За пригоршню эвакуационных жетонов

Глава 1 Колониальный воздух

На станции "Покойный Рудокоп" дверь санитарного шлюза закрывалась только после дружеского удара сапогом в нижнюю правую часть, где краска давно сошла, а под краской обнаружилась прежняя надпись: "Собственность экспедиции N 4. Не уносить". Уносить дверь никто не собирался. Ею пользовались так часто, что она сама мечтала уйти в степь и там, под сиреневым небом планеты Мелихор-3, тихо заржаветь среди местной колючей травы, кварцевых игл и обломков старого марсоходного честолюбия, не подвергаясь больше воздействию человеческой администрации.

Но администрация была сильнее двери.

В шесть часов ноль-ноль по колониальному времени коридор жилого блока "Б" наполнился людьми, паром, руганью и запахом дрожжевого супа. Колонисты шли на первую смену. Они несли термосы с водой, карточки допуска, личные кислородные фильтры, завязанные проволокой, жестяные коробки с личным воздухом на случай административной ошибки и выражение лица, с которым люди везде, от древних портовых городов до новых планет, идут на работу, не имеющую никакого отношения к их мечтам.

Коридор был узкий, как бюджетная строка после ревизии. Вдоль стен тянулись трубы в шерстяных чехлах от конденсата, на полу лежали резиновые коврики с пришитыми номерами, потолок был зашит листами дешевого композита, и каждый лист имел собственное мнение о гравитации. Из сушильной ниши торчали рабочие куртки: серые, коричневые, бурые от руды и местами стекловато поблескивающие там, где ночная сырость оставляла тонкий налет. Этот налет дворники называли "мелихорской перхотью" и стирали тряпками, пока тряпки не начинали тихо хрустеть.

У лифта стояла казенная табличка:

**ГРАЖДАНЕ КОЛОНИСТЫ!

ЭКОНОМЬТЕ ВОЗДУХ.

ДЫШАТЬ БЕЗ НАДОБНОСТИ НЕ РЕКОМЕНДУЕТСЯ.**

Ниже кто-то карандашом приписал: "А с надобностью - по заявлению".

Эта шутка была не совсем шуткой. На "Покойном Рудокопе" воздух считался не средой обитания, а расходным материалом с инвентарным номером. Его гнали через старые регенераторы, где кассеты с сорбентом меняли по графику, составленному человеком, который никогда не видел кашляющего ребенка в блоке "А". Если ломался один контур, второй вытягивал только жилье и лазарет; если ломались два, начинался разговор о "приоритетных группах", после которого даже философы переставали любить абстракции.

Оружия в колонии тоже было ровно столько, сколько требовалось для подавления драки у столовой и отпугивания степных рогатых улиток размером с чемодан. Тяжелые стволы запретили по страховому регламенту: пуля, сказали в компании, может повредить оборудование. Про людей в этом пункте ничего не говорилось, но люди давно привыкли читать между строк, особенно когда строки были составлены юридическим отделом.

Связь с орбитой шла через ретранслятор, который работал блестяще, если не было пыли, ночи, перегрева и необходимости срочно поговорить. Вода хранилась в трех резервуарах под нижним коллектором; запасные мембраны для фильтров числились "в пути" уже семь месяцев и успели стать местной легендой, как золотой город, только скучнее. Людей хватало на добычу, отчеты и взаимные обвинения, но не хватало на настоящую оборону. Колония была не крепостью. Она была бухгалтерским компромиссом с куполом.

Леонид Вальц, временно исполняющий обязанности частного предпринимателя без регистрации, остановился у таблички и уважительно снял шапку. Он любил государственный стиль за то, что в нем между бедой и глупостью всегда оставалось место для печати.

Вальц был человек среднего роста, с тонкими пальцами бухгалтера и глазами пассажира, который уже занял чужое место, но еще надеется доказать, что так и было задумано. На Мелихор-3 он прибыл по направлению "помощник складского нормировщика", быстро потерял должность за творческую работу с накладными и стал известен в блоках как человек, способный достать почти все: от сухих носков до подписи заместителя коменданта.

Подписи были особенно ходовым товаром. На станции любили документы. Для получения новой кружки требовалась форма 18-К, для потери старой кружки - объяснительная, для объяснительной - подтверждение, что гражданин не пишет ее под внешним давлением, хотя внешнее давление на Мелихоре составляло почти полторы земные атмосферы и постоянно давило на всех одинаково.

В это утро Вальц торговал у лифта маленькими радостями цивилизации. На перевернутом ящике из-под запчастей лежали три пакетика настоящего кофе, пять батареек с истекшим сроком оптимизма, моток гермоленты, два пропуска в душевой отсек вне очереди, флакон "земного" одеколона, пахнувшего спиртом и честной контрабандой, и пластиковая карточка с надписью "Приоритетный доступ к эвакуационному транспорту". Последний предмет был изготовлен вчера ночью из крышки от контейнера для лапши и годился только для того, чтобы произвести впечатление на человека, находящегося в панике.

- Леонид Аркадьевич, - сказала сварщица Дина Мостовая, останавливаясь перед ящиком, - вы опять продаете то, что не существует?

- Дина Савельевна, - ответил Вальц, - несуществующее занимает меньше места и не портится при хранении.

- А совесть?

- Совесть на складе не числится. Ее списали еще при посадке.

Дина хмыкнула. У нее на лице было два свежих ожога, волосы были убраны под сетчатую шапочку с прожженными краями, а на комбинезоне - нашивка аварийной ремонтной бригады, которой на станции боялись больше начальства. Комбинезон был сшит из плотной синей ткани, залатан желтой гермолентой на локтях и подпоясан ремнем с ключами, датчиком влажности и маленьким молотком для бесед с упрямой техникой. Начальство могло лишить пайка, а ремонтники могли сказать: "Тогда чините сами". После этого даже самые гордые люди становились вежливыми.

- Герму давай, - сказала она. - Настоящую.

- Настоящая стоит двенадцать водных талонов.

- Вчера стоила семь.

- Вчера мир был устойчивее.

Дина дала ему восемь талонов и взгляд, который в старых городах заменял нотариуса. Вальц подумал, что торговаться с людьми, умеющими вскрывать стену плазморезом, вредно для коммерции, и молча отдал моток.

Лифт дернулся, застонал и объявил: "Перегрузка социального характера". Двери открылись. Внутри стояли шахтеры в серых касках с противоударными наплывами, два агронома с ящиками спор и начальник отдела учета атмосферных потерь Маркелов, человек с лицом мокрой квитанции. У одного шахтера на сапоге налипла прозрачная чешуйка, похожая на кусочек рыбьей кости. Он соскреб ее о порог, и чешуйка упала с сухим звоном.

- Гражданин Вальц, - сказал Маркелов, - торговля в транспортном узле запрещена пунктом семь распоряжения комендатуры.

- Я не торгую, - сказал Вальц. - Я распределяю тревожные ожидания населения.

- У вас на ящике ценники.

- Это не ценники, это прогнозы благодарности.

Маркелов открыл рот для государственного слова, но в этот момент станция вздрогнула. В потолке щелкнуло, будто кто-то изнутри проверил крепеж, где-то далеко завыла сирена, и табличка про экономию воздуха упала на голову начальнику учета атмосферных потерь.

Сирена на "Покойном Рудокопе" была старая, с хрипотцой, и выла так, будто ее тоже давно не включали в штатное расписание. Красные лампы мигнули вдоль коридора. Голос диспетчера, обычно сонный и пахнущий чаем, произнес:

- Всем оставаться на местах. Внешний сектор восемь потерял давление. Повторяю: всем оставаться на местах. Технические бригады по маршруту "желтый". Администрации явиться в конференц-бокс.

- Вот, - сказал Вальц, быстро убирая товар в чемодан. - Наконец-то у администрации праздник.

Но праздник не ограничился конференц-боксом. Через минуту из шахтного канала выбежал мальчишка-подсобник с белым лицом и без каски. Он бежал так, как бегут только от того, что не помещается в инструкции. На его куртке висели капли бурой пены, а рукав был прожжен мелкими круглыми дырками, будто ткань поела осторожная кислота. За ним по полу катились две металлические гайки, а дальше волочилась струйка бурой пены.

- Там... - сказал мальчишка и сел прямо на пол. - Там стены шевелятся.

Колонисты засмеялись. Смеяться над первым сообщением о катастрофе - древний человеческий обычай. Он позволяет за три секунды почувствовать себя взрослым.

Потом из шахтного канала донесся стук. Не металлический, не каменный. Стук напоминал осторожные шлепки.

Смех закончился.

Мелихор-3 считался планетой скучной. В каталогах писали: "умеренно пригодна для ограниченного промышленного освоения". Это означало, что на ней можно было жить, если не задавать лишних вопросов. Воздух снаружи содержал минеральную пыль, вода пахла медью, ночи длились сорок часов, зато в северном плато лежали редкоземельные жилы, ради которых прислали две тысячи людей, три тысячи инструкций и один памятник первому бурильщику, поставленный так близко к вентиляционной шахте, что бурильщик круглый год был покрыт белым налетом.

Местная жизнь была изучена удовлетворительно, то есть плохо, но с отчетом. В степи росли серые кусты, в лужах жили синие хлопья, а в шахтах находили стеклянные трубки неизвестного происхождения. После дождливых недель трубки появлялись в водосборниках, в вентиляционных карманах и однажды в супнице столовой, где были признаны макаронами нового образца. Биологи называли их "минеральными симбионтами", рабочие - "соплями", администрация - "объектами наблюдения без производственного значения". Объекты терпели это название десять лет.

Первыми существ увидели бурильщики третьей смены. Они вскрыли карман теплого газа, и из трещины выдавило полупрозрачную массу. Она поднялась на упругих стеклянных нитях, раскрыла внутренние пластины, похожие на мокрую слюду, и стала слушать. У существ не было глаз: они ловили вибрации и химические следы. Свет их сбивал, сухой воздух сушил до хруста, влажные вентиляционные каналы были для них проспектом. Людей они не ели целиком: обволакивали, впрыскивали фермент, а кости оставляли стоять, как молчаливую критику техники безопасности.

Позже доктор Чжао объяснит это так, что поняли даже начальники. Слизнепласт был не зверем в обычном смысле, а мокрой фабрикой на ножках из стеклянного белка. Ему не надо было видеть: пол, труба и человеческая грудная клетка сами рассказывали ему, где идет жизнь. Влажность держала его раскрытым, как горячий чай держит разговор в ночной смене. Сухость стягивала пластины, делала их ломкими. Яркий свет сбивал внутреннюю химию, как внезапная ревизия сбивает кассира: не убивал, но заставлял отступать и ошибаться. Фермент разъедал ткань, кожу и некоторые сплавы, зато плохо брал чистую керамику и быстро выдыхался на холодной пыли.

Беда заключалась в том, что все это знали кусками. Биолог помнил опыт с высохшей трубкой в чашке Петри. Сварщица помнила, как прозрачная пленка сжалась от лампы над верстаком. Старый Хаметов помнил, как в водосборнике после аварии звенела крошка, а потом исчезла, когда насос дал влажный пар. Но в единую картину эти воспоминания складывались только теперь, когда картина уже полезла по вентиляции.

В конференц-боксе, где висела карта колонии с зелеными лампочками, репродукция земного леса для морального климата и пластиковый фикус, запрещенный к поливу из соображений экономии, собралось начальство: комендант Софья Брагина, сухая женщина в аварийном комбинезоне с планшетом на шнурке; директор рудника Клим Руденко, широкий человек с голосом экскаватора и золотистой курткой компании; Маркелов; капитан Сыромятов в бронежилете, из которого торчала бирка склада; врач Чжао; представитель компании Орсо в костюме с подогревом и два администратора, умевшие делать протокол даже из пожара.

- Сектор восемь изолирован? - спросила Брагина.

- Изолирован формально, - сказал диспетчер с экрана. - Фактически у нас сорок метров старого короба, там запорные лепестки не дошли до конца. Ремонтный акт висит с ноября.

- Ноябрь какого года?

Диспетчер посмотрел в сторону.

- Рабочего.

Брагина ткнула пальцем в карту. Зеленые лампочки, еще недавно изображавшие порядок, теперь выглядели как насмешка электрика.

- Объясняю для тех, кто привык побеждать служебными письмами, - сказала она. - У нас три главных ограничения. Первое: если стрелять в шахте как на учебном плацу, мы сами пробьем трубы воды и воздуха. Второе: если открыть транспортное кольцо без отсечки, заражение уйдет в жилые блоки быстрее людей. Третье: помощь с орбиты прилетит не раньше чем через пять часов, и то если пилоты поверят нашему сообщению, а не отчету компании о стабильной обстановке.

- А огнем? - спросил один администратор с надеждой человека, видевшего огонь только в учебном ролике.

Дина, которую вызвали на связь из ремонтного канала, ответила с экрана:

- Огнем хорошо жарить котлеты. В шахте у нас метановые карманы, пластиковая изоляция и кабели старше некоторых ваших распоряжений.

Доктор Чжао положила на стол прозрачную чешуйку, принесенную с сапога шахтера. Чешуйка лежала в чашке сухо и невинно, как улика, еще не нанявшая адвоката.

- Смотрите, - сказала она и капнула водой.

Чешуйка дрогнула, распрямилась тонкой дугой и тихо звякнула о стекло. Маркелов отодвинулся вместе со стулом.

- Это образец? - спросил Орсо.

- Это предупреждение, - сказала Чжао. - В сухости они ломкие. Во влажности оживают, раскрывают пластины и идут на вибрацию. Поэтому вентиляция, водоочистка и людская толпа для них не разные объекты, а один большой мокрый коридор с сердцебиением.

Руденко ударил кулаком по столу.

- Нам надо спасать добычу. В восьмом секторе стоит новый сепаратор, его нельзя бросать.

Врач Чжао подняла глаза.

- Там люди.

- Люди тоже, - сказал директор. - Но сепаратор один.

Орсо кашлянул. У него был костюм с подогревом, белые руки и привычка смотреть на колонистов так, будто они являлись временным неудобством между компанией и прибылью.

- Прошу зафиксировать, - сказал он, - что любые решения, ведущие к затоплению шахтных горизонтов, требуют согласования с головным офисом. Время ответа - от четырех до шести часов.

- Через четыре часа у нас будет головной офис из скелетов, - сказала Чжао.

Маркелов испуганно поднял руку:

- Коллеги, предлагаю не использовать в протоколе эмоционально окрашенные конструкции.

В этот момент дверь конференц-бокса открылась, и вошел Леонид Вальц. Он нес чемодан, улыбку и пропуск, который пять минут назад принадлежал помощнику агронома.

- Посторонним нельзя, - сказал капитан Сыромятов.

- Я не посторонний, - сказал Вальц. - Я представитель населения по неотложным вопросам эвакуационной логистики.

- Кто вас назначил?

- Обстоятельства. Очень авторитетная организация.

Брагина узнала его. В колонии все знали Вальца, как знают трещину в стене: неприятно, но полезно помнить.

- Говорите быстро.

Вальц положил на стол пластиковую карточку "Приоритетный доступ к эвакуационному транспорту". Маркелов побледнел, как будто увидел незаконнорожденного брата документа.

- Население волнуется, - сказал Вальц. - Волнение, как известно, можно оставить без внимания, пока оно не начинает ломать двери. Я могу организовать порядок у транспортного кольца. И доступ к эвакуационным шаттлам.

- За плату? - спросила Брагина.

- За признание заслуг после победы. И небольшой аванс до нее.

Руденко расхохотался.

- Вот он, настоящий колонист! Существа из шахты еще не дошли, а он уже продает очередь на смерть.

- Ошибаетесь, Клим Георгиевич, - сказал Вальц. - Смерть бесплатна. Я продаю надежду на очередь.

Брагина смотрела на карту. Красные точки расползались из восьмого сектора в вентиляционный ствол. Станция была построена экономно, а значит, сообщалась сама с собой в неожиданных местах. Воздух гоняли старые турбины "Север-12", вода шла по временным трубам с семейной историей, транспортное кольцо связывало жилье, рудник, купол агрокультуры и посадочную площадку.

- Капитан, - сказала Брагина, - оцепить блоки. Ремонтникам - закрыть вентиляцию между шахтой и жильем. Доктор, готовьте карантин. Маркелов, списки людей в восьмом секторе.

- По спискам там шестьдесят два человека, - быстро сказал Маркелов.

- А по правде?

Маркелов сглотнул.

- По правде могло быть до ста четырех. Там временно работали нелегалы с южного купола.

Орсо резко повернулся.

- Какие нелегалы?

- Экономически неопознанные лица, - сказал Маркелов.

Руденко сделал вид, что изучает потолок. Потолок был виноват меньше всех, но смотрелся убедительно.

- Значит так, - сказала Брагина. - Людей мало, оружие дырявит собственный дом, воздух общий, вода одна, связь запаздывает, а компания будет согласовывать нашу смерть по пунктам. Кто хочет предложить красивое решение, пусть сначала покажет запасную колонию.

Красивого решения не нашлось. Нашлись карандаш, два кривых маршрута и Вальц, что было почти оскорблением для инженерной мысли.

Вальц понял, что на станции появилась настоящая валюта: информация. Он уже видел, как можно заработать на списках, пропусках, местах в тележках и слухах о безопасных коридорах. Паника была полем, которое созрело без удобрений.

- Мне нужны люди, которые знают черные ходы, - сказала Брагина.

Все посмотрели на Вальца.

- Что сразу я? - обиделся он. - Человек один раз проведет партию табака мимо санитарного контроля, и его уже считают специалистом по архитектуре.

- Вы проведете ремонтников к старому клапану В-17, - сказала Брагина. - Он перекроет вентиляционный ствол.

- А если я откажусь?

- Тогда я оформлю вас добровольцем.

Вальц вздохнул.

- Государство всегда найдет форму для человеческой слабости.

Через десять минут он шел по техническому коридору вместе с Диной, двумя ремонтниками, мальчишкой-подсобником, которого теперь звали только "ты, живой?", и капитаном Сыромятовым. На трубах висели бирки: "Вода питьевая", "Вода техническая", "Вода не спрашивать". Последняя труба, по слухам, питала директорскую душевую. Под ногами скрипела старая стеклянная крошка; ее сметали каждую пятницу, но к понедельнику она возвращалась с упорством бухгалтерской ошибки.

Дина несла плазморез, Сыромятов держал карабин. Хмель волок ящик с прожекторами, перемотанный ремнем от старого скафандра. На Мелихоре оружие было рассчитано на людей и крупных степных животных, но не на мокрую геометрию из шахтной трещины.

- Сколько до клапана? - спросил капитан.

- Если идти по плану - двадцать минут, - сказал Вальц. - Если по реальности - семь.

- Откуда знаете?

- Я человек культурный. Изучаю инфраструктуру в обходной традиции.

Они свернули за бак регенерации, пролезли через люк с табличкой "Вход запрещен даже ответственным лицам" и оказались в старом сервисном тоннеле. Здесь пахло горячей пылью, кислым конденсатом и забытыми решениями. На стенах висели засохшие прозрачные пленки, похожие на обрывки упаковки; Вальц хотел спросить, кто здесь ел, но вовремя сообразил, что ответ может оказаться служебным. Он шел первым, стараясь не думать о том, что его новая роль плохо оплачена и слишком хорошо простреливается.

Этот тоннель когда-то назывался галереей почетного обслуживания. В первые годы здесь ходили экскурсии для инвесторов: им показывали блестящие трубы, аккуратные бирки и молодого инженера Фрола, который умел улыбаться так, будто кислород производился лично им. Потом инвесторы улетели, Фрол женился на кладовщице, бирки выцвели, а галерею закрыли после случая с геологом Матвеевой. Матвеева прятала здесь запрещенный чайник, потому что в жилом блоке электричество выдавали по талонам. Чайник однажды закипел, поднял влажный пар, и через час весь поворот был забит стеклянной крошкой, которая звенела под сапогами, как мелкая сдача. В акте написали: "нарушение режима кипячения". Про стеклянную крошку не написали, чтобы не портить общий вид режима.

За стеной что-то провело длинным ногтем. Подсобник заскулил.

- Тихо, черт вас всех дери, - сказала Дина. - Дышите носом, если он вам еще нужен.

Скрежет повторился. Потом в щели между панелями показалась тонкая стеклянная нить. Она медленно ощупывала воздух, как чиновник ощупывает новую должность. Нить дрожала от их дыхания.

Сыромятов выстрелил.

В узком тоннеле выстрел ударил по ушам. Нить рассыпалась осколками, но из щели выдавилась полупрозрачная пластина, за ней другая. Существо не имело головы, однако всем стало ясно, куда оно смотрит. Оно слушало их сердца.

- Свет, мать вашу! - крикнула Дина.

Ремонтник включил аварийный прожектор. Белый луч ударил по пластинам. Существо дернулось, сжалось и отступило в щель, оставляя на металле бурые капли. Капли зашипели.

- Они света не любят, - сказал Сыромятов.

- Многие не любят света, - заметил Вальц, пытаясь не показать, что колени у него занялись самостоятельной политикой. - Особенно бухгалтерия.

- Не радуйтесь, - сказала Дина. - Оно не умерло. Просто запуталось.

Она подняла с пола осколок нити щипцами. Нить была прозрачная, с бурой жилкой внутри, и звенела от дрожи в ее руке.

- У нас в шестом году такая пленка забила слив душевой, - сказала она. - Тогда все решили, что это мыло у геологов испортилось. Я положила кусок на батарею, и он стал стеклом. А потом практикант пролил на него чай, и стекло попыталось уползти в сапог. Так что правило простое: сухо, холодно, ярко - нам легче. Мокро, темно, шумно - им праздник.

- Почему раньше не сообщили? - спросил Сыромятов.

- Сообщала. Мне ответили, что сапог не является научным прибором.

До клапана В-17 добрались бегом. Клапан представлял собой огромную круглую заслонку, на которой кто-то заботливо написал: "Не крутить. Последствия". Рядом висел привод с ручным колесом. Колесо не вращалось.

- Заклинило, - сказала Дина после короткой попытки.

- Может, надо ласково? - предложил Вальц.

Дина взглянула на него.

- Ласково я уже восемь лет прошу заменить привод.

Она включила плазморез. Металл засиял, запахло озоном и бедой. Из ствола за клапаном донесся влажный шум, будто кто-то переливал ведра с живой водой. Сыромятов поставил прожектор на пол. Свет бил в проем, и там, в темноте, шевелились десятки тонких нитей.

- Быстрее, черт побери, - сказал капитан.

- Вы думаете, я тут кружевом занимаюсь? - ответила Дина. - Сейчас эта мокрая дрянь вылезет и объяснит нам производственную экономию.

Пока она резала закисший фиксатор, Вальц увидел старую схему вентиляции. Карандашом на ней был отмечен обходной сервисный рукав к водоочистке. Вальц знал этот рукав: однажды он провез там сорок килограммов сахара, числившегося реагентом для стабилизации настроения.

И тут он понял неприятную вещь: если закрыть В-17, существа не пойдут к жилью по главному стволу. Они пойдут через сервисный рукав к водоочистке, а оттуда - в резервуары питьевой воды.

Питьевая вода была священной коровой, только без коровы. Если существа попадут туда, станция умрет по графику, со списками и санитарными памятками.

- Стой, к черту! - крикнул Вальц.

Дина остановила резак.

- Что?

- Нельзя закрывать только этот клапан. Они уйдут в воду, и тогда мы будем пить эту гадость с кипяченой верой в санитарный отдел.

Сыромятов схватил его за ворот.

- Откуда знаешь?

- Потому что я человек, который уважает короткие пути.

Он показал схему. Дина выругалась тихо и технически, с указанием материала, производителя и ближайших родственников проектировщика. Капитан связался с конференц-боксом.

- Комендант, у нас проблема. Нужна одновременная отсечка В-17 и водного рукава Р-3. Иначе заражение резервуаров.

Голос Брагиной ответил после паузы:

- Р-3 находится в нижнем коллекторе. Там нет автоматического привода.

- Кто там ближайший?

Диспетчер вмешался:

- Нижний коллектор обслуживает бригада Бориса Хаметова. Связи нет. По датчикам там движение.

Вальц закрыл глаза. В нижнем коллекторе у него лежал запас: двадцать четыре банки концентрированного мяса, два ящика спиртовых салфеток и настоящие эвакуационные жетоны, украденные не им, а куда более приличными людьми. Он собирался сегодня продать их Орсо. Теперь там было движение.

- Я знаю путь в нижний коллектор, - сказал он.

Сыромятов удивился.

- Вы что, герой?

- Хуже, - сказал Вальц. - У меня там имущество.

Тем временем политика на станции развивалась со скоростью плесени в теплой трубе. Руденко собрал начальников смен и объявил у грузового лифта "комитет промышленного спасения". Он говорил с платформы для бочек, за его спиной стояли охранники компании.

- Комендатура теряет управление, - гремел он. - Нас хотят запереть без руды, без заработка, без будущего! Компания гарантирует эвакуацию ценного персонала и сохранность оборудования.

Слово "ценного" прозвучало так, что многие сразу почувствовали себя дешевыми.

Орсо, еще час назад требовавший согласования с Землей, теперь подписывал бумаги на колене. В острых ситуациях капитал быстро приобретал ноги.

Брагина приказала арестовать Руденко за саботаж. Сыромятов не ответил: он был в тоннеле. Два администратора перебежали к директору и начали делать протокол из переворота.

В жилых блоках началась давка. Люди тащили сумки, детей, инструменты, семейные фильтры, одеяла с земными городами и запрещенных гидропонных кур, которые возмущались громче профсоюза. У транспортного кольца уже продавались места. Не Вальцем. У паники много учеников.

