За стеной чужих кошмаров

Глава 1 Сладкая смерть

ЛИРЭЯ

Да, ну и история вышла с Довбужским управителем Заславом Милованычем! Светлую жрицу за такое, пожалуй, заставили бы ответ держать перед их Советом. Ну, да я не жрица. И уж подавно не светлая. И поэтому отчитываться мне ни перед кем не приходится. Хотя последствия собственных деяний настигают и меня. Странные порой последствия. Вот как сейчас: лес, мозаика солнечных пятен на тропе, дробный перестук копыт моей гнедой Стрелы, гиканье Заславовых дружинников в полуверсте позади… Или больше? Этак они еще, пожалуй, отстанут!

Я слегка натянула поводья, и умница Стрела послушно сбавила ход. Этим пустоголовым громилам, мнящим себя воинами, ведунью не догнать никогда - пока с ней Сила, дающая власть над дорогами и расстояниями. Но сегодня мне хотелось позабавиться, и поэтому я не стала сматывать тропу в тугой клубок,а вместо этого втянула боярского воеводу Ратияра в эту сумасшедшую скачку по лесу, состязание одною только резвостью лошадиной да мастерством наездника.

А началось все третьего дня, у ворот Заславова терема, в аккурат напротив дуба Перунова. Вообще-то я ехала мимо. И задерживаться в Довбуже в мои планы совершенно не входило. Но не могла же я отвернуться от рыдающей матери… точнее, еще не вполне матери… Но будущей?

Ей от роду было лет этак семнадцать. Простенький сарафан, светлые, совсем как мои, волосы, заплетенные в косу, круглое милое личико. Понять, что она ожидает дитя, по ее фигуре было еще нельзя, но ведь на то яи ведунья, чтоб ведать, правда? Девушка сидела прямо на земле, обхватив руками колени, и в голос рыдала.

Я соскочила с лошади.

- Что стряслось?

Она подняла на меня глаза, и я прочла в них сперва отчаяние, а потом, когда проморгавшись девушка разглядела меня, - надежду.

- Ты ведунья? Ты одна можешь помочь мне! О, пожалуйста! Бери у меня все что угодно, только помоги!

- Ну, для этого мне нужно знать, в чем дело, - я взяла девчушку за руку, помогая подняться.– Можешь звать меня Лирэей.

- Хорошо, госпожа Лирэя. А я Румяна.

Я кивнула, и мы направились к единственному Довбужскому трактиру. Здесь можно было перекусить и снять комнату на ночь – и при этом не опасаться, что твои пожитки достанутся какому-нибудь воришке, а кухарка вместо телятины накрошит в похлебку сухарей. Этим обстоятельством Довбуж выгодно отличался от других городков, во множестве встречающихся на окраинах Поляндских земель от Синь-реки до западной окраины Чернолесья. Ну, или отличался лет семь назад, еще при боярине Миловане Красночубе, отце нынешнего управителя. Мне тогда часто доводилось бывать тут.

Трактирщик оказался моим старым знакомцем. Он даже сумел вспомнить мое имя, что было, впрочем, неудивительно: ведуньи, наверное,были редкими гостьями в этом захолустье.

- Ну, рассказывай, - кивнула я Румяне, заказав блюдо с острым козьим сыром и вино.

- Я ведь в тягости… - она заговорила чуть слышно и нерешительно, точно побаивалась меня. Я присмотрелась: и впрямь, побаивается. Интересно, с чего бы?

- И? – я решила ее слегка подбодрить и ласково улыбнулась. – Что же в этом плохого?

- О, госпожа, в этом… в этом, конечно, нет, но… - девушка замолчала, спрятав от меня глаза.

Я начала терять терпение.

- Говори, или я сейчас встану и отправлюсь своей дорогой. У меня, вообще-то, есть дела более интересные, чем сидеть тут…

Румяна ойкнула и схватилась за мою руку, словно в попытке удержать меня.

- Я все скажу, госпожа, только… только… Ты, госпожа, после этого откажешься помочь мне!

- М? – я подняла брови, невнятно промычав: в этот момент я как раз сделала глоток вина. Румяне я его, разумеется, не предложила.

- Такие, как ты, учат чтить жизнь…

- Это правда, - подтвердила я, не вполне понимая, к чему клонит девушка.

- А я… я… убила собственное дитя, – последние слова она прошептала едва различимо, так, что я скорее увидела, как она произносит их, чем услышала. – Я выпила пустынь-траву… зелье…

Хм, пустынь-трава – это было серьезно.

- Давно? - Я встала и приложила ладонь к ее животу. Ребенок был жив, хотя и беспокоился, - от него исходили пульсирующие потоки жизненной силы.

- Утром.

- Тогда все поправимо, - поспешила я успокоить девчонку, усилием мысли устраняя яд из ее кровотока. - Тебя будет лихорадить несколько дней: отрава, которая предназначалась твоей дочери, достанется тебе. Но ты выживешь, и родишь здорового ребенка. Если, конечно, снова не решишь избавиться от него…

Я специально подбавила в голос строгости и повела в воздухе рукой, намекая на свою Силу.

- Это не я! Я не хотела! Это все он… он заставил… насильно… - Румяна снова зарыдала, размазывая слезы по хорошенькому личику.

- Он? Кто? – я была обязана спросить. Ведуньи чтут Свободу наравне с Жизнью, и раз уж я вмешалась, следовало довершить дело. Принуждать будущую мать к убийству было едва ли не хуже самого убийства.

- Заслав Милованыч, - этому ответу я почему-то совершенно не удивилась.

Если не вдаваться в подробности, то история Румяны выглядела так. Она служила в покоях молодого боярина: следила за его платьем и помогала убирать комнаты. Ее свежее личико привлекло внимание управителя, и девушка удостоилась его особой милости. Спустя некоторое время она почувствовала, что непраздна. Сияя от счастья и гордости, она поспешила принести эту весть любимому, но тот, к ее удивлению, не только не обрадовался, но почему-то помрачнел, нахмурился и отослал ее прочь.

Несколько дней Румяна тосковала в своей светлице, гадая, чем она могла заслужить гнев Заслава. Подруги – такие же, как она, дворовые девушки – принесли сплетню о том, что, дескать, боярин скоро женится, и невесте его, княжне Светоградской, гордячке и ревнивице, не след знать о прежних увлечениях суженого.

«Это неправда! Заслав любит меня всем сердцем!» - решительно заявила Румяна и прогнала сплетниц.

Наконец, один из гридней постучал в светлицу: «Велено отвести к управителю.» Просияв, Румяна последовала за парнем.

Все, что происходило с ней дальше, напоминало дурной сон. Не улыбнувшись и даже не взглянув в сторону девушки, боярин поднял со стола чашу с густой пахучей жидкостью: «Выпей!».

Привыкшая беспрекословно повиноваться, Румяна уже было протянула руку, чтобы взять напиток, но тут внезапное подозрение заставило ее остановиться. «Что это, государь?» «Пустынь-трава,» - равнодушным голосом сообщил Заслав. Румяна ахнула: «Я не буду!»

Боярин, по всему, был готов к такому ответу. Он хлопнул в ладоши, и в дверях показались двое дюжих гридней. Оба не сводили глаз с Румяны и нехорошо улыбались.

«Ну, так сама будешь пить, или?..»

Румяна залилась слезами. Она не узнавала своего Заслава, всегда такого ласкового, улыбчивого, снисходительного… Она плохо помнила, что делала дальше. Кажется, она упала в ноги боярину, хватала его за полы одежды, кричала что-то, умоляла…

* * *

Отставив в сторону кувшин с вином, я молча слушала и присматривалась к девушке. Впрочем, то, что она говорит правду, было ясно и без ведовского зрения.

- Я поняла тебя, Румяна, - произнесла я, когда рассказчица умолкла. – Твоей вины в случившемся нет. И платы за исцеление я с тебя не возьму... И даже дам тебе кое-что.

Я аккуратно вытянула льняную нитку из рукава Румяниной рубахи, прикрыла на миг глаза, призывая на помощь силы Матери Земли и Великой Пряхи, свивающей и пресекающей нити судеб. Нитка чуть заметно засветилась в моих руках.

- Бери. Сохрани это. Когда придет твой срок, намотай на запястье – и роды пройдут быстро и без боли. А после перевяжи дочери пуповину этой нитью.

- Как мне благодарить тебя, госпожа? – голос Румяны снова задрожал, а глаза стали мокрыми.

- Береги жизнь… - с этими словами я поднялась, бросила трактирщику пару монет, которые тот ловко подхватил на лету, и, не слушая больше причитаний Румяны, поднялась по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж.

Моя комнатка, как и все прочие в этом трактире, была маленькой и предельно просто обставленной.

Я сняла одежду: под длинной черной вестальей с широкими разрезанными от локтя рукавами на мне была черная же узкая безрукавка из тонкого полотна и облегающие кожаные штаны, заправленные в сапоги. Красивая обувь – моя слабость, и эти удобные, легкие сапожки из черной замши были весьма миленькими!

Волосы я обычно собираю в тугой узел на затылке – так удобнее в дороге, но спать с такой прической – замучаешься. Вынув шпильки и позволив светлой волне упасть на спину, я поискала глазами зеркало. Этот незаменимый в женском быту предмет обнаружился в углу комнаты, рядом с умывальником и небольшим сундуком, предназначенным в равной мере для хранения одежды и для сидения.

На умывальнике стояли два кувшина, полные подогретой воды. Я умылась, расчесала волосы и, не тратя времени на охранное ведовство – Довбуж был местечком спокойным и мирным, - отправилась в постель.

Судя по всему, назавтра мне должны были понадобиться свежая голова и изрядный запас сил.

До утра меня никто не потревожил.

Отыскать в окрестностях Довбужа ведьму, снабдившую Заслава зельем, было нетрудно. Во-первых, она была единственной ведьмой в этих краях, а во-вторых, от ее обиталища исходили столь явственные потоки первобытных Сил Разрушения, что ошибиться не оставалось никаких шансов.

Жила довбужская ведьма, как водится, на окраине леса. Достаточно близко к городу, чтобы можно было добраться пешком, не слишком утомившись, и в то же время достаточно далеко, чтобы отбить у праздных любопытствующих охоту шататься к ней без дела.

В нескольких шагах от ее землянки я остановилась. Ведьма, без сомнения, уже почувствовала мое присутствие, и то, что она не спешила выйти навстречу, могло говорить только об одном: она была занята каким-то делом, прервать которое, не испортив, было нельзя. Желания узнать подробности ведьминских ритуалов я не испытывала.

Ведьм и ведуний многие путают. Но тем не менее, наши пути и предназначения совершенно различны. Мы, ведуньи, хранительницы Равновесия, не вмешиваемся в дела ведьм. Во всяком случае, до тех пор, пока те не переступают черту, за которой Разрушение превращается в Хаос.

Дождавшись, когда в глубине землянки послышится хриплый кашель и торопливое шарканье шагов, я приблизилась к двери.

Навстречу мне шагнула женщина, еще не старая, но уже стоящая на пороге увядания. Будь она простой смертной, я бы сказала, что ей около сорока пяти или пятидесяти лет, но Сила продлевает годы, и ведьме, несомненно, было гораздо, гораздо больше.

- Госпожа желает приобрести зелье? – вопросительно склонила голову ведьма.

Мы обе знали, что это не так, и вопрос был лишь способом завязать разговор.

- Может быть, - проговорила я. – А может быть, и нет… Я слышала, ты варишь пустынь-траву… Очень опрометчиво применять Силу таким вот образом.

- Госпоже должно быть известно, что это не запрещено таким, как я. Да и ведуньи сами порой помогают тем, кто не хочет становиться матерью, не так ли?

- Ты права. Только наши зелья препятствуют зарождению новых жизней, а твое оборвало бы уже существующую… и не по воле будущей матери. Ты продала напиток мужчине, ведьма! – я обличающе простерла руку, и в полумраке землянки на кончиках моих пальцев вспыхнули искорки Силы.

Ответа не последовало – и правильно. На месте ведьмы я бы тоже не стала искушать посвященную ведунью, за которой стояла Богиня.

- Думаю, ты понимаешь, что тебе придется кое-что сделать, чтобы восстановить равновесие? – ведьма кивнула. – Тогда вот моя цена: ты дашь мне амулет сладкой смерти.

Ведьма побледнела:

- Но ведь для такого придется пожертвовать многие годы моей жизни…

- Ну, ты свободна выбирать, - проговорила я, собирая на кончиках пальцев сполохи Силы.

- Нет, госпожа, не спеши… Я сделаю тебе амулет.

- Значит, договорились, - я мягко улыбнулась. – Если тебя это утешит, то скажу, что мне нужно лишь однократное проклятие. Я слышала, что такой артефакт забирает у создательницы меньше годов?

- Благодарю, госпожа, - в голосе ведьмы послышалось облегчение. - Я догадываюсь, для кого ты используешь его. Заслав-управитель, да?

- Хоть ты и чрезмерно любопытна, - но да, для него. И, кстати, доведись ему обратиться к тебе за исцелением, ты откажешь, поняла?

- Да, госпожа. Боюсь, после этого мне придется покинуть эти места. Боярин не переносит, когда ему отказывают, а в гневе скор на расправу.

- Это меня не касается, ведьма.

Она проворчала что-то, достаточно тихо, чтобы это не выглядело попыткой перечить моей воле, взяла с полки какие-то пузырьки, связку кожаных ремешков, еще какие-то мелочи, и, повернувшись ко мне спиной, принялась раскладывать все это на низеньком столике, приткнувшемся в углу землянки.

Я присела на сундучок, стараясь не смотреть в сторону ведьмы.

Спустя час или около того амулет был готов. Принимая его, я заметила, что руки ведьмы иссохли и покрылись сетью морщин. Я перевела взгляд на ее лицо. На меня смотрела старуха, в которой лишь с трудом угадывалась та крепкая женщина, которая встретила меня утром.

- Ну, что же, мы в расчете, - произнесла я. – Впредь будь осмотрительнее…

Ведьма промолчала.

* * *

Въехав в довбужские ворота, я не сразу направилась в трактир, свернув с прямого пути в ювелирную лавку. Поприветствовав лавочника и поболтав о том о сем, в том числе и о предстоящей управительской женитьбе, я выбрала два тяжелых серебряных обручья с растительным узором, - мужское и женское. Ничего особенного, конечно, но в качестве повода предстать пред светлые очи Заслава Милованыча сгодится. Дескать, закляты особо.

Присмотрев и для себя несколько изящных безделушек, я расплатилась, добавив к полновесным золотым еще и ведовское благословение.

В трактире меня уже поджидали чисто убранная комната и накрытый к обеду стол. Тщательно вычищенная и отглаженная весталья – из более тонкого полотна по сравнению с моей обычной походной одеждой – лежала, расправленная, на сундучке, как я и просила.

Не знаю, щедрость ли, с которой я расплачивалась за услуги, или мое положение посвященной ведуньи обеспечивали мне здесь весь комфорт, на который можно было рассчитывать в поляндском приграничье.

Я надела новую весталью: черную, как и подобает служительнице Земельного полукружия, - с удовольствием ощущая, как мягко шелковистая ткань скользит по коже. Распустив слегка шнуровку на груди, я придирчиво посмотрела в зеркало. Хм, выглядело достаточно соблазнительно.

Настала очередь волос. Я убрала их повыше, открывая шею, и позволила нескольким вьющимся прядкам легкомысленно выбиться из прически. Теперь с помощью краски и кисточки добавим выразительности глазам, чуть тронем румянами щеки, нанесем пару мазков бальзама на губы…

- Ах, красота несказанная! – иронично улыбнулась я своему отражению. – Если только Заслав не слепой, то обязательно оценит!

Немного поколебавшись, я отставила в сторону флакон с ароматным маслом. Его запах подействует и на меня, пусть и гораздо меньше, чем на Заслава, - а терять самообладание не входило в мои планы. Может, при второй, более тесной встрече, которая, надеюсь, последует за первой… Мысль о ней меня позабавила.

Я направилась к управителю.

* * *

Двери боярского терема гостеприимно распахнулись. Передо мной моментально возник беспрерывно кланяющийся отрок:

- Госпожа ведунья желает видеть государя-управителя? Может, госпоже угодно освежающего питья с дороги? Госпожа изволит пройти сюда? И вот сюда… Госпожа заметила ступеньку? Госпоже… - вопросы посыпались из угодливого парня, как горох из мешка.

Приходилось терпеть и вежливо так отвечать. Ссориться с Заславом было рано, а в том, что он наблюдает за мной сейчас, я не сомневалась.

- Передай своему господину, что ведунья Земли Лирэя из Ритении хочет поднести ему скромные дары по случаю скорой женитьбы и выразить надежду…

Закончить заранее подготовленную витиеватую фразу я не успела. В проеме распахнувшейся боковой двери появился боярин Заслав собственной персоной, улыбающийся и заранее распахнувший руки для объятия. Ох уж это поляндское гостеприимство!

Я, не поведя бровью, подставила ему щеки для поцелуя, прикрыв глаза и постаравшись придать лицу восторженно-томное выражение. Судя по тому, что Заслав стиснул меня гораздо крепче, а удерживал дольше, чемтого требовал обычай, выражение вышло соответствующее.

- Ах, государь, просто поразительно, но именно таким я и представляла тебя: мужественный воин, мудрый не по годам правитель… – по завершении многословных приветствий пропела я, разглядывая рыхлую фигуру, намечающийся под рубахой живот и нездоровый румянец на щеках боярина. К этому Заслав обладал жиденькими кудрями, мутноватыми глазками и глупым выражением лица.

- Как я рад визиту столь очаровательной особы! Как я рад! Но чем же я обязан этой несказанной чести?

- Когда я услышала, что молодой сын прославленного Милована Красночуба намеревается совершить такое значительное деяние, как женитьба, я не могла проехать мимо Довбужа, государь…

Произнеся это, я поняла, что сморозила что-то лишнее: Заслав нахмурился и отстранился от меня.

- С тех пор, как мой досточтимый отец отошел от дел, не было и недели, чтобы мне не напомнили о необходимости продлить род, - при слове «отец» в голосе боярина, вкрадчивом и негромком, послышались нотки раздражения. Вот оно что! Мальчику докучает громкая слава предков… Ну что же, сейчас попробуем исправить дело.

- Что же, ты не мог выбрать для этого шага лучшего времени! О, вести о том, как мудро и справедливо правит Довбужем новый управитель, дошли даже до моей родины, далекой Ритении. И твои дела, Заслав Милованыч, часто служат примером нашему государю, – выговорив эту насквозь фальшивую фразу, я не просчиталась. Боярин взял меня за руку и промурлыкал:

- Я был бы счастлив, если бы ты звала меня просто Заслав, – ого! Темпераментный управитель уже заглядывал в вырез моей вестальи. – Могу ли я надеяться, что ты останешься в Довбуже до конца церемоний?

Я посмотрела прямо в глаза боярина и с невиннейшим видом проворковала:

- Это будет зависеть только от твоей воли, Заслав.

- Тогда я прошу… нет, умоляю тебя об этом!

Что же, цель визита можно было считать достигнутой, и я поднялась, вынимая из сумки аккуратно уложенные в резной деревянный ящичек обручья:

- Это не простые дары: ты ведь знаешь, что ведуньи ничего не дарят просто так. Прими их, и пусть они принесут тебе то, чего ты достоин! – это можно было бы счесть за последнее предупреждение, но боярин не внял, приняв мои слова за чистую монету. Что же, я дала ему выбор. – С нетерпением жду следующей встречи, государь!

Я поклонилась, исподтишка наблюдая за тем, как взор Заслава скользнул по моей фигуре, и вышла.

* * *

На следующее утро я стала ждать приглашения. Дважды я спускалась в общий зал трактира, чтобы поинтересоваться, не было ли посыльногоот боярина.

Вечерело. Нарочный все не являлся, и я уже начала было сомневаться, не забрезжили в голове Заслава проблески здравого смысла, подсказывающие, что было бы крайне безрассудно пускаться в новые любовные похождения, когда старые только что чуть было не расстроили помолвку… Но тут в дверях возник тот самый отрок, который встретил меня вчера в боярском тереме.

- Мой господин послал осведомиться, не пожелает ли госпожа ведунья разделить с ним трапезу…

Ну, значит боярин заглотил-таки наживку. Что же, он получит именно то, что заслужил, как я и обещала.

- Желает, желает… Передай, что буду у него непременно… через час, пожалуй. - Это было даже к лучшему, что наша «трапеза» с Заславом будет столь поздней. Если все пройдет так, как я задумала, то мне придется покидать город в большой спешке… А скачки по дневной жаре… не самое приятное развлечение.

Не торопясь, я переоделась, собрала свои вещи в сумку и велела трактирщику задать Стреле побольше овса.

Вернулась в комнату, оглядела себя в зеркало. Как разтеперь настало время нанести несколько капель ароматного масла на запястья и виски. Наконец, я достала из мешочка полученный от ведьмы амулет, заменила простой кожаный ремешок на серебряную цепочку и подвесила ее на шею: полый внутри жезл из птичьей кости размером с мизинец выглядел теперь как обычное украшение. Чтобы совсем уж не привлекать внимания к нему, я надела купленные намедни серьги и еще свой старый перстень, сделанный в виде свернувшегося вокруг пальца дракончика. Головка дракона была достаточно острой, чтобы об нее уколоться. Или уколоть.

Все было готово. Ну, или почти все. Следовало позаботиться о путях отступления. В нужный момент оседланная Стрела должна была ждать меня под окнами заславовой горницы.

Солнце еще не село, но в воздухе уже чувствовалась ночная прохлада. Во дворе трактира слонялся без дела веснушчатый паренек, кажется,племянник или сынишка хозяина. Я поманила его пальцем.

- Хочешь заработать золотой?

- Ага, - восхищенно уставился на снизошедшую до него важную гостью мальчишка.

- Я сейчас уйду, а ты оседлаешь мою гнедую и отведешь к терему управителя. Станешь под окнами со стороны сада и будешь ждать меня, понял? - Паренек с готовностью кивнул. – Звать-то тебя как?

- Зыряем…

- Ну, тогда договорились, Зыряй. Смотри, не подведи меня, да не болтай о нашем уговоре.

* * *

У ворот терема я помедлила, еще раз взвешивая, правильно ли поступаю, ведь сладкая смерть была по-настоящему суровой карой. Перед глазами встало зареванное лицо Румяны, трогательное и по-детски беззащитное.

- Материнство свято! – прошептала я и решительно шагнула вперед.

Давешний отрок уже поджидал меня.

- Госпожа ведунья соизволит ли следовать за мной?

Придерживая длинные полы вестальи, я вслед за отроком поднялась по крутой лестнице. Наверху, как и следовало ожидать, располагались покои боярина.

Я вопросительно подняла брови, ожидая от отрока разъяснений.

- По случаю секретности ваших переговоров, столнакрыт в личной трапезной.

В личной трапезной? Это было дерзостью, все же я не какая-нибудь селянка из тех, с кем он, по всему, привык проводить время, но приходилось терпеть. Благо, хоть не сразу в спальне!

Я придала лицу приятное выражение и шагнула внутрь. В обстановке чувствовался опыт Заслава в любовных похождениях. В комнате горели свечи, их легкий дымок смешивался с запахом каких-то заморских благовоний, витавшим в воздухе. Повсюду были расставлены вазы с цветами. Было душно и жарко – от этого хотелось пить и немедленно снять одежду. За накрытым к ужину столом располагался сам управитель Заслав, наряженный, причесанный и глупо улыбающийся.

- Приветствую тебя, Заслав Милованыч, - сладко пропела я, присаживаясь к столу.

Мы выпили вина, и управитель завел речь о каком-то тяжком бремени, которое ему приходится нести, о своем одиночестве, о чем-то неразделенном… Я не слушала, кивала и улыбалась. Заслав, не переставая подливать нам вино в чаши, все ближе и ближе придвигался ко мне. Глаза его блестели: не тоот выпитого, не то от возбуждения. Ноздри боярина раздувались, втягивая запах моих духов.

Наконец, решившись, он опустил руку мне на плечо. Я не отстранилась, подарив ему очередную медоточивую улыбку. Заслав наклонился и поцеловал меня.

- Ах, - вздохнула я в соответствии с канонами жанра. – Ах!

Заслав поднялся из-за стола, сделал жест куда-то вглубь покоев…

- Из окна моей спальни открывается такой чудесный вид на закат…

- Очень любопытно, - выдавила я из себя, поражаясь, с какой прямолинейностью действовал управитель. Неужели он никогда не знал отказа? – Но как же мы сможем любоваться закатом, когда солнце уже село?

В последней фразе прозвучала изрядная толика иронии, но боярин, не обращая внимания на мои слова, обнял меня за талию и уже увлекал за собой в спальню.

Руки управителя заскользили по моей спине, зарылись мне в волосы, приводя в беспорядок прическу. На пол посыпались шпильки. Заслав снова припал в поцелуе к моим губам.

- Ох, - для разнообразия произнесла я, отводя в сторону пальцы Заслава, теребящие цепочку, на которой был подвешен ведьмин амулет.

Управитель в ответ мне застонал и попытался подхватить меня на руки, но блуждающий в крови хмель сыграл с ним злую шутку: он покачнулся и, увлекая меня за собой, рухнул на ложе.

По счастью, оно было завалено ворохом шкур и покрывал, и я не ушиблась. Зато сумела незаметно оцарапать Заславу щекуперстнем, так, что в пасть дракончика попала капля крови.

- Лирэя, голубка моя, - пробормотал Заслав, терзая шнуровку моей вестальи.

- Погоди немного, сокол мой, - в тон ему ответила я, проверяя, готов ли к использованию амулет. – Давай, сперва ты…

Я, как могла, постаралась изобразить смущение и замешательство. Странно, но Заслав поверил моей игре, очевидно, спьяну позабыв, что имеет дело с ведуньей. Он самодовольно ухмыльнулся и принялся, картинно двигаясь, стаскивать с себя кафтан, рубаху и штаны.

Воспользовавшись моментом, когда боярин был занят своей рубахой, я смочила амулет его кровью.

- Вот твоя судьба, вот твоя беда, дождева роса, горькая слеза… - нараспев произнесла я.

- Что? – боярин стоял передо мной голым с победно воспрявшим мужским органом. Собственно, этого я и ждала.

- Вот звериный вой, птичий крик ночной, в чреслах жар горяч – время рвется вскачь! – я надломила птичью косточку, и ощутила, как мощный поток силы хлынул через амулет в кровь боярина.

Заслав, поменявшись в лице, схватил меня за руку.

- Отвечай, что это?

Я вырвалась, отскочила к окну.

- Сладкая смерть, управитель! Слушай внимательно, повторять не буду! Каждый раз, когда в тебе взыграет плоть, - я указала на его обвисающий фаллос, - ты будешь терять пять лет твоей жизни. Снять проклятие могу только я. И только в том случае, если то будет угодно Богине!

- Какой еще богине? – взвизгнул не своим голосом боярин, хватаясь рукой за причинное место.

- Той, что дает и отнимает Жизнь! – с этими словами, не давая Заславу опомниться, я выскочила в окно, моля предков, чтобы внизу не оказалось ничего острого и жесткого.

В саду меня поджидал Зыряй, держа за повод умницу-Стрелу. Отдохнувшая за эти три дня в стойле кобыла радостно заржала, почуяв предстоящую скачку. Я бросила мальчишке золотую монету, проверила походную сумку – она была надежно закреплена у стремени, и вскочила в седло.

Сердце бешено колотилось, кровь бурлила в моих венах.

- Вперед, милая, - я послала Стрелу галопом, торопясь оторваться от преследования.

За спиной, там, где оставался заславов терем,послышались крики, заметались факелы.

- Схватить! Схвати-и-и-ть! – голос Заслава перекрыл всеобщий гвалт. – Живой, будь она проклята!

Конец его воплей потонул в дробном перестуке копыт Стрелы.

Вихрем мы проскакали мимо стражников, охранявших довбужские ворота, одолели полосу полей и лугов, окружавших город, и ворвались в лес. Впереди лежала граница сопредельного княжества – там я и рассчитывала укрыться от гнева управителя. К этому времени погоня успела надежно отстать, и я чуть придержала лошадь: ведунья всегда успеет уйти от опасности, а поберечь силы моей верной красавицы было нелишним.

Погрузившись в легкий транс, я постаралась дотянуться зрением до преследующих меня всадников. Из города выехал отряд из дюжины дружинников, во главе с… «Воевода Ратияр», - прочла я в сознании одного из воинов.

- Что же, будем знакомы, воевода! – искорки озорства заплясали в моих глазах.

Не знаю, выпитое ли с Заславом вино или, может, благовонный дурман, курившийся в его покоях, заставили меня расхохотаться в голос. Проводив глазами потревоженных птиц, с возмущенным карканьем взмывающих в воздух, я закричала, вплетая свой голос в их крылья:

- Догони меня, Ратия-а-а-а-р!

Играя с воеводой в догонялки, я то позволяла ему приблизиться на расстояние полета стрелы, то оставляла далеко позади. Так наступил рассвет.

Внезапно я почувствовала, что копыта моей Стрелы разорвали и спутали дорожное ведовство.

Чужое дорожное ведовство! В этом лесу я была не единственной ведуньей.

В это же момент я обнаружила в нескольких шагах от меня скачущую на белоснежном жеребце темноволосую женщину, а с двух сторон к нам неслись два отряда вооруженных людей. Один из этих отрядов был, несомненно, «моим». А второй?

Я взглянула на темноволосую всадницу. Та что-то кричала мне. Я пожала плечами и смущенно улыбнулась сестре по Силе: извини, дескать.

Раздумывать, впрочем, было некогда. Я дернула поводья, резко поворачивая свою лошадь, и устремилась в густой ельник.

Глава 2 Власть и правда

СТЕФАНИЯ

В глубине карих почти незнакомых глаз, смотревших на меня из зеркала, сверкали янтарные искры. Я удивлялась и радовалась этой девушке со смуглым красивым лицом и густыми каштановыми волосами, отливающими сиреневыми бликами. Она мне нравилось, я любила ее, я любила каждую минуту ее бытия. И от этого в улыбке ее теплилась доброта. Неудивительно, ведь улыбающаяся незнакомка была моим отражением.

Я посмотрела на бирюзовый кафтан изеленые облегающие штаны, в которые была одета. Такое платье носят обычно всадники нашего молодого князя Радима Светлоокого. При мысли о нем внутри кольнуло - да сильно так! - немножечко волнением, немножечко азартом, и более всего - куражом. Я теперь знаю, что испытывают люди, играющие с властью и ее законами. Хотя, стоит сказать, что я мало кого боюсь на этом свете, обладая Силами, что дарует отец-Небо возлюбленным детям своим. И от этих переживаний моя улыбка делалась насмешливо-дерзкой.

Я прислушалась к голосу, что нашептывал мне что-то как бы изнутри моего собственного сознания:

« За шелковой волной волос,

за взглядом разноцветныхглаз,

ползет туман из тьмы миров,

в пучину увлекая вас…»

- «Нас»? - хмыкнула я себе под нос. - Это интересно. А разноцветные глаза – еще и сказочно. Ну, посмотрим…

Бросив на прощание последний взгляд в зеркало и поправив на поясе ножны с парой кинжалов, я быстрым шагом покинула гостеприимную комнату, которую хозяйка постоялого двора держала специально для меня. Звали хозяйку матушкой Матреной. А сама женщина была моей дальней родственницей по мужской линии и хранительницей моей маленькой тайны.

Постоялый двор Матрены располагался рядом с воротами городскими, что для моего теперешнего положения беглянки было весьма кстати.

Сбежав вниз по крутым ступенькам, я увидала матушку, стоящую около пышущей жаром печи. В ней, даря ощущение уюта, трещали дрова, и пеклись пироги с капустой. Рядом с Матреной суетилась румяная молочница, расхваливала свой товар, и шустро переливала молоко из пузатых крынок в кувшины с зелеными лягушками внутри. Так уж повелось в Светограде, что каждая хозяйка лягушек в кувшины сажает, чтобы молоко не портилось и долго оставалось свежим да холодным.

До меня донесся окающий быстрый говорок молочницы:

- Ну и народишко-то шептаться по углам стал, дескать, прогневили мы отца-Небо, да Землю-мать, коли попускают они этакое злодейство...

Увидев меня, молочница осеклась – все знали, что ведуньи служат упомянутым словоохотливой торговкой богам, - и поспешила проститься.

- Что, в дорогу собралась, голубка? – увидав мою походную сумку, перекинутую через плечо, Матрена отставила в сторону ухват.

Я развела руками, смущенно улыбаясь:

- Да Радимово поведение меня давно беспокоит. А тут нынче вечером у нас с ним размолвочка вышла...

- Не ты одна за Радимом скверну заметила, деточка, не ты одна, много уже люда ропщет, - глаза Матрены погрустнели. – раньше-то Светоград славу имел добрую: князь и подданных своих любил, и с налогам не зверствовал, и помогал своим, ежели обидит кто.

- А на самом-то деле червь в нем завелся! - я подмигнула своей родственнице, которая была хоть и дальняя, а ближе и душевнее человека у меня не было. Да и не будет, наверное… - Ты же знаешь, матушка, мой характер?

