За Пределами Дао: Исток Трёх Путей

Глава 1 Пробуждения в лесу

В начале книги вы встретите множество подробностей о мире и его окружении.

Они могут показаться тяжёлыми, но это не случайность. Это нужно вам — чтобы вы смогли не просто прочитать, а почувствовать дыхание этого мира, прожить его вместе с героем.

Постепенно, шаг за шагом, эти подробности будут уходить в тень.

Мир уже будет знаком вам, и тогда всё внимание обратится к пути героя — к его боли, к его борьбе, к его жертвам.

Знайте: в этой истории нет лёгких побед.

Каждый шаг героя добыт кровью и слезами, каждое дыхание оплачено страданием.

И если вы пойдёте с ним до конца, то тоже почувствуете — зачем человек стремится к бессмертию.

И есть лёгкие победы то по сюжету романа почувствуете что это не лёгкая победа.

-------------------------------------------------------------------------------------

В глубине леса, где древние деревья вздымали свои стволы так высоко, что кроны их почти скрывались в дымке небес, у самого основания одного из таких исполинов лежал мальчик. Его тело было неподвижно, дыхание едва заметно, и если бы не слабое колебание груди, его легко можно было бы принят за безжизненного. Это был Лу Чаншэн. ‎ ‎Он казался ребёнком лет шести или семи. Даже в бессознательном состоянии его лицо выделялось мягкими, чистыми линиями, будто природа вложила особую заботу в его создание. Чёткий овал лица, ровные брови и прямой, ещё детский, но удивительно изящный нос придавали ему черты утончённой красоты. Та красота не была громкой или вызывающей, она была спокойной, естественной — такой, какая присуща людям, которых сразу хочется рассматривать дольше обычного. ‎ ‎Но всё это гармоничное впечатление разрушала его одежда. Когда-то, возможно, она принадлежала ребёнку из хорошей семьи — ткань была явно не деревенской грубой выделки. Однако сейчас всё превратилось в лохмотья: рукава были разорваны, края висели жалкими тряпками, на груди зияли прорехи. Ткань местами почернела от грязи и засохшей крови. Было непонятно, то ли зверь драл его когтями, то ли сама земля отняла у него последние силы, когда он брёл по этой чаще. ‎ ‎Его волосы, густые и чёрные, словно ночное перо ворона, сейчас свалялись в грязные пряди. Они прилипли к вискам и лбу, скрывая часть лица. Если бы кто-то увидел его со стороны, то мог бы подумать, что перед ним не наследник рода или ученик мастера, а бродяжка, потерянный и забытый. ‎ ‎Тишина леса окутывала мальчика, словно наблюдала за ним. Нигде не слышалось привычного весёлого щебета птиц. Лишь редкие отголоски — далёкий крик какой-то невидимой твари или шелест листьев на ветру. В этой тишине не было уюта — в ней ощущалась настороженность, будто сам лес ждал, что ребёнок вот-вот откроет глаза. ‎ ‎И Лу Чаншэн действительно начал приходить в себя. ‎ ‎Сначала это был лёгкий вздох, потом дрожь ресниц. Тьма, в которой он плыл, постепенно редела, превращаясь в вязкий полумрак. Сознание возвращалось рывками: вспышка — и пустота, обрывок ощущения — и снова тьма. Наконец он с усилием распахнул веки. ‎ ‎Мир встретил его размытыми, зыбкими очертаниями. Над ним — ветви гигантского дерева, переплетённые так густо, что сквозь них пробивались лишь редкие полосы света. Эти полосы ложились на землю холодными бледными лентами, будто небесные клинки. Воздух был сырой, пахнул прелыми листьями, древесной корой и чем-то терпким, пронзительно лесным. ‎ ‎Лу Чаншэн попытался вдохнуть глубже, и тут же закашлялся. Кашель вырвался резко, согнув его маленькое тело пополам. Грудь жгло, словно изнутри её терзали огненные нити. С каждым новым толчком в лёгких поднималась волна боли, отдающейся в горле. Но постепенно судороги отступили, и он смог снова дышать — тяжело, неровно, но хотя бы без ощущения, что он сейчас задохнётся. ‎ ‎Он опустил взгляд на свои руки. Бледные, словно лишённые крови, они дрожали даже при малейшей попытке пошевелить пальцами. Кожа была исцарапана и местами покрыта тонкими корками засохшей крови. ‎ ‎Попробовав приподняться, он сразу почувствовал, насколько слаб его организм. Мышцы словно не принадлежали ему: едва он попытался опереться на локти, тело предательски обмякло, и он снова опустился на подстилку из листвы. В висках стучала тупая боль, и на мгновение мальчику показалось, что сам лес вращается вокруг него. ‎ ‎— Где… я?.. — шёпот сорвался с его пересохших губ, но в ответ прозвучало только собственное дыхание и далёкий отголосок ветра. ‎ ‎Сознание его металось в поисках воспоминаний. Обрывки картин мелькали, но тут же гасли: смутные тени, чей-то голос, холод, тьма. И ничего целого. ‎ ‎Тогда он прислушался. ‎ ‎Лес жил своей жизнью. Где-то треснула ветка, послышался едва уловимый скрип. Затем — протяжный крик птицы, похожий на уханье. Но все эти звуки казались чуждыми, глухими, словно доносились сквозь плотную завесу. Всё вокруг будто затаилось. ‎ ‎И в этой настороженной тишине он услышал другое: лёгкий хруст. Едва различимый, но слишком тяжёлый для случайного падения ветки. Он повторился. ‎ ‎Шаги. ‎ ‎Сердце Лу Чаншэна дрогнуло. ‎ ‎Он не мог видеть, кто или что приближается, но тело само напряглось, как струна. Каждая клеточка его слабого организма кричала: «Опасность». ‎ ‎Он попытался сделать дыхание тише, но сердце билось так сильно, что казалось — его слышит весь лес. ‎ ‎Шаги становились всё отчётливее. Уже нельзя было списать их на игру воображения или случайный порыв ветра. Каждый хруст напоминал о том, что где-то в чаще ломаются ветви под тяжёлой лапой. ‎ ‎Лу Чаншэн, не в силах подняться, лишь сильнее прижался к земле, будто хрупкий листок, что пытается спрятаться в траве. Его дыхание стало прерывистым. Всё тело сопротивлялось — оно не слушалось, но в то же время требовало бежать, укрыться, исчезнуть. ‎ ‎Из глубины зарослей донеслось низкое рычание. Звук был глухим, протяжным, словно сама земля заговорила голосом зверя. У мальчика похолодело в груди. ‎ ‎Из-за деревьев показалась массивная тень. Она двигалась медленно, но каждая поступь отзывалась в почве тяжёлой дрожью. Лес словно раздвигался перед ней, уступая дорогу. И вскоре из полумрака выступил зверь. ‎ ‎Это было огромное существо, больше похожее на чудовище из сказок, которыми пугают детей. Его шерсть, тёмная, как смола, блестела на редких лучах закатного солнца. По бокам мускулы перекатывались, словно волны, под каждой тяжёлой лапой земля оседала. Морда, вытянутая и хищная, была отмечена старыми шрамами. Но самым страшным был его взгляд — два красных огня, горящих в глубине глазниц. В них не было жалости, не было разума — лишь голод и ярость. ‎ ‎Лу Чаншэн замер. Даже дыхание на мгновение прервалось. Казалось, если он пошевелится или вдохнёт слишком шумно — зверь тут же кинется. ‎ ‎Зверь остановился, поднял голову и втянул воздух. Ноздри его раздулись, а из пасти вырвался горячий пар, похожий на дым. Он уловил запах крови. И взгляд его остановился на мальчике. ‎ ‎Сердце Лу Чаншэна забилось так сильно, что уши наполнил гул. Он чувствовал, как по спине пробегает холодный пот. В груди поднимался панический ужас, но вместе с ним где-то в глубине сознания зарождалась странная ясность. ‎ ‎«Я умру?» — мысль вспыхнула, резкая, как удар молнии. ‎ ‎Он хотел закричать, позвать на помощь, но голос застрял в горле. Ни один звук не сорвался с его губ. Мальчик понимал: помощи ждать неоткуда. В этом лесу он один. Один против зверя, которому не составит труда разорвать его на части. ‎ ‎Зверь сделал ещё шаг. Потом второй. Трава под его лапами приминалась, оставляя глубокие следы. Листва вокруг дрожала, как от порыва ветра. Расстояние сокращалось. ‎ ‎Лу Чаншэн попытался подняться. Руки дрожали, ноги едва слушались, но он всё же собрал силы и напряг мышцы. Медленно, с тяжёлым усилием, он приподнялся сначала на локти, затем на колени. Мир закружился перед глазами, и на миг показалось, что земля уйдёт из-под ног. Но он вцепился пальцами в влажную почву и заставил себя удержаться. ‎ ‎— Нет… — едва слышно прошептал он, и это «нет» было обращено не только к зверю, но и к самому лесу, к судьбе, к неизбежности. ‎ ‎Взгляд зверя сверкнул. Его пасть приоткрылась, обнажая острые, как кинжалы, клыки. Из горла вырвался рёв — такой громкий, что листья сорвались с ветвей, а сердце Лу Чаншэна сжалось в комок. ‎ ‎И в этот миг он сделал первый шаг вперёд.Рёв зверя ещё звенел в ушах Лу Чаншэна, когда он, собрав последние силы, попытался сделать шаг. Его ноги подгибались, как будто не принадлежали ему. Каждое движение отзывалось мучительной болью в мышцах, но он упорно ставил одну ногу перед другой. ‎ ‎Зверь, будто играя, не торопился нападать. Он шёл следом, тяжело ступая, издавая низкое урчание. В его глазах светилась уверенность хищника, который знает: добыча никуда не денется. ‎ ‎Мальчик же двигался медленно, почти спотыкаясь. Тело казалось слишком тяжёлым, каждый вдох — как удар ножа в грудь. Но в то же время внутри него теплилась странная решимость. Страх не исчез, он был рядом, давил и душил, но поверх страха рождалось упрямое желание — не падать. ‎ ‎«Только бы уйти… только бы найти выход…» — твердил он про себя, повторяя эти слова, словно заклинание. ‎ ‎Лес вокруг становился всё гуще. Ветки цеплялись за его разорванную одежду, оставляя новые царапины на коже. Где-то в глубине кустов мелькали глаза других тварей — они с опаской наблюдали за происходящим, не смея вмешаться, но их присутствие ощущалось. ‎ ‎Вскоре между деревьями показался проблеск света. Неяркий, колеблющийся, будто отражение. Лу Чаншэн поднял голову и увидел впереди просвет. Сердце его дрогнуло — надежда мелькнула, как искра. ‎ ‎Он ускорил шаг, почти упал, но снова поднялся. Каждый метр давался с невыразимым трудом. Он чувствовал, что силы убывают, и если не дойти сейчас — он рухнет. ‎ ‎Зверь тоже заметил просвет и, издав рычащий звук, двинулся быстрее. ‎ ‎Мальчик, спотыкаясь, вырвался из объятий леса и оказался на берегу. Перед ним открылось озеро. Его поверхность, спокойная и гладкая, словно зеркало, отражала небо и вершины деревьев. Вода казалась холодной, но манящей — как обещание покоя и чистоты. ‎ ‎Лу Чаншэн остановился, тяжело дыша. Его ноги дрожали, руки безвольно повисли. Он смотрел на воду и чувствовал: здесь, у этого озера, что-то изменится. Будто сама природа привела его именно сюда. ‎ ‎Зверь вышел следом. Его массивное тело заслонило часть света. Он поднял морду, снова рыкнул — и эхо этого рыка разнеслось по глади озера, взволновав её поверхность. ‎ ‎В этот миг мальчик ощутил странное: страх отступил. Осталась только усталость, сливающаяся с неясным предчувствием. Его взгляд задержался на отражении в воде, и где-то в глубине, за пределами понимания, пробудилось чувство — будто всё происходящее ещё только начало долгого пути. ‎ ‎ ‎Лес замер. ‎Даже ветер, казалось, остановил своё дыхание. Всё вокруг слушало, как два существа — маленький мальчик и огромный зверь — встретились у края зеркальной глади озера. ‎ ‎Лу Чаншэн стоял на подгибающихся ногах. Его тело всё ещё дрожало от слабости, но внутри что-то переменилось. Усталость, боль и страх не исчезли, но уступили место странному спокойствию, словно невидимая рука пригладила бушующую бурю в душе. ‎ ‎Перед ним стоял зверь. Его мощная грудь поднималась и опускалась, дыхание вырывалось короткими хриплыми толчками, ноздри раздувались, втягивая запах крови. В каждом движении чувствовалась сила, первобытная, как сам лес. ‎ ‎Зверь снова рыкнул — низко, гулко, так что грудная клетка мальчика отозвалась дрожью. И медленно, с хищной осторожностью, сделал шаг. Его когти впились в почву, оставив глубокие борозды. ‎ ‎Лу Чаншэн отступил назад, и пятка коснулась холодной воды. Он бросил взгляд на озеро — гладкая поверхность дрожала от ветра и эхом отражённого рыка. Но там, в глубине отражения, мальчику показалось, что он видит не только себя и зверя. Будто чья-то тень проскользнула под водой, слишком быстрая и неуловимая, чтобы её можно было понять. ‎ ‎— Я… не могу… — прошептал он, голос его дрогнул. Но в этих словах не было отчаяния — скорее, признание собственной слабости, которое каким-то образом давало силы стоять. ‎ ‎Зверь понял, что добыча загнана в угол. Его глаза, полные алого света, сузились. Он резко пригнул голову, мышцы на его лапах напряглись, и в следующее мгновение он прыгнул. ‎ ‎Всё произошло так быстро, что мальчик едва успел вдохнуть. Мощная туша взлетела в воздухе, когти сверкнули, как стальные серпы. И в этот миг Лу Чаншэн сделал единственное, что мог — он шагнул в воду. ‎ ‎Холод озера обжёг его, словно тысяча игл пронзила кожу. Лёд и сталь будто смешались, лишая дыхания. Вода сомкнулась над его головой, и мир превратился в беззвучную темноту. ‎ ‎Снаружи послышался глухой всплеск — зверь ударился о поверхность, пытаясь достать добычу, но волны унесли мальчика глубже. ‎ ‎Лу Чаншэн распахнул глаза. Под водой царил иной мир: тусклый свет пробивался сверху, превращаясь в дрожащие серебряные нити. Его тело тянуло вниз, слабость делала каждое движение невозможным. Лёгкие жгло, требуя воздуха, но он не сопротивлялся. В этом холодном объятии он чувствовал странное умиротворение. ‎ ‎И снова — тень. Что-то огромное скользнуло рядом, не касаясь его, но обдав ледяной волной. ‎ ‎Силы окончательно покидали мальчика. Мысли путались, веки тяжело смыкались, и в последний миг он увидел перед собой зыбкий силуэт — то ли чьё-то лицо, то ли просто игру света в воде. ‎ ‎И тьма поглотила его.