Маркелов, оставшийся при Брагиной, принес списки.

- У нас в восьмом секторе сто семь человек, - сказал он. - Официально шестьдесят два, остальные временные, вычеркнутые, несуществующие и трое умерших, но получавших пайки.

- Это больше ста четырех, - сказала Брагина.

- Да. Списки проявили инициативу.

Брагина сняла со стены карту земного леса и открыла за ней старый ручной пульт.

- Запускаем протокол "Сухой колодец", - сказала она.

Чжао побледнела.

- Это отрежет шахту и нижние уровни. Там люди.

- Если не отрежем, людей не будет нигде.

Маркелов поднял ручку.

- Нужно распоряжение в трех экземплярах.

- Напишите на моей спине, - сказала Брагина.

Вальц в это время спускался в нижний коллектор по лестнице, которая официально называлась вертикальным маршрутом обслуживания. На площадке висела табличка: "Падение с высоты сокращает трудовой стаж". Вальц не любил очевидное с интонацией открытия.

С ним шли Дина, Сыромятов и ремонтник Хмель. Второй остался держать свет у В-17. Подсобника отправили назад с запиской, потому что связь пропадала.

Нижний коллектор был брюхом станции. Здесь сходились трубы, кабели, насосы, старые фильтры и новые обещания. По полу текла теплая вода, на поручнях висели мокрые перчатки, под потолком мигали желтые лампы в решетчатых колпаках. Вода иногда вздрагивала без видимой причины, и на ее поверхности расходились тонкие круги, будто кто-то невидимый считал шаги. На стене красовался плакат: "Чистая вода - чистая совесть колонии". Плакат давно покрылся грибком, и совесть выглядела пятнистой.

Под этим плакатом раньше стоял стол Хаметова. Стол был списан как "непригодный для сухих помещений", но в коллекторе сухих помещений не было, и потому он прожил вторую, более честную жизнь. На нем Хаметов резал хлеб, сушил носки и учил молодых не верить зеленым лампочкам. Однажды практикант по фамилии Шульц перепутал питьевой клапан с техническим и двенадцать минут гнал в душевые ржавую воду с запахом батареи. Колония тогда ходила рыжая и злая, а Хаметов приколотил над столом картонку: "Сначала думай, потом крути". Картонку снял Маркелов как неутвержденный лозунг. Стол оставили, потому что он не имел идеологической позиции.

Они нашли бригаду Хаметова у насоса N 4. Точнее, нашли то, что осталось от бригады, и самого Хаметова, живого, прижатого к шкафу. Перед ним стояла Инга Сорокина, заместитель Орсо по правовым вопросам, человек, который мог одним абзацем лишить рабочего отпуска, жилья и веры в синтаксис.

- Назад, - сказала она. - Кто подойдет, получит юридически ничтожную, но физически убедительную дырку.

На полу между ними лежал кейс с эвакуационными жетонами. Вальц узнал кейс и испытал чувство собственника, которое, как известно, у некоторых людей развивается быстрее сострадания.

- Инга Павловна, - сказал он, - вы в коллекторе? Неужели право спустилось к воде?

- Вальц, - сказала она. - Отойдите. Я забираю жетоны для руководящего состава.

- А Хаметов?

- Он отказался открыть служебный люк.

Хаметов, седой татарин с руками, похожими на две лопаты, сплюнул кровью.

- Она хотела уйти через насосный сброс, - сказал он. - Там выход к площадке. Если открыть, эта дрянь пойдет за ней в резервуары, и станция хлебнет такое дерьмо, что даже Маркелов не найдет графу.

Сорокина стояла по щиколотку в воде, но держалась так, будто под ней был паркет приемной головного офиса. На левом рукаве у нее уже дымилась кислая прожилка: видно, она протискивалась мимо бака, где слизнепласт оставил фермент. Рану она зажала папкой с гербом компании. Папка шипела и коробилась, а Сорокина не смотрела на рукав, потому что юристы вообще не любят смотреть на последствия своих формулировок.

- Вы ранены, - сказала Дина.

- Это несущественно, - ответила Сорокина. - Существенно, что у меня есть полномочия.

- У них тоже, - сказал Хаметов и кивнул за баки.

За дальними баками послышалось знакомое мокрое аплодирование.

Сыромятов поднял карабин.

- Оружие на пол, быстро.

Сорокина улыбнулась.

- Капитан, ваш контракт подписывает компания. Не комендант.

Вот тут произошел первый поворот, который потом будут пересказывать в очередях за водой. Сыромятов опустил карабин. Дина посмотрела на него так, будто увидела трещину в несущей балке.

- Капитан? - сказала она.

- Я отвечаю за порядок, - произнес Сыромятов. - Порядок требует сохранения командного ядра.

- Командное ядро стоит с пистолетом у насоса, - сказал Вальц. - Вид у ядра нервный.

Сыромятов направил карабин на Дину.

- Резак на пол. Без фокусов, Мостовая.

Вальц понял, что цена его запасов изменилась. Только что они стоили состояние. Теперь они стоили жизнь, но неизвестно чью. Хуже было всем, а советы кончились.

Из-за бака выполз слизнепласт. Внизу он был темный и плотный, сверху поднимались прозрачные веера с прожилками, похожими на мокрую слюду. Внутри перекатывались бурые пузырьки, и каждый пузырек лопался без звука, оставляя на пластине радужное пятно. Существо слушало спор, как публика слушает плохой доклад.

Сорокина выстрелила в него. Пуля прошла сквозь пластину, разбила трубу с технической водой и ушла в стену. Существо сжалось, но не отступило. Вода ударила фонтаном, влажность мгновенно поднялась. Слизнепласт расправился.

- Прекрасно, - сказала Дина. - Юридический отдел, чтоб ему пусто было, улучшил условия противнику.

- Я же попала! - крикнула Сорокина.

- В желе тоже можно попасть, - ответил Хаметов. - Оно от этого не становится котлетой.

Дина перекрыла фонтан рукавицей и сразу отдернула руку: фермент на краю пластины уже оставил на ткани дымящуюся кляксу.

- Пуля прошивает пустоту между пластинами, - сказала она, задыхаясь. - Резать надо узел, где жилки сходятся. Или сушить. Или светом держать, пока кто-то умный не закрутит вентиль. У нас есть кто-то умный?

- Я временно занят переоценкой ценностей, - сказал Вальц.

Дальше события стали деловыми, как заседание, на котором уже горит занавес. Сорокина, вместо того чтобы отступить на сухой настил, шагнула к служебному люку. Она хотела одним движением выиграть все: открыть сброс, проскочить к площадке и унести кейс. Вода била из пробитой трубы ей в спину, рукав дымился, ботинки скользили по водорослевому налету. Слизнепласт не бросился, как зверь; он развернул веера к шуму ее сердца, к стуку каблука, к горячей струе крови под разъеденной тканью. Для него Сорокина была не человеком с полномочиями, а влажной, шумной и теплой инструкцией к обеду.

- Назад! - крикнула Чжао по связи, которую кто-то забыл выключить. - Не дергайтесь в воде! Фермент пойдет по кровотоку!

Но советы, переданные через хрипящий динамик, плохо доходят до людей, которые держат чужое будущее в кейсе.

Существо метнуло нити к Сорокиной. Первая нить ударила по поврежденному рукаву и пошла внутрь, где кожа уже была открыта ферментом. Вторая обвила колено. Сорокина закричала, выронила пистолет и жетоны. Она попыталась оторвать нить свободной рукой, и это стало последней юридической ошибкой в ее жизни: фермент перешел на ладонь, пальцы мгновенно потеряли силу, а веер слизнепласта накрыл ее грудь. Сыромятов выстрелил, попал в прожектор, и коллектор погрузился в желтое мигание. Хмель бросился к вентилю Р-3. Дина схватила резак. Вальц, сам не зная почему, кинулся не к кейсу с жетонами, а к пистолету.

Он не умел стрелять хорошо, зато умел бросать предметы в узкие окна. Пистолет полетел в раскрытый веер существа. Дина ударила туда плазморезом. Металл, пластик, фермент и свет дали короткую голубую вспышку. Слизнепласт отпрянул, оставив Сорокину на полу. Ее руки уже темнели.

Дина дернулась к ней, но Хаметов, старый и побитый, успел схватить ее за пояс.

- Не лезь. На ней фермент.

- Она живая!

Сорокина действительно была живая. Она хватала ртом воздух, как человек, который впервые обнаружил, что воздух не входит в комплект полномочий. Но грудь у нее не поднималась ровно: веер прожег комбинезон и оставил под ребрами темное, быстро расползающееся пятно. Чжао по связи уже говорила резким врачебным голосом: сухая керамическая подложка, изоляция, холод, нейтрализатор щелочного типа. В коллекторе не было ни подложки, ни нейтрализатора, ни времени. Был фонтан технической воды, три слизнепласта в боковом лотке и заслонка Р-3, которая еще не закрылась.

Если бы ее потащили, фермент размазался бы по воде и рукам спасателей. Если бы ждали носилки, слизнепласты дошли бы до вентиля. Если бы открыли сброс, чтобы вынести ее к площадке, они пустили бы зараженную воду в резервуары. Сорокина лежала в самом дорогом месте колонии: между чужой жалостью и общей смертью.

- Р-3! Крути, Хмель, мать твою, крути!

Хмель крутил колесо. Оно шло тяжело, с визгом. Сыромятов стоял между ними и выходом, ошеломленный тем, что власть за минуту превратилась из карабина в проблему.

Вальц поднял кейс с жетонами. Он был тяжелый, приятный, полный будущего. В ту же секунду из бокового лотка показались еще три существа. Они шли на звук вентиля.

Хаметов, все еще прижатый к шкафу, сказал:

- Брось им кейс, балбес.

- Там жетоны, - сказал Вальц.

- А в тебе что, консервная душа?

- Они же не деньги едят, - сказал Вальц, но уже понял.

- Им звук нужен, - прохрипел Хаметов. - Как тогда с насосом. Помнишь, Дина? Я ведро уронил - вся крошка к решетке поползла. Они на звон идут, на шаги, на сердце. Брось железо, пока у тебя сердце не стало общественным питанием.

Это был грубый вопрос. Вальц не любил, когда в нем искали содержание. Обычно находили документы, мелкие купюры, чужие обещания и запасной план.

Он открыл кейс. Внутри лежали металлические жетоны с магнитной полосой, каждый - право на место в челноке. Маленькие круги человеческого неравенства. Они лежали рядами, как воспитанные монеты, и смотрели на Вальца всей блестящей силой возможной биографии: новый отсек на орбите, чистая койка, горячий душ без записки Маркелова, жизнь, где человек снова может жульничать с комфортом.

Вальц взял горсть. Потом вторую. Потом положил вторую обратно, потому что рука вдруг стала слишком заметной. Он сказал себе, что все бросать глупо: существам хватит половины, четверти, даже приличной пригоршни. Он сказал себе, что спасенный мошенник полезнее мертвого праведника. Он сказал себе, что два жетона можно оставить на крайний случай, а крайние случаи, как известно, любят подготовленных людей.

Слизнепласты приближались. Один уже поднял веер над лотком. Хмель хрипел у вентиля. Сорокина, темная и неподвижная, лежала возле расползшегося пятна фермента. Вальц почувствовал, как пот стекает по спине, хотя в коллекторе было холодно от страха. Жетоны в кулаке стали тяжелее руды. Их надо было бросить, но пальцы не разжимались. Пальцы были честнее хозяина: они прямо признавались, что не хотят спасать человечество за свой счет.

- Леонид! - крикнула Дина.

Он ненавидел, когда его называли полным именем в минуты бухгалтерских потерь. Это лишало обман делового изящества.

Вальц оставил в ладони четыре жетона. Потом три. Потом, глядя не на Дину, а на черную воду у сапога Хмеля, сунул два обратно в кейс и с такой злостью захлопнул крышку, будто это кейс его обокрал. Он швырнул его в дальний лоток. Кейс загремел, жетоны зазвенели по решетке, и этот звук оказался для существ убедительнее любой предвыборной программы. Они развернулись на вибрацию. Дина подхватила Хмеля, который наконец дожал Р-3. Заслонка пошла вниз.

Но один слизнепласт успел проскользнуть под нее половиной тела. Он застрял, дергаясь, и его нити хлестнули по ногам Хмеля. Ремонтник упал. Дина бросилась к нему. Сыромятов вдруг выстрелил точно: не в существо, а в крепеж над заслонкой. Металлическая балка рухнула, придавила пластину, и Р-3 закрылся до конца.

Вальц подумал, что люди редко бывают последовательны даже в предательстве.

Хмеля вытащили без ступни. К Сорокиной вернулись, когда Р-3 уже встал на стопор и вода перестала бить в трубу. Вернулись не из надежды, а из человеческого упрямства, которое иногда путают с медициной. Чжао по связи велела не трогать тело голыми руками. Дина подсунула под Сорокину керамический щиток от старого фильтра, но было поздно: фермент прошел через рукав в кровь, влажность держала его активным, а ожог под ребрами не оставил легким места для работы. Сорокина умерла с выражением профессионального несогласия, так и не выпустив из пальцев расплавленную скобу от папки с полномочиями.

Хаметов остался жив, потому что упрямые люди иногда переживают разумных. Сыромятов снял с себя знак службы безопасности и положил его на насос.

- Потом разберемся, - сказала Дина.

- Потом - это роскошь, - сказал Вальц.

Они вернулись к В-17 уже другими людьми. Вальц нес Хмеля на спине и ругался так, будто это Хмель был виноват в тяжести, его родословной и неудачной конструкции человеческих костей. У клапана ремонтник держал прожектор, вокруг света собирались слизнепласты. Их было больше. Они уже поняли, что свет неприятен, но не смертелен, и подступали волнами, пряча тонкие нити под собственные тела.

- Р-3 закрыт, - сказала Дина по связи. - Закрывайте В-17.

В конференц-боксе Брагина услышала это одновременно с сообщением о мятеже у транспортного кольца. Руденко захватил грузовую платформу и требовал открыть путь к посадочной площадке. С ним было около двухсот человек, часть по убеждению, часть по страху, часть потому, что в толпе всегда можно украсть больше.

- Если они поедут сейчас, - сказал диспетчер, - транспортное кольцо разгерметизирует блок "А". У нас там дети и лазарет.

Орсо уже исчез. Потом выяснится, что он спрятался в контейнере с образцами руды, полагая, что компания не бросит имущество.

Брагина вышла к транспортному кольцу сама. Без охраны. В руке у нее был старый ручной пульт от грузовых стрелок. Толпа шумела. Руденко стоял на платформе и размахивал планшетом.

- Комендант больше не контролирует станцию! - кричал он. - Она топит рудник и оставляет нас умирать!

- Я оставляю умирать не всех, - сказала Брагина в микрофон. - Только тех, кто сейчас пробьет блок "А".

Толпа притихла. Люди не любили правду, но уважали конкретику.

Руденко наклонился к ней:

- Софья, уйди. У меня люди.

- У меня воздух, - сказала Брагина.

Она нажала кнопку. Грузовая платформа под Руденко ушла в аварийный тупик, где ее зажали стопоры. Директор рухнул на колени, планшет улетел в толпу. Двое охранников попытались поднять оружие, но женщины из прачечного отсека ударили их мешками с грязным бельем. История редко отмечает роль белья в подавлении переворотов, а зря.

В этот миг связь принесла голос Дины:

- В-17 закрываем. Нужна продувка сухим циклом. Иначе они останутся в стволе и полезут через щели.

- Сухой цикл сожжет кислородный запас нижних уровней, - сказал диспетчер.

- Нижние уровни эвакуированы или мы опять утешаемся словом "почти"?

Молчание было ответом, который не требовал протокола.

Вальц стоял у клапана и смотрел на схему. Для сухого цикла надо было открыть старый байпас к наружному воздуху и прогнать через ствол холодную пыльную атмосферу Мелихора. Байпас открывался вручную из камеры балансировки; автоматика там не работала с того самого ноября, который Маркелов назвал рабочим. На схеме байпас был изображен веселой синей стрелкой, потому что чертежи, в отличие от людей, не обязаны проходить по своим маршрутам.

Диспетчер, слышавший их по обрывистой связи, попытался объяснить сухой цикл официально:

- Это аварийная дегидратация внутреннего объема с частичной заменой атмосферы...

- Проще, - сказала Брагина.

- Мы открываем ствол наружу, - сказал диспетчер уже человеческим голосом. - Мелихорский воздух холодный и сухой, как зарплатная ведомость после штрафов. Он высосет влагу из канала. Слизнепласты без влаги сжимаются и крошатся. Но людям в нижних уровнях дышать будет нечем, а пыль забьет фильтры.

- Значит, это не оружие, - сказал Маркелов.

- Это сквозняк с последствиями, - ответила Дина.

Вальц вспомнил электрика Фрола, который однажды показывал ему этот байпас за бутылку спирта и обещание не рассказывать жене про выигранный вентилятор. Фрол тогда сказал: "Эта синяя стрелочка, Леня, спасет станцию или посадит всех на больничный. Запомни: техника любит тех, кто знает, где ее пнуть, но презирает романтиков". Вальц запомнил не из любви к технике, а потому что через этот же люк потом провел ящик одеколона, оформленного как антибактериальная жидкость.

Камера балансировки имела славу неприличного места. В третьем году там ночевал начальник снабжения, проигравший койку в карты, и за ночь так наморозил усы мелихорской пылью, что потом две недели говорил шепотом и честно выдавал прокладки. Там же молодая радистка Лиля Коган прятала письма с Земли, потому что связь проходила цензуру, а сквозняк - нет. Письма нашли только после ее перевода на орбиту: они лежали за кожухом байпаса, сухие, ломкие и пахнущие чужим морем. С тех пор каждый, кто открывал кожух, видел на внутренней стороне нацарапанное гвоздем: "Закрывай крепче. Тут чужие надежды".

Камера была в двадцати метрах. Можно было войти, открыть байпас, зафиксировать рукоять и вернуться, если успеть до продувки. По расчетам - восемьдесят секунд. По реальности, как знал Вальц, меньше. Дверь закрывалась только после удара сапогом в нижнюю правую часть.

- Кто пойдет? - спросил Сыромятов.

Все посмотрели на Дину. На станции всегда смотрели на тех, кто умел чинить, когда ломалось то, что не чинили вовремя.

Дина молча подняла резак.

Вальц вдруг почувствовал в кармане горсть эвакуационных жетонов. Четыре штуки. Четыре места в челноке. Он мог уйти через известный ему складской лаз, продать два, оставить один, четвертый подарить красивой легенде о своей доброте.

Слизнепласты шуршали за клапаном. Хмель стонал, зажимая обрубок ноги грязной курткой. Дина стояла с резаком, усталая, злая, живая; на лице у нее застыло выражение человека, которому уже поздно объяснять безопасность труда.

- Я пойду, - сказал Вальц.

Слова вышли сами и немедленно показались ему ошибкой.

- Зачем? - спросила Дина.

- У меня худшая квалификация. Меня не жалко производству.

- Не время шутить, черт бы тебя взял.

- Именно время. Потом может не быть аудитории.

Сыромятов хотел возразить, но Вальц уже забрал у Дины резак, фонарь и маленький гаечный ключ. Ключ был старый, с выбитым номером и засохшей полоской крови на рукояти; в колонии даже инструменты имели биографию. Он никогда не был святым. Святые не проверяют перед подвигом, не осталось ли в кармане чего-нибудь ценного. Вальц проверил. Жетоны были на месте.

Он вынул их и на секунду перестал слышать сирену. Четыре кружка лежали на ладони, теплые от тела, как карманные грелки богатого будущего. Два можно было отдать - это еще поступок. Один можно было отдать - это уже разумная благотворительность. Ни одного не отдавать было бы честнее всего по отношению к его характеру. Вальц начал с одного, передумал, добавил второй, тут же забрал оба обратно и сделал вид, что поправляет перчатку. Никто не заметил бы, если бы у Дины не были глаза ремонтника, замечающего даже чужую ложь в темноте.

- Леонид Аркадьевич, - сказала она.

Он вздохнул с таким видом, будто его лишали не краденого, а наследственного. Потом вытащил два жетона и сунул Дине.

- Хмелю и мальчишке, - сказал он.

- А эти?

- Эти - для поддержания моего морального разложения.

Дина взяла жетоны.

- Вернусь, отберу! - быстро добавил Вальц.

- Вот и стимул.

Он побежал к камере балансировки. Проход был низкий, горячий, полный дрожащего шума. Фонарь прыгал по ржавым поручням, табличкам, потекам герметика и белым нитям, засохшим на стыках панелей. Нити хрустели под сапогом, но одна, еще влажная, лениво приподнялась вслед за ним. На одной табличке было написано: "Перед открытием убедись в разрешении ответственного лица". Вальц почти остановился, чтобы поклониться этой бессмертной фразе.

Дверь камеры не открывалась. Он ударил сапогом в нижнюю правую часть. Дверь оскорбленно поддалась.

Внутри было тесно. Рукоять байпаса торчала из стены, покрытая пылью и старой смазкой. Вальц дернул. Ничего. Дернул еще. Рукоять сдвинулась на палец. По связи шипел голос Дины:

- Сорок секунд. Потом тебя выдует, как непроверенную смету.

- Передайте администрации, - сказал Вальц, наваливаясь всем телом, - что ручной труд развивает гражданскую позицию и грыжу размером с премиальный отчет.

Рукоять пошла. Снаружи завыл воздух. Мелихор ворвался в ствол холодной минеральной пастью. Пыль ударила в лицо через микротрещины маски, заскрипела на зубах, набилась под воротник и сразу стала частью внутренней жизни. Глаза защипало. Вальц зафиксировал рукоять ключом, как показывал ему однажды электрик Фрол.

- Открыто! - крикнул Вальц.

- Назад, живо! - ответила Дина. - Не изображай памятник идиоту!

Он развернулся и увидел, что дверь камеры перекосило. Разрежение тянуло ее наружу, а с другой стороны в щель уже лезла стеклянная нить. Существо нашло звук. Нить коснулась его рукава. Ткань задымилась, кожа под ней вспыхнула болью.

Вальц ударил резаком. Нить отскочила, расплескав бурые капли по стеклу маски. Дверь не двигалась.

Тогда он сделал то, что в официальном отчете назовут "самостоятельным инженерным решением", а Дина потом - "идиотской удачей". Он полез в карман за последними двумя жетонами и не сразу вынул руку. Даже здесь, в пыльной пасти Мелихора, в разрежении, с горящей кожей и стеклянной нитью у двери, внутри него проснулся маленький аккуратный счетовод и спросил: а нельзя ли обойтись одним?

Вальц попробовал один. Жетон выскользнул из щели и упал в пыль с оскорбительным звоном. Дверь не сдвинулась. Нить снова потянулась к рукаву. Счетовод внутри него поспешно уволился.

Он засунул оба жетона в щель нижнего замка и ударил ключом. Магнитные пластины вошли как клин. Замок щелкнул, дверь получила миллиметр свободы. Вальц пнул ее в правую нижнюю часть с такой силой, что сапог остался без подошвы, зато дверь открылась.

Он вывалился в проход за пять секунд до продувки, с лицом человека, которого только что обманули даже собственные внутренние органы.

Сухой цикл прошел по стволу, как бухгалтерская проверка по веселому отделу. Влажность упала почти до нуля. Слизнепласты за клапаном заметались, раскрылись, свернулись, зазвенели и осыпались тонким стеклянным крошевом. Несколько успели уйти в боковые трещины. Никто не кричал победно: люди, видевшие трещины, не кричат заранее.

Вальца вытащили за ворот. У него была обожжена рука, лицо в пыли, один сапог героический, другой обычный. Дина посмотрела на него и сказала:

- Жетоны где?

- Один сломал, а другой потерял.

- Значит, проведем как вложенные в безопасность колонии.

- Наконец-то вы оценили мой метод.

Победа оказалась неполной, как всякое дело, в котором участвовали люди, оборудование и прежняя экономия на прокладках. Восьмой сектор потеряли. Сорок три человека не вышли из шахты, среди них два нелегала, которых никто не мог записать в список погибших, потому что по документам они не жили. Резервуары воды спасли, но две недели воду выдавали с привкусом йода и страха. В стволах еще находили стеклянную крошку, которая при влажности начинала тихо звенеть; дворники теперь сметали ее в металлические ведра и называли "урожаем".

Руденко судили в столовой блока "А", потому что конференц-бокс заняли под лазарет. Он держался бодро и требовал независимой комиссии. Брагина сказала, что комиссия уже независима от его желания. Сыромятов дал показания против себя и против компании. Его сняли с должности, но оставили командовать наружными постами, потому что на Мелихоре не разбрасывались людьми, которые умели стрелять по крепежу.

Орсо нашли в контейнере с рудой. Он похудел, посерел и заявил, что проводил инспекцию минеральной базы. Ему выдали воду, одеяло и обвинение. Инга Сорокина получила строчку в официальном списке как "представитель компании, погибший при аварийных обстоятельствах". Хаметов добился, чтобы рядом приписали: "с пистолетом". Маркелов спорил, что форма не предусматривает таких уточнений, но Хаметов посмотрел на него, и форма расширила возможности.

Леонид Вальц лежал в лазарете между Хмелем и мальчишкой-подсобником. Лазарет пах антисептиком, мокрой тканью и тем особым оптимизмом, который бывает у помещений, где не хватает бинтов. Хмель лишился ступни и приобрел мрачную славу. Мальчишка перестал бегать без каски. Вальц лишился части кожи на руке, двух жетонов, склада с мясом и прежней репутации. Последнее беспокоило его больше всего.

