Обложка За СССР-3. Батя-Афган

За СССР-3. Батя-Афган

Борисов Никита Андреевич

0% прочитано
Стандартный
Борисов Никита Андреевич

За СССР-3. Батя-Афган

Глава 1. Падение с небес

И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нём всадник, которому имя «Смерть»; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвёртою частью земли — умерщвлять мечом, и голодом, и мором, и зверями земными.

Откровение Иоанна 6:8

Тьма. Густая, вязкая, словно смола, она обволакивает сознание. Где я? Что происходит? Тело сотрясает дрожь, а в ушах стоит оглушительный гул — ритмичный, механический. Постепенно я понимаю: это звук лопастей вертолёта. Пытаюсь открыть глаза, но веки тяжёлые, будто налиты свинцом. Наконец, разлепляю их, и передо мной — размытые тени. Слева — парень. Молодой, взъерошенный, с тревожным взглядом. Он кричит, перебивая шум винтов:

— Батя! Батя! Очнись, ну же!

Батя? Я? Мысли путаются, словно клубок ниток, который не распутать. Этот парень называет себя моим сыном. В голове всплывают обрывочные воспоминания: мы из будущего, но из разных его версий. Или реальностей? Чёрт, я в этом не разбираюсь. Наука, временные петли, параллельные миры — не моё. Я солдат, а не учёный. Для меня всё просто: есть свой, есть чужой. А этот парень… он свой. Форма на нём наша, советская.

Перед нами сидит мужик в военной форме. Не нашей. Значит, враг. Худощавый, скулы острые, как у скелета, стрижка короткая, взгляд мёртвенно-холодный, будто он не из этого мира. Глаза прищурены, словно он знает нечто, мне недоступное. Его улыбка мне не нравится. Не добрая, даже не насмешливая — холодная, как у неудачной картины, которую дорисовали наспех.

— «Ад — пустота, унылая могила. Должны живые мёртвым помогать», — его голос хриплый, лишённый эмоций. Он явно хозяин положения. — Ну что, Антоша, допрыгался?

Я пытаюсь собраться с мыслями, но в голове туман. Всё плывёт, как после крепкой пьянки. Отвечаю на автомате, не вникая в смысл:

— Я тебе не горный козёл, чтобы допрыгаться.

Он медленно приближается, приседает на корточки, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Смотрит прямо в душу, даже не моргая.

— А мы это сейчас проверим, горный ты или нет. Мы над пиком Кох-е-Баба, в Афганистане. И это, Антоша, твоя конечная остановка. Дальше только река Стикс.

Кох-е-Баба. Снежные горы. Высота. Холод. Смерть. Пытаюсь осознать его слова. Мы над горами, и, судя по тону, нас сюда привезли не на экскурсию. Моргаю, чтобы прогнать муть из глаз, и смотрю на парня рядом. Даня. Он напряжён, кулаки сжаты, но молчит. Только смотрит на меня, будто ждёт, что я сейчас придумаю план. А что я могу придумать? Я даже толком не понимаю, кто я и почему здесь.

— Давай, как и подобает злодеям, выкладывай свой коварный план и все секреты, чтобы я использовал это, когда выберусь, — говорю я, стараясь звучать увереннее, чем чувствую себя на самом деле. Сознание постепенно проясняется, но тело всё ещё ватное.

Собеседник, которого я мысленно окрестил «Злодеем», театрально разводит руками, будто играет в дешёвом спектакле. На его груди нашивка. Читаю фамилию: В. Смертин. Наша. Родная. Аж тошнота подкатывает к горлу. Предатель? Или что похуже?

— Нет, Антоша, здесь твоя история заканчивается, — его голос звучит почти торжественно, но в глазах — холод. Ледяной, как те горы внизу.

— Серебряники пересчитывал? Тридцать взял, как подобает? — бросаю я, надеясь задеть его. Пусть знает, что я вижу его насквозь. Пусть думает, что я не боюсь.

Он лишь приподнимается с бесстрастным лицом и отходит на несколько шагов.

— А ты всё шутишь. Думал, один из будущего сюда попал? «На жизнь земную не имеет права тот, в ком творят лихое заодно ум, злость и сила». А в тебе, друг мой, всего с избытком. Я видел твой конец, Антоша. И конец всех твоих выродков, из-за которых мир полетел к чертям. Но душить вас надо в начале истории.

Из будущего? Он тоже? Мой мозг пытается переварить это, но времени на размышления нет. Двое крепких солдат поднимают нас с Даней, словно мешки с картошкой, и тащат к открытой двери вертолёта. Сквозь проём видны заснеженные пики Афганистана. Острые, как клыки, они уходят в бесконечность. Ветер бьёт в лицо, холодный, пронизывающий до костей. Я невольно задерживаю взгляд на пейзаже. Красиво. Чертовски красиво. Горы, как из сказки. Сюда бы туристов водить, тропы прокладывать, фильмы о любви снимать. А не эти ваши Парижи с их вонючими крысами и ржавой железной башней посреди города. Но нет, здесь только кровь, выстрелы, взрывы. Вечная война.

Мои мысли обрывает резкая боль в боку. Штык-нож. Смертин вонзает его с садистской аккуратностью, будто хочет, чтобы я почувствовал каждый миллиметр стали. Стискиваю зубы, чтобы не заорать. Вот и всё. Он мог бы и рассказать свои планы. Всё равно мои шансы выбраться с этой высоты — ноль. С кровотечением, на холоде, в горах. Конец.

Нас с Даней пинками выталкивают из вертолёта. Полёт вниз — странное ощущение. Ветер свистит в ушах, холод обжигает кожу, но в то же время… освежает. Как будто смывает всю грязь, всю усталость. Приземление мягкое, почти как на бабушкину перину в деревне. Только холодно. Очень холодно. И вставать не хочется. Я так устал. От войны, от бесконечной беготни, от боли. Может, хватит? Может, пора сдаться?

Даня подползает ко мне, лицо бледное, но глаза горят. Он переворачивает меня на спину и начинает хлопать по щекам.

— Батя! Батя! Не расслабляйся, солдат! Давай, очнись!

Солдат. Кина насмотрелся, пацан. Морщусь от его пощёчин, но сил возмутиться почти нет.

— Молодой, руки свои прибери, — хриплю я, с трудом поднимаясь в сидячее положение. Боль в боку пульсирует, как будто кто-то вбивает туда гвозди. — Курить есть?

Даня нервно хмыкает, вытирая пот со лба.

— Я же не курю.

— А зря, — вздыхаю я, оглядываясь по сторонам. Снег, горы, тишина. Только ветер завывает, как раненый зверь. — Я вот тоже не курю.

— А зачем тогда спрашиваешь? — в его голосе недоумение, смешанное с раздражением.

— Да сейчас бы зарок Богу дал, что если живым отсюда выберусь, курить брошу. А так и пообещать-то нечего. Жил, как дурак, обычной непримечательной жизнью, — поднимаю взгляд к небу. Оно здесь, на высоте, кажется ближе. Чистое, глубокое, почти осязаемое. — Больно-то не грешил, а теперь и откупиться нечем.

Даня слегка улыбается, будто мои слова немного его успокоили. Он садится рядом, обхватывая колени руками, но потом его взгляд падает на мою рану. Кровь всё ещё сочится, пропитывая одежду тёмным пятном.

— Бать, дай-ка я тебя перевяжу. Надо кровотечение остановить, иначе долго не протянем, — говорит он, быстро срывая полосы ткани из своей куртки. Его движения уверенные, почти профессиональные. Он плотно обматывает рану, затягивая узел так, чтобы давление замедлило кровоток. Боль пронзает, но я чувствую, что кровь течёт медленнее.

— Чё, уроки ОБЖ не отменили? — хмыкаю я, пытаясь отвлечься от боли шуткой.

Даня поднимает взгляд, лицо серьёзное, но в глазах мелькает тёплая искра.

— Ты меня всему научил, Бать. Мы с тобой и по горам, и в походы постоянно ходили. Скалолазанием занимались, даже на Эвересте бывали. А потом уже я один… экстремальный блог вёл. Выживал в самых трудных местах на планете. Вот в Афганистане и попал в грозу — дальше тут оказался.

Эверест? Правда или врёт? Смотрю на него, пытаясь понять, но его лицо непроницаемо. Может, и правда. А может, выдумывает, чтобы меня подбодрить. Но я не могу не признать, что он справляется.

— А я думал, блогеры — бесполезные нахлебники. А бывают и дельные. Вон, и перевязку сделал, и настил для перевозки раненого соорудил. Молодец, Дань. Горжусь, — говорю я искренне, а в голове мелькает мысль: И вправду был бы у меня такой сын. Смелый, упрямый, с руками и головой на месте.

Даня только кивает, не отвечая, и встаёт, чтобы продолжить работу над импровизированным лежаком из веток и флага СССР, что у него лежал в кармане.

— Откуда флаг?

