За стеклом

До главы 1

«Когда рушится мир, мы его опора»

До главы 1

«Если я изменю название города, спрячу за аббревиатурой собственное имя и не дам ни единого намёка на внешность, ничего не изменится. Вы не зададитесь вопросом, не станете судорожно листать страницы, движимые внезапно проснувшимся азартом. Ничего не изменится, потому что ничего не имеет значение. Из этой истории мог бы получиться неплохой детектив. Жаль, я совсем не умею держать интригу.»

Вкус горечи я ощущаю задолго до того, как делаю первый глоток. Со вздохом заглядываю в кружку. На поверхности, помимо желтоватой пенки, которая выглядит скорее жалко, чем аппетитно, плавает осевшая с плафонов пыль и ошметки, природу которых я так и не смогла определить. Нет, у этого напитка изначально не было шансов. Его не спасла ни добрая половина сахарницы, ни кусочек шоколадного пирога, приторного и похожего на камень.

Мои ноги отбивают неровный лихорадочный ритм. Привычка, принесенная из прошлой жизни. Вроде как движение, хоть и такое незначительное, разгружает голову. А я не помню, когда в последний раз в моем сознании утихал разъяренный рой беспокойных мыслей.

Руки пробивает дрожь, и несколько тёмных капель падают на клетчатую клеенку. Торопливым движением стираю грязь и вытираю вспотевшие ладони. Изо всех сил сдерживаю порыв вскочить и начать мерить шагами комнату. Мне просто необходимо успокоиться. В моем деле нужна холодная голова, а я чувствую себя так, словно подцепила острую форму гриппа.

Что там нужно сделать, чтобы отвлечься? Отставляю кружку, она жалобно звякает о блюдце. На ручке у неё трещина, и я надеюсь, она появилась там не только что. “Нужно сконцентрироваться на том, что видишь. Думай о самых простых вещах, описывай все, что находится вокруг тебя” – проносится в голове до боли знакомый, но такой далёкий голос. Что ж, посмотрим.

Я в душной, дешёвой забегаловке. Погода разыгралась и теперь я словно заперта на поверхности солнца. Оно пробивается сквозь грязные, замыленные окна и надо признать, немного украшает унылое пространство. Пару раз я вижу в свете собственную кожу, и она уже не кажется мне настолько болезненной.

Мебель здесь выглядит так, словно никогда не была новой. Покосившиеся столы, прикрытые выцветшими скатертями, потрескавшиеся стулья. Пару раз я по инерции облокачиваюсь о спинку. А после оттаскиваю поломанный стул на задний двор, к остальному мусору, которому не суждено быть убранным. Глядя на меня, официантка лишь пожимает плечами. Будто здесь каждый день такое происходит. Такое действительно происходило бы здесь каждый день, заглядывай сюда кто-то, кроме мух. Но готова поспорить, я первый посетитель за многие месяцы, и кофе в моей кружке остался от предыдущего гостя.

Несмотря на все это, не могу не признать: никогда прежде я столь остро не ощущала всю прелесть богом забытых придорожных закусочных. Где еще можно добиться абсолютной тишины и уединения? Она с лихвой компенсирует даже напрочь высохший хлеб и заплесневелый сыр. А после двадцати пяти часов в дороге и пары часов относительно спокойного сна, возможность перевести дух и собраться с мыслями была сродни глотку свежего воздуха – жизненной необходимостью.

Метод, неплохо работающий в рамках групповой терапии и четырех стен, на практике производит скорее обратное действие. Чем больше деталей я подмечаю, тем больше закусочная напоминает мне тщательно спланированную ловушку. Клеенчатые скатерти, замысловатые узоры на выцветших обоях, картины и черно-белые фотографии – всё это некогда часть моей прошлой жизни, а теперь её до боли реалистичная инсталляция. И чем внимательнее я вглядываюсь, тем сильнее сужаются стены и потолок. В конечном итоге мне просто не хватает кислорода. Судорожно пытаюсь вспомнить действенные методы борьбы с клаустрофобией, который никогда раньше не страдала.

Хлопает дверь, я вздрагиваю, перевожу взгляд, и стены возвращаются на привычное место. Нет нужды поднимать голову. Вот уже в третий раз за последний час официантка появляется в зале и с деловитым видом принимается натирать бокалы, даже не пытаясь скрыть подозрительные взгляды. Полагаю, проверяет, не сбежала ли я без оплаты (будто обед, пусть и бесплатный, может заставить хоть кого-то сюда заглянуть). А может не меньше меня удивлена, что кто-то решил задержаться здесь чуть дальше, чем необходимо для похода в туалет. Как бы то ни было, парочка таких взглядов, и во мне твердо укореняются две уверенности – происходящее, действительно, реально, и я все-таки что-то у нее украла.

Словно по команде тянусь к внутреннему карману. Мягкая обложка обжигает кожу, и я выуживаю небольшую бордовую книжку. В прошлой жизни я презирала две вещи: личные дневники и растворимый кофе из аппарата. И что теперь? Страшно представить, что ждет мои предрассудки дальше. Ведь сейчас я всерьез планирую сделать первую запись.

Рука замирает над пустым листом. Я мало что знаю о личных дневниках. Ну и как мне начать? Дорогой дневник, я преступница в бегах. Или дорогой дневник, я пережила собственную смерть, а сейчас, в некотором роде, жива. Или что делать, если такое создание, как я вроде как считается чем-то противоестественным и вроде как не должно существовать? На идеально белой странице появляется яркая клякса. А в голове ни единой мысли. С чего мне начать? «С самого начала» - вновь проносится знакомый голос, и я ощущаю покалывание в ладонях. Перелистываю страничку. Посмотрим, окажешься ли ты права на этот раз.

Глава 1

Глава 1

Первый понедельник октября выдался на редкость холодным. Температура опустилась до нулевой отметки, а ночью, по ощущениям, ударили первые морозы. Натягивая тёплый, шерстяной свитер, я с тоской оглядела вешалки с хлопчатобумажными сарафанами. Несмотря на то, что вчера город буквально плавился, изнывая от зноя, сегодня осень окончательно вступила в свои права. Ближайшие несколько месяцев не видать Фоксдейлу тепла и солнечного света.

Я натянула одеяло повыше, нагретые простыни стали казаться самым уютным местом. Перевернулась на бок, потом на живот. Мне выдалось всего пару часов сна и когда будильник, уже разрываясь, в четвёртый раз проиграл бодрый перезвон колокольчиков, чувствовала себя далеко не такой бодрой и едва стащила себя с постели.

Перепрыгивая через две ступени, я торопилась на кухню. Я опаздывала, а мисс Вудс терпеть не могла опоздания. «Если в столь юном возрасте, когда вы не обременены ответственностью и обязанностями, вы не можете контролировать свое время, значит вы уже его упустили», - эти слова стали её ежедневной мантрой. Я бросила быстрый взгляд в зеркало, запихивая в сумку пару злаковых батончиков.

В класс я попала на минуту раньше учителя и чудом избежала письменного замечания. Терпеть не могу опаздывать. Стряхивая мандраж, я почти бегом добралась до своей парты.

- Насыщенный вечер? – Эйприл с интересом наблюдала за тем, как я, тяжело дыша, вытряхивала из рюкзака учебники.

Сегодня ее волосы отливали насыщенным, фиолетовым оттенком. Она не выпрямляла их, и мелкие кудри свободно рассыпались по плечам. Несмотря на резкое похолодание, подруга надела безрукавку поверх укороченной тенниски. Эйприл старательно растирала замерзшие пальцы.

Я удостоилась аж трех укоризненных взглядов мисс Вудс, прежде чем, наконец, плюхнулась на стул и позволила себе отдышаться.

- Ага. Провела незабываемую ночь в компании мистера Брэдфорда.

Улыбка подруги стала сочувствующей.

- Это все из-за вашего договора, да? Просто кощунство, собственными руками хоронить дух выпускного года. – В недоумении она тряхнула головой. Несколько прядей выбилось из аккуратной причёски.

В пылу очередного спора с мамой я подписалась на издевательский ультиматум. Три недели назад среди выпускников старших классов проводилось промежуточное математическое тестирование. От его результатов зависел итоговый балл по предмету в аттестате и… ну, вся моя дальнейшая социальная жизнь.

Оценка ниже четверки означала полный, безоговорочный отказ от всех внеклассных мероприятий до конца учебного года. В случае провала ближайшая вечеринка, которая мне светила – школьный выпускной. И это перед грандиозным празднованием дня рождения Карин. Я не спала вот уже четвертую ночь подряд и выглядела соответствующе.

- Уверена, с твоей мамой удастся договориться, она очень милая женщина. – Эйприл продолжала рассуждать, не глядя ведя конспект. – Если бы я выполняла все обещания, данные родителям, училась бы сейчас где-нибудь в институте благородных девиц.

Мисс Вудс возмущённо шикнула. Я даже не успела возразить подруге. В жизни не встречала людей лояльнее мистера и миссис Флойд – родителей Эйприл. Чего точно не скажешь о моей матери. Кто называет Эллен Скотт милой, тот просто не живёт с ней под одной крышей. Темперамент мамы сравним разве что с бетонной стеной. Да и договориться с этой самой стеной у меня было бы гораздо больше шансов.

На уроке поговорить больше не удалось. Я неустанно ловила на себе подозрительные взгляды учителя. А дальше наши пути расходились. Эйприл изучала живопись в кабинете искусства, Карин корпела над химическими задачами в лаборатории, а Джеффри - главная спортивная надежда школы, тренировался на стадионе. Мы договорились встретиться в Мэй энд Дэй после уроков. А пока я понуро плелась в кабинет математики. Порог я переступила с чувством неминуемо приближающейся казни.

Я медленно помешивала шапку из взбитых сливок на клубничном коктейле, не отрывая взгляда от яркой, разноцветной соломинки. Очевидно, нервозность заразна. Последние несколько часов со мной почти никто не заговаривал. Даже сидящие напротив друзья не решались нарушить гробовую тишину. Никто даже не ел, хотя стол был уставлен подносами с сэндвичами и пончиками. Мы отмечали полученные оценки.

Я уже успела как следует выплакаться, а теперь в состоянии глухой апатии размышляла о том, какие условия я могла бы выторговать у мамы. Понимая, что заключать договор на другой договор – идея заранее проигрышная, я мечтала провалиться сквозь землю. Вместо этого я внезапно оказалась в воздухе. Стул вдруг накренился, и мои ноги вместе с ним оторвались от пола. Спина вжалась в спинку, руки сами по себе крепко ухватили сиденье. Огромным усилием воли я подавила испуганный вскрик.

Перед моим лицом будто из ниоткуда возникли знакомые карие глаза и взъерошенная голова. Я настойчиво дернулась вперед, стул не сдвинулся ни на миллиметр.

- Уэс, ты спятил? Верни меня на место.

Пухлые губы растянулись в улыбке. С моего вынужденного ракурса я заметила их легкую асимметрию.

- Вы, ребята, своим видом распугиваете посетителей. По чём траур?

- По моей свободе. – Чувствуя, как покидают меня последние нервные клетки, я постаралась вложить в голос всё свое недовольство. Но вырвавшиеся слова прозвучали скорее жалобно, чем угрожающе.

– Если не хочешь растерять оставшихся гостей и мыть пол, не устраивай конфликт с моим вестибулярным аппаратом, хорошо?

Уэсли слегка сощурился. Стул, наконец, твёрдо встал на оставшиеся ножки. Я облегчённо выдохнула и потянулась за коктейлем, успокоить разбушевавшийся желудок. В неестественном положении я могу находиться от силы несколько секунд. С детства передо мной закрыты парки аттракционов, аквапарки и верховая езда. Уэсли знал это, поэтому периодически устраивал моему организму взбучку. Вот и сейчас, абсолютно довольный, он придвинул стул ближе к себе и оперся о спинку локтями.

- Можно поподробнее?

Удивительно, но Уэсу одним своим присутствием удавалось разрядить обстановку. Все заметно расслабились и оживились. Джеффри потянулся за сэндвичем, а Эйприл за фотоаппаратом в сумку. Карин наоборот придвинулась ближе к нам. Она сторонилась Эйприл с тех пор, как та неожиданно решила стать фотографом и ловила преимущественно неудачные моменты.

- Результаты за тест объявили сегодня. – Объяснила Карин.

Уэс окинул меня внимательным взглядом. Несмотря на окружающую его ауру легкомыслия и беспечности, парень был на редкость проницательным. Уверена, он не упустил из виду мои красные глаза и багровые синяки под ними. К счастью, Уэс тактично промолчал.

- Когда намечается разбор полётов?

Я отодвинула стакан. Аппетит окончательно пропал.

- А чего тянуть. Расскажу все сегодня. Может, Карин права, и ситуация решится проще, чем я думаю.

Уэсли легонько сжал мою ладонь. Во время разговора он всегда смотрел прямо в глаза и умело обезвреживал этим собеседников. Удивительно, но мелкие золотые вкрапления вокруг значков притягивали, как пламя обычно притягивает мотыльков. Стыдно признаться, я и сама не раз попадалась на эту удочку.

- Может мне пойти с тобой? Подожду во дворе, а после прогуляемся. Поверь, я профессиональный утиратель слез.

Возможно, со свидетелем мои шансы немного увеличились бы. Но свидетель переговоров означал свидетеля сцены, которая развернётся после этих переговоров. А этого мне не хотелось.

- Пожалуй, воспользуюсь твоими услугами в другой раз. Напишу вам позже, ребята.

- Хорошо. Но сначала общее фото. – Эйприл жестом подозвала официанта и с торжественной улыбкой вручила ему новенький фотоаппарат. – Жмите сюда, до щелчка. И сделайте больше кадров, чтобы был выбор. Мел, сдвинься правее, Уэс сядет ближе к тебе, а я между Карин и Джеффри. Получится вполне гармоничная картина.

Она раздавала указания, а мы в обычной, неловкой манере пытались их выполнить. Сгрудились в кучу и изобразили подобие радостных улыбок. Чем убедительнее получится, тем скорее меня отсюда выпустят. На пару минут я выбросила из головы все мысли.

- Отлично. А теперь сменим ракурс.

- Ну, что сказали родители? – Эйприл ухватила меня за руку. Хрупкая на вид девушка оказалась на удивление сильной.

С заднего сиденья Карин бросила на меня полный жалости взгляд. Вчера состоялось её первое свидание с нападающим футбольной команды. И судя по виду подруги, она только что выбралась из-под шквала настойчивых вопросов.

- Вы что, разучились здороваться? И, ай. Конечности мне ещё пригодятся.

Эйприл в нетерпении закатила глаза. Ей всегда хотелось знать всё, до мельчайших подробностей. Обычно мы с Карин делили её внимание между собой, но теперь подруга молча смотрела в окно. В отличие от Эйприл, она предпочитала слушать все истории с конца.

И что мне ответить? Я так и не поняла, как прошел вчерашний разговор. Подперев рукой щеку, я перевела взгляд на пейзаж за окном. За последние три года он ни разу не менялся.

Стоя в темном коридоре, я стягивала ботинки и прислушивалась к разговору на кухне. Следовало заранее выяснить мамин настрой. Ещё поворачивая ключ в замочной скважине, я почувствовала аромат сыра и базилика – главных ингредиентов папиной фирменной пасты. Мне захотелось ущипнуть себя.

Переезд дался папе нелегко. Обычно общительный и веселый, поселившись в Фоксдейле, он чаще предпочитал тишину и уединение в саду с книгой. Обстановка провинциального городка, мамино погружение в работу, мой подростковый кризис – всё это давило на него. Но отец редко делился переживаниями. Видеть его довольным, да ещё за старым хобби – пожалуй, я успела от этого отвыкнуть.

Мама разбирала документы, в привычной для неё манере отрешения от семьи. Её рабочий день был окончен, и строгий, рабочий костюм она сменила на домашний, строгий костюм. Она кивнула мне в знак приветствия.

Тихо посвистывая, папа выложил на сковороду нарезанные овощи.

- Амелия, наконец-то. Мы тебя уже заждались. Ужин почти готов.

-У нас какой-то праздник? Ты выглядишь счастливым. У меня начались галлюцинации или ты действительно готовишь?

Отец рассмеялся. Давно забытый звук.

- Я уже поделился с Эллен. Есть новость, которую я хотел бы отпраздновать. – Он старательно выдержал театральную паузу. – Джонс уходит на пенсию, и его место займу я. Да, я работаю не так давно, но после командировки в Оклэнд, должность моя.

