы.

– «Держи подальше мысль от языка, а необдуманную мысль от действий»4.

Он открыл дверь и ушел. Эл повернула задвижку замка и улыбнулась отражению в зеркале. Он не догадался спросить, знает ли она весь монолог принца датского наизусть. А она знала, как в переводе, так и в оригинале.

И вспомнилась ей уже без музыки каменная стена круглой башни, дневной зной и пьяный монах, который спит, положив голову на столешницу. И ей невесело и тревожно, и хочется уйти.

1 Мария Каллас – оперная певица (1923-1977 гг.)

2 Горбушка. Известный в 90-х годах XXвека музыкальный рынок, где можно было найти любую музыку на любых носителях того времени.

3 У. Шекспир «Гамлет».

4 У. Шекспир «Гамлет».