— Как откуда? Смотрю, на одной из оставленных застав висит. Флагшток не работает, заржавел, видать. Ну не могу же я флаг нашей страны бросить. Забрался, снял и в карман положил. А оно, видишь как, теперь, возможно, жизнь тебе спасёт.

Эх. Неохота пацана расстраивать, что зря он старается. У меня шансов нет. Только силы зря тратит.

— Что делать будем, Бать? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Мы ничего. А ты попробуешь выбраться. Со мной без вариантов — вдвоём поляжем.

Его лицо темнеет. Он сжимает кулаки, будто готов спорить до последнего.

— Бать, ты же не рация, чтобы я тебя бросал! — он пытается улыбнуться, но я вижу, что он не понимает, насколько я серьёзен.

— Слушай сюда, телок недоделанный! Пошёл вон от меня! И Батей меня не называй! Я тебя знать не знаю и никем не считаю! Так, зелень поганая! И меня ты никогда не знал! Отец твой был другой человек. Сопли с кулака сматывай и пошёл отсюда! — рычу я, вкладывая в слова всю злость, что могу. Пусть уходит. Пусть живёт.

Но Даня, вместо того чтобы уйти, неожиданно смеётся. Смех короткий, нервный, но искренний.

— Чё ржёшь? — хриплю я, не понимая, что его так развеселило.

— Говоришь, отец мой был другой человек, а сам орёшь в точности, как он, — Даня качает головой, встаёт и отряхивает снег с колен. — Ладно, сиди, отдыхай. Сейчас что-нибудь придумаем.

Упёртый. Чёрт, ну почему у нас все такие своенравные? Смотрю ему вслед, а потом перевожу взгляд на горизонт. Горы уходят вдаль, их вершины теряются в облаках. Снег искрится на солнце, будто усыпан бриллиантами. Птицы парят высоко, их крики едва доносятся сюда. Если умирать, то, может, и не самое плохое место. Здесь, среди этой красоты, подальше от грязи и крови.

Даня тем временем возвращается, таща за собой импровизированный лежак.

— Давай, ложись. Когда ещё на санях покатаемся? — в его голосе попытка пошутить, но я вижу, как он устал.

С трудом перекатываюсь на лежак. Кровь всё ещё сочится из раны, хоть и медленнее благодаря перевязке, голова кружится, перед глазами плывут пятна. Сон тянет, как магнит, но я знаю, что если усну — уже не проснусь. Пока Даня тащит меня вниз по склону, мы внезапно замираем. Из-за ближайшего валуна раздаётся низкое, угрожающее рычание. Воздух будто сгущается, становится тяжёлым от напряжения. В нескольких метрах от нас появляется снежный барс. Его глаза горят жёлтым светом, шерсть вздыблена, клыки обнажены. Он смотрит прямо на нас, и в этом взгляде нет ни капли страха — только первобытная сила и готовность защищать свою территорию.

Даня замирает, его рука тянется к камню. Он сжимает его, мышцы напряжены, дыхание учащается. Я вижу, как страх сковывает его, но он пытается держаться.

— Не суетись, — хриплю я, стараясь говорить спокойно, хотя боль и слабость мешают. — Мы на его территории. Вот он и огрызается. Страха не показывай. Идём, как идём. Он нам не враг. Мы сейчас с ним в равных условиях. Просто чужаки в его доме. Не смотри в глаза, но и не отворачивайся. Пусть знает, что мы не угроза.

Даня медленно опускает камень, его движения осторожны, но он слушает. Барс делает шаг вперёд, рычание становится тише, но всё ещё звучит как предупреждение. Чувствую, как сердце колотится, но держу себя в руках. Если сейчас дёрнемся — конец. Надо просто идти. Спокойно. Уважать его пространство. Мы медленно движемся дальше, Даня тянет лежак, не оглядываясь, хотя я вижу, как дрожат его руки. Барс провожает нас взглядом, но не нападает. Через несколько долгих, бесконечных минут он отступает, исчезая за камнями, будто растворяясь в снегу.

Даня выдыхает, его плечи опускаются. Он оборачивается ко мне, лицо бледное, но в глазах мелькает облегчение.

— Ну ты, Бать, за всех переживаешь. И за жучка, и за паучка. Как обычно.

Слабо усмехаюсь, хотя боль в боку всё ещё даёт о себе знать.

— Мы все — разбросанные части единого мира. Нельзя об этом забывать. У каждого есть своё место. И у нас, и у него.

Даня кивает, задумчиво глядя туда, где скрылся барс. Потом снова берётся за лежак и тянет меня дальше. Чувствую, как усталость накатывает волнами, но разговоры помогают держаться.

— Дань, слушай, а каким я был в твоём будущем? Ну, точнее, Батя твой? — спрашиваю я, чтобы отвлечься от боли и усталости.

Он тащит лежак вниз по склону, я вижу только его спину, но по тому, как он поднимает голову к небу, понимаю, что он что-то вспоминает. Его голос звучит глухо, но тепло.

— Да ну, как сказать, Пап? Ты был… прям настоящий мужик. Справедливый, честный. Всё по-человечески делал, понимаешь? Я таких людей больше не встречал. И сам я… далёк от этого, как бы ни старался.

— Да у тебя ещё всё впереди. Он тоже не сразу таким стал. А как ты вот это понял — «справедливый, честный, по-человечески»? — мне правда интересно. Может, хоть так я пойму, кем мог бы быть. Кем должен был быть.

Даня на миг замолкает, будто подбирает слова. Потом продолжает, не оборачиваясь:

— Да вот, понимаешь, приезжаю как-то на дачу. Иду по уличной лестнице, а он мне: «Стой!» Сидит на ступеньках с пластиковой бутылкой и жучков в неё собирает. Я спрашиваю: «Ты чего делаешь-то?» А он: «Чтобы не раздавили, надо убрать». Понимаешь? А другой раз едем с ним на машине. Попутчик ловит. Ну, спросил, куда, за сколько, всё как обычно. Доехали до места, попутчик денег даёт, а Батя ему: «Да ладно, брось, мне всё равно по пути было». И не взял. Понимаешь? И вот весь он такой был. Правильный. Человечный. Как и должно быть.

Молчу. Хороший был человек. А я… я до него не дотягиваю. И, похоже, уже не дотяну. Мысли тяжёлые, как камни, давят на грудь. Вечер опускается на горы, тени становятся длиннее, холод пробирает до костей. Даня всё чаще падает на колени, но через «не могу» тащит меня дальше. Я несколько раз прошу его бросить меня, оставить, но он только отмахивается. Русский солдат своих не бросает. Закон. Как в Библии: «Нет большей любви, чем положить душу свою за други своя». Ну что за народ такой?

— Легенду слышал, — начинаю я, чтобы не замолкать и не уснуть, — где-то в Афганистане есть колодец.

— Ну, Бать, удивил, — ухмыляется Даня. — Вот невидаль-то.

— Да ты не беги впереди паровоза, а дослушай. Из этого колодца, если воды выпить, любое желание исполняется.

— Прям тебе любое? И счастье для всех даром раздаёт?

— И счастье для всех даром. А всё потому, что на месте колодца было озеро, древнее, чем сама жизнь на планете, а посреди него росло дерево, соединяющее небо и землю. На верхушке дерева жил вечный феникс, а в воде у корней — вечный змей. И жили они в гармонии тысячелетиями. Только вот однажды задумался змей: «А почему я должен постоянно ползать во тьме, в холодной воде, а феникс вечно любуется с верхотуры красотой мира вокруг?» И решил змей забраться на верхушку дерева. Его встретил феникс: «Змей, вернись в воду, если ты попытаешься забраться наверх, то всё мироздание рухнет, твоё место в воде». Змей обозлился: «И кто так решил, что моё место в воде? Почему только ты видишь солнце и мир?» А феникс и сам не помнил, кто так решил и откуда он это знает. Напал на него змей, и началась вечная битва. Когда феникс понял, что может проиграть, то от страха сжёг дерево, лишь бы вид с него никому не достался, а на мироздание ему в тот момент было наплевать. И вот вместе с деревом сгорели феникс и змей, и их пепел усеял озеро. С тех пор вода из этого озера исполняет желания. Оно давно пересохло, но подводные течения остались, и на их месте стоит колодец.

— А кто из них прав? Почему змей должен был вечно в воде жить? — задумался Даня.

— Не знаю, «Молодой», сложный вопрос. Но есть порядки и законы, и если твои действия могут привести к концу мироздания, то, наверное, не стоит на верхушку дерева лезть.

— Так мироздание не рухнуло?

— А кто знает, рухнуло или нет? Может, процесс не быстрый, и всё впереди.

Силы покидают меня. Глаза слипаются. Последнее, что я вижу, прежде чем провалиться в темноту, — это как из-под снега внезапно выпрыгивают какие-то фигуры. Тени. Образы напоминают животных. Рога, мех, странное улюлюкание и рычание. Они окружают нас. Друзья? Враги? Галлюцинации? Я уже не знаю. И, честно говоря, мне уже всё равно. Тьма накрывает с головой.