- Знаю, Анечка, знаю, - мягко сказала она, погладив меня по макушке. - Богов светлых да милостивых тебе в дорогу, и Хранителей всех твоих в помощь, - благословила, в общем.

Я горячо расцеловала в предчувствии долгой разлуки Матрену, выскочила на улицу, а там мой конь редкой белой масти уже оседланный стоит. Все же догадывалась матушка, что уеду я на рассвете, святая она женщина!

Я выехала с постоялого двора, подгоняя своего скакуна. Белогрив лихо застучал по дороге копытами, поднимая в воздух рыжую пыль, а меня обдул яростный встречный ветер, взметнул волосы и кожаную плетеную ленту с кистями, которая у таких как я всегда на лбу повязана. И помчались мы с Белогривом в сторону леса, куда меня давненько тянуло, но все как-то не подворачивалось случая туда попасть. Спасибо Радиму, хоть на что-то дельное сгодился!

* * *

Что в бегах я – это случайно вышло. Да только знают ведуньи, что порой за случайностями высший промысел кроется.

... Пробираюсь я как-то ночью темной по городским улицам, перебираю четырьмя лапами по каменной мостовой, чую за версту, что вокруг происходит, наслаждаюсь своей силой звериной, ночью, луной... А тут крик! Да такой, что жалостью сжалось даже сердце белого волка, которым я оборачиваюсь частенько: и по своему велению, и по воле оборотней-предков своих, что в седой древности людям помогали силу нечистую гонять.

Я - туда! На крик метнулась - и оказалась около домика бревенчатого, в два этажа, добротного такого, со ставнями резными и крылечком расписным. Видно, что люди там живут веселые да работящие. Всмотрелась я третьим глазом в нутро домика-то - и увидела…

Комната была набита людьми, наполнена чадом и винным перегаром.

В углу, на лавке, сидели пожилые мужчина и женщина, окруженные нахальными княжескими стражниками. Женщина плакала. Старик сжимал в руке клюку, аж костяшки пальцев побелели. Он крепился, но в уголках его по-старчески подслеповатых глаз тоже что-то блестело.

- Ну, как-нибудь... помаленьку... ну, успокойся, - гладил он по руке женщину.

- Ага! От ласк княжих еще никто не помирал, – гоготнул детина, вольготно расположившийся напротив, у стола.

- Точно, никто! Даже наоборот! - поддержали его другие такие же дюжие мужики. Даже отсюда я почуяла, как от них несет злобой ядовитой да привычкой издеваться над слабыми.

- Еще довольна будет, дочка-то ваша, красавица. А то, может, и старушку кто порадует, - захохотал, довольный успехом своей шутки, первый стражник. Старик попытался взмахнуть своей клюкой, но получил тяжелый удар сапогом в живот, охнул, упал на лавку и затих.

"Дочка?" - обратила я внимание на слова мерзавца.

И действительно, наверху… Наверху я увидела, как девушка, совсем еще дитя, - действительно, красавица, - теряет честь и судьбу свою светлую, князем Радимом избиваемая. Разрушает Светлоокий по своей прихоти и черной похоти человеку будущее.

- Ух и скромница дочка у вас, старичье! - снова принялись издеваться стражники. - Вон как князя нашего сманила над красотой своей потешиться! - и опять заржали, словно кони.

Служа Небу и справедливости Его, не могла я вот так безучастно взять и пройти мимо беззакония такого, когда невинных людей обижают, а уж беззащитных - и подавно. Не смогла сдержаться я тогда – зарычала-завыла! Меня аж услышали, стражники-то княжеские.

- Это что, волк?! - ошалел первый.

- Да какой волк в городе-то??? - покрутил другой стражник пальцем у виска.

- Судя по вою, не маленький…

Я не стала дожидаться развития событий, мне хватило и того, что я увидела и узнала. Но решила я поутру в гости в дом этот зайти.

И вот, уже в человечьем облике, на рассвете, пошла я к добрым людям с поклоном. Утреннее солнышко золотило городские крыши, заглядывало в окна горниц, ласково пробуждая хозяев ко встрече такого же, как вчерашний, но все-таки нового дня. Мне не верилось даже, что под покровом ночи всего в трех шагах отсюда такое непотребство могло твориться, - словно сон все это был, кошмарный.

Долго я стучала в двери закрытые. Не открывали люди незнакомке, не до посторонних им было сейчас. Но я стояла на своем, кулак устал долбить, и я, наконец, догадалась шепнуть в щель дверную: «Знаю я горе ваше, откройте, люди добрые, с помощью пришла…»

Я бы, конечно, и сама могла замок их простеньким заклинанием открыть, но дело в том, что пускать в дом ведунью должны добровольно, если она дело светлое хочет свершить, - а иначе не получится ведовство, не пойдут потоки материи по нужному пути.

Переступила я порог. Вижу, старуха прячет лицо за платком. Подошла, ласково отвела ее руку: все лицо в синяках!

У меня аж злые слезы на глаза навернулись. И как только руки у них не отсохли? Женщину? Мать? Вот уж поистине: кому, как не воительницам Неба-отца заступиться за женщину старую, жизнь свою прожившую в заботах о таких вот молодых, да неблагодарных? Одним движением стерла я с лица старухи следы пережитого. Эх, если бы и из сердца можно было так же вот смахнуть печаль-кручину…

Тут только обратила я внимание, что девушки в комнате нет. Заметив, что я озираюсь, старик пояснил:

- Заперлась наша деточка в горнице – видеть никого не хочет, тоскует-убивается. Не ходит горюшко-то в одиночку.

- Что же еще за беда приключилась? - нахмурилась я.

- Совсем житья не стало честному народу от Радима этого! И когда только боги наши светлые конец положат зверствам его? – запричитала старуха.

"Может быть, гораздо скорее, чем ты думаешь" - пронеслось в моей голове. А женшина продолжала:

- Ведь не только Поладушку, кровиночку нашу ненаглядную, изверг этот сгубил, - слезы подступили к горлу женщины, мешали говорить. – Еще ведь суженого ее, Весигорушку, добра молодца сгноил, в рабы галерные продал, ни за что, ни про что. Вот и сидит она теперь запершись, свету белому не рада, горюет, жизнь свою молодую оплакивает...

Со слов стариков выходило, что Полада уже год как была просватана за Весигора, и свадьба была не за горами, да только глянулась девица князю Радиму. Тот сперва обхаживать ее пытался, а как узнал, в чем причина отказа, так озверел, возвел напраслину на парня, обвинил в разбое и злом умысле против княжеского престола – да иотправил без суда, без следствия к южным купцам, на галеры. А уж там чудом считалось полгода живым протянуть... Зато казне княжеской прибыток: южане-то за рабов чистым золотом да серебромплатят...

Следовало помочь. Не только потому, что Отец-Небо, которому служу я, заповедал своим провозвестницам-ведуньям добро творить да слабых оборонять от бед, но и по собственному искреннему желанию исправить причиненное зло. Дала я три орешка зачарованных старикам, наставляя, что, если хочет дочь их чистоту свою назад вернуть, пусть на закате съест их разом, да не пугается, когда орехов дух сквозь прошлое поведет, и особенно, когда обратно в тело исцеленное возвращать будет.

Поблагодарили меня старик со старухой - и мнесила их благодарности самой ценной наградой стала.

* * *

Едва я отошла от дома, мне навстречу богатая процессия: княжна наша Власта Всеславовна, сестрица князя Радима, с мамками да няньками. Вся нарумяненная, разодетая, идет, семечки лузгает, и по сторонам взглядом надменным посматривает.

Завидев мой ведовской плащ, княжна остановилась и оживленно зашепталась с подружками. Одна из них громко, так чтоб я тоже услышать могла, выговорила:

- Как же, знаю я ее, это ведунья Стефания, на Матренкином постоялом дворе уже третий месяц ошивается…

- А ну, подойди, - поманила меня пальцем Власта.

От такого обращения меня покоробило, я остановилась, и, не двигаясь с места, повернула к ней лицо. Та, словно не замечая неповиновения, подошла сама, и зашептала, стараясь, чтоб любопытные уши ее не услышали.

- Дело у меня к тебе будет, коли не врут люди, что ты чудеса любые творить можешь.

Я молчала. Ждала.

- Замуж я выхожу за управителя города Довбужа, боярина Заслава Милованыча, - в голосе княжны послышалась нескрываемая гордость.

Я едва заметно пожала плечами: а мне-то до этого какое дело, собственно?

- И вот поговаривают, будто больно он до крестьянок охоч, и что понесла одна ребеночка от него… Изведи силой своей ведовской соперницу - награжу щедро!

Я только бровь подняла, плюнула ей под ноги, и пошла своей дорогой, легкими движениями пальцев сплетая щит от посыпавшихся мне вслед злословий и проклятий. Вот и нажила я еще одного влиятельного врага, ну такая уж я натура, не умею людей судить по их происхождению, а только по поступкам и замыслам. Мне терять теперь было нечего, особенно если исполню то, что задумала.

* * *

Задуманное, скажу сразу, получилось – лучше и желать не приходится!

…Радим недолго колебался, прежде чем пришпорить коня и послать его вскачь за желанной для любого охотника добычей: волчицей с редкостного цвета белоснежной шкурой. Понеслись мы с ним взапуски по полям да перелескам, и он в азарте не заметил, как свита его с псами гончими далеко позади остались, а вокруг нас чаща выросла: глухая, темная, непролазная.

Конь Радимов на дыбы взвился, седока сбросил и ускакал неведомо куда. А волчицы белой, что так и не далась охотнику, уже не было.

Вышла я к нему, в чем мать родила – одежда на оборотнях не держится, а взять другую в лесу было неоткуда. У князя от изумления дар речи пропал.

- Что же ты творишь, паскуда? - спрашиваю. – По какому праву жизни людские губишь?

Князь смекнул, что перед ним всего лишь девица безоружная, осмелел, руки свои ко мне потянул.

При воспоминании об этом захотелось плеваться. Ну не первый же это случай, с Поладой-то, я это доподлинно знала: скольким уже помогать пришлось, отлечивать... Я и со счета сбилась. Ладно бы он с девицами ласков да нежен был. Так ведь нет! Подонок, нелюдь! И кто воспитывал только!

Ну ничья рука бы не поднялась вот так сразу встречную девушку головой об ствол древесный бить, чтобы не брыкалась. Ну, я-то, конечно, знала, на что шла, а вот беззащитным городским девчонкам ох как не сладко приходилось, от ласк княжеских. У меня хоть искры из глаз-то посыпались, а заклинание я четко сплела. Просто идеально! Наградила мужской немочью гада, прибавила проклятие, от которого руки да лицо язвами покрываются, стоит только к серебру или золоту прикоснуться; обернулась снова волчицей - да и была такова. Пусть теперь поблуждает по лесу, дорогу к городу отыскивая!

Только не утерпела я, не сразу в бега ушла: бросилась на постоялый двор попрощаться с Матренушкой, ведь когда еще свидимся теперь? Ну а если совсем откровенно сказать, то задержка в гостеприимном доме Матрены была глупостью. Но... хотелось приключений, хотелось насолить еще и страже княжеской, чтобы не ржали как тем вечером, довольные своим всесилием. Вот такой уж у меня характер странный. Даром что ведунья со способностями великими - на голову все равно отмороженная, как сказала бы нынешняя Светоградская молодежь. Вот и улепетываю теперь от княжеской стражи сломя голову.

* * *

Наконец, после довольно изнурительной скачки по восточному тракту, подвернулась возможность перестать глотать дорожную пыль и в лес свернуть, что я и сделала с удовольствием. В тот же миг, проведав дух леса, я ощутила энергию людей, кого-то преследующих. Я тут же решила, что это по мою душу, и, шепнув Белогриву: «Ну, миленький, не подведи…» - помчалась сквозь лесную чащу. Удирала я непонятно куда, полагаясь только на внутренний зов и интуицию.

Я вгляделась в несущееся мимо лесные красоты. Блики солнца на зеленой листве, паутина ветвей... Глубоко вздохнув, я словно бы втянула увиденное в себя, и усилием сознания сплела «сеть» между собой и преследователями. Теперь я видела их далеко позади, словно не мчались они на конях быстроногих, а еле ползли, как букашки, не поспевая за Белогривом, который мчался, словно сокол, окрыленный ветром, солнцем, ну и чуточкой Силы, конечно.

Но недолго я так летала. Заклинание мое кто-то разрушил, и из-за этого те, кто должен был быть в нескольких верстах, вдруг оказались совсем рядом. Я в досаде вскрикнула. Звуки близкой погони окружили меня: лязг оружия, лай гончих псов, ржание разгоряченных коней, азартные крики воинов…

Укол страха, что все может получиться не так весело, как я предполагала, заставил меня пригнуться к холке коня, и спасаться теперь по-настоящему, то и дело взволнованно озираясь….

Тень, мелькавшая сквозь деревья, все же не показалась мне похожей на княжескую стражу. Присмотревшись внимательней зрением магическим, я увидела девушку, мало того что по возрасту почти ровесницу, так еще и ведунью по крови и призванию. И она тоже от кого-то удирала.

«Такая же, как я,» - наше сходство показалось мне очень важным.

Прозрев ее преследователей, я удивилась еще больше. Ее тоже гнали княжеские стражники, но явно не Светоградские, и если судить по их кафтанам, откуда-то из пограничных мест. Из Поляндских, не иначе. И это их энергию я проведала, едва проникнув в чащу лесную.

- Куда так быстро мчишься, сестра!? - закричала я подруге по несчастью, и неожиданно для себя, дав куражу завладеть собой, - захохотала.

Гляжу, а она быстроногую конягу гнедую свою в ельник завернула, да резко так, что ее погоня смешалась, путаясь в направлениях. Я последовала ее примеру и догнала белокурую наездницу.

- Гиблое это место! - ухахатывалась я, не в силах остановить своё неуместное веселье.

Белокурая ведунья смущенно пожала плечами, словно извиняясь, что ведовство мое дорожное спутала ненароком.

Впереди, среди хмурых елей вдруг возник густой туман… «Не об этом ли тумане мне был голос поутру?» - пронеслось в голове.

Душа моя екнула, оборвав истерический смех. Все перевернулось внутри, когда я поняла, что именно сюда меня тянуло… туман настойчиво звал… Или манило то, что скрывалось за ним?

Проводив взглядом уже успевшую потеряться в молочных клубах беловолосую ведунью и неведомо зачем ринувшегося за ней поляндского воина, я направила Белогрива за ними, прямиком в центр непроглядного облака.

Глава 3 За туманом

РАТИЯР

Ночь была звездная, безоблачная, светлая… Точно нарочно созданная для прогулок в лунном свете вдвоем с любимой или тихого бдения у колыбельки с мирно посапывающим младенцем…

Ни любимой, ни младенца у меня, впрочем, не было. Было три дюжины дружинных воинов, половина из которых неслись сейчас по довбужскому тракту в нескольких шагах позади меня.

Неслись и недоумевали, кстати, чем таким могла прогневить Заслава Милованыча, управителя нашего, эта приезжая ведунья, Лирэя из Ритении? Повод-то нешуточный должен быть, чтобы посередь ночи переполошить, почитай, весь город, поднять на ноги дружину, да такую погоню снарядить вдруг? Да еще с наказанием всенепременно живой и невредимой чародейку доставить?

Впрочем, девица отнюдь не собиралась предоставлять намвозможность выполнить боярский приказ. Она мчалась, словно под седлом у нее была не живая лошадь из плоти и крови, а ветрокрылый призрак из конюшни самого Перуна, покровителя витязей...

Еще минута – и беглянка скрылась под пологом леса, и ее перемещения выдавало только суматошное метание потревоженного воронья, взмывавшего с возмущенными криками в ночное небо.

- Догони меня, Ратия-а-а-а-р! – показалось ли мне, что ветер донес до меня ее голос?

- Вот же ведьма! Еще и глумится! – поравнялся со мной Доброслав, чуть ли не единственный человек во всей дружине, которого я мог назвать своим другом.

Значит, не показалось.

Я придержал коня, пустил шагом. Воины, привыкшие следовать за мной, сделали то же.

- Скрылась из виду, – озвучил очевидное Доброслав.

- Теперь придется долго-о-о-нько за ней гоняться, в чаще-то… - бородатый Долебор в сомнениях почесал затылок.

- Да уж, хорошо, коли не до утра, - поддержали его несколько дружинников.

- Да куда там! Ночь и до середины не достанет, как догоним! Не тягаться ее кобыле с нашими-то лошадьми! Наши-то, чай, повыносливее будут… - Доброславу всегда было свойственно надеяться на лучшее.

- Выносливее или нет, галопом больше не поскачем, - припечатал я, видя нетерпение своих воинов. Что-то подсказывало мне, что как раз с чародейкиной кобылой нашим боевым коням и не тягаться… - Видите, как вороны кружат? На рысях она идет. И мы так же будем.

- Правильно! Небось, остановится она рано или поздно! – поддержал меня дядька Валдай, один из самых опытных дружинников. Я покосился на него. Не хватало, чтобы он взялся обсуждать мои распоряжения.

- Ага! – расхохотался Доброслав над его словами,- не поесть, так в кусты по нужде! А тут и мы подоспели!

Я вздохнул. Не могу привыкнуть к простоте нравов местного воинства.

- Ну, поехали уже, что ли?

Мы пришпорили коней.

Ночь прошла однообразно. Несколько раз нам почти удавалось настичь беглянку, но в последний момент она успевала сорваться в галоп, – словно и не боялась напороться в темноте на сук какой, или что лошадь ее охромеет, ступив неудачно, - и оставляла нас далеко позади… И снова все повторялось, словно девчонка нарочно играла с нами, подпуская ближе, чтоб затем насмеяться.

Во мне медленно вскипала ярость, которую я – за неимением другого предмета – изливал на своих воинов.

- Сколько раз я должен упустить ее, пока вы научитесь как следует в седле держаться?

Ответом мне было лишь сбивчивое дыхание воинов. Я заставил своего вороного перескочить через подвернувшуюся рытвину и продолжал:

- Кто там загикал в последний раз, когда до девчонки рукой подать было? Кто? Кто тот недоумок, что догадался стрелу послать в девку? Ах, в кобылу? Идиот! Тоже мне, чудо-стрелок! Обещаю, настоишься ты у меня в карауле, как воротимся! Кому хватило ума мечом в щит вдарить со всей дури? Тебе, Перко? Решил нарочно предупредить? Вернемся в Довбуж – поплатишься, мало не покажется, клянусь тебе! Всех! Всех лишу жалованья! По кабакам да по девкам – это вы мастера, ничего не скажешь, а так…

Последние слова, хоть и сказанные в запале, были, тем не менее, справедливы. Моя б воля, вовсе не такую дружину собрал бы я в Довбуже… Но у Заслава Милованыча было на сей счет иное мнение, и мне, пришлому воину-наемнику, спорить не приходилось.

«А ведь не было еще за те шесть лет, что я служу в довбужской дружине, случая, чтобы боярские приказы такое рвение у меня вызывали! - пришло мне в голову. - Разве что…»

Да нет, оставаясь честным перед собой, следовало признать, что моя особая нелюбовь ко всем местным ведьмам-колдуньям и прочим знахаркам была здесь не при чем. Уж не вызов ли девчонкин так меня задел?

«Неужели теряю выдержку? Становлюсь, как эти…» - под «этими» я имел в виду, разумеется, своих соратников.

* * *

Тем временем рассвело. По всему выходило, что ведунью мы так и не догнали, и похоже, догнать уже не сможем. К этому времени почтивыдохлись и моя ярость, и моя готовность идти до конца. Одно только необъяснимое упорство да еще смутное чувство, что впереди что-то ждет, не давали мне отдать приказ о прекращении преследования.

И тут произошло нечто невероятное. Только что мы были в нескольких верстах позади беглянки, и вот уже- я глазам не поверил! – она рядом, только руку протянуть! И не одна! Бок о бок с ней скакала на белом жеребце жгучая темноволосая красавица, хохоча и выкрикивая что-то невразумительное. И наперерез им мчался отряд воинов – под стать моему, только, по всему, светоградский.

- Морок, морок! – заголосили мои ребята, непроизвольно удерживая коней.

Ну, в наваждения я не особо-то верю, так уж получилось…

- Чего ждете? За ней! – заорал я, чувствуя, как разом возвращаются и азарт, и кураж, и яростное желание доказать кому-то что-то.

Обе девицы: наша впереди, чернявая – за ней, - на всем скаку влетели в густой ельник, столкнув лбами моих дружинников со светоградскими всадниками. Мне повезло: я успел проскочить в стороне от образовавшейся свалки, и теперь сумел выиграть еще с четверть версты расстояния до беглянки.

Обернувшись, я увидел, что Валдай, Доброслав и Перко тожеразминулись со светоградцами и не отстают от меня.

- Эге-ге-гей! – закричал, оскалившись, Доброслав. -Гони! Гони-и-и!

Расстояние, отделяющее нас от чародейки, все сокращалось. Мы миновали какую-то речушку, опередив белого скакуна и его всадницу, и я мог в уже в мельчайших деталях разглядеть не сбавляющую хода Лирэю. Она обернулась ко мне, послав через плечо пронзительный, обжигающий, и в то же время непереносимо холодный серый взгляд. От этого взгляда кружилась голова, а перед глазами вставал образ пасмурного зимнего рассветного неба…

- Ратияр! Впереди! – предупреждающий крик Валдая вернул меня с небес на землю. Я всмотрелся. Ели. Вполне заурядные с виду ели. Ну, разве что повыше да пораскидистее окрестных. Ни зверя, ни чего другого, что могло бы представлять опасность,я не заметил. Только над землей, у корней, клубился густой белый туман – вполне обычное явление для рассветной поры.

Копыта чародейкиной кобылы уже взбивали его в пышную белесую пену.

- Стой! Стой, идиотка! – это заорал Доброслав.

- Куда прешь, дура! – не отставали от него Перко и Валдай. – Это же Туман! Не видишь? Пожирай-тума-а-ан!

Но всадница, на слыша предупреждений, уже потонула в поднявшемся от земли непроглядном мареве.

Я осадил коня, обернулся к своим воинам:

- Какой еще туман? Чего встали? Вперед!

Те оживленно махали руками, давая понять, что и сами не поедут, и мне ой как не советуют! Подоспевшие светоградские и наши, довбужские, дружинники, похоже, были того же мнения. Во всяком случае, ни один из них желания ехать сквозь туман не проявлял.

- Трусы! Навоз из конюшен выгребать будете! Из дружины выгоню! Всех! С позором! – уговаривать и понукать предателей времени не было. Пришпорив Чаруна, я махнул следом за успевшей скрыться из виду чародейкой, краем глаза подмечая, что светоградская беглянка сделала то же.

* * *

Сердце ухнуло в пятки, затем подпрыгнуло, норовя выскочить из груди. Чарун беспомощно заржал, не чуя под ногами землю, забился, захрапел, точно готовый пасть. Не было видно ни зги, но зато было отчетливое ощущение, что все вокруг вращается, скручивается, и что скручиваюсь я сам, и тело мое течет, словно расплавленное, и рассыпается стылым прахом в коловороте вечности…

Через наполненное мглой и небытием мгновение все кончилось. И это жуткое ощущение надвинувшейся смерти, и кручение, и мороз…

Я потряс головой: «Вот вам и пожирай-туман! Прожевал и выплюнул!»

Глаза медленно привыкали к тусклому, точно приглушенному или тоже вдруг решившему прикинуться мертвым, свету. Вороной мой прядал ушами и беспокойно пританцовывал под седлом.

Первое, что я разглядел – это стремительно удаляющийся куда-то под гору силуэт всадницы.

- Чародейка!

Я пришпорил коня, стремясь наверстать упущенные секунды погони.

Ельник, в котором мы скакали последние несколько верст, кончился, и теперь под копытами моего вороного расстилалась пыльная, ровная, окруженная редким чахлым кустарником дорога. На горизонте угадывались очертания небольшой крепостцы и не то городишки, не то деревни.

«Откуда бы? Не припомню я поселений в этой стороне.»

Да и вообще на поляндские земли мало походило. Небо было непривычным, словно протухшим, тучи – ноздреватыми, каких я никогда доселе не видел, и даже солнце, пробиваясь сквозь их пелену, лучилось по-иному.

«Опять?!» - промелькнула догадка, которую я поспешил отодвинуть на самые задворки сознания. Мне хватило и того, первого раза.

Я сконцентрировался на погоне. Расстояние до Лирэи снова начало сокращаться. В этот момент из-за поворота дороги, скрытого зарослями пропыленного кустарника, показалась изрядная толпа каких-то странных людей, во главе с косматым стариком, сжимавшим в руках длинный суковатый посох.

- Серость славим… кто не с нами, тот против нас… превыше всего… да не отличится никто… - донеслось до меня.

Старик, оживленно жестикулируя, что-то говорил, а однообразно одетые во все серое слушатели вторили ему, повторяя нестройным хором конец каждой его фразы.

Чтобы не сшибить их, моя чародейка была вынуждена резко дернуть поводья, от чего ее гнедая с хриплым ржанием взвилась на дыбы, загарцевала.

Старикашка с посохом престал размахивать руками, несколько секунд молча смотрел на Лирэю, ивдруг завопил что-то невразумительное про серость и ересь. Толпа немедленно отреагировала на его слова: несколько человек вцепились в гриву гарцующей гнедой, кто-то рванул из рук Лирэи поводья…

Кажется, та пыталась сотворить какое-то чародейство - если и так, то результата это не принесло: то ли серые были к нему невосприимчивы, то ли…

- Взять его! - Времени на размышления не дали. Скрутив мою беглянку, серые обратили внимание на меня.

Ткнув сапогом в лицо не в меру ретивому парню, протянувшему было руки к моему стремени, и рубанув направо-налево мечом, я вырвался из толпы. Состязаться в скорости со всадником они, разумеется, не могли.

Однако, сюрпризы на этом не кончились: навстречу мне из-за вершины холма скакала вторая, светоградская ведунья.

Я почему-то даже не удивился. Значит, из тумана удалось выбраться и ей. И ее тоже занесло в это забытое богами место.

- Можешь не спешить так. Погони за тобой уже нет, - проинформировала девица.

С высоты холма открывался прекрасный вид на дорогу и толпу серых, под заунывные стенания волокущих куда-то пленную чародейку. Меня, как воина, покоробило то, что никто из них даже не попытался подойти к тем, кто получил удар мечом. Мертвые или раненые - они остались лежать в пыли. Вторая странность заключалась в том, что, сколько я ни вглядывался в толпу, проповедовавшего что-то про серость старикашку так больше и не увидел.

- Чего ж красавицу-то не отбил? – продолжала ведунья. – Али силушки не хватило?

Да… Беседа обещала состояться теплая.

Глава 4 Невольные союзники

СТЕФАНИЯ

Ну и угораздило же меня рискнуть и в туман тот гиблый сунуться! Сперва показалось, словно - все! -смертушка наступает, нету у меня теперь ни тела, ни коня под седлом. Точка. Небытие и бесконечность.

Но не тут-то было! В какой-то момент я вдруг и теловновь почувствовала, и как Белогрив мой равновесие теряет, словно с крутой горы на всей скорости поскакать решил! Я ему силой своей ведовской помочь хотела, прошептала заклинание, чтобы ноги были крепки, не сломались ненароком… а вот нет, не сработало колдовство! Не испытала я власти над желанием своим, что превращаясь в намеренье, чудеса творит!

Но Белогрив и сам устоял, да и гора была не настолько и крута: просто холм большой, сплошь покрытый травой серой, сухой да пыльной.

И тут, как по заказу, слышу голос внутренний:

«Открой ворота,

Дверь открой -

За каждой ждет тебя изгой.»

«Ну надо ж так, -подумала я, - заклинание не сработало, а голос неведомый остался».

Но особо размышлять, почему так случилось, мне не давала окружающая меня обстановка. Где ельник дремучий? Где туман загадочный? Исчезло все.… А вместо этого трава сухая, чахлые кустики корявятся кое-где, и пыль, везде пыль… все это «великолепие» покрыто толстым слоем пыли.

Не припомню я в Чернолесьи такого уныния.

Тут внимание мое привлек шум, донёсшийся с противоположной стороны холма.

Я, спешившись, оставила Белогрива внизу, а сама на вершину взобралась. Когда на пузо ложилась, карабкаясь,мне пылюка эта в лицо взметнулась, запорошила глаза, закрыла обзор на мгновение.

Когда облакоулеглось и я проморгалась, - увидела, как ведунья светловолосая продолжает удирать от стражника довбужского , который вместе с нами в туман сломя голову ринулся.

«Вот, - думаю, - огляделись бы сначала, а потом гонки свои продолжили.»

Я ее понимала, конечно, я бы тоже в такой ситуации удирала, не мешкая. Но осознание, что я-то уже прочувствовала, что мы в необычном месте оказались, а они - еще нет, давало ощущение временного превосходства. И это помогало быстрее приспособиться к обстоятельствам.

* * *

В это время беглянка влетела на всем скаку в группу людей, одетых до того серо, в тон окружающему унынию, что я даже не сразу их заприметила. Не стоило и пытаться ихотличить одного от другого - до того они одинаковые все были. За исключением, пожалуй, одного величественного жилистого старика, который держал длинную палку вроде посоха магического или жезла. И вот этой штукойон вдруг ткнул в сторону ведуньи и неожиданно звучным голосом провозгласил:

- Вот она, еретичка! Хватайте ее! Это порождение святотатственной яркости! Да как посмела она нарушить нашу Серость святую! В тюрьму ее! Покараем ее! Принесем, дети мои, жертву Вечной серости, очистим душу еретички!

Мне даже со своей горки было видно, как сверкают огнем безумия глаза старика-проповедника, как трясутся длинные седые волосы.

- Покараем! Очистим душу заблудшую!

С десяток серых вцепились в лошадь ведуньи, стащили всадницу с седла и давай руки ей выкручивать!

Светлокосой все же удалось на мгновение вырваться, и скрестив руки над головой, она собралась закрутить ведовство какое-то, но не получилось у нее ничего.

- Гм, видимо, не у меня одной тут осечки выходят… - прошептала я вслух, с замиранием сердца наблюдая, как набрасывают моей сестре по Силе мешок на голову, как перекидывают поперек седла ее скрученное по рукам и ногам тело.

- Во дела... не повезло ей. А где же те, кто за ней гнался?

Я переключила внимание на поляндца, который махал мечом в десятке шагов от белокурой.

- Что, из двух отрядов ратников один этот за нами и сиганул? Самый храбрый, что ли? Или не в меру упрямый?

Тем временем поляндский дружинник, пнув одного серого сапогом, вырвал свои поводья из рук второго, рубанул мечом третьего, развернул своего коня вороного прочь из серой толпы, разя мечом всякого, кто пытался наперерез ему броситься. И помчался, куда глаза глядят, - а глядели они в мою сторону.

«Бежит? Видимо, не такой уж и храбрый, все же,» - ехидно подумалось мне.

А люди-то эти серые, едва воин вырвался, потеряли отчего-то к нему интерес, и к своим раненым товарищам, кстати, тоже. И под заунывные песнопения, на плач похожие, погнали гнедую по дороге неровной, отчего тело повязанной волшебницы то и дело подпрыгивало, наверняка сбивая ей дыхание.

Я вслушалась в слова песнопений:

«Вечность серую, непроглядную,

Славим, чтим, храним!

А что яркое, да нарядное -

Все в земле сгноим...»

Заметив, что стражник довбужский несется во весь опор и скоро поравняется со мной, я кубарем скатилась вниз к своему Белогриву! Вскочила в седло и, подождав пока поляндец появится в поле моего зрения, поскакала ему наперерез, крича:

- Эй, ты куда?

Воин натянул поводья.

- А, и ты тут!

- Можешь остановиться, - продолжала я. - За тобой уже нет погони.

Он оглянулся, стараясь не поворачиваться ко мне спиной, убедился, что погони за ним действительно нет, а серые люди направились в сторону видневшихся на горизонте крепостных стен... Я взглянула туда же. Властного старика с посохом, к моему удивлению, уже видно нигде не было.

- Чего ж не отбил красавицу-то?! Али силенок маловато?

Воин притормозил, и глянув на меня исподлобья, сказал:

- Не тебе о моих силах судить, колдунья! – мужчина хмуро ухмыльнулся - Или испытать хочешь?

- Я тебя не боюсь, воевода. Ведуньи мало кого боятся. Ведаешь ли про Силу отца-Неба?

- Силу, говоришь, ведовскую... Что-то не заметил я, чтобы помогло ваше хваленое ведовство Лирэе этой треклятой!

«Действительно, ведь она же спастись не сумела, хотя шанс был…» - подумала я. Объяснить наши осечки в магии, появившиеся с тех пор, как мы тут очутились, я не могла. Но об этом думать было рано. Хотелось до конца разобраться в более насущном вопросе: друг передо мной или враг?

Вслух я сказала, добиваясь ясности ситуации:

- А почему ведунья, - говоришь, Лирэей ее зовут? - от тебя убегала? И какие у тебя с дружиной были насчет нее замыслы?

- Да замыслишь против твоей ведуньи что-нибудь, пожалуй! Управитель наш с ней, как с чашей стеклянной, обращаться велел, непременно живой-здоровой доставить. Под страхом казни.