Сознание возвращалось медленно, словно из глубокой, вязкой тьмы. Сначала были только звуки — глухие, неясные, как будто он слушал их сквозь толщу воды. Лес шумел где-то вдали: шелестели листья, трещали цикады, перекликались ночные птицы. Потом пришло ощущение холода. ‎ ‎Лу Чаншэн открыл глаза. Над ним тянулось небо, уже затянутое синими сумерками. Ветки деревьев склонились к нему, как любопытные лица, а между ними мерцали первые звёзды. Он лежал на влажной траве, дыхание было тяжёлым, рваным. Каждый вдох обжигал горло. ‎ ‎Одежда промокла насквозь, тонкая ткань липла к телу, словно вторая кожа. Вода стекала по волосам, капала на землю, оставляя тёмные пятна. Кожа была холодной, покрытой мурашками. Казалось, что весь он состоит из одного только озноба. ‎ ‎Он попытался подняться — и тут же резкая боль пронзила тело. Мышцы ныли, кости будто ломило, каждая царапина отзывалась огнём. Он застонал и снова опустился на землю, закрыв глаза. ‎ ‎Некоторое время он просто лежал, слушая лес. Постепенно дыхание выровнялось, и вместе с ним вернулись воспоминания. Тень зверя, его рёв, прыжок… холод воды… и — странный силуэт, мелькнувший в глубине. ‎ ‎«Что это было?..» — с трудом подумал он, но ответа не нашёл. ‎ ‎Силуэт казался таким явственным в тот миг, а теперь растворялся в памяти, словно сон. Было ли это спасением, или всего лишь видением умирающего разума? Лу Чаншэн не знал. ‎ ‎Он снова попробовал пошевелиться. На этот раз осторожнее, медленнее. Сначала приподнял руку — пальцы дрожали, но слушались. Потом согнул ногу, опираясь на пятку. Боль никуда не исчезла, но он смог сесть, тяжело дыша. ‎ ‎Перед глазами открылся берег озера. Его поверхность была спокойной, без единой ряби, будто вода снова спрятала все тайны. Ни зверя, ни следов борьбы не осталось — словно всё произошедшее было лишь кошмаром. ‎ ‎Но сердце Лу Чаншэна подсказывало: это было реальностью. Его дрожь, его усталость и саднящие раны — доказательство того, что зверь действительно существовал. ‎ ‎Он посмотрел на свои ладони. Они были в грязи и царапинах, кожа содрана, кровь подсохла. На коленях тоже темнели ссадины. Всё тело представляло собой сплошную рану. ‎ ‎Мальчик сжал зубы и тихо прошептал: ‎ ‎— Я ещё жив… ‎

Глава 2 Первая ночь выжевшего

‎Эти слова прозвучали так, будто он сам не верил в них. Но, повторив про себя ещё раз, он ощутил, как где-то глубоко внутри вспыхивает крошечный огонёк. Слабый, но настоящий.

‎

‎Он выжил.

‎

‎Лу Чаншэн долго сидел неподвижно, прислушиваясь к себе и к миру вокруг. Казалось, что каждая косточка в его теле трещит, каждая мышца протестует. Но постепенно, через боль, через тяжесть в груди, к нему возвращалась жизнь.

‎

‎Он осторожно положил ладони на землю. Влажная трава холодила кожу, мягко пружинила, отдавая живым теплом земли. С трудом он подтянул ноги ближе, опёрся руками и попробовал встать. Тело дрогнуло, колени тут же предательски подкосились, и он рухнул обратно, ударившись плечом о землю.

‎

‎Из груди вырвался сдавленный стон. На глаза навернулись слёзы — не от боли, а от бессилия. Казалось, что весь мир слишком тяжёл для него, что он никогда больше не сможет подняться.

‎

‎— Нет… — прохрипел он, сжимая зубы. — Я должен…

‎

‎Он закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. Вдох — короткий, резкий. Выдох — медленный, растянутый. Так повторял несколько раз, пока не почувствовал, что сердце немного успокоилось.

‎

‎Снова попытался подняться. На этот раз медленнее, шаг за шагом. Сначала опёрся на колени, затем подтянул руки, напрягая плечи. Боль разливалась по телу, но он не сдавался. Стиснув зубы, он поднялся на ноги.

‎

‎Мир качнулся перед глазами, словно лес решил уплыть в сторону. Голова закружилась, и Лу Чаншэн едва не упал снова, но удержался, вцепившись пальцами в ближайший кустарник.

‎

‎Он стоял.

‎Шатко, с дрожащими коленями, но стоял.

