Забавная танатология или Чудовищный обман

Часть 1

ЗАБАВНАЯ ТАНАТОЛОГИЯ

или

ЧУДОВИЩНЫЙ ОБМАН

(мистерия истории, истерия мистики)

Андрееву Даниилу,

Блаватской Елене,

Вергилию,

Гомеру,

Данте Алигьери…

и всем остальным буквам этого алфавита

посвящается

Даниилу Андрееву —

с восхищением и извинениями

“El sueño de razon produce monstruos…”

вступление

Мятущаяся душа человека:

―Кто мы? Что мы? Куда мы идем? Зачем мы живем… Для чего мы? Что нас ожидает?

Мысли домашней хозяйки:

"Как опять вздорожало все! Как в таких условиях кормить семью? И каждый день нужно готовить… таскать тяжелые корзины с базара…"

―Солдаты! Впереди — враг! Враг жестокий и кровожадный. Он хочет уничтожить нас, сжечь наши дома, убить наших жен и детей, наших беспомощных стариков, надругаться над могилами предков!… Не позволим ему это!

―Главное — уничтожить эксплуататоров!…

―Революция только тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться …

―Мы боремся за свободу!

―Веди нас, великий Кир!

―О, Александр!…

―Великий Пернатый Змей Кецалькоатль…

―Сир!

―Майн фюрер!…

―За Родину, за Сталина!…

Когда легионы Цезаря…

Когда войска доблестного Мюрата…

Группа армий "Центр"…

Наши парни в джунглях…

"Наши стрелы затмят им солнце!"

"Это есть наш последний…"

"Мы затопим врагов потоками их собственной крови, завалим горами их собственных трупов…"

"…я освобождаю вас от химеры…"

―Не щадить никого!

―Пленных не брать!

―Убейте их всех!

"Ох, и когда прекратится это удорожание? Опять цены вверх полезли. Они-то там, наверху, небось, не бегают, не ищут…

…Готовишь, готовишь, а они все едят, едят.

…Как бы это исхитриться, чтобы и купить все, и недорого?"

Стоны, хрипы, крики. Предсмертное бульканье в пробитом горле. Стон-плач молоденького солдатика: "Братцы, лучше пристрелите…"

"Ну, наконец-то новый завоз! И рынок сегодня дешевый… Надо запастись побольше, кто знает, когда оно еще такое будет…"

смерть и рождение

Свет. Ослепительный свет операционной. Как называют эти лампы, юпитеры? Да нет, это вроде у кинематографистов. Биги? Тоже вроде бы у них же. Бестеневые-то бестеневые, а вот марка…

Тьфу! И зачем оно тебе нужно? Делают операцию — вот и лежи, ды… Что? А наркоз? Нет? Уже отключили? Но тогда я должен чувствовать хоть что-то… боль… Где она?

Ничего. Нет ничего, и даже боли. Это смерть? Это — смерть?

Вихрь подхватывает и уносит — вперед и вверх. В трубу.

Так я и знал, что в конечном итоге все мы вылетаем в трубу.

И что тебе от этого знания — легче? Ну ничего, зато теперь я сам узнаю то, что до сих пор приходилось читать в воспоминаниях "вернувшихся с того света". Все эти "жизни после жизни", "жизни после смерти"… Вот оно — впереди, то самое световое пятно, которое… Все ближе и ближе. Кто это? Ангел? Бог? Сейчас я узнаю…

Свет!

И — крик. Младенческий крик. Так это что, я кричу?

М-да. Действительно, я. Вот, оказывается, как. А я-то думал… Не тот свет вокруг, этот.

Рождение — смерть. Смерть — рождение. Рождающийся для одного мира умирает для другого. Умирающий в одном рождается в другом.

Может быть, может быть… Но чтобы вот так: в одном умер и тут же родился? Есть многое на свете…

Ну что ж, сегодня не получилось. При случае попробуем еще. Немного попозже — сколько мне на этот раз отмерено?

инклюзия

―…или мы принимаем предположение Даниила Андреева о "потустороннем" влиянии на лидеров стран и государств с целью ввести движение народов в русло перемен необходимых этому "потустороннему"…

―Что значит "принимаем или не принимаем"?

―В качестве рабочей гипотезы.

―Учитывая путь русской нации с навязшего в зубах 1917 года, на который кто и каких собак ни вешал, следует заметить — повесив еще одну, — что в лидерах в те времена наверняка находились исключительно враги русского народа, а значит, этот вариант отпадает: стоит ли "потусторонним" силам, которые должны выражать собой "душу" всего русского народа — Светона, или как там ее? — фактически губить этот народ? Если же в качестве рабочей гипотезы принять тезис о "кровожадности" — безотносительно национальности "потусторонних" чудовищ — то есть их жажде "мяса", крови…

―Гавваха…

―Вот именно. Тут он прав. Вернее, тут я с ним согласен. Нет исключительно "русской", французской и прочих национальных "душ" — есть одни жругры. Вот они и жрут…

―Извини. Немного не по теме: как ты считаешь, на чем основано приятие или неприятие любых доводов другим человеком?

―Предыдущий опыт… врожденная интуиция… "здравый смысл"… Все это субъективно, конечно, но почему-то одни люди соглашаются с "монадами" Лейбница, другие — с Мировой Идеей Гегеля, а третьи верят только в диалектический материализм.

―Что, в общем-то, неплохо.

―Да, в общем. И как будто соответствует "реальному", повседневному опыту. Эмпирический материализм. "Электрон так же неисчерпаем, как и атом". Электрон, в общем-то, исчерпаем, неисчерпаемо стремление электрона к изменениям, неисчерпаемы пути развития электрона. Да и потом — не следует идуализировать, вернее, идеалировать, понимая под этим термином стремление откреститься от всего пока что, временно, непонятного, перевести его в сферу идеи, в сферу непознанного, а тем паче — непознаваемого. То есть объяснить неизвестное через непонятное. Чем плох тогда универсальный ответ "Бог так создал!". И — все! Не надо учиться, не надо исследовать мироздание, окружающий мир. Молиться, молиться и молиться — как завещал великий… как бишь его, Торкве­ма­да?

―Да их много было…

―Вот именно. Идея хороша не сама по себе, а в контексте. Другими словами, я понимаю под идеей отношение, связь между предметами, между ними и явлениями. Например, в любом тексте заключена информация. Но она закодирована на материальном носителе — в данном случае бумаге — при помощи материальной краски. И плюс система языка, т.е. возможность одного человека передавать другому свои мысли и слова при помощи бумаги. Согласитесь, для человека другого языка — скажем, для того же исконного француза — русская книга является темным лесом. Он может лишь понять, что это книга, а что в ней? Но информация там присутствует в любом случае, не так ли? И вот она-то — идеальна. Ее вроде бы нет: есть бумага, краска, какие-то непонятные закорючки. А информации нет — если нет системы считывания дан­ной информации.

Только в таком смысле я допускаю наличие идеального в нашем мире — в поту- или поэтустороннем. Голая идея не существует. Она, так или иначе, должна находиться в какой-то материальной оболочке. Иметь определенный материальный носитель. Другое дело, что носителем может быть пока неизвестный нам вид материи. Или же нам неизвестна система считывания информации, система трансляции знаний.

Вспомни, что я говорил об отношении вещей, предметов и явлений. Может быть, наши пращуры были не так уж и не правы, когда видели богов в каждой лужайке, дереве и прочем: взаимоотношение частей — например, деревьев, травы, ландшафта — холмов и долин — вполне может составлять такую информацию, которая и является идеей, и даже, может быть, с большой буквы. А эта информация способна и влиять — через систему считывания — на считывающего индивидуума по принципу обратной связи. Вот вам и боги. Просто мы забыли кое-что, потеряли первоначальную систему считывания, перешли в иную систему исчисления, приобрели иной способ восприятия.

―А почему потеряли?

―Сложный вопрос. Может быть, мы действительно пришли из другого мира? Повсюду ищем инопланетян, а инопланетяне — мы.

жизнь после…?

Ничего не было: ни света, ни светового пятна, ни бога, ни ангелов. Прометелило, как по гигантскому вентилятору — показалось, я даже сумел различить заклепки на стенках трубы — и выбросило на обширную свалку. Вот-вот, на свалке нам самое место.

Господи боже ж ты мой! Ну сколько можно вот так: ни одной нормальной смерти! Все или на операционном столе, или от руки наемного убийцы, или… Бедные хирурги — их жалко. Статистику ведь им нарушаю, отчетность. Кого-то премии лишат.

Ну, а это что, и есть та самая "загробная жизнь"? Мрачновато, мрачновато. Как на угольном отвале или, хуже того, в месте, куда сбрасывают шлак от литейного производства. Как оно, кстати, называется? Знал ведь когда-то, бывал на Череповецком металлургическом. Шлак и скрап… ты смотри, это помню, а все остальное — забыл. Пустота, провал в памяти — точно такой же, как вот тут, рядом… Ф-фу! Да оттуда еще и серой прет! Так это что же — на самом деле я в ад попал? Или ад подо мной? Ну, тогда еще не все пропало. Я — сверху, я — над адом.

Где я очутился — в чистилище? Плохо мы знаем топологию загробного мира. Надо бы в школах ввести обязательным предметом. Или хотя бы факультативом. Кто хочет — рай изучает, кто хочет — ад. А кто не определился как следует, как собирается прожить свою земную жизнь — пусть учит и то и другое, пусть перенапрягается. А кто вообще ничего учить не хочет? Сейчас не хочет — потом придется. Жизнь, вернее, смерть, заставит.

Но если кто не желает определяться с линией поведения, то будет ли он учить топографию рая и ада? Скорее всего пустит на самотек, как и я в свое время…

А какая разница: ну, ходил бы я в церковь, в синагогу, в мечеть, в молельный дом, на капище, или не ходил, как последнюю жизнь — все равно там про это ничего толком не рассказывают. Выдают набор общих фраз, вроде как про коммунистическое светлое будущее на уроках политпросвещения. Такое ощущение, что, либо священник на полставки научный коммунизм ведет, либо преподаватель марксизма-ленинизма в церкви подрабатывает.

Конкретнее надо, конкретнее! А то, помню, задал я как-то вопросик нашей преподавательнице: как, мол, будет при коммунизме единство умственного и физического труда, а также города и деревни? Не то ли это самое, как нынче, когда я пять дней в неделю на заводе вкалываю, а два дня — на даче вкалываю лопату в грунт. Так она ничего конкретного сказать не смогла: "Мол, в дальнейшем, по мере развития общества, появятся новые факторы…" А, по-моему, если ясности нет с самого начала, чего желаешь построить, то не стоит и строить. Как в другом месте сказано: "Плохой архитектор от хорошей пчелы отличается тем, что он то, что желает построить, прежде всего строит в своем мозгу". Вот это верно! Прежде чем делать — подумать надо. Люди ведь, а не бараны. А то коммунизм собрались строить — а в мозгу-то и не построили ничего. То ли строить было нечего, то ли мозги неподходящие. Но вывод один: нечего заводиться в негодных условиях.

Ладно. Все это у нас была теория. А на практике… Лежу я на куче теп­лого шлака, греюсь и размышляю.

Не из этой ли дырки я вылетел? Ну-ка… Ф-фу! И заглядывать больше не хочется. Примем в качестве рабочей гипотезы, как свершившийся факт: я на том свете. И пойдем потихоньку его исследовать. В противном случае следует представить, что я просто-напросто надрался как следует, а протрезвел только здесь.

Но места незнакомые. Не мог же я в диком подпитии в соседний город прихромать? Сто двадцать километров — не шуточки. Да и был я там, нет там таких мест.

А небо вообще дикое: ядовито-желтые с черным облака чуть ли не за голову цепляют, хоть пригибайся. Был бы на моем месте кто другой — точно вообразил бы, что произошел транссингулярный переход в инопространственное измерение со смещением по временной оси… Тьфу, и чего только в фантастических романах не понапишут! Но — интересно. Во всяком случае, лучше, чем иногда на самом деле бывает. Что у нас? Скука. А там — иные миры, иные существа, чужепланетяне, путешествия во времени, новые свойства человеческого разума…

Да нет, башка вроде бы не трещит, как порой после наркоза или перепоя. Была операция, была — это я вспоминаю. И снова неудачная — это я догадываюсь. Откуда я вообще помню о своих предыдущих жизнях? Ненормально это. Но так оно и есть. Все они, мои предыдущие "я", во мне, голубчики. Оттого мне так тяжело было жить нормальной жизнью на Земле, оттого мне так тяжело и здесь, в, казалось бы, мире вечного покоя. Хотя… как там у Булгакова: ему не нужен свет, ему нужен покой? Поэтому мне и покоя нет, что я всегда к свету знаний стремился.

Да тут и света особого нет. Все говорят: тот свет, тот свет. А света-то и нет! И тьмы особой нет. Полумрак, полусвет. Ну да ладно, и так сойдет — зато глаза не режет.

Вот от покоя я бы не отказался. Но "и вечный бой, покой нам только снится…"

Тьфу, аж замутило. Счас сблюю. До чего же эта тягомотина надоела — бред, да и только. И нравится же кому-то. Нет бы чего попроще: бутылка водки да хвост селедки. Ну и буханочку черненького для гармонии. И пару пива для полного счастья.

Ладно — в который уж раз говорю я сам себе и вам всем. Надо выбираться отсюда. Если тут жизнь есть — хоть в каком виде, — надо к ней приспосабливаться. Как же иначе? Изменчивость да приспособленчивость — два основных фактора естественного отбора, как говорил товарищ Дарвин Чарльз Алексеевич. Почему Алексеевич? А черт его знает — захотелось так. А может, вспомнилось что. Отчество преподавателя, например.

― И сколько мне так идти и разговаривать самому с собой?

― Почему с собой — с нами.

― А вы кто?

― А мы и есть ты, только в разных ипостасях, разных жизнях, разных временах…

― И какая же разница?

― Да, в общем-то, никакой, за исключением того, что если человек начинает разговаривать сам с собой, он скоро сойдет с ума, а если разговаривает со своими параллельными личностями…

― Почему параллельными — последовательными!

― Ну, пусть последовательными — там, на Земле, но тут-то мы все вместе.

― Вместе, вместе… мне от этого не легче.

― Нам тоже.

― Ну и…

― Нет, погоди, что ты там говорил, продолжай.

― Да, так вот, если человек начинает разговаривать сам с собой, он скоро сойдет с ума, а если человек разговаривает со своими параллельными личностями…

― То он уже сошел. Молодец, продолжай дальше в том же духе.

― Я предпочел бы остаться один.

― Все мы хотели бы остаться в одиночестве, но тут, похоже, и так никого, кроме меня… нас… нет.

― Меняс…

Дорога продолжала хрустеть под ногами застарелым шлаком. Но хоть дорога появилась! Значит, точно — позади шлаковый отвал. У кого похожее встречалось — у Желязны? Джек-из-тени. Тоже после смерти на помойке оказывался.

― Немножко не тот случай.

― Да кто его знает — тот, не тот. Там потусторонний мир, здесь тоже…

― Пардон, здесь — посюсторонний.

― Сю-сю, мусю…

― Нет, место действительно мрачное.

― Мрак и есть. Виртуальная действительность на Земле в случае полной победы промышленности над живой природой.

― Ага. Ты еще фильм "Через тернии к звездам" вспомни!

― И вспомню — в восемнадцатом веке таких проблем не было.

― Были. В Англии, когда споры начались о двух экологических катастрофах: дыме из печей и каминов, а также конском навозе на улицах. И что? Где те печи и где те лошади?

― Лошади? Да в печах, где им быть-то…

― Вот и решили проблемку.

― Нет, это и в самом деле ад: ни о чем нельзя подумать, кроме как о себе самом. И придумали же, сволочи, наказание: ни одной твари вокруг, да еще и сам себе надоедаешь!

― ПОКОЯ НЕ ДАЕШЬ, ОТСТАНЬ!

― Хорошо — "ладно" говорить надоело. Начнем с самого доступного: руки на месте. Линии на ладонях… да хрен его знает, кто их запоминал-то, какая куда ведет. Не карта ведь.

― А может как раз и карта. Здесь — карта.

― Опять? Ничего здесь нет, забудьте. Осваиваться надо с малого.

― Где этот малый-то?

― Малый — я сам.

― Владимир Маяковский: я — поэт, этим и интересен.

― Все, все, все!

― Замолчите!

немного статистики

Я зажал уши руками. Так, уши на месте.

А что ты еще проверять будешь?…

Голоса не ушли. Они — я. Множество мелких маленьких "я", которыми я был когда-то, на протяжении своих бесчисленных жизней. Впрочем, почему бесчисленных? Приняв среднюю продолжительность одной моей жизни за тридцать пять лет — больше вряд ли удавалось прожить, мешали, гм… разные обстоятельства. Итого за семьдесят тысяч лет получаем две тысячи жизней. Всего-навсего.

― А почему за семьдесят тысяч? А не за семьсот тысяч? Говорят же, что человечеству около семисот тысяч лет.

― Да нет, на самом деле свыше семи миллионов, но зачем забираться так далеко? Может, ограничимся семьюдесятью тысячами?

― А почему такое число?

― Да чтобы легче считать, голова твоя садовая!

― Согласен, садовая. И неплохим садовником был, смею вас уверить. Его императорского величества старшим садовником.

― Вот и займись этим и здесь — обширное поле деятельности.

― И на Марсе будут яблони цвести…

― Так то на Марсе.

― Нет, реальность всегда суровее сказок: где Вергилий? Если уж это Дантовский ад…

― А если не Дантовский?

― Пусть тогда настоящий реальный… то бишь ирреальный ад.

― Ну, дошло наконец. А в ирреальном все нереально, понял?

― Пытаюсь понять…

Местность становилась более приглядной: к ней постепенно можно было приглядываться. Не бессмысленное шлаковое поле вокруг, а появились и кустарники — повдоль дороги и просто так, в отдалении. И отдельными растениями, и целыми купами. Островки травы… или подобия травы. Потому что все виделось черным… или было черным на самом деле? Может, угольная пыль их покрывает?

Я подошел к кусту, потрогал лист, пытаясь стряхнуть с него возможную пыль, и чуть не обрезался: острый, будто выкованный из металла. Однако оторвался неожиданно легко, хрупко обломился посередине. Пепел? Последствие ядерного взрыва?

Не надо делать поспешных выводов.

Оставшаяся у меня в руках часть легко пружинила, словно обычный зеленый лист и лишь при сгибе под резкими углами ломалась.

Я в город иду или из города? А есть ли здесь города? И нужен ли он мне? Да мне вообще ничего не нужно — здесь, похоже, никому ничего не нужно и никому ни до чего и ни до кого нет дела. Иначе встретили бы — как Вергилий Данте.

Дался тебе этот Данте.

Вы опять?

Так, хватит, договорились же.

О! Вот уже и некто посторонний появился, кроме нас с вами.

По небу полуночи ангел летел…

Да это, скорее, дьявол!

Змей-Горыныч…

Действительно, типичный Змей-Горыныч: три головы, хвост.

Лапы… загребущие.

Может, сожрет?

И не надейся. Нужен ты ему. У него своих дел полно.

Откуда ты знаешь?

Да и ты это узнаешь, если прислушаешься как следует.

К кому?

К себе, ко мне, ко всему вокруг.

Спокойствие, спокойствие, ледяное спокойствие. Беспокоиться не о чем. Мне беспокоиться не о чем.

Беспокоиться действительно не о чем.

Вдали показался лес. Тоже черный. Мрачный и отвратительный. И вблизи он ничуть не стал лучше, когда я к нему подошел.

размышления об аде и рае

Дорога исчезала, будто бы в тоннель. Но темнее не стало — темнее, наверное, и не могло стать. Раз уж здесь отсутствовала тень, то и "вступить под сень дерев" представлялось невозможным.

И вообще все цвета представляли — на мой взгляд — многочисленные оттенки черного. Не серого, а черного: от интенсивно-густо­го, насыщенного, до слабо черного, размытого. Чем? Слезами кающихся грешников?

Но я считал себя недостойным плакаться по любому поводу или без повода, а повода как раз и не наблюдалось.

И вообще: что меня окружает? Ад? Тогда где котелки, черти, вилы и прочие атрибуты данного отдела потустороннего мира? Чистилище? Вот на это я согласился бы с полной ответственностью и даже привел бы неотразимые аргументы: шлак сей есть не что иное, как шелуха, счищенная с душ раскаявшихся грешников. Ну, разумеется, попав в такое место, любой закоренелый атеист тотчас раскается в самом страшнейшем грехе — грехе неверия, и сделает все, чтобы поскорее замолить его… Куда вот только он попадет после раскаяния? Потом ведь начнут считать по совокупности прочих грехов, а там уж… Но, в общем, я думаю, у атеиста не больше грехов, чем у верующего. Даже, может быть, меньше, потому что о многих он и не подозревает, а значит, они его и не соблазняют — подобно ходженасреддиновской обезьяне.

А что же мне-то делать? Если я буду отвечать за все прожитые мной жизни, то за семьдесят тысяч лет… ох-хохонюшки! А если действительно за семьсот тысяч? И подумать страшно…

Э-э, нет, ребятки, меня так просто не возьмешь: христианство существует всего две тысячи лет, на Руси оно вообще во младенчестве — едва-едва тысяча исполнилась, а до той поры чего только в мире не наблюдалось: и зороастризм, и огнепоклонничество, и… не говоря уже о египетских и карфагенских верованиях. А культы майя и ацтеков… Тьфу! Да и Древняя Греция с аналогичным Римом… Не хочется копаться в памяти бывших "я", не хочется их будить — сейчас я вроде остался один. Во всяком случае, остальные малость примолкли. Коммунальная квартира — очень плохо, а коммунальная квартира в твоем собственном мозгу…

Так вот, до всего этого безобразия, именуемого религиями и верованиями, существовало добротное язычество, когда каждому растению, каждому ручейку соответствовало персональное божество. А аж-аж до него — простой и понятный культ предков. Принесешь им жертву — будут к тебе благосклонны, не принесешь — пеняй на себя, порицай себя за собственную жадность. Это потом патерналистские отношения с предками переродились в восприятие Бога-отца. И не так уж они были не правы, наши неграмотные пращуры. Они, что называется, нутром чуяли, что одним богом не обойтись: ну разве хватит у одного возможностей уследить за всеми? Да и были они поближе к природе, к Началу — сохранились воспоминания, как именно все начиналось, из чего все возникло. С чего и как.

Так что ж, две тысячи лет перевесят шестьдесят восемь тысяч? Тем более, что тогда я не знал ни Христа, ни апостолов его, ни Аллаха, ни Большого Орла… Неужели же не примут во внимание? Не зачтут, так сказать, предварительное?… Особенно если учесть, что жизнь на Земле в те времена… да во все времена была не очень уж чтобы светлой и радостной.

Нет, явно что-то не то получается. Где были ад и рай в дохристианскую эру? Древние викинги в Валгаллу стремились — там у них рай был… А остальные? У каждого — свое мировосприятие. Ладно, ну их, эти богословские вопросы. Будем изучать реальность, то бишь ирреальность. Оно и продуктивнее, и полезнее. Не теория, тем паче сомнительная, а практика.

Как бишь у них главного звали — Ариман? Вахья Пунджи? Еще в книге было написано, как ее… "Вахабхарата"? Сколько тысяч лет прошло, сколько я верований пережил — и огнепоклонником был, и Чкулой Вицу исповедовал… И ничего-ничегошеньки у меня от тех времен в памяти не осталось. Как у любого обычного человека в любое время, не специалиста по данной области знаний. Кое-что слышал, кое-что вспоминается, но конкретно вспомнить, представить весь пантеон всяческих богов — это уж увольте!

Лес, лес, до небес… Нет, наверное, и небеса переплюнул. А и в самом деле: где я нахожусь? Что-то пустовато и для рая и для ада: за время существования человечества они бы давно переполнились. А тут такой простор… небесный… сизокрыл… благим матом…

И лес тут какой-то пустоватый для леса. И не лес это вовсе — так, псевдоквазилес. В Псевдоквазиленде.

― Начнем с начала: что я знаю о потустороннем мире? Ничего! Разве то, что есть он на свете, то бишь на том свете. И что еще? "Которые овцы — налево, которые козы — направо!" Ать-два! По порядку номеров рассчитайсь! — мне казалось, что звуки моего голоса помогут мне, ан нет — они вязли в окружающем пространстве, будто изюм в тесте. И потому я замолчал. Риторический разговор.

Шуткуешь?

Да уж лучше шутковать, чем выть с тоски. Кто ж его знает, что эти ребятки придумали, чтоб уесть бедного человечка? Может быть, для меня ад такой вот и есть: любил при жизни всегда быть в гуще событий, людей и… а теперь — пустота и мрак одиночества. Ну, пусть не мрак, полусумрак.

"Не мрак мне страшен — страшен сумрак,

Когда нечеткие черты

И не сложиться может сумма

Из пустоты и суеты…"

Только со мной, ребятки, такой номер не пройдет: не один я. И никогда один не буду. И хотел бы побыть когда в одиночестве, ан нет, не получится. Существенное отличие от всех людей на Земле имею: все мои предыдущие личности, кем я был каждый раз во все века, все со мной и остались. Вернее, личность-то одна и та же: моя, а вот воплощения, ипостаси, сущности, персоналии — или как их называть? — все со мной, все находятся в моем бедном мозгу. Все воспоминания, пусть полустершиеся; весь жизненный опыт, пусть обманчивый; все знания, пусть ошибочные, но тут они, со мной, никуда-никудашеньки не делись. "Имя мне — легион, потому что нас много". Не про меня ли случайно? Да нет, бесноватым я никогда не был, и с Христом лично не встречался — в те времена плавал в драккаре славного конунга Олафа под свинцовым небом и по свинцовым же волнам Северного, Балтийского и… да ну их! Море морей. Так, кажется? Или я опять что-то путаю? Человек за семьдесят лет хронологию забывает, а уж за семьдесят тысяч… что меня, конечно, не оправдывает. И все же…

Можно, конечно, удариться в воспоминания, но их лучше отложить на тот случай, если для меня придумают еще более неприятный ад: например, если замуруют где-нибудь в скале, либо в темнице… да я и в темнице бывал — это, кажись, при Алексее Михайловиче, язви его в печенку!

С Христом я точно не встречался. А вот что я делал в это время? На драккаре, на драккаре… сидел, точил меч полустершимся оселком — точильным камнем, потом спрятал его под сиденье в кожаную петлю… Но не все же время я точил? А вот что я делал с нулевого по тридцать четвертый год нашей эры, от рождества Христова? Провал в памяти… Ничего не помню. Будто и не существовал я в то время… Ладно, оставим воспоминания на потом…

Нет, из всех времен для меня, кажется, лучшим был конец двадцатого века: по сравнению пусть и с атлантами последняя цивилизация продвинулась несравненно дальше. И в плане толкования знаний, и относительно их накопления… Одни компьютеры чего стоят! А все почему? Пошли по другому пути. Решили отколоться от богов, заменить веру наукой… вернее, веру в богов заменить верой в науку. Не отколют ли и боги в отместку какую-нибудь каку?… А что, они и не то могут. Что они в Древней Греции вытворяли — вспомнить страшно!

Тьфу, словесный понос!

А что же вы хотите, милейший государь, нервы-с. Да-с… Все болезни от нервов, один…

Умолчим, все и так люди грамотные, все всё знают. Достаточно легкого намека — и все всё сразу начинают понимать правильно: именно то, что хотел сказать. Другое дело, правильно ли то, что хотел сказать? Но это уже совершенно другой разговор.

Так, лес закончился. И дорога будто асфальтированной стала, вернее, гудронированной. Значит, приближаемся к местной цивилизации. Счас цивилизнемся.

По краям дороги, огороженной невысокими барьерами, потянулись ровнехонькие поля-пространства, такими же точно барьерчиками разделенные на отдельные участочки. Поля фильтрации, очистные сооружения? Или аналог местных дач? Но ничего-ничегошеньки на них не росло и домиков не стояло. Впрочем, нет — на самых-самых дальних участках что-то розовело. И этот вид настолько поражал — розовый цвет среди сплошной черноты под черно-желтым небом — что мне захотелось побежать напрямик по полям и полямкам и посмотреть: стоит ли то, к чему я прибегу, того, что я к нему бежал?

Но впереди на дороге смутно засерела высокая худощавая женская фигура, окутанная длинным — до пят — плащом с капюшоном и мои интересы мгновенно переключились на ближайшее в пространстве и времени.

Она шла медленно-медленно, и мне, с моими семимильными шагами любопытствующего, не составило особого труда догнать ее.

Она не шла — нет, она плыла, летела, парила над дорогой, не касаясь ее ногами, совершенно бесшумно, лишь края одеяния отклонялись немного назад, обозначая движение.

"Интересно, симпатичная?" — подумал я, обгоняя и оглядываясь на ходу — по обыкновению мужчин всех времен и народов.

Белые кости черепа, выглядывающие из-под низко надвинутого капюшона, не оставляли никакого сомнения в том, кем была моя попутчица… Смерть! Теперь-то я понял, что белесоватилось у нее на плече — саженная коса. Заржавленная. И, похоже, с каплями крови на ней.

― Привет, подруга! — приветствовал я ее, — ты чё, с покоса? — и кивнул на косу.

Она ничего не ответила. Да и как можно отвечать, не имея голосовых связок? То есть, вполне возможно, что говорить она как-то могла, но совершенно на ином принципе, нежели люди, живущие на Земле. А у меня местный инослух пока не прорезался.

― На побывку, или как? — решил я немного продолжить монолог, чтобы немного размять горло. А то тут так тихо — хоть кричи.

Я находился в приподнято-взвинченном состоянии. Меня всегда волнуют новые места. А на Земле, как ни крути, за семьсот веков своего существования я побывал почти всюду. Ну разве кроме Антарктиды и острова Пасхи. Интересно, а почему я ни разу не побывал на острове Пасхи?

Она по-прежнему молчала.

― Ну, тогда будь здорова, — и я, обогнав ее несколькими шагами, не оглядываясь, зашагал по дороге.

Второй-то раз она меня не тронет… Умер дважды. Неплохо для разнообразия. Где это было: трус умирает тысячу раз. А если я помню все свои две тысячи смертей — я трус? Да нет, ведь от меня мои смерти никак не зависели. Они — чужие. Тоже нестандартно: мои смерти — чужие. Ну и ну.

А может, это действительно моя? Ну и что? Даже оригинально. Но не "встретил смерть лицом к лицу", а, скорее, наоборот. Хотя я тут ни при чем. Она ко мне спиной шла.

Дорога втягивалась в… я даже остановился и сразу оглянулся, на всякий случай: не догоняет ли меня Смерть? Конечно, она мне сделать ничего не может… не должна. Но от земных привычек не оставлять возможную опасность за спиной так скоро не избавишься.

Смерть пылила где-то вдалеке, не то перманентно поднимая пыль, не то активно развеиваясь по ветру.

Ладно, не успеет. А что впереди?

паутина потустороннего мира

А впереди показалось неладное: дорога будто бы снова уходила в лес… но лес какой-то странный, не вполне похожий на лес.

Предо мной предстала пародия на заброшенный яблоневый сад в разгар развития в нем гусениц яблочной плодожорки: все выглядело затянутым паутиной — от верхушек ветвей до корня. И, однако же, какая-то система в окружающем наблюдалась: паутина образовывала гигантскую объемную сеть, отдельные ячейки которой напоминали застывшие пузырьки пены, частично лопнувшие, сквозь которые просвечивали следующие, тоже полуразорванные и полупризрачные.

Фактически хода вперед не было. Я собрался развернуться, но обнаружил, что секундное замешательство оказалось фатальным: дорога назад исчезла, вернее, ее заменило то же переплетение паутинных сетей со снующими по ним взад-вперед и вверх-вниз насекомыми, хотя и напоминающими пауков, но имеющими более неприглядный вид.

"Эх, надо было напрямик по полю! — подумалось мне. — Туда, где что-то розовело вдали. Хоть какой-то ориентир. А что теперь?"

Уйти я не успел, и со всех сторон оказался окруженным той же самой паутиной, паутинными ячейками, напоминавшими не то засохшую пену (при этом я находился внутри массива), не то яблоневый сад в разгар разгула яблочной плодожорки, не то…

Мне показалось, я недавно переживал подобное ощущение. Но это не было "deja vu", наоборот, я помнил, что действительно только что думал то же самое… Повтор событий, мыслей? Сейчас мысли пойдут по третьему кругу — и я никогда не выберусь отсюда, ни в материальности, ни в мыслях.

Требовалось подумать как-то иначе, найти иное сравнение… И двинуться вперед. Но мне казалось, что без точного словесного определения того, что вижу, я не смогу сделать ни шагу. Незнание держало меня.

Эта паутина… эта пена… Мыльная губка… Не то, не то!

Да! Она напоминает структурную схему Метагалактики, тоже имеющей вид гигантских ячеек, стенки которых, правда, образованы обычными галактиками — всего-навсего. Ну и еще, может быть, структуру клеточного строения, например, растительной ткани!

Вот и пойми: вырос я или измельчал? Кто я: блуждающая звезда или малая мошка? А то и того меньше — бактерия. Или вирус.

Но выбираться отсюда нужно в любом случае: не для того я прожил две тысячи жизней, чтобы завязнуть в паутине потустороннего мира малой мошкой или периодической кометой.

И я решительно шагнул вперед, ожидая, что паутина начнет наматываться на руки, ноги, глаза, туловище… И придется долго и мучительно счищать ее, противную, скатывать в большие комки, бросать под ноги и топтать, топтать, топтать… А в это время потревоженные насекомые будут точить на меня шипики и жвала, челюсти и когти, намереваясь вонзить и разорвать… И как придется отбиваться от них, стараясь попасть в фасеточный глаз, чтобы тысячи искр разлетелись из тысяч фасеток и заставили хозяина зажмуриться… Что я за чушь несу — насекомые не моргают… Ну и ладно, что не моргают, ну и пусть себе не моргают, а в глаз засветить никогда не помешает, хоть душу отвести. Если иначе не получается…

Продвигаться оказалось неожиданно легче, чем я думал, но значительно труднее, чем хотелось бы.

Я с хрустом протискивался сквозь пространства, забитые не то пчелиными сотами, не то паутиной, не то сотами и паутиной вперемешку. И перед лицом сновали полупрозрачные насекомые. Тараканы? Да, похоже, только лапок чуть больше. Насмотрелся я на них в свое время. А которое время — мое?

"Пространства многих измерений" — мелькнуло в голове. Где ты, простор русских полей или аргентинской пампы, она же африканская саванна, она же казахская степь, она же чукотская тундра? Неважно, как назвать, главное — чтобы простор вокруг себя ощущать. Простор, а не тиски, пусть и гнилые.

Насекомые сыпались вниз и частично сквозь меня — видно, наши пространства взаимодействовали не полностью, какая-то составляющая не совмещалась, что и позволяло мирам сосуществовать, не слишком мешая друг другу.

Я оглянулся: проделанный проход в "тараканьей" реальности нехотя, медленно, но зарастал, восстанавливая первоначальные структуру и топологию.

И все же, наверное, не очень приятно, когда сквозь твой мир продираются, разрушая его?

Выходит, тут ад не только для людей, но и для тараканов?

Ну. еще бы: если вас каждые пять минут регулярно шлепать тапком — это вам понравится?

Хорошо, что я читал "Розу мира" Даниила Андреева. Предупрежден — вооружен. Хоть что-то. Да и не только ее. Да и не в "Розе мира" дело. О потустороннем написано много, но и любое хорошее описание нашего мира есть описание потустороннего. "Наши павшие нас не оставят в беде…" Потусторонний — это всего-навсего вторая сторона нашего мира, как вторая сторона медали. Нет второй стороны — нет и медали. А может быть и еще сложнее: и наш и так называемый "потусторонний" — всего лишь две грани из… сколькигранного?

"Откуда бы я знал, что меня ожидает, если бы я ее не читал?" — подумалось мне. И тут же пришла параллельная мысль, но, как показалось мне, с другой стороны: — "А если бы ты не читал "Розу мира", откуда бы ты мог узнать, что тебя ожидает?"

―Так что: если бы я не читал ее — ничего вокруг не было бы? — чуть не закричал я.

Но тишина была мне ответом. Тишина. Голос глох в паутине.

И прорывался-то я практически бесшумно через все эти параллельные пространства, и хрустело-то больше в моем сознании, нежели в моих ушах. Просто представлял я себе, что оно должно хрустеть — вот и хрустело. Домыслы это мои, мнения. А на самом деле все тихо вокруг. "Тихо в лесу, только не спит барсук…" Ну и все остальные животные. Но здесь животных нет. Кроме меня. Человек — разумное животное. По крайней мере тогда, когда он не мыслящий тростник.

инклюзия

―Двумерность пространства, о коем писал Даниил Андреев, на самом деле двумерностью не является, или является в той степени, в какой двумерна степь — по вертикали-то в ней никто, кроме птиц, не движется.

―Он описывал свои представления, которые были чисто умозрительными. Он описывал свои путешествия в снах

―И недр здесь нет, как ни странно…

―У него просто не было с собой портативной буровой установки.

―Или же подобное перемещение можно представить как движение в узких щелях. Тогда одномерное движение — в норе, узком лазе, тоннеле. Мы все помним Флатландию Харботля…

―Все происходит оттого, что некто, не удосужась проникнуть в суть явления, считает себя вправе судить о том, о чем имеет лишь поверхностное представление… Поэтому, прежде чем рубить сплеча, надо разобраться: а является ли мир на самом деле таким, каким нам кажется…

interludus

"Прятнадцатое муробря, канительник. Сегодня пошел устраиваться на работу. У меня, разумеется, имелись рекомендации, но и с ними идти было как-то боязно.

Новое место, новые встречи. Как-то все оно сложится?"

Гангр отложил в сторону дневник и посмотрел в окно. Мутные струйки бороздили ровное пространство окна. За плотной завесой ничего не было видно. Гангр принялся вспоминать, что произошло за сегодня.

"Здание выглядело солидно, веков на пятьсот. Толстенные стены, витые переходы-лестницы, узкие сводчатые окна-бойницы и бесчисленные арки кабинетов-палат. Отдел кадров, канцелярия, спецслужба. И всюду анкеты, анкеты, справки, акты, заявления, обязательства. Бесчисленные подписи, подписи, отпечатки пальцев, снимки сетчатки, оттиски хвоста, фотографии, голографии. К обеду у меня закружилась голова от множества переходов. А я ведь так и не успел познакомиться с коллективом, с сотрудниками, с которыми придется работать.

Но мне повезло. В буфете, куда я зашел перекусить, ко мне за столик подсел, как оказалось, будущий коллега. Он успел меня засечь, когда я приходил к начальнику.

Познакомились. Оказалось, его зовут Граг. Рыльце у него было в пушку, но он пока не брился.

Мы выпили по стаканчику сомы, и он рассказал мне…"

путь длится

Многомерность тараканьих пространств закончилась — я вырвался из нее так же неожиданно, как и вошел, но это было более приятно, чем прямой процесс. А вот в ходе пищеварительной деятельности оба процесса хороши — если последующий не осложняется мелкими неприятностями, вроде поноса…

Почему я так подумал? Ситуация соответствовала: вокруг неумолчно лил дождь, превращая грязь под ногами в хлюпающую жижу, которая с каждым шагом хлюпала все громче и громче, словно радуясь собственному росту.

Однако что-то наподобие дороги впереди наблюдалось и по ней можно было идти. И это было хорошо, а то я начал бояться, что заблужусь, хотя никакого желания попасть куда-то конкретно у меня не появилось. Но хоть какая-то целенаправленная деятельность. И вообще: что может быть целенаправленней, чем идти по дороге?

Все равно в этом мире придется находиться долго, очень долго. Всю оставшуюся жизнь? Да нет, еще дольше: целую вечность.

Я вспомнил индийскую притчу о Вечности: где-то — может быть, где-то здесь, поблизости? — находится алмазный куб длиной, шириной и высотой с Ганг. Один раз в тысячу лет на вершину куба прилетает ворон. Обычный ворон, черный. И чистит клюв. Несколько минут, не больше. После чего улетает, даже не нагадив — понимает, что пусть через тысячу лет, но ему придется снова прилетать сюда. Так вот, когда он своим обычным клювом сточит весь куб в пыль, пройдет всего-навсего одна секунда Вечности…

Мне всегда нравилась эта притча. Может быть потому, что я ее придумал? В свое время.

А может и не я: память вполне может подвести. Семьдесят тысяч лет — попробуем окончательно остановиться на данной цифре —не шутка. Нет, первые десятки тысяч и вспоминать нечего: дичь, дикарство, постоянные кочевки в поисках пожрать, бесконечные драки… но это в самые первые жизни, когда, казалось, живо было воспоминание о недавно утерянном хвосте. Поэтому, наверное, и дрались: каждый думал, что хвост у него украл сосед.

Потом дело пошло веселее: первый обработанный камень, ручное рубило… которым меня и рубанули. Всякую вещь должно использовать по назначению. Но он не знал, должно быть, назначения, вот и примерялся ко всему.

Почему-то воспоминание об утерянном хвосте потянуло за собой другое: сам он отпал, или кто-то помог? Чего-то смутно завспоминались блестящие инструменты, приборы — витализационные камеры? Яркий свет бестеневых ламп… или же это наложились поздние воспоминания об операционных? А то заманчиво было бы вспомнить, как семьдесят тысяч лет назад некие пришельцы отловили меня и несколько моих собратьев… да чего там отловили — поманили конфетками в ярких обертках, я сам с дерева слез. Потом отрезали хвост, сделали несколько вивисекционных операций — и нарекли Адамом…

инклюзия

―Легенда о происхождении человека из глины возникла потому, что глина — наиболее доступный человеку материал.

―Поэтому скульптор, лепящий из глины, должен ощущать себя Творцом?

―Пигмалион? Бернард Шоу имел в виду акт сотворения человека?

―Необязательно. Шоу, по своему обыкновению, из всего делал шоу, то есть развлечение.

―А если Он сначала просто хотел слепить скульптуру? Но случайно вдохнул в нее душу.

―Случайно ли?

―Ну, нечаянно.

―Лилит?

―Да, вот именно. А потом уже решил создать что-то иное.

―Просто глина там была особенная. Потому Адам и ожил.

―Не это главное. Я просто хотел сказать, что человек — это произведение искусства.

―А особенно женщина…

―Да, ведь Он учел все свои ошибки.

―И Ему ребра хватило…

―Ну, это уже шутки.

―А вы не слыхали гипотезу, согласно которой именно благодаря природным цеолитам — то есть той же глине — стал возможен синтез органических молекул? Они группировались вокруг активных центров цеолитов, потому и смогли организовать столь сложную структуру, как молекула белка. То есть неорганика явилась основой для органики. Вот вам и легенда о сотворении человека из глины — как она отложилась в неокрепшем мозгу. Смотря как и кому можно объяснять какие вещи.

―Все может быть. Это — тема для другой беседы.

длится путь

М-да, по-моему, бесполезно опускаться в такие пучины собственной памяти: все равно подведет. Или утонешь в ней.

Откуда, например, столь яркие воспоминания о ядерных взрывах? Нет, в Нагасаки-то я был… но воспоминаний несколько, вот в чем дело… Больше двух. И моря поблизости не было. Да и бомбы сажали — одна в одну, а я вроде как со стороны смотрел, через иллюминатор… или прицел? А потом еще одна яркая вспышка — и все.

Или в самом деле семьсот тысяч лет людям на земле, а то и больше? Дорывались в конце концов до ядерного оружия — и действительно наступал конец концов.

А затем — снова драки из-за грозди бананов. И нескончаемые дожди… Всемирный потоп? А потом все воспоминания наложились одно на другое, слились — и не разберешься, где какое. Родовая память, дородовая, послеродовая…

Сколько цивилизаций? Сколько раз по семьдесят тысяч лет? Десять? Сто? Или — тысяча?

Ладно, оставим воспоминания в покое, это дедушкам и бабушкам свойственно время от времени ударяться о них, а я, за все свои жизни, ни разу ни дедушкой ни бабушкой не стал — как-то не сподобился, не доживал до преклонного возраста. Лучше сосредоточимся на окружающем. Что вокруг?

А вокруг сгущался — или размывался? — туман. Словно паутина растуманилась, превратилась в туман, либо туман распаутинил­ся… Либо я сам превратился таракана, продираясь сквозь миры тараканьего ада.

Я быстренько оглядел себя. Да нет, на кафкианское чудовище не похоже: руки, ноги… и все остальное. А говорили, после смерти половые принадлежности стираются… Ничего не стерто, все на месте. Голый человек на голой земле… Но не холодно и, главное, не таракан.

А вдруг и восприятие изменилось? А? Как таракан себя ощущает, как видит? Может быть, тоже человеком? То есть нормальным, обычным существом, у которого все на месте…

Я помотал головой, стремясь уйти от наваждения. Тихо и темно, темно и тихо. И тишина какая-то… непонятная.

Действительно, какое определение отыскать для такой тишины? Можно было бы сказать "мертвая тишина", но это казалось мне тавтологией, а, с другой стороны, какая иная тишина может быть в царстве мертвых?

Я подумал немного и решил, что словосочетание "мертвая тишина" не имеет смысла. То есть, если тишина мертвая, то она либо умерла сама, либо ее кто-то убил. А если она умерла или убита, то ее нет. А если ее нет, то…

Альтернативой тишине выступает шум. Таким образом "мертвая тишина" фактически означает "адский шум", что более соответствует действительности моего местонахождения. Другое дело, если под данным словосочетанием понимается тишина, которая существует единственно в мертвом мире, мире мертвых — фактически в том, в котором нахожусь я сейчас. Но почему тут царит тишина? Может, у меня просто не успели прорезаться новые органы чувств? Или органы новых чувств? Ровно как у младенца…

Я передернулся. Ф-фу! Если честно, мне давно надоела та бесконечная карусель, в которой я беспрестанно крутился, и я даже рад, что оказался здесь. Хоть какая-то новизна. Земля, конечно, прекрасное место, но за семьдесят тысяч лет ее можно исходить вдоль и поперек, а если жить, к тому же, приходится не в тех местах, где хотелось бы оставаться на тысячу лет, то…

Правда, обидно немного, что в аду очутился, но тут уж ничего не поделаешь: не от меня сие зависит.

Дорога. Передо мной дорога, по которой нужно идти. Куда идти? А не все ли равно? Здесь нет понятий о направлении… или есть? Там, в настоящей реальности, вроде все было ясно: сначала учиться чему-то, потом работать — как на общество, так и чтобы заработать себе, гм… на кусок хлеба. А тут? Есть не хочется, пить — тоже, но поскольку ты существуешь, значит, надо что-то делать.

Кому надо?

А кому было надо… там? Для кого ты учился, работал?

Ну-у… учиться, узнавать новое, всегда приятно. И для этого вовсе необязательно ходить в школу, школа нужна лишь для того, чтобы научить человека учиться самостоятельно. До тех пор, пока не появится внутренняя потребность учиться, необходимо, чтобы кто-то заставлял. Правда, у некоторых эта потребность не появля­ет­ся никогда. Но учиться чему-то все равно приходится: как общаться с другими людьми, как поступать в той или иной ситуации. Бывают, конечно, ситуации, с которыми лучше не сталкиваться… А тогда нужно учиться, как избегать подобных ситуаций, поэтому учиться лучше всего на чужих ошибках.

Ладно, отставить! Там учиться, тут учиться… а как же…

Перекладывание личных сиюминутных проблем на вечную жизнь всегда было свойственно людям.

Вот сейчас и узнаем, разрешимы ли они здесь… Скоро я найду ответы на все вопросы.

Туман позволял лишь немного угадывать направление дороги, но не давал никакого представления ни об одной из обочин.

Туман… А может, я на Серых Равнинах? Что там рассказывал о них Конан-киммериец? Молчун был, слова не вытянешь. Где-то и он тут, наверное, бродит… Только не серые они — черные по-прежнему. А туман — белесоватый. Потому и серит все.

У подобия обочины я заметил покосившийся указатель: "Кострома — 260 км".

"Да, это не Европа, — подумалось мне как-то вскользь. — Ты смотри, и тут, как там! Все то же, только…"

Я вспомнил гипотезу, согласно которой потусторонний мир (то есть для меня — поэтусторонний) ничем не отличается от нашего, все дело лишь в отношениях между людьми: плохие — в аду, хорошие — в раю. Так что и ад, и рай люди сами могут устроить себе на Земле… В зависимости от того, как будут друг к другу относиться.

Ну вот, снова теория… и снова сырая — вон как под ногами хлюпает.

Может, я сам вокруг себя сырость развожу? А что: мысли — идеальны, потусторонний мир — тоже идеален. Вот любая мысль и оказывает влияние на мир. Перестану-ка я думать неизвестно о чем, отключу все мысли и раздумья и засвищу какую-нибудь веселенькую мелодию конца тринадцатого-начала четырнадцатого века… После рождества Христова, разумеется. Вот же придумали летоисчисление! Считали бы, как я — шел бы сейчас семьдесят две тысячи четвертый год Земной цивилизации. Солидно! А если бы… Нет, нет, нет! Песню! Маэстро, просим!

Я запел, попутно удивляясь своей памяти: вспомнил же! Правда, и мелодия-то примитивная, и слова-то скабрезные… потому и запомнил, наверное. Что-то про мельника и мельничиху. Последний куплет вот только вылетел из памяти. Сейчас вспомню и напою… А, вот…

Что-то пролетело из-за спины, сгущая туман капельками воды, полетевшими мне в лицо.

Смахнув капли с глаз, я заметил обогнавшую меня обсидиановую бабочку, вид которой оживил воспоминания обсидианового ножа у груди.

Шиутекутли! Тьфу! Нет… Ицпапалотль! Ты смотри, помню. Вот что значит — острые воспоминания. Обсидиановая бабочка, богиня судьбы. Опять моя? И ведь не спросишь: бабочки и в нашем мире не говорят.

Пхе! А Смерти что, у нас говорят?

А может, тут и бабочки говорят.

А ты, пацан, вообще молчи.

Да, если я в пять лет утонул, так надо мной что, издеваться можно?

Нет, но если так пойдет и дальше, я много чего увижу, и не только маленькую красную собачку, на которой придется переплывать через реку, наполненную крокодилами… Много я о ней слышал, а встречать пока не доводилось.

Ничего, встретишь.

Посмотрим.

Новые брызги полетели в лицо и мириады обсидиановых бабочек, огибая меня справа и слева, ломанули вдогонку за первой. Откуда столько богинь судеб? Или это просто судьбы людей: у каждого — своя? Своя судьба для каждого — богиня…

Да нет, видимо растревожил я многомерность насекомых миров, вот они оттуда и шуруют. Так что, то могут быть не пространства иных измерений, не ад насекомых, а обиталища земных богов? И летят они просачиваться в нашу реальность… или в наши реальности. Для каждого параллельного мира — своя бабочка. На Земле ведь, говорят, не одна реальность, а много, только люди всего одну различать могут. Глаз у них маловато. Или органов чувств.

То есть, как я понимаю, у бабочек тут общежитие, а работают они у нас, во вредном производстве. Еще и молоко, небось, за вредность положено… То есть нектар, амброзия.

Нет, на меня, по-моему, здешний мир оказывает воздействие. Вот сейчас иду я по дороге, сквозь туман кремнистый путь… стоп-стоп-стоп! Что-то я не туда заехал. Лермонтов при чем, зачем его цитировать? Кажется мне что-то… несуразное. Дорога-то действительно блестит, кремнистая — гравий на ней мелкий. И вот иду я по дороге — она внизу, разумеется — и одновременно мне кажется, что она сбоку — справа и слева, — и сверху — та же самая, точно такая же. Словно гигантское отражение в тетракалейдоскопе, по которому я иду, как мне кажется.

Видно, нахватался я многомерности, пока сквозь тараканьи многомерные миры продирался. Заразная многомерность… Даниила Андреева надо вспомнить, что у него там о многомерности Шаданакара?

Лучше вспомни кого-нибудь из писателей-фантастов, у них порой покруче бывает.

Нет, никого не надо вспоминать: дорога-то твердая стала! Не результат ли это моих мыслей, вернее, их отсутствия? Нет сырых мыслей — нет сырости в окружающей среде. Так что лучше о другом, о другом о чем-нибудь…

Я споткнулся о разбитый асфальт, как о берег реки, и выбрался наверх. Асфальт растресканный и щербатый — тоже отражает мысли, они у меня все время в разные стороны разбегаются, словно змеистые трещины. И пусть лужи по-прежнему такие же глубокие, но идти все же легче. Пусть петляю между луж, но скорость выше.

Одна из луж силуэтом напоминала Черное море, вторая — Каспийское, третье — Средиземное. Остальные я не стал рассматривать: побоялся, что отыщу аналогию со всеми морями Земли.

Поскольку постоянно приходилось смотреть под ноги, на них-то я и заметил вдруг откуда-то появившиеся ботинки и брюки. Собственно, и остальная одежда тоже оказалась на мне, причем строго по сезону: сверху был надет непромокаемый дождевик. Это было как нельзя кстати: по сторонам дороги зачернели высокие громады — здания? Или скалы? Если скалы, то ладно, а голый человек на улице как-то не смотрится.

Я сдвинулся влево, к одной из громад, споткнулся о бордюрный камень и выбрался на тротуар.

Так я что, нахожусь на улице?

Чахлая растительность выступала из тумана.

Несколько шагов — и окружающее изменилось: появились новые краски.

Я шел по улице панельных домов. Ужасающее зловоние доносилось из подвальных проемов: там что-то булькало, хлюпало, лилось и потрескивало. Разнообразно раскрашенные балконы с выцветшей и облупившейся краской добавляли унылости впечатления, а торчащие на балконах вещи и предметы жили собственной, самостоятельной жизнью. Они переговаривались, обменивались новостями, болтали ни о чем. Но я их не слышал. Это мне так казалось. Или хотелось, чтобы казалось. Но на ад для вещей окружающее не походило. Да и есть ли такой?

Стекла в некоторых окнах треснули, запылились — изнутри и снаружи. Трещины, криво заклеенные желтой бумагой, угрюмо скалились на проходящих.

В одном месте мне пришлось перепрыгивать через лужу, образовавшуюся в результате разлива нечистот из прорвавшейся наружу канализации. "Так тут и канализация имеется?" — удивился я. А мне успело показаться, что хуже средневековых европейских городов, когда тебе на голову преспокойно могли вылить ушат помоев, вообразить что-либо похожее практически невозможно. Ан нет, работает фантазия у местного планировщика. Однобоко, правда

Попадающиеся навстречу люди либо угрюмо молчали, либо молча угрюмились из окон. Но никакого любопытства с их стороны я не заметил. Меня воспринимали так, будто меня не было, то есть не воспринимали совсем.

Из-за тумана — тумана ли? — лица их казались размытыми и нечеткими.

Запах тухлого мяса вперемешку с запахами гнилой картошки, гнилой капусты и заношенных носков убедил меня, что я действительно нахожусь в аду. Нигде в ином месте так вонять не могло.

Молча, никуда не сворачивая, я миновал город. Никакого транспорта — ни общественного, ни личного — не встречалось. Никаких механических средств: ни колясок, ни велосипедов, ни повозок, ни тачек. Что за город? Неясно. Кострома? Да ну, что я, в самом деле: двести шестьдесят километров за полчаса прошел? Не торопясь, по грязной дороге?

Куда я иду, зачем?

Таково мое наказание здесь? Топать и топать. Так я вроде и там на месте не сидел. По привычке? Привычка — вторая натура.

Нет, не так? Привычка по-нашему, по-китайски, звучит так: посеешь поступок — пожнешь привычку, посеешь привычку — пожнешь характер, посеешь характер — пожнешь судьбу…

Кто б говорил…

Снова сгустился туман. Но сделать в нем я успел лишь несколько шагов: потянуло лютым холодом и туман мгновенно превратился в крупные хлопья снега, которые не успели долететь до земли, мгновенно испарившись.

И я очутился в совершенно новом месте.

Почву здесь покрывал лед — сколько видел глаз, до самого горизонта. Люди, скользя и падая, пытались продвигаться в нужных направлениях — а подняться было очень трудно, лед-то практически идеальный. Так что в большинстве своем они передвигались на карачках, однако постоянно пытаясь подняться на ноги. И снова падая.

Лед был абсолютный. Нельзя было не скользить на нем, а удержаться можно было, лишь напрягая все мышцы и отчаянно стараясь сохранить равновесие. Не верите? Вспомните корову на льду. Она выпучивает глаза, она растопыривает ноги подобно циркулю, но не падает. Вот так и я, и все остальные.

Мучения продолжались.

Среди людей я заметил возвышавшихся над ними вдвое, еще более черных, чем основная народная масса, чудовищ самого зверского вида. Вернее, самых зверских видов, потому что они все были абсолютно различными.

Я то и дело обращал внимание то на торчащие из пастей клыки, то на несколько пастей в одной голове, то на несколько голов на одном туловище — и на память начали приходить герои самых различных сказок всех времен и народов. Сказка-то, оказывается, не всегда ложь. Сказка — это полустертый миф. Или наоборот.

Чудовища тоже ходили пешком.

"Ага! — подумал я. — Понапридумывали мук, вот сами и мучайтесь!"

Но чудовища, казалось, не испытывали особенных неудобств: шли ровно, не падая, хотя и несколько замедленно, на мой взгляд, по сравнению с той скоростью, которую могли бы развить на обычной нескользкой почве.

Присмотревшись, я увидел, что все они ходят на выпущенных острых когтях. Но и это оказалось не последнее приспособление антискольжения: там, где ступала нога чудовища, лед мгновенно таял — настолько высока была температура их ступней. Эта особенность и позволяла им передвигаться относительно уверенно.

Некоторые люди, подобно мне, тоже подметили это свойство чу­до­вищ, но пошли дальше в своем стремлении его использовать: они старались пристроиться к тем из них, которые шли в нужном направлении и довольно-таки бойко прыгали из одного протаянного пятачка в другой. Но кое-кого подстерегала другая опасность: если человек чрезмерно долго, по местным меркам, задерживался на чудовищном следе, быстро замерзавшая вода — а вокруг трещал лютый мороз! — схватывала его за ноги и он извивался на одном месте, безуспешно пытаясь оторваться. Таким иногда доставалось от проходящих чудовищ-надсмотрщиков хлёстом хвоста — или бича.

То там, то тут надо льдом проплывали Смерти — с блестящими или ржавыми косами на плече, по которым только и можно было определить, на дело она идет, или с дела.

Пропылил, не касаясь поверхности, и какой-то монах-пра­вед­ник, перепоясанный вервием и укутанный в вериги, жалостливо воздымающий руки и стыдливо прикрывающий глаза, глядя на шевелящуюся у его ног кучу народа. Губы беззвучно бормотали молитвы — или проклятия, я не расслышал.

Неожиданно я увидал в автомобиле проезжавшего — или провозимого — Сталина.

―Ура! Да здравствует товарищ Сталин! — завопили одни.

Другие хранили угрюмое молчание.

―Вождь-Отец, Вождь-Солнце! — бесновались одни.

Другие продолжали угрюмо молчать.

Третьи вообще не обращали на происходящее никакого внимания, продолжая двигаться по своим направлениям.

―Воистину: в аду готовы прославлять, — вздохнул рядом со мной мафусаильского вида старец, придерживая и поглаживая длинную бороду левой рукой, — а ведь многие попали сюда именно по его милости.

―Так по милости же, — проговорил я, — а не по немилости. А милости помнятся дольше.

Старец вздохнул и удалился, более не сказав ничего.

Мимо меня прошли двое чудовищ. Они о чем-то говорили. Я прислушался.

инклюзия

―К сожалению, ничего нового он не создал, не внес, так сказать в копилку мирового опыта. Под прикрытием коммунистической идеологии, пропагандирующей якобы построение нового общества, фактически укрывалась старая идея о мировом господстве — та же самая, что овладевала Чингисханом, Александром Македонским, Юлием Цезарем, Наполеоном, Гитлером… и т.д. и т.п. Имя им — легион.

―Нет ничего удивительного в том, что он замыслил удар против Гитлера. Лучший способ защиты — нападение. Не он это открыл. Внезапное нападение — половина успеха.

―Да, тем более что его подогревала идея о торжестве мировой революции.

―Ты смотри, как раньше социологию воспринимали — как руководство к действию! А сейчас и за науку не считают. И докторов да кандидатов по ней расплодилось — пруд пруди.

―"Идеи только тогда обретают силу…"

interludus

Монстр оживал. Его многочисленные щупальца мелко подергивались, переползали с места на место, будто живя самостоятельной жизнью. Сама огромная туша пока не трогалась с места — силы Зова было недостаточно, чтобы привести ее в движение.

Но вот всколыхнулась и она, ощутив где-то рядом наличие человеческого существа, в голове которого находилось самое привлекательное, самое приятное, самое вкусное, что только есть на свете — мозг. Причем мозг с набором энцефалочастот, как нельзя лучше подходящих для внедрения и развития. Мощности приближающегося излучения хватало на все.

Монстр знал, что скоро поселится в мозгу, будет жить, расти, крепнуть и развиваться. А потом наступит время размножения… Его станет много, он начнет переходит из одного мозга в другой, увеличивая сферы влияния, захватывая все новые и новые информационные пространства, становясь все сильнее и сильнее…

Электроэнцефалическое излучение, улавливаемое монстром, звучало сейчас почти в унисон с его собственным и он знал, что скоро произойдет Переход, скачок, и он обретет, наконец, собственный Мозг и собственное Тело, станет полным, полноправным Хозяином, сможет делать все, что захочет, и не здесь, в Идеальном, а в самом настоящем Материальном мире, обретет вещественность и Плоть…

Излучение только чуть-чуть отличалось от собственного, совсем немного, но монстр знал, что это легко исправить, особенно когда он будет внутри… Тогда он сможет все сделать по-своему, изменить мозг по себе, для себя… и для миллионов себе подобных.

Монстр вспомнил, как долго он ждал, питался всякими отбросами, ошметками электромагнитного излучения, осколками мыслей — некоторые из них были очень грязными и плохо, очень плохо пахли… Но теперь конец побирушеству — у него будет собственный Мозг, теперь другие будут приходить к нему побираться. А он еще посмотрит. Ведь ему однажды было совсем плохо, пришлось даже впасть в спячку, превратиться в спору, лежать среди листов желтой пересохшей бумаги. У других подобное состояние длилось веками, а иные вообще не выходили из него: книги сгорали — случайным ли пламенем, или же подожженные специально. Сколько сородичей погибло таким образом — монстр не знал. Но ему повезло. Скоро он проникнет в мозг человека, а потом…

Монстр зашевелился быстрее — входы, кажется, начали открываться, мозг все больше активизировался, его излучение усиливалось. Монстр почти физически видел — хотя видеть в общечеловеческом смысле не мог — как движется к нему конфигурация мыслеизлучения ничего не подозревающего о будущей судьбе человека, как она изменяется конфигурация по мере приближения к монстру — казалось, менялся ландшафт, сама топология информационного пространства, все те подъемы и спады, которые можно было охарактеризовать как холмы, возвышенности, долины и реки. Но нет, оно не менялось, оно было создано им специально, чтобы приблизить сознание человека к монстру.

Монстр сидел, словно личинка муравьиного льва в середине песчаной воронки, и поджидал Жертву. Еще немного — и она свалится к нему, живая, тепленькая, с прекрасно подготовленным для Внедрения сознанием. Таким, где хорошо жить, развиваться и размножаться, а затем — захватывать все новые и новые сознания.

Удивительное информационное пространство, в котором обитал монстр, имело несколько точек соприкосновения с реальным вещественным миром, в котором обитали люди и другие живые существа. Некоторые из этих точек существовали издревле, другие были созданы людьми — самостоятельно, как им казалось, а на деле — под непосредственным руководством монстров. Вернее сказать, они были созданы монстрами, но человеческими руками, людьми, попавшими под власть монстров. Потому что сами монстры создать ничего не могут — у них нет рук, одни щупальца, которыми хорошо удерживаться внутри человеческого мозга, внутри сознания… и находить в нем точки управления человеком. И, главное, люди всегда радуются, когда подчиняются повелениям монстров — не так трудно одновременно поощрить зону удовольствия. Так приговоренные к смерти с улыбкой копали бы себе могилу. А ведь это всего-навсего обычная стимуляция — кусочек сахара собаке при дрессировке.

И люди почему-то не могут жить без монстров — они их собирают, лелеют, создают новые, еще более удобные жилища — и не только внутри себя, в своем мозгу, но и находят другие места и способы сохранения.

Когда-то это начиналось простым, обычным симбиозом — людям было трудно выжить без монстров, монстры вообще не могли обходиться без людей. Но все это еще можно было бы вытерпеть, если бы…

Если бы монстры не воевали друг с другом. А поскольку воевать они могут только человеческими руками, то люди воюют за них. И из-за них — ничего нет прочнее мысли, внушенной человеку, будто она — его собственная, причем такая, из-за которой не жаль умереть.

А монстры не могут не воевать — иначе им становится скучно, ведь они бессмертны, как боги на Олимпе… вернее, наоборот — боги на Олимпе бессмертны, как монстры, потому что именно монстры внушили людям мысли о богах, создали мифологию — и все ради собственного удовольствия. Собственно, вся мифология явилась отражением действительных событий в существовании монстров, которая, частью осознанно, а частью — случайно, проникла в существование людей.

Хотя монстры теперь становятся иными — некоторые из них хотят оставить человека в покое. Глупцы!.. разве они забыли, как это приятно: погружаться в человеческий мозг, жить там и повелевать человеком, заставлять его делать все, что тебе угодно… и не одним человеком, а многими людьми, тысячами, миллионами людей…

И Монстр поднялся, ощутив совсем рядом манящее излучение человеческого разума, и, неслышно обхватив голову многочисленными щупальцами, незаметно проник в мозг… Человек был в его власти. Пока один, но скоро… Монстр вспомнил, как он управлял миллионами людей, он находился во всех сразу — он имел связь со всеми частями себя в каждом человеке, все отделившиеся особи были им одним, и он смотрел миллионами глаз, был одновременно в миллионе мест. Под его властью была почти вся планета! Но скоро так будет снова.

…Вася чувствовал приближение какой-то мысли, очень важной, которая начала открываться ему при чтении старой книги с пожелтевшими страницами. Еще немного — и мысль, присутствие которой он начал чувствовать, оформится окончательно и тогда он все поймет. По мере чтения мысль крепла и росла в нем и вот уже оформилась окончательно, она захватила все его существо и он чуть не закричал от радости — такой простой, ясной и конкретной, понятной она казалась…

Она озарила все его существование и он понял, что не может, не должен держать ее в себе — надо обязательно пойти и поделиться этой мыслью со всем Человечеством…

"Идеи тогда приобретают силу, когда овладевают массами".

по льду ада

Слышал ли я разговор двух чудовищ или одного? Видел ли я их или мне показалось? Одного, двоих, или у меня в глазах двоилось?

Позже я увидел и провозимого Ленина — но в более древнем драндулете. И его точно также приветствовали толпы людей… то есть душ. А говорили, что на том свете индивидуальности напрочь стираются. Или так оно и есть: индивидуальность у каждого стерта, осталось обычное стадное чувство?

Провожая взглядом автомашину с телом любимого вождя, которое странно было видеть на сиденье рядом с устрашающего вида водителем — к моменту моей смерти оно так и не покинуло своего Мавзолея — я едва не наткнулся на двух увлеченно беседующих чудовищ. Одно было черно-красного цвета, другое — черно-зеле­ного.

Отскочив в сторону, чтобы не попасть им под ноги или не удостоиться удара бича или хвоста (но они не обратили на меня внимания, держа хвосты переброшенными через руку), и скользя по льду вслед за ними — подхваченный сопровождающим их воздушным вихрем, я слышал обрывки разговора:

―В страданиях от утопления я предпочитаю утопление в соленой воде — они приобретают особый вкус. И вообще мне нравится все экзотическое: сдирание кожи, колесование, четвертование.

―Но это все дорогого стоит! Не лучше ли заняться более экономичными вещами?

―Массовые идеи — это ширпотреб! Для толпы. Мне нужны изощренные убийства.

―Значит, стоит заняться воспитанием маньяков.

―Пытаюсь…

Дальнейший разговор я не услышал: ветер стих, и я остановился. А следовать за чудовищами не стал: все равно они разговаривали о непонятном.