Папина жизнь явно налаживалась. А мама выглядела так, будто не слышала этого. Поздравлять его мне предстояло за нас обеих. Я почти забыла, что мои новости не такие хорошие.

- Пап, это здорово! Я тебя поздравляю! Когда нужно ехать?

- Я выезжаю в следующее воскресенье. Нужно уладить кое-какие бюрократические вопросы.

- А когда вернешься?

- Поездка рассчитана на две недели.

Моя улыбка слегка увяла. Две недели наедине с мамой. Лучше бы мне предложили провести эти две недели в медвежьей берлоге. Было бы не так рискованно. Будто прочитав мои мысли, мама, наконец, заметила меня. Именно в тот день, когда я больше всего хотела этого избежать.

- С папиными новостями мы разобрались. Что насчет твоих? Кажется, сегодня должны были огласить результаты теста.

Нет, мама не прониклась исключительным интересом к моей жизни. Готова поспорить, она определила оценку ещё в самый первый день. А теперь жаждала получить подтверждение и всю последнюю неделю преследовала меня с этим вопросом. Клянусь, у меня уже начал дергаться глаз. Слов не требовалось. Ответ мама прочла на моем лице.

- Понятно. Что ж, этого стоило ожидать. – На долю секунды на ее лице отразилось удовлетворение.

- Мам, я не сильна в точных науках. Ты же знаешь.

- Знаю, что приложи ты больше усилий, результат был бы лучше.

Она отвернулась. Обида кольнула сильнее провала. Всю свою сознательную жизнь я преследовала довольно жалкую цель – не разочаровать собственную мать. По праву рождения мне не была уготована её безоговорочная лояльность. Любой похвалы приходилось добиваться упорным трудом, а малейшая неудача принимала габариты настоящей катастрофы. Страх неодобрения был слишком велик.

Папа приобнял меня за плечи. Ему не нужны были слова, чтобы поддержать меня.

Мама вновь посмотрела на меня. В свете лампы её глаза хищно сверкнули.

- А какой результат у Карин?

- Какая разница?

-Просто любопытно. Кажется, она лучше тебя распоряжается свободным временем.

Пальцы крепче сжали плечо. Весь папин вид буквально вопил: «Не спорь с ней. Это бесполезно». Увы, в конфликтной ситуации во мне просыпался характер матери. Это всегда здорово осложняло любой спор.

- Ты знаешь, Карин профи в подобных вопросах.

- И ты ничуть ей не уступаешь. Стоило приложить больше усилий. А теперь, пожалуйста, переоденься и спускайся к ужину. И, дорогая, не надевай больше этот свитер. Материал выглядит отвратительно.

Папа бросил на меня молитвенный взгляд. Я отступила к лестнице, но в последний момент передумала. Провал придал мне решимости.

- Мам, в следующем месяце у Карин день рождения. Будет небольшая, э-э, даже не вечеринка, просто посиделка. Можно мне пойти? Это в последний раз, обещаю.

- Амелия, если я не ошибаюсь, однажды ты уже использовала этот предлог, чтобы пойти на ночевку к Эйприл? И почти клялась, что справишься с тестом.

- Да, я помню. Но это день рождения. И я в числе организаторов.

- Ну я не заставляю тебя бросать подготовку. Оставайся в числе организаторов. Но не в числе гостей.

- И какой тогда во всем этом смысл?

- Хорошо, что и ты это понимаешь. Теперь мы можем, наконец, поужинать?

На глаза от бессилия навернулись слезы. Хотелось забраться под одеяло и не показываться до тех пор, пока мама не начнёт меня уважать. Вздохнув, я заняла свое место за столом. Взгляд отца отражал и мои мысли. Под одеялом мне придется провести вечность.

Ни контрастный душ, ни распахнутое настежь окно не помогли мне успокоиться. Ужин прошел в накаленной до предела обстановке. У папы так и не получилось наладить даже видимое перемирие. Он подмигнул мне напоследок, уже убирая грязную посуду. Это вселило в меня надежду.

- Не знаю, к чему отнести неизвестность, к успеху или неудаче? – Я вздохнула. – Папа на моей стороне, но окончательное решение ещё не принято.

- Звучит скорее как успех. – Карин положила мне на плечо руку.

Сегодня на парковке мы появились одними из первых. Припарковавшись ближе к центральному входу, Эйприл принялась подводить губы карандашом. Распрощавшись, Карин выпорхнула из машины и скрылась за стеклянными дверьми. В первой половине дня её расписание отличалось от нашего, и она все еще избегала расспросов Эйприл.

- Ну, наконец-то. У меня закончились предлоги. Нужно обсудить сюрприз на вечеринку Карин.

Весь последний месяц мы продумывали торжественное начало праздника, но так и не смогли прийти к согласию. Выхватив с приборной панели мобильный, она принялась набивать сообщение. Пальцы со скоростью света летали по клавишам. Я отвернулась буквально на минуту, а на дисплее уже светился целый трактат. Джеффри понадобится не один час, чтобы его прочесть.

- Готово. Во время ленча Карин планирует заниматься в библиотеке. Сможем спокойно всё обсудить. Встретимся в столовой.

Закралась мысль, что таким образом Карин просто избегала Эйприл и её любопытство. Так или иначе, праздник близился, и любая лишняя минута была нам просто необходима.

Несмотря на вчерашние заморозки и недавний ливень, кажется, вся школа высыпала во двор насладиться остатками тепла. Отыскать стол нам удалось с большим трудом. У самой кромки густого леса. Место не пользовалось большой популярностью. С кустов и пышных веток сыпалась пыльца и мошкара. Обедать в такой компании нравилось не всем.

- Не понимаю, чем плох мой вариант. Старая, добрая классика. – Джеффри откусил сразу половину яблока. На коротких, темных волосах капли дождя, спортивная форма помялась и намокла. Близились городские сборы, и парень усиленно тренировался.

- Спрятаться, а потом выпрыгнуть с криками, серьезно? А колпачков и разноцветных дуделок у тебя случайно нет? Нам что, по пять? – Эйприл раздраженно выдохнула, листая страницы в браузере.

- Тебе виднее. На скольких вечеринках ты была? Детские не в счет.

Подруга бросила в него ломтиком картошки. Я отключилась от их перепалки. В кристально чистом воздухе сквозила прохлада. После дождя в нем повис густой запах кедра и влажной земли. Я посильнее укуталась в шарф. Откуда-то с севера тянулась нестройная вереница тяжёлых облаков. Школьный двор и не думал пустеть. Кто-то поспешил под навес, но в большинстве своём студенты ограничились дождевиками и зонтами.

В толпе я не сразу заметила густую копну угольно-черных волос. Джорджина Клэр вернулась в школу после двухнедельного исключения. Директор поймал её в женском туалете с початой бутылкой текилы. И как его только угораздило оказаться в дальнем корпусе во время урока, обычно он не высовывает нос из кабинета. Я слышала, отметка об этом инциденте попала в её личное дело, но девушка не выглядела расстроенной.

Она сидела на краю стола, размахивая одной ногой в воздухе и звонко над чем-то смеялась. О пагубных пристрастиях Джо давно ходили слухи, но девушка прямо-таки светилась здоровьем. Глубокие, серые глаза выделены умелой рукой, на щеках лёгкий румянец, волосы собраны в небрежный узел. Встреть такую на улице, никогда не подумаешь, что все свое свободное время она проводит в сомнительных компаниях. Джо слегка наклонила голову, и мне показалось, что наши взгляды встретились.

- Проблемная Джо прямо по курсу. – Присвистнул Джеффри, потянувшись за газировкой.

Эйприл небрежно тряхнула волосами. Её излюбленный жест, на сей раз исполненный пренебрежением.

- Я видела её на первом уроке. Она предлагала помощь с выпускным.

- И что ты ей ответила? – Джеффри взялся на углеводный батончик и разорвал шуршащую упаковку.

- Конечно, нет. Будто я не знаю, что это её неожиданно образовавшееся дружелюбие лишь попытка выслужиться перед директором. Готова поспорить, её хватит максимум на неделю.

Она закатила глаза и показательно повернулась спиной к бывшей подруге. Да, ходили слухи, что раньше они были подругами, вместе перевелись в местную школу. А потом им понравился один парень и… ну, история не нова. Теперь вся школа условно поделена на два лагеря, а мы упорно игнорируем сам факт существования Джорджины.

Признаться, я была не против её помощи. Джо могла помочь с декорациями. Меньше всего мне хотелось делать их самой, вручную. Но, во-первых, комитет был создан с подачи Эйприл. Она лично предложила директору эту идею, и, вроде как, считалась негласным лидером. Ну а во-вторых, я просто не могла поддержать идейного врага лучшей подруги. Даже во благо своего свободного времени.

- Не будем о ней. Мел, что скажешь по поводу нашей идеи? – Эйприл придвинула коробку с фруктовым салатом.

- Моей идеи. – Джеффри слегка щелкнул ее по носу. Подруга поморщилась и увернулась.

- Что за идея?

- Джеффри предложил устроить вечеринку на заброшенной поляне милях в трех отсюда. Вроде как он знает короткий, но извилистый путь. Зная Карин, должно быть весело.

- Звучит неплохо.

- Видишь? Я был прав. А теперь мне пора, у меня закончился перерыв. – Забрав поднос, он скрылся в тени деревьев.

Где-то вдали раздался звонок, и мы вслед за Джеффри разбрелись по классам. Уходя, я бросила взгляд на Джорджину. Легкой, пружинящей походкой в гордом одиночестве она направлялась в обратную от школы сторону.

Глава 2

Глава 2

На юге штата Вирджиния, за плотной стеной густого, хвойного леса от всего остального мира скрыт городок Фоксдейл. Небольшой, тихий, немного унылый – словно на большой сцене любая тайна здесь тут же становится достоянием общественности. Таких городков сотни по всей стране, они редко бывают на слуху. Вероятно, если решишь перебраться из одного в другой, не сразу поймешь, в какой момент пересекаешь границу.

Большую часть своей сознательной жизни я провела в Бостоне. Там же в компании общих друзей когда-то познакомились мои родители. Я любила Бостон. Шумный, суетливый, он был наполнен энергией, буквально дышал жизнью. Вдохновленная его атмосферой, я начала увлекаться фотографией, даже вступила в школьный клуб. И делала первые успехи, когда мы переехали. Теперь я редко достаю фотоаппарат. Уже не помню, в какой именно он коробке.

Я вряд ли посетила бы Фоксдейл по собственной воле, не говоря о том, чтобы переселиться в него насовсем. Но маме предложили повышение, а переезд был главным его условием. Она добивалась этой должности несколько лет, мечтала о тишине и спокойствии, поэтому уже через пару месяцев мои документы были в местной школе, а вещи в новой, чужой комнате.

Перемены я ощутила, едва сойдя с трапа самолета. Звенящая тишина, будто на уши мне натянули тугую шапку. Все вокруг словно в замедленном режиме. Ровный гул прохожих, сирены и шум автомобильных двигателей сменились шелестом листвы и хрустом гравия под ногами. Если в Бостоне кипела жизнь, тут она стояла на паузе.

Пока такси неспешно катилось по извилистым дорожкам, я боролась с рябью в глазах. Город состоял преимущественно из небольших, двухэтажных домиков из светлого кирпича с покатыми черепичными крышами, ажурными дверными звонками и аккуратными, ухоженными лужайками. Я подавила желание ущипнуть себя. Постройки были так похожи, что всю дорогу я прикидывала примерное число моих случайных вторжений на чужую собственность.

Нам выделили коттедж в восточной части города, почти на самой его окраине. Три спальни и ванная комната на втором этаже, кухня и просторная гостиная из тёмного дерева на первом. Наш старый обеденный стол так удачно вписался в интерьер, что с лёгкой маминой руки у нас появилась еще и столовая. Просторный, внутренний двор, собственный гараж. Но главным преимуществом дома были окна. Панорамные, они выходили прямиком на густой подлесок и открывали невероятный вид на лесные пейзажи.

Погода вновь испортилась. Солнце скрылось, небо налилось свинцом. Надвигался настоящий ураган, и деревья на ветру напоминали рослые, живые маятники. Прошло уже несколько дней, а отец так и не дал мне окончательный ответ. Но и мама не врывалась ко мне с лекцией о потакании подростковой безответственности. Хороший знак, но неизвестность выматывала.

Борясь с сомнением, я покрутила в руках разноцветные карточки. Где-то вдали ударил первый раскат грома, в воздух испуганно взвилась небольшая стайка птиц. Решение пришло мгновенно. Двадцать минут спустя, продрогшая до костей, я ворвалась в Мэй энд Дэй. Ливень настиг меня на половине пути. Оставшуюся половину я бежала, но легкая одежда успела насквозь промокнуть, а с волос ручьем текла вода. И почему только я не взяла с собой зонт?

До закрытия кафе оставался час, но небольшое помещение было битком набито гостями. Взгляд сразу выхватил возвышающуюся, худощавую фигуру. Уже два месяца Уэсу никак не могли найти сменщика, и друг работал почти без выходных. Заметив меня, он изумленно моргнул и выглянул на улицу сквозь стеклянную дверь.

- Ну и ну. Не думал, что все настолько плохо. Пойдем, нужно тебя высушить.

Еще через десять минут я, наконец, выложила на барную стойку то, за чем пришла.

- Не потеряй. Карин тебе этого не простит.

Уэс придвинул ко мне кружку с дымящимся чаем. Лимон и корица- его фирменный рецепт. Горячая жидкость обожгла горло, но немного успокоила внутреннюю дрожь. Друг отдал мне свою запасную футболку, я промокнула волосы полотенцем и завернулась в теплый плед, но в комнате всё еще было слишком прохладно.

- Что это? – Уэсли внимательно рассмотрел карточку.

- Официальное приглашение. Ну и допуск на вечеринку.

Эмоции с бешеной скоростью менялись на его лице, но вслух парень не произнес ни слова. Когда-то давно между собой мы завели копилку с запретными темами. История родителей Уэсли её пополнила. Он не любил говорить о своем детстве. Мы знали лишь то, что с десяти лет друга воспитывала бабушка, а с шестнадцати он полностью обеспечивал семью.

- Никогда бы не подумал, что Карин решится сделать что-то своими руками. Я думал, эмейл- её предел.

Он был прав. Карин никогда не решилась бы заняться рукоделием, но случай был исключительным. Недавно Уэсу пришлось продать мобильный, чтобы погасить долги за электричество. Мы узнали об этом по чистой случайности, он в жизни не признался бы в этом сам. Как и в том, что сообщение Карин до него не дошло. Мы были уверены, что открытки не вызовут подозрений, но Уэс догадался. Я видела это по его глазам.

- Фишка праздника. Возможно, последний день рождения Карин в нашей компании. Он должен запомниться.

Уэс спрятал пригласительный в карман фартука и любовно похлопал по нему.

- Предположим. А как дела с твоим допуском? Разрешение легализовано, или мне придется пробираться к тебе среди ночи?

- Предлагаешь побег? Я все еще надеюсь на лучшее.

- На крайний случай, могу подсказать маршруты для подкопа.

- Надеюсь, обойдется без этого. Лучше скажи, что ты думаешь о нашем сюрпризе.

Я в красках описала Уэсу идею Джеффри. Он улыбался, представляя реакцию нарядной Карин на прогулку по дикой местности в свой день рождения.

- Думаешь, реально облагородить заброшенную поляну за пару недель? Как давно там в последний раз бывал человек?

Я вздохнула. Единственный камень преткновения в, казалось бы, идеальном плане – уборка глухой, лесистой местности. Джеффри единственный видел поляну, но даже он не мог дать точных прогнозов. Поваленные деревья, ядовитые заросли, кто знает, что нас ждет?

- Нужно проверить, насколько все плохо. Планируем ехать завтра.

- Я могу поехать с вами?

Я удивленно вскинула голову. Не думала, что Уэсу удастся выкроить лишнюю минуту.

- Конечно. Но нам придется там задержаться. Боюсь, работы в любом случае будет много.

Друг улыбнулся. На лице ни следа усталости.

- Думаю, я справлюсь.

- Ну, кажется, всё. – Торжественно объявил Джеффри, отряхивая брюки от комьев земли и налипшей глины.

Грязные, вспотевшие, исцарапанные и местами покрытые синяками, с секаторами и бензопилой в руках мы больше напоминали группу дровосеков. Я умудрилась порвать рукав рубашки, а Эйприл уныло разглядывала несколько свежих дырок на штанине. Каждый вечер в течение последних двух недель мы расчищали, убирали и перетаскивали, чтобы в конце концов заросшая, одичавшая поляна приобрела вид симпатичного туристического местечка, вполне пригодного для праздника.