Глава 2. Пробуждение

Кап. Кап. Кап. Холодные капли падают на лицо, вырывая меня из тьмы. Я медленно открываю глаза, но вокруг всё плывёт, как в мутном сне. В нос бьёт странный запах — тяжёлый, пряный, словно от ладана в храме на Пасху. Где-то рядом мерцают слабые огоньки, их свет дрожит на влажных каменных стенах. Вода струится прямо из трещин в камне, тихий шорох её потока смешивается с моим хриплым дыханием. Я в какой-то пещере, небольшой, сырой, но неожиданно тёплой. В темноте, у дальнего края, вырисовывается силуэт. Он неподвижен, но я чувствую на себе взгляд. Тяжёлый. Знакомый.

— Чё разлёгся? Я в твои годы аккумуляторы танковые таскал, по десять раз в горы и обратно, да вагоны разгружал на раз-два, — голос хриплый, с насмешкой, но в нём столько родного, что сердце сжимается. Это мой Батя. Я сразу узнаю его интонацию, его манеру говорить, будто и не было всего этого времени разлуки. Значит, вот и всё. Моя история закончена. Я на том свете.

— Да чё-то устал, Пап. Навалилось всё, и так тяжело, а тут ещё война, Даня, американцы… — слова вырываются сами, голос срывается на хрип. Я даже не пытаюсь скрыть слабость. Перед ним не нужно притворяться.

— А ты как думал? — отвечает он, и я почти вижу, как он ухмыляется в темноте. Рядом с ним колодец, на котором стоит ведро, и он периодически черпает из него воду, умываясь. — Жизнь прожить — не камушки ворочить. Думал, всё само на блюдечке приплывёт?

Я молчу, пытаясь собраться с мыслями. Голова тяжёлая, как после долгого сна, но боль в боку притупилась. Я чувствую себя разбитым, но живым. Или это иллюзия? Может, я и правда уже не здесь?

— Да ну, я же один. Понимаешь, мне бы поддержку, помощь какую, совет хотя бы. Как в этой ситуации поступать, как выкручиваться? — говорю тихо, почти шёпотом, но в тишине пещеры каждое слово звучит громче, чем хотелось бы.

— Поступай правильно и по-человечьи. Хороший совет? А теперь сопли не жуй, вставай и каждой твари покажи, что наш род не лыком шит. Чтобы твой пра-пра-пра-дед на том свете аплодировал да святым апостолам не стыдно было рассказывать, что это его потомок, — его голос твёрдый, как камень, но в нём есть что-то ободряющее. Он всегда был таким: суровым, но справедливым. Никогда не сюсюкал, но и не бросал.

— Понял, поддержки от тебя больно-то не дождёшься, — усмехаюсь, хоть и без особой радости. С трудом поднимаюсь, отряхиваю с себя невидимую пыль. Тело ноет, но слушается. Подхожу к ручейку, который стекает с потолка, как маленький водопад, и умываюсь. Ледяная вода обжигает кожу, но проясняет мысли. Я жив. Или нет?

— А ты чё хотел? Ты мужик или телок деревенский? — Батя хмыкает, в очередной раз умывшись, и я чувствую, как его взгляд буравит мне спину.

— Да понял я, сегодня мне отдохнуть не светит. Спасибо, Бать, — бросаю я, вытирая лицо рукавом.

— Обращайся, — отвечает он и плескает в меня водой из ведра. В этот момент яркая вспышка ослепляет меня.

Я резко открываю глаза. В нос снова ударяет запах благовоний, но теперь он ещё сильнее, смешанный с дымом и чем-то травяным. Вокруг меня тени — животные или люди? Не разберёшь. Дым клубится в воздухе, застилая всё вокруг. Где-то рядом раздаётся ритмичный стук, будто кто-то бьёт в бубен, и странные песнопения, похожие на ритуальные. День рождения, что ли? — мелькает дурацкая мысль. Я пытаюсь разглядеть хоть что-то сквозь дым и в углу замечаю знакомое лицо. Даня. Он улыбается, но в его глазах тревога.

— Очнулся! — хриплый голос раздаётся совсем рядом. Какой-то старик в лохмотьях, с длинной седой бородой, указывает всем на выход из шатра. Люди — или тени? — начинают выходить, переговариваясь на непонятном языке. Даже Даня, после недолгих сопротивлений, уходит, бросив на меня последний взгляд, полный беспокойства.

Старик садится рядом со мной, его морщинистые руки сложены на коленях. Он смотрит на меня с какой-то странной смесью жалости и любопытства. Его глаза, глубоко посаженные, блестят в тусклом свете свечей.

— Ты и так не принадлежал этому миру. А теперь и вовсе связь утеряна, — говорит он, и его голос звучит как шорох сухих листьев. — Ни одному из миров не принадлежишь, ни одному из Богов не подчиняешься, судьбы нет.

Я не спешу с вопросами. Все эти банальные «Кто вы?», «Где я?», «Как я сюда попал?» только раздражают. Начинающие сценаристы в дешёвых фильмах любят такие штампы, но я не из их числа. Лучше сразу к делу.

— Спасибо вам. Когда сможем с Даней в путь отправиться? — спрашиваю я, стараясь звучать твёрдо, хотя голос всё ещё хриплый.

Старик заулыбался, обнажив щербатые зубы, и его улыбка кажется почти зловещей в этом полумраке.

— Вы уже находитесь на нём. Вопрос — куда вы хотите прийти?

Я замолкаю, обдумывая его слова. Куда? Этот вопрос бьёт сильнее, чем я ожидал. В груди что-то сжимается, и слово вырывается само, почти против воли:

— Домой…

Старик кивает, будто ждал именно этого ответа.

— Твой дом, Мэрай, везде и нигде. Ты сам волен выбирать, где он будет, — он вешает на меня амулет, окаменелого скорпиона. — Пока он на тебе, смерть не заберёт тебя, и ни одна пуля не тронет. Но всё имеет свою цену и разозлит тех, кто следит за гармонией.

Я вскрикиваю. Секундная вспышка боли, амулет словно обжёг меня.

Тишина повисает между нами, тяжёлая, как горный туман. Мы сидим так несколько минут, и я чувствую, как его слова оседают в голове, как камни на дне реки. Старик начинает поить меня водой из глиняной миски, затем даёт какие-то травы. Одни на вкус сладковатые, почти приятные, другие горькие, как полынь, но я глотаю всё без возражений. Рана на боку обработана чем-то, похожим на затвердевшую глину, и боли почти нет. Чудеса? Или просто местные секреты?

Я поднимаюсь на ноги, удивляясь, насколько бодро себя чувствую. Старик молча достаёт из угла шубу из грубых шкур — не пойму, чьих, но пахнет она зверем — и накидывает мне на плечи. Тёплая, тяжёлая, она греет лучше любой куртки. Я киваю ему в знак благодарности и выхожу из шатра.

На улице меня тут же сбивает с ног Даня. Он налетает с объятиями, чуть не опрокидывая меня обратно на землю.

— Батя, живой! Выкарабкались! — его голос дрожит от радости, глаза блестят, и я вижу, как сильно он переживал.

— Притормози. Ещё никуда мы не выкарабкались, — отстраняю его, хотя, признаюсь, видеть его живым и здоровым — это как глоток воды после долгой жажды. Солнце слепит глаза, кругом переливается белый снег, искрящийся, как алмазная пыль. Я вдыхаю полной грудью чистейший горный воздух, и, если бы не обстоятельства, можно было бы сказать, что жизнь удалась. Но я знаю: мы всё ещё в горах Афганистана, и каждый шаг здесь может стать последним.

Мы стоим на небольшой площадке перед шатром, окружённой высокими скалами. Вокруг — люди. Местное горное племя, судя по их одежде и суровым, обветренным лицам. Мужчины, женщины, даже дети — все смотрят на нас с любопытством, но без враждебности. Их кожа сияет на солнце, а руки огрубели от тяжёлой жизни, но в глазах — какая-то странная теплота. Один из мужчин, высокий, с длинной бородой, подходит ко мне и вручает нож. Это не просто оружие — это произведение искусства. Лезвие отполировано до блеска, рукоять вырезана из кости, с тонкой резьбой в виде горных узоров. Я киваю, принимая подарок, и чувствую, как в груди разливается благодарность.

— Спасибо вам. За всё, — говорю я, обращаясь к бородатому мужчине, но мой взгляд скользит по всем, кто стоит вокруг. Они не понимают моих слов, но, кажется, чувствуют их смысл. Женщины начинают петь, их голоса высокие, почти пронзительные, но в этом есть что-то завораживающее. Я снова слышу странное слово, которым меня прозвали — Мэрай. Мужчины подхватывают мелодию, добавляя низкие, гортанные звуки, а дети начинают танцевать, кружась вокруг нас. Это прощание. Ритуал. Их культура — странная, непривычная, но удивительно живая. В глубине души, не признаваясь даже себе, я благодарю Бога за это спасение. За ещё один шанс.