К нему пришла Брагина. Она принесла официальный лист благодарности. Лист был напечатан на серой бумаге и имел три печати, из которых одна стояла вверх ногами.

- Колониальная администрация выражает вам признательность, - сказала она.

- В натуральной форме? - спросил Вальц.

- В дисциплинарно смягченной.

- То есть?

- Мы не будем заводить дело о незаконной торговле эвакуационными жетонами.

Вальц вздохнул.

- Государство умеет благодарить так, что человек чувствует себя должником.

Брагина положила на тумбочку новый пропуск. Настоящий. С голограммой, казенной синей полосой и такой плотной ламинацией, что ею можно было в крайнем случае отбиваться от мелкой администрации.

- Временный консультант по неофициальным коммуникациям и аварийным маршрутам.

- Должность звучит как приговор.

- Зарплата маленькая.

- Тогда это уже работа.

После ее ухода пришла Дина. Она принесла ему моток гермоленты.

- Настоящая, - сказала она.

- Двенадцать водных талонов?

- Восемь.

- Почему скидка?

- Мир стал чуть устойчивее.

Они помолчали. За стеной лазарета люди чинили станцию: стучали, ругались, звали ключ на четырнадцать, теряли список и все равно чинили. Колония жила. Это было не красиво, не возвышенно и не окончательно. Просто два тысячи упрямых существ человеческого вида продолжали дышать по графику, пить воду с привкусом йода и спорить с табличками.

Через неделю у лифта снова появилась торговля. Не такая открытая, как прежде. Вальц, уже с повязкой и официальным пропуском, проходил мимо и видел, как бывший помощник агронома продает места в очереди на ремонт личных фильтров. Молодежь быстро учится.

- Разрешение есть? - спросил Вальц.

Помощник побледнел.

- Леонид Аркадьевич, я только...

- Только - это плохая бухгалтерская категория. Сколько берешь?

- Два водных талона.

- Бери три. Но беременным делай скидку до одного. И не продавай детям. Дети вырастают и помнят.

- А вы меня не сдадите?

Вальц посмотрел на табличку, которую повесили вместо старой:

**ГРАЖДАНЕ КОЛОНИСТЫ!

ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ СТЕКЛЯННОГО ЗВОНА В ВЕНТИЛЯЦИИ

НЕМЕДЛЕННО СООБЩИТЕ ОТВЕТСТВЕННОМУ ЛИЦУ.**

Ниже уже приписали карандашом: "А если ответственное лицо звенит?"

- Не сдам, - сказал Вальц. - Но долю возьму в пользу аварийного фонда.

- Какого фонда?

- Моего. Я теперь аварийный.

В этот момент станция тихо вздохнула вентиляторами. Воздух пошел по коридору сухой, пыльный, драгоценный. Люди подняли головы, прислушались и снова занялись делами. На Мелихоре-3 все научились слушать. Существа в шахте слушали вибрации, администрация - жалобы, торговцы - панические слухи, ремонтники - металл, а Леонид Вальц, человек без святости, но с некоторым прогрессом в области совести, впервые слушал не только звон монет.

Впрочем, монеты он тоже слушал. Полное перерождение, как и полная герметизация, встречается только в отчетах.

Рапорт X-21342

- аварийная линия "Мельхиор-3" - ретранслятор "Карась".

- Численность до инцидента: 2 184 человека постоянного состава, включая 137 несовершеннолетних и 46 прикомандированных специалистов.

- Выжило: 2 139 человек.

- Погибло: 31 человек.

- Пропало без вести: 14 человек.

- Ранено: 203 человека, из них 28 тяжело.

- Эвакуировано из нижних секторов: 612 человек.

- Выведено из строя: блок В-17 полностью, нижний коллектор частично, две линии водосбора, четыре вентиляционных рукава, склад сухих пайков номер 3, один административный кабинет без права восстановления по санитарным причинам.

- Угроза: слизнепласты местного происхождения. Подтвержденные свойства: движение на вибрацию, ускоренный рост во влажной среде, разрушение мягких уплотнителей, выделение фермента, опасного для кожи, легких и фильтров тонкой очистки. Подтвержденные ограничения: яркий направленный свет, сухой холодный поток, отсутствие свободной воды, изоляция звука.

- Экономические последствия: добыча снижена на 41 процент сроком не менее чем на два квартала. Экспорт редкоземов приостановлен. Водные талоны временно приравнены к расчетной единице повышенной важности. Рынок частных фильтров, гермоленты и незаконных мест в очереди признан социально вредным и практически неизбежным.

Отличившиеся лица:

- Брагина, начальник колониальной администрации: удержала управление станцией после отказа корпоративного протокола; санкционировала сухой цикл.

- Дина Рогова, техник воздушного контура: обеспечила ручной запуск байпаса; координировала ремонтные группы в условиях прямой угрозы.

- Хаметов, заведующий водным хозяйством: предоставил данные по нижнему коллектору; настоял на изоляции зараженной воды.

- Сыромятов, начальник охраны: организовал наружные посты после снятия с должности; содействовал вскрытию корпоративного саботажа.

- Леонид Вальц, временный консультант по неофициальным коммуникациям и аварийным маршрутам: передал эвакуационные жетоны для отвлечения слизнепластов; способствовал запуску сухого цикла; замечен в попытках последующего коммерческого толкования своей должности.

Резюме

Колония "Мельхиор-3" сохраняет ограниченную жизнеспособность. Воздух подается по графику. Вода проходит двойную очистку. Нижние секторы закрыты до полного осушения. Просьба о подкреплении, герметиках, медикаментах, сухих прожекторах и комиссии без корпоративного представительства направлена повторно.

Глава 2 Водные талоны

Утро на "Покойном Рудокопе" началось с того, что у лифта пахло мокрой ржавчиной, вчерашним супом и новой властью. Новая власть была представлена ламинированной табличкой с печатью администрации и пузырем воздуха под словом "категорически", отчего вся категоричность казалась вздутой.

НЕЗАКОННАЯ ТОРГОВЛЯ ГЕРМЕТИКАМИ, ФИЛЬТРАМИ, ВОДНЫМИ ТАЛОНАМИ И МЕСТАМИ В ОЧЕРЕДИ ПРЕСЛЕДУЕТСЯ ПО ВРЕМЕННОМУ ПОРЯДКУ N 17-Б.

Ниже кто-то аккуратно дописал карандашом: "Справки у Вальца".

Леонид Вальц прочел это без восторга. За неделю после сухого цикла он успел побывать спасителем, подозреваемым, пациентом, консультантом и предметом трех производственных анекдотов. Теперь его пытались сделать еще и властью.

Вальц в это утро думал не о власти. О власти он думал только тогда, когда она мешала проходу, брала за ворот или просила расписаться в трех местах. Он думал о маленьких металлических кружках, которые еще недавно лежали у него в кейсе так плотно, будто там хранилась не эвакуация, а собственная удача, отлитая в дешевом сплаве. На каждом был номер, тонкий ободок, выемка под считыватель и тот официальный блеск, которым компания любила покрывать свои обещания. Жетоны не были красивыми. Красота вообще плохо держалась на Мельхиоре. Но за один такой кружок человек мог отдать год пайка, чужую смену, семейную тайну и часть лица, если разговор заходил в тесном коридоре.

Вальц собирал их годами. Не героически, не романтически, а как собирают в колонии все ценное: через полуслова, задержанные списки, чужие страхи, испорченные сканеры и мелкие услуги, которые потом почему-то становились большими долгами. Про эвакуационные жетоны ходили легенды. Будто в первый год один геолог ушел с ними на челнок и уже через месяц пил настоящее пиво под настоящим небом. Будто чья-то жена поменяла два жетона на место в медицинском рейсе и прислала оттуда фотографию моря. Будто один начальник прятал три штуки в искусственной печени. Вальц не верил легендам полностью. Он вообще считал полную веру признаком плохого учета. Но легенды работали, пока люди готовы были за них платить, а за жетоны платили так, как за воду еще не платили.

Теперь жетонов не было. Одни он бросил в нижнем коллекторе, чтобы звон отвел слизнепластов от живых людей. Другие ушли на раненых и на перекошенную дверь камеры балансировки, где металл ел его пальцы, а сухой поток внешней атмосферы шел через старый байпас так, будто сама планета наконец-то решила выдохнуть. Он спас станцию не бесплатно. Он заплатил самым дорогим, что у него было, и от этого спасение до сих пор казалось ему сделкой, в которой его обсчитали. Колония выжила, Хмель остался без ступни, нижние уровни закрыли, а Вальц получил синюю повязку и право смотреть, как новые люди делают из воды то, что он сам делал из надежды.

Он стоял у лифта в синей повязке с надписью "КОНСУЛЬТАНТ". Издали повязка напоминала медицинское предупреждение, вблизи - объявление о конфискации личной жизни. Ожог под рукавом саднил; кожа стала розовой.

Лифт был грузовой, старый, с дверями, которые закрывались не сразу, а после короткого нравоучительного размышления. На полу перед ним темнели следы недавней аварии: йодные разводы, сухая корка огнетушительного порошка, полосы от носилок. В углу лежал сорванный номерок очереди, на котором кто-то написал: "Я был 184, стал никем". Над шахтой лифта гудел вентилятор, и этот гул делал все разговоры служебными, даже когда люди собирались бить человека.

Возле лифта толпились люди с фильтрами, флягами, пустыми банками, записками от родственников. Водный талон стал выше денег, выше корпоративных бонусов и почти выше человеческого достоинства, потому что достоинство нельзя было обменять на пол-литра кипяченой.

Раньше за три водных талона давали моток гермоленты. Теперь за моток просили девять, а если гермолента была настоящая, продавец добавлял неприятную улыбку. За один талон покупали место ближе к началу очереди на душ, за два - чужую смену у конденсатора, за пять - слух о сухих прожекторах, якобы уже прибывших на грузовой платформе.

Вальц видел, как вырос этот рынок. Он не просто видел - он когда-то положил под него первые доски, как бережливый строитель общественной безнравственности. В прежние дни, когда слизнепласты были только странным звоном в шахте, Вальц объяснял людям, что любой дефицит нуждается в посреднике, иначе дефицит быстро получает своих посредников.

- Леонид Аркадьевич, - сказал человек с лицом складского подвала. - Поговорить надо.

Это был Пузырев, бывший помощник по распределению мягкой тары. На человеческом языке это означало: знал, где лежат мешки, и мог сделать вид, что не знает. В блоке "Е" его звали Пузырь: не за фамилию только, а за особое свойство всплывать там, где недавно что-то утонуло. На нем была ватная жилетка, перешитая из аварийного термочехла; из кармана торчал красный жетон грузовой смены, которого у него по штату быть не могло. На шее висел обломок фильтрующей маски - не для дыхания, а как знак цеховой принадлежности. Пузыревские любили такие знаки: человек без эмблемы казался им пустым местом, которое можно игнорировать.

За Пузыревым стояли рослый парень с габаритами механического пресса и женщина в грязной куртке наружного поста. Рослого звали Бор, хотя в документах он, возможно, проходил как Станислав; его рукава были обмотаны изолентой, на костяшках засохла чужая кровь или очень убедительная смазка. Женщина держала узкий монтажный нож для вскрытия герморукавов: тяжелая рукоять, выщербленное лезвие, желобок для снятия изоляции. Нож был не театральный. Им в колонии резали кабель, пластиковые стяжки, аварийные ремни и, при плохом развитии общественных отношений, человека.

- Говорите через приемную, - сказал Вальц. - У меня теперь график, печать и хроническая занятость.

- Ты нам проход к водным будкам перекрыл.

- Администрация перекрыла.

- Администрация бумагу дала, а ты показал, где стоять. Без тебя они бы до обеда искали, где у станции задняя дверь.

Это было справедливо. Вчера Вальц сопровождал людей Сыромятова к старым тамбурам водного сектора и указал три неучтенных люка, через которые раньше проходили гермолента, копченое мясо и однажды заместитель ревизора, проигранный в карты до состояния служебной необходимости. Сегодня там поставили посты, а ночной рынок потерял два лучших горла.

- Временный порядок, - сказал Вальц.

- Временный порядок - это когда нас временно грабит власть вместо тебя?

- Вы грубо упрощаете экономику.

Пузырь улыбнулся сухо.

- Экономика упрощается сама, когда человеку нечем пить. Мы тебя учили жить, ты нас учил ходить. Теперь ты ходишь с Брагиной и сдаешь свои же тропы.

В этот момент из бокового коридора появилась Дина Рогова. На плече висела сварочная маска, у пояса - связка ключей, на лице - выражение человека, который потерял троих товарищей в очереди за водой.

- Вальц, ты опять проводишь консультации?

- Профилактическая беседа с населением.

- Население почему держит нож на уровне твоей печени?

Женщина чуть повернула лезвие. Оно поймало желтый свет аварийной лампы и показало Вальцу его будущее в виде тонкой серой полосы.

- У нас спор о профессиональной этике, - сказал Вальц.

- У тебя профессия была воровать. Этика там не помещалась, мешали набитые карманы.

Пузырь удовлетворенно хмыкнул. Дина повернулась к нему:

- А ты не радуйся. Твой рынок вчера продал фальшивые талоны бригаде Хмеля. У них на карточке теперь ноль. Люди, которые закрывали Р-3, сегодня получают кипяток по разовой записке, потому что кто-то напечатал каплю не той формы.

Слово "Хмель" задело Вальца сильнее, чем нож у печени. Хмель лежал в лазарете без ступни, а его бригада уже работала на аварийной линии. На Мельхиоре инвалидность не освобождала от профессии; она только меняла график.

- Какие фальшивые? - спросил Вальц.

Дина сунула ему тонкую пластинку. Настоящий водный талон был плотный, серо-голубой, с микроперфорацией и знаком Хаметова: капля, над которой стояла буква "В" - вода или власть, кто как понимал. Этот был почти такой же.

Вальц провел ногтем по краю.

- Печать старая. До аварии. И ламинация не с водного узла.

- Откуда знаешь?

- Когда-то я не занимался духовным воспитанием молодежи.

- Из-за твоих старых заготовок водный учет не отличает рабочего от жулика. Двое после смены у фильтров остались на сухом пайке, у одного температура, у Хмеля рана не закрывается. Номера, Вальц. Не философия.

Водный учет был устроен просто, как все по-настоящему жестокое. У каждого рабочего на карточке стояла дневная норма: вода, кипяток, влажный паек, промывка фильтра. Когда талон прикладывали к считывателю, система считала: этот номер уже пил. Система не знала, кто держит пластинку - Хмель после смены или пузыревский мальчик с сухими губами и чужим номером. Если фальшивка приходила первой, настоящая бригада становилась в очереди не людьми, а повторной попыткой.

Лифт дрогнул. Двери открылись, и вышел Сыромятов, снятый с должности, но оставленный командовать наружными постами. На нем был старый бронежилет без знаков компании. За ним двое охранников вели мальчишку-подсобника, того самого, который первым кричал про шевелящиеся стены. Теперь мальчишка был в каске, но каска сидела виновато.

- Брагина вызывает, - сказал Сыромятов. - Вальца, Дину, Хаметова. И этого.

- Я Семен, - сказал мальчишка.

- Сегодня будешь "этот", если еще раз полезешь к ретранслятору без допуска.

- Он полез к "Карасю"? - спросила Дина.

- Говорит, поймал сигнал.

"Карасем" называли вспомогательный шахтный ретранслятор, который висел в старом связном шкафу между орбитальным каналом и горными отражателями. По паспорту он числился как КРС-7, контур резервной связи, но паспортную гордость на Мельхиоре долго не терпели. Первый связист сказал, что железка ловит только в мутной воде и дергается при каждом ударе насоса, как рыба в ведре. Так КРС-7 стал "Карасем". Его чинили проволокой, кормили чужими предохранителями и ругали ласково, потому что техника, у которой есть прозвище, уже почти родственник.

Толпа зашевелилась. Слово "сигнал" в колонии стало таким же дорогим, как вода. Орбитальный сигнал мог означать спасателей, комиссию, груз с мембранами, новый приказ, живых людей в стыковочном рукаве, врача с нормальными лекарствами, контейнер с фильтрами или, если человек позволял себе роскошь, эвакуацию. Даже плохая новость сверху была ценностью: плохую новость можно было показать на доске, о ней можно было спорить, под нее можно было выбить паек. Сигнал с орбиты означал, что где-то за бетонным небом колонии еще существует большое хозяйство, которое помнит, что Мельхиор-3 не просто строка в старой смете.

Семен выпрямился.

- Не с орбиты, - сказал он. - Снизу.

Надежда в толпе погасла неровно, как аварийная лампа на плохом контакте. Кто-то сразу отвернулся; кто-то выругался; женщина с пустой флягой сказала "ну конечно" так, будто лично знала орбиту и давно не ждала от нее порядочности. Снизу не прилетали челноки, не спускались врачи и не выдавали запасные жизни. Снизу поднимались счета за старые решения. Все посмотрели на пол. Под ним лежали закрытые блоки, сухой коллектор, мертвый В-17, шахтные штреки и то, что люди предпочитали называть "биологическим остатком". Сказать "снизу" было все равно что в приличном обществе назвать сумму долга.

Пузырев тихо произнес:

- Вот вам и порядок.

Вальц сунул фальшивый талон в карман и пошел за Сыромятовым. Дина шла рядом и молчала ровно десять шагов. На одиннадцатом сказала:

- Ты понимаешь, что бригада Хмеля сейчас без воды из-за твоей старой сети?

- Понимаю.

- Нет, ты понимаешь в общих чертах. А конкретно: поддельные номера прошли раньше настоящих. Твои номера. Твоя школа. Твои "почти честные" услуги.

- Я найду, откуда они.

- Ты не найдешь. Ты вспомнишь. Разница небольшая, но мерзкая.

В штабе Брагиной, бывшем "зале координации корпоративного благополучия", пахло перегретыми планшетами и мокрыми шинелями. На стене висела схема станции, испещренная красными зонами, синими стрелками и желтыми кружками, обозначавшими места, где никто уже не понимал, что происходит, но полагал нужным это отметить. В углу Маркелов перекладывал карточки из стопки "живые" в стопку "требуют уточнения". Колония достигла зрелой бюрократической стадии: отсутствие в течение недели еще не было доказательством отсутствия человека.

За стенкой штаба раньше находилась комната тихого отдыха с искусственным окном. Теперь окно показывало не березовую рощу, как предлагал производитель, а ошибку обновления и зеленую полоску загрузки. Перед этой полоской спали двое связистов, укрывшись брезентом. На полу тянулись кабели, приклеенные к плитке гермолентой, и каждый проходящий спотыкался о них с выражением гражданина, которому техника навязывает личные отношения.

Брагина стояла у стола в сером рабочем кителе без знаков компании, с закатанными рукавами и пятном йода у манжеты. Волосы она убрала под черную сетку так туго, будто и им выдала временный порядок. Лицо у нее было серое, сухое, без декоративного человеколюбия. На столе перед ней стояли три стаканчика с остывшим кофейным заменителем: один недопитый, второй забытый, третий, видимо, поставленный кем-то из сочувствия и потому особенно бесполезный. Рядом лежала влажная салфетка с отпечатком пальцев, красный карандаш, журнал задержаний и крышка от аптечного флакона. Начальство на Мельхиоре отличалось от остальных не тем, что лучше ело, а тем, что имело право не допивать плохой кофе.

- Начнем с воды, - сказала она. - Потом перейдем к подземному голосу, чтобы не портить аппетит.

- Аппетит у нас по талонам, - заметил Хаметов.

Старый заведующий водным хозяйством сидел на ящике "мембраны, списано". На коленях у него лежала папка, перевязанная веревкой. Хаметов верил не в власть, а в прокладки: их хотя бы можно заменить.

Дина коротко рассказала про фальшивые талоны, бригаду Хмеля, отключенный паек и толпу у лифта. Вальц разглядывал подделку. В правом углу микроперфорация имитировала старый узор "восемь точек". Такой узор делал один маленький аппарат, переделанный из упаковщика лабораторных проб. Аппарат стоял когда-то в подсобке клуба "Гравитация", где по пятницам показывали старые фильмы, а по субботам Вальц принимал людей, желавших сделать жизнь удобнее и незаконнее.

Аппарат он продал Минаеву, прозванному Метроном за привычку стучать пальцем при каждом слове. Минаев торговал очередями, потом пропал в блоке "Е", потом вернулся с лицом человека, который понял главное: в кризисе не надо бежать впереди толпы, надо продавать ей направление.

- Вальц? - сказала Брагина.

- Да.

- Я еще ничего не спросила.

- Но вы уже посмотрели так, что дешевле признаться.

- Конкретно.

- Печать сделана на старом упаковщике проб. Последний раз я видел его у Минаева.

- Бывший партнер? - спросила Дина.

- Клиент.

- В твоей биографии слово "клиент" давно просит адвоката.

Брагина взяла талон двумя пальцами.

- Найдешь Минаева.

- В каком качестве?

- В своем новом. Будешь консультировать его по вопросу добровольной сдачи.

Сыромятов сказал:

- Дам двух людей.

- Дайте одного. Двое выглядят как арест. Один выглядит как деловая встреча с возможностью ареста.

Брагина кивнула Семену.

- Теперь "Карась".

Мальчишка положил на стол грязный лист из технического журнала. На листе шли неровные полосы сигнала: короткие, длинные, пауза, снова короткие. Рядом Семен написал: "не орбита".

- Я чинил вспомогательный приемник, - сказал он. - Ну, не чинил, смотрел. Повернул старую антенну вниз, на шахтный отражатель, и оно пошло. Три раза. Ровно.

- Почему решил, что снизу? - спросил Хаметов.

- На фильтре орбитального канала пропадает. На геослое возвращается. И совпадает с насосным ритмом нижнего водосбора. Только насосы отключены.

Для обычного колониста это звучало как научная каша с привкусом смерти. Орбитальный сигнал приходил сверху: через ретранслятор, антенны и официальный тариф "связь при наличии неба". Сигнал снизу шел иначе. Его ловили старые шахтные отражатели - не зеркала и не тарелки, а связки металлических пластин, кабельных петель и сейсмодатчиков, залитых в породу еще геологами. Они принимали не человеческий голос, а низкие импульсы: слабую электромагнитную наводку в старом контуре, вибрацию крепи, короткий толчок в минерализованном слое. "Карась" переводил это в полосы на листе, как врач переводит чужую боль в зубцы кардиограммы. Когда Семен поворачивал приемник на орбиту, полосы исчезали; когда включал геослой и нижнюю петлю, они возвращались. Значит, говорило не небо. Говорила глубина, что в официальной терминологии считалось нежелательной инициативой недр.

- Не делайте похоронное лицо, - сказал Хаметов, заметив, как у Маркелова опустились плечи. - Если снизу стучит наша железка, значит, там еще есть питание, сухой контур или хотя бы целый кабель. В нашей жизни целый кабель - это уже почти хорошая новость.

- Или кто-то стучит по нашему кабелю, - сказала Дина.

- И это тоже информация, - ответила Брагина. - Не помощь. Но направление.

Семен постучал пальцем по столу: тук-тук, пауза, тук, длинная пауза, тук-тук-тук.

Вальц почувствовал, как у него сжалось горло. Этот ритм он слышал однажды в старом сервисном рукаве, когда шел с контрабандным ящиком мимо закрытой шахты экспедиции N 4. Тогда он решил, что стучит собственное сердце, потому что страх всегда претендует на авторство.

- Это не насос, - сказал Хаметов.

- Что?

- У нас не было такого цикла. У старых экспедиционных маяков мог быть. Но они все должны быть сняты.

Экспедиционные маяки ставили еще в те годы, когда нижние сектора считались будущим колонии, а не ее дурным прошлым. В настоящих шахтах люди с давних времен умели передавать через породу простые сигналы: ударом, вибрацией, изменением нагрузки на кабель.

На Мельхиоре это довели до промышленного стыда и назвали системой возврата. Маяк был тяжелым цилиндром с индукционной катушкой, вибромолотом, малой батареей и датчиком ориентации. Он не разговаривал. Он давал кодированные импульсы в крепь и в кабельный контур: часть уходила сейсмической волной через породу, часть - слабой наводкой по старой линии. Верхний приемник видел их как повторяющиеся зубцы, отличал от насосов по длительности фронта и по контрольной паузе, а от бурения - по слишком правильной серии. Два коротких, пауза, один длиннее - маяк возврата. Длинная пауза и три коротких - запрос направления. Это было не стуком в стену, а бедной, упрямой азбукой для мест, где нормальная связь захлебывалась в минералах и воде.

У Вальца был знакомый сцепщик, который после третьей смены экспедиции N 2 говорил, что нижний маяк слышно не ушами, а зубами: не потому, что кто-то бил молотком по трубе, а потому что весь старый рукав на секунду становился струной. Потом сцепщик ушел в нормировщики и перестал рассказывать правду без пайка.

- Должны, - сказал Вальц, - самое слабое место любой техники.

Брагина посмотрела на него.

- Ты знаешь что-то про экспедицию N 4?

- Туда запрещали ходить так строго, что туда ходили все, кому надо было спрятать лишнее.

Дина повернулась:

- Лишнее что?

- Я был молод.

- Ты и сейчас не стар, а вред уже исторический.

Вальц вздохнул.

- Там старые штреки до буровой чаши. Когда строили станцию, часть маршрутов залили, часть закрыли, часть забыли. В старой шахте были склады: мембраны, блоки автономной обороны, маяки, сухие патроны к прожекторам.

Маршруты к старой шахте были похожи на биографию Вальца: официальный путь заканчивался табличкой, неофициальный начинался за шкафом. Главный спуск через транспортное кольцо перекрыли после В-17; второй ход шел через дренажные галереи под складом мебели; третий, самый грязный, пролезал через воздухообменники блока "Е", где человек сначала терял достоинство, потом пуговицы, а уже потом выходил к старой развилке. Все три пути сходились у экспедиционного дренажа Д-4, перед шлюзом, отсекавшим официально обитаемые сектора от того, что в бумагах называли "перспективной нижней зоной". За Д-4 шли коридоры старого транспортного контура, потом шахта скоростного лифта, такая глубокая, что внизу у нее даже эхо звучало старше человека. Ниже начиналась темнота, мокрые уступы, карманы внешней атмосферы, минеральная жидкость из коры и места, где нормальная карта осторожно заканчивалась серым прямоугольником. Там кончалась станция с ее табличками и начинался рудник, которому таблички были неинтересны.

Хаметов дернулся.

- Мембраны?

Для водника слово "мембраны" звучало как религиозная музыка, исполненная на аварийной сирене.

Дверь штаба открылась, и вошел младший администратор Гусак с видом человека, принесшего неприятность в чистой папке.

- Софья Ильинична, из изолятора срочно. Руденко требует вас, Хаметова и Вальца.

- Требовать он может воду по норме. Остальное просит.

- Он говорит, что знает маршрут в шахту экспедиции N 4. И если администрация хочет мембраны и старые оборонные системы, то ему надо снять часть обвинений.

Изолятор устроили в бывшей комнате психологической разгрузки. До аварии там стояли два кресла, аппарат ароматической поддержки и плакат "Усталость - это сигнал к согласованию". Теперь кресла вынесли, аппарат забрали в лазарет, а плакат остался и приобрел судебный смысл.

Руденко сидел за прозрачной перегородкой, побритый и причесанный. Человек, совершивший мятеж, но сохранивший пробор, всегда надеется на пересмотр обстоятельств.

- Наконец-то, - сказал он. - Я думал, вы дождетесь, пока колония выпьет собственные протоколы.

- Протоколы плохо фильтруются, - сказал Хаметов.

Руденко смотрел на Брагину, но, увидев Вальца, поморщился.

- А это зачем?

- Специалист по местам, куда приличные люди не ходили, - сказала Брагина.

- Тогда он тут главный по географии.

Руденко не любили еще до мятежа. Не громко, не так, чтобы это попало в протокол, а тем устойчивым колониальным способом, когда при человеке говорят "Клим Петрович", а после его ухода проверяют, не стало ли меньше воздуха. Он был человеком от корпорации: приезжал с совещаний, говорил словами "эффективность", "локальная оптимизация", "отложенное обеспечение" и умел объяснить любую недостачу так, будто недостача сама виновата в слабой дисциплине. Для ремонтников он был лицом задержанных поставок, для водников - подписью под урезанной нормой, для сменных мастеров - тем самым начальством, которое спрашивает результат после того, как забрало половину инструмента. Вальц не питал к корпорациям идейной ненависти; для этого требовалось слишком много свободного времени. Но даже он знал: если в комнате появлялся Руденко, у людей чуть менялась осанка, как у должников перед кассой.

- Клим Петрович, - сказал Вальц, - от вас в изоляторе пахнет руководством. Не тратьте запас.

Руденко наклонился к переговорной щели.

- В старой шахте экспедиции N 4 есть склад "Северный". Там мембранные кассеты, сухие прожекторы, две автономные турели и ящик старых ультразвуковых отпугивателей.

- Откуда знаете? - спросила Дина.

- Я был директором рудника.

- Вы им были так успешно, что рудник закрыт, а вы сидите в комнате с плакатом про усталость.

Руденко улыбнулся.

- Документы экспедиции проходили через мой стол. Компания списала склад как затопленный. Он не затоплен. Его отрезали после обвала, но туда есть маршрут.

- Почему там вообще склад? - спросила Брагина. - Экспедиция уходит, берет груз, возвращается. Так это пишут в красивых схемах.

- В красивых схемах люди не живут под землей неделями, - сказал Руденко. - Четвертая уходила слишком далеко. Не на осмотр трубы за соседней дверью. За шлюз, за старый лифт, через плохо изолированные коридоры и штреки, где воздух считали по баллонам, а протечки - по молитвам ремонтников. Для таких выходов строили автономные базы. Модульно. Жилой модуль, водный модуль, склад, малый медблок, сухой контур, аварийная оборона. Принцип колонии в миниатюре: если центр не довезет, узел должен продержаться сам.

Хаметов кивнул помимо воли. Модульность была одним из тех слов, которыми на Мельхиоре прикрывали бедность, но сама идея была правильная. Любой дальний участок обязан был иметь запас мембран, фильтров, прокладок и света, потому что между "планово доставим" и "люди уже пьют конденсат" обычно лежала одна сломанная тележка.

- Насколько старый? - спросил Хаметов.

- Настолько, что ваши новые люди считают его легендой, а мои старые люди - причиной не пить на смене. Экспедиция N 4 уходила не к ближайшей каверне. Они шли за Д-4, за официальный шлюз, ниже старого лифтового ствола и дальше по транспортному рукаву, который строили под редкоземельный участок. Там должны были связать три дела в одно хозяйство: руду, урановую жилу и углеводородный карман. На бумаге это выглядело как победа планирования. В реальности между победами планирования лежат десятки километров темного коридора, мокрая порода и люди, которые начинают слышать собственные мысли.

- Вы сейчас рассказываете страшную сказку или маршрут? - спросила Брагина.

- Маршрут. Сказку я расскажу, когда вы предложите мне амнистию.

- Цена? - спросила Брагина.

- Снять обвинение в попытке захвата транспортного кольца.

- Нет.

- Тогда колония останется без мембран.

- Колония останется без вас, если вы будете торговаться так прямо.

- Я предлагаю юридическую точность.

- Юридическая точность, - сказал Вальц, - это когда человека били не по лицу, а по обстоятельствам.

Руденко повернулся к нему:

- А ты молчи. Я помню, кто таскал через дренажный люк ящики без маркировки. Тогда тебе нравились мои закрытые глаза.

Дина посмотрела на Вальца.

- Ты возил через шахту.

- Не через саму шахту.

- Конечно. Ты всегда не совсем. Не совсем торговал жетонами, не совсем держал рынок, не совсем знал маршрут. От твоих "не совсем" люди совсем остаются без воды.

- Я знал дренажный ход до старой развилки. Дальше не ходил. Там был звук.

- Какой? - спросил Хаметов.

Вальц постучал по столу: тук-тук, пауза, тук, длинная пауза, тук-тук-тук.

Руденко побледнел так быстро, будто с него сняли слой начальственной краски.

- Откуда ты это знаешь?

- Слышал.

- Когда?

- Года три назад. Нес ящик пищевых ароматизаторов для столовой.

- Контрабандный спирт, - сказала Дина.

- Пищевой ароматизатор с широким культурным применением.

Руденко посмотрел на запись Семена.

- Значит, маяк работает.

- "Карась" принял это сегодня снизу, - сказала Брагина.

- Экспедиция N 4 ставила маяки в глубинных кавернах. Не для разговора, а для возврата. Их включал оператор, аварийный автомат или сильная вибрация от глубинного бурения. Приемник наверху должен был отличать маяк от насоса и обвала по контрольной паузе.

Он сказал это слишком быстро, как человек, который давно держал фразу готовой. Вальц заметил, что Руденко не смотрит на запись целиком, а следит за одной паузой между ударами. Так смотрят не на новость, а на старого знакомого, который внезапно постучал в дверь ночью.

- Они ушли глубже проектного горизонта? - спросил Хаметов.

- Они ушли туда, где проектный горизонт стал политическим понятием, - ответил Руденко. - Сначала проход был перспективным. Потом неудобным. Потом аварийным. Потом его перестали называть проходом.

- Бурение остановлено, - сказал Хаметов.

- Значит, не бурение.

- Может быть биологический ритм? - спросила Брагина.

Руденко пожал плечами.

- Я не биолог. Но слизнепласты шли на повторяющиеся ритмы. Если внизу что-то дает стабильный сигнал, они могли тянуться к нему годами. Или повторять его.

Дина сказала:

- То есть склад с мембранами может быть рядом с маяком, который приманивает стеклянную дрянь.

- Может.

- И вы предлагаете туда идти за снятие обвинений.

- Я предлагаю идти туда, потому что иначе вы будете выдавать воду по глоткам, а через месяц начнете пить технический конденсат с молитвой к Хаметову.

Хаметов поморщился.

- Ко мне не надо. Я не принимаю грязную воду даже по вере.

Брагина долго молчала.

- Сделка возможна только за маршрут. Не за снятие мятежа. За содействие следствию и уменьшение второстепенных пунктов.

- Каких?

- Незаконное распоряжение транспортным графиком. Злоупотребление радиоканалом. Оскорбление комиссии, если она когда-нибудь долетит.

Руденко вспыхнул:

- Это мелочи.

- Вы начали торг с колонией. Колония бедная, скидки маленькие.

Вальц сказал:

- Ему надо идти рядом. Иначе он даст старую схему, а мы откроем не тот люк.

Руденко посмотрел на него с ненавистью и облегчением.

- Вот за это я не любил жуликов. Они быстро понимают честные вещи.

- Пойдете под охраной, в браслете, без связи, - сказала Брагина. - Дина собирает ремонтную группу. Хаметов - список мембран. Сыромятов - охрану. Вальц идет впереди.

- Почему впереди?

- Потому что ты знаешь незаконные люки. И потому что если бывшие клиенты решат вмешаться, они сначала поговорят с тобой.

- Или сначала ударят, - сказала Дина.

- В любом случае получим информацию, - сказала Брагина.

Вальц пошел в блок "Е" искать Минаева.

Блок "Е" был местом, где официальная станция переходила в народную. Там коридоры пахли жареным дрожжевым тестом, озоном, старыми носками и политической независимостью. Над дверями висели таблички: "ремонт персональных фильтров", "правка браслетов", "обмен сменами", "лечебный массаж спины без гарантии". Между табличками шли трубы. Трубы на Мельхиоре были важнее вывесок, потому что вывески врали из коммерческих побуждений, а трубы - только по износу.

Свет в блоке "Е" работал через лампу: одна светила, вторая думала, третья объявляла забастовку. После аварии здесь поставили два временных осушителя, но их немедленно обвешали бельем, и осушители смирились с ролью общественной сушилки. На стыках пола лежали мокрые тряпки, чтобы слизнепласты не шли по щелям, хотя никто не знал, умеют ли слизнепласты читать такие распоряжения. У аварийной ниши сидела старуха Тарасенко и меняла сухари на места в очереди к кипятильнику; рядом ее внучка записывала должников в школьную тетрадь с космонавтом. Космонавт на обложке улыбался, как человек, давно улетевший от коммунального хозяйства.

Здесь торговали не только вещами, но и минутами. Пять минут у душа, десять минут у теплой трубы, двадцать минут доступа к зарядке, один взгляд на свежий список эвакуации. Вальц когда-то придумал для этого слово "рационализация", и слово пошло в народ, потому что любое безобразие чувствует себя увереннее, если у него есть канцелярская фамилия.

Минаева он нашел у бывшей комнаты культурного досуга. На двери еще сохранялась надпись "Кружок исторической песни", поверх которой приклеили лист: "ВОДНЫЕ КУРСЫ. ОБМЕН. КОНСУЛЬТАЦИИ. НЕ ШУМЕТЬ". По бокам двери стояли два мальчишки с ведрами. В ведрах не было воды; в них лежали обрезки пластика, старые браслеты и короткие металлические трубки. Это называлось "помощь по хозяйству" и означало, что мальчишки первыми услышат шаги охраны.

За столиком сидел худой человек с длинным лицом и стучал пальцем: тук, тук, тук. Перед ним лежали пачки талонов, лампа, монтажный нож и аппарат микроперфорации, накрытый детским одеялом с ракетами. Нож был такой же, как у женщины у лифта, только чище; видимо, его уважали за должность.

Вальц вошел один. Охранник Сыромятова остался за поворотом, делая вид, что рассматривает клапан. Клапан, возможно, впервые чувствовал себя объектом искусства.

- Леня, - сказал Минаев. - Как высоко ты пал.

- Метроном, ты печатаешь воду.

- Я печатаю надежду. Вода - у Хаметова.

- Из-за твоей надежды бригаду Хмеля сняли с пайка.

Минаев перестал стучать.

- Я не трогал ремонтников.

- Твои номера прошли раньше.

- Номера дал Пузырев.

- Пузырь говорит, что надежный человек носит синюю повязку.

Минаев улыбнулся:

- На рынке все надежные до первой проверки. Садись, консультант. Расскажешь, каково продавать старых друзей за казенную ленту.

- Старые друзья не печатают чужую жажду.

- А старые друзья не приводят Сыромятова к нашим люкам.

Вальц сел на низкий детский стул. В подобных стульях особенно хорошо обсуждать преступления: человек сразу чувствует, что упал социально.

Когда-то в этой же комнате, под плакатом "Песня укрепляет коллектив", он объяснял Минаеву устройство очереди. Очередь, говорил молодой Вальц, это не линия людей, а месторождение терпения. Бедных надо иногда пропускать бесплатно, злых держать в середине, начальственных обслуживать без свидетелей, детей не трогать. Последнее он сказал не из морали, а из практики: дети вырастают и помнят. Минаев слушал, стучал пальцем и записывал на обороте афиши певицы с Земли, улыбающейся так, будто ей никогда не выдавали воду по норме.

В тот вечер в комнате еще пахло пылью от декораций и дешевым кофе. У дверей спорили две женщины из прачечной: одна хотела обменять смену на полфильтра, другая требовала "человеческого отношения", под которым понимала скидку. Вальц тогда впервые понял, что колония держится не на договорах и кислороде, а на мелких обходных тропах. Он просто поставил на тропах табуретку и начал брать плату за проход.

Теперь ученик сидел перед ним с аппаратом и рынком. Учителя редко любят выпускные экзамены.

- Закрывай печать, - сказал Вальц. - Отдай списки номеров. Проведу как добровольную сдачу.

- Ты кто такой, чтобы обещать?

Вальц хотел сказать "консультант", но вовремя понял комизм положения.

- Человек, который знает, где у тебя второй выход.

Минаев снова улыбнулся.

- Уже нет.

Дверь за спиной Вальца захлопнулась. Из-за занавески вышли трое: рослый парень от лифта, Пузырь и женщина с монтажным ножом.

- Леонид Аркадьевич, - сказал Пузырь. - Не надо было брать наше в карман.

- Я думал, у нас спор.

- Спор кончился, когда ты пошел к Брагиной.

Минаев постучал пальцем: тук-тук, пауза, тук. У Вальца по спине прошел холод.

- Не стучи так.

- Почему?

- Плохая привычка.

- У нас все привычки плохие, Леня. Хорошие в блок "А" переехали.

Пузырь подошел ближе.

- Мы не будем тебя убивать. Пока. Сегодня вниз идет группа за мембранами. Руденко продал маршрут администрации. Администрация принесет мембраны и поставит их под печать. Нам это не подходит. Ты проведешь наших к складу раньше.

- Вниз? Вы с ума сошли организованно?

- Там оборонные системы, прожекторы, мембраны. Все, что теперь стоит воды.

- Там и раньше был не сахар. Десятки километров необитаемых тоннелей! Сломанный скоростной лифт в шахте на тысячу шестьсот метров. Ни света, ни теплой койки. Воздух и то под вопросом.

- Ты один раз прошел.

- Один раз человек может пройти и через брак, это не делает маршрут безопасным.

Рослый ударил его в живот. Вальц сложился на детском стуле. Стул не выдержал исторической нагрузки и треснул. Боль пошла вверх, к горлу, где стояли готовые шутки. Ни одна не прошла.

Пузырь наклонился.

- Не острить. Мы тоже учимся.

Женщина не наклонилась и не стала украшать сцену угрозами. Она сдвинулась влево, туда, где у Вальца оставалась свободная рука, коротко ударила его рукоятью ножа по запястью и сразу наступила каблуком на пальцы. Движение было таким быстрым, что Вальц успел обидеться только после боли. Она работала не как уголовница, а как человек, которому когда-то выдали инструктора, четыре часа темного коридора и право не задавать вопросов.

Звали ее Ника Ярош. В блоке "Е" ее называли Ящеркой за походку: она не ходила по помещению, а занимала в нем выгодные углы. До аварии она служила на наружном посту, где люди учились различать опасность по дрожи каната, по задержке дыхания в шлеме и по тому, как молчит сосед. У нее был сын в верхнем детском отсеке, мальчик с астмой и привычкой прятать хлеб в рукав. Ника получала спокойствие на три дня вперед: фильтр для сына, поллитра воды без очереди, место у теплой стены. Это не делало ее хорошей. Это делало ее понятной, что иногда хуже.

Она прижала монтажный нож к боку Вальца, ровно под ребра. Не резала, только надавила через ткань, и этого оказалось достаточно, чтобы все благородные фразы в организме быстро уступили место дыханию. Лезвие пахло машинным маслом и чем-то кислым. В колонии даже угроза имела производственный запах.

- Резаная герма болит долго, - сказала она почти ласково. - Человек потом ходит и вспоминает, где был неправ.

Бор схватил Вальца за волосы и ударил лицом о край стола. Пачки талонов подпрыгнули. Одна пластинка упала на пол, и Вальц увидел чужой номер, напечатанный с идеальной аккуратностью. Преступление любило чистый шрифт.

За стеной щелкнула рация охранника. Ника подняла палец. Все замолчали.

Ника сказала:

- Пост идет.

Вальц услышал за стеной голос охранника:

- Граждане, помещение закрыто?

Минаев схватил аппарат. Пузырь дернул Вальца за ворот.

- Через старый воздухообменник.

- Там тупик.

- Был.

За занавеской в стене зиял свежевырезанный проем. Края металла были теплые. Вальц понял, что рынок не только вырос - он строил собственную инфраструктуру. Это обидно для любого бывшего основателя: предприятие развивается без тебя и еще бьет тебя по животу.

В проеме висела самодельная шторка из теплоизоляции. На ней химическим карандашом были нанесены три короткие черты и кружок - знак Пузыревских, означавший "чисто до следующего поста". Такие метки Вальц видел раньше на мешках с гермолентой, на крышках фильтров и однажды на ящике гуманитарных витаминов, который исчез из лазарета и появился у карточного стола в виде мелкой валюты.

В старом воздухообменнике Пузыревские двигались быстро. У них были фонари с красными фильтрами, сухие мешки, два резака и карта на планшете. Карта была украдена из администрации; Вальц узнал почерк Маркелова в пометке "люк сомнительной применимости".

Вентиляционный ход был тесный, как государственная мысль в аварийном положении. По низкому потолку шли капли конденсата; они собирались на заклепках и падали за шиворот с такой методичностью, будто кто-то наверху вел протокол унижения. Пол был покрыт серой пылью, в которой отпечатались подошвы многих ночных граждан. Между ребрами обшивки валялись крышки от пайков, обрывки талонов, грязный детский носок и пустой флакон антисептика. Колония умела оставлять биографию даже там, где официально никто не ходил.

- Откуда карта?

- Купили.

- У кого?

- У человека, который не любит синюю повязку.

Вальц подумал, что за неделю таких людей появилось больше, чем целых фильтров.

Они шли вниз, в старые технические кишки станции. На стенах висели выцветшие таблички: "Экспедиционный дренаж", "Не открывать при обратном давлении", "Ответственный: Ковальчук В.Р." Ковальчук давно умер, улетел или перешел в легенду, но его ответственность продолжала висеть на каждом люке, как невостребованный долг.

Через десять минут Вальц услышал сигнал. Не ушами даже, а костями. Тук-тук, пауза, тук, длинная пауза, тук-тук-тук.

Минаев прислушался и начал стучать пальцем в такт. Вальц резко схватил его за руку.

- Не надо.

Из вентиляционной щели впереди донесся тонкий стеклянный звон. Все замерли.

Звон был слабый, как если бы кто-то проводил ногтем по краю бокала в соседней комнате. Потом еще. Потом много маленьких звуков соединились в дрожащую полоску. Слизнепласты не исчезли после сухого цикла. Они ушли туда, где сухость не достала, где старые трубы держали карманы влаги, где человеческие маршруты были слишком стары, чтобы их осушать по новым приказам.

Рослый попятился. Его ботинок задел пустую банку из-под смазки. Банка покатилась с таким грохотом, будто вся цивилизация решила объявить о банкротстве.

Впереди шевельнулась темнота. Вальц не стал ждать, пока рынок осознает биологию. Он ударил плечом Пузырева, вырвался, схватил фонарь у Минаева, сорвал цветофильтр и включил белый сухой луч. В щели блеснула полупрозрачная пластина, свернулась и отступила. За ней дрожали еще две.

- Свет! Белый! Не красный, идиоты, красный им как вечерняя музыка!

Сзади крикнул охранник:

- Лечь!

Ника Ящерка была уже не там, где ее ожидали. Она бросила твердый кусок теплоизоляции в фонарь охранника, свет погас рыжим хлопком, и коридор сразу стал темным. Первый выстрел охранника ушел в потолок. Ника скользнула вбок, перерезала ремень его фонаря, ударила ножом по цевью, не по руке, а именно по оружию. Ствол ушел вниз. Охранник дернулся, но Ника уже была у его спины. Она приставила нож к щели между броневоротником и каской.

- Тихо, служивый, - сказала она. - У меня ребенок спит через две палубы. Не делай ему сирену.

Это была человеческая фраза, и оттого страшная. Вальц впервые посмотрел на нее не как на носительницу ножа. У нее на рукаве была пришита маленькая пуговица от детской пижамы, зеленая, с облезлой ракетой. Такие вещи не носят для красоты. Их носят, чтобы не забыть, ради чего человек согласился стать хуже.

Потом мир дернулся: из коридора ударили два сухих выстрела. Первый пробил руку с ножом, второй вошел Нике под ключицу. Она отпустила охранника не сразу, а с упрямой задержкой человека, который еще не понял, что ранен. Нож выпал, звякнул о пачки талонов. Ника посмотрела на зеленую пуговицу, будто проверяла, на месте ли она, и тихо сказала:

- Фильтр... верхний...

Больше она ничего не успела. Сыромятов появился с дымящимся стволом и лицом человека, который не любит, когда его заставляют делать необходимое.

- Лечь! Всем лечь!

Все легли не из дисциплины, а потому что Сыромятов умел говорить с перспективой второго выстрела. Охранники включили переносную сирену. Сухой красный свет замигал по телу Ники, по детскому носку на полу. Вальцу заломили руки, как остальным. Но он успел увидеть, как Сыромятов присел возле Ники и коротко сказал в рацию: "Медика. И в верхний детский - проверить фильтр Ярош".

Дина появилась последней. Она увидела Вальца и остальных.

- Прекрасно. Вальц, ты уже не просто создаешь проблемы. Ты водишь экскурсии к их источнику.

- Меня похитили.

- Твои ученики, Леонид Аркадьевич. Не чужие люди.

Сыромятов поставил Минаеву ботинок на плечо.

- Лежать. Рынок закрыт на санитарный учет.

Минаев сказал:

- Вы не сможете закрыть всех.

Дина вытащила из его сумки аппарат для фальшивой печати и положила на пол.

- Всех не сможем. Этот сможем.

Она ударила по аппарату каблуком. Упаковщик проб хрустнул. Минаев дернулся так, будто ему сломали не вещь, а биографию.

- Ты понимаешь, сколько он стоил?

- Понимаю, сколько он стоил бригаде Хмеля.

Минаева подняли: двое охранников взяли его под локти, Дина - за ворот. Минаев, лишенный аппарата, сразу стал ниже и тише. У каждого торговца есть предмет, на котором держится его важность; у Минаева он хрустнул под каблуком Дины вместе с упаковщиком проб.

Пузыревские лежали вдоль стены, похожие на товар, который рынок неожиданно вернул поставщику. Рослый молчал, потому что шокер у него забрали, а без шокера его мысли плохо проходили наружу. Пузырь, тот самый, который еще утром объяснял Вальцу профессиональную этику ножом, теперь требовал адвоката, воды и справедливости.

- Записывай всех, - сказал Сыромятов.

Охранник с планшетом сел на перевернутый ящик "промывка, не кантовать" и начал записывать фамилии. Планшет подвисал после каждого третьего имени. Колониальная техника плохо переносила преступность пачками; ей нравились единичные нарушения, желательно с заранее заполненной формой.

Нику Ярош унесли первой. Носилки застряли у поворота, потому что кто-то в прежние годы поставил там аварийную доску объявлений. Доска была тяжелая, железная, с красной рамкой и надписью "БЕРЕГИ ВЛАГУ - БЕРЕГИ ЖИЗНЬ". На ней висели старые графики промывки, приказ о запрете самовольного кипячения и пожелтевшая фотография первого водного праздника, где школьники держали стаканы с таким восторгом, будто им выдавали собственное будущее. Теперь доска мешала вынести женщину с пробитой ключицей. Два ремонтника сняли ее с крюков и поставили к стене. Фотография упала лицом вниз.

Стражник, заполнявший протокол, спросил имя погибшей.

- По карточке - Ярош Ника Сергеевна. По рынку - Ящерка.

Сыромятов сказал это сухо, но в сухости не было равнодушия. На Мельхиоре люди берегли сочувствие, как чистую воду: не потому что его не было, а потому что слишком много желающих подходило со своей кружкой.

Пункт временного дознания открыли в бывшем бюро находок блока "Е". Бюро находок закрыли после того, как там три месяца подряд находили только украденное, причем чаще всего у сотрудников бюро. От прежней роскоши остались старый учетный стол, лампа с треснутым абажуром и вывеска "ПРЕДМЕТЫ ВОЗВРАЩАЮТСЯ ПРИ НАЛИЧИИ ОПИСАНИЯ". Вывеску не сняли. Она удивительно подходила задержанным.

Учетный стол был знаменит. Когда колония только начиналась, за ним выдавали первые пропуска в жилые блоки, брачные талоны, разрешения на дополнительную койку и одно торжественное предупреждение инженеру Ковальчуку, который заявил, что дренажный шлюз Д-4 нельзя держать под складом мебели. Потом стол перевели в бюро находок, затем в сектор жалоб, и в конце концов он оказался здесь, под лампой, где его левая ножка стояла на пачке аннулированных водных талонов. Так мебель на Мельхиоре делала карьеру, если люди ей не мешали.

Минаева посадили за этот стол первым. Перед ним положили обломки упаковщика проб, фальшивые талоны, нож Ники и список карточек бригады Хмеля. Список был страшнее ножа. Нож обещал одно последствие, список - много, по строкам.

- Кто печатал? - спросила Дина.

Минаев постучал пальцем по столу. Тук-тук, пауза, тук.

Дина ударила ладонью рядом с его рукой.

- Не смей.

Минаев поднял глаза.

- Я не звал то, что там стучит, - сказал он.

- Нас сейчас интересует то, что стучало у тебя в кармане, - сказала Брагина.

Она пришла без свиты. Это было плохим знаком для всех, кто рассчитывал раствориться в процедуре. Брагина встала у двери, и бюро находок немедленно стало штабом. У нее была эта неприятная способность: любой стол при ней начинал отвечать за людей.

- Сколько фальшивок ушло? - спросила она.

- Не знаю.

Сыромятов положил на стол вторую пачку.

- Тогда узнавай по памяти.

- Память у меня коммерческая.

- Теперь будет следственная.

Пока Минаев вспоминал, блоки уже знали все, но неправильно. В блоке "Е" говорили, что администрация поймала водяную мафию и теперь отменит талоны до выяснения. В блоке "Г" уверяли, что Нику Ярош застрелили за попытку достать воду ребенку. В ремонтной зоне говорили, что Вальц опять продал ход вниз, только на этот раз не тем. У пайковой будки женщина с двумя пустыми флягами кричала, что ей не нужна правда, ей нужно кипятка, потому что у матери температура. Старик из восьмого отсека требовал выдать воду "по старому праву первопоселенца", хотя старое право первопоселенца заключалось главным образом в том, что первопоселенцев первыми посылали чинить протечки как более опытных.

Водные талоны тем временем превратились из документа в подозрение. Хаметов приказал остановить автоматическое списание по всем карточкам, где за сутки прошли повторные номера, и открыть ручную сверку для бригад аварийного списка. Это звучало милосердно и выглядело как очередь, упершаяся в стену. У каждого окна встали люди с серо-голубыми пластинками, медицинскими записками, чужими детьми на руках и злостью, которую уже трудно было держать при себе.

- Вы мне говорите "ручная сверка", - сказала Лея из бригады Хмеля водному контролеру. - А у нас руки уже сверены. Вот они, трясутся. Дайте воду.

Контролер был молодой, с прыщом на носу и должностной инструкцией в душе.

- Нужна подпись Хаметова.

- Мне нужен Хмель живой.

За ней стоял Федорчук, у которого костюм был весь в заплатках гермоленты, как неудачно отправленная посылка. Он молчал, но так, что контролер дважды посмотрел на охранника. Люди бригады Хмеля не любили Вальца особенно. Им объяснили, что старые заготовки, старые ходы и старые знакомства привели к новым нулям на их карточках. Вальц проходил мимо и слышал свое имя в очереди так часто, будто оно было единицей измерения сухости.

- Вот он, - сказал кто-то. - Справочный отдел.

- Спроси у него, где пить.

- Он знает только где брать.

Вальц не остановился. Для ответа ему не хватало ни права, ни остроумия.

Ремонтники в соседнем коридоре спорили с охраной у грифельной доски, которую перенесли из прохода и тут же использовали как штабную перегородку. На доске разметили мелом три колонки: "ЗАДЕРЖАННЫЕ", "ВОДА", "НИЗ". В графе "НИЗ" кто-то поставил вопросительный знак.

- Экспедицию отменить, - сказал начальник смены Климов, ремонтник с лицом человека, который давно не верил гладким гайкам. - Пока блоки не успокоятся, вниз идти нельзя.

- Когда успокоятся, будет поздно, - ответила Брагина.

- Люди требуют воды.

- Именно поэтому.

Она говорила тихо, и от этого вокруг становилось еще тише. Крик на Мельхиоре-3 был дешевым способом управления; тихий голос означал, что решение уже где-то оформляется.

Хаметов разложил на доске три настоящих талона и две фальшивки. У настоящего края была едва заметная зубчатая тень, у фальшивого - гладкая самоуверенность. Он смотрел на них, как старый врач на снимки родственника.

- Если склад экспедиции существует, - сказал он, - там могут быть мембраны старого стандарта. Они хуже новых, зато лучше чем ничего. А может и нет. Зависит от серии. Без мембран я завтра режу норму всем блокам. Послезавтра режу кипяток. На третий день вы будете охранять не порядок, а свои фляги.

- А если сигнал не из базы колонии номер четыре? - спросил Климов.

Никто сразу не ответил.

Дина стояла у схемы дренажных ходов и резко застегивала ремень с инструментами. Она была против экспедиции.

- Мы не идем, пока здесь водный бунт, - сказала она Брагиной. - Ты видишь блоки? У тебя задержанные, мертвая Ярош, фальшивые талоны, неизвестный сигнал и Руденко, который уже торгует собственным страхом. Если мы уведем ремонтников, кто держит станцию?

- Те, кого ты оставишь.

- Я оставлю лучших наверху.

- Нет. Лучшие нужны внизу.

Дина посмотрела на нее с такой злостью, с какой смотрят не на начальство, а на человека, который говорит правду не вовремя.

- Внизу нужны мертвые добровольцы?

- Внизу нужны люди, которые вернут воду наверх, - сказала Брагина. - Или они нигде больше не нужны.

Вальц стоял у края доски и видел, как решение собирается само, как собирается очередь: сначала один человек, потом второй, потом уже невозможно сказать, кто начал. Его собственная польза была унизительно ясна. Он знал неофициальный путь к Д-4, знал метки Пузыревских, знал, где официальный путь заканчивается только для посторонних. Такие знания обычно дают человеку деньги. Сегодня они давали ему место впереди.

- Вальц идет, - сказала Брагина.

- Я знаю, - сказала Дина. - Поэтому я против.

- Без него вы потеряете час на шкафе, два на старой развилке и, возможно, людей на ложном люке. Затем километры мертвых штреков.

- С ним мы потеряем моральное преимущество.

- Моральное преимущество не поможет в мертвых коридорах.

Хаметов поднял палец.

- Я тоже иду.

- Вы остаетесь у воды, - сказала Дина.

- У воды я уже был тридцать лет. Она от этого не стала послушнее. В старом складе могут быть мембраны, прокладки и комплект ультрасухих вставок. Мои мальчики найдут там не тот ящик и принесут вверх, как ценный трофей. Я нужен, чтобы отличить мембрану от музейной тряпки.

Дина отвернулась. Спорить с Хаметовым было трудно: он выглядел как человек, давно сросшийся с водным хозяйством, а водное хозяйство сейчас имело неодолимый авторитет.

Руденко привели позже, в браслете, с датчиком на шее и двумя охранниками по бокам. Он успел потребовать письменную гарантию личной безопасности, служебный статус консультанта и чистую рубашку. Получил только рубашку, потому что Маркелов решил: пленный руководитель в грязной рубашке деморализует учет. Рубашка была чужая, с вышитой фамилией "Логинов", но Руденко держался так, будто она была его собственной.

- Я нужен для склада, - сказал он сразу.

- Вы нужны для замка и для лжи, которую еще не успели сказать, - ответила Брагина. - Пойдете под охраной.

- Тогда оформите соглашение.

- У нас авария, Клим Петрович. Соглашения закончились вчера, вместе с нормальной водой.

Руденко хотел возмутиться, но снизу опять прошел сигнал. Руденко побледнел. Это было полезнее любого признания.

- Он знает больше, чем сказал, - тихо произнесла Дина.

- Поэтому и пойдет, - сказала Брагина.

Рапорт X-21359

- аварийная линия "Мельхиор-3" - ретранслятор "Карась".

- Численность до инцидента: 2 139 человек постоянного состава после сухого цикла, включая 137 несовершеннолетних и 46 прикомандированных специалистов; учет нижних секторов остается предварительным.- Выжило: 2 138 человек.

- Погибло: 1 человек.

- Ранено: 2 человека.

- Выведено из строя: автоматическое списание водных талонов по аварийным бригадам, один упаковщик лабораторных проб, использованный для подделки талонов, часть теневого маршрута блока "Е", один фонарь охраны, один бывший клубный отсек без права немедленного санитарного использования.

- Угроза: организованная подделка водных талонов и незаконный рынок воды, герметиков, фильтров и мест в очереди. Дополнительная угроза: подтвержденный неорбитальный сигнал через ретранслятор "Карась" из нижних контуров, связанный с районом экспедиции N 4. Подтвержденные свойства действующей биологической опасности сохраняются: реакция слизнепластов на вибрацию и влажность, уязвимость к яркому направленному свету, сухому холодному потоку и изоляции свободной воды.

- Экономические последствия: водные талоны временно переведены на ручную сверку для аварийных бригад. Рынок воды признан криминальным фактором первой важности и одновременно следствием дефицита. Работа бригады Хмеля сорвана частично из-за фальшивых списаний. Подготовка экспедиции к старым нижним секторам признана неизбежной из-за вероятного склада мембран и автономной базы экспедиции N 4. Недоверие к административному распределению воды выросло.

Отличившиеся лица:

- Брагина, начальник колониальной администрации: удержала управление блоками при водном конфликте; санкционировала ручную сверку талонов и подготовку ограниченной экспедиции к нижним секторам.

- Дина Рогова, техник воздушного контура: выявила связь фальшивых талонов с отключением бригады Хмеля от пайка; участвовала в задержании Минаева; уничтожила аппарат подделки.

- Хаметов, заведующий водным хозяйством: подтвердил ущерб водному учету; организовал ручную сверку аварийных бригад; указал на критическую необходимость мембран.

- Сыромятов, начальник наружной охраны: обеспечил задержание группы Минаева и Пузыревских; пресек попытку захвата охранника со стороны Н. С. Ярош; распорядился проверить фильтр в верхнем детском отсеке.

- Семен, подсобник связи: зафиксировал неорбитальный сигнал на ретрансляторе "Карась"; указал на нижний геослой как источник импульса.

- Леонид Вальц, временный консультант по неофициальным коммуникациям и аварийным маршрутам: распознал происхождение фальшивой печати; способствовал выходу на Минаева; получил повреждения при задержании; сохраняет оперативную ценность и устойчивую репутационную опасность.

- Клим Руденко, бывший корпоративный представитель, задержанный: предоставил сведения о маршруте к складу экспедиции N 4; достоверность сведений не подтверждена, мотивы считаются вынужденными.

Резюме

Колония "Мельхиор-3" сохраняет ограниченную управляемость. Воздух подается по графику, вода распределяется с ручной сверкой приоритетных бригад. Угроза открытого водного бунта снижена, но не устранена. Ретранслятор "Карась" подтвердил сигнал снизу, не связанный с орбитальной помощью. Экспедиция к старым нижним секторам признана необходимой для поиска мембран и проверки маршрута экспедиции N 4.

Запрос о подкреплении, герметиках, мембранах, медикаментах, сухих прожекторах и независимой комиссии направлен повторно.

Глава 3. Экспедиция в мертвые туннели

- Не гладь мула, гражданин консультант, - сказал электрик с лицом старого предохранителя. - Он от ласки начинает считать себя человеком и сразу требует нормального ремонта.

Леонид Вальц отдернул руку от железного бока четвероногого агрегата, который стоял посреди электроцеха, прихрамывал на месте и смотрел в стену двумя круглыми датчиками с выражением вечного производственного недоумения. На боку у агрегата белела наклейка с улыбающейся ракетой и надписью "Детский купол. Не кататься взрослым". Над наклейкой была наварена бронепластина от старого насоса, ниже болтался провод, перевязанный синей изолентой, а задняя левая нога двигалась с той деликатной задержкой, с какой чиновник отвечает на неудобное письмо.

Электроцех "Покойного Рудокопа" жил в низком длинном помещении между складом сгоревших стабилизаторов и комнатой, где когда-то планировали открыть кружок технического творчества для детей. Кружок не открыли: дети быстро поняли, что настоящее техническое творчество происходит у взрослых, когда нет запасных деталей, а взрослые поняли, что дети слишком хорошо задают вопрос "почему оно дымится". Теперь в бывшей комнате кружка хранились аккумуляторы, старые платы, четыре незаконных кипятильника, разобранный пищевой принтер и один стенд с надписью "Наше будущее - высокие технологии", на который кто-то повесил грязный респиратор.

Пахло здесь озоном, паленой изоляцией, паяльным флюсом, мокрой шерстью, вчерашним кофе и тем особым мужским молчанием, которое возникает, когда пятеро людей одновременно понимают, что деталь сломалась окончательно, но говорить об этом нельзя, потому что рядом стоит начальство. Столы были собраны из транспортных панелей, ящики подписаны прежними названиями давно умерших механизмов, а на стене висела доска выдачи инструмента, где против графы "вернуть" стояли не даты, а фамилии людей, которых уже проще было считать геологическими слоями.

Суровые мужики электроцеха, которых вся станция называла самоделкиными без малейшего представления о литературном происхождении слова, ходили между верстаками в прожженных фартуках. Они были не волшебниками и не гениями, а людьми третьего, высшего разряда колониальной цивилизации: могли из двух сломанных вещей сделать третью, которая работала, если на нее не смотреть с большим доверием. Новый винт они воспринимали как праздник, целую плату - как религиозное явление, а исправный сервопривод - как личное оскорбление всех прежних лет.

У входа в цех стояли Дина Рогова, Сыромятов, Хаметов, Руденко под охраной и два ремонтника бригады Хмеля - Лея и Федорчук. Брагина пришла лично, но внутрь прошла только на три шага: начальник колониальной администрации понимала, что электроцех является отдельным государством, где ее печати имеют силу до первого вопроса о номинале конденсатора.

- Нам выдали два мула, - сказал мастер цеха, которого звали Михейчем, хотя в журнале он числился Михеевым Артемом Ильичом. Журнал уважали меньше, чем Михейча. - Первый - "Печень". Второй - "Декан".

- Почему "Печень"? - спросил Вальц.

- Потому что уже три раза отказывала, но человек без нее тоже долго не ходит.

- А "Декан"?

- Хромает, смотрит строго и ничего не понимает в практической жизни.

"Печень" действительно выглядела больной, но решительной. Ее четыре ноги были разной формы: две штатные, одна от шахтного манипулятора, одна, по слухам, от уборочной машины, которая раньше полировала пол в административном блоке и потому имела завышенное мнение о чистоте. На плоской грузовой спине крепились дуги для ремней, по бокам стояли крючья под ящики, а спереди торчал датчик препятствий, защищенный решеткой от чайного ситечка. "Декан" был крупнее, тяжелее, с черным корпусом, выкрашенным поверх старой желтой краски, и шел так, будто каждый шаг записывал в протокол для дальнейшего дисциплинарного взыскания.

К каждому мулу прицепили небольшую тележку на широких колесах. На тележках лежали баллоны с воздухом, запасные шланги, гермолента, сухие пакеты, крепеж, стяжки, батареи и пустые крепления, которые пока выглядели как намек на оптимизм. Туда экспедиция несла воздух и снаряжение. Обратно должна была тащить мембраны, кассеты, прожекторы, отпугиватели, защитные блоки или хотя бы что-нибудь тяжелое, за что наверху можно будет не умереть. В колонии очень уважали неопределенное слово "что-нибудь": оно часто заменяло снабжение.

- Мулов беречь, - сказал Михейч. - Особенно "Декана". У него сервоузел с компрессора агрокупола. Если спалите, теплицы будут открываться вручную, а агрономы начнут опять писать стихи протеста.

- А если выбирать между мулом и человеком? - спросил Сыромятов.

Михейч посмотрел на него тяжелым электромонтажным взглядом.

- Человека вы потом в лазарет отнесете. Сервоузел мне где брать?

Брагина кашлянула.

- Михейч.

- Что Михейч? Я не против людей. У меня брат человек. Но электроника дефицитна, Софья Никитична. Люди хотя бы размножаются без заявки на центральный склад.

Дина, которая проверяла крепление баллонов, не подняла головы:

- Скажешь это у детского блока, тебе размножение быстро объяснят.

Михейч удовлетворенно хмыкнул. Он уважал людей, которые отвечали не по должности, а по сути.

Вальцу выдали легкий шлем-маску на пояс. Маска была полупрозрачная, с царапинами и резиновым воротом, пахла спиртом, старым потом и надеждой на три минуты. Такие маски не спасали экспедицию. Они давали человеку короткое право не задохнуться сразу, закрыть лицо, добежать до тележки, поймать шланг и подключиться к баллону. В мертвых тоннелях, как объяснил Федорчук, не обязательно было пусто. Там могло быть хуже: углекислый газ, минеральные испарения, влажная химия из коры, холодный внешний поток, нехватка кислорода или смесь, от которой человек сохранял способность понимать команды, но быстро терял интерес к их выполнению.

- Маску на пояс, клапан вправо, - сказала Дина Вальцу. - Не перепутай с карманом для личной выгоды.

- У меня личная выгода в другом кармане, - сказал Вальц.

- Пустом?

Он хотел ответить, но рука сама дернулась к месту, где раньше лежали эвакуационные жетоны. Там было пусто. Пустота оказалась тяжелее металла. Вальц быстро поправил ремень, будто проверял снаряжение, и увидел, что Дина заметила это движение. Она ничего не сказала. От ее молчания стало хуже.

Потом выдали фонари.

Это были не фонари в обычном смысле, не маленькие цилиндры для поиска упавшей гайки под койкой. Это были тяжелые сухие прожекторы на широких ремнях, с ребристыми корпусами, линзами в защитных сетках, батарейными блоками и переключателями, которые щелкали так серьезно, будто подписывали приговор. У каждого было четыре режима: обычный ходовой свет, узкий режущий луч, стробоскопический режим и сверхмощный импульс, о котором Михейч говорил с мрачной нежностью.

- Импульс жрет батарею, слепит человека, нервирует технику и, если повезет, заставляет слизнепласт вспоминать сухое детство, которого у него не было. Держать не больше двух секунд. Кто включит на десять, тот понесет батарею обратно зубами.

На корпусах фонарей стояли датчики сырости - маленькие круглые пищалки с желтыми колпачками. Михейч постучал ногтем по одной.

- Запищало тихо - влажность растет. Запищало громко - где-то течет. Запищало как Маркелов на совещании - рядом биологии хорошо. Тогда не спорить, не выяснять, не писать акт. Менять поведение.

- Какое? - спросил Вальц.

- На более живое.

Хаметов взял один фонарь, понюхал батарейный блок и кивнул, будто оценивал редкий сорт воды.

- Достойно.

- Не для вас старались, Борис Эмильевич, - сказал Михейч. - Для мембран. Вы привезете мембраны, мы вам еще похвалу оформим.

- Хвалу в штуках?

- В штуках у нас только горе.

Электроцех смеялся редко, но тут по верстакам прошла короткая сухая волна. Люди на "Покойном Рудокопе" смеялись не потому, что было легко. Они смеялись, чтобы проверить, есть ли еще воздух на лишнее движение грудной клетки.

Руденко стоял у двери в чужой рубашке с фамилией "Логинов", с браслетом на запястье и датчиком на шее. Он смотрел на оборудование с видом бывшего хозяина, которому показывают его дом после пожара и требуют оплатить уборку. Его не любили в электроцехе давно. Еще до слизнепластов, до водных талонов, до ареста. Руденко был человеком от корпорации в том особенном колониальном смысле, когда человек сам мог недоедать, простужаться и материться на протечки, но все равно считался посланцем той силы, которая урезала нормы, задерживала поставки и называла это оптимизацией. В памяти электроцеха он проходил не по должности, а по подписям.

Подпись Руденко стояла под переносом новых батарей "на следующий квартал". Подпись Руденко стояла под списанием двух обогревателей в пользу "производственных приоритетов", после чего в детском блоке неделю спали в куртках. Подпись Руденко стояла под фразой "состояние транспортного кольца удовлетворительное", хотя удовлетворение тогда испытывала только бумага. Он, конечно, не один это придумал. У системы всегда много рук, чтобы ни одна не казалась виноватой. Но в коридоре ругают не систему. В коридоре ругают того, чью фамилию видели внизу листа.

- Клим Петрович, - сказал Михейч, даже не повернувшись. - Если увидите на складе ваши задержанные аккумуляторы, поклонитесь им от нас. Скажите, что мы состарились, но не простили.

Руденко сжал губы.

- Вы до сих пор не понимаете, что распределение шло по общей схеме.

- Понимаем, - сказал Федорчук. - У нас от общей схемы три насоса на ручном приводе. Очень развивает понимание.

Вальц наблюдал за этим обменом с неприятным интересом. Его самого презирали за личные сделки: за талоны, ходы, подписи, гермоленту, места в очереди. Руденко ненавидели иначе - крупнее, чище, почти принципиально. Вальц брал с человека плату за проход. Руденко когда-то представлял тех, кто построил мир так, что без прохода было нельзя. Разница была тонкая, но в очереди за водой ее понимали без философии.

- Маршрут через Д-4 подтверждаете? - спросила Брагина.

- Подтверждаю, - сказал Руденко. - Но еще раз: это не прогулка к кладовой. Экспедиция N 4 уходила глубже официальной карты. Дренажный шлюз, транспортный рукав, старый скоростной лифт, нижний промышленный слой. У них была автономная база. Не склад в вашем бытовом смысле, где на полке лежит "мембрана, одна штука". База длительного обитания. Питание, воздух, водяной замкнутый цикл, лабораторный блок, оборонный контур. И да, склад по модульному принципу. Мельхиор строили модулями, потому что иначе тут можно было бы сразу писать некролог. Один модуль живет, второй отрезан, третий горит, четвертый вы еще можете использовать.

- Турели зачем? - тихо спросила Лея.

Вопрос прозвучал в цехе так, будто кто-то включил пустой канал связи. Все продолжали делать свое: затягивать ремни, проверять контакты, перекладывать маски. Но каждый на секунду стал слышать лучше.

Руденко ответил не сразу.

- Нижние сектора были перспективными и нестабильными.

- Это ответ для комиссии, - сказал Сыромятов. - Комиссии здесь нет.

- Тогда для безопасности.

- От кого?

Руденко посмотрел на фонари.

- От всего, что мешает безопасности.

- Великолепно, - сказал Вальц. - У нас появился философ с браслетом.

Дина повернулась к нему:

- А у нас был выбор между философом с браслетом и жуликом с повязкой. Колония богата кадрами.

Через сорок минут группа вышла из электроцеха. Шли не строем, потому что строй на станции получался только у очередей, но порядок был понятен. Впереди Сыромятов и Дина, за ними "Печень" с тележкой, потом Хаметов, Вальц, Руденко между двумя охранниками, Лея и Федорчук, сзади "Декан" и второй ремонтник охраны с прожектором. Брагина проводила их до коридорного узла. Дальше начальник администрации должна была оставаться наверху, где вода, талоны и слухи могли сделать то, что не успели слизнепласты.

- Связь каждые семь минут, - сказала Брагина.

- Если связь будет, - сказал Сыромятов.

- Если связи не будет, каждые семь минут думайте, что я недовольна.

- Это можно обеспечить даже в полном радиомолчании, - сказал Вальц.

Брагина посмотрела на него без улыбки.

- Вы идете не за оправданием, Леонид Аркадьевич.

- А за мембранами.

- За людьми тоже. Не забудьте порядок ценностей.

Он хотел сказать, что с ценностями у него всегда был сложный, но оживленный обмен. Не сказал. На глазах у Брагиной, Дины, Леи и всех, кому он уже задолжал больше, чем мог украсть, эта шутка выглядела бы слишком дешево.

Они пошли по жилым коридорам, где люди расступались неохотно. За неделю после атаки население "Покойного Рудокопа" научилось узнавать экспедицию с первого взгляда: если люди идут с фонарями, баллонами и таким лицом, будто им уже выдали посмертную инструкцию, значит, наверху снова приняли решение, которое вниз понесут другие. У пайковой будки женщина прижала к груди флягу. Старик из восьмого блока перекрестил мулов, хотя религиозные жесты в колонии считались частным делом до тех пор, пока не мешали вентиляции. Двое мальчишек побежали за "Печенью", но Федорчук так посмотрел на них, что детство временно отступило.

На стенах висели новые таблички о водных талонах и старые таблички о трудовой дисциплине. Новые были написаны нервным языком аварии, старые - вечным языком людей, которые уверены, что если правильно оформить беду, она постесняется начаться. В одном месте кто-то добавил карандашом: "Орбита молчит, зато начальство просит тишины". Надпись уже пытались стереть, но карандаш в колонии был упрямее некоторых должностей.

Тема орбиты шла рядом с ними, как незримый лишний участник группы. Никто не говорил прямо: с космоса давно никто не прилетал. Говорили иначе: "канал перегружен", "ответ задерживается", "запрос повторен", "челноки в резерве", "эвакуационные жетоны действуют по регламенту". Вальц знал цену таким словам. Он сам продавал легенду о жетонах и знал, как держится надежда: ей не надо доказательств, ей надо, чтобы никто слишком громко не спросил, где человек, который действительно улетел.

Теперь он шел вниз без жетонов. Это было так неприлично, будто карточный шулер пришел на игру без колоды и с намерением говорить правду.

- Думаешь о своих кружочках? - спросила Дина, не оборачиваясь.

- О судьбе колонии.

- Значит, о кружочках.

- Они были частью судьбы колонии. Маленькой, металлической и очень дорогой частью.

- Ты их бросил не колонии. Людям.

- Это утешает только людей.

Дина остановилась у поворота и дала "Печени" пройти первой. Мул зацепил тележкой край старой лавки, лавка пискнула металлической ножкой и отъехала. Из-под нее выкатился детский мячик, весь в серой пыли. Лея подняла его, положила на подоконник технического окна и пошла дальше.

- Ты хочешь, чтобы я сказал правильные слова? - спросил Вальц тихо. - Что понял, раскаялся, буду жить иначе?

- Нет. Я хочу, чтобы ты перестал продавать себе объяснения оптом.

- А в розницу можно?

- Внизу попробуешь. Если будет кому слушать.

Мертвые коридоры начинались не сразу. Сначала была зона, где жизнь уже экономила на себе: закрытые душевые, сухие лотки для сбора конденсата, двери складов, опечатанные бумажными лентами, на которых печати расплылись от старой сырости. Потом коридоры стали шире и пустее. Воздух пах железом и пылью. На полу появлялись белесые полосы минерального налета. Где-то за стеной стучал насос, и каждый в группе невольно слушал, не совпадает ли этот стук с сигналом "Карася".

Вальц вел их к старому дренажному шлюзу Д-4, но теперь путь был официальным настолько, насколько мог быть официальным маршрут, составленный по памяти жулика, показаниям задержанного корпоративного человека и сигналу железки, прозванной рыбой. У поворота к списанной мебели все задержались. Здесь раньше стояли сорок два сломанных стула и шкаф без дверцы, за которым во второй главе обнаружили жалобы на отсутствие мебели. Теперь стулья убрали, шкаф оставили. На нем мелом написали: "НЕ ЗАГОРАЖИВАТЬ ОПАСНОЕ". Администрация совершенствовалась.

Дальше шли к большому жилому отсеку, который еще числился обитаемым, но уже смотрел в нижние зоны. Здесь стоял мощный шлюз, которым заканчивался человеческий порядок. Точнее, не шлюз, а система двойных бронированных ворот. Первая створка была желтая, с облезлой надписью "Внутренний контур. Проверить состав воздуха". Вторая, в двадцати метрах дальше, темно-серая, с зубчатыми ребрами, смотровыми стеклами и ручными колесами аварийного закрытия. Между ними находился тамбур отсечки, где стены были исписаны датами ремонтов, фамилиями смен и короткими сообщениями людей, которые ждали открытия дольше, чем позволяла вера в администрацию.

У первой створки висела табличка:

Граница обитаемого сектора. Выход без допуска запрещен. Возвращение без проверки запрещено. Самовольная смерть не освобождает от ответственности за оборудование.

- Последняя фраза моя, - сказал Маркелов по связи с явной гордостью. Он остался наверху, но сумел присутствовать в виде бюрократического эха.

- Чувствуется рука художника, - сказал Вальц.

Сыромятов велел всем проверить маски. Фонари щелкнули, датчики сырости коротко пискнули самопроверкой. Писк прошел по группе, как стая маленьких механических комаров. "Печень" переступила с ноги на ногу. "Декан" отказался делать самопроверку, пока Михейч по связи не произнес ему в микрофон несколько слов технического характера, после которых даже Руденко посмотрел в сторону.

Перед шлюзом доктор Чжао, не входившая в группу, но подключенная через старый планшет Дины, дала последнюю сводку. Ее лицо на экране было плоским, усталым и злым на природу.

- Напоминаю без академического кокетства, - сказала она. - Слизнепласты идут на вибрацию, влажность, тепло и свободную воду. Уязвимы к сухому холодному потоку, яркому направленному свету, нарушению влажной пленки. Фермент опасен для кожи, легких, мягких уплотнителей и фильтров тонкой очистки. Не шуметь без необходимости, не лить воду, не бить по трубам, не размахивать герметиком как флагом цивилизации.

- А если придется? - спросил Сыромятов.

- Тогда делайте это быстро и с сожалением.

Она помолчала, и ее голос стал ниже.

- И еще. Мы привыкли думать о них как о существах. Это удобно для страха. Но, возможно, это часть более широкой глубинной экологии. Минерализованная влага, стекловидные белки, биопленки, химические градиенты, порода. То, что вы видели наверху, может быть не всей формой жизни, а ее краем. Как плесень на хлебе не является всем хлебом, хотя тоже портит завтрак.

- Умеете вы поддержать, доктор, - сказал Вальц.

- Я врач. Поддержка у нас идет после диагноза.

Хаметов посмотрел на серую створку за тамбуром.

- Если там есть мембраны, я их найду.

- А если там есть не только мембраны? - спросила Лея.

- Тогда сначала найду мембраны, - сказал Хаметов. - Потом буду бояться остального.

Вторая створка открывалась вручную и с таким звуком, будто ей предлагали вспомнить молодость, а она не желала. Федорчук и Сыромятов крутили аварийные колеса, Дина следила за индикаторами, Хаметов слушал воздух, как другие слушают музыку. Вальц стоял сбоку, где ему велели, и впервые за много лет не знал, чем может быть полезен, кроме собственного дурного прошлого.

Тамбур отсечки за ними закрылся. Станция осталась по ту сторону желтой двери: запах супа, таблички, очереди, споры о воде, дети, старики, Маркелов с формами, Брагина с недопитым кофе. Впереди была серая дверь, за которой официальная колония кончалась. Не вся жизнь - жизнь на Мельхиоре умела расти в самых неправильных местах. Но кончался мир, где на любую беду можно было хотя бы найти ответственное лицо.

- Почему экспедиции N 4 нужны были турели? - прошептала Лея.

- Потому что люди любят избыточную безопасность, - сказал Руденко.

- Люди любят теплые носки, - ответила Дина. - Турели любят те, кто ждет гостей с зубами.

- У слизнепластов нет зубов, - сказал Хаметов.

- Значит, у кого-то другого.

Серая дверь пошла вверх рывками. За ней лежал коридор, в котором не горело ничего, кроме двух красных аварийных точек в глубине. Воздух оттуда пришел холодный и сухой, с примесью камня, старой смазки и чего-то минерального, будто кто-то растолок стекло и оставил его ночевать в воде. Датчики на фонарях молчали. Это молчание не успокаивало. Оно только означало, что опасность еще не представилась.

Первой зашла Дина. Потом Сыромятов. Потом "Печень", осторожно переставляя ноги. Тележка прошла порог, баллоны тихо звякнули. Вальц шагнул следом и почувствовал, как за спиной закрывается жилой сектор. Ни одна дверь в его жизни не закрывалась так содержательно.

Мертвые коридоры не выглядели мертвыми сразу. Они выглядели заброшенными, а заброшенность часто притворяется смертью, чтобы не платить за обслуживание. Стены здесь были покрыты старыми кабельными лотками, часть крышек снята, часть висела на одном винте. На полу шли рельсы для малых транспортных платформ, заросшие пылью и белой коркой. В нишах стояли пустые катушки, разбитые ящики и таблички с номерами участков, которые давно не совпадали с картой. Свет фонарей выхватывал надписи: "Транспортный контур Т-6", "Экспедиционный дренаж", "Сухой рукав", "До лифта 1,8 км".

Через сто метров датчик на фонаре Леи коротко пискнул. Все замерли. Писк повторился тише и исчез.

- Конденсат в корпусе, - сказала Дина, проверив стену.

- Или оно с нами здоровается, - сказал Вальц.

- Если будешь отвечать, я тебя заклею гермолентой.

- Я привык к менее романтичным формам внимания.

Мулы шли плохо, но честно. "Печень" прихрамывала задней левой и каждые десять шагов выдавала короткий щелчок, похожий на укор. "Декан" шел сзади, то и дело останавливался, будто собирался задать вопрос по методической части похода. Тележки цеплялись за стыки пола, и Федорчук с Леей по очереди поднимали их за передние ручки. Баллоны были тяжелы не весом даже, а смыслом: там лежали минуты жизни, которые нельзя было пролить, потерять или обменять на остроумную реплику.

Руденко шел между охранниками. С браслетом он казался меньше, но не проще. Он знал старые обозначения, иногда бросал короткие фразы: здесь был резервный кабель, здесь шла обходная петля, здесь на проекте стояла насосная, но ее не приняли. Говорил так, будто сам проектировал колонию, хотя в то время, возможно, еще учился произносить слово "оптимизация" без смущения.

- Вы все это помните? - спросил Сыромятов.

- Я читал материалы.

- До аварии или после ареста?

- Умный человек читает до того, как ему понадобится.

- Умный человек не доводит до ареста.

Руденко промолчал. Иногда молчание было его единственной формой самокритики.

Вальц шел рядом с Хаметовым. Старик нес фонарь так, будто нес чашу с водой: чуть впереди, осторожно, без лишних движений. Он не смотрел на Вальца, но говорил именно ему.

- Вы ведь сюда ходили раньше.

- До Д-4. Иногда чуть дальше. Но не сюда.

- Почему?

- Потому что у меня был развитый инстинкт частного предпринимателя. Он говорил: за серой дверью нет покупателей, только расходы.

- Значит, впервые идете туда, где нельзя продать дорогу назад?

- Не драматизируйте. Я могу попробовать.

Хаметов хмыкнул.

- Попробуете - я вас первым подключу к худшему баллону.

На развилке они остановились. Карта показывала прямой путь, но прямой путь был завален секцией вентиляционного короба. Секция лежала поперек рельсов, как погибшая металлическая рыба. На ней белел налет, а под налетом виднелись следы старого фермента - не свежие, но узнаваемые: мягкая изоляция была съедена ровными круглыми пятнами. Дина присела, провела щупом по краю и поморщилась.

- До сухого цикла.

- Уверена? - спросил Сыромятов.

- Свежий был бы липкий. Этот хрустит. Как совесть Вальца.

- Моя совесть не хрустит, - сказал Вальц. - Она давно перешла на бесшумный режим.

Обход шел через низкий сервисный рукав. Туда нельзя было пустить тележки сразу. Пришлось отцеплять мулов, протаскивать первую тележку боком, потом вторую. "Печень" пролезла, задев корпусом стену. "Декан" уперся всеми четырьмя ногами и отказался входить в рукав, пока Федорчук не снял с его спины запасной ящик.

- У него клаустрофобия? - спросил Вальц.

- У него память, - сказал Федорчук.

- На что?

- На прошлый раз, когда его тащили через рукав, ему оторвали датчик. С тех пор он не доверяет архитектуре.

- Разумная позиция.

Сервисный рукав был узкий, с низким потолком, где над касками скребли кабели. На стене виднелись старые метки черного рынка: две косые черты, кружок, короткая стрелка. Вальц сам придумал часть этой грамоты, когда еще считал, что тайные знаки делают человека хозяином пространства. Теперь они выглядели как детские рисунки на двери морга.

Лея заметила метку.

- Твоя?

- Возможно, школа.

- Здесь ходили?

- До изоляции. Носили фильтры, чай, маленькие аккумуляторы, иногда людей.

- Нелегалов?

- Людей, которых учет не умел назвать без ущерба для отчетности.

Лея фыркнула.

- Красиво говоришь, когда мерзко было жить.

- Мерзко жить иногда приходится некрасиво.

- Ты себе опять продаешь объяснение.

Он не ответил. В рукаве звук шел странно: любое слово возвращалось коротким эхом, будто проход сам повторял последнюю фразу и оставлял себе право на комментарий.

Когда они выбрались, коридор изменился. Стены стали грубее, как будто здесь строили не жилье и не рабочий участок, а внутренности будущей шахты. Кабели уходили в бетон без декоративных кожухов. Появились старые экспедиционные маяки - небольшие ребристые цилиндры на кронштейнах, соединенные с трубами, кабельными петлями и пластинами, уходящими в породу. Один висел на высоте плеча, покрытый пылью и трещинами. На нем была выцветшая надпись: "ЭМ-12. Код возврата. Не демонтировать".

- Вот оно, - сказал Хаметов. - Рыбья азбука.

Вальц прислушался. Маяк молчал.

Дина сняла крышку. Внутри не было обычной радиостанции. Там стояли катушки, ударный электромагнит, старый сейсмодатчик, кабельный узел и маленький блок, который мог наводить импульс в металлическую петлю. Это был не телеграф и не радио, а упорная попытка поговорить с камнем на языке, который камень хотя бы переносит.

- Ранние экспедиции ставили такие через каждые участки, - сказала она, больше для Вальца, чем для остальных. - Нормальная связь здесь глохнет. Порода экранирует, вода фонит, металл дает отражения. Маяк бил не просто звуком. Он давал короткий сейсмоимпульс, наводку в кабеле и ритм по крепи. Следующий узел принимал, усиливал, повторял. Простые коды: живы, возвращаемся, нужна помощь, проход закрыт, направление. Если ты наверху слышишь стук, это не дурак с ложкой. Это вся шахта становится плохим проводом.

- А как понять, что это маяк, а не насос или обвал?

- У маяка подпись. Фронт импульса, пауза, серия, контрольный хвост. Насос тупой, обвал наглый, маяк воспитанный.

- Значит, "Карась" поймал воспитанный сигнал из невоспитанного места.

- Именно.

Сыромятов посмотрел в темноту дальше коридора.

- Вопрос остается. Кто его запустил?

Руденко сказал:

- Автоматика.

- Или кто-то у автоматики, - ответил Сыромятов.

- Если бы там были живые, они бы...

Руденко остановился. Все услышали, как он чуть не сказал лишнее. Даже "Печень" щелкнула ногой и замерла с видом свидетеля.

- Они бы что? - спросила Дина.

- Дали другой код.

- Вы знаете коды?

- Знал. Частично.

- Турели тоже частично помните? - тихо спросила Лея.

Опять этот вопрос. Почему экспедиции N 4 нужны были турели? Он всплывал между фразами, как пузырь воздуха в грязной воде. Геологам нужны буровые, датчики, палатки, фильтры, генераторы, иногда оружие против хищных животных, если планета богата дурными сюрпризами. Но турели в старой автономной базе, оборонный контур, системы защиты, сухие прожекторы, списки смен с крестиками - все это пахло не геологией, а войной, которую потом переименовали в перспективные работы.

Руденко молчал.

- Он не знает, - сказал Вальц.

- Знает, - сказала Дина.

- Тогда он не знает, как сказать так, чтобы его не убили раньше времени. Это тоже род знания.

Они шли еще час. Связь с Брагиной становилась хуже. Каждые семь минут Сыромятов докладывал: группа движется, атмосфера терпимая, влажность низкая, биологических контактов нет. После четвертого доклада из ответа исчезли некоторые согласные. После шестого Брагина звучала так, будто говорила из старого чайника. После восьмого остался только треск и голос Маркелова, который неожиданно прорвался в эфир и попросил уточнить, нужно ли ему открывать форму на списание батарей. Сыромятов выключил канал на полминуты, и никто его не осудил.

Планета за стенами не молчала. Мельхиор-3 был не пустым камнем, который люди благородно оживляли своим трудом. Он жил до них, просто не в тех формах, которые удобно рисовать на школьных плакатах. Под серой корой ходили теплые минерализованные жидкости, где химия работала медленнее зверя, но упорнее травы. В трещинах росли стекловидные белковые структуры. В сухих карманах они засыпали, в мокрых разворачивались, в тепле строили пленки, в холоде звенели и трескались. Слизнепласты, которых люди называли монстрами, могли быть только подвижной фазой этого глубокого круговорота, его разведкой, его уборщиками или его иммунной системой. Биологи пока спорили словами, которые не помогали, когда прозрачная нить тянулась к ботинку.

Колония десять лет вела себя так, как ведет себя всякий бедный завоеватель: считала изученным то, что не убило ее сразу. Строила коридоры, ставила трубы, осушала карманы, запирала протечки, записывала странности в журналы и радовалась добыче. Теперь глубина, возможно, просто заметила, что по ней слишком долго ходили без спроса.

У участка "Сухой рукав 3" они нашли первую свежую воду. Не лужу - лужа была бы честнее. На стене блестела тонкая мокрая жилка, настолько тонкая, что ее можно было принять за трещину в краске. Датчик на фонаре Федорчука пискнул один раз, потом второй, потом затянул неприятную механическую ноту. Дина подняла руку. Все остановились.

- Свет вниз, - сказал Сыромятов.

Луч фонаря прошел по стене. Мокрая жилка дрожала. Внутри нее мерцали крошечные стеклянные точки.

- Не трогать, - сказала Дина.

- А если это просто конденсат? - спросил один охранник.

Хаметов посмотрел на него с сожалением.

- Сынок, просто конденсат на Мельхиоре уже два раза пытался меня убить.

Они обошли жилку по другой стороне, выставив вперед стробоскопический режим. Свет бил короткими белыми ударами, и в каждом ударе мокрая линия казалась то длиннее, то короче. Вальц почувствовал, как кожа на спине под комбинезоном стала холодной. Он уже видел слизнепластов в движении. Но тихая вода в стене пугала иначе. Движущегося врага можно уговорить себя считать событием. Влажная трещина была состоянием мира.

"Декан" заупрямился и встал как вкопанный. Его датчик препятствий мигал красным, хотя впереди не было ничего, кроме коридора.

- Что с ним? - спросил Сыромятов.

Федорчук присел, проверил передний сенсор.

- Слышит вибрацию.

- Мы тоже должны?

Все замолчали. В тишине далеко впереди что-то легонько отозвалось. Не стук. Не скрежет. Скорее короткий сдвиг металла по металлу, такой тихий, что его можно было приписать собственным нервам.

- Маяк? - прошептала Лея.

Дина посмотрела на Руденко.

- Нет, - сказал он слишком быстро.

- А что?

- Старый лифт может гулять на тросах.

- До лифта еще далеко.

- Именно поэтому я сказал "может".

Сыромятов переставил охранника вперед.

- Идем медленно. Без разговоров, кроме нужных.

- Кто определяет нужность? - спросил Вальц.

- Тот, у кого оружие.

- Старинный, но понятный критерий.

Чем дальше они шли, тем меньше работали прежние масштабы. В жилом секторе сто метров были коридором между столовой и душем. Здесь сто метров были расстоянием, за которое человек успевал вспомнить детство, долг и одно особенно несправедливое замечание в свой адрес. Ничего яркого не происходило. Это и было хуже всего. Свет скользил по старым рельсам. Мулы хромали. Тележки поскрипывали. Датчики иногда попискивали, но замолкали. Фонари выхватывали белые потеки на потолке, сорванные крепления, старые следы обуви в пыли, надпись "НЕРИ НЕ ТРОГАЙ КЛАПАН" и ниже, другой рукой: "ПОЗДНО".

У старого пункта отдыха экспедиционных бригад они сделали короткую остановку. Пункт представлял собой бетонную нишу с лавкой, пустым автоматом кипятка и шкафчиком первой помощи, из которого забрали все, кроме инструкции по наложению повязки на хвост. Хвосты у колонистов не водились, но инструкция была напечатана на хорошей бумаге и потому пережила лекарства.

Хаметов проверил давление в баллонах. Дина поменяла батарейный блок на одном фонаре. Сыромятов выставил посты. Руденко сел у стены, но охранник дернул его за браслет.

- Сидеть будете, когда разрешат.

- Я не побегу.

- Это не комплимент вашей нравственности. Это оценка местности.

Вальц присел на край лавки. Лея стояла напротив и смотрела на него.

- Что? - спросил он.

- Думаю, зачем ты пошел.

- Меня назначили.

- Назначают многих. Идут не все.

- У меня был узкий выбор между пойти вниз и остаться наверху с людьми, которым я должен воду, талоны и объяснения. Внизу спокойнее.

- Там умирают.

- Наверху тоже. Только с очередью.

Лея села рядом, оставив между ними место для недоверия.

- Хмель сказал, что ты отдал жетоны.

Вальц посмотрел на пол.

- Хмель много говорит после обезболивающего.

- Он сказал: "Жулик, но не пустой".

- Это лучшая характеристика за мою жизнь. Можно выбить на крышке ящика, если вернусь.

- Ты все равно виноват с талонами.

- Знаю.

- Знать мало.

- Да. Но больше у меня пока с собой нет.

Лея хотела что-то сказать, но в этот момент из динамика Сыромятова прорвался голос Брагиной. Слова рассыпались, однако главное было понятно:

- ...ручная сверка... блоки держим... сигнал усилился... повторяю, снизу идет усиление...

Связь оборвалась.

Сыромятов посмотрел на Дину. Дина посмотрела на Руденко. Руденко смотрел на свои руки.

- Ускоряемся, - сказал Хаметов.

- Мы не на прогулке, - ответил Сыромятов.

- Именно. Вода наверху не ждет, пока мы красиво умрем.

Пункт отдыха остался позади. Дальше коридор пошел вниз плавным уклоном. Рельсы исчезли, начались толстые ребра пола, между которыми лежали съемные панели. Некоторые панели были новыми, из другого сплава, с маркировкой жилого сектора. Кто-то давно чинил этот путь тем, что сумел украсть у будущего.

В одном месте они прошли мимо маленького бокового прохода, закрытого решеткой. За решеткой висела старая турель. Не активная, без питания, с опущенным стволом. Но турель все равно меняла воздух вокруг себя. Она была слишком деловитой для геологии. На ее кожухе сохранилась надпись: "Сектор защиты А-4. Автономный режим запрещен без старшего оператора".

Лея прошептала:

- Вот опять. От кого?

Федорчук ответил так же тихо:

- Может, от людей.

- Тогда почему ствол внутрь коридора?

Никто не ответил. Вальц заметил, что Руденко не смотрит на турель. Это было почти то же самое, что смотреть слишком внимательно.

Дина сделала снимок.

- Наверх отправить?

Сыромятов покрутил регулятор связи. В ответ пришел только треск.

- Позже.

- Если позже будет.

- Тогда особенно.

На следующем участке пришлось надеть маски. Сначала датчик газа у Хаметова показал избыток углекислоты. Потом воздух стал тяжелым, как чужой сон. Дина дала команду, и все одновременно полезли к поясам. Маска Вальца зацепилась за пряжку, резина вывернулась, клапан не хотел вставать в паз. Рядом Лея уже надела свою и смотрела, как он возится, не помогая ровно столько, сколько позволяла педагогика. Потом выругалась, дернула ремень и защелкнула клапан ему под подбородком.

- Даже дышать по-честному не умеешь.

Мир стал глухим. Собственное дыхание заняло половину головы. Воздух из малого картриджа был сухой, холодный и пах пластиком. На несколько минут этого хватало. Потом надо было подключаться к баллонам на тележках. Федорчук шел от человека к человеку, проверял шланги, показывал жестом: не тратить, не паниковать, не говорить. Мулы тянули тележки медленно, и теперь каждая их остановка выглядела не поломкой, а покушением на легкие.

Вальц впервые ясно понял ценность этих некрасивых агрегатов. Вчера он, возможно, продал бы место в очереди на их починку. Сегодня смотрел на хромую "Печень" так, как раньше смотрел на клиента с полным кошельком: с уважением, вниманием и некоторым трепетом.

Плохой участок закончился через двести метров. Маски сняли не сразу. Дина проверила воздух дважды. Хаметов сказал:

- Приемлемо. Не хорошее, но у нас и люди не ангелы.

Они снова дышали коридором. После маски даже минеральная пыль казалась подарком.

За поворотом открылся транспортный зал. Он был огромен по меркам нижних ходов: высокий потолок, рельсовые карманы, темные ниши погрузки, кран-балка под потолком, давно зависшая над пустотой. В центре зала стоял памятник оптимизму. Иначе назвать это было невозможно.

Когда-то здесь поставили стенд экспедиции N 4: металлическую карту маршрута, герб колонии, таблички с фамилиями бригад и лозунг "Глубина работает на будущее". Потом стенд оброс ремонтами. К нему прикрутили аварийный ящик, на ящик поставили старый фильтр, на фильтр повесили каску без ремня, рядом кто-то установил сломанный стул для дежурного. Теперь все вместе напоминало алтарь бедной технической религии. На верхней табличке еще можно было прочесть: "До автономной базы - 6,4 км. До скоростного лифта - 0,7 км". Ниже кто-то процарапал: "Назад дальше".

Хаметов остановился перед ним, снял шапку и сказал:

- Вот памятник оптимизму.

- Почему? - спросил Вальц.

- Потому что написали "до базы" и не написали "если".

Руденко подошел ближе, но Сыромятов дернул его за браслет.

- Без самостоятельных экскурсий.

На стенде сохранились имена. Ковальчук. Нери. Сайфуллин. Мота. Линь. Бабаян. Возле некоторых стояли маленькие крестики, нанесенные не печатью, а от руки. Вальц увидел фамилию Мота и вспомнил ровную бирку на сухом рукаве, человека без человека. Станция хранила имена как детали: пока не понадобятся, лежат в пыли.

Дина провела фонарем по карте.

- Маршрут дальше расходится.

- Левый тоннель затоплен, - сказал Руденко.

- Когда был затоплен?

- В материалах.

- Материалы какого года?

Он помолчал.

- До изоляции.

- Прекрасно. Значит, возможно, теперь он высох, обвалился или научился ходить.

Сыромятов выбрал правый путь, тот, что вел к лифту по старому грузовому контуру. Руденко не спорил. Это всех насторожило.

Последние семьсот метров до шахты оказались самыми тяжелыми. Коридор шел ступенчато вниз, потолок опускался и снова поднимался. В одном месте пол просел, и тележку "Печени" пришлось переносить на руках. В другом из стены торчали стекловидные трубочки, сухие, ломкие, звенящие от сквозняка. Дина направила на них узкий луч, и они заискрились внутри, как замерзшая музыка. Вальц поймал себя на том, что ждет движения. Трубочки не двигались. От этого они не стали приятнее.

Сыромятов все чаще оглядывался. Один раз он поднял кулак, и группа замерла. Сзади будто прошел тихий шорох. Не шаги, не волочение, скорее изменение тишины.

- Кто-то идет? - прошептала Лея.

"Декан" повернул корпус назад. Его передние датчики мигнули. Потом он снова уставился вперед, как человек, который решил не участвовать в споре.

- Возможно, эхо тележек, - сказал Руденко.

- Эхо обычно не выбирает момент, когда мы молчим, - ответила Дина.

Сыромятов выставил задний прожектор в строб. Белые удары света прошли по коридору, по пустым рельсам, по пыли, по сухим трубочкам. Ничего. Только на полу, далеко за ними, будто шевельнулся маленький серый комок. Когда свет вернулся, там был кусок изоляции.

- Дальше, - сказал Сыромятов. - Не растягиваться.

Они пошли быстрее. Фонари били вперед, датчики молчали, но молчание уже не было тишиной. Оно стало ожиданием.

Шахта скоростного грузового лифта открылась внезапно. Коридор закончился рваным проемом, за которым пространство проваливалось вниз так глубоко, что фонари не доставали дна. В стенах вертикальной шахты уходили направляющие, кабельные каналы, старые уровневые маркировки и черные пустые площадки промежуточных остановок. Воздух был холодный. Где-то внизу, очень далеко, что-то капало или щелкало с таким интервалом, будто глубина вела собственный учет.

Лифт висел перед ними.

Это была не кабина. Кабина - слово для людей, которые ездят между этажами и жалуются на музыку. Здесь на тросах висела грузовая ладья: огромная платформа с ребрами-шпангоутами, боковыми фермами, сорванными ограждениями и остатками желтой краски. Когда-то на ней возили буровые секции, контейнеры, жилые модули, возможно, целые маленькие цеха. Теперь панели пола были частью сняты, частью прогнили, частью заменены листами разного возраста и происхождения. Между ребрами виднелась черная шахта. Ребра держали надежно. Пол предлагал верить в распределение веса.

На борту сохранилась надпись: "СГЛ-2. Скоростной грузовой лифт. Пассажирский спуск запрещен". Ниже кто-то давно приписал: "Кроме обреченных".

Вальц остановился у края. Сухой воздух поднялся снизу и прошел под воротник, как рука кредитора. "Печень" подошла к платформе, поставила одну ногу на металлическое ребро и тут же убрала. "Декан" не стал делать даже этого. Он замер с оскорбленным видом механизма, которому предлагают стать участником философского эксперимента.

- Работает? - спросила Лея.

Руденко посмотрел на старый пульт. Пульт был открыт, половина кнопок отсутствовала, вместо одной стоял тумблер от пищевого котла, рядом висел ручной тормоз, обмотанный тряпкой.

- Раньше работал.

- Когда раньше?

- До изоляции.

- Я уже начинаю ненавидеть это время, - сказал Вальц.

Дина подошла к пульту, открыла нижнюю крышку. Внутри лежали провода, пыль, две мертвые личинки неизвестного происхождения и бумажка с надписью "не трогать синий". Синего провода не было.

- Запустить можно, - сказала она после долгой паузы.

- Это хорошая новость? - спросил Хаметов.

- Это новость.

Сыромятов осмотрел платформу.

- Люди по ребрам. Тележки по центру. Мулов крепить к фермам. Лишний вес сбросить.

- Что считать лишним? - спросил Вальц.

Дина посмотрела на него.

- Не начинай голосование.

Федорчук первым ступил на платформу. Металл глухо отозвался. Потом он перенес вес на следующее ребро, проверил лист пола ногой и махнул: можно. Лея повела "Печень". Мул сопротивлялся, скользил, но вошел. Тележка ударилась колесом о край прогнившей панели, баллоны звякнули. Этот звук в шахте разошелся вниз и вернулся откуда-то снизу тонким, чужим повтором.

Датчик сырости на фонаре Хаметова пискнул.

Все замерли.

Писк повторился. Потом ответил датчик Леи. Потом третий, на фонаре Дины, коротко и зло.

- Откуда? - спросил Сыромятов.

Дина медленно подняла фонарь и направила луч в шахту. Свет ушел вниз и утонул. Стены казались сухими. Платформа была сухой. Коридор за спиной был сухой. Пищалки продолжали отмечать рост влажности, как маленькие честные чиновники перед большой неприятностью.

Из глубины шахты поднялся слабый ритм.

Не стук молотка. Не работа механизма. Короткий импульс, пауза, еще два. Металл под ногами едва заметно дрогнул. Экспедиционный маяк где-то ниже передавал воспитанный сигнал из невоспитанного места.

Руденко прошептал:

- Скоростной.

- Что? - спросил Вальц.

- Этот лифт раньше называли скоростным.

Вальц посмотрел в черную шахту, на грузовую ладью, на прогнивший пол, на ребра, на тросы, уходящие вверх в темноту, и понял, что слово "скоростной" здесь сохранило только одно честное значение. Если сорвется, мучиться будут недолго.

Внизу снова пискнули датчики, но уже не их фонари. Где-то под платформой, в глубине, ответил чужой влажный прибор или то, что научилось звучать как прибор.

Дина держала руку на пусковом тумблере. "Печень" дернулась в креплениях. "Декан" наконец шагнул на первое ребро, и весь лифт тихо качнулся над шахтой.

- Ну что, - сказал Вальц, чувствуя, как у него пересохло во рту, - вниз у нас хотя бы без очереди.

И в этот момент старый скоростной грузовой лифт сам, без команды, щелкнул тормозом.

Лифт не выглядел способным на инициативу. Он выглядел способным на падение, коррозию и длительное объяснение комиссии, почему ремонт снова перенесен. Поэтому, когда внутри его ржавой груди что-то провернулось и платформа тихо осела на полпальца, все повернулись к Руденко. Руденко поднял руки, хотя никто еще не целился.

- Я не включал!

Дина тоже еще не нажала. Сыромятов еще не дал команды. Хаметов еще не успел сказать, что на обратном пути сюда надо поставить нормальный настил, если они будут живы, что было типично для Хаметова: он планировал ремонт даже в преддверии ада.

Руденко смотрел вниз с лицом человека, который когда-то подписал эту шахту в эксплуатацию и теперь получил от нее ответ. Вальц открыл рот. В этот момент лифт сам снялся с тормозных блоков и резко пошел вниз.

Рапорт X-21386

- Численность до инцидента: 9 человек экспедиционной группы, 2 грузовых робота-"мула", 2 малые тележки с баллонами и аварийным снаряжением.

- Выжило: 9 человек; учет предварительный.

Отличившиеся лица:

- Михеев Артем Ильич, мастер электроцеха: выдал экспедиции двух грузовых роботов, прожекторы, датчики сырости, батареи и аварийное снаряжение; предупредил о предельной ценности электроники.

Резюме

Экспедиционная группа прошла двойной бронированный шлюз Д-4 и достигла шахты скоростного грузового лифта СГЛ-2. Жилая зона осталась за отсечкой. Связь нестабильна. Маршрут к базе экспедиции N 4 не подтвержден полностью. Склад мембран не найден. Снизу зафиксирован сигнал экспедиционного маяка и рост влажности неясного происхождения. Лифт начал аварийное самопроизвольное движение вниз. Требуется удерживать верхний контур, готовить резервную группу и не считать операцию завершенной.

Глава 4. Скоростной спуск в ад

Лифт ушел вниз так резко, будто под ним вынули планету.

Вальц не успел ни выругаться, ни схватиться правильно. Ноги оторвались от пола, живот ударил о ремень, подбородок встретился с металлической стойкой, и весь мир на одну короткую секунду стал серым, плоским и совершенно незаинтересованным в его мнении.

Потом вес вернулся.

Не вернулся даже. Рухнул сверху.

Вальца прижало к настилу. Ребро пола вдавилось в бедро, старый болт ткнул под ребро, чей-то локоть попал ему в затылок. Тележки с баллонами дернулись к левому борту. Один баллон стукнул о ферму. Второй потянул за собой ремень, ремень натянулся, скрипнул и стал тонким, как чужое терпение.

Сыромятов заорал:

- Лечь!

Это было не распоряжение. Это был способ остаться в списке живых.

"Печень" сложилась передними ногами и ударилась корпусом о настил. "Декан" попытался шагнуть против движения и тут же поехал боком, скребя железом. Его тележка стала разворачиваться поперек платформы.

- Центр! - крикнула Дина.

Слова резались на куски. Воздух бил в лицо снизу, сверху, сбоку, отовсюду, хотя лифт был в шахте и никакого ветра по правилам быть не должно. Правила, видимо, остались наверху и ждали отдельного приказа.

Лея бросилась к тележке "Декана". Не побежала. На падающем лифте никто не бегает. Она метнулась низко, почти на четвереньках, цепляясь пальцами за ребра настила, и подставила плечо под поворотную раму. Ее дернуло вместе с тележкой.

- Назад! - рявкнула Дина.

Лея не вернулась.

Вальц увидел это не глазами даже, а тем местом внутри, где у человека вместо совести стоит аварийная лампа. Красная, старая, скверно подключенная, но иногда все же работающая.

Он схватил свободный конец стяжки. Стяжка хлестнула его по ладони. Кожа сразу стала горячей. Вальц потянул. Тележка была тяжелее человеческого раскаяния и значительно честнее. Она не двигалась от красивого усилия. Она двигалась только от веса.

- Вальц! - крикнула Лея.

Не просьба. Не благодарность. Просто фамилия, произнесенная так, будто на ней висела вся тележка.

Дина врезалась в него боком, перехватила стяжку выше его руки, поставила ботинок на ребро и дернула вместе с ним.

Лифт снова провалился.

Пол исчез.

Тела стали легкими. Ремни взвыли. Баллоны подпрыгнули в креплениях. Один охранник ударился спиной о ферму и открыл рот, но крика не вышло, потому что крик тоже ушел вверх, а человек вниз.

Вальц висел на стяжке, Дина висела на нем, Лея висела на раме тележки. Три человека, которые на нормальном заседании станции не выдержали бы и трех минут без взаимных обвинений, теперь составляли техническую конструкцию неизвестного назначения.

Конструкция держалась плохо.

- Режь левый! - крикнула Дина.

- Нельзя! - Лея ударила ладонью по раме. - Баллон уйдет!

- Тогда крепи!

- Чем?!

Вальц хотел сказать: мной. Получилось только хриплое:

- Ремень!

Он дернул плечом, сорвал с себя запасной ремень фонаря и швырнул Лее. Она поймала его на лету, зубами выдернула конец из пряжки, завела вокруг рамы, но новый рывок кинул ее грудью на железо. Вальц увидел, как у нее сжались пальцы. Белые костяшки, черная смазка, кровь у ногтя. И еще увидел, что Дина смотрит не на ремень.

Она смотрит на его руку. Если он отпустит, Лея уйдет под тележку. Если он удержит, тележка может увести его.

Хорошие люди, наверное, в такие секунды не думают о том, как это будет выглядеть потом. Вальц подумал. Стыд пришел раньше храбрости и пнул ее под колено.

Он удержал.

Лея защелкнула пряжку. Тележка дернулась, ударила колесом о ребро и встала поперек уже не свободно, а пристегнуто. Плохо. Криво. Но пристегнуто.

- Дыши! - сказала Дина.

Вальц понял, что все это время не дышал.

Он вдохнул. Воздух вошел в грудь рваной наждачной полосой. Шахта летела вокруг. В свете фонарей стены вытягивались в серые вертикальные полосы. Маркировки уровней мелькали так быстро, что глаза не успевали превращать цифры в смысл. Двадцать третий. Двадцать седьмой. Тридцать. Или это были старые инвентарные номера. Или Вальц уже считал не уровни, а собственные ошибки.

Лифт не падал свободно. Это было хуже.

Свободное падение честно. Оно говорит: все, господа, спор окончен. Здесь же машина то хваталась за направляющие, то срывалась, то опять цеплялась, будто старый должник, который еще пытается договориться о рассрочке с законом тяготения. Каждый зацеп бросал людей на пол. Каждый срыв отрывал от пола. Между ними оставалось по два-три удара сердца на решение.

Первую короткую стабилизацию поймала Дина.

Она ползком добралась до пульта, потому что стоять на платформе мог только самоубийца или человек с неправильным представлением о вертикали. Ее плечо оставило темный след на старой краске. Она ухватилась за боковую стойку, подтянулась, вдавила колено между двумя ребрами и открыла крышку аварийного блока.

- Не трогай нижний рычаг! - крикнул Руденко.

Дина даже не повернулась.

- Почему?

- Он не тормозной!

- А какой?

Пауза длилась меньше секунды, но в ней успели состариться несколько браков и один административный регламент.

- Разгрузочный!

- Что разгружает?

Руденко проглотил ответ.

Сыромятов сделал один шаг к нему, но лифт снова дернуло. Шаг превратился в падение. Капитан ударился коленом, выругался коротко, без поэзии, и пополз к охраннику, у которого отстегнулся карабин.

Вальц понял разгрузочный рычаг сразу, хотя не должен был. Не по технике понял. По человеческой логике. В старых системах всегда есть рычаг, который спасает механизм ценой груза. В старых конторах тоже.

- Он сбросит платформенный хвост, - сказал он.

Руденко посмотрел на него. Быстро, зло.

Угадал.

Лея тоже услышала. Ее лицо стало плоским. Она лежала возле рамы тележки, прижатая ремнем и ускорением. Если сбросить хвост, уйдет часть настила. Возможно, вместе с тележкой. Возможно, вместе с ней.

Дина тоже поняла.

Она убрала руку от рычага.

Ничего не сказала.

Вот так, подумал Вальц. Вот так выглядит то, что люди называют отношениями, когда им некогда портить их словами.

Лифт вдруг выровнялся. Не остановился. Просто перестал бросаться. Скорость осталась огромной, но на несколько секунд стала гладкой. От этого стало страшнее. Шахта теперь летела ровно, без рывков, как если бы кто-то внизу взял платформу в управление и решил не ронять ее, а доставить.

- Тормоза? - спросил Хаметов.

- Не наши, - сказала Дина.

- А чьи?

- Сейчас выясним. Если переживем.

Ровная скорость дала людям возможность пошевелиться. Это было похоже на милость палача, который разрешил осужденному поправить воротник.

Федорчук, молчавший с самого срыва, прижал к себе сорвавшийся ящик с сухими пакетами и показал Лее два пальца: жив. Лея кивнула. Потом указала на "Декана".

У "Декана" задняя нога застряла между двумя ребрами настила. Машина держалась на трех опорах, но четвертая дергалась, пытаясь выполнить программу стабилизации. Каждый рывок шел в платформу. Каждый рывок слегка разворачивал тележку.

- Заглушить привод! - сказала Дина.

- Под корпус лезть надо, - ответила Лея.

- Не ты.

Лея уже двигалась.

Дина дернулась к ней, но Вальц схватил Дину за рукав. Не потому что имел право. Потому что иначе она встала бы в полный рост в тот момент, когда лифт входил в очередной участок разгона.

Дина ударила его взглядом.

- Руку.

Он отпустил.

Слишком поздно. Лея уже была под боком "Декана". Она легла на спину, уперлась ботинком в ребро, вытянула руку к сервисному разъему. Мул дернулся. Его металлическое бедро прошло у нее над лицом.

Вальц увидел, как Дина сжала зубы.

Это была не ревность. Ревность требует времени, свободного дыхания и некоторой уверенности в завтрашнем дне. Здесь было другое: ярость на порядок вещей. Лея рисковала, Вальц оказался ближе к ремню, Дина не могла одновременно быть у пульта, у Леи и у всех остальных. Мир снова плохо распределил обязанности.

- Держи ее! - сказала Дина Вальцу.

- Чем?

- Собой!

Разум возразил, что собой Вальц обычно держал только обстоятельства, да и то недолго. Тело уже поползло.

Он добрался до Леи, пропустил ремень под ее плечом, завел за ребро, но в этот момент лифт вошел в новый разгон.

Не рывок. Не провал.

Разгон.

Платформа пошла вниз быстрее. Направляющие стали серыми лентами. Воздух ударил в уши. Глаза заболели от мелькания стен. В груди появилась пустая тяжесть, как перед падением во сне, только сон не собирался просыпаться.

Лею потянуло из-под "Декана". Ее пальцы соскочили с разъема. Вальц вцепился в ремень двумя руками. Ремень пошел по ладоням, сдирая кожу. Он почувствовал не боль даже, а горячую линию. Лея ударилась плечом о край настила и почти вылетела из-под корпуса.

Дина бросила пульт.

Она не должна была.

Она бросила.

За два движения она оказалась рядом, упала животом на ребро, схватила Вальца за пояс, а другой рукой вцепилась в ферму. Цепь снова замкнулась. Дина держала Вальца. Вальц держал Лею. Лея одной рукой удерживала ремень, другой снова нашла разъем.

- Сейчас! - сказала Лея.

Это слово было длинным для такой скорости.

Она ударила кулаком по сервисной защелке.

"Декан" дернулся всем корпусом, как обиженный зверь, потом его задняя нога отключилась и повисла. Платформа перестала получать удары. Тележка успокоилась на ремнях.

Лея вылезла из-под мула. Вальц тянул ее к себе. Дина тянула его. Секунду они оказались слишком близко: три лица, три чужих дыхания, три разных ненависти, не успевшие надеть приличный вид.

Лея оттолкнула Вальца локтем.

- Живой?

- Я?

- Не льсти себе.

Она перекатилась к "Декану" и хлопнула его по корпусу. Мул мигнул аварийным огнем.

Дина вернулась к пульту. На лице у нее была царапина, тонкая, от скулы к уху. Кровь шла ровной линией. Вальц заметил, что ему хочется стереть ее пальцем. Потом понял, что у него пальцы в крови, своей и не только, и это желание стало глупее обычного.

- Все по местам, - сказала Дина.

Никто не спросил, где места. Место было там, где тебя не убьет немедленно.

Вальц лег на шпангоут грузовой ладьи, обхватил его локтем и попытался считать. Не уровни, не секунды. Считать было старым способом не сойти с ума. Когда-то, в первой работе, еще до его славной карьеры человека, который продавал станционные щели как личную недвижимость, он принимал списанные ящики на складе. Старший нормировщик Фролов учил его: если конвейер пошел быстрее, не смотри на всю ленту. Смотри на один ящик. Поймал номер, поставил метку, следующий. Человек не создан для потока. Человек создан для ближайшего предмета.

Сейчас ближайшим предметом была рука Леи на ребре пола.

Вальц смотрел на ее пальцы. На сбитые костяшки. На короткий ноготь, сломанный до крови. На тонкую линию смазки от большого пальца к запястью. Рука лежала рядом с его рукой, не касаясь. Между ними было два сантиметра железа и несколько глав взаимных обвинений.

Лифт снова ударил тормозами.

На этот раз с такой силой, что головы у всех клюнули вперед. Тросы натянулись. Где-то сверху пошел тяжелый, длинный скрежет. Платформа задрожала частой дрожью. Ремни на тележках запели. У охранника из носа пошла кровь.

- Тормозной башмак! - крикнула Дина.

- Держит? - Сыромятов поднял голову.

- Ест направляющую!

- Что значит "ест"?

- Значит, скоро нажрется!

Руденко пополз к пульту.

Сыромятов тут же наставил на него пистолет.

- Назад.

- Я знаю этот блок!

- У нас у всех есть таланты.

- Если не сбросить давление, нас развернет!

Дина бросила:

- Пусть смотрит. Руками не трогать.

Руденко добрался до пульта на расстояние вытянутой шеи, как арестант, которому разрешили читать меню, но запретили есть. Он посмотрел на шкалы. На старые лампы. На рычаги. На обрывки маркировки.

Его лицо стало плохим.

Не испуганным. Испуг был бы понятнее. Оно стало лицом человека, который узнал старую подпись на собственном приговоре.

- Гидроблок не отвечает, - сказал он.

Дина повернула один тумблер. Второй. Ничего.

- Дублирующий?

- В нижнем контуре.

- То есть не здесь.

- Да.

- Польза от вас растет.

Скрежет усилился. Платформа пошла боком, совсем немного, но все сразу почувствовали. Вес сместился. Тележки потянуло к правому борту. "Печень" завизжала сервоприводами и легла на корпус, стараясь стать ниже.

Хаметов добрался до баллонов, обнял их обеими руками, будто это были дети, которых он признавал более разумными, чем взрослых.

- Крепеж правого борта! - сказал Федорчук.

Он показал на стяжку, которая медленно сползала по ферме. Не рвалась. Сползала. Это было хуже. Рванувшее можно заменить. Сползающее заставляет смотреть, как оно думает.

До стяжки было три метра. На нормальном полу - ничего. На этой платформе - отдельная биография.

Лея двинулась первой.

Дина увидела. Вальц тоже.

- Нет, - сказала Дина.

Лея не остановилась.

Она не спорила, потому что спор требует признать, что приказ существует. Она просто поползла. Низко. По ребрам. Ладонями вперед. Лифт дрожал, и каждое ребро било ей под грудь. Вальц понял, что она идет не потому, что бесстрашная. Бесстрашных людей он знал по рынку: они обычно первыми прятались за чужую спину. Лея боялась. Именно поэтому двигалась правильно.

Дина отстегнула свой страховочный конец и кинула его Вальцу.

- К ней.

Вальц поймал.

- Почему я?

- Потому что ты уже там глазами.

Это было сказано без жалости и без времени на спор.

Вальц пополз за Леей.

Скорость стала личной.

До этого лифт падал вообще. Теперь он падал специально под Вальцем. Каждое ребро уходило назад. Каждая щель открывала черноту. Каждый сантиметр пути давался как сделка с рукой, коленом, плечом, зубами. Он не мог обмануть платформу, уговорить ее, предложить процент, пообещать доступ к складу или договориться через знакомого. Железу было все равно.

Это унижало.

Гравитация оказалась первой инстанцией на Мельхиоре, у которой нельзя было купить очередь.

Лея добралась до стяжки. Потянулась. Пальцы не доставали.

- Еще! - крикнул Вальц.

- Сама знаю!

Платформу снова повело. Лея скользнула к борту.

Вальц бросился вперед всем телом. Не красиво. Не вовремя. Он ударился подбородком о ребро, увидел искры, поймал Лею за поясную петлю и дернул назад. Петля затрещала.

Лея развернулась и ударила его по руке.

- Не туда!

Он понял. Она не падала. Она тянулась к стяжке.

Он мешал.

Стыд опять опередил мысль. Вальц перехватил ее ниже, за бедро, уперся ногами в ребро и толкнул вперед. Лея вытянулась, как человек над пропастью, и схватила сползающую пряжку.

- Держу!

Дина сзади выбрала слабину страховки. Вальца дернуло за пояс. Он держал Лею. Дина держала его. Лея держала весь правый борт.

Опять цепь.

На этот раз Лея не видела Вальца. Дина не видела Леи. Вальц видел обеих частями: пальцы Леи на пряжке, ботинок Дины на ребре, ремень между ними, темноту под платформой. Он вдруг понял, что никакого треугольника нет. Есть ломаная линия, по которой жизнь передается как тяжелый, неудобный груз.

- Затягивай! - сказала Дина.

- Не могу!

- Вальц!

Он полез к пряжке. Лея держала ее двумя руками. Его пальцы вошли между ее пальцами не потому, что так бывает в романах, а потому что иначе не пролезали к зубчатому язычку. Она не отдернулась. Только выругалась ему в лицо.

- Быстрее.

- Я стараюсь.

- Плохо.

- Это мой стиль.

Дина дернула страховку так, что оба чуть не ударились лбами о ферму.

- Молчать!

Вальц защелкнул язычок.

Стяжка села.

Правая тележка перестала ползти.

Лифт тут же сорвался с тормозного участка.

Новый провал был длиннее предыдущих.

Тела поднялись над настилом, насколько позволяли ремни и страх. У Вальца оторвались колени. Лея ударилась плечом о него. Дина, вытянутая страховкой, повисла между пультом и фермой, как человек, которого станция решила проверить на соответствие должности. Хаметов обнял баллоны еще крепче. Руденко вцепился в стойку и смотрел вниз, хотя вниз смотреть было нельзя.

Нельзя было потому, что там ничего не было.

Просто черная вертикаль, где свет дробился о пыль и уходил. Вальц увидел боковую площадку, она пролетела мимо слишком быстро: желтая рама, сорванный поручень, табличка без слов, круглая тень от старого оборудования. Потом еще одну. Потом третью. Лифт набирал скорость.

Ускорение не звучало как в кино. Оно не кричало. Оно отнимало у человека лишние мысли. Сначала уходили длинные фразы. Потом причины. Потом гордость. Потом оставались руки, ремни, воздух и необходимость не умереть нелепо.