- Надеюсь, Карин понравится. Я принесла в жертву этой вечеринке три пары брюк. – Сидя на пассажирском кресле, Эйприл устало прикрыла глаза. – Остались сущие детали.

Последние приготовления мы планировали закончить в пятницу, а пока в безмолвной гордости за себя собирали в багажник инструменты. Джеффри умудрился забыть прямую дорогу обратно, и я потеряла второй рукав, пробираясь сквозь тернистые заросли. Мысленно я сделала пометку разослать гостям схему безопасного передвижения.

Эйприл жила в паре кварталов от школы, Джеффри вызвался помочь ей разгрузить вещи, так что совсем скоро в машине мы с Уэсом остались вдвоем. Какое-то время он подбирал слова, искоса бросая на меня задумчивые взгляды. Тактичность определенно была его лучшим качеством.

- Карин заходила ко мне на прошлой неделе… И, кажется, тебе нужен сообщник для побега?

Я смотрела прямо перед собой. Знала, если заговорю, слез не избежать. Неделю назад состоялась моя первая, официальная ссора с отцом. И прошла она куда болезненнее, чем я ожидала. Мы, мягко говоря, не поняли друг друга. И мне становилось не по себе каждый раз, стоило вспомнить подробности.

Равнодушно пожала плечами. Казалось, проблема не стоит внимания, у кого в моем возрасте не случаются конфликты с родителями? Показывать, как вся эта ситуация беспокоит меня, не хотелось. Я равнодушно пожала плечами.

- Всё не так плохо, как кажется.

Нет, всё было так плохо. Даже хуже, чем просто плохо. Я закрыла глаза, глуша клокочущее чувство вины. Уэс жил на самой окраине, к его дому вела укрытая папоротником тропа, съезд на которую я стабильно пропускала и, возвращаясь, накатывала несколько лишних километров. За руль друг всегда садился сам.

- Звони, если задумаешь подкоп. – Подмигнул он, когда я схватилась за ручку дверцы.

Машина тронулась с места. И как только ему всегда удается угадывать мои мысли?

Я съехала с главного шоссе и покатила по ухабистой, проселочной дороге. Асфальт здесь заканчивался. Из-под колёс вздымалась густая песчаная пыль. На ухабах и глубоких трещинах старенький форд возмущённо кряхтел. Я ободряюще похлопала по приборной панели. Если этот день станет последним в жизни этой машины, Карин заодно убьет и меня.

Город остался позади. Вдоль дороги тянулись поля. Бескрайние, они уходили далеко за линию горизонта. Я вдохнула чистый, ночной воздух и покрутила ручку радио. Из динамиков донеслось сдавленное шипение. С трудом мне удалось поймать единственную работающую станцию.

Сердце всё еще бешено колотилось. Неужели я действительно это сделала? Нарушила строжайший запрет, вылезла из окна второго этажа и доверила свою жизнь старой трухлявой лестнице? Спортивная сумка в багажнике свидетельствовала об одном: да, я действительно сбежала из дома. И вопреки собственным ожиданиям не испытывала угрызений совести.

Мама как-то сказала, что нельзя просто сесть на стул и ждать поступления в колледж, нужно наслаждаться жизнью в том виде, в каком она есть. Спустя три года я, наконец, начала это делать. Только вряд ли я смогу рассказать об этом родителям.

К школе вели две дороги. Одна – официальная, уходила с востока, со стороны главного шоссе и была увенчана ярким указателем. Вторая – лесная, пролегала сквозь густую чащу и служила запасным вариантом для тех, кто решил прогулять уроки. Деревья тут образовывали довольно узкий тоннель. Разглядеть что-то даже в свете фар не представлялось возможным. Я отсчитывала повороты.

Первый. Мимо пронеслась встречная машина. Тяжёлый рок ворвался в салон и на мгновение смешался с мелодичной джазовой композицией. На удивление, вышло вполне неплохо. Второй. Деревья сгустились, стало ещё темнее. Мне вдруг стало не по себе, я тревожно огляделась. Третий. Вдали, наконец, показалась импровизированная парковка. Она была почти заполнена. Побег занял больше времени, чем я рассчитывала, и я прибыла в числе последних.

Я заглушила музыку и выбралась в вечернюю прохладу. Прислушалась. Формально, территория не принадлежала школе и не подчинялась её правилам. Но это не исключало возможного наказания. Стоило кому-то нас заметить, и новость о нелегальной вечеринке мгновенно облетела бы город.

Пение цикад нарушил шум работающего двигателя. Тед Картер, проезжая мимо, радушно помахал мне рукой. Больше ничего. Поляна была достаточно далеко, чтобы густая растительность поглощала всеобщее оживление. Я облегченно выдохнула.

До нужного места я добралась в считанные минуты. Перспектива в одиночестве гулять по лесу не прельщала, я с детства до ужаса боюсь темноты. Сквозь просвет в деревьях мелькали силуэты, я взглянула на часы. Появление Карин запланировано на двенадцать, Джеффри как раз везёт её к началу их маршрута.

Меня терзали сомнения. Пока оставался шанс вернуться домой незамеченной, я прикидывала, стоит ли им воспользоваться. Пальцы стиснули тонкую цепочку, обвивающую запястье – подарок родителей на последнее Рождество. Интересно, любой ли риск благороден?

Глава 3

Глава 3

Много позже даже интровертная, скептически настроенная Карин признает, что праздник (до определенного момента) удался.

Лесная чаща кардинально преобразилась и буквально утопала в свете. Он был повсюду. В мерцающих, каплевидных гирляндах на ветвях кустарников, в декоративных светильниках и фигурных подсвечниках на столах. Беспокойными, скачущими лучами свет отражался в огромном диско-шаре. Пронзительный свет слепил глаза.

Поддавайся понятие «грандиозность» градации, Эйприл заняла бы весь пьедестал. Придирчивый взгляд подруги не упустил ни дюйма площадки. Праздничные скатерти, мягкие пледы и подушки в зоне отдыха. С её подачи Джеффри раздобыл современную стереосистему и вызвонил из Нью-Гемпшира родного брата. Стив работал диджеем в местном клубе и редко наведывался в родной город.

- Она что, здесь ночевала? – Уэс изумленно оглянулся. Гремела музыка. Ему потребовалось почти вплотную приблизиться ко мне, чтобы я услышала.

Эйприл прибыла на праздник первой, но мне так и не удалось с ней пообщаться. Расплывчатым силуэтом подруга порхала по поляне, стремясь быть во всех местах сразу. Буквально неделю назад она до хрипоты доказывала Джеффри, что не помешана на контроле. Стоя у стола с закусками, он самодовольно улыбался. Намечался очередной спор.

Я пожала плечами.

- Спроси у неё завтра. Вряд ли сегодня она найдет хоть одну свободную минуту, чтобы ответить.

В последнее время нам почти не удавалось пообщаться. В кафе появился второй бариста, и Уэс выступил в роли учителя, посвящая этому все свое свободное время. Он подтолкнул меня к мягким креслам, дальше от криков и ревущих басов. Часы показывали тридцать две минуты первого. Приветственная часть праздника подошла к концу. Гудящая толпа только-только расступилась перед оторопевшей Карин. Стоя у пульта, Стив обреченно разглядывал верхушки деревьев, запутавшихся в темнеющей пелене облаков. Он отверг плейлист Эйприл, и та буквально преследовала его, критикуя каждую новую композицию. Вечер стремительно набирал обороты.

Луч софита озарил лицо Уэса. Я впервые сфокусировала на нем взгляд и оторопела. В этом мире неизменным оставалась лишь пара вещей: мамино недовольство мной и любовь Уэса к гавайским рубашкам. Он сочетал их в любой сезон, абсолютно с любой одеждой и по любому поводу. Мы не раз предлагали ему поэкспериментировать со стилем. Пригладить волосы, выкинуть растянутые шорты. Бесполезно. Подаренные обновки Уэс складировал в шкафу и стабильно укладывал волосы взмахом руки. Всегда, но не сегодня.

- Решил смахнуть пыль с моего подарка? Или все остальное в стирке?

Больше по устоявшейся привычке, чем по необходимости Уэс провел рукой по аккуратно зачесанным волосам. Строгая тенниска с высоким воротником выгодно подчеркивала рельеф тела и оттеняла светлые волосы. В мышечной массе Уэс ничуть не уступал Джеффри, но был почти на голову выше. Он выглядел довольно органично, но чувствовал себя при этом не в своей тарелке.

За спиной послышался звучный баритон. От неожиданности я вздрогнула. На мое плечо легла теплая рука.

- Не знал, что к фотосессии лучшего работника месяца нужно подходить с такой ответственностью. Или хочешь представить нам свою плюс один?

Меня кольнуло любопытство. Ну, конечно. Какая еще симпатия может вытеснить из сердца и гардероба Уэса пальмы и песчаные пляжи? Друг пришел на вечеринку не один.

Джеффри, не меньше Эйприл стремящийся знать всё обо всех, крутился подобно флюгеру на ветру. Но на вечеринке не было ни одного незнакомого нам гостя. Информационная недостаточность притягивала их с Эйприл, как притягиваются противоположные полюса магнита. Джеффри стремительно распрощался. Стив встретил брата с благодарностью.

Мы с Уэсом неловко молчали. Друг накинул на свою личную жизнь плотную завесу тайны. Нечто непривычное для нас, это вызывало и у меня приступы здорового, дружеского интереса. Уэс неохотно отвечал на вопросы, и я не торопилась их задавать. Спасение внезапно пришло от Карин. Она упала в мягкое кресло и устало прикрыла глаза. Идея вечеринки принадлежала нам, но официальным лицом праздника оставалась именинница. Каждый стремился перекинуться с хозяйкой вечера парой слов. Это давалось Карин с трудом.

- Поверить не могу, что у нас столько знакомых. Или Эйприл созвала соседние штаты?

Уэс опустился на соседний стул.

- Ты же сама подписывала пригласительные.

- Да. И не напоминай мне об этом. У меня мозоли на пальцах.

- И долго ты планируешь тут прятаться?

Карин приоткрыла один глаз. Почти сразу закрыла обратно. Откинулась на спинку кресла.

- Будем честны, это вечер Эйприл. Пусть развлекается, а я пока побуду здесь. – Она махнула рукой в сторону танцпола. – Не выдавайте меня. Веселитесь, а я присмотрю за порядком.

Позже она скажет, что впервые знала всех гостей на этом празднике и будет благодарить Эйприл. Но в тот момент Карин предпочла скрыться от толпы и криков за пушистыми лапами деревьев. Близился рассвет. Стив приглушил музыку, плавно переводя вечер в следующую, более спокойную фазу. Мы понемногу готовились к отъезду. Планировалось продолжить праздник в доме Карин.

Позже никто из нас не сможет в точности вспомнить, как всё случилось. Часть событий рассеялась, выпала из памяти. Часть осталась лишь в докладах полицейских. Спустя время мне стало казаться, что в тот вечер я была лишь наблюдателем. Смотрела со стороны и с трудом пересказывала происходившее.

В какой-то момент гости заскучали, и небольшая группа отправилась изучать окрестности. Игнорируя указания и предостерегающие таблички. Я собирала со столов пустую посуду, когда с восточного края поляны показался неустойчивый, дрожащий силуэт. Кажется, парнишку звали Коди, и он был на год младше. Тарелка со звоном ударилась о край деревянного стола, и он поднял на нас глаза. Время остановилось. Все мы разом затаили дыхание.

В этих глазах не было ничего кроме глубокой пустоты, с клокочущим в ней безумием. Парень был бледен, потерян, будто душа его отделилась от тела, а его самого уже не существовало. Позже я ещё увижу этот взгляд. Поддернутый кричащей пеленой боли на исхудавшем, бескровном лице. Он говорил гораздо громче слов.

Они и не требовались. Коди рухнул на землю, обхватил голову руками. Казалось, не только душа, но и разум покинули его. Настороженная толпа подалась вперед и тут же отпрянула. Парень был буквально залит кровью. Руки, лицо. Он оставлял следы там, к чему прикасался. Послышались первые крики.

Сильные руки обхватили меня за плечи и потянули в сторону от всеобщей паники. Я же стремилась в самый её эпицентр. Лихорадочно соображая, вглядывалась в темный тоннель чащи. Парень вышел с той её стороны, которую избегали даже заядлые путешественники. Болотистая местность, сплошь из оврагов, поваленных деревьев и выступающих валунов. Джеффри наткнулся на неё случайно, когда в прошлом году с треском провалил спортивное ориентирование. По возможности мы пытались обезопасить территорию. По всей видимости, нам это не удалось.

Вокруг Коди уже стягивалось плотное кольцо испуганных лиц и тянущихся рук. Расстояние в десяток метров вдруг показалось мне бесконечным. Когда я преодолела его, казалось, напряжение разорвет меня изнутри. Я бросилась на колени. За спиной неустанно следовала тень.

- Коди, где Кейти? Что произошло?

Задорная Кейти Боун – напарница Карин по химическому клубу. Мы успели пообщаться, прежде чем Коди полностью завладел её вниманием. На прогулку они отправились вдвоем, но вернулся парень в одиночку. Я вспомнила удаляющуюся спину.

Мне пришлось с силой сжать его ладонь, чтобы он увидел меня. Кожа была ледяной, я едва не отдернула руку. Но парень больше не раскачивался. Его взгляд прояснился. Я отсчитывала секунды. На триста семьдесят первой послышался приглушенный всхлип.

- Мы гуляли. Решили сделать небольшой круг, побыть в тишине. Я хотел показать ей поляну. Почти отцвела амброзия, я хотел показать ей, но ошибся. Поляна была в другой стороне.

- Что было дальше? – Следовало поторопиться, если мы надеялись сохранить изначальную численность гостей. Кейти срочно требовалась помощь.

- Я отвернулся буквально на секунду. Кейти уколола палец. Совсем чуть-чуть, но начался приступ. Она упала, а там этот камень. И..и так много крови.

Он зарыдал.

До главы 4

До главы 4

«Спроси меня о том, что я чувствую, и я впервые скажу правду. Мне страшно. Я всегда была трусихой, но за столько лет научилась мастерски это скрывать. Вместе с другими отправлялась в пугающе долгие походы, поднималась на крыши высотных домов ради удачных кадров и исследовала потерянные, заброшенные местности. Оставаясь одна, я редко поднималась на лифте, спускалась в подвал и никогда не сворачивала в сторону дома старика Фреда и его злобного бульдога. Тогда мне было стыдно за свои страхи. Теперь я их принимаю. Я босюь. И каждая проведенная здесь секунда сводит меня с ума.

За прошедшие тридцать шесть часов я пересекла границы трех штатов, сменила пять гостиниц и три машины. За мной тянется след из мелких (и не очень) правонарушений, и я не знаю, что убьет меня раньше: погоня или только что выпитый кофе. Я всерьез попробовала его. Когда-то я спросила у тебя, как ощущается отчаягние. Теперь я знаю его вкус. Прогорклого кофе из нечищеной кофемашины.»

Стоя над раковиной, наблюдаю за тем, как в слвное отверстие с шумом убегает вода и мечатю о том же самом. Сбежать. Слиться с проржавевшим потоком и оказаться как можно дальше отсюда. Подставляю под прохладную струю руку. Туалет в заведении под стать общей обстановке. Грязный и унылый. Зияющие трещины в пластиковых дверях, паутина и единственное, замыленное окно под потолком. В другое время и в другом мире я оценила бы абсолютное созвучие стилей.

Выравниваю дыхание и аккуратно выглядываю в образовавшуюся в замке щель. Они все еще здесь. Первые посетители кафе за много часов. Двое мужчин, облаченные в грубые ботинки и черные куртки. Практичная, но предельно несезонная одежда. В такой удобно в бою, но совершенно неудобно на палящем солнце. Я знаю людей, отдающих предпочтение подобному сочетанию. И совсем не жажду встречи с ними. На негнущихся ногах, окольными путями добираюсь до уборной. Заперев дверь, спиной прижимаюсь к настенной плитке. Сердце бешено колотится.

Они ищут меня, в этом нет сомнений. Но как? Пытаются они опередить меня, просчитать мой маршрут, просочиться в него? Или предпочитают оставаться в стороне? Предложат достойную награду или объявят меня опасной преступницей, деля с напуганными возможность захвата. Ранее мне не доводилось видеть процесс изнутри. В том месте, откуда я бежала, публике обычно преподносят лишь последствия. И чаще всего в карательной форме.