Старик, который был со мной в шатре, выходит наружу, держа в руках грубую карту, нарисованную на куске кожи. Он показывает нам путь вниз, объясняя что-то на своём языке. Я не понимаю большинство слов, но жесты ясны: идти вдоль хребта, держаться подальше от обрывов, обходить узкие тропы. Даня внимательно слушает, кивает, будто всё понимает, хотя я вижу, что он так же потерян, как и я.

— Бать, ты как? Идти сможешь? — спрашивает он, когда старик отходит, чтобы дать последние указания другим членам племени.

— Смогу. Я словно заново родился — хмыкаю я, чувствуя себя ,словно после отличного отдыха в восемнадцать лет. — А ты сам-то как? Не раскис?

Даня усмехается, но в его улыбке есть что-то напряжённое.

— Да куда там. Я ж с тобой, Бать. Мы и не из такого выбирались и ещё выберемся.

Я киваю, не споря. Племя снаряжает нас всем необходимым: запасами еды — сушёным мясом и лепёшками, флягами с водой, тёплыми одеялами. Они провожают нас до края лагеря, и я в последний раз оглядываюсь на их лица. Эти люди спасли нас, не зная, кто мы и откуда, не взяв ничего взамен. Просто потому, что так правильно. По-человечьи, — вспоминаются слова Бати и Дани, и я невольно улыбаюсь.

Мы начинаем спуск по узкой тропе, петляющей между скал. Снег хрустит под ногами, ветер свистит в ушах, но солнце греет спину, и это придаёт сил. Даня идёт впереди, проверяя путь, я — за ним, стараясь не отставать. Мы почти не говорим, бережём дыхание, но каждый шорох, каждый звук вокруг заставляет нас напрягаться. Эти горы — не место для беспечности.

— Бать, слышал я, короче, странную теорию, — начинает неожиданно Даня, видимо, думал об этом давно и всё же решил освободиться от навязчивых мыслей. — Когда человек умирает, он продолжает жить.

— Не понял? — его слова выводят меня из непонятного транса.

— Ну, в общем, человек в нашей реальности умер, но он даже не понимает этого и продолжает жить, как ни в чём не бывало. В одном мире его вражеская пуля пристрелила, и домой отправляют в цинке как груз-200, а в своём мире он жить продолжает, и его лишь задело, и он груз-300. И так вот каждый раз, когда человека убивают, он этого не замечает, в его линии времени он умирает от старости. Понимаешь?

— То есть пулю я словлю при тебе, ты тут визжишь, а я идти продолжаю, пуля мимо прошла, и вообще не понимаю, что произошло?

— Да! То есть каждый из нас живёт в своей лучшей ветке времени и умирает только от естественных причин.

— Дань, скажи честно, — останавливаю его, разворачиваю к себе и смотрю прямо в глаза, — по Рен-ТВ видел?

— Да, вроде бы да, — смущённо, вспоминая, отвечает он. — Но не уверен. Хотя этот канал очень люблю.

Мы идём дальше, но внезапно земля под ногами начинает дрожать. Сначала едва заметно, как лёгкая вибрация, но через несколько секунд звук нарастает, превращаясь в низкий, угрожающий гул. Я поднимаю взгляд и вижу, как с вершины горы, прямо над нами, начинает сползать снежная масса. Лавина. Она набирает скорость, катится вниз, как гигантская белая волна, сметая всё на своём пути — камни, деревья, целые склоны. Это не просто лавина, это снежный апокалипсис, будто сами горы решили стереть нас с лица земли. Грохот оглушает, воздух наполняется ледяной пылью.

— Даня, к скале! Быстро! — ору я, указывая на ближайший выступ, который может стать укрытием. Он не спорит, бросается туда, я — за ним. Но снег уже рядом, он бьёт в спину, как тысяча кулаков, сбивая с ног. Даня спотыкается, его нога соскальзывает с тропы, и он начинает скатываться вниз, прямо навстречу белой смерти. Я вижу, как его руки цепляются за воздух, как он кричит, но ветер заглушает его голос.

— Держись! — реву я, бросаясь за ним. Снег хлещет по лицу, слепит глаза, но я вижу его руку, протянутую ко мне. Хватаю её из последних сил, пальцы скользят, но я сжимаю запястье мёртвой хваткой. Лавина ревёт вокруг, как раненый зверь, снег забивает рот и нос, тело клонит вниз, но я не отпускаю. Не отдам тебя, пацан. Не сейчас.

В другой руке сжимаю нож, подаренный племенем. Это не просто оружие, это теперь мой якорь. С силой вонзаю его в ближайший каменный выступ, используя как крюк для скалолазания. Лезвие скрежещет по камню, искры летят, нож попадает между камней и держит. Мышцы рук горят от напряжения, каждый мускул кричит от боли, но я впиваюсь в рукоять, как в последнюю надежду. Снег продолжает нестись мимо, тонны белой массы проносятся в считанных сантиметрах, грозя утащить нас в бездну. Даня висит на моей руке, его вес тянет вниз, но я держусь. Держусь за него, за нож, за жизнь.

Все боятся тьмы. Всегда её боятся. А вот он — светлый, яркий, белый снежок. Чистый, как ангельское крыло. Но в таких количествах, в такой ярости — страшнее любой тьмы. Тьма скрывает, а этот белый ужас — он всё обнажает, всё сносит, не оставляет шансов. Свет, который убивает. Мысли проносятся в голове, пока я сражаюсь с этой стихией, пока каждый вдох даётся с трудом, пока снег пытается похоронить нас заживо.

Но вот, спустя целую вечность, лавина начинает стихать. Грохот утихает, снежная пыль оседает, и я вижу, что мы всё ещё здесь. Даня, тяжело дыша, цепляется за мою руку, его лицо бледное. Я подтягиваю его к себе, помогая выбраться на твёрдую поверхность. Нож всё ещё между камней, лезвие ничуть не погнулось. Мы оба валимся на снег, обессиленные. Вокруг — разрушенный склон, тропа исчезла, всё завалено снегом, но мы дышим. Мы целы.

— Бать… я думал, всё. Меня унесло бы… — Даня говорит с трудом, его голос дрожит, он откашливается от снежной пыли.

— Не каркай. Ещё поживём. И, по твоей теории, даже если бы завалило, ничего бы не заметили, — отвечаю я, стараясь выглядеть уверенным, хотя сам чувствую, как руки дрожат от пережитого. Мы отрехаем друг друга от снега, проверяем, всё ли на месте. Фляги, еда, ножи — ничего не потеряно. Это уже чудо. Но вокруг нас теперь не просто горы — это поле боя, где снег стал врагом страшнее любого противника.

Мы продолжаем путь, каждый шаг даётся с трудом. Я сжимаю нож в руке, теперь он не просто подарок, а спаситель. Даня идёт рядом, иногда оглядывается на меня, будто проверяет, не исчез ли я. Мы оба молчим, слова сейчас не нужны. Мы выжили. Это главное.

— Как думаешь, сколько нам ещё спускаться? — спрашивает Даня через некоторое время, когда мы снова трогаемся в путь. Его голос звучит тише, будто он боится, что горы услышат и накажут нас ещё одной лавиной.

— Сколько надо, столько и будем. Главное — вниз. Там разберёмся, — стараюсь говорить уверенно, но сам не знаю, что нас ждёт. Эти горы — как лабиринт, где каждый поворот может стать ловушкой.

Мы идём ещё несколько часов, солнце клонится к закату, тени становятся длиннее, а воздух — холоднее. Мои ноги начинают подкашиваться, рана в боку, хоть и обработанная, начинает напоминать о себе тупой болью. Даня тоже замедляется, но не жалуется. Мы оба понимаем, что останавливаться нельзя. Ночь в горах — это смерть.

— Бать, ты слышишь, кто-то идет? — Даня внезапно замирает, поднимая руку. Я прислушиваюсь. Где-то вдали раздаются голоса. Грубые, отрывистые, на незнакомом языке. Я напрягаю зрение, вглядываясь в сумерки, и вижу их. Группа душманов. Их силуэты вырисовываются на фоне закатного неба, оружие в руках поблёскивает в последних лучах солнца. Они приближаются, двигаются уверенно, как люди, знающие, что они здесь хозяева. У нас с Даней только ножи. И усталость, которая тянет к земле сильнее любых цепей.

Глава 3. Белая тьма

Сумерки сгущаются над горами, словно тяжёлый, непроницаемый занавес, отрезающий нас от остального мира. Холодный ветер свистит в ушах, пронизывая до костей и забираясь под одежду, а последние лучи солнца, бледные и тусклые, тонут в серых, угрюмых облаках. Мы с Даней лежим в снегу, укрывшись за небольшим выступом скалы, и внимательно наблюдаем за группой душманов, чьи тёмные силуэты чётко вырисовываются на фоне закатного неба. Их человек десять, а может, и больше. Вооружены до зубов: автоматы, винтовки, даже пулемёт у одного на плече поблёскивает в угасающем свете. Но внимание привлекает не оружие — посреди группы, на самодельных носилках из грубых веток и потёртой ткани, лежит раненый. Его лицо скрыто под грязной повязкой, но слабые, едва слышные стоны доносятся даже сюда, перебивая вой ледяного ветра.