‎

‎Внутри поднялось странное чувство. Оно не было радостью, скорее — тихим, упрямым удовлетворением. Ему казалось, что этот миг — словно маленькая победа над самим собой.

‎

‎Озеро позади оставалось молчаливым свидетелем его борьбы. Вода лежала спокойной гладью, отражая бледный свет заходящего солнца. На мгновение Лу Чаншэн повернулся к ней и шепнул едва слышно:

‎

‎— Спасибо…

‎

‎Сам он не понимал, кому именно были адресованы эти слова — озеру, лесу, или той неясной тени, что мелькнула в глубине. Но он почувствовал, что обязан был их произнести.

‎

‎Сделав первый шаг вперёд, он ощутил, как тело снова пронзила боль. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги были чужими. Но он продолжал двигаться, медленно, тяжело, но не останавливаясь.

‎

‎Ветер донёс запах сырости и прелой листвы. Лес оживал — вдали кричала ночная птица, где-то в кустах зашуршали мелкие зверьки. Всё вокруг словно наблюдало за мальчиком, проверяя, хватит ли у него сил идти дальше.

‎

‎И он шёл.

‎

‎Шаг за шагом Лу Чаншэн углублялся в лес. Каждый его шаг был похож на подвиг: тело ныло, слабость накатывала волнами, и казалось, что силы покинут его в любую минуту. Но в глубине души что-то тихое и твёрдое толкало его вперёд.

‎

‎Озеро постепенно скрывалось за деревьями. Лишь редкие проблески воды между стволами напоминали о том, что совсем недавно он лежал там, на грани жизни и смерти. С каждым метром расстояние между ним и озером росло, и вместе с ним — странное ощущение, будто он уходит от прежнего себя.

‎

‎Лес встречал его безмолвием. Сумерки сгущались, в кронах деревьев загустела тьма. Воздух стал прохладнее, наполнился запахом сырости, хвои и прелых листьев. Где-то рядом в тени мелькнула белка, вспорхнула испуганная птица, но всё это казалось мальчику далёким, будто он наблюдал за миром сквозь дымку.

‎

‎Каждый его шаг оставлял следы на земле — неровные, дрожащие, будто ребёнок только учился ходить заново. Несколько раз он спотыкался о корни и падал на колени. Камни больно впивались в кожу, ладони покрывались свежими царапинами, но он снова и снова поднимался.

‎

‎Иногда он останавливался, прислонялся к дереву, закрывал глаза и слушал свой собственный хриплый, сбивчивый вдох. В эти короткие мгновения лес будто склонялся к нему, прислушивался вместе с ним. Ветер шумел листвой, словно подбадривал, а где-то вдали капала вода, напоминая об озере, откуда он только что вышел.

‎

‎Мысли путались. Голова кружилась от усталости и голода. Сколько времени прошло с тех пор, как он ел в последний раз? Он не помнил. Желудок сжимался, требуя пищи, но вокруг были только корни, сухие листья и горькая трава.

‎

‎«Я не должен останавливаться…» — повторял он про себя, как заклинание.

‎

‎Каждый раз, когда ноги подкашивались, он видел перед глазами зверя у озера. Красные глаза, рык, прыжок. И вместе с ужасом возвращалось странное чувство — если он смог пережить это, значит, сможет и идти дальше.

‎

‎Лес становился всё темнее. Небо над головой почти скрыли кроны, и только узкие полоски сумеречного света пробивались сквозь листья. Вскоре и они начали гаснуть.

‎

‎Тьма подбиралась к нему, но Лу Чаншэн продолжал шагать вперёд.

Лес постепенно погружался во мрак. С каждым шагом становилось всё труднее различать дорогу — корни и камни скрывались в тени, и Лу Чаншэн несколько раз спотыкался, падая на землю. Руки и колени были сбиты в кровь, но он уже перестал обращать на это внимание. Боль стала частью его самого, такой привычной, что её можно было не замечать. ‎ ‎Ночь накрыла землю плотным покрывалом. Где-то вдали завыли звери, перекликались совы, трещали насекомые. Лес ожил своей ночной жизнью, и каждое его дыхание было полным опасности. ‎ ‎Лу Чаншэн понимал: идти дальше он не может. Силы оставили его окончательно. Он шатался на ногах, и казалось, ещё шаг — и он рухнет навсегда. Нужно было найти хотя бы уголок, где можно переждать ночь. ‎ ‎Вскоре он наткнулся на низкий склон, в котором чернела небольшая расщелина. Она была узкой и неровной, больше походила на трещину в скале, чем на укрытие, но для мальчика это было спасением. ‎ ‎Собрав последние силы, он протиснулся внутрь. Там было тесно — едва хватало места, чтобы сесть, прижав колени к груди. Но зато ветви деревьев скрывали вход, и изнутри почти ничего не было видно. ‎ ‎Он тяжело опустился на землю. Камни были холодные и твёрдые, но в сравнении с лесной глухой тьмой снаружи это место казалось надёжным. ‎ ‎Тело ныли, руки дрожали, дыхание было прерывистым. Голод снова напомнил о себе, желудок болезненно сжался, и Лу Чаншэн обнял себя руками, пытаясь унять эту пустоту. Он знал — если не найдёт еды завтра, у него может не остаться сил. Но сейчас он был слишком слаб, чтобы думать дальше. ‎ ‎Снаружи донёсся рык. Где-то недалеко прошёл крупный зверь, ветви треснули под его тяжестью. Мальчик затаил дыхание, стараясь не издать ни звука. Сердце колотилось так сильно, что казалось, зверь услышит его сквозь камень. ‎ ‎Шорохи и звуки постепенно удалились. Лу Чаншэн выдохнул, но не расслабился. Он прижался спиной к холодной дереве расщелины, закрыл глаза и тихо прошептал: ‎ ‎— Завтра… Я должен продержаться до завтра… ‎ ‎Веки тяжелели, тело всё больше тянуло в сон. И несмотря на холод, голод и страх, сон всё же победил. ‎ ‎Эта ночь стала для него первой — ночью выжившего, ночью, когда он понял, что теперь каждый новый рассвет будет его маленькой победой. ‎ ‎ ‎Лу Чаншэн увидел себя как плачет. Его собственные слёзы текли по щекам, горячие и непрошеные, оставляя мокрые следы на лице, которое он так отчаянно пытался сохранить спокойным. Внутри него бушевала буря эмоций — отчаяние, страх, вина, непонимание. Он хотел объяснить что-то человеку, чьё лицо было расплывчато, размыто, словно тень в тумане, но каждый раз, когда он пытался заговорить, что-то невидимое сжимало его горло, и удар, будто по лицу, лишал его слов. ‎ ‎Он видел, как окружающие смеялись над ним. Их смех был острым, режущим, пронизывающим его душу, оставляя после себя след пустоты и боли. Даже ближайшие ему люди, те, кому он доверял, предали его в этот момент. Предательство ощущалось как ледяной ветер, пробегающий по венам, заставляющий каждую мышцу напрячься, каждое дыхание сдавливалось невидимой тяжестью. ‎ ‎С грохотом Лу Чаншэн проснулся из сна. Его тело дрожало, пот стекал по шее и спине, одежда была липкой от пота. «Нет», — сказал он вслух, голос дрожал, едва слышно, но в нём чувствовалась вся глубина ужаса, который только что пережил. Его глаза метались, оглядываясь по комнате, хотя он прекрасно понимал, что вокруг никого нет. ‎ ‎Уже стало утро. Лес, в котором он оказался, был окутан густым туманом, словно весь мир спрятался под белым покрывалом. Звуки птиц пробивались сквозь этот туман, их трели мягко дрожали в воздухе, наполняя его слух успокаивающим, но одновременно странным, напряжённым ощущением. Встав с дерева, он чувствовал, как влажная трава прилипает к ногам, как холодный утренний воздух пронизывает кожу, вызывая лёгкую дрожь, что спускалась по позвоночнику. ‎ ‎Лу Чаншэн закатил глаза, пытаясь прогнать остатки сна, но мысли вернулись к прежним жизням. В каждом мгновении пробуждения он видел перед собой отражение того, кем был прежде. ‎ ‎В первом жизни он был простым парнем из земли, живущим обычной жизнью, казалось бы, ничем не примечательной, но его чрезмерная зависимость от мнения родителей и окружающих привела к трагедии. Ошибки, которые казались незначительными в момент их совершения, обернулись цепью событий, которая привела его к смерти в возрасте двадцати семи лет. Воспоминания об этом моменте всегда пробегали холодной волной по его позвоночнику, заставляя сердце сжиматься, а душу — содрогаться от горечи и сожаления. ‎ ‎Во второй жизни он попал в мир боевых искусств, который со временем превратился в мир культивации. Здесь он столкнулся с новыми правилами и ограничениями. Центральная меридиана была искалечена, из-за чего при поглощении десяти пучков духовной энергии он мог поглощать только три. Но даже в этом искалечении скрывалась благословенная возможность: оставшиеся семь пучков духовной энергии поглощались телом автоматически, делая его одним из сильнейших культиваторов своего времени. ‎ ‎Самым высоким уровнем культивации в то время был пик очищения Ци. Лу Чаншэн достиг лишь позднего очищения Ци, но количество энергии, поглощённой его телом, было достаточным, чтобы превзойти многих, достигших пика. Его тело становилось невероятно мощным, и этот факт не остался незамеченным. Его даже прозвали «Бессмертным», ибо в одном из путешествий он получил некий плод, съев который, продлил свою жизнь на триста лет. К моменту, когда его сверстники умерли, он всё ещё оставался жив, и титул закрепился за ним как печать его силы и долговечности. ‎ ‎Подумав о том, сколько он прожил, Лу Чаншэн не смог сдержать вздоха. Триста лет — это целые эпохи, целые миры, прожитые в одной жизни. В первом жизни он умер в двадцать семь лет, во второй — в 267 лет, не сумев достичь уровня Заложения Основы, но все переживания, ошибки, потери и достижения оставили глубокий след в его душе. ‎ ‎Он познал одну простую истину, которую знал ещё в первом жизни, но тогда не придавал ей значения: небеса, кажется, против него. «Небеса против меня», — сказал он с холодным лицом, и в этот момент, казалось, воздух вокруг сжался, словно вселенная посмеялась над его решимостью. Он провёл рукой по лицу, пытаясь смять следы страха и усталости, но мурашки продолжали бегать по коже, оставляя ощущение странного предвестия. ‎ ‎Взяв себя за руки, Лу Чаншэн встал и направился к озеру. В течение нескольких дней наблюдений он понял: это место — самое безопасное. Туман сгущался над водой, отражая всё вокруг, словно зеркало, в котором можно было увидеть не только себя, но и свои мысли, страхи, воспоминания. ‎ ‎Стоя перед озером, Лу Чаншэн замер. Белоснежно чистая вода отражала небо, туман, бамбук и деревья вокруг, словно зеркало, в котором можно было видеть одновременно мир и себя. Лёгкий утренний туман приподнимался над водой, скрывая от глаз дальние берега и создавая впечатление бесконечности. Лотосы плавали на поверхности воды, их широкие листья слегка колыхались на волнах, а цветы раскрывались, демонстрируя нежные лепестки, почти прозрачные, которые мягко отражали солнечные лучи. Каждый лепесток казался живым, дышащим, словно вода сама берегла эти цветы и дарила им лёгкость. ‎ ‎Лу Чаншэн сделал медленный вдох, ощущая прохладу воздуха, смешанную с ароматом влажной земли, травы и цветущих лотосов. Ветер скользил по поверхности озера, создавая лёгкую рябь, которая рассеивала отражение облаков и солнечных лучей. Он прислушивался к шелесту бамбука, к тихому плеску воды, к редкому крику птиц, и каждый звук, казалось, становился частью его сознания, успокаивая и одновременно возбуждая его мысли. ‎ ‎Он медленно приблизился к воде, осторожно ступая по мягкой траве, чтобы не нарушить тишину. Вода была холодной и прозрачной, касание пальцев вызывало лёгкую дрожь по всему телу. Лотосы осторожно расступались, когда он слегка коснулся их листьев, оставляя за собой маленькую рябь, которая медленно расплывалась по поверхности. Лу Чаншэн наблюдал, как вода колышется, как свет отражается на каждом лепестке, создавая волшебную игру бликов и теней. ‎ ‎Он присел на берегу, почувствовав мягкость травы, и закрыл глаза на мгновение, позволяя всему телу ощутить гармонию окружающего мира. Вдох-выдох, глубокий и ровный, словно дыхание леса. Каждый звук вокруг — шелест бамбука, щебет птиц, тихий плеск воды — проникал в него, успокаивал, вызывал чувство безопасности. Лу Чаншэн позволял себе раствориться в этом мире, наблюдая, как поверхность озера меняется от легкого ветра, как отражения облаков играют на воде. ‎ ‎Мысли о будущем постепенно начали занимать его сознание. Он представлял хижину, которую собирался построить на этом берегу. Простая, но прочная конструкция из бамбука, с крышей из плотной листвы, которая защищала бы от дождя и солнца. Стены из переплетённых стволов бамбука позволяли бы воздуху проникать внутрь, создавая комфортный микроклимат, а внутренняя планировка обеспечивала бы уютное место для сна, хранения необходимых вещей и медитаций. ‎ ‎Он мысленно прикинул место для хижины. Внутри планировал сделать небольшое спальное место, рядом — стол и полки для инструментов и материалов. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь бамбуковые стены, создавали мягкий свет, освещающий внутреннее пространство. Лу Чаншэн внимательно осмотрел берег, оценивая ровность земли, чтобы постройка была устойчивой. Мягкая, влажная трава обеспечивала удобство для работы, а бамбук поблизости — стройный и прочный материал для стен и крыши. ‎ ‎Он начал мысленно распределять задачи. Первым делом нужно было собрать подходящий бамбук: толстые, ровные стволы для опор и тонкие, гибкие для переплетения стен. Листья и ветви пойдут на крышу и утепление. Камни, найденные возле озера, станут основанием, укрепляющим хижину, защищая её от влаги и ветра. Он представил, как каждое движение будет точным, продуманным, как он шаг за шагом будет создавать своё безопасное пространство. ‎ ‎Солнце поднималось выше, осветив лес золотистым светом. Туман постепенно рассеивался, открывая новые детали. Лу Чаншэн заметил, как лёгкая рябь воды отражает солнце, как падают солнечные блики на листья бамбука, как тень деревьев играет на траве. Он медленно шагал вдоль берега, оценивая место, прислушиваясь к каждому звуку. Ветер колыхал листья, создавая тихую музыку, вода плескалась о берег, птицы изредка отзывались коротким криком.