Продолжаю наблюдать исподтишка. Они расположились за барной стойкой. Лучшее место с точки зрения стопроцентного обзора. Непринужденно потягивая кофе, они могут незаметно следить за каждым уголком помещения. Ты знаешь о контроле всё, если в нем вся суть твоей жизни. Точно так же ты можешь контроль распознать, побыв какое-то время в их обществе. Они молчат и почти не притрагиваются к еде. Так тихо, что я слышу, как гремит посуда на кухне, как работает дряхлый плеер и жалобно жужжит муха, зажатая в дверных петлях. Официантки поблизости нет. Вероятно, считает минуты до окнчания смены. Не каждый день увидишь столько психов в одном месте.

Один из них стягивает с носа солнцезащитные очки. Потирает переносицу. Его лицо искажено усталостью, и мне начинает казаться, что мы похожи. Оба хотим быть где угодно, но не здесь. Они молоды. Едва вышли из подросткового возраста. Восемнадцать лет – по мнению професоров, идеально подходящий период для вступления на начальную ступень защиты. Они достаточно развиты физически, чтобы выдерживать многочасовые тренировки. И достаточно внушаемы, чтобы с легкостью впитать главные правила их службы: верить, беспрекословно подчиняться и не задавать вопросов. Если я права, и эти двое защитники первой ступени, а не плод моего воспаленного сознания, шанс ещё есть. Но нужно торопиться.

Оглядываюсь. Две узкие кабинки, одна из которых с трудом закрывается. Кто-то повредил крепления и вырвал замок. Один рукомойник с ошметком некогда ароматного мыла. Простое, круглое зеркало с необработанными краями. Одно неосторожное касание и порежешься. В борьбе все это окажется бесполезным. Вот оно, единственное спасение. Небольшое, прямоугольное окно. Оно достаточно высоко, но вполне сможет вместить одну миниатюрную фигуру. Рама местами поцарапалась и потемнела, но осталась целой. Наполовину сломанная ручка повисла на последнем шурупе. Прямой луч света образует на каменном полу фигуру почти такой же идеальной формы. Я справлюсь. Стоит только вспомнить свои тренировки.

Права была недоверчивая официантка. Сегодня я не расплачусь за обед. Прикидываю примерное расстояние до подоконника. Простого прыжка будет недостаточно, придется забираться на унитаз. Под ногами хлюпает грязгная вода. Стараюсь не дышаать через нос и не делать резких движений. Напоследок нащупываю во внутреннем кармане блокнот. Рассказ пришлось прервать на самом интересном месте.

Меня всегда хвалили за ловкость и точность, но я далека от легкой атлетики. Поднять на руках собственный вес без устойчивой опоры будет непросто. Пальцы сжимают край подоконника, я делаю первую попытку прыжка. Нога соскальзывает, и я едва удерживаю на весу вторую. Восстанавливаю равновесие и оцениваю шансы следующей попытки, когда под тяжестью чужого веса дверь в комнату начинает жалобно скрипеть. Кто-то принимается с силой дергать её на себя. Вновь воцаряется тишина. Я давно научилась классифицировать её. И тишина, полная неизвестности, в моем личном рейтинге много лет уверенно стоит на первом месте.

Я замираю, перестаю дышать уже полностью, будто от этого могу стать невидимкой и просочиться сквозь стену. С обратной стороны стены делают то же самое. Вновь толчок, на этот раз сильнее. Я чувствую, как пульсирует в висках кровь. От страха меня начинает мутить. Луч солнца разбивается об архипелаг облаков и рассеивается, не дотягиваясь до земли. Становится темно. За дверью слышатся голоса. Улавливаю обрывки разговора.

- Ну, что там? – Недовольный голос. Грубый, с хрипотцой.

- Заперто. Наверное, заело.

- Поторопись, нас уже ждут. А они не любят ждать.

- Придется ломать. – Голос выше, но ранг определенно ниже. Не он тут командир.

- Значит, ломай. Только без шума, не за чем привлекать к себе внимание. За это точно не похвалят.

- Нас не похвалят при любом раскладе.

Вздох. На этих плечах словно сосредоточилась вся тяжесть этого мира.

- Тогда как тебе шанс дожить до завтра? Чем дольше ты тут возишься, тем призрачнее он становится. Заканчивай, а я пока расплачусь за кофе.

- Куда мы поедем?

- На юг. Согласно подсчетам, мы должны встретить её на границе. Машину уже отслеживают.

Чувствую, как страх сдавливает грудную клетку. Под ребрами колет. Не хочется проверять, о ком они говорят. Несколько раз дергаю за поломанную ручку. Оконная рама поддается, и я принимаюсь уже за нее. В лицо летят куски высохшей, старой грязи, когда окно, наконец, распахивается. Отмахиваюсь от пыли. Несколько раз безуспешно пытаюсь забраться на узкий подоконник. Дверь уже ходит ходуном. Не сегодня. Я не попадусь вот так просто и неожиданно для них. Без боя, без погони, в грязном туалете посреди пустынной местности.

Кожа краснеет от натяжения, кое-где наряду со старыми образуются свежие царапины. Неудачи отнимают слишком много энергии, от страха я едва поднимаю руки. Стискиваю зубы и вкладываю в прыжок последние силы. Наконец-то. Наполовину оказываюсь на улице. В лицо бьет встречный ветер. Полностью выскальзываю на песчаную парковку. Слышу, как скрипит позади распахнутая дверь.

Глава 4

Глава 4

- Тебе не хочется об этом говорить. Но мы в тупике. И если продолжим в том же духе, в конечном итоге ни к чему не придём.

Я подтянула выше свой шерстяной шарф. За окном вовсю цвела весна, а в помещении всегда было чуть теплее, чем нужно. Но я никак не могла согреться.

- Что вы хотите, чтобы я рассказала?

- То, о чем больше всего боишься говорить. Твой мозг блокирует травмирующие воспоминания. И долгое время мы не затрагивали эту тему. Но сейчас пора. Пока мы не преодолеем её, дальше идти нет никакого смысла.

- Вы знаете, я мало что помню о том дне.

- Да, поэтому попробуем собрать его по кусочкам. Расскажи все, что сможешь воспроизвести. По порядку, с самого начала.

Это было сложно. Со дня аварии прошёл почти год. Почти триста шестьдесят пять дней, в каждый из которых я любыми способами пыталась вытеснить те события из памяти. А когда не вышло, воздвигла вокруг них непробиваемую броню. Теперь собственными руками мне предстояло её разрушить. По чужой просьбе. На это потребовалась вся концентрация.

Я кивнула.

- Хорошо. Давайте посмотрим, что из этого получится.

Мой мозг неплохо постарался. Подчистил память, как чистят ненужные данные на старой дискете. Но я отчетливо помню запах – крови и жженого металла, помню боль и адский скрежет. Когда семь месяцев назад я очнулась в больничной палате, утыканная иглами и проводами, первой моей мыслью было: я справилась, выбралась оттуда, откуда не каждому суждено.

Ни тогда, ни сейчас я не смогла бы точно описать то, что творилось со мной. Отдаленно это напоминало глубокий сон, только без образов и видений. Меня отчаянно затягивало в глухую, бездонную пустоту. Никакой силы притяжения. Никакого тоннеля или света, о котором так много говорят. По ту сторону не было ничего. Ни эмоций, ни чувств, ни привязанностей. Ничего, за что стоило бы бороться. Но я справилась. Победила и вернулась.

Реальность отдалась болью во всем теле. Лекарства притупляли её, но туманили разум. Мысли путались. Вокруг тут же закружилась вереница лиц и голосов. Я едва различала их. Голова раскалывалась, меня мутило из-за болеутоляющих, тело безвольным кулем пригвоздило к койке. Я была уверена, хуже быть не может. Серьезная ошибка.

Мама была со мной. Несколько суток сидела рядом и держала меня за руку, наплевав на режим больницы. Медсестры предложили ей диван в комнате отдыха. Но в конце концов постелили ей тут же, на крошечной, жесткой кушетке. Мне не дали зеркала, но готова была поспорить, выглядела она не сильно лучше меня. Осунувшаяся, растрепанная, в мешковатом свитере и без макияжа. Она меньше всего напоминала ту собранную и элегантную Эллен Скотт, которую я помнила с детства. Приглушенный, но действующий здравый смысл подсказывал – здесь что-то не так. И дело не только в её внешнем виде.

Мама плакала. Опухшие, красные глаза резко выделялись на посеревшей, стянувшейся коже. Я видела её слезы лишь раз – много лет назад, когда не стало бабушки. С тех пор всё. Ни тогда, когда отец потерял работу и нам пришлось переехать на окраину, в крошечную комнату с проеденной мебелью и полчищами тараканов. Когда не хватало денег на еду, а последние накопления пришлось отдать за разбитую мной витрину. Мама стойко встречала трудности. Не плакала от усталости или обиды. Пока на мониторе тянулась кривая моего пульса, она не стала бы оплакивать меня. Случилось что-то еще. В памяти зашевелилась предательская догадка. Боюсь, я знаю, что именно.

Прошло немало времени, прежде чем Коди смог говорить и передвигаться без сторонней помощи. Половина гостей рассеялась, а вторая половина разделилась на группы, чтобы увеличить радиус поиска. Я помню влажную, зыбкую землю и накрапывающий дождь. Помню несколько падений, ободранные колени и испачканную одежду. Никогда не забуду крик Карин – жгучая смесь ужаса и облегчения.

Кейти неподвижно лежала у основания валунов, как и говорил Коди. Косые капли гнали по серому камню алые ручьи. Я чувствовала, как по пищеводу поднимается ужин. И слышала, как со свистом втягивает воздух стоящая позади меня девушка. Кейти ещё дышала. Тяжело, прерывисто, но дышала. Мы не рискнули менять её положение. Вызвали службу спасения и расселись вокруг рваным полукругом. Начался обратный отсчет.

Под конвоем полицейских нас доставили в приемный покой местной больницы, предварительно завалив бесчисленным количеством вопросов. Я слушала их вполуха и отвечала невпопад, глядя на то, как мертвенно бледную Кейти укладывают на носилки. Из полсотни гостей остались считанные единицы.

В приемном покое нас уже ждали. Полиция сообщила об инциденте родителям, и в тесном коридоре столпилась добрая половина улицы. К своему облегчению среди прочих я не увидела лица матери. Но к ужасу, обнаружила лицо отца. Он стоял чуть в отдалении и выглядел… недовольным, разочарованным? Не знаю, может всё вместе. На нем были рабочие брюки и мятая, домашняя футболка. Вероятно, одевался впопыхах. Звонок сержанта застал его врасплох.

Грязные и продрогшие, мы выстроились в одну неровную шеренгу. По одному нас вызывали в процедурный кабинет. Зачем? Кажется, в крови Кейти обнаружился наркотик. Он и стал причиной приступа. А после ей просто не повезло. Падая, она сильно ударилась головой о камни. Вряд ли Коди успел бы хоть что-то сделать.

В кабинет врача я зашла не одна. Всё это время Уэс следовал за мной по пятам, не выпуская рук и не сводя пристального взгляда. Доктор был не слишком сговорчив. Задал несколько беглых вопросов о моем самочувствии, взял кровь на анализ и велел приезжать, если вдруг почувствую себя хуже. Ни одного лишнего слова. На все манипуляции не больше десяти минут. Но я уже едва стояла на ногах. Слишком долгий день. Хотелось поскорее оказаться дома. Принять горячий душ и забраться под одеяло. Но перед этим предстояло выдержать суд отца.

Он стоял у стойки медсестры и как раз закончил заполнять документы. В качестве приветствия папа протянул другу руку.

- Уэсли, кажется? Тебя подвезти?

После того, как место праздника за черно-желтой лентой превратилось в место потенциального преступления, я не могла оставить Уэса в одиночестве. Беспокойство победило неловкость. Я ухватила его за края тенниски.

- Конечно, пап. Он сегодня без машины. Мы подбросим его.

Отец бросил на нас многозначительный взгляд, но ничего не сказал. Уэс тоже молчал, оценивая мое душевное равновесие. Вероятно, вердикт был неутешительным, и он решил, что я не в себе. И был прав. В конце концов, друг кивнул.

- Спасибо, сэр. Это было бы кстати.

Обвив мои плечи, папа уверенно зашагал вперёд, открывая двери свободной рукой. Друг превратился в тень и бесшумно следовал за нами до машины. И так же бесшумно проскользнул на заднее сиденье. Я устроилась впереди и сжала переносицу. Шумиха понемногу улеглась, и я чувствовала, как усталость давит на виски.

- Пристегнись. – Почти в унисон донеслось с двух сторон. Вновь повисла неловкая тишина.

- Без паники. Свои тридцать три несчастья за сегодня я уже собрала. – Защелкивая ремень, я потянулась к печке. Выкрутила её на максимум. – Лучше расскажите мне, что с Кейти? Она жива? Была жива, пока её грузили в машину.

Отец кивнул.

- С Кейти все будет в порядке. Рана на голове не глубокая, сотрясения нет. Какое-то время ей придётся побыть под наблюдением. Но в целом, ваша подруга настоящая счастливица. Если это уместно в данных обстоятельствах.

Я закрыла глаза. С сердца упал тяжёлый камень.

- Теперь хоть смогу спать этой ночью.

Я чувствовала, как нарастает недовольство отца. В отличие от мамы, его было практически невозможно вывести из себя. И теперь причина его злости во мне. Это пробивало зияющую брешь в моей уверенности, вытаскивая на поверхность стыд и чувство вины. Так ли нужен был мне этот побег?

Остаток пути я всеми силами старалась поддерживать атмосферу непринужденности. Перебирала аудиодорожки, болтала с Уэсом, прекрасно чувствуя при этом собственную фальшь. Папа смотрел прямо перед собой, крепко обхватив руль обеими руками. На первый взгляд он был абсолютно спокоен. Его выдавала гримаса. Подрагивающие, плотно сжатые губы и межбровная складка. Она появлялась, стоило отцу глубоко уйти в свои мысли.

Вскоре за Уэсом захлопнулась дверь, и я помахала ему на прощание. Мелькнула мысль притвориться спящей, но я сразу отбросила её в сторону. Слишком глупо и неправдоподобно. Мысленно я досчитала до десяти и решительно развернулась.

- Давай, пап. Выкладывай.

- Что?

- Как, что? Разве ты не хочешь сказать, что разочарован? Что не ожидал такого от меня?

- Ты и сама все понимаешь. – Папа отклонился назад.

- Я понимаю, что ты недоволен. Но знаешь, я не жалею. Вы с мамой первыми проявили недоверие. Я пыталась объяснить, но…

- Видимо, не понимаешь. Я не зол. Я расстроен. Мы всегда старались разговаривать, спокойно решать любые вопросы. Мы так хорошо понимали друг друга, но что произошло в этот раз? Я совсем не узнаю тебя, дочка. Сначала ты устраиваешь сцены, играешь в молчанку. После готовишь примирительный ужин, чтобы усыпить нашу бдительность. Манипулируешь, врешь, потом сбегаешь. И все ради чего? Одной, несчастной попойки в лесу?

Теперь уже мои губы изогнулись в горькой улыбке. Они так ничего и не поняли.

— Это был день рождения. Моей лучшей подруги. Её последний день рождения с нами. И он очень много значил для меня. То, что произошло сегодня – роковая случайность. Стечение обстоятельств, на которое никто из нас не мог рассчитывать. Но все закончилось относительно благополучно.

- Как ты думаешь, что я почувствовал, когда среди ночи мне позвонил полицейский? Знаешь, они предпочитают не вдаваться в подробности. А когда увидел пустую комнату и открытое окно и убедился, что это не ошибка или чья-то злая шутка? Я так до конца не понял, в каком именно состоянии увижу тебя.

Я не нашлась, что ответить. Как я могла предположить, что почувствует отец, если в самых худших мыслях не планировала оказаться в компании санитаров и полиции? Отец огорченно ударил по рулю руками.

- Очевидно, мама была права. Зря я вообще ввязался в спор с ней.

- В чем она была права?

- Мой кредит доверия к тебе слегка преувеличен. Пока ты до конца не осознаешь возможные последствия своих решений.

Я опешила, словно получила оплеуху. Открыла и закрыла рот. Мой главный друг и единственный союзник только что официально отрекся от меня. И как? Поддержал то, с чем мы вместе боролись все эти годы. Согласился с диктатурой. Может я и впрямь получила посщечину, только не заметила этого?