— Видимо, идут к местному лекарю, у которого мы бывали, — шепчу я, стараясь говорить тише, чем шелест снега под ногами, который кажется громким в этой гнетущей тишине. Даня кивает, его глаза напряжённо следят за каждым движением врагов, отражая тревогу и готовность к действию. Мы оба понимаем, что встреча с ними сейчас — это билет в один конец. Силы неравны, а у нас только ножи да воля к жизни.

— Прячемся глубже. И ни звука. Действуем только по моей команде, понял? — мой голос твёрдый, как камень. Даня снова кивает, и мы зарываемся в снег, как загнанные звери, укрываясь от хищников. Холод пробирает до костей, ледяные иглы впиваются в кожу, но это меньшая из бед. Мы лежим, почти не дыша, сливаясь с белым покровом, который скрывает нас, но в любой момент может стать нашей могилой, если нас заметят.

Душманы, вместо того чтобы пройти мимо, решают сделать остановку прямо рядом с нашим укрытием. Их голоса, грубые и отрывистые, доносятся всё ближе, смешиваясь с хрустом снега под их тяжёлыми, изношенными ботинками. Они расстилают потёртые одеяла, разводят небольшой костёр, и едкий, горький дым начинает щекотать ноздри, заставляя сдерживать кашель. Я чувствую, как Даня рядом напрягается, его дыхание становится чаще, но он держится, стиснув зубы. Мы лежим в снегу, в каком-то метре от них, и любое движение, любой шорох может нас выдать.

Вдруг ко мне, прямо к лицу, подлетает ворон. Чёрный, как сама ночь, с блестящими глазами-бусинками, он садится на снег передо мной и начинает всматриваться, будто видит душу насквозь. Его карканье, резкое и насмешливое, режет уши, словно нож. Он наклоняет голову, будто издевается, а затем, без всякого страха, клюёт меня прямо в щеку. Боль острая, но терпимая, тёплая струйка крови стекает по коже. Я стискиваю зубы, чтобы не вскрикнуть, не выдать нас. Чёртова птица, убирайся! — кричу мысленно, но ворон лишь снова каркает, будто смеётся надо мной, над моим бессилием, над этой нелепой попыткой спрятаться от судьбы. Каждая секунда кажется вечностью, но я держусь, зная, что малейший звук — и нас заметят, и тогда всё кончено. Ворон все-таки улетает.

Разговоры душманов доносятся обрывками. Они обсуждают раненого товарища, которого несут на носилках. Один, с хриплым, прокуренным голосом, говорит, что нужно донести его до лекаря, чтобы тот ни переживал, они его не бросят, он поправиться.

Наконец, они начинают собираться. Костёр тушат, носилки поднимают, и группа медленно движется дальше по тропе. Один из душманов, молодой парень с автоматом на плече, отстаёт от остальных, задерживаясь, чтобы завязать развязавшийся шнурок. Я вижу его спину, вижу, как он оторвался от группы, и понимаю — это шанс. Ветер воет так сильно, что заглушает почти все звуки, превращаясь в рёв дикого зверя. Услышать нас не должны. Я делаю знак Дане оставаться на месте и, как тень, подкрадываюсь к отставшему. Движения отточены годами, каждый шаг бесшумен, как у зверя на охоте. Обхватываю его шею сзади, сдавливаю ровно настолько, чтобы он потерял сознание, но не умер. Он даже не успевает пикнуть, тело обмякает, и я аккуратно опускаю его на снег. Убивать не зачем. Не сейчас. Не так.

Оборачиваюсь и вижу, что Даня уже подхватил автомат душмана и целится в уходящую группу. Его палец на спусковом крючке, глаза затуманены , словно не понимает что делает. Я подлетаю к нему в два прыжка, бью по оружию — автомат вылетает из рук и падает в снег с глухим стуком. Быстро его поднимаю. Не давая Дане опомниться, хватаю его за шиворот и тащу вниз по склону, к трём узким проёмам в скале, где нас точно не найдут. Мы проваливаемся в тень, как в спасительную бездну, и только там я даю волю гневу, который кипит во мне.

— Это тебе не компьютерная игра! Ты зачем в них целиться начал!? — кричу я, стараясь сдерживать голос, чтобы не выдать нас эхом в горах, но злость всё равно прорывается.

— Так враги же… — Даня опускает взгляд, но в его тоне слышится растерянность, как у ребёнка, пойманного на шалости.

— Да хоть сами черти! Кто в спину стреляет?! — рявкаю я, чувствуя, как кровь кипит от злости, как ярость сжимает горло. — Это подло, пацан. Это не война, а подлость.

— Прости, Бать, не подумал… — его голос дрожит, и я вижу, как он сам себя корит, как стыд опускает его плечи. Внутри что-то щемит. Ну пацан же ещё, многого не знает. А я так ору, будто он мне враг. Но и сюсюкать нельзя, надо, чтобы учился, понимал, что есть честь, даже на войне. Хотя странно: человек, который его воспитывал, был, по его словам, правильным, а тут — целиться в спины? Растерялся, наверное. Условия, мягко говоря, экстремальные, разум затуманивается.

— Не тушуйся, пацан. Мы с тобой в сложных условиях, разное бывает, — смягчаю тон, хлопая его по плечу, чтобы показать, что злость прошла. — Главное, чтобы урок усвоил.

— Да я чёт… сам понимаю, не прав. Говорю же, до Бати мне не дотянуться, — он вздыхает, опуская голову.

— Хорош сопли жевать. Всё впереди. Погнали, наши городских, — подбадриваю я, стараясь вернуть ему уверенность. Мы сидим в укрытии ещё несколько минут, прислушиваясь к каждому звуку. Тишина. Только ветер завывает, да снег хрустит под ногами, когда мы выбираемся и продолжаем спуск. Передаю автомат Дане, пусть ему будет поспокойнее.

Снега становится всё меньше, солнце начинает припекать, как будто горы решили дать нам передышку после всех испытаний. Шубы, подаренные племенем, становятся обузой, тяжёлым грузом, который тянет вниз. Жалко их, тёплые, спасали от холода, как верные друзья, но тащить такой вес дальше — значит, обречь себя на лишние мучения. Мы снимаем их, аккуратно складываем у скалы, как дань этим суровым горам, и идём налегке. Воздух теплеет с каждым шагом вниз, но усталость никуда не девается. Ноги гудят, каждый шаг отдаётся болью в мышцах..

Решаем сделать привал в пещере, которая по меркам гор даже очень тёплая, почти уютная. Внутри сухо, стены гладкие, будто отполированные временем и ветрами, а в углу — куча сухих веток, видимо, оставленных кем-то до нас, как дар путникам. Разводим небольшой костёр, тепло разливается по телу, как глоток горячего чая после долгого, изнуряющего холода. Мы достаём припасы: сушёное мясо, жёсткое, как подошва, но питательное, и лепёшки, которые пахнут домом, хотя и сделаны чужими, незнакомыми руками. Едим молча, наслаждаясь редким моментом покоя, когда можно просто дышать, не оглядываясь по сторонам. Яблоки, которые нам дали в племени, лежат в рюкзаке, и я достаю одно, протягивая Дане.

— А почему люди вообще воюют, Бать? — спрашивает он, принимая яблоко и задумчиво глядя на него, будто в этом маленьком плоде спрятаны все ответы на вечные вопросы.

— Да ну, с начала времён как-то повелось. С Каина и Авеля. Кому-то чего-то не хватает, — отвечаю я, откусывая кусок лепёшки и чувствуя, как голод отступает, уступая место усталому удовлетворению.

— Ну а чего всем не хватает? Планета богатая, — Даня хмурится, словно пытается разгадать древнюю загадку, которая старше этих гор.

— Вот смотри. В горах холод такой, что кости ломит. А у нас шубы тёплые. Сидят там душманы, мёрзнут и думают: а с чего мы страдать должны, а они в тепле? И решают, что надо бы либо нам им тоже шубы предоставить, либо свои отдать, раз они по определению люди не хуже. Либо шубы свои сжигайте, и все сидеть мёрзнуть будем, — объясняю я, глядя на огонь, который потрескивает, отбрасывая дрожащие тени на стены пещеры, как древние письмена.

— Вот и война, — Даня кивает, будто до него доходит суть, как доходит до каждого, кто видел этот мир изнутри.

— Вот и война, — подтверждаю я, усмехнувшись горько, как будто само слово оставляет привкус пепла на языке. — А яблоко будешь?

— Конечно буду, мы тут сколько не ели, — он берёт очередное яблоко, улыбается, готовясь откусить, и в его улыбке мелькает что-то детское, невинное.

— А если откусишь, и из-за этого война начнётся? — поддеваю я, глядя на него с прищуром, стараясь разрядить тяжёлую атмосферу.

— Так она и без меня начнётся, и идёт давно, — отвечает он, откусывая кусок с хрустом.