‎Лу Чаншэн вдохнул глубоко, ощущая свежесть и прохладу утра. Каждое движение природы подсказывало ему новые решения: где лучше расположить вход в хижину, чтобы солнце освещало внутреннее пространство, но не перегревало его; где укрепить стены, чтобы ветер не сносил бамбук; как сделать крышу, чтобы дождь не проникал внутрь. Каждое наблюдение он записывал мысленно, словно составлял подробный план строительства.

Глава 3 Начало уединения и строительство хижины

‎Он присел на траву, позволив взгляду скользить по озеру. Лотосы мягко качались на воде, листья слегка касались друг друга, создавая тихий шелест. Ветер пробегал по поверхности воды, создавая рябь, которая мягко отражала солнечные лучи. Лу Чаншэн позволял себе смаковать каждый звук, каждый световой отблеск, каждое движение. Всё это наполняло его внутренней энергией, спокойствием и решимостью.

‎

‎Вечером, когда солнце стало опускаться к горизонту, лес окрашивался в золотисто-оранжевые оттенки. Лу Чаншэн поднялся и снова обошёл место будущей хижины. Он проверял землю, оценивал устойчивость почвы, прислушивался к звукам леса. Ветер усилился, шелест бамбука стал громче, вода плескалась о берег. Он чувствовал, как природа вокруг реагирует на каждый его шаг. Лотосы слегка колыхались, листья скользили по поверхности, отражая закатное солнце.

‎

‎Лу Чаншэн присел на берегу, вдохнул прохладу и позволил мыслям сконцентрироваться на хижине. Он представлял, как будет собирать бамбук, переплетать стены, укреплять крышу. Каждое движение будет продуманным, каждое действие — точным. Он чувствовал уверенность, что сможет построить безопасное и уютное убежище, место, где можно жить, работать и восстанавливать силы.

‎

‎Ночью лес погрузился в полумрак. Луна отражалась в воде, лотосы и бамбук создавали причудливые тени на берегу. Лу Чаншэн сидел на траве, прислушиваясь к звукам ночного леса — шелесту листьев, тихому плеску воды, звукам насекомых. Он мысленно продумывал каждую деталь хижины, оценивая материалы, которые использует, способы укрепления стен и крыши, распределение внутреннего пространства.

‎

‎Он позволил себе расслабиться, осознавая, что это место станет началом новой жизни. Здесь, среди бамбука, лотосов, тихого шелеста деревьев и отражений луны на воде, он ощущал гармонию, уверенность и спокойствие. Каждое мгновение, проведённое здесь, укрепляло его решимость, дарило внутреннюю силу и вдохновение для будущих действий.

‎

‎С первыми лучами солнца Лу Чаншэн проснулся на мягкой траве, чувствуя прохладу росы, пропитанной утренним воздухом. Лес ещё был погружён в туман, мягко стелившийся между бамбуковыми стволами, создавая ощущение, будто он шагает по миру между сном и явью. Каждое движение природы казалось ему осязаемым: листья слегка дрожали на ветру, редкие капли росы падали на землю, плеск воды издалёка подхватывал звук ветра.

‎

‎Он встал и сделал несколько шагов к озеру. Вода была всё такой же прозрачной, гладкой, почти идеальной. Лотосы мягко покачивались на поверхности, отражая свет утреннего солнца, а листья тихо касались друг друга, создавая лёгкую рябь. Лу Чаншэн опустил руку, коснувшись воды — холодок пробежал по пальцам, заставляя слегка сжаться кулак. Он наблюдал, как вода расходится волнами, как солнечные лучи играют на поверхности, преломляясь на каждом лепестке лотоса.

‎

‎Мысли снова обратились к хижине. Он представлял её уже стоящей на берегу, прочной и уютной, с крышей из переплетённой листвы и стенами из бамбука. Внутри — маленький стол для работы, полки для инструментов, место для сна и отдыха. Он мысленно проверял каждый угол, представляя, как будет расположена мебель, как свет будет проникать внутрь сквозь стены, как ветер будет обдувать помещение.

‎

‎Лу Чаншэн начал обходить место будущей постройки, прислушиваясь к каждому звуку. Ветер мягко колыхал бамбук, вода плескалась о берег, листья тихо шелестели. Каждый звук, каждый движущийся лист или стебель становились подсказкой, направляющей его мысли и действия. Он заметил небольшой каменный выступ на берегу, который можно использовать как основание для опор хижины, а рядом — сгущённую траву, идеально подходящую для мягкого пола внутри.

‎

‎К полудню он собрал несколько тонких бамбуковых стволов, чтобы проверить их гибкость и прочность. Он медленно сгибал и проверял каждый ствол, прислушиваясь к треску и сопротивлению материала. Некоторые стволы были слишком тонкими, другие — слишком жёсткими, но Лу Чаншэн тщательно выбирал подходящие. Каждый выбранный ствол он аккуратно складывал в сторону, представляя, где он будет использоваться в стенах или крыше.

‎

‎После короткого отдыха он решил исследовать окрестности дальше. Шагая вдоль берега, он внимательно наблюдал за водой, за колебаниями листьев лотосов, за светом, отражающимся в воде. Ветер усилился, создавая рябь на поверхности и тихий шелест в бамбуке. Лу Чаншэн ощущал, как его тело и разум наполняются энергией, спокойствием и решимостью.

‎

‎Вечером солнце начало медленно опускаться, окрашивая лес в золотистые и оранжевые оттенки. Лу Чаншэн вновь осмотрел место будущей хижины, проверяя устойчивость земли, положение камней и доступность бамбука. Он позволил себе сесть на камень, смотреть на воду, на отражения лотосов, на колеблющиеся листья. В этот момент всё вокруг казалось ему идеально гармоничным. Он видел хижину уже стоящей здесь, окружённой озером и лесом, защищённой от ветра и дождя, безопасной и уютной.

‎

‎

‎Утро снова встретило его прохладой и свежестью. Лу Чаншэн встал раньше рассвета, чтобы использовать первые часы дня для наблюдений и подготовки материалов. Он обошёл лес, собирая подходящие стволы бамбука, листья и ветви для крыши. Каждый ствол он аккуратно проверял на прочность, отмечая, какие подойдут для стен, какие для опор, какие — для переплетения.

‎

‎Он заметил, как свет солнца мягко проникает сквозь туман, создавая золотистые блики на воде. Лотосы слегка качались, листья тихо шелестели, а бамбук изгибался под порывами ветра. Лу Чаншэн внимательно наблюдал за каждым движением, используя эти знания для планирования строительства: куда направлен ветер, где будет тень, как дождь будет стекать с крыши.

‎

‎Он начал размечать место, где будет стоять хижина, используя найденные камни для отметок углов и основания. Каждый камень аккуратно устанавливался на землю, чтобы оценить высоту и размеры будущей конструкции. Он представлял, как будет укреплять стены, как будет переплетать бамбук, как листья создадут плотную крышу. Каждое движение продумывалось заранее, чтобы при строительстве не возникало лишних проблем.

‎

‎К вечеру Лу Чаншэн уже собрал значительную часть материалов: толстые стволы для опор, гибкие для стен, листья для крыши. Он расположил их рядом с будущей постройкой, чтобы утром можно было сразу начать работу. Наблюдая за закатом, он почувствовал гордость и удовлетворение: каждый подготовленный материал был шагом к созданию собственного безопасного пространства.

‎

‎

‎Рано утром Лу Чаншэн начал с подготовки фундамента. Он аккуратно разместил камни, проверяя устойчивость каждого. Земля была мягкой, слегка влажной, но достаточно твёрдой, чтобы выдержать вес будущей хижины. Он проверял уровень, прислушивался к каждому звуку: камень лег на землю и издавал тихий звук, отражение которого казалось ему сигналом правильного расположения.

‎

‎Затем он начал устанавливать первые бамбуковые опоры. Толстые стволы вставлялись в землю, закреплялись камнями и переплетались с другими для устойчивости. Лу Чаншэн медленно проверял каждый ствол, сгибал его, тестировал на прочность, чтобы убедиться, что он выдержит нагрузку крыши и стен.

‎

‎В течение дня он постепенно сооружал каркас. Каждый ствол, каждый переплетённый кусок бамбука создавал ощущение, что хижина уже живёт, что она становится частью леса, частью озера, частью гармонии вокруг. Лу Чаншэн ощущал гордость и удовлетворение, когда видел, как из отдельных материалов рождается структура, способная защитить его и стать убежищем.

‎

‎Рано утром Лу Чаншэн встал вместе с первыми лучами солнца. Лес был ещё погружён в лёгкий туман, но свет постепенно рассеивал серую пелену. Он подошёл к каркасу хижины, который начал принимать реальные очертания. Толстые бамбуковые опоры стояли ровно, закреплённые камнями, а тонкие переплетения создавали первые очертания стен.

‎

‎Лу Чаншэн присел на траву, обдумывая конструкцию крыши. Он представил её форму: слегка скатная, чтобы дождь стекал естественно, но не слишком острая, чтобы листья не падали внутрь. Листья бамбука и ветви будут переплетены плотным слоем, создавая прочную защиту. Он сделал несколько пробных переплетений, проверяя гибкость и плотность материала.

‎

‎Ветер усиливался, слегка колыхая стены и опоры. Каждый звук шелеста бамбука Лу Чаншэн воспринимал как подсказку: где нужно укрепить опору, где плотнее переплести материал. Он медленно вставал, проверял каждый угол каркаса, слегка наклоняя стволы, чтобы убедиться в устойчивости.

‎

‎После полудня он приступил к закреплению верхней части стен, постепенно подготавливая основу для крыши. Каждое движение было внимательным и точным: вставить бамбук, переплести его с другими стволами, проверить устойчивость, подправить изгибы. Лу Чаншэн ощущал, как постепенно из отдельных частей рождается живое пространство, которое скоро станет его убежищем.

‎

‎Вечером он остановился на берегу, смотря на озеро. Лотосы тихо покачивались на воде, листья слегка касались друг друга, создавая рябь. Свет заката отражался на поверхности, создавая золотистые блики. Лу Чаншэн сидел на камне, прислушиваясь к шелесту бамбука и тихому плеску воды. Он почувствовал удовлетворение — хижина постепенно оживает, приобретая формы и смысл.

‎

‎

‎Утром лес был наполнен тихой свежестью. Лу Чаншэн подошёл к каркасу хижины, проверяя подготовленные материалы для крыши. Он собрал листья, тонкие ветви и переплетённый бамбук, представляя, как они станут плотной защитой от дождя и солнца.

‎

‎Он начал аккуратно укладывать листья поверх переплетённого каркаса, проверяя плотность и устойчивость. Ветер пробегал по лесу, слегка колыхая листья и бамбук, создавая тихую музыку, которая сопровождала его работу. Лу Чаншэн поднимался на каркас, медленно закрепляя листья и ветви, ощущая каждое движение ног и рук, чтобы не повредить конструкцию.

‎

‎К полудню крыша начала принимать реальные очертания. Солнце освещало каждую деталь, каждый изгиб, каждый лист. Лу Чаншэн внимательно проверял, как свет и тень падают внутрь хижины, чтобы внутри было комфортно, но солнечный свет мягко проникал сквозь плотные стены.

‎

‎Вечером он вновь сел на берегу озера, смотря на отражение лотосов. Каждый лепесток, каждая волна, каждый шелест листьев наполняли его вдохновением. Он мысленно проверял каждое движение дня: от укладки листьев до переплетения ветвей, отмечая, где нужно укрепить конструкцию.

‎

‎

‎Утром Лу Чаншэн вновь поднялся к хижине. Крыша была почти завершена, но требовала последних штрихов: укрепления переплетённых ветвей, проверки плотности листьев, чтобы дождь не проникал внутрь. Он медленно проходил вокруг хижины, слегка наклоняя крышу, прислушиваясь к звукам: шелесту листьев, ветру, колебанию бамбука.

‎

‎После проверки крыши Лу Чаншэн начал продумывать внутреннее пространство. Он расставлял воображаемые полки, стол, место для сна. Каждая деталь была тщательно продумана: где поставить стол, чтобы свет проникал сквозь стену; как расположить полки для инструментов; где оставить пространство для медитаций и отдыха.

‎

‎К полудню хижина была практически готова. Толстые опоры крепко стояли, крыша защищала от солнца и дождя, стены были плотными, но позволяли воздуху проникать внутрь. Лу Чаншэн сел на траву, наблюдая за результатом своих дней работы. Он позволил себе почувствовать удовлетворение и гордость — из отдельных материалов родилось безопасное и уютное убежище.

‎

‎Лу Чаншэн стоял перед своим убежищем и снова вспомнил о том огромном звере, который чуть не оборвал его жизнь. Сердце дрогнуло, холод пробежал по спине, и мгновение удовлетворения от уже построенной хижины растворилось. Он понял, что одного убежища недостаточно — лес полон угроз, и для настоящей безопасности потребуется нечто большее.

‎

‎Он позволил себе осмотреть пространство вокруг: чистая вода озера, лотосы, тихо покачивающиеся на поверхности, бамбук и деревья, создающие густую стену зелени. Всё это наполняло ум спокойствием, но в глубине сознания оставалась тревога. Он принял решение: нужно возвести ограду из бамбука, огромную и крепкую, чтобы никто и ничто не смогло проникнуть внутрь, а внутри разместить не только свою хижину, но и ещё шесть построек, оставив достаточно пространства для движения, хранения и будущих нужд.

‎

‎Он начал с обдумывания плана. Оградка должна была быть высокой, плотной и прочной, способной выдержать удары диких зверей и непогоду. Внутри пространства семь хижин должны были образовать гармоничное расположение: центральная — его личная, остальные — вокруг неё, с достаточными проходами и открытым пространством для будущих построек, огорода и тренировочной зоны.

‎

‎Лу Чаншэн медленно обошёл участок, оценивая рельеф, расположение камней и мягкость почвы. Некоторые участки требовали выравнивания, другие — укрепления. Он заметил небольшие возвышенности, которые можно использовать как естественные укрепления, и мягкие впадины, которые придётся слегка приподнять для ровной установки стен.

‎

‎Собрав подходящие материалы, он начал подготовку: толстые стволы бамбука — для опор и внешних стен, гибкие — для переплетений и укреплений. Каждый ствол тщательно проверялся на прочность, упругость и отсутствие трещин. Некоторые стволы были слишком тонкими или кривыми — их откладывали в сторону. Каждый выбранный элемент укладывался отдельно по назначению: для внешней стены, внутренних укреплений и будущих переплетений.

‎

‎Затем Лу Чаншэн приступил к разметке территории. Камни и ветки использовались для отметок углов ограды и расположения каждой из семи хижин. Он внимательно проверял линии и углы, представляя, где будут проходы, где ворота, где расположатся окна и двери. Оградка должна была охватывать огромное пространство, оставляя внутри достаточный простор для будущей жизни.

‎Начав устанавливать первые опоры, Лу Чаншэн вставлял толстые стволы в землю, закреплял камнями, переплетал горизонтальными бамбуковыми стволами. Он проверял устойчивость каждого ствола, слегка наклоняя и прислушиваясь к треску бамбука. Работа была медленной, каждое действие точным и обдуманным. ‎ ‎Процесс возведения стен продолжался день за днём. Он добавлял новые стволы, переплетал их, укреплял углы и проверял каждую линию. Ветер шептал листьями, вода плескалась в озере, и каждый звук становился подсказкой: где нужна дополнительная опора, где плотнее переплести стволы. ‎ ‎Внутри ограды пространство постепенно оживало. Линии будущих семи хижин становились ясными, земля выравнивалась, а место для внутренних дорожек, огорода и тренировочной зоны было тщательно продумано. Лу Чаншэн проверял каждый шаг, оценивая пространство, чтобы хижины располагались удобно, безопасно и гармонично. ‎ ‎Постепенно стены ограды росли в высоту, становясь плотными и высокими, способными защитить внутренние постройки от любых угроз. Лу Чаншэн тщательно укреплял углы, переплетал ветви и стволы, оставляя заготовленные места для ворот. Он представлял, как внутри ограды будут стоять все семь хижин, как появятся огороды, места для хранения, тренировочные площадки, а пространство останется просторным и свободным. ‎ ‎Когда каркас ограды был почти завершён, Лу Чаншэн начал работу над центральной хижиной — своей. Он закреплял стены, создавал перекладины, переплетал бамбук, проверял устойчивость. Внутри продумывал стол, полки для инструментов и место для хранения материалов. Затем последовательно строились оставшиеся шесть хижин, каждая — с учётом расположения, удобства и безопасности. ‎

Глава 4 Создания забора и встреча с духовным карпом

‎Пространство внутри ограды постепенно становилось живым: дорожки, свободное место между хижинами, ровная земля, готовая для будущих посадок и сооружений. Лу Чаншэн медленно проверял каждый угол, переплетение бамбука, устойчивость стен, ворота и проходы, чтобы пространство стало полностью безопасным и функциональным.

‎

‎Он позволял себе останавливаться и наблюдать за озером, за лотосами, за колышущимся бамбуком, прислушиваясь к каждому звуку и мягко вплетая эти ощущения в процесс строительства. Каждое движение рук, каждое закрепление ствола бамбука, каждый шаг по земле создавали ощущение гармонии между человеком и лесом, между его усилиями и природой.

‎

‎Следющий день

‎

‎Лу Чаншэн вернулся к линии ограды, внимательно изучая каждую опору и переплетение бамбука. Он заметил, что некоторые стволы слегка колеблются под собственным весом или ветром. Медленно, с точностью, он вставлял дополнительные перекладины, переплетал их с существующими, закрепляя камнями и ветками. Каждый ствол, каждый узел были проверены на прочность: Лу Чаншэн знал, что ограда должна выдержать не только ветра и дождь, но и неожиданные атаки животных.

‎

‎Он позволял себе наблюдать за пространством внутри ограды. Центральная хижина постепенно принимала законченные очертания, а шесть других — по периметру — вырисовывались на ровной земле. Линии дорожек и проходов, которые соединяли все постройки, были тщательно размечены: Лу Чаншэн ходил по ним, проверяя ширину, ровность и удобство движения. Каждое место должно было быть функциональным, чтобы при необходимости быстро передвигаться между хижинами, переносить материалы, запасать воду или продукты.

‎

‎При возведении стен он использовал тонкие стволы для переплетений между толстыми опорами, создавая плотную поверхность. Иногда приходилось переплетать несколько стволов заново, подбирая упругие, чтобы выдержали нагрузку. Каждый звук — треск бамбука, шелест листьев, плеск воды у озера — подсказывал, где нужно усилить переплетения или добавить новую опору.

‎

‎Лу Чаншэн задумался о воротах. Они должны были быть массивными, высокими, но в то же время удобными для входа и выхода. Он сделал несколько пробных конструкций, вставляя толстые стволы, проверяя устойчивость и плотность переплетений. Каждый элемент создавался с вниманием к деталям: стволы точно вставлялись, переплетения были плотными, углы укреплены дополнительными ветвями.

‎

‎Пространство внутри ограды постепенно оживало. Центральная хижина была завершена: крепкие стены, плотная крыша, внутренние полки и место для сна. Остальные шесть хижин начали строиться поочередно. Каждая из них создавалась с учётом расстояния до центральной и соседних хижин, чтобы сохранялась свобода движения и обзор. Лу Чаншэн проверял каждый угол, каждое переплетение, каждые ворота и окна.

‎

‎Постепенно внутри ограды образовался план будущего поселения: семь хижин, соединённых дорожками, свободные пространства для огорода, складов и тренировочных зон. Лу Чаншэн представлял, как всё это будет использоваться: как хижины защитят от непогоды, как дорожки позволят быстро перемещаться, как можно выращивать растения и хранить инструменты.

‎

‎При каждом осмотре он обращал внимание на детали: переплетение бамбука, толщину стен, ровность земли под ногами, устойчивость перекладин, плотность крыши. Каждый звук, который он слышал — шелест листьев, шум воды, далекие крики птиц — становился частью внутренней картины безопасности и гармонии.

‎

‎Лу Чаншэн позволял себе останавливаться на камнях у озера, наблюдать за лотосами и бамбуком, слышать тихое колебание стволов под ветром. Эти паузы помогали ему мысленно проходить по пространству, проверять расположение хижин и ограды, обдумывать будущие улучшения. Каждый день его работа становилась всё более точной и продуманной, а пространство внутри ограды — более функциональным и безопасным.

‎

‎Когда центральная хижина была полностью завершена, Лу Чаншэн перешёл к внутренним деталям остальных строений. Он тщательно закреплял стены, создавал перекладины, переплетал стволы бамбука, проверял устойчивость каждой конструкции. Постепенно пространство наполнялось структурой: дорожки, внутренние площади, места для хранения и обустройства.

‎

‎Он размышлял, где можно будет посадить огород, где разместить резервные материалы и инструменты, как организовать пространство для тренировок. Каждый угол и каждый элемент ограды и хижин просчитывались им с точностью. Лу Чаншэн понимал: чем безопаснее и продуманнее пространство, тем спокойнее можно будет сосредоточиться на будущих задачах и наблюдении за лесом.

‎

‎Лу Чаншэн поднялся с камня, ощутив прохладу влажной травы под ногами. Он направился к центральной хижине, где стены уже были закреплены и крыша плотно защищала внутреннее пространство от дождя. Внутри он начал планировать функциональные зоны: место для сна, полки для хранения инструментов и материалов, небольшой стол для работы и записи заметок. Каждая полка должна была быть достаточно прочной, чтобы выдержать вес нужных предметов, но при этом не занимать лишнего места.

‎

‎Затем он обошёл соседние хижины, оценивая внутренние размеры. Каждая из них имела собственные особенности: одна предназначалась для хранения ресурсов, другая — для временного отдыха, третья — для приготовления пищи. Лу Чаншэн размечал места для полок, небольших столов, скамей и даже подставок для кухонной утвари. Он проверял доступность каждого уголка, чтобы не возникало трудностей при перемещении между хижинами.

‎

‎Следующим шагом он занялся огородом. Земля внутри ограды была ровной, но требовала небольшой обработки. Лу Чаншэн удалял камни, выравнивал поверхность, размечал грядки. Он выбирал места для растений так, чтобы они получали достаточно света и влаги, учитывая тень от бамбука и соседних хижин. Грядки размечались с точностью, каждая линия проверялась на прямоту, чтобы позже можно было легко ухаживать за растениями.

‎

‎Тренировочная зона стала следующей задачей. Лу Чаншэн очистил пространство между двумя хижинами, убрав корни и камни, чтобы поверхность была ровной и безопасной для движений. Он размечал участки для различных упражнений, представляя, как будет отрабатывать техники, использовать деревья для подтягиваний и укрепления силы. Каждый шаг продумывался, чтобы минимизировать риск травмы и создать пространство для эффективной тренировки.

‎

‎Он снова проверял ограду. Некоторые участки требовали дополнительного переплетения стволов, чтобы стены оставались плотными и прочными. Лу Чаншэн вставлял новые перекладины, аккуратно закреплял их камнями и гибкими ветками. Он прислушивался к шелесту листвы, плеску воды у озера и далеким крикам птиц, чтобы определить слабые места и устранить их.

‎

‎Потом он занялся внутренними дорожками. Земля между хижинами и огородом была слегка утрамбована, но требовала дополнительного выравнивания. Лу Чаншэн сглаживал поверхность, удалял камни и неровности, создавая удобные проходы для перемещения между постройками. Он тщательно проверял ширину каждого прохода, чтобы можно было легко переносить материалы, воду и инструменты.

‎

‎Каждый элемент пространства — огород, хижины, тренировочная зона, дорожки — продумывался в единой гармонии. Лу Чаншэн представлял, как в будущем можно будет использовать каждую зону, как удобно будет передвигаться между ними и хранить ресурсы. Он продумывал, где можно разместить дополнительные полки, как лучше расположить ворота, чтобы оставалось пространство для манёвра и безопасности.

‎

‎Внутри центральной хижины он сделал небольшую площадку для хранения ценных вещей. Каждая полка была укреплена перекладинами, чтобы выдерживать вес, а пространство под ними оставалось свободным для лёгкого доступа. Лу Чаншэн проверял устойчивость каждой конструкции, слегка надавливая рукой, чтобы убедиться, что она не завалится и не создаст опасности.

‎

‎Периодически он останавливался, чтобы наблюдать за окружающей природой. Лотосы на воде колыхались, листья бамбука шелестели на ветру, отражение солнца в озере создавал мягкий свет. Эти моменты помогали ему мысленно проходить по всей ограде, проверять линии и углы, продумывать новые улучшения и укрепления.

‎

‎Оградка постепенно становилась не просто стеной, а живым пространством, где каждая деталь была продумана. Лу Чаншэн добавлял дополнительные опоры, переплетал стволы плотнее, укреплял ворота и углы, проверял устойчивость каждой перекладины. Внутри семи хижин он расставлял полки, столы, подставки, размечал участки для огорода и тренировочной зоны, создавая гармоничное и безопасное пространство.

‎

‎С первыми лучами солнца Лу Чаншэн проснулся на мягкой траве, чувствуя прохладу росы, пропитанной утренним воздухом. Лес ещё был погружён в туман, мягко стелившийся между бамбуковыми стволами, создавая ощущение, будто он шагает по миру между сном и явью. Каждое движение природы казалось ему осязаемым: листья слегка дрожали на ветру, редкие капли росы падали на землю, плеск воды издалёка подхватывал звук ветра.

‎

‎Стоя на берегу озера, Лу Чаншэн внимательно осмотрел воду. Она была прозрачной, почти без движения, лишь лёгкий ветерок слегка колыхал поверхность, создавая едва заметные рябь. Он почувствовал лёгкую дрожь в груди — желание ловить рыбу было не столько практическим, сколько потребностью отвлечь разум и сосредоточиться на настоящем моменте. Взгляд скользнул по берегу, на котором росли густые заросли бамбука, и Лу Чаншэн понял, что сможет использовать их для создания простого орудия.

‎

‎Он быстро отобрал несколько подходящих стволов, проверил их на прочность и упругость, после чего с лёгкостью соорудил копья. Работа была простой и быстрой, он использовал только свои руки и острые края бамбука, чтобы сделать наконечники достаточно крепкими, но лёгкими для ловли рыбы. Вскоре у него оказалось несколько готовых копий, достаточно надёжных, чтобы использовать их в воде.

‎

‎Лу Чаншэн не остановился на этом. Он заметил старый обломок бамбука, лежавший близко к воде, и с помощью нескольких переплетённых стволов быстро сделал небольшую лодку. Она была простая, без излишеств, но лёгкая и удобная, чтобы перемещаться по озеру и держаться на воде. Он проверил её устойчивость, слегка сев на борт, и убедился, что она не перевернётся даже при резком движении.

‎

‎Взяв копья и сев в лодку, Лу Чаншэн осторожно вошёл в воду. Озеро казалось спокойным, но внутри скрывала свои глубины и непредсказуемость. Он ощущал лёгкость, как будто сам растворялся в прозрачной глади, и это чувство одновременно расслабляло и возбуждало внимание. Каждое движение требовало аккуратности: одно неверное движение могло испугать рыбу или сбить равновесие.

‎

‎Он медленно греб бамбуковой лодкой, присматриваясь к подводной жизни. Рыба быстро плавала среди коряг и водорослей, и Лу Чаншэн погрузился в воду, чтобы внимательно осмотреть глубину. Он пытался найти крупный экземпляр, но вдруг заметил нечто необычное: огромный карп, неподвижно стоящий в глубине и внимательно наблюдающий за ним.

‎

‎Сначала он подумал, что это обычная рыба, но её размеры и спокойное, почти разумное поведение сразу выдали в ней что-то необычное. Карп был крупным, чешуя его мерцала слабым золотистым блеском, и глаза, направленные на Лу Чаншэна, словно пытались передать информацию. В этот момент молодой культиватор почувствовал странное смешение эмоций: удивление, лёгкий страх и любопытство.

‎

‎«Каро… это духовный карп?» — пробормотал он про себя, пытаясь осознать происходящее. Его разум мгновенно вспомнил прошлые знания о духовных существах, но одновременно насторожился: если это действительно духовная энергия, как она могла оставаться здесь, в этом мире, без того, чтобы он её почувствовал?

‎

‎Лу Чаншэн протянул руку, словно желая дотронуться до карпа, изучить его, понять природу этого существа. Но карп мгновенно исчез в глубине, его силуэт растворился в прозрачной воде, оставив лишь лёгкое колыхание ряби на поверхности. Лу Чаншэн резко вынырнул, вдыхая воздух полной грудью. Вода забрала часть его энергии, и без свежего воздуха он мог бы потерять сознание или даже погибнуть.

‎

‎Он тяжело вздохнул, чувствуя, как каждое движение возвращает ему силу. Озеро, лодка и копья — всё это было инструментом, средством взаимодействия с природой и проверкой собственных навыков. Он сидел в лодке, прислушиваясь к шелесту воды, к слабому шуму лотосов и колышущихся на ветру бамбуковых стволов. Мысли о духовном карпе не отпускали: это было не просто животное, это существо, несущие в себе загадку, которую Лу Чаншэн хотел разгадать.

‎

‎Даже спустя несколько минут, когда лодка слегка качнулась на воде, он не мог перестать наблюдать за глубиной. Каждый изгиб отражённого света, каждая тень на дне озера подсказывали ему, что мир скрывает гораздо больше, чем можно увидеть на первый взгляд. Рыба, вода, бамбук, лодка и копья — всё сливалось в единое ощущение: пространство было живым, и Лу Чаншэн чувствовал, что каждое его действие здесь имеет значение.

‎

‎Он позволил себе немного отдохнуть, сидя в лодке, ощущая лёгкое покалывание в руках и ногах после ныряния. Вода успокаивала, но мысли о духовном карпе продолжали держать ум в напряжении. Он понимал, что это не случайность, и что присутствие Карпа может изменить многое в будущем. Лёгкий ветер обдувал лицо, лодка слегка покачивалась, а Лу Чаншэн снова чувствовал себя частью природы и одновременно её наблюдателем.

‎

‎Когда воздух начал ощущаться свежим и полноценным, он медленно вернулся к берегу. Лодка легла на мелководье, копья лежали под рукой, и Лу Чаншэн сделал шаг на твёрдую землю, ощущая облегчение. Карп исчез, но его присутствие оставило глубокий след в сознании. Всё, что он делал сейчас, даже простое рыбачество, становилось частью большего опыта, частью подготовки к тому, что впереди.

‎

‎Когда Лу Чаншэн снова вошёл в свою хижину, лёгкий скрип бамбуковых стен сопровождал его каждый шаг. Он медленно прошёл внутрь, словно каждый сантиметр пространства был значим для него, и присел на деревянный помост, ощущая твёрдость под собой и лёгкое тепло, которое исходило от бамбука. Внутри было тихо, лишь мягкий шёпот ветра за стенами и едва слышный плеск воды у озера создавали атмосферу уединения.

‎

‎Он закрыл глаза и сосредоточился на своей внутренней энергии. Лу Чаншэн применил свою технику культивации, которая позволяла ему совершенствоваться вплоть до уровня Зародыша. Он почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее, как тонкая вибрация энергии медленно пронизывает тело, пробуждая каждую клетку. Сердце билось ровно, дыхание стало глубоким и размеренным. Каждое вдохновение словно втягивало в него силу, а каждое выдохновение очищало от лишнего напряжения.

<

Глава 5 Неожиданные гости

Он мысленно вспомнил, что каждый уровень культивации — это совершенно разный мир силы. Очищение Ци — это когда культиватор использует своё тело как сосуд, поглощая духовную энергию в газообразной форме, позволяя телу постепенно насыщаться и укрепляться. Создание Основы наступает тогда, когда культиватор, используя накопленную духовную энергию, формирует внутри тела фундамент, и энергия из газообразного состояния постепенно превращается в жидкое. Золотое Ядро возникает, когда культиватор формирует ядро, и духовная энергия из жидкой формы превращается в твёрдое состояние, создавая прочное золотое ядро внутри тела. Уровень Зародыша — это этап, когда культиватор разрушает своё ядро, переплавить его внутри себя и формируя внутри духовную структуру — зародыш, соколиная душа с концентрированной духовной энергией. Именно так образуется Зародыш, соединяющий в себе силу, гибкость и потенциал для дальнейшего совершенствования.

‎

‎"В словах сказать просто но сделай это труднее чем подняться на небеса"- воскрикнул он про себя.

‎

‎Лу Чаншэн погрузился в медитацию, чувствуя, как энергия собирается в центре его тела, концентрируясь и наполняя каждую клетку силой. Он позволял себе прочувствовать каждую реакцию тела: лёгкое тепло в руках, напряжение в мышцах, тихое дрожание в ногах — всё это было частью процесса, частью ощущения собственного роста и самосовершенствования.

‎

‎Прошло несколько часов, и вдруг он ощутил нечто новое — лёгкое, едва заметное движение духовной энергии в воздухе. Он резко открыл глаза, озадаченный и немного удивлённый. «Как я мог не заметить это раньше?» — промелькнуло в его голове. Поток был слабым, но определённым, словно невидимая нить проходила через пространство хижины и соединяла его с чем-то большим, чем он мог представить.

‎

‎Не теряя времени, Лу Чаншэн снова сосредоточился, позволяя энергии течь сквозь тело. Он продолжал самосовершенствование, исследуя тончайшие импульсы, которые проявлялись в каждом движении, каждом дыхании. Пять часов медитации пролетели незаметно. Он ощущал, как энергия постепенно стабилизируется, как поток духовной силы начинает становиться более заметным и поддающимся управлению.