- Тросы! - крикнул Федорчук.

Один из боковых тросов шел неровно. Не рвался, но плясал в ролике, выбивая мелкую металлическую пыль. Если его закусит, платформу развернет. Если развернет, тележки пойдут в борт. Если тележки пойдут в борт, баллоны станут снарядами. Если баллоны станут снарядами, дальше считать будет некому.

Дина увидела. Секунду она смотрела на пульт. Потом на трос. Потом на Вальца.

Он ненавидел этот взгляд. В нем было слишком много доверия для человека, которого еще вчера стоило держать под надзором.

- Что? - спросил он.

- Ролик надо сбить в паз.

- Чем?

Дина протянула ему короткую монтажную штангу.

- Благословением.

Лея хрипло засмеялась. Один раз. Без радости.

Вальц взял штангу.

До ролика надо было добраться по боковой ферме. Ферма шла вдоль края платформы. За ней была шахта. Пол рядом с ней держался на честном слове, а честное слово в этой группе пользовалось ограниченным доверием.

- Я пойду, - сказала Лея.

- Нет, - сказала Дина.

- Я легче.

- Ты нужна у тележек.

- Он сорвется.

- Тогда держи его.

Все трое поняли, что сказано. Снова без объяснений.

Лея подползла к страховочному узлу и пристегнула ремень Вальца к своей линии. Дина добавила свой конец. Получилась короткая жесткая связка. Если Вальц улетит, он дернет Лею. Если Лея не удержит, Дина поймает обоих. Если Дина не поймает, Сыромятов потом напишет очень краткий отчет.

- Не геройствуй, - сказала Лея.

- Я иду бить железку палкой на падающем лифте. Поздно.

Она затянула пряжку так, что у него хрустнуло в пояснице.

- Не красиво геройствуй.

Дина коснулась его плеча. На долю секунды. Проверила крепление. Или сказала что-то рукой. Он не стал выяснять. Это могло испортить единственную хорошую секунду за последние минуты.

Вальц пополз.

Ферма тряслась. Пальцы скользили по старой краске. Штанга мешала, цеплялась, била по локтю. Он пытался смотреть только вперед, но боковое зрение все равно видело шахту. Там летели уровни. Линии. Стены. Черные отверстия боковых ходов. Иногда казалось, что в одном из них стоит человек. Но лифт был слишком быстр для людей. Он был слишком быстр даже для страха: страх догонял его рывками.

Вальц добрался до ролика.

Трос бился в металлической щеке, как жила. Нужно было ударить не сильно, а точно. Сильно можно было выбить весь узел. Точно Вальц не любил. Точность плохо сочеталась с его профессией: там чаще помогали обаяние, наглость и способность первым занять проход.

Он вспомнил не склад, не рынок, не чьи-то деньги.

Он вспомнил старую учебную демонстрацию в детском блоке, куда однажды занес коробки со списанными фильтрами еще помощником складского нормировщика. Техник с усами, которого дети называли Дядя Тормоз, ставил на стол игрушечную платформу и маленьких человечков из гаек. Потом дергал платформу вниз, гайки летели во все стороны, дети смеялись. Дядя Тормоз говорил: "Смеяться можно. Падать нельзя. Если платформа пошла, становись низко, держи ребро, думай коротко. Длинная мысль падает первой".

Тогда Вальц смеялся громче всех. Потом украл одну гайку и обменял на сладкую таблетку.

Теперь ему очень нужна была та гайка. Не сама. Та точность, с которой Дядя Тормоз ставил ее на платформу.

Вальц ударил.

Плохо. Штанга отскочила, ударила его в плечо. Трос дернулся сильнее.

- Еще! - крикнула Дина.

Спасибо, подумал Вальц. Без вас бы решил написать мемуары. Он ударил второй раз.

Ролик встал на край паза. Платформа дернулась. Вальц сорвался одной ногой. Шахта сразу потянула за ботинок, за колено, за все его прошлое. Лея сзади рванула страховку. Ремень ударил его под ребра. Дина выбрала слабину. Сыромятов добавил свою руку на линию, не говоря ни слова.

Вальц повис боком. Лицом к стене шахты.

Стенка неслась вверх. Или он вниз. Разницы не было, кроме философской, а философия не держала ремни.

- Бей! - закричала Лея.

Он не мог. Правая рука держала штангу. Левая висела на ферме. Ноги не имели политического представительства.

Лея потянула еще. Не мягко. Так, что ремень чуть не сломал ему ребро. Этого хватило, чтобы Вальц уперся коленом в боковую перемычку.

Он ударил третий раз. Ролик сел в паз. Трос стал ровным.

На секунду все стало почти правильно. Потом отказали тормоза.

Это было видно по Дине. Она не сказала. Она просто перестала ругаться. Плохой признак.

Рычаг под ее рукой провалился. Шкала дернулась к красной зоне. Старые лампы, которые до этого изображали работу, погасли разом. Лифт, освобожденный от последнего приличия, пошел вниз с настоящей скоростью.

Теперь шахта не летела. Она стала сплошной стеной. Маркировки превратились в полосы. Свет вытягивался. Воздух бил так, что слезились глаза. Платформу прижимало к направляющим, потом отпускало, потом снова прижимало. У Вальца зубы стукнули друг о друга.

- Ручной! - сказала Дина.

Хаметов, Федорчук и Сыромятов одновременно поползли к большой тормозной балке. Это была железная дуга вдоль правого борта, соединенная с механическим приводом. По инструкции, наверное, ее тянули двое спокойных людей в касках, находясь на остановленной платформе и испытывая умеренное уважение к технике. Здесь ее должны были тянуть четверо, на летящем вниз полу, с тележками, мулами и Руденко в качестве сомнительного украшения.

- Все, кто может! - крикнула Дина.

Могли не все. Но поползли все. Даже Руденко.

Сыромятов хотел оттолкнуть его, потом увидел скорость за бортом и не стал. Сейчас прошлые должности отменялись. Остались килограммы. Руденко имел килограммы и руки.

Они навалились на балку.

Ничего.

- Еще!

Балка не двигалась.

Вальц, только что втянутый обратно на платформу, полз к ним, волоча штангу. Плечо горело. Ребра горели. Ладони уже не горели, потому что перешли в отдельный вид погоды.

Лея схватила его за куртку.

- Куда?

- Туда.

- Ты сейчас сдохнешь красиво.

- Мне сказали не красиво.

Она не отпустила.

Вместо этого поползла рядом.

Дина увидела. На лице у нее мелькнуло что-то короткое и злое. Не против Леи. Не против Вальца. Против того, что в мире снова пришлось выбирать не между хорошим и плохим, а между плохим и тем, что уже началось.

Они добрались до балки.

Семь человек и один арестованный навалились на старый ручной тормоз.

- На счет! - сказал Сыромятов.

- Некогда! - сказала Дина.

И они потянули без счета. Балка сначала не поверила. Потом пошла.

Медленно. Миллиметр. Еще.

Вальц чувствовал, как чужие тела работают рядом. Хаметов рычал без слов. Федорчук тянул с таким лицом, будто вырывал дверь из горящего дома. Сыромятов матерился короткими ударами. Руденко держался зубами за собственное достоинство и руками за балку. Лея уперлась плечом под локоть Вальца, не давая ему сорваться. Дина с другой стороны нажимала всем корпусом и прижимала его к металлу, потому что иначе он бы съехал.

Он оказался между ними. Не как предмет желания. Как распорка.

Лея давила слева. Дина справа. Между ними Вальц впервые за долгое время приносил пользу просто тем, что не ломался.

Балка пошла еще. Снизу ударило встречное торможение. Лифт не замедлился. Он взбесился.

Платформу затрясло так, что в глазах пошли темные пятна. Тормозные колодки схватили направляющие, сорвались, схватили снова. Металл начал стираться, и запах железной пыли забил рот. Один баллон вырвало из крепления на палец, потом ремень удержал. "Печень" протащило по настилу, но она уперлась всеми ногами и стала похожа на живую скобу.

Сначала показалось, что они остановились. Потом оказалось, что это была только первая пощечина.

Платформа врезалась в приемный тормозной узел. Людей кинуло вперед. Ремни остановили тела и попытались вынуть из них кости. Баллоны рванулись в креплениях. "Декан" упал на бок. "Печень" прошла на коленях полметра, оставив на настиле четыре яркие полосы.

Лифт отскочил. Еще удар. Ниже. Жестче. Третий удар пришел не снизу, а сбоку. Платформу довернуло к стене. Ферма с визгом прошла по направляющей. Охранник, тот самый с кровью из носа, сорвался с ребра, и Сыромятов поймал его за разгрузку в последний момент. Оба рухнули на настил.

Четвертый удар был коротким. Пятый оказался остановкой.

Не полной тишиной. Тишины не было. Была дрожь металла, сипение людей, скрежет успокаивающихся тросов, чей-то хрип, плевок, удар упавшей гайки и тяжелый, тупой стук сердца в ушах.

Но падение кончилось. Некоторое время никто не поверил.

Потом Хаметов выдохнул:

- Все?

Никто не ответил.

Он повернул голову и его вырвало между двумя ребрами настила. Аккуратно, почти служебно. Человек водного хозяйства даже в этом деле выбрал место, где не испортит баллоны.

Охранник сидел на полу, прижимая рукав к носу. Федорчук лежал на боку и смотрел в одну точку. Сыромятов пытался встать, но колено не сразу признало командование. Руденко прижался лбом к стойке, пальцы у него дрожали так сильно, что браслет постукивал по металлу.

Лея сидела, опершись спиной о тележку. Ее глаза были открыты, но смотрела она не на людей, а куда-то в середину только что пережитого. На руке у нее кровь смешалась со смазкой. Она пыталась снять перчатку зубами и не попадала.

Вальц потянулся помочь. Она ударила его по руке. Слабо. Без настоящей злости. Автоматически. Он убрал руку.

Дина стояла на коленях у пульта. То есть не стояла. Держалась. Лицо у нее было белое, царапина стала шире, губы разбиты. Она смотрела на фиксатор, который ушел вниз до конца.

- Перекличка, - сказал Сыромятов.

Голос был низким, сорванным, но командным.

Фамилии пошли одна за другой. Дина. Хаметов. Федорчук. Лея. Вальц. Руденко. Два охранника.

Сыромятов считал по лицам, потому что голосам верить было трудно. У одного охранника временно не было слуха: он смотрел на капитана и отвечал только после того, как тот показывал пальцами. Федорчук поднялся, сделал два шага, сел обратно и сказал:

- Нормально.

Все посмотрели на него.

- Почти, - добавил он.

"Декан" лежал на боку. Отключенная нога дергалась мелко, как у человека после слишком долгого бега. "Печень" стояла на коленях и не желала вставать. На ее корпусе появилась новая вмятина в форме станции "Покойный Рудокоп": неопределенная, но глубокая.

- Мулы? - спросила Дина.

Михейч наверху, если бы услышал, оценил бы порядок вопросов.

Лея подползла к "Декану", проверила сервисный блок, потрогала корпус, потом подняла большой палец. Не бодро. Просто сообщила: пока не труп.

Федорчук занялся "Печенью". Робот после третьего удара согласился подняться, но сделал это с выражением машины, которая теперь имеет право на отдельную комнату и отпуск.

Хаметов проверял баллоны. Он делал это с такой нежностью, какую на станции редко проявляли к людям и почти никогда к документам. Один вентиль был погнут. Два крепления требовали замены. Один шланг пережат. Воздух не ушел.

- Будем жить, - сказал он.

- Это приказ? - спросил Вальц.

Хаметов посмотрел на него пустыми после спуска глазами.

- Это недоработка обстоятельств.

Сыромятов подошел к краю платформы. Лифт застрял не у нормального причального уровня, а чуть ниже. Приемный карман был справа, за перекошенной рамой. До него оставалось меньше двух метров по вертикали и около трех по горизонтали. Между платформой и площадкой чернела щель. В щели уходили вниз остатки шахты.

Площадка выглядела старой, но целой. Металлический настил, стеновая рама, рельсовая линия, обрубленные кабели, низкий проход дальше. Над проходом сохранилась белая полоса с облупившейся надписью. Видно было только конец: "...ЕМНЫЙ УРОВЕНЬ".

Ниже в темноте что-то осыпалось. Все замолчали.

Вальц понял, что у него дрожат руки. Не красиво, не драматично. Просто дрожат. Он сжал пальцы, но дрожь перешла в локти. После такой скорости тело продолжало падать внутри, даже когда пол уже стоял.

Руденко первым нарушил молчание:

- Это нижний приемный карман. Дальше должен быть транспортный рукав к базе.

Рукав ждал. Он был широким, низким и неприятно пустым. Слева уходили рельсы, справа стояли грузовые карманы. Потолок держали мощные балки, обшитые темными панелями. Стены были из старого бетона с металлическими вставками, местами покрытые белесой минеральной коркой, но без того живого блеска, которого все ждали и боялись. Пол был исцарапан следами давних тележек. На стене висел разбитый экран. Под ним сохранилась надпись: "Прием состава. Автоматическая сверка отключена".

Слово "состав" здесь выглядело обидно. Они действительно напоминали состав: люди, роботы, тележки, баллоны, арестованный, долги, кровь, неполные объяснения.

Сыромятов выставил охранников по краям. Один все еще плохо слышал и выполнял команды по жестам. Федорчук проверял "Декана". Лея помогала ему, хотя рука у нее дрожала. Хаметов сидел у тележек и пересчитывал воздух, как бухгалтер после ограбления. Руденко стоял возле стены и смотрел на старую надпись.

- Что дальше? - спросил Сыромятов.

Руденко провел языком по разбитой губе.

- Транспортный рукав. Потом внешний периметр базы.

- Сколько?

- Не знаю.

Сыромятов поднял пистолет.

- Плохо слышу после спуска. Повтори увереннее.

- Я не знаю, - сказал Руденко. - Карты здесь могли не совпадать еще тогда. После изоляции тем более. Но направление там.

Он показал на низкий проход за рельсовым карманом.

Проход был темный. Не черный, как шахта. Другой. Шахта была пустотой. Этот проход был местом, куда что-то можно было положить и забыть. Или кого-то.

Над проходом висела табличка. Половина букв стерлась. Читалось:

...СП. N 4. СЛУЖЕБНЫЙ РУКАВ. ДОПУСК ПО СТАТ...

Дальше краска ушла.

Вальц смотрел на слово "стат..." и чувствовал, как усталость внутри становится холоднее. Статус. Допуск. Старые любимые слова станции. Наверху они значили кабинет, подпись, пропуск, очередь, чью-то мелкую власть. Здесь, после лифта, эти слова стояли у входа как зубы.

Дина подошла к нему.

- Ребра?

- Есть.

- Я спрашиваю, целы?

- Насколько знаю.

Она кивнула. Потом протянула ему маленький моток гермоленты.

- Ладони.

Он посмотрел на руки. Кожа на ладонях была сорвана полосами. Он почему-то не заметил.

- Потом.

- Сейчас.

Она не стала сама мотать. Просто сунула моток ему в грудь и ушла к пульту нижнего уровня, где уже не было никакого пульта, только гнездо и три оборванных провода.

Лея прошла мимо. Остановилась. Взяла моток из его рук, оторвала кусок зубами и грубо, слишком туго, замотала ему правую ладонь.

- Ай.

- Значит, живой, - сказала она.

- Вы сговорились?

- Не надейся.

Она замотала вторую. На этот раз чуть мягче. Или у него уже кончились нервы.

Дина видела это. Конечно, видела. Но не подошла. Только проверила свой фонарь, поправила ремень и сказала всей группе:

- Пять минут. Пьем по глотку. Проверяем крепления. Потом двигаемся.

- Может, десять? - спросил Хаметов.

Дина посмотрела на лифт, застрявший ниже площадки.

- Он уже взял лишнее.

Пять минут оказались страннее спуска.

Во время падения все были заняты. После остановки в людей начал возвращаться организм. У одного охранника тряслись губы. Федорчук сидел, закрыв глаза, и дышал на четыре счета, как учили когда-то на аварийных тренировках. Хаметов пил один глоток так долго, будто заключал договор с водой. Руденко не пил. Он смотрел на проход.

Вальц сел спиной к стене. Стена была холодная. Хорошо. Холод хотя бы не требовал объяснений.

Он думал, что после такого должен прийти большой вывод. Что жизнь коротка, люди сложны, он был не прав, теперь все иначе. Но голова не выдавала крупных мыслей. Только мелкие.

Не отпускать ремень. Не смотреть вниз. Не шутить, когда человеку больно.

Если Лея лезет первой, это не всегда глупость. Если Дина молчит, это не значит, что она не решила. Если железо пошло, договариваться поздно.

Это были не мысли для мемуаров. Скорее инструкции для того, кто все еще претендовал прожить следующие двадцать минут.

Сыромятов дал знак вставать.

Через двадцать метров Вальц увидел на стене детский рисунок. Старый, почти стертый, нанесенный не краской даже, а чем-то темным. Круглая голова, четыре палки, рядом квадрат с колесами. Под рисунком коряво: "ПАПА ВНИЗ".

Он остановился.

- Что? - спросила Дина.

Он показал.

Лея подошла ближе. Посмотрела. Ничего не сказала.

Руденко сказал:

- Здесь был семейный приемный день. До изоляции. Работникам иногда разрешали показывать нижний транспортный контур детям. До первой глубокой зоны, не дальше.

- Очень своевременная информация, - сказал Сыромятов.

Дальше проход расширился. Слева стояли три грузовых кармана. В первом лежала сломанная каска. Во втором - ящик без крышки, пустой. В третьем - старый подъемный захват, покрытый пылью. На стене висела табличка с графиком смен. Бумага под пластиком пожелтела, но строки читались:

Смена А. Прием бурового блока.

Смена Б. Перенос бытового контейнера.

Смена В. Санитарная проверка. Не начинать без Ковальчука.

Последняя строка была зачеркнута от руки. Под ней кто-то написал: "Ковальчука больше нет".

- Старший у нас кто? - спросил Вальц.

Руденко остановился у зачеркнутой строки.

- Санитарный контур должен быть перед базой.

- Контур живой? - спросил Сыромятов.

- Не знаю. Столько лет прошло.

Вальц посмотрел на Руденко. Тот был бледен, но собран. После спуска в нем что-то обвалилось, но не исчезло. Корпоративный человек, сброшенный с высоты, все равно искал протокол. Может быть, потому что без протокола он оставался просто Климом Петровичем в чужой рубашке и с разбитой губой. А это, видимо, было страшнее нижнего уровня.

Проход сделал поворот.

Впереди показалась широкая дверь. Не герметичная еще, не главная. Служебная. Две створки, ручной привод, над ними длинное мертвое стекло наблюдательного окна. На стекле изнутри были следы ладоней.

Много.

Не кровавых. Не эффектных. Просто следы. Как будто люди там когда-то толпились и стучали, просили открыть, или наоборот держали дверь закрытой изнутри. Пыль сохранила их лучше, чем станция сохранила отчеты.

Лея подошла первой и подняла фонарь.

- Не нравится.

- Коротко и научно, - сказал Вальц.

Дина осмотрела привод.

- Открывается вручную.

Федорчук и Хаметов встали у колеса привода. Дина проверила зазор. Лея отошла к "Декану". Вальц оказался рядом с Руденко.

Руденко тихо сказал:

- За этой дверью начинается старый рукав.

- И что он любит?

- Порядок.

- Тогда мы ему не понравимся.

Руденко посмотрел на него.

- Там могли сохраниться автоматические запросы.

- Какие?

- Допуск. Назначение груза. Состояние состава.

- И что отвечать?

Руденко усмехнулся одним уголком разбитого рта.

- Вы же специалист по проходам.

Вальц почувствовал злость. Чистую, хорошую, почти бодрящую. Руденко пытался вернуть его в старую роль, как суют человеку в руку грязный инструмент: бери, ты же умеешь. И хуже всего было то, что инструмент мог понадобиться.

- Я специалист по людям, - сказал Вальц. - А дверь, надеюсь, без души.

Колесо привода пошло.

Створки расходились тяжело, с остановками. За ними открылся не зал и не база. Только следующий отрезок пути. Узкий транспортный рукав, уходящий вперед под небольшим уклоном. На полу рельс. По стенам старые крепления. Вдали, очень далеко, виднелся слабый прямоугольник другого проема.

И на полу у самой двери лежал предмет.

Небольшой. Плоский. Прямоугольный. Как табличка или крышка от старого блока. Дина подняла его штангой, перевернула.

На металлической пластине была выбита надпись:

ЭКСП. N 4. ОПЕРАТОРСКИЙ ДОПУСК. БИОСТАТУС ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ. НЕ ВЫНОСИТЬ В ЖИЛОЙ КОНТУР.

Все молчали. Вальц почувствовал, как после падения внутри снова начинается движение вниз. Уже без лифта.

Лея посмотрела на Руденко.

- Что значит промежуточный?

Руденко открыл рот. Не ответил.

Первыми пошли люди с оружием. Сыромятов вошел вместе с ними, чуть сбоку, не впереди красивой фигурой начальника, а там, где было удобнее стрелять и падать. Охранники двигались медленно, зло и очень бедно: без героической слаженности учебных роликов, зато с настоящей осторожностью людей, которые уже видели, как быстро железный порядок превращается в мясную очередь.

За дверью не было никого.

Ни людей, которые должны были оставить эти ладони на стекле. Ни тел. Ни обрывков одежды. Ни сухой россыпи костей, которую все ожидали увидеть и которой каждый заранее боялся. Не было даже того мелкого человеческого мусора, который остается после любой беды: пуговиц, сломанного фильтра, стельки, ключа на кольце, помятой записки, чужого ногтя в щели. Пол лежал под ровным слоем старой пыли, нетронутый настолько, что это выглядело не чистотой, а вычитанием. Как будто из места вынули людей вместе с последствиями их присутствия, но забыли стереть просьбу, оставленную руками на стекле.

Сыромятов прошел еще три шага и остановился. Охранник у левой стены проверил первый боковой карман, другой заглянул под низкую стойку. Ничего не ответило им ни движением, ни голосом. Вальц сначала смотрел внутрь, на пустоту, потом перевел взгляд на само стекло.

Отпечатки были не случайными пятнами. На пыли и старом налете проступали ладони разных размеров: широкие рабочие, узкие, почти детские, с длинными пальцами, с короткими, с грубыми подушечками, с ровными ногтевыми дугами. Некоторые лежали поверх других. Одни были распластаны целиком, будто человек давил всей ладонью. Другие касались стекла кончиками пальцев, осторожно, как проверяют температуру стены.

- Не лапы, - сказал Вальц наконец.

Дина посмотрела на него.

- Что?

Вальц показал на нижнюю группу отпечатков, потом на верхнюю, где несколько ладоней будто тянулись к одной и той же точке над замком.

- Все пальцы анатомически верные.

Сыромятов вернулся к стеклу, не опуская оружия.

- Вывод?

Вальц еще раз посмотрел на отпечатки. На одинаковую высоту нескольких ладоней. На то, как пальцы не скользили вниз, не царапали, не рвали пыль, а стояли ровно, терпеливо, почти дисциплинированно. Люди за стеклом не били его в панике. Или били не так, как бьют, когда умирают рядом с дверью. Они прижимали руки к окну, будто ждали проверки, показывали себя, просили признать их тем, чем они уже, возможно, перестали быть.

- Они не ушли отсюда сразу, - сказал он. - Они стояли у двери. Долго. И знали, что с той стороны кто-то должен смотреть.

В глубине коридора белый свет коротко мигнул и снова выровнялся.

Сыромятов сказал:

- Идем дальше. Медленно.

Рапорт X-21407

- Подтвержденный статус: группа после несанкционированного скоростного спуска достигла нижнего приемного уровня; перекличка полная, движение продолжено в сторону старого транспортного рукава.

- Выведено из строя / повреждено / израсходовано: СГЛ-2 остановлен ниже штатного приемного уровня и не считается надежным обратным маршрутом. Повреждены тормозной узел, направляющие, крепления тележек, один вентиль, один шланг, корпус "Печени", ходовой узел "Декана"; утрата воздуха из баллонов не подтверждена, но грузоподъемность и темп движения группы снижены.

- Угроза: нижний контур предъявил категорию "БИОСТАТУС ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ". За первой дверью служебного рукава не обнаружены люди, тела или бытовые следы, при наличии множественных человечески верных отпечатков ладоней на стекле. Признаки указывают на старую процедуру биологического допуска или удержания персонала, характер неизвестен.

Отличившиеся лица:

- Дина Рогова, техник воздушного контура: удержала управление группой на падающей платформе;

- Леонид Вальц, временный консультант по неофициальным коммуникациям и аварийным маршрутам: удержал Лею и тележку при срыве;

- Лея, ремонтница бригады Хмеля: остановила опасное смещение тележки "Декана", отключила его проблемный привод под угрозой травмы.

- Сыромятов, командир охраны в составе экспедиции: сохранил порядок переклички и вооруженного входа; удержал сорвавшегося охранника при ударе платформы; ограничил действия Руденко без потери его технических сведений.

Резюме

Экспедиция сохранила состав и основное снаряжение, но заплатила за спуск повреждением СГЛ-2, частичной потерей надежности мулов и травматизацией группы. Нижний приемный уровень подтвержден как действующий след старой инфраструктуры экспедиции N 4, а не как пустой тоннель. Обратный маршрут через лифт считать сомнительным до осмотра.

Приоритеты: минимизировать нагрузку на "Декана", беречь баллоны, проверить служебный рукав без расхождения группы и уточнить значение статуса "полужизнь"/"биостатус промежуточный" до выхода к базе.