— Вот и война, — смеюсь я, и мы оба хмыкаем, будто этот момент — единственный островок спокойствия в море хаоса, который нас окружает.

Пока мы едим, я замечаю на стенах пещеры наскальные рисунки, вырезанные в камне, как древние послания из прошлого. В тусклом свете костра они оживают, как забытые истории, которые ждали нас веками. Всадники на лошадях, их фигуры грубые, но полные силы и движения. У одного в руках меч, у другого — лук, третий держит что-то похожее на весы, а четвёртый… его фигура окружена тенями, будто сама смерть следует за ним, как тёмный шлейф. Я вглядываюсь в детали, в каждую линию, и понимаю, кто это.

— Это кто? — спрашивает Даня, тоже заметив рисунки, его голос полон любопытства, смешанного с тревогой.

— Всадники Апокалипсиса, — отвечаю я, чувствуя, как по спине пробегает холодок, будто сами тени коснулись меня. — Война, Голод, Мор и Смерть. Как в Книге Откровения Иоанна. Четыре вестника конца времён, которые придут, когда мир падёт в хаос, когда человечество забудет, зачем оно живёт.

— Думаешь, правда про конец времён? — Даня смотрит на рисунки с тревогой, его голос звучит тише, будто он боится разбудить этих древних духов, спящих в камне.

— Всё от человека зависит. Пока человечество хочет жить, думает о будущем, о планете, о других людях, природе, животных, то сомневаюсь, что придёт конец времён. Мы сами себе всадники, если забудем, что значит быть людьми, — говорю я, задумчиво глядя на огонь, который трещит, как будто соглашается со мной. — В Откровении сказано, что они придут как суд, как наказание за грехи. Но ведь и спасение — в наших руках. Если будем помнить о добре, о справедливости, то никакие всадники нас не сломят, не превратят наш мир в пепел.

— А те, кто именует себя «Всадниками Апокалипсиса»? — Даня кивает на рисунок, его взгляд серьёзен. — Тот же Смертин, говорит, что из-за тебя настанут последние времена. Ты в это веришь?

— Да знаешь, сколько этих пустословов на войне? Все угрожают, все знают будущее, все провидцы. Ничего нового. Смертин — просто человек с больной фантазией, с разумом, отравленным ненавистью. А конец времён… он в сердце каждого, если человек сам выбирает зло, — отвечаю я, чувствуя, как слова сами находят выход, как будто я говорил их не раз. — Не верю я в его пророчества. Верю в то, что мы сами строим свою судьбу. И пока у нас есть воля, есть надежда — никаких последних времён не будет.

Даня молчит, обдумывая мои слова. Огонь трещит, отбрасывая тени на стены пещеры, и в этих тенях рисунки будто оживают. Всадники скачут, их кони топчут невидимую землю, а за ними — тьма, бездонная и голодная. Но это лишь игра света. Или нет? Атмосфера в пещере становится гуще, воздух тяжелеет, как перед грозой, как перед чем-то неизбежным. Дым от костра вьётся к потолку, создавая причудливые узоры, а тепло убаюкивает, обволакивает, как мягкое одеяло. Я не замечаю, как глаза слипаются, и проваливаюсь в сон, как в бездну.

Сон приходит странный, как отражение древних мифов, как эхо забытых эпох, которые шепчут из тьмы. Я в пещере, но не в этой, не в той, что стала нашим временным убежищем. Это место древнее, сырое, пропитанное запахом земли и вековой сырости. Цепи сковывают руки и ноги, холодный, ржавый металл впивается в кожу, оставляя кровавые следы, не давая пошевелиться, даже вздохнуть полной грудью.

Передо мной — стена, шершавая, холодная, на которой пляшут тени, как в рассказе Платона о пещере, где пленники видят лишь отражения реальности, принимая их за истину. Но эти тени живые, они движутся, рассказывают, кричат. Ангелы с крыльями из ослепительного света, черти с рогами и горящими глазами, которые будто смеются над моей беспомощностью, животные с оскаленными клыками, чьи рыки эхом отдаются в каменных стенах, люди с автоматами в руках, их лица скрыты тенями, но я чувствую их ненависть, их боль — все они мелькают в этом бесконечном танце теней, как сцены из моей собственной жизни, из всех войн, которые я видел.

Я не могу отвернуться, не могу закрыть глаза, как будто кто-то держит мои веки, заставляя смотреть на эту страшную правду. Тени рассказывают истории войны, боли, смерти, но и надежды, любви, борьбы, как будто показывая, что даже во тьме есть свет, даже в смерти — жизнь. Но затем я чувствую холодное прикосновение. По руке ползёт скорпион, его лапки холодны, как лёд, каждый шаг отзывается дрожью в теле. Он добирается до груди, медленно, будто наслаждаясь моим страхом, и я чувствую, как сердце замирает, когда он вонзает жало прямо в плоть. Боль острая, жгучая, как огонь, но короткая, а затем — тьма, густая, как смола, поглощает меня. Но в этой тьме я слышу голоса, обрывки слов, как будто сами стены шепчут: «Ты — тень, но и свет. Ты — пленник, но и освободитель. Выбирай». Голоса смешиваются, превращаются в гул, и я чувствую, как цепи начинают ослабевать, но не могу понять, освобождаюсь ли я или падаю глубже в бездну. Тьма становится гуще, и я теряю себя в этом бесконечном лабиринте теней, где реальность и иллюзия сливаются, как кровь с водой.

Просыпаюсь от резкого толчка. Даня трясёт меня за плечо, его лицо напряжено, глаза широко раскрыты, полны тревоги.

— Бать, ты слышишь? — шепчет он, указывая на выход из пещеры, его голос дрожит. Я прислушиваюсь. Ночью, в гнетущей тишине гор, раздаётся странный звук — не крик, не вой, а словно шелест крыльев огромной, невидимой птицы, парящей над нами. Мы осторожно подползаем к выходу и выглядываем, стараясь не выдать себя ни звуком, ни движением. Вокруг пещеры — десятки воронов, их чёрные силуэты выделяются на фоне холодного лунного света. Они клюют скалу, будто ищут что-то, спрятанное в камне, их клювы стучат с пугающей настойчивостью, как барабаны перед битвой. Их карканье, низкое и зловещее, отдаётся эхом в горах, как предупреждение, как древний знак, который мы не можем разгадать.

— Чего это они скалу долбят? — с недоумением спрашивает Даня, его голос едва слышен, но в нём сквозит беспокойство, как будто он чувствует, что это не просто птицы.

— Ищут что-то. Или кого-то, — предполагаю я, вглядываясь в чёрные фигуры, которые кажутся неестественными в этой тишине.

— А ещё… помнишь, как наши солдаты рассказывали? Говорили, что перед крупными засадами или обстрелами вороны всегда собирались, как будто знали, где будет кровь. Это правда?

— Может, и правда, — отвечаю я, чувствуя, как холод пробегает по спине, и это не от ветра. — Война полна таких историй. В Афгане ребята рассказывали, что вороны слетались перед большими потерями, будто чуяли смерть. Однажды, перед операцией в Панджшере, в 82-м, их было столько, что небо почернело. И в тот день половина отряда не вернулась. Может, это просто совпадение, а может, они правда что-то знают. Но сейчас нам нельзя думать о приметах. Надо быть готовыми ко всему.

— А если это предупреждение? Если нас ждёт засада? — Даня сглатывает, его голос дрожит, но он старается держаться.

— Тогда мы встретим её, как встретили всё остальное. Но пока это просто птицы, пацан. Не накручивай себя, — говорю я, стараясь звучать увереннее, чем чувствую. Мы сидим, затаив дыхание, наблюдая за воронами, чьё карканье становится всё громче, всё настойчивее, как будто они зовут кого-то из глубин гор. Внезапно раздаётся звук, резкий и металлический, как будто кто-то ударил чем-то тяжёлым о камни где-то неподалёку. Звук эхом разносится по склонам, и вороны, будто по команде, взмывают в небо, их крылья шумят, как чёрный ветер, а карканье превращается в хаотичный хор, который постепенно затихает в ночи. Мы с Даней переглядываемся, не понимая, что это было, но чувствуя, как напряжение отпускает, как будто тёмная тень ушла вместе с птицами. Но в груди остаётся тревога, как заноза, которую не вытащить.

На рассвете мы выбираемся в дорогу, как только первые лучи солнца касаются вершин. Спуск продолжается, и с каждым шагом горы становятся ниже, а снег исчезает, сменяясь пылью и песком. У подножия снега уже нет, только сухая, потрескавшаяся земля, израненная временем и ветрами. Шубы, которые мы оставили выше, теперь кажутся далёким воспоминанием, как что-то из другой жизни. Жалко их, но лишний груз нам не нужен, каждый лишний килограмм тянет вниз, как цепи. Воздух становится теплее, но песок кружит в воздухе, слегка усложняя обзор, забиваясь в глаза и рот. Мы идём, прикрывая лица руками, чтобы пыль не мешала дышать, не ослепляла. Атмосфера вокруг тяжёлая, как перед бурей, но небо чистое, без намёка на облака, и это спокойствие кажется обманчивым, как затишье перед ударом.