‎

‎Наконец, он открыл глаза и поднялся. Лёгкое напряжение оставалось в теле, но в груди поселилось чувство удовлетворения — это был результат упорства и концентрации. Он вышел за пределы ограды, чувствуя под ногами мягкую траву, лёгкий ветер на лице и свежий аромат воды. Он направился к озеру, медленно переставляя ноги, словно каждый шаг был частью подготовки к чему-то важному.

‎

‎Подойдя к воде, Лу Чаншэн сел на небольшой выступ земли у берега. Он наблюдал, как солнечный свет мягко отражается на поверхности озера, создавая золотистые отблески, а лёгкий ветерок колыхал листья бамбука. Он снова сосредоточился, погружаясь в самосовершенствование, ощущая, как энергия озера и окружающего воздуха взаимодействует с его внутренним потоком.

‎

‎Прошло время, и Лу Чаншэн наконец встал, ощущая новое понимание и лёгкую вибрацию внутри. «Я так и знал… это духовная жила», — сказал он тихо, почти для себя. Он вспомнил древние записи, которые изучал ранее: духовая жила содержит удачу, а сила удачи — это одна из самых загадочных и мощных сил в мире.

‎

‎Он понимал, что именно сила удачи скрывает присутствие духовной энергии в воздухе. Она делает её почти невидимой и неосязаемой для обычного восприятия, но при правильной концентрации и месте, таком как это озеро, можно почувствовать её влияние и управлять ей. Лу Чаншэн вновь сел на землю, прислонившись спиной к стволу бамбука, и позволил себе почувствовать гармонию: вода, ветер, солнечный свет и энергия — всё сливалось в одно, создавая условия для дальнейшего роста.

‎

‎Он наблюдал, как ряби на воде едва колышутся, как лотосы слегка поднимаются над поверхностью, и позволил себе на мгновение расслабиться. Каждое движение, каждый звук, каждая вибрация энергии были частью его пути, частью понимания того, как духовная жила, удача и собственная сила соединяются, открывая новые горизонты для культивации.

‎

‎После двух лет.

‎

‎Внутри озера, затянутого лёгкой дымкой утреннего пара, сидел мальчик девяти лет. Его глаза были подобны взору бессмертного, спустившегося в мир смертных — глубокие, ясные, в них отражались небо, вода и нечто, не поддающееся описанию словами. Это был взгляд, в котором угадывались и печаль древних эпох, и спокойствие того, кто уже однажды прошёл путь жизни до конца.

‎

‎Он сидел на гладком камне, словно высеченном специально для него, а вода стекала по его телу, будто боясь нарушить его совершенство. Даже в столь юном возрасте он обладал телосложением, которое можно было бы назвать божественным. Его красота не была женственной или надуманной — она была естественной, живой, пугающе безупречной.

‎

‎Тело его напоминало скульптуру, вырезанную из белоснежного нефрита — не грубую, но точную, не тяжёлую, но крепкую. Каждая линия была выверена, каждый изгиб был совершенен. Его плечи были прямыми и широкими, будто способными выдержать груз мира. Грудная клетка — пропорциональная, без излишка, но с лёгкой выпуклостью, как у юного тигра.

‎

‎Его руки — длинные и сильные, но не грубые, а утончённые, словно созданные для управления нитью судьбы. Пальцы — тонкие, будто выточенные из жёлтого сандала, с суставами правильной формы. Даже его ногти казались идеальными — розовыми, чистыми, округлыми.

‎

‎Живот был плоским, но не впалым, с тонкими тенями мускулов, которые уже проступали под кожей, как зарождающийся ураган силы. Его ноги — длинные и ровные, скрещённые в позе лотоса, держались с такой неподвижностью, что казались вытесанными из камня. Вода обтекала его икры, будто подчёркивая их симметрию, их силу.

‎

‎Кожа его была цвета тёплого молока, с лёгким персиковым отливом. Не слишком бледная, не обожжённая солнцем — совершенный баланс, как у юного божества, никогда не знавшего болезней и пороков. На лице — ни единой родинки, ни изъяна: высокие скулы, прямой нос, мягкий, но уверенный подбородок.

‎

‎Если бы кто-то увидел его в этот миг, он не подумал бы, что это обычный мальчик. Нет. Он был подобен древнему фениксу, рожденному в теле человека. В этой красоте не было наигранности — только природная, живая гармония, та, которой наделяют избранных.

‎

‎Такой ребёнок не мог быть простым. Он — как тишина перед бурей, как первый луч солнца, пробившийся сквозь облака. Сидящий в озере мальчик, с идеальной внешностью и взглядом, полным безмолвной мудрости, был словно застывшее предзнаменование перемен.

‎

‎Открыв глаза Лу Чаншэн медлено покинул озеру. И зашёл в задний часть хижину, за эти два лета многое изменилось, Лу Чаншэн за эти два года приручил диких кроликов,курицу ,и сделал забор из бамбука вокруг хижину

‎И построил ещё несколько хижину для курицы и кроликов чтобы им было комфортно .

‎

‎

‎Когда он надел белую традиционную китайскую одежду, весь образ стал завершённым — словно воплощение бессмертного дао.

‎

‎Одежда была простой на первый взгляд, но именно в этой простоте скрывалось величие. Белоснежная ткань ниспадала на его хрупкое, но грациозное тело мягкими, лёгкими складками. Она не скрывала, а подчёркивала утончённость его фигуры, будто создавалась специально для него.

‎

‎Рукава были широкими и свободными, легко колыхались на ветру, придавая ему облик юного мудреца или небесного странника. Пояс, перевязанный тонкой серебряной лентой, подчёркивал талию и создавал изящество силуэта. На вороте одежды — лёгкая вышивка в форме облаков и журавлей, символов благородства и долголетия, почти неразличимая, но вблизи — поражающая изяществом.

‎

‎Когда он шагал по мелководью, края одежды слегка касались поверхности воды, оставляя за собой тонкую рябь — словно само небо склонялось перед ним. Его мокрые волосы, чёрные как ночь, были немного распущены, несколько прядей падали на лоб, подчёркивая мягкость черт лица.

‎

‎В этом образе сочетались противоположности: юность и мудрость, мягкость и сила, чистота и глубина. Он выглядел как тот, кто однажды станет великим, но сейчас лишь начинает путь, ступая по земле, которой не достоин.

‎

‎Мальчик девяти лет, в белых одеждах, стоящий у тихого озера в утренней дымке — был как стихотворение, написанное рукой бессмертного.

‎

‎Вечером солнце начало медленно опускаться, окрашивая лес в золотистые и оранжевые оттенки.

‎

‎Ранним утром, когда первые солнечные лучи скользнули по деревянной крыше хижины, Лу Чаншэн уже был на ногах. Он аккуратно застелил постель, проверил, не оставил ли где-то лишних предметов и, убедившись, что всё на месте, направился к своей маленькой кладовой, где хранился корм для кроликов и кур. Каждый шаг был продуманным: Лу Чаншэн всегда уделял внимание мелочам, потому что понимал — в этом мире выживает тот, кто заботится о всём, даже о самых маленьких существах.

‎

‎Он взял корм, аккуратно пересыпая его из мешка в деревянное ведро, и направился к хижине с кроликами. Как только он открыл дверь, его встретила знакомая картина: пять пушистых созданий, четыре самки и один самец, радостно подпрыгивающие, словно зная, что сейчас получат пищу. Их шерсть переливалась на утреннем солнце, каждая прядь блестела, и казалось, что маленький мир хижины наполнился живой энергией.

‎

‎Лу Чаншэн, привыкший к дисциплине и порядку, аккуратно разложил корм, наблюдая за поведением кроликов. Но его взгляд остановился на сером кролике — он выглядел слабым, едва держался на лапках и вот-вот мог упасть. Лу Чаншэн не мог просто пройти мимо. Он сосредоточил духовную энергию, мягко направив её в кролика. Сначала кролик дернулся, потом замер, а спустя несколько мгновений снова поднялся, полный сил. Лу Чаншэн наблюдал за ним, удовлетворённо кивая, когда кролик побежал к остальным.

‎

‎После этого он подошёл к маленькому домику, где жили крольчата. Домик был невысокий — около пятидесяти сантиметров в высоту и метра в длину, но это было достаточно для безопасности малышей. Подняв крышку, Лу Чаншэн увидел семь крольчат, большинство из которых были белыми и серыми. Они выглядели настолько мило, что хотелось наклониться и поцеловать их, но твёрдый характер Лу Чаншэна не позволял поддаваться импульсам. Он лишь аккуратно сменил воду для питья и направился к курятнику.

‎

‎Курятник открывался тяжёлой дверью, издавая скрип, знакомый всем, кто жил в этом месте. Внутри было четыре курицы и один петух, а также одиннадцать цыплят, которым уже исполнилось три месяца. Лу Чаншэн разложил корм для птиц, наблюдая, как они радостно клюют зерно, и снова сменил воду. Каждый день, каждое утро, каждая мелочь — это был его ритуал, его способ держать всё под контролем и поддерживать порядок.

‎

‎Закончив с птицами, он взял оставшийся корм — листья крапивы, размоченные в воде — и направился к небольшому озеру неподалёку. Там его ждал старый карп. Лу Чаншэн аккуратно высыпал корм в воду, наблюдая, как рыба энергично собирает пищу. За два года, что он ухаживал за этим карпом, ни одна духовная энергия не была украдена, ни один ингредиент не использован для собственного усиления. Он кормил карпа, потому что помнил старую историю из прошлой жизни: однажды курица превратилась в духовную, и яйцо этой курицы принесло огромную пользу своему хозяину.

‎

‎Карп, за два года ухода Лу Чаншэна, вырос настолько, что к нему присоединились три его потомка. Большая рыба достигла трёх метров в длину и восемьдесят сантиметров в ширину, а маленькие — пятнадцать сантиметров в длину и пятнадцать в ширину. Эти размеры позволяли Лу Чаншