За закрытым течением

След после Кривого Зуба

Синяя ткань над окном ещё держала вечерний свет. За ней было слышно, как на нижней площадке пересыпают остатки муки: мешки давно унесли, а белое всё находилось в щелях, на рукавах, на чьём-нибудь колене. Я дописал расход, прижал лист пустой кружкой и взял ведро. До общей ямы было недалеко. В этот час даже пустое ведро казалось хорошим занятием: его можно было донести, опрокинуть и вернуться, зная, что дело кончилось.

Дейра поднялась навстречу с нижней площадки. За нею шёл незнакомый мужчина; ещё ниже ученик нёс плоский ящик, перехваченный двумя шнурами. Дейра держалась чуть в стороне от мужчины, пропуская встречных, и сперва посмотрела на моё ведро.

— Успеешь потом? Это Корс. Он не видел Нэлу у западных островов.

Я перевёл взгляд на Корса. Тот стиснул край своей шапки.

— Тогда зачем…

— Затем, что я говорил не про западные, — сказал он. — И про женщину не всё то, что вам принесли.

Дейра взяла ведро у меня за дужку и поставила у стены. Взяла деловито, будто освободила мне руку под тяжёлый конец. Я не успел ни обрадоваться, ни испугаться: пришлось открыть дверь мастерской и подвинуть козлы, чтобы ученик не задел ящиком косяк.

Рута смывала со стола мучную пыль. Увидев ящик, она перевернула мокрую тряпку и прошлась по доскам второй раз.

— Здесь пока не ставьте. Что снаружи?

— Промасленная ткань, — ответила Дейра. — Под ней сухая обвязка. Я присутствовала, когда её закрывали.

Ящик остался на козлах. Ученик снял наружную оболочку и унёс её к двери. Рута потрогала ладонью освобождённое дерево, велела подождать и только потом кивнула. Внутренние шнуры никто не тронул.

— Сначала человек, — сказала Дейра. — Корс, вы ели?

Он посмотрел на ящик, словно ждал, что его заставят отвечать перед ним.

— Ел.

— А пили?

— Воду. Если вы об этом.

Рута пододвинула ему кружку и стул, с которого пришлось снять свёрнутую верёвку. Дейра повесила плащ на свободный крюк. Я снял свой; между нашими мокрыми плащами остался ещё один крюк. В комнате пахло тёплым деревом, мучной водой и чужой дорогой.

Корс сел на край стула.

— Я не знаю вашу сестру, — сказал он Дейре. — Если опять надо будет описывать лицо, я уйду. В прошлый раз меня уже дослушали до длинных волос.

— Не надо описывать того, чего не видели. Расскажите, как шли сами.

Он помолчал, проводя большим пальцем по шву шапки. Потом назвал «Малый Дождь», северную косу и пустые бочки. Не женщину, не лодку — сначала свой рейс. Это заняло время. Я хотел помочь ему добраться до главного и дважды успел открыть рот, но Дейра смотрела только на Корса.

С косы они возвращались после летнего ветра, который сломал верх первой чёрной сваи. Бочки были пустые; одну всё равно пришлось вычерпывать. На стоянке их было четверо. Корс помнил, кому отдали долю за проводку, потому что из-за неё спорили уже на обратном пути.

Рута записала названный им день торгового счёта, а я сходил за Тирсом. Тот пришёл с книгой под мышкой и раздражённо сказал, что мука в неё попадает даже тогда, когда её носят мимо.

— Четверо, — прочёл он, найдя строку. — Две бочки. За проводку — малая доля. Здесь Корс.

Корс потянулся к книге, но убрал руку прежде, чем коснулся страницы.

— Текущая была правая. Мне её потом в расчёт хотели поставить как целую.

— Этого здесь нет, — сказал Тирс.

— А у меня есть. В памяти.

Впервые за вечер Дейра улыбнулась. Корс заметил это и сел глубже, перестав держаться за край стула.

До бухты с чёрными сваями они дошли на воде, которая выходила к морю. У двух свай лежала низкая лодка с серым латанием. В ней он различил троих, а под навесом мог быть ещё кто-то. Женщина стояла рядом с мужчиной, записывавшим промеры. Корс запомнил её голос, потому что она заставила мужчину вынуть уже убранный лист.

— Она сказала: «Не прячь низкий. На обратной воде он съест киль». Не громко. Мужчина отмахнулся, а она осталась стоять. Потом он что-то дописал.

Дейра не двигалась. Её пальцы лежали возле кружки, и я видел, как медленно исчезает белое пятно на костяшке: она разжала руку.

— Именно так?

Корс повторил фразу, сердясь теперь на собственную память.

— Может, «не убирай». «Низкий» и «съест киль» — точно. Я ещё подумал, что лодка у них сама ниже нашей бочки. Какой там киль съедать.

Он рассказал, как женщина расспрашивала о второй гряде. Один показывал ей путь рукой, она вернула его к первому повороту, заставила назвать, куда идёт вода, и только после этого повторила остальное. Кто-то из лодки позвал её Нэлой.

— Позвал один раз, — добавил Корс. — Если я ослышался, второй раз мне взять неоткуда.

Я уже представлял, как Дейра задаст следующий вопрос. Была ли женщина высокой? Не прятала ли руку? Корс тоже этого ждал и нахмурился заранее.

Но Дейра спросила, где относительно свай стояла их собственная лодка.

Рута развернула береговую карту. Корс долго искал на ней место, потом признался, что рисунок поворачивает его не в ту сторону. Мы дали ему чистое пространство между книгой и кружкой, и он выложил путь двумя пальцами: здесь вышли, сюда пришлось довернуть, тут заметили лодку. Он не мог выбрать из двух развилок. У одной берег закрывал вид на вторую гряду; у другой его могли закрыть сами сваи. Он показал обе и отказался превращать их в одну.

— Человек, который вас нашёл, говорил про западную бухту, — сказал я. — Там женщина будто бы ждала лодку с островов.

— Он спрашивал про женщину, а я отвечал про воду. Потом он рассказал мне, где она была. Я там не ходил.

Дейра достала другую карту и положила рядом. На западной воде стрелка шла внутрь бухты. У Корса вода уходила к морю. Мы повернули листы, чтобы он мог посмотреть в привычную сторону. Он наклонился над первой картой, ткнул в стрелку и отодвинул её.

— Вот это не моё. А про знак на руке я не говорил вовсе. Она могла быть хоть вся зелёная под одеждой. Мне не видно было.

Рута зачеркнула в прежней записи слова про волосы, рост и руку — одной чертой, оставив их читаемыми. Мне было неприятно смотреть, сколько надежды когда-то уместилось в этих нескольких словах. Дейра смотрела спокойно; потом попросила Руту не вырывать страницу.

— Она останется, — ответила та. — Вместе с тем, откуда это взялось.

Рассказ стал меньше. Зато теперь в нём была вода, против которой можно было поставить судно, и сломанная свая, которую мог помнить другой человек. Я поймал себя на том, что уже хочу выйти завтра.

Корс допил и спросил про ночлег. Дейра предложила общий дом. Он сразу полез за кошелём.

— Мне обычную койку. За разговор не надо.

— Обычную, — сказала она. — Ужин там ещё есть.

Я хотел предложить проводить его, но он сам спросил дорогу у Тирса. У двери задержался: завтра ещё посмотрит карты, если понадобится, а идти проводником сейчас не обещает. Дейра поблагодарила его за сегодняшний рассказ. Не за то, что он нашёл Нэлу. Корс надел шапку и ушёл, заметно распрямившись.

Мы некоторое время слышали его шаги на лестнице. Потом снизу отозвался Брен, объясняя дорогу к общему дому. Я хотел сказать Дейре, что это похоже на её сестру, и не сказал. Похожий голос ещё не давал ей того, за чем она пришла.

Она сама придвинула к столу ящик.

— Теперь это. Я ездила к старшей «Северной чайки». Тава достала лист из сухого ларя при мне. Писарь положил его между досками и завязал внутренние шнуры. Наружную ткань меняли уже здесь.

Рута проверила узлы, попросила Дейру придержать крышку и развела доски. Внутри лежал судовой лист. Углы у него потемнели, возле отверстий бумага была мягче, чем посередине. На столе он чуть приподнялся по старому сгибу, и Тирс положил рядом книгу, не придавливая строки.

Дейра склонилась так низко, что прядь упала ей на щёку. Я смотрел не туда, куда она: сперва увидел столбцы промеров, затем незнакомый почерк, потом пять строк, которых не было в последней береговой копии.

У края стоял маленький знак. Петля и две короткие черты.

— Вот, — сказала Дейра.

Ничего больше. В комнате шевелился огонь; снаружи кто-то протащил доску по настилу. Она убрала прядь тыльной стороной ладони и перестала заслонять лист.

Рядом с тремя уровнями было указано направление воды. Ниже — «Низкий отдельно».

Я вспомнил Корса, его возмущённую женщину над чужой записью. Несколько минут назад он ещё сидел здесь и не знал, что принесли в ящике.

— Ему показывали лист? — спросил я.

— Нет, — ответила Дейра. — Он его не видел. Я сперва нашла Корса, потом поехала к Таве.

Я наклонился ближе. Метка выглядела слишком простой для того, чтобы так долго ждать её появления: несколько движений пера, доступных любому, у кого есть рука. Мне хотелось увидеть рядом имя. Или дату. Или хоть ошибку, которую могла сделать только Нэла.

Дейра провела ногтем по столу возле петли.

— Так она отмечала рабочую перепроверку. В полевых копиях. Когда закрывала работу, добавляла третью черту. Здесь её нет.

— Вы это печатали на общих объявлениях? — спросила Рута.

— Там была метка экспедиции. Эту я показывала писарям и помощникам, когда спрашивала про её работу.

— Значит, знак мог знать другой человек.

— Мог.

Последнее слово Дейра произнесла не сразу. Я ждал, что она расскажет, почему чужая рука всё-таки не сумела бы его повторить. Вместо этого она отодвинула рукав, который почти касался листа.

Рута и Тирс занялись самой бумагой. Номер выдачи находился там, где полагалось, старые отверстия совпадали с другими листами этой связки, прежние строки — с береговой копией. Пять новых начинались после её конца. Один состав чернил поблёскивал иначе, но Рута не позволила превратить этот блеск в число дней.

— Лист настоящий, — сказала она наконец. — Он действительно ходил с «Чайкой». Теперь нужно, чтобы Тава показала, как сюда попала запись.

— А рука? — спросил я.

Дейра подняла голову.

— Я привезу старую полевую копию. Она у меня на «Острой». По одному этому знаку я не назову руку.

Я отступил от стола, давая ей выйти. До двери она не дошла: остановилась у крюков и вернулась. Подвинула лампу так, чтобы свет лёг вдоль пяти строк, постояла ещё немного. Потом всё-таки взяла плащ.

Когда она спустилась, Тирс открыл свою книгу на чистом месте. Рута начала снимать копию. Её перо было слышно сильнее шагов внизу. Я остался рядом с настоящим листом и впервые не мог придумать для рук никакого полезного дела.

Утром Тава пришла с писарем и двумя связками. Она оказалась шире в плечах, чем я ожидал, и говорила тише Руты, из-за чего в мастерской сразу стало меньше случайного шума. На приглашение повесить плащ она ответила:

— Лучше скажите, где у вас сохнут сапоги. Плащ сам справится.

Писарь поставил ларь у стены. Тава поздоровалась с Дейрой без обычной утренней улыбки и сразу заметила знакомый лист на столе.

— Его я вам передала. Остальные надо смотреть подряд, иначе получится, будто я два дня стояла в одной бухте и три раза вернулась за проводником.

Она рассердилась, когда я потянулся к карте раньше, чем писарь развязал первую связку.

— Сначала рейс. Карту вы потом повернёте как захотите.

Это было похоже на Корса, но Тава свой путь знала по именам и стоянкам. Рыба с северной косы; два дня ожидания в первой бухте; переход во вторую за проводником; затем кольцо восточной стоянки. Вокруг нужной метки шли обычные расходы и промеры. Мы нашли строки до неё и после. Писарь читал вслух, Тава иногда поправляла его: не запись, а то, что случалось между записями.

Женщина с низкой лодки подошла к ним в первой бухте. Она дала три промера. Писарь записывал с её слов, потом она сама поставила знак. Возле чужой руки у него стояла точка.

Он показал ещё четыре такие точки в других местах. Там рядом были имена.

— Почему здесь нет? — спросила Рута.

— Ушли на волну раньше, чем я дописал. Я думал спросить после.

Он говорил Дейре. Не оправдывался перед Рутой, а пытался объяснить ей незаданное тогда простое «как вас зовут».

Дейра провела взглядом от точки к соседней строке.

— Вы помните, что она делала, пока вы писали?

— Смотрела на лист. Не давала сложить промеры в один. Тава торопила меня закрыть ларь.

— Потому что брызги летели, — сказала Тава. — И правильно торопила. Иначе вы бы сейчас рассматривали пустую бумагу.

Дейра чуть наклонила голову. В ней на миг появилось то живое, нетерпеливое движение, которого не было с вечера. Я поймал его и уже не мог спокойно ждать следующего вопроса. Два человека помнили одну привычку, а между ними лежала настоящая запись. Отсюда хотелось сразу положить курс.

Рута спросила Таву, когда та узнала знак.

— Три дня назад. Увидела объявление и вспомнила свой лист.

Дейра медленно повернулась к ней.

— В объявлении нет этой метки.

Тава нахмурилась, потёрла переносицу.

— Не на общем. У службы на северной косе береговой писарь показывал мне оборот копии. Там были образцы личных отметок пропавших.

— Когда? — спросила Рута.

— Четыре дня назад. Я узнала после этого показа. Я вам так и сказала, что похожая метка была на моём судовом листе.

Писарь принялся развязывать вторую связку, словно бумага могла скорее его слов объяснить эту разницу. Дейра помогла придержать конец шнура. Её лицо оставалось близко к листу, но прежнего нетерпения уже не было.

Рута не стала ждать второй связки. Положила рядом чистый лист и попросила назвать всё по порядку: когда показали образец, кто видел, когда вспомнили запись. Тава отвечала всё суше.

— Вы хотите сказать, я принесла вам то, что вы сами показали?

— Я хочу узнать, что вам показали раньше, чем вы принесли это, — ответила Рута. — И что уже было в ларе до того.

— Судовой лист я не рисовала вчера.

— Лист настоящий. Мы это проверили.

Тава посмотрела на Дейру. Та ещё держала развязанный шнур.

— Мне нужно это различить, — сказала она. — Иначе я уйду искать место, которое мы сделали друг другу сами.

Тава отодвинула стул, поднялась и подошла к открытому ларю. Писарь замер над связкой.

— Смотри по описи, — велела она ему. — Где проверяли сырость. Береговой писарь записывал и то, что не мог объяснить. Мне ещё говорил, что места жалко.

Описи с собой не оказалось. Она оставалась у северной службы. Тирс взял её номер и пошёл готовить запрос. Я смотрел на пустой участок стола, с которого он забрал книгу. Вечером там сидел Корс; утром мы успели почти догнать Нэлу, а теперь снова догоняли бумагу.

Мне хотелось заступиться за Таву. Ещё сильнее хотелось, чтобы Дейра сказала: знак всё равно её, пойдём. Вместо этого она отпустила шнур и спросила старшую, в какой из двух бухт женщина дала промеры.

Работа продолжилась. Корс, пришедший к утру, выбрал на Тавином пути не то место, которое она помнила. Между ними мог быть день хода. Оба посмотрели на карту, потом друг на друга. Тава не узнавала Корса. Он не ходил с её судном, не называл её артель, и платы между ними мы не нашли. Но превратить это в обещание, что они никогда не слышали одного и того же рассказа, никто не мог.

— Может, она была в обоих местах, — сказал я.

Дейра посмотрела на меня так быстро, что я замолчал.

— Может, — ответила она. — Поэтому и проверим оба.

На карте появились две точки. Не широкая полоса, за которой можно было спрятать всякую ошибку, а два места, до которых предстояло дойти.

Корс поднялся первым. Он больше не мял шапку. Спросил, нужен ли ещё сегодня, выслушал Тирса и решил остаться на одну ночь. Тава обещала дать копии соседних рядов, но идти вместо своего рейса проводником не собиралась.

— Я вам берег покажу на листе, — сказала она Дейре. — За него ручаюсь. А женщина мне имени не назвала.

Дейра поблагодарила её и проводила к лестнице. Я пошёл следом. Снаружи ветер дотягивался до синей ткани над окном и бил её краем по раме.

— Я возьму «Ласточку», — сказал я, когда мы остались вдвоём. — Запасы можно поднять сегодня. У нас места хватит.

Она стояла ниже меня на одну ступень. Пришлось отступить, чтобы видеть её лицо, а не макушку.

— Почему «Ласточку»?

Я хотел сказать: потому что я могу, потому что мне нужно быть рядом, потому что ты опять уйдёшь. Всё это прозвучало бы так, будто её собственное судно стояло у берега по недоразумению.

— Я хочу идти с тобой, — сказал я.

— Я принесла след, Тарен. Не для того, чтобы молча снова уйти. Мы можем искать вместе. Но давай сначала дождёмся ответа и посмотрим, что у нас готово.

Я кивнул слишком быстро.

— Ты уже согласился, а сам ещё решаешь, где я буду спать, — сказала она.

— Я слышу.

— Пока не знаю.

Она поднялась обратно. Возле двери остановилась и уступила ученику с доской. Ей хватило места под навесом; мне почему-то казалось, что вся лестница стала узкой.

До вечера мы делали то, чему не мешал ожидаемый ответ. Рута сняла раздельные копии рассказа Корса и судового листа. Тирс оставил место под опись. Карта лежала отдельно. Я несколько раз выходил посмотреть на суда и всякий раз находил, что груз и вода ещё требуют настоящего расчёта. Дейра ходила к своей команде, возвращалась, спрашивала, нет ли ответа, и опять уходила. В один из этих разов она принесла свою старую полевую копию. Достала её из сухого ящика «Острой», принесла отдельно от Тавиных бумаг и не дала мне развернуть на лестнице.

Под вечер пришёл ответ северной службы.

Тирс позвал нас без обычного «на минуту». Дейра поднялась сразу, всё ещё с концом от плаща в руке. Рута освободила место, и он положил перед нами выписку из описи.

Дата показа образцов совпала: четыре дня назад. Тава действительно увидела образцы до того, как принесла свой лист. Я прочёл эту строку первым, потому что уже знал, чего бояться.

Тирс перевернул выписку ко мне.

— Дальше.

За двенадцать дней до сегодняшнего запроса писарь службы проверял бумаги на сырость. В описи под номером того самого судового листа стояло: «Чужая петля, две черты. Пояснения нет».

Дейра села.

Села не на приготовленный стул — на край лавки за спиной, едва убедившись ладонью, что он там. Рута не подвинула ей ничего и не заговорила. Я перечитал запись. Саму петлю в описи не рисовали. Руку Нэлы она не называла. Но знак уже был на листе до того, как Таве показали образец, и это записал человек, который тогда ещё не отвечал на наш вопрос.

— Двенадцать, — произнесла Дейра.

Тирс подвинул ей место с датой. Она прочла, прижав большим пальцем собственный рукав, затем протянула руку к старой полевой копии.

Я помог развернуть её, придерживая угол. Бумага помнила другой сгиб. Там было несколько рабочих меток; Дейра выбирала их не по красоте, а по тому, откуда начиналось движение. Показывала, где Нэла возвращала перо к петле, где оставляла место третьей черте. Я не мог увидеть по этим следам руку так, как видела её она. Зато видел, с каким усилием она удерживает палец рядом с судовым листом и не ставит на него.

— Похоже? — спросил я.

Она ещё немного смотрела на обе бумаги.

— Для меня это её рабочая метка. Но я не знаю, она ли держала здесь перо.

Я ждал продолжения. Дейра подняла глаза:

— Теперь я знаю, куда идти проверять.

И это оказалось больше, чем я мог предложить ей за весь день.

Мы договорились пока только о двух местах. Суда, составы, припасы и срок предстояло свести утром. Каждый мог остановить свой поиск после первой точки; общий разговор не должен был лишить кого-то пути назад. Подлинники Корса, «Чайки» и пришедшая выписка оставались у Руты раздельно. Свою полевую копию Дейра снова свернула для «Острой».

Когда она потянулась за шнуром, я подал его и не убрал руку сразу. Дейра коснулась моего запястья двумя пальцами. Я хотел удержать её ладонь. Она уже взяла шнур и затянула первый оборот, а я остался с раскрытой рукой и странной лёгкостью в груди.

— Я пойду с тобой, — сказал я. — Если мы сможем подготовить оба судна.

— Для этого и считаем. Как договаривались.

Она сказала это просто. Обещание, которое я успел вспомнить за эти дни слишком много раз, наконец получило работу: воду, еду, сухой груз, настоящую осадку. Мне хотелось тотчас дать ему срок.

Дейра поднялась с лавки.

— Только завтра утром ничего не обещай за нас заказчикам.

— У меня ещё нет заказчика.

— Тем более не придумывай.

Она улыбнулась, и я ответил. В ту минуту это казалось совсем лёгким: не придумывать лишней работы там, где хватит моря.

Мы спустились вместе. Брен стоял у причала с дощечкой и не пустил нас на настил, пока снизу не крикнули результат промера. Дейра послушно остановилась, а я по привычке уже шагнул — и вернулся к ней.

За лодками темнели сваи Кривого Зуба. Верхушки были серые от соли. Ниже, где дерево намокло, они казались почти чёрными. Я посмотрел на них и понял, почему весь день представлял дорогу готовой: стоило услышать знакомое слово, и море само сложилось у меня в картинку.

Дейра тоже смотрела на сваи.

— У Корса они были в смоле, — сказала она.

— Проверим.

Брен освободил проход. Мы разошлись к своим судам, а лампа мастерской осталась над двумя настоящими листами и третьим, на котором Рута начинала нашу карту.

Двенадцать дней

— Считаем здесь, — сказала Дейра.

Она поднялась в верхнюю комнату гавани раньше меня и открыла обе ставни. Утренний холод шёл по столу, шевелил край бумаги; лампа ещё горела, хотя пламени в ней почти не было видно. Тирс убрал караванные книги в шкаф. Весы остались. Я поставил возле них чистую кружку, и он тотчас передвинул её к противоположному краю.

Рута принесла три свёртка: копию показаний Корса, строки «Северной чайки» с выпиской описи и карту с двумя точками. Подлинники показаний и судового листа оставались в мастерской. Личную полевую копию Нэлы Дейра вернула в сухой ящик «Острой».

— Если вы сложите всё в одну папку, — сказала Рута, — больше я этого не разбираю.

— Папки нет, — отозвался Тирс.

— Вот и не покупайте.

Последним пришёл Брен. Куртку повесил у лестницы, дощечку вечернего промера положил возле весов. Яс остался у двери, Лета села ближе к свету и отодвинула от лампы карту. Всем хотелось скорее закончить с берегом. От этого самые простые действия — убрать рукав, налить воды, выбрать сухое место для листа — шли с раздражающей медленностью.

Я написал наверху четырнадцать дней.

Дейра положила ладонь рядом с числом.

— Почему четырнадцать?

— Две недели. На обе точки, на случай ожидания…

Я услышал собственное «на случай» и остановился. Число было достаточно велико, чтобы в него можно было спрятать всё неизвестное. Брен повернул ко мне карту.

— Тогда начни с выхода. Здесь вчерашний ряд. Уровень растёт медленнее прежнего, и это всё, что эта дощечка говорит про утро. До чёрных свай по ней не дойдёшь.

Дейра перечеркнула четырнадцать и оставила мне свободное место ниже.

Мы начали с дороги. Выход из Кривого Зуба, внешний ход, место, где можно ждать воду. Во вторую высокую воду — подход к бухте Тавы. На подходе не рассказ Корса под килем, а новый лот. Потом сверка того, что действительно увидим, с тремя промерами и направлением в чужом листе. Ещё время на вторую развилку и обратный ряд.

Первые четыре дня заполнились быстро. Дальше я провёл черту и не знал, что написать.

— Вот отсюда и считай, — сказала Дейра. — Если след кончился, идём домой. Если продолжается, сколько мы можем пройти, ещё имея обратный путь?

Она не произнесла имени сестры. Я посмотрел на её руку у края карты и понял, как легко мне назвать «следом» всё то, ради чего она уже столько раз уходила. Для меня следующая неизвестная бухта была задержкой. Для неё там могло оказаться то, мимо чего она потом не простит себе возврата.

Брен взял уголь. У внешней каменной гряды на карте появилась короткая поперечная черта.

— До этого места обратный путь помещается в одно окно. Дальше зависит от двух. Придёте сюда позднее седьмого дня — к двенадцатому вернётесь только на той воде, которую ещё не проверили. Я вам её здесь не подпишу.

Тирс придвинул карту к себе, чтобы разглядеть черту.

— Значит, семь дней туда и пять обратно?

— Четыре на проверку, — сказала Дейра. — Ещё три до края нынешнего решения. Не обязательно все три идти вперёд. На седьмой мы должны либо уже поворачивать, либо заново решить, куда идём и с чем вернёмся. По одному желанию срок не продолжается.

Я записал двенадцать. Рядом — седьмой, край решения. Мне не нравилось, что из срока поиска вычли время, когда мы ещё могли бы искать. Но пять дней возвращения нельзя было отдать Нэле, сохранив их у себя в запасе.

Яс спросил из дверей:

— Если один повернёт, второй идёт сам?

Дейра посмотрела на меня, прежде чем ответить ему.

— Если у него хватает своего запаса и людей и капитан так решил. Мы оставляем друг другу последнюю точку. Но забирать чужую воду или человека потому, что у нас общая цель, никто не будет.

— И ждать болезни до последней кружки не надо, — добавил Брен. — Вахта перестала закрываться — уже причина менять ход. Судно может быть целым.

Я собирался написать «новое решение капитанов», но остановил перо. Дейра стояла рядом. Она не следила за его остриём, смотрела на карту, и от этого мне стало досаднее: я сам успел увидеть, как опять соединил нас одной строкой. Написал: «Каждый капитан решает за своё судно». Потом добавил, что прекращение поиска одним не обязывает другого ни повернуть следом, ни продолжать.

— Это можно оставить, — сказала Рута, прочитав через моё плечо. — Пока вы оба здесь и согласны.

Тирс занялся тем, что останется берегу. На четвёртый день — сообщение у второй проверяемой точки. На седьмой — у границы решения. После этого каждое доступное обратное судно получит копию, если оно вообще встретится. Тирс чертил квадраты для отметок, а я видел, как легко принять готовое гнездо за будущего получателя.

Рута заставила оставить имя пустым.

— Кто принял, тот и появится. Иначе к вечеру у вас уже окажется посланник, который ничего не обещал.

— А если не примет никто? — спросил я.

Дейра переставила кружку, чтобы мне было видно двенадцать.

— Тогда берег ждёт нас до этого дня. На тринадцатый поднимает службу и суда, которые знают внешний ход. Поэтому у нас есть край возврата, а не только обещание посылать записки.

Я представил Тирса здесь без нас. Тот же стол, незаполненная строка, мой голос, уверенно рассуждавший про две недели. Впервые двенадцать показалось не тесным сроком, а довольно долгим ожиданием.

— Считать от разговора не будем, — сказал я. — От выхода.

Брен кивнул:

— От выходной отметки. Вернуться — пересечь её же. И пока у меня нет свежего ряда после вашей погрузки, нет ни часа, ни начала этих двенадцати.

Он забрал дощечку, и мы разошлись по судам.

На «Ласточке» ещё пахло мукой. Яс поднял настил там, где лежала последняя мешковина. Верх доски посветлел, снизу оставалось тёмное сырое пятно. Я присел, провёл пальцем по краю и вытер его о штанину.

— До завтра низ не просохнет, — сказал Яс. — Если класть — рядом.

— Пока никакого груза.

— Это ты мне или себе?

Он поставил доску на ребро. За ней был виден весь свободный участок, и я уже мысленно расставлял там сосуды. Пришлось начинать с того, что действительно надо было взять в поиск.

Лета отмечала воду, сухую еду, кухонное топливо, ремонт и два запасных сухих комплекта. Место, в котором красиво помещался мешок, не всегда оставалось сухим на ходу. Крепление одного сосуда оказалось загорожено едой, и её пришлось подвинуть. К вещам, которые понадобятся первыми после мокрой работы, нельзя было пробираться через весь трюм.

Наш подтверждённый состав был прост: я, Яс, Лета и трое штатных моряков. Шестеро. Корс ещё не соглашался идти. Два свободных места, которые я показал Дейре накануне, оставались местами, и Лета не стала приписывать им расход.

— Если кто-то добавится, — сказала она, — воду пересчитаем, когда добавится. Я не хочу на пятый день выяснять, что мы поили пустую строку вместо человека.

На шестерых выходило пятнадцать дней. Три сверх обещанного возврата я сперва воспринял как облегчение. Потом посмотрел на карту, оставленную на лавке: эти три дня уже держали задержку окна, снасть, возврат против ветра. Отдать их следующей бухте значило оставить себе только ту погоду, какой хочется.

Яс проверил сухой ящик под лавкой. Три судовые меры соли были на месте. Он повернул наружу бирку «судовой запас; не выдавать».

— Её и так видно, — сказал я.

— Мне — да. Ты обычно встаёшь с другой стороны.

Я посмотрел на него. Он уже нагнулся за концом, и улыбки я не увидел, но Лета усмехнулась над своей записью.

С «Острой» Дейра позвала меня сама. У трапа стоял её помощник; пришлось переждать, пока он с человеком на палубе переставлял сосуд. Я видел, как Дейра проверила крепление, дёрнула его ещё раз и только потом отошла, освобождая проход.

Её книга лежала у люка. Запас при нынешнем составе — на двадцать дней. Я невольно сравнил это с нашим числом, и она заметила раньше, чем я успел заговорить.

— Два сосуда ещё заменяем. Здесь записано, что будет после погрузки. Не то, что уже стоит в трюме.

— Я про восемь дней сверх поиска.

— А я про то, что у меня нет восьми подаренных дней. Здесь моя команда, обратная вода и поломки моего судна. Если после седьмого решим идти дальше, я всё равно должна заново понять, куда могу вернуться.

Она показала мне место, куда должен был встать второй заменяемый сосуд. Пустое пространство выглядело довольно убедительно. В него хотелось положить больше, чем оно уже держало в её расчёте.

— Я не прошу запас, — сказал я.

Дейра выпрямилась.

— Пока нет. Я хочу, чтобы ты посмотрел на него сейчас, пока мы никуда не торопимся.

Мы постояли над открытым люком. От холодного дерева тянуло сыростью, хотя ближайшие подкладки были сухими. Я убрал руку с края и пропустил помощника, который принёс крепление. Дейре пришлось вернуться к работе; своего большого ответа я так и не произнёс.

Брен встретил меня на берегу. Потребовал после погрузки четыре метки осадки каждого корпуса, минимальную глубину на обязательных точках выхода и направление воды. Прежние значения, снятые с более лёгкой «Ласточки» и не до конца снаряжённой «Острой», его не устраивали. Я отдал распоряжение закончить погрузку и поднялся к Тирсу.

Заказчик соли уже был у весов.

Старший говорил с Тирсом, второй держал открытую книгу, женщина осматривала пустые сосуды на телеге. Всего их было восемь, по две меры каждый. Она поворачивала очередной, проверяла сухое дно и возвращала на место прежде, чем помощник подавал следующий.

Тирс увидел меня и сказал громче:

— Наш судовой запас в эту сделку не входит.

— Мы вашу соль не покупаем, — ответил старший. — Проба у артели Сивера оплачена. Нам надо довезти нашу. До северного перевалочного склада и передать по номерам.

На первой странице было две одинаковые партии: четыре сосуда, восемь мер. На следующей — два срока.

Я прочёл их и ещё раз посмотрел на телегу.

Первое окно начиналось после четвёртого дня нашего поиска. Передать первую партию требовалось не позднее девятого. Вторую — не позднее тринадцатого. Между этими числами стояли приёмка у садков, погрузка, вода на пути и сама передача, а не только выход из гавани.

— Почему не всё вместе? — спросил я.

Женщина подняла голову от сосуда.

— На складе четыре сухих места. Остальные четыре вы где оставите? Мы не станем платить за то, чтобы соль постояла у воды. Одно судно дважды или два по одному — ваше дело.

Она перешла к следующему сосуду, предоставив мне решить простую задачу. Две партии, два судна. Я увидел их рядом так отчётливо, словно они уже стояли здесь под навесом готовыми к погрузке.

Тирс спросил, с какого момента считают хранение.

Человек с книгой показал отдельную строку под каждой партией. Пока она не готова, остаётся у артели на прежних условиях. После сообщения о готовности начинается обычная плата за хранение, если гавань не забирает её вовремя. Неготовность второй не продлевает бесплатно ожидание первой. При срыве крайнего срока без записанного основания — остановки по воде, осадке или повреждения тары — неустойка. Один общий предел: четыре платы.

Тирс переспросил именно это, заставил человека с книгой перечитать формулировку и только тогда повернулся ко мне.

Я мог сказать: мы уходим на двенадцать дней, не берём. Сосуды остались бы на телеге, у Тирса освободился бы стол. Но гавань должна была работать и без меня, и я уже видел, как легко разместить оба рейса вокруг двух точек, которые мы собирались проверить.

— Обязанность может принять Кривой Зуб, — сказал я. — Строки перевозчиков пока пустые. Сначала расчёт поиска, потом решение каждого капитана и действительная осадка.

— А если не решите? — спросил старший. — Соль будет готова.

— Тогда за хранение отвечает гавань, — сказал Тирс. — И за срыв, если не найдём безопасного способа. На артель это не перекладываем.

Он не стал смотреть на меня, когда говорил о срыве. От этого четыре платы сделались неприятно настоящими. Их можно было заплатить. После всех прежних сумм это не было пропастью, в которую нельзя даже заглянуть. Это были деньги, которые останутся у другого человека из-за моего обещания, пока в гавани будут считать обычный расход.

Дейра подошла со стороны внешнего причала. Увидела сосуды, прочла книгу рядом со мной и положила ладонь на страницу прежде, чем её перевернули.

— У первой передачи девятый? У второй тринадцатый?

Старший кивнул.

— «Острая» берёт вторую?

Ответ уже поднялся у меня в горле: ей достаточно вернуться на день раньше. Дейра смотрела на меня. Я сглотнул и отодвинул книгу, чтобы она могла прочесть не только даты.

— Решения нет, — сказал я. — Мы считаем возможность.

Она прочла условия хранения, потом вернулась к первой странице.

— После четвёртого дня «Ласточка» может повернуть от второй точки, если проверка закончена. Это ещё оставляет время к девятому. Вторую ходку придётся начинать до нашего общего возврата на двенадцатый: загрузиться и пройти до передачи тринадцатого за один последний день вы не можете просто обещать. Значит, либо другой перевозчик, либо раньше вернуться, либо одному судну успеть дважды. Что из этого посчитано?

— Пока ничего, — ответил я. — Поэтому строки пустые.

— Тогда и я пока пустую не заполняю.

Женщина у телеги попросила Тирса подойти.

— Вы отвечаете за гавань? Мне не нужно знать, как вы между собой договоритесь. Мне нужно, чтобы ваш спор потом не оказался причиной держать нашу соль без платы.

Тирс закрыл ладонью край страницы, который шевелил ветер.

— Я отвечаю. Но подпишу после того, как вы посмотрите, где она будет стоять.

Мы пошли к северному навесу. Там освободили две размеченные зоны. Под одной лежали сухие подкладки, над другой ещё висела промасленная ткань после железа. Тирс показал обе. Я присел у края настила, провёл ладонью по нижней доске, потом взялся за угол промасленной ткани.

— Помоги снять, Рута. Низ нужно осмотреть целиком.

Она придержала ткань с другой стороны; мы вынесли её из-под навеса, и Рута присела проверить настил снизу.

Женщина ждала, не предлагая ускорить осмотр. Когда Рута закончила, она сама провела рукой по нижней доске. Спросила про масло и мокрые концы. Масло оставалось в прохладном сарае за каменной стеной, концы висели снаружи, ниже по проходу; вода с них уходила к канаве. Под будущие сосуды ничего не подтекало.

Дейра отошла к открытой стороне навеса. Снизу виднелась «Острая»; помощник ждал её знака, чтобы продолжить свою работу. Она показала ему ладонью: ещё немного. Мне хотелось отпустить её скорее и самому закончить с заказчиком, но собственное имя в сделке она ещё не написала и оставалась смотреть, что подпишем мы.

Рута вывела две бирки. Первая партия — четыре сосуда, восемь мер. Вторая — то же количество отдельно. Подкладки пока были пустыми. Женщина проверила место каждой бирки, чтобы позднее нельзя было одним поворотом таблички переименовать то, что уже приняли.

— А если тара приходит мокрая? — спросил я.

— Тогда не сюда, — сказала Рута, указывая на отдельное место осмотра. — Сначала состояние, причина, запись. Рядом с сухой партией выяснять будем поздно.

Женщина согласилась. Обе посмотрели на меня так, будто я уже нёс сюда мокрый сосуд. Я поднял руки и уступил им проход.

У весов нас дождался представитель артели. Он подтвердил будущие партии по своим пробам и печатям. Конкретную воду до окончания упаковки не обещал; сообщения о готовности должны были прийти отдельно. Тирс перечитал то, что принимала гавань, старший — что оплачивал заказчик. Потом оба подписали.

Перо на миг осталось над приложением. Там было два свободных места: «Первый перевозчик» и «Второй перевозчик».

Дейра попросила книгу.

— Возможность второго рейса «Острой» я могу обсудить, — сказала она человеку, который вёл запись. — Вместе с возможностью первого и с другими судами. Перевозку сейчас не подтверждаю. Запишите это рядом с пустой строкой.

Он написал при ней: «Капитан Дейра допускает расчёт возможности; перевозку не подтверждает».

Я прочёл. Между этой фразой и свободным местом хватало пространства для одного короткого названия.

Когда заказчик ушёл, Тирс забрал книгу, а мы остались у навеса. Соль всё ещё была у Сивера. Восьми сосудов здесь не было, но от пустых подкладок уже хотелось отвести глаза: они требовали исполнить договор так же убедительно, как полный трюм требует выгрузки.

— Ещё можно принять цену отказа, — сказала Дейра. — Не искать для неё человека, который ещё не согласился.

— Четыре платы за то, что мы можем сделать?

— Можем — посчитаем. Только ты сейчас говоришь так, будто безопасная вода и моя подпись просто мешают забрать готовые деньги.

Я посмотрел вниз, на «Ласточку». Человек у борта подтягивал крепление водяного сосуда, другой подавал ему конец. Там было моё судно, мои шесть человек и первый груз, который можно взять после проверки обеих точек. Рядом «Острая» заканчивала свою погрузку. Она могла оставаться в поиске дольше нас. Мне было тяжело даже представить, что Дейра пойдёт дальше, а я поверну.

— Я не хочу бросать поиск, — сказал я.

— Я тоже. Потому и прошу не продавать его заранее.

Снизу позвал Брен. Вода и еда были погружены по подтверждённым составам, два заменённых сосуда «Острой» стояли на месте. Он собирался снимать настоящие метки осадки. Мы пошли к причалу, и Дейра по дороге сняла с рукава нитку пакли.

У верхней ступени она остановилась.

— Тарен, я могу выбрать не то, что удобно гавани. Даже если это будет дорого.

— Я знаю.

Она кивнула и пошла первой. Я задержался на ступени, потому что ответ получился слишком лёгким, а за ним ещё не было ни одного потерянного дня.

На столе у Тирса остались два документа. Наш поиск заканчивался возвращением к выходной отметке на двенадцатый день; соляная передача требовалась раньше этого срока и после него. Ни одна цифра сама по себе не была невозможной. Только их удобное соседство делало чужое решение похожим на уже найденный способ.

В приложении оставались две пустые строки. Я спустился к своей воде, всё ещё видя в них два судна.