Внезапно раздаётся выстрел. Снайпер. Пуля свистит прямо над моим ухом, так близко, что я чувствую её жар, как дыхание смерти. Если бы не песок, застилающий воздух, она бы точно попала в цель. В тот же миг амулет на шее, тот самый окаменелый скорпион, обжигает кожу, как раскалённое железо. Я стискиваю зубы от боли, но не издаю ни звука. Мы с Даней мгновенно падаем на землю и ползём за ближайший камень, где места ровно на двоих. На камне, прямо перед глазами, вырезана надпись, грубая, но разборчивая: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Слова из Данте, из «Божественной комедии», как напоминание о том, что мы на пороге ада.

Глава 4. Грохот войны

Мы сидим за камнем, прижавшись к его шершавой, нагретой поверхности, как к последнему рубежу между жизнью и смертью. Песок кружит в воздухе, забивается в глаза и рот, а тишина, нарушаемая только редкими порывами ветра, кажется зловещей, как затишье перед новой бурей. Надпись на камне — «Оставь надежду всяк сюда входящий» — будто выжжена в сознании, напоминая, что мы на краю, где каждый вздох может стать последним. Даня, сидящий рядом, ёрзает, его пальцы нервно сжимают край куртки, а взгляд мечется по окрестностям, выискивая хоть малейший намёк на движение. Я чувствую его тревогу, как горячий воздух, который обжигает кожу, но сам стараюсь держаться, как скала, хотя внутри всё кипит от неопределённости.

— Ну и что делать будем? — спрашивает Даня, его голос звучит хрипло, с ноткой раздражения, как у пацана, которому надоело ждать.

— Сидеть, — отвечаю я коротко, не отрывая глаз от горизонта, где в любой момент может мелькнуть тень снайпера.

— Ну понятно, а делать-то что? — он не унимается, и я слышу, как в его тоне нарастает нетерпение.

— Сидеть и ждать, — повторяю я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствую себя на самом деле, хотя нервы натянуты, как струны.

— Чего ждать? — Даня поворачивается ко мне, его брови нахмурены, а в глазах — смесь досады и непонимания.

— Когда рак на горе свистнет, — бросаю я с лёгкой усмешкой, надеясь разрядить обстановку, но вижу, что это не помогает.

— Да что ты спокойный такой? — его голос повышается, почти срывается, и я понимаю, что он на грани, что страх и усталость подтачивают его изнутри.

— А чё суету наводить? Ты в снайпера ножик метнёшь? — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза, чтобы он понял: паника — наш главный враг сейчас, даже страшнее, чем невидимый стрелок.

— А автомат? — он кивает на оружие, лежащее рядом, как на спасение, хотя мы оба знаем, что это не так.

— Смысл пули тратить? Снайпер не смог попасть, а тут ты решил, что у тебя глаз-алмаз? — отрезаю я, чувствуя, как раздражение подкатывает к горлу, но сдерживаюсь. Даня притихает, но я вижу, как в его голове крутятся мысли, как он пытается найти выход из этой ловушки. Через несколько секунд он выпаливает, словно не может больше молчать:

— Ну, там, давай на дуле сапогом помашем, отвлечём как-то? — его идея звучит так наивно, что я почти улыбаюсь, но вместо этого качаю головой.

— Ну во-первых, не дуло, а ствол. Во-вторых, пацан, ты точно кина насмотрелся. Думаешь, там идиот сидит? Ни один нормальный снайпер не среагирует на камушек или сапог из-под камня. Я тебе сколько говорил: перестань недооценивать врага. Это большая глупость, — говорю я, стараясь вложить в слова всю серьёзность, чтобы до него дошло. — Снайперы — это не просто стрелки. Их готовят сутками лежать на полигоне, в любую погоду, под дождём, в снегу, в грязи, без еды и воды. Они не знают, когда цель появится, но должны быть готовы выбить её с первого выстрела. Они учатся видеть малейшее движение, слышать шорох на расстоянии, чувствовать ветер, который может сместить пулю на сантиметр. Это терпение, холодный расчёт, а не просто «палец на курке». Один раз видел, как наш снайпер трое суток пролежал в засаде, не шевелясь, пока не взял командира моджахедов. И это был не подвиг, а обычная работа. Так что твой сапог — это просто мишень для его развлечения.

— Понятно, — Даня кивает, но в его голосе всё ещё сквозит разочарование, как будто он надеялся на чудо. — И что тогда? На кого или что надеяться?

— На то, что наш Бог сильнее их Бога, сегодня окажется, — отвечаю я, глядя в пустоту, где-то там, за камнями, скрывается наш невидимый враг. — Вера, пацан, и терпение. Иногда это единственное, что у нас есть.

— А что, Богов много? Вроде один должен быть, — Даня хмурится, пытаясь понять, о чём я.

— Да кто же знает, — вздыхаю я, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Ситуация патовая, вариантов нет. Спали к сожалению недавно, сейчас бы поспать можно было — ситуация быстро не разрешится. Мы как в ловушке, где время тянется бесконечно, а надежда становится всё более призрачной, как мираж в пустыне.

Проходит несколько часов, и Даня, не выдержав этого гнетущего ожидания, начинает действовать по-своему. Он подбирает мелкие камушки и кидает их в стороны, проверяя, не ответит ли снайпер. Выстрелов не следует, и это молчание кажется ещё более зловещим, как будто враг играет с нами, выжидая. Ещё через несколько часов, когда нервы уже на пределе, Даня снимает сапог, надевает его на ствол автомата и осторожно вытягивает из-за камня, как приманку. Мгновение тишины — и раздаётся выстрел, резкий, как удар хлыста. Даня вздрагивает, но на его лице появляется улыбка, как у ребёнка, который выиграл в игре.

— Вот, а ты говорил! Ведётся! — он почти ликует, но я качаю головой и киваю на автомат.

— Ты теперь на ствол посмотри, — говорю я холодно, стараясь не выдать усмешки. Даня опускает взгляд и замирает. Ствол накривился от выстрела, металл искорёжен, как будто по нему ударили молотом.

— Ёлки-палки, он специально стрельнул, чтобы автомат нам испортить? — в его голосе смесь удивления и досады, как будто он только сейчас понял, с кем мы имеем дело.

— Да он там ржёт в три погибели сейчас, — отвечаю я, чувствуя, как уголки губ невольно дёргаются в горькой усмешке. — Это не просто стрелок, пацан. Это умный враг, который знает, как нас ослабить, не тратя лишних пуль. Теперь у нас оружия нет, а у него — повод для веселья.

Утром, пока мы сидели в тени камня, было ещё терпимо, но к полудню пришла новая напасть — солнце в зените, беспощадное, как палач. Жара накатывает волнами, воздух становится густым, горячим, как из печи, обжигая лёгкие с каждым вдохом. Песок под ногами раскалён, как сковорода, и даже камень, за которым мы прячемся, кажется раскалённым железом, от которого нет спасения. Пот стекает по лицу, солёный, липкий, застилает глаза, а кожа горит, как будто её поливают кипятком. Мы сидим, прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного укрыться в узкой тени, но она с каждым часом становится всё меньше, как наша надежда. Вода закончилась ещё утром, последняя капля из фляги испарилась, оставив лишь привкус металла на языке. Горло пересохло, как пустыня, каждый глоток воздуха — как глоток песка, а мысли путаются от изнеможения. Я пытаюсь сосредоточиться, вспомнить, как выживали в таких условиях раньше, но жара высасывает силы, как вампир, оставляя только пустоту и слабость. Даже думать о простых вещах, вроде похода в туалет, становится пыткой. Если приспичит по большому, даже представлять это не хочется. Мы молчим, экономя силы, но жара давит, как тяжёлый пресс, и кажется, что она убьёт нас раньше, чем пуля.

— Бать, как ты думаешь, снайпер, который нас прижал, хороший человек? — внезапно спрашивает Даня, его голос хриплый, почти шёпот, но в нём звучит что-то искреннее, как будто он ищет ответ на вопрос, который мучает его уже давно.

— Ты сам и ответь. Меня если пристрелит, хороший? Простишь его? — отвечаю я, глядя ему в глаза, чтобы он понял, что в этом мире нет простых ответов.

— Нет, не прощу. Злодей! — Даня говорит с жаром, сжимая кулаки, как будто этот невидимый враг стоит перед ним.

— Человек, да. Но в данной ситуации, с нашей стороны, зло стопроцентное. Полутонов быть не может. Или ты, или тебя, — объясняю я, чувствуя, как жара и усталость делают слова тяжёлыми, как камни. — На войне нет «хороших» и «плохих», есть только свои и чужие. Для него мы — цель, для нас он — угроза. И точка.