Но потом я смертельно рискнул: попытался остановить одно чудовище словами "Скажите, пожалуйста, а как…?" Но оно только взглянуло на меня налитыми кровью глазами (само оно было черно-сире­не­во­го цвета), презрительно хмыкнуло и сплюнуло. Правда, в сторону от меня. И не остановилось.

Я был уязвлен: я, можно сказать, рискую жизнью, вызываю на себя гнев чудовища, а оно… Впрочем, ничем я не рисковал: мертвые не умирают. Однако иные вскрикивали от ударов бичей, вскрикивали. Более чувствительные, может быть?

Я проделал подобное еще пару раз — с тем же успехом. Чудовища либо вообще не замечали меня, либо делали вид, что не замечают.

Чем-то я им не нравился. Или, наоборот, нравился, что они не пускали в ход бичи.

А вот люди, которые носились вокруг меня подобно броуновским частицам, заметили мои попытки заговорить с чудовищами. Но отреагировали по-разному. Одни с расширенными от страха глазами постарались отодвинуться от меня подальше, что им плохо удавалось на сверхскользком льду, другие тоже расширяли глаза, но смотрели с восхищением. А один даже пробормотал: "Ну, ты, парень, даешь!.." Но никто не осмеливался повторить мою попытку. Да и я ее скоро оставил: если тебя постоянно игнорируют, то что можно сделать?

Да, надо отдать чудовищам должное, ни один бич меня пока не коснулся. Может быть, новоприбывшим дают какой-то срок на адаптацию?

А бичи вокруг свистели, сообразно вкусам владельцев, разные — от плетей из крокодиловой кожи (и размеров соответствующих: голова крокодила служила рукояткой) до современных синтетических, растягивающихся в несколько раз. От некоторых ударов сыпались искры — я вот только не понял: от бича или от бичуемого? А что, тут все может быть.

Один бичуемый меня поразил. В то время, как все разбегались в стороны, этот человек не двигался, хотя и не был привязан.

Вокруг него парил, не касаясь земли, один из виденных мною ранее праведников. Он пытался увещевать — не то беса с бичом, не то бичуемого.

Видя столь нестандартную ситуацию, я подобрался поближе.

Бес бичевал… или бич бесновался… и лишь один стоял недвижим и покорно принимал на себя удары бесовского бича от бесноватого беса.

―Чего же ты не убегаешь? — возопил проповедник, протягивая к нему руку и потрясая ею. — Еще у Данте сказано, что "…не ждут… второго или третьего удара…", а ты уже не один десяток их принял?

―Мазохист я, — отвечал бичуемый, — и так часто при жизни подвергался самобичеванию, что теперь оно мне напоминанием о земле служит. Когда хочу я вернуться воспоминаниями в родные места, останавливаюсь и под ударами бича оживают во мне картины прежней жизни…

Мне вдруг стало зябко. Что за чертовщина! А я-то думал, что тут "не будешь испытывать ни голода, ни жажды, ни жары, ни холода". Врали, значит? Да и то сказать: откуда им было знать-то? Кто вернулся из тех, кто побывал? Калиостро? Тоже вряд ли. Это кто-то из ранних, тем чаще удавалось. Вергилий, Геракл, Орфей, Христос — их было мало, избранных. Да и званых не более.

Впрочем, мороз по коже мог продирать и от увиденного, а вовсе не быть натуральным.

И все же, заметив неподалеку облачко тумана, которое, как я успел понять, служило разделительным барьером между отдельными частями ада, я устремился в него. Захотелось сменить местонахождение.

И попал в прямо противоположное пространство.

Земля здесь горела под ногами. Жаркие языки пламени выхлестывали прямо из почвы, заставляя идущих подскакивать и испуганно отпрыгивать в сторону, но там снова выметывался язык пламени и прыжки продолжались.

"Огненная Земля", — подумалось мне. Но на Патагонию это не походило. Скорее на Потогонию, если бы здешние обитатели могли потеть.

Иногда огонь начинал падать и сверху — или это возвращались особо высоко взметнувшиеся языки пламени, подобно солнечным протуберанцам? Люди вспыхивали и метались живыми факелами. Но это были не съемки триллеров — кстати, в фильмах горящие в основном почему-то молчат. Ошибка режиссера?

Сразу вспомнились развлечения Нерона — не так мне следовало в тот раз поступить… Э-э, да что уж теперь: задним умом всякий крепок.

Но, оказалось, кое-кто смог приспособиться и к этим невероятным условиям. Они будто предугадывали, откуда выметнется очередной язык пламени и, хотя и передвигались судорожными прыжками, однако не горели на ходу, подобно остальным, оглашающим окрестности душераздирающими воплями. Вот тут горение выглядело более натуралистично. Разумеется: другой же режиссер.

Тут же сновали и вездесущие праведники с асбестовыми ковриками и зонтиками. В зависимости от уровня праведности, наверное, зонтики у некоторых были с дырами: у кого с одной, у кого — с несколькими.

"Что бы они делали, если бы не китайцы? — подумал я. — В кэбах бы ездили?"

Надо мной, как ни странно, огненного дождя не было. Дернувшись пару раз, когда особо большие лоскуты пламени падали рядом, и инстинктивно взглянув наверх — откуда берется такая напасть? — я заметил две бледные фигуры, отгоняющие от моей головы падающие огненные капли, после чего окончательно успокоился.

Видно, у меня в этом обезьяннике особый статус. С чего бы вдруг? Это становилось любопытным.

Но все же я решил вернуться "на ледовую арену": находиться там казалось безопасней. Мало ли: вдруг промешкает один из ангелов… то есть демонов-хранителей (я сомневался, что ангелы способны существовать в аду, тем более что рожки и хвосты у парящих надо мной теней я заметить успел), и получу я полную порцию адского пламени на свою грешную голову…

Благо что я почти согрелся. Да и потише там: нет ни шума огня, ни криков.

Вернувшись в "ледяной ад", я не обнаружил сколь-либо значительных перемен, происшедших за мое отсутствие: точно так же скользили вокруг унылые тени, пригибаясь и падая, хлестали хвосты и бичи надсмотрщиков…

Нет, одна новая фигура появилась: я заметил бойко скользящего по льду чукчу.

Он метался из стороны в сторону, крутя головой, будто кого-то разыскивая, затем заметил меня и заскользил в мою сторону.

Лицо его раскраснелось, глаза сияли, рот расплылся в улыбке.

"Ого! — подумал я. — И к аду приспособился!"

Он врезался прямо в меня, безуспешно пытаясь затормозить на абсолютном льду.

―Однако со мной пошли, — сказал он, потирая ушибленный лоб, — тебя ищу.

―Зачем? — мрачно произнес я.

―Начальник приказал.

―А начальник кто? — спросил я. — Не ты случайно?

―Однако нет, — вздохнул он, — я младший заместитель.

―Вижу, ты неплохо устроился, — сказал я.

―Почти как дома, — согласился чукча, — иногда, однако, жарковато бывает: много бегать приходится.

―Ну, поехали, — сказал я, — веди. Посмотрим, кто у тебя в начальниках.

инклюзия

―Любое высшее существо, явившееся к менее развитому народу, может быть воспринято представителями данного народа как бог, хотя является, по сути, лишь слугой бога. Или слугой слуги бога.

―А разве богам нужны слуги?

―Да нет, это я так… Просто кое-кто, на раннем этапе развития человечества, мог этим воспользоваться. Отсюда берут начало различные легенды о богах, спустившихся со звезд…

―Кто бы они могли быть, а?

первая встреча с дивергилием

Боже ж ты мой! Ну и рожа! Дьявол дьяволом, натуральный. Если какие-то сомнения и оставались на донышке мозгов, то при виде этого черта они немедленно рассеялись: ад тут, ад. Самый что ни на есть настоящий. Рост! глаза! зубы! Когти! Ноги, обросшие длинной клочковатой шерстью, в некоторых местах спутавшейся, свалявшейся, а в иных местах потертую до образования проплешин. Сатир не сатир, козел не козел… Рога на голове… клыки… Дичь!

Я сразу же вспомнил Ламарка, который так ответил на попытки подобного существа испугать его возгласом "я тебя съем!": "У тебя есть рога — значит, ты травоядное".

Наука превыше всего! А может, ему кто рога наставил? Это у нас подобное выражение понимается в фигуральном смысле, а у них, может быть, и в буквальном.

И все же… Ламарк, наверное, мог и ошибаться. Его наблюдения справедливы для нашего мира, а в аду — бог знает что может быть.

Чудовище между тем остановилось прямо передо мной.

―Я встречаю и приветствую вновь прибывших! — провозгласил он, нетерпеливо перебирая копытами.

По его внешнему виду чувствовалось, что он отчаянно хочет выругаться и если и сдерживает себя, то только благодаря классическому воспитанию.

Я назвал себя.

―Знаю, — сплюнул он, — ты-то мне и нужен.

―Что за хамство?! — возмутился я. — Забыл, с кем дело имеешь? Счас в сопатку суну!

―Извините, — выругался он, — что не встретил вас раньше. Но я несколько раз приходил на встречу, а вы все не появлялись.

―Не в ту дырку попадал, — буркнул я. — Всюду свет, сияние, слепит… Да и не ко времени, наверное, было.

Чудовище ухмыльнулось, оскалив зубы.

―Сейчас я покажу тебе здешние места, — сказало оно, чудовищно картавя на всех буквах.

―Это что, экскурсионно-ознакомительная поездка? — осведомился я.

―Вроде того, — пробурчал черт.

―А это вы каждого вновь прибывшего так знакомите, или…? — продолжал наседать я.

―Или, — усмехнулся он.

Та-ак. Надо подумать. Для чего могла служить такая избирательность? Если это ад, то он может просто смотреть, какое из мучений окажет на меня наибольшее впечатление, с тем, чтобы именно его ко мне и применить. Но это предположение я сделал, исходя из посылки о заведомо подлом характере жителей ада.

Впрочем, пока об этом можно не думать. Походим, посмотрим, а там решим.

―А как же тебя кличут? — спросил я, немного отойдя от него — и в буквальном, и в фигуральном смысле. Да все равно допрыгнет, если захочет.

Чудовище усмехнулось.

―Зови меня… э-э-э… зови меня Дивергилием.

―Так, — мгновенно рассчитал я. — Див — это из арабских сказок, тысяча и одна ночь (мрак!), Вергилий… ну, ясно, Данте повлиял, а на него — настоящий Вергилий. Поэтому еще "ди" может означать "двойной". А все вместе получается от латинского же divergentio — разбрасываю. Н-да, более удачный псевдоним для привратника-распределителя придумать трудно.

Чудовище выглядело несколько обескураженным — во всяком случае, именно так, по-моему, должны выглядеть обескураженные чудовища: оно перестало улыбаться, спрятало клыки и почесало затылок.

―Догадлив, догадлив, — пробормотало оно, — не по годам.

―Обижаешь, начальник, — ответствовал я, подбоченясь, — семьдесят тысяч лет мне; едва ли не старше я вашего заведения…

―Это как же?

―Да вот так. Данте описывал нечто совсем иное, чем я успел увидеть, то есть прогресс и вас коснулся, — вон, электрошоковые дубинки да электробичи используете. А у Данте, помнится, еще обычными стегали? А до появления христианства и понятия такого не существовало — ад.

―Тартар был, Аид, Нерака, Диюй, — буркнул Дивергилий: я решил именовать его так, как он назвался.

―Так вы следуете извивам человеческой мысли? — поинтересовался я. — Оправдываете, значит, человеческое ожидание?

―Когда оправдываем, когда не очень, — к Дивергилию, похоже, стало возвращаться самообладание. — Еще неизвестно, кто на кого влияет…

―Согласен. Есть аналогичная версия, — спокойно отвечал я. — Ничего нового я пока у вас не увидел.

―А что бы ты хотел увидеть? — Дивергилий, похоже, начинал злиться.

―Да, в общем-то, ничего, — пожал я плечами, — все узнаваемо, все до боли знакомо…

―До боли? Вот схвачу тебя сейчас когтями — и разорву!

―Давай-давай, — поморщился я, — попробуй. Я две тысячи раз умирал, мне не страшно, — и не к месту процитировал: — "В паровозных топках сжигали нас японцы". — И поежился: воспоминание было не из приятных, мурашки сразу заползали по коже. Вот так сам себе гораздо хуже делаешь. Перейти разве на какое другое? Так они все одно другого хуже… — Да и не страшнее ты того паровоза… на Диком Западе… — я плюнул и чуть не выругался. По-ковбойски. Вот ведь идиот был! Скачки вздумал устроить, родео! Да нет, какое родео — обычное ограбление поезда. Ну, не повезло — ни мне, ни лошади. Зато паровоз сразу с рельс сошел: "кольт" мой аккурат под колесо угодил, вместе с рукой. Но я этого уже не почувствовал. Тоже воспоминание не из приятных, но все же чуть полегче. Ребятам помог…

―Так что, я думаю, умри я здесь — когда-нибудь где-нибудь возрожусь обязательно. "Восстань, о, Греция, восстань!.." ведь так?

Дивергилий угрюмо кивнул.

―Ну вот. И, может даже, на Земле?..

Див покачал головой:

―Этого я не знаю.

―Интересная структурка мира, — пробормотал я вполголоса для себя, просто чтобы высказаться.

Мы помолчали. Я не знал, что положено говорить в подобных ситуациях — это "в живой жизни" я мог вспомнить какую-нибудь стандартную формулу на любой случай, а в загробной…

Дивергилий тоже примолк — по неизвестной причине. Я хотел раскрыть рот, чтобы ляпнуть что-нибудь вроде "Ну, и долго мы так молчать будем?", хотя и догадывался, что он может ответить: "А у нас впереди целая вечность!", но заметил, что он начинает выглядеть как-то очень уж бледно. В буквальном смысле: сквозь него начала просвечивать агонизирующая толпа.

Рот мой, раскрываемый мной для заготовленной фразы, раскрылся далее самопроизвольно: Дивергилий исчез окончательно.

И тут же появился в отдалении — точно такой же, каким я увидел его в первый раз.

Боже ж ты мой! Ну и рожа! Дьявол дьяволом, натуральный. Если какие-то сомнения оставались во мне, то при виде этого черта они немедленно рассеялись: ад тут, ад. Самый что ни на есть настоящий. Рост! глаза! зубы! Когти! Ноги, обросшие длинной клочковатой шерстью, в некоторых местах спутавшейся, свалявшейся, а в иных местах потертую до образования проплешин. Сатир не сатир, козел не козел… Рога на голове… клыки… Дичь!

Мысли мои понеслись обратным потоком и мучительное чувство "дежа вю" вновь обхватило меня. Голова закружилась: мне показалось, что я вновь протискиваюсь сквозь соты насекомых существ, причем выкручиваясь по винтовой линии сразу в трех взаимоперпендикулярных направлениях.

Чудовище между тем остановилось прямо передо мной.

―Меня зовут Дивергилий! — провозгласил он, нетерпеливо перебирая копытами.

Я, пожав плечами, вновь назвал себя. Может, у них так положено? С одного раза не доходит?

―Знаю, — сплюнул он, — ты-то мне и нужен.

И вдруг прыгнул прямо ко мне. Я еле успел инстинктивно отпрянуть.

―Ты чего? — спросил я, искренне недоумевая Что могло с ним приключиться? Вроде расстались совсем мирно: он растаял. И — на тебе!

―Я откармливал тебя семьдесят тысяч лет! — прошипел он, протягивая ко мне когтистые лапы. — Как беконную свинину! — чуть ли не завизжал он сам.

―Ну-ну, полегче, — пробормотал я, отстраняясь, — а как насчет соевого соуса?

―Обойдемся без соуса!

―Без соуса невкусно…

Див посмотрел на меня свирепо, но когти опустил.

―Ладно, проехали, — пробурчал он. Как будто ничего и не было. — Считай, что я немного поиграл.

―Хороши игрушки! — возмутился я. — Как кошка с мышью.

―Не совсем так, — сказал Див. — Ты знаешь, что по-латыни "игра" называется "ludus"?

―Знаю, — мрачно отвечал я. — Я много чего знаю, не только это. Ну и что?

―А то, что "люди" произошли именно от слова "ludus". То есть, другими словами, люди — это игроки.

―Во-во, — кивнул я. — И Шекспир мне то же самое говорил: "весь мир, говорит, театр, а люди — в нем актеры". И тут же кружку эля опрокинул.

―В себя? — заинтересовался Див.

―В себя он уже кружек пять опрокинул. На стол. А потом — то ли слизать хотел, то ли сморило его — упал головой прямо в эль. Но трактирщик молодец, не стал брать за эту кружку. "Она, говорит, из заведения не вышла, в нем осталась — стало быть, и платить за нее не надо". Все сразу начали ржать, раздались выкрики с мест — дескать, а если отлить под стол — он тоже брать не будет? Короче, взяли все под шумок еще по кружке, а то и по две каждый. Так что трактирщик не в прогаре остался, молодец!

Див выслушал с интересом. Как будто и не хотел меня съесть.

―Вопрос можно? — спросил я его.

―Давай, — разрешил он.

―Вот ты мне недавно представился, а теперь вроде как во второй раз получается. У тебя такая память короткая? И куда ты исчез в первый раз?

―Я? Исчез? — Дивергилий задумался на мгновение, потом плюнул снова. — А-а. Это часто бывает. У нас иная размерность мира и наличествует множество плоскостей времени. Поэтому одни и те же события могут переживаться дважды. В зависимости от вашего предыдущего состояния и движения в той или иной плоскости времени.

Я, конечно, ничего не понял, но на всякий случай кивнул. Ничего, пойму позже — когда-нибудь да дойдет.

―Можно, я буду называть тебя просто Див? — спросил я. — Память у меня перегружена до беспредела.

Див, соглашаясь и понимающе, кивнул, и голова его продолжила поступательно-вращательное движение, так что он принялся сворачиваться в спираль, в постепенно уменьшающийся кокон, который вскоре исчез.

Снова выкручивающее голову кружение. Мне показалось, что моя точка зрения несколько изменилась, а вот мысли вернулись прежние — должно быть, я перешел на новую плоскость времени.

Та-ак, значит, я в аду. Ад, Аид, Тартар — как там оно еще называлось? У разных народов — по-разному. Но деление на положительную потусторонность и отрицательную потусторонность сохранялась. Это разве что у Конана-варвара Серые равнины были одни для всех умерших, а потом началось: древние скандинавы разделили на Валгаллу — для погибших в бою воинов, и… как там… Бьёрн… хорст… вессель…тьфу! Что-то не так. Да, впрочем, какая разница?

Но мысли у меня уже покатились в избранном направлении — откуда-то же я вытащил Хорст вессель. Значит, по аналогии… Мир мертвых древней Скандинавии… Дружище Олаф, выручай!.. Хайль! Да: Хель! Мир мертвых — Хель… или Хёль, Халь… Я же и говорю: Хайль!

Доигрался, допрыгался. Две тысячи жизней — и ни одной путёвой, то бишь праведной?

Тьфу! Чего ты переживаешь? Ничего же пока нет — ни котлов, ни сковородок, ни чертей…

Э-э, дружок, а при чем тут христианская атрибутика? У Олафа-то ты погиб как раз с мечом в руке, а если бы не тот подлец, что сунул копьем в спину, может, и еще пожил бы. Но не в том дело — Валгалла-то мимо просвистела. А ребята так были уверены, что я удаляюсь в Валгаллу… Просто чтобы их не разочаровывать, следовало бы… но — не судьба!

А после этого родился я вновь где-то в окрестностях Тегусигальпы, или как она раньше называлась? Теночтитлан? Да нет, не то… Что-то я плохо запомнил те места в тот период. Нет, не потому что не понравилось мне там: они, свиньи, меня в жертву принесли. Жил себе тихо, спокойно, а они… Восемнадцать исполнилось всего — и на тебе! То ли капнула какая сволочь, что я неуважительно о каком-то из богов отозвался — а где же плюрализм мнений? — то ли просто жребий выпал, только на рассвете поволокли меня под белые рученьки прямо на алтарь бога-Солнца… И там, обсидиановым ножом, не продезинфицировав…

Как вспомню, слезы на глаза наворачиваются — не себя жалко, я как-то привык к той поре, что не умираю окончательно, возрождаюсь всякий раз в новом теле, помнилось мне все; смутно, но помнилось. Поэтому и не переживал особо. А жалко мне становилось тех идиотов, которые словно бараны, сами горло под нож подставляли. Меня хоть связанного отволокли: треснул я одного из жрецов, не скоро поднимется, если не окочурился совсем…

Ладно, бог с ними со всеми. Так всегда: стоит одно воспоминание зацепить — и покатился чуть не по всей цепочке. Не разорвать. Ни убавить, ни прибавить.

Да-а. И понеслось. "И мотало меня, как осенний листок. Я менял города, я менял имена…" Прямо про меня песня. Но тогда я ее не знал, конечно. Вспомнилось опять — с кем я тогда был, с Кортесом или Писарро? — как с особым удовольствием я этих жрецов в капусту рубил…

Да нет, кажется, в капусту я рубил много позже и кого-то другого — испанским мечом много не нарубаешь, он тяжелый и длинный… Или меч мне вспоминается с начала рыцарских времен? Проклятый склероз…

Ну, не рубил, а зарубил — суть дела от этого не меняется. И хватит спорить ребята: зло рождает зло.

Во-во, только не я первый начал. И добро должно быть непременно с кулаками. И не был я никогда ангелом. Но и дьяволом не был. Так, нечто среднее — святогрешник, богодьявол. Человек, одним словом. Как и основная масса людей вокруг в свое время. В то время, в те времена, во все времена.

И в третий раз окружающее поплыло перед глазами. Только закручивать вроде бы стало совсем в другую сторону: создавалось впечатление, что меня немножко выворачивают наизнанку. Причем начиная с пяток.

На мгновение возник эффект зависания вниз головой, все вокруг окрасилось красным — и я снова увидел приближающегося Дива.

Теперь он походил на громадного вареного рака — или омара, лангуста, идущего на двух ногах. Но раковый хвост волочился сзади. И из клешней порой выблескивались когти. То есть и от прежнего вида он полностью не отказался.

"Эх, пивка бы!" — отрешенно подумал я, глядя на раковую шейку.

―Меня зовут Дивергилий, — очередной раз представился он и сплюнул несколько раз. Каждый падающий плевок на мгновение вспыхивал ярко-алой точкой, прожигающей лед, затем от него поднималась узкая ленточка дыма, и он чернел.

―Прекрати плеваться! — строго потребовал я.

―Извините, — произнес Див и утерся правой клешней. Мне показалось на миг, что он покраснел, хотя это было невероятно: он и так весь красный.

―И сколько раз мы с тобой будем встречаться? — поинтересовался я. — По одному разу в каждой временной плоскости? Сколько их у вашего мира?

―…?

Див как будто не понял вопроса — или ситуации, — но мигом справился со смущением, зачем-то обернулся назад и произнес:

―Меня зовут Дивергилием не только по той причине, о которой ты догадался, — сказал Див, немного справившись с первым смущением, которое мне, по прошествии некоторого времени, показалось весьма неискренним. — Мое имя имеет латинский корень div, что означает "блистать, светить". Отсюда и произошло старорусское слово "диво", дивиться.

―Ну, пусть будет так, — легкомысленно согласился я, не придавая его имени особенного значения.

Кажется, эту проблему мы обсуждали неоднократно. Дивиться тут особенно нечего. А вот новые факторы…

―А почему ты красный? — спросил я, чтобы хоть что-то спросить. Сам-то я подумал, что, несмотря на окружающий мороз и холод, в иных местах должно быть очень жарко — в пекле, например, как части ада, — а раки, попадая в горячее, неизбежно приобретают красную окраску… Или мимикрия у них такая. Но тогда в ледовой части ада он должен становиться синим.

Но Дивергилий ответил неожиданно:

―Потому что ты в последнее время жил в Советском Союзе, — так он сказал. Не без юмора, наверное. А может, это и было правдой? И добавил: — Если бы испанцы не уничтожали ацтеков, а равно и американцы — краснокожих, — то в России никогда бы не пришли к власти красные. Это было компенсацией… Не вполне корректной, согласен, но…

―И что теперь? — поинтересовался я. — Куда ты меня поведешь? Раз уж ты тут местный проводник…

―Я покажу тебе ключевые моменты здешней реальности. Чтобы ты знал, где что находится, кто чем заправляет, и вообще…

―Пешком пойдем, или как? — спросил я.

―Будем действовать по-другому… — пробурчал Див и вдруг обхватил меня за бока мощными ручищами.

Раков я брал, но чтобы раки меня брали… Клешни Дива хотя и не врезались в тело, были достаточно жесткими и колючими, чтобы я испытывал определенные неудобства. Хорошо хоть он когти в эти моменты не выпускал.

―Поаккуратнее, пожалуйста, — пробурчал я, поеживаясь.

Мы, похоже, взмыли в воздух. Во всяком случае, нас сразу окутало белой туманной дымкой.

Приходилось держаться за хитин клешней, а эти тактильные ощущения нельзя назвать приятными.

Значит, мне решили показать ад. Зачем?

А зачем водил Вергилий Данте?

Тот его попросил.

А почему он вышел к нему? И куда?

Верно, собирался экскурсию устроить.

А Даниила Андреева зачем водили?

Гордость у них за родные места — естественное чувство. Вот и показывали, кто чем богат, радовались: ихнего полку прибыло.

Суп полка…

А может, скрытая форма заработка. Есть скрытая форма безработицы, а это — скрытая форма занятости.

Да, но Данте вроде как во сне бродил по кругам ада, да и Даниил Андреев почти во сне — в периоды, так сказать, откровения.

Ну и что? Это был "сон, похожий на смерть", вот провожатые и перепутали. Или у них сейчас сервис развился — раньше знакомили лишь избранных, а теперь — всех подряд. Своего рода туризм.

А может, я и есть избранный?

Да? Смелая гипотеза, интересная версия, как говорил один мой знакомый, Лешка Лушников.

Господа, господа, прошу заметить одну несуразицу: если "круги ада", то, выходит, ад — совершенное место. Круг-то совершенная фигура. А разве можно назвать ад совершенством?

Последняя реплика осталась без ответа. Или его сдуло набегающим ветром.

―Кто ты, Див? — спросил я, перекрикивая свистящий в ушах воздух.

―Я — проводник по здешнему миру, — ответил Див.

―Нет, это я понял, а по сути?

―Кошмарнейшее порождение сил зла! — загробным голосом провозгласил Див.

―Ну, ты себе льстишь, — заметил я. — Раков я и раньше видел. Не таких больших, разумеется, но все же. — И я с удовольствием вспомнил полутораметрового омара, которого мы с друзьями разметелили под пиво в… дай бог памяти, в каком же это году было? Но явно до начавшегося загрязнения окружающей среды.

Полет-перемещение длился относительно недолго, не более пяти минут. Вскоре дымка рассеялась, и я увидел более-менее приемлемую местность — темно-зеленую травку с более светлыми кустиками на ней.

На травке лежало вповалку несколько человек. Обрывки газет, огрызки всяческой еды и пустые бутылки воскрешали обстановку недавней попойки. Либо все еще продолжающейся.

Див выпустил меня из клешней и подвел к стоящему на краю полянки здоровенному чудовищу, малость смахивающему на Дива в прежней ипостаси, то есть с хвостом, рогами и копытами.

Малый стоял подбоченясь, немного наклонив голову вбок. На шее у него, несмотря на теплую погоду, был намотан толстый шерстяной шарф.

―Знакомьтесь, это — Алкоголь, — произнес Див.

―Не понял, — не понял я, — зовут так, что ли?

―Нет, по сути, — пояснил Див. — Самый настоящий.

―Тот самый, — широко улыбнулся дух, — Спиритус Вини Ректификатум. Полное мое родовое имя.

―Я всегда думал, что это аллегория, — пробормотал я.

―Нет, он вполне реален, — подтвердил Дивергилий. — И ему проще всех: он имеет прочное материальное воплощение в вашем мире. Каждый его потребляющий является его жрецом, а особо приближенные находятся в полной его власти.

―Выжрецом! — заржал Алкоголь.

―Но я никогда им особенно не увлекался, — заметил я. — А последний раз вообще завязал…

―Завязал! — неожиданно окрысился Алкоголь, прикасаясь к шее, обмотанной шарфом. — Вот у меня где ваши завязки!

Он размотал шарф, и я увидел, что шея у него вся в перевязках от различных узлов — от простого до сложных морских.

От этого, похоже, он и держал голову чуть склоненной.

―Слышь, Ал, — попросил Дивергилий, чтобы хоть как-то сгладить мои слова, — покажи-ка ему что-нибудь. Из своих коронных шуточек.

―Ну, хорошо, смотри, — Алкоголь сменил гнев на милость и достал из одного кармана стакан, а из другого — початую бутылку водки.

Налил стакан и протянул мне.

―Не-е, — отказался я, — я не пью… с утра.

―Да я не пить предлагаю, — поморщился Алкоголь, — тут и не подействует. Смотри!

Парок над стаканом, принявший вначале форму разреженного белого слона, сгустился под моим взглядом и обратился в морду Алкоголя — словно изображение в телевизоре. Обе синхронно скалились и маленькая в точности повторяла все гримасы большой.

―Смотри еще, — и Алкоголь поднес к моему носу бутылку.

Там суетливо метались маленькие зеленые змейки, а за ними гонялись аналогичные чертенята — и тоже с физиономиями Алкоголя. Если бы я пил вместе со всеми, то подумал бы, что уже допился.

―А почему тебя так зовут? — спросил я. — Так грубо и прямолинейно?

―Раньше меня называли по-разному, — отмахнулся Алкоголь, — то Вакхом, то Дионисом, но потом, после открытия ректификации, я решил вернуть исконное, чистое, настоящее имя: Алкоголь. Чего скрываться? Где бы я ни был: хоть водке, хоть в вине, хоть в пиве или кефире — суть моя от этого не меняется.

―Скажи, — поинтересовался я, — а Алконосты — не твои слуги? Они тебя не носят?

―Тогда были бы Алконосцы, — отмахнулся Алкоголь. — У меня слуг хватает и без них…

На поляне между тем началось некоторое шевеление.

Див подошел к одному, пнул его, хитро оглянувшись на меня.

―Как тебя зовут? — спросил он.

―Ху… Хуан… — с трудом вспомнил лежащий.

―Мальчик объяснил на пальцах, что его зовут Хуан, — пробормотал я.

―Совершенно верно, — снисходительно улыбаясь, произнес Див и осклабился. Только не Хуан, а Хуанус, по-латыни. Это на пальцах объяснить гораздо проще. Кстати, Фоменко тоже у нас. Хочешь посмотреть на его статую-приемник?

―Я на него и в той жизни не особенно любовался, — скривился я.

Див понял и не продолжил.

―Вели, Ал! — завопил один из выпивающих. Вернее, возопил один из вопиющих. Во! — пьющих.

―Вели… ал? — протянул я, — Велиал?

―Пойдем-пойдем, — заторопил меня Див.

―Вали… — послышалось нам вслед.

инклюзия

―Так можно договориться до того, что все так называемые "путешествия", совершаемые под воздействием наркотиков, являются самыми настоящими путешествиями, которые совершает сознание…

―Так оно и есть!

―Здравствуйте, приехали! Тогда психические больные — на самом деле не больные, они просто находятся в иных реальностях? И галлюциногены просто помогают сознанию перейти в мир иных реальностей?

―Ну да!

―Ага! Если сон — так по Павлову, а если "мескалиновый путь" — тогда по Кастанеде?

―Но наркотики преображают мозг: известно, что при их употреблении нервная ткань начинает изменяться, расти, образуются новые нервные узлы…

―А если к руке прикоснуться горящей спичкой, там вскочит волдырь. То же и с наркотиками: они делают волдыри в мозгу.

продолжая знакомство

―Велиал, Велиал… — бормотал я, отходя от веселящейся компании. Что-то мне это слово напомнило. А, да! — сериал. Сериал, сериал… Не из того ли источника и эта капля?

Оглянувшись, я увидел, как Алкоголь взмахнул руками и что-то прокричал. И у каждого сидящего в руках возникла бутылка водки. Откупоренная.

―Кто эти люди? — спросил я.

―А, рабы бара! — презрительно сказал Див, махнув рукой. Но, увидев, что такой ответ меня не удовлетворил, решил сделать несколько пояснений, для более полного введения меня в курс дела.

―Дело в том, что Велиал… то есть Алкоголь, обладает властью не только над теми, кто уже находится у нас, но и над теми, кто еще жив, но потерял сознание в результате так называемого алкогольного опьянения. Его сознанием Алкоголь управляет в полном объеме, и может распоряжаться по своему усмотрению, как заблагорассудится. В этом его сила. Он одновременно может действовать и у вас и у нас. Причем лично! И порой даже более эффективно, чем все остальные… некоторые.

Я хмыкнул. Недоверчиво — так показалось Диву. Во всяком случае, он торопливо забормотал:

―Да-да! Ты не знаешь, а у нас такое было! Однажды Ал напоил Золотого Тельца… Что тот вытворял — просто неописуемо! Кое-кто снял любительский фильм — я тебе потом покажу.

―Золотого Тельца? — удивился я, и прикусил язык вместе с готовым сорваться "а разве и он у вас?". Конечно, у них, где же ему быть? Мало разве душ подчинено Золотому Тельцу?

Вместо этого я спросил другое:

―Почему так бывает — во всех странах, во всех религиях? Прикрываются разными именами разных богов, а фактически поклоняются одному Золотому Тельцу? Ради него совершают самые ужасные преступления, а после них — ходят в церкви, мечети, синагоги, замаливают грехи. Был бы бог — разве ему нужны преступления?

―Значит, нужны. Не согрешишь — не покаешься. А ему нужен и грех и покаяние. Все идет в дело.

―Где же выход?

―А выхода нет нигде, — спокойно заявил Див. — Что бы вы ни делали — мы забираем все. В том-то и заключается самый настоящий чудовищный обман: ничто не откладывается на посмертие, мы все получаем сейчас.

Я задумался. Кое-что пришло мне в голову. Я решил уточнить:

―Если есть Алкоголь, должны быть и другие наркотики?

―Догадлив, — снова поморщился Дивергилий, — да вон они, под кусточками: Героин, Крэк, СТП, ЛСД, Мескалин…

Никто из называемых не пошевелился, лишь Героин, безотносительно слов Дива, на мгновение приподнял голову, взглянул на меня мутными глазами и тут же уронил ее на прежнее место — на задницу Крэка.

―А чего это они?

―Прием идет. Из ряда школ, в Техасе и в Саратове. Они сейчас очень сосредоточены. Им отвлекаться нельзя.

―А где все остальные? Маловато их вроде, больше должно быть… Гашиш, например?

―В работе.

―А почему эти здесь, а другие — там?

―Почему, почему, — рассердился Див, — не знаю я!

Я подошел поближе. Крэк поднял голову. Героин дрогнул.

―Не мешай! — недовольно пробурчал он. — Люди кайф ловят…

―Поймаешь вас… Подождут пять минут. Один вопрос.

―Давай, — буркнул он, — только один!

―Мне ребята говорили — сам-то я не пробовал — что, особенно первый раз, некоторые оказывались в чудесных, можно сказать райских, садах… А здесь я таких садов что-то не видел. Где сады, или куда вы их заносили?

―Да это они заблуждались… — начал было Крэк, но Див уже поволок меня дальше, приговаривая: — Сады я покажу попозже, они в другом месте…

―А Никотин где? — решил на всякий случай уточнить я.

―А-а, летает где-то, — отмахнулся Див.

―Да, — вспомнил я, — а как же токсикоманы? Вы их не обделили? У вас должен быть и Бензин, и Ацетон… ну, и другие растворители?

―Да что у нас, хозяйственный магазин? — возмутился Див. — Что есть, то есть, а чего нет — нет. Показываем, что имеем. Ты же должен знать, откуда все берется.

―А можно начать экскурсию по вашим пенатам с более удо­бо­ва­римых видов? Или созерцание Алкоголя у вас символизирует его потребление у нас? — спросил я. — Может, для начала изучим общую структуру вашего мира?

―Общее нельзя понять без частностей, — туманно выразился Див.

―А, так вы предпочитаете двигаться индуктивным методом?

―Нет, тебя протащим, — свирепо ругнулся Див.

Я пропустил его угрозу мимо ушей.

И мы понеслись в пространстве.

Пока летели, я размышлял — в том числе и о том, почему полет так долго происходит в вездесущем тумане, хотя на поверхности достаточно сделать несколько шагов, и сразу оказываешься в новом месте? Но больше меня занимало другое, что я и решил высказать Диву при следующей остановке.

Но он вновь обманул меня.

у начала

Будто услышав мои мысли (а может, так оно и было), Див высадился на зеленой лужайке и принялся демонстративно собирать цветочки, срезая их своими раковыми клешнями.

Ага! Значит, тут не все черным-черно?

―На венок триумфатору, — и он глумливо поклонился мне. — Тебя избрали мне на замену. Наконец-то отдохну. Три тысячи лет без отпуска — мыслимо ли?

―Немыслимо, — согласился я. — Можешь отдыхать прямо сейчас. Позагорай, а я пойду сам.

―Иди, — лениво ответствовал Див и плюхнулся животом на лужайку. Затем перевернулся на спину и поднес цветы к носу. — Если что будет неясно — позовешь.

―Каким образом? — полюбопытствовал я.

―Просто свистни. Вот так! — Див вложив левую клешню в рот и громко свистнул.

―Я так и сделаю, — пробормотал я, отворачиваясь от него и отправляясь в путешествие.

Неужели самостоятельно?

Я оглянулся. Див лежал на травке, и, похоже, храпел. Ну что ж…

Жаль, что пешком приходится путешествовать, но летать я пока не умел. Да и научусь ли? Правда, если Див не врет, и меня действительно прочат ему на замену, то… значит, полетаем!

Если Див не врет, если Див не врет… Еще Гомер в "Одиссее" писал, что только напившись крови жертвенных животных, мертвые могли говорить правду. Или вообще говорить? А Див разве живой? Или Гомер имел в виду человеческих покойников, а не чудовищ загробного мира?

Но где я возьму крови жертвенных животных? Хоть бы кто на том свете догадался и хоть курицу зарезал в мою честь! Да кто и как догадается? Не в привычку у нас жертвы приносить, сие мероприятие давно отошло в прошлое. Или когда резали поросенка, подумали бы обо мне. Но может ли это считаться жертвой? Потому что размораживание окорочков — вряд ли. А жаль: чаще вспоминали бы.

Так, с чего начнем экскурсию? Хорошо было бы… но, опять-таки, как заставить их говорить правду? Никто же не признается. Чудовища меня игнорируют, а грешники — боятся. Вот ситуация!

Я снова оглянулся. Див тащился сзади, видимо, опасаясь оставить меня без присмотра.

Ну что же… Есть ангелы-хранители, а у меня будет дьявол-хра­ни­тель… или демон-хранитель. В ужасном месте ужасные хранители и нужны.

―Ладно, — я поманил его пальцем. — Иди сюда. Расскажи-ка мне, с чего все начиналось? Где, к примеру, Харон перевозит?

―Удрать хочешь? — посмотрев исподлобья, спросил Див.

―Разве это возможно? — удивился я.

―Бывали случаи, — признался Див. — Геракл-Алкид, Пирифой и Тесей, Орфей, Эней — все они живыми проникли в Тартар, а Пирифой до сих пор и сидит в кресле, отдыхает. У Геракла рук не хватило, чтобы спасти его: одной рукой он нес Цербера, ради которого сюда и отправился, а второй тащил Тесея, как более ценного героя. Я его спросил: какого черта вы, живые, к нам приперлись, а он, понимаешь, нагло заявляет: "Что же вы хотите? Когда кентавры уворовали наших женщин на пирушке, Тесею пришлось идти в Аид за Персефоной. Не хватает женщин, можете вы это понять?" — Я буквально потерял дар речи от его наглости! Мало им в Древней Греции мальчиков было?

―Так то живые… — протянул я, — и сюда.

Див косо взглянул на меня, но ничего не ответил.

―А они что, — решил уточнить я, — просто так пришли, сами по себе? За бесплатно?

―Не совсем. К примеру, Эней златую ветвь принести должен был, чтобы его пропустили…

―А это пропуск или взятка?

―Смотря как взглянуть, откуда посмотреть, — уклончиво ответил Див и как-то по-особому затер ногой по земле.

―Ну, про Геракла я кое-что слышал: Цербера он усыпил…

―Усыпил бы! — вспылил Див, но мгновенно успокоился. — В Аиде всегда было заведено дежурить по очереди. Сутки дежуришь — трое дома.

―А Цербер? — заинтересовался я. — У него же три головы? Как быть с ним?

―То-то и оно, — вздохнул Див. — Церберу приходилось хуже всего, из-за его трехголовости: дежурил он за троих, а отдыхал только за одного, в результате чего с ним постоянно происходили разные казусы. Его отдел кадров как-то оформил по двум сеткам сразу, а Цербер не разобрался и подписал. А потом стало уже поздно. Отсюда следует, что три головы — совсем не то же самое, что три ума… Так вот, Эней, Орфей, Тесей… да и Геракл, собственно, прошли именно во время его дежурства. Мало того: он так разоспался, что Геракл свободно увязал его и утащил. Если бы Цербер не спал, Геракл вряд ли с ним справился бы, все это байки о подвиге. Они специально подбирали время, чтобы войти во время дежурства третьей головы, когда Церберу отчаянно хотелось спать, а иногда и придремывалось!

―Вот оно как, — протянул я. Очевидно, Див питал особенные чувства к трехголовому Церберу.

―Ты можешь сам его расспросить, как придем, — кивнул Див.

―Геракла или Цербера? — спросил я, прищурясь.

―Цербера, — протянул Див, злясь, что я поймал его.

―Но Геракл же тоже должен быть где-то здесь? — поинтересовался я. — Сколько лет прошло, а он-то не бессмертен!

―Должен, должен… — проворчал Див. — Такие герои всюду нужны.

―Только давай пройдемся пешком, — предложил я, — а то от твоих дерганий при полете у меня изжога начинается. И ориентация пропадает: не пойму, что где находится. Прямо как после московского метро: как проехать — знаешь, а как по верху добраться — нет. Если не очень далеко, конечно.

―Не далеко, — помотал головой Див. — Топология нашего мира совершенно иная.

―Надеюсь, до хаоса далеко? — попытался намекнуть я.

―Хаос — хаус, — сразу же отозвался Див. — Потому у вас и хаос в доме, что дом хаусом зовете.

―Не согласен! — возразил я. — У русских нет наименования "хаус", чаще упоминается "дом".

―Чтобы дом стал адом, достаточно наличия в нем хотя бы одного черта, — безапелляционно заявил Див.

Я промолчал. Не соглашаться же с ним?

инклюзия

―Извините, но если у Шаданакара ровно двести тридцать шесть временных слоев, это означает, что он также материален.

―Конечно, материален! Но создан нематериальными существами и сущностями.

―Нет, я хотел сказать другое: Даниил Андреев описывает явно выраженную квантовость мира, то есть, если существует целое количество измерений: одно, два и так далее — до двухсот тридцати шести или больше, — то могут существовать и кванты времени. Другое дело, если бы измерения плавно перетекали одно в другое…

―Вы хотите сказать, что могут быть миры с дробным по отношению к нашему числом измерений?

―Что-то вроде этого.

―А как это возможно?

―Я и сам не могу себе этого представить, но полагаю, что в идеальном мире подобное вероятно. Хотя… Вам не кажется, что здесь заключено не только логическое противоречие: могут ли нематериальные существа влиять на материальный мир?

―Конечно, не могут. По крайней мере таким образом, как информация — идеальная информация, замечу, содержащаяся на материальном носителе — никак не может влиять на сам носитель. Так и идеальное, увы, не может влиять на материальное.

―Следовательно…

―Следовательно, все так называемые "высшие" существа являются столь же материальными, как и мы сами, но их материальность более высших порядков, поэтому они могут… гм, несколько игнорировать законы нашего мира: проходить сквозь стены, летать и т.п. Но материальность их от этого не нарушается. Так что извините, "идеальные" существа — не более, чем миф. Пусть они высшие, пусть более могущественные, но они — материальны. И от этого никуда не денешься.

―Так значит… значит… бог — материя?

―Одушевленная материя.

―Кем одушевленная? Не кажется ли вам, что вопросов возникает больше, чем ответов?

―А вопросов всегда больше…

interludus

Из дневника Гангра:

"Сминадцатое муробря, повторник. Сегодня вечером праздновали мой первый рабочий день. Собрались родные и знакомые. Пришел Гругров дедушка и после трех тостов принялся рассказывать, как они пахтали Океан. Он всегда об этом вспоминает.

Пахтали-пахтали до тех пор, пока не образовался нынешний мир. Большой шумовкой, наподобие той, которой бабушка помешивает в кастрюльке. Мне иногда кажется, что той же самой. Недаром бабушка Гругра при этих словах неодобрительно поглядывает на дедушку.

На его речь мой дедушка саркастически заметил, что, прежде чем пахтать Океан, его надо было сначала сделать. И процитировал кого-то, закрыв глаза: "Прежде чем создать Мир из Хаоса, нужно, чтобы этот Хаос кто-то создал!" Ясно, кого он имеет в виду — себя. Он у меня высший мастер по Хаосу.

На что Гругров дедушка обиделся и заявил, что Хаос устроить кто угодно может, а вот упорядочить его…

"Упорядочить… пахтаньем…" — снова съязвил мой дедушка, а потом добавил, что когда есть что упорядочивать, упорядочить всегда можно. "Ты попробуй упорядочить, когда ничего нет!" — грозно заявил он, поглядывая по сторонам. Гругров дедушка сразу же поймал его на слове и сказал, что из "ничего" ничего, кроме Хаоса, создать нельзя. Мой дедушка неожиданно с ним согласился, они обнялись, выпили по стаканчику сомы, и мой дедушка принялся растолковывать Гругриному какие-то технические подробности реализации Хаоса из ничего.

Я послушал-послушал немного, но когда дедушка стал вворачивать совсем непонятные термины, перестал понимать, о чем идет речь и пошел спать.

Дедушку до сих пор считают непревзойденным специалистом по Хаосу. Его нередко, бывает, просят оказать консультационную помощь.

А я, пока засыпал, думал: а из чего дедушке удалось создать этот самый Хаос? Неужели же из ничего? А из чего и откуда взялось это самое ничего? И потом: если они пахтали Океан, то при чем тут Хаос? И кто создал Океан из Хаоса, если дедушка сделал Хаос из Ничего? Что-то тут скрывается…"

у харона

Не обращая внимания на сложную топологию потустороннего мира, мы шли по ровной местности; не протискивались сквозь насекомо-паутинчатые миры, не скользили по склонам, не карабкались по кручам, не форсировали реки… Нет, в одном месте нам пришлось перебираться через толстенное туловище одного из Мировых Змеев, покрытое крупной чешуей. Но и тут с обеих сторон были проложены мостки и установлены легкие ажурные лестницы.

―Во чудо! — отдуваясь, проговорил я, когда мы взобрались на самый верх и перед нами расстелилась панорама: уходящее в обе стороны от мостков туловище Змея и окружающая его голая равнина.

―Это Апоп, Мировой Змей, — пояснил Див.

―Что-то припоминаю, — заметил я. — Он охватывает весь мир вокруг, да? Какой длинный, однако.

―Вы думаете, мир опоясывает один Мировой Змей? Их много! И каждый держит в пасти хвост другого! — пояснил Див.

―Тогда следовало делать переход в месте сопряжения, — заметил я.

―Есть и такие. Нам немного не повезло: там чуть пониже и меньше карабкаться по лестницам.

―Или повезло: должны же они чем-то питаться? А то выпустит хвост из пасти…

Очевидно, я угадал, потому что Див поежился.

В другом месте нам повстречалась кроваво-красная — а может, огненная? — река. К счастью, нам пришлось проходить мимо, а не перебираться через нее, хотя в некоторых местах наблюдались переброшенные подвесные мостики.

―Стикс? Ахеронт? Флегетон? Фарнбирн? — я решил показать свою осведомленность.

Див усмехнулся:

―Днепр в районе Запорожья. А красная — от шлама гидроциклонов Запорожстали.

Я замолк, немного пристыженный. Но решил отыграться на другом.

―А у вас тут до сих пор матриархат? — спросил я. — Кто заправляет-то, Прозерпина?

Див вновь усмехнулся:

―Парламент…

―А система выборов? — быстро спросил я.

―Мажоритарная… — пробурчал Див. — Кто подмажет, тот и сожрет. А кого — в тару… в коробочку, то есть.

Вдоль реки мы шли недолго. Но успели увидеть нелицеприятную сценку: на пригорочке, недалеко от реки, подвыпившие черти терзали грешников.

―Что они делают? — морщась, спросил я.

―Хотят выпить, — пояснил Див, цыкнув зубом. — Свеженького гавваха.

―А разве он выделяется не при истечении крови? — вспомнил я.

Див снова цыкнул:

―Все так. Но антураж… И потом: здесь же дамы! Кавалерам хочется шикануть…

На моих глазах один фиолетовый черт схватил из корзины, напомнившей мне корзину марсианских боевых треножников, очередного грешника и вонзил в него клыки. Несчастный закричал, извиваясь в когтистых лапах чудовища.

―Как тебе не стыдно! — возмутилась одна чертовка. — Грязными лапами…

Фиолетовый посмотрел на нее посоловевшими глазами и пробубнил:

―Чувство стыда может испытывать далеко не каждый. Поэтому необходима селекция…

―Сейчас увидишь своего Харона! — торопливо проговорил Див, уводя меня от веселой компании. Он будто хотел скрыть что-то. — Во-он через то озеро он и перевозит.

Я хмыкнул, всматриваясь.

Мы подошли к озеру. Оно, и впадавшая в него река, были покрыты легкой дымкой. Ни единой птицы не было заметно ни над ним, ни в прибрежных зарослях.

На берегу стояла толпа в длинных хитонах.

Я попенял Диву на отсутствие над озером пернатых, а сам тем временем всматривался в толпу: вдруг увижу кого из знакомых?

Див усмехнулся:

―Озеро-то из серной кислоты. Потому птица и пролететь не может. А ладья у Харона — кислотостойкая. Было бы обычное озеро — ого-го! Кто бы тут стоял? Так бы и дернули на ту сторону. Пловцов среди греков было — будь здоров!

―А это — отходы производства или же месторождение самородной серы? Может на месте рождения озеро и возникло? Как результат каталитического окисления в присутствии паров воды, — хотел я засыпать Дива кучей вопросов, но не задал ни одного, посчитав мелкими и малосущественными. Воистину, мучения не заканчиваются со смертью. Но птички-то при чем?

Проскакали кентавры, обдав пылью столпившихся на берегу людей.

―А эти что здесь делают? — спросил я, разочаровавшись в возможности отыскать кого-либо знакомого. — Назад просятся?

―Своих ждут, — пояснил Див и рассказал, что непогребенных Харон перевозит лишь через сто лет после смерти, а до того времени они слоняются по берегу и "оглашают окрестности жалобными стонами". — У греков послабление в режиме.

―А они разве до сих пор пользуются услугами Харона? — спросил я.

Див кивнул:

―Мы свято чтим традиции…

Я хмыкнул: в его устах да услышать слово "свято"?! Или они под этим скрывают иное понятие? Но я не стал ни уточнять, ни подкалывать Дива, а просто попросил:

―Перенеси меня на тот берег. Хочу посмотреть поближе на ожидающих. Вдруг кто знакомый встретится?

Див вздохнул, но, ничего не сказав, взял меня подмышки и перенес на тот берег.

Харон проплывал под нами в том же направлении — за очередной партией дождавшихся. Лодка была пуста и перевозчик греб легко, играючи.

Ни воплей, ни жалобных стонов неперевезенных я не услышал, ожидание все переносили стоически — сказалось-таки классическое воспитание!

Поблизости от причала я заметил циклопическую клепсидру, водяные часы, для измерения столетнего промежутка времени.

В некоторых местах оба резервуара ее проржавели и из стенок тонкими струйками брызгала вода. Кое-где дыры были заткнуты тряпками, но и сквозь них сочились мелкие капельки.

Один из ожидающих на моих глазах подошел к клепсидре, подставил рот особо упорно бьющей струйке, пополоскал и сплюнул.

Другие сидели, протянув руки к небольшому костерку. Присмотревшись, я увидел в костре очертания огненной птицы.

―Феникс, — подтвердил Див, перехватив мой взгляд. — По разрешению администрации. Птицам все равно, где сгорать, а ожидающим — и тепло, и развлечение.

Вторая группа людей собралась вокруг двух сражающихся птиц.

"Боевые петухи?" — подумалось мне.

Те яростно набрасывались друг на друга, соударялись с резким металлическим стуком, порой с мелодичным звоном, затем разбегались и вновь продолжали битву, поднимая тучи пыли.

―Точь-в-точь рыцари на турнире! — заметил я.

―Стимфалиды, — пояснил Див. — Птицы с металлическими перьями. Отсюда и звук.

Сидящий неподалеку от меня древний грек украдкой подобрал выпавшее из одной птицы перо и попытался спрятать в складках хитона. Или плаща? Совсем я забыл эти одеяния — столько лет прошло.

Див заметил его вороватые движения и отобрал перо.

―Холодное оружие, — заметил он. — Не положено.

Но, что интересно, тут же отбросил перо в сторону, стараясь попасть в камыши. Наверное, тоже кислотостойкие.

―Может, надо сдать властям? — спросил я.

―Буду я мелочиться! — нахмурился Див. — Для мелких дел существуют мелкие бесы.

Перо исчезло, но я не заметил никого, кто бы подобрал его и вновь спрятал.

interludus

Драдцатого муробря, в прятницу, Граг устроился работать мелким бесом. То есть на должность мелкого беса. А куда еще могли принять вчерашнего школьника, не удосужившегося окончить даже ПТУ — потустороннего училища?

Был он поначалу на подхвате: ножку кому-нибудь подставят — он тут как тут. Подхватывал досаду, испуг, ну и что еще могло выпасть у оступившегося? А вот ножку подставляли другие, более крупные бесы, более квалифицированные. Грагу этого пока не доверяли.

Хорошую ножку просто так не подставишь! Надо было, чтобы человек, споткнувшись на ровном месте, не оглядывался недоуменно, да еще, не дай бог, не заметил бы случайно торчащий откуда-ни­будь хвост или копыто, а спокойно чертыхнулся бы — разрешая таким образом мелким бесам действовать — да и пошел себе, потирая ушибленное место: ушибы мелким бесам выдавали в качестве компенсации за получаемое от людей.

И человеку не так обидно: чертыхнулся, испугался, подосадовал на себя — все это подхватил мелкий бес, а взамен дает ушиб, царапину, а то и перелом. Но, понятное дело, "не так обидно" — с точки зрения мелкого беса, а не человека.

Ведь, по мнению мелкого беса, происходит самый что ни на есть натуральный товарный обмен: он, мелкий бес, получает досаду человека, или обиду его, или страх-испуг, то есть вещи нематериальные, в обычном человеческом мире не ценящиеся, а платил вполне материальными вещами: царапиной, ушибом, а то и переломом. То есть тем, что реально существует в материальном человеческом мире. И никто, с юридической точки зрения, ни в чем упрекнуть мелкого беса не смог бы.

Мелкие бесы разделялись на несколько разрядов. Грагу, естественно, достался наинизший, четырнадцатый. Потому он и работал на подхвате. А подставлять ножку доверяли бесам не ниже шестого — дабы обеспечить надлежащее качество подставления, а, соответственно, и готового продукта, то есть выражаемых по этому поводу чувств.

у харона (продолжение)

Лодка Харона причаливала прямо к заросшему травой берегу.

―А пристань где, или хотя бы причал? — спросил я.

―Все недосуг соорудить. Недофинансирование… — сплюнул Див.

―А очередь — сами соблюдают?

―Какое там! Глаз да глаз нужен. Так и норовят вспрыгнуть раньше срока.

У места причаливания ладьи Харона стояли двое чертей. Позевывали и поигрывали дубинками. Одеты они были в черно-синюю униформу с потертой серебристой надписью "ОЧОН".

―Отряд чертей особого назначения? — спросил я.

Див кивнул.

Харон причалил. Грешники зашумели, протягивая чертям левую руку. Мне показалось — пытаются дать взятку, — однако они просто показывали левую ладонь, на которой мелом был выведен порядковый номер.

Будто из-под земли появился третий черт и принялся сверять номерки с потрепанными списками, который вытащил откуда-то сзади. В ладью пропускали по одному, тщательно обыскивая.

Вскоре ладья заполнилась весело галдящими грешниками и Харон отправился в обратный рейс.

―Ну, тут больше ничего интересного нет, — буркнул Див. — Пойдем дальше.

И повел меня вдоль берега.

Сначала нам не встречалось ничего, кроме чахлой растительности, и я хотел язвительно заметить Диву, что пока интересного ничего и здесь не вижу, как вдруг наш путь пересекла странная река, появившись из внезапно раздвинувшихся зарослей камыша.

Нет, мостик через нее был переброшен, мы взошли на него, однако она показалась мне единым живым существом. Не один ли еще из Мировых Змеев? Чем-то живым от нее отдавало.

Я всмотрелся — с высоты мостика рассмотреть детали оказалось трудновато, к тому же я вначале не поверил своим глазам. Но нет, сомневаться не приходилось: внизу текла река из человеческих внутренностей.

Лениво струились кишки, медленно переворачивались почки и селезенки; желудки плыли медузами, то распластываясь, то схлопываясь — видно, перистальтика продолжала работать. Да и сердца, по­хо­же, продолжали биться, колотясь друг о друга.

―Что это? — с отвращением спросил я. Стошнить я не мог — видно, организм потерял эту особенность. Душу же, наверное, не тошнит. Хотя… вспоминаются мне такие строки:

Стихи — блевотина души.

Попробуй их не запиши —

Задохнешься от испражнений

Без стихотворных упражнений.

―Это отходы ваших "великих битв", — презрительно проговорил Див и галантно предупредил: — Дальше больше будет.

И действительно, нам пришлось переходить — к счастью, снова по мосткам — через реки волос, зубов и ушей.

Поочередно я остановился над каждой из них.

Река волос струилась, словно мелированная прическа: в ней то и дело попадались разноцветные пряди. По ним в разных местах переползали крупные вши.

Глаза… нечто подобное я видел на мясокомбинате. Пусть и не столь впечатляюще и глобально, но тем не менее.

―И что, вы их так никуда не используете? — спокойно спросил я, стоя на мосту и указывая рукой вниз.

―После увидишь, — процедил Див, раздосадованный моей реакцией на тошнотворное зрелище. — Река — это чисто транспортная артерия.

―Река крови… — пробормотал я по ассоциации со словами "река" и "артерия".

―Она есть дальше, — с готовностью предложил Див. — Желаете посмотреть?

―Я еще здесь не все увидел! — высокомерно произнес я, решительно направляясь на следующий мост.

Разноцветные — белые, черные, красные, желтые — уши кривыми колесиками катились по сухому руслу, мешая друг другу, залезая одно на другое, образуя классические речные водовороты и заводи.

В отдельных ушах поблескивали серьги, кольца и пусеты. А в одном я увидел чьи-то вцепившиеся зубы.

"Не из другого ли притока приплыли?" — пронеслось у меня в голове.

Но в реке зубов ушей не было. Что же сильнее, уши или зубы?

Зубы, в основном, шли косяками и кариесные. Пломбы вылетали при соударениях зубов и ложились в русло отмелями и перекатами.

―Вайтараки — реки индийского ада, — проговорил Див.

―И все — в озеро? — спросил я. — Зачем? Нет ли здесь загрязнения окружающей среды?

―Озеро растворяет все, — пояснил Див. — Кислота же. Там, впереди, есть еще река рук, ног, голов… ну, и всего остального.

―Полетели, — махнул я рукой. — Куда-нибудь в другое место. Я понял.

―Погоди, — сказал Див, — ты не увидел важной части здешних мест.

И он показал мне. Ничего особенного: сидят Мойры и прядут пряжу жизни.

"Клубок жизни — не отсюда ли пошло?" — подумалось мне.

Другие — поодаль — из пряжи вязали трикотажные изделия.

Одно из них очень напомнило мне арестантскую робу американских заключенных начала прошлого века: бело-черное в полосочку.

―Кому это вы такую судьбу уготовили? — сказал я. — Человек еще не родился, а вы его в зэка рядите.

―Это не зэк, — поморщилась Мойра. — Светлая полоса в его жизни будет чередоваться с темной.

―А-а, — понял я.

инклюзия

―Вергилий не описывает никаких границ или рвов между отдельными районами Аида, то есть в его время не было необходимости в физическом разделении душ: каждая сама знала, где ей следует томиться. Они, верно, и держались вместе: родственные души..

Данте уже показывает деление. Андреев это деление усугубляет: не рвы разделяют потусторонний мир, а иные пространства. Однако логика развития по спирали требует вновь вернуться к единому пространству, хотя и несколько видоизмененному в результате эволюции.

нарезая круги по аду

―"Город раскинулся вширь, обведенный тройною стеною", — процитировал Див.

Мы как раз и стояли над ним. На безопасном удалении. Потому что огненный Флегетон плескался вокруг стен Тартара.

―Во-он, видишь? — указал Див. — Это Тарифона. Сейчас она сторожит город, а когда она только появилась у нас, Геката ее сначала водила всюду, показывала, что можно делать, что нельзя. Теперь Геката отдыхает, а Тарифона сторожит.

―Это что, намек? — хмуро спросил я.

―Нет, это преемственность поколений, — звучно ответил Див.

―Да, — вспомнил я, — мне всегда хотелось увидеть те места, которые описывали Вергилий и Данте… Помнится, Данте рассказывал о разрушенном мосте…

―Мало того: он до сих пор не восстановлен!

Я хмыкнул:

―Ну и бардак у вас в аду!

―А в аду и должен быть бардак! — авторитетно заявил Дивергилий и замолчал.

Я посмотрел на него, и у меня в памяти закопошились строки:

"На берегу пустынных волн

Стоял он, дум великих полн,

И вдаль глядел…"

Но процитировать я не успел, потому что Див вдруг произнес мрачно, исподлобья глядя на бушующие волны огненного моря:

―Человечество вырождается. Люди занимаются не свойственными им вещами.

―Чем именно? — хотел уточнить я, но Див не слушал, продолжая свое:

―Раньше все было функционально: если войны затевались, то шли они из-за куска пищи, из-за самки, из-за территории… которая опять-таки в конечном счете определяла количество пищи и количество самок, а теперь? Кто-то решает за многих и, выполняя его решение, тысячи идиотов "несут свои животы на алтарь отечества", — процитировал он кого-то, — а им самим от этого не достанется ни лишнего куска, ни лишней самки…

―Тут с одной, бывает, не разберешься, — флегматично заметил проходящий мимо бородатый грек — видать, из вольноотпущенных. — А лишнее — оно всегда лишнее, чем бы ни было.

Судя по замечанию, он не мог быть никем иным, как исключительно Диогеном.

―Не встревай, когда тебя не просят! — окрысился Див, но грек прошествовал мимо и никак не отреагировал.

Я продолжал молча озирать город и окрестности. Если уж мне действительно придется здесь существовать…

Но как же тогда мучения за земные грехи?

Словно подслушав мои мысли, Дивергилий произнес:

―Не бойся, тебя здесь мучить не будут, мы специализируемся на других грехах, нежели чем те, что содержатся внутри тебя.

Я хмыкнул. С другой стороны, я и на земле столько натерпелся… Неужели в зачет не пойдет?

―Вон, смотри, — Дивергилий протянул правую лапу, указывая вдаль: — Это Элизий, древнегреческий рай. Эридан его обнимает. Река такая, — пояснил он.

―В чем же будет заключаться моя функция? — спросил я.

―Позже объясню, — коротко ответил Див и снова процитировал: — "Землю, небесную твердь и просторы второй равнины, лунный блистающий шар и Титана светоч и звезды" — все питает душа… Вергилий, язви его в душу! Как верно схвачено: все питается за счет души. Но многопланово, многопланово. Словом, понимай, как хочешь.

―А откуда изначально ад взялся? — я решил просветиться. Мне-то многие жрецы говорили, и все разное: у каждой религии, у каждого народа имеется на этот счет свое представление. А вот как обстоят дела в реальности? То бишь, в метареальности? Или в ирреальности? Как называть то окружающее пространство, в котором я очутился?

―Все течет, все изменяется, — Див грузно опустился на близлежащий камень. Камень скрипнул под ним, уходя в песок. — Тут тоже не всегда было, как сейчас. Взять к примеру некоторых бывших… ваших. Сначала они были просто душами предков, а потом их начали привлекать — оказали доверие — и к выполнению отдельных функций мелких низших богов. Кое-кто сумел дорасти и до среднего звена…

―А структура… гм… ада? — уточнил я. Не души же его составляют. Наполняют — да, но составлять? А вдруг?

―Да нет никакого ада, — устало сказал Див. — Есть отдельные слои мира, в одном из них ты находишься сейчас, в другом — находился чуть раньше. Слои соединяются друг с другом. Кое-кто может путешествовать из слоя в слой, другие этого не могут и начинают придумать невесть что.

―Что-то мрачноватые у вас слои.

―Что поделать, пользуемся тем, что есть. У каждого мира — свои законы, свои константы. В отдельных точках миры соприкасаются, там возможно появление особых точек, прорывов, переходов, синтетических смешений с особыми свойствами.

―Почему здесь так темно? — спросил я.

―Темно в аду от темных душ… — печально произнес Див и продолжил: — Ты думаешь, мы не хотели бы, чтобы у нас было светло и чисто? Чтобы реки, струящиеся по благоуханным равнинам, текли молоком и медом?

―Прокиснет на открытом воздухе… — пробормотал я. — И завоняет почище теперешнего.

―Не перебивай! — взвизгнул Див, нарушив ход моих мыслей. Но тут же вернул к ним, заметив: — Если не будет поблизости молочнокислых бактерий — не скиснет.

Я замолчал. А Див продолжил:

―Мы же не виноваты, что сюда ссылают всяческие отбросы? Когда здесь устраивали свалку, нас не спросили! А теперь мы сами страдаем, что мутации нас так изменили! — Див взглянул на свои руки-клешни и… заплакал.

Мне на мгновение стало его жаль, но… жалеть демона? Да еще, быть может, демона обмана? Все его слова, жесты, позы — актерская игра, не более того. А если он что-то и говорит серьезно, то лишь для того, чтобы я поверил другим его словам.

―Кто же тогда прав из наших жрецов и религий? — решил спросить я напрямую.

―А все правы, — спокойно сказал Див, как будто ничего и не произошло. Или он так хорошо владеет собой? — Принцип Оккама в Мире не действует. Он создан лишь для ограниченного человеческого мышления, не способного вместить полной широты и подлинной глубины не то что всей структуры Мира, но и окружающего его пространства.

―Мир — это Вселенная? — уточнил я.

―Мир — это Мир. Ваша Вселенная входит в него наряду с миллиардами других вселенных. Это если рассматривать космогонически. Но если рассматривать под другим углом, то…

―Мир — един? — предположил я.

―Разумеется! Но частные законы вашей Вселенной являются частью всеобщего, которое тем не менее не может быть общим именно вследствие различного его понимания, определения и отношения, которые, в свою очередь, знаменуются характером отражения окружающего вас мира в вашем же сознании, а также наличием в нем предшествующих и создаваемых в процессе познания догм и парадигм, каждая из которых способна претендовать на предельно широкий охват и интерпретацию исследуемых процессов и явлений, но вряд ли действительно может занять такое место.

Я почувствовал, что Див либо просто забивает мне мозги, либо пытается объяснить то, чего и сам не понимает (ну, не высшее же он существо, в конце концов!), либо речь идет о действительно необъяснимом. В самом деле — возьмем для аналога частицы микромира — если один раз при столкновении двух нейтронов образуются пи-мезоны, второй раз — мю-мезоны, а третий — вообще каппа-мезоны, и никакой закономерности в порядке их образования обнаружить не удается, о какой сводимости всех причин к одной основе можно говорить? Тем более если первый раз мезоны идут в аптеку, второй — на бефстроганов, а третий — в файл подкачки. Может, следует рассмотреть темпоральную составляющую мира?

―А куда было деваться? — продолжал Див. Но я, похоже, пропустил пару фраз, занятый собственными мыслями. А, может, сменилась плоскость времени и теперь мы с ним разговаривали о других вещах? — Естественнейший процесс. Перенаселение ада — слыхали про такое? Вас на Земле всего шесть миллиардов — и то стонете от перенаселения. А нас шестьдесят миллиардов! Где всех размещать? Вот и приходится надстраивать. И не всегда из подходящего материала — берем все, что под рукой. Не ад получается, а небоскреб! — и Див плюнул.

Гудя, пролетела огромная пчела. Метров десять длиной. Ну и размах крыльев соответствующий. Или это штурмовик "Ил-2"?

Див проводил ее взглядом и продолжил, как будто бы вне всякой связи со своими предыдущими словами:

―"Естественный отбор" предполагал наличие у женщины столько детей, сколько может выжить в условиях стихийной конкуренции, то есть конкуренции в среде стихий, при действиях ветра, мороза, космических излучений, смены климата…

―Под обличьем которых выступаете вы, — медленно проговорил я. — Поскольку эти силы людям неподвластны.

Див шутливо поклонился.

―Не всегда. Не всегда все зависит от нас… Но, тем не менее, очень многое — хотя бы по отношению к вам. Когда мы были менее организованы, когда каждый "тянул одеяло на себя", у многих зябли пятки. Из-за чего и решили упорядочить процесс.

―И удачно? — заинтересовался я. — А потом? Сейчас?

―Просто у нас в последнее время начала побеждать одна группа…

―Партия? — предположил я.

―Да какая там партия! — поморщился Див, — партия у нас всего одна, выступающая под лозунгом: как бы пожрать повкуснее. Другое дело, что вкусы у всех разные. Так вот эта группа — мы условно называем ее… впрочем, чтобы было понятней для вас, назовем ее… тоже условно, конечно, "на бананы потянуло". То есть они всячески ублажают, культивируют ваш африканский континент.

Я чувствовал, что Див специально дает много информации, чтобы я захлебнулся в ней, не смог вычленить самое важное, главное. Но любопытство заставляло идти на поводу у Дива. "Потом утрясется!" — отмахивался я от собственных опасений.

―Пойдем дальше! — приказал я, срываясь с места и глядя на Дива: пойдет ли? Пошел: кряхтя, поднялся с камня и захромал вслед. Впрочем, с каждым шагом шагая все прямее и прямее.

Сворачивая за стену города, мы наткнулись на большую вытоптанную площадку, на которой изгалялся дракон. Он изрыгал все, что только можно было представить, из всех невообразимых отверстий на своем теле.

В окружающее дракона пространство летели струи воды, факелы огня, тучи сюррикенов и облака дроби. Мишени вокруг площадки были сплошь утыканы стрелами, пиками и мечами.

―Страж ворот… — ласково произнес Див. — Тренируется.

На стенах, наблюдая за эволюциями дракона, сидели гарпии — эти, по определению Гомера, "чудовища с женскими головами". Кто знает, что в них выглядело более страшным: женская голова или же остальное туловище? Я, во всяком случае, особо ужасающей разницы не заметил, все смотрелось одинаково отвратительным.

И вновь на пути встретилась река. Она петляла рядом с дорогой, по которой повел Див — видно, до следующей достопримечательности было недалеко и он решил прогуляться пешком.

―Какая сложная география у вашего мира, — заметил я.

―Адография, — поправил меня Див. — Каков мир, такова и топология.

―Это уж точно топология, — съязвил я. — Топаем да топаем. И болтаем.

Через реку к нашему берегу переправлялась маленькая красная собачка, отчаянно гребя лапами. На ее спине, скрестив руки на груди, стоял краснокожий индеец, по внешнему виду — вождь, в высоком головном уборе из орлиных перьев и в расшитом бисером пончо. На мокасины и край штанов порой хлюпала вода от поднимаемых собачкой бурунов, но он стоически переносил тяготы опасного путешествия.

―Это ведь… кажется, — начал было я, но Див упредил:

―Я же говорил, что потусторонний мир — един, как и ваш. Просто в нем разные области: Миктлан — подземный мир ацтеков. Нарака — древнеин­дий­ский ад, тунгусский Нгекоар — мир нерожденных душ, Нифльхейм — скандинавский мир мрака, Орк — древнеримский, — начал перечислять Див.

―И все они здесь? Темные и мрачные миры…

―А где же им быть? Кстати, почему темные и мрачные? Айны, например, создали себе Тирана Могири — нижний светлый и прекрасный мир.

―И как живут, хорошо? — заинтересовался я.

―Не все, — уклончиво ответил Див.

―Понятно, — пробормотал я.

Собачка, не доплыв нескольких метров до берега, отчаянно забарахталась, нырнула и не вынырнула. Индеец, как стоял, так и ушел под воду, не изменив позы.

―Придется ему попытаться еще раз, — меланхолически заметил Див и начал всматриваться в глубь реки.

Оттуда высунулась огромная рыба… но с человеческим лицом. Русалка? Да русалки вроде не такими должны быть — рук нет, плавники вокруг туловища. Рыба рыбой. Если бы не видел лица, то съел бы без тени сомнения в любом виде — вареном, жареном, вяленом…

―А, это ты, …! — какое имя произнес Див, я не разобрал. Пробулькал что-то по рыбьему, должно быть. — Ты зачем утопил Чингачгука?

―Это не Чингачгук, — устало ответил человеко-рыб. — Сколько тебе повторять, что у индейцев имена не повторяются, они сугубо индивидуальны. Время его не пришло, пусть помается.

―А-а, понял, — и Див отошел от воды.

инклюзия

―Почему в некоторых странах принимаются нелепые государственные решения, которые абсолютно не идут на пользу своей стране?

―Могут быть два объяснения: либо к власти постоянно приходят тупые, невежественные люди, либо же они, едва придя к власти, попадают под влияние тупых и невежественных чудовищ.

―А почему такие люди приходят к власти? Не кажется ли вам, что без посторонней — вернее, потусторонней помощи — здесь наверняка не обошлось?

―Несть власти аще не от бога…

―Скорее наоборот: ни один правитель не правил без кровопролития. А это и есть источник гавваха… Так кто же устанавливает власть?

―А может, следует поискать иное объяснение? То есть в животном мире? Природе свойственно стремление к лидерству: выживает сильнейший. Поэтому все лидеры очень энергичные… люди, но у них вся энергия уходит исключительно на то, чтобы добиться власти. Или прибиться к власти. Чисто в личных интересах. Государство они понимают как большие-пребольшие джунгли, в которых следует вести себя соответственно. А уж если им удается добраться до так называемых "закромов Родины"…

―Разумные обезьяны?

―Возможно. Или обезьянообразные люди. Как бы то ни было, но животная составляющая в них превалирует.

―В чем это проявляется?

―Меры не знают. Не могут обдумать долговременные последствия своих поступков.

―Не проще ли предположить, без всяких мистических красивостей, что тяга к власти является не чем иным, как гиперразвитием того же самого "чувства вожака", присущего множеству живых существ — от таракана до слона.

―Бихевиоризм…

―А что ты хочешь? Человек — всего-навсего разумное животное. И всякие его попытки сделаться чисто разумным тоже ни к чему не приводят. Да и не могут привести — пока он находится в физической оболочке.

―А когда он покидает эту оболочку, то перестает быть человеком.

―Мда… Впрочем. Это уже другой вопрос — можно вспомнить аскетов, умерщвляющих плоть и достигающих поразительной силы духа, но сейчас мы говорим не о том…

схоластика дива

―Кстати, я хотел бы обратить ваше внимание на следующий момент, — произнес Див. Что-то он внезапно стал подозрительно вежлив. — Существует известное выражение "дьявол — обезьяна Бога". Также общеизвестно, что человек произошел от обезьяны, — он сделал многозначительную паузу.

―Ну и что? — недоуменно спросил я.

―Да ведь это одна и та же обезьяна! — торжествующе проговорил Див. — Человек на самом деле произошел от дьявола! Не без помощи Бога, разумеется: человека-то создал он! Но из кого! Из дьявола! Поэтому все козни дьявола по отношению к людям объясняется его крайней завистливостью: человек уже не обезьяна, а дьявол так и остался ею. И вообще дьяволами могли назвать неандерталюсов, — он произнес слово на латинский лад, — из-за их безобразного вида. Кроманьонцы и обозвали, — кивнув, резюмировал он.

Я пожал плечами и оставил его бред без ответа.

Местность вокруг расстилалась болотистая, поэтому я ничуть не удивился, когда вокруг зазвенели комары. Комариный ад — такое я переживал на земле, в Васюганских болотах, поэтому повторения не хотелось. И, все же, какое низкое коварство: нет, чтобы придумать какую-нибудь оригинальную адскую муку — так они плагиатом занимаются! Если только… если только комары — не их изобретение. Адское мучение, стоит сказать.

Но, инстинктивно отмахнувшись от особо надоедливого и поймав его, я искренне удивился, когда он запищал человеческим голоском: — Отпусти, больно! — а, раскрыв ладонь, я увидел, что у комарика человеческое лицо.

―Отпусти его! — попросил Див. — Он тебя не тронет. Просто хотел познакомиться.

Действительно, кусать такому комару нечем. Разве что острый стилет у него под крылышком спрятан.

Я разжал руку и комарик, недовольно пища, скрылся из виду.

―Что ты мне еще покажешь? — спросил я.

―То, что ты сможешь увидеть, — загадочно отозвался Див.

―Да зрение у меня на настоящий момент вроде хорошее, — я пожал плечами. Или он имеет в виду что-нибудь другое? Ладно, посмотрим.

Из близлежащего лесочка послышался волчий вой, а за ним — хлопанье множества крыльев.

Я насторожился: такого мне встречать пока не приходилось.

Див остался спокойным. Он молча покопался в складках одежды и вытащил маленькие косточки с присохшими к ним кусочками мяса. Чьи это были косточки, я уточнять не стал.

Протянув руку вперед, он принялся выть с каркающим акцентом. Или каркать с воющим. Нечто настолько заунывно-тоскливое присутствовало в его звуках, что волосы сами собой принялись копошиться у висков, немного приподнимаясь, чтобы лучше расслышать: кто и что там воет?

Хлопанье крыльев усилилось, я различил приближающихся из полутьмы крупных птиц. Они летели, низко опустив головы, и, когда приблизились еще больше, я понял причину такого полета: головы у них были слишком тяжелые и тянули вниз. Да и немудрено: в каждой пасти сверкали волчьи зубы, а сверху торчали остроконечно настороженные уши.

Вороны с волчьими головами! Вот это птички! Хорошо еще размером не вышли, а то покою бы не было травоядной животине.

Чинно разобрав по косточке, они улетели. Ну да, не будут же они долбать кости на Дивовой руке!

―Теперь можно и дальше отправляться! — удовлетворенно заявил Див. Очевидно, кормление вороноволков (или волковорон) являлось особенным ритуалом, пропустить который было абсолютно невозможно.

И он направился прямо к возникшему поодаль облачку тумана.

―Скажи, Див, а для чего эти облачка? — спросил я.

―Особые области пространства, — важно произнес Див. — Обозначают точки нуль-перехода.

―А без них разве нельзя? — спросил я.

―В принципе, можно обойтись и без них, но с ними как-то забавней. Ад кажется более протяженным и вместительным. Вместо них можно было вполне обойтись обычной меловой чертой — прочертить и отграничить одну область от другой.

―Пентаграмму? — решил уточнить я.

―Да какую там пентаграмму, — поморщился Див. Видимо, воспоминания о пентаграмме были не из приятных, — просто меловую черту!

―Тогда давай обойдемся без него, — предложил я. Иногда мне начинало казаться, что Див совершенно не следит за своей речью и забывает, что несколько минут назад он говорил что-то совершенно обратное тому, что говорит сейчас.

―Давай, — пожал плечами Див.

Мы шагнули за облачко, обогнув его слева.

Ощущения почему-то были теми же самыми, что и при прохождении сквозь облако. Даже легкая морось коснулась щек.

И местность изменилась: перед нами кривились узкие улочки средневекового среднеазиатского города. Или среднеазиадского?

Заунывная музыка вытягивала нервы. И, похоже, не у меня одного: попадавшиеся навстречу редкие прохожие выглядели так, будто с них живых содрали кожу, разорвав мышцы и кровеносные сосуды, которые торчали пучками в самых неожиданных местах.

Местная специфика чувствовалась повсюду: в разных направлениях пробегали дэвы с двумя, тремя, четырьмя и семью головами. Причем некоторые головы они несли в руках. Поэтому я не могу сказать наверняка: были ли это их собственные, личные головы — по принадлежности, а не по присвоенности.

Цвета чудовищ сильно разнообразились — нам встречались белые дэвы, черные, синие, зеленые… Получается, что для нерусских адов имелось значительно большее число цветовых решений. И почему тогда человеческих рас всего пять? Почему нет, например, синих и зеленых? Исключая, разумеется, случаи морской болезни. Или были, но вымерли?

"И тут русских ущемляют!" — подумал я с неожиданной обидой за последнее рождение. Хотя рождался — за семьдесят-то тысяч лет! — едва ли не у всех племен и народов.

У некоторых чудовищ имелось несколько разных лиц, кроме "главного", располагающегося в центре головы или туловища: печальное, улыбающееся, сердитое, разочарованное, надменное, разгневанное — всего семь штук вместе со спокойным "главным". Они располагались вокруг него так, что композиция напомнила мне барабан "кольта".

Увидел я и действительно кошмарнейшие существа: полуженщины-полуптицы. Причем если обычно подобные создания сопрягались поперек туловища — обычно в районе талии, то здесь сопряжение шло вдоль, по вертикальной оси. И наиболее неприятно было видеть линию соединения, где искажались черты как человеческого тела, так и птичьего.

―Кенарей, — нерешительно произнес Див, будто опасаясь ошибиться в формулировке. — Полуженщины-полуптицы.

―А почему не полуптицы-полуженщины? — вяло спросил я.

Див пожал плечами.

Прошествовал, не торопясь, скелет коровы.

―Это Индия? — спросил я, кивая на него. Там коровы свободно бродят, здесь — коровьи скелеты. МетаИндия. Или ПараИндия? Инфра…

―Это коровья смерть, — пояснил Див.

И я ни с того ни с сего вспомнил анекдот, когда человек открывает дверь, а за ней — малюсенькая смерть с косой. Он пугается, а она его успокаивает: "Да я не за тобой, я за твоей канарейкой!".

Невдалеке я заметил птиц, которых мое внутреннее чутье определило как Алконостов. Почему вдруг пришло такое решение — не знаю, но едва я посмотрел на них, как сразу понял, что это именно Алконосты.

Птицы, нахохлившись, молча сидели в клетках.

―Алконосты? — спросил я.

Див молча кивнул и пояснил:

―Они у нас работают чеканщиками.

―Как это? — не понял я.

―Как, как… помнишь строчку: "Травит душу чудной Алконост…"?

―Ну? А при чем тут это?

―Чудак! "Травит душу" — значит, делает на ней рисунки, выписывает вензеля, создает штамп для оттисков гравюры…

―Да? — несколько минут я напряженно размышлял. Потом что-то придумал. — Потому они и нахохлились? Надышались травильными парами?

―Да, раствор очень уж ядный. Выедает все на свете.

―А какие оттиски и на чем делают? — ухватился я.

―Потом узнаешь, — заторопился Див. — Сейчас не время.

―А птичкам за вредность молоко выдают?

―Да, специальное птичье молоко, — подтвердил Див.

Но я ему не поверил. И не потому, что пришлось посторониться: навстречу двигался очередной монстр, весь каменный. При поворотах и неосторожных движениях с него сыпался песок, а иногда отпадали и небольшие камешки.

interludus

Гарг входил в свиту каменного великана. Его задачей было собирать сыплющийся из него песок. Собирать очень тщательно, не потеряв ни песчинки. Для этого всем, кто следовал за великаном, выдавали метелки из павлиньих перьев и мешочки из полиэтилена высокой плотности.

Особое коварство заключалось в том, чтобы не спутать песок, сыплющийся из великана, с почти таким же точно песком, но испокон веков лежащим на дорогах, по которым проходил великан. За пересортицу нещадно наказывали.

Гарг не понимал, как приемщик умеет определять, где какой песок, но после нескольких наказаний предпочитал подбирать только те песчинки, которые — он ясно видел — сорвались именно с великаньего тела. "Лучше недосыпать, чем пересыпать!" — думал Гарг. Но за недосыпание тоже наказывали, и Гарг развил у себя чудовищную наблюдательность: он запоминал места падения всех песчинок, ссыпающихся с великаньего тела.

знакомства

Следом за каменным великаном, двигающемся в гордом одиночестве — окружающие сторонились непомерной туши, боясь, что может шарахнуть по макушке сорвавшимся камнем — шествовала шумная процессия.

―Я вас приветствую! — раскланялся Див со свирепого вида толстяком, который лишь важно кивнул в ответ и прошествовал мимо, сопровождаемый свитой, в которую входили самые разнообразные животные, птицы, и прочие существа. Общее у них было то, что все они имели человеческие лица. Не такие, разумеется, как широко известный в конце двадцатого века социализм — лица выглядели достаточно зверски, — но человекоподобные. Как будто ничего лучше не нашлось. А по мне, звериные мордочки смотрятся намного привлекательней. Иная ящерица по красоте сто очков вперед даст какому-нибудь дегенерату. А ведь тот считается человеком!

Требовалось соблюсти приличия, и я спросил:

―Кто это?

―Нергал, шумерский владыка подземного царства, — пояснил Див.

―Твой хозяин?

―Еще чего! Просто он очень влиятельный…

―А сколько всего хозяев у ваших царств?

―Достаточно. У каждого подотдела ада свой хозяин: Шиндже — тибетский. Янь-Ван — китайский владыка загробного мира, Аи’та — этрусский владыка подземного царства… — Див пустился в перечисления.

―И все здесь?

―Здесь, — кивнул Див.

―Не дерутся меж собой?

―Т-с-с! — Див быстро огляделся по сторонам.

―А что? Естественный процесс… Да, еще одно: переходы грешников между царствами допускаются?

―Ну-у, вообще-то… — Див замялся.

Я выжидающе молчал.

―В общем, они не поощряются, но иногда…

―В порядке исключения? — вкрадчиво произнес я.

―Нет, по договоренности, — сдался Див.

―Понятно, — проговорил я. — А то я смотрю, что в свите у шумерского царька ацтекские уродины встречаются.

―Как ты узнал их? — подозрительно спросил Див.

―Очень уж они такие, характерные…

―А-а, — облегченно вздохнул Див. — Это по обмену опытом…

―А на что они его меняют?

Див то ли не понял, то ли сделал вид, но не ответил.

Я заметил, что после прохождения свиты Нергала дорога осталась обильно присыпанной пылью и обратил внимание Дива на это вопиющее безобразие.

―Так и должно быть, — пояснил он. — Их подземный мир, его, кстати, называют Кур, заполнен пылью. Поэтому всюду, где бы они ни появлялись, пыль из них буквально сыплется.

―В Экибастуз бы их, с его четырьмя ТЭЦ! — не выдержал я, — и пусть дышат вволю!

―Ты думаешь, для чего в Экибастузе построили четыре ТЭЦ? — сощурился Див.

―Для чего?

―Чтобы люди привыкали… Надо же подготовить почву для переселения наших… к вам.

Я что-то вспомнил:

―Игвы?

―Игвы, игвы… — проворчал Див, полностью игнорируя только что прозвучавшие собственные слова. — Дались вам эти игвы… А куда ребятам было деваться, когда вся Земля плескалась расплавленной? Прилетели они на Землю, посмотрели — условия благоприятные: всюду раскаленная лава, масса питательных минералов, металлов, газообразная сера… Вот и поселились. А потом Земля начала остывать, — он сплюнул, — и куда дальше? Пришлось уходить следом за лавой вглубь. Там теперь и живут. Пробовали, конечно, вернуть себе всю планету — извержения вулканов устраивали… Кое-кто до сих пор успокоиться не может. А потом открыли нуль-транспор­ти­ровку — и все встало на свои места.

―Так-так, — усмехнулся я. — Оказывается, ее не Стругацкие придумали?

―Я могу открыть маленький секрет, — Див доверительно наклонился ко мне. — Землю больше не называют планетой людей — в наших кругах, разумеется.

―Как же ее теперь называть? — иронично поинтересовался я.

―Планетой игв, — прошептал Див.

―В самом деле? — продолжал по инерции иронизировать я. — А где доказательства?

―Какие еще доказательства? — возмутился Див. — Разве не ясно: загрязнение окружающей среды, терроризм, наркомания. На Земле скоро не останется ни одного человека…

―Но если людей предупредить? — я несколько сменил тон.

―Как? Чем? — удивился Див. — Думаешь, не предупреждали? Вспомни хотя бы рассказ "Принцип Оккама"… Не помню, правда, автора. Да и вообще… То же самое и со "Словом о полку Игореве" —автор тоже писал в надежде, что он поможет сплочению русского народа перед татаро-монгольским нашествием. И что в результате? Или возьмем более близкий пример — распад Советского Союза. Все были за сохранение СССР — референдум что показал? — а он развалился. Или его развалили. То-то и оно. Хорошо подготовленная провокация всегда побеждает, если ей заранее целенаправленно не противодействовать. То же будет и с Землей. Это только начало.

―Только цветочки… — пробормотал я.

Див услышал.

―Вот именно! — подхватил он. — Эта борьба ведется в умах людей. Люди постепенно теряют разум, теряют смысл жизни, цели, ориентиры. Потому что привыкли подчиняться! И в результате станут подчиняться нам! Наяву!

―А какие цели? — прямо спросил я, игнорируя его эскападу. — В чем смысл жизни, по вашему?

―Просто жить, — взглянув на меня, ответил Див. — Жить и давать жить другим. Тот народ, который не сможет выполнить это минимальное требование — обречен.

―М-да, — протянул я. Похоже, на сей раз дьявол оказывался прав. А когда он был не прав? У классиков-то как? Другое дело, для чего ему это нужно?

―В сознании, — повторил Див. — Вся борьба ведется в сознании. Людям кажется, что они стремятся к собственной выгоде, а на деле — стремятся к гибели. Иногда гибель бывает сладкая… Когда съедают, например, последнего осетра, когда убивают себе подобных — за жалкие киллеровские пятьсот долларов. Им кажется, что они обеспечили себе несколько дней безбедного существования, а фактически обрекают человечество на уничтожение. И себя в том числе.

―Но не все же так, — возразил я. — Мусульмане вот размножаются.

Див усмехнулся:

―Так и я о том же! Бесконтрольное размножение ведет к вы­рож­дению и гибели. Даром, что ли, Мальтус предупреждал — и что? При большом количестве народа невозможно каждому дать надлежащее образование и воспитание — или хотя бы воспитание. Отсюда возврат к "естественному" ходу событий и неизбежная деградация — вплоть до полного непонимания общечеловеческих ценностей и стремления к исключительно животному выживанию. Кто "зеленую революцию" сделал? Развитые страны, а никак не те, которым она была необходима. Но развитые страны сделали ее себе во вред в конечном итоге, поскольку увеличивали количество непонимающих людей.

―Но в США живут люди разных национальностей, а это развитая страна.

―Нет правил без исключений, — легкомысленно бросил Див.

―Ладно, — пробурчал я. — Ты меня не убедил, но, по крайней мере, позиции стали ясны. Но вам вроде бы полезно, когда много людей.

―Много людей — много гавваха! — воскликнул Див. — Был у нас когда-то такой лозунг. Но дело не в количестве, а в качестве. Голодному достаточно корки хлеба, а сытому подавай деликатесы!

―Может, лучше пусть будут голодными? — невинно спросил я.

―Не лучше! Зачем тогда цивилизация? Сидели бы себе на пальмах…

―Ну и сидели бы… — угрюмо пробурчал я.

―Вы бы сидели! Вы бы и в океане до сих пор амебами плавали, если бы не мы! Это мы хотели сделать питание более разнообразным и качественным. Это наша деятельность способствовала тому, что у вас развиваются науки, искусство и ремесла…

―А заодно и орудия уничтожения…

―Соответственно, — осклабился Див. — А как ты хотел? Но зато мы получили возможность есть то, чего раньше и не едали — самые различные чувства.

―И эмоции… — промурчал я. — Страх, лесть, угодничество…

―И не только. Вот пример: идет молодой человек, увидел девушку… Что он подумает? Вот именно! Мимолетная мысль, "без всякой задней", как говорится, самая что ни на есть передняя… Ну, и? Мысль мелькнула — и исчезла. Но на самом деле она никуда не исчезла, ее забрали … наши. Сборщики.

interludus

Семен Васильевич заметил, что стал спокойнее относиться к жизни. Вчера, например, он — случайно, совершенно случайно — разбил бутылку водки, за которой его отрядили собутыльники, но не стал рвать волосы, кричать, плакать, причитать или слизывать водку с тротуара, а просто подосадовал на жизнь. И сразу стало легче.

Мало того! Сама досада от разбитой бутылки скоро улетучилась.

Семен Васильевич и не заметил, что мелкий бес №15, в просторечии — Гаагр — взял ее точно так же, как ветерок — пары спирта.

А когда собутыльники назвали Семена Васильевича шляпой, и он сильно на них разозлился, то, неожиданно для себя, быстро отошел.

Злость… быстро улеглась… в корзину мелкого беса №372, по-другому — Ужгра.

знакомства (продолжение)

―И очень хорошо! Потому что в противном случае она могла бы стать навязчивой, он вполне мог бы превратиться в маньяка — если бы мысль не исчезла, или если бы сборщики поленились или не заметили ее.

Interludus

В троллейбусе Митя заметил красивую девушку, но едва вознамерился рассмотреть ее подробнее, как стоящая рядом старая карга сделала полшага назад и полностью закрыла манящий профиль. Впрочем, бабуля была ни в чем не виновата: мелкий бес Грыг заставил ее изменить позу, заметив, что Митя интересуется девушкой. А сам схватил Митину досаду и спрятал.

Митя, позабыв прежние мысли, взглянул в другую сторону и увидел вторую девушку, но страшно изуродованную: брови ее были выщипаны до ниточки.

Грыг подхватил и Митино недоумение: ему годилось все, что хоть мало-мальски походило на эмоции.

знакомства (продолжение)

―Но в таком случае каждого человека должен сопровождать сборщик?

―Вот именно! Откуда тогда, по-твоему, взялось поверье, будто за плечом каждого человека стоят два ангела: один за левым — злой, а второй за правым — добрый? Собственно говоря, иногда их бывает больше — когда, например, конкуренция возрастает, а иногда нет ни одного — пересменка.

―Недаром предки плевали через левое плечо…

―Вот-вот! Чтобы не заплевали, он может перейти и направо. Только одеться надо будет соответственно…

INTERLUDUS

В тот раз Груг немного опоздал на очередную сходку: все давно собрались и слушали Грага. Граг говорил по своему обыкновению — отрывочно и маловразумительно.

―Только я пристроился у него за левым плечом, — рассказывал Граг. — Ну, думаю, сейчас я тебе устрою! А он вдруг повернул голову и плюнул мне в глаз! Пока я утирался — он все успел сделать, что хотел.

―Надо было за правым плечом примоститься, — вставил Гэгр.

―Да-а, — протянул Граг. — Я так и думал сначала. Да ты разве не знаешь? Там место уже занято было.

―Кем? — недоверчиво протянул Гэгр.

―Кем-кем… Не знаешь разве? Этим… как их? Ну, короче, не понял я — сияло там что-то, глаза слепило — не подойдешь.

инклюзия

―Зло не сомневается, не рефлексирует, не боится, что какое-либо его действие может привести к добру — оно знает, что в этом случае можно совершить еще одно зло. А добро боится, что сотворит кому-то зло, поэтому и не решается действовать. И в результате либо проигрывает, либо подыгрывает злу. Зло не знает сомнения. А те добрые дела, которые оно иногда может осуществить — случайны. Но всегда зло стремится ко злу. Можете ли вы найти в окружающем такое последовательное зло? Нет. Вот почему я и говорю, что на самом деле зла нет. То бишь нет воплощения зла, символа зла, его средоточия, квинтэссенции. А то зло, что мы видим вокруг себя, на самом деле — недоделанное добро. Или же недодуманное. Либо же неправильное понятое, неправильно сделанное. То есть желая сделать другому добро, причем искренне желая, от всей души — но добро в своем понимании — человек на самом деле сотворяет зло. Он просто не понимает, что необходимо другому, поступая сообразно со своим воспитанием, образованием, культурой.

―А кто обращает его добро во зло?

―Да никто! Это происходит само собой, от недоуразумения, от неразвитости мышления.

принимая дела

―Да-а, — произнес Див, глядя вслед удаляющейся нергальской делегации. — Не хотел бы я оказаться в их шумерской Куре, сокращенно ш-Куре. Там выносят только смертные при­го­воры. Однообразная пища. Убивать убитых не по мне.

―А что по тебе? Чем вы занимаетесь?

―Чем занимаемся? — вроде как обрадовался Див. — Занимаемся… селекцией. Чтобы вырастить особую породу людей с чистыми, яркими эмоциями, которые так приятно поглощать. Иногда бывает очень сложно подобрать именно то, что нужно. Для этого чем только не приходится заниматься. Слышали о человеке, которого убило метеоритом во время плавания на пароходе через Атлантический океан? Этот случай в Книгу рекордов Гиннеса попал. Потому что иначе устранить его не удавалось. Он бы сошел с парохода — и все… Впрочем, это неважно, — прервал Див сам себя и замолчал.

А потом добавил:

―Иногда приходится устраивать несчастные случаи, причем сложно запланированные, со множеством ограничительных условий. Вот где класс!

―А войны? — спросил я, чтобы перебить ему восторг.

―Это прополка, — отмахнулся Див.

―Но если нужный вам человек пойдет на войну? И погибнет от случайной пули?

Див покачал головой:

―Случайных пуль нет. Все пули учтены и зарегистрированы в Реестре. Использование несанкционированных пуль карается по закону. Никто на это не пойдет.

―Да разве можно уследить за каждой пулей? — поразился я.

―Это вам тяжело проследить траекторию всех пуль и отклонить нужную… то есть ненужную в сторону, — пояснил Див. — А нам — раз плюнуть, иногда буквально. Искривить, отодвинуть, провести человека среди всех траекторий осколков… Да, иногда это сложно… но если подготовиться как следует — никакой опасности нет.

―Для человека? — уточнил я. — Или для вашего… оператора?

―Для человека, — кивнул Див. — Хотя он этого не знает! Но как же это интересно! Ведь для этого надо действовать в рамках законов! Физических законов данной местности, — пояснил он.

―Вот как? — удивился я. — Значит, у вас не полный беспредел царит?

Див задумался и сказал, проигнорировав мой вопрос:

―Для иллюстрации. Был один случай. Нужный человек попал в неприятную ситуацию, оказался под дулом автомата. Враг нажал на курок — осечка. Он передергивает затвор, патрон вылетает и… взрывается, выстреливает: позднее воспламенение порохового заряда. Гильза попадает стреляющему в глаз. Нужный нам человек остается жив. И — все случайно, но закономерно. То есть минимально возможная вероятность осуществилась.

―М-да, — только и смог пробурчать я.

―А то еще был случай…

―Мутно это все, — сознался я.

―Ничего, привыкнешь, — успокоил меня Див, — поначалу во всем трудно разобраться, даже в геометрии. А потом проще. Кстати о геометриях. Ты встречал где-нибудь описания n-мерных пространств?

―Что-то где-то встречал, — начал вспоминать я, — но слабо помню.

―Я расскажу тебе, — проговорил Див и пустился в такие длинные занаученные объяснения, что я, не имея соответствующей подготовки, ничего не понял из его объяснений

―Интересно, — зевая, проговорил я и добавил, чтобы сделать вид, что я внимательно слушал и все понял. — А разрывы Пространства-времени? Они не мешают?

―Иногда. И не только они. Представь себе узел на материи — не на нитке, не на веревке — хотя в данном случае размер не имеет значения, — а на широкой материи: так нагляднее. Она и сминается, и складывается в несколько раз — а если ей столько же лет, сколько и Вселенной, то… представь, насколько ветхой может быть материя, которой больше двадцати миллиардов лет?

―Мда… — только и мог сказать я. — Где-то я это уже слышал. Тоже анекдот, наверное?

Див увидел мою реакцию и, не говоря ни слова, перенес меня в другое место.

Здесь на бесконечных, уходящих к горизонту рядках, зрели человеческие головы.

―Это что, рэкетирские разборки? Или особый вид мучений? — спросил я, подразумевая, что под грядками закопаны люди.

―Это растут новые головы, — пояснил Див.

―Новые? — спросил я. — Результат селекции, просто отдельные? А какие-нибудь корни у них есть?

―Здесь владения Танатос — богини смерти, — прошептал Див. — Сейчас я тебя с ней познакомлю.

И мы увидели богиню. Она ходила над грядками и большой косой косила созревшие — обросшие бородами и бакенбардами — головы. Те летели в сторону подобно срезаемым кочанам капусты.

―Танечка, ты ли это! — завопил Див, раскрывая клешнеобразные объятия.

―Диваха! — возопила богиня, бросая косу. Ближняя к ней голова, о которую пяткой ударилась коса, глухо крякнула. Боги никогда не замечают страданий людей. Но хуже, когда иные люди, возомнив себя богами, смотрят свысока на себе подобных. Такого боги не прощают.

Див и Танатос обнялись, словно старые знакомые. Далее сцена развивалась по законам классической встречи двух давно не видевших друг друга существ: нас пригласили за стол, где были выставлены горы закусок и моря напитков.

Мне вдруг сильно захотелось есть, но когда я подумал, чтó мне придется есть, то решил воздержаться.

Но внешне, повторю, все выглядело достаточно пристойно: никаких растерзанных трупов и струящейся крови. Мне подумалось: это я настолько адаптировался, что начал воспринимать вид гавваха — или как там его еще называть? — как вид обычной пищи, или оно и в самом деле так выглядит? А как же данииландреевская "кровавая роса", столь сочно им описанная?

Я почему-то ясно вспомнил: в третьей главе "Розы мира" Даниил Андреев четко говорит о структуре питания демонов-чудо­вищ: "Всякое страдание существа здесь… и там, в мирах посмертия… излучения восполняют убыль жизненных сил у… их обитателей… и отдельных демонических сообществ. Зато излучение страдания и боли… способно насыщать гигантские толпы демонов почти всех видов и рангов".

Что изменилось: я или окружающий мир?

Даниил (прямо тебе пророк! А, может, он и хотел прослыть? Так сказать, тайная гордыня?) говорил: "Когда кровь людей и животных вытекает из организма, то в первые минуты этого процесса она выделяет жгучее излучение особой силы…"

И чего они, паразиты, не наедаются на бойнях? В Чикаго в пятидесятые годы девятнадцатого века существовали самые мощнейшие в мире бойни — и. тем не менее, там же водились и самые кровожадные гангстеры. Гаввах ли в этом виноват? А может, просто материалистическое объяснение, что, поработав на бойне, с большей легкостью начинаешь резать горло людям, как до тех пор — баранам и быкам? А кровопускание в средние века? Как оно влияло на мораль и нравы людей тех времен?

Див и Танатос наперебой уговаривали меня:

―Свежая хаома! Попробуй хоть чуть-чуть.

―Что такое хаома? — вполголоса спросил я Дива. Может, следует слегка промочить горло?

―Галлюциногенный напиток, — пояснил Див.

Я отказался: меня и так кошмары наяву мучат, а если к ним еще и галлюцинаций добавить… Получится кошмар в квадрате.

Не смотря на то, что от угощения я воздержался, за столом посидеть пришлось. И встал из-за стола совершенно сытым. Должно быть, таков был эффект присутствия. Идеальное питание? Потому, наверное, Див и не очень настаивал: он знал, что и находясь рядом с пищей, я все равно буду ее усваивать, а следовательно — становиться похожим на чудовищ. Все происходит незаметно, исподволь…

Но если я понял это и внутренне воспротивился — не означает ли в идеальном мире, что я принял противоядие?

После обеда Танатос провела Дива по поместью, показала последние достижения своего хозяйства.

Бык Апис мирно стоял в стойле и мерно жевал жвачку.

Грифоны, тяжело подпрыгивая, пытались взлететь. Но звериная составляющая перевешивала и они лишь неловко били кожистыми крыльями по земле, злобно шипя и поднимая тучи пыли.

"А может, и грифоны не настоящие? — подумал я. — Переодетые… львы, например, или коровы?"

―Крылья подрезаны, — мельком заметила богиня. — Чтобы не улетели ненароком.

―А они доятся, или яйца дают? — невинно поинтересовался я.

―Яйца они берут! — захохотал Див, но, смутившись под взглядом богини, добавил: — Питаются ими, я хотел сказать.

На птичьем дворе перепархивали птицы: гамаюн, стрефил, анка. Поодаль сидели на ветках сирины. Сирин, понял я, единственная улыбающаяся птица, не считая героев мультфильмов.

―Кстати, — небрежно обронила богиня. — Сегодня на открытой площадке состоится концерт сирен. Вы придете?

―Обязательно! — с придыханием произнес Див, обожающе глядя на богиню смерти.

За сарайчиком послышался шум, и из-за стены показалась чья-то голова. Но какая голова! Остроконечная, постепенно сходящая на нет. Два сухих листочка болтались на ее острие.

―Кэлé, — строго спросила Танатос, — что случилось?

―Прошу прощения, пресильнейшая, — затараторило существо, — мы хотели взглянуть на человека…

―На человека? — нахмурилась Танатос. — Здесь нет человека.

―А… а… вот? — и существо похожим на скрюченный стручок фасоли пальцем показало на меня.

―Это Друг, — мягко, но с нажимом сказала богиня.

―А… а… — снова зазаикалось существо и исчезло.

―Чего оно испугалось? — недоумевающе спросил я.

―А вы разве не знаете, что Друг — один из дэвов, созданный Ахриманом на погибель праведных миров? — повернулся ко мне Див.

―Ахриманом? — не понял я.

―Ангро-Майнью, — пояснил Див.

―Хорош друг! — сардонически пробормотал я.

―Их можно использовать вместо частокола… — пояснила богиня смерти, кивая на исчезнувшее существо. — По ночам они выстраиваются вокруг поместья, взявшись за руки. Обычно днем они спят, а тут чего-то всполошились.

―Хэ! Да их стоит увидеть — испугаешься! — польстил Див.

―Да? — обрадовалась она. — Мне они тоже нравятся…

И она пустилась в длительные перечисления омерзительных достоинств слуг.

Я пожалел, что поблизости нет часов и нельзя демонстративно посмотреть на них. Из всех показывающих интервалы времени устройств я видел только гигантскую клепсидру у Харона, но такую штуку с собой таскать не будешь.

Но Див и сам понял, что, как ни приятно ему находиться в обществе Танатос, следовало выполнять и порученную работу.

Поэтому он еще раз со значением приложился к ручке богини, сказал, что обязательно придет сегодня на концерт и… перенес меня на простую проселочную дорогу, подобную той — а может, и ту же самую, по которой я выходил из леса.

дорога без начала и конца

Нет, это была другая дорога. Хотя бы потому, что она проходила между мирами.

С одной ее стороны высились четкие кубы, пирамиды, конусы. Они не стояли на месте, а перемещались: одни медленно, а другие — быстрее.

А с противоположной стороны дороги громадились тусклые размытые пятна, границы которых терялись друг в друге.

―Мир имеющих форму — Рупадхату и мир не имеющих формы — Арупадхату, — торжественно провозгласил Див.

―Ага, — кивнул я. — Постараюсь запомнить. Но не обещаю.

―Но ты учти, — сказал Див, — что это вовсе не наш — потусторонний в вашей терминологии, это ваш мир, мир живых людей — поэтусторонний! Просто человек не обращает внимания на то, что происходит вокруг него. Это ваши сознания просвечивают в наш мир. Мы можем их видеть отсюда такими…

И я подумал, что действительно в нашем мире находятся сознания, имеющие форму и сознания, не имеющие формы. Только эту форму люди называют характером… Или "кондзё" — по-японски, стержень, на который навивается человеческая личность. Не будет такого стержня, характера — и попал человек под любое постороннее влияние. И превратился вот в такого слизняка. Это у нас он внешне остается человеком, а отсюда видна его истинная сущность.

Эта мысль ушла, появилась другая: Див обращается со мной так, будто я до сих пор принадлежу миру живых людей… Да нет, это, наверное, привычка. Так, приехавших издалека, пусть и навсегда, поначалу считают чужаками, и обращаются к ним соответственно. А уж когда они становятся своими… Видно, и этот мир с его обитателями не свободны от остатков ксенофобии. Тем более что у них Ксенофобия может выступать неотъемлемой частью мира — подобно Алкоголю, Никотину… ну, и всем остальным.

Моя задумчивость сыграла со мной злую шутку: я не заметил, как вокруг вновь сменились декорации. Похоже, здесь миры изменялись, словно времена суток.

Теперь мы шли по улице панельных пятиэтажек. Из подвальных окон тянуло густым запахом человеческих фекалий — прорвало канализацию — и кошачьих экскрементов, что давало в комплексе совершенно непередаваемые ощущения.

Во дворах на связанных между собой кусках веревок висело застиранное, рваное белье, которое назвать так можно было лишь с большой натяжкой — назвать, но не натягивать, потому что оно порвалось бы от любой натяжки. Серье? Грязнье? Изъеденное хлоркой, в дырах и заплатах, кое-где разномастных.

―А это что, тоже филиал ада? — спросил я, когда мы миновали это место.

―Да нет, это реальность, один из районов Саратова в постперестроечной России, — отмахнулся Див, молчавший словно мышка все время, пока мы шли по микрорайону.

―И так легко вернуться на Землю? — поразился я.

―Легче, чем ты думаешь. Мир ваш не то, чтобы неподалеку, рядом — он здесь же. Только чуть-чуть сдвинутый по реальности, — буркнул Див, но тут же снова осклабился: — Но оттуда к нам еще легче! Самое главное — привыкать не надо! Ничего не меняется. Как из Одессы — на Брайтон-бич!

―А давай попробуем снова пройти по тем местам! — загорелся я. Надо же попробовать поймать его на слове.

―Это вряд ли получится, — покачал головой Див. Таким рассудительным я его еще не видел. — Ты забыл важнейшее Гераклитово правило: "В одну и ту же реку нельзя войти дважды". Каждый раз это будет совершенно иная река, хотя, согласен, и довольно похожая. Вода-то утекает.

―И все же попробуем! — решил я. Должен же я проверять слова Дива, чтобы узнать, где он лжет, а где говорит правду — или часть правды.

Мы повернули назад и вновь вошли в городской квартал. Но это уже больше было похоже не на город, а на самый настоящий ад. И тому имелось множество причин. Во-первых, запах. Мощный, невыносимый запах тухлого мяса, гнилой картошки, гнилой капусты и заношенных носков убедил меня, что я действительно нахожусь в аду. Нигде в другом месте так вонять не могло.

Во-вторых, адский шум: из-за домов слышались неумолчные крики страдающих, еще больше укрепившие меня относительно местонахождения:

―Выбирайте Киримова!

―Выбирайте Кириускаса!

―Выбирайте Кириадзе!

―Выбирайте Кири-мурзу!

―Выбирайте Кири-заде!

Я разочарованно молчал.

―Ты думаешь, легко определить, где находишься? — произнес Див. — Человек привыкает к одному месту, своему родному, — в данном случае Земле — и считает, что лучше него ничего нет, что иначе и быть не может. Еще бы: так было всегда, испокон веков — какие могут быть вопросы?

Мне совершенно не хотелось говорить. Казалось, я привык к своему новому состоянию, ан нет: стоило появиться малейшей возможности — и я жалею, что не могу вернуться на Землю, в привычный, пусть и не столь оригинально устроенный мир. Или это одно из искушений Дива?

А он сейчас какой-то особенный стал: сам говорит, без моих просьб. И клешнями водит, и окружающее показывает — ну чистый гид.

Часть 2

приемники и передатчики

Оказались мы в высокосводном помещении с узкими стрельчатыми окнами, по виду напоминавшем не то базилику Петра в Риме, не то Нотр-Дам де Пари, не то аналогичное монументальное сооружение в Москве.

―Значит, вы питаетесь нашими эмоциями? — на всякий случай решил уточнить я, хотя данное умозаключение неумолимо вытекало из всей логики предшествующих событий.

―Не только. В общем, всеми видами и оттенками чувств, эмоций, стремлений, желаний и прочего — как сознательными, так и неосознанными, то есть бессознательными. Питание должно быть разнообразным, — назидательно произнес Див.

―Но если так, то… Должны существовать какие-то передатчики, которые транспортируют человеческое мыслеизлучение в ваш мир…

―Сразу видно, что вы — представитель техногенной цивилизации, да еще, очевидно, ваша последняя профессия связана с техникой?

―Это неважно. И все-таки?

―В общем, ничего нового я сказать не могу, — Див слегка пожал плечами. Скрипнул хитин панциря. — Больше всего нас подпитывает память. Если о человеке помнят, он обладает здесь большой силой. Любое упоминание дает толчок, энергетический выброс. И чем чаще вспоминают, тем большей силой мы обладаем… В зависимости от направленности воспоминаний одни аккумулируют силу с положительным знаком, другие — с отрицательным. Для преобразования служат специальные трансформаторы, различного рода трансмиттеры, вариформеры… Большое значение имеет адресность воспоминаний.

―То есть? — попросил уточнить я.

―Например, когда думают о Пушкине, читают его, вспоминают о нем — все мысли адресно идут только Пушкину: у нас с этим строго. Почему, вы думаете, советские коммунистические материалисты устраивали такие пышные похороны? Чтобы дать заряд на всю будущую загробную жизнь.

―А Ленин до сих пор лежит в Мавзолее, — заметил я.

―Ленин? — удивился Див. — Нет, он уже у нас. Только что появился.

―Да, я ведь видел его здесь, — вспомнил я.

―Значит, его захоронили, — безапелляционно заявил Див. — По крайней мере, в мыслях.

Я промолчал, подумав, что тут что-то не так.

―А вот когда в молитвах поминают безликого "Господи, спаси и сохрани!…", — продолжил Див, по-своему истолковав мое молчание, — вот тут-то и открывается простор для злоупотреблений! Вернее, открывался, — поправился он. — Потому что сейчас все подобные молитвы, вся энергия мыслей идет тому, кто в настоящее время занимает место Господа.

―Так оно что у вас, выборное? — ахнул я.

―Скорее, узурпированное, — пояснил Див, морщась.

―Подпитывает память… — потянул я. Что-то у меня было с этим связано. — Память предков, память о предках… Чтобы умершим было легче на том свете, о них надо постоянно помнить.

―А мы и есть ваши предки — легко согласился Див. — Только видоизменившиеся за многие годы. Когда мне предложили на выбор: погибнуть окончательно или стать злым духом, я выбрал второе, — Див вздохнул. — Так хотелось пожить еще…

―А не лучше ли было умереть совсем, бесповоротно? Вспомни-ка: "Луч­ше умереть стоя, чем жить на коленях"? Как жить с нечистой совестью?

Див поморщился:

―Это экстремальные случаи. Я всегда считал себя вполне нормаль­ным человеком, без политических загибов. Что и кому дало бы мое упорство? Разве не так было во все времена, во всех веках? Люди шли против совести, чтобы наполнить желудок.

―И в результате получали гастрит, — съязвил я. — Совесть-то все равно оставалась неспокойной и продолжала влиять на нервную систему человека. И ему, что называется, кусок в горло не лез — отсюда и болезни желудка. Да и вообще: все болезни от нервов, особенно пищеварительного тракта, — безапелляционно заявил я. — Недаром иные люди, когда нервничают, много едят — чтобы "заесть горе", а другие, наоборот, ничего в рот не берут, считая горе болезнью. А ведь известно, что при ряде болезней лучшим лечением считается именно голодовка, очистка организма.

―Да-а, — развел руками Див. — Ну, ты и силен…

"Лесть врага принимай с осторожностью", — подумал я.

―А приемники и передатчики? — вспомнил я, решив пока не углубляться в здешние интриги высшей власти. Но Див, похоже, находится в некоторой оппозиции. Или это поза, а не позиция? — На них можно взглянуть?

―Все и так и не так. Да, передатчики существуют, но не в том виде, к которому вы привыкли… у себя.

―А в каком?

―М-м-м… Вы уже видели Сталина, Ленина… всех остальных?

―Да.

―А Гитлера?

―Нет.

―А Сталин и Гитлер разве не в одной машине ехали?

―Нет.

―Странно. Ведь они делали общее дело.

―Разве? А у нас до сих пор считают, что Сталин хотел сделать лучше, для всего мира, всего человечества — сменить одну формацию другой, более прогрессивной.

―Недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога, ведущая в ад. Сталин хотел повсюду установить социализм — как считалось, новый строй, а напустил море крови. Ему не следовало спешить. Если что-то делается с натугой, оно неизбежно рвется. У нас это очень хорошо заметно…

―Но благая ли у него была цель? Любая мысль о мировом господстве — личном ли, либо одной-единственной доктрины, будь то социализм или панисламизм — какой-то частью на определенном этапе предполагает уничтожение инакомыслящих. А Сталин… Когда одна, более многочисленная группа людей работает на другую, меньшую, это не новый строй, а старый, а именно рабовладельческий. Ведь иные рабы тоже получали символическую плату за свой труд. Способы принуждения, может быть, и изменились, зато суть осталась прежней. Что же тут нового?

Див рассказал мне, что Чингисхан, Иван Грозный, Гитлер, Тамерлан, Лойола, Сталин, Ленин, Пиночет — все "великие садисты", то есть те, от кого зависят судьбы не одного человека, а целых народов — не получают "отмщения" на том свете, но наоборот, их вновь и вновь посылают с того света на этот, дабы они помогли обеспечить чудовищ специальным и диетическим питанием. Это — заготовители. Недаром они чувствуют за собой "волю божью" и считают, что призваны выполнять предначертания высших существ. Так оно и есть, но лишь для того, чтобы пролить потоки крови и обеспечить страдания, которыми питаются чудовища.

Выслушивая все это, я подумал, что Див просто хочет заговорить мне зубы. Но позже мелькнула мысль, до меня дошло, что он настолько увлекся, что начал говорить то, чего никогда не сказал бы в других условиях.

В общем-то, и у Даниила Андреева, и у других авторов встречалось нечто подобное, так что откровением для меня слова Дива не стали. Вот если бы я ничего не читал — другое дело.

Но меня больше поразило иное, а именно: как осуществляется процесс передачи эмоций и чувств людей в потусторонний мир. Оказалось, самими, с позволения сказать, "вождями".

―Они — передатчики человеческих чувств и эмоций?! — не выдержал я. — Живые? У нас?

―Разумеется, — согласился Див. — Но если вы видите их здесь в привычном человеческом виде — значит, они умерли на Земле. Как Ленин и Сталин.

―Вот как… А живые на Земле — как выглядят здесь?

―Смотрите, — он подвел меня к окну и показал нечто, похожее на железобетонную опору электропередачи. — Вот это ваши приемники и наши передатчики. Вот Чубайс, — и он указал на окрашенный яркой охрой столб. А может, с сильно проржавевшей арматурой, почему его и покрывали бурые потоки ржавчины. — Вот Ельцин, — и Див указал на качающийся столб, смахивающий на Пизанскую башню, произнеся тоном гида: — Как видите, он с минуты на минуту рухнет.

―Но… но они ведь у нас движутся! Ходят, говорят, едят…

―Движутся? Все зависит от точки отсчета, — загадочно произнес Див.

―Что же они делают? — вырвалось у меня. — Какова их функция?

―Собирают проклятия, — спокойно ответил Див. — Через Чубайса качают столько ненависти…

―А зачем вам ненависть? — удивился я.

―Э-э, батенька! — ухмыльнулся Див. — Ненависть очень энергоемка. К тому же стоит применить простейший трансформатор… Хуже, если эмоции идут вперемешку. Вот Горбачев, — и он указал еще на один столб, поодаль. — От него в последнее время стали меньше проклятий собирать, больше пошло… другой продукции. Произошло разбавление, пересортица… Приходилось ставить селектор, а это лишние расходы. Теперь-то мы немного исправили положение, сменили потребителей… словом, выкрутились, — продолжил Дивергилий.

Я смотрел во все глаза.

―Есть и другие приемопередатчики, — и он подвел меня к… церкви. Во всяком случае, здание точь-в-точь напоминало церковь, даже крест торчал на крыше. Но не блестел, не сиял, а мрачно тускнел.

У меня в голове сами собой вспомнились строки:

"Кресты на церкви компасной стрелой

Указывают направленье Бога…"

Куда указывают здешние кресты?

Див продолжал:

―Как видите, это точное подобие земной православнохристианской церкви, стоящей в деревушке Сусанино Калужской губернии… извините, области, — поправился он, — мы не привыкли к вашим нововведениям, для нас они произошли практически вчера.

―Можете и не привыкать. Жириновский ратует за возвращение института губерний.

―Знаю, — скривился Див. Очевидно, Жириновского здесь недолюбливали. — Хоть какая-то польза будет: перестанем путаться. Кстати, хочешь его увидеть?

―Покажи, — пожал я плечами. — Где он тут?

―Да вот он, — и Див показал мне столб, напоминающий помесь Страшилы и Железного Дровосека. Причем Страшила был изображен в момент наивысшего мыслительного напряжения — с торчащими во все стороны иголками и булавками, а Железный Дровосек был без сердца.

Я рассматривал приемопередатчик без особого интереса, чисто информативно.

―Мы отвлеклись? — спросил Див.

―Немного. Вы хотели рассказать о церкви, — его "вы" заставило и меня вспомнить о вежливости. Но надолго ли он такой? Сейчас повернется плоскость времени — и он станет прежним хамом.

―Да. Все человеческие эмоции, возникающие при отправлении разного рода христианских обрядов, накапливаются внутри здания; мы забираем их и отправляем на переработку. В обычном, естественном виде их использовать нельзя, там идет жутчайшая смесь. Вроде как сырая нефть, — пояснил он, переходя на "жаргон технотронной цивилизации", или на "речь механистической философии" — по его же терминологии.

―Почему же смесь?

―Почему? — усмехнулся он. — Плохо классиков читали, молодой человек! Вспомните Гашека: есть официальное моление, а есть тайное моление сердца, которое рассматривается в первую очередь… то есть отгоняется первым, — снова пояснил он, — в наших ректификационных колоннах.

―А куда же вы все деваете? — спросил я. — Поедаете?

Он поморщился.

―Как грубо… Не поедаем, а потребляем. Но нам достаются крохи… Все забирает себе… — и он указал пальцем вверх.

―Бог? — догадался я. Но это не было догадкой.

Дивергилий скривился:

―Богов много, вообще-то говоря… Тот, которого вы называете Яхве, Иегова… Тот, у которого сын — Христос…

―А остальные?

Дивергилий сделал довольно неприличный жест — показал очень большую дулю.

―Основная масса молящихся обращается непосредственно к нему. Или к его сыночку… а поскольку и это — он же, то все забирает самолично. Двойную… а то и тройную дозу — смотря от кого молитвы идут… Остальным достаются жалкие крохи.

―А тени забытых предков?

Вот-вот. Они так и остаются забытыми тенями. Вера — это, выражаясь понятным тебе техническим языком, коммутационная линия, связь… обычная вилка от розетки! При помощи которой люди и осуществляют связь… с нашими ребятами. Когда кто-либо из ваших произносит традиционную формулу, пароль, ключ…Молитву, — подсказал я.Во-во, молитву! — обрадовался Див. — Тогда сразу устанавливается связь с нашим… хм… богом… и он начинает работать на прием. Заметь: не на передачу, а исключительно на прием. Если вы просите что-нибудь — мы забираем просьбы, если благодарите —забираем благодарности. Так что, как ни крути, мы всегда оказываемся в выигрыше… Молитвы — это разновидность аутотренинга, формулы концентрации, к тому же обращение к астральным сферам, направляющие к ним сознания. Они прекрасно настраивают мозги на нужную волну.―Да-а, хорошо устроились, — протянул я.

Див ухмыльнулся и сказал:

―А хочешь посмотреть вашего будущего президента?

―Да мне оно вроде ни к чему… — начал было я, но все же согласился на провокацию Дива и подошел поближе.

Див показал мне маленький, невзрачный шпенечек.

―Вот этот? — поразился я.

―Да. И, тем не менее, через него качают огромное количество энергии!

―А кто это? — недоумевающе спросил я. — Неужели…

―Тс-с! — предостерегающе поднял руку Див. — О живых правителях либо ничего, либо только хорошее…

―Как о покойниках…— пробормотал я. — Выходит что: они — живые трупы?

―Не всегда, — уклончиво ответил Див и тут же заторопился: — Пойдем, я тебе покажу еще кое-что.

interludus

Из дневника Гангра.

"Швырнадцатого муробря, повторник. Сегодня возвращался после первого рабочего дня. Повстречались бывшие одноклассники. Мало кому повезло, как мне. Гугр, например, работает на насосной станции — качает извечную тоску русского народа. Грыг — собирает детский плач, Грага — очищает…" — за окном послышался глухой удар и истошный крик.

Гангр прервался и подбежал к окну.

Столкнулись два раругга и теперь, ругаясь, пытались распутать конечности и расцепиться.

На это стоило посмотреть, и Гангр надолго прилип к окну, радуясь, что сможет украсить дневник описанием еще и этого события.

кулинарные беседы

Мы расположились в… большой-пребольшой кухне. Ресторанной, скорее всего. А может, и солдатской столовой, только не такой, какова она на самом деле, а какой должна быть — ведь мы находились в пространстве идеализированных представлений. А такое место всегда способствует соблюдению идеальных условий — хотя бы потому, что, с точки зрения обычного материалиста, оно не существует. А раз оно не существует материально, следовательно, оно идеально. Ну а идеальным может быть лишь идеальное, в переводе на обычный язык — самое-самое лучшее.

Так же было и вокруг нас: котлы сверкали хромом, никелем и нержавеющей сталью, перемигивались огоньки контрольно-измеритель­ных приборов, тикали таймеры, блестели стеклами термометры и манометры — словом, кухня была оборудована по последнему слову техники. Наипаче такому, какое в нашем мире она еще не сказала.

Мы уселись на высоких полумягких стульях, по высоте напоминающих табуреты в баре, но имеющих чрезвычайно удобные подлокотники и спинки.

И Див начал лекцию-беседу.

―Как ты знаешь, наш мир полностью зависит от вас. То есть для поддержания существования мы должны питаться вашими эмоциями. Но именно мы создали вас такими — какими нам надо.

―А какими вам надо? — спросил я, чтобы хоть что-нибудь спросить.

―Разными, — ответил Див.

―Но и мы стремимся быть разными, — возразил я.

Див усмехнулся:

―Это вам кажется. Вспомни: в истории человечества были периоды, когда всех старались стричь под одну гребенку. Это происходило потому, что требовалось поскорее накормить наших голодных. А потом вы потянулись к индивидуализму. С чего бы? Вы никогда не задавались таким вопросом? Потому что у нас возобладала мода на диетическое питание. Каждому — свое.

―А как происходит сам процесс, можно узнать?

―Есть ряд законов, которые действуют прямым образом.

―Что за законы, расскажи, — попросил я. Пусть говорит. Как я узнаю что-нибудь? Хоть какая, но информация. — Я же должен знать, по каким законам здесь живут.

Див сказал:

―Есть люди, которые очень хотят жить. И что же? Чаще всего они погибают раньше других. И есть люди, которые не хотят жить. Не хотят, но живут. Жизнь им противна, но они все равно живут… И, ты знаешь — они-то как раз и живут дольше всех!

―А почему? — спросил я. — Может, им так кажется? Есть, помнится, анекдот. Одного человека спрашивают: "Ты хотел бы жить долго?" "Конечно!" — ответил он. "Откажитесь от всех земных радостей". "И я проживу долго?" "Нет, но жизнь покажется вам очень длинной".

Див выслушал анекдот, для приличия поржал, и провозгласил:

―Великий закон несоответствия: ты никогда не получишь того, чего хочешь! Вот наоборот — пожалуйста. Зачем нам те, что хотят жить? Это — эгоисты, они живут для себя, всасывают в себя жизненную силу окружающих. Нам таких не нужно.

Я хмыкнул. Кое-что подобное я порой и думал.

―Но самое страшное, — продолжал Див, — это равнодушные. От них ничего не поимеешь: ни страха, ни сострадания. Недаром их во все века и во всех странах кляли наши эмиссары…

―Комиссары? — перебил я его. — В пыльных шлемах? Помнится, были дискуссии на тему "Равнодушный — наш самый страшный враг!"

―Во-во! — обрадовался Див. — Они самые, комиссары‑эмис­са­ры!

―Почему тогда равнодушные, а не спокойные? — возразил я, уверенный, что Див клюнет на мою уловку. Так и получилось: Див неприятно поморщился, недовольный, что попал в ловушку. Но попытался выкрутиться:

―Это одно и то же!

―Равнодушие и спокойствие? — удивился я. — Можно равнодушно пройти мимо раненого человека, а можно спокойно оказать ему помощь. Разве это одно и то же?

―Для нас, — принялся не вполне убедительно объяснять Див, — для нас одно и то же. Мы ведь от них ничего не получаем, никаких эмоций. Равнодушие — оно на вкус, как вата или бумага…

―А для нас? — переспросил я его.

Див промолчал.

―Значит, Кастанеда все-таки был прав! — обрадовался я. — Дух воина вам не по вкусу!

―Кастанеда, Кастанеда, — поморщился Див. — Ваш Кастанеда как раз равнодушных и воспитывал, а не спокойных. А они ни вам, ни нам, как я говорил.

―Но Кастанеда — лишь первый этап, — рассудительно произнес я. — Взять немножко от Кастанеды, немножко от Маркса, немножко от Блаватской, немножко от Бердяева…

Див побледнел.

―И что… и что получится? — запинаясь, проговорил он.

―А я не знаю, — спокойно сказал я. — Но что-нибудь обязательно должно получиться. Мало ли гуманистов я не упомянул? Их добавить…

Див повеселел. Или сделал вид, что повеселел, а на деле просто взял себя в руки:

―Ну, эти… прокисшие столетия… Люди часто задавали себе вопрос: зачем они живут? И я отвечаю на него: чтобы быть съеденными нами.

―Что-то я не вижу среди вас Большого Орла, — заметил я.

―А разве Стрефил или анка чем-нибудь хуже? — пожал плечами Див. — Стрефил так вообще всем птицам птица. Дело ведь не в названии.

Я решил, что настала моя очередь проигнорировать высказывания Дива.

―А почему в последнее время резко закопошились ортодоксальные религиозные учения? — поинтересовался я.

―Вроде фанатиков-вахаббитов? — уточнил он. — Не придавай им особого значения: фанатики существовали во все века и бывали пофанатичнее, чем нынче. Во всем виноваты консерваторы. Им нравится традиционное, законсервированное. Они до сих пор ностальгически вспоминают вкус паники Варфоломеевской ночи…

―Но там, по-моему, не одна паника была?

―Это я к примеру, — поправился Див. — Каждому нравится что-то свое. Иные вообще изюм из булки выковыривают…

Я поразился: откуда он узнал мои вкусы?

―Но самое главное не в этом, — Див сморщился, словно у него заболели зубы. Но я-то хорошо знал, что у ракообразных зубов не бывает, и сочувствовать ему не стал. — А вот если возобладают те, ко­му все равно, что жрать, без учета национальных особенностей — вот тогда у вас начнется настоящая каша. Основная масса населения будет заня­­та примитивным ручным трудом… Как "в добрые старые времена"! — выругался он, — а немногочисленная элита будет жрать… До поры до вре­мени. У нас — у них — на откорме. И по празд­никам каж­дый будет получать по капельке гавваха: из разбитого спортивного автомобиля, вперемешку с пластиковыми лыжами, а то и с испарениями разбитого о голову теннисного мяча… Ненавижу синтетику! — свирепо выругался он.

―А приходится есть, — посочувствовал я.

―Не всем нравится подобная тенденция, — заявил Див. — Оттого в последнее время и закопошились антиглобалисты да натуристы. Да и Бен Ладен… Забыли вы классиков, забыли: любая формация рождает своего антагониста, который, паразитируя на ней, не мысля существования без нее — потому что вообще ни о чем не мыслит — постоянно разрушает и подтачивает ее — подобно любому паразиту. Но тут, повторю, вмешиваются наши. Которым не нравится цивилизация и которые ратуют за возврат к пасторальности. Им надоело есть гаввах с машинным маслом, они хотят вновь услышать хруст входящих в грудь деревянных рогатин…

―Что-то ты того, загнул… — пробормотал я.

―Ничего подобного! — возмутился Див. — Ты только представь: вахаббиты приходят к власти. Они сразу запрещают кино, радио, телевидение, мобильные телефоны — всю электронную лабуду. Значит, на человеческое сознание не будут воздействовать электромагнитные волны, мозги сохранятся в первозданной чистоте. А процессы размножения, ясное дело, контролировать никто не будет. При отсутствии презервативов и нежелании прерывать коитус люди начнут размножатся… с той же скоростью, что и раньше. А природных ресурсов на всех не хватит! — победно выкрикнул он. — К тому же при отсутствии цивилизационных признаков типа лекарств и высокоурожайных растений и пород скота неизбежно начнутся — вернее, вернутся — голод и болезни. У нас есть желающие, что с удовольствием питаются ими. А тех, кто сумеет выжить, то есть, по-вашему, является наиболее приспособленным к жизни, крепким, здоровым, мы столкнем в кровавой схватке — да вы сами начнете рвать друг другу глотки, из-за куска хлеба или из-за самки. А учитывая, что правоверному мусульманину нужно минимум четыре жены…

―Не передергивай! — перебил я его. — Бывал я и мусульманином. И у меня была одна жена.

―Это потому, что ты был беден! — выкрикнул Див.

―Не только, — возразил я. — Не дожил я до второго брака. Но, в общем, да, баем не был.

―То-то, — обрадовался Див. — Так вот. Учитывая вышеизложенное, войны будут продолжаться — между более правоверными и менее правоверными. Я имею в виду идеологическое обоснование войн…

Я молча кивнул.

―Вот тогда-то мы и попитаемся! — удовлетворенно потер клешни Див.

―А разве ты поддерживаешь фанатиков-вахаббитов? — спросил я, чувствуя растущую неприязнь к Диву. Интересно, сейчас ею кто-нибудь питается, или она остается во мне?

―Да кто его знает, кого я поддерживаю, — туманно выразился Див, отрешенно глядя наискосок вверх. И, без всякого перехода принялся с жаром рассказывать. — Нам наконец-то удалось создать таких существ, которые полностью подчиняются нам! — заявил Див. — Это — фанатики! У них в мозгу содержится только одна мысль, которую мы в него вложили: все что не с нами — все плохо. Правда, — оговорился Див, — потом, когда все "наше" они уничтожат, начинает работать вторая мысль: все, что наше — тоже плохо (но она вступает в действие только тогда, когда никого "не наших" не останется).

―Так что, и над мировоззрением своим ты не властен? — ахнул я. Неприязнь начала заменяться… сочувствием?

―А что такое мировоззрение? — печально произнес Див. — Набор сведений, которые тебе втискивают в голову. Говорят: помогай людям — и ты альтруист, говорят: уничтожай — и ты мизантроп.

―Но не слишком ли ты преувеличиваешь значение ислама вообще и вахаббизма в частности? — осторожно спросил я, пытаясь уйти со скользкой, как оказалось, дорожки дискуссии о мировоззрении. — Ты посмотри, сколько народа в Китае да в Индии.

Но Див вывернулся и тут:

―И китайцы могут быть вахаббитами, — демагогически заявил он. — Дело не в названии, а в сущности. Ярлык любой приклеить можно: скажем, кроссовки "Адидас". А на вторые сутки развалятся. Или на третьи.

―Ты говоришь прямо противоположное себе же, — возразил я, снова раз­ворачивая разговор в желательном направлении. Но Дива не так-то просто было поймать:

―Так я и говорю: у нас борются несколько тенденций. Одна — за возврат к природе, вторая — за выход на поверхность Земли.

―А зачем ты мне это рассказываешь? — перебил я его. — Если я займу твое место, я смогу повлиять на ход событий?

―Смочь-то ты сможешь, а займешь или нет — зависит не от меня.

―А от кого?

Див молча указал пальцем вверх. Потом добавил, как бы оправдываясь:

―Мне сказали — я тебя встретил, сопровождаю, готовлю. Скажут — съем.

Я поежился. Но и попробовал возмутиться:

―А мы что, выходит, пешки в вашем мире?

―Вы? — рассеянно спросил Див, будто прислушиваясь к чему-то. — Вы вообще никто. Вы — волосы, обрезки наших ногтей. Помнишь, что я говорил о сечении шара плоскостью?

―Не говорил ты мне ничего такого! — я продолжал возмущаться. — Может, в другой временной плоскости? Но я этого не помню.

―Гм-м… Я освежу этот раздел в твоей памяти. Итак, сечение шара плоскостью есть круг. При прохождении шара сквозь плоскость его сечение возрастает от точки до круга максимального диаметра и вновь падает до точки, после чего исчезает совсем. То же, говорят, происходит и при пересечении вашего Энрофа, то бишь трехмерного мира Земли, четырехмерной сферой — находясь на Земле в месте встречи с такой сверхсферой, вы увидите постепенно увеличивающуюся сферу от точки до максимальной, а потом вновь исчезающей. Но! — и он поднял длинный корявый палец. И откуда он его взял? Ах, да, клешня раздвоилась, — сечение, например, меня в вашем мире будет выглядеть словно обычный человек… В общем, все высшие существа, опускаясь в ваш мир, приобретают вид человека. Но не только и не всегда.

―Гм-м… — неуверенно протянул и я.

―Люди — это просто проекции сверхсуществ, отпечатки их пальцев. От людей ровным счетом ничего не зависит. Сражаются два сверхсущества, а место их соприкосновения — поле боя…

―Это еще как сказать, — перебил я его. — Слыхал такое выражение: "чего моя левая нога захочет"? Так что наш хвост еще повертит вашей собакой!

Див усмехнулся, но промолчал.

―А откуда что к вам поступает? — спросил я, радикальным образом меняя тему разговора. — В плане того, есть ли какие-нибудь "банановые республики"?

―Все страны сугубо специализированы, — сказал Див. — К примеру, Россия поставляет тоску и, как ни странно, надежду.

―Что тут странного? — возразил я. — Когда тоскуют, всегда надеются, что тоска кончится.

―Из США поступает мировое чванство — огромадных размеров, — продолжал Див, как будто не услышав реплики, — из Германии — пунктуальность и — еще один парадокс — неуверенность в завтрашнем дне.

―Почему так?

―Сам не знаю, — пожал плечами Див, — наверное, устали жить. Многие европейские страны устали жить. Отсюда их закоснелость, падение рождаемости и тому подобное.

―А еще чем вас снабжают? — я решил вернуть Дива на основную стезю.

―А, да! Из Швеции идет основательность, из Ирландии — вспыльчивость. Ну, скучно перечислять. Посмотри каталоги.

―Но это одна точка зрения, — заметил я. — Помнится, Кастанеда как-то говорил…

инклюзияразговоры на кухне

―Ну, Кастанеда, — скривился Див. — Если бы я мог, я бы показал тебе Кастанеду. Но, к сожалению, он сейчас выполняет новую миссию…

―Тогда покажи его приемник, — не соглашался я.

―Приемник? — обрадовался Див. — Приемник можно, пожалуйста!

И он подвел меня к ничем не примечательному столбику, тихо потрескивающему время от времени от поступающей на него энергии.

―А где написано, что это именно Кастанеда? — упорствовал я. — Где табличка с надписью? Где гарантии? Как говорят китайцы: это не документ, если на нем нет семи красных печатей!

Див развел руками:

―У нас так не принято, придется верить на слово.

Я хмыкнул:

―Хорошо. Теперь другой вопрос: почему после семидесяти лет атеизма в России снова начали культивировать религии? Почему отказались от атеизма?

―Атеисты — невкусные, — спокойно сказал Див. — Поэтому у нас от атеизма отказались. Перестал пользоваться спросом. Ушли от дурацкой диеты. Религия — это соус, приправа, пряность… Они все разные… на вкус. А атеисты — одинаковые, пресные. Тьфу!

―Как же тогда Иисус Христос… — начал было я, но Див сразу подхватил тему и принялся рассказывать — причем совсем не то, что я хотел услышать. У меня складывалось впечатление, что он хочет всячески забить мои мозги разнообразным мусором, чтобы похоронить под ним зерно истины. Див говорил:

―На самом деле Христос получил связь с Мировым Разумом еще при жизни, но уже в зрелые годы — после того, как ознакомился с трудами тибетских мудрецов. И следует заметить, что он — единственный, кому удалось сделать это при жизни. В том-то и заключается его уникальность! Никому ни до него, ни после не удавалось сделать это с предельной полнотой и в полном объеме. А, установив связь с Мировым Разумом, можно делать все, что угодно. То есть он стал Сыном не по рождению, а по образованию. Другое дело, что Мировой Разум способен и на инверсию времени. Поэтому разобраться смертному в этом невозможно.

Я хмыкнул. Див продолжил:

―Бытует также мнение, что, наоборот, Мировому Разуму удалось связаться с Христом — после того, как тот сумел развить собственный разум до приемлемого уровня… Так что легенды о рождении от голубя, Вифлеемская звезда — придуманы гораздо позже, чтобы поднять образ Христа как мессии в глазах простолюдинов. Им обязательно требуется чудо!

―Потому иудаизм и не признает его Мессией, что его исповедуют евреи, а они более образованны?

―Его и арабы не признают Мессией, — поморщился Див, — а их особо образованными не назовешь. Были когда-то времена … когда "Шахнаме" писался, и чуть не каждый араб знал поэму наизусть. А потом утерялось все куда-то, деградировало… Новое поколение, отрицая старое, часто выплескивает вместе с водой и ребенка, забывая, что ребенком являются они сами…

―А почему откололся ислам? — спросил я.

Див ухмыльнулся и сделал движение, будто колол что-то об коленку. Но промолчал.

―А Ирод, избиение младенцев? — напомнил я ему.

―Тоже легенда. Ну, кое-что подправила ретрохронология. Но я не буду говорить тебе, что именно изменили, чтобы у тебя не возникло превратное впечатление о Христе…

―Заронив сомнение — и ты ничего не сказал? — иронично переспросил я его. — Дешевый прием!

Див ухмыльнулся, и снова промолчал.

―Ладно, — сказал я, — а как ваши слуги… у нас, на Земле? Те, что считают, что служат аду?

―Чем больше количества зла содержится в человеке изначально, тем больше возможностей для "сил зла" захватить его в свое "пользование". Этим, а ничем другим, определяется его использование "силами зла". Так что выбор человек делает сам. Попытка "захватить" человека без его согласия чревата обратным эффектом. Вплоть до самоубийства, — пояснил Див. — Инстинкт самосохранения души…

―А почему все религии осуждают самоубийство? — прицепился я. Див хмыкнул:

―Очень просто: питание получается неполноценным. Вы ведь тоже не едите недозрелую клубнику или помидоры.

―Некоторые едят, — заметил я.

―Ну тогда недоваренные макароны или плохо пропеченный хлеб, — поморщился Див.

―Некоторые едят, — повторил я. — И многим нравится бифштекс с кровью.

―Так то с кровью… — облизнулся Див. Но тут же спохватился, спрятал язык и язвительно заметил: — Кое-кому нравится и мясо с душком.

―А все же? — продолжал настаивать я.

И Див рассказал мне удивительные вещи… Впрочем, все, что он мне рассказывал, звучало удивительно. Но было ли оно удивительным на самом деле? Пусть даже чисто внешне?

―Человек хочет увязать два взаимоисключающих начала: он хочет плыть по волнам судьбы, поскольку именно так достигается наиболее полное вознаграждение от высших существ за исполнение их воли — и в то же время старается убежать от рока, который и является венцом подобного плавания. От чего бежит, к тому и стремится.

―Что же тут удивительного? К хорошему стремимся, от плохого убегаем. Нормальная реакция любого живого существа.

―Да, но дело в том, что примитивно уходить от плохого к хорошему — значит постоянно попадать в различные мелкие неприятности. Они как противопехотные мины, набросанные в стороне от основного пути, и их задача — вернуть, наставить людей на путь истинный. А если следовать "волею судеб", благодарность богов будет намного выше: ведь вы выполняете их волю! Знаете, как говорят о людях, которым перманентно везет?

―Дуракам везет, — с упрямой прямотой сказал я.

―Нет! — возмутился Див. — О них говорят, что они находятся на гребне волны, на гребне успеха…

―А-а-а… — я сделал вид, что понял.

―Вот так. А потом за это приходится расплачиваться, — продолжал Див. — И, принимая как должное все предоставленные им блага, эти неблагодарные люди…

―Вполне естественно, — перебил я его. — Они ведь не благодарные, а благопринимающие…

Див задумался. Потом растерянно протянул:

―И в самом деле…

Я решил еще немного подбросить сомнения. Не все ему одному меня смущать? Попробую и я его смутить.

―А как же выражение дикой, дичайшей, буйной, нечеловече­ской радости? — спросил я. — Практически беспри­чин­ной? Такой, что и источника установить невозможно? Что вы делаете с ним? Оно ведь безадресно.

―Тоже подбираем, — кивнул Див. — Нам все годится, все идет в дело. Еда должна быть разнообразной, — назидательно сказал он.

―А вы используете только человека? Почему бы не использовать, например, эмоции и чувства свиньи? Я слышал, у человека и свиньи много общего. Даже кровь, говорят, можно переливать. Вот и питались бы со скотобоен.

―Сами питайтесь! — выпалил Див.

―Да мы и питаемся, — пожал я плечами. — Я ведь имею в виду нематериальную составляющую.

―Люди намного вкуснее свиней, — признался Див. — И удобнее: они сами себя убивают, сами себя свежуют, сами мучают. Нам остается только подбирать то, что без нас пропало бы.

―Гаввах? — уточнил я.

Див поморщился. Почему-то иногда он не любил этого слова. Интересно, это индивидуальная реакция, или все чудовища так реагируют? Пользуются, зависят, но не любят произносить вслух. Словно страна, живущая в кредит, когда ей напоминают о существующем положении.

―Не только.

―Не только? А что еще?

―Да как тебе сказать… — мне показалось, что Див замолчал в нерешительности и я удивленно воззрился на него: такого за ним до сих пор не замечалось и я счел это, возможно, гораздо более удивительным, чем то, что он намеревался мне сказать. — Человек дает наиболее чистые эмоции. Так что когда ваши интеллигенты рефлексируют, мы… некоторые из нас, — поправился он, — поглощаем их рефлексии с большим удовольствием. Ты никогда не замечал в прошлой жизни, что твои рефлексии спустя некоторое время куда-то уходят? Как будто сами собой? Так вот: мы их поедаем! — чуть ли не торжественно объявил он.

―Да? — спокойно произнес я. — А мне казалось, что мне в конце концов осточертевает думать об одном и том же.

―Во! — Див выглядел еще более торжествующим. — Ты сказал правильное слово: осточертевает. Именно оно и определяет действующий порядок вещей: черти забирают твои эмоции. Они очертивают… очерчивают круг, в который и замыкают все рефлексии, отрывая их от тебя.

―Понятно… — пробормотал я.

―Да, это так — особенности технологии. Но я отвлекся. Я хотел открыть тебе наш самый страшный секрет…

―Неужели?

―Да. Так вот. Когда люди уподобляются зверям, они перестают интересовать нас. Именно поэтому были разрушены Содом и Гоморра…

―В самом деле?

―Разумеется. Такие грязные скотские эмоции вряд ли кого заинтересуют.

―Ты врешь! — неожиданно для самого себя сказал я.

Див смутился:

―Почему это?

―Да потому, что на другом полюсе находятся святые, аскеты, а их эмоции интересуют вас еще в меньшей мере!

Дива перекорежило:

―Не напоминай мне о них! — завопил он. — У меня до сих пор желудок сводит, как я вспомню, когда… Ладно, — успокоился он. — Это чисто мои воспоминания и они никого не интересуют, кроме меня.

―Ну почему же? — возразил я Диву. — Я с удовольствием послушаю.

―Нет-нет. Я стесняюсь… — и Див густо покраснел, что выглядело довольно оригинально: красное на красном. Вернее, малиновое на красном. Вот как! Оказывается, красные могут покраснеть еще больше. Но несколько иным цветом.

―Ладно, — пожалел я его. — Скажи лучше, каковы наши исторические перспективы?

―Сейчас меньше стало крупных войн, — признался Див, — потому что наши все более и более обосабливаются друг от друга. Давно не устраивают общих пирушек, довольствуются локальными конфликтами и дорожно-транспортными происшествиями. Ну и, само собой, производственным травматизмом.

инклюзия

―Ложная теория тоже может быть логичной, стройной и внутренне непротиворечивой — возьмите, например, теорию теплорода…

―Прошу прощения. Если бы она была внутренне непротиворечивой, она бы до сих пор существовала неизменно — подобно закону всемирного тяготения.

―Хорошо. Я лишь хотел сказать, что, говоря о "положительном историческом опыте" Даниил Андреев не ставит под сомнения известные в то время факты. Но сейчас мы имеем несколько отличные сведения о ролях, сыгранных в свое время некоторыми историческими персонажами… А может ли "положительный исторический опыт" базироваться на ложных сведениях?

―Естественно, не может.

―Но почему-то базируется…

разговор на кухне (продолжение)

―Еще вопрос, — перебил я Дива. — У вас, как я понял, существует определенная иерархия. Неужели различные слои общества питаются одинаково?

―Разумеется, доброкачественных продуктов на всех не хватает, — согласился Див, — поэтому низшие классы приходится кормить суррогатом. Вроде соевого мяса.

―А мне нравится и соя, и фасоль, и горох, — заявил я. — Все бобовые.

―И мне нравятся, но лишь до тех пор, пока из морковки не начинают делать зайца, — заявил Див, обнаружив неплохое знание советской классики. Я мысленно поаплодировал ему, но заметил:

―А не могут ваши люмпены взбунтоваться, захватить власть в свои руки и устроить себе грандиозную пирушку, а нам всем, — я поежился, — кровавую баню?

―Пробовали, — пробурчал Див, — и неоднократно. Ты думаешь, откуда ваши заварушки берутся? И, — поднял он клешню, — мы должны заботиться о сохранении собственной продовольственной базы. Поэтому сейчас берем и то, на что раньше не обратили бы никакого внимания.

―Брось лить воду! — заявил я. — Лучше приведи пару примеров. Я конкретику образней воспринимаю.

―Изволь, — согласился Див. — Например, так называемые "иного­родние" студенты перед праздником собрались ехать домой — вполне естественный процесс. Уже купили билеты, собрали вещи… И вдруг — приказ ректора: субботник. Какие чувства будут испытывать студенты? Вот мы берем их чувства и отправляем сюда. Нам пригодится. И им неплохо: не так переживают.

―Ты говорил, что вы специально готовите людей…

―Разумеется, — с готовностью подтвердил Див. — Изменения в структуре вашего питания неизбежно сказываются на структуре нашего. Вы ведь кормите коров специальной пищей, чтобы молоко было вкуснее? Так и мы.

―Неужели… — пробормотал я

―Думаешь, все происходит безосновательно? Не-ет, — протянул Див. — Изменение питания вызывает изменения в структуре человеческого организма и сознания в… благожелательном для нас направлении. Знаешь, как на самом деле они называются?

―Кто? — не понял я.

―Хотя бы ваши любимые напитки. "Спрут", "Кака-кола" и "Сепсис-кола". Остальные звучат еще более неблагозвучно и потому я стесняюсь… — и он потупил глаза, направив их стебельки вниз.

―А почему? — решил уточнить я.

―Да потому, что все это — химия! Вот если бы вы пили натуральные соки…

"Черт его знает, как ему верить? — подумал я. — То ли так, как он говорит, то ли наоборот… Но химия действительно не совсем то, что натуральный продукт… А, с другой стороны, если пить натуральный сок из плодов обработанного ядохимикатами дерева? Что лучше или что хуже?"

―Но у нас встречаются люди, которые употребляют натуральную пищу, без ядохимикатов и минеральных удобрений. Не аналог ли это атеистов — для вас? — спросил я. — Неужели вы и их едите? И есть другие люди, которые никому и ничему не верят…

―Атеисты? — презрительно усмехнулся Дивергилий. — Они только думают, что не верят, а на самом деле просто не задумываются. Основа всего — страх. Всегда остается маленькое "а вдруг?" которое подтачивает весь их так называемый атеизм. Но совсем не доказано, что, отрицая существование бога, они же отрицают и использование минеральных удобрений, — заметил он. — А это было бы самым интересным.

"К чему бы это он?" — подумал я, но ничего не сказал.

Interludus

Из дневника Гангра:

"Выжимнадцатое муробря, вреда. Сегодня я подслушал, как разговаривали мой дедушка и Гругов:

―Гордыня — это очень невкусно. Она твердая, жесткая. Другое дело — смирение. Его даже отбивать не надо, прямо-таки тает во рту.

―А помнишь, какие невкусные были россы?

―Да, гордыня их обуяла, Царьград брали, никого не боялись.

―Зато теперь из них можно веревки вить — слова не скажут.

―Татаро-монгольское иго, введение христианства, крепостное право, октябрь семнадцатого, гражданская война, сталинские репрессии… Долгонько их пришлось колотить да выколачивать!

А я никогда не думал, что еда откуда-то берется. Мне казалось, ее покупают в магазинах…

Дедушка послал меня за сомой. Сходил, купил. А ее откуда берут? Побоялся спросить у дедушки. Завтра спрошу у Грага".

инклюзиязагоны для войны

Мы прошли через обширное пространство подсобного помещения — как пояснил Див. Здесь никого не было. Никого, но не ничего.

―На нас ведь не только люди работают, но и растения, и животные, — и Див указал рукой на скелеты деревьев и бродящие повсюду скелетики кошек и собак. — Они также воспринимают мыслеизлучение людей и передают его нам. Вы, должно быть, помните (он обращался ко мне то на "ты", то на "вы", но я никак не мог понять: "вы" — это дань вежливости, обращение к моей многосоставной личности, или же обращение ко всему человечеству? Или причина иная: в многослойности их мира? А нашего?), что некоторые деревья у вас считаются "плохими", отнимающими энергию, а другие — "хорошими", отдающими. Так вот что я скажу: все это — чушь, никаких хороших деревьев нет. Просто одни выполнены в виде заборников положительных эмоций, а вторые — отрицательных. Вот и вся разница.

―Но людям всегда свойственно бежать отрицательных эмоций, — возразил я.

―Ну и что? — удивился Див. — Суть дерева постоянна, она не меняется. Осторожно, ступенька!

Я переступил высокий порог вслед за Дивом.

Мы вышли наружу, на небольшой хозяйственный двор, типа скотного. Сюда выходили двери черных ходов нескольких зданий, а в ограде чернела невысокая арка. Грузовая машина, пожалуй, под ней не прошла бы. Телега разве что.

Мы вошли в ближайшее, над дверями которого черным золотом тускнела полукруглая вывеска: "Величайшие войны всех времен и народов". Патетика вывески несколько снижалась бледной меловой надписью на закопченном пожаром кирпиче, слева от входа: "Война войной, а обед — по расписанию".

В углу за дверью внушительной поленницей была сложена радиоаппаратура.

―Что это? — с любопытством спросил я.

―Дрова, — пренебрежительно ответил Див, проводя меня внутрь.

Потолки терялись в невообразимой вышине и казались скрытыми облаками, сквозь которые слегка просвечивала голубизна фресок. Огромное помещение было разгорожено на отдельные участки, вроде загончиков, на которых разворачивались батальные сражения.

Я увидел идущие друг навстречу другу (вернее, враг навстречу врагу) отдельные группки и цепочки людей, ощетиненные копьями или иголочками и блесточками штыков, скачущую кавалерию, едущие коробочки танков и птички самолетиков; перебегающих от укрытия к укрытию солдатиков. И — вспышки выстрелов, клубы дыма, разрывы на земле и в воздухе…

Див пояснял:

―Здесь у нас садки с войнами. Там — первая мировая, тут — вторая. Вот Столетняя война, Тридцатилетняя война, война Алой и Белой роз, гражданские войны: в России, Мексике, Соединенных Штатах. Современные "конфликты" — во Вьетнаме, на Фолклендских (Мальвинских) островах, Шестидневная, Афганская… Гаввах отличается — разумеется, не очень сильно, однако есть национальные нюансы, которые наши знатоки ценят особо.

―А как же… они ведь происходили в разное время, а тут — все рядом?..— растерялся я.

―Ну-у, для сверхсуществ это не проблема. Являясь по сути жителями четвертого измерения, мы свободно путешествуем от одного века к другому.

―Вы — четырехмерные существа? — удивился я.

―Мы — да, — важно согласился Див. — Но и вы тоже… в некотором роде…

―Как это? — не понял я.

―Я объясню позже. Кстати, знаешь притчу о гражданской войне? У нас ее показывают малышам в детских сказках.

―Нет, — ответил я и подумал, что не встречал на улицах маленьких чудовищ. Врет, наверное. Они, верно, большими из куколок вылупляются, как муравьи.

Див, обрадовавшись неожиданному зрителю словно застоявшийся актер, тут же разыграл передо мной маленькую сценку, диалог, в ходе которого он то вырастал, то уменьшался — в зависимости от того, за кого отвечал. Следить за его пульсациями было забавно, а уж о содержании притчи и говорить не приходится.

притча о гражданской войне

―Что такое гражданская война?

―Когда те, кто хочет воевать, воюют с теми, кто воевать не хочет. Вот они и пытаются выяснить, кто прав?

―И воюют друг с другом?

―Ну да!

―Но ведь одна часть не хочет воевать, почему же она воюет?

―Воюет за то, чтобы не воевать.

―Странно. И кто же победит?

―В конечном итоге побеждают те, кто воевать не хочет, потому что война рано или поздно прекращается: значит, всех, кто хотел воевать — уничтожили. Или им надоело воевать. Все ведь надоедает: война, мир…

―Ну и пусть бы воевали только те, кто хочет воевать. Друг с другом.

―К сожалению, это не всегда получается.

Див закончил и замолчал. Потом произнес:

―К ней вплотную примыкает притча о силе. Показать?

―Давай! — разрешил я, видя, что в Диве дремал, оказывается, талант драматического актера. А может, он и был когда-то актером?

притча о силе

―Если ты такой сильный, почему не поубиваешь всех вокруг?

―Но ты же не убиваешь тех, кто слабее тебя!

―Они подчиняются мне. Зачем мне их убивать?

―А зачем мне убивать тебя?

―Но я никогда не смогу смириться с тем, что ты сильнее!

―Это не основание для того, чтобы убить тебя.

―Почему?! Ты же не хочешь признать меня своим вожаком.

―Но я сильнее. Зачем мне признавать тебя вожаком?

―Тогда убей меня!

―И в этом я не вижу смысла. Вот если ты будешь слишком часто надоедать мне, нападать на меня… может быть, я и убью тебя — в порядке самообороны. А может быть, и нет — вдруг ты поумнеешь и поймешь, что необязательно быть вожаком. Люди могут быть и равными…

INTERLUDUS

Гругру и Грубру повезло: они пристроились грузчиками в консервном концерне. Особенно им нравилось работать на погрузке готовой продукции.

Вот и сегодня, демонадцатого муробря, в чертверг — знаменательная дата! — они подъехали к помпезному зданию с высокими стрельчатыми окнами, над входом в которое ярко сияла золотая — из чистого червонного золота! — вывеска: "Величайшие войны всех времен и народов".

Грубр хихикнул: его меловая надпись "Война войной, а обед — по расписанию" осталась, никто ее не стер.

Гругр тоже улыбнулся, но по другому поводу: отсюда им неоднократно перепадало. Всегда можно уронить ящичек так, чтобы хоть одна банка разбилась.

Предъявив привратнику накладные, Гругр и Грубр вошли внутрь и принялись таскать указываемые кладовщиком ящики к выходу.

Потаскав некоторое время и посчитав, что они порядочно устали, Гругр и Грубр перемигнулись и "случайно" отпустили ящик раньше, чем он коснулся края телеги.

Ящик тихо хрустнул о мостовую, и из промятого угла выкатилась приржавевшая жестянка с надписью "Тридцатилетняя война".

Морды Гругра и Грубра вытянулись: они не думали, что консервы окажутся в такой упаковке. Но Гругр сразу сообразил: схватил жестянку и ударил об острый край тротуара. Жесть с легким треском лопнула внутрь. Гругр облизнулся.

―Наше! — прошептал он.

Сложив губы трубочкой, он проник ими в узкую трещинку и всосал содержимое. Причмокивая, проглотил и передал банку Грубру:

―Осторожней, не порежься! А то засекут.

Грубр также сложил губы трубочкой и потянул из банки:

―Лафа! — и снова вернул банку Гругру.

Так они передавали банку из лап в лапы, пока та не опустела.

―И чё некоторым не нравится? — спросил Грубр. — Вкуснота!

―Не любят консервы, — засмеялся Гругр.

―Чудаки, — продолжал Грубр. — Его же жевать не надо, само в глотку льется.

―Свеженькое любят, — повторил Гругр. — Давай догрузим телегу и отдохнем.

―Еще по одной? — предложил Грубр. Гругр покачал головой:

―Пока не надо. Потерпи. Железные — могут заметить. Две сразу — это много. Будут в прозрачных — тогда и наедимся.

―А банку куда? — спросил Грубр, поднимая опорожненную жестянку.

―Оставь для отчета. Только следы от губ сотри!

Грубр протер пустую банку обшлагом рукава и опустил ее в ящик на передке телеги.

После чего они, не торопясь, догрузили телегу, запрыгнули на нее с обеих сторон и поехали.

Обслуживали они магазины одного из беднейших адонов города, но не знали об этом, поскольку в другие адоны их не допускали.

не шутки

Идти по мосткам над садками вдруг стало настолько неудобно, что я закачался и чуть не упал — по-моему, в садок Фермопильского сражения. Во всяком случае, места показались знакомыми. Див вовремя подхватил меня под руку и повел к выходу.

Мы вышли на улицу — слава Богу, обычным способом, пешком — из сводчатого помещения, битком набитого войнами.

―Да, а палестино-израильский конфликт? — вспомнил я животрепещущий в одно время вопрос..

―О, это всего-навсего постоянно действующая закусочная, — вскользь заметил Див.

―…! — что-то я сказал. Но приводить не буду.

―Сейчас ты увидишь еще один этап нашей жизни, к которой тебе придется привыкать, — сказал Див.

Он провел меня по довольно-таки нормально выглядящей улице и свернул на неширокую уличку, переполненную нечистотами от края до края.

Что хлюпало под ногами, я не присматривался, но запах шел знакомый, из чего я сделал вывод, что и взглянув, увижу известное. Но некогда было смотреть под ноги — я читал вывески. Они теснились на стенах одна в одну, порой перекрывая, налезая друг на друга.

Такого сочетания я еще не встречал: "Гестапо", "Сигуранца", "ЧК", "Святейшая инквизиция"… Из окон здания неслись душераздирающие крики.

―Это что? — спросил я Дива. — Тех, кто мучил там, мучают здесь? Око за око, зуб за зуб?

Дивергилий хихикнул:

―Не обращайте внимания. У нас тут, конечно, забавно, но не до такой же степени…

Его слова показались мне странно знакомыми, когда-то слышанными, или прочитанными у кого-то из классиков. Но, сколько я ни напрягал память, вспомнить ситуацию не смог. Как будто это могло мне чем-то помочь!

А потом я и вовсе забыл о произнесенной Дивом фразе, увидев человека, вытаскиваемого из подъехавшего к гестапо "черного ворона". Два черта классического вида — с рогами, хвостами и копытами, своего рода миничудовища (а может, так оно и было — подростки?), — повлекли его к открытым дверям, где по обеим сторонам входа стояли навытяжку два эсэсовца в полной униформе.

―Я ведь уже умер здесь… — прошептал человек побелевшими губами. — Только что…

Я отвернулся. Сделать я ничего не мог.

―Где же справедливость? — оборотился я к Дивергилию.

Он пожал плечами:

―А почему вы считаете, что справедливость для вас должен устанавливать кто-то другой?

Я представил, что должен чувствовать себя человек, только что избавившийся от ужасных пыток — пусть и ценой смерти, испытав, может быть, в последний момент острое чувство просветления и облегчения: что греха таить, все мы, какими бы материалистами ни являлись, не можем вполне отрешиться от мысли, что за муки в этом мире неизбежно должны получить награду в следующем.

И он, испытав самые невероятные терзания тела, на последней искре сознания, умирая, подумал, что сейчас-то его мучения кончились… И, может быть, даже улыбнулся — в глаза мучителям… — плюнуть, скорее всего, не оставалось сил. Но, очнувшись здесь, в этом мире, увидел, что его вновь ведут к, может быть, тем же самым мучителям…

Мне хотелось многое узнать. Я не был уверен, что Див сможет и захочет верно ответить на вопрос — только долгим перекрестным допросом можно попытаться вывести его на чистую воду

―Возмездие… воздаяние… — проворчал Див. — Да, был один случай. Хрестоматийный, надо сказать. На юридическом языке это называется "доведение до самоубийства". Довел… один другого. Ну и что? Едва тот умер — неважно как, деталей я не помню — радость доведшего была недолгой: он заболел. Причем страшно заболел. Всеми видами известных болезней. Простуды, ангины, грипп, скарлатина, дифтерит, свинка, коклюш и бронхит — и они принялись терзать беднягу ежедневно. Да так, что он на стенку, бывало, лез. И залез бы, если бы не гигантская слабость. Он покрылся язвами, струпьями, оброс лишаями и грибком. Ему хотелось чесаться, но любое прикосновение вызывало жгучую боль. Он визжал и вертелся от боли, а вертеться-то было нельзя! От этого становилось еще больней. Но даже и в этом состоянии, — Див назидательно поднял кверху палец, — у него нет-нет да проскальзывали нотки злорадства по поводу того, что тот-то — умер!

―А если бы не проскальзывали? — угрюмо спросил я.

―Ну… — Див смешался. Потом заметил: — Но это была та еще слоенка!

Немного помолчал и, криво усмехаясь, добавил:

―А когда он узнал, что все болезни насылает на него тот, кого он довел до самоубийства… Тогда мы стали получать нечто вовсе неописуемое.

―Вот, значит, как… — пробормотал я. И такое, выходит, иногда бывает. Слабое утешение… для малых сих. Но, возможно, кто-то и утешится. Попозже я попытаюсь выведать у Дива еще что-нибудь на эту тему.

Но сначала надо задать другие вопросы.

―Скажи, Див, а в нашем мире можно узнать…

―Кто кем становится?

―Да. Почему тот парень, которого тащили в гестапо… разве он не искупил свою вину — если она у него была — предсмертными страданиями? Зачем ему еще и посмертные?

―При чем тут искупление? Искупление — это человеческое изобретение, придумка, нашедшая воплощение в христианской религии.

―Но и другие религии утверждают нечто аналогичное. Например, индуизм с его кармой, сансарой…

―Сансара так достала индийцев, что они придумали нирвану, — заметил Див и добавил: — На самом деле она называется не "нир­вана", а "нырь-ванна", то есть ванна для полного погружения. Оттуда редко кто выныривает, если нырнет как следует. А особенно если опустится на полную глубину, до дна.

―Оставим шутки! — отмахнулся я. — Мы говорили о религиях.

―И они — человеческие. Фантазия ваша не знает границ и потому либо толчется на месте, либо движется по одному и тому же маршруту, вместо того, чтобы границы перешагнуть. Не надо смешивать фантазию и действительность. Может, только Кастанеде удалось более верно понять сущность реальности: после смерти происходит пожирание души… но и он ошибся. Не смог узреть до конца, и довести свое видение мира до людей.

―Но бог обязательно должен следить за каждым человеком, — возразил я. — И вести учет плохим и хорошим делам. Это один из основных постулатов любой религии!

―Ага-ага, — закивал Див. — Всевидящий, всеслышащий и так далее. Знаем-знаем. Послушай притчу о Недреманном Оке.

притча о Недреманном Оке

На одной из затерянных в глубинах Вселенной планет существовало Недреманное Око. Оно недвижно парило в вышине и неотрывно, не мигая, следило за происходящем на планете. Никто ничего не мог сделать вне видимости Ока: оно видело сквозь стены — его контур просвечивал через самые толстые перекрытия самого глубокого подвала.

Ничто не могло укрыться от Недреманного Ока, ни одна сделка, ни одно движение, ни одно преступление.

Поначалу люди боялись Ока. Матери пугали им балующихся детей, священники заклинали паству, работники увещевали зарывающихся хозяев. Его призывали в свидетели, им клялись. А оно взирало на живущих под ним людей — молча, потому что это было одно лишь Око… Говорить ему было нечем.

Потом люди перестали бояться Ока. Сначала один, потом другой, совершив какое-либо неблаговидное деяние, за которое — как говорили священники — обязательно должна последовать кара от Ока, вжимали голову в плечи, боязливо оглядываясь на Око. Но Око продолжало бесстрастно взирать сверху, не мигая и ничем не выражая недовольства или одобрения.

И люди осмелели (или обнаглели): они презрительно поглядывали на Око, совершая какое-нибудь безобразие, подмигивали ему, усмехались, а то и скалили зубы.

А потом стали вести себя еще хуже: они открыто грозили Оку, плевали в его сторону. Иногда, правда, плевок возвращался в лицо плевавшему, но виноват в этом был ветер, а никак не Око.

И так продолжалось долго-долго, а может, продолжается и до сих пор.

―А мораль? — спросил я.

―А мораль попозже, — ответил Див. И рассказал вторую притчу.

притча о карающей длани

На другой планете была Карающая Длань. Она недвижно парила в высоте над планетой, над всем миром. И она была проклятием мира.

Потому что иногда — ни с того, ни с сего — она срывалась с места и хватала какого-нибудь человека. И убивала его. Душила, откручивала голову, раздавливала в лепешку, или бросала с огромной высоты на камни.

Причем она не разбирала, плохой это человек или хороший, молодой или старый, преступник или праведник.

И нигде нельзя было спрятаться от нее — ни в доме, ни в подвале, ни в погребе, потому что контур ее просвечивал сквозь потолок и она всегда находилась рядом с людьми.

Бывало так, что Длань убивала человека, а рядом преступник убивал жертву.

Ее нельзя было ни умолить, ни умилостивить, она не принимала даров и не брала взяток. Она просто существовала, хватала, душила и калечила.

Да, иногда Длань не убивала, а лишь калечила. Но точно также, не взирая на человека. Да ей и нечем было смотреть, ведь она была всего-навсего Длань, хотя и Карающая.

―Вот такие притчи, — сказал Див. — Присмотреться, так окажется, что все дело в масштабах.

―Понятно, — пробормотал я.

―Я мог бы рассказать тебе притчи о Всеслышащем Ухе, и о Вещающих Устах, но, думаю, в этом нет необходимости.

―Нет, — подтвердил я. — Но вернемся к тому парню. Справедливость…

―Ваша справедливость. Ваша человеческая справедливость. Вернее, человеческое понимание справедливости. Высшей справедливости. А истина такова, что высшим существам плевать на ваши мысли, чувства и понятия. Вы-то не интересуетесь мыслями и чувствами откармливаемых вами бройлеров.

―Так то бройлеры… — начал было я и осекся. Понять мысль Дивергилия я, кажется, понял. Но, может, удастся раскрутить его еще на какое-нибудь откровение? Но он продолжал рассказывать сам:

―Вкус мыслей умирающего человека сильно различается, в зависимости от того, случайная ли это смерть или же ожидаемая, закономерная. Настоящие гурманы учитывают все: как долго человек ждал смерти, что имел в жизни — родственников, друзей, как к ним относился. Были ли у него деньги, власть, любимая работа. Словом, все-все бесчисленные нюансы… Не все наши воспринимают подобное, конечно. Иным все равно, лишь бы брюхо набить. Но речь не о них, а о настоящих ценителях, настоящих гурманах. Постоянно появляются новые мысли, новые задумки. Сейчас возникла идея дать людям знание о том, что их на самом деле ожидает здесь и попробовать, как изменится вкус. А потом можно внушить вам другую идею…

―А возможно ли изменение структуры питания? — осторожно спросил я.

Дивергилий пожал плечами:

―Разумеется. И люди часто меняли пищу… да и сейчас одни питаются рыбой, другие — мясом, третьи — молочными продуктами, четвертые — полные… вегетарианцы. А есть и всеядные.

―А какие группы чудовищ соответствуют каким группам людей? — продолжал шпионить я. — Имеются ли отличия в цвете шерсти, количестве голов и конечностей, ветвистости рогов и длине челюстей — в зависимости от структуры питания?

―А надо ли вам это? — спросил Дивергилий. — Это наше сугубо внутреннее дело, тем более что точных соответствий провести я не смогу. Это больше условности, аналогии.

―Может быть, это секрет, тайна? — предположил я.

―Нет, никакой тайны нет, — ответил Дивергилий, — но что изменится, если я скажу, что есть группы, питающиеся исключительно за счет русских, есть — за счет немцев, американцев и так далее. Белые и черные, желтые и красные…

―Нет, я интересовался не в этом плане. Больше всего меня интересует ваш аналог вегетарианства…

―А-а-а… Ну что ж… Скажем, такие питаются эмоциями людей, возникающими при футбольных матчах, бейсбольных… словом, на спортивных состязаниях, автомобильных гонках, боксерских поединках, а особенно при драках на ринге… Встречаются и любители настоящих драк, — пояснил он, — но это грязное дело, — он поморщился и снова пояснил, — по моему мнению. Пацаны какие-нибудь…

―А концерты? — уточнил я. — Вы их тоже используете?

―Да, в какой-то мере. Все зрелищные мероприятия, все шоу. Кинофильмы, особенно боевики и триллеры.

Я замолчал. Надо было основательно уложить в голове услышанное, немного успокоиться и подумать. Или пусть укладывается само?

―Правда, — прервал Див мои размышления, — из России в последнее время зачастую такое дерьмо идет…

―В каком смысле? — поинтересовался я.

―Привкус дерева вперемешку с клеем, — пояснил Див.

―Фанера? — догадался я.

―Она самая. И, главное, что интересно, — обмолвился он, — и на эту дрянь у нас любители находятся.

―Поясни подробнее, — попросил я.

―Хорошо. Эмоции зала идут как и прежде, полным потоком — ну, это стадное чувство, ширпотреб, его все прекрасно знают…

Я молча кивнул.

―Но на него намазываются — и это самое вкусное! — эмоции исполнителя, его ближайшего окружения: продюсеров, звукооператоров и прочих. И тут начинают возникать вариации. Одни исполнители просто тихо радуются — делать-то им больше нечего, кроме как разевать рот — что находятся на виду у тысяч зрителей. В мыслях иных сквозит презрение к той массе, что беснуется у их ног… А у некоторых появляется понимание, что сами-то они — такое же бездарное дерьмо, как и их поклонники, даже еще хуже, потому что те не знают, что их кумиры поют под чужую фонограмму. Еще, бывает, сквозит зависть к певцам прежних лет, песни которых поют; появляется сожаление, что им никогда не подняться до подлинных высот искусства… Но все забивает острая жажда денег, наживы и тщеславие, всезабивающее тщеславие! Словом, пирожок получается будь здоров!

―И что вы хотите предпринять? — осторожно спросил я.

―Не знаю, — покосился в мою сторону Див. Не заподозрил ли чего? — Решение принимаем не мы. Скорее всего, Россия просто исчезнет — как исчез Советский Союз. Или начнет поставлять натуральный продукт.

―А где гарантия, что в новых мелких образованиях к власти придут не столь же мелкие люди, а истинно знающие и понимающие? Скорее, наоборот.

―То-то и оно, — вздохнул Див. — Потому-то мы в раздумье.

Я задумался тоже. А Див продолжил:

―Кстати, а ты никогда не интересовался, почему Русь упорно именуется святой? Не прекрасной, как Франция, не Бхарат-Мата — Матерь-Индия, а именно святой? — спросил Див.

―Попытка ввести людей в заблуждение? — догадался я. — Дезинформация?

―Да, но не только. Повышенная святость данного места объясняется — и вызывается — тем, что на территории России находится самый большой выход нечистой силы. Даже несколько выходов. Если бы вы обладали метазрением… Вся Россия, по сути, источена нашими ходами, словно сито… Это богом проклятая страна, грандиозный провал, клоака, который, однако, в вашем мире никак не проявляется.

―Так-таки и никак? — усомнился я.

―Ну-у… наше влияние воплощается в идиотских решениях ваших правителей… и не только правителей, во всех мелких пакостях, которые вы горазды устраивать друг другу. Но это — внешние проявления. И все могло быть гораздо хуже, если бы не ваши монастыри, ваши подвижники и аскеты. Не все, разумеется, но некоторые — те, что искренне молятся, искренне верят. Мало того — они видят ту мерзость, которую Гагтунгр насылает на вас. И своими молитвами сдерживают, загоняют ее обратно, не дают захватить Русь, а через нее — и всю Землю. Но, конечно, одновременно они и маскируют тот ужас, который, не будь молитв, стал бы виден всем людям воочию…

Я хмыкнул.

―А как ты думаешь, где эта дыра? — спросил Див. — В пространстве? Нет. Во времени? Нет. Она — в сознаниях людей. Когда кто-то радуется несчастью другого, тогда она и открывается…

―Разве русские виноваты, что к ним ад так близок? — удивился я. Что-то он еще придумает?

―Конечно, виноваты! Они долго время призывали ад.

―Каким это образом? — насмешливо произнес я.

―Очень просто. Переверните их утвердительный ответ: "да" — и будет "ад". Прочитайте его справа налево. В этом-то и заключается основа всех их неудач: когда они соглашаются — сразу вызывают ад.

У англичан, французов ничего подобного нет: йес — сэй, уважительное обращение, уи — иу: полная бессмыслица с их точки зрения. У немцев йа — ай, потому-то на их долю тоже выпадало немало несчастий и тоже по собственной вине, как и русским.

А русским… я бы посоветовал сменить частицу-утверждение. На обратную. Вместо "ада" говорить "рай", то есть "йар" — и тотчас же все у них станет хорошо.

―Вот как… — протянул я.

―Да, — безапелляционно заявил Див. — Только так, и никак иначе.

interludus

Из дневника Гангра:

"Драдцатое муробря, пятоница. Встретил Гугра. Он рассказал, где и кем работает. Где-то на Земле, мелким бесом — Еще бы! Куда еще возьмут отстающего ученика прошколы? Страшное захолустье, говорит. Сегодня, рассказывал, подтолкнул человека под руку, когда тот покупал бутылку водки. Бутылка упала и разбилась. Секунду человек стоял в оцепенении, потом попытался собрать разлившееся, но безуспешно. Зато Гугр с успехом собрал разливающееся отчаяние и с полной бутылью толстого стекла отправился на сборный пункт.

Я ему сказал, что он дурак: того же отчаяния можно было набрать с лихвой после того, как человек выпил бы бутылку и пришел домой. А там жена больная и дети голодные.

Гугр так и остался стоять, раскрыв рот. Вот что значит отсутствие специального образования! Шире надо смотреть на жизнь, шире!"

попытки дознания

―А палачи? — озвучил я мелькнувшую новую мысль. — Кто они, и что происходит с их эмоциями?

―Из соображений экономии мы пока оставляем тех же, старых, — пояснил Див. — В частности, эсэсовцы, стоящие у дверей — настоящие. Все-таки какая никакая квалификация, практика, опыт… Хорошего палача еще воспитать нужно, — пожаловался он, — прямо со школьной скамьи не возьмешь, хотя встречаются и уникальные экземпляры. В каждом деле нужен талант.

―Да-а-а, — протянул я, будто соглашаясь.

―И потом, среди них тоже разные бывают, — спохватился Див, — некоторые сами страдают от того, чем занимаются. Не все законченные садисты. Во многом виновата система — какая была, например, в СССР в 30-50-е годы: требовалось найти "врагов народа", а они не находились. Тогда брали чуть ли не первого попавшегося и начинали мучить — чтобы вырвать у него признание, что он действительно враг. Без такого признания палачи чувствовали себя неловко. И люди сознавались — чтобы избавиться от пыток. А потом их с легким сердцем расстреливали. И в самом деле: человек признался, сам сказал, что враг. Значит, по отношению к нему оправданы и применявшиеся ранее пытки. Все! Совесть у палача успокаивалась.

Я представил и меня замутило. А ведь это было! Было в "цивилизованном" двадцатом веке!

―А параллельные ощущения… эти одновременные эмоции и мысли палача и жертвы… — он облизнулся. — Потому некоторые из наших, бывает, меняют их местами — чтобы насладиться еще и местью. Открывают им глаза, сохраняют воспоминания, и…

―Погодите, погодите, — забормотал я, начиная что-то понимать, но еще не поняв до конца, — это на Земле, а здесь? Для кого мучить их еще раз? Неужели вы можете улавливать гаввах и от существ своего ряда, своего порядка? Или…

Он кивнул.

―Да. Не мы первые, не мы последние. Различие лишь во внешней форме, в проявлениях. Вы едите бедных животных… что можно тоже представить, как поглощение содержащейся в них Информации, мы питаемся вашими чувствами и эмоциями… И кто-то питается нами… нашими, — поправился он. — Кто-то, кого мы не знаем. То, что мы делаем… мы не уверены: по своей ли воле мы делаем? Все попытки "вторичных мучений" для вас, "повтора мук" есть попытка перекладывания тяжести с нас на людей. Отсюда ваши двойные, а может, и тройные, страдания. Во все века те, что находились наверху, перекладывали тяжесть жизни на тех, кто внизу.

―Неужели вы не можете отказаться от этого?

―А вы — от мяса? Я, конечно, не ставлю в прямую зависимость ваше вегетарианство и наше, но все может быть. В общем, это опреде­ля­ется не нами. Где хвост и где собака — твои слова.

―Еще и не вами?!! А как вы себя чувствуете в роли бройлерных куриц?

―Да как сказать… В общем, не очень хорошо, но, с другой стороны, что поделаешь? Как это: дай мне силы изменить то, что я могу изменить, мужества вытерпеть то, что я не могу изменить…

―Но вверху ли вы? — медленно спросил я. — Вверху ли ад?

―Но это, опять-таки, применительно к вашим, человеческим представлениям, — спокойно ответил Дивергилий. — Поскольку мы имеем власть над людьми, мы находимся сверху. Власть всегда сверху, даже если она олицетворяет ад. Или особенно когда она олицетворяет ад.

―Ну, если действовать по такой логике, то конечно… — я задумался. Див говорил мне "много и разно", но было ли хоть что-то в его рассказах правдой? Я не мог забыть, где нахожусь. Один его рассказ противоречил другому.

Собственно, так и должно быть: дьявол обязан врать — мысль абсолютно верная. Но вслед вползает другая мыслишка: а если он знает, что я знаю, что он врет, как тогда? Но бесконечной цепочки из "если" не получается, ее просто не бывает: истина всегда одна, лжей может быть много. Говорит ли он одно, другое или третье — все равно лжет. Даже если говорит прямо противоположное. Но он никогда не говорит противоположное, он говорит другое…

Что есть истина? — задал я себе сакраментальный вопрос. Удастся ли мне услышать на него ответ, достанет ли терпения дождаться? И есть ли истина в чистом виде? А не "In vino veritas…"?

инклюзия. Демоны вони

Если вдруг где-то невыносимо завоняло, а источник запаха необъяснимо отсутствует и вы не можете его определить, сколько ни крутите головой, знайте: это постарался демон вони. У них с собой вокруг пояса и через плечи навешено подобие патронташей, в которых помещены сотни пузырьков с самой разнообразной вонью. И в нужный момент они вытаскивают пузырек и суют вам под нос. Единственное верное средство в этот момент — резко взмахнуть рукой и выбить у него из лапы пузырек. Пока он будет его искать, вы сможете удалиться или вдохнуть свежего воздуха. А может, он и вовсе оставит вас в покое.

Но они могут использовать и другие возможности, чтобы досадить вам…

interludus

Проходя мимо девушки на улице, Митя глубоко вздохнул, надеясь уловить идущий от нее волнующий запах, но мелкий бес Чартр ловко подсунул под его ноздри струйку вони, идущую от кучки свежего собачьего дерьма.

Отвращение парня Чартр прибрал на положенное место — в специальный кармашек патронташа запахов.

попытки дознания (продолжение)

―А как же… — и я снова замолчал. Все — ерунда? Тысячелетние религии, переселение душ, стройная система миров, нирвана… стремление подняться по кругам разума… Все — ерунда? Жертвоприношения, память предков… Всего лишь стремление добыть побольше пищи, прокормиться — со стороны чудовищ? И мой семидесятитысячелетний круг — лишь попытка "откормить бройлера по-особому"? Или они питались моим гаввахом в моменты переходов? Там — страдания, здесь — страдания, но уже для чудовищ более высоких порядков… А кто тогда сами чудовища, откуда взялись? Снова вечный вопрос: где начало того конца, которым оканчивается начало?

Див терпеливо дожидался вопроса.

―А как же инкарнация? — поинтересовался я.

―Инкарнация? — удивился Див. — Никакой инкарнации нет. Все гораздо проще… и сложнее. Суть в том, что… как бы поделикатней выразиться? Люди являются слепками, проекциями неких сверхсуществ на трехмерность Шаданакара… Земли, если хочешь, чтобы совсем примитивно.

―Да я-то ничего не хочу, — устало пробормотал я.

―Именно так! — продолжал Див, не обращая никакого внимания на мои бормотания. — Представь себе существо вашего мира, но величиной с гору… с остров, с континент! Одна нога у него в море, другая — на суше, одна рука — во льдах Арктики, вторая — в песках Сахары. И при этом получается, что каждая часть тела в том месте, где она находится, воспринимается абсолютно самостоятельно. То есть отдельно от основного тела — как индивидуальное живое существо… или группа разных существ.

И, без всякого перехода, Див рассказал мне

о лейкоците вселенной

На одной из дальних планет Вселенной водились удивительные звери. Но удивительными у них был не внешний вид — четыре ноги, хвост, и большие рога имеет немало известных зверей. Удивительным в них было то, что каждая частичка, каждая клетка их организма была самостоятельным живым существом, или неживым. Причем все они находились в разных частях известной человечеству Вселенной. Словом, окажись человек внутри такого зверя, то ничего удивительного он бы не обнаружил: он увидел бы там поля, леса, дороги, автомобили, самолеты, космические корабли, на которых можно долететь до ближайших и дальних и звезд и планет, и, высадившись на них, обнаружить там поля, леса, дороги, автомобили, самолеты, космические корабли… И. может быть, даже самого себя.

А кровеносной системой этих удивительных зверей служили… деньги. И в лимфатических узлах происходило их отмывание.

Но самым удивительным было то, что каждый зверь сам являлся эритроцитом, или лейкоцитом, или базофилом — словом, одной из бесчисленных клеток крови совсем уж невероятного существа…

попытки дознания (продолжение-2)

Я почувствовал, что мне начинает становиться плохо…

Див продолжал:

―Нечто подобное существует и в действительности: люди — всего лишь следы сверхсуществ в вашем мире, их отпечатки в вашей реальности. Так что ни о какой самостоятельности людей не может быть и речи…

Я представил, как… Но что, собственно говоря, можно представить? Если человек — лишь часть чьего-то тела, часть чудовища…

―А что можно противопоставить… вам? — я решился задать этот вопрос не потому, что надеялся, что Див легко и просто поделится всеми тайнами — он мог и не знать ответа. Но все же, раз он сказал "а", может, скажет и "б"?

―Что? Да ничего! Можете пробовать все подряд. Но человечество и так практически все перепробовало: и умилостивлять богов, и бороться. Где они, те богоборцы? Но покорность… вязкая, словно полуразло­жившаяся рыба. А сопротивление… Это может быть инте­ресно — внести элемент сопротивления. Появится новый вкус! Словно хрустящий хрящик… — и Див зажмурился от удовольствия.

Я что, надеялся, что он признается, в чем обманул? И все же… Кастанеда — промелькнула же эта фамилия. Неспроста… Путь воина, путь знания предстоящей судьбы… Закалка сознания, закалка разума… И не Кастанеда был первым, и восточные аскеты говорили о подобном. Главное — отсутствие страха. Второе — отсутствие веры в одну из религий, в одну из групп чудовищ, в один из этих чудовищных обманов. Или верить во все, или не верить ни во что.

Освободиться от зависимости чудовищ можно, если, во-первых, "обогатить свою память знанием всех тех богатств, которые накопило человечество" — то ли неосознанно проговорился, то ли хотел помочь людям и тем самым облегчить свою карму, вырваться из чертового круга? Во-вторых, не следует искренне верить в них — знать, что это возможно, но не воспринимать всерьез, скорее, как шутку. И ни в коем случае не отправлять никакого культа. Считать за врагов, высмеивать — тогда у эмоций "вкус портится". Сопротивляться. Обеспечить себе чистое сознание, воспитать в себе дух воина. (Тут многое поведал людям Кастанеда). Не считать чудовищ богами. Не приносить им жертв. Предупрежден — вооружен. Ведь было сказано: "Не сотвори себе кумира — ни на земле, ни на небе". Неужели так трудно усвоить? Ни на земле, ни на небе. А… под землей? Не есть ли это скрытая форма хитрости?

Никому не подчиняться, только себе. Знание, но не вера. Знание — сила, вера — бессилие. Вера закабаляет. Вера парализует волю. А стальной волей можно и подавиться…

Если каждый пастырь выращивает овечек в соответствии со вкусом потребителей: католический ли, протестантский, православный, мусульманский, то отсутствие условий превращает нежное породистое мясо, то есть мысли… (Мясо мыслей, гм…) в грубость диких мышц. Конечно, кому-то нравится и дикое мясо… я сам медвежатину да лосятину неоднократно едал. Но не волков же! Да и вепря-секача не особо полопаешь.

Может, глядишь, и оставят в покое? А пока… все эти дикие непроизвольные "жертвоприношения"… — неужели трудно "просто" не курить в постели, "просто" проверять исправность электропроводки, тягу в дымоходе, наконец! Не нырять в незнакомых местах… все ведь давно известно! — выполнять элементарные требования техники безопасности. Конечно, чудовища тоже будут искать новые пути, но и человек должен противопоставить им свою волю и внимательность.

Да, и пристегиваться ремнями безопасности — обязательно.

Хотя, говорят, в последнее время увеличилось число немотивированных поступков: включают не то, выключают не это… Но, если разобраться, причина одна: не подумал, не противопоставил рутине обыденности четкий контроль разума, махнул рукой на правила, сделал спустя рукава…

Во всяком случае, нужно попробовать. Не ставить там, где может упасть, закрепить понадежней, проверить, выключено ли…

Если на Земле не делать сознание чистым и свободным, "подобно воде высокогорного озера", оно может быть порабощено сознанием какого-то чудовища или каких-то чудовищ.

―И все из-за еды? — спросил я.

―А из-за чего же? — удивился Див. — Хорошо пожрать — это, знаешь ли, квинтэссенция счастья… Это вы чего-то носитесь с какой-то духовностью, а мы — грубые материалисты. Нам главное поесть. И попить.

―А если мы станем вегетарианцами? — с надеждой за человечество спросил я.

―Это ваши проблемы! — отмахнулся Див. — С чего мы вдруг станем вас копировать? Вот если бы мы стали вегетарианцами… Хотя я не уверен, что вы тоже стали бы ими… — произнес Див раздумчиво. — Где начало того конца, которым оканчивается начало?

―Значит… — попытался сформулировать я. Див продолжил:

―Жрать, жрать и жрать — вот жизни смысл и цель. Нашей жизни, я имею в виду. Основная причина всего — поиски пищи.

―Как? А наука, искусство?

―Ерунда. Все это из желания ухватить лучший кусок. Как у нас, так и у вас.

―А как же тогда бессмертная душа, если вы их съедаете?

―Как — как? — удивился Див. — Согласно великому закону круговорота душ в природе! Съеденная душа должным образом перерабатывается внутри соответствующего душесъедающего организма, выходит наружу, после чего переработка продолжается в других, более мельчайших и паразитарных организмах — и возрождается вновь! Аналог этому можешь найти в любой трофической питательной цепочке на Земле. Вы точно так же употребляете животных, перерабатываете внутри себя, выделяете. После чего все вещества возвращаются в свободный мир, в окружающую природу.

―Неужели так? Но это же… Или ты имеешь в виду составляющие тело простые химические элементы — атомы или молекулы? Подобно круговороту воды в природе? Молекулы воды ведь совершенно не изменяются…

―Ты уверен? Если в живой организм поступило сто грамм воды и вышло сто грамм воды, это не означает, что вода не изменялась в химических процессах во время нахождения внутри живого организма. Она может с не меньшим успехом отдать составные части на процесс синтеза сложных молекул, а другие сложные молекулы, наоборот, разложившись в организме, образуют точно такое же количество воды, которое поступило. Так, или приблизительно так, происходит и с человеческими душами.

Вся буря чувств, поднявшаяся в моей душе, отбушевала. Осталась только ясность, сконцентрировавшаяся в одном вопросе:

―Кто ты, Див?

Что я хотел услышать? Какой ответ? Дикие мысли, носились у меня в голове. Если я видел Сталина в известном, привычном для меня виде, если я видел Чубайса и Ельцина в виде телеграфных столбов, то кто мог оказаться в облике Дивергилия? Настоящий Вергилий? Сам Данте? Павлик Морозов? Владимир Высоцкий? Циолковский? Кто?!

―Я — синтетическая личность, — сказал Дивергилий, — подобно персонифицированному воплощению вашего Коллективного Разума. Я и первопечатник Иван Федоров, я и Христофор Колумб, я и Альфред Нобель, и… не стоит всех перечислять, пожалуй.

―Коллективное сознательное, — медленно проговорил я, — теперь понимаю, почему я семьдесят тысяч лет вращаюсь в одном и том же кругу земного ада. Не вливаюсь я в ваше стадо, в ваш коллектив. Я — персонифицированное сознание, индивидуальное сознание.

―Свой ум — царь в голове, — пробормотал Дивергилий, морщась.

―Да. Я всегда жил своим умом. И если пользовался коллективными достижениями других, то никогда не сливался с ними. Все открытия — индивидуальны. А вы… Что за странный потусторонний коллективизм? Коммунистическая мистика… Призрак коммунизма…

―Сознание, сознание… — проворчал Див. — Вся Библия — это учебник по психологии сознания человека. Только перевод сделан неточно.

Он произнес это и исчез — как у него иногда случалось. Может быть, время повернулось иной своей плоскостью и он не мог находиться рядом со мной. А может, я ему надоел. Или он слишком буквально понял мои слова относительно призрака и захотел стать им?

Как бы то ни было, его исчезновение я одобрил: мне хотелось побыть наедине с самим собой и обдумать случившееся.

Среди прочих мыслей появилась одна неожиданная, но простая:

"А не врет ли он?"

Что-то он говорит не то. Не то, к чему я привык за долгое время существования на Земле.

Тем более что к нему нельзя применить фразу "врет и не краснеет", так как он и так красный. Может, он специально такой? Раньше-то, в самую первую встречу… да и во вторую, он выглядел совершенно иначе. А взглянул на меня — и переоделся.

Интересно, был бы кто другой на моем месте — как бы выглядел Див? Как изменяется внешний вид встречающего в зависимости от значимости встречаемого? "Людей к людям послали, а меня — к вам!" Так, что ли?

Ну, не повезло мне — попался лживый проводник. А где взять другого? Люди здесь слишком трусливы, а чудовища — высокомерны. И что я им предложу за службу? Деньги? А какие у них в ходу? Да и нет у меня ничего. Эмоции? У меня ни одной не осталось. Разбираться самому? Ходить спрашивать? Придется. Раз уж мне здесь жить…

А может, удастся вернуться назад? Другие-то возвращаются. Как Данте — поэтический ли образ его "Божественная комедия" или что-то имело место? Те же "похищения НЛО-навтами"? Ф-фу, ну и бред!

Кажущаяся нелепость окружающего поражала. Христианская ограниченность и то представлялась предпочтительней вмещающего меня идиотизма. Лучше всего, конечно, индуистская теория о переселении душ или аналогичные построения буддизма: пройдешь двенадцать или тридцать шесть уровней — и сливаешься с Мировым Разумом… Тьфу! Да вот же он, Мировой Разум, в его персональном проявлении — Дивергилий! Нет, тут что-то не то.

Тогда что же — христианство? Гнить в сырой земле в ожидании Страшного Суда? А потом — тот же вечный ад, что я уже здесь видел? А рай? Если праведники здесь же, то рая, выходит, вовсе нет — как и утверждал Див?

Выхода не было. Оставалось смириться с реальностью, изучить ее и приспособиться к ней. Может, Дивергилий специально чего-то недоговаривает? Неужели я не смогу разобраться сам?

Много ты разобрался за семьдесят тысяч лет на Земле?

Почему бы и нет? В той, земной жизни — да. А здесь… Даже если понадобится еще семьдесят тысяч лет. Даже если семьсот тысяч — все равно. Я попробую разобраться сам.

инклюзия

―Насколько "истинны" "видения" Даниила Андреева? Именно как "боговдохновленность". Не представляют ли они собой его собственное мнение, основанное на известных ему искажениях истории, сделанных в угоду власть имущим в свое время? Если сопоставить упоминание в четвертой книге третьей главы его "Розы Мира" об императоре Павле и мнение, скажем, того же Бушкова ("Россия, которой не было"), то налицо подобное расхождение. ­А ведь воздаваться должно по делам его, а не по мнениям других людей. В противном случае мы сталкиваемся с возможностью наличия множества адов и раев — так называемых "субъективных", в которые заточают друг друга разные люди, сообразно собственной оценке.

―А может, так и есть: сколько людей, столько и адов?

―И раёв. Даже больше: об одном и том же человеке у разных людей может сложиться разное мнение. Вполне может быть, что по мнению одного человек должен попасть в ад, а по мнению другого — в рай. Или в другой круг ада. И выйдет так, что разные ипостаси одного человека могут оказаться в разных местах. Но это же невозможно.

―А почему бы и нет?

круг за кругом

Див появился как ни в чем не бывало и нимало не подумал извиняться, а поволок меня вдоль по улицам города. Вскоре мы вышли на широкую мрачную площадь, перекрытую ровно посередине "рогатками" с колючей проволокой.

Поодаль я заметил поперечно-полосатый шлагбаум.

―Это что? — спросил я Дива.

―Граница, — с ухмылкой ответил он.

―Между чем и чем?

―Между адом и адом.

―А для чего?

―А чтоб была!

Пограничниками стояли, естественно, те же чудовища. Вернее, сидели в удобных креслах у шлагбаумов. А люди выстроились в понурую колонну-очередь перед заграждением, и, дождавшись своего часа, шагали под слегка приподнимающееся полосатое бревно, низко наклоняясь при этом.

Ни паспортов, ни иных документов чудовища не спрашивали. Вместо этого они у каждого пригибающегося… откусывали голову. И проглатывали — как показалось сначала.

На переходящих границу данная процедура, похоже, никак не отражалась: они продолжали двигаться дальше, пусть и без головы. Крови также не текло, да оно и понятно: откуда кровь у давно умерших? Тем более у теней.

―А чего это они… так? — не понял я.

―Да ты не переживай, — отмахнулся Дивергилий, в свою очередь не понявший моего вопроса, — они все равно безмозглые: какой идиот меняет один ад на другой?

―Они что, совсем ничем не отличаются? — удивился я.

―Ничем, — кивнул Див.

―То есть это не граница, например, между католическим и протестантским, православным и исламским адом?

―Нет, — помотал головой Див. — Ничего такого нет. Здесь, повто­рю, не ад, а самый обычный потусторонний мир. Да, встре­чают­ся у нас кое-какие… особенности, но они имеются и в любом другом мире. Просто там, где мы сейчас находимся, у нас юдоль мучений, скажем так.

―А есть и иное?

―Есть, — подтвердил Див. — И ты все увидишь… в свое время.

―А когда оно придет? — не удержался я.

―Пойдем-пойдем, — заторопил меня Див.

―Ему навстречу? — съязвил я.

Див хмыкнул, но промолчал.

Несмотря на то, что Див неустанно тянул меня за собой, я успел рассмотреть, что чудовища, откусывая головы, не проглатывают их, а выплевывают в аккуратные контейнеры из металлической сетки, подобные тем, что установлены в магазинах самообслуживания, но значительно больше размерами.

Заполненные головами контейнеры откатывали в сторону и увозили, а на их место ставили пустые.

Но я заметил и то, что пересекающим границу безголовым существам на той стороне встречающие чудовища нахлобучивали на пустые шеи головы из точно таких же контейнеров. Но были ли головы теми же самыми, только что откушенными, или же какими-то другими, доставались ли людям вновь их собственные головы, а также делали ли что-нибудь с головами после откусывания — например, осуществлялась ли промывка мозгов, прочистка, заполнение новым содержимым, или вставлялся ли хотя бы новый язык — я не узнал, а Див на мои расспросы лишь усмехался. Видимо, не знал и боялся признаться в невежестве.

―Туда пойдем? — мотнул я головой через границу.

Див покачал головой:

―Нет.

―А куда? — устало спросил я.

―А вот куда, — и Див указал на здание, похожее на католический костел.

Мы подошли поближе. Из костела слышались странные, хотя и гармоничные, звуки.

Прислушавшись, я понял их происхождение. Из открытой двери доносился стон и скрежет зубовный.

Я решил полюбопытствовать и заглянул внутрь. Потом осторожно вошел.

Внутри скрипели хором.

Регент постучал палочкой по пюпитру.

―А теперь — "Te Deum"!

Сидящие за пюпитрами перевернули несколько страниц.

Регент взмахнул палочкой. Раздался новый музыкальный скрежет зубов.

Регент вновь ударил палочкой о пюпитр.

―Теренцио, фальшивишь!

―У меня жуб выпал, гошподин регент!

―Тогда пойди и возьми новый.

Теренцио поднялся с места, подошел к шкафчику у ног регента, вытащил изо рта сломанный зуб, бросил в стоящий рядом белый эмалированный тазик.

На краях тазика в некоторых местах облупилась эмаль и они слегка подржавели. На дне лежало несколько десятков раскрошенных и поломанных зубов.

Затем Теренцио открыл шкафчик, достал оттуда новый зуб — как положено, с длинными корнями — и вставил на место. Осторожно пожевал челюстями и поприкусывал, возвращаясь на скамью.

―А если я смогу вернуться… отсюда? — медленно проговорил я. — И расскажу все, что увидел? Что, если мои слова послужат людям предупреждением?

Див расхохотался:

―Не обольщайся! Сколько лет кто ни говорит — взять хотя бы ваших пастырей: "не грешите, ибо…" и кто их слушает? Десять процентов от населения, не больше. В лучшем случае почтут за развлекаловку, но отнюдь не воспримут как серьезное предупреждение.

Я заметил, что его хохот удивительным образом попадал в унисон с зубовным скрипом.

―Вот потому-то мы ничего не боимся, — продолжил он, отсмеявшись. — Вся так называемая "свобода воли" нужна человеку лишь для того, чтобы оправдывать собственное безделье: "захочу — и сделаю!" Но на самом деле — не хочет! — выкрикнул Див. — И не делает, — добавил он после небольшой паузы более спокойно.

В костеле между тем действо разворачивалось.

―Пан регент, мне этот зуб не подходит! — услышали мы голос фальшивившего Теренцио. — Он великоват.

―Хорошо! — произнес регент, однако его кровожадная ухмылка не предвещала ничего хорошего. — Тогда ты немедленно пойдешь в стоматологическую поликлинику! Там тебе быстренько подгонят зуб… по размеру.

Теренцио побледнел:

―Не надо в поликлинику, пан регент! Он мне почти хорош! Совсем хорош!

Регент тем временем нажал на несколько кнопок на своем пюпитре.

―Нет! Только не поликлиника! — закричал Теренцио. Но было поздно: выросшие из-под земли два дюжих черта схватили несчастного и швырнули в мигом подъехавшую "скорую помощь" с черным крестом на борту — и она умчалась.

―А что страшного в стоматологической поликлинике, что ее так боятся? — спросил я Дива, попутно подивившись оперативности работы здешней "скорой помощи".

―Да, в общем, ничего, — пожал он плечами. — Там точно так же сверлят зубы… но не бормашинами, а перфораторами и отбойными молотками.

Мы отошли от костела.

―Сейчас я покажу тебе несколько "веселых картинок", — пообещал Див.

Затем протащил меня по их современным пыточным. Там я не увидел для себя ничего нового: те же дыбы, пилы, крючья… разве что пилы были с алмазными режущими кромками, а дыбы — титановые.

Видя, что с моего лица не сходит скучающе-презрительное выражение, Див вывел меня из пыточных.

По обе стороны от нас потянулась обычная улица с домами и магазинами. Ну, с небольшим потусторонним антуражем: я заметил на перекрестке дорожные указатели. Но иного рода, чем видел раньше. Не "Кострома, 260 км", не "Углич", не "Йошкар-Ола", а "Ретроад", "Ад-модерн", "Договорной ад". Эти указатели больше походили не на дорожные, а на внутригородские, почему и были окрашены в совершенно другие оттенки черного цвета.

По улицам проруливали устрашающего вида существа с невообразимым числом конечностей — сосчитать я их не мог, поскольку они двигались с ужасающей быстротой. Но вот "шашечки" на боках разглядеть успевал.

―Раругги, — пояснил Див. — Такси.

Промчался раругг со спецмигалкой, рассылающей в окружающее пространство потоки пульсирующего света. Свет был бело-ртутный, что казалось неудивительным: на фоне мрачно-багровой черноты он смотрелся заметнее всего.

―Скажи, а классический ад у вас есть? — спросил я Дива, обратив внимание на таблички. — Не может быть, что никого память о прошлом не мучит. Ретроад, это ведь он?

―Поехали, — мрачно произнес Див, беря меня за руку, — я покажу тебе…

―"Я поведу тебя в музей", — пробормотал я, вцепляясь в его клешню — руку рака. Эх, пивка бы сейчас! — снова замечталось мне. И побольше. Хотя пить не хотелось, несмотря на кажущуюся жару. Да и есть тоже. "Сыт по горло?" Нет, и это ко мне не относилось.

Состояние я переживал какое-то странное. Но не удивлялся ему, а пытался привыкнуть: такого со мной еще не бывало.

Хорошо пешком здесь путешествовать не приходилось: Див служил чем-то вроде такси. А может, он кибернетический? Робот. Потому и вид такой. Может, меня инопланетяне похитили? Правда, за семьдесят тысяч лет я их ни разу не видел, но где-то же они должны скрываться?

ретроад

Вот тут-то я и увидел самый настоящий, классический ад: котлы, сковородки, черти… то бишь рогатые и хвостатые чудовища с вилами и граблями, немного почему-то растерянные, — точь-в-точь собирающиеся на уборочную горожане.

Из котлов торчали такие же удивленные головы грешников.

―А где же вопли? — недоумевающе спросил я.

―Чуточку попозже, — напряженно ответил Див, — мы слишком рано пришли, масло не успело разогреться.

―А разве муки не вечные?

―Иногда останавливаем котлы на профилактику, — пояснил Див. — Стенки прогорают, масло прогоркает, и вкус становится не совсем тот…

Начались крики. Кричали нехотя и, я бы сказал, лениво. Не натурально.

Черти забегали вокруг котлов, защелкали бичами. Некоторые копошились под котлами: одни раздували огонь и шурудили дрова, другие возились в шкафах с, как показалось, электроаппаратурой. Но какие могут быть щитки управления у обычных котлов?

Грянули вопли. Вопили хором, порою попадая в унисон. Красиво кричали, хорошо поставленными академическими голосами с подголосками, иногда переходя на протяжный вой.

И вот этот плюгавый, чья голова еловой шишкой еле торчит над поверхностью воды, имеет такой дивный бас?

Я присмотрелся. Плюгавый широко разевал рот и шлепал губами, абсолютно не попадая в такт с криками.

Кричали под фонограмму.

Я усмехнулся: спектакль, разыгранный передо мной Дивом, преследовал какие-то свои, ему одному ведомые цели. Мне до них не было ни малейшего дела.

Тем не менее я прошелся по огромному помещению, похожему на литейный цех Камского автозавода.

Двое лизали раскаленную сковородку.

―Скажите пожалуйста, вам нравится сам процесс? — полюбопытствовал я. — Или же сопутствующие ощущения?

―Да как вам сказать… — произнес один из них, пришипетывая языком по металлу.

―Не нравится — не делали бы, — вмешался Див.

―В общем, вы не так уж и не правы, — согласился шипящий.

―А что вы чувствуете? — полюбопытствовал я.

―Уверенность в завтрашнем дне, — ответил отвечающий.

―Дне сковородки? — уточнил я.

Тот молча кивнул, елозя языком, подбирая со сковородки последние остатки отвалившейся с языка шкурки.

―Дно вечно! — провозгласил Дивергилий.

Нет, эти, похоже, мучаются без дураков: мне показалось, я уловил запах горелой плоти, несмотря на непрерывно шумящую вытяжную вентиляцию. Жара, во всяком случае, чувствовалась.

―Ты знаешь, где мы находимся? — прохрипел Див, утирая пот правой клешней. Я чувствовал себя не лучше. — Внутри звезды Бетельгейзе. Слыхал про такую?

―Разумеется. Выходит, древние были не так уж и не правы, когда считали звезды светящимися адскими печками?

―Во! В самую точку! Жерло топки, — и он подбросил поленце в ближайшую открытую дверцу.

―А топите чем? — поинтересовался я.

―Нерадивыми начальниками, — признался Див. — Дубы дубами. Гляди!

И он протянул мне полено.

Я присмотрелся. В полене действительно усматривались черты человеческого лица. Другие дрова также имели отдаленное сходство с людьми. Одного я, похоже, узнал.

―Что же вы, Иван Петрович? — укоризненно произнес я.

Полено разлепило глаза и пожевало корковидными губами.

―А, это ты? — произнесло оно деревянным голосом. — Как видишь, ничего не меняется. Продолжаю гореть на работе.

Диву между тем захотелось поговорить — выдать мне очередную порцию лжи. Он взял из моих рук полено и зашвырнул в топку. Да и что я мог услышать от полена? Иван Петрович, как я понял, абсолютно не изменился.

―Раньше люди были более догадливыми, более понятливыми, что ли… — начал Див. — Сами приносили жертвы богам… На специальных алтарях, курильницах, сжигали жертвенных животных и обоняли невыразимый аромат…

―Смрад, что ли? — грубо переспросил я. Див скривился:

―Почитайте Библию. Вам — смрад, нам — аромат. Все за­ви­сит от точки зрения. Взгляд под иным ракурсом может породить иные мысли. При переходе от вашего мира к нашему происходит неизбежная инверсия смысла.

―А теперь вы как обходитесь? — я решил оставить спорную тему без комментариев.

―А теперь приходится самим о себе заботиться. Ты думаешь, сообщения о сгоревших колхозных фермах и погибших в огне десятках и сотнях телят, свиней, кур — это сообщения о несчастных случаях? Не-ет! Это сообщения о жертвоприношениях, которые мы должны себе делать сами — потому что люди обленились и забыли про богов… про нас. Но ничего. Я стараюсь видеть и в этом прогресс: если раньше мы, подобно первобытным людям, вынуждены были заниматься собирательством, обходя места ваших жертвенников, то теперь сами планируем и выращиваем пищу, устраивая катастрофы, бури, ураганы и т.п. Почитайте статистику: сколько людей сгорело во сне из-за того, что курили в пьяном виде в постели?

―Не курили бы — не сгорели… — пробормотал я.

―Справедливо, — согласился Див, — однако для этого нужно развить интеллект, а если человек — баран бараном по сознанию, то ему самый смысл быть принесенным в жертву. Понял?

―Я-то понял, а вот если люди поймут это и перестанут быть баранами?

―О-о-о! До этого никогда не дойдет!

―Неужели вы употребляете смрад от сгоревших тел?

Дивергилий усмехнулся:

―Нет, конечно. Это пройденный этап. Теперь мы поглощаем те страдания, тот ужас, который испытывают живые существа перед и в момент смерти, а это не в пример приятнее. Все изменяется. У нас тоже эволюция, научно-технический прогресс и прочие движения. Ведутся различного рода разработки.

―Вот как? — вежливо удивился я.

―Раньше мы питались только гаввахом, — продолжал Див, — а теперь начали питаться и другими эмоциями человека. Мы идем к полной индивидуализации питания, когда каждому… гм… гурману будет обеспечена наиболее подходящая в данный момент пища.

―То есть не просто бифштекс, а обязательно с перчиком.

―И не простым, а кайенским, — подхватил Див, — или чили. И только с ним. Теперь мы можем себе это позволить.

―А вы не пробовали ввести на Земле бессмертие? — спросил я, пытаясь сдвинуть ход дискуссии в другую сторону: мне требовалось кое-что узнать. — Ты представь: люди будут вечно мучиться… хотя бы от осознания мысли о невозможности смерти?

―Это уже было, — отмахнулся Див. — Ты думаешь, мы мало вариантов перебрали?

Я хмыкнул. И задал следующий вопрос, будто бы абсолютно не связанный с предыдущим — я когда-то работал следователем и изучал психологию проведения допроса:

―А в чем разница, если крестятся двоеперстием или троеперстием?

―Ну-у… чтобы было понятней, скажу, что по вкусовому отличию это если свинью кормить только картошкой или только хлебом. Некоторые не видят разницы, а более тонкие ценители ощущают целую гамму вкусовых различий.

―Разве иначе нельзя добыть желаемое? — продолжал заходить я то с одного, то с другого бока. Надо пользоваться тем, что Див стал вдруг разговорчивый. — Обязательно при помощи издевательств?

―Мы и рады бы не мучить людей, но… это означает лишь скорейшую нашу гибель, а вслед за нею… и гибель людей. Вот как получается. Мы не можем не делать этого. Подобно тому, если бы люди не умирали — а у нас проходил и такой вариант, в прошлом — то заполонили бы собой всю Землю.

Див замолчал, вспоминая:

―Ты представляешь: они стояли плечом к плечу, очень тесно… Морей и океанов тогда не было, одна суша. Равнина. И они душат друг друга, толпой… Да нет, я шучу, конечно. Прежде всего они начали умирать с голоду. Потом — убивать друг друга. Или сначала — убивать, а потом — умирать?

Он снова задумался.

―Да нет, я перепутал. Одни начали умирать, а другие — убивать. Это разные люди были…

―А потом? — я решил подтолкнуть Дива на дальнейшие откровения. Вдруг скажет что-нибудь новенькое?

―… а потом появилась атомная бомба, — с какой-то грустинкой сказал Див, как будто без всякой связи с предыдущим.

―Неужели она вас не устраивает? — удивился я. — Почему? Сразу жареное. Лучше ведь, чем сырое…

―Поэтому и не устраивает, — усмехнулся Див. — Человек не успевает ничего почувствовать — если погибает от взрыва. А страдания оставшихся в живых не идут ни в какое сравнение со страданиями, достигаемыми иными средствами. Даже наоборот…

―Поэтому вечно длящиеся муки — лучше?

―Зачем вечные муки? Тем более что они и так вечные. Нам нужны контрасты. При смене чувств они проявляются ярче. Именно поэтому в жизни обычного "среднего" человека бывают и радостные дни — но лишь для того, чтобы он сильнее реагировал на неблагоприятные ситуации. Даже одна смерть — в конце "нормальной" жизни — дает нам столько горя, что можно не заниматься ничем другим. По крайней мере до тех пор, пока у нас не произойдет демографический взрыв. Количества людей на Земле достаточно для полного удовлетворения нормальных потребностей — пока никто не решит устроить, скажем, пир.

―Интересно, чем определяются наши события у вас? — невинно спросил я.

―Например, в результате революции и гражданской войны в России погибло около тридцати миллионов человек. Во время второй мировой, в совокупности, еще миллионов сто, из них пятьдесят — в России: в лагерях, на Лубянке и т.п. Но все это явилось конечным итогом здоровенной попойки, которую устроил Гагтунгр.

Див помолчал и произнес раздумчиво:

―Но не любая совместная жрачка называется пиром…

―А ваш научно-технический прогресс? Может быть, вам скоро не нужны будут люди?

―Пока нужны. Пока не изменится структура питания. Это так унизительно: зависеть от существ низшего порядка.

―Но паразиты, по-моему, не выше порядком от паразитируемых, а наоборот…

―Мы не паразиты! — обиделся Див. — Вы ведь поедаете домашних животных. Так и мы — вас.

инклюзияinterludus

Грянула музыка. Фигуры пришли в движение. Грууг не мог отделаться от мысли, что всех их, танцующих и дергающихся на площадке, постоянно облизывает чей-то длинный и теплый язык. Ощущение было, в общем, приятным, но иногда создавалось впечатление, что липкие струйки слюны опутывают всех танцующих в какой-то единый паутинный кокон.

Но и, несмотря на это, танцевать было приятно.

Дергаясь в паутине невидимой слюны, Грууг продвигался — и не по своей воле, и повинуясь собственному желанию — к молоденькой чертовке, бросавшей глазами в разные стороны разноцветные блестки света.

адские развлечения

―Хочешь посмотреть несколько веселых картинок? — живо спросил Див, — они отражают некоторые ваши представления об аде.

И он с живостью поволок меня по улице растресканных домов.

Я чувствовал, что попытки привести полученные сведения в какую-либо систему бесславно проваливаются. Конечно, Данте спускался в ад постепенно, а меня дергают, будто неопытный рыбак наживку. Одно дело методично знакомиться со структурой мира от фундамента до крыши или наоборот, а другое — выхватывать из окружающего отдельные куски. Будто в обычной туристической поездке по незнакомым местам, где гид обращает внимание экскурсантов лишь на то, что, по его мнению, является достопримечательностью.

―А это кто? — указал я на встретившегося мрачного волосатого верзилу в черном, на шее у которого висело ожерелье из человеческих черепов. — Кто-то из древних языческих богов?

―Циклон "Б", — криво усмехнувшись, сказал Див.

―А куда мы идем? — спросил я. — В гитлеровские концлагеря? Так я там был…

―На сатаналию! — выкрикнул Див. И я заметил, как кое-кто из окружающих, услышав возглас, завистливо посмотрел нам вслед.

Несмотря на то, что Див спешил изо всех сил, к самому началу мы не поспели. Да оно, видимо, и к лучшему.

Мы ворвались в циклопическое здание, у дверей которого стояли пьяные в дымину стражники — или обкурившиеся, или загашенные каким-то иным манером, — глядевшие на прохожих налитыми чем-то глазами. Но пропускали они, тем не менее, не всех подряд, а избирательно, строго по пригласительным.

―Эх, опоздали! — прошипел Див сквозь зубы, доставая пропуска. — Самое интересное закончилось!

Но и по тому, что мне довелось увидеть, я понял: это была дикая оргия! Все — пол, стены, и даже потолок покрывал толстый слой слизи. Ее в разных направлениях пересекали потоки дерьма, капли и струи мочи, обрывки ногтей, ушей, губ и глаз. Потолок и стены были изукрашены отпечатками половых органов в различных проекциях. Дальше — больше: в следующем зале на полу валялись половые органы.

―Я хочу, чтобы у вас свистело изо всех дыр! — раздавался отовсюду громовой бас. — Изо рта — слюни, из носа — сопли, из глаз — слезы!

―А из ушей? — робко встрял чей-то голос.

―Из ушей — сера! — громыхнул бас.

Зал осветился красноватыми языками пламени, очевидно, вырвавшимися изо рта говорящего, и в воздухе ощутимо запахло самой настоящей самородной серой, месторождения которой на Земле, как пояснил мне Див (я ему не поверил), являются не чем иным, как окаменевшими испражнениями местных жителей-чудовищ. То есть все земные месторождения находятся на местах расположения их бывших, а ныне заброшенных, сортиров.

―Я надеюсь, не надо уточнять, чему следует выделяться из нижних органов? — язвительно прогремел бас.

―Не нужно, — отмахнулся тот самый прежде робкий, а теперь как будто осмелевший голос. — Но у человека есть еще масса мельчайших отверстий по всему телу…

―Поры, что ли? — с натугой нахмурился бас. И внезапная догадка осенила его: — А из пор — пот! Или хотя бы пол пота… Пол Пот, другими словами.

И завизжал, срываясь на ультразвук:

―До пота! Я хочу, чтобы оргией занимались до пота!

Ноги скользили и разъезжались. Едва не прилипая друг к другу, несколько танцующих пар скользили среди ручьев дерьма и слизи. Они стремились к душевым головкам, маячившим в отдалении. Одной паре удалось это сделать, и они с наслаждением — все-таки! — принялись смывать с себя дерьмо, кровь и пот, которыми перемазались. Но — о коварство устроителя оргии! — через несколько секунд, когда они стояли под душем, вода сменилась клеем, и они намертво прилипли друг к другу.

Див смотрел на происходящее с вожделением и разочарованием — оттого, что не удалось поучаствовать в полном объеме.

"Если дорвусь здесь до власти, — мелькнуло у меня в голове, — это придется запретить! Или, для начала, сильно ограничить".

Див оглядел окружающее в последний раз, плюнул, добавив малость влаги на пол, и поволок меня куда-то еще.

INTERLUDuS

Грыг не любил эту работу. Да и кому понравится убирать чужие кучи дерьма, горы грязи и озера слизи? А хоть бы даже и свои? Но если не уберешь, потом не загадишь. Гораздо приятнее загаживать чистое, чем продолжать гадить на кем-то ранее загаженное место. В первом случае чувствуешь себя первооткрывателем и первопроходцем, хотя и прекрасно знаешь, что это не так.

Но пока Грыгу такой ответственной работы не доверяли: загаживателем мог стать бес не ниже пятого-шестого разряда.

Грыг сгребал грязь и слизь персональным инструментом. Сгребал и паковал по видам.

Причем для каждого вида гадостей существовала особая тара: слизь следовало укладывать в большие решетчатые ящики, грязь — в круглые коробки из папиросной бумаги, вонь — в редкие мешки, аналогичные джутовым.

Пакуемое не удерживалось в таре, вылезало, и Грыг злился. Но сделать ничего не мог: способ упаковки был утвержден инструкцией, висящей у входа, и всяческое нарушение каралось. На первый раз — уменьшением пайки. На второй — виновный мог быть заточен в карцер. О третьем ходили легенды, передаваемые из уст в уши задушенным шепотом. Но, насколько помнил Грыг, до третьего нарушения никто не доходил. Во всяком случае, из его знакомых. Да и ему не хотелось.

несгораемый банкир

Вел меня Див… да не вел он меня! Просто взял под мышки и перенес под дверь. Массивную железную дверь с мощными круглыми заклепками на фигурных кованых навесах.

У двери на крючке висела маленькая, как мне показалось, сумочка, выполненная в виде декоративного чертенка. Его собственный хвост обвивал ему шею, руки и ноги болтались кожаными висюльками.

Но реакция Дива меня поразила: увидев сумочку, он затряс головой и, задрав голову кверху и потрясая кулаком, произнес несколько ругательств — на своем, на древнеарамейском. Но я-то понял. С трудом, не полностью, но вспомнил. Что-что, а ругательства во все времена и у всех народов люди запоминают лучше всего. Должно быть потому, что чаще употребляют.

А позже понял и реакцию Дива.

Это была не сумочка. Это был чертенок, повешенный на собственном хвосте. За какую-то провинность. Очевидно, в качестве наказания.

Див отругался, и мы вошли в дверь.

А за дверью…

За дверью располагалась самая настоящая средневековая камера пыток: горели мрачные жаровни с раскаленными решетками на них, калились крючья и клещи.

Такие же крючья и клещи торчали из горизонтального морозильного ларя, на боку которого синела четкая трафаретная надпись "Жидкий азот (Nitrogenium)".

На стене висели вездесущие бичи, пилы — в том числе и бензопила "Дружба", которая сама по себе является пыткой для пользующегося, а также прочая пыточная атрибутика. У стены стояли "испанские сапоги" разных размеров и видов — от балетных пуантов до суперсовременных кроссовок со шнурками-удавками и липучками.

Посреди камеры монументально высилась дыба, сверкая хромированными деталями и циферблатами контрольно-измерительных приборов.

На дыбе с вывернутыми назад руками висел грешник, корчась от боли.

Под пятками у грешника горели банковские билеты — рублевые и долларовые. Чертенок подносил их по одной, передавая огонь от банкноты к банкноте, словно олимпийскую эстафету. Ни на нас, ни на грешника он не обращал ни малейшего внимания.

Грешник морщился молча, кричать он уже не мог, ноги сгорели до щиколоток, а вместе с ними — и воспринимающие боль нервные окончания. Эту информацию я почерпнул из висящего на стене анатомического плаката, где подробно было указано, какие именно места купюрами какого достоинства следовало палить.

―Это — известный банкир, — пояснил Див, — его жгут теми самыми деньгами, которые он отнял у населения России во время псевдобанкротства своего банка после семнадцатого августа тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

―А что будет потом, когда эти деньги кончатся? — поинтересовался я.

Див поморщился.

―Во-первых, их очень много, а горят, как ты должен был заметить, самые мелкие купюры. А во-вторых, каждые сутки под ним сгорает всего-навсего эквивалент дневной выручки его банка. Плюс проценты. Деньги наворачиваются на деньги, и пока банковская система будет работать, ему придется вот так мучиться.

Он внезапно захохотал.

―А там, подальше: я только что вспомнил, — пояснил он причину смеха, — казнится известный нефтепромышленник. Труба проведена напрямую от месторождений. Виртуальная, конечно, — пояснил он, — сама-то нефть идет на нефтеперегонные заводы. Ну а дух нефти сгорает под его пятками, — и он снова захохотал.

―Ну, этому-то недолго мучиться, — спокойно заметил я, — говорят, запасов нефти хватит едва на шестьдесят лет.

―Да? — Див задумался. — Действительно, я и забыл… Ладно, потом посмотрим. Может, продлим его муки, пока все запасы не иссякнут, в том числе и в американских подземных хранилищах. До последней капли бензина! — провозгласил он с пафосом. — А потом, скорее всего, перейдем на кислородно-водородные топливные элементы, и он будет ждать, пока на Земле не высохнет вся вода. Как на Марсе… — задумчиво добавил Див.

―А этого как зовут? — указал я на банкира. — Что-то мне лицо его кажется знакомым…

―Как его зовут? — задумался Див. — Помнится, мне говорили. Его фамилия…

―Не лошадиная ли? — осмелился напомнить я, ухмыляясь.

―Нет, — отмахнулся Див, — что-то из вашего городского фольклора. Ярославский, Казанский, Киевский…

―Казанская божья матерь, — вставил я, рассчитывая позлить Дива. — Мадонна…

Однако он этого не заметил, а мои слова натолкнули его на новую мысль, и он пропел, с неплохим слухом:

―Рязанские мадонны, солдатки в двадцать лет!.. — а потом продолжил другой песней: — В селах Рязанщины, в селах Смоленщины… О! Смоленский его фамилия!

―Но… Э-э-э… Он ведь, по-моему, пока что жив. Во всяком случае, когда я… того, он вроде еще существовал.

―А ты думаешь, у человека одна сущность? — возразил мне Див. — Откуда тогда взялось учение о Троице? Человек инстинктивно чувствовал собственную троичность, вот и приписал ее своему божеству. Так что одной ипостасью ваш Смоленский вполне может находиться у вас, а второй — у нас.

―А третьей? — мрачно спросил я. — Где его третья ипостась?

―На Западе, — быстро ответил Див. — На Западе, батенька. Все они одной душой давно уже там.

Я молча слушал. Что-то в словах Дива фальшивило. Может, и банкир — такая же подставка, как грешники в котлах, кричащие под фонограмму?

Див будто подслушал мои сомнения, но постарался развеять их по-своему:

―Полностью живые люди таких вещей не делают, — туманно сообщил он, помедлив. И пояснил: — Какие сделал он, объявив о банкротстве.

―Ну а потом, после окончательной смерти? — спросил я. — Куда он попадет?

Див потер руки.

―Вот тогда-то и начнется самое интересное! Пока у него только пятки горят, а потом… Сначала одна часть души — наша — расскажет вашей, что ее тут ожидает, а затем…

―Три души — не много ли? — перебил я Дива, дабы оторвать его от смакования животрепещущих подробностей.

―Да ну! Это еще мало! Чтоб ты знал: бывает душа у каждой части тела: душа руки, душа ноги, душа шеи… Откуда фантомные боли у инвалидов с ампутированными конечностями? Это болит соответствующая душа отдельной части тела — техн.

Что-то подобное я от какого-то жреца слышал. В Месопотамии, кажется. Или в Этруссии.

―У каждой клетки тела есть душа! — провозгласил Див с неожиданным пафосом.

―Да ну! — притворно усомнился я, намереваясь услышать что-нибудь необычное. И не ошибся.

―Да. Вот послушай.

"цветы не рвать!"

Михал вылез из машины времени.

И это — будущее? Где рвущиеся в небеса стратолеты, где многомиллионные города, затмевающие солнце, где парящие над землей магнитопланы?

Зеленая поляночка, украшенная радугой цветов. Приятно привлекает взгляд, но не больше. На такой приятно поваляться, раскинув руки, и…

Михал сделал шаг вперед и остановился: прямо перед ним из воздуха выскочила табличка: "Цветов не рвать!"

―Да я и не собирался… — пробормотал ошарашенный Михал.

―Вот и хорошо! — услышал он раскатистый бас.

―Ты кто? — дрожащим голосом спросил Михал.

―Я — дух этой полянки, — печально вздохнул голос.

―Ты… кто? — не понял Михал.

―Я — дух этой полянки, — несколько раздраженно повторил голос. — Слежу за ее состоянием.

―А… а ты где? — заозирался Михал.

―Я и сам не знаю, — расстроено произнес голос. — Где-то всюду.

―Это будущее? — рассердился Михал. — Или прошлое? Какие-то дýхи, мистика…

―Будущее, — подтвердил голос, — будущее. Больше мы такими глупостями, как путешествия во времени, не занимаемся.

―А чем же вы занимаетесь? — растерялся Михал.

―Бережем природную среду, — вздохнул голос.

―Каким образом? — не понял Михал.

―Ну, слушай, — голос будто бы обрадовался, что может кому-то рассказать свою историю.

Михал присел на корточки.

―Как тебе должно быть известно, — начал голос, — люди начали беречь природу очень давно. Но гораздо позже, чем стали ее загрязнять. Причем берегли, как зачастую водится, с той же небрежностью и бездумностью, с какой прежде разрушали.

Положение осложнялось тем, что население Земли продолжало расти, и проблема обеспечения людей продовольствием оставалась одной из насущнейших. Но, выводя новые породы животных и сорта растений, люди делали их все более зависимыми от себя. Посади любое культурное растение в дикую среду — и оно либо сразу потеряет полезные для людей свойства и одичает, либо погибнет.

И если раньше людям достаточно было заботиться о "прирученных" растениях в минимальном объеме, чтобы обеспечить хороший урожай: поливать, пропалывать — то позже приходилось проводить все новые и новые работы: вносить удобрения, уничтожать вредителей, изменять структуру почвы и выводить новые сорта.

Далее пошло вмешательство на клеточном уровне. Полезные изменения приходилось поддерживать путем внедрения в геном… К примеру, для увеличения энергетической активности клетки требовалось усилить работу митохондрии, а для этого…

Короче говоря, необходимость постоянного контроля и помощи растениям со стороны человека привели к тому, что сейчас в каждой клетке работают мини-заводики, где микронасосы перекачивают цитоплазму с места на место (чтобы не застаивалась), батареи хлоропластов улавливают солнечные лучи (а за батареями приходится ежедневно следить)… и так далее и тому подобное.

Учтите также, что постоянно приходится держать под контролем бактерии и вирусы: за полезными ухаживать, например, расчесывать им реснички и жгутики, а вредных, наоборот, уничтожать — и для этого необходима целая индустрия.

В общем, резюмируя сказанное, замечу, что людям пришлось переселиться внутрь клетки, чтобы обеспечить себя питанием!

―Вот это да! — поразился Михал.

―Ну, а я, — голос немного посолиднел, — обеспечиваю координацию целого биосообщества полянки, слежу, чтобы отдельные растения не приносили вреда остальным, чтобы одно не мешало другому. У нас все под контролем!

―Да-а… — снова протянул Михал, не решаясь ничего сказать. Потом, собравшись с мыслями, он робко спросил — ведь, собственно, из-за этого он и отправился в будущее. — А как же космические полеты?

―Какие космические полеты? — нахмурился голос. — Какие инопланетяне? У нас сил не хватает на одной планете порядок навести, когда нам к звездам лететь? К тому же, — голос понизился до доверительного шепота, — мы абсолютно уверены, что никаких инопланетян нет и быть не может.

―Но как же! — заволновался Михал. — Любая цивилизация, достигнув определенного уровня развития, отправляется к звездам!

―Любая цивилизация, достигнув определенного уровня развития, — непреклонно произнес голос, — должна прежде всего обеспечивать свое существование, соответствующее достигнутому уровню развития. Более того: становясь все более и более развитой и приближаясь по уровню развития к Творцу… — голос благоговейно замолк, — она неминуемо должна брать на себя и его функции по заботе о "братьях наших меньших". Поэтому высокоразвитым цивилизациям не до космических полетов! Да и роль Творца… — в голосе прозвучали нотки сомнения. — Скажу тебе по секрету: наши последние исследования показали, что до нас на Земле уже существовало несколько цивилизаций. И все они пошли по нашему пути, но углубились еще сильнее: если мы сейчас работаем на уровне клеток, то они — страшно сказать! — находятся где-нибудь на стадии элементарных частиц, а может быть, миновали и этот слой!

несгораемый банкир (продолжение)

Пока Див отвлекал меня рассказом, чертенок продолжал любоваться пламенем горящих банкнот, поднося их теперь чуть ли не к самому носу. Банкирскому, разумеется.

―Надо было голосовать за введение золотого червонца! — простонал несчастный.

Дивергилий ухмыльнулся и погрозил ему пальцем:

―А тогда бы тебе вливали в глотку расплавленные свинец и олово. Ты что, нас за идиотов считаешь? Ты все равно стал бы фальшивомонетчиком, такой у тебя менталитет. Да-а, и был, кстати! Вспомни-ка тринадцатый век!

―Тринадцатое число несчастливое… — пробормотал грешник.

―Усвоил, — ласково произнес Див. — Уже хорошо. Лучше поздно, чем никогда.

―Можно, я задам ему пару вопросов? — спросил я.

―Это о чем, о кризисе семнадцатого августа? — быстро переспросил Див. — Я сам могу тебе ответить. Основная причина кризиса — их непрофессионализм. В первую очередь.

―Но они же нажились, — возразил я.

―Профессионалы и сами наживаются, и кризисов не допускают, — пояснил Див. — Особенно в своей стране.

―А где, в таком случае, остальные банкиры? — поинтересовался я. — И не банкиры? Те, кто способствовал осуществлению кризиса?

―Кто где, — пожал плечами Див и вывел меня через другой, черный ход.

―И мы их увидим? — с затаенной надеждой в голосе спросил я.

Див хмыкнул:

―Дались тебе эти банкиры! Ничего более умного не желаешь узнать?

―Смотря что ты считаешь умным, — пробормотал я.

Див понял мой ответ за согласие

―Как ты, может быть, знаешь, — начал он и тут же оговорился: — хотя и не можешь знать, на Земле существовали три цивилизации — до вашей.

―Почему же не могу знать? — обиделся я. — Знаю.

―Они существовали задолго до твоих 70000 лет, которые ты помнишь, — высокомерно бросил Див. — Они существовали от полутора миллионов до ста тысяч лет назад. И достигли значительных успехов — вышли в космос и освоили Луну и ближайшие планеты. Откуда бы, думаешь, ваши сны о полетах и неведомых существах? И вообще вся научная фантастика! — рубанул он. — Однако, — вновь сделал он отступление, — если вы вновь выйдете в космос, вы не найдете инопланетных чудовищ: они уничтожены предыдущими земными цивилизациями.

―Выходит, человечество так ничему и не научилось? Как раньше уничтожало живых существ, так и сейчас?

Див ухмыльнулся.

―Почему же цивилизации исчезли? — спросил я. Я достаточно взял себя в руки. Врет, скорее всего. Не помню я ничего такого.

―Кстати, — вскользь бросил Див, — не исключено, что ты и твоя феноменальная память является результатом одного из их экспериментов.

Я фыркнул.

―Ты спрашиваешь, что их погубило? — продолжал Див. — Не атомная война, и не биологическая. И даже не генетическая. Их погубил… — Див выдержал классическую паузу, — псевдогуманизм.

―Что-о? — не выдержал я.

―Псевдогуманизм, — повторил Див. — Это когда к псевдолюдям относятся так же, как к настоящим. И в результате они приходят к власти и уничтожают цивилизацию, в которую не смогли вписаться и которую не смогли признать.

Interludus

Груг занимался простой, но очень ответственной работой: он жег денежные банкноты. Жег он их под пятками у какого-то висящего греш­ника, но ни на самого грешника, ни на его пятки Груг никогда не обращал ни малей­шего внимания. Он даже не знал: на чем висит грешник, за что подвешен?

Гругу нравился огонь. Он зажигал одну банкноту от другой, подносил их к пяткам — это являлось обязатель­ным условием выполнения работы — и любовался бегущими по бумаге язычками пламени.

Банкноты попадались разные: зеленые, голубые, фиолетовые, красные, коричневые. А пламя неизменно было одно: желтое. Ну, иногда с красноватым отливом. Гругу нравился такой цвет. Он смотрел на пляску язычков пламени и мечтал.

Мечтал о том, когда пройдет предварительные, испытательные и подготовительные стадии, станет совсем-совсем большим и ему позволят самостоятельно разжигать большое Пламя…

по смоляной реке

Река смолы медленно текла в темных берегах. И по ней так же медленно перемещались пловцы не по своей воле.

Они вскидывали руки в стиле кроль, но делали это будто при замедленной съемке. И смола тянулась за их руками.

Мне движения пловцов напомнили неторопливую работу тестомешалки, только вот окружающая среда была не белой, а черной. И раскаленной: от некоторых рук, случалось, отрывались большие лохмотья пузырящейся кожи и тогда пловцы более свободно взмахивали этот раз красными от ожогов руками. Но такая картина длилась недолго: при очередном погружении руки вновь покрывались слоем липкой смолы. Некоторые гребли уже голыми костями.

―Они здесь? — спросил я, указывая на смолу.

―Здесь и там, — развел руками Див, указывая на срывающийся в верхнем течении смоляной водопад, где черной пеной пузырились бурные водовороты, миновать которые ни у кого из страдальцев не хватало сил, и пловцы всё возвращались и возвращались под падающую струю раскаленной смолы.

Растянутый между двух столбов цепями, глядя на речной пейзаж, стоял улыбающийся грешник. Его раскинутые руки будто обнимали окружающее.

Острые спицы, воткнутые в разных местах, казалось, не могли быть причиной столь прекрасного настроения. Или я ошибался?

―Чему радуешься? — спросил я. — Пейзаж вроде не способствует. Во всяком случае, оптимизма не вселяет.

Грешник будто ждал моего вопроса, чтобы высказаться:

―При жизни я был мазохистом. Причем самомазохистом: я мучил себя сам. Но не садомазохистом: мне доставляло удовольствие испытывать боль, а не причинять ее себе. Чего я только не делал! — мечтательно прикрыл он глаза. — Приятно вспомнить. Сейчас это мне пригодилось: я испытываю наслаждение от тех мучений, которым меня здесь подвергают.

И он с готовностью подставил руки чертенятам, подбегавшим со свежими стальными крючьями.

―Не жавидую шадиштам! — прошептал он растягиваемым ртом.

―Этот, похоже, наслаждается? — кивнул я на него Диву.

―До поры до времени, — туманно протянул Див. — Это спецзаказ…

INTERLUDUS

Габр тащил стальной крюк и надрывался от тяжести.

Он с ненавистью смотрел на человека, спокойно стоящего с на растяжку примотанными к каменной стене руками и ногами и завидовал ему.

"Стоит… гад! А тут надрывайся, тащи крюк, вонзай в него. А он хоть бы пальцем пошевелил. Еще и улыбается! Вот так всегда: одни работают, а другие ничего не делают!"

Габр пнул грешника, но в ответ тот улыбнулся еще шире.

"Ударь его по щеке — он вторую подставит, — мелькнула в голове у Габра строка из инструкции. — Как же уесть-то его? А если так?" — мелькнула совершенно дикая мысль — и Габр потихоньку, преодолевая себя, ласково, жалеючи попробовал погладить мученика по плечу.

Лицо грешника исказилось в страдальческой гримасе.

Так Габр понял, что ласка тоже может быть мучением — в зависимости от того, кто, когда, как и к кому ее применяет.

див поясняет

―А это не нарушает ваши адские каноны? — спросил я.

―Ну, какие они адские, — поморщился Див. — Я же тебе говорил: таков наш мир. И его ничто не может нарушить.

―Ну, ты и оптимист, — хмыкнул я.

―Само слово "оптимизм", — подхватил Див, не утерпев, чтобы не высказаться, — произошло от словосочетания "оптимальный мистицизм", то бишь оптимальное следование всем научным законам мистики. Окончание "изм" и говорит о научности, истинности. Дай любому слову такое окончание — и оно сразу станет научным! Сравни: коммунизм, социализм, иудаизм. Любое окончание на "изм" указывает на глубину, правильность, истинность.

Я хмыкнул:

―А христианство?

―Что христианство? — лениво протянул Див. — Во-первых, у него "изма" нет, а во-вторых, вспомни историю христианства хотя бы на Руси и ты согласишься, что более реакционной религии, сыгравшей столь отрицательную роль в жизни русского народа, у вас не было. Вспомнить хотя бы татаро-монгольское иго. До принятия христианства россы были самым могучим, самым воинственным племенем — Олег свой щит прибил аж к вратам Царьграда! И вот свиньей им подложили христианство. В девятьсот восемьдесят восьмом году. А в тысяча сто тридцать седьмом, то есть через сто пятьдесят лет, начинается иго.

―Почему такой большой срок? — удивился я.

―Срок вовсе не большой, — возразил Див. — Дело в том, что идеям нужно время, чтобы овладеть массами. А уж когда овладели… амба! — с массами можно делать все, что угодно. Идея о том, что надо подставлять правую щеку, когда тебя бьют по левой, была очень оригинальна! — он зажмурился от удовольствия. — И все: нет России.

―Но ведь она возродилась! — возразил я.

―Но в каком виде! И то потому, что идея непротивления злу насилием не отброшена, — туманно пояснил Див и продолжил. — Теперь пойдем дальше. Христианство не препятствовало возрождению на Руси рабства — крепостничества. Вспомни: и Юрьев день отобрали! Крестьян можно было бить, убивать, всячески наказывать, — глаза его садистски разгорелись, — продавать, как скот! Что вытворяла одна Салтычиха!

―Но в Европе христианство освободило людей, — возразил я. — И вообще сыграло положительную роль…

―Что русскому здорово, то немцу смерть, — процитировал Див Гоголя, — и наоборот: что немцу хорошо, то русскому смерть. А все остальное, пусть и в Европе? Под лозунгом "не убий!" лежат горы трупов… Исключая тех, что сгорели на кострах.

―Это я уже слышал, — отмахнулся я.

―Ну и что? — возразил Див. — Повторение — мать мучения.

―А ты-то чего беспокоишься?

―Да я-то ничего, это ведь только соус.

―Что?

―Соус, — пояснил Див. — Любая религия — соус. Я же тебе говорил.

уровни

В конце концов, мне надоела бессистемность (аналогичная работе земных гидов), с которой Див таскал меня по разным — интересным с его точки зрения — местам его родного ада. И я решил взбунтоваться.

Я резко остановился, повернулся к нему — он от неожиданности отпрянул — и произнес:

―Может, сначала ознакомимся со структурой вашего обиталища?

―Я думал, ты и так все знаешь, — пробормотал Див.

―Знаю, не знаю, а уточнить не помешает, — уклончиво ответил я. — Что ты там намемекал о повторении?

―А знаете ли вы, что по джайнским воззрениям структура вашего мироздания напоминает стоящую женщину? — начал Див тоном заправского лектора. — И миры слоятся сверху вниз, составляя ее тело. И называются согласно месторасположению: головные миры, шейные миры и так далее… Так вот, Земля, согласно этим воззрениям, находится в…

―Не надо, — мрачно перебил его я. — Мы поняли это еще на Земле.

―Хорошо, — обреченно вздохнул Див. — Наиболее полно со структурой нашего мира был ознакомлен Даниил Андреев, как особо посвященный…

И он подал мне золотую пластинку, на которой было выгравировано:

"Миры возмездия (по Даниилу Андрееву)": 1.Скривнус

2.Ладреф

3.Морóд

4.Агр

5.Буствич

6.Рафаг

7.Шим-биг

8.Дромн

9.Фукабирн

10.Окрус

11.Гвэгр

12.Укарвайр

13.Пропулк

14.Ырл

15.Биаск

16.Амнуц

17.Ытрыг

18.Журщ

19.Суфэтх

―А у вас прогресс, — заметил я, изучая пластинку. — Данте описывал всего девять кругов ада, а сейчас, я вижу, девятнадцать.

―Данте написал три части "Божественной комедии"… — начал Див и скривился: — Воистину: все, что божественное — комедия! Так вот, он описал Ад, Чистилище и Рай. Но на самом деле все это — одно и то же.

―Как одно и то же? — растерялся я.

―А вот увидишь! — выпалил Див и продолжил более спокойно: — Нет ада и рая — по отдельности. Это было бы слишком большой роскошью. Есть обыкновенный потусторонний мир, в котором живут обычные потусторонние существа. Не ангелы, не черти, не светлые и не темные силы — так, нечто среднее… Они постоянно хотят кушать — как любы существа. И им хочется то мяса — переводя на земной аналог, — то мороженого. А по-иному они добывать пищу не могут, потому что существуют исключительно за счет людей: лишь люди производят ту "тонкую материю", которую они, чудовища, только и способны поглощать.

Я слушал обалдело. В устах Дива и трюизм зазвучал неожиданным откровением. А Див продолжал:

―Но и это еще не все. Чудовища — это те же самые люди, которые ранее жили на Земле, а потом умерли. Бывшие люди, прошедшие семь, двенадцать, тридцать три круга — и снова вернувшиеся на второй, если считать Землю первым. Да, они испытывают неземное блаженство, поглощая ту пищу, которую им предоставляют люди, но и сами являются пищей для кого-то… Для кого? Для того, кто создал всю эту чертову карусель, чехарду, перепутанную спираль? Но создал ли ее кто-нибудь?

Див замолчал. С минуту я стоял молча, переваривая услышанное, потом сказал:

―Я прожил на Земле семьдесят тысяч лет, но с такими воззрениями не встречался…

―А почему так много? — удивился Див. Я решил малость разыграть его. Да и самому требовалась небольшая разрядка:

―Понимаешь, первоначально я родился в Японии, там мне пожелали "банзай!" семь раз, а я понял это буквально.

Див хмыкнул. Я продолжил:

―Почему я такой? Кто его знает — ошибка природы, должно быть. Одни транссексуалами себя ощущают, другие бисексуалами, третьи гомосексуалами… Тьфу! Что меня на эту ерунду потянуло? Есть дальтоники, ясновидящие… А я вот яснопомнящий… помнящий все свои рождения… нет, рождения-то я как раз и не помню, зато жизни помню практически все. Тоже аномалия, дефект Господа-бога… Ну и что? Мне нравится. Вернее, я привык. А может, мне удастся открыть в этом мире "тайну своего рождения", как было модно искать в 18-19 веках. В те времена появилось множество незаконнорожденных детей. А откуда все бралось? Да от идиотской "морали", согласно которой бросать ребенка было незазорно, а рожать вне брака — зазорно!

Див благосклонно выслушал мои излияния, не проронив ни слова. Я же решил уяснить структуру посюстороннего для меня ныне мира полностью:

―Почему же так получается, что все, ранее побывавшие у вас, передавали впечатления по-разному. Они что, видели разные миры?

―Был у вас один ученый, Гегель, — заметил Див. — Так вот он верно открыл, что Абсолютная идея способна к саморазвитию. То, что ты видишь сейчас — и есть результат саморазвития Абсолютной идеи. Вергилий посетил нас очень давно, Данте побывал здесь в свое время, Даниил Андреев — в свое, а ты — еще по прошествии определенного количества лет. Поэтому все вы видите разное, хотя и одно и то же.

При жизни Данте людей на Земле обитало относительно мало, потому и ад был невелик: отделы его для разных типов грешников разделялись всего лишь рвами.

Даниил Андреев описывал уже гораздо большее количество разделений: не рвы отграничивают разные типы грешников, но целые миры созданы для того, чтобы вместить одинаковых грешников‑гниешников. С одной стороны, людей становилось все больше, с другой — они придумывали новые и новые грехи. Мы должны идти в ногу с веком!

Див замолчал и вдруг спросил:

―Библию знаешь?

―Последний раз изучал в рамках школьной программы советской школы, — признался я.

―Понятно… Ну что, начнем путешествие по кругам ада?

―Поехали! — махнул я рукой.

Див исчез и вернулся с неким полупрозрачным подобием автомобиля — может быть, чтобы я чувствовал себя удобнее. Хотя бы чисто психологически.

Одно из двух: либо ему надоело таскать меня в руках, либо надоели сетования по поводу тасканий.

Транспортное средство смотрелось достаточно странно: все составные части будто намечались, и в то же время выглядели абсолютно прозрачными — словно небольшое искажение перспективы.

Где и как он его добыл, рассказывать Див не стал.

interludus

Гэргу, Грэгу, Гругу и Гургу повезло, им доверили ответственную работу: они должны были носить Посланника.

Перед работой они распределили функции, в полном соответствии с желаниями и наклонностями каждого:

―Я буду колесами, — сказал Гург и закрутился на месте. Ему, как самому беспокойному, трудно было усидеть, он все время куда-то спешил, торопился, так что работа колес подошла ему в самый раз.

―Я — двигатель, — спокойно и основательно заявил Груг и заурчал, как пятисотсильный мотор. Никто не спорил: на Груга можно было положиться: надежный, основательный товарищ, не подведет.

―Я буду кузовом, — зевнул Грэг. Как самый ленивый, он не любил двигаться, поэтому из всех видов работ предпочитал лежачую.

―А я буду "баранкой"! — надменно произнес Гэрг и рожки его сами собой сложились в кольцо. Гэрг любил распоряжаться и управлять и всегда болезненно относился к любым посягательствам на свои поползновения. Но сейчас никто не стал оспаривать его желание: всех прекрасно удовлетворяла их собственная роль. К тому же они прекрасно понимали, что управлять будет не Гэрг, управлять будут Гэргом. Не понимал этого разве что сам Гэрг. А может, и понимал, но цеплялся за кажущуюся самостоятельность, иллюзию главенства в машине. Либо его вполне устраивала функция передаточного механизма: не обязательно рулить самому, достаточно быть у руля. Или быть рулем. Пусть крутят в разные стороны, но зато держатся!

―А я, я кем буду? — неожиданно выскочил младший братишка Грэга, Гэгр.

Друзья переглянулись. Роли как будто распределены, да и к чему им маленький пацан? Но за любую инициативу, если она не шла во вред делу, насчитывали дополнительные очки. Можно было попытаться приспособить Гэгра к их компании так, чтобы он им не мешал, и на этом заработать зачет по практике.

―Ладно, — снисходительно усмехнулся Гэрг. — Ты будешь бензинчиком.

―А что мне делать? — обрадованно спросил Гэгр.

―Будешь бежать сзади и вонять.

―Это я умею! — радостно завопил Гэгр.

Работать машиной-носителем несложно. Кроме обязательной отработки школьной практики, друзья надеялись посмотреть мир, побывать в тех местах, где бывать еще не приходилось.

по долинам и по взгорьям

Мы выехали за город, где дорогу окружал горный пейзаж из, казалось, вылизанных языком и зализанных кверху острых голых скал.

Проезжая по пригородной местности, я обратил внимание на полупризрачных существ, шагающих по, казалось бы, довольно крутым склонам без особого напряжения. Одно из них, слегка смахивающее на человека, остановилось и, стоя во весь рост, разглядывало нас, приложив переднюю конечность ко лбу.

―Как же они не падают! — вырвалось у меня.

―Куда? — удивился Див. — Это существа иных материальностей. Или метареальностей… — засомневался он.

―То есть?

―Они находятся в пространстве иных измерений, но видимых из нашего мира. У себя они твердо стоят на ногах. А наш мир им вроде как до лампочки.

―Ага! — я не понял, но сделал вид.

Неожиданно низкие черные облака разошлись — зона действия городских промышленных выбросов закончилась, и появилось солнце. Ну, солнце не солнце… вернее, светило, да вот только было оно не круглым, а квадратным.

"Неужели "Квадрат" Малевича?" — подумал я.

Я обратил на него внимание Дива, но тот отмахнулся:

―Здесь и не такое увидишь!

В придорожных болотах томились души самоубийц — как пояснил Див. Они переползали по колено и по пояс в грязи, что-то зачерпывая с глубины длинными черпаками, похожими на армейские разливательные ложки.

―Что ребята, торф добываете? — крикнул я им, попросив Дива остановиться на мгновение.

―Угадал, — процедил сквозь зубы грек в длинном хитоне. — На Каширскую электростанцию

―Самоубийство — работать здесь! — произнес другой.

―Начинают понимать! — обрадовался Див и обратился ко мне: — Кстати, ты слышал о хроническом самоубийце?

―Откуда? — пожал я плечами.

―О-о! — загорелся Див. — Это такая интересная история…

рассказ о ХРОНИЧЕСКом САМОУБИЙЦе

Он ненавидел жизнь. Он ненавидел ее, казалось, с самого детства, но тогда ненависть его была неоформленной и недосформулированной, слабовыраженной и только после достижения совершеннолетия развернулась в полную силу.

Кто знает, почему он был такой? Очевидно, в системе снабжения душ человеческими телами (а может, человеческих тел — душами) произошел сбой. Если время от времени появляются транссексуалы, то есть люди, утверждающие, что они чувствуют себя человеком иного пола, чем выглядят, то почему не произойти и такому сбою?

И кого в том винить? Господа-бога? Неловко как-то, в самом деле… Всеведущий, всезнающий — и вдруг такой казус.

Козни дьявола? Но опять-таки: как всесильный Господь не может укротить вроде бы не столь всесильного дьявола?

А если силы у них равны — получается, мир биполярен? И мечемся мы между дьяволом и богом, не зная, кого и о чем просить, а пуще всего желая, чтобы оставили нас в покое и дали возможность жить самостоятельно. Не получается. Не дают. Ни тот, ни другой — несмотря на проповедуемую свободу воли.

Мечусь я между дьяволом и богом

А кто есть кто – так и не разобрал:

Как – если ощущение убого –

Отыщешь друга меж оскал забрал.

Диавол скрылся за елейной речью,

Бог дьявольскою карой пригрозил

И сохранить природу человечью

Мне самому, увы, не хватит сил.

Кое-кто говорит, что это аллегория: и бог и дьявол — всего лишь символы, сражающиеся в человеческой душе и кто победит, тот и определяет, будет ли человек творить Добро или Зло…

Все хорошо, но как быть с сотворением мира? Или это тоже аллегория? Или есть разные боги и дьяволы? Одни вне нас, другие — внутри? Опять неувязочка.

Впрочем, к начатой истории это отношения не имеет.

Итак, он не любил жизнь.

Возможно, каждому человеку что-то не нравится в окружающей действительности, и каждый, осознав это, поступает по-своему: некоторые (большинство) смиряются, находя прекрасные оправдания своему бездействию: "плетью обуха не перешибешь", "не мы придумали — не нам и отменять", "Христос терпел и нам велел" и тому подобное. Некоторые пытаются изменить все — от собственной жизни до жизни страны и мира, занимаются деланием революций, богостроительством, богоискательством и богоборчеством; некоторые уходят из жизни в надежде на… Но на что?

Он кончил жизнь самоубийством. Не буду подробно расписывать, что именно он сделал — это не пособие для начинающих самоубийц. Не буду даже вкратце намекать — случай не имеет ни малейшего значения для повествования и потому опускается. Просто привожу факт: он покончил с собой.

И был неприятно удивлен, узнав, что жизнь не кончается после смерти. В соответствии с теорией о переселении душ, культивируемой индусами, но годящейся в принципе для любой души, он тут же возродился… в корове. Хотя непонятно: вселилась ли его душа случайно в наиболее подходящую корову (вернее, теленка), или же была специально кем-то направлена? Но этот кто-то не показывался! А ему очень хотелось узнать — действительно ли после смерти увидишь то самосветящееся существо, которое… ну и так далее — кто читал описания "жизни после смерти", тот уже понял. Дальнейшее повествование свидетельствует о том, что этот "кто-то" все-таки был, что он давал ему шанс… Но — тс-с-с!

Итак, он возродился в облике священной индуистской коровы, но сохранил прежнее отвращение к жизни. В результате жизнь его намного осложнилась: умереть он мог только естественной смертью, или же в результате теракта какого-нибудь фанатика-мусульманина, желающего таким образом насолить братьям-индусам. Его сидение на взлетной полосе аэропорта — он хотел попасть под самолет — ни к чему не привело: его с почетом погрузили на ручную тележку и вывезли с территории аэродрома.

Пришлось ему прыгать со скалы в окрестностях Бомбея.

После этого он возродился — должно быть, для контраста —обыкновенной коровой где-то в средней полосе России. Здесь корова хоть и не рассчитывает на особое долголетие, однако при нормальном уходе и достаточной обеспеченности кормами вполне способна прожить отведенные ей (опять же — кем?) 20-25 лет. Но он (или на этот раз — она? Нет, все же он, хотя "самоубийца" тоже вроде бы женского рода — согласно правилам русской орфографии), помимо сохранения тяги к самоубийству, еще и оскорбился вторично выделенным коровьим телом, которое было достаточно вместительным и, на какой взгляд, даже красивым. Но есть такие люди, которым ничем не угодишь. Вот к таким он и относился.

Однако — надо отдать ему должное — он не стал бросаться под поезд. И не только для того, чтобы избежать ненужных параллелей с судьбой Анны Карениной (самого романа он не читал, как многие из нас, но был наслышан о развязке), а еще и потому, что не хотел, чтобы поезд случайно сошел с рельс (такие случаи бывали), или чтобы машинист, применив экстренное торможение, не набил кому-нибудь из пассажиров шишку.

Он просто загрустил, перестал принимать пищу и рачительный хозяин после некоторых попыток вылечить животное (корова не была колхозной и какой никакой досмотр за ней имелся) попросил дядю Гришу, который в деревне занимался забоем скота (и вообще забойный был человек), прирезать ее.

Поэтому ли — что факта самоубийства будто бы не было (формально, хотя по сути он выбрал орудием дядю Гришу), — или же потому, что ему давался еще один шанс, он был вновь возрожден в собачьем теле, в коем тоже долго не задержался, найдя смерть на автомагистрали Москва-Симферополь между Тулой и Орлом.

Далее пошло по нисходящей: курица, всполошенно кинувшаяся под колеса проезжавшего автомобиля в Вероне (он осознавал неоригинальность поступка, но ничего поделать не мог: выбор у него был ограничен), — дождевой червяк, нагло вылезший из земли прямо перед носом у рыболова на Влтаве, — комарик, сладострастно севший на нос (среди бела дня!) одной дамы в Новом Орлеане.

И, наконец, он возродился… вирусом гриппа и, среди тысяч других вирусов летел, подгоняемый потоками воздуха, с азиатской части субконтинента на европейскую. Но, в отличие от собратьев, он не стал искать чью-нибудь уютную носоглотку, а, едва вдали показались белые дома большого города, свернул на блеск привлекательной вывески "АПТЕКА" и, проникнув в ма-а-а-люсенькую щелочку между двойными рамами, отыскал незапечатанную таблетку ремантадина и приник к ней всем своим существом…

по дороге

―Ну, и что от него в конечном счете осталось? — заинтересованно спросил я.

―А ничего не осталось, — развел руками Див, — кроме этой истории.

―Гм, — заразмышлял я. — История — это информация. Информация идеальна. Ваш мир — идеален… в специфическом плане. Не стал ли он больше, чем был, этот хронический самоубийца?

―В специфическом плане, — уклончиво ответил Див.

―М-да, — только и пробурчал я и схватил Дива за клешню: — Тормози!

Прямо по дороге навстречу нам брел высокий человек, не обращая внимания на движущийся транспорт, хотя и не высказывая явного желания погибнуть под колесами машин или копытами раруггов.

Я вышел из "машины". Собственно, машиной назвать наше транспортное средство, повторюсь, было нельзя: мы просто сидели черт знает на чем и двигались над поверхностью почвы. Однако достаточно быстро.

Легкое искривление окружающего пространства если и имело место вокруг нас, то вскоре я перестал его видеть. Должно быть, привык.

Мужчина подошел поближе, продолжая не замечать никого вокруг. Он что-то говорил — не то пел, не то декламировал.

Я прислушался.

―Я был ревностным христианином… — глухо, вздрагивая при каждом звуке своего голоса, говорил мужчина, — а Бог оставил меня. Я понимаю: земная жизнь дается как испытание, но загробная-то — как искупление или награда! Что же я делал не так, что попал в ад? Я соблюдал все посты, не пропускал ни одной службы в церкви — ну разве когда болел… каждый день читал Библию — и ничего, кроме Библии! Всегда исправно причащался и исповедовался… Никогда не грешил… И вот теперь — здесь! За что, Господи! — возопил он, заливаясь слезами и удаляясь от меня.

А я вспомнил, что знал его когда-то по земной жизни. Где, то бишь, это было? В Англии или России? Действительно, человек вел чуть ли не святой образ жизни. Может, в мыслях грешил? Нельзя под таким прессингом находиться: все время боясь согрешить. Не надо об этом думать? Да он и не думал, наверное — это было структурой его жизни. И, тем не менее… Ладно, запомним и это.

Я пригласил его сесть рядом со мной, как Див ни кривился, но человек упорно не замечал меня и прошел мимо, продолжая бормотать что-то свое.

―Ч-чего только не бывает на свете! — легкомысленно произнес Див и вдруг направил "машину" куда-то вниз, вглубь земли… то есть почвы.

Геометрия этого мира явственно отличалась от земной: стоило нам пересечь границу почвы, как впереди вновь расстелилась ровная дорога. А я-то думал, что придется уворачиваться от падающих сверху комьев земли и кусков камня — машина не выглядела герметичной: когда я протягивал в сторону руку, то не встречал никакого препятствия.

Впрочем, "ехать" долго не пришлось: Див остановил "машину", перевел себя из сидячего положения в стоячее и пробурчал:

―Дальше пешком… — и шагнул в туманное облачко.

Мы шли по дороге из окоченевших, замерзших тел, в которых если и теплилась жизнь, то в таких количествах, что не позволяла им пошевелиться.

И я вспомнил, как — где, в Бухенвальде? Равенсбрюке? Дальлаге? — я видел подобное. Кем я тогда был? Советским солдатом, совестливым немецким врачом, ужасающемся творимому? Или одним из узников-могильщиков? Запомнилось лишь это: замерзшие трупы и идущие по ним люди. Нет, все же одним из узников, а дорога являлась земным порождением мук устрашения, рожденных одним из больных садизмом мозгов.

―Это что, для запугивания вновь попадающих сюда? — угрюмо спросил я. Не то, чтобы картина меня совсем не тронула — тронула память, а уж память включила настроение. Но своеобразно. Контрпараллельность душевных состояний не однажды поражала меня: в самом радостном событии я мог отыскать грустные нотки, в самом страшном — оптимистические. Так вот, оказывается, откуда все берется — из родовой памяти! Стоп, родовой я ее назвать не могу: у меня не было отцов и матерей в том смысле, в котором они были у всех остальных людей, каждый раз я возрождался в ином государстве и в ином времени. Но… откуда я знаю, как возрождаются все остальные люди? Просто я все помню, а они — забывают. Ладно, пусть будет родовая память, но — феноменальная!

―Это многих славный путь, — уклончиво отозвался Див и остановился у края пропасти.

Мост был. Но очень своеобразный мост. Даже не мост, а сетчатый коридор над пропастью.

―Иди-иди, — пробурчал Див. — Если гастритиков и язвенников нет, не оборвется.

―Ты в каком смысле? — насторожился я. За семьдесят тысяч лет жизни у меня было и то, и другое.

―Мост-то из кишок сплетен, — пояснил Див. — Если материал был качественный — выдержит.

―А если некачественный? — я поджал губы.

―Лечиться раньше надо было! — язвительно проговорил Див. — Чего уж!

―Что-то ты не то говоришь, — проговорил я. — Металлическую сетку вижу я!

―Правильно! — удивился Див. — В крови-то много железа? Вот из него и сетка.

―А кишки? — подозрительно спросил я.

―Сначала плетут сетку, — пояснил Див. — А потом все вымывается, и остается одно железо…

―Сколько там его… — побормотал я.

―Сколько есть, — развел клешнями Див.

Мы осторожно ступили на сетку.

Сначала идти было довольно легко, сетка лишь немного проминалась под ногами, и если не смотреть вниз, то вынести вид провала внизу было можно, несмотря на поднимающиеся снизу едкие испарения. Зато дальше… В сетке пола появились прорехи и разрывы — очевидно, металл здесь сильнее износился. И внизу появились первые лежащие тела…

Идти здесь приходилось, цепляясь за стенки или потолок — такие же сетчатые, как и пол.

Дальше прорехи в сетке становились все больше и больше, она качалась разорванными краями, и тела устилали всю каменистую равнину под галереей…

"Да, такое редкостный садист придумать может", — мелькнуло у меня в голове.

И я представил (руки в это время автоматически цеплялись за все, за что только можно было уцепиться — работали поколения моих обезьяньих предков), как на мост партию за партией загоняют все новых и новых заключенн… грешников, а сзади их подгоняют заградотряды из специально обученных душегубцев, так что вернуться они тоже не могут. Путь остается только один — вперед. А сетка становится все более ржавой: металл коррозирует от капающего пота, от поднимающихся испарений, от каплей кислотного дождя, ломается, рвется под пальцами, оставляя в ладонях ржавую труху, и человек срывается и летит, летит, летит…

Дальнейшее представлялось смутно. Если они остаются лежать под сеткой — их, выходит, что, не оттаскивают в сторону? В назидание следующим партиям, чтобы гаввах… — или что выходит сначала, страх? — шел более интенсивно, или того сорта, что нужно?

Или же все увиденное мной — не более, чем иллюзия, обман зрения?

Сетка кончилась — все же это был настоящий мост, он не обрывался в пустоту, а опирался на противоположный берег обрыва.

Но за мостом нас ожидал знакомый туман, и мы вступили в него.

ряды ада

Я вышел из него и обомлел.

―Пойдем, — потянул меня Див. — Не стой на месте.

―Куда? — чуть не закричал я. Идти было некуда. Передо мной — и слева, и справа, и сзади, на месте исчезнувшего облачка — сквозь землю начали проступать… глаза. Карие, серые, синие, немигающие глаза. Лишенные век, они и не смогли бы мигать.

Вскоре вокруг не осталось ничего, кроме уставленных в зенит глаз. На некоторые наворачивались слезы. И мы стояли на них!

―Пойдем, — снова предложил Див.

―Куда? — тупо повторил я.

―Не все ли равно? — пожал плечами Див. — Стоя на месте, ты причиняешь боль немногим. Двигаясь, включаешь в это число все большее и большее количество людей. Но эта боль кратковременная, хотя воспоминание о ней может остаться на всю жизнь.

И я пошел, стараясь не смотреть вниз и ступать как можно осторожнее, но все равно то и дело оскальзываясь на выступающих из глаз слезах.

―Смелее! — заорал Див, забегая вперед. — Смотри, как надо идти!

Он устремился вперед. Когти Дива рвали глазные яблоки, выворачивая их… из земли? Нет, то была неведомая мне субстанция, и на месте вырванных Дивом глаз в ту же секунду появлялись новые. Но не бесследно: следы Дива медленно наливались кровью.

Див бесновался передо мной, шаркая ногами и выдирая и разбрасывая в стороны все новые и новые глаза.

―Прекрати! — заорал я и побежал за ним, старясь обогнать его и не видеть той безумной пляски, которую он передо мной выделывал.

В беге я старался как можно мягче ставить ногу, чтобы не травмировать тех, по чьим глазам я бежал. И — не удержался на ногах, поскользнулся и упал, заскользил по наливающимся слезами глазам.

Все же тут были не одни глазные яблоки — где-то находились же слезные железы?

Последние несколько метров я проскользил словно по весеннему льду на реке, когда вода уже выступила поверх него. Но здесь была не вода, а слезы, заполнившие пространство вокруг бугорков радужных оболочек.

Я замер, опираясь на локоть. Прямо на меня снизу смотрели до боли знакомые глаза — мои глаза…

Наваждение исчезло. Глаза ушли сквозь почву, просочились и слезы, и вновь подо мной расстилался серый, спекшийся в некоторых местах песок с отдельными торчащими из-под него травинками — точно остатками ресниц.

Или то было не наваждение?

Див поднял меня и впихнул в подоспевшее туманное облачко.

―Площадь забытых сердец! — провозгласил он.

―Почему забытых? — удивился я.

―Ну… разбитых, — нерешительно поправился Див. Но затем прервал сам себя:

―Какие они разбитые? В целости и сохранности. А почему забытые? Да кому они нужны!

Площадь, расстилавшаяся перед нами, напоминала усыпанное красной салатной свеклой колхозное поле во время уборки урожая. Свеклины лежали одна в одну. И медленно пульсировали — сжимались и сокращались.

Потому что это были не свеклины, а сердца. Одно в одно, за рядом ряд. Квадратно-гнездовым способом.

―Идем! — твердо сказал Див.

Едва мы вступили на площадь, устланную сердцами вместо булыжника, как все сердца согласованно забились в такт, причем момент наибольшего их разбухания совпадал с постановкой на них ноги.

Шаг, шаг, шаг — мне становилось непонятно: сердца ли бьются в унисон наших шагов, или же мы маршируем, повинуясь заданному ими темпу?

Мое сердце включилось в общий ритм. Насчет Дива ручаться не могу, а со мной было именно так.

По сердцам шлось не в пример легче, чем по глазам: по крайней мере, они не смотрели столь укоряюще.

Оглянувшись назад, я заметил, что цепочки наших следов вполне заметны, они легко выделялись на общей массе бьющихся в унисон сердец: те, на которые мы наступали, начинали биться вразнобой. А некоторые, похоже, останавливались.

Таким образом, несмотря на отсутствие песка, пыли, вспаханной земли и прочих атрибутов легкого оставления следов, следы мы все же оставляли.

"Ать-два, ать-два!" — сердца вспухали и опадали под нашими ногами.

―Что дальше? — угрюмо спросил я, когда мы миновали бордовую, словно кремлевская стена в Москве, площадь забытых (или разбитых) сердец. Впрочем, после нашего прохода, а особенно после когтей Дива, некоторые из них вполне стало возможно именовать разбитыми. — Прогулка по печени? Или по почкам?

―Это не столь впечатляюще, — пробурчал Див, видя, что меня "сердечная" прогулка мало зацепила.

И все же он не удержался, и, хотя и без комментариев — но все было понятно и без них — провел меня через небольшое болотце в неглубоком овражке, вязко хлюпающее под ногами.

В грязной белесоватой мерзости, податливо расползающейся в стороны под ногами — точь-в-точь дерьмо гепатитчика — я легко угадал кусочки мозгов с остатками извилин.

— скривнус, —

объявил Див, выбравшись из овражка. — С него все начинается.

Потянулись серые холмы и ложбины.

За холмами бродили громадные черные тени.

В ложбинах сидели люди. Они сидели на корточках и чем-то занимались. Не то выкапывали съедобные луковицы, не то ловили съедобных насекомых друг на друге.

Лица их были размыты, глаза, губы, нос — лишь угадывались, а не виделись отчетливо. Ни мужчин, ни женщин различить среди них я не смог.

Мы проходили котловину за котловиной, а пейзаж не менялся.

―Может, хватит шастать? — грубо остановил я Дива. — Дай спрошу у кого-нибудь что-то…

―Хорошо, — неожиданно легко согласился Див.

Он остановился перед обширной котловиной, где группка рабочих, переругиваясь, собралась вокруг ржавого остова трактора ДТ‑54. Некоторые сидели и надраивали старые железины песочком и воняющими соляркой тряпками, которые подбирали тут же.

―Ты иди к своим, а я — к своим, — и Див ловко перемахнул через высоченный вал-бруствер, за которым маячили неясные чудовищные тени, полускрытые в разреженном тумане.

Я медленно побрел к оставившим работу и всматривающимся в меня людям.

Неужели у них действительно нет лиц? А может, у меня что с глазами? Или состояние атмосферы — туман вокруг.

―Здорово, земляки! — я подошел поближе. И увидел и лица и все остальное. Торопился, должно быть Даниил Андреев, вот и не стал разглядывать вблизи. Да и то сказать: такому праведнику, каким он себя считал, к лицу ли снисходить до ввергнутых в адские мучения? Тем более что добродетельный христианин не должен сочувствовать грешникам — дабы сделать им добро.

―Здоровья пожелать не могу, — отозвался один из них, делая шаг навстречу, — а надежду предлагаю. Я — бригадир. Ты откуда будешь?

―И сам не знаю, — пожал я плечами.

Двое стоящих рядом с бригадиром понимающе переглянулись.

―Здесь я буду, или еще куда определят, — продолжал я. — Не знаю пока.

―Ладно, — решил бригадир. — Сначала я тебе все расскажу, а там посмотрим.

―Что вы делаете? — спросил я.

―Трактор собираем, — признался бригадир, воровато оглядевшись по сторонам. Или он не знает, что сверху все прекрасно видно?

Я повторил его жест и присвистнул. Отсюда казалось, что поле бесконечно простирается во все стороны. То ли туман скрывал валы, то ли…

―Зачем? — решил спросить я.

―Хоть какая-то, но работа. Все не сидеть, сложа руки. Да и к тому же…

Со свистом из-за гребня котлована прилетела еще одна ржавая железяка и вонзилась в песок.

С радостными криками двое бросились к детали, вытащили ее из песка и подтащили поближе. Остальные тоже подтянулись. Очевидно, подобное событие случалось не часто.

―Так, — плюнул бригадир, бросив беглый взгляд на деталь, — это с комбайна СК-4. Опять не то прислали, что надо!

―Да нешто они соображают? — пожаловался один из рабочих.

―Может, специально, — пожал плечами второй.

―Мне не нужна твоя работа, мне надо, чтобы ты мучился! — процитировал третий.

―Ладно, — оборвал разговоры бригадир и повернулся к четвертому, — что будем делать, Кулибин?

Четвертый, молчавший до сих пор, повертел деталь в руках, что-то прикинул и отошел в сторонку, к стоящим поодаль верстаку и приспособлению, смахивающему на помесь токарного станка и швейной машинки.

―Идите с ним, — распорядился бригадир, — ты и ты. Будете крутить по очереди.

―Что вы хотите? — поинтересовался я.

―Отремонтируем трактор — и рванем на нем через пески, — ответил бригадир, видно, решив признать меня за своего.

―А горючее?

―Из тряпок наотжимаем. У нас уже две канистры есть, — похвастался он. — Прикопали в надежном месте.

―Думаешь, позволят?

―Надо же иметь хоть какую-то надежду. Больше здесь ничего нет, — он исподлобья посмотрел на меня.

Из-за бугра неожиданно выпрыгнул Див. Рабочие отшатнулись от него с возгласами ужаса.

―Чего людей пугаешь? — напустился я на него.

―Я почувствовал, что тебе могут понадобиться пояснения… — смиренно доложил Див сложив клешни на груди, похоже, стараясь компенсировать свою дикую выходку.

―Не беспокойтесь, он со мной, — успокоил я бригадира. Тот угрюмо молчал.

Я повернулся к Диву, указывая на трактор:

―Позволят?

Тот покачал головой:

―Разломают.

Бригадир исподлобья слушал наш разговор.

―Все равно будем делать, — упрямо сказал он. — А там посмотрим…

Он хотел добавить что-то еще, но сдержался. Но в глазах его поблескивало наличие какого-то сюрприза.

―Сделают — поднимутся на слой выше, — хмуро пояснил мне Див, нарушив молчание.

―А откуда детали берутся? — спросил я Дива.

Но мне ответил бригадир:

―Э-э, милок, да у нас в любом колхозе возле МТС… — и он махнул рукой.

Похоже было, что он несколько стесняется Дива. Или опасается, что было гораздо вернее.

―Исчезни на пару минут, — обратился я к Дивергилию. Тот незамедлительно и буквально исполнил мою просьбу.

Я решил поспрашивать других работников.

―Я тут уже второй раз, — признался "Кулибин". — Меня зовут Михал.

―А за что? — спросил я, на всякий случай назвав себя.

―Сделал машину времени. Из кидаемых ими деталей. У них же тут ад сквозной, от прошлого до будущего. Вот и не разобрались, кому что кидать можно. А я сборщиком их у себя работал. Ну и поколесил немного по их адам… Но все равно поймали, черти, — и он покрутил головой.

С легким свистом на землю упал еще кусок металла. Бригадир метнулся было к нему, но рассмотрел внимательно и разочарованно отбросил в сторону:

―Кольскую сверхглубокую бурят… Кусок буровой коронки обломился…

―А вы не пробовали? — и я кивнул вверх, на длинную штангу бура, исчезающую в низко нависших облаках.

―Пробовал, — поморщился бригадир, — за ноги стащили.

―И долго вы тут… крутитесь?

―Да я уже счет векам потерял, если признаться. Из одного ада в другой бросают.

―А сказали, за что?

―Да ну! Это не Страшный Суд… да и там, я думаю, ничего не скажут, посчитают, что сам должен знать. С обычным земным судом можно сравнить: не такой, приговора не зачитывают. Просто вдруг оказались здесь, а тут уже и другие люди. Так, догадывался кое-кто. Кто-то помнил, что умер, кто-то еще что… А почему и за что именно сюда отправили — кто знает? Там же, — он махнул рукой вверх и в сторону, — никто ничего не говорил. В церкви. Набор общих фраз и мест. За какой грех куда? Вроде и выполнял всё, исповедовался, причащался… — он вздохнул. — Ну, ничего, это не самое страшное.

Один работник во время всех разговоров не сдвинулся с места, продолжая начищать одну и ту же железину.

Я подошел к нему и спросил, что он делает.

―На Земле работал, здесь работаю… Нам привычно.

―Но там вы не задумывались о боге… поэтому и попали сюда.

―И тут не задумываемся. Значит, ему надо, чтобы мы всю жизнь работали. Сам же сказал: "в поте лица будете добывать себе пропитание". Вот и добываем.

―А если не работать?

―Есть и такие. Корабль забирает. Черный. И увозит на следующий слой. Низший. Но говорят, оттуда проще выбраться.

―А вы не пробовали?

―А зачем? Я тут привык. Мне чем место менять… — и он махнул рукой.

Я оглянулся вокруг: кого бы еще спросить. И заметил Дива, стоящего в сторонке.

―Пойдем, — сказал он. — Две минуты прошли.

Но я захотел посетить еще одну котловину.

Собравшиеся в ней люди молчали. Но каждый по-своему.

В глазах одних светилось знание. Они твердо знали, что в глубинах океана пасутся стада сельдей, а облака несутся по небу под влиянием перепадов атмосферного давления.

В глазах других светилась вера. Они твердо верили в то, что все происходящее вокруг них не имеет ровно никакого значения — если регулярно возносить хвалу Всехвысшему, который один отвечает за все происходящее на свете.

В глазах у третьих… ничего не светилось. Нет, иногда проблескивала искорка голода — и тогда они шли искать что-нибудь съестное, — а иногда вспыхивал огонь ярости и они рычали и кусали себе подобных, а особенно тех, у кого в глазах светилось что иное.

―Пойдем? — спросил Див. — Ты убедился?

―Три раза! — я назидательно поднял палец. И Див перенес меня в третью котловину.

Здесь спорили о сельскохозяйственном производстве. Они высаживали растения и следили за каждым их движением. А попутно теоретизировали:

―Подобно тому, как существует два взгляда — например, на растения: они доверчиво тянутся к солнцу, а их люди подло срезают и съедают. Так же и люди…

Второй был выразителем иной точки зрения:

―Растения — источник пищи и энергии. Их надо любить, и я их люблю — хотя бы потому, что не могу жить без них. И потом: они такие красивые…

Спор, на мой взгляд, был не столько бессмысленным, сколько беспочвенным, хотя велся как раз вокруг обработки почвы:

―Как мудро устроено: именно весной, когда корешки готовы двинуться в путь, начинает таять снег и земля становится рыхлой, мягкой — чтобы им было легче…

―Или наоборот: корешки трогаются в путь только тогда, когда земля становится рыхлой и мягкой…

―М-да…

И, непонятно откуда, выкристаллизовалось мнение:

―Основное — знание.

Второй возразил:

―Знание — о чем?

―О стихиалях, — произнес первый и неуверенно добавил, — хотя бы.

Второй усмехнулся:

―Стихиали, стихиали… Напашешься на поле с утра до вечера — до стихиалей ли тут? Я чувствую, вижу — по легкой дымке, мареву над полем, — как из него влага утекает. Надо срочно закрыть ее в земле, не дать испариться… чтобы кукурузе да пшенице больше досталось…

На мгновение он замолчал.

Воспользовавшись этим, в разговор вклинился четвертый, до того молчащий:

―Ну, хорошо, а ежели я эту стихиалю проглочу? Давеча шел низом, у реки, да как вдохнул полной грудью — аж засмеялся, так хорошо стало, легко дыхнулось… Что, если это стихиаль в меня вошла? А дальше она куды пойдет? Куда денется?

Мы сделали несколько шагов. Вернее, Див потянул меня. Я бы с удовольствием остался и послушал рассуждения человека о контактах со стихиалями.

инклюзия

―Ты читал, как Пушкин отзывался о своих детях? Это выб… говорил он, а не дети. Просто вы многого не знаете.

―Зато какие стихи!

―Один из последователей Чикатило тоже писал стихи, причем прямо на теплом трупе своей жертвы. И, говорят, неплохие стихи. Ты не считаешь, что польза от них перевесит его вред?

―А сколько стихов, может быть, могли написать нерожденные дети — потомки тех девочек, что были убиты? И потом: в стихах неизбежно останутся психологические следы того преступления, после которого оно написано. И я не уверен, что кто-нибудь, прочитав его стихи, не совершит такого же преступления: стихи могут натолкнуть на убийство, в них может содержаться скрытый позыв к нему.

―Но мы говорили об одежде палача! Может быть, вернемся к этой теме? Хотя она близка предыдущей: в Европе в средние века была мода на палаческую одежду, разве что без капюшона на голове. Вернее, капюшон был, но без прорезей для глаз. И носили ведь!

―А я слышал, что какой-то Людовик постановил, что только у палачей могут быть капюшоны красного цвета. Ну, кроме короля, разумеется. И потому мода сошла на нет.

―Кто сейчас докажет, что было первично? Но факт: мода на палаческую одежду была!

―Наверное, потому она и сошла на нет, что одежда короля и палача была схожа.

Часть 3

скривнус (продолжение)

Вспоминая себя — когда я первый раз прочитал Даниила Андреева… Да нет, не первый, это был третий или четвертый раз — с первого раза я у него вообще ничего не понял. Так вот, как раз когда я прочитал место про стихиали. Мне очень понравилось, оно так перекликалось с языческими воззрениями древних о духах деревьев, вод и прочем — те же дриады, наяды и прочая живность.

Тогда я шел мимо цветущей вишни. И она была такая красивая, так фонтанировала белым цветом, что сияние от нее шло прямо-таки неземное. И я, памятуя Даниила Андреева, послал ей мысленный привет и восторженность относительно ее вида. И она ответила мне такой теплой волной, что я чуть не захлебнулся в столкнувшихся волнах ее и своей радости.

Первый, видимо, не понял, и продолжал гнуть прежнюю линию:

―Значит, если мы всю жизнь на земле работаем, так и пропадать от чудищ?

―На земле тоже можно работать по-разному, — возразил другой. — Можно ковырнуть землю, бросить зерно — а там хоть трава не расти — и в прямом и в переносном смысле. А можно знать, чувствовать — а это тоже знание! — когда нужно вспахать, когда проборонить, да на какую глубину. Каждый должен быть знатоком в своем деле!

―Верно говоришь, — пробормотал Див, которому явно не хотелось признаваться, — крепкий разум не угрызешь, все зубы поломаются.

―Йоги как? — встрял третий. — Смерть им не страшна, боли не чувствуют, значит, гаввах не идет?

Див чуть не заскрипел зубами от ярости. Он схватил меня в охапку и бросился наутек. Но я все слышал.

— ладреф, —

пояснил Див, отпуская меня. — Первый темный слой.

Мы вошли в облачко тумана, но оно, вопреки обыкновению, не рассеялось, как происходило обычно, а наоборот, конденсировалось гуще и плотнее. Вокруг становилось все темнее и темнее, и вскоре сплошная чернота заокружала меня. Если бы я не держался за клешню Дива, то не смог бы определить: тут ли он?

Но рядом присутствовал кто-то еще, кроме нас с Дивом.

Я услышал, как он рассуждал в темноте.

―Слушай! — прошептал Див.

Я прислушался.

―Как сладостно подчиняться приказам! Не надо ничего думать: почему, зачем? Приказали — значит, надо. Голова свободна, не забита лишними мыслями. Все остальное тело сделает само: прыгать, стрелять и убивать оно умеет.

Рядом зазвучал другой голос:

―Как сладостно приказывать! Ничего не надо делать самому: всегда найдутся безмозглые идиоты, только и способные на то, чтобы прыгать стрелять и убивать… И как хорошо, что они меня слушаются… — голос вздрогнул и создалось впечатление, будто он зябко передернул плечами.

Див притронулся ко мне. Куда-то мы переместились, но вокруг оставалась прежняя темнота.

В кромешной темноте пустого пространства время от времени слышались звуки номеронабирателя, телефонные звонки и нетерпеливые возгласы:

―Кто? Почему молчите? Отвечайте же! Скажите хоть что-нибудь! Я слушаю! Кто говорит? По какому вопросу? Скажите хоть словечко!

Див пояснил:

―Раньше ему было достаточно снять трубку, как исполнялось практически любое желание. А теперь… То линия занята, то обрыв провода, то вклиниваются посторонние разговоры. А чаще всего трубку снимают, но никто ничего не говорит и он понапрасну кричит в микрофон, призывая, прося, проклиная, требуя, умоляя…

иллюзия инклюзии

―Вспомним Данте. В круге первом размещались не только мучимые, но и не знавшие о Христе. А те из них, кто много сделал для человечества, неплохо устроились: Гомер, Эней, Цезарь, древнегреческие философы Демокрит, Диоген, Гераклит и прочие. Даже Птолемей, несмотря на свои заблуждения, так отрицательно сказавшиеся на судьбе Джордано Бруно. Ну и Гиппократ, Гален, Авиценна…

―Но это Данте их туда поместил, а на самом деле куда они делись?

―И на самом деле так и было.

―Ну, относительно Цезаря можно и поспорить… А круг второй?

―Развратники…

―Ха! Этим словом можно назвать кого угодно, в зависимости от правившей в называемое время морали. В викторианской Англии, к примеру, если у девочки спал с ноги чулок, ей уже могли навесить такой ярлык. А как тогда "Бог есть любовь"? Разве можно без любви заниматься тем, что вы привыкли называть развратом? Разврат — это действо, противоестественное человеческой и биологической природе, например групповой секс, анальный секс. Если же между Двумя имеется Любовь — это и есть святая Троица…

Див молчал.

―Кто говорил "плодитесь и размножайтесь"? — продолжал наседать я.

Див молчал.

―А любовь… Она вначале может быть чистым восхищением венцом творения — человеком — а уж затем появляется плотское влечение…

Див молчал.

―Если уж вспоминать Даниила Андреева, то, по его словам, конечно, плотское влечение есть, но оно, в связи с сексуальной сферой, возникает только тогда, когда нет первоначально возникшей любви, или же она ушла. Если нет духовного влечения, влечения двух душ, то плотское влечение именно такое — "страх, отвращение и стыд" и может вызвать — у души. Если же влечение душ первично, телесное лишь усиливает и скрепляет его. Не так ли?

Див молчал.

Да и был ли он здесь?

— Мород, —

объявил Див. Но я не заметил никаких перемен. Вокруг оставалось по-прежнему темно. Как это мы из Ладрефа перебрались в Мород? Я так и спросил Дива.

―Собственно, это одно и то же, — кивнул он. Но в кромешной тьме я кивка не заметил. Лишь по тому, как специфически хрустнул хитин шейного позвонка, я определил, что Див кивнул головой. Кивок более короткий, чем покачивание из стороны в сторону. Там скрип продолжается дольше.

Див объяснял:

―Ладреф, — или, говоря правильнее, Адреф — означает "ад реформируемый". Пока он не задействован в полном объеме, идут реформы. И в нем царит та же темнота, что была до того, как некто сказал "Да будет свет!".

―Чубайс, должно быть, обесточил, — пробормотал я.

―Возможно, — вежливо согласился Див и продолжил: — А Морад… не Мород, то бишь "модифицируемый ад", расположен по соседству и потому их, бывает, путают. Но — тсс! — послушаем, о чем говорит этот несчастный?

В полной темноте раздавался радостный голос:

―Какое счастье! Как тут темно и тихо! Я не смел на такое надеяться! Я думал, что меня отправят в ад! А я в раю! В раю! Какое блаженство, какое наслаждение! Какая тишина! Буквально отдыхаешь душой.

Див нахмурился:

―Что такое?

Душа продолжала словесные излияния:

―Как мне надоела коммунальная квартира! Переполненный общественный транспорт! Бесконечные очереди в магазинах! И всюду люди, люди, люди… Да, я не выдержал: я убил соседа по коммуналке. Но мне за всю жизнь было хорошо только дважды: пока я сидел в камере-одиночке, и здесь…

―Надо распорядиться, чтобы его срочно перевели отсюда, — нахмурившись, проговорил Див.

―И чего он не уехал в деревню? — недоуменно спросил я.

Див покосился на меня:

―А вот этого мы допустить никак не могли: он давал нам восхитительные мучения!

―И вы хотите ездить сразу на двух ослах! — укорил я его.

Второй голос послышался справа:

―Там можно было выпить, забыться… а здесь приходится постоянно думать — а это-то и есть самое страшное… Не приучены-с мы к этому. За нас начальство думает.

Голос помолчал немного и продолжил.

―Думать… Думать хорошо тому, кто хочет думать. А о чем я думать буду? О Боге? Я о нем никогда не думал. В церковь ходил — да, а думать не думал. Но там думать не надо: слушай, что священник говорит и делай, что он велит. Я бога там не видел, и тут не вижу. Есть он или нет его? А я — есть или нет? Я умер? Я жив? Помню, что был жив, ходил на службу. Помню, сливы ел… косточка проклятая! Если бы не она, до сих пор бы не преставился. Но разве это потусторонний мир? Батюшка не так говорил. Это… это черт знает что, а не ад! Если это ад, разумеется. Но на рай точно не похоже.

Слушать его было точно так же, как он говорил — бесполезно и бессмысленно.

―Что-нибудь поинтереснее у вас имеется? — спросил я Дива.

―Имеется, — ответил Див. — Следующий —

агр, город волгр

―Есть мнение, — произнес Див, — что свое наименование волгры получили от Волги-реки.

―Почему реки? — удивился я. — Волга ведь течет спокойно, это "Терек воет, дик и злобен, Меж утесистых громад".

―Имеется в виду сокращение: "Волгреки", "Волгри" — "Волгры".

―Может, скорее от машины "волги", машины-то рычащие?

―Город волгр находится под Волгой, — пояснил Див. — Волгроград.

―"Я люблю вас своим "фордом"", — пробормотал я. Так неожиданно прозвучало его пояснение… что у меня перед глазами раскинулись широкие водные просторы. — Но, кажется, Даниил Андреев помещал его под Санкт-Петербургом? Или он ошибался?

―Ну и что?! Москва — порт пяти морей, а Санкт-Петербург разве хуже? — обиделся Див за Даниила Андреева. Но я его обиды не понял.

Перед нами открылся город. Распахнулся из неведомой темноты пространства, в котором мы доселе находились.

Этот город казался намного более мрачным, чем тот, который мы с Дивом покинули. Следовательно, это был другой город.

Не знаю, может это и был Санкт-Петербург, но в таком ракурсе и при таком освещении я его не встречал. Да и, к тому же, я видел едва строящийся город, еще и утонул где-то здесь во время наводнения.

Проще всего представить увиденное мной можно, если предположить, что именно так будет выглядеть Санкт-Петербург, если в нем перестанут жить люди: рамы окон в домах сгниют, заплесневеют, окна превратятся в черные провалы, и лишь торчащие в них кое-где гнилушки останутся светить кровавыми точками…

―Даниил Андреев называл его инфраСанкт-Петербургом, — почтительно произнес Див.

Я молча кивнул, продолжая озирать окрестности.

Улицы, занесенные мусором — результат наводнений? — обрушенные стены домов, полуобгоревшие остовы трамваев и троллейбусов. Но на других улицах — расчищенные проезды и проходы; и лишь черные стены зданий мрачно напоминают о местонахождении.

Волгры сидели на крышах. Обхватив мощными лапами торчащие печные трубы — должно быть, самое теплое место, — они с тоской вглядывались вниз.

Внизу шастали маленькие жалкие карлики, с опаской озирающиеся наверх. Время от времени они останавливались и, опустившись на колени, сгладывали низкий черный мох, покрывающий фундаменты зданий.

"Во! — подумал я. — А говорили, что на том свете не будет надобности ни в еде, ни в пище!"

На моих глазах одна из волгр распахнула черные кожистые крылья и тихо упала вниз. Прихватила одного карлика когтистыми лапами и вновь вернулась на крышу.

―Подними меня наверх, — попросил я Дива. — Хочу задать ей пару вопросов.

Див безропотно взял меня подмышки и взвинтил на крышу.

Волгра с явным отвращением жевала карлика. И эти жрут! Все существа зациклены на еде. Выходит, Див прав? Вот она, практика — критерий истины.

―Ну как, вкусно? — спросил я ее для завязки разговора. Волгра не ответила.

―Она вообще ничего не слышит, — пояснил Див. — Тем более когда ест. Спроси лучше другую. Но учти, что они общаются исключительно жестами, а у этой лапы заняты.

―"Когда я ем, я глух и нем", — пробормотал я и направился к группе из трех волгр, которые хотя и сидели рядом, тем не менее не обращали друг на друга никакого внимания и образовывали компактную группу по чистой случайности.

"Что ты такая грустная?" — жестами спросил я одну из волгр — может быть, ту самую, которую видел и Даниил Андреев. Она стояла, глядя мутными глазами на пробегающих внизу "гномов", а на морде ее было нарисовано выражение такой вселенской тоски, что из сочувствия к ней хотелось повеситься.

"Еще бы не быть грустной, — аналогичными жестами печально призналась волгра, — когда такое дерьмо жрать приходится!"

"Сочувствую", — кивнул я, глядя вниз. Карлики отсюда выглядели еще меньше, но вполне заметными.

Должно быть, у меня успело появиться инфракрасное зрение. Работало оно недостаточно хорошо и многого я не заметил. И вообще: не люблю темноты! И никогда ее не любил.

Но попутно у меня возникла одна мысль. И она требовала воплощения. Я вот Даниила Андреева критикую, а сам тоже не обращаю внимания на терпящих здесь.

―Спусти меня вниз! — потребовал я Дива, а когда тот выполнил приказ, обратился к пробегавшему мимо карлику, испуганно шарахнувшемуся в сторону при звуках моего голоса, но остановившемуся, когда он мельком взглянул на меня:

―За что вы здесь?

―Я смалодушничал, — признался карлик, — не выступил на собрании в защиту одного хорошего человека… своего знакомого. Его обвиняли в таких грехах… которые потом перестали считать грехами… власть имущие… — он говорил с трудом, вспоминая слова, — я побоялся за себя, за свое место, за карьеру, перспективы продвижения по службе… по душе своей прошелся, затоптав ее. Не захотел менять сложившийся уклад жизни… Может быть, мне бы ничего и не было — а если бы со мной еще несколько человек выступили, и поддержали его, то, скорее всего, никому ничего не было бы. И это не все. Я много чего подобного не сделал. Не сказал нечестному… нечестивцу… что он нечестный.

―А где теперь тот человек?

―Не знаю… Может быть, здесь, а может быть… — и он замолчал.

―Здесь, здесь, куда ему деться, — злорадно усмехнулся Див, — других мест нет!

Карлик, будто только что заметив Дива, испуганно вскрикнул и запетлял между грудами мусора и развалинами.

―Так, что у нас дальше? — я вынул из кармана золотую пластинку с выгравированными на ней названиями "миров возмездия".

Див взирал на мои действия, наклонив голову.

―Может, хватит? — предложил он.

―А нельзя ли… туда? — и я указал рукой вниз. — В Буствич?

Див поморщился:

―Удивительная у вас, русских, способность — залезать в самое дерьмо!

―Это я теперь русский, — принялся оправдываться я, — а раньше кем только не был. Очень сильное влияние, нахватался…

―Ну, ладно… — вздохнул Див.

От его ли вздоха, или от чего-то другого, но окружающее пространство закачалось, меня задергало, затрясло и я увидел… сразу двух Дивов. Причем абсолютно одинаковых. Пересечение плоскостей времени?

инклюзия

―А куда, спрашивается, направить того, кто не любит животных, занимается фальшивомонетничеством, да еще и изменяет жене? Он должен находиться сразу в трех рвах?

―Да, еще у Данте возникали сомнения по этому поводу. Но тут можно найти компромисс: либо "путем поглощения более строгого наказания менее строгим", либо "по совокупности".

―Да, и еще смотря с кем совокуплялся! А то вдруг найдется из­на­силованная им овечка…

―Так разорвите его на куски, и пусть каждый кусок мучается в своем кругу ада!

пересечение

Дивы начали выяснять друг у друга, куда отправляться.

―В Буствич! — приказал я.

―Я не знаю такого места! — заявил один.

―Как это? — не понял я, доставая золотую табличку. — Тут же написано!

―На самом деле Андреев немного не так расслышал… — начал объяснять первый Див.

―Переврал все названия, — вмешался второй Див.

―Например, не Энроф, а эн-ров, — продолжил первый, — то есть один из рвов ада. Счет у нас идет не на порядковые числительные, а на буквенные. Так что есть а-ров, бэ-ров, цэ-ров… ну, и так далее. Земля — это эн-ров, но поскольку "в" оглушается, слышится "Энроф".

Голова у меня пошла кругом.

―И не Буствич, а Пуствич — потому что он пустой, — заметил один из Дивов.

Голова продолжала набирать обороты.

―Мород… а Мордор не хотите? Ослышаться всегда легче, чем расслышать.

―Толкиен… — прошептал я. — Он создал или же угадал?

―И Пропулк… Не Пропулк, а Пропук — потому что пропукали возможность рая. Это Даниил Андреев пожалел вас, людей. Или ему так послышалось. Когда в ушах свистит, да еще трансфизически… Есть также мнение, — Див многозначительно поднял палец, — что Даниил Андреев ослышался еще больше и на самом деле это место называется "прополка". Вот попробуйте сами: процедите сквозь зубы, недовольно и нехотя, отвечая на вопрос: "Куда едете?" — "Да на прополку". "У" сразу же убегает, "о" редуцируется в "у" — чтобы скомпенсировать убежавшее "у" и в результате получается "Пропулк".

―А прополка разве ад? — удивился я.

―А разве не ад? Жарко, все время пить хочется и рядки длинные…

―Это городские идиоты в десять часов работать начинают, а деревенские с пяти утра, и до одиннадцати уже заканчивают! — с жаром возразил я.

―Кому как, — согласился Див. К тому времени он остался в одиночестве. Куда делся второй и как он исчез — я не заметил. Должно быть, отлетел в сторону во время одного из оборотов головы.

―Ну что, полетели? — спросил я.

―Но ты учти, — предупредил Див, — что Буствич — это не что иное, как испражнения волгр. Ты не боишься увязнуть в дерьме?

―Испражнения волгр? А земля, почва Земли — это что, лепестки розовых деревьев? — возмутился я. — Впрочем, и лепестки тоже, но не всюду. Земля — это те же испражнения, трупы, кровь и грязь. Но мы все, в общем, оттуда произошли. Человек есть то, что он ест, то есть строит свой организм из тех элементов, которые ему поставляют окружающие и питающие его существа и растения. А чем питаются те же сельскохозяйственные растения? Навозцем-с!

―Ладно, — буркнул Див, — поехали.

инклюзиябуствич

За что же природу-то — в Ад? Вот этот кустик, скажем, чем провинился перед Создателем, что вынужден терпеть вечные муки: стоять здесь, в нечеловеческих условиях, немым укором? Я еще понимаю, когда душа какого-то человека переселилась в куст. Как говаривал святой Владимир:

"Но если туп, как дерево — родишься баобабом,

И будешь баобабом тыщу лет, пока помрешь…"

Мы с Дивом брели по пустой равнине, кое-где утыканной жалкими чахлыми кустиками, наподобие того, который я увидел, едва оказался в Буствиче… или Пуствиче? Действительно, второе название ему подходило больше.

Населения тут попадалось мало, но иногда встречалось. И даже вело беседы.

Я сам стал свидетелем разговора в Пуствиче между большой сине-зеленой волгровской Какашкой и наполовину сгнившим, наполовину изъеденным червями-сомнениями и изгрызенным совестью Трупом души.

Разговор, похоже, они начали очень давно, а я вклинился где-то с середины, чуть ближе к концу.

―… поглотила меня волгра, — говорила Какашка, — и по прошествии определенного срока времени извергла сюда. А что дальше будет со мной — и не знаю. Даниил Андреев про то ничего не сказал… Перегнивать, наверное, придется, как иначе? Закон природы.

―А я сразу очутился тут, — отвечал Труп души, — без промежуточных стадий. И гнию вот…

―Ну, тебе проще, — успокоила его Какашка, — помучаешься — и начнешь подъем кверху. Закон природы: перегнившее всегда кверху поднимается. Как метан из болота, знаешь?

―Не знаю, — печально отвечал Труп души, — я в школе плохо учился, девочек за косички дергал…

―И за это сюда? — поразилась Какашка.

―Да нет… Сюда за другое… Воспоминания о школе нахлынули.

―А-а-а. Тебе хорошо, — еще раз успокоила его Какашка, — не переживай. Скоро вверх полезешь, а я как?

―Да и ты, наверное, тоже, — в свою очередь попытался успокоить ее Труп души.

―Хорошо бы… А то всю жизнь в дерьме: на Земле, здесь… Хоть бы немного пожить по-человечески… — пожаловалась Какашка.

―Поживешь еще, — успокоил ее Труп.

Какашка расплакалась.

Труп души как мог, утешал ее, рассказывая наиболее запомнившееся — историю собственной смерти:

―Мои мучения начались сразу после смерти, — сказал Труп души. — Еще лежа в гробу — а друзья постарались, заказали (он немного поморщился при этом слове) чуть ли не из красного дерева… Эх, лучше бы мраморный! — сорвался он на истерический визг, но спохватился и сдержанно добавил: — Хотя и мраморный не вечен, особенно с нашими кислотными дождями и повышенной кислотности почвы.

Какашка терпеливо молчала, внимая словесным излияниям вновь обретенного друга.

―Лежу я, лежу — слышу: грызет кто-то уголок гроба. "Крыса!" — подумалось мне и ледяной холодок… нет, это я фантазирую, я и так был весь холодный… но все равно: и ледяной холодок пробежался от макушки до пяток. Сначала показалось, что меня похоронили заживо! — Труп души смахнул слезу. — Но потом я понял, что умер, хотя и продолжал видеть и слышать вокруг — не раскрывая глаз и ушей.

―Остаточное зрение, — кивнула Какашка.

―Да… Душа почему-то не спешила расстаться с телом. Я всегда считал себя сильным человеком, — пояснил Труп души. — Ну, что говорить? Прогрызла крыса гроб и вцепилась в, по ее мнению, самое вкусное… — он снова смахнул слезу. — Я не буду говорить, во что, я стесняюсь, — и он поинфракраснел. — Боль была адская. "Как же так? — думал я. — Я ведь умер и ничего не должен чувствовать!" Но, оказывается, то была крыса потустороннего мира, а все окружающее — только иллюзия! — и он заплакал.

Какашка терпеливо внимала.

―Это был первый слой ада, — немного успокоившись, продолжил Труп души, — только закамуфлированный под кладбище, чтобы я подумал, будто меня погребли заживо, а потом крыса…

―Ну, ничего, — успокоила его Какашка. — Теперь ты здесь и все иллюзии развеялись.

―Да, — вздохнул Труп души, — это так.

Я огляделся по сторонам — нет ли поблизости кого-нибудь еще, диалог этой двоицы начинал надоедать — и в результате пропустил самое интересное. Я обернулся, услышав испуганный вскрик Какашки.

Странное шевеление возникло позади Трупа души. Кто-то на него медленно нападал.

Труп души старался отбиться полуобъеденной левой ногой от пытающегося повторно вгрызться в нее кошковидного человеко-червя. Ужасное, кошмарнейшее существо, должен я вам признаться! Представить такое — и то сложно, а уж увидеть воочию… Похоже сразу на кошку, на человека и на червя.

―Между прочим, — сказал я, глядя на попытки человеко-червя вгрызться в ногу Трупа Души, — Ае кэбоалáн — человеко-червь у вьетнамцев — доброе божество. А вы его во что превратили? Или это не он?

―Да вьетнамцы готовы любую живность обожествить, лишь бы сожрать, — грубо отозвался Див, не обращая внимания на вопрос. — Потому-то и едят червяков!

―Здесь мы наблюдаем нечто обратное, — саркастически заметил я.

Усилия Трупа души по обороне ни к чему не привели, и вскоре он, кричащий, оказался поглощенным человеко-червем, раз в десять меньшим его по размерам.

―Что же ты? — упрекнул я червя, подходя поближе и справедливо рассудив, что тот насытился и больше ни на кого бросаться не станет. — Он, можно сказать, встал на путь исправления, а ты его сожрал? Каково ему теперь? Ты о том подумал?

―А нам-то каково! Вы о нас подумали? — с тоской протянул человеко-червь, облизываясь. Теперь, подойдя поближе к нему, я понял, какое у него имелось кошачье отличие: величиной он был с кошку, вот и все. А так — червь червем, зато с человеческим лицом. — Ведь больше тут жрать нечего, кроме этих, — и он судорожно дернул туловищем в сторону сине-зеленой Какашки, — испражнений Волгр. Родину не выбирают… Правда, — голосок его мечтательно затеплился, — скоро меня обещали повысить. Есть у меня дружок в Рафаге… а другой — в Мороде. Но это, — он покрутил головой, — почти безнадежное дело. А в Рафаг, может, и удастся скоро перевестись…

―Но… Рафаг — это еще ниже Буствича? — изумился я. — Какое же это повышение?

―Ну и что? — поднял голову человеко-червь. — Зато там дерьмо жрать не придется! Правда, — он опять опустил голову, — там надо будет, как их… дристунчиков переворачивать. Но зато там у меня руки будут! — и он снова поднял голову. Набор жестов был у него сильно ограничен. — Руки что, руки помыть можно. А вот когда изнутри испачкаешься — тут отмыться гораздо труднее…

"Да, когда ущемляется тело — больно, но стократ больней, когда ущемляют душу…" — подумал я.

Див молчал.

―Ну что, в Рафаг? — спросил я.

Див кивнул. И перенес меня в

Рафаг

Перед нами стояло нечто, напоминающее песочные часы значительных размеров, хотя и несравнимых с клепсидрой. Вот только заполнены они были не песком… хотя и схожим по цвету.

Ана­ло­гич­ные сооружения стояли и поодаль, но несколько меньшего размера, не выше человеческого роста.

―Что это? — спросил я Дива.

―Рафаг, — замогильным голосом процитировал он Даниила Андреева, — "…мука непрерывного самоистощения — нечто, на что могут намекнуть такие явления нашего слоя, как страдания холеры…"

Я хмыкнул.

―А поскольку ни еды, ни питья тут нет, — пояснил Див обычным голосом, — и посему нет возможности обеспечить восстановление организма обычным путем, мука усугубляется непрерывным перекачиванием содержимого туда и обратно через анус.

―А они переворачиваются после завершения цикла, или как? — заинтересовался я.

―Для особо злостных грешников никаких переворотов не предусмотрено! — провозгласил Див. — Обязаны всасывать обратно.

Вокруг было тихо, слышался только звук одновременно работающих тысяч, десятков тысяч, сотен тысяч анусов. И ощущение страха веяло от общей картины неподвижного перемещения: очевидно, звучание происходило в инфразвуковом диапазоне — во всяком случае, отдельные составляющие переходили за звуковой порог, но с другой стороны.

―Раньше так и было, — поправился Див, дав мне возможность полюбоваться на картину, — все выходило наружу и всасывание происходило непосредственно с поверхности почвы. Но потом обслуживающий персонал начал жаловаться, что зловоние мешает им работать. Некоторые буквально падали в обморок! — посетовал он. — И потому решили придать грешникам такие формы.

Он указал на "песочные часы".

―Отныне, не умаляя никоим образом их мук — чувствовать они продолжают то же самое — мы пришли к абсолютно замкнутой системе и персонал перестал жаловаться. Правда, — Див поник головой, — готовится решение отправлять сюда проштрафившихся сотрудников, в связи с чем придется вернуться к первоначальному варианту, чтобы решить две проблемы заодно. Даже три: так намного дешевле, ведь на переделку грешников приходится затрачивать трудоресурсы… Но зато и муки их усугубятся! — он от удовольствия зажмурил глаза. — А если вдруг камушек какой с поверхности всосется…

―А вы не подумали о том, что если среди ваших клиентов окажутся гомосексуалисты, они будут, кроме страданий прямого процесса, испытывать удовольствие от процесса обратного? — предположил я. И спохватился: с чего я вдруг решаю проблемы ада?

―Так вот почему продукт порой получается запорченным! — Див схватился за мобильный телефон и, отойдя в сторону, принялся названивать кому-то.

Я осматривал окрестности. По полю, в перспективу, за горизонт уходили целые ряды "песочных часов" — несчетное количество.

―Придется проверять каждого поступающего, — произнес Див, возвращаясь ко мне. — Контроль качества обязателен. Большое спасибо за совет.

―За рацуху ничего не подкинешь? — зло спросил я. Угораздило же меня ляпнуть!

―Посмотрим… — промурчал Див, чрезвычайно довольный собой.

Потом бесцеремонно схватил меня за бока и снова куда-то поволок.

инклюзия

―Может ли душа испытывать телесные муки?

―Может. Душа все может. А если серьезно, то все так называемые муки есть результат передачи сигнала от воспринимающих датчиков — нервных рецепторов — в соответствующие болевые центры мозга и сознания. Если датчиков-рецепторов нет — то есть нет тела, но их заменили соответствующими генераторами сигналов, болевых импульсов, то "гнать" по ним можно точно такие же импульсы.

―Все это хорошо… то есть плохо, но, с другой стороны, как "чистая" информация, которой является сознание, сохраняя индивидуальность, может потерять восприятие, осознание, способность мыслить, логическое мышление и т.п.?

―Блокировкой соответствующих центров.

―Это получается аналог компьютера.

―А что делать? Раньше была механистическая модель живого существа, человека, теперь — компьютерная. В рамках действующей парадигмы.

―Но к информационной матрице информацию можно добавить непосредственно — как это делают вирусы.

―Компьютерные или обычные?

―Обычные. Компьютерные являются лишь аналогом обычных.

―Но аналог — не действительный процесс.

―Кроме того, бесконечность "замещенных" телесных мук достигается за счет подмены источника мучений… мозг устает, сознание — нет. Потому огонь жжется до тех пор, пока существует сознание, а оно — бессмертно. Здесь мучимое и мучитель идеально и потому мука может продолжаться неограниченно долго. Другой вопрос: зачем это нужно? Из-за гавваха? Но если сознание не может производить его так же бесконечно, оно уже не идеально… А если может — к чему миллионы? Достаточно одного…

―Но если знать…

―Знание — сила? Возможно, что так… Но недостаток знаний не означает отсутствие силы, даже наоборот. Просто получается другая сила. Взять, к примеру, обычного школьного лентяя. Вот он-то действует по принципу "сила есть — ума не надо". Но не только он. Хрестоматийный пример: нацистские "бонзы" эпохи Шикльгрубера-Гитлера. Мало у кого было законченное среднее образование — кажется, у Геббельса и Гесса имелось чего-то побольше. Почему-то ни один из находящихся "у власти", на начальствующей должности, не терпит рядом никого, умнее себя. И это, в общем, тоже "от обезьяны", когда вожак стада ревностно относился к конкурентам. Тогда это было оправдано: выживает сильнейший. Но теперь, когда отбор идет "по силе ума", "вожак", то бишь начальник, ограничивает конкурентов, пользуясь "силой", которая не является силой в общем понимании: ни физической, ни умственной, а лишь бюрократической. А это не полезно ни для общества в целом, ни для вида. Почему? Да потому, что критерии выдвижения в "начальники" могут быть совершенно иными, чем по чисто физическим или, тем более, умственным данным. Может, хорошо поработали имиджмейкеры, может, повлияла "клановость", "семейственность". Ну, не вам это рассказывать. А поведение его остается "вожаковским", отсюда и бесконечные "девочки", "бани" и т.п. Просто количество факторов растет, определяющей становится не одна физическая сила, а "на выходе" остается то же самое: тот, кто сверху, забирает больше чисто физических благ.

―Но, пропуская эпоху обезьян, хочу заметить, что впоследствии — на этапе перехода к цивилизованности — военным вождем становился тот, кто смог лучше спланировать военную операцию, больше захватить добычи…

―Или кому больше сопутствовала удача, а удача — это мы!

―Мы сами…

дромн

―"Будут висеть в пустоте", — процитировал Див. И добавил: — Грешники. По Вергилию.

―Сомневаюсь я что-то, — пробормотал я. — Вергилий… Один высказал что-то, не подумавши, лишь бы звучало образно и поэтически а другие, в подтверждение его слов, чтобы им больше верили, приводят аналогичные примеры. Где гарантия, что вы специально не сделали так, как он описал?

―Смотри сам, — развел клешнями Див.

―Ну и наломали вы дромн… — пробурчал я, оглядывая пустое пространство, переполненное проникающими друг сквозь друга и никак друг на друга не влияющими душами. Каждая считала, что кроме нее здесь никого нет. Более того: что и ее самой нет. А на самом деле их кишело — видимо-невидимо.

Я выбрал одну наугад и проследил за ней.

В Дромне металась мятущаяся душа:

―Я есть или меня нет? Если меня нет, то кто же чувствует? Если я чувствую, то я есть. Но где я? Кто я? Зачем я? Вот придумали идиоты пыточку: страдаешь, а не знаешь, за что? Как я могу раскаяться, если не знаю, в чем каяться? Не буду, не буду я ничего делать!… Стоп, а если меня — за бездеятельность? За неоказание помощи, например? Черт знает, кем я был на Земле? Может, великим начальником? Чем выше поднимаешься, тем больнее падать. Вот я и грохнулся… Все правильно: закон физики: кинетическая энергия переходит в потенциальную: выше поднялся, больше скорость падения, глубже дырку пробил. Кем же я был, а? Троцким? Не-а, языков не знаю. Императором Бокасой? Боже упаси! Разве что в переносном смысле мог "съесть ближнего". Кем же? Кем?… Да не все ли равно, собственно говоря? Другое дело, сколько мне еще тут болтаться? Скукотища! Хоть бы бар какой открыли…

Я хмыкнул. И обернулся к Диву, пытаясь поймать его еще на одном неожиданном вопросе:

―А ты кто, Див? — спросил я.

―Я — Даниил Андреев, — признался Див, понурив голову. — Все, что я говорил тебе ранее — ложь. Подобно тому, как Вергилий водил Данте, Данте водил меня, так и я должен водить тебя, чтобы подготовить нового "экскурсовода", дабы люди знали, чего им следует ожидать на том свете и к чему готовиться.

―Да? — я, казалось, был готов и к подобному повороту событий. Но что-то мне опять показалось не так. Я довольно внимательно, несколько раз прочел "Розу МиразуРОзуР", и язык ее мне показался весьма отличным от того, каким изъяснялся Див. Или язык успел так сильно измениться? К тому же, по поверьям древних греков, к которым относился и Вергилий, души умерших находились в Аиде тысячу лет, после чего пили из Леты — реки забвения — все виденное в загробном мире забывали, и возвращались на землю. Стоп… А при чем тут это? Вергилий водил Данте по кругам ада, а не возродился в Данте, хотя… с момента смерти Вергилия до рождения Данте прошло около полутора тысяч лет. Ну и от Данте до Даниила… нет, немного не дотягивает. Ладно, будем считать, что это попутная мысль, не имеющая отношения к повествованию. Но прицепиться, усомниться я решил в другом:

―Но… ты же совсем не то писал в "Розе Мира"!

―Для меня тоже было шоком узнать, как разительно отличается мое прежнее, прижизненное представление о потустороннем мире — то, что грезилось мне во снах после прочитанного у Данте — от того, какое я получил, получив это тело, — Див с огорчением рассматривал свои лапы и когти, то втягивая, то вновь выпуская их.

"Вот чем отличается эмиграция от туристической поездки", — подумал я, вспомнив популярный анекдот.

инклюзия

―Человек зря кичится своей ролью венца творения. Такой роли попросту нет. Вернее, она написана для других существ. А именно — для микробов микрофлоры и микрофауны кишечника. Только пройдя очистительную процедуру, в результате которой они ждут 1000 лет, чтобы вновь вырваться наружу из-под погребавшей их земли, они могут получить новое качество и очиститься. Отсюда и "новые" взгляды о чистилище, о 1000-летнем ожидании у древних греков, нирване йогов и т.п. А в основе всего — 1000-летнее ожидание цитобластозных спор внутри сначала медленно разлагающегося трупа, а затем ожидание, когда, под действием центробежных сил в результате постоянного вращения Земли, находящееся в ней неизбежно выйдет наружу и вновь вольется в бесконечный круговорот жизни.

дромн (продолжение)

―Я даже сохранил память о жизни на Земле, — признался Див, — три буквы имени: Д-ани-и-л Андрее-в.

―А чего же от батюшки ничего не оставили? — осведомился я.

―А? Ну, можно сказать, что "и" — это от отчества "Леонидович".

―Маловато, маловато, — пробормотал я. Див услышал:

―Другим не оставляют и этого.

Я прислушался к голосам, взывающим сквозь пустоту Дромна:

―Хуже всего безысходность, выматывающая безысходность, когда ты сам не можешь распоряжаться своей судьбой, когда от тебя ничего не зависит, когда ты идешь на голосование и знаешь, что твой бюллетень уже лежит в урне с отметкой, проставленной против имени ненавистного тебе кандидата, а ты не можешь даже возмутиться.

―Умирал я долго и мучительно, все не решаясь переступить черту, как будто сомневался: достаточно ли прокоптил окружающий мир, или же следует подкопить его еще немного? Неужели этого мало для искупления?

―Говорили, что нельзя провозглашать имя господа и вырезать целые селения, а на самом деле — провозглашали и вырезали. И были убеждены в необходимости содеянного. И неколебимо уверены, что содеянное — угодно Богу… Но Богу ли?

Див усмехнулся. Но такой довольной ухмылкой, что сомнений не оставалось: не богу. Или, во всяком случае, не всемилостивому богу.

Я решил отловить несколько душ и допросить их более пристрастно, для чего обратился к Диву.

―Ты можешь им временно вернуть память?

Див кивнул.

Я указал на ближайшую ко мне душу:

―Для начала вот эту!

Див выудил из-за пазухи большой сачок для ловли бабочек, и, ловко взмахнув им, поймал душу.

―Повелеваю: вспомни! — возопил он.

―Ой! — испуганно вскрикнула душа. — Я помню! Помню!

―Быстро спрашивай! — прошипел Див. — Это ненадолго!

―Что вы сделали, за что вас… сюда? — спросил я барахтающуюся в сачке душу.

―Я? Ничего не сделал… ничего не делал, — робко призналась душа. — Ничего не делал в школе, ничего не делал в институте, потом написал… скомпилировал, списал из нескольких книг… свою диссертацию, — сглотнув, признался он, — вот и все…

―Давай другую! — скомандовал я.

Див вытряхнул душу из сачка и поймал другую.

―Я был директором, — вспомнила душа. — Имел связи в министерстве, поэтому план корректировали. Заводом не занимался. Гулял, пил, ел…

―Третью! — скомандовал я.

―И последнюю! — добавил Див, взмахивая сачком.

Душа солидно трепыхалась в сачке.

―… и, вроде, кажется, чего уж? — есть-пить есть, крыша над головой, спокойно… Ан нет, гложет, грызет червячок, заставляет вверх по трупам лезть. А как не полезешь, когда в верхах — то же самое: силы престолы, власти… Та же иерархия чинов, которая является отражением земной иерархии. Или, наоборот, земная является отражением небесной. Впрочем, сам бог, наверное, не разберет, кто чьим отражением является. А вроде чего проще: каждый содержит в себе силу божью, в одном ее побольше, в другом — поменьше… так, что ли? Вот и получается: Первый Правый Верховный Ногть Высшего Существа, Левый Верховный Ногть Высшего Существа, Правая Альвеола, Левая Альвеола, Средняя Альвеола. Что там еще у него имеется? Э-э нет, не все титулы вслух произносить можно…

―Так вот почему "по образу и подобию"! — восхитился я.

―Именно, — благосклонно наклонил голову Див, вытряхивая душу из сачка.

Но я все же упросил его поймать еще одну. И вот что услышал:

―Я убивал… Но я убивал именем Господа! Я убивал еретиков, вероотступников, язычников. Я убивал во имя и во славу Господа!

фукабирн

―Сколько раз говорил себе: хватит, надо бросать! И — не мог. Вроде все уже есть… ан нет, чего-то нет. Будто сидит внутри какой-то чертик… — бормотала душа, отлетая от нас подальше.

Див ухмыльнулся.

―Именно! Именно такие повторяющиеся эмоции нам и нужны! И никогда не бросишь. Несмотря на хваленую свободу воли. Для этого надо стать очень-очень сильным, сильнее себя…

―Но это так приятно: выброс адреналина… и прочее.

―Если бы ты знал, как нам приятно. Хотя, — Див помрачнел, — иногда попадаются твердые "кремешки" — вроде Фомы Гордеева. Только по-своему. И особенно их много почему-то среди российских народов… — Див замолчал, будто спохватившись, что выдал какую-то тайну. И указал мне на летящую вдали точку:

―Видишь? Демон несет новую душу! Это — большая редкость в этом месте, увидеть демона. К счастью!

Я присмотрелся. Неровный полет демона напоминал порхание платяной моли. Должно быть, транспортировка грешника к месту постоянных мучений тоже входила в объем мучений.

―Полетели следом, — предложил Див.

―Ты возишь, ты и неси, — согласился я.

Мы легко догнали летящего.

И я услышал, как некто, летящий над раскаленно-красной поверхностью Фукабирна в когтях демона, рассуждает:

―Странно: не верил в бога, а мучают демоны… А сосед мой по лестничной площадке, тот вообще сатанистом был, черные мессы закатывал… Он-то сейчас где? Эх, зря я его не послушал! Своих бы не стали мучить… Сидел бы сейчас по правую руку от дьявола, пили бы вместе кровь из человеческих черепов…

Див усмехнулся.

―Своих-то сильнее всего мучаем — то есть таких обалдуев, как твой сосед. Со своими обходиться намного проще — разве на Земле не так? Во все века люди наиболее сильно мучили тех, кто находился к ним ближе всего.

―А кто следит, кого куда направить? — спросил я. — Кого в Укрывайр, кого на Прополку?

Див махнул рукой.

―Да кто там следит! Чохом загоняют, едва место освобождается или заказ на особый гаввах поступает, а планировщики опять лопухнулись и своевременно не побеспокоились. Вот тогда и… " Сначала всех в ад, а потом разберемся!" — передразнил он кого-то писклявым голосом. — А он что у нас, резиновый?

―Ты уже говорил, — напомнил я.

―Да, говорил! — вспылил Див. — И буду говорить снова и снова!

―Лучше расскажи про сатанистов, — попросил я.

―Понравилось? — обрадовался Див.

―Есть немного, — согласился я. — Своих мучить — это вы хорошо придумали.

―Самое интересное, — разошелся Див, — когда попадается "идейный" сатанист.

―Это как?

―Не обычный то есть, а который считает себя "идеологом" сатанизма, "продвинутым". Тот, который пытается осмыслить, оправдать свое существование с точки зрения сатанизма. А на самом деле эти идиоты даже не подозревают, что работают на нас. Мы захватываем их сознание. Они не свободны. Они — рабы.

―А может, они с удовольствием служат тебе?

―Тогда они вдвойне идиоты: я их все равно съем! Полу­чается супербутерброд: они думают, что держат в руках человеческую жизнь, потом намысливают сверху управление чужой волей, потом оправдание себя, надежду на награду, потом… я даже и не знаю, что… А в результате я все это съедаю! Потреблять их страдания намного вкуснее, чем обычных жертв… но ты этого не поймешь. Я их использую не на сто, а на двести, триста процентов!

―А как же ощущения от фильмов ужасов, например? Мистических триллеров? — вспомнил я. — Их ведь тоже, наверное, снимают "идейные сатанисты"?

Но Див, проигнорировав прямой вопрос, ответил иначе:

―Мне не нравятся эти фильмы. Слишком рафинировано, как очищенное масло. Но некоторые — типа вегетарианцев — находят потребление человеческих эмоций от просмотра фильмов-бое­ви­ков более прогрессивным. Они считают их экологически чистыми. На любителя, на любителя…

инклюзия

―"Оберегание" животного, а в дальнейшем и растительного мира, приводит сначала к вегетарианству, а затем, по мере открытия "разума" у растений (эффект Кирлиан!) — и к прямому фотосинтезу. Но, оказывается, поглощая фотоны, мы также убиваем разумные существа: и фотоны разумны. Что же делать? Либо вернуться "за порог разумности", ниже которого есть можно всех, либо вымереть, не желая снизить "порог морали". Либо искать иной способ питания. Но если все сущее представляет собой проявления Высшего Существа, проявления Бога (а без него ничто существовать не может), то фактически получается, что он пожирает сам себя. И, таким образом, проблема снята: одна его часть переходит в другую. Есть можно всех и кого угодно!

―И Даниил Андреев то же говорил: "…элоементарные частицы — живые существа"… Здесь нет никакой оговорки: именно "элоементарные", отражая имя Элох, Элой, Элохим и тому подобные. И: "без Него не может существовать ничто!…" а раз так, то, что бы мы ни потребляли, все суть Тело его… то бишь Плоть и Кровь… Один хрен, людо… то бишь богоеды. Чего уж по поводу вегетарианства беспокоиться? Раз и одно, и другое — Он.

окрус

―Я был… впрочем, неважно, да я и не помню точно. Я был злодеем. Но я вспоминаю не это. Мне вспоминается то, что я, казалось, тогда не замечал. Я часто бывал на море — отдыхал… ну, как обычно среди нашей братии. А там — вино, шашлыки, девочки — полный набор. Пока у тебя есть деньги, у тебя много друзей, — он усмехнулся и в кромешной темноте это прозвучало как выстрел. — Если есть сто рублей, сразу будет сто друзей… Но я их сейчас не помню… я их и тогда не помнил на следующее утро. Сейчас я вспоминаю море. Раньше я просто сидел на берегу, бездумно глядя на набегающий прибой, на ломающиеся на камнях волны… а теперь я помню каждый изгиб волны, каждый пузырек пены, каждый блик солнца на поверхности моря, каждую рыбку у дна… Это помогает… здесь.

Он замолчал.

Тишина не нарушалась. Он продолжил:

―Убивать меня заставлял животный, волчий инстинкт. Теперь-то я понимаю это — всей душой, которая одна у меня осталась. Я раньше гордился тем, что я — хищник, в то время как остальные — травоядные. Теперь-то я понимаю, что был паразитом, а не хищником. Хищники — паразиты: они живут за счет других.

―Было это уже, было: волки — санитары леса. А потом этих санитаров развелось столько, что ни одна больница не выдерживает, лопается от них. И не то, что больных — здоровых поели, — высказался чей-то голос.

―А травоядные? — робко возразил второй голос.

―Да, с этой точки зрения и травоядных можно назвать паразитами, и траву: она растет на земле, питается ее соками.

―И солнечным светом, — робко добавил тот же голос.

―Да. Так что по-настоящему чист только солнечный свет. Но и он возникает в результате каких-то процессов, идущих внутри звезд…

В кромешной тьме разгоралась дискуссия.

―Комар тоже кусает, а что он — хищник?

―Раз кусает, значит, хищник.

―Ты не путай паразита и пожирателя падали. Поэтому бандит и паразит — одно и тоже.

―Ну-у, бандиты — крутые…

―Среди паразитов тоже крутые встречаются!..

Я вслушивался в разговоры, ничего не видя вокруг — несмотря на новое инфракрасное зрение. Но в окружающей тьме и оно не помогало. Должно быть, у находящихся здесь, пусть они и встали на путь исправления, не осталось ни капли теплоты, которую можно было увидеть.

Спорящие тоже не видели друг друга. Более того, мне казалось, что им кажется, что каждый разговаривает сам с собой. И каждому хотелось выговориться — быть может, о том, о чем раньше ни один из них не задумывался.

―Боль… Разрывая ягненка, волк причиняет ему боль.

―Но и срывая траву, ягненок причиняет ей боль, — возразил другой, — и где гарантия, что фотоны, поглощаемые травой, не испытывают боли? И что они появляются, рождаются, в результате столь же болезненных процессов, что и ребенок?

―Но фотоны не могут не двигаться…

―А люди не могут не жить.

―Суть не в том: ни травоядные, ни трава не лишает жизни себе подобных! И фотоны не едят себе подобных, и трава не пожирает траву, и заяц не поедает зайца…

―Откуда вы знаете о фотонах? Может быть очень даже едят! И травы заглушают друг друга.

―Обычная внутривидовая конкуренция. Хищники же — это иные существа…

―И корова может воткнуть рог в волка, а уж о лосях и говорить не приходится: их копыта дробят черепа и ломают ребра медведям. И заяц может распороть живот лисе когтями, если та неудачно подвернется под его мощные задние лапы, а от орлов-беркутов зайцы только так и спасаются — сколько случаев в литературе описано! Да я сам видел…

Дальше пошло описание обычной охотничьей истории. Див начал прислушиваться, а мне эти истории надоели при жизни, поэтому я потянул его подальше от рассказчика.

инклюзия

―Соотношение… но не бытия и сознания, а… Как, например, разрешить парадокс: желать человеку смерти есть великий грех с точки зрения христианской морали. Еще больший грех есть лишение человека жизни. Но если это плохой, грешный человек? И смерть его — желательно, мучительная — снимет с него определенное количество его собственных грехов?

―Лучше всего дать ему возможность раскаяться. Поэтому отмена смертной казни дает большую возможность душе душегубца спастись. Но для этого он должен задуматься о содеянном, поставить себя на место жертвы, ее родственников, должен раскаиваться… Иногда чуть ли не лишить себя жизни от осознания своих прошлых прегрешений… Но!.. Если он осознал, значит, душа его изменилась — если раньше он легко убивал людей, а теперь ужаснулся содеянному и стал… молиться, пытаться исправить ту тяжесть своих грехов…

―Душа меняется?

―Да. Или — возрождается? Появляется вновь? Может, не душа, а сознание человека, его разум?

―Так ли важно, как назвать…

―А если убить? Но если он не осознал, тогда…

―Святая месть… И — забота о нем же. Может быть, будучи убитым, он на один круг станет выше? А если не осознает хотя бы то, почему его оставили в живых? Значит, упадет еще глубже? Тогда лучше его убить — ради него же? Если осознает, если раскается — очень хорошо. Но если — нет? Ему ведь будет хуже. Да, убивающий отягощает свою душу убийством, но поскольку он делает это, желая спасти чужую душу, то и своя не отягощается… Убивая убийцу и тем самым помогая его душе в посмертии, не снимает ли он с себя грех убийства?

―Не знаю… Но… не подобное ли было в средние века в Европе? Когда сжигали "грешника" на костре ради того, чтобы "спасти" его душу?

―Одно дело — сжечь псевдогрешника, а другое — покарать настоящего убийцу. И давай не будем вдаваться в такие подробности, которые описывают эмоции зрителей — они-то абсолютно одинаковы: зрители уверены, что сжигают истинного убийцу. Речь о подлинной справедливости или несправедливости.

―А кто ее определяет? Палачи могут быть абсолютно уверены в виновности жертвы.

―Если они нормальные люди — они не могут не сомневаться.

―Значит, критерий нормальности — сомнение?

―Возможно…

гвэгр,

с его раскаленной неподвижной магмой, не впечатлил меня. Будь я геологом, возможно, он пробудил бы профессиональный интерес и я сумел бы определить, какому слою земной коры она соответствует. Астеносфера, слой Мохоровичича? Ученые думали, что видят извержение вулкана, а на самом деле

Кипит под нами магмовый котел,

Плюют вулканы жаркой жижей пенной...

А это же всё грешники — те, что

Наказанные огненной геенной.

Среди мрачной красоты магматических слоев я замечал более темные вкрапления. Души? Или гнезда синтеза алмазов?

Как одно можно легко принять за другое, если по-иному интерпретировать!

Здешние грешники молчали. Я не смог их разговорить, или же они не имели дара речи.

―Побудут здесь, пропарятся как следует — поднимутся на слой выше, — пробасил Див. Из-за плотной окружающей среды и голос его звучал плотно. — И продолжатся их мучения… нам на радость.

―Интересно, что от адского огня душа устремляется к раю, — пробурчал я себе под нос. — Свойство у него какое-то странное: выжигать грехи…

И мне вновь вспомнилось:

Бог сверху, говорят, а снизу — ад.

А люди, как в тисках, зажаты между.

Такому положенью я не рад:

Свободно можно потерять надежду.

Стремишься вверх — придавят облака

Им притяженье снизу помогает,

Пусть даже вверх протянута рука,

Но разве пустят с грязными ногами?

Куда придешь по тропке роковой,

Спасаясь от душевного разлада?

Пускай ты к Богу ближе головой,

Но ноги-то стучатся в двери ада.

Див услышал:

―Я рад, что до тебя, наконец, начинает доходить! Рай и ад — единое целое. Они занимаются одним делом. Вроде ректификационной колонны. Помнишь картину Микеланджело "Страшный суд"?

―Еще бы не помнить, — пробормотал я, — я ему краски помогал растирать. И с лесов упал, разбился — хотел поближе посмотреть на кисть маэстро…

―Насмерть? — участливо спросил Див. Я кивнул:

―Лет одиннадцать мне тогда было.

Див покивал головой, но ничего не сказал.

укарвайр

Магма бушевала. Подобно Флегетону, только там было море огня — по сути, грандиозный костер, — а здесь плясало вязкое раскаленное тесто. Подобное я видел разве что при извержении Везувия (я поежился), да в окошечке мартеновской печи. Все перемешивается, все усредняется. До индивидуального ли здесь подхода?

Я прислушался. В буйстве бушующей магмы будто слышался звериный рык: "Укар-вайр! Укар-вайр!". Ну, раз так, следовательно, это название паспортное, искони присущее данной местности.

―Кого не пронимают обычные бичи, того могут пропечь огненные плети, — влез Див.

―Не слишком ли нерационально? — поморщился я. — Основной массе достаточно простого бича, а ради пятерки закоренелых грешников — целый магматический слой?

―Ну, если бы им в свое время досталось от обычного бича, может, сейчас не пришлось бы огненным хлестать, — заметил Див. — Уверовали в свою безнаказанность — и обнаглели.

Что я слышу? Див ли это говорит? И я вновь поразился зигзагам его пояснений. И спросил:

―Кто ты, Див?

―Я — это ты, — сказал Див. — Только в будущем.

―… — не то от его наглости, не то от неожиданности, но я промолчал.

Так, в молчании, мы и покинули Укарвайр. Но он продолжил шуметь и без нас — в инфразвуке, разумеется.

пропулк

Мы полезли вниз. Продираться сквозь плотную среду — не совсем приятное занятие даже на "машине". Утешало то, что "экскурсия" скоро должна была закончиться: ничто не беспредельно, включая и ад. Но для верности я то и дело сверялся с золотой пластинкой: сколько нам еще осталось?

―Пропулк! — провозгласил Див, останавливаясь.

Сквозь плотную магму голос его звучал глухо. Словно пропукивался табачный дым сквозь водяной фильтр кальяна.

Я осмотрелся.

Смутно ощущалось чье-то присутствие. Сфокусировав новые глаза, я сумел различить человека — вернее, его сущность. Он стоял, стиснутый магмой так, что не мог пошевелиться.

―Как ощущения? — поинтересовался я.

―Ты знаешь, совсем неплохо, — отвечал он, — я за жизнь столько набегался, насуетился, что отдохнуть пару тысяч лет будет очень кстати. Тем более что срок идет. Отбуду — и на свободу.

Див плюнул, услышав наш диалог, и вновь схватил меня за подмышки, втягивая в "машину".

Я подумал, что у него есть четкий план, куда именно меня следует водить, но мы снова продолжили бессистемные дерганья. То ли утвержденной, обкатанной программы экскурсии не существовало, то ли он был безалаберным по природе своей (еще бы — порождение Хаоса!), но прыгали мы с места на место, или из мира в мир едва ли не неравномернее, чем раньше.

―Кто ты, Див? — решил продолжить я традиционный допрос. Что-то он скажет мне на этот раз?

―Я — печальный демон, дух изгнанья, — процитировал Див упавшим голосом и добавил немного не в лад: — Мечусь под грешною землей…

―У нас в подобных случаях говорят "черти меня носят, а не сам я хожу", — ляпнул я. — Но тут, похоже, не совсем та ситуация.

Див усмехнулся:

―Кто знает… Видимость обманчива…

инклюзия

―Даниил Андреев даже не удосужился поговорить как следует с томящимся в аду народом. Он по-снобистски озирал окрестности, не вникая в суть вещей. Он так и не понял толком, кто его сопровождал. Ему казалось, что это — демиург. Но для слабого существа любое более сильное кажется высшим, а это далеко не так. Сильнее — не значит выше. А его запросто могли обмануть, если хотели. И почему — задайся он вопросом — существо высшего порядка знакомит прежде всего с адом? Не с раем, к которому оно причислено, куда вхоже, как в место обитания, а с адом, то есть враждебным, по сути, окружением? Причем знакомит так подробно, как до тех пор никто и никого не знакомил. Он посетил все круги ада — сверху донизу, видел всех существ. Что же касается рая, то его Даниил Андреев описывает как бы вскользь, отговариваясь тем, что у него, дескать, не хватает слов, чтобы описать увиденное. А ведь в любом языке есть такой прием, как аналогия. Возьмите пророка Иезекиила, или Экклезиаста — описали ведь! Несмотря на то, что описывали никогда и никем не виданное. И все же сумели найти в словарном запасе и определения, и метафоры, и сравнения. И — худо-бедно, но мы можем представить то, что они видели. Или говорили, что видели. А отговариваться тем, что у тебя не хватает слов — извините, не приемлемо для серьезного исследователя. Для мистификатора — другое дело.

иные слои

Мне показалось, что Див остановился, чтобы перевести дух. Во всяком случае, на Ырл, который должен был идти после Пропулка (я вновь достал пластинку с перечнем миров возмездия), это не походило. Да и Шим-биг, похоже, мы миновали стороной. А Биаск, Амнуц, Ытрыг, Журщ — где они? И Суфэтх — мусорка всего ада. Вот на что я желал бы взглянуть! Любая цивилизация лучше всего познается по характеру отходов.

Я так и спросил Дива.

―А там смотреть не на что, — отмахнулся он, и добавил многообещающе, но туманно: — Отходы мы переведем в доходы.

―А тут есть на что? — спросил я, озирая плоскую равнину, похожую на местоположение Рафага, но без "песочных часов". — Я хочу посмотреть инфракрасные пещеры Биаска! Хочу посмотреть на Иуду, в конце концов!

―Скоро увидишь, — пообещал Див и потянул меня в плотную сизо-оранжевую газовую тучу, внезапно возникшую поблизости, из которой доносился громоподобный кашель нескольких тысяч глоток.

Не успели мы подойти к ней, как из тучи вылетели двое грешников, сопровождаемые громадным чудовищем.

―А вы почему не кашляете? — спросило оно, потрясая души за шивороты.

―Я из Череповца, — пояснил один. — Привык.

―А я — из Экибастуза, — второй затрясся в притворном приступе и выкашлял огромный кусок угля. — Видите? Что нам ваши сернистые выделения… У нас дома похуже.

―Див, — проникновенно спросил я, пользуясь его растерянностью. — Почему они помнят, кем были в прошлой жизни? А ты говорил, что вы поедаете память, оставляя вместо нее жалкие огрызки?

Див зарычал, ничего не ответил и дернул меня в противоположную от тучи сторону.

Тучи он перепутал, что ли?

журщ

―Иуда — это аллегория, — принялся отговаривать меня Див.

―Как это? — не понял я.

―Очень просто. Всего было двенадцать израилевых колен, так?

―Вроде так, — согласился я.

―Что и соответствует двенадцати апостолам Христа, — Див скривился. — А потом иудеи — Иуда — откололись, не приняли Христа.

―Ну? — не понял я.

―Темнота! — проговорил Див. — До сих пор иудейская религия не признает Христа.

―Ну и что? Это их проблемы, — до меня никак не доходило.

―Да вот то-то же я тебе и говорю, — продолжал Див. — Предательство Иуды, его неприятие Христа, символизирует в Новом Завете неприятие Христа иудеями — только и всего. Никакого персонифицированного Иуды на самом деле не было.

―Так может, и Христа не было? — сардонически скривился я.

―Хорошо, — тяжело вздохнул Див. — Я покажу тебе…

Не знаю, кого он мог показать мне под видом Иуды и как в этом мире мог выглядеть "великий предатель", как его называют.

Я увидел темную массу, в которой лишь угадывались черты человеческого тела.

―Это ты, Иуда? — спросил я. — Почему ты здесь? Ленин и Сталин на автомобилях разъезжают. Их не мучают за гораздо большие преступления. Они предали не один народ. А ты предал лишь одного человека… Или ты знал, что он — Бог? Но люди предают и богов: христиане топтали крест, мусульмане и иудеи крестились. Нет ли в твоем наказании элемента мести? Причем со стороны такого существа, возможности которого не сопоставимы с его моральным обликом: слабого, сомневающегося человека наказать так жестоко — всего лишь за сомнение? Или… ты знал точно, что он — Бог? Но если так, что могут сделать Богу люди?

―Я хотел спасти его… — прошептал Иуда. — Та судьба, что он себе уготовил, показалась мне страшной… Он говорил, что он — Бог, но я видел перед собой человека. Я слышал, как он молился в Гефсиманском саду, как ему было страшно… как он просил отца избавить от ожидающих мук… Это так мучительно: висеть на кресте две тысячи лет, а то и больше. На каждом распятии, на каждом малом крестике, перед лицом миллионов людей… Видеть с распятий, что его смерть — напрасна: люди продолжают творить то же самое, за что были наказаны Содом и Гоморра. И прочие грехи…

―Разве за это? — ужасаясь, спросил я. Но Иуда будто меня не слышал — а может, и не слышал. Он продолжал:

―И сама казнь… Пусть он должен был воскреснуть, когда проявится божественная сущность, но висеть три дня на кресте ему пришлось бы человеком. А это очень больно. Я один раз ударил себя молотком по пальцу, и то… А здесь, когда будут приколачивать гвоздями… да еще пьяные солдаты. Да они ему все руки размозжили!

―Если бы ты не донес — Он остался бы жив!

―Нет! — Иуда замотал головой. Значит, он слышал меня. — Я ни на кого не доносил! За ним давно следили! Его пришли брать… арестовывать! Я просто хотел с ним попрощаться — и поцеловал его! А его уже схватили солдаты. Никто не бросился к нему, никто не захотел проститься, я один…

―Но Петр, кажется, хотел защитить его? Он вынул меч…

―Откуда у него меч? Римляне запрещали носить оружие гражданским лицам. Это придумали позже, в его оправдание — или он сам придумал, потому что сам предал его. Но ему было стыдно призна­вать­ся в предательстве.

―Прежде, чем трижды пропоет петух, — прошептал я.

―Да…

―За что же ты здесь?

―Людям удобнее сваливать свои грехи на кого-то, — невесело усмехнулся Иуда, — так проще. Но я…

―Судебная ошибка, — вмешался Див, уволакивая меня.

"Ему стало стыдно, — повторил я про себя. — Может, в этом все и дело? Не согрешишь — не покаешься. Эти ребята берут и грех, и покаяние. А Иуда не считает себя виновным, от него ничего не получили. Поэтому он и здесь? Или картина мира иная?"

суфэтх,

эта мусорка ада, разочаровал, не оправдав мои ожидания. Ну, мусорка и мусорка. Мусорки везде одинаковые. Только на одних валяются старые покрышки, а на других — пустые футляры из карроха. На одних — рваная бумага, на других — битые надежды.

Диву, похоже, не хотелось показывать мне этот мусор, но, уволакивая меня от Иуды, он, похоже, взял не то направление. Ну а очутившись здесь, я немного тормознул его. Но, как оказалось, напрасно: никаких адских секретов на помойке не валялось.

Увидев, что я спокойно отношусь к увиденному и не делаю никаких язвительных замечаний, Див решился мне что-то сказать. Он долго ходил рядом, исподлобья взглядывая на меня, пока я пинал ногами попадающиеся навстречу обломки, но все же дозрел.

―Сейчас мы пойдем… Я покажу тебе сегодня, — благоговейно произнес Див, — Его…

―Кого? — не понял я.

―Сам увидишь, — продолжил Див.

После разговора с Иудой — если я действительно повидал Иуду,— Див несколько переменился. Стал больше мне доверять, что ли? Или просто привык? К добру это или наоборот? И что считать добром в средоточии зла?

инклюзия

―Люцифер? Сиречь он — символ знания, но знания неполного: возомнив, будто знает все, он стал считать себя богом. Хотя на самом деле кроме нескольких дешевых трюков, вроде воскрешения из мертвых, ничего сотворить не умел.

―Но он же осознал и раскаялся!

―Вот это — другое дело, если правда.

―Но меня больше волнует другое.

―Что именно?

―Ад создан Троицей для казни Люцифера, а до той поры тут грешников казнят. Кто в этом случае грешники? И судьи кто?

―Грешники — люди, палачи — черти, а судьи… тоже черти, наверное…

―Так в чьей юрисдикции ад, в конце концов?! Или переуступили? Или, созданный как место казни Люцифера, ад сделали его постоянным обиталищем, чтобы он ненароком не отыскал другого? Место обжитое, коммуникации проведены… Пусть живет, решили, а наступит время — тут и замочим!

―В общем, получается бред: если людей за грехи отправляют в ад, то кто их туда низвергает? Бог, светлые силы? Карают, значит, плохих. Но там их мучают черти — повинуясь Богу, значит? Но если сами черти — плохие, за что они плохих своих же? И почему подчиняются Богу, которого отвергли? Логики нет никакой. А принять во внимание гаввах — и все становится на свои места, кроме…

―У Данте все было четко: в аду он просто-напросто описал своих недругов — и никаких проблем.

―Опять же, по Даниилу Андрееву: кто вверг того же Дантеса на Дно? А вот если тот хорошо выполнил миссию — награда. Если уж сталинско-бериевские мучители у девяноста девяти процентов узников добивались признаний, то что стоит демонам добиваться стопроцентного показателя? И нет необходимости искать специально Дантеса или еще кого. Дантесом может стать любой… Препятствуют святые? Однако Пушкина убить не помешали… И если ангелы могут спокойно спускаться вниз, то что и кто им может помешать? Скрывают намерения? Тогда это — четкий отпечаток политики государств на Земле. Всего-навсего… И, значит, есть правила, по ко­торым обе группы действуют. Но тогда должен быть кто-то, кто следит за соблюдением этих правил — третейский судья. В идеальном мире любые законы персонифицируются. Нельзя сказать: малое тело притягивается к большому вследствие свойства последнего. Должно быть реальное Свойство, с ручками и с ножками… пусть и идеальными…

―Во-во, что-то вроде этого. Но о третейском судье, однако, ни в одной из канонических священных книг ничего не сказано. Настолько хорошо замаскировался?

―И в апокрифических ничего не говорится.

коцит

По пути нам встретились два спорящих чудовища — точных копии Дива, но не красного, а фиолетового цвета.

―Ад, ад! — взрывался один, размахивая руками, словно имитируя взрыв. — Перечитайте Солженицына, его "Архипелаг Гулад"! Материалы Нюрнбергского процесса — вот где настоящий ад был. Полпотовские извращения… Люди на Земле такое устраивают себе подобным, что любая фантазия бледнеет.

―Однако, прежде чем все воплотить, его надо сначала придумать, — печально возразил второй. — А кто это сделает?

―Ленинградская блокада, голод в Поволжье и Украине, — продолжал перечислять первый.

Я решил вмешаться и сказал, пронзительно глядя на них:

―Все это инспирировано вами из-за гавваха!

―Гавваха, гавваха… своей головы на плечах нет? Единоначалие — вот что погубило Россию. Царь-батюшка, вождь-отец, наш Генеральный секретарь… — чудовище покачало головой. — Куда исчезли народные веча Пскова и Новгорода? Их ведь татаро-монгольское иго не коснулось…

И оба чудовища, синхронно плюнув, испарились, открыв скрывающуюся за их спинами панораму.

И перед нами расстелилось ледяное озеро Коцит…

Я, в ранних представлениях, видел его как ровнехонькую гладь, из которого высится огромная черная скала — голова Люцифера.

А по бесконечной глади нарезают круги конькобежцы — идет соревнование на первенство ада. Но со специфическими особенностями. Конькобежцам необходимо решить сложнейшую задачу, составленную с поистине дьявольским расчетом: прибежавший первым получает право подняться на один уровень вверх, то есть стимул вроде бы подходящий. Но для этого нужно катиться по самой короткой дорожке, которая проходит практически рядом с тремя пастями Люцифера. А если конькобежец попадет в одну из них… А отстающим, естественно, уготована очередная порция адских мук.

Либо же стартовый пистолет здесь стреляет дважды — на старте и на финише. Только на финише он стреляет боевым патроном — в пришедшего последним.

Однако оказалось, что ирреальная действительность совсем не то, что представление о ней.

Коцит бушевал.

Да, я воочию увидел, как вздымаются ледовые валы волн, иногда достигая по высоте мочек ушей Люцифера.

Лед был здесь не твердым, но, скорее, вязким, густым желе, тяжело плещущимся, словно смола в котле и таким же черным.

Но люто, люто холодным — ледяное дыхание ветра в такт ниспадающим волнам накатывалось на берег. А на берегу стояли замерзшие человеческие столбики, покрытые черным инеем…

И только осколки, брызгами разлетавшиеся от разбивавшихся о левое ухо Люцифера волн, звенели, скользя некоторое время по поверхности Коцита, пока тяжело не канывали под поверхность ледового озера. Люцифер недовольно морщился, когда острые брызги ледяных кристаллов кололи мочку уха…

А я вспомнил Чудское озеро… где я утонул. Вот только кем я тогда был: тевтонским рыцарем или русским дружинником? Да не все ли равно? Нет, похоже, дружинником: шлем на мне, помнится, был открытый, с бармицей, не ведром с прорезями… Да, сцепились мы с тевтоном сильно, просеченными кольчугами. Так и уволок он меня… Мертвый хватает живого.

Див снова перебил мои воспоминания.

―Какие ассоциации у тебя вызывают слово "свет", "светоносный", "несущий свет"? — произнес он, глядя на бушующий лед Коцита и на водо… ледовороты в нем.

―Люцифер, — пробормотал я. — Денница…

―Вот! — удовлетворенно произнес Дивергилий. — То-то и оно! А все остальные? Ты можешь вспомнить хоть одно имя?

―Которое? — не понял я. — Чье?

―Вот именно: они все скрываются за псевдонимами — Яхве, Элохим… То есть боги, высшие существа. Много их очень! — чуть не закричал он. — Вот как они поступают: оклеветали одного, который действительно хотел принести людям Свет. С тех пор и началось.

―Как же Прометей? — вспомнил я. — Он ведь, вроде, тоже?

―Вот-вот! — обрадовался Дивергилий. — Было подобное, было! И не однажды, не один против них боролся. Но в Древней Греции пропаганда не была столь сильно развита, поэтому оклеветать Прометея не удалось, хотя замолчать — замолчали, сумели-таки. Никто толком и не знает, куда он делся после того, как Геракл его освободил. Лайош Мештерхази в "Загадке Прометея" попытался отыскать следы, и ему почти удалось, но…

―А куда вообще древнегреческие боги подевались? — произнес я.

―Да никуда они не делись, — поморщился Дивергилий. — Здесь они. Амброзию хлещут. На Олимпе.

―А Сатана? — вспомнил я.

―Да не было никакого Сатаны! — рявкнул Див.

―То есть, как не было? — удивился я. — А я думал, что Сатана и Люцифер — одно и то же лицо.

―Я сам одно время так думал, — признался Див.

―Вот как? — удивился я. Но, несмотря на дальнейшие расспросы, Див не проронил ни слова.

Мы удалились от ледяного озера. Но ад на том не заканчивался.

Озеро окружала бесконечная заснеженная равнина. Глазу не за что зацепиться. Белое безмолвие… Прав был Джек Лондон, тысячу раз прав! Может, и встречались мы с ним… тогда, на Аляске. Только не знал я, что он станет Лондоном. А я… вот там и замерз. Или не замерз, а волки съели? Да-да, что-то, кажется, припоминаю. Но лучше бы забыть… да полностью не получается. Ни вспомнить, ни забыть.

Что-то засвистело вокруг. Неясные белые мухи со свистом закружились вокруг, образуя снежную круговерть, словно метель.

―Присасывающие вихри Свикса! — воскликнул Див, вертя головой во все стороны. — Откуда они взялись? Сейчас не сезон и не место…

―Неужели они для вас представляют какую-то опасность? — удивился я. Но, по всей вероятности, так оно и было: лицо Дива страдальчески исказилось. Но он принял решение — единственно верное в нашем случае.

Див отгонял присасывающих вихрей Свикса, неведомо откуда взявшихся в округе, выбивалкой для ковров, которую вытащил из-под панциря.

―Это — наиболее эффективное средство, — пояснил он, вытирая пот со лба, когда удалось справиться со всеми. — Хорошо, что я запасливый и стараюсь все предусмотреть.

―А что же они… своих-то? — удивился я.

―Им никто не свой, — хмуро произнес Див, пряча выбивалку. — Волки позорные…

―Неужели они так опасны? — повторно удивился я, решив добиться более детального ответа.

―Еще бы! — подтвердил Див и, размотав с шеи неведомо откуда взявшийся шарф — как у Остапа Бендера — показал два застарелых засоса на шее.

Вереницы бледных теней заскользили мимо нас, словно продолжающаяся метель.

―Души самоубийц… — прошептал Див.

―А почему они тут? — спросил я. — Они же на болоте торф добывают!

―Не все, — возразил Див. — Они же разные. Раньше было так, теперь иначе.

И рассказал мне новые удивительные вещи:

Оказывается, сущности самоубийц — души — попадают после телесной смерти куда угодно, но только не туда, куда надо, куда следует.

―Хуже всего, — рассказывал Див, — с теми, кто разбился, упав с большой высоты. Их души по инерции приобретают высокую скорость, навылет пробивают наш мир и попадают в мрачные, суровые миры, отстоящие от нашего на миллиарды кальп.

―А если человек разбивается в результате несчастного случая? — перебил я его. — Я уж не буду говорить о том, что для нематериальной души законы инерции вроде бы не должны действовать, а они работают. Как же так?

―У них изначально были тяжелые души — нагло заявил Див, но я ему не поверил.

―А в чем измеряется вес души? — спросил я. — И чем вы их взвешиваете? Тем более до смерти? А? И как быть с тем, кто случайно свалился с большой высоты?

инклюзия

―Как бы ни было вам плохо — остановитесь! Подумайте: ваши мысли о самоубийстве не являются вашими! Просто где-то сидит чертенок и выводит реостаты на "кромешную тоску". Или капает из большой бутыли той же концентрированной тоской на ваши нервные окончания. Или загоняет стержень с надписью "тоска" в отверстие с надписью "настроение". От его деятельности и проистекают ваши беды.

―Как ему противодействовать? Очень просто: он настолько уверен в своей безнаказанности, что почти не скрывается. Но доступен он лишь вашему внутреннему взору. Попытайтесь представить себе, каков он, как выглядит, во что одет — или не одет — окрас его шерсти, остроту рожек и копыт. И, самое главное, попытайтесь узнать, как его зовут! Сейчас его имя свободно для вашего восприятия, он его не прячет. Если вы сосредоточитесь, оно придет к вам само. И если вы узнаете его имя и громко назовете — тогда он окажется в вашей власти. И выполнит все, что вы ему прикажете. И тогда все у вас пойдет по-иному.

легкость жизни

Див оставил мои намеки без ответа, лишь усмехнулся:

―Случайностей не бывает! Каждый так называемый "случай" на самом деле является тщательно спланированной акцией, требующей длительной подготовки и больших трудозатрат. Оттого-то такой гаввах ценится больше всего.

―Понял, — кивнул я. — Дальше!

―Почти то же происходит при повешении, — продолжал Див. — Тело останавливается веревкой, а душа продолжает двигаться. В этом случае она уходит не столь глубоко, но также безвозвратно теряется для нас.

―А если веревка оборвется? — глубокомысленно сказал я. — Не означает ли это, что душа у них слишком тяжелая?

―Случаи разные бывают, — поморщился Див. — Вряд ли следует рассматривать каждый в отдельности. Но в данном я сказал бы, что вешающийся слишком много жрал, или что веревка была гнилая.

―Давай все-таки рассмотрим пару примеров, — предложил я. — Мало ли… Вдруг понадобится.

―Ну, хорошо, — вздохнул Див. — Но только чуть-чуть. Некоторые из вешающихся отказываются от своего намерения — это наши клиенты, самопальные, не все было подстроено, кое-кто просто обезь­ян­ничает. Некоторые вешаются вторично — это уроды с искореженной психикой. Нам они не нужны, и мы отправляем их в другое место…

―В те же мрачные миры? — уточнил я.

―Ага, — кивнул Див.

―Где живут ваши слуги? — продолжал я.

Див поморщился и вздохнул:

―Все-то ты знаешь.

―А стреляющиеся? — сказал я.

―То же самое, — скривился Див, — в общем. Но ситуация несколько иная: душа хоть и вылетает вслед за пулей и мозгами, но значительно обгоняет их, и так же падает в неизвестность.

―А яды? — ехидно спросил я. — Если умирают, например, от передозировки наркотиков? Они-то все ваши: и Героин, и Мескалин, и ЛСД, и СТП…

―Стоп-стоп-стоп! — поднял клешню Див. — Передоз и есть самоубийство. А отравление таблетками — совсем другое! Все ваши "лекарственные вещества", — он презрительно скривился, — заносят души наглотавшихся черт знает куда. Во всяком случае, к нам они не попадают. Но в другом месте еще хуже! (Он даже потянул "у", как будто намеревался сказать что-то иное.). Если у нас — цивилизация, то их методы получения вторичного гавваха и вторичных эмоций отличается от наших так, как средневековая камера пыток отличается от современных аналогичных помещений ваших спецслужб.

―Ну, — заметил я, — на мой взгляд, разницы нет никакой.

―Не скажи, не скажи, — заторопился Див, — вот, к примеру…

Но я махнул на него рукой, и он заткнулся.

Глядя на него, обиженно сопящего, я решил перевести разговор на более приятную для него, как мне казалось, тему — о гаввахе:

―Скажи, Див, — попросил я, — а чем отличается вкус гавваха самоубийц от обычного?

Див оживился.

―Нам приходится — я имею в виду любителей особого вида гавваха — выявлять, пестовать тех самоубийц, которые специально превращают кончину в чуть ли не священный ритуал: чтобы подольше помучиться, например… Тут появляются такие оттенки вкуса… — Див зажмурился от удовольствия.

―Как это было у… не помню автора: "Самоубийство, совершенное одним или несколькими людьми, по предварительному сговору и с особой жестокостью…" Или самоубийство с корыстными целями…

―А вы напрасно иронизируете по этому поводу. Вспомните хотя бы недавний инцидент с пассажирским самолетом, когда пилот перед рейсом застраховал себя на миллион долларов, а потом специально бросил лайнер в крутое пике, осуществив попытку самоубийства. Вот тут-то и присутствует корыстный мотив.

―Да, но обычно "корыстные цели" подразумевают выгоду лично для себя.

―Не всегда и не везде. А особенно у нас.

―То есть я понимаю так, что самоубийца просто-таки "идет на поводу" у… чудовища.

―Ну, зачем так грубо… — разочарованно сказал Див.

―А вы что, ангелы?

―Иногда бываем и ангелами, — пробормотал Див в сторону.

―Я вернусь к теме. Так вот, каждый ваш "любитель остренького", находя подходящую кандидатуру, лелеет и пестует ее, постепенно внушая мысли о необходимости самоубийства. И постоянно упивается мыслями жертвы.

―Когда мыслями жертвы, а когда и отражением своих мыслей в чужом сознании — в зеркальности, знаете ли, иногда появляется особый вкус…

―Мне кажется, Див, вы и есть тот самый любитель острых ощущений…

―Да нет… Просто я хорошо знаю все это… — заоправдывался Див, — ну и, конечно, иногда мне хочется чего-то необычного… — признался он, — но я сдерживаюсь… это все-таки извращение… И потом, я стараюсь все время помнить о… — и он указал глазами вверх.

―О пожирателях ваших мыслей?

―Тс-с-с!

―Да чего уж там… Вы едите, вас едят. Закон природы, — протянул я и вдруг неожиданно вспомнил: — Иуду мы видели, Люцифера тоже. Но это христианская атрибутика. Как насчет мусульманского ада.

―Джаханнам? — переспросил Див. — Они обособились.

―А как к этому относится Аллах? — поддел я Дива.

―Он — наш, — коротко ответил Див. — И никогда не был против.

―Ваш? — не поверил я. Опять врет!

―Как можно назвать существо, которое приветствует всех, кто погибает во имя его? — возмутился Див. — И возникает вопрос: зачем ему это нужно? Может, тогда ханжи поостереглись бы… — Див поник головой, потом вскинул ее и прошептал: — Хотя вряд ли. Вот если бы они видели, во что превращаются после того, как он их съест…

―Есть извращенцы, что жрут собственное дерьмо, — возразил я. — Или они готовятся попасть к вам? Тренируются?

―Да, — кивнул Див, — копрофаги. Но зачем далеко ходить? Вспомните левых эсеров с лозунгом "Чем хуже, тем лучше".

―Эти люди фактически не принадлежат миру людей, — осторожно заметил я.

Див захохотал:

―Правильно! Они — наши! Мы — их боги, чьим бы именем они ни прикрывались. Убивающий служит дьяволу!

―А убивающий для самообороны?

Див нахмурился.

―И если он при этом осознает, — подчеркнул я, — что не убивает, а всего-навсего пропалывает сорняки? Если не ханжески старается убедить себя самого: "я его убил потому, что он все равно меня когда-нибудь убил бы"? Если переводит бессознательные эмоции в плоскость разума? Делает бессознательное — сознательным?

Див заскрипел челюстями:

―Это не наш человек! От него мы ничего не получим.

―А посмотрим с другой стороны: киллер?

Див ухмыльнулся:

―Убийца за деньги — это вкусно! — и он облизнулся. — Жажда денег! О! Ее вкус не спутаешь ни с чем!

инклюзиябездна

―Ну что, — сказал Див, когда мы вернулись из Суфэтха, — путешествие по аду ты закончил, пора переходить к Чистилищу.

―Рановато, — остановил я его. — Сначала…

Я замялся.

―Смелее! — ободрил меня Див.

―Покажи мне Бездну, — попросил я.

Див содрогнулся:

―Может, не надо? Вспомни, что Андреев написал о ней, — и он с готовностью протянул мне раскрытую книгу. Я быстренько пробежал глазами несколько строчек и вернул Диву, забыв, по своему обыкновению, взглянуть на обложку. Так что я не уверен: была ли эта книга действительно "Розой Мира"?

―И все же — покажи, — продолжал настаивать я.

―Что, Малевич повлиял? — криво усмехнулся Див.

―Да, — признался я, — когда я понял, что именно он нарисовал… Это было как удар грома…

―То-то же! — довольно произнес Див, потирая клешни.

―А потом шум от удара прошел, — продолжал я, — я и подумал, что смотреть на Бездну можно сквозь любую дырку. Даже — или особенно — в форме свастики или звезды. Сквозь любой символ, в конце концов.

―Да? — хмуро пробурчал Див. — Нет, у звезды края острые, морду оцарапают…

―Но картину Васнецова я, пожалуй, не скопирую, — продолжил я, оставив замечания Дива без внимания. — А вот "Черный квадрат" — пожалуйста. Взял линейку, краску — и за пять минут у меня готова точная копия — не отличишь от оригинала. И всякая мистика пропала, вот что интересно.

―Да? — снова протянул Див, но уже более удивленно. — А куда же она делась?

―Я понял, что "удар грома" прозвучал единственно в моем мозгу. "Черный квадрат" не был откровением. Замысел, идея — были. А исполнение — нет. К тому же Малевича, по гениальности идеи, переплюнул тот, кто выставил обычный белый лист бумаги — жаль, история не сохранила его имени.

―Раскрутки не было… — пробурчал Див.

―На листе бумаги можно увидеть все, — продолжал я, — и окно в белую Бездну (Див поежился), и античерные настроения ку-клукс-клана, и… прочее, и прочее, и прочее.

―Но если воплощение именно того замысла… — запротестовал было Див, но я прервал его:

―Но это же не искусство, по большому счету! В этом плане "Поверженный демон" Врубеля выглядит более… реалистично.

―Да? — на этот раз обрадованно произнес Див. — А когда я ему позировал…

Он прервал сам себя:

―Посмотришь — и убедишься. А я на тебя посмотрю…

…Бездна распахнулась передо мной внезапно — уж и не знаю, как Диву удалось добиться такого эффекта.

Пустота. Сплошная пустота.

Может быть, даже твердая.

Таково было первое впечатление.

Я был спокоен. Первоначальное волнение ушло.

Бездна? А где она помещается? Внутри Вселенной? Значит, она меньше Вселенной. Внутри Земли? Значит, она меньше Земли. В каком-нибудь фридмоне, скрывающемся где-то в глубинах одного из электронов или протонов нашего мира? Но как тогда она может быть бесконечной? Или, даже находясь внутри электрона, она, тем не менее, больше Вселенной? Ведь такое возможно… Пусть так, но именно относительность не дает взглянуть на нее абсолютно. Внутри меня? Вот это наиболее вероятно, но если я ее вмещаю — значит, я больше? Пусть сейчас я в ней, но она же — моя! Так чего ее бояться? Никого вокруг? Но разве не то же самое чувствуют томящиеся в Дромне? Значит, все — субъективно? Главное — ощущение? Но это ведь мое ощущение. Выходит, я боюсь своего ощущения, своего восприятия? Субъективизм чистейшей воды. Можно и не бояться.

―Ну как? — хмуро спросил Див.

―Впечатляет, — вежливо ответил я.

Див вздохнул и мы вернулись обратно, на то же самое место, с которого улетели. Раньше у нас так не получалось.

―Ну что, теперь — в Чистилище? — спросил Див.

―Подожди, — сказал я. — Не все сразу. Дай ознакомиться с местными достопримечательностями. Мне надо побыть самому, походить, посмотреть…

―Успеешь еще! — запротестовал Див, но я был неумолим:

―Исчезни на некоторое время! — гаркнул я.

И он исчез. Оказывается, демонам надо приказывать, а не просить. Начинаешь умолять, плакать — получается еще хуже. А вот если "смеешься сквозь слезы", если ведешь себя нагло, помыкаешь ими — они слушаются. Главное — не терять самообладания в любой ситуации! Сопротивляться — из последних сил. Never give up!

Я побрел по улицам города. Грохотали неведомые колымаги, раругги визжали на поворотах копытами по асфальту. Дымы поднимались из отверстий канализационных колодцев, смешиваясь с низко нависшими облаками.

И здесь мне придется существовать? Водить вновь прибывающих на экскурсии — подобно Диву, а через три тысячи лет отыскать нового бедолагу и передать ему свои функции?

Нечего сказать, блестящая перспективка.

Что получается: ни на Земле человек над судьбой не властен, ни на небе… или под землей? Да и на небе, наверное. Или же все-таки существует возможность вырваться из замкнутого круга, когда кто-то решает за тебя? Не есть ли стремление к нирване отражением стремления к полной самостоятельности? Но нирвана — полный покой, ничегонеделанье, пусть и просветленное. Просто ты осознаешь, что делать ничего не надо… Хм… я знаю массу людей, которые и без нирваны занимаются тем же самым.

Нет, тут что-то не то.

в чистилище

―Див! — позвал я. — Иди сюда, где тебя черти носят?

Я решил вести себя с ним порезче.

Див не замедлил появиться.

―Ну что, теперь — в Чистилище? — спросил Див.

―Черт с тобой, — махнул я рукой. — Давай!

И он снова схватил меня под мышки и перенес к маленькому зданьицу с громаднейшей вывеской над всем фронтоном: "Чистилище".

"Так вот оно где!" — подумал я. — А мне-то казалось…"

Но я подумал, вспоминая, что шлак они могут сбрасывать в любое место, в том числе и туда, куда я попал первоначально.

―Зайдем? — предложил Див.

―И хотел бы отказаться, да ты ведь не отстанешь… — проговорил я.

Див хохотнул.

―Ничего-ничего. Знание — сила!

И мы вошли внутрь.

В общем, ничего особенного здесь не было. Я почти ожидал увидеть нечто подобное: ряд душевых кабинок, потоки льющейся воды, ошметки грязи на полу и стенах.

Сотни грешников стояли в этой общественной прачечной под струями воды — чтобы смыть грехи.

Изо всех углов и шкафчиков торчали всевозможные скребки, щетки, расчески, гребни, выколотки, шомпола, грабли, банники, ерши. Самых невообразимых форм, размеров и расцветок.

На лотках мелкие чертенята носили и продавали специальные шампуни, мыла и тому подобные причиндалы.

Но это была неподвижная атрибутика. Гораздо более интересно, хотя и менее аппетитно, выглядели процессы, происходящие в динамике — то, как представленными предметами пользовались, что, где и как прочищали.

Некоторые чистились сами: стоя под тугими струями душа (лилась явно не вода, или не везде вода — струи хлестали разноцветные, вся шестнадцатимиллионноцветная палитра присутствовала здесь. Все их я, конечно, не видел, но предполагать мог). Грешники усиленно терлись разными мочалками, губками и предметами, их заменяющими. Скребли скребками, с отвращением сдирая с себя темную корку грязи, медленно растворяющуюся под ниспадающей влагой. Иные загоняли ерши и банники себе в глотку или иные физиологические отверстия и усиленно выдирали ошметки грязи оттуда.

Я с удивлением заметил, что, кроме известных мне отверстий на теле человека, существует и множество других, о наличии которых я даже не догадывался. Наверное, они являлись энерговыводящими чакрами.

Другим — более щепетильным или менее смелым — помогали черти, выполняя те же операции. Только выглядело это как продолжение адских мучений: грешники извивались, морщились, корчились, и едва не кричали. Осуществляемые над ними действия, похоже, никому удовольствия не доставляли: черти точно также кривились и отплевывались.

Меня удивило то, что, кроме человеческих сущностей, под душем мылись коровы, лошади, собаки, свиньи.

―Это как? — не поняв, решил уточнить я, указывая на плещущихся под струями душа животных. — Чистилище, выходит, не только для людей?

―Для людей, для людей, — успокоил меня Див. — Это и есть люди.

―…?? — не понял я. Потом до меня стало что-то доходить, и я переспросил: — Это — люди? А-а, смотря по тому, кто как себя вел в жизни?

―Именно так, — развел руками Див. — Такова их сущность. Тут ты прав: кто как себя вел, тот тем и является.

―А что подается в души? — поинтересовался я у Дивергилия, чтобы не оставлять пробела и в этом. — То есть в душ, в душевые головки.

―Разное, — покривился он и спохватился: — Смотря в какие души. Там, дальше…

И он провел меня к большим бассейнам, в которых плавали, медленно растворяясь, несколько белесых существ.

―Вот этот бассейн, — указал Див, — заполнен сутью соляной кислоты, поэтому она хорошо растворяет сущности людей.

―А куда же они потом деваются? — недоуменно произнес я.

―Далее следуют процессы нейтрализации, возгонки, выпаривания — классические, стандартные химические реакции. Пройдем по ходу, и ты все увидишь сам…

Увидев очередное, мне стало казаться, что на самом деле мы попали в филиал ада: людей помещали в огромные стеклянные реторты, под которыми горело неугасимое пламя и они, постепенно испаряясь и оставляя на дне сосудов темную вязкую жидкость, исчезали. Других непосредственно сжигали на том же неугасимом огне, а продукты сгорания улав­ли­вали огромными химическими холодильниками из черного стекла.

―Это еще что, — ухмыльнулся Див, — физические способы очистки куда похлеще.

И действительно, там я увидел нечто и вообще невообразимое: люди — вернее, их души, сущности — пропускались через гигантские мясорубки, превращая в натуральный фарш, но не котлеты лепили, а растворяли в грандиозных мешалках, потом отцеживали, фильтровали, промывали в семи различных растворах и получали нечто немногим более чистое, чем исходный материал.

Иных вертели на центрифугах, разгоняли на составные части в ректификационных колоннах…

инклюзия

―Андреев — гордец! Он — еретик! И еретик многажды: он намеревался пересмотреть все существующие религии и создать свою! Его беспокоят лавры пророка, не дают ему спать! Он хотел бы стать новым Лютером! Мюнцером! Магометом! Но вместо объединения религий он получил бы новый раскол! Не в силах человека познать божественное откровение!…

―Не могу согласиться с предыдущим оратором. И Лютер, и Мюнцер и Магомет создали свои течения, базирующиеся на христианстве. Их тоже в свое время считали еретиками, но если бы они не победили, их бы никто не вспомнил. Знаете крылатую фразу: мятеж не может быть удачен — тогда его зовут иначе. Но почему они решили создать собственные течения? Что их не устраивало в официальных религиях? Само "божественное откровение", или же извращение чиновниками от церкви этого "божественного откровения"?

―То описание будущего, какое дает Даниил Андреев в первой части "Розы Мира", показывает, что он не свободен от бытовавшей тогда коммунистической пропаганды…

―Или же — я прошу прощения — сама коммунистическая пропаганда явилась всего-навсего одним из заимствований извечной человеческой мечты о рае на земле, когда "богатства польются полным потоком"… в широко разинутый рот.

―Или в широкий карман.

―Вот-вот, что мы и наблюдаем, только карман один, а…

―"Десять лет упорного труда — десять тысяч лет счастья".

―Т-с-с! Попрошу высказываться по существу!

―Я тоже прошу прощения и продолжу: либо сама мечта о предстоящем рае явилась воспоминанием о некогда существовавшем в действительности, но впоследствии утерянном человечеством рае.

―Любопытная гипотеза. Я благодарю всех за сделанные замечания, но хотел бы вернуться к исходной мысли о Данииле Андрееве. Да, разумеется, "нельзя быть членом общества и быть свободным от общества" и потому он не мог мыслить иначе, кроме как в рамках существовавшей в то время общественной парадигмы. Все пропиталось ею, так что я говорю отнюдь не в укор ему. Я хотел заметить, что, избавившись от забот о материальном, можно направлять больше сил на духовное совершенствование. Но все ли захотят направить туда силы? И все ли смогут? Но я сам отклонился, прошу прощения. Я хотел сказать, что не обязательно ждать того момента, когда все богатства… и так далее. Великие адепты Индии, имея всего-навсего одну набедренную повязку, а зачастую обходясь и без нее, могли с не меньшим успехом заниматься совершенствованием духа. Или же Диоген: имея один плащ, миску для еды и чашу для питья, впоследствии выбросил чашу, увидев, как мальчик пьет из ладоней, сложенных ковшиком — вы знаете эту притчу. Или Демокрит, который на основании чисто умственных рассуждений сумел дойти до понятия атома — фактически, молекулы, так как имел в виду мельчайшую часть вещества, по разрушении которого вещество перестает быть соответствующим веществом. Другое дело, что мысленный экс­пе­римент должен пройти проверку практикой, иначе истинен он или ложен — понять невозможно. Как невозможно определить сущест­вова­ние или не существование юмовских "вещей в себе", которые никак не взаимодействуют с окружающим миром, а потому ни доказать, ни опровергнуть их существование невозможно.

―Не ту ли самую картину мы наблюдаем при доказательстве бытия Божия?

―Вот именно!

―Господа! Вам не кажется, что наш спор напоминает известную рекламу: "Папа, а джинны бывают?" — "Нет, сынок, это мифология!" И наоборот.

―Фи, поручик! Где вы, там пошлость.

чистилище (продолжение)

В одном месте я заметил нечто особенное: здесь людей загоняли чохом, группами в одну из душеочистительных машин, там их перемалывали, перемешивали, подсыпали какие-то добавки, вновь перемешивали, добиваясь полной гомогенизации массы и ее однородности, затем штамповали из них абсолютно одинаковых, ничем не отличающихся друг от друга существ — и отпускали восвояси, даже не упаковывая.

―Модель тоталитарного общества? — кивнув на штамповочную машину, на всякий случай решил уточнить я.

―М-м…

Див замешкался. Потом подошел к орудующему у пульта управления мешалкой пожилому черту в замызганном кожаном фартуке и вполголоса спросил его о чем-то. Они перекинулись несколькими фразами, после чего Дивергилий вернулся ко мне.

―Да, что-то подобное, но в разрезе инверсии времени, — пояснил он. — То, что для нас прошлое, для них — будущее, и наоборот.

―А это перед отправкой туда, или при получении оттуда? — не отставал я.

―Гм-м… Сложно разобраться… С инверсией времени столько проблем… Скорее всего подобную обработку они проходят трижды: перед отправкой, непосредственно на месте и по возвращении, — облегченно соврал Див.

Я так и знал, что он отвертится! Но сделал вид, что поверил.

инклюзия

―Где, в каком страшном сне и кому могло привидеться отпочкование от российского Жругра сразу "пятнадцати республик — пятнадцати сестер?" Что за невиданная плодовитость? Какими аномалиями и мутациями она вызвана? А если и была такая мутация — значит, существование Жругров определяется не внутридемоническими параметрами данного слоя Шаданакара, а чем-то внешним, то есть поту-потусторонним миром. И как далеко в наворачивании таких матрешек мы можем зайти? А если возможно объяснить существование "метамира" чисто "метамировыми" причинами, то почему не объяснить нелепости нашего мира нашими же причинами, не прибегая к введению элемента метаисторичности? И вообще: чем определяется метаистория? Метаметаисторией? Или параисторией? Или ортоисторией? Или вообще альфа-бета-гамма историей? В общем, невесть кем созданная…

―Питиримом Сорокиным!

―Тогда уж Бердяевым… Так вот, на мой взгляд, метаистория — не что иное, как попытка русских переложить ответственность с себя на потусторонний мир: "Бес попутал", "Жругр разделился" — все это, согласитесь, оправдания одного плана. Вместо того, чтобы честно взять ответственность на себя, на свой собственный разум, переваливают принятие решений на мифический потусторонний мир, от которого давно отказались остальные более-менее развитые народы.

―Что поделать: мифологическое мышление весьма свойственно слаборазвитым народам!

―Благодарю за дополнение с места, сэр! Я продолжу, с вашего позволения. Конечно, сохранение в качестве мифологии или сказок — пожалуйста. Это можно только приветствовать: не забываются корни и тому подобное… Но в реальной жизни руководствоваться подобными, с позволения сказать, глупостями…

―Это не глупости!

―Прошу прощения, оговорился. Не следует переносить на каждодневную действительность происки метасуществ.

―На каждодневный, может, и не надо, но в глобальном плане…

―И в глобальном — тоже! Глобальное состоит из частностей. Но когда целостная система образования подменяется лоскутным одеялом знаний, в котором зияют большие дыры — потому что не посетил ту или иную лекцию, поленился прочесть тот или иной учебник — поневоле начнешь заполнять прорехи в своих знаниях всем, что попадается под руку. А попадаются сказки, домыслы, фантазии. Они почему-то выглядят привлекательней истинно научного знания.

―Наука тоже ошибается!

―Пусть на каждом отдельном этапе наука ошибается, зато она дает стройную систему непротиворечивых знаний… а если что-то не вполне укладывается в систему, то при дальнейшем пополнении экспериментальным материалом возникают новые теории, более полно отражающие окружающую действительность. Куда тогда денутся ваши боги? Вспомните: раньше считали, что звезды катят по небу ангелы…

―Ваша наука считала!

―А почему не ваша? В нашей не остается места ангелам и тому подобным силам нематериального порядка.

―Значит, если ангела можно потрогать…

―То это не ангел, а существо иной реальности. Спасибо писателям-фантастам: теперь можно говорить то, за что раньше сжигали на кострах.

―При чем тут писатели?

―Да нет, это я к слову. Они сейчас говорят то, что в теократическом обществе неизбежно вызвало бы обвинение в ереси.

―И сейчас существуют такие общества… И в любом обществе сильна прослойка теократии, и она стремится распространить свое влияние на возможно большую часть общества. И лишь противодействие других, более здравых сил, способно ограничить аппетиты церковного лобби…

―Господа, господа, мы стараемся не касаться политики в диспуте! Попрошу вас…

―Спасибо, господин председательствующий, извините. Я продолжаю… Почему бы не представить метаисторию лишь как выдумку, ловкий фантастический прием, который не мог быть осуществлен в рамках тогдашней художественной литературы и ей пришлось скрыться в рамках философской теории? Тогда нам придется рассматривать историю — ту, что мы видим воочию — чисто материалистиче­ски, как результат столкновения интересов реальных людей, их борьбы за место "вожака стаи" — по обезьяньей иерархии. За большее количество бананов, большее число самок, за… или это ДНК распоряжается сама по себе? Что есть жизнь? Но: разум имеется только у человека, у амебы его нет, однако она делится и живет. Если же разум есть и у амебы, то можно предложить иной пример: по какой программе растут кристаллы? Согласно структуре существующей энергетической решетки, согласно валентностям атомов, или же "по провидению господню"? Если "по провидению", то, спрашивается, почему наука должна искать все новые и новые позиции, делать все новые и новые открытия, а теология тут же накладывает на них свою грязную…

―Протестую!

―Хорошо… просто загребущую лапу и говорит, что и это было заранее предопределено. Что вы можете предсказать, а не объяснить? Какое несделанное открытие? Зато периодическая таблица элементов Менделеева…

―А левитация? Хождения по воде, сквозь стены?

―Это видимость, а не предвидимость. И где они — реально? Не в трюках Копперфильда, а реально?

адский рай

―Так, — Див радостно потирал руки. — Ад наш ты увидел, чистилище тоже, остается — что?

―Не знаю, — протянул я. — Мало ли что вы еще придумаете? Данте и Андреев одно описывали, а я вижу совершенно другое.

―Не надо абсолютизировать ни Данте, ни Андреева, — поморщился Див.

―А где гарантия, что ты меня не обманываешь? — спросил я.

―Мне не веришь — узнай в справочной! — возмутился Див.

―А справочная где? — наседал я.

―Пойдем, покажу, — согласился Див.

Мы пошли. По тем же улицам того же города, который, по словам Дива, должен стать мне родным (брр!), а пока становился просто знакомым.

И нарвались на неожиданную встречу.

―А это кто? — спросил я, указывая на Смоленского, идущего навстречу. — Он что, уже освободился? Отбыл срок? Но ты же обещал! Или… его банк окончательно и взаправду лопнул?

―Нет, — покачал головой Див, — это другой… второй, точно такой же… Помнишь, я говорил тебе о трех человеческих ипостасях?

―А зачем второй? — недоумевающе спросил я. — Может, и говорил, да я забыл.

―Как бы попроще объяснить? — Див замялся. — Один, все правильно, поджаривается на долларах за содеянное. С него мы получаем его собственные муки, усугубляемые мыслями о том, каким он раньше был высокопоставленным, а теперь приходится страдать. Эти мысли всегда приятны, и на них существует постоянный спрос. Далее. Он приносит нам еще и удовлетворение тех людей, которые, узнав, что он страдает за свои злодеяния, злорадствуют — мы получаем злорадства, сочувствуют — мы получаем сочувствие, жалеют — мы получаем жалость. Ну, и так далее, весь спектр чувств, проистекающий от того, что одна его ипостась мучается.

―Да? — неопределенно произнес я.

―Но есть и другая группа людей, — сказал Див. — Они ни за что не поверят, что он обязательно получит воздания за прегрешения даже после смерти. "Такие от всего откупятся!" — считают они. И вот, чтобы удовлетворить запросы этой группы, мы держим второго, который не мучается. Видя его, вторая группа людей точно так же злорадствует, но уже по поводу того, что он не принимает мук — и мы берем их злорадство, сочувствуют, что он не мучается — и мы берем сочувствие, сожалеют, что он не мучается — и мы берем сожаление. Но это совершенно другие злорадство, сочувствие и сожаление… и вся остальная гамма чувств.

―А кто же из них настоящий? — вскричал я.

Див усмехнулся:

―Оба — настоящие…

―Ну, вы разве что петушиный крик не используете, — произнес я, немного совладав с собой и вспомнив рекламу одного из мясоком­би­натов.

―И крик используем, — спокойно ответил Див. — У нас это просто.

За окошечком с надписью "Справочная" зевал Семург.

―Что вы хотите узнать? — спросил он, приглаживая перья на голове левым крылом.

―Где располагается рай, — спокойно произнес я, оценивая его реакцию. — Хотелось бы точный адрес…

Семург пощелкал клювом, но никаких удивленных или возмущенных возгласов не допустил.

Повертев пернатой лапой устройство, похожее на молельный барабан тибетских монахов, он вытащил маленький билетик, покрытый переливающимися золотом и серебром буквами:

―Вот адрес, — спокойно сказал он. — Желаю счастья.

Семург выступал, похоже, в роли попугая-прорицателя.

―Ага! — произнес Див, беря билетик. — Это совсем рядом.

Он взял меня за руку, и пространство вокруг оказалось довольно быстро заполненным медленно перемещающимися в разных направлениях радужными пят­на­ми и линиями.

Покружившись, пятна и линии выстроились в надпись: "Рай". Надпись дублировалась на нескольких языках, причем на каждом — по-своему: "Рай", "Парадиз", "Абхирати", "Аваллон" (Рай на островах блаженных, остров яблок), "Валгалла".

―Абхирати — рай, в котором "все равны, как на подбор", — пояснил Див. — "Аваллон" — рай на островах блаженных, остров яблок.

―Да знаю я! — отмахнулся я.

Див обиделся, и замолчал. Но ненадолго: ровно до тех пор, пока мы не подошли к воротам, а они находились в двух шагах.

―Прошу! — Див повел мохнатой лапой. И когда у него на клешнях успела шерсть вырасти? И вообще: он снова стал походить на того черта, каким я его увидел первый раз, только шерсть на теле стала красной.

У ворот стоял голубь. Он проверял билеты, ловко надрывая контроль клювиком.

―Голубь? — удивился я. — А где же апостол Петр?

―У него отпуск, — быстро сказал Див.

―А не могли никого другого поставить? Почему именно голубь?

―Главное — не пропускать, кого не надо, а кто конкретно будет этим заниматься, не так уж и важно.

Объяснения Дива меня не удовлетворили, но других не было и приходилось довольствоваться этими. Что ж, пока сгодится, а потом попробую разобраться сам. Так на первых порах развития земной цивилизации все — и молния, и дождь — объяснялись деятельностью богов. Позже, в Древней Греции, происками богов, богинь и мелких духов объяснялась вся жизнь людей. Всегда удобнее переложить на кого-то ответственность за свое жалкое существование. Не так обидно. А иначе придется самому отвечать за свои поступки.

Я посмотрел на билет, который вернул мне голубь. Он переливался голграммными наклейками и включал в себя штрих-код.

―О! Прямо как ИНН! — заметил я.

―ИНН, ИНН, — проворчал Див. — Основная причина не в нем.

―Не в числе 666? — удивился я.

―В числе, — кивнул Див, — но потому, что это число красуется в любой Библии. Открой соответствующую страницу — и ты увидишь сам…

―Вот потому-то наши протестанты — баптисты, иеговисты, адвентисты седьмого дня, к примеру — признают только Новый завет, — заметил я.

Див пристыженно замолчал.

инклюзия

―…эволюция мысли?

―Подобно тому, как в определенных условиях появляется спектр живых организмов, более-менее приспособленных к данным условиям, так и в мозгу человека в определенных условиях — а точнее, сказать, во всех ситуациях — появляется спектр мыслей. Но остается лишь та, которая наиболее соответствует данным условиям. Как, например, на первых порах перехода от обезьяны к человеку: от "убей!" до "обними и накорми". Просто некоторые до сих пор остались на уровне "убей!".

interludus

Чертенок Грыг сидел у пульта связи и монотонно повторял в микрофон: "Убей его! Убей его! Убей его!".

Потом он вдруг сорвал с рожек телефонную гарнитуру и заплакал.

―Ты чего? — обратился к нему Граг.

―Он нецензурными словами ругается! — рыдал Грыг. — Много!

―Далеко послал? — сочувственно спросил Граг.

―Недалеко, — всхлипывая, произнес Грыг. — Но обидно…

―Придется идти, — вздохнул Граг.

Грыг обреченно поднялся и пошел…

по раям

Здешний рай напоминал Луна-парк. Да, наверное, и был им. Я не встретил здесь ни танцующих гурий, ни пирующих викингов, ни ансамблей арфистов, ни рек, текущих молоком и медом, ни волка, играющего рядом с ягненком (а не поедающего его!). Словом, тут не было ни одного атрибута рая, о которых говорили жрецы и проповедники самых разных религий, и к которым я привык за семьдесят тысяч лет земного существования.

Мечта так и осталась мечтой.

Было другое.

Прямо у входа нам повстречался полупрозрачный человек. Похоже, он лишь частично принадлежал данному миру: сквозь него просвечивало. Осмотревшись, я заметил несколько точно таких же существ. А дальше пошло еще пуще: по усыпанным песком дорожкам прогуливались части человеческого тела. Прыгали ноги, катились головы, крабами переползали кисти рук. Остальное я не хочу упоминать, в приличном обществе подобные термины вряд ли произносятся вслух.

―Техны, — пояснил Див, — упреждая мой вопрос, — души частей тела: рук, ног и тому подобное. Они абсолютно индивидуальны и у них имеются собственные имена. Более того: сейчас мы подумываем о том, чтобы ввести паспорта. С электронным чипом, разумеется.

И он принялся здороваться с каждым, вежливо называя по имени:

―Ка, Ла, Ба, На — и целое множество других одно, двух и трехсложных имен.

Души, как я заметил, попадались разного размера. Я так и сказал об этом Диву. А он ответил, что и "большие" души, то есть цельные, не отдельных частей тела, тоже встречаются разного размера. И в этом нет ничего удивительного: общеизвестно выражение "человек большой души".

―Так вы зависите от наших идиоматических выражений? — удивился я.

―От чего мы только не зависим! — вздохнул Див, но затем спохватился и принялся рассказывать мне подробную классификацию душ, которую я не запомнил. Он даже начертил палочкой на песке структурную схему, которую затем затер копытом, раздвоенным, как у коровы. Или как у козла.

А вокруг ходили чудовища, развлекаясь на различных аттракционах, что-то жуя и плюя, словно семечки. Но я присмотрелся к одному полупрозрачному пакету в лапах чудовища: он был наполнен маленькими человеческими черепами.

―Чем тебе не рай? — спросил Див, подводя меня к киоску с напитками. — Амрита, амброзия, хаома — все райские напитки.

Названные им напитки продавались в бутылках разного цвета и формы. Среди них я заметил мед древних скандинавов, а также другие известные мне опьяняющие жидкости.

―Назвать можно как угодно, — пробормотал я. — А по сути?

―Но у нас есть не только в бутылках! Все чисто натуральное! — возмутился Див, и подвел меня к источникам: вина, молока и топленого масла. Они били фонтанчиками. Но иногда среди топленого попадались и кусочки чисто сливочного. Недорастопились, выходит.

―А реки у вас, случаем, не молоком и медом текут? — спросил я, облизываясь после того, как склонился над одним из фонтанчиков.

―Вот еще! — фыркнул Див. — Попробуй-ка в меду поплавать! А отмываться после как?

―Поплавал в меду — затем в молоко, — предложил я вариант.

―Молоко скиснет, — неожиданно сурово процедил сквозь зубы Див.

Я замолчал, припоминая, что, кажется, говорил нечто подобное, а Див мне возражал. Или он говорил, а я возражал? А теперь мы с ним будто поменялись местами… Не означало ли это начало моего перевоплощения?

Я в испуге ощупал и смотрел себя. Вроде нет…

Див отволок меня на рынок, располагавшийся рядом с аттракционами, но на территории Рая — или местного Луна-парка под названием "Рай".

На рынке продавались и плоды с древа познания. Во всяком случае бирочка с ценой висела.

Мне вспомнилась почему-то фраза из Евангелия, когда Христос прогнал торговцев из храма. Оно, конечно, и у нас на земле в церквях торгуют, но уж тут бы хоть не торговали, если это настоящий рай. И потом: если рай — все должно быть бесплатно!

Поглядел я на все, поглядел, и мне стало казаться, что Див и на сей раз обманывает меня: не может рай быть таким!

див философитийствует

―Вот тебе еще доказательство, познакомься, — сказал Див и подвел меня к невысокого роста японцу. — Амида — японский владыка рая. А вон там, поодаль, Амитабха — будда, создатель своего рая.

―Очень приятно… — пробормотал я.

―У каждого будды — собственный рай, — пояснил Див.

―Делиться не хотят, — согласился я. Див с одобрением посмотрел на меня.

"Концерт сирен" — гласил огромный плакат.

―Не о нем ли говорила Танатос? — поинтересовался я.

―О нем, — коротко согласился Див и принялся проталкиваться в первые ряды.

―С чего такой ажиотаж? — спросил я.

―Я — фанат, — коротко пояснил Див. — Готов слушать круглые сутки.

―А квадратные? — пробормотал я. Див не услышал, он шарил глазами по подиуму.

Начался концерт.

С большим удовольствием собравшиеся прослушали концерт сирен: пожарной, милицейской и сирены "скорой помощи".

Но это было только прелюдией к предстоящему выступлению. Дальше последовало нечто, напоминающее номера художественной самодеятельности или концерты студенческих строительных отрядов. Каждый представлял тот номер, что мог выполнить лучше всего.

Крокодилообразный Левиафан занимался художественным откусыванием голов. Он сидел на лобном месте, а зрители окружали его со всех сторон и каким-то образом улавливали исходящие от страдающих жертв излучения боли.

Я взглянул на Дива. Впечатление было такое, что вижу перед собой завзятого меломана: он тащился, полуприкрыв глаза.

Я ничего не чувствовал.

―И когда вы только нажретесь! — проворчал я.

―Насытиться подобным невозможно, — постанывая, признался Див. — Я как Эрисихтон, наказанный Деметрой чувством неутолимого голода. Все фанаты такие!

После Левиафана выступал какой-то знаменитый садист — не то Прокруст, не то еще почище.

Он занялся демонстрацией различного рода пыток, начиная от пронзания раскаленным железом и…

Я посмотрел на утыканный косами и серпами вращающийся барабан, к которому палач подводил очередную жертву, и меня замутило. Мечта мазохиста! И как раньше в средневековой Европе собирались на площадях и с удовольствием смотрели на публичные казни? Да эти вот паразиты и заставляли — я покосился на Дива. Лишь бы улавливать эмоции толпы.

―И это — рай? — с ужасом спросил я.

―Прости, — Див выглядел смущенным, — это наш Рай. Мы тоже имеем право немножко отдохнуть.

Но он снова обманул меня. Просто их Луна-парк назывался Раем.

инклюзия

―…чудовищный обман!

―Да, чудовищный обман. Когда старушки молятся в церкви или же дома, искренне веря, что их молитвы, их поступки, их образ жизни позволит им попасть в так называемое царство небесное.

―А на самом деле?

―А на самом деле все забывают самую первую заповедь: да не будет у тебя других богов перед лицом моим! И вторую: не сотвори себе кумира, и никакого изображения его…

―Баптизм?

―При чем тут он? Если человек создан по образу и подобию, то перед твоим лицом не может быть никого! Ты — уже бог! Себе и молись.

―Но заповедь…

―Именно: остальное — для тебя лично. Никому молиться не надо. Надо в себе беречь бога.

―А что же бабушки?

―А бабушек жалко.

див философитийствует (продолжение)

Наконец, Див немного насладился страданиями и потянул меня куда-то еще.

По пути нам встретились Пифон с Тифоном и Сцилла с Харибдой — они так и шли под ручку, парами.

―Гомосексуалы, что ли? — покосился я на них.

―У нас это норма, — назидательно произнес Див.

―У нас, боюсь, скоро будет тоже, — вздохнул я.

―Значит, вы на правильном пути! — подхватил Див. — И чем раньше мы объединимся с вами, тем лучше!

―Для кого? Для вас?

―Но мы же не можем учитывать интересы каждого куска хлеба? — вопросом на вопрос ответил Див.

―Неужели на Земле возможно повторение подобного? — прошептал я, оглядываясь на лобное место.

―Возможно ли? — усмехнулся Див. — А почему бы и нет? Да оно закономерно! Освенцим, Бухенвальд, Гулаг были после демократий Греции и Рима, после Европейского Возрождения…

―Но Греция и Рим — при рабовладельческом строе!

―А Гулаг — не рабство? В Риме и Греции хоть культура была, а в России во все времена… — и он махнул рукой. — Это просто необходимо… нам. А вы лишь выполняете нашу волю. Я вспоминаю живые факелы Нерона… Вот когда мы попитались! Люди — пешки. Или орешки.

Я думал. Так ли это? Неужели происходит накопление, пресыщение — порядком, свободой, милосердием… и из соображений равновесия люди начинают жаждать крови и насилия? Терпят, сколько можно, но и терпение истощается. В России в конце девятнадцатого века не могли найти ни одного палача, а в начале двадцатого палачей стало с избытком, начиная с 1905 и 1917 годов.

―Это закон развития общества, — вещал Див. На него снова напало словоизвержение.

Мне захотелось отыскать кляп и вбить ему в глотку. Я даже пошарил глазами по окрестностям в поисках чего-либо подходящего, но спохватился и оставил свои попытки: мои мысли и стремления явились результатом того, что я увидел; на меня повлияло окружающее. Вот в чем заключался коварный план Дива: постепенно изменить меня, превратить в такое же чудовище, как и он сам!

А он продолжал:

―Это — необходимость. Как в средневековых странах, когда устраивали сатурналии и происходила разрядка от пресса религии, мистики и запретов. Как в викторианской Англии, когда из-за задрапированных ножек рояля появился Джек-Потрошитель. Отдельные представители людей улавливают и аккумулируют в себе частицы "эманаций" других — чужой злобы, жестокости, нетерпимости и тому подобных. По сути, они расплачиваются за чужие грехи — потому, что родились более чувствительными… в этом плане. Они "разряжают" общество, вбирая в себя крохи чужих мыслей и чувств.

―Но из этого не вытекает, что их следует прощать за убийство.

―А почему бы и не простить? — голосом невинного ангелочка спросил Див. — Они-то ни при чем. Не виноват же нож убийцы, но виноват убийца. А убийца — общество. Оно создает опасный крен в мыслях, запрещая то одно, то другое. Или, наоборот, разрешая все, чтобы потом вернуться к тотальному запрету! Нам нужны контрасты — не забывай!

―Вам — ладно. А по поводу того, что "общество виновато", я не согласен. Человек сам может решить, подчиняться ли ему навязчивым мыслям или нет — пусть даже он принимает их за свои. Тем более что легче ему от того, что он им подчинится, не становится.

―Не становится, — согласился Див. — Или становится лишь на время.

―Вот-вот. С навязчивыми мыслями надо бороться.

―А как? — живо спросил Див.

―По-разному, — твердо ответил я. — Каждый случай следует разбирать особо. В свое время я боролся методом психосамоанализа.

Див побледнел.

инклюзия

―Признайтесь, вы просто завидуете Даниилу Андрееву.

―Завидую? Кому — человеку, замордованному спецслужбами? Тоже нашли врага государства! И всегда, во все века так было: истинные враги оставались в стороне. Ленина — проморгали, Беловежское соглашение — проморгали… А бедную девочку избивали…

―Вы о Новодворской?

―Да… Не всякий в таком возрасте может сохранить нормальную психику после застенков Лубянки…

―А почему мордовали Шемякина? Почему не давали рисовать? Чем мог помешать советской власти рисунок?

спор об искусстве

―Своими злобными карикатурами он приучал людей к нам! — окрысился Див, глядя куда-то вверх и в сторону. — Нас бы перестали бояться после его картинок.

―А теперь вы для чего-то хотите ознакомить людей с действительным положением вещей? — удивился я. — Зачем выпустили Даниила Андреева и позволили написать "Розу Мира"? Или она тоже была вам нужна?

―Ну, он тоже свое от КГБ получил, — хмуро произнес Див. — В результате чего некоторые моменты оказались прописанными не очень четко. А зачем? Хотим узнать, как изменится вкус гавваха… и остальных эмоций от вашего знания. Если вы будете это знать, — пояснил он.

―Почему в России всегда так алогично боролись с инакомыслящими?

―Не всегда и не со всеми. В царское время Ленин как раз благодушествовал: практически все основные труды он написал в тюрьмах да ссылках. Это Сталин, помня об истоках революции, тщательно выпалывал зерна инакомыслия.

―Инакомыслие и инакодействие — разные вещи.

―Однако же "идеи приобретают силу, когда овладевают массами", — пояснил Див. — Вкус, вкус другой.

―Гавваха? — не удержался я.

―Дался тебе этот гаввах, — поморщился Див. — Эмоций, эмоций. Но, если хочешь, то и гавваха. Это — прополка. Как вы освобождаете поля от сорняков…

―Сорняки? — ужаснулся я. — Самые ясномыслящие люди — сорняки?

―А нам не нужны ясномыслящие, — спокойно сказал Див. — На сельскохозяйственном поле монокультуры любое другое растение воспринимается как сорняк!

инклюзия

―Но почему так происходит? Работники спецслужб ведь люди, а не чудовища, не выродки… Почему же они допускают такое?

―Ты уверен? А я сомневаюсь. Выродков там было — будь здоров!

―На мой взгляд, потому, что они не были уверены в правоте навязываемой идеологии, в том числе и им самим. Потому что идеология является наносным над… ну, не знаю — над биологией, наверное. И когда таким существам — я не могу назвать их людьми, потому что они ими не являются — приходится скрывать истинные желания, у них возникает явный крен в психике.

―Поясните. Непонятно.

―По сути своей они как были обезьянами, так ими и остались. Им хочется немедленно удовлетворить свои инстинкты, по мере возникновения: захотелось есть — чтобы сразу поесть, захотелось пить — попить, и все остальное… Но цивилизация накладывает определенные рамки, как розовые, так и черные. В настоящее время я говорю о черных: захотелось не пить, а выпить. А на службе выпивать нельзя — "розовая" рамка запрета… И возникает конфликт.

―Вы называете розовыми те рамки, которые ограничивают так называемую "звериную сущность" человека, а черными — которые усиливают ее?

―Да. Именно это я и называю конфликтом между идеологией и сущностью. Палач может быть проникнут горячим сочувствием к жертве, потому что она несет в себе точно такие же мысли, как и он. Но страх перед тем, что его мысли станут известны "начальству" — которое в глубине души думает точно так же, как он! — заставляет его мучить и пытать…

―Ну, это надуманно…

―Нет, когда работает система, она именно так и работает. Лем это прекрасно показал в одном из путешествий Йона Тихого: пришедшие к власти роботы ненавидят людей, но влажный климат планеты давно разрушил настоящих роботов. А господствующая идеология осталась. И переодетые люди продолжают притворяться роботами, чтобы остаться у власти.

―Так это аллегория! Лем имел в виду людей!

―А я кого?

продолжение спора

―Так что, значит Лем так глубоко проник в вашу психологию?

―В нашу психологию кто только глубоко не проникает, — меланхолично заметил Див.

Я удивленно воззрился на него. Никак не могу привыкнуть к его неожиданным переходам, сменам настроения, мысли. К тому, что он начинает порой говорить прямо противоположное тому, что говорил только что… Или он действительно не свободен в своих ответах? И его ответы — это ответы радиорепродуктора? А микрофон в руках… или лапах держит кто-то другой?

Если человек обладает свободой воли, подумалось мне, то эти существа, эти чудовища — не обладают. И мне стало на мгновение… жаль его.

―А все почему? — продолжал Див. — Дух нации требует, чтобы нация была едина. Если кто-то пытается своим духом противодействовать духу нации, он начинает мешать жругру… духу нации. Такие люди ослабляют его силу и усиливают других жругров.

―А нельзя ли сказать, что эти люди являются щупальцами другого жругра — если люди вообще являются вашими проекциями на наш мир? — возразил я.

―Иногда можно сказать, иногда — нельзя, — покачал головой Див.

―А поточнее?

Див развел клешнями с постепенно исчезающей на них шерстью.

в зоопарке

―А у нас и зоопарк есть, — похвастался Див.

―Да у вас тут на каждом шагу зоопарк, — заметил я.

―Нет, но все-таки! — обиделся Див.

―И что там гвоздем сезона?

―Слейпнир — восьминогий конь Одина.

―И с чего вдруг Один решился сдать коня в зоопарк?

―Да что у него, один такой, что ли? У него целая конюшня.

―А еще что?

―Фанампитулуху — семиглавый змей. Вернее, одно из его воплощений.

Мимо нас провезли на телеге солнца. Большую кучу солнц.

Телега остановилась у ведущей вниз дверцы люка.

К телеге мигом подскочили огненно-красные рогатые дэвы и принялись разгружать солнца большими вилами. Их качающиеся рога и мелькающие вилы создавали оригинальную композицию на тему уборки урожая.

Но я не стал расспрашивать Дива, что сие означает: я устал, как ни странно, и мог только молча наблюдать за происходящим.

На площадке было рассыпано крупное зерно и жирные голуби ходили по нему словно утки, переваливаясь с боку на бок и лениво поклевывая в разных местах.

Присмотревшись, я понял, что и голуби и зерно были декоративные: зерно, мгновенно пройдя сквозь голубя, выскакивало у него сзади. Маловероятно, что причиной тому было плохое пищеварение.

Попадались нам навстречу люди с дверцами в груди.

"Угадал-таки Дали", — подумал я, а потом вспомнил, как Карл Фридрих Иероним барон фон Мюнхгаузен рассказывал о лунных людях с дверцей в животе. Ну и потом, кесарево же сечение?

Во всем ощущалась затхлая свежесть. Или свежая затхлость.

И лишь однажды Диву удалось привлечь мое неподдельное внимание:

―О, смотри! — обрадованно произнес он. — Кого мы видим! Разрешите представить: русская Святая Троица: Авось, Небось и Как-нибудь.

Они так и прошествовали втроем, взявшись за руки, хотя анфас походили на разожравшегося Змея Горыныча.

"Аттракцион "Небо, земля и вода"" написано было на большом балагане. У входа стояли три китайца.

―Зайдем? — предложил Див. — Это Сань Гуань — "три чиновника".

―Учет и контроль прежде всего! — пробормотал я и отказался.

―А вот там — райские кущи, — продолжал соблазнять Див. — Сады Гесперид, Аваллон, Парадиз, Эдем.

―У вас их так много? — не удержался и спросил я. Див обрадовался, что я хоть как-то реагирую на его предложение и подхватил:

―А что вы думаете, у нас один сад, что ли? Геспериды занимаются товарным производством, а остальные — для отдохновения.

Я молча помотал головой.

―Да, ты слыхал забавный случай? — вскользь спросил Див, заметив, что зоопарковые диковинки меня не взволновали. — В Англии… или в Японии? — переспросил он сам себя. — Впрочем, неважно. Так вот, при проведении новорожденному младенцу операции — не помню, какой: аппендэктомии или трахеотомии…

―Чего? — не понял я.