Впереди замигали указатели. Мы приближались к «запретной зоне» Фоксдейла – бедным кварталам, застроенным покосившимися хижиинами и трейлерными парками. Трагичная история. Именно в этих местах много лет назад обосновались коренные жители города. Здесь пролегала центральная улица и кипела жизнь. Местные занималлись сельским хозяйством, собирательством и торговлей. Жили мирно, даже не подозревая, какие лакомые земли заняли.

В школе нам преподносили эту легенду как безрассудный и поучительный акт борьбы с индустриализацией. В ходе множественных междоусобиц и притеснений, город заняли новоприбывшие. Вырубили леса, рассыпали однотипные улицы и постройки. Воинственному меньшинству же выделили территорию, соразмерную с габаритами одной деревушки. И в качестве наказания за неповиновение отрезали любые пути сообщения с остальным городом. «Коренным» запрещалось посещать любые общественные заведения, их детей не допускали до занятий в школе. Медицинская помощь оказывалась в самых крайних случаях. Но вряд ли они пользовались этим правом.

Встретить подобный район случайно было практически невозможно. Как и много лет назад местные жители предпочитали тесно слиться с природой. В какой-то момент дорога сужалась в песчаную, проселочную тропу и терялась в густой листве. В этих местах она редела, обнажая обжитую опушку. А после вновь сгущалась, образуя вокруг защитный барьер. Я так и не смогла понять, кого от кого он защищал. Когда я спросила об этом родителей, мне строго-настрого запретили даже останавливаться рядом с подобным поселением.

Несмотря на внушения, я не испытывала презрения к этим людям. Наплевав на собственное меньшинство и неравенство сил, они упорно боролись за то, во что верили. Разве в подобных битвах могут быть проигравшие? Я промокнула непрошенные слезы. Давно потерянная воинственность вскинула в голову. Это было уже не обычное, подростковое бунтарство.

Как рассыпанный паззл перед глазами потянулись обрывки ссор, обид и недомолвок. Мне пять. На коленях лежит сломанная кукла. Я плачу, а мама шипит под нос недовольства в кухне. Я испортила её подарок.

Я шаркаю по улице, низко опустив голову. Слезы безостановочно катятся по щекам и стучат по пыльному асфальту, оставляя позади меня след. Мне десять. Я возвращаюсь из школы. В рюкзаке грамота за выигранный литературный конкурс. А еще контрольная работа, на которой алым шрифтом жиреет неуд. Мама не будет кричать или ругать меня. Она лишь вздохнет. И по этому протяжному вздоху я пойму, как сильно разочаровала её.

Мне четырнадцать. Я кручусь перед зеркалом в новой кофте. Сидящая рядом мама требует сдать её обратно в магазин, проходясь при этом одновременно и по моему вкусу, и по внешним данным. А после приносит из своей спальни сверток. В нем свитер ненавистного мне оранжевого цвета, на молнии, с несуразными карманами по бокам. Мама настаивает на этой модели, а я чувствую себя самым несчастным человеком на свете.

Папа был рядом со мной. Раз за разом он возвращал мне чувство собственной значимости, по крупицам вселял веру в себя. Он много работал и физически не всегда присутствовал при эмоционально-воспитательных экзекуциях. Но возвращаясь домой, всё понимал. И всегда был на моей стороне. А теперь? Открыто говорит о том, что все это было зря. Горечь и досада рвались наружу. Но я обрушила их не на того человека.

- Знаешь, будь у меня выбор, я поступила бы точно так же.

Папа отвлекся. Каждый из нас думал в это время о своем.

- Что ты имеешь ввиду?

- Обернись время вспять, я все равно сбежала бы на эту вечеринку. А знаешь, почему? Я всегда должна была слушать вас. Делать, думать и говорить так, как вам бы этого хотелось. Я не взрослый, самостоятельный человек, я подопытный кролик для ваших воспитательных экспериментов. Я впервые сделала то, чего хотела сама и не жалею об этом.

Складка разгладилась. Широко распахнутыми глазами папа смотрел на меня.

- Мы могли бы договориться и об этом. Возможно, в некоторых моментах мы были неправы, но это не повод сбегать и заставлять нас нервничать. Подобное не решается путем подростковых мятежей. Так я свою дочь не воспитывал.

Я отвернулась, чтобы не расплакаться. Нельзя показывать свою уязвимость. А лучше всего она маскируется наглостью и ложью. Этому научила меня старшая школа.

- Что ж. В таком случае, жаль, что я твоя дочь.

Следующие десять секунд слились в одно непреодолимо долгое мгновение. С пронзительным скрипом на дорогу вылетела встречная машина и неожиданно вильнула в нашу сторону. Фары осветили салон. Как раз в тот момент, когда отец чуть вывернул руль и ударил по тормозам. Я успела лишь закрыть лицо руками. И пришла в себя уже в больнице.

- Очень хорошо, Амелия. Ты делаешь огромные успехи. А теперь давай ответим на главный вопрос. Почему ты здесь? Что произошло той ночью?

Я подняла голову. Все это время я сидела, съёжившись, и шея затекла.

- Моего отца больше нет. И это моя вина.

Глава 5

Глава 5

Стоя у зеркала в ванной, я тщетно пыталась соорудить на голове подобие прически. Вчера я легла спать с мокрыми волосами, за ночь они высохли, но превратились в беспорядочное, всклокоченное гнездо. Руки слушались плохо, расческа то и дело с треском падала в раковину, каждый раз пугая меня до смерти. С моего возвращения в школу прошла уже неделя, но я никак не могла вернуться к прежнему режиму. Отчасти, потому что стала всеобщим центром внимания именно в тот момент, когда меньше всего этого хотела. Семьдесят три. Столько раз я произнесла: «я в порядке, спасибо» за последнее время.

Я не винила окружающих. В глухом городке, небогатом на события, стать объектом людских пересудов можно было и за меньшее. По большей части, любые из этих пересудов были далеки от истины. Со слов друзей, за время моей изнурительной, двухмесячной реабилитации, меня успели окрестить жертвой клинической смерти, а несчастный случай – и умышленной попыткой самоубийства, и ссорой на почве подросткового пьянства. В школе я появилась с уже напрочь прижившимся клеймом. Каждый стремился узнать правду из первых уст.

Очередной спутанный колтун, и я оставила безуспешную попытку привести себя в порядок. Тщательно расчесала волосы и нанесла на губы бальзам. Убрала косметичку на полку. Морозы обрушились на Фоксдейл так же стремительно, как когда-то первые холода. Я выбрала в гардеробе самый теплый свитер с начесом и высоким воротником. Немного подумала и поддела под него футболку. Терпеть не могу холод.

Уже покидая ванную, я ненадолго перехватила в зеркале свой взгляд. Моя внешность отчего-то частенько становилась для матери камнем преткновения. Она мечтала о дочери, и я, по её субъективному мнению, родилась прелестным младенцем. Пухлые, румяные щечки, кукольные кудри, длинные ресницы, миниатюрность.

Пубертатный период и сопутствующий ему гормональный взрыв в полной мере обнажили моё внешнее сходство с отцом. Потемнели песочные кудри, детскую припухлость прорезал контур четко-очерченных скул, вытянулись и заострились черты лица. В приступах исключительного нарциссизма мама не уставала повторять, что гены отца уничтожили всю мою детскую миловидность.

Она всегда тонко подмечала мои недостатки: местами неровный рельеф кожи, недостаточно стройная фигура, подростковая угловатость и неуклюжесть. И не гнушалась озвучивать своё мнение. Но глаза - единственное, за что мама не третировала ни меня, ни отца. Широко распахнутые, глубокого, синего цвета. «Мой маленький океан» - так она говорила мне в детстве.

Я подошла вплотную к зеркалу, замерла, внимательнее пригляделась. Слегка сощурилась, отпрянула, вытянула руку и коснулась лица. Отражение в точности повторяло каждое движение. Девушка напротив выглядела такой знакомой. И такой же чужой. Определённо, ничего не изменилось. Почему же я перестала себя узнавать?

Спускаясь по лестнице, я всё еще чувствовала запах хлорки. Он давно выветрился из воздуха, но намертво впитался в деревянные перила, стены и мягкую обивку мебели. В доме было тихо. Мама уже уехала на работу, напоследок черкнув мне записку. Я выбрала одну из трех оставшихся кружек в шкафчике и включила кофемашину. Разбавляя кофе молоком, смотрела на темнеющий в стене квадрат. До недавнего времени в этом квадрате была наша семейная фотография.

К моему возвращению кухонные шкафчики опустели. Как и книжные полки, и вешалки в гардеробной. Дом был обезличен. Никаких фотографий и картин на стенах, самодельных статуэток и цветастых пледов ручной работы на кроватях. Папин книжный уголок с ажурным торшером и креслом-качалкой мама переделала в свой домашний кабинет.

По ощущениям пространство будто сразу увеличилось в несколько раз. Для нас двоих стало до жуткого много места. Особенно по вечерам. В темных углах отчетливо виднелись мерцающие, зловещие силуэты. В конце концов, я перестала гасить в коридорах свет, чем тут же заслужила неодобрение матери. Но поделать ничего не могла.

Времени на завтрак не осталось, и я выбрала злаковый батончик с медом и орешками. Выглянула в окно на медленно оседающие хлопья снега. Солнце скрылось, свинцовые тучи нависли над городом так низко, что почти касались черепичных крыш. Я щелкнула выключателем, над столешницей зажглась лампочка и чуть разбавила утренний мрак. До выхода из дома оставались считанные минуты. Я сделала несколько глубоких вдохов и попыталась унять внутреннюю дрожь.

Мне пришлось вернуться в школу практически сразу после выписки из больницы. Гораздо раньше, чем я была к этому готова. После тихих коридоров и безлюдной палаты шумные, школьные холлы с их суетой и постоянным движением вызывали беспокойство. Но я не могла показать маме, что я не в порядке. И не хотела показывать этого всем остальным. Поэтому натягивала улыбку и терпеливо отвечала каждому сочувствующему.

С улицы раздался гудок. Красный форд стоял на подъездной аллее и монотонно тарахтел. Я бросила взгляд на часы. Проклятье. Снова задумалась и потеряла счет времени. Ополоснув чашку, я выбросила шуршащую упаковку и бросилась на второй этаж. Ещё раз проверила краны и розетки, выключила свет и перетряхнула содержимое рюкзака. Подобные ритуалы помогали бороться с внутренней тревогой, теперь моим вечным спутником.

Машина еще раз протяжно посигналила. Больше всего Карин не любила ждать. Я лихорадочно натянула куртку, чуть не сломав при этом молнию, кое-как запихала шарф и шапку в рюкзак и выскочила из дома. На холоде тут же свело зубы. На город опустилась туманная дымка, за ночь выпало сразу несколько сантиметров снега. Термометр покрылся легкой корочкой инея. Я несколько раз подергала ручку входной двери и почти бегом добралась до машины. И только оказавшись в салоне, поняла, что забыла дома перчатки. Карин возмущенно цыкнула.

- Я что, тебя разбудила? Как можно так долго собираться, я стою уже пятнадцать минут.

Я решила не сознаваться, почему задержалась.

- Заело замок на куртке. Ты же знаешь, с моим иммунитетом опасно выходить на улицу нараспашку.

- Ладно, поехали. Может, повезет, и ближняя парковка будет свободна. – Она выглянула в окно. – Кажется, намечается ураган. Не хотелось бы полкилометра топать пешком. Я не взяла перчатки.

Карин аккуратно выехала на обледеневшую дорогу. Подруга была одета в легкую, ситцевую блузку в крупный горох. Пшеничного оттенка волосы слегка пушились из-за тающего на них снега. Подруга тряхнула головой, по сторонам разлетелись мелкие капли. От печки шло равномерное тепло. В тесном салоне пахло вишней и ванилью. Карин подключила к панели телефон, настроила музыку и принялась вполголоса подпевать солисту. Она не успела сменить резину, и любой пешеход мог дать нам фору.

Мы обе молчали. Подруга о чем-то напряженно размышляла, постукивая пальцами в такт играющей композиции. Я не мешала ей собраться с мыслями. Смотрела в окно и перебирала бахрому на рукавах свитера. Я не выбиралась в Фоксдейл с момента аварии, и теперь жадно выискивала любые перемены в городских пейзажах. Пушистая, рождественская ель на площади, ремонт на пересечении третьей и южной улиц, новая спортивная дорога вдоль парка. Фоксдейл не замер. Он жил и менялся.

Треть пути осталась позади. Показался редеющий подлесок. Бросив на меня долгий, задумчивый взгляд, Карин решилась.

- Мел. – Она чуть помедлила. – Я вчера заглядывала в Мэй энд Дэй и встретила Уэса. Говорит, ты совсем пропала. Он никак не может с тобой связаться.

С Карин мы всегда могли говорить о чем угодно. Мы могли молчать о чём угодно. Но из всех возможных тем, она выбрала ту единственную, которую мне не хотелось бы поднимать. Я замялась.

- Уэс попросил тебя поговорить со мной?

Карин фыркнула.

- Ты знаешь, я не эксперт в задушевных беседах. И вообще не люблю лезть в чужие дела. Но Уэсли переживает. В отличие от многих совершенно искренне. Он не знает, что и думать.

Я откинула голову на спинку кресла и прикрыла глаза. Напоминание о друге всколыхнуло чувства, с которыми я так упорно боролась.

- Это… сложно объяснить. Я позвоню ему. Позже. Как только буду готова. Передай ему, хорошо? Сейчас не лучшее время, он должен понять.

- Как знаешь. Просто постарайся не затягивать. Я всё понимаю, но нельзя просто исчезнуть из жизни тех, кому ты дорога.

Я была многим обязана Уэсу. Он помог мне встать на ноги и сохранить при этом рассудок. Одна проблема: друг слишком хорошо меня знал и всегда тонко чувствовал моё настроение. Ему, единственному, я никогда не смогла бы солгать. А ведь именно этим я и занималась всё последнее время. Уэс сбил бы мою фальшивую маску за считанные секунды. А этого я допустить не могла.

- Мы ведь почти не говорили о том, что произошло. Прости, я совсем увязла в этом проекте, мне не хватает часов в сутках. Как ты?

- Уже начинаю задыхаться.

В салоне почти нечем было дышать. Я приоткрыла окно и облегченно вдохнула, а Карин убавила печку. Я вновь повернулась к ней.

- Теперь гораздо лучше.

- Хорошо. А в целом? – Подруга не унималась, испытующе глядя на меня. Поведение, совсем ей не свойственное. Обычно она предпочитала не лезть в душу, неловко топчась где-то на её порогах. Я решила воспользоваться проверенным вариантом.

- Я в …

- В порядке, да. Это я уже слышала, причем неоднократно. Мне то ты можешь сказать правду. Например, сейчас. Вдали от лишних глаз.

- Последние месяцы были непростыми, но я справлюсь. – Я поймала её недоверчивый взгляд и улыбнулась. Постаралась улыбнуться.

- Но ты же знаешь, что всегда можешь обратиться ко мне за помощью?

- Конечно. Спасибо, Карин.

Впереди появилось здание школы. Под шинами уютно хрустел снег. Мы въехали на подъездную аллею, усаженную кедром и лиственницей. Здесь она округлялась, плавно огибая пологий склон. Сквозь снежный покров бодро пробивалась молодая поросль, пару лет назад высаженная по настоянию администрации. Будто директору не хватало густого, непроходимого леса, обрамляющего здание с востока на запад.

Общественная школа города Фоксдейл была его главным достоянием. Выполненная из светлого камня, она была отстроена на невысоком холме и возвышалась над однотипными постройками и темнеющими кронами. Зимой виды становились еще более живописными. Лес темнел на фоне сверкающего уклона. Школа буквально растворялась в серебристом инее. Я не любила зиму, но эти виды меня завораживали.

На ближней парковке осталось последнее свободное место, и Карин ловко вывернула руль вправо, лишая Джонни Тоя возможности избежать опоздания и снегопада. Угрюмые облака медленно тянулись к городу, грозясь в считанные минуты обернуться настоящей бурей. Джонни уныло покатил на дальнюю парковку, напоследок бросив на Карин обиженный взгляд. Дальняя парковка была вдвое больше ближней, но располагалась ниже, у подножия холма. Задержавшимся приходилось возвращаться пешком в гору. Это было не слишком быстро и не очень приятно. Особенно в такую погоду. Карин сделала вид, что не заметила конкурента.

- Пойдем, скоро начнется урок. – Вздохнув, она принялась наматывать на голову шарф. Шапок подруга не признавала.