На камень периодически прилетает ворон, тот самый, или другой, но с таким же насмешливым взглядом. Он садится на край, наклоняет голову, будто разглядывает нас, и каркает, низко, хрипло, как будто смеётся над нашими мучениями, над этой нелепой попыткой выжить. Его чёрные перья блестят на солнце, как осколки ночи, а глаза-бусинки смотрят с холодным презрением, как будто знают, чем всё закончится.

— Всё, это конец? — Даня спрашивает тихо, почти шёпотом, его голос дрожит, а в глазах — тень отчаяния.

— Пока не решили, значит, не конец, — отвечаю я твёрдо, стараясь вложить в слова уверенность, которой сам не чувствую. — История была. Мужика из пулемёта расстреляли. В нём только одна целая кость осталась — череп. Как-то в живых остался. Медики все открещиваются, говорят, не спасти. А один доктор смотрит и спрашивает: «Дышит?» Ему отвечают: «Дышит». И он говорит: «Значит, шанс есть». Поверил. Взялся за операцию и спас человека. А тот потом у меня учителем ОБЖ был и сам эту историю рассказывал. Семья, дети, польза обществу, всё как у людей. Вера, понимаешь? И желание жить. Пока есть хоть искра, надо бороться.

— Кажется, понимаю, — Даня кивает, его взгляд становится задумчивым, как будто он цепляется за эти слова, как за спасательный круг. — Это как с тем душманом. Мимо канавы пробегаем. Пули и время тратить никто не хочет, а там душман. Кто-то кидает гранату туда, и мы бежим дальше. На обратном пути любопытство надо мной верх взяло, это было почти сразу после моего появления здесь. Заглядываю в канаву, а он там сидит и молится по-своему. Я думаю, ну точно же взрыв слышали, а оказывается, гранату перед ним разнесло в две стороны взрывные волны, а на нём ни царапины. Вера, да, Бать?

— Она самая. Вот и думай. Если бы ничего не было над нами, как подобные истории объяснить? — говорю я, чувствуя, как эти слова отзываются в груди. — Вера, воля, случай — называй как хочешь. Но пока дышим, шанс есть. Всегда.

Внезапно начинается песчаная буря, яростная, как сама природа, решившая добить нас. Песок взвивается в воздух, как стая разъярённых духов, ветер ревёт, как раненый зверь, а видимость падает до нуля, превращая мир в хаос из жёлтой мглы. Но в этом хаосе мне кажется, или я действительно вижу — стая чёрных воронов, их крылья мелькают в песчаной завесе, как тени смерти, как вестники, пришедшие за нами. Или это знак? Выход?

— А вот и наш шанс, — шепчу я, чувствуя, как адреналин бьёт в кровь, как усталость отступает перед возможностью. Тело затекло от долгого сидения, мышцы ноют, резко выбежать не получается, ноги будто налиты свинцом. Но Даня быстро соображает, видя мой рывок, и бежит за мной, как тень, как будто мы связаны невидимой нитью.

Мы движемся от камня к камню сквозь бурю, каждый шаг — как борьба с невидимым врагом. Песок хлещет по лицу, как тысячи игл, ветер сбивает с ног, а в ушах — только его рёв, заглушающий всё остальное. Мы ползём, прячемся, бежим, когда есть силы, каждый раз оглядываясь, ожидая выстрела, который может оборвать всё в один миг. Напряжение сжимает грудь, сердце колотится, как барабан, но мы движемся вперёд. Дыхание рвётся, ноги подкашиваются, но мы добираемся до возвышенности, где, по моим расчётам, должен сидеть снайпер, источник нашей угрозы.

Мы подползаем осторожно, как хищники, готовые к последнему прыжку, и видим… труп. Душман лежит на земле, его тело уже тронуто тленом, лицо скрыто под слоем песка, но одежда и снаряжение выдают в нём снайпера. Рядом — винтовка, блестящая на солнце, как зловещий трофей, а вокруг — вороны, те самые, или другие, клюют его плоть, их карканье звучит как мрачный реквием. Запах разложения смешивается с горячим воздухом, отчего к горлу подкатывает тошнота.

— Очень странно, словно давно лежит, — шепчет Даня, его голос дрожит, но в нём слышится облегчение, как будто груз с плеч спал.

— Может, выстрелил и потом умер из-за чего-то? — предполагаю я, вглядываясь в тело, пытаясь понять, что здесь произошло. — Вероятно, буря или ещё что. Ладно, давай, Дань, собирай всё необходимое, я на шухере.

Даня кивает и начинает обшаривать тело, собирая всё, что может пригодиться. На снайпере — китайская разгрузка, потёртая, но крепкая, с несколькими подсумками, где лежат патроны и пара гранат. В кармане — старый бинокль, линзы потёртые, но рабочие, компас с потрескавшимся стеклом, но стрелка ещё указывает направление, и потёртый нож с вырезанными на рукояти арабскими письменами, возможно, талисман. Ещё пара сухих лепёшек в рюкзаке, фляга, почти пустая, но с несколькими глотками воды, которые сейчас дороже золота. Рядом АКС-74.

Мы идём дальше, но не успеваем пройти и километра, как воздух сотрясается от грохота, который доносится отовсюду, как гром небесный. Мы падаем на землю, прячемся в кустах, колючих и сухих, как сама смерть, и смотрим, затаив дыхание. Перед нами разворачивается танковое сражение, масштабное, яростное, как битва титанов. С одной стороны — новейшие экспериментальные американские «Абрамсы», их урановая броня блестит на солнце, как зеркало, орудия изрыгают огонь, а гусеницы перемалывают землю в пыль. С другой — афганское сопротивление, на старых, потрёпанных танках советского производства, Т-55 и Т-62, которые выглядят как реликвии прошлого, но держат бой с отчаянной яростью. Взрывы сотрясают воздух, земля дрожит под ногами, как живое существо, а дым поднимается в небо, как чёрный саван, закрывая солнце. Снаряды рвутся, металл визжит, разрываясь на куски, а крики людей, раненых и умирающих, смешиваются с рёвом моторов в жуткую симфонию войны. Это не просто бой — это хаос, где жизнь и смерть танцуют в одном ритме, где каждый выстрел — как удар судьбы, решающий, кто выживет, а кто станет частью этой кровавой земли.

Рядом с нашими кустами стоит БМП, его броня покрыта слоем пыли и глубокими вмятинами, но двигатель всё ещё работает, урча низким, угрожающим тоном, как раненый зверь, готовый к новому рывку. Это БМП-2, боевая машина пехоты советского производства, приземистая, угловатая, с башней, увенчанной 30-миллиметровой пушкой 2А42. Корпус из алюминиевой брони, усиленной стальными вставками, покрыт царапинами и следами от пуль, но всё ещё крепок, он создан для таких адских условий. Гусеницы широкие, с глубокими грунтозацепами, вгрызаются в песок, а на борту — потёртые следы старых опознавательных знаков, давно стёртых временем и войной. На борту висит американский флаг, видимо подкрепление, ждут команды, от своих западных кураторов. Из верхнего люка выглядывает водитель, душман, его лицо обветренное, с глубокими морщинами, глаза прищурены, как будто он высматривает врага и ждёт приказа, а руки, сжимающие край люка, покрыты слоем грязи и копоти. Я киваю Дане, чтобы он был наготове, и шепчу, стараясь говорить быстро, но чётко, чтобы каждое слово дошло до него в этом хаосе:

— Даня, слушай сюда. БМП — это не просто консервная банка, это настоящая крепость на гусеницах. Внутри командир, водитель, наводчик, иногда ещё несколько бойцов в десантном отсеке. Всего до десяти человек может быть, в зависимости от задачи. Водитель сидит спереди слева, за ним — командир, наводчик за башней, управляет пушкой и пулемётом ПКТ, остальные в отсеке сзади, готовые к высадке. У БМП-2 броня слабая на бортах, но лоб держит мелкий калибр, а пушка — это смерть для пехоты. Главное — задние двери, они в корме, две створки, открываются наружу, как крылья. Если двери открыты, врываемся: ты стреляешь в десантный отсек, там могут быть бойцы, целься по центру, в ноги, чтобы не дать им выскочить. Я беру башню, наводчика, если он там. Если двери закрыты, держишь позицию у правой створки, прикрываешь меня, пока я не доберусь до водилы. Всё ясно?

Даня кивает, его лицо напряжено. Мысли сужаются до одного — добраться, захватить, выжить. Сердце стучит, как молот, пальцы сжимают рукоять ножа так, что костяшки белеют, а взгляд прикован к водителю, который всё ещё смотрит куда-то вдаль, не замечая нас. Песчаная буря стихает, но пыль всё ещё висит в воздухе, как завеса, скрывающая нас, но и мешающая видеть детали. Каждый шорох кустов, каждый отдалённый выстрел звучит как предупреждение, как напоминание, что мы на грани. Момент истины близок, и я шепчу, чувствуя, как голос дрожит от напряжения, но звучит твёрдо, как приказ:

— Ну, погнали, наши городских!

Но в этот самый миг водитель поворачивается в нашу сторону, его глаза встречаются с моими, как будто он почувствовал угрозу за долю секунды до рывка.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге