За тысячу световых лет

Пролог

Не в силах пошевелиться, я замираю, как напуганная мышь.

В нос ударяет запах – резкий, химический, до боли знакомый, и в воспаленном, встревоженном разуме вспышками далеких зарниц мелькают сотни незнакомых, но в то же время до боли знакомых образов: тонкая радужная пленка на луже, прямая, неестественно ровная, гладкая дорога темно-серого цвета, вся мокрая от дождя и россыпью алмазов сверкающая под лучами ослепительного солнца, и шум… Шум и скрежет шин от множества проносящихся мимо автомобилей…

«Авто…Что?» — но мысль даже не успевает сформироваться, поскольку меня из забытья тут же выдергивает злобное шипение Настоятеля:

— Живо начинай!

Но несмотря на прямой приказ, я все медлю и медлю, и шага ступить вперед не могу: тело как сковало, а из головы полностью вылетело абсолютно все, чему меня с переменным успехом обучали последние три месяца.

Так и тяну Кота за Два Хвоста до тех пор, пока сквозь тонкую, как паутинку, ткань не спиваются когти монахов, пронзая кожу настолько глубоко, что от резкой боли перехватывает дыхание.

По приказу Настоятеля меня подхватывают за руки и без лишних церемоний грубо тащат вперед, а после зачем-то подталкивают в спину, и я, запутавшись в длинном одеянии, теряю равновесие и падаю плашмя в грязь: прямиком перед Ограничительными Нитями.

От удара о землю аж мутится в голове, и я не сразу прихожу в себя. Только когда в ушах перестает звенеть, с трудом приподнимаюсь, пытаюсь встать хотя бы на четвереньки, но все тело дрожит, как в лихорадке, и не слушается.

Поэтому так и лежу, свернувшись калачиком, на холодной сырой земле, но пока никому до этого и дела нет: занятые последними приготовлениями, под руководством Настоятеля вокруг суетятся монахи. Они тихо переговариваются, не умолкая ни на секунду, и я в полнейшем замешательстве, смешанным с бескрайним удивлением, вслушиваюсь в их речи: язык, состоящий из высокочастотных щелкающих звуков, словно знаком и незнаком мне одновременно, и, что самое невероятное, я понимаю каждое слово!

Их взволнованные голоса обволакивают, как теплое одеяло, сливаются в единый гул, шелестят, отчего кажется, будто темные тучи, что целый день висели низко-низко над землей, набрякшие и тяжелые, разразились наконец-то слабым осенним дождем.

«Что я тут вообще забыла? Ах, да, Ритуал... Прямо из Ватикана пришел Приказ для Восточно-Славянского Отдела Храма, к тому же позже еще и лично заверенный Императором, а Жребий сперва пал на наш Монастырь, а после, по Списку, и на меня… Что ж неудача – мое второе имя, хотя имени-то у меня и нет…» — но путанные, лихорадочные мысли вконец захлебываются и замирают, как только осознаю, о чем вообще думаю, а точнее, как!

Где я вообще набралась такого ядовитого, совершенно не свойственного мне сарказма?!

Всю жизнь я была кроткой, жалкой, забитой ученицей монастыря, воспитанной только для смиренного служения Всему Сущему, и…

И от неожиданности дергаюсь, когда Настоятель хватает меня за руку и тянет вверх, как со-Обаку какую-то за цепь!

Оказывается, я до сих пор так и валялась на земле, как последняя псина!

Хотя, если честно, вставать-то, и не особо-то, и хотелось, да и сейчас не хочется, и даже больше: выкопать бы норку и зарыться в нее поглубже, как можно дальше ото всех и вся…

Но Настоятелю и дела нет до моих желаний. Он еще несколько раз нетерпеливо дергает меня, а затем подхватывает поперек живота и тянет вверх, но в ногах слабость неимоверная, и я никак не могу подняться, провисаю на его руке, как мокрое полотенце на веревке, как Длинно-Кошка какая-то, и весь этот театр одного актера продолжается до тех пор, пока окончательно не выведенный из себя Настоятель не рявкает:

— Черт побери, ты Жрица или кто?! Живо вставай и поднимай Мор-Лока! Иначе за срыв Ритуала тебя казнят!

От этих слов вздрагиваю, как от удара кнута. Силы тут же находятся как мановению волшебной палочки, и я, пусть и несколько неуклюже, не с первого раза, поскальзываясь на жидкой грязи, но все же встаю. Слегка пошатываясь, словно пьяная, подхожу вплотную к Ограничивающим Нитям, опутывающим проем передо мной, как огромной паутиной и, затравленно обернувшись, вижу, как Настоятель подает знак монахам, и путы спадают, открывая вход в пещеру.

Все нутро болезненно сотрясается, и тело начинает видимо колотиться от страха, что ледяными колючими иголочками до онемения колет кожу изнутри, и я хочу сбежать отсюда… Сбежать как можно дальше, но некуда и слишком поздно: Ритуал уже начался.

И чтобы хоть как-то унять разрастающееся с каждой секундой инстинктивное желание броситься прочь со всех ног, я, как тому учили в монастыре, сосредотачиваюсь на собственном дыхании и на тихих торжественных песнопениях монахов, постепенно погружаясь в особое медитативное состояние. Это тоже часть Ритуала – весьма важная и крайне необходимая. Любая ошибка хоть в одном звуке Песни может стоить жизни всем.

Но сосредоточится никак не получается: слишком уж тяжело дышать. Воздух чересчур затхлый, спертый – очень густой и влажный, пахнет землей, пахнет метро…

А химическая едкая вонь, что тянет из глубины пещеры, так еще и нестерпима до тошноты: раздражает и без того чувствительный нос, отчего на глазах постоянно наворачиваются слезы и непрестанно хочется чихать. А уж про то, что тонкое одеяние Жрицы ни капельки не греет, а я дрожу, как со-Обачий хвост теперь не только от страха, но еще и от холода, и говорить нечего.

Разве можно в таких условиях заниматься высокими материями типа медитаций? Мой ответ на риторический вопрос прост: нельзя!

Вот и я, немного помучавшись от внутренней сложности, сдаюсь, так и не погрузившись полноценно в транс.

Как говорится, и так сойдет: раз все равно все с самого начала пошло наперекосяк.

Но в любом случае дальнейшее промедление сейчас смерти подобно не только для меня, но и для остальных, поэтому я как можно ближе подхожу к темному зеву пещеры и, как того требует Ритуал, вклиниваюсь в хор монахов, тоже начав свою часть Песни.

Ту самую важную и самую ответственную часть, которую монахини, обучая ускоренными методами далекими от гуманизма, до хрипоты в голосе заставляли повторять снова и снова, доводя Пение до полнейшего и безусловного автоматизма, а за любой промах, за малюсенькую, ничтожную ошибку в Слове Песни наказывали ударами плоской длинной указки, а иногда и плетьми. Вся спина до сих пор исполосована полузажившими ранами, а эти проклятые струпы, что чешутся от малейшего движения, сосредоточенности не добавляют…

Но мне, на удивление, везет. Несмотря на явную фальшь и диссонанс в звучании, пока все идет без серьезных ошибок в Ритуале. Тихо покачиваясь в такт музыке, я пою Песнь подрагивающим голосом, все также малодушно стою прямиком у входа в пещеру и не решаюсь зайти глубже, ощущая себя при этом какой-то жалкой, ничтожной и перепуганной до нельзя мышью, что даже не в силах пошевелиться перед котом, который, играючи, лениво загнал ее в угол.

Напряженная до нельзя, не отрываюсь ни на миг, когда до боли в глазах вглядываюсь во беспросветную тьму. Но, как это ни странно, вижу в темноте очень хорошо, даже слишком, прямо как животное какое-то.

И хотя из-за ночного зрения все внутри пещеры выглядит серым, будто в поздних сумерках, но, себе на беду, слишком уж отчетливо различаю и поблескивающие каменные стены, частично покрытые влажной землей, и скользкий, уже утоптанный монахами, пол и… и темное пятно на нем, что под звуками Песни, вздрагивая и колыхаясь, начинает шевелиться, множиться, увеличиваться в размерах, вызывая невольный приступ суеверного всепоглощающего ужаса.

Абсолютно черная тень.

Тень, существующая не благодаря, а вопреки, как следствие без причины.

Тень, что есть, но материи, что ее отбросила, больше нет.

Парадоксальный кусок тьмы, который темнее, чем абсолютный мрак вокруг.

Сгусток черноты, выглядящий пугающе инородным, как вырезанная в полотне пространстве-времени черная дыра, где, изгибаясь по геодезическим линиям, навсегда исчезают элементарные частницы.

И у этого вещества сотни имен.