Мы спешили под железный навес, где нас уже ждали друзья. Эйприл в её любимом ярко-алом, лакированном пуховике издали напоминала пылающий факел. Джеффри рядом с ней переминался с ноги на ногу, растирая замерзшие ладони. Кончики его носа и ушей покраснели, на ресницах таяли снежинки. В школу мы забежали как раз в тот момент, когда позади ухнуло и раскололось мрачное небо.

В первой половине дня расписание у нас отличалось, и в холле мы разделились. Мы с Эйприл отправились на испанский, а Карин с Джеффри на биологию. Видимо, не у одной меня не задалось утро. Эйприл явно была не в духе. Активно жестикулируя, жаловалась Джеффри, но замолчала, стоило нам появиться. С тех пор она не проронила ни слова, рассеянно глядя перед собой. По выражению лица невозможно было определить зла она или расстроена.

Мисс Морено очень трепетно относилась к дисциплине, поэтому поболтать на уроке нам не удалось. Я окликнула Эйприл, когда сразу после звонка она подхватилась и, отрывисто смахнув учебники в рюкзак, заторопилась из класса. Я едва смогла нагнать её в коридоре.

- Эй, все в порядке? – Я слегка тронула её за руку. – Ты сегодня сама не своя.

Эйприл несколько раз моргнула, но шаг не замедлила.

- Да, я в норме. Нужно успеть провести собрание в комитете. Мы совсем зашиваемся.

- Если хочешь, я могу помочь. Раз я вернулась в школу, стоит вернуться и в комитет.

Подруга притормозила.

- Думаешь, это хорошая идея? Обстановка в комитете довольно напряженная. Не хочу, чтобы ты лишний раз нервничала. Бегут даже самые стойкие.

Она говорила о Карин. Та пожертвовала комитетом ради проекта и возможной стипендии.

- Мы начали подготовку к балу вместе. Бросить тебя на финишной прямой было бы дружеским преступлением. – Я улыбнулась, и Эйприл протяжно вздохнула.

- Окей. Как знаешь. Собрание начнется через три минуты.

С недавних пор комитет располагался на первом этаже, по соседству с библиотекой. Просторное, круглое помещение с широкими окнами и темно-серым ковролином на полу. Сердце школы. Здесь всегда кипела жизнь и царил творческий беспорядок. Пахло книгами и типографской краской.

В преддверии праздника комната была похожа на растревоженный, роящийся улей. Шкафы и парты отодвинули к стенам, чтобы освободить пространство в середине. Студенты разбились на группы и оживленно гудели. Эйприл пропустила меня вперед и закрыла за собой дверь. Словно по команде гул стих. Выудив из сумки блокнот, подруга разместилась за своим столом – самым широким, дубовым, с резными ножками и округлыми краями. Этакий центр солнечной системы, вокруг которого непрерывно двигаются планеты. Остальные тут же последовали её примеру. Я огляделась и нашла свободный стул. Чуть в отдалении, рядом с высокими окнами. То, что нужно.

- Итак. Напоминаю всем, что до зимнего бала осталось две недели. Дату украшения зала я уточню чуть позже, а сейчас пройдемся по ключевым моментам. Хизер и Лили, у нас есть два дня на триста восемьдесят четыре ледяные капли. Соберите свободных учащихся, нам пригодятся свободные руки. Итан и Оливер, на вас декорации. Нужно выпилить горы к четвергу. Хлои, горы нужно украсить, краска и кисти…

Пока Эйприл поставленным голосом раздавала команды, я машинально отвлеклась на вид за окном. С моего места он выходил прямиком на внутренний дворик. В холодное время года улица обычно пустела, а скамьи и обеденные столы сиротливо стояли, наполовину занесенные снегом. Но сегодня во дворике четко различалась беспокойная, стройная фигура.

Я сразу узнала в ней Джорджину. Расчистив край скамейки, она сидела, прислонившись спиной к деревянным рейкам и нервно постукивала ногой по каменной опоре. Одета она была, мягко говоря, не по сезону. В тонкий, осенний плащ. Но девушку это, похоже, совсем не заботило. Трясущимися руками Джо пыталась открыть карманное зеркальце. Бледнее обычного, отекшая и растрепанная, она выглядела куда болезненнее, чем я. Я и не думала, что подобный человек в принципе может существовать. Сидящие неподалеку студенты, две девушки, чьих имен я не знала, тоже стали свидетелями этой картины и принялись оживленно перешептываться. Я расслышала что-то про «пустой дом» и «недельный загул». Злобные шепотки так и сочились ядовитой завистью. Почему-то мне казалось: даже если они и правы, Джо явно пила от горя, а не радости.

- Мел? Ты вообще меня слушаешь?

Я отвлеклась и поймала на себе недоуменный взгляд пятнадцати пар глаз. Эйприл не было дело до развернувшейся за окном драмы. Она в упор смотрела на меня.

- А? Извини, я не расслышала.

Подруга еле заметно закатила глаза.

- Плакаты и флаеры готовы. Их доставили, но пока не успели разобрать. Раз уж ты здесь и вызвалась помочь, может займешься этим?

Я опешила. Предлагая помощь, предполагалось, что я вернусь на прежнюю должность. Пусть Эйприл и считалась негласным руководителем комитета, она никогда не умаляла и моих заслуг. Когда-то, после очередного неудавшегося, школьного утренника, мы вместе разработали концепцию студенческого объединения, должного решить творческие мытарства. И вместе прошли пусть от захламленной коморки без окон, напрочь пропахшей лимонной химией и грязными тряпками до всеобщего признания и собственного кабинета.

Подруга испытующе смотрела на меня. Что ей ответить? Да, я не планировала возвращаться в комитет полностью. Но просто смешно, после всех трудов получить задание для новичка. Уйти сейчас точно не выход. Не мы ли во всеуслышанье трубили о том, что нет бесполезной, недостойной работы? Я сдавленно кивнула, и на лице Эйприл расцвела дежурная улыбка.

- Вот и замечательно. Эмбер, мне нужны списки студентов. А еще нужно прописать программу вечера. Сможешь задержаться? Займемся этим после уроков. Руководители департаментов, жду отчет по подготовке к выпускному. Остальные могут быть свободны. – Она властно махнула рукой.

Ученики разбрелись. Я обернулась, но Джо во дворике уже не было. Зато впереди маячил шкаф, доверху заваленный глянцевой бумагой. Фиолетового цвета. Я дернула за ручку и вновь оторопела. Рекордный второй раз за последние десять минут. Такими темпами, юбилей стукнет ещё до окончания учебного дня.

Подготовку к празднику мы начали в начале года, почти три месяца назад. И сразу же застряли на цветовой гамме. Эйприл настаивала на сочных оттенках фиолетового. Я предлагала лазурный, в цвет сезона. Дебаты зашли так далеко, что вопрос пришлось вынести за пределы комитета, на общее студенческое голосование. Мой вариант победил. Но сейчас, вместо нежных, пастельных тонов я наблюдала кислотное буйство красок. Меня кольнула обида.

Эйприл и Эмбер склонились над разложенными листами с таким важным видом, будто перед ними был план по спасению человечества, а не проведению школьной вечеринки. Я многозначительно кашлянула.

- Эйприл, можно с тобой поговорить?

- Да. – Она жестом попросила брюнетку отойти, и та недовольно сверкнула глазами. – Слушаю.

Я протянула ей флаер. Не за чем ходить кругами.

- Разве мы не выбрали другой цвет?

- Да. Но с голубым в типографии возникли проблемы. Пришлось по ходу менять план.

- Ладно. А Эмбер? Почему она здесь?

- Мне нужны были люди. Или прикажешь мне одной со всем этим разбираться?

- Эмбер «беспардонная, самодовольная выскочка» Уилсон? Ты же ненавидишь её.

Эйприл обеспокоенно оглянулась, но поблизости не было никого, кто мог бы нас услышать. Я, наконец, вспомнила, почему я узнала Эмбер, но не вспомнила её имени. Они с Эйприл играли в одной волейбольной команде и находились в состоянии перманентной вражды. Подруга или не говорила о сопернице, или плевалась ядовитыми оскорблениями.

- Всё меняется. Мы решили встретиться и ещё раз всё обсудить. Я ошибалась на её счет.

- Хорошо, если так. Но почему она на моем месте, выполняет административные задачи?

- Прости, я что, действительно, должна отчитываться перед тобой? Или, может, мне стоило подстроиться под тебя? Дождаться, пока ты… - Она запнулась. – Пока ты вернешься к нам. Когда на носу столько мероприятий.

В воздухе просвистела словесная оплеуха. Я невольно отшатнулась.

- Зачем ты так? Ты же знаешь мою ситуацию… Я думала, ты понимаешь.

Эйприл потерла переносицу с мученическим видом напарника Атланта, удерживающего небесный свод.

- Я не то хотела сказать. И да, я понимаю. Понимаю тебя, понимаю Карин и Джеффри. Я вообще всех вас понимаю. А кто поймет меня? Вы ушли и оставили меня одну. Мне в одиночку пришлось разгребать всё это. И никто не поинтересовался, какого мне приходится. Так что не кажется ли тебе, что теперь вы не имеете права задавать вопросы?

Она резко поднялась и с громким скрипом выдвинула стул. Несколько девушек рядом испуганно уставились на неё. Эмбер окликнула подругу, и та деловито ей кивнула.

- Спасибо за помощь с плакатами. На сегодня это всё, можешь идти. Не стоит опаздывать на уроки после столь длительного перерыва.

Эйприл собрала бумажки и обогнула стол. Её тут же поглотила воодушевленная толпа. Когда-то, кажется, в далекой, прошлой жизни, я была частью этой кипучей деятельности. Теперь с гулким стуком за моей спиной закрылась дверь.

Ураган благополучно миновал Фоксдейл, оставив после себя поломанные ветки, занесенные снегом крыши и глубокие сугробы. Впервые за долгое время я решила дойти до дома пешком. Карин задерживалась, а после утренней стычки с Эйприл оказаться вдвоем в замкнутом пространстве автомобиля было бы как минимум неловко. День выдался насыщенным и истощил последние запасы энергии. Я плелась, зачерпывая носом ботинок снежные комья.

Через полчаса идея прогулки перестала казаться мне такой удачной. Поднялся ветер. Порывистый, промозглый он пробирал до костей даже сквозь плотный наполнитель пуховика. В карманах без перчаток леденели пальцы. Я шла по полупустой улице, стараясь не снижать темп. Вокруг вихрились невысокие сугробы.

Так некстати завибрировал телефон. Отвечать на звонок не хотелось, меня не прельщала мысль вытащить руки из с таким трудом нагретых карманов. Мобильный не унимался. К вибрации добавилась навязчивая мелодия. Предательски пронеслась мысль – кто бы не звонил, это не сулило ничего хорошего.

На экране высветилось имя тёти Нелли - родной сестры моей матери. Последний раз я говорила с ней почти семь лет назад, когда мы всей семьей приезжали на ферму на летние каникулы. Тётя заведовала хозяйством, доставшимся ей от бабушки. Городок на задворках штата Юты по праву перехватывал пальму первенства в номинации «самое захолустное поселение». У подножия Скалистых гор, где на десятки километров простиралась бескрайняя, гладкая равнина, а дорога до ближайшего населенного пункта занимала от двух до пяти часов и пролегала через дикие, густые заросли. Я всегда умирала со скуки на ферме и не любила туда ездить.

- Тётя Нелли, привет. Рада тебя слышать.

- Амелия, дорогая, я хотела поговорить с тобой. – Тётя куда-то торопилась и тараторила так, что я едва могла разобрать слова. – Сегодня я звонила твоей матери, и меня очень беспокоит её состояние. Мне кажется, ей очень нужна твоя помощь. Пожалуйста, присмотри за ней. Если ей нужна передышка, пусть приезжает к нам. В родных стенах всегда становится легче. – Нелли почти перешла на крик. То ли из-за проблем со связью, то ли из-за какофонии звуков на фоне.

- Тётя, я поняла. Я поговорю с ней вечером.

- Как твоё здоровье? Прости, что не проведала. Сама понимаешь, поезда — это сплошной катаклизм, а надолго оставить ферму без присмотра я не могла.

- Ничего, я всё понимаю. Я в норме, абсолютно здорова.

- Это отличная новость. Как что-нибудь узнаешь, сообщи мне, хорошо? Я буду ждать.

На другом конце провода послышалось блеяние, звон, а после пронзительный визг. Он стремглав миновал мембрану и вонзился мне в ухо. Я поморщилась. Нелли засуетилась.

- Ладно, я побегу. Еще созвонимся. Береги себя.

Из динамиков посыпались гудки. Негнущимися пальцами я убрала телефон в карман и глубоко выдохнула. В воздух вырвалось облако пара. До дома оставалось каких-то пару кварталов, и я ускорила шаг.

Стоило открыть дверь, как меня тут же обдало волной жара. Я с облегчением ступила в коридор и принялась отогревать окоченевшие конечности. Несколько раз согнула-разогнула пальцы и постучала ногами, чтобы разогнать кровь. Какое-то время я просидела на кушетке, прикрыв глаза и слушая воющий на улице ветер. Опомнилась я лишь тогда, когда услышала звонок телефона наверху. Мама была дома и проводила этот вечер (впрочем, как и любой другой) в своем кабинете.

Сквозь дверь родительской спальни просачивалась тонкая полоска света. Тускло мерцала настольная лампа. Не в моих правилах подслушивать, но уловив обрывки разговора, я не смогла пройти мимо. Стараясь не издавать лишних звуков, я прильнула ухом к замочной скважине.

- Миранда, не нужно объяснять мне очевидные вещи. Я всё прекрасно понимаю, дело отдадут Стивенсу, если мы продолжим в том же духе. Если я продолжу. Поговорим завтра, я подготовлю все документы.

Миранда – коллега и правая рука моей матери. Вчерашняя выпускница, тихая и кроткая девушка. Если она решилась поучать мою мать, значит у них явно проблемы.

Телефон с грохотом опустился на станцию. Я досчитала до двадцати и несколько раз стукнула по косяку. Не дождавшись ответа, аккуратно приоткрыла дверь и заглянула в комнату. В нос ударил стойкий аромат травяного чая. Мама стояла у окна спиной ко мне и потирала висок. На исхудавшие плечи накинута теплая шаль. Она не сразу заметила, что я вошла и вздрогнула, когда я окликнула её.

- Привет, мам.

Мама обернулась. Выглядела она ещё хуже обычного. В полумраке её кожа казалась полупрозрачной, с нездоровым землистым оттенком. Под глазами залегли черные тени, а в уголках разбежалась в стороны россыпь новых морщин.

- Амелия. Я же просила тебя больше не надевать этот свитер. Отвратительная вещица, совершенно тебе не подходит. – Мама скривилась и устало опустилась в рабочее кресло. – Ты что-то хотела?

Я проигнорировала очередной выпад в сторону моего гардероба и уселась на край кровати прямо напротив неё.

- Да. То есть нет. В смысле, не совсем. Звонила тетя Нелли и…

- А, всё ясно. Ты тоже решила прочитать мне лекцию о здоровом образе жизни?

- Нет, просто хотела узнать, как твои дела. Может, нужна какая-то помощь?

- Всё в порядке. И будет в порядке до тех пор, пока никто не сует нос в мои дела. Что-то еще? У меня много работы. – Для вида она похлопала по плотной стопке бумаг.

Я изо всех сил удерживала себя на месте. Две минуты прямого диалога с мамой – вот мой предел. Потом, кто-то из нас (как правило, не я) ронял очередную колкость, и разговор мигом превращался в ссору.

- Просто мы подумали, тебе стоит отдохнуть, сменить обстановку.

- И куда же ты планируешь меня отправить? На ферму к тете Нелли? Спасибо, как-нибудь в другой раз. Я не собираюсь пересекать половину страны, чтобы копаться в грязи.

- Ну хорошо. Не к тете. Куда-нибудь еще. Я достаточно самостоятельна, чтобы неделю пожить одна.

- О твоей самостоятельности я наслышана. – Мама сцепила пальцы в замок. – Жаль только, она всегда проявляется невовремя. Кто будет работать, если я уйду в отпуск? На что мы будем жить?

Я промолчала. Ни на один из её вопросов у меня не было достойного ответа. Где-то на потаенных закромах сознания зашевелилась запертая там совесть.

- Но ты же знаешь, что всегда можешь ко мне обратиться? – Ироничное дежавю. Сегодня с утра я была по ту сторону идентичного диалога.

- Приму к сведению. А ты пока выброси этот свитер. И в следующий раз собери волосы, так будет опрятнее.