- Управитель? Зачем она ему? - мне стало еще интереснее услышать ее историю - памятуя о своей собственной.

- Почем мне знать? Наше дело маленькое. Велено доставить Лирэю из Ритении, охальницу эту, мы и доставляем... честь по чести.

- Так ты довбужскому управителю служишь? Тебя вообще звать как?

- Ну, зови Ратияр-воевода, – он выжидательно глянул на меня.

- Стефания. Ведунья, если не догадался еще… Небу служу… Вообще-то ты мог сделать что-нибудь, – вернулась я к прерванной любезностями беседе. - Ну, отбить ее как-нибудь...

- Одному-то? Да что толку, если бы меня сейчас вместе с ней с мешком на голове в каземат тащили? Даже если я в одиночку десятерых этих... Серых и стою... Ну так сама подумай: навалятся толпой, стащат с седла. Я ж не чародей, как некоторые, одним пальцем сорок лбов по кустам не раскидаю... Ты вот тоже что-то не вмешалась, а?

Я нахмурилась - зря он мне напомнил про потерю Силы. Закручинилась я от дурного предчувствия. Лирэя сейчас в казематах, а понять меня лучше, чем она, никто не сможет. И это еще больше травило меня тоской душевной да злобой на обстоятельства.

А ведь ей, ведунье Лирэе из Ритении, наверняка хуже, чем мне … Я-то на свободе, а она… Эх ну и свернули мы в ельничек!

- Замолчи, - вслух сказалая Ратияру. - Будь ты неладен!

Видимо, вышло резче, чем мне хотелось, потому что в ответ воин рявкнул:

- С чего мне молчать, а?

- Да хоть с того, что прокляну тебя силой Неба-отца!

- А чем же это я перед Ним провинился, чтобы Силой-то его меня стращать? Что-то не припомню вины своей… А хочешь, спроси у него сама, у Отца твоего, а? В этом месте вообще боги есть? «Или ты о том не ведаешь?» —последнее слово он произнес особенно насмешливо.

Приходилось признать – не вслух, конечно, - что в чем-то этот набыченный мужик был прав. Богов я и впрямь не слышала, только неведомый голос, что стихами разговаривает. Словно и впрямь не было никаких богов в этом месте….

Еще более пристально прислушалась я к своим чувствам, пробуя место это прознать да проведать… Но почти ничего не приходило мне, словно сон это... Пустота горькая, да имя мрачное… Пас-мур, что ли… А дальше… ну не шло! Не помогал мне отец-Небо. Не чувствовала я его.

- Правда твоя, ушла Сила, - пришлось согласиться мне.

Он помолчал, подумал…

- Давай договоримся: ты теперь не ведунья, а я - не воевода. Ни Силы, ни дружины… Но у нас есть общее дело: Лирэю из беды выручить и домой вернуться. А там посмотрим… Ты вот знаешь, где здесь Довбуж или Светоград? Вот и я не знаю… По всему выходит, что скорее эти серые до нас доберутся, чем мы сможем дорогу домой отыскать… Если еще и собачится будем… - с этими словами он выразительно махнул рукой и сплюнул под копыта коню.

- Ну, давай действовать вместе... – согласилась я. - Мы теперь побратимы, получается, по несчастию.

Мы пожали друг другу руки, скрепляя этот союз, и на душе сразу стало как-то легче… Наверное, от того, что в неприютном мире этом появилось что-то, что вселяло хотя бы тень уверенности и постоянства…

* * *

Я принялась обдумывать, как проникнуть в Серый город незаметно, и освободить ведунью Лирэю, чтоб уже вместе с ней дорогу в родной мир искать.

Краем уха я слышала, как Ратияр бормочет ругательства и ходит туда-сюда по тусклой траве, взметая краем плаща пылюку.

Я, понаблюдав за ним немного, не утерпела:

- И что ты мечешься, воевода наш расторопный?! Прекрати шуршать, от дум отвлекаешь! Снуешь, как суслик перед спячкой!

Ратияр остановился, уперев руки в бока, собрался ответить что–то не менее язвительное, но не успел…

- Так, - сказала я, наконец, поняв, что нужно делать. - Пошли.

Он вопросительно поднял бровь, и не подумав шелохнуться.

- Че стоишь-то? Я ж сказала, идем!

- Ты сперва поясни, куда да зачем … А то сунулись уже… Один-то раз… Хотелось бы знать, что ты придумала.

- Надо позаимствовать одежду у порубанных тобою Серых, переодеться, и разведку провести.

- Вот разведка – это хорошо, - Ратияр улыбнулся. Улыбка у него неожиданно оказалась хорошей, доброй. - Это правильно. Очень. А одежду… Не обессудь, ведунья… мародерствовать не буду. Не по-воински это, с поверженного врага порты снимать…

- Да ты!.. – онемела я на мгновение. – Да ты не умом ли тронулся?! Ты что, так и собираешься: в доспехах к ним сунуться? Что, не видел, как Лирэю за одно только платье черное повязали?!

- Ладно, права ты… Только не по душе мне все это…

Глава 5 В камере

ЗЛАТОБОР

Я сидел на кривом табурете, наблюдая за угловатым паучком, который деловито оплетал своей сетью решетку на и без того почти не пропускающем света оконце. Я размышлял о завтрашней казни и криво усмехался наивности схвативших меня фанатиков. Удержать меня в темнице - это еще более-менее реально. А как выведут меня на простор… Там уж…

Мои размышления прервали возмущенные женские крики; они приближались, становясь все громче и пронзительней.

О чудо! Засов темницы скрипнул, и в помещение влетела женщина с мешком на голове. Она неловко упала, яростно срывая тряпье, намотанное вокруг ее головы и продолжая ругаться. Я пригляделся украдкой: моему взору предстало красивое, несмотря на покрывающие его разводы грязи, лицо, белокурые волосы, растрепанные и спутанные, тонкая, но прямая фигурка…

Девушка подскочила к запертой двери, и забарабанила в нее кулаками.

- Выпустите! Выпустите меня немедленно, слышите? Я ведунья! Безбожники! – устав, она опустилась на пол, опершись о дверь спиной, и продолжила в таком положении, ударяя ладонями по железной оковке двери, - Я вас прокляну!

Реакции не последовало.

- Прокляну, говорю вам! Вы еще пожалеете!

Она сделала широкий жест рукой, озадаченно наблюдая, как ее пальцы взметнули облачка пыли.

- Ну где же Сила-то? Не может быть… Снова?

Какое-то время девушка плела магические фигуры, трясла и щелкала пальцами… - я с интересом наблюдал за ее попытками. Убедившись, что это бесполезно, и Сила не приходит, она встала и несколько раз пнула дверь каблуком.

- Мерзавцы! Негодяи! Чтоб вам пусто всем было! Земля не родила! Скот отощал!

Занятая своим делом, незнакомка упорно не замечала меня. Я подал голос, присоединившись к ее репликам:

- Да! И чтоб сгорели ваши серые души в адском пламени!

Девушка вздрогнула, замолчала, всматриваясь в сумрак, скрывавший меня. Я сделал шаг вперед, так, чтобы луч тусклого света, пробивавшийся через прорезанное под потолком окошко, падал мне в лицо.

- Приветствую тебя! - я поклонился, как и подобает дворянину при виде хорошенькой дамы. – Кто ты, прекрасная незнакомка, и каким судьбами занесло тебя в это безотрадное место? - спросил я участливо.

- Я? – переспросила девушка, непроизвольно стараясь разгладить ладонями подол своей вестальи. – Вообще-то в том обществе, в котором я привыкла вращаться, принято, что это мужчина представляет себя женщине… - Этот урок хороших манер в таком месте выглядел забавным. Я снова поклонился – она машинально присела в реверансе в ответ.

- Простите великодушно невежду, – я обезоруживающе улыбнулся. – Я Златобор, наследник… впрочем, уже наверное, никакой не наследник. Просто – Златобор.

- Лирэя. Ведунья. – коротко сообщила она в ответ, распрямив плечи.

Я вынул из кармана платок и протянул его

- Воспользуешься?

Девушка с благодарностью взяла платок, и несколько минут занималась тем, что приводила в порядок внешность. Наконец, видимо, сочтя, что все возможное сделано, она повернулась ко мне и светским тоном произнесла:

- А не скажешь ли ты, сударь, далеко ли от этих мест до Ритении, моей родины?

- Все зависит от того, как ты здесь очутилась, - честно ответил я, не желая напрасно обнадеживать ведунью.

- Как я здесь очутилась? – Она возмущенно фыркнула. - Уж не думаешь ли ты, что я действительно сделала хоть что-то противозаконное? И вообще, где это – здесь? И что это за странные люди? Уверяю тебя, я их впервые вижу, и понятия не имею, за что они меня…

- Ну, я и так вижу, что ты не из этих... – прервал я этот поток вопросов, - И поэтому повторю вопрос: как ты сюда попала?

- По-моему, это очевидно. – она выразительно показала на дверь.

- Хочу обозначить свою позицию: я в это место отправился намеренно, способ знаю один... Но не ожидал, что тут все так далеко уже зашло.

- Я тоже умею загадками разговаривать... Скажи лучше, здесь всех странников принято в тюрьму кидать?

- Практически. Вначале – в тюрьму, затем в змеиную яму.

Красавица вздрогнула, и я увидел, как расширились от страха ее зрачки. Она сложила руки, словно в молитве.

- Богиня? Почему я больше не слышу твоего голоса?

Подождав пока пройдет ее молитвенный порыв, я продолжил:

- Меня схватили те же фанатики, что и тебя. По их словам, за ересь, нарушающего святую Серость… или Серую святость? Словом, у них тут религия основана на спокойствии, так сказать, и глаза, и умственной деятельности... А я своим нарядом нарушил все возможные устои и попрал святыни, - я усмехнулся.

- Постой… Ты сказал, что намеренно сюда явился…Зачем?

- Друг у меня здесь… В беде.

- Понятно, - протянула Лирэя. – И все же, ты не ответил мне: что это за город, и как далеко отсюда до Ритении?

- Боюсь расстраивать тебя, но в этом мире нет ни Ритении, ни прочих городов, знакомых тебе!

- Как? – девушка растерянно моргнула.

- Ну… Это совсем не тот мир, который окружал тебя до того, как ты прошла сквозь туман.

- Откуда ты знаешь? Про туман и про…

Она побледнела, а затем едва слышно прошептала:

– Если это правда, то… - несколько минут Лирэя стояла неподвижно, как статуя, осознавая услышанное.

- Видимо, была веская необходимость кинуться в пожирай-туман? – спросил я понимающе, когда на щеки девушки начал возвращаться румянец.

- Пожирай… что?

- Или не знаешь о нем ничего? - тут уж пришел мой черед удивляться.

- Ну, - замялась Лирэя, - вообще-то, кажется, кто-то что-то такое кричал, когда я…Нет, не знаю… Так просвети, добрый молодец!

- Есть такие места, где пожирай-туман клубится, и туда не всякому ходить стоит, потому как это тропы в иные измерения, наверняка местные жители такие места называют гиблыми, ну или как-то в этом духе… Пройдешь через такое местечко - вернуться назад уже вряд ли сумеешь.

Девушка понимающе кивнула.

– Так это не сказки, значит? Но… а как же ты… и твой друг? Вы тоже через такой туман сюда попали?

- Почти. Друга зовут Ниэллар-чародей. Считается, что он искусный волшебник… хотя я бы сказал, что его основное искусство заключается в изощреннейшем умении попадать во всякого рода неприятности. Впрочем, друзей он тоже выбирать умеет. Выручаю же я его в который уже раз?!

- А он родом из этих мест? - перебила меня ведунья.

- Нет, мы с ним из иного мира, как и ты, впрочем.

- А как вас все-таки сюда занесло?

- Это долгая история, - я вздохнул. - Боюсь, до казни с рассказом не управлюсь! План у меня был... Как его отыскать и выручить... Назад вернуться.

- И как? - поинтересовалась Лирэя. – Отыскал друга?

- Нет... – грустно проговорил я. - Не успел. Схватили меня! И завтра в яму со змеями... Радует только одно: теперь у меня будет там компания, да еще такая приятная! – Я снова поклонился, но Лирэя, кажется, не оценила моего юмора.

Тут наш разговор прервали. В камеру заглянул тюремщик в сером балахоне, и бросил на пол что-то, что здесь, очевидно, считалось едой. Лирэя пнула это сапогом в обратную сторону…

- Ты чего добром раскидываешься! Жри, еретичка! А то змеи отощают…

- Змея не способна проглотить человека! Только укусить... – не удержалась Лирэя от наставительного, хотя и пропавшего впустую замечания.

Дверь со скрежетом закрылась, но прерванный разговор так и не возобновился. Ведунья с унылым видом думала о чем-то своем, а я перебирал в памяти все, что знал о Ниэлларе. В конце-концов, именно от него зависело, сможем ли мы вообще когда-нибудь покинуть это место.

Глава 6 Сообщники

ЛИРЭЯ

Все случилось словно бы в один миг: темнота, головокружение, жуткое чувство потери реальности, - и вот уже копыта Стрелы взбивают не туман, а серую пыль. Затем – толпа этих безумных оборванцев, и старикс дикими глазами… Я и понять не успела, как очутилась поперек седла с какой-то тряпкой на голове.

На дело рук Заслава-управителя это походило мало. Он, может, и негодяй, но чтоб умудриться сделать своих приспешников неуязвимыми к ведовской Силе, нужно что-то поболе затаенной злобы да черной душонки.

Я пошевелила руками, проверяя, насколько крепко стянуты веревки. Нет, бесполезно: не вырваться! Ослабить их мысленным повелением я тоже не сумела. Это обескураживало. Неужели нашелся в поляндских землях чародей, которому под силу разорвать невидимую нить, что связывает ведунью с Богиней?

Надеясь понять, кто стоит за моим похищением, я стала вслушиваться в то, что блажили эти ненормальные, которым пришло в голову наброситься на Посвященную. Впрочем, почему ненормальные? Факты доказывали, что их замысел оказался не таким уж и безумным.

- Многоцветие душу смущает, сердце в пекло страстей увлекает, вызывает желанья безумные, мысли будит в умах вольнодумные. Кто желает спокойствия высшего, тот не станет гнаться за призрачным… Искушений мир полон и мерзости. Мы утешимся в Истинной Серости, мы отвергнем желаний неистовство: краски яркие, зори чистые! Только серое, незаметное, непроглядное, неприметное...

Каждый куплет этой жуткой песни – если только вой и стоны можно было назвать пением – повторялся несколько раз, затем следовал новый, потом – еще, а через некоторое время все начиналось сначала. Убедившись, что ничего более толкового я не узнаю, я перестала слушать, но, как ни старалась, совершенно отгородиться от навязчивых стонов этих ревнителей Серости я не смогла.

От тряски начало болеть все тело. Стрела, умница, хоть и старалась ступать ровнее, но висеть на спине лошади – это висеть на спине лошади. Кто пробовал, тот поймет.

Совершенно одурманенная серыми виршами, измученная вынужденной неподвижностью в неудобной позе, я начала проваливаться в забытье. В короткие мгновения, когда особенно чувствительный толчок приводил меня в себя, мне уже не казалось, что окружающие меня люди безумны, а серость и безразличие начинали мниться желанными и притягательными.

«Становлюсь такой же… безликой?» - эта мысль меня напугала. Да что там: напугала! Привела в ужас! Огромным усилием воли я стряхнула наваждение. Видимо, исчерпав этим последние свои резервы, я окончательно потеряла сознание.

* * *

Очнулась я от того, что чьи-то руки швырнули меня на что-то твердое.

Первое, на что я обратила внимание: тишина. Никаких гимнов, никаких дурных голосов, настойчиво лезущих в сознание…

Впрочем, тишина длилась недолго.

Раздались чьи-то шаги, меня рывком подняли на ноги – только затем, чтобы вновь лишить равновесия…

- Как вы смеете, мерзавцы?!

Впрочем, в результате этих манипуляций мне освободили от веревок руки. Следовало ли счесть это хорошим знаком, я пока не могла судить.

- Молчи! – тот, кто снял веревки, больно ткнул чем-то в мне спину. – Здесь тюрьма, и значит, тебе следует молчать и думать о Вечном!

- О вечном проклятии для тебя, изверг! – я постаралась призвать Силу, но снова ничего не вышло.

- О Вечной серости, - уточнил тот же человек, грубо толкая меня куда-то вперед.

- Да чтоб вам из серости этой не выбраться!

Не знаю, что было смешного в моих словах, но тот, кто меня вел, или, скорее, тащил, только расхохотался.

Я продолжала выкрикивать проклятия, в надежде, что хоть кто-то услышит и придет на помощь, но тщетно.

Наконец, меня перестали пихать и дергать. По-прежнему болтающийся на голове мешок не помешал понять, что рядом открылась какая-то дверь. Через порог мне, по сложившейся традиции, нормально переступить не дали. Пришлось падать.

- Посиди тут, еретичка! Может, хоть напоследок смиришь душу свою да отринешь греховные помыслы! Небось, в яме-то со змеями недосуг будет! – напутствовал меня сиплый голос тюремщика под аккомпанемент скрипа дверных петель и лязганья засовов.

Я сорвала с головы пропыленное тряпье, вскочила на ноги и застучала кулаком в дверь.

Зачем? Ну, не то чтобы я надеялась, что мои крики и проклятия хоть как-то изменят положение, но нужно же было отвести душу?

- Негодяи! Чтоб вам пусто всем было!

- Да! И чтоб сгорели ваши серые души в огне полыхающем! – поддержал меня кто-то из-за спины.

Я вздрогнула.

Из глубины погруженной в сумрак камеры выступил высокий мужчина:

– Полностью разделяю твои чувства к этим… Но кто ты, прекрасная незнакомка, и каким судьбами занесло тебя в это безотрадное место?

Я в изумлении не сразу нашлась, что ответить.

- Я… Я как-то привыкла, что мужчины первыми называют свое имя, беседуя с дамами, - не слишком хорошее начало для светского знакомства, но ничего более умного мне в тот момент в голову не пришло.

Незнакомец слегка улыбнулся и с поклоном представился. Имя у него было хорошее, звучное: Златобор. Почему-то хотелось довериться ему: среди тех бездушных и злобных нелюдей, что окружали меня, этот случайный знакомый, узник и, возможно, преступник, казался единственным нормальным человеком.

Воспользовавшись любезно предложенным платком, я постаралась придать себе вид, подобающий служительнице Богини. За этим занятием я исподтишка разглядывала своего товарища по заключению.

Очень светлые, почти белоснежные волосы – довольно длинные и слегка вьющиеся. Волевое лицо. Решительный взгляд с проблескивающей то и дело искоркой лукавства. Я уже упоминала, что Златобор был высок ростом, и к этому он обладал мускулистой фигурой сильного, выносливого человека. Одежда на нем была совершенно обычной для какого-нибудь охотника или путешественника: тонкая, бывшая когда-то белой рубаха, добротный камзол синего сукна, кожаные штаны и сапоги, лоб охватывал тонкий кожаный же ремешок.

Держал он себя так непринужденно, словно мы находились сейчас не в темной сырой камере, а на торжественном приеме по случаю именин ритенийского герцога.

Пока я присматривалась к нему, он стал рассказывать о себе, о том, как попал в эту тюрьму… Я слушала, задавала вопросы…

Это было интересно, но не настолько все же, чтобы отвлечь меня от грустных дум о моих собственных трудностях, - до тех пор, пока он не обмолвился о… другом мире! Если верить словам Златобора, все, что окружало нас,было совсем не тем миром, в котором я родилась…

Эта информация была не то чтобы совсем невероятной: в любой деревушке можно было услышать рассказы о пропавших людях, вот так же, как я, отправившихся в незнакомый лес, да неосмотрительно забредших то ли в болото, то ли в пещеру… или в туман. И попадали эти горемыки, если верить россказням, прямиком в гости к феям! Ведуньи на счет этих сказок придерживаются того мнения, что, дескать, от пары лишних кружек хмельного не только в тумане заблудиться можно, а чтобы и впрямь в мир духов попасть – на то способности надобны.

Да ведь отличила бы я Навь от этого… Не похоже это место на тонкий мир!

Значит, правда?.. Вот только как осознать, что все происходящее – не сказка, не легенда, а на самом деле случилось, и не с кем-то, а со мной, и не когда-то, а прямо сейчас!? Это было так… так…

Додумать мне не удалось. Размышления были прерваны лязгом засовов и монотонным бормотанием вошедшего тюремщика. Теперь я смогла его рассмотреть: такой же невзрачный, ничем не примечательный тип в сером балахоне, как все, кого я успела повидать в… этом мире. За его спиной маячили такие же в точности фигуры: две или три.

«Монахи, что ли? - подумала я, вспоминая диковинное слово,некогда услышанное от торговца из дальних восточных земель. - Точно, боевые монахи».

- Вставайте! – скомандовал тюремщик.

В моем воображении нарисовалась полная змей яма.

- Куда это? – стараясь не терять самообладания, я подчеркнуто обратилась к Златобору, игнорируя серого.

- Кто ж их знает? – пожал плечами мой сокамерник.

- Шевелитесь, вы! И без разговоров! – тюремщик протянулся, чтобы толкнуть меня к выходу, но Златобор стремительным жестом перехватил его руку, отводя от меня удар.

- Чего? Да ты… - начал серый, натолкнулся на тяжелыйвзгляд узника и осекся. Златобор недобро щерился - и даже мне на какой-то миг вместо человеческого лица увиделся грозный звериный оскал.

Почуяв неладное, из коридора внутрь нашей камеры заглянули монахи-стражники, сжимающие в руках тяжелые суковатые посохи, которые с успехом можно было бы использовать как оружие.

Златобор шагнул им навстречу – те посторонились, пропуская его.

- Ну, ведите, - процедил он, сплевывая под ноги серым. – Если допрос, то советую говорить поменьше и ничего не пытаться им доказывать, - тихо произнес он уже в коридоре, дождавшись, пока я поравняюсь с ним, - их не убедишь, только обозлишь еще больше.

Сопровождавшие нас монахи зашикали, и дальнейший путь мы проделали в молчании. Толкать меня, правда, никто больше не осмелился.

* * *

Комната, куда серые привели нас со Златобором, была, хоть и плохо освещенной, но просторной и сухой. Это могло бы сделать ее почти уютной – в сравнении с нашей темницей, но странные приспособления, расставленные и разложенные вдоль стен, навевали нехорошие мысли. Пахло вездесущей пылью и… кровью, что ли?

В углу располагался высокий узкий столик с письменными принадлежностями, за которым восседал жилистый горбоносый мужчина в неизменном сером балахоне.

Нас вытолкнули на середину комнаты, так, чтобы мы оказались непосредственно перед горбоносым.

«Значит, все-таки допрос… - с облегчением подумала я. – Змеиная яма откладывается. Пока.»

Я оглянулась, и мой взгляд снова упал на зловещие приспособления у стен. «Возможно, я поторопилась обрадоваться,» - от этой мысли меня зазнобило, но Златобор тайком сжал мою руку, и его спокойный, уверенный вид вернул мне утраченное мужество.

Горбоносый, внимательно осмотрев по очереди меня и моего сокамерника – и, очевидно, не удовлетворившись результатом, с брезгливым видом прокашлялся:

- Начнем, пожалуй,.. – он смахнул что-то рукавом с поверхности стола, переложил с места на место какие-то бумаги, явно затягивая время.

Как ведунье, мне приходилось присутствовать при разнообразных дознаниях, учиняемых поляндскими и ритенийскими правителями для разбора жалоб и тяжб своих подданных. Поэтому я ожидала, что нас расспросят о том, кто мы, откуда, чем занимаемся… Но все это, кажется, не интересовало серых монахов. Горбоносый перешел сразу к тому, что считал самым важным:

- А скажите-ка Ордену, что еще, кроме распространения ереси многоцветия, вы замыслили учинить против святой Вечной Серости?

Я растерялась.

- Учинить? Вообще-то я ведунья, Лирэя из Ритении. Я здесь случайно и вообще ничего не…

- Молчать! – рявкнул горбоносый. – Отвечать только то, что велено!

Отдав это несколько противоречивое приказание, он принялся что-то записывать на лежащем перед ним листе бумаги.

- Вот ты, еретик, - ткнул он кончиком пера в Златобора, - говори, что за замыслы тайные ты скрываешь? Против Серости, против спокойствия, против святого Ордена и его магистрата?

Златобор только пожал плечами в ответ. Молчала и я.

- Не хотим говорить, али не помним? – горбоносый склонил голову к плечу и насмешливо скривил губы. – Должен пояснить: ваши ответы ровным счетом ничего не значат. Ни-че-го-шеньки! Ваша вина доказана и очевидна, стоит только на ваши одежды взглянуть. Но Серый Орден чтит традиции, и все, что положено, сделает: и суд, и допрос, и яму змеиную – все чин по чину! Что, любите змеек-то?

- Что ж, делайте, - Златобор снова равнодушно пожал плечами. – Только кто в итоге на своем поставит – это вопрос спорный. До Серости вашей дела мне нет, но и мешать себе я вам не позволю.

Услышав это, монах-дознатчик разразился хриплым каркающим хохотом:

- Не позволишь? Ну-ну… не позволит он! – вдруг, резко оборвав смех, горбоносый принял очень серьезный вид. – А в каком таком деле мог тебе помешать Орден вечной Серости? А? Небось, ва-а-ажное дело? И, готов поспорить, богоугодное!

Златобор с непроницаемым выражением лица отвернулся от дознатчика.

Тот снова застрочил по бумаге.

- Поня-а-атно. У-пор-ству-ет… Храбрый, видать! Да все тут смелые да храбрые, на допросе-то, а как рядом с ямой окажутся… и куда только смелость девается?! – Тюремщик и конвойные, до этого со скучающим видом подпиравшие стены по сторонам от двери, при этих словах оживились и захихикали. - Ну-ка, к столбу его!

Трое дюжих монахов, весело переругиваясь друг с другом, подскочили к Златобору, поволокли к установленному вертикально деревянному бревну, прижали к нему, прикрутили руки к верхушке.

Я почувствовала, как холодею внутри:

- Стойте! Не трогайте его!

- Ась? – горбоносый обернулся ко мне, но заговорил, обращаясь к конвойным, – Еретичка рот открыла, видали? Этот пока пусть повисит, подумает, а мы с девушкой побеседуем… - и снова гаденько заулыбался, словно происходящее чрезвычайно его забавляло. – Ну, еретичка, излагай, чего ради в одежды непотребные вырядилась?

Я постаралась ответить как можно спокойнее:

- Черный цвет вестальи – это символ. Тьма материнского чрева земли, откуда все в этом мире народилось на свет, - страдальческий стон Златобора заставил меня запнуться. Мой сокамерник выразительно вращал глазами, пытаясь дать мне понять, что я говорю не то. Поэтому продолжила я совсем не так уверенно, как начала. - Я служу ей.

- Что-о-о? – дознатчик даже привстал с места. – Служишь? Так значит, подослана!? Я так и знал! Так и знал! – кажется, он и сам не верил в такую удачу. – Оба! Вы оба подосланы! О, Серость вечная! Заговор! Говори, кто послал тебя и этого злодея беловолосого растлевать умы и души смиренных теней Серости? Где гнездо еретическое?

Я молчала – даже не потому, что на лице Златобора явственно читалось все, что он хотел, но не мог мне высказать, а просто потому что не знала, какой из домыслов горбоносого опровергнуть в первую очередь.

- Ну? Что молчишь?

Подражая Златобору, я пожала плечами.

Серый сделал знак конвойным, кивая на моего сокамерника:

- Так. Три удара этому… Для начала. Может, девушка снова говорить научится?

Монахи перехватили поудобнее свои посохи, приготовившись выполнить распоряжение, и я торопливо заговорила:

- Нет! Подожди, я объясню… Ты не понял! Нет!

Дознатчик покачал головой.

- Поздно, милочка, одумалась! Выполняйте, тени Серости! –я зажмурилась, но не услышатьзвук трех глухих ударов и сдавленное рычание Златобора я все равно бы не смогла.

- Ну, теперь слушаю тебя, - обратился ко мне дознатчик. – И впредь не забывай, что от твоих ответов зависит здоровье твоего сообщника.

- Мы не сообщники, я его и встретила-то… - увидев, что горбоносый вновь поворачивается к конвойным, я осеклась. – Ладно, сообщники! Я и он.

- Так, записываю… заговор. Продолжай, - горбоносый удовлетворенно покашлял. – Сразу бы так!

- Мы служим Богине, той, которую зовут Землёю-Матерью, и… - я задумалась, не зная, что бы такое ввернуть, чтобы этот блюститель интересов Серости вновь не приказал истязать узника, но неожиданно Златобор сам пришел мне на помощь:

- Это она, наша Госпожа, послала нас, чтобы насадить здесь греховное многоцветье! Она вообще цветы любит! Растут они у нее повсеместно…

- Да, - поддержала я. – В… в чертогах. Черные, как ночь, белые, как снег, и красные, как горячая кровь!

Мои слова произвели неожиданное впечатление на серых: монахи-конвойные побледнели и ахнули, и даже дознатчик перестал улыбаться.

- Да. И повелевает нам Госпожа наша каждодневно славить чудеса ее: зори алые, реки лазурные, зелень сочную и звезды ясные! – Златобор вдохновенно вещал, расписывая привольный полет чаек надморскими просторами, шелест прибоя и ласковое тепло золотых пляжей. Я невольно заслушалась, понимая, что мой товарищ описывает сейчас свою родину.

- Хватит! – перебил вдруг его горбоносый, скрежетнув зубами. – Все понятно. Орден вечной Серости постановляет…

Но дознатчик, в свою очередь, был прерван появлением в дверях еще одного монаха, который, торопливо к нему приблизившись, начал что-то шептать, оживленно жестикулируя и тыча посохом куда-то в потолок.

Выслушав его, дознатчик нахмурился, вновь повернулся к нам соЗлатобором, и слегка помявшись, возвестил исполненным серой заунывности голосом:

- А-кхм… ммм… значит, постановляет… Орден… Постановляет: вашей ересью займется Великий Магистр вечной Серости, чье досточтимое прибытие наполнит наши сердца безмыслием в самом скором будущем! Уведите еретиков до прибытия его серейшества!

И нас увели.

* * *

Очутившись в камере, я первым делом хотела осмотреть ушибы Златобора, но тот мягко, но решительно отстранил меня.

- Неужели госпожа ведунья за всю свою полную приключений жизнь так и не удосужилась научиться держать язычок за зубами? – тон был светским, но в словах сквозило неприкрытое ехидство. – Что, так необходимо было поведать Ордену о таинствах Богини?

- Прости… Трудно так сразу привыкнуть к здешним нравам. Я не думала, что мои слова поймут именно так… Я испугалась за тебя!

- Ой, я растроган до глубины души! Буду признателен тебе вечно! Теперь от нас и костей не оставят, понимаешь? - Златобор не обращал внимания на мои попытки оправдаться. – Просил же не откровенничать! Впрочем, о чем я? Я ведь всегда подозревал, что к хорошеньким белокурым головкам уши прилагаются исключительно для того, чтобы слушать любовные серенады!

- Пожалуйста, прости, - повторила я, являя самой себе чудеса смирения. За свою долгую жизнь, как выразился мой собеседник, мне не так уж часто приходилось просить прощения, тем более – дважды.

- Служит она Госпоже Земной! Ха! – не унимался Златобор. – Тьма порождающая у нее! Какая у этих Серых тьма?! Ни тьмы, ни света – одна серость эта вековечная, чтоб ее! Обратить их, что ли, в веру свою надеялась? - он горько усмехнулся. - Когда только высокодуховные жрицы усвоят: незачем о своей Богине каждому встречному в уши жужжать – собственная зад… голова целее будет!

- Вот как? – не выдержала я, - Хочешь учить меня, что мне делать? Да что ты о себе возомнил?! Предупреждал, да? А почему, хотелось бы мне знать, я вообще должна тебе верить? Что ты тут понарассказал? Что я в мир иной прямиком сквозь туман въехала? Да такому только трехлетнее дитя поверит!

Златобор хмыкнул:

- Трехлетнее? М-м-м… Ну, судя по твоему поведению на допросе, ты должна быть постарше… Лет на пять.

Я подскочила, задохнувшись от возмущения.

- А!.. А ты!.. Ну, раз ты тут большой и умный, может,ты уже как от Ордена уйти придумал?

- Гм… не исключено.

- А! Ты, небось, и дорогу в Ритению знаешь?

- И такую возможность я бы не исключал.

- И все это, - я обвела широким жестом каменные стены, зарешеченное окошко и окованную железом дверь, - тебе нипочем?! Да?

- Да! – он упер руки в бока и вперил в меня порнзительный взгляд. – Госпоже ведунье угодно сомневаться?

- Угодно! Может, тебя эти… Серые нарочно ко мне подсадили, чтобы… ну, не знаю… чтобы выведать у меня что-нибудь!

- Значит, сомневаешься? – глаза Златобора вдруг налились зеленоватым свечением. – Отлично! Так я покажу!