За полторы тысячи лет, как только не менялась терминология, какие только копья не ломались в научных кругах, какие только бои без правил не велись среди ученых мужей…

И все же, после многочисленных дебатов, все остановились на равноценных понятиях: Субстанция и Темная Материя.

Теперь же из этой дряни мне надо поднять Мор-Лока! А точнее, запустить сам процесс…

Песня подходит к кульминации, и от слишком высоко взятой ноты Темная Материя слишком резко дергается, а вместе с ней синхронно дергаюсь и я. Мой голос невольно вздрагивает, но Песнь не прерывается, хотя внутренности уже будто скрутились в тугой комок от страха, а тело уже нестерпимо сводит от инстинктивного желания бросится прочь.

Наступает время самого главного этапа в Ритуале. Песнь еще можно запороть и выжить, а вот это…

На мгновение я будто теряюсь и, испуганно оглянувшись, натыкаюсь на тяжелый взгляд Настоятеля, замечаю, как напряжены и напуганы монахи, хором тянущие завершение Песни, и вопреки всем инстинктам я на секунду закрываю глаза и начинаю размеренно, глубоко дышать. Сосредотачиваюсь на Перекрестье внутри себя, натягиваю его до предела словно гитарную струну, и резко отпускаю, чувствуя знакомую вибрирующую, тянущую боль в середине груди.

Духовная Энергия, накатываясь волнами жара, тут же разливается по артериям, кипятя кровь и выжигая кислород, временно нарушая кровообращение, а после, превращаясь в Нейро-Энергию, расходится по венам и капиллярам и выступает прямо на кожу, и я начинаю светиться сильнее обычного белым холодным светом, прямо как луна в полнолуние, но сегодня спорить по светимости с ней не получится: сегодня ее на небе нет и быть не должно, ведь Ритуал всегда проводится только на новолуние, на так называемую Черную Луну…

От яркого света Настоятель с монахами словно тускнеют и уходят во мрак, растворяются и исчезают в нем, а на стенах и под ногами колеблются, пляшут и мерцают причудливые тени, усиливая ощущение нереальности происходящего, отчего все кажется ненастоящим, иллюзорным, будто я сплю, и мне снится ночной кошмар, где я осталась один на один с чудовищем, что смертоносной тьмой сгустился в глубине пещеры.

Но от этого сна все никак не проснуться, и я с чувством крайней обреченности захожу внутрь.

Словно неупокоенный кладбищенский призрак освещаю пещеру, когда медленно, осмотрительно, затаив дыхание, чуть ли не на цыпочках крадусь к Субстанции, при этом вздрагиваю и дергаюсь даже от малейшего ее движения. Наконец, останавливаюсь на расстоянии, которое лишь кажется безопасным. Но даже если это самообман – подойти ближе все равно не решусь ни за какие сокровища мира.

Поэтому сворачиваю Духовную Энергию в длинную спираль и ослепительно сверкающим щупом тянусь к черную сгустку передо мной. Одновременно начинаю новую Песнь, звучащую в жуткий диссонанс с песнопениями монахов, но именно так она и должна звучать на этом этапе Ритуала.

Словно изголодавшийся зверь, тьма хватает протянутую ей энергию и начинает жадно пожирать, постепенно ползет по ярко вспыхивающим энергетическим нитям к телу и, дойдя до него, начинает разъедать, как кислота, уже и мою плоть.

Хотя и готовая к этому, от острой боли чуть не охаю, едва не прервав Песню.

Но вовремя беру себя в руки, попеременно, то силой воли, то Словом Песни заглушаю в себе и боль, и все инстинкты, опять велящие спасаться от хищника и бежать прочь без оглядки, и, полностью отрешившись от всего происходящего с телом, нахожу Духовное Ядро будущего Мор-Лока в Субстанции, что пронзительно ярко излучает в синем спектре, и насильно связываю свою Душу с его.

Копошащаяся, прожорливая тьма сразу же опадает, съеживается и начинает скручиваться по спирали к центру, как муравьи в «карусели смерти», а я распрямляюсь, чувствуя, как саму мою суть – всю Душу целиком словно скрутили и сковали цепями. Хотя почему словно? Ее действительно скрутили Цепями в прямом смысле этого слова…

Заканчиваю петь на пронзительной ноте, закашливаюсь, и на меня разом, оглушая, обрушиваются все частично сдерживаемые до этого Песнью эмоции и ощущения.

От приступа необъяснимой тоски и смутной тревоги, от пережитого страха начинает щемить в сердце так, что темнеет в глазах, а облегчение вместе с невероятной усталостью наваливаются на тело тяжелым грузом. Подавленная ранее боль постепенно накатывает волнами, вызывая тошноту, а из глубоких, до самых костей ран хлещет серебристая кровь, заливая и одеяние, и пол.

В какой-то момент слабость побеждает: ноги подкашиваются, и я, хрипя, оседаю на влажную землю, изо всех сил прижимая руки к Перекрестью, но, что бы я ни делала, регенерация никак не запускается, дрожь в теле переходит в агонию, и сознание почти полностью гаснет.

Ко мне подбегают монахи, подхватывают под руки и уводят прочь, а точнее – просто волокут из пещеры без каких-либо церемоний, точно мешок картошки.

Но возмутиться сил уже нет, и прежде, чем я окончательно проваливаюсь в глубокую тьму беспамятства, такую же черную и полностью поглощающая свет, как Субстанция, из которой я подняла Мор-Лока, мне все же удается, пусть и с трудом, но самой запустить процесс регенерации в теле, пока в голове, как заведенная, колокольным звоном бьется радостная мысль, повторяясь снова и снова:

«Выжила! Я выжила! И успешно провела Ритуал, и не подвела никого! Но самое главное – выжила!..»

Глава 1

Реальность болезненно впивается в тело сотней тысячи ощущений: звуков, запахов, колебания энергий, и я с трудом прихожу в себя, но так и лежу неподвижно на неудобном, колющем все бока ложе с закрытыми глазами в надежде вырубиться снова.

Но, как это обычно бывает, надежды оказались тщетными, и, не найдя больше смысла оттягивать неизбежное, я со стоном подымаю тяжелые веки, под которые будто песка от всей души насыпали, и первое, что вижу – это незнакомый потолок.

Потолок из темного, грязноватого, грубого полотнища, сквозь плотную, натянутую ткань которого пробивается дневной свет, совершенно не разгоняющий полумрак вокруг, и я в прострации продолжаю лежать, следя за тусклыми, скользящими по полотну и пробивающимися сквозь дырочки в ткани тоненькими белесыми лучиками света, не понимая кто я, где я и что вообще происходит.

Но постепенно память возвращается. Тяжело, неохотно, как после продолжительной болезни, но возвращается, и я вспоминаю, что нахожусь в своей палатке, в лагере, который мы разбили неподалеку от пещеры.

Пытаюсь встать, но резкая боль простреливает все тело, заставив на секунду изогнуться до предела, сотрясаясь в припадке, близком к эпилептическому, а после частично отпускает, и я со стоном падаю обратно плашмя.

Солома, которой набита лежанка, впивается в спину, как иглы, но едва ли замечаю это, дрожа от слабости, как в лихорадке: голову словно тисками пережало, боль в ней нестерпимая, резкая, гадкая, словно горчит. И какая же она до боли знакомая, эта боль…

А воспоминания – они как пузырьки на воде. Стоит только одному всплыть, за ним и остальные потянутся.

Вот и вчерашние события неожиданно вспыхивают в воспаленном разуме. Да так ярко и красочно, что я, несмотря на терзающую, неутихающую ни на секунду боль, в запоздалом испуге резко вскакиваю на ноги. Естественно, такое надругательство над собственным телом даром не проходит, меня ведет в сторону, и я шлепаюсь на четвереньки, прямо как вчера вечером перед пещерой на глазах у остальных монахов, и ощущение нереальности происходящего только усиливается.

Кто я такая вообще, черт возьми?!

Не сказать, что я прямо-таки потеряла память, и теперь сплошной и непроходимый хлебушек для Причастия, но ощущение, будто проснулась после очень-очень долгого сна, никак не покидает.

Ведомая какими-то смутными знаниями по типу: чтобы окончательно проснуться, надо пальцы на руках пересчитать или что-то в этом роде – я в растерянности смотрю на ладони и вижу, что вместо ногтей – острые когти, а сами руки полностью покрыты короткой шерстью – белой, еще слишком ярко светящейся от Духовной Энергии – и запоздало осознаю, что я и не человек-то вовсе!

Человек? Но разве настоящие люди не вымерли тысячу лет назад? Теперь вместо них Хомусы…

И я начинаю, как полоумная, метаться по палатке в поисках зеркала или хоть какой-нибудь отражающей поверхности, пока, наконец, не нахожу в углу необычный металлический поднос очень странной формы, похожий чем-то на цветок с семью лепестками, и память услужливо подсказывает, что на нем обычно разносят хлебцы для Причастия, что помогают увеличить внутренний уровень Нейро-Энергии за счет поглощения из них Духовной Энегрии.

Если это правда, то какого черта этот предмет, Артефакт столь узконаправленный функционально, к тому же еще и принадлежащий Настоятелю, забыл в моей палатке?!

Но сейчас я этому даже рада: поднос вполне сгодится в качестве импровизированного зеркала, и я невольно вздрагиваю, когда в ответ на меня в его безбожно искаженном отражении смотрит покрытая белой, тускло светящейся шерстью мордочка с носом-сердечком и с пугающе большими, чуть раскосыми и полностью черными глазами, отчего они кажутся бездонными провалами.

Хотя если повертеть головой туда-сюда, то даже при слабом свете можно заменить тончайшую, едва видимую полосу радужки темно-зеленого цвета. Но от этого не легче, все равно из-за этих диспропорционально огромных глаз я чем-то отдаленно похожа на тех жутких серых инопланетян, как их себе представляли люди во времена Древней Цивилизации.

И будучи более не в силах выдерживать собственный взгляд, я невольно зажмуриваюсь и переворачиваю поднос от себя гладкой поверхностью, а после и вовсе малодушно прячу его за спину: как говорится, с глаз долой – из сердца вон.

Увиденное в отражении – такое незнакомое и знакомое одновременно, как и звуки речи монахов, нечеловеческая внешность которых вчера ни капельки меня не смущала, и оно оказалось тем самым последним недостающим фрагментом в мозаике воспоминаний, после чего картина окончательно и бесповоротно собралась.

В памяти больше не осталось белых пятен, и я вспомнила абсолютно все!

Я – мутантка, и таких, как я, называют Нейрами.

Мы – весьма и весьма малочисленный вид мутантов по множеству разных причин, и самая основная из них – это та, что нас остальные разумные виды не любят также, как большая часть человечества Древней Цивилизации в свое время недолюбливало кое-какой ушлый носатый народец, который, по поверьям, любил воду из-под крана выпивать и всячески пакостить, пробравшись везде во власть, карикатуры тех времен не дадут солгать.

С трудом подавив приступ чуть ли не истерического смеха, я ограничиваюсь лишь парочкой невольно вырвавшихся смешков. Около расистские шуточки – они такие: вроде и грешно, а все равно смешно. Затем, успокоившись и помассировав ноющие виски, временно выбрасываю лишнее из головы и сосредотачиваюсь на практической стороне вопроса, а именно – на своей внешности.

Несмотря на пугающие ассоциации, что возникли, когда увидела свое отражение как будто в первый раз, я все-таки милая! Очень милая! Внешне очень похожа на что-то среднее между кроликом, белкой, кошкой и куницей, но ближе всего мордочка к кошачьей, разве что немного по-беличьи вытянутой.

Но восторг, радость, как и восхищение симпатичной, по-моему мнению, внешностью, быстренько сходят на нет по мере того, как постепенно начинают припоминаться кое-какие, скажем так, нюансы, и самый главный из них – это тот, что по местным канонам красоты меня считают уродливой! Ну, или мало симпатичной!

Это неожиданное и весьма неприятное открытие болезненно ударяет под дых, а точнее, по и без того невысокой самооценке, и тем самым деморализует будь здоров: уж что-то, а такой подставы и подлости со стороны себе подобных я как-то не ожидала…

Снова и снова по кругу я перебираю все свои воспоминания, связанные с внешностью, и не понимаю ничего. На глаза невольно наворачиваются слезы от обиды.

«Вот чем им моя внешность-то не угодила?! Что не так-то? Что?!» — мысленно вопрошаю я неизвестно к кому.

На фоне этой несправедливости аж начинаю задыхаться от переизбытка чувств, будто воздуха в палатке не хватает вовсе. Так и хочется то ли заплакать, то ли начать рвать и метать! Но рвать и метать куда больше…

И в какой-то момент ядерная смесь злости и ненависти внутри меня достигает критической массы, что я в прямом смысле слова начинаю ощутимо так кипятиться: аж шерсть вспыхивает яркими всполохами Нейро-Энергии, обжигая мне глаза до слез, отчего бешусь еще больше уже от боли, и, в конце концов, будучи не в силах выдерживать бьющие через край эмоции, рявкаю:

— аЁаАаМаИ ббаОаДб! (Сами уроды!) — и тут же в ужасе захлопываю рот ладонью.

Я сказала это не на языке Нейр, а на старо-Человеческом! И если конкретизировать, на каком именно точно, то на старо-Русском языке!

А ведь раньше я его не знала… Да и знать по статусу не должна, лишь слышала один раз как ругался на нем Настоятель, и не поняла ни слова, естественно. И вообще, у меня к языкам, особенно к чужим, способностей нет и никогда не было!

«Неужели я… я… — дыхание снова перехватывает, как от злости, но в этот раз шерсть, наоборот, гаснет до предела, а внутри все леденеет от страшной догадки, — «я… я вспомнила свою прошлую жизнь? Только этого мне еще не хватало для полного счастья! Мне точно конец, если я одна из этих, как их там…»

Насупившись, я напряженно копаюсь в памяти, но нужные знания находятся далеко не сразу, и, боясь упустить хоть что-то, начинаю вслух шепотом перечислять все известные мне названия одного и того явления, по очереди загибая пальцы:

— Помнящий – простонародное название. Ре-Мембер - научное. Реинкарнатор или иногда еще называют Реинкарнист – терминология Инквизиторов.

Почему-то от произнесенного вслух на тело разом наваливается тоска и бесконечная усталость, будто этими словами вынесла себе приговор, и я вновь остро ощущаю, насколько вымоталась за последние дни, насколько сильно иссушил меня до дна Ритуал и насколько мне плохо: Перекрестье ноет, Духовной Энергии внутри нет совсем, отчего Нейро-Энергия продуцируется уже за счет жизненных сил, а это чревато долгоиграющимися последствиями для тела.

С превеликим трудом добираюсь до лежанки, обессиленно опускаюсь на нее и кладу поднос на колени. От моей былой активности, когда я искала в палатке хоть что-то похожее на зеркало, не осталось и следа.

Странно, конечно, как вообще, пусть и находясь в крайнем возбуждении из-за всего произошедшего, я смогла так долго продержаться, не замечая энергетического дисбаланса между составляющими Души и Тела.

По-хорошему, конечно, нужно пару дней полноценно отдохнуть и Артефактов каких-нибудь полезных применить, чтобы восстановиться, но кто мне позволит такую праздность, как хотя бы отлежаться в тишине и покое?

Ведь Ритуал – это не конец, а только начало. Впереди меня много всего веселого ждет, отчего уже хочется лечь и тут же сдохнуть, сходя с этого места.

Будь он трижды неладен, этот новый статус!

Страшно даже представить, что меня ждет в случае неудачи в качестве Жрицы. Перспектива открывается безрадостная, если честно…

Так и сижу, погружаясь в самые мрачные и упаднические настроения, наверное, впервые за три месяца осознав, какая на мне лежит ответственность перед Восточно-Славянским Отделом Храма и перед целой страной, от лица которой меня столь опрометчиво отправили проводить Ритуал.

Как-то незаметно тоскливые мысли о будущем, до верха наполненном кучей тяжелой работы, новыми обязанностями и различными опасностями, поджидающими Жрицу на каждом шагу, возвращаются к тому, что же будет, если я все-таки окажусь Реинкарнатором:

«Допустим, предположим наихудшее, что я теперь Нейра-Реинкарнистка, и если это вскроется при следующей Проверке Перекрестья, а оно несомненно вскроется, то согласно указаний в Безусловном Уставе, утвержденного для всех Отделов Храма, я подлежу обязательному уничтожению Инквизицией на общих основаниях, минуя Кафедральный Суд! Мне даже защита не положена! Хотя какой смысл в ней? Все равно ведь оправдаться не дадут!»

Вообразив в красках и в подробностях, прямо, как на тех иллюстрациях, что были в учебниках, как меня будут казнить, а перед этим еще и пытать Инквизиторы, я зажмуриваюсь, и тело начинает колотить от страха, что зуб на зуб не попадает. Чтобы унять дрожь, стискиваю поднос до боли в руках так, что он начинает аж звенеть, изогнувшись до предела, и я, перепугавшись, что сломаю ценный Артефакт, резко отпускаю его и, естественно, роняю.

Чертыхнувшись, я наклоняюсь за ним, но он как-то умудрился завалиться прямо в узкую щель между лежанкой и стеной палатки. Добрых пять минут трачу, чтобы выудить его из ловушки, в которую Артефакт попал по моей вине.

Исколола все лицо и руки соломой в кровь, а ведь из-за густой шерсти любая царапина и раздражение превращается в пытку. Вот и сейчас, я яростно чешусь, как лишайная со-Обака, что вокруг только и разлетаются сверкающие белоснежные ворсинки.

Наверное, со стороны это выглядит даже красиво, празднично, шерстинки, словно сотни снежинок, сверкая, кружатся и, опадая на утоптанный земляной пол, гаснут, как умирающие светлячки, но мне совершенно не до этого, как и до былого страха перед будущим, от которого не осталось больше и следа: теперь во мне пытает только костер из ненависти и крайнего озлобления на весь мир:

«Да какого такого фига мне снова не везет?! Да что б оно все! Это все из-за этого проклятого Ритуал, что б его Черти трижды побрали!»

Я вскакиваю на ноги и несколько раз пинаю ни в чем не повинную лежанку, а поднос, который зачем-то опять схватила в руки, начинает снова мелко дребезжать и вибрировать от прокатившейся вспышки Нейро-Энергии по шерсти, и это приводит в чувство, осаживает, и я обессиленно плюхаюсь обратно и снова начинаюсь чесаться, только уже от нервов.

Надо успокоиться! Гневом делу не поможешь. Ничего страшного пока не произошло, и если буду вести себя осмотрительно, то и не произойдет.

Пару раз глубоко вздохнув, я растираю лицо и, когда прихожу во какое-то подобие душевного равновесия, снова решаюсь взглянуть на свое отражение на поверхности подноса.

В этот раз стараюсь к своей внешности отнестись беспристрастно и непредвзято, и рассмотреть все подробности, чтобы потом не было никаких сюрпризов.

Наклоняю голову туда-сюда, когтями перебираю шерсть, раздвигаю ее, изучая состояние кожи под ней – оно не очень, конечно, расчесы, нарывы, ранки, но это не столь важно (ведь чего не видно, того нет), чем тот факт, что уши купированы полностью, но в то же время у Нейр они постоянно отрастают, как когти и шерсть, поэтому-то их и надо периодически срезать, чтобы не мешали и не путались под ногами, так как они могут расти бесконечно, как зубы у грызунов. Тоже самое касается и хвоста: я ощупываю свою попу и нахожу на копчике маленький бугорок – купированный хвост.

От прикосновений к местам срезов обрубки начинают болеть, саднить и нещадно чесаться одновременно. Надо бы их не срезать аж под самый корень, чтобы не было воспаления, но по внутренним правилам, прописанных в Уставе, обязательному к исполнению каждым Послушником в каждом Монастыре, все греховные части тела, связанные с Чертями – демонами, бесами и прочей нечистью, должны быть отданы Всему Сущему, дабы грех не проник в тело, как у Двухвостых Котов, должны стать невидимы, исчезнуть из бытия, то есть купированы так, чтобы их не было видно под монашеским одеянием.

Недовольно поморщившись, я слегка ерзаю попой по лежанке, чтобы хоть как-то унять зуд в обрубке хвоста, а после слегка приоткрываю рот и обвожу большим пальцем контур губ, точнее что-то на них похожее розоватое, как у котов или белок, затем провожу им уже по зубам, мелким и острым, как у акулы – такими при желании можно и руку по локоть отгрызть.

Кстати, руки, или правильнее назвать – лапки, покрыты очень короткой аккуратной шерстью в сравнении с волосяным покровом на остальном теле, да и сами кисти очень похожи на человеческие – тоже пятипалые, разве что вместо ногтей кончики пальцев венчают весьма острые и длинные когти, а вот ступни далеки по анатомии от человеческой и больше похожи на кошачьи лапки с тремя пальцами.

Задумчиво тру переносицу, глядя как отражение, которое все продолжает казаться чуждым, послушно повторяет за мной, и от такого, казалось бы, простого движения, виски простреливает резкая боль: я стискиваю их, но лучше не становится. Голова как чугунная, до сих пор болит по-адски.

Почему тело никак не купирует боль? Она уже давно должна была пройти: я же Нейра, нам можно хоть конечность оторвать – мы и не поморщимся!

Неужели проблемы с регенерацией продолжаются, прямо как вчера? Вот только этого еще не хватало!

Все-таки вчерашнее участие в Ритуале поднятия Мор-Лока не прошло бесследно...

«Мор-Лок – морлок. Это те самые морлоки, как в мире будущего, описанного в «Машине времени» Герберга Уэллса? — невольно провожу аналогию и вздрагиваю, когда осознаю, что явно знаю больше, чем обычно того требуется от рядовой монахини Монастыря. — Твою мать, раз я знаю, кто такой Герберт Уэллс, и знаю, откуда название «морлоки» взялось изначально, то я – сто процентов Реинкарнатор! Теперь можно больше и не сомневаться…»

Похоже, в прошлой жизни человеком я знала много чего такого, что знать сейчас не положено: например, в учебниках по истории для монахов ни одного упоминания Герберга Уэллса нет. А для нынешнего мироустройства чем меньше знаешь, тем дольше живешь.

Много думать – вредно для здоровья, а много знать – смертельно опасно. В этом сомневаться не приходится, особенно если припомнить, как Инквизиция уничтожала Реинкарнаторов…

В отчаянии закрываю лицо руками, но предаюсь унынию недолго – настроения как-то нет больше отчаиваться: все же за такой короткий срок уже успела как-то примириться с тем фактом, что мне кранты.

А раз уж пошла такая пьянка, то лучше не сопротивляться и постараться все-все вспомнить: даже поверхностные знания о быте Древней Цивилизации и о жизни Истинного Человечества могут оказаться полезными в долгосрочной перспективе… Да и в краткосрочной тоже! Вдруг что-то из прошлой жизни действительно поможет мне выжить? Ведь никогда не угадаешь, что может оказаться полезным или же вредным…

Поэтому нет смысла повторять ошибки многих несчастных Помнящих, про которых целый раздел был посвящен в учебниках для Послушников, где они безуспешно пытались сопротивляться воспоминаниям и знаниям из прошлой жизни и, естественно, терпели неудачу, а затем их обнаруживала и казнила Инквизиция.

Рано или поздно что-то все равно да протечет, как говно из дырявой канализационной трубы. Это не иголка, которую можно в стог сена зарыть, и сделать вид, будто ничего не было. Этот нарыв проще сразу вскрыть, чем оставлять так, как есть, позволяя гною накапливаться.

Ведь как бы я ни пыталась, как бы ни старалась, а утаить тот факт, что вспомнила прошлую жизнь, невозможно по определению: Проверка Перекрестья все равно покажет, что я какая-то не такая.

Во время нее Нейры по очереди заходят в особое помещение, которое, как мне известно, есть в каждом Монастыре. Становятся в центр и ждут неподвижно где-то минут пять, пока сложные вязи Магических Печатей (они же Маг-Печати) активируется по очереди, переплетаются, вспыхивают вокруг и гаснут, ослепляя на пару секунд.

Весь процесс чем-то отдаленно похож на флюорографию (о чем и речь: вот, пожалуйста, опять дурацкое сравнение с вещью из прошлой жизни) …

Но каким образом проверяющие обнаруживают неправильных, сломанных, реинкарнированных Нейр, точно сказать не могу: я, как и все, прохожу эту процедуру раз в полгода, но сути ее не понимаю до сих пор…

Однако, в свое оправдание хочу сказать, что сведения о Проверке Перекрестья засекречены максимально. А у меня не тот статус, чтобы иметь доступ к информации такого Уровня Посвящения. По крайней мере, был. Сейчас я уже Жрица, ранг повыше, но все равно то, на что я могу уповать, – это остаточные знания из базового монастырского образования.

Поэтому могу лишь догадываться, что ре-Мемберы обнаруживаются из-за активной разницы между возрастом Души и нынешней телесной оболочки, потому что не важно, сколько было перерождений, каждая жизнь должна быть для Души как новая, а если это не так, то…

Погруженная в напряженные размышления, я слишком уж преступно отрешаюсь от мира, поэтому далеко не сразу слышу тихое шуршание позади себя, а когда оно становится громче настолько, что таки доходит до сознания, испуганно вздрагиваю и резко оборачиваюсь, невольно прищуриваясь от слепящего света, бьющего прямо в глаза.

На входе в палатку замечаю темный силуэт и инстинктивно подбираюсь, как для прыжка, а шерсть становится дыбом. Но, проморгавшись, я вижу, что это не враг, а всего лишь один из монахов, который, отогнув тяжелую ткань входной створки палатки, пыхтит от усердия, одновременно пытаясь зайти внутрь боком и удержать в одной руке нечто габаритное и бесформенное, но разглядеть, что это такое, пока не получается.

Похоже, что он даже не заметил, что я очнулась. А раз так, то лучше молча терпеливо ждать, чем закончится эта явно незапланированная эквилибристика. Если я какую-то мудрость и смогла постичь за две жизни, то только ту, что инициатива инициативит инициатора, и раз не просят – значит, помощь и не нужна.

Собственно, как и предсказывала, монах справился сам, и, как я до этого, когда он разворачивается по мне лицом, то вздрагивает от неожиданности и замирает при виде меня.

И мы молча смотрим друг на друга.

Незапланированная театральная пауза, достойная пера Шекспира, определенно затягивается, что от неловкости аж сдохнуть хочется, но почему-то начинать разговор первой не хочу, поэтому нарочито сосредоточенно наблюдаю за тем, как периодически опасно накреняется ноша в руках монаха, которая оказалась всего лишь сложенной одеждой черного цвета, и изо всех сил пытаюсь не смотреть на него самого.

— Сестра, вы проснулись? — наконец спрашивает монах.

Его голос звучит глухо, сипло, болезненно. Скорее всего, вчера во время Ритуала сорвал его в песнопениях, что чревато, ведь голос – оружие Нейр в прямом смысле слова.

— Да, — также хрипло отвечаю я и закашливаюсь.

Мой голос звучит не лучше, хотя все равно более мелодично и звонко, чем у этого монаха, и определенно на тон выше. Хотя чему удивляться, моему голосу биологически предписано так звучать, я ведь самка, а не самец в конце-то концов.

— Окончательный процесс закрепления Связи будет проходить через два дня? — прочистив горло, уточняю я.

Монах кивает и, подойдя к лежанке, начинает старательно раскладывать на ней все, что держал в руках общей кучей, по отдельности.

— Чистая одежда, — поясняет зачем-то очевидное он и уже на выходе из палатки неожиданно добавляет. — Настоятель хочет встретится с вами, Сестра.

— Когда? — испуганно спрашиваю я. — Прямо сейчас?

— Да, поэтому прошу вас поторопится, Сестра.

— По… Подождите! — вскрикиваю я.

Уже приподнявший тяжелую ткань палатки, монах останавливается прямо на выходе, но не оборачивается.

Пару мгновений я смотрю ему в затылок и нервно кусаю губы, колеблясь, а после все же на одном дыхании выпаливаю:

— Передайте Настоятелю, что я скоро буду!

Монах, так и не оглянувшись на меня, молча лишь кивает в ответ. От его немногословности как-то некомфортно, неуютно, и, наверное, поэтому из меня невольно вырывается:

— Брат, а как вас… — но вовремя затыкаюсь.

Входные створки палатки за ним захлопываются и пару секунд тяжело и скоро колеблются словно птица, взмахивающая крыльями. И также трепещет сейчас мое сердце от испуга, что я чуть не задала вдогонку вопроса, от которого Штирлиц был бы как никогда близок к провалу.

У рядовых монахов нет и не может быть имен – есть только Инвентарный Номер в Списках Монастыря, который нам тоже не должен быть известен.

Все мы Братья и Сестры, безликие и безымянные.

Поэтому чуть не спросив, как его зовут, едва не опростоволосилась.

И даже если ему было даровано Имя, во время участия в Экспедиции его временно забирают – таково прямое требование Ватикана.

Некоторое время я сижу и банально прихожу в себя: опасно по краешку прошла. Не упала, но близко было. Еще бы чуть-чуть, и я бы так по-глупому выдала себя, что никаких Проверок Перекрестья не надо.

Затем все же заставляю себя встать и начать переодеваться в чистую монашескую одежду, всю черную-пречерную, как тьма в той пещере и Субстанция в ней.

До сих пор я была облачена в ту же белую тонкую накидку, в которой проводила Ритуал, и учитывая, как часто я валялась на земле, то вся она успела покрыться грязью, стать липкой и влажной, так еще и местами провонялась метками страха.

И никто из монахов даже не подумал меня переодеть, когда я свалилась в обморок, а ведь среди них наверняка есть те, кто мог бы это сделать! Уж что-что, а евнухов в Монастырях, как говна за баней!

Скрипнув зубами от злости, я путаюсь в рукавах и не с первого раза натягиваю на себя что-то прохожее на рясу, после сверху накидываю нечто типа мантии из теплой ткани, только необычной: в разложенном виде выглядит как квадрат с отверстием посередине, без выраженных рукавов, но с глубоким капюшоном.

Трудности также вызывает и головной монашеский убор тоже черного цвета.

Озадаченно повертев его в руках, я нахожу, что он похож на что-то среднее между куколем, клобуком и кишнотом, но полноценно не похож ни на один из них, хотя драпировать края можно и так, и этак – как нравится.

Память услужливо подсказывает, что эта монашеская шапка прозвана Кантом, но, к сожалению, не подсказывает, как его правильно носить. Поэтому его тоже не сразу удается надеть верной стороной.

Как же необычно быть Реинканатором, давно знакомые вещи воспринимаются как в первый раз. Ни с чем не сравнимое ощущение, которое, если честно, не хотелось бы ощущать никогда!

Например, хоть я и не помню отчетливо, но как в прошлой жизни одежда вызывала проблемы, так и в этой я всегда путалась в этих тряпках, а все потому, что Нейры живут как замоташки какие-то… Зла не хватает!

Но, собственно, этого зла, а точнее злобности во мне сейчас в избытке, что аж через край проливается!

Она, не свойственная мне, накатывает волнами, душит и сжимает грудь, ноет в Перекрестье, заставляя кровь кипеть, а шерсть полыхать от Нейро-Энергии.

Раньше я не злилась так часто по любому поводу.

Сколько себя помню Нейрой, я всегда была больше забитой жизнью и средой меланхоликом, чем агрессивным и кусачим холериком. Всегда была кроткая, тихая, спокойная, самоотверженная, раболепная, как полагает Учение Всего Сущего, и… и жалкая. Но тут ключевое слово – была. Теперь же мой характер кардинально и стремительно меняется, и это катастрофа.

Например, прямо сейчас хочется закатить настоящую и неподдельную истерику: орать, швырять предметы или набить кому-нибудь морду.

Но нельзя! Надо быть осторожнее и не выдать себя. Оставаться в старом образе, как можно дольше. Хотя, конечно, это вряд ли поможет, ведь Проверка Перекрестья все равно выявит, что я вспомнила свою прошлую жизнь. Но до проверки еще далеко, придумаю что-нибудь наверное…

Не хочу сдаваться на милость обстоятельствам. Только не снова! Я уже один раз сдохла как человек во времена Древней Цивилизации, пусть пока и не помню как, но мне не понравилось, и второй раз делать это точно не хочу!

Гневно фыркаю, пыхчу, покусываю собственные руки до крови, вычесываю шерсть, но эмоции не берутся под контроль так просто даже после того, как делаю несколько глубоких вздохов, успокаивая дыхание, как тому учили на занятиях в Монастыре. Затем пытаюсь успокоиться, помедитировав, но медитация не медитируется, и я, в конце концов, сдаюсь, проиграв битву самой себе, и утыкаюсь мордочкой в колени.

Характер в прошлой жизни у меня был явно не сахар: злобненький такой, агрессивный, токсично-истеричный. И самое обидное, что прошлая личность из жизни Истинным Человеком оказалась сильнее нынешней.

Но одно точно: обе мои личности имеют комплекс неполноценности, и в обеих жизням у меня проблемы с внешностью: все я какая-то не такая по принятым канонам красоты. Что б они трижды всрались, эти каноны!

Вот, допустим, если сравнить меня и того монаха, что одежду принес.

Чем мы отличаемся? Те же лапы, нос и хвост!

Я внешне ничуть не хуже них! Хотя может у меня запах какой-то не такой?

И я начинаю параноидально принюхиваться к самой себе. Но запах как запах, как у всех самок Нейр, отдаленно напоминает душок от свежераспиленной древесины.

Так и не разобравшись в загадке, почему в этот раз тоже оказалась в немилости из-за внешности у представителей собственного вида, как и в прошлой жизни будучи человеком, я выпрямляюсь и беру поднос.

В ответ на меня в новой монашеской одежде и с кривой, нервной усмешкой смотрит мое же отражение, к которому все никак не могу привыкнуть, особенно к огромным черным бездонным глазам.

А будучи облаженное во все черное, я еще становлюсь белее, чем раньше, а шерсть начинает светиться настолько ярко, что глазам больно, но я знаю, что это иллюзия, ведь из-за Ритуала уровень Нейро-Энергии во мне низок как никогда.

Пару минут гипнотизирую свое отражение, пытаясь с ним сродниться, а после с тяжелым, усталым вздохом встаю, отряхиваю одежду от налипших соломинок и еще какого-то сора, готовясь к выходу.

Хочу я этого или нет, но надо разобраться, чем отличается от прошлого этот новый и одновременно старый для меня мир, и чем быстрее столкнусь с привычными и ставшими непривычными вещами, тем быстрее смогу прийти в себя и разобраться, что делать дальше.

Да и в любом случае, вечно отсиживаться в палатке не смогу. Никто мне этого не позволит (вон уже Настоятель меня вызывает на ковер зачем-то, начальство – оно такое, во все времена одинаково).

Отныне я Жрица, а это далеко не какая-то Послушница – ученица Монастыря или рядовая работница – Монахиня. Вскоре мне даруют Имя из-за высокого статуса и из-за Связи, что привязала меня к Мор-Локу навеки вечные, а если точнее – до момента Потери Структуры, то есть до смерти.

От этого невольно ежусь, пару секунд стою перед выходом, как перед нырком в воду, не решаясь преступить через порог, и щурюсь от света, бьющего из щелочки между тканевыми створками, а после без особого воодушевления все же отталкиваю тяжелую ткань и выхожу из палатки наружу.

Глава 2

Холодный осенний воздух с непривычки щиплет мордочку, и я несколько раз чихаю, тихонечко как Кошка, и начинаю суетливо тереть глаза.

Что ж ты будешь делать! Вроде же стояла перед выходом и на свет через щелочку специально смотрела, чтобы зрение приспособилось, а слезы все равно выступили.

Проморгавшись наконец, я растерянно оглядываюсь вокруг.

В лагере, как и всегда, оживленно. Туда-сюда снуют монахи: кто-то подбрасывает дрова в костры, кто-то носит воду, кто-то занимается приготовлением пищи – каждый выполняет выпавшую по Жребию на этот день работу, а я пока временно освобождена от трудовой повинности – и на том спасибо, хоть какой-то плюс от статуса Жрицы.

Наверное, из-за того, что впервые с рождения не участвую, а лишь стою в сторонке и смотрю на тех, кто усердно работает, у меня далеко не сразу получается отлипнуть от настолько медитативного занятия – каждый ведь знает, что можно смотреть вечно на то, как горит огонь, как течет вода и как кто-то работает – и только спустя несколько минут я с тяжелым вздохом отвожу взгляд от трудящихся монахов и всматриваюсь вдаль.

Понять бы, где я вообще нахожусь…

Точно не на территории Руссии: краем уха слышала, что место проведения Ритуала за границей. Но где именно?

Не сказать, что окружающая природа как-то в этом мне помогает.

Пасмурная погода размывает горизонт, скрывая в легком тумане верхушки множества холмов, настольно обильно покрытых густыми непроходимыми лесами, что аж оторопь берет: я словно вновь оказалась в сиб-Ире для очередной Очистки территории та-Йги от всякой мертвечины.

Невольно передернувшись, по приобретенной в тех походах привычке окидываю взглядом, внимательным и цепким, границу между лесом и лагерем, но ничего опасного или подозрительного там нет: сквозь белесую пелену виднеются только разноцветные пятна – низкорослые деревья, застывшие без движения, отчего выглядят нереальными, будто нарисованными акварелью смазанными и расплывшимися кляксами.

Своими раскидистыми кронами деревья очень похожи на южную растительность, и несмотря на со-Обачий холод, осенний и даже без ветра продирающий до костей, часть листвы все еще зеленая, хотя, наверное, быть ей таковой уже недолго, и вскоре она тоже полностью покраснеет или пожелтеет.

Среди стволов деревьев я замечаю странный высоченный штакетник из круглых грязновато-зеленых сегментированных труб, торчащих в разнобой, в котором не с первого раза признаю сплошные поросли бамбука, тоже уже по-осеннему пожухших и потемневших.

Так значит, мы где-то на юге Ай-Зии! К примеру, на Объединенных Китайских Территориях или в землях Корейского Народного Содружества, хотя не факт, далеко не факт…

Опять же, похожая, около тропическая зелень может расти в любой точке планеты, где более-менее теплый климат.

Поди угадай, где я нахожусь, ведь, прямо как во времена Древней Цивилизации, где любое путешествие сопровождалось кучей пересадок на самолетах и поездах, мы через столько Транспортных и Пространственных Печатей прошли, что уже и не упомнить весь путь, а оттого сам пункт назначения так и остался тайной, покрытою мраком.

К тому же география… То есть Ориентирование никогда не было моей сильной стороной ни в прошлой жизни, ни в этой – я и в трех соснах заблудиться смогу, если не буду применять свои способности Нейры!

Тем более, уж молчу о том, что кандидатку в Жрицы, как и саму Жрицу, почему-то запрещено ставить в известность, где будет проводиться Ритуал для Поднятия Мор-Лока!

Еще при обучении этот запрет казался странным, нелогичным и ничем не обоснованным, чем и бесил неимоверно, а все потому, что монахини никак не объясняли причину, а всякое любопытство на этот счет весьма болезненно пресекали…

Даже спустя три месяца, как наяву, слышу пронзительный, раздраженный голос монахини, преподавшей Высшее Пение в монастыре:

«…Что ты спрашиваешь? Что?! Тебе знать не положено, где будет Ритуал! Живо пой Песнь заново!»

Строчки путаются.

Звуки и слова диссонируют.

Мелодия захлебывается.

Песнь рвется на части и, разрушившись, возвращается к исполнителю – ко мне: с каждой фальшивой нотой болезненно ударяет под дых в самое Перекрестье, а все тело гудит и ноет как от неправильного преобразования Духовной Энергии в Нейро-Энергию и обратно, так и от их неверного распределения между собой.

С каждой допущенной ошибкой я нервничаю все больше и больше, а оттого еще сильнее фальшивлю, будто мне Медвед на ухо не просто наступил, а сел на него давным-давно и вставать не собирается.

Так еще и монахиня, явно невзлюбившая меня с первого взгляда, подливает масла в огонь, визжа до хрипоты в горле:

«…Почему опять в пятом звуке при соединении с третьей буквой была ошибка?! Почему седьмой слог был не той тональности? Откуда у тебя во второй части си-бемоль вылез? Откуда в четвертом слоге пятой строки взялся ля-диез?! В конце октаву зачем выше взяла? За какие грехи мне с такой бестолочью приходится работать?»

Прокашлявшись, я снова начинаю петь и глупо ошибаюсь прямо со второй строки.

Песнь разрушается с треском рвущейся ткани. Таким громким, что аж в ушах пару секунд стоит непрекращающийся звон.

Я невольно зажмуриваюсь и втягиваю голову в плечи.

Тишина становится пугающе оглушительной, что кажется, будто я окончательно оглохла. Поэтому аж подпрыгиваю от неожиданности, когда монахиня в ярости шлепает по столу ладонью:

«Совсем бездарная? Тебе уши и язык для красоты Всем Сущим дан был? Тебя Нейрой стыдно называть! Со-Обака на луну лучше воет, чем ты поешь! Заново!»

Монахиня громко щелкает пальцами, отбивая ритм:

«И раз, и два, и три! И раз, и два, и три!»

Но я никак не попадаю в правильный ритм: путаюсь, пугаюсь, пытаюсь исправиться и делаю еще хуже, но Песнь пока не рвется, и я, задыхаясь от напряжения, что даже кровь из носа идти начинает, вместо того чтобы прекратить и начать заново, продолжаю упрямится и безбожно фальшивить в нотах.

«Довольно!» — ее вопль ударяет по ушам не хуже неправильной Песни, и я осекаюсь.

Монахиня молчит. Долго молчит. Многозначительно молчит.

Я же стою перед ней, пристыженно опустив голову.

«Вытяни руки!» — приказывает она, слегка поджав губы.

Я подчиняюсь.

«Ладонями вверх!» — ее голос дробится эхом и словно рассыпается по пустой классной комнате горохом, таким же сухим и отвратительным, как тот, что подают в трапезной по утрам.

Она берет указку.

Шлеп-шлеп-шлеп! — ударяет она ею наотмашь.

Ладони пекут, на коже выступает кровь, а на глазах – слезы, но я молча терплю боль, боясь шелохнуться, боясь даже случайно пикнуть.

Наказание заканчивается, когда с ладоней кровь уже начинает капать на пол.

Монахиня с раздражением отбрасывает испачканную указку, словно совершенное ею же истязание ни капельки ее не удовлетворило, и приказывает начать Песнь заново.

И я пою, и я снова ошибаюсь, и меня снова наказывают…

Из постыдного воспоминания, до краев наполненного осознанием собственной ущербности, бездарности и никчемности, меня выдергивает вкрадчиво-мягкий, бархатистый голос:

— Почему вы стоите посреди лагеря с подносом для Причастия, Сестра?

Вздрогнув, я слишком резко оборачиваюсь и роняю из рук разнесчастный поднос, с которым по забывчивости вышла из палатки.

В паре шагов от меня стоит Настоятель.

Закутанный с ног до головы в длинную черную рясу, всю испещренную серебристыми, еле видимыми в дневном свете узорами Маг-Печатей, и с накинутой на голову капюшоном, он неумолимо напоминает образ смерти, как ее себе представляли люди во времена Древней Цивилизации, разве что косы в руках не хватает.

Он настолько бесшумно подошел ко мне, я бы даже сказала – подкрался, что от этого внутри все сжимается в нехорошем предчувствии, а в голове будто колокол звенит, и я невольно принюхиваюсь. Делаю это инстинктивно, бессознательно, ведь в отличие от тех же Хомусов, обоняние среди нашего вида играет не последнюю роль.

От Настоятеля всегда исходит странный, тревожный запах – привычные древесные нотки, как у всех Нейр, смешанные с чем-то терпким, густым, химическим, с чем-то таким, чем вчера пахло в пещере. Но в этот раз на меня вдруг снисходит прямо-таки настоящее озарение, что этот запах нефти – пугающий запах Субстанции, исходящий от Настоятеля – отличается. Не кардинально, но все же... Но где и когда я могла учуять похожий аромат? От чего он исходил?

Как обычно со мной это бывает, стоит появиться какой-нибудь загадке, так я тут же бросаюсь в ее изучение с головой и забываю обо всем на свете, даже об опасности. Но вот только все на свете, как и опасность, обо мне не забывают никогда…

— Сестра, вы не ответили на поставленный вопрос! — громкий, раздраженный голос Настоятеля болезненным дребезжанием отдается в голове, и я невольно возвращаюсь в реальность, хватаюсь за обрубки ушей и начинаю растирать их. Как оказалось, это звон от упавшего подноса до сих пор стоит в ушах, а я даже и не заметила, что меня оглушило.

Но ответ на вопрос Настоятеля как-то все не находится, и молчание уж совсем неприлично затягивается.

— Эм, я… В палатке кто-то забыл поднос… и я.. эм, я его решила вернуть… — наконец мямлю я хоть что-то в свое оправдание и умолкаю, осознав, что я только что ляпнула.

«Все Сущее, что я несу? Этот Артефакт под юрисдикцией Настоятеля. Его забыть мог только он!» — в отчаянии мысленно ругаю себя я.

И не придумав ничего лучше, наклоняюсь за подносом, поднимаю его и прижимаю в груди как щит, мысленно благодаря Все Сущее за то, что в нынешнего жизни у меня на мордочке шерсть, и не видно, как прилила кровь к лицу от смущения.

Вот почему я всегда попадаю в такие неловкие и позорные ситуации?

Но в этом нет моей вины! Это от Настоятеля всегда словно исходит какая-то подавляющая аура, что мешает собраться и нормально ответить.

Из-за чего постоянно чувствую себя умственно отсталой и мнусь всегда перед ним, как распоследняя грешница, которой срочно надо покаяться во всех грехах, даже в тех, которых не было, или же как Кошка-Жена из Квартала Красных Фонарей, которой за дополнительную оплату предложили еще и в рот взять.

А еще обидно, что когда вынужденно отвлеклась на слова Настоятеля, то почти ухваченное за хвост воспоминание, где могла вдыхать странный, похожий на нефтяной запах, кануло в небытие.

— Сестра, я бы хотел обсудить с вами вчерашний Ритуал, — устало произносит Настоятель и, видя, что я так и продолжаю молча стоять столбиком и глупо хлопать глазами, отрывисто приказывает, махнув рукой:

— За мной!

После чего он разворачивается и настолько быстро идет в сторону главного шатра, что кажется, будто летит, и только полы и рукава его черной рясы развеваются за ним будто крылья летучей мыши, невольно напомнив о Нечисти из вида Душе-Поглощающих тварей.

Поежившись, медлю пару мгновений, показавшихся вечностью, ведь впервые в этой жизни я не бросилась сразу же исполнять требования начальства. Но, как бы то ни было, пока я не праве нарушить прямой приказ вышестоящего по званию, поэтому кидаюсь вслед.

И со злосчастным подносом в руках едва поспеваю за Настоятелем. Да и, если честно, головная боль и дурнота никуда не делись. А будущий разговор о Ритуале совершенно не радует, никак не обнадеживает и уж тем более не улучшает общего состояния, особенно психического, потому что, к сожалению, догадываюсь, о чем будут спрашивать…

Зато все-таки вспомнила или даже поняла, чем таки пахнет Настоятель: битумом, горячим асфальтом а, если еще точнее, гидроизоляцией кровельной. Что ж, на одну загадку меньше…

«Раз я знаю, что такое гидроизоляция кровли, значит в прошлой жизни работала в строительной сфере. Интересно, кем я была? Конструктором, инженером? Хм, вряд ли, смежники с кровельной гидроизоляцией мало имеют взаимодействия… — мрачно размышляю я, стараясь отвлечься от панических мыслей о предстоящем разговоре. — А! Вот оно! Точно! Ларчик-то просто открывается! Смежниками обычно архитекторы называют специалистов, выполняющих инженерные разделы. Значит, я была архитектором. Сомнительно, что дизайнером, ведь они вообще с кровлей не работают практически, максимум могут встретить обмазочную гидроизоляцию в полах санузлов. К тому же обычно конструкции полов тоже архитекторы выполняют в своем проекте, а дизайнеры только финишное покрытие детализируют… Гадость! В прошлом я имела абсолютно бесполезные знания, как и бесполезную профессию. В этой жизни к строительству меня все равно никто не подпустит. Так еще и строительные материалы здесь полностью отличаются от таковых из Древней Цивилизации! Остается только вопрос, зачем я, будучи человеком, вообще нюхала гидроизоляцию… Наверно, от скуки в перерыве. Лежали образцы материалов, что менеджеры в качестве рекламы принесли, вот я их из любопытства и перенюхала все… Кстати, запах гидроизоляции кровельной и гидроизоляции для мостов немножко отличаются друг от друга, хотя, казалось бы, и то, и то – гидроизоляция, но состав решает, и запах уже становится иной…»

Отрывистые, сумбурные и несколько смутные воспоминания о прошлом вконец доконали меня так, что, несмотря на мандраж, к главному шатру подхожу не просто уже готовой на что угодно, но и даже с чувством облегчения – все лучше, чем быть наедине со своими бессвязными, немного шизофреничными мыслями – и все равно невольно останавливаюсь на входе, никак не решаясь переступить через порог.

Вновь почему-то ощущаю себя непроходимой грешницей, поэтому только и могу лишь растерянно всматриваться в незатейливое убранство, не заходя внутрь.

А главный шатер гораздо просторнее, чем моя палатка!

В дальнем углу, утопая в полумраке, виднеется что-то похожее на нормальную кровать, особенно если сравнивать ее с моей колючей лежанкой, влажноватую солому которой я так и не смогла до конца из шерсти вычесать.

Вдоль полотняных стен, как часовые на посту, сдвинутые плотненько в ряд, стоят ящики, крышками и формой чем-то отдаленно напоминающие сундуки или ларцы, разве что закрытые, насколько могу внешне по тому судить, на Маг-Печати Высокого Уровня, и я себе на беду знаю, насколько эти ящики по-адски тяжелые, так как на нескольких промежуточных Стоянках помогала монахам разгружать их с телег.

А посреди шатра, утопая тяжелыми острыми ножками в грязноватом, с проплешинами и уже чем-то отдаленно похожем на половую тряпку ковре, подобно дыбе замер грубо сколоченный, длинный деревянный стол, разборной и явно давно используемый во время Походов или Экспедиций для всяческих совещаний и переговоров.

Его окружают простые, такие же грубо выполненные стулья, и ни один из них не задвинут – они раскиданы в полнейшем беспорядке, как будто совсем недавно закончилось какое-то срочное совещание.

Хотя почему как будто? Наверняка, тут оно только что и было – весь воздух в шатре пропитан метками тревоги от множества Нейр мужского пола, их запах до сих пор не выветрился и все еще силен – аж в глазах слезиться начинает, да и духота в шатре стоит страшная – явно надышали на совещании и не успели проветрить.

На столешнице разбросаны какие-то листки из Квант-Бумаги, полностью исписанные, которые Настоятель сгребает в кучу, небрежно откидывает в сторону и, усевшись за стол, нетерпеливым жестом приглашает занять место напротив.

И я, преодолев себя, но все равно напряженная до нельзя, осторожно захожу внутрь шатра и аккуратно забираюсь на краешек стула, не на тот, на который указал Настоятель, а на самый близкий к выходу, а поднос аккуратно кладу на стол перед собой.

Только окончательно усевшись и более-менее отдышавшись, обнаруживаю весьма неприятную для себя вещь: стул-то слишком высокий для меня – ноги болтаются в воздухе, а зад предательски скользит по поверхности, так как сиденье мало того, что сверху обильно покрыто лаком, но еще и покатистое слегка.

К тому же Настоятель добавляет масла в огонь к моему неудобству: несколько минут молчит и внимательно изучает меня с холодным, вежливым, чуть ли не с зоологическим интересом, как букашку какую-то.

Отчего я страшно нервничаю и изо всех сил стараюсь не смотреть ему в глаза. При этом еще и виновато ерзаю, отчего благополучно усидеть на полированной поверхности становится непосильной задачей: ягодицы уже не просто предательски скользят, а буквально скатываются с сиденья, как с ледяной горки, из-за чего приходится периодически слегка подпрыгивать на месте, чтобы не свалиться со стула, и от каждого такого прыжка обрубок хвоста простреливает такой резкой болью, что аж дыхание перехватывает.

Да уж, что-то определенно остается неизменным за обе жизни: я, вызванная очередным начальством на ковер, которая перед его светлым ликом ощущает себя последней мразью, падалью и тварью, воровкой, бесполезным работником, что кучу денег организации задолжала и не отдает.

А переносной фонарь, стоящий на столе, усиливает это гнетущее, до боли знакомое еще по прошлой жизни, ощущение по максимуму – светит прямо в лицо холодным лунным светом, ослепляет до рези в глазах и приходится часто моргать, так как я боюсь дернуться лишний раз, чтобы вытереть выступающие слезы.

Чувствую себя, как на допросе у каких-нибудь силовиков.

Хотя почему как?

По факту, так и есть.

Настоятель – это наивысшее звание, до которого, теоретически, если повезет, может дослужиться нетитулованные, без семьи и аристократических корней Нейры, да и то только при монастыре, к которому те прикреплены с рождения также, как люди времен Древней Цивилизации – к поликлиникам.

Помимо должности руководителя монастыря, дополнительно еще можно заполучить какой-нибудь второй или даже третий статус: чаще всего военный или реже – гражданский. Они всегда даруются только Императором за особые заслуги перед государством, и обычно пожалованные статусы имеют региональный характер: власть от дополнительных рангов дальше территорий, за которым закреплен тот или иной монастырь, не распространяется.

Но мне вот повезло, как Утопленнику, уродиться и жить в монастыре, где Настоятель одновременно является Главным Инквизитором Всея Руссии, то есть имеет статус, охватывающим всю страну и сравнимый разве что с аристократическим!

Не то чтобы я прямо-таки с самого начала не знала, что живу в монастыре, которым Глава Инквизиции руководит… Но как это обычно бывает: Настоятель – это как президент какой-нибудь или губернатор во времена Древней Цивилизации, их по телевизору обычно видишь в качестве говорящих голов и никогда – в живую.

Вот и я в монастыре с Настоятелем почти ни разу не пересекалась. Да и шанс встретить его в коридорах, где обычно шатаются рядовые монахи, был равен тому, как если бы в прошлой жизни обычный человек мог случайно встретиться с какой-нибудь правительственной шишкой на улицах города, то есть около нулевой.

И лишь когда меня назначили Жрицей и была собрана Экспедиция для Ритуала Поднятия Мор-Лока, то тогда-то я и увидала Настоятеля монастыря вблизи, а не вдали, как на праздниках различных, когда он на возвышении в Общем Зале вещает очередную общую и расплывчатую речь, что хорошо – это хорошо, а плохо – это плохо, и что это «плохо» чревато задворками Инквизиции. На таких выступлениях обычно все Послушники и Монахи, включая и меня, либо скрытно зевают и только делают вид, что слушают, либо, не скрываясь, куняют носом, а и то откровенно спят.

И вот при ближайшем рассмотрении оказалось, внешне Настоятель от остальных не шибко-то и отличается.

Как и у всех Нейр, от его шерсти также исходит слабое белое свечение Нейро-Энергии, а сам он достаточно крупный по телосложению, что даже кажется толстым, хотя в действительности это не так – всего лишь иллюзия, созданная густой, очень пушистой шерстью и широким, немного плоским лицом, чем-то напоминающим морду британского кота – как раз именно про таких характерных по внешности Нейр в народе частенько и говорят, что шерсть широкая.

При этом он уже явно в летах, если не преклонных, то близко – ему, наверное, лет пятьдесят-шестьдесят, если переводить на человеческие года, но точно и не угадать, ведь Нейры живут гораздо дольше Хомусов, хоть и меньше, чем Мор-Локи, и очень может быть, что ему несколько веков уже и, объективно, он мне не просто в отцы, а даже в деды годится.

Собственно, немолодой возраст вкупе с его рыхловатым обликом, а также его повадки, манера говорить и даже жесты настолько похожи на таковые у типичных изнеженных верховных монастырских служащих, этаких классических канцелярских крыс – паразитов, только небо зря коптящих, что даже тот факт, что он – Глава Инквизиции нисколько не умаляет это обманчивое впечатление, как минимум, еще потому, что Главный Инквизитор – это все же больше гражданский чин, чем военный.

И я наивно заблуждалась ровно до тех пор, пока сама лично не увидела, как на первой же Стоянке Настоятель поднял в одиночку огромную нагруженную повозку без помощи Маг-Печатей или Духовной Энергии.

Так я воочию убедилась, что он сам по себе обладает недюжинной силой, что огромная редкость в общем-то для Нейр. И тогда-то, себе на беду, я и услыхала краем уха от других монахов, что до того, как начать служить в монастыре, а после стать частью Инквизиции, он был военным, который, по слухам, участвовал в боевых действиях аж в последней Мировой Войне, той самой безномерной, потому что Историки до сих пор не соизволили его присвоить.

Хотя в такие небылицы про Настоятеля я не шибко верю – та всеобщая война среди мутантов была почти пятьсот лет назад, а Настоятель точно не выглядит как пятисотлетний замшелый Нейра. Видала как-то такое трясущееся ископаемое на каком-то Всеобщем Награждении чего-то там.

А вот в то, что Настоятель ходил в Пере-Крестовых Походах против еретиков, охотно верю. Как и в то, что он в Поркостане против порков воевал, когда те не так давно в очередной раз решили устроить провокацию на границе; что он на линии соприкосновения руководил солдатами, водил тех в штурма и сам лично в них участвовал, особенно когда брали главный опорник порков в Четвертом Чернобыльском Энергоблоке. И не удивлюсь, что шепотом, по большому секрету, на ухо рассказываемые истории, что он тогда был одним из тех самых Карателей в отряде, по неофициальному приказу Императора уничтожавшие на месте сдавшихся в плен противников, являются самой что ни на есть чистой правдой.

Собственно, вот с такой неоднозначной во всех отношениях личностью пришлось не просто увидеться, но и, к сожалению, познакомиться лично. Во время проведения Экспедиции он – мое непосредственное начальство, имеющее право вызывать к себе, отдавать приказы и чихвостить, если что не так.

Как же хорошо было раньше, когда я была не Жрицей, а обычной, среднестатистической монахиней со статусом столь ничтожным, что, по идее, вряд ли обо мне Настоятель знал больше, чем о какой-нибудь плешивой со-Обаке, охраняющей монастырский двор. Тогда я была всего лишь краткой строчкой с Инвентарным Номером в Списках Монастыря, к тому же законопослушной и ничем не выделяющейся монахиней.

Теперь же все изменилось в худшую сторону.

Если раньше меня не особо заботило, что руководитель монастыря является одновременно Главой Инквизиции, то после того, как я во время Ритуала вспомнила прошлую жизнь, Настоятель превратился для меня в непосредственную, экзистенциальную угрозу, и каждый разговор с ним может стать последним в жизни.

Оттого-то и посматриваю на него украдкой, хотя свет от лампы, бьющий в глаза, мешает безбожно, и мнусь сейчас перед ним, как девственница перед брачной ночью.

Оттого-то и нервничаю так, что уже нестерпимо хочется сходить по очень важным делам в кусты, а холод от лакированного сиденья под хвостом лишь выкручивает это желание до предела, и только невероятными усилиями сдерживаюсь, чтобы не начать извиваться, как ободранная Кошка, чей Хвост дверью защемили.

И когда мои страдания становятся совсем уж нестерпимыми, а тревога достигает своего апогея, тягостное, многозначительное молчание, наконец, прерывается.