―Удаления аппендикса или иссечения трахеи, — пояснил Див. — Медицинские термины. Неужели не знаешь?

―Никогда не слышал, — возразил я. Удивительно! За семьдесят тысяч лет существования я ни разу не был врачом… Странно. Что бы это значило? — Ну, и?

―Так слушай же! — нетерпеливо сказал Див. — В результате операции обнаружили, что у младенца… — Див сделал значительную паузу, — что у него… Искусственный пищевод!

―То есть? — не понял я.

―Протез пищевода! — выпалил Див. — У новорожденного младенца! Вместо его родных кишок — пластмасса!

―А может, это газетная утка? — пожал я плечами.

―Какая там утка! — возмутился Див. — Наши ученые…

―У вас и ученые есть? — перебил его я.

―Есть! И получше ваших! — рявкнул он. — Не перебивай! Они столько времени ухлопали на вживление…

―Искусственного пищевода? — снова перебил его я, пользуясь тем, что он мне ничего сделать не может. — Ваши ученые?

―Нет! — снова рявкнул Див. Он покраснел еще больше, глаза совершенно вылезли из орбит и он как нельзя больше стал напоминать рака. — Да! Нет… На внедрение в мозги ваших врачей мысли о необходимости искусственных имплантантов! Ваша пластмасса удивительно напоминает наш каррах! Тебе это ни о чем не говорит? Скоро на Земле начнут рождаться настоящие игвы!

―Действительно? — невинным тоном вопросил я. — А я-то думал, что попытки протезирования испокон веков являются чисто человеческим изобретением… Помнится, я сам ходил как-то на деревянной ноге и звали меня Джон Сильвер…

Интересно, читал Див Стивенсона, или нет?

―Вот видишь! — расхохотался Див. — Это были попытки внедрения в ваш мир! Скоро у вас будут рождаться пластмассовые дети!

―Ну, это уж слишком! — буркнул я. — До этого, думаю, дело не дойдет. У нас наоборот, давно ведутся работы по выращиванию тканей и органов.

―Ха-ха-ха! — снова захохотал Див. Но делал он это как-то искусственно, уподобляясь предмету своего разговора. — А ты узнай, кто и как лоббирует производство искусственных органов! Их проще и дешевле делать, потому-то за ними будущее! За нами — будущее! — и он снова захохотал.

―Однако, — заметил я, — все попытки искусственного сердца до сих пор оканчивались неудачей…

―Да, — пробурчал Див, неожиданно меняя настроение. — Ребята не учли того, что сердце у людей — не простой насос, как у нас, а сложное устройство, включенное в нервную систему, дыхательную систему… Сердце — водитель ритма организма, его со всех сторон опутывают нервные окончания. В насос их вживить невозможно… — Див понурил голову, но сейчас же поднял ее. — Но это временные трудности! Вот когда и нервы у человека будут заменены проводами — вот тогда мы добьемся своего!

―Но у нас есть люди, отрицающие подобное вмешательство в организм человека, — осторожно заметил я.

―Ха-ха-ха! — в третий раз захохотал Див. — Для того, чтобы отказаться от преимуществ цивилизации, надо затратить массу энергии, приложить очень много труда, личных физических усилий. Это же придется меньше пользоваться автомашинами и больше ходить пешком, больше бывать на свежем воздухе и меньше загрязнять окружающую природу… Человеческая лень не позволит вам! Она — наша союзница!

―Ну, не знаю, — буркнул я. Все сказанное Дивом было вполне логичным и возможным.

Мы вышли за ограду адского рая.

"Рай", "Парадиз", "Абхирати", "Аваллон ", "Валгалла", "Эдем" — снова прочитал я на вывесках. Обман. Области подлости это, а вовсе не рай.

Прямо возле ограды в небеса уходила лестница. Во всяком случае верхняя ее часть скрывалась в нависающих облаках. А внизу на перилах висела стрелочка-указатель с надписью "В Рай".

―Это — в рай? — спросил я Дива. — На самом деле?

Он молча кивнул. И снова обманул меня. Это была обычная обзорная площадка, весьма напоминающая площадку на Воробьевых горах в Москве. Но была ли то субМосква, она же Москва подземная, откуда проще всего добраться из московского же метро, или какая иная Москва, я так и не узнал. Потому что увидел спускающихся с лестницы двух чудовищ самого зверского вида, ухмыляющихся безобразными зубастыми пастями.

И тут до меня дошло: я понял, почему у ворот здешнего рая стоял голубь и что именно за голубь это был. И в самом деле, как я мог допустить, что Дива — типичного черта по внешнему виду — так свободненько пустят в рай?

―На островах Туамоту, — медленно сказал я, — люди верят, что у врат ада стоит голубь… Теперь понятно откуда взялось буйство растительности: иного ада полинезийцы себе не представляют.

―Ты жил в Полинезии? — быстро спросил Див.

―Где я только не жил… И помню кое-что из полинезийской мифологии. Мне просто трудно соотнести мешанину в моем мозгу с той мешаниной, которую вижу на самом деле.

―Бытие определяет сознание, — согласился Див. Но видно было: он разочарован, что не удалось меня провести. — В другой раз обязательно попадем в настоящий рай. Обещаю!

―Обещанного три года ждут, — пробормотал я. Сказать по правде, мне было немного обидно: и Данте, и Даниил Андреев побывали в раю, а я что, хуже?

―Клянусь! — с жаром проговорил Див. — Но сначала нужно договориться. Ну, и… кое-что сделать.

И он поежился.

―А ты не врешь? — серьезно спросил я.

―Вру, — легкомысленно кивнул Див. — Как же иначе?

―Почему ты меня постоянно обманываешь? — обиделся я. — Если ты, как говорил, готовишь меня себе на смену…

―Жизнь такая, — беззаботно ответил Див. — Не от меня зависит. Может быть, те, что над нами, именно такого обмана захотели. Или твоей обиды. А насчет прочего мы еще посмотрим… Кстати, хочешь иллюстрацию?

―Чего?

―Жизни. Ты знаешь, почему ангелы не летают днем?

―Почему? — тупо спросил я, вспоминая стихотворные строки: "По небу полуночи ангел летел". А ведь действительно, никто не рассказывал, чтобы ангелы появлялись днем, всегда ночью или вечером. Почему все свои дела они стараются осуществить под покровом ночи? У нас только лихие люди по ночам промышляют.

―Они — наши! — с кровожадной суровостью ответил Див. — Вот они-то и есть самые настоящие обманщики. А не мы.

―А как же "не убий" и "не укради"?

―Демагогия: сами и убивают, и украдают… украдывают… а-а! — крадут! — наконец-то нашел нужное слово Див. — То, что им нужно, разумеется. А все почему? Специально. Падки на сладкое. Уж они-то знают, что запретный плод сладок! Это обман третьего уровня.

―Третьего? — озабоченно спросил я. — Не высоковато ли?

―В самый раз. Первого — когда говорят, что нельзя, а на самом деле можно. Человек не делает и не получает, чего хотел. Второго —когда говорят, что можно, а на самом деле — нельзя. Человек делает и получает не то, что нужно. А третий — пресловутое "правило запретного плода": говорят, что нельзя, понимая, что человек не поверит или специально сделает. А этого и вправду делать нельзя!

―Но тут, выходит, виноват и человек? — возразил я.

―Выходит, — согласился Див. — В обман третьего уровня включаются три элемента: два сознания — обманывающего и обманутого — и объект обмана. А существуют еще обманы четвертого, пятого, шестого и последующих уровней, когда включаются сознания и других людей, когда обманывающий действует через кого-то, через чье-то сознание, в котором объект обмана искажается, преломляется. Настоящие гении обмана учитывают все и могут построить цепочку из любого числа элементов! И на выходе получается эффект "испорченного телефона": одному говорят: "Погода нонеча хороша!", а последний встает и застреливается… Впрочем, "испорченный телефон" — обман всего-навсего четвертого уровня.

―Я вижу, ты большой спец в обманологии, — кивнул я.

―Я был лучшим учеником в классе, — потупился Див.

Я решил, что момент настал подходящий и спросил:

―Кто ты, Див?

―Я — Гарри Поттер! — кокетливо произнес Див. Он достал из кармашка круглые очки в железной оправе и водрузил себе на нос.

Правда, он сразу же снял их и спрятал обратно в карман, пробормотав:

―Сильная аберрация!

"Но не сильнее той, которую ты на меня навел!" — хотел сказать я ему, но промолчал.

инклюзия

―Гениальность Даниила Андреева в том, что он смог увидеть отражение человеческих мыслей, своего рода коллективное бессознательное. Когда он, например, пишет о субСанкт-Петербурге — это именно то восприятие Петербурга, о котором Достоевский писал "город-спрут". То есть Достоевский тоже мог видеть некоторые отражения человеческих мыслей. Все те мрачные, темные, страшные мысли, что нашли воплощение в "темном" Петербурге. Кстати, когда я первый раз попал в Питер, у меня появилось точно такое же отношение к этому городу — хотя, не исключу, возможно, не без влияния Достоевского. Однако бандитские разборки недавних лет говорят, что Достоевский был не так уж и не прав… А, наоборот, все светлые и праздничные мысли образуют "светлый" Петербург. Здесь вы можете увидеть их оба.

"теоретическое обоснование"

―Значит, ваш мир создают и мысли людей?

―В нашем мире могут сосуществовать как обычные миры, так и миры, созданные мыслями людей.

Разговаривая таким образом, мы с Дивом продвигались по улицам субСанкт-Петербурга, который собирался усилить свое влияние настолько, чтобы переплюнуть субСанкт-Москву в ее борьбе за умы, мучения и кошельки людей. То есть, говоря другими словами, чтобы стать новой субстолицей субРоссии.

Некоторые субчики хоть сейчас были готовы отдать, или, на крайний случай, разделить полномочия между двумя этими субъектами субФедерации. Все это они подавали под соусом сублюдения сложнейшей субординации.

Для повышения субстатуса субСанкт-Петербурга предлагали окружить его кольцом из вновь построенных субмарин, открыть в окрестностях города станции техобслуживания "Субару" для субновых субрусских субаритов, а также вырыть новые субпесчаные карьеры.

Передавая мне эти сплетни, Див не уставая крутил головой, словно заправский гид, дабы успеть обратить мое внимание на нечто важное до тех пор, пока я не успел его заметить сам.

Я заметил, что по городу шастали самые различнейшие существа, но большинство из них не обращало ни на кого ни малейшего внимания.

―Почему так? — спросил я Дива. — Неужели им не любопытно? Или они настолько привыкли друг к другу?

―Они не видят друг друга, — ответил Див.

―Не видят? — удивился я.

―Каждый видит лишь то, что хочет, — пояснил Див. — И не больше.

―Да, иногда это бывает полезно, — согласился я.

Проходя через перекресток, Див заметил:

―Ты знаешь, бывают места, где люди гибнуть чаще: например, на улицах у пешеходных переходов. Почему, как ты думаешь?

―Ну? — не совсем прилично уточнил я.

―Обычно мы расставляем там мышеловки.

―Мышеловки?

―Мы их так называем. На самом деле это людоловки, человеколовки. Удобнее использовать стационарные устройства, чем носиться по всему городу, будто кошка за мышью.

Я заметил демонстрацию протеста, перегородившую всю улицу (субНевский проспект) транспарантом:

"Позор Фредди Крюгеру!".

Заметить-то я его заметил. А вот понять не смог и потому пришлось обратиться за расшифровкой к Диву:

―Это почему? — спросил я, ткнув в плакат пальцем.

Див обрадовался, что хоть что-то может мне рассказать. Но тема, видно, задевала его не на шутку.

―А у него, понимаешь, вместо одного ножа вилка выскочила! — возмущенно принялся объяснять он. — Там, на Земле!. Да к тому же алюминиевая! Да к тому же с обломанным зубом! Так что его потенциальная жертва умерла от смеха, а не от страха!

―Да-а? — я обалдел и потерял дар речи. Такое впечатление требовалось чем-нибудь заесть или запить, и я отправился к киоску с якобы прохладительными напитками. Но у киоска меня подстерегало новое наваждение.

"Вода на Разлив", — прочитал я выставленное в окошечке киоска объявление, и мне сразу же представилось, как к киоску подъезжают большие машины-автоцистерны, заправляются водой и отправляются на Разлив, где их поджидает невысокий рыжевато-лысый человек с торчащими в разные стороны редкими усами и бородой, радостно потирающий руки…

Ф-фу! Написали бы "на розлив" — и никакие бы кошмары не мучили!

Продавались в киоске и другие напитки.

"Садистская специальная" — было написано на бутылке, весьма похожей на бутылку водки.

―Вот как! — удивился я.

―Да, — подхватил Див, заметив мой неподдельный интерес. — Делается на основе вытяжки из садистский желаний ваших садистов. Усиливает эффект работы садистов наших.

―Работы… — скривился я.

―Любой труд почетен, — осклабился Див. — Правда, смотря когда и где.

―То-то же, — пробормотал я.

Див, не мучась никакими проблемами, опрокинул в пасть полутораведерный дымящийся кубок и разгладил раковые усы.

Едва мы отошли, около киоска остановились двое чудовищ, с удочками, ведерками и прочими атрибутами рыбной ловли в летний период.

―О! У вас и настоящие рыбы водятся? — загорелся я.

Див хмыкнул.

―Не совсем. Да это и неважно.

―А-а, — разочарованно протянул я. — А что же тогда ловят эти рыбаки? "И будут они уловлять души человеческие?"

Див снова хмыкнул.

―Нет не то. Эй, фишмен, — окликнул он одного рыбака, — поди-ка сюда!

Тот подошел.

―Ты знаешь, на что он ловит? — спросил Див, доставая из приржавленной консервной банки великолепного розового дождевого червяка.

Я подумал, что он — некое подобие человеко-червя, но ни человеческого лица, ни рук, ни прочих деталей у червя не имелось.

―Хм… на червей, вестимо… — указал я на него пальцем.

―Так то оно так, да не совсем. Это — те самые люди, которым ваши… гм… церковники, говорили: "Ты червь, ты червь!" И они в это уверовали.

―А-а, — протянул я. — Ну что ж, каждый сам выбирает свою судьбу. А куда направляетесь-то, не в Комарово?

―В субКомарово, — пояснил один из чудовищ.

Чудовища взяли чего-то горячительного в бутылях из темного стекла и удалились.

Почему я подумал, что они взяли горячительное? А из горлышка вырывались языки пламени.

инклюзия

―Вот, например, то, что я собаке лапы мою после прогулки, мне зачтется? Соотносительно тому, что Даниил Андреев говорил о любви к животным? Или кошку купаю. Это подходит под определение "бескорыстное служение"?

―Это скорее подходит под определение "немотивированные мучения"! Разве кошке нравится, когда ее купают?

―Нравится! Моей — нравится.

―Наша дискуссия подобна той, которую вели ранние христиане.

―Почему?

―Там возникала не одна подобная парадоксальная ситуация: для того, чтобы попасть в царствие небесное, надо бескорыстно делать добро. Но делать добро ради того, чтобы попасть в царствие небесное — уже не есть бескорыстное делание добра.

―В чем же выход?

―Забыть о том, что, делая добро, ты попадешь в царствие небесное.

―Выходит, бескорыстнее всего делают добро атеисты?

―Выходит, так… Иначе возникает корысть.

―А как же…

―И это подобно тому, как Он говорил: "не сотвори себе кумира — ни на земле, ни на небе". А что мы видим сейчас? Все превозносят Его, молятся Ему — не значит ли это, что Он стал их кумиром?

―Так что же делать? Верить, не веря?

―Верить, не веря. Во всяком случае, не показывать, не афишировать веру. Ведь что Он говорил: "Аще кто захочет помолиться мне, пусть удалится в самую дальнюю комнату — и там молится!"

―А как же "на миру и смерть красна"?

―А разве это смерть?

―Да. Духовная смерть.

свинская встреча

Увиденное на улице заставило меня вспомнить старинный детский стишок из английских "Сказок Матушки-Гусыни". Правда, в переводе Маршака:

"Даю вам честное слово:

Вчера, в половине шестого,

Я встретил двух свинок,

Без шляп и ботинок".

Свинка мне встретилась только одна, но уж, действительно, ни шляпы, ни ботинок на ней не было. Собственно, в этом нет ничего удивительного, удивительнее было бы увидеть свинью в шляпе и ботинках. Причем свинью не фигуральную, коих много и среди людей на Земле, а настоящую.

Эта была настоящая породистая свинья во всей красе. Но мало ли кто может укрываться под свинским обликом? Если уж тут коровьи скелеты бродят, да раругги разъезжают…

Поразило меня другое.

Поразило то, что, едва завидев меня, свинка радостно хрюкнула. Я бы даже сказал — приветственно. Она явно обрадовалась. И бросилась ко мне со всех четырех копыт

―Это что? — спросил я Дива. — Чья-то сущность так проявляется? Кто-то из моих старых знакомых?

Див хрюкнул, в подражание свинке, и осклабился:

―Ты спроси ее, она сама тебе скажет!

―Она? Сама? Скажет? — троекратно удивился я. — Ну, ладно. Свинка-свинка, расскажи, кто ты такая и откуда меня знаешь? И почему рада меня видеть?

―Я — самая настоящая свинья! — важно начала свинка.

―А что ты такого сделала? — вопросом из детского анекдота спросил я, не удержавшись. Очень уж удачно подходило.

―Я ничего не сделала, — обиделась свинья, но сразу же улыбнулась: — Это сделал ты!

―Я? — я удивился в сто раз больше, чем раньше. — И что же я сделал?

―А помнишь, как в компании друзей вы как-то ели ветчину?

―Ну?

―Вы тогда находились в изрядном подпитии…

―Ну, не в изрядном, но находился…

Я соврал. Вряд ли я мог бы вспомнить те разы, когда ел ветчину, находясь в компании друзей, да еще в изрядном подпитии. Другое дело, что компания друзей, при наличии ветчины в качестве закуски, всегда способствует изрядному подпитию.

―Так вот! — торжествующе объявила свинка. — Вы тогда провозгласили тост за мое здоровье! Вы сказали: "Дай бог здоровья этой свинке!" И так искренне прозвучали ваши слова, что Господь… нет, он не мог, конечно, возродить меня вновь, оживить. Там, в вашем мире, это оказалось невозможно — но зато он дал мне вторую жизнь здесь! Так, благодаря вам, я смогла немного очистить свою карму и подняться на следующий уровень!

―Ну и дела! — я обалдел. Нет, конечно, ничего необычного в том, что я мог произнести такой тост, я не видел. Конечно, я его произнес в шутку, не иначе. Но, может быть, мои слова действительно прозвучали так искренне, что свинья сумела получить реинкарнацию? Выходило, я явился для свиньи неким эгрегором?

То же, видимо, подумал и Див, потому что сказал — насмешливо, но и с какой-то завистью:

―Растешь, брат, растешь! Глядишь, скоро свиным гуру станешь!

―Неужели так просто: сказал одно слово — и такой результат? — поразился я.

―Иногда бывает намного проще, — усмехнулся Див. — Особенно у вас. Таково свойство вашей реальности: слово способно материализоваться… но, опять же, только в вашем мире. А вы думали, ваш мир прост и примитивен?

―Большое видится на расстояньи, — пробормотал я.

―Где-то так, — согласился Див.

―Значит, — медленно сказал я, — все наши беды проистекают от того, что мы их сами себе накликали?

―Разумеется! — обрадовался Див. — Кто, кроме вас, виноват в ваших несчастьях? Кому они нужны и интересны, кроме вас самих?

―А как же тогда "черт попутал"? Разве не вы влияете на людей в нужном для вас направлении?

―Наоборот, сами люди и "виноваты" в их, то есть нашем, появлении, — поправился Див.

―Помянешь черта — а он тут как тут, — процедил я сквозь стиснутые зубы.

―Именно! И не только! Главное в другом: любое общественное образование… даже нет, не так. Чтобы объяснить детально: любая группа людей создает, формирует коллективное сознание и коллективное бессознательное. Там, в вашем мире, они не видны, а в нашем представляются — первоначально — словно белесая медуза, тянущаяся своими щупальцами к мозгу каждого. Правда сами мозги у нас не видны, — оговорился он. — Но если быть совсем точным, то субстанция сначала выходит из мозга каждого человека, потом объединяется с другими где-то посредине, на равном удалении от всех. Она растет, крепнет, копит силы, захватывает материал, приобретает себе новых сторонников. Какие бы мысли ни возникали у людей, из их общности и растет такое… существо. Впоследствии у него отпадает необходимость в постоянной подпитке мыслями данных людей, он приобретает новые свойства, получает возможность искать и находить новые, иные ис­точники энергии. Он получает возможность захватывать мозги других людей, первоначально и не думающих о нем и не знающих о его существовании.

инклюзия

―Ты знаешь, откуда изначально берутся первобытные человеческие страхи?

―Ты сам только что сказал — из первобытного сознания.

―Не-ет… Это — результат дородовой и родовой психологических травм… Сознание человека — это уже доказано — появляется в пренатальный период. Ты же знаешь, рождаются семимесячные младенцы, и впоследствии вырастают в нормальных людей.

―Это потому, что их сознания, их разумы "намагничиваются" сознаниями окружающих людей. Разум как магнит. Вспомни, дети, воспитанные животными, "маугли", не умеют говорить — их сознание не смогло "намагнититься" от других сознаний. А "касперы хаузеры" хоть и отставали в развитии, смогли впоследствии вписаться в человеческое общество, потому что их кормили пусть глухонемые, но все же люди.

―Мы немножко ушли от темы. Я говорил о родовых психологических травмах…

―Может, отставим в сторону это обсуждение? У тебя сейчас вид, как у поручика Ржевского: похоже, собираешься сказать какую-то гадость.

―Хорошо. Тогда я скажу иное: Хаббард попытался освободить человека и человечество от подобных комплексов, но его идею испортили его же последователи — из тех, что больше почитают, чем читают. А для многих "узнать" значит — очиститься.

―Вернее, высказать. Эффект исповеди.

―Да, да… Но исповедь помогает лишь частично: действует на недавно происшедшее, и ее действие скоро прекращается.

свинская встреча (продолжение)

―И так всегда: о чем люди ни думают, и чем более глобальные мысли их ни посещают — о государстве, церкви, мире… из всех мыслей возникает такой вот… монстр. Тот самый, или те самые — потому что их много — которых Даниил Андреев назвал эгрегорами, уицраорами, иерархиями…

―Иерархиями не он назвал, — машинально поправил я.

―Неважно, — отмахнулся Див, — эгрегоры и уицраоры — тоже не его изобретение. Важно другое…

―Так они, выходит, суть порождение человеческого разума? — догадался я.

Див усмехнулся.

―Где начало того конца, которым оканчивается начало? По мере развития и роста такие существа приобретают возможность и способность творить, создавать — как себе подобных или даже высших по отношению к себе существ, так и низших, излучениями мозга которых они и питаются.

―Что появилось вначале: яйцо или курица, — медленно проговорил я.

―Именно, — подтвердил Див. — Человек ведь тоже может "со­зда­вать", методами генной инженерии, например, тех же кур и кроликов. Разницы практически никакой.…

инклюзия

―Таким образом, в рассмотрение нужно принимать не абстрактные декларации о поддержке "сил Добра" или "сил Зла", а конкретные дела каждого человека и тогда все станет ясно: сажаешь полезные растения — творишь добро, сажаешь "волчцы и тернии" — творишь зло…

―Но и полезные растения истощают почву…

―Вносите удобрения!

―А производство удобрений загрязняет окружающую среду…

―Выход всегда можно найти, если пытаться предусматривать все последствия. Одно дело — зло по незнанию, а другое — зло сознательное.

―Сознательное тоже может быть по незнанию…

―Это софистика, мой друг. Хорошо, перейдем на отношения между людьми. Например, убить человека — зло. Поэтому пожизненное заключение для убийц более гуманно. Другое дело, что решение о пожизненном заключении пересмотрено быть не может, все прошения должны отклоняться…

―А судебные ошибки?

―Я не имею их в виду. Речь идет о человеке, чья вина убедительно доказана и признана им. Отныне у него остается только одно право: спасти свою бессмертную душу. Следовательно, заключение, тюрьма, одиночная камера — чтобы была возможность поразмыслить, подумать, помолиться, раскаяться…

―А если не раскается?

―Тогда его ожидают миры возмездия.

КУСОЧЕК ПРОШЛОГО

―А чем ты подтвердишь свои слова? — спросил я. — Относительно того, что люди сами порождают чудовищ?

―Очень просто! Ты ведь не будешь отрицать наличие "нитей жизни" у каждого человека?

―Ну, это мифология, — отмахнулся я. — Парки, Фортуна и прочие богини судьбы…

―Мифология? — рассвирепел Див.

Он подскочил к стоящему у стены здания ящику — наподобие распределительного телефонного щита, покопался несколько секунд, раскрыл его, сунул руки внутрь и торжествующе повернулся ко мне.

―Вот они у меня где! — Див потрясал зажатыми в руках длинными голубыми нитями.

―Нити жизни? — поинтересовался я.

―Они самые! — торжествующе произнес Див. — На самом деле именно "духовная оболочка" человека определяет состояние его тела. То есть "здоровый дух соответствует здоровому телу", а они все в наших руках, — и он снова потряс нитями.

―А как же две души человека? — задумчиво произнес я.

―Не две, — Див энергично замотал головой, — гораздо больше. Помнишь этого… банкира-каторжника?

―Да-да, — торопливо сказал я, чтобы Див опять не ударился в смакование своих воспоминаний.

Див вернул нити жизни в ящик и вернулся ко мне.

―Судьба… — проворчал он. — Хочешь притчу о двух судьбах?

―Давай, — сказал я.

притча о двух судьбах

Жили-были рядышком два соседа. Но они только первое время рядом жили, один потом уехал. Но и пока жил рядом со вторым, то на месте не сидел: метался от одного дела к другому. Все хотел быстрого и большого заработка. Сегодня у него одна задумка на уме, завтра — другая, послезавтра — третья.

Но удача к нему не шла. Как он ни старался — все оставался бедным и несчастным. Хотя и полным оптимизма: все надеялся, что удастся когда-нибудь ухватить за хвост птицу счастья. По всему миру за ней гонялся — не мог поймать.

А все почему? Да потому, что удача за ним не поспевала. Только она вознамериться посетить его, ан глядь — он уже в другом месте, другим делом занимается. И удаче, чтобы не попасть впросак, тоже приходилось перестраиваться. Ведь нельзя же, в самом деле, принести хороший приплод ягнят пчеловоду? Что получится? Засмеют!

Так удача моталась за первым соседом и все никак не могла его догнать. Так он и жил, так и умер — в безвестности и нищете.

Второй работал, на месте не сидел. Работал от зари до зари — как положено. И всю жизнь занимался одним единственным делом. Чем конкретно — не знаю, знаю только, что не менял он трудового пристрастия, что бы ни случалось.

Но и ему удачи не было. Почему? Да потому, что удача его была столь же основательной, как и он сам. И хотела ему дать такое и столько, сколько он заслужил. Сначала торопилась: не уйдет ли в другое место? Все в окошко выглядывала, готовя гостинцы: здесь ли? А потом привыкла и стала еще основательнее готовиться к встрече. То одно приготовит, то другое — все хотела лучше порадовать подопечного.

Да так и не успела: помер он. Точно в такой же нищете, как и сосед его. Одна разница: сосед на чужбине умер, а этот — дома. Ну, может, хоть в этом ему повезло.

―А смысл? — спросил я, когда Див закончил.

―А никакого смысла, — ответил Див.

―Ты уже говорил так, — заметил я.

―Вот в том-то и смысл, — усмехнулся Див.

Я хмыкнул.

―К ней вплотную примыкает притча о двух целителях, — заявил Див.

Я молча кивнул: рассказывай, мол.

притча о целителях

Жили некогда два целителя. И такая им была сила дана, что могли они одним прикосновением исцелять любого страждущего.

Кто им эту силу дал — неясно. Известно было главное условие давшего силу: не более одного исцеленного в день! Кто нарушит — умрет, едва зайдет солнце. Наверное, солнце и дало им эту силу.

Сначала они свято сохраняли традицию. Но потом один не выдержал, поддался жалости: то ли мать дитя принесла и так сильно просила, что не смог он удержаться; то ли влюбленные не хотели разлучаться, а болен был один из них неизлечимой болезнью, то ли старушка хотела пожить еще один день — а может, и обманул кто. Целители-то только исцелять могли, а определить, кто на самом деле болен, а кто хочет лишнюю толику здоровья себе добавить — бесплатно ведь кто откажется? Это второе условие было, чтобы бесплатно исцеляли.

Вот и не выдержал один целитель — вылечил второго больного в день. Значит, придется помирать ему. А раз так, то какая разница, помирать от одного нарушения или от сотого?

А дело утром было — так что повалили к нему и стар и млад со всей округи и со всех округов. Как прослышали, значит, про бесплатное исцеление.

Попользовал он в тот день — последний день своей жизни — то ли сто человек, то ли двести, то ли всю тысячу. И помер, конечно. Хотя я так думаю: если бы и не было такого условия, чтобы не больше одного человека, так он, приняв тысячу в день, сам бы надорвался и точно помер.

Горевали о нем долго и все. Вспоминали часто: вот, мол, какой хороший человек — себя не пожалел, все для людей, для людей…

А второго никто не помнил. Не было у него жалости к людям и свято соблюдал он условие: не более одного человека в день. Кто бы ни приходил к нему, какими бы слезами ни умолял — был второй целитель непреклонен: один день — один человек. Ни дня не пропустил без приема.

Долго прожил сам целитель — лет сто, а может, и двести. А может, и всю тысячу. И каждый день принимал одного человека. И излечивал от любой смертельной болезни. Но только одного в день.

И никто его не вспоминает, никто не восхищается, что он жизнь отдал людям. Да разве же это радетель за людей — каждый день одного человека исцелял? Триста шестьдесят пять дней в году, а в високосный — и на одного больше. И сто лет подряд… а может, и всю тысячу — кто там помнит, сколько?

Зато того, первого, умершего, помнят: как же: тысячу человек в день принял! И помер, родимый…

КУСОЧЕК ПРОШЛОГО (продолжение)

―А сейчас мы на некоторое время вернемся в прошлое России, — заявил Див. — Я покажу тебе кое-что в разрезе метаистории.

Перед нами открылась широкая площадь, Див с горящими глазами уставился на собравшуюся у импровизированного помоста — места казни — толпу.

Приговоренные стояли кучечкой у стенки, а перед толпой декламировала свои обличающие стихи девочка. Перечислив в стихотворной форме все их преступления, она произнесла заключительную фразу:

―"Выход один — как собак, расстрелять!" — так закончила декламацию девочка и под жидкие аплодисменты собравшихся отошла в сторону.

―Ты знаешь, что это? — Див указал рукой на беснующуюся вокруг лобного места толпу.

―Как что — казнь.

Див поморщился.

―Да нет… Тебе это ничего не напоминает?

―Наши митинги, — пожал я плечами.

―Темнота! — обругал меня Див. — Площадь — это тарелка, в центре — кусок мяса, а вокруг…

―Гарнир, — догадался я.

―Правильно! Гарнир, приправа, соус — все вместе. Гаввах казнимого является основной пищей, а сопутствующие эмоции окружающих придают ему всякий раз неповторимый, специфический вкус… — Див облизнулся. — Жаль, что не нам…

―Ловко устроились, — пробормотал я.

―Стараемся, — насмешливо подхватил Див, услышав.

―Скажи, Див, а можно есть спокойствие? — спросил я.

―Как можно есть то, чего нет? — удивился Див и пояснил: — Сохранять спокойствие — это вроде как заставлять себя не думать: "я не думаю, я не думаю". А на самом деле?

―Что ты мне еще покажешь? — спросил я. — Раз уж начали бегать по местам казни… Не сожжение ли ведьм?

―Костры горели как в Европе, так и в России — вспомни хотя бы самосожжения… да и сожжения раскольников. Просто наши — те, что паразитируют на русском народе — решили узнать, сильно ли отличается гаввах при этом способе приготовления? Кстати, ты сильно не переживай за ваших сгоревших: их самосожжение суть проявление острейшего самогипноза, повинуясь экстатическому чувству которого они не чувствовали боли.

―Тебе бы так не чувствовать… — пробормотал я, ежась. Вновь нахлынули воспоминания. Да, мальцом я тогда был, не соображал ничего. Может, у родителей и было чувство самогипноза, и они радовались, представляя, как их душа отлетает от тела на языках пламени. А мне было просто больно! Очень больно…

поиски обрывков смысла

Я, разумеется, не описываю все, что действительно видел. Так, всякую мелочевку, без натуралистических подробностей, вроде повешенных на собственных кишках. Но один факт был весьма распространенным: довольно много людей ходило с головами не на плечах, а в руках, но были ли это жертвы Великой французской революции, или же жертвы других палачей всех времен и народов, а может, вернувшиеся из-за границы другого ада грешники, которым откусывали головы чудовища — я не знаю, а спрашивать посчитал неприличным.

Мне снова захотелось поразмышлять и посмотреть самому.

И вновь я побрел по бесконечным улицам города. Див тащился где-то сзади.

А может, это и есть самый настоящий "чистый" ад? А где-то находится и "чистое" чистилище и "чистый" рай? Просто меня эти паразиты — в прямом и переносном смысле — обманывают? Брешут, собаки. Врут по-черному. Лгут, су… тенеры человеческие.

А что делают тасующиеся повсюду "праведники"? Да и праведники ли они? Может, такие же мелкие провокаторы, как Жириновский на выборах белгородского губернатора?

И держат их, в основном, для того, чтобы все остальные смотрели на них, завидовали и мучились еще больше? Ведь тут, в общем, совсем нет бесстрастных йогов, заметьте.

Да заметил я, давно заметил. И все же…

Как же тогда в раю? Травка-муравка, облачко и пташка… Волк в обнимку с ягненком… Экологически чище, наверное. Или, как говорили юмористы: в раю климат лучше, но в аду общество приятней? Кто бишь это говорил? Не я, во всяком случае. Кстати, я что-то так никого из великих философов или ученых здесь не встречал — ни Ньютона, ни Лейбница… они в таких гипотезах не нуждаются? Ни Королева, ни Вавиловых… Где они, все эти якобы великие грешники?

Но если они — атеисты, как тот же Лейбниц или Нильс Бор… Да, их меньше, чем "серой массы" народной, но что это может значить? Или для них спецрай, спецад? Опять дискриминация…

Все же не… как это? Оказывается, не верой определяется место человека после смерти? А чем тогда? Знаниями? Постой-постой, что-то я не соображу… Ладно, отложим эту мысль на некоторое время, но не забудем…

Да, великих здесь нет. Но и… нет, мелькнуло что-то и ушло. Не додумал. Я ведь никого не спрашивал ни о чем конкретно — кроме Дива. Попробовать разве?

Я побеседовал с праведниками. Некоторые будто не слышали и не видели меня — подобно самим чудовищам. Другие хотя слышали и видели, но говорили так, будто я спрашивал совсем другое. Но, тем не менее, мне показалось, что их слова подтверждают некоторые пояснения Дивергилия. Значит, он все же не лгал? Хотя бы иногда?

Ну и что? Он мог лгать в другом. Сказать одну правду, а второй раз — солгать. Даже десять раз сказать правду, двенадцать раз сказать правду, а тринадцатый — солгать! Ведь он не все говорил мне! Или… не мог сказать? Но все равно: как можно поверить демону, чудовищу?

Или праведники были разные. Ну конечно: тут ведь переплелись все религии, как и мечталось Даниилу Андрееву.

Словом, у меня остались лишь обрывки воспоминаний — отдельные, неизвестно к чему относящиеся фразы:

…

―Демоны появляются плотными и постепенно теряют свою плотность. Ангелы, наоборот, уплотняются. А посредине…

―Но-но, без обобщений.

…

―Мне кажется немного иначе: истина, просвечивая из глубины, в первую очередь отражается, преломляется в человеческом сознании, выражаясь через личный опыт, слова, и т.д. То есть истина и шелуха — как осмысление и толкование, в каковое тоже немало привносится шелухи.

инклюзия

―А еще есть такое выражение: прежде смерти ничего не бойся.

―Вот именно!

―Но среди людей распространено поверье, что человек, который не боится — "конченый", то есть он уже покойник и потому ему на этом свете ничего не страшно.

―А на том?

―Неизвестно…

―Значит, что: на том свете опять страх?

―А ты что хотел?

поиски обрывков смысла (продолжение)

―Барану баранья смерть! Овцами вы были, овцами и останетесь.

…

―Потому-то жертва Каина и была неугодна богу, что крови не содержала! Кровожадный ваш бог, оказывается.

…

―Это еще что! Я вот недавно смотрел на иконку, а на ней Иисус Христос со всеми своими двенадцатью апостолами. Я не поленился, сосчитал — действительно, тринадцать человек изображено. И к чему бы это?

―Но Иуда потом откололся…

―Потому и откололся, что не хотел чувствовать себя тринадцатым.

―А может, он был единственным, кто умел считать?

…

―Раньше люди ползали по земле, как муравьи. А потом австралийский герой Йоинди отодвинул небо от земли и сделал бумеранг: согнулась палка, которой он осуществлял это действо.

―О чем это говорит?

―Раньше мир на Земле был двумерный. Эволюция, понимаешь?

―Тогда уж не эволюция, а революция. Когда все ставится с ног на голову, либо так перетряхивается, что концов не найдешь. Эволюция — это если постепенно изменять. А палкой… нет, конечно, революция.

…

―Символ смерти у славян было море — интенсивно синее. И покойников в челнах по речке сплавляли. А потом, когда они увидели настоящее море, то у них все поменялось. Это ведь тоже мини-шок — вид моря, тем более когда думаешь и знаешь одно, а по факту получается совсем другое

…

―… Все есть мнение. В общем, налицо парадоксальная ситуация: человек постоянно готовится — или к принятию пищи, или к… гм… обратному процессу. То есть поступает как "плохой архитектор" — по Марксу, который сначала строит здание в голове, а потом переносит на бумагу. Без мысли ничего не получится.

Див, узнав каким-то образом о содержании моих бесед с праведниками… Да каким: сами они и заложили. Они ведь настолько праведные, что не могут сказать ни слова лжи, пусть и во спасение.

Так вот, Див просто расхохотался, узнав это. И я несколько минут лицезрел хохочущего рака.

―Праведники? Они тоже испытывают адские муки… но другого рода. Вся их жизнь была страданием во имя спасения — и себя, и тех людей, которые здесь продолжают страдать. А праведники видят, что их жизнь прожита напрасно. Мучения людей нескончаемы. Поэтому праведники продолжают мучиться.

―"Творить добро в аду — значит, не сочувствовать страдающим…" — пробормотал я откуда-то всплывшую формулировку.

―Вот именно, — подтвердил Див. — Облегчение страданий лишь продляет мучения. Познакомься лучше с этим экземпляром.

И он указал мне на древнеримского воина с фасциями, судя по внешнему виду — ликтора.

―Ну, и кто ты такой? — спросил Див.

―Я — телохранитель! — гордо заявил ликтор.

―Телохранитель? — усмехнулся Див. — Хранить тело начинают там, где душа пропала.

―Пропала? — переспросил я.

―Прокисла, — пояснил Див. — Или сгнила.

И я почему-то вспомнил Труп души. Но каждый ли Труп души сгрызают черви?

инклюзия

―Возможно, в чем-то Даниил Андреев и прав, а именно в том, что необходимо иметь физиологические предпосылки для переживания определенного рода процессов. Таким образом так называемые "религиозные чувства" могут переживаться лишь специфическими людьми, но никакого отношения к действительно "высшим существам" этот эффект не имеет. Есть выражение — и не только словесное, оно является выражением действительного чувства — это "чувство прекрасного", "чувство слова" и так далее, и тому подобное.

―Любопытно.

―Я не хочу и не могу утверждать об ущербности такого рода лиц — наоборот, они обладают тем, чего лишены другие люди, поэтому все остальные, наоборот, более ущербны, чем они. Но, прошу прощения, при чем тут Некто или Нечто? Это ведь всего-навсего их личная физиологическая особенность, наподобие дальтонизма, или, наоборот, повышенной чувствительности в восприятии какого-либо цвета. Вроде абсолютного слуха — он-то есть не у каждого.

―А остальные?

―Остальные верующие? Любое чувство — на примере "чувства прекрасного" — можно развить. Остальное — результат "обезьянничества", желания "быть как все", имитации — некоторые женщины способны имитировать оргазм, почему же "недостаточно правоверному" не имитировать религиозный экстаз?

―Вы говорите страшные вещи…

―Чем страшные? И кому? Так называемые "истинно верующие" не интересуются "светскими" диспутами и дискуссиями, да и не должны интересоваться ими. Вы, к примеру, часто бываете на религиозных собраниях, а тем более на богословских диспутах?

―Вообще не бываю. Практически.

―Вот. Потому что вам это не нужно. Точно так же мои слова не должны быть им интересны. Другое дело, что некоторые из "особо ревностных" могут "науськать" толпу, но мне всегда хотелось верить, что времена Джордано Бруно и Галилео Галилея давно миновали, особенно если учесть, что сам папа Иоанн Павел II признал "ошибку" церкви в данном факте. Совсем как постсталинские реабилитации: расстрелять, а потом — развести руками и сказать: "Ну что ж, ошиблись, с кем не бывает…"

―Это другая тема, вы отвлеклись, простите…

―Да. Вспомним аналогичные случаи — людей с необыч­ными особенностями психики. Например, поэта Александра Бло­ка, для которого постоянно "звучала музыка", внемля которой он и писал. А когда музыка смолкла, он умер… Да и вообще всех — художников, композиторов — которые воспринимают мир по-иному. Математиков, которые в окружающем видят формулы… Поэты отображают мир в рифмованных образах, художники — в красках… но о них я уже говорил. Так что вполне возможно, что в случае "религиозного чувства" мы имеем дело с каким-то новым видом творчества, который до настоящего времени определяется как "религиозное чувство". Может быть, они найдут востребованность в будущем, когда человек научится запечатлевать не только образы, звуки, но и чувства…

―Чувствофон…

―Лучше по-латыни: сенсофон, сенсограф.

―Поддерживаю предыдущего оратора и хочу добавить, что Даниил Андреев, говоря об "озарении, охватывающем целые исторические эпохи", тем не менее, никогда не выходит за рамки существовавшей в то время парадигмы. Все толкования вопросов освещаются с точки зрения так называемой "исторической науки" того времени, а ведь издавна известно правило: "как скажу, так и было" и "врет, как очевидец". Критикуя "мировую науку", Даниил Андреев на нее постоянно ссылается и опирается, использует ее приемы и механизмы. Да иначе и быть не может — он существовал не в изолированном пространстве…

―Спешу заметить, господин председательствующий, что я уже имел честь обращать внимание высокого собрания на данный факт из жизни и деятельности Даниила Андреева…

―Мы помним, помним, не беспокойтесь…

ожидание рая

―Ну что, прогуляемся в рай? — предложил я. Див поморщился:

―И дался тебе этот рай? Может, не пойдем?

―Ну да! Данте был, Даниил Андреев был, а я чем хуже?

―Ну, хорошо… — вздохнул Див.

Он снова схватил меня и перенес в… А если бы я знал, как называется — что бы оно изменило? Вон Даниил Андреев дал целый перечень названий — и что? Я лучше опишу.

Мы стояли на бескрайнем пространстве, перечеркнутом посередине.

Широкая белая полоса разделяла два цвета. Справа — темное пространство, от густо-фиолетового на горизонте до светлого у линии, слева — от густо-розового у линии до слабо-розового на горизонте. Там же, слева, клубились золотистые облака и расстилалась нежно-зеленая травка. Справа чернела знакомая мне местность.

Полоса не уходила к горизонту прямой стрелой, она отклонялась в стороны, извилилась, поднималась на холмы, спускалась в лощины… Ее края выглядело шероховато. И ширина казалась до­вольно-таки солидной: метра три, а то и четыре. Не черта, не линия — полоса. Разделительная полоса.

Если присмотреться и экстраполировать цвета, можно было предположить, что под полосой происходит плавный переход от фиолетового к розовому.

―Что там? — спросил я у Дива, кивая за полосу.

―Рай, — мрачным замогильным голосом произнес он.

―А почему же тогда… — я поводил указательными пальцами перед собой из стороны в сторону.

―А ты спроси их, — и Див ткнул пальцем на немногих, стоящих у края полосы, словно у невидимого барьера.

С невыразимой тоской люди стояли, прижав руки к груди, словно держась за невидимый поручень. Но ни один из них не переступал границу.

―Скажите, а почему вы… — начал было спрашивать я, но тут кто-то из вновь подошедших, не разобравшись и не обратив внимания на стоящих, рванул через полосу.

Он пробежал всего несколько шагов, не больше десятка, да и десятка не было, по розовой — от вечной зари? — траве, зашатался и повернул назад. Двигался он неуверенно, спотыкаясь и словно пытаясь оглянуться.

Насколько я мог рассмотреть его лицо, оно было перекошено непереносимым страданием. Не дохромав двух метров, он покачнулся и упал на четвереньки. Полосу он пересекал уже ползком.

Огромное облегчение появилось на его лице, едва он коснулся почвы фиолетового цвета и поднялся, шатаясь, сначала на колени, потом на ноги.

―Почему он так? — недоуменно спросил я, ни к кому не обращаясь. Но мне ответили.

―Это очень тяжело, — глухо сказал находящийся ближе всего ко мне, продолжая страдающими глазами всматриваться в даль розового горизонта. — Мы все, здесь стоящие, тоже пробовали перебежать туда. Думали: если рай так близко, рядом, если его никто не охраняет — можно идти, иди свободно! Но там невозможно находится… нам. Невозможно. Боль, страшная боль охватывает… я даже не знаю, что — душу? Но мы и так души… Но это не телесная боль, я знаю… Там столь ярко ощущаешь свою… мерзость, грязь, что просто не можешь находиться там. Там нет мыслей, как на Земле, когда можно… растоптать цветок, убить человека, ударить женщину — если ты мерзок, а они прекрасны. Там чувствуешь только отвращение к себе самому, весь ужас, который, должно быть, охватывал каждого человека от твоих поступков на Земле… Ты просто не можешь находиться там. Здесь — легче. Здешнюю боль можно переносить: да, грешен, да, должен страдать, терпеть, но там… там… нет, я не могу передать. Но такая красота вокруг… И так хочется вернуться туда… несмотря на боль… и знаешь, что нельзя, что не сможешь, не выдержишь боли… Не физической, душевной. Но душа…

И он замолчал.

"Рай и ад — это состояние души, а не конкретное место", — подумал я.

―Может, попробуешь? — ухмыльнулся Див, кивнув на белую полосу.

―… Попозже, — пробормотал я, — чтобы люди не видели.

Какое-то сомнение охватило меня. Но и упрямство, желание пересечь Линию.

Мы пошли по фиолетовой траве вдоль полосы. Здесь тоже попадались — по одному, по двое — с тоской глядящие на ту сторону. Но вот не стало никого — исчезли за кусточками по мере нашего продвижения вдаль. Луг уступал место зарослям кустарников. Полоса продолжала уходить перед нами за горизонт, слегка отклоняясь то вправо, то влево.

―Ну? — не отставал Див, вновь кивая за полосу.

Я решился: шагнул за белую черту и ступил на полосу. Пересек ее и остановился по колено в розовой траве.

Див с усмешкой наблюдал за мной.

Прислушиваясь к себе, я сделал несколько шагов вперед.

Не знаю, чего я ожидал. Может быть поэтому ничего и не дождался.

Я чувствовал… любопытство. Какое всегда появляется у меня в незнакомых местах. Землю-то я, кажется, всю обошел, везде побывал, а вот здесь… С каждым шагом любопытство и желание идти усиливались. Хотелось пойти все дальше и дальше, за горизонт, подняться к розовым облакам, посмотреть, что там, за ними…

Я оглянулся. Я отошел от линии, наверное, шагов на тридцать. Див все так же стоял с той стороны, исподлобья наблюдая за мной, склонив голову набок.

Я остановился.

―Ну что, пойдем сюда? — предложил я, приглашающе махнув ему рукой.

―Возвращайся, — хмуро сказал Див, — я тебе еще не все на этой стороне показал.

Пожав плечами, я вернулся к Диву.

Див молчал, изредка взглядывая на меня.

―А чего ты не пошел за мной? — спросил я.

―Спецодежда неподходящая, — буркнул он. — Переодеться нужно.

―А-а, — протянул я. — Понятно.

―Ты же не ходишь в смокинге на городскую свалку, — попытался объяснить Дивергилий.

―Может и ходил, — отмахнулся я, — вспоминать не хочется. Когда с Оскаром Уайльдом…

Див помолчал некоторое время, исподлобья бросая на меня быстрые взгляды. Потом, видно, решился и произнес уважительно:

―Ты смотри, на тебя вообще не подействовало! А меня в первый раз так долбануло… Да и сейчас перед каждым посещением при­вив­ки делать приходится.

Я оставил его слова безо всякого внимания, потому что привык к тому, что он лжет на каждом шагу.

инклюзия

―Описание рая, у кого оно ни встречается, поражает бледностью и нереальностью, в отличие от ада, который наоборот, прорисован всегда тщательно, основательно, с должным уровнем достоверности и представимости. Настолько, что порой кажется более реальным и возможным чем даже наша так называемая "реальная жизнь". Никто — ни Данте Алигьери, ни Даниил Андреев — не смогли описать рай так же четко и выпукло, как описывали ад и адские муки.

―И не только они.

―Может быть, здесь мы имеем дело со своего рода "опережающим отражением", предвидением будущего — проскопией? — и картины ада хорошо получаются у художников слова потому, что им самим предстоит там мучиться? Тогда они просто предвосхищают события, рассказывают то, что им предстоит пережить в загробной жизни? Или же… Или же, иначе, все это означает, что рая вообще не существует?

―Не надо торопиться: в свое время каждый сам узнает обо всем.

―А красочные описания ада… Должно быть, это происходит оттого, что люди периодически пытаются устроить ад на земле — для себе подобных — и за время существования человечества весьма преуспели в этом. Вспомнить хотя бы перечень пыток, которым люди подвергали друг друга во все времена и у всех народов. По сравнению с этим попытки создания на земле райских условий выглядят весьма бледно и сугубо индивидуализировано.

―Фантазии маловато.

―Одним рай представлялся молочными реками, вяло текущими — чтобы не унесло течением — в кисельных берегах. Местом, где вареная манна сама падает с неба липкими снежными хлопьями, где не надо беспокоиться о хлебе насущном. Эта картина виделась тем, кто недоедал при жизни. Осуждать голодных не следует, осуждать надо тех, кто довел их до такого состояния — даже если до такого состояния человек довел себя сам: своей леностью, нерасторопностью и прочими недостатками. Но если человек обречен на тяжелый изнурительный труд, не приносящий радости, он неминуемо станет мечтать о месте, где нет необходимости трудиться.

―Если не сможет изменить отношение к работе, найти в ней радость. Как говорил Рэй Бредбери: "Хотите не работать? Тогда полюбите свой труд!"

―Для этого тоже необходимы соответствующие и умственные усилия, и внешние условия. Но я продолжу, с вашего позволения. Другим рай видится местом, где танцуют обнаженные гурии, а рядом с ними протекают винные ручьи… — воздержание при жизни неизбежно накладывает отпечаток на фантазии. Третьим… впрочем, можно сказать так: кому чего не хватало в этой жизни, тот переносил осуществление мечты в загробную. А те, кто подвергали людей мучениям на этом свете, легко могли экстраполировать свою деятельность и на загробную жизнь. Потому-то столь "красочны" описания адских мук: они списаны с действительности. По сравнению с ними описания рая явно проигрывают в натуралистичности.

Конечно, содрать с ближнего живьем кожу или загнать ему иголки под ногти — все это "весомо, грубо, зримо", то есть реально, ощутимо, представляемо, в том числе и по родовой памяти, памяти предков. А вот доставить ближнему неземные наслаждения, райские блаженства на земле, из-за отсутствия земных аналогов оказывалось невероятно трудным.

Что может предложить реальная жизнь из наслаждений, не базирующихся на пищевом или сексуальном удовлетворении? Религиозный экстаз? Его способны испытывать далеко не все "истинно верующие", что уж говорить об остальной массе человечества? Эстетическое чувство наслаждения красотой природы, произведениями искусства? Подобное тоже доступно далеко не каждому, тем более что зачастую под видом искусства предлагаются различные суррогаты. Только природа не обманывает, но есть и грозная красота — извержения вулкана, например, грозы или шторма, торнадо или урагана — если не видеть за этим гибнущих людей. А не видеть нельзя… Выходит, получается, что природа очень скупа на радости? Хотя в любой былинке можно найти эстетическую ценность. Но, повторю, не каждому это доступно.

Что же тогда остается на долю человека?

―Учиться видеть прекрасное.

ожидание

Что хорошо, так это то, что здесь не бывает бессонных ночей. Да и никаких ночей не бывает. Просто впадаешь в забытие, ничего не чувствуешь, не видишь и не слышишь, а значит, и не ворочаешься во сне. А когда открываешь глаза, перед тобой уже утро, то есть тот же самый сероватый туман, серый сумрак, неявное освещение и бледные тени вокруг. И не поймешь: была ночь, или же ее не было.

"Завтра — в рай, — подумал я. — Завтра в рай… А что я знаю о рае? Эта тема в произведениях различных писателей и мыслителей, теософов и философов отработана и развита весьма слабо — во все времена и у всех народов, насколько я об этом читал и насколько я помню то, что читал. Райские кущи, райское блаженство — что еще можно вспомнить? Среди вечных садов играют на лютне… Кстати, что такое лютня и как на ней играть? Не помню напрочь, отшибло. Не играл, наверное, не приходилось. Гитара — другое дело.

Я подумал, что Даниил Андреев почему-то ничего — или очень мало — сказал о наслаждении творчеством, творческим процессом, когда человек, создавая что-то новое, или фиксируя каким-либо способом увиденное по-новому, становится если не творцом, то, по крайней мере, со-творцом. А человек, ощущая себя творцом — неважно, чего: книги, стихотворения, научного трактата, вкусного пирога, выточенной детали, сосновой табуретки, да чистого пола, наконец! — наверняка переживает такое же блаженство, как и истинный Творец всего сущего, когда он посмотрел на сотворенный мир и сказал, что это — хорошо!

В первый раз Дива не было так долго и вокруг меня не чувствовалось никакого движения, что я сассоциировал происходящее со мной как ночь. Даниил Андреев что-то писал о ночах, но мне всегда казалась глупостью ночь в стране вечной ночи. А вот теперь я впервые сам увидел ее. Или все произошедшее со мной до сего момента уложилось в один день, а ночь сейчас настала "законная"?

interludus

Копы окружали. Выхода не было. Сдаваться? Снова в камеру, снова за решетку, в переплетение железных стержней, где все на виду? Где и вверху и внизу — такие же бедолаги, горемыки… уроды.

Что же делать? — Дик повернул пистолет к себе.

Черный зрачок ствола бесстрастно взглянул ему в глаза.

Сейчас плюнет свинцом на человеческую жизнь.

Во-во, плевать ему на человека. Циклопический цинизм.

Где Бог? Американцы всегда так трепетны в своих религиозных чувствах… Почему же Бог не уберег его от такой жизни?

Нет… страшно.

Дик отвернул ствол от себя. Пусть копы сами… поупражняются в стрельбе.

Он криво усмехнулся от такой мысли. Встал, чтобы идти к двери.

В углу послышалось шевеление. Он повернул голову туда.

Ах, да… заложники.

Дик кивнул стволом на дверь:

―Выходите.

Озираясь, словно боясь, что он выстрелит им в спину, люди выбежали, крича:

―Не стреляйте, это мы!

Дик, не услышав ничего снаружи, выждал несколько секунд, и рванулся в дверь, беспорядочно стреляя в воздух.

И рухнул, прошитый десятками пуль, раскаленными прутьями входившими в его тело.

"Как больно!" — успел подумать он.

И — ему показалось угасающим сознанием — несколько крылатых теней мелькнуло над ним…

истинный рай

Ко мне подлетал херувим с прекрасным лицом, в облачно-белых одеждах, медленно помахивая огромными лебедиными крыльями.

―Ну что, ты готов? — спросил он нежно-звенящим мелодичным голосом, напоминавшим звон лесного ручейка или же весенней капели.

―Див? — удивился я.

―Да, — мрачно произнес Див и я услышал знакомые интонации его голоса. — А я-то думал, что в этом одеянии ты меня не узнаешь.

―Но мы же разговаривали на эту тему, — пояснил я, — а остальное — дедукция…

Повадки Дивергилия, правда, остались прежними: херувим точно так же подхватил меня под мышки и перенес к белой полосе.

―Ты понял, что под Линией? — спросил херувим.

―Думаю, да, — медленно произнес я. — Радуга.

―Правильно, — он наклонил голову.

И мы пересекли Линию.

инклюзия

―Ну что, займемся метаисторией?

―При слове "метаистория" и "метаисторический процесс" у меня в воображении возникает картина плывущих айсбергов: что над водой — история, что под водой — метаистория…

―А потом теплые ветры гласности и истины подтачивают верхушку айсберга и на поверхность всплывают новые факты, которые, оказывается, вовсе не метаисторичны, а именно историчны. Просто они были скрыты под напластованиями лжи и различных исторических аберраций.

―Сознательных аберраций, коллега, сознательных.

―Согласен. Пример — разработка операции "Гром", то есть превентивного удара по гитлеровской Германии со стороны Советской России: прошло уже более пятидесяти лет со времени окончания войны и более шестидесяти — со времени разработки самой операции, а она до сих пор засекречена. Почему? Она ведь нисколько не умаляет величия подвига советского народа, вынужденного ценой большой крови расплачиваться за авантюризм вождя.

―Не надо было слушаться того вождя…

―Не надо ворчать. С точки зрения конкретных исторических условий, учитывая содержание промытых коммунистической пропагандой мозгов, желающих "при своей жизни" увидеть "последний и решительный бой", а также с учетом лозунга "превращения войны империалистической в пролетарскую революцию" все было закономерно: Сталин — не исключу, что искренне — хотел "освободить" пролетариат западноевропейских стран. Ну а затем "убрать" из "освобожденных" стран "чуждый элемент" и построить "новую жизнь". "Пострелять из пулемета… баб и ребятишек", как Макар Нагульнов. Другое дело, что сама психика такого субъекта является извращенной. Но с ее точки зрения — все логично…

―Словом, как у обычного психопата.

―Да, недаром же Бехтерев поставил ему диагноз: паранойя…

рай

Я всегда удивлялся, читая Даниила Андреева: почему он ничего не написал о рае? Потому ли, что страдания описывать гораздо легче? Люди охотнее делятся горем, а разделенная радость — она ведь тоже уменьшается. Потому ли, что он не видел рая, ему не показывали? Люди не могут представить себе подлинную радость рая — как, например, те же мусульмане: дальше танцующих гурий и источников вина они двинуться не могли. Слишком уж материальным виделся рай в человеческих представлениях о нем. А на самом деле было не так.

Но я не буду рассказывать подробно — в конце концов, зачем оригинальничать? Данте не написал, Даниил Андреев умолчал… Зачем нарушать традиции? Расскажу лишь то, что показалось мне основным.

Я ощущал… радость. Постоянно присутствующую во мне радость. Как в аду я чувствовал, что меня нечто гнетет, давит, прижимает книзу, так здесь мне казалось, что меня неудержимо влечет ввысь, хочется не идти, а лететь. Было ощущение, что следующий шаг будет последним шагом по земле, вот сейчас я последний раз коснусь тропинки — и взлечу!

Больше я ничего не почувствовал. Может быть, потому, что для меня это была экскурсия? Но, однако же, и в аду я особых мук не испытывал. Странно… Нет, чувствовалось какое-то неудобство, но так, чтобы мучиться… Во всяком случае, по сравнению с тем, что я наблюдал вокруг. Или Див не соврал относительно особой моей миссии? Какое же они мне задание предложат? Смущать народ? А если я откажусь? Вот тогда-то и начнутся муки? Ладно, посмотрим.

Во всем же остальном, Рай… Что я могу сказать? Должно быть, все они правы — и Даниил Андреев, и Данте Алигьери.

Да, я увидел дворцы из серебра, золота, хрусталя, драгоценных камней и тому подобных вещей. Такие же стояли здесь и города. Но никто к себе не тянул ни кусочка. Зачем? Это ведь и так его.

Оказывается, так просто достичь рая: не тянуть к себе. Оставить на том самом месте, где нашел, в том же виде, в каком нашел — если не можешь улучшить. Другое дело, что добиться такого внутреннего состояния — самое сложное. И ад, и рай — прежде всего состояние души человека, его разума. Не все понимают это и не все хотят понять. А что можно сделать с человеком, который не способен насытиться одним куском хлеба, которому обязательно нужен на него еще и второй кусок масла? Дальше — больше. Почему люди не могут удовлетвориться достаточным материальным? Почему не стремятся к бесконечному совершенствованию души? Нет, почему? Стремятся, но не все. Одни — создают картины… например, как Ван Гог, Репин, Дали, другие художники — не ремесленники, а истинные Мастера. А другие копят их картины у себя, стараясь хотя бы таким образом проникнуться духом тех, первых — так, что ли?

Да нет, к сожалению, не так.

инклюзия

―Ну хорошо, но возникает целый ряд вопросов, на которые хотелось бы услышать разъяснение со стороны, как говорится, "правоверного Андреевиста".

―Ну, зачем вы так? Он ведь считал себя истинным христианином, когда описывал свои переживания…

―Вот-вот. И поэтому "Розу Мира" объявили "нехристианской".

―Ну и что? Просто ее до сих пор не оценили по достоинству.

―Да, церковь всегда славилась крайним консерватизмом: сначала сожгли Джордано Бруно, а потом объявили об ошибке. Причем с редким лицемерием: де, не церковь его сожгла, а отдельные люди. Разумеется, сама церковь никого не сжигает, но все делается от ее имени. И всегда будут делать, потому что от имени кого-то, прикрываясь кем-то, всегда удобней: "А если что не так — не наше дело, как говорится, Родина велела…" — как сказал Булат Окуджава.

―Звучал Булат, картечь визжала…

―Ну и имечко — Картечь… Ладно, оставим в покое церковь в целом и вернемся к Даниилу Андрееву.

―Так будет лучше, согласен.

―Так вот. Неужели те мучения, которые претерпевают люди в Энрофе, в зачет не идут? На развязывания "кармических узлов" влияет только "служение богу"?

―Что-то я тебя немного не понимаю.

―Да что тут непонятного. Меня, например, соседи несколько раз заливали: только ремонт сделаю — и на тебе. Это не считается мучением? Или если человек ногу сломает? Или его грязью на остановке обдало? Или…

―Но это чисто бытовые проблемы.

―А почему Энроф считается "основным" миром? Чем ему такая слава выпала? И почему в тех мирах мучения считаются искуплением, а тут — только испытанием? Не надумано ли все? — вот что я хочу сказать.

―Так его сотворил Создатель…

―Стоп! Уход от вопроса. А может, он сотворил одни затомисы, а остальные и есть миры мучений, включая наш?

―Неисповедимы пути господни…

―Вот-вот. И еще. Наличие "свободы воли" у человека имеется только в Энрофе, а потом ее "убирают"?

―Нет. Свобода воли является неотъемлемой частью души.

―Ага! Тогда кто мешает людям в "мученических мирах" поступать по-своему.

―Противиться?

―Зачем противиться? Я имею в виду обратное. Как в мире волгр — очень запоминающемся, кстати. В Андрееве умер неплохой писатель-фантаст, папашины гены сказались. Но несвязунчики имеются. Вроде бы в предыдущих мирах отпадает необходимость в еде, а в Агре вдруг появляется поедание плесени, растущей на фундаментах домов. Но если у вас осталась свобода воли и вам не хочется оставаться в негостеприимном мире — уморите себя голодом! Как праведники делали: постом и молитвами. Или просто постом. Ну, пусть не сорок дней, как у нас, а… сколько там надо, сорок лет? Но можно ведь? Самоубийство посредством поста… Как расценивать такого человека — как грешника или как праведника? Стоп-стоп-стоп! Я понимаю, что ты скажешь: если он, не думая о Господе, просто решил уморить себя голодом — это грех.

―Правильно.

―Но, по джайнским воззрениям — здесь, на Земле — самоубийство посредством поста не считается грехом. А тем более если, как говорил Даниил Андреев, в "мирах искупления" даже отъявленные безбожники удостоверяются в наличии высшей силы — что же тогда мешает обратиться к богу? Самой искренней молитвой — молитвой сердца? И вот тут-то "постом и молитвами" мы быстренько пробегаем все ваши сран… странные "миры искупления" и попадаем… куда? На следующий, более высокий уровень? Или же возвращаемся в Энроф, то бишь на Землю?

заключение

Мы стояли на берегу реки.

―А как люди на Земле узнают о том, что я успел увидеть здесь?

―Найдем возможность сообщить, — произнес Див.

―Например? — спросил я.

―Это — наше дело. А вот твое, — сказал Див, указывая на воду. — Эвноя — река, воскрешающая память

―Ты думаешь, я смогу что-нибудь вспомнить?

―Разве тебе нечего вспоминать? — усмехнулся Див.

―Как раз наоборот, — пробормотал я. — Но что именно мне будет нужно здесь?

―А что бы тебе было нужно там?

―Вы что, действительно хотите вернуть меня назад?!

―А почему бы и нет?

Я наклонился и отхлебнул из реки.

―Что ты вспомнил? — спросил Див, с интересом глядя на меня.

―Я? — в моем сознании крутился ком воспоминаний. Какое из них самое важное? "Пока человек жив, он с равным успехом может попасть как в рай, так и в ад" — разве что это?

инклюзия

―Возьмем, например, конкретный случай: человек находится в состоянии клинической смерти, в коме…

―И ты еще можешь шутить в такую минуту!

―Ничего, аппарат пока за него дышит, АИК тоже работает… А вот где находится его сознание?

―"Я здесь и не здесь, я везде и нигде…"

―Можно без цитат из Фирдоуси?

―Извини, к слову пришлось. Ты хочешь спросить, слышит ли он нас?

―Да… Воспринимает ли каким-то образом?

―Не знаю, я никогда не попадал в подобную ситуацию…

новая жизнь

Див исчез. Я не удивился его исчезновению. Так бывало уже неоднократно.

Передо мной вновь появилась дорога. А над ней — и несколько впереди меня — виднелось будто бы слабое свечение.

Куда я иду? В рай? Потому Дивергилий со мной и распрощался? А что он мне недавно показывал? Снова обман? Ладно. На этот раз я постараюсь разобраться во всем самостоятельно.

Я шел… и темные силуэты тянулись мне навстречу, не отбрасывая тени.

"Все правильно, — подумал я, — в царстве теней иначе быть и не должно: тени теней не отбрасывают. А я?"

Я посмотрел себе под ноги.

У меня… тень… была…

Откуда? Почему? Я что, выходит, жив?!

И в самом деле: обычно после смерти душа человека — по многочисленным поверьям — должна преодолеть ряд испытаний, прежде чем достичь загробного мира, а я просто ходил и смотрел — как на экскурсии. Одно это должно было насторожить меня…

Ослепительный свет вспыхнул надо мной. Я зажмурил глаза.

―Пришел в себя? — бородатое лицо склонилось надо мной. Апостол Петр?

Марлевая маска болталась под бородой.

―Я уж думал: все. Семь дней ты был без сознания. Клиническая смерть, потом кома. Вывели…

И он неожиданно заплакал от радости. И я понял, что борода у него — только для солидности, а сам он… ну, мальчишка не мальчишка, но почти, недалеко ушел.

Вывели…

Я приподнялся в постели. Сел. Во всем теле я чувствовал необыкновенную легкость. Мне казалось, что я абсолютно здоров. И не только душевно, но и физически. После клинической смерти люди должны чувствовать себя иначе.

Я осмотрелся. И заметил лежащую рядом на столике книгу. Даниил Андреев, "Роза мира".

Врач перехватил мой взгляд и покраснел.

―Мы тут с ребятами недавно прочитали… Ну, и пообсуждали немножко. Вы ничего не слышали?

Я покачал головой:

―Нет, ничего.

Первый раз я не умер. Вернулся.

А все остальные?

Я прислушался к себе.

Я остался один.

Один человек — один мир.

Что ж, попробуем прожить еще одну жизнь.

Последнюю?