И на что я рассчитывала? Знала же, что ничего не выйдет. У ледяной статуи эмоциональный диапазон шире. Я написала Нелли короткое сообщение и через минуту получила в ответ грустный смайлик. А заодно целый список занятий, способных «растормошить» маму. Я даже не дочитала его до конца. И думать не буду, под каким предлогом смогу заманить её на пилатес или лепку из глины.

Мы с ней не говорили о том, что и произошло. Мы вообще мало говорили. Не рассуждали, не предавались воспоминаниям. Наша гостиная и раньше была редким свидетелем задушевных бесед, а теперь мы и вовсе боялись открыть рот. Словно стоит кому-то затронуть болезненную тему, как тут же рухнет завеса безмятежности и спокойствия. Всё. Нас будто всегда было только двое.

В комнате я переоделась в домашнюю футболку и старые, тренировочные штаны, в которых когда-то ходила на физкультуру. На коленке отчетливо проступало округлое, жирное пятно. Я сунула руку в дырявый карман. Мама с успехом сбегала от реальности, с головой погрузившись в работу. Оставшиеся, повседневные действия она совершала скорее по привычке, нежели по большому желанию.

Я пока не нашла для себя подобного утешения, поэтому просто стремилась занять каждую свободную минуту. Всё просто: ты не думаешь, пока у тебя нет на это времени. Вооружившись средством для мытья полов, перчатками и шваброй, я спустилась на первый этаж. Среда – день генеральной уборки кухни и моей комнаты. Воткнув наушники, я прибавила звук и полностью погрузилась в процесс натирания кафеля.

Час спустя, по уши в мыльной пене я удовлетворенно оглядывала плоды своих трудов. Пол блестел чистотой, шкафчики смотрели на меня кристально прозрачными стеклами. В порыве вдохновения я расставила в алфавитном порядке книги на полках и разложила в ящиках канцелярские принадлежности. Злосчастный свитер я закинула на самую дальнюю полку, поближе к пыли и таким же трикотажным изгоям.

Вечер тянулся мучительно медленно. Я приготовила ужин, тщательно вымыла посуду и даже испекла шарлотку. Она вышла довольно сносной, учитывая, что я нарушила главный наш с ней договор: она получается удачной только если я не прикладываю к ней руку. Я уже с ног валилась от усталости, но долгожданный покой всё не приходил. Комната была наэлектризована от скопившегося в ней напряжения, будто я была заперта в волшебном, энергетическом шаре. Я снова начала задыхаться. Срочно нужен был свежий воздух. Взгляд метнулся к верхнему ящику стола. Решение пришло быстрее, чем я успела его обдумать.

Стремясь избегать скрипучих половиц, я на цыпочках подкралась к родительской спальне. Свет уже не горел. Сквозь не плотно приоткрытую дверь до меня доносилось мерное посапывание. Путь свободен. Сжимая в руке ключ, я скатилась по лестнице и, сунув ноги в первые попавшиеся ботинки, выскользнула за дверь.

Стемнело. Тучи разгладились, небо стянула серебристая паутина звезд. В паре домов дальше по улице мрачно моргал одинокий фонарь. Улица спала, в округе не осталось ни одного подсвеченного окна. Причудливыми, изогнутыми фигурами деревья окружили заснеженный двор. Я пожалела, что не взяла с собой фонарик.

Темнота пугала. Я оборачивалась каждые три шага, прежде чем, наконец, добралась до невысокой, деревянной избушки. Постройка была относительно новой, и еще пахла свежевыструганными досками. Замок насквозь промерз и смотрел на меня зловещей чернотой скважины. Взломщик из меня такой себе, но попытаться стоило. Без особых надежд я пихнула в скважину ключ. Кожу тут же обожгла ледяная поверхность. Когда я, наконец, научусь брать с собой перчатки?

Я неумело барахталась в замке, прилагая всё больше усилий. Я вспотела (и это на минусовой то температуре!) и почти отчаялась, но ключ уперся и никак не желал проворачиваться. Интересно, что я увижу быстрее: мастерскую изнутри или восход солнца? Мимолетно пронеслась здравая мысль – промерзший металл нужно нагреть. Я представила себя с газовой горелкой в руках и ужаснулась. Одно неловкое движение и округу потрясет ослепительное, алое зарево. Мои побеги были тайными. И я рассчитывала, что так оно дальше и останется.

Вообще, мне не полагалось быть здесь. И никому не полагалось. Это место должно было остаться тайным. В том же первозданном виде, в котором его оставил владелец. Что-то вроде мемориала памяти. По чистой случайности (в очередном приступе бессонницы) из окна кухни я увидела, как мама оттаскивает громоздкую коробку в мастерскую и запирает дверь на амбарный замок. Не знаю, от кого он призван защищать – от воров или её самой. Я сбегала сюда каждый раз, когда бутафорная невозмутимость проделывала очередную дыру в броне моего самообладания.

Когда чертов замок довел меня до гневного исступления и, сдерживая подступившие слезы обиды и разочарования, я уже оглядывалась в поисках камня потяжелее, ключ вдруг поддался. Он начал чуть свободнее болтаться в скважине. Я усилила нажим, навалившись на дверь практическим всем телом. Сцепив зубы от напряжения, ещё раз дернула за ключ. Раздался щелчок, дужка отскочила в сторону. Дверь со скрипом приоткрылась. Ладони и пальцы горели огнем, но я не обращала внимания.

Я замерла на пороге. В груди поднялось необычное чувство. Позади, за моей спиной своим чередом шла жизнь. Безудержный, многогранный поток, упоённый теплым, солнечным светом, запахом свежей травы и бодрящей свежестью прохладного ветра. Сотни запахов, тысячи отдельных ноток, которые так легко различить, стоит лишь ненадолго остановиться. Я прикрыла глаза и дала волю воображению. Представила, как прямо над моей головой, на ветвях раскидистого дуба трепещут легкие крылышки птиц, готовящихся ко сну. А вдалеке, за бархатистой опушкой, укрытые снежным покрывалом возятся мелкие букашки. Их покой то и дело нарушает чужая охота.

Вот он – непрерывный жизненный цикл. Рождаются, живут и умирают люди. То и дело они сталкиваются с головокружительными взлетами и разрушительными падениями. Они любят, разочаровываются, зализывают открытые раны и вновь позволяют сердцу чувствовать. Им приходится переживать потери и мириться с горем и предательством. А после купаться в лучах заслуженного счастья. У этих людей еще есть время. Каждый мог распорядиться им по-своему.

Но передо мной в холодной, темной комнате время уже остановилось. И никогда не пойдет вновь. Передо мной уже была целая жизнь. Стремления, мечты и достижения человека, чье существование свелось к десятку пыльных коробок. Я вдохнула спертый воздух, всё еще не решаясь ступить внутрь. В нем было больше кислорода, чем на улице или в проветренном доме. С меня, наконец, спали оковы. Распались тиски, крепко сжимавшие горло. Я сделала еще один вдох, полной грудью, радуясь, что теперь могу это сделать. Ничего больше не сдавливало легкие.

От долгого стояния на одном месте заныла правая нога. Рука машинально дернулась к предплечью. Под слоем одежды скрывался небольшой, дугообразный шрам. Единственное напоминание о страшной трагедии. Тело активно затягивало раны, но сознание то и дело поддавалось меланхолии. Закон подлости: как только крепнет тело, подлый червяк самобичевания начинает грызть душу.

Моя вина, вся привязанность к отцу свелась к пыльному углу мастерской и вороху потрепанных коробок. Они лежали в кладовке с момента нашего переезда в город. Издевательски ждали своего часа. Я провела рукой по ближайшей коробке. В воздух поднялось облако пыли. А потом, повинуясь внезапному порыву, принялась открывать их, одну за одной, вытаскивая всё новые предметы. Ещё недавно каждый из них имел своё место и предназначение. Теперь все они превратились в свалку времени и воспоминаний. Под самым потолком, на тонком, коротком проводе висела блеклая лампочка. Её света едва хватало на то, чтобы не путаться в собственных ногах. Содержимое коробок я нащупывала практически наощупь.

Набор отверток – папа учил меня собирать садовую мебель. Резная, кухонная лопатка – моя первая лазанья под его чутким контролем. Книги, которые мы каждый вечер читали по ролям. Их было так много, что пришлось отвести под них целых дубовый шкаф – наш совместный подарок на день матери семь лет назад. Я вдруг вознамерилась разобрать и классифицировать их. Вряд ли в ближайшее время мама зайдет сюда, так что разницы она не заметит.

Стряхнув с коленей пыль, я огляделась по сторонам. Если хочу успеть до рассвета, стоит поторопиться. Я тщательно расчистила угол, подвинула туда то самое кресло и отыскала старый, ажурный торшер. Выполненный из цельного дерева, стул оказался достаточно тяжелым. Я перепачкалась и изрядно выдохлась, толкая его из противоположного угла.

Но устроившись на пыльной обивке, вдруг почувствовала совершенное умиротворение. Мои переживания, ноющая боль в теле и пульсирующая в висках кровь вдруг отошли на второй план. А следом пришло такое очевидное, но непростое осознание: я здесь не для того, чтобы доказывать себе потерю отца, а для того, чтобы стойко ощущать его присутствие. Во всем: в выдворенных из жизни фотокарточках, записных книжках и графических рисунках. Я могла улыбаться там, где смеялся он. Злиться на то, что когда-то расстроило и его. Вздыхать и хмуриться, чувствуя его осуждение. В этой мастерской мы были вместе.

Я бросила долгий взгляд в окошко. Папа не успел оформить его до конца, и грязное, узкое стекло с зазубренным краями давало обзор на левый угол дома и серебристый полукруг луны. Я не чувствовала одиночества. Но мама была совсем одна. Бледная, осунувшаяся, разом постаревшая на несколько лет. С мозолями от ручки на пальцах и покрасневшими отпечатками от дужек очков.

Я знала подобное состояние. Известие о смерти отца подобно сокрушительному взмаху гильотины разделило мою жизнь на до и после. Слишком неожиданно, чтобы я смогла осознать, смогла смириться и научиться жить по-новому. В плену своего искалеченного тела, утыканная иглами и трубками я неуклюже топталась на пепелище прежней жизни. Недвижимыми руками пыталась собрать уцелевшие кусочки, но раз за разом на коже оставались лишь новые рубцы.

Я не могла поверить. Да, покалеченная, да, пережившая кому и клиническую смерть, тем не менее я была жива. Я была здесь, многочисленными переломами прикованная к больничной кровати, но я была здесь. Дышала, видела, слышала. Мама случайно обмолвилась, что врачи не питали надежд на мое выздоровление. Но я справилась. Выкарабкалась и вырвала у смерти прощальный подарок. Почему же папе этого не удалось?

Рухнула завеса безопасности. Я вдруг почувствовала страх. Всё это время я вовсе и не была защищена. Пропасть уже разверзлась, а я стояла у самого её края. Смерть уже кружила рядом, совсем близко. Сухой, костлявой рукой уже тянулась ко мне прямиком из тьмы, злорадно поджидая своего часа. Но я не чувствовала этого. Никто не чувствовал. Опасность не предвещалась роковым предзнаменованием или темным предчувствием. Она просто пришла и без предупреждения нависла прямиком над нашей семьей. А я сама столкнула нас вниз. Тревога за родных рвала меня на части.

Мне не удалось попрощаться с отцом. Слишком серьёзными оказались для меня последствия аварии. Мама заглянула ко мне на следующий день после похорон. С толстым слоем макияжа, на каблуках, в строгом, черном костюме. Это был последний день её вынужденного отпуска, и мама безжалостно стирала с лица отпечатки внутренних мук.

Я знала, что видят другие. Горделивую осанку, твердый взгляд глаз цвета ледяной хвои. Образец собранности и непоколебимости. Но я видела то, чего не замечали окружающие. Внутреннюю агонию. Умело скрытые косметикой красные глаза, надломленный голос и напускное спокойствие. При взгляде на неё мне вспомнилась некогда прочитанная фраза: «Потеря – твой личный ад. Смерть дарует покой. Утрата – нескончаемые терзания».

Глядя на маму, я никак не могла выпустить наружу свои переживания. Это было бы слишком жестоко для неё. Но при этом невозможно для меня. В то время я в полной мере прочувствовала свою новую роль – могущественного воина-стоика. Днем я мужественно улыбалась, не давая намека на вечную усталость из-за лекарств и невыносимую боль в их отсутствие. Завязывала непринужденные беседы, по крупицы вытягивая из мамы горечь.

А ночью боролась с последствиями своей самоотверженности. Стоило погаснуть свету, как на меня обрушивался целый шквал разношерстных переживаний – своих и чужих. Сожаление, жгучее чувство вины, нескончаемое горе, оцепенение, беспокойство, злость, вновь вина и сожаление. Эмоции оказались единственным живым, что осталось внутри. Сплетаясь в тугой, ядовитый комок, они беспокойно, мучительно разрастались, парализуя клетку за клеткой. Всё, до чего смогли дотянуться. Боль, так упорно сдерживаемая днем, ночью отчаянно рвалась наружу, грозясь выломать мне кости. И я перестала бороться, позволяя боли поглотить меня целиком. Это нельзя было считать ни её победой, ни моим поражением. Я просто приняла тот факт, что больничная палата вмиг стала моим чистилищем. Так мне было проще принять жертву отца. Это и была справедливость, утраченная в тот момент, когда судьбой был выбран лишь один из нас.

Оболочка устойчивости растворилась, зато меня плотно обтянула другая – оболочка смирения и безразличия. Я все еще испытывала отголоски прежних страданий, но смотрела на окружающих сквозь пелену вынужденного равнодушия. Что-то умерло глубоко внутри меня, а мертвые не могут чувствовать. Я отгородилась, прекрасно сознавая, что больше не способна на прежние эмоции. Зачем родным эмоциональная калека?

Я подтянула колени к груди и оперлась о них подбородком. Мама бы очень расстроилась, застань она меня здесь. Посреди ночи, в пыльном кресле наедине с покинутой, загромождённой памятью. Вывод был бы очевиден: я не справляюсь. А ведь больше всего я боялась именно этого признания. Не пережила, не свыклась, не освоилась. Я не проводила отца. В моей памяти он остался таким, каким я видела его в последний раз. Ошеломленным, разъяренным, немного встревоженным. Но живым. Так оно дальше и останется.

Уходя, я несколько раз качнула дверной замок. Повисла на нем, желая окончательно убедиться – дужка надежно закреплена и сохранит мою тайну. Если мне хватило терпения, чтобы не разбить замок камнем, неужели столь тщательную конспирацию нарушит жалкая оплошность?

В ту ночь я особенно крепко спала. А рано утром, едва совладав с будильником, получила сообщение от Эйприл. Больше комитет в моих услугах не нуждался. Ну и как тут, скажите, не схлопотать безумие?

Глава 6

Глава 6

Безупречно выбеленный потолок, сливочное дерево гладких стеновых панелей, прямые квадраты паркетной доски. Ни единого изъяна. Господи Боже, неужели нельзя было оставить несколько микротрещин, чтобы мне было, чем заняться?

- Давай поговорим о твоих друзьях.

Я перехватила этот взгляд. Даже спустя несколько месяцев он невольно вызывал у меня дрожь. В жизни не встречала подобного сочетания. Полупрозрачная, почти бесцветная голубая радужка, зрачок, обрамленный буро-золотистым венчиком. Первое время меня всё подмывало спросить, не линзы ли это. Но я так и не решилась.

- А что с ними?

- Вспомним последние месяцы. Полагаю, это важно, если мы хотим докопаться до сути.

Я передернула плечами, будто это не имело никакого значения. Это и впрямь не имело значения, но сказать об этом вслух, значило привлечь ещё больше неуместного внимания.

- Разве мы не обсуждаем мою семью?

- Каждая деталь имеет значение, когда дело касается твоего выздоровления.

Я сцепила пальцы в замок и вернулась к изучению потолка. Интересно, ремонтная бригада была из местных постояльцев или это очередная уловка? В чём я была уверена, так это в том, что у исполнителя явно прогрессировала патологическая форма перфекционизма. Ничего интересного.

Едва уловимый шорох шариковой ручки по планшету. Несколько размашистых линий. Готова поспорить, обратную сторону листа пересекают глубокие борозды.

Я невольно лязгнула зубами от досады. Идиотский парадокс. Мне пытаются внушить, что я нормальная. В пристанище психов.

- Что вы хотите знать?

- Всё, что ты посчитаешь нужным рассказать. Совместные истории, памятные воспоминания, обиды и общие радости. Никаких ограничений, ты же знаешь.

- Нечего рассказывать. В последнее время мы нечасто общались.

- Как ты считаешь, почему? – Она попыталась меня подбодрить.

Я считала, что моё состояние стабильно. Считала, что неплохо справляюсь. И уж точно не считала, что моё место здесь. Но вот она я, в смирительной пижаме, со стаканчиком таблеток (которые вот уж точно не справлялись), напротив человека, наигранно изображающего сочувствие. Очевидно, мало кого на самом деле волновало, что именно я считала.

Я равнодушно покачала головой.

- Не знаю, так бывает.

- А что ты почувствовала?

- Когда?

- Когда поняла, что ваши отношения изменились.

Я почти услышала так и не выпущенный вздох раздражения.

- Ничего.

- Ничего?

- Ничего особенного.

Небрежный тик ступни, спрятанной за ножкой стула, выдавал хорошо скрытое напряжение. Сосредоточенный взгляд сквозь объемные линзы старомодных очков. Ни намека на прежнюю безмятежность. Она была недовольна. По-настоящему. Но мы обе знали, на что идем. И я неплохо выучила правила игры.

Говорить только то, что безопасно. А безопасно лишь то, что не имеет значения.

Легкий наклон вперед. Зрительный контакт – хлеб насущный любого шарлатана. Мне захотелось отодвинуться подальше. В идеале – за непросвечивающую, ореховую дверь.

- Давай об этом подробнее.

- Мы взрослеем. Меняемся. Тем более, это выпускной год. Наши пути и так разошлись бы в скором времени. Я просто приблизила неизбежное.

- На прошлом сеансе ты упоминала свою доску. Нечто вроде уголка живой памяти. Там ты размещала значимые для тебя вещи – фотографии, билеты, журнальные вырезки. Всё, что считала важным. Где сейчас эта доска?

«На свалке» - подумала я.

- В гараже. – ответила я. – Всё никак не доходили руки вернуть её обратно после ремонта.

Напряжение так и потрескивало в воздухе. Если бы глаза могли метать молнии, я бы уже превратилась в брикет угля.

- На ней наверняка были и снимки друзей.

Я ощутила настойчивую потребность закатить глаза.

- Я знаю, к чему вы клоните.

- Несколько лет дружбы оказались перечеркнуты одним тяжелым периодом. Должно быть, это задело тебя сильнее, чем ты могла себе представить. Поэтому ты решилась на ремонт? Сознательно отказалась от болезненных ассоциаций.

За шесть недель ежедневных посещений меня так и не тронула вся эта доверительная бутафория. Приглушенная музыка, гибкий экран, мягкий, успокаивающий голос. На меня не распространялась аура участия, окутавшая комнату. Я должна была доверять той, кого совсем не знала. А она не знала меня. Моё личное дело в её руках ещё не делало нас друзьями. Скользкие вопросы ощущались как смирительные путы.

Моё молчание было трактовано неверно.

- Знаешь, присутствие постороннего иногда может смущать. Просто представь, что меня здесь нет, а ты излагаешь мысли в личном дневнике.

Забыть о ней. Непростая задача, учитывая, что цитрусовые нотки её духов временами вызывали у меня приступы удушья. Я расправила складки на хлопчатобумажной рубашке.

- Думаю, я знаю, с чего всё началось. Только вряд ли это поможет делу.

Я точно знала, куда направляюсь. В единственное уединённое место. Сквозной коридор, соединяющий корпус естественных наук и спортивный зал с запада школы. У самой кромки непроходимого леса, плохо освещаемый, он и при свете дня выглядел жутковато и не пользовался спросом у учеников. Они предпочитали обходить его по верхним этажам.

Этот заброшенный отросток достался школе от бывшего здания городской администрации, в котором каких-то тридцать лет назад располагались учебные классы. Школа была отреставрирована, но только этот коридор остался в первозданном виде: щербатый пол, дощатые стены, неряшливо выкрашенные голубой краской, потрескавшиеся оконные рамы.

В школьных коридорах было свежо и пустынно. Я всё ускоряла шаг, пока оглушительные басы свирепо били мне вдогонку. Пустой холл казался непривычно просторным после спортзала, под завязку забитого распалившимися старшеклассниками. Теперь я слышала лишь шаги и собственное, приглушенное дыхание. Долгожданный покой.

Ноги ступили на мягкий, древесный настил. Кое-где он прогнил, образовались глубокие трещины, обведенные зеленым мелком. Единственная мера предосторожности, на которую у школы хватило средств. Я угнездилась на подоконнике за опорной балкой. Идеальный вариант – ты можешь видеть всех, но никто не видит тебя. Школьным уставом было запрещено сидеть на подоконниках и каменных ограждениях. Но кому какое дело, если вся администрация веселилась на худшем празднике в моей жизни.

В спину неприятно ударили струи ледяного воздуха. Исхудавшие рамы не справлялась с такой температурой. В этом проходе было на пару градусов ниже всего остального здания. Я поежилась, пожалев, что оставила жакет в зале. Обхватила руками плечи, но не сдвинулась с места. С моих ног и так достаточно. Воплощение сущего ада - провести целый день на высоких каблуках.

Я скинула ненавистные туфли и помассировала ноющие ступни. Изящные лодочки на шпильке с декорированным ремешком были орудием пыток ещё до покупки. О чём я только думала? Ах да, о том, чтобы соответствовать проклятому дресс-коду.

Смеркалось. Сквозь выложенную на окнах фреску просачивался рассеянный, лунный свет. На стенах в тени вырисовывались причудливые, рельефные узоры – разноцветная мозаика. Единственное украшение бесполезного местечка.

Я прижалась щекой к обледеневшему стеклу. На безоблачном, ультрамариновом небе мерцала алмазная россыпь звезд. Горела полна луна. Гладкое, снежное полотно вплотную подступало к кромке хмурого леса. Ни души, ни звука. Идеальное время для странностей и жутковатых явлений. По спине пробежал холодок. Отличная идея, поздним вечером забраться туда, где до весны точно не покажется ни одна душа.

Впервые я не принимала участия в подготовке зимнего бала. Первый год, лишенный суматохи и радостного предвкушения. Год, когда экватор выпускного года, неформальная вечеринка обернулась рождественским балом принцесс, со строгим регламентом и голосованием за короля и королеву бала. Никакой свободы. Никакого веселья.

С присущей ей помпезностью Эйприл устроила в зале феерию всех оттенков фиолетового. Ковры и дорожки цвета индиго, атласные, брусничные полотна, перекрещивающиеся над сценой, пурпурные скатерти и шелковая, фиалковая материя на стульях. В глазах рябило от обилия красок.

Какое-то время я слушала глухое потрескивание морозных узоров. Я колебалась, стоит ли вернуться в зал или момента более удачного для побега не предвидится, в проход напротив ворвался визгливый голос. Он отдавался эхом от сводчатых стен.

- Не смей указывать мне, как реагировать! Это ты сваливаешь на Рождество, бросаешь меня и сообщаешь об этом за неделю до праздника, – недолгая пауза – А знаешь, что? Плевать. Ты и мой день рождения праздником не считаешь, а тут какое-то Рождество.

Я узнала голос, и уже не имело значения, куда бежать. Джо ворвалась в моё убежище как раз в тот момент, когда я пыталась застегнуть ремешок на правой туфле. В темноте она не сразу заметила меня. Складки на её облегающем, черном платье шуршали при ходьбе. На ходу она отстегнула воздушные рукава и сорвала с шеи массивное колье.

С видом воинственной метательницы молний она дернула за оконную ручку. Алюминиевая петля жалобно звякнула и наполовину повисла в воздухе. Джо ухватилась за створку. Потянула её на себя. Ещё раз и ещё. Я передумала шуметь и бросила поломанный замочек. Всё это могло вызвать жалость, если бы обстановка не дышала на ладан и не рисковала сложиться подобно карточному дому от малейшего чиха. Здесь, в памятнике истории подобное могло сойти за акт вандализма.

Воинственный вид постепенно безумел. Теперь Джо судорожно вытряхивала содержимое миниатюрного клатча, расшитого сверкающими, разноцветными камнями. На пластиковую поверхность посыпались заколки, ключи, тушь и блеск для губ.

Наконец, она нашла то, что искала. Изрядно помятую, картонную пачку. Откинув крышку, она тихо выругалась.

— Вот черт.

А потом закурила. В прохладный воздух вырвалось сероватое облачко дыма. Я ждала, что вот-вот завоет сигнализация. Но коридор, по-видимому, не считался потенциальным очагом возгорания и не был оборудован ничем более современным, чем заедающие форточки. В отличие от женских туалетов в крыле общественных наук.

В свете полной луны кожа её таинственно мерцала. И постепенно приходила в норму. Из своего убежища я видела, как постепенно с её лица и шеи сходят расцветающие красные пятна. Джо затянулась и медленно выпустила дым сквозь приоткрытые губы. Она выглядела разгневанной. Я шокированной. Ведь за все годы знакомства впервые видела на её лице эмоции, отличные от скуки или презрения.

Девушка откинула голову и прикрыла глаза. Нахмурила лоб, скривила губы. Воздух со свистом вырвался сквозь плотно сжатые зубы. Джо потерла лоб, словно хотела разгладить морщины. Поморщилась. По её щеке скатилась одинокая слеза, блеснувшая серебром в свете луны. Она открыла глаза, чтобы её промокнуть. Пользуясь случаем, на чёрную тафту упало ещё несколько капель. Они округлились и расползлись по шуршащей ткани.

И тут Джо заметила меня, выглядывающую из-за бревенчатой опоры.

Растерянность вдребезги разлетелась. Лицо ожесточилось. Одним резким, дерганным движением девушка смахнула свои вещи с подоконника обратно в клатч. Подобрала с пола смятую пачку.

- Я не видела тебя, ты меня, окей?

Удивление отняло дар речи. Я неуверенно качнула головой. Какая разница, кто и как будет нарушать правила, если я сама занимаюсь тем же?

- Если хочешь знать, вечеринки в прошлом были гораздо круче. – Джо затушила сигарету. На пластике остался характерный, темный след. – По крайней мере, они не были похожи на выпускной в яслях.

Я продолжала молчать. Стыдно признаться, но люди вроде Джо обычно побуждали меня развернуться и пойти в обратную сторону. А не поддерживать неловкий разговор в тёмном, заброшенном закоулке. Но девушка была из тех, кто влегкую мог бы обойтись без собеседника. Расправляя атласную драпировку на талии, она продолжила:

- Хотя твоя подружка расстаралась. Превратила сносное мероприятие в поддержанный королевский приём. – Сощурив глаза, она оглядела свой наряд.

Не думала, что кто-то, кроме меня заметил разницу. Джо смотрела прямо перед собой, но наклонила голову в мою сторону, явно ожидая ответ.

Всё это время я сидела, сгорбившись, поддерживая одной рукой покрасневшую щиколотку, а второй каблук пострадавшей туфли. Крах моего имиджа. Хуже и быть не может. Я выпрямилась и осознала, что сидела к стеклу гораздо ближе, чем думала. Сразу после того, как с глухим стуком приложилась о раму. Пальцы разжались, каблук отскочил и оставил в полу глубокую выемку. Я ошиблась. Всё-таки, может быть хуже.

Джо сделала вид, что не замечает, как я потираю ушибленный затылок. Скрывая стыд, я добавила.

- Эйприл организатор. Ей и привилегии, разве нет?

Она хмыкнула и задумалась, перекатывая между пальцев декоративный, металлический шарик, украшающий пояс её платья. Девушка наплевала на дресс-код, и уже нельзя было разобрать, какие из складок – часть наряда, а какие нет.

- Слушай, это не мое дело, но какого это? Вы ведь этакая Дружелюбная четверка, неразлучный коллектив супер-работяг. А потом раз, - она щёлкнула двумя пальцами – и тебя не замечает собственная подруга. Интересно, чья это проблема?

- Ты ошибаешься.

Она была совершенно права.

- Брось, я не слепая. Иначе к чему это глупое разделение?

Я стянула вторую туфлю, прикидывая, стоит ли освобождать каблук из ловушки. Может, мне просто не судьба вернуться в зал? А до дома я могу добраться и босиком. Мне уже изрядно поднадоел этот сеанс психоанализа. Он завёл надоедливые молоточки обиды и горечи, которые теперь безостановочно колотили меня изнутри.

Мои отношения с Эйприл были очевидной темой, которую я продолжала избегать. Мы почти не говорили после того злосчастного сообщения. Я пыталась завести разговор, но получила очередную лекцию о моем ментальном здоровье. Вообще-то, моё место было уже занято. Эмбер всё чаще подсаживалась к нам на ленче, и они с Эйприл оживленно о чём-то перешёптывались. Сначала совместными перерывами начала пренебрегать подруга. А вскоре неотложные дела появились и у Джеффри.

Для сегодняшнего вечера в зале были безупречно выстроены ровные ряды столов. На каждом стояли вазочки с миниатюрными букетиками гортензий, сирени и ирисов. Каждый был пронумерован. А на пригласительных значились конкретные цифры. Те, кто хорошо знал Эйприл, сразу увидели в расположении мест хорошо скрытую иерархию – по степени симпатии главы комитета. И на сей раз я оказалась практически в самом конце. Прямиком рядом с Джо.

Сама подруга бросила нам с Карин всего пару слов:

- К сожалению, мест за нашим столиком уже не осталось. Надеюсь, вы не будете против. И да, Карин. Может быть, ты не заметила. В разрешенных цветах нет голубого. Тебе стоило быть внимательнее.

Весь оставшийся вечер Эйприл набирала голоса для собственного конкурса, невзначай собирая подтверждение: её организация куда лучше моей. По пятам за ней следовала Эмбер Уилсон в неприлично пышном платье с сатиновым шлейфом. С планшетом (опять-таки, насыщенного фиолетового цвета) в руках она безостановочно крутила головой по сторонам. Недавно Эмбер подстриглась и осветлила несколько прядей у лица. И стала незримой тенью своего кумира.

Следящая за выражением моего лица Джо снова усмехнулась.

- Можешь не отвечать. Мы обе прекрасно знаем Эйприл. Будь её воля, в следующем году мы поклонялись бы её монументу. В полный рост.

Черт, и снова в самую точку. Что будет выглядеть нелепее: уйти без обуви отсюда или появиться босиком в зале? Нет, я точно не подкину подружке повод для снисходительной улыбки.

Джо продолжала смотреть на меня.

- Знаешь, мне очень жаль.

Я впервые напрямую встретила её взгляд. Горький шоколад контрастировал с восковой кожей.

- О чём ты?

- О твоем отце. – Она перевела взгляд на улицу, на бархатный покров снега. Кажется, теперь она говорила не со мной. – Знаю, здесь все уверены, что я сдаю душу в аренду дьяволу. И если быть совсем откровенной, мне плевать на любого из них. Но … мне, действительно, очень жаль. Я знаю, какого это. И ты отлично держишься. Гораздо лучше меня.

Она печально улыбнулась.

- Хотя любой справился бы лучше меня. Я уж точно не образец для подражания.

Проехавшая мимо машина осветила коридор фарами. Световая вспышка, и вот картина предстает уже совсем в другом свете. Я больше не со школьной задирой. Я говорю с собственным отражением. Таким же безжизненным и потерянным. С напускной улыбкой, фальшивым хладнокровием и мертвой, безнадежной пустотой внутри. Она – профессиональная лгунья, не позволяющая чужим заглянуть в душу. Она – это я.

Джо, кажется, облегченно выдохнула. Я чуть не раскрыла рот от нового осознания. Даже мастерский актёр устает от одной роли. Раздалась знакомая мелодия. Джо невозмутимо достала из сумочки мобильник и нажала на звонок.

- Да. Уже иду.

Она грациозно приземлилась на носок открытых босоножек и тряхнула волосами. Со щелчком захлопнула клатч.

- Что ж. Приятно было поболтать, но мне пора. Передай Эйприл, что её вечеринка полный отстой. Если бы я знала заранее, лучше пошла бы на слёт любителей консервных банок. Они вдвоём веселятся гораздо круче. – Уже уходя, она бросила мне через плечо. – И кстати, это платье отвратительное.

Я оглядела пурпурное недоразумение, в которое была одета. Фиолетовый – не мой цвет, а это платье я когда-то просто поленилась донести до мусорки.

Пора было возвращаться. Помимо странности ситуации, покоя не давали несколько вопросов: откуда Джорджине известно о количестве участников клуба консервов и как, черт возьми, я вообще до такого докатилась?

Кажется, вот она – отправная точка.