Он начал стаскивать с себя камзол, запутался в рукаве, рванул его с проклятием. Следом за камзолом на пол полетели рубаха и сапоги. Мужчина принялся расстегивать ремень.

Я в изумлении наблюдала за его действиями.

- Ну, сейчас увидишь! Сейчас ты увидишь! – повторял, кипятясь, Златобор: ремень не хотел поддаваться.

- Что?.. Что ты делаешь?

- Раздеваюсь. Одежду жалко портить. Еще секундочку. Только, умоляю, не пойми меня превратно. А то еще крик поднимешь, а я бы этого не хотел… - он нарочито кашлянул.

- Что? – только и смогла выговорить я.

Мой сокамерник как раз справился с ремнем.

- Отвернулась бы? Я, вообще-то, не достоинства свои показать собрался… Хотя смотри, не возражаю… - он вдруг весело подмигнул мне. Я почему-то тоже непроизвольно улыбнулась, заразившись, должно быть, его бесшабашным весельем. – Только предупреждаю: не пугаться и не вопить на всю тюрьму! Так ты отворачиваешься? Или как?

Я в некотором замешательстве покачала головой и встала лицом к стене. Златобор чем-то зашуршал, громко засопел…

- Ну? – не выдержала я. – Можно уже?

Ответом мне послужил не то рык, не то клекот. Я обернулась.

Передо мной стоял зверь.

Подобного чуда мне никогда раньше видеть не доводилось. Даже в самом подробном бестиарии, из тех, которыми располагал Ведовской Круг,о таком упоминалось лишь вскользь, да и то, скорее, как о плоде человеческой фантазии, нежели как о существующем животном.

Грифон!

О да, теперь я совершенно точно знала, что они обитают где-то в далеких мирах, отделенных от нашего чем-то большим, нежели пространство и время.

Стоящий передо мной грифон горделиво переступал когтистыми лапами, точно приглашая полюбоваться им. Он был так великолепен, что я не почувствовала ничего, кроме восторга – хотя, возможно, и стоило бы испугаться: грифон так и лучился силой и мощью грозного, уверенного в себе зверя.

Белоснежные крылья, нежно-палевая, почти золотистого оттенка шкура, мускулистое тело, серые с изумрудными искорками глаза на благородной морде, оканчивающейся сильным острым клювом.

- Златобор? – с запинкой произнесла я.

Зверь лукаво посмотрел на меня и кивнул.

Демонстрируя себя во всей красе, он вскинул голову, и я, ахнув, отскочила: из-под гривы встопорщились длинные острые иглы, образующие шейный гребень. Не удовольствовавшись, видимо, произведенным эффектом, Златобор щелкнул хвостом, и из кисточки на конце выскочила такая же поблескивающая золотом игла.

- Сударыня убедилась? – прозвучала в моем сознании чужая речь. Он был сейчас полностью открыт мне, и я могла видеть: все, что говорил мой сокамерник, было правдой.

- Так ты с самого начала мог… так!? – я, как и грифон, попыталась перейти на безмолвный обмен мыслями, но это мне не удалось – как не удавалось ни одно колдовство с тех пор как я попала… сюда.

- Мог, в принципе. Когда меня фанатики серые хватали – не успел. А потом поздно было. В камере, как видишь, не полетаешь. Я собирался выбрать момент завтра, когда нас поведут… ну… казнить.

Я покивала головой, осмысливая увиденное.

- Значит, вот как ты нашел путь в этот мир, да?

- Все грифоны чуют места, где истончается грань между мирами.

- Как тот туман? А дорогу в мой мир ты найти смог бы?

- Боюсь, Лирэя, - мысли Златобора затеплились неподдельным сочувствием, - здесь все врата открываются только внутрь… Но это не значит, - торопливо прибавил он, - что отсюда нельзя выйти. Просто путь из сна будет… более долгим.

- Ты сказал: из сна?

- О, госпожа ведунья, не все сразу! – грифон потряс головой и подмигнул мне. – Надеюсь, ты достаточно увидела, чтобы не обвинять меня в пособничестве Ордену? Тогда, с твоего позволения, я хочу вернуть себе человеческий облик.

Он переступил лапами.

- Так ты не возражаешь? – еще раз спросил он.

Я кивнула.

- Ну так…

- Ах, да! Конечно же… - спохватилась я, отворачиваясь к стене.

Глава 7 Серый орден

РАТИЯР

С первых же минут Стефания принялась острословить и раздавать указания. Я мог ее понять: несладко, видать, приходилось ведунье, вот и щетинилась, как еж. Не самое лучшее качество для соратника.Но выбирать не приходилось.

В одиночку и думать нечего было вытащить из передряги Лирэю; а то, что нельзя оставить ее как есть, в руках помешанных на серости и святости оборванцев, негласно подразумевалось с самого начала.

Нами обоими подразумевалось, кстати. И ладно бы рвением выручить Лирэю пылала Стефания, - с ней все понятно. Но и меня, видать, крепко зацепило нахальство беглой девицы. Настичь ведунью я, кажется, хотел даже сильнее, чем Стефания – спасти.

Сделать это было совсем не просто. В незнакомом месте, среди всех этих странных людей, от которых я не знал, чего ждать… Тут бы богатыря былинного… Но выполнить его, богатырскую то есть, работу предстояло все же нам вдвоем со Стефанией. Численный перевес врагов был налицо, и действовать нужно было очень осмотрительно, как бы не рвалась в атаку пылкая Анечка.

Отвергнув несколько с ходу предложенных ею планов, отличавшихся, как один, отчаянной дерзостью и совершеннейшей невыполнимостью, и обвиненный в ответ в черствости и бездушии, я уже собрался взять бразды правления в свои руки, и предложить что-нибудь более скромное и тихое, но эффективное, как тут Стефания, поостыв, сама высказала нечто вполне разумное.

Разведка!

Собрать побольше сведений нам и впрямь бы не помешало.

Условившись о встрече, мы спрятали лошадей в чахлой рощице и разошлись. Стефания – в город, с жителями пообщаться, а я собирался проникнуть во внутреннюю крепость. Если где и могла находиться пленница, то только там. Остальные сооружения, насколько можно было их обозреть – а труда это не составило – выглядели до того хлипкими, что устроить там темницу не могло прийти в голову даже таким безумцам, как Серые.

* * *

Крепость – или Обитель Теней, как ее называли местные – располагалась, подобно большинству виденных мной крепостей, на холме, возвышавшемся в центре серого городка, и была обнесена двойным частоколом из грубо отесанных бревен.

К слову, сам городок, в отличие от цитадели, никак защищен не был. Воинский опыт подсказывал мне, что это могло говорить либо о том, что войн и набегов в этих местах не случалось, либо о том, что хозяевам города безразлична судьба простых его обитателей.

Запрокинув голову, я оценил высоту крепостного частокола. Прилично. По внутренней насыпи как раз прошелся дозорный, неодобрительно скривившийся при виде меня. У ворот стояли четверо караульных-Теней – все в одинаковых серых балахонах до пят и с суковатыми палками в руках.

Не-ет, для людей, которые ни с кем не воюют, здесь слишком хорошо защищаются. Неужели от горожан? Мысль о возможности народных мятежей в таком месте не показалась мне слишком уж невероятной.

Постаравшись придать себе как можно более праздный вид, я несколько раз прошелся вдоль стены, поджидая время, когда покажется новый дозор. Выяснилось, что стены обходят раз в полчаса или чуть меньше. Трое Теней, по местному обыкновению завывая что-то благостное, неторопливо прошествовали мимо меня.

Пользуясь случаем, я рассмотрел их вооружение: все те же палки, слишком длинные для дубинки, слишком короткие для посоха. И корявые, к тому же. Кажется, ни луков, ни самострелов у них не было. Учитывая, что магия здесь почему-то не действовала, такая небрежность выглядела нелепой и наводила на подозрения, что парочка козырей в серых рукавах могла-таки оказаться.

Нужно было как-то проникнуть внутрь. Я еще некоторое время потолкался у караулки, прислушиваясь к разговорам мающихся от безделья Теней и простого люда.

Судя по всему, каких-то особых допусков или паролей, чтобы пройти в крепость, не требовалось: простые горожане – от членов Ордена их отличало то, что вместо длинныхбалахонов они были одеты в штаны и подпоясанные вервием рубахи, - все время проходили через ворота, достаточно было назваться торговцем, посыльным или мастеровым и предъявить для досмотра свой товар.

Неподалеку - в квартале от крепостных ворот – обнаружилось и то, что существенно облегчало мою задачу. Кабак многозначительно назывался «Пьяный Свин», и был, судя по всему, излюбленным местом, гдездешний люд прожигал время и нажитые деньги.

Я шагнул внутрь, и тут же десятки глаз выжидательно уставились на меня.

- Да здравствует Орден вечной Серости! – с нажимом проговорил стоящий за стойкой хозяин забегаловки.

- Угу, - буркнул я в ответ. – Да здравствует.

Провожаемый неодобрительными взглядами, я плюхнулся за столик, изображая тяжелое похмелье.

Еще в дверях я заприметил изрядно пьяненького торговца, как нельзя лучше подходившего для моих целей, и теперь дожидался, пока тот дойдет до нужной кондиции.

- Благая Серость! – однообразие возглашаемых тостов нагоняло на меня уныние. Разговоры посетителей вертелись вокруг суда и казни двух опасных преступников и еретиков. Одним из них, почти наверняка, была наша Лирэя, но вот кто был вторым? Экзекуция, по словам местных, была назначена на завтрашний полдень. Так или иначе, нам со Стефанией следовало поторопиться: времени на то, чтобы спасти ведунью, оставалось в обрез.

Каково же было мое изумление, когда на пороге кабака возникла ладная Анина фигурка! Легка на помине!

- Самого крепкого из того, что есть в ваших подвалах, мне и моему другу! И побыстрее! – рявкнула она на бегу хозяину пивнушки, и приземлилась за мой столик, продолжая что-то без умолку тараторить.

- Стефания, не голоси, это я! И, представь, пытаюсь не привлекать к себе внимания!

Не выказав и тени смущения, девица прыснула в кулак.

- Вот так встреча! Ты тут что делаешь? Никак пьешь?

В этот момент служка как раз принес и поставил на стол перед нами местное плохо пахнущее и мутноватое пойло. Ведунья подозрительно заглянула в свою кружку, поморщилась, затем мужественно проглотила ее содержимое.

- Ну как? – ухмыльнулся я, не прикасаясь к стоящему передо мной угощению. – Если бы такое можно было пить, я, может, и попробовал бы…

Стефания начала какую-то беседу, а я, рассеянно отвечая, напряженно ловил любое движение местной публики, которое могло таить в себе угрозу.

Какой-то припадочный малый нетвердой походкой подошел к нашему столику, покачался, нависнув над Стефанией, в аккурат так, чтобы его глаза находились напротив ее тугой груди. «Ну, без драки не уйти», - промелькнуло у меня в голове. Не сводя с него пристального взгляда, я, как бы ненароком, поддернул рукава рубахи, обнажая мускулы на предплечьях. В Довбуже это, как правило, отрезвляюще действовало на досужих задир.

Но обитатель серого города понял это по-своему. Вращая глазами и кривляясь, он откинул полу своего плаща. За пазухой парня тускло поблескивал нож.

- Ну? – подмигнул он мне. Приготовившись отвести удар, я медленно поднялся из-за стола, отстраняя руку ведуньи, которая дергала меня за рукав, пытаясь усадить на место. – Будешь брать, что ли? Три медяка.

Я оторопел.

- Он тебе предлагает купить его! – громким шепотом проинформировала меня ведунья.

Малый, меж тем, не глядя на девушку, протянул руку к моей кружке, трясущимися пальцами обхватил ее, осушил одним глотком, крякнул и провел ладонью по губам, демонстрируя полное довольство жизнью, - и удалился восвояси.

Вскоре кабак покинула и Стефания, оставив меня, наконец, в одиночестве и тишине.

Тем временем мой торговец окончательно потерял чувство реальности. Подвывая что-то ипокачиваясь в такт этим завываниям, он отправился на задний двор, где стояла бочка с водой. Бедолага обнял ее, словно родную, пробормотал что-то и опустил лицо в воду. Он не поднимал головы довольно долго, так что я уже начал думать, что мне может и не понадобиться что-то еще делать с ним, но тут детина с громким фырканьем распрямился, глотнул воздуху – и снова ухнул лицом в бочку. На этот раз освежающая процедура длилась еще дольше.

Подивившись живучести местных забулдыг, явыбрал момент, втихую скрутил торговца – тот даже не сопротивлялся - и пристроил его в канаве за отхожим местом.

Теперь никто, кроме меня, не претендовал на тележку, доверху нагруженную разнообразной посудой: горшками, мисками, плошками. Завладев всем этим имуществом, я теперь ничем не отличался от прочих посетителей Обители Теней.

Любопытства ради я повертел в руках толстобокую чашку. Добротно сработано, но… без души. В самый раз, чтобы разбить и не пожалеть. Ни тебе узора, ни росписи. Неужели Тени довольствуются таким вот? Орден-то, вроде, не бедствует…

* * *

Едва дверь «Пьяного свина» со скрипом затворилась за моей спиной, я испытал облегчение: смрадный воздух, смрадные взгляды, смрадные мысли завсегдатаев отрезало от меня серой завесой уличной пыли.

Я подкатил тележку к крепости, склонил пониже голову и забормотал фразу, которая тут, кажется, служила и приветствием, и выражением благодарности, и даже для крепкого словца употреблялась.

Караульный сплюнул под ноги стебель какого-то растения, который он тщательно пережевывал, пока я изливал славословия вечной серости, и лениво поцедил полагающееся:

- Серость да пребудет вечно…

Он внимательно осмотрел меня с головы до пят – я мысленно взмолился Богине, чтобы подвешенные вдоль спины на ослабленном ремне ножны не слишком выпирали из-под мешковатой плохо сидящей рубахи и запыленного плаща.

- А что, серый брат, хорошо торговлишка-то твоя идет? – похоже, караульный был в настроении поболтать. И мне это совсем не нравилось. Не хотелось сморозить какую-нибудь глупость и вызвать подозрения.

- Да как у всех, - осторожно ответил я, уяснив за проведенное в городе время, что выделяться из толпы считалось тут тяжелейшим грехом.

- Значит, так себе, - караульный сказал это таким тоном, что я не понял, сочувствует он или радуется за меня.

- Да-а-а уж, - как можно неопределеннее протянул я. К счастью, караульный не ждал от меня большой изобретательности в поддержании беседы. Скорее, ему самому хотелось излить душу первому встречному. Оказывается, болезнью под названием «скука» страдают служивые всех миров. Во всяком случае, местный ничем не отличался от довбужских.

- Эх, везет вам, горожанам… Все за вас Серый Орден делает: и о хлебе насущном заботится, и от врагов защищает, и даже души ваши от еретического искуса бережет!

Я подтверждающе покивал головой, изображая преданность и благодарность Ордену.

- Во! – мой собеседник со значением поднял палец. – А вы не цените. Все норовите нажиться на нас! Цены на свое барахло ломите! А ты думаешь, монахом-Тенью легко быть, а?

«Значит, духовно-воинский орден? Одна-ако!» - что-то в этом роде я и подозревал, и тем приятнее было получить подтверждение справедливости своих догадок.

- А что, - рискнул я подначить караульного, - вы ж не пашете да спину в мастерской не гнете.

- Да что б ты понимал, в монашьей жизни-то! У нас свои тяготы, - он с преувеличенно тяжелым вздохом упер свою палку (или все же посох?) концом в землю. – Вот ты говоришь, спину гнуть. А ты пробовал вот так, как я, в карауле стоять? А?

Стоять в карауле я, разумеется, пробовал, и еще как, но сообщать об этом Серому монаху не собирался, и поэтому мотнул головой.

- Молчишь? То-то. А ежели выпадет кому стражу нести в аккурат когда Магистр изволит в блаженной серости своей нас посетить, тогда вообще хоть вешайся! Если б не многоцветье, душе за такое обещанное, я б, знаешь, вот прямо завтра бы и повес…

- Магистр? – перебил я разговорчивого караульного, припоминая все, что знал об устройстве монашеских орденов у себя на родине. – Это ты главу Ордена в виду имеешь?

- Да какой он тебе «глава ордена»?! Он тут вообще над всем глава! Пасмур наш, благодетель, Великий Магистр Вечной Серости! Ты откуда вообще такой взялся, Пасмура не знаешь?

- Э-э-э… - замялся я, - так ведь Великий, а ты говоришь просто: магистр. Мало ли какие магистры бывают?

- Хм. А ведь и впрямь, - монах-караульный запустил руку в свою шевелюру. – Но ты это… все равно… прикуси свой язык-то! Ишь, разболтался, бестолочь! Или в яму змеиную захотел? Яму-то недолго устроить! Хоть прямо завтра! А что, завтра хороший день для ямы: Великий Магистр как раз будет в Обители, вот и посмотришь на него напоследок! – он хохотнул, видимо, довольный своей шуткой.

- Ну, может и не из ямы, а хочется взглянуть на главного надо всем! – вздохнул я как можно простодушнее.

- Ну так за чем же дело стало? – смилостивился караульный. - Приходи завтра утречком вот прямо на это место – и дожидайся. Если повезет, увидишь Великого Магистра.

- А как он выглядит-то? Не спутаю я его с кем? Небось, много народу-то в Обитель ходит…

- А вот как выглядит он, этого заранее не скажешь, - принялся просвещать меня монах, раздувшись от гордости. – Я его трижды сподобился увидеть – и всякий раз по-иному он выглядел! Пасмур наш Великий – он мастер обличья менять. По одному и узнаем: по благости серой, что во взгляде и движениях его сокрыта. Как увидишь, что в прохожем Серость Святая так и скукожилась – знай: это он!

- Серость да пребудет вечно, - только и оставалось вымолвить мне.

Поразмыслив немного и придя к выводу, что целовать руку монаху было бы слишком нарочитым жестом, я ограничился простым поклоном и покатил тележку внутрь Обители Теней.

* * *

Изнутри частокол, как я и предполагал, был укреплен земляной насыпью. К ней прижимались рядком кособокие постройки, видимо, хозяйственного назначения. Впрочем, некоторые из них вполне могли бы быть жилыми бараками – если бы нашлись люди, согласные обитать в такой тесноте и убогости.

Как бы в противовес этим сараюшкам, посреди просторного внутреннего двора возвышалось мрачное, угловатое здание, выстроенное, правда, из кое-как подогнанных один к другому серых камней. К стенам громадины лепились несколько башен, но ни одна из них не могла служить для содержания пленных: на окнах не было решеток, а стены были настолько неровными, что спуститься по ним не составило бы труда даже хромому или однорукому.

Именно вокруг центрального сооружения разворачивалась жизнь Обители. В распахнутые настежь двери то и дело вбегали какие-то люди, чтобы тут же выбежать назад и исчезнуть в толчее. Тесная площадка, примыкавшая к дверям, была забита такими же тележками, как та, которую, стараясь объезжать стороной самые зловонные кучи мусора, вез я сам. Столпившиеся рядом торговцы приглушенными голосами восхваляли Вечную Серость и приглашали взглянуть на свой товар. Несколько облаченных в неизменно серые балахоны Теней неторопливо прохаживались меж телег, беседуя друг с другом и время от времени удостаивая своим вниманиемнизко кланяющихся горожан. Проход в дальний конец двора перегораживала шеренга вооруженных посохами монахов.

Я пристроился с краю толпы торговцев, стараясь ничем не выделяться на их фоне, и исподтишка озираясь по сторонам. Где же темница?

Понять это, оставаясь на месте, было нельзя.

Я выждал удобный момент, и обратился к монаху, остановившемуся, чтобы повертеть в руках одну из моих глиняных мисок:

- Да святится Серый Орден! – тот милостиво кивнул, ожидая продолжения. – Видишь ли, серый брат, у меня есть один очень сложный вопрос…

- Ты можешь задать его, серый брат, - ответствовал монах, возвращая миску на место. – А неплохие у тебя плошки. Вполне себе этак… безликие…

Очевидно, последнее следовало счесть комплиментом, и я, сделав шаг к монаху, рассыпался в изъявлениях благодарности. Я говорил долго, прочувствованно, многословно – и к концу этого выступления уже стоял бок о бок с Серым, с таким видом, будто прогуливаться рядом с ним – самое естественное занятие для торговца посудой.

- Так о чем ты хотел спросить, серый брат? – поинтересовался монах, поигрывая посохом. – Говори, Серость услышит тебя.

- Видишь ли, есть у меня мечта… - я сделал паузу, незаметно направляя поступь своего собеседника в сторону непонятного назначения построек в дальнем конце крепостного двора. – Я возжелал посвятить себя вечному благосерому служению.

- Хочешь стать тенью? – проявил догадливость Серый. – Похвально, похвально! За чем же дело стало? Новичков ведь ежедневно на площади набирают. Приходи – да вступай в Орден.

- Да сомнения меня гложут, - проговорил я заунывно, увлекая монаха сквозь цепочку охранников дальше, к конюшням. Охранники, посторонившись ипропустив нас обоих, вновь сомкнули шеренгу. – Не в искушение ли впадаю?

- Да какое ж искушение может быть в служении Серости?

- Как какое? Может, я выделиться захотел? Среди прочих? Все обычной жизнью живут, а я… - заглядывая в стойла, я вдруг увидел знакомую кобылу, мирно стоящую бок о бок с тонконогим долгогривым жеребцом серебряной масти.

- Гнедая!

- Что?! – удивленно переспросил монах.

- Седая, говорю, вечность! Ты принесла мне счастье! – Не знаю, Серость или нет, но кого-то из богов я определенно должен был поблагодарить: я не ошибся, в конюшне Ордена и впрямь стояла лошадь Лирэи. К моему изумлению, никто даже не потрудился снять с бедного животного упряжь или хотя бы ведуньину седельную суму. Значит, поблизости следовало искать и мою чародейку.

- Ответь мне, о серость, не греховного ли возжаждал я? – картинно протянув руки в направлении самой высокой крепостной башни, я еще раз пересчитал стойла, чтобы убедиться, правильно ля запомнил, в котором из них держат лошадь Лирэи. – Не гублю ли душу свою я желанием таким!?

- Что ты! Да в самом Оплоте Безразличия, - монах кивнул головой в сторону возвышавшегося над площадью здания, - мало найдется Теней, более благосерых, чем ты, брат мой!

- О, благодарю, благодарю тебя! – припав к руке монаха, я тихонечко повернул его, направляя нашу экскурсию туда, где виднелось последнее неосмотренное мной строение. – Не подскажешь ли еще, чем могу я лучше всего услужить Серости Святой? Или, как прежде, тележку с посудой возить?

- Ну… Пожалуй… - Серый надолго уперся взглядом в землю, соображая, чем еще может заниматься торговец, кроме как с тележкой разъезжать.- Это зависит от твоих умений. Чему научился – то и предлагай Ордену. Но запомни: никто в Ордене тележки не возит. И ни к чему нам разнообразие это! Можно в писари пойти, можно хозяйством заниматься, счета разбирать. Можно с посохом в руках на страже Серости стоять.

- Воинов-то, поди, в Сером Ордене больше всего, - ухватился я за возможность вызнать, насколько хорошо защищена Обитель.

- О да! Воины угодны Серой Вечности – почитай, чуть не каждая Тень носит боевой посох.

- Чем же они занимаются? С неверными сражаются? – предположил я, вспоминая, о чем болтала Стефания, сидя в трактире за моим столиком.

- Бывает, и сражаются. А сегодня стерегут этих цветомерзких отступников!

- И много их?

- Еретиков-то? Двое всего, - Тень на минуту погрустнел. -Зато каких! Видел бы ты их: рожи страшные, глазищи так и зыркают, одеты - тьфу! Дрожь пробирает! Редко таких встретишь.

Я видел – по крайней мере одного, точнее одну, еретичку. Более того, я точно знал, что действительно, встречать мне доводилось нечасто… такую красоту. А пожалуй, и вообще не доводилось. Ни в поляндских землях, ни в приграничье, ни на родине…

Но вслух свое мнение высказывать, понятное дело, я не стал.

- Я, вообще-то, хотел спросить, много ли Теней стерегут еретиков? Надежно ли? А ну как те вырвутся?

- Да не боись! – я впервые увидел, как житель серого города засмеялся. – Не сбежать им! Вон на воротах в Обитель караульных два человека, да вокруг стен патруль ходит – по трое, а по ночам по пятеро монахов. Ну, и в самом каземате – во-о-он он, видишь? – как положено, дюжина воинов стережет!

Мы приблизились к невысокому сооружению в два этажа, нижний из которых был почти до верхушек окон врыт в землю. От прочих построек Обители Теней его отличала основательность каменной кладки и присутствие на стенах следов штукатурки. По мере приближения к этому зданию я все отчетливей ощущал запах разложившейся плоти.

- Да, точно, это Дом Горькой Доли, - пояснил монах в ответ на мой вопрос. – Тут у нас еретики содержатся. До казни, - он махнул посохом в сторону зияющей в земле ямы. – В яме змеиной!

«Сам уже догадался!» - подумал я, прислушиваясь к тихому шипению, доносившемуся со дна. Зловоние, кстати, шло оттуда же.

- Братья-дознатчики тут работают. И суд тут же вершится. И на казнь отсюда же ведут, - с видимым удовольствием перечислял мой проводник, не переставая тыкать посохом в сторону каземата. – Видишь, и мостки для публики новые к частоколу пристроили. О вас только и радеем… не цените… Старый-то помост, помнишь, небось, как упал, да народишко-то подавил? Нет? Не помнишь? Ну ладно… Так о чем бишь я? А да! Пусть смотрят: зрелище-то назидательное! А от нас не убудет… Вон, даже наклонным помост сделали, эк воздымается-то! Все для удобства горожан!

Не знаю, как горожанам, а мне лично возразить было нечего: то, что шаткие и даже на вид плохо склоченные мостки и впрямь уходили ввысь почти до самой верхушки крепостного вала, было очень удобно. Прежде всего для тех, кто собирался покинуть Обитель, не спросив согласия Теней. Эх, сюда бы веревку покрепче – и…

Мы с монахом как раз совершили полный круг по двору. Единственное, чего можно было бы желать в дополнение к достигнутому, – это осмотреть каземат изнутри и разведать дорогу к камере, в которой содержали ритенийскую ведунью. Однако тут я был бессилен что-либо предпринять в одиночку.

- Спасибо за беседу, - почти искренне поблагодарил я, отыскивая глазами свою тележку. – Было очень познавательно. Непременно воспользуюсь полученными сведениями!

Монах пожал плечами и, бормоча что-то о блаженстве нежеланий и нежелании блаженства, пошел своей дорогой. Иронии моей он, кажется, не уловил.

Вечерело. Пора было отправляться к условленному месту встречи со Стефанией.

* * *

За моей спиной лязгнули, закрываясь, ворота Обители Теней.

Я задержался на некоторое время у крепостной стены, ощущая, как уходит напряжение, державшее меня все время, пока я находился внутри.

Что же, моя вылазка в логово благосерого Ордена обошлась без происшествий. Я увидел все, что было возможно, узнал достаточно, чтобы составить план высвобождения Лирэи из Дома Горькой Доли - ну и названия изобретают эти фанатики!

Хотелось верить, что Отец-Небо поможет нам побыстрее покинуть это кошмарное место. Я поднял голову, всматриваясь в зыбкое марево, которое заменяло тут светлый небесный лик. Нет, ничего родного или знакомого в нем не было. «Неужели Стефания права, и это – еще один мир, в котором мне суждено побывать?»

Словно в ответ на мой вопрос, в вышине появилась крошечная темная точка, приблизилась, принимая очертания большой хищной птицы. Определенно, ничего подобного я раньше не видел. Темно-фиолетовые перья топорщились иглами, острые когти на лапах видны были даже с земли… А голова… Показалось ли мне, что у нее было человеческое лицо? Птица сделала несколько сужающихся кругов над городом и с пронзительным криком скрылась из виду.

- Эй!

Наблюдая за небывалой птицей, я не сразу заметил приблизившуюся ко мне женщину. Лицо ее скрывали запыленные, свисающие спутанными прядями волосы. Но голос был громким, требовательным: под стать жилистой мужеподобной фигуре и резким манерам.

- Прости, серая сестра, задумался. Ты ко мне обращаешься?

- К тебе, к тебе! – прокаркала баба. – Что, распродал посуду? Ну так деньги давай!

- С какой стати? – не понял я.

- Чего-о-о? – угрожающе надвинулась на меня «серая сестра». – Решил себе оставить? Не выйдет!

За нашей перепалкой наблюдали тоскующие у ворот караульные-монахи, поэтому я постарался как можно миролюбивее улыбнуться:

- Я бы с радостью отдал тебе деньги, женщина, если бы они у меня были. Только скажи, пожалуйста, почему бы тебе не просить милостыню у кого-нибудь другого?

- Милостыню, говоришь? Женщиной меня называешь? – яростно зашипела баба, выпячивая богатырских размеров грудь.

- Прости, серая сестра…

Но та меня не слушала.

- Нет, серые братья и сестры, - обращалась она уже к небольшой толпе собравшихся поглазеть на уличный скандал зевак, - нет, ну вы слышали? Слышали?

В толпе раздались одобрительные возгласы. Кое-кто даже присвистнул.

- Он предлагает мне милостыню просить! Мне! Своей жене!

Так. Дело принимало неожиданный оборот.

- Да я ее впервые вижу! – последовав примеру воинственной бабы, я тоже обратился к горожанам. – Что она несет?!

- Это посуда моего мужа, - раздельно проговорила она, достаточно громко, чтобы ее голос был услышан на самой отдаленной окраине города, и указала на содержимое моей тележки.

- Это так, - подтвердил кто-то из толпы. - Все знают, что ее муж торгует горшками!

– Это тележка моего мужа, - с соответствующим жестом продолжала женщина. - Моего мужа нет ни дома, ни в Пьяном свине. Значит, это, - она тыкнула пальцем мне в грудь, с нажимом произнося заключительные слова, - мой муж!

Крыть мне было нечем. Возражать сейчас, на виду у столпившихся горожан, готовых подтвердить каждое слово скандальной бабы, - значило навлечь на себя подозрения Серых Теней. Я молчал, слушая ропот толпы и мучительно соображая, как отделаться от новоявленной «женушки».

Как ни странно, помощь подоспела оттуда, откуда я ее никак не ожидал.

- Что же ты смущаешь благолепие серое своими криками, серая сестра? – за моей спиной возник тот самый монах, который водил меня по Обители. Собравшиеся горожане дружно, как по команде, согнули спины в низком поклоне. Слегка замешкавшись, склонился и я. Тень обращался теперь к толпе. – А вы что галдите в святом месте? В яму захотели? Обитель готовится принять в своих стенах самого Великого Магистра Пасмура, а для этого Серым Теням покой нужен! Расходитесь, серые братья и сестры! Расходитесь!

Подкрепляя его слова, из ворот вышли, сжимая в руках свои суковатые посохи, с десяток боевых монахов.

Сообразив, к чему клонится дело, народ начал покидать площадь. Тихонько улизнуть, воспользовавшись случаем, попытался и я. Но не тут-то было! За руку меня крепко держала хмурая и еще больше разозленная полученным выговором баба.

Стоило мне попробовать незаметно вывернуть руку из ее цепких пальцев, как она тут же набрала в грудь побольше воздуха, намереваясь вновь разразиться возмущенными криками. Пришлось покорно последовать за ней.

Мы пробирались по узким запутанным улочкам. Бабища одной рукой волокла за собой тележку с посудой, другой крепко сжимала мой локоть – и перла в одном ей ведомом направлении. За нами увязались двое или трое зевак и один из Теней.

Был у нас и еще один провожатый: поднимая голову, я всякий раз замечал кружащую ввышине над нами странную птицу – ту самую, с женским лицом. Странно, но видел ее, похоже, только я один: местные, кажется, вообще никогда не смотрели вверх. Никто из них не проявил интереса к тому, что делалось в небе над городом даже тогда, когда птица издала пронзительный крик: он до того напоминал человеческий хохот, что я ощутил, каквдоль спины повеяло холодком. «Если она еще и заговорит человеческим голосом – не удивлюсь, право же», - подумал я.

Плохо ориентируясь в пыльном однообразии здешней архитектуры, я уже давно потерял счет закоулкам и тупичкам, которые мы миновали. Ясно было одно: мы приближаемся к городской окраине. Действительно, очень скоро в просветах между убогими серыми хижинами показались поля, а количество шатающегося по улицам народа резко уменьшилось.

Сообразив, что другого шанса мне может не представиться, я резким движением вырвался из рук женщины, отшвырнул прочь опостылевший мне серый плащ, и, пользуясь замешательством не ожидавших от меня такой прыти провожатых, выхвалил меч.

- Стойте где стоите! – я повращал клинком, демонстрируя, что пользоваться оружием умею в совершенстве. – Первый, кто приблизится, попадет на свидание с Вечной Серостью!

Намек был понят, и рвения остановить меня никто из присутствовавших не проявил.

Баба, как и следовало ожидать, тут же заголосила. Но мне было на это уже наплевать. Птица над головой зашлась истерическим хохотом, и сгустившиеся сумерки услужливо скрыли меня в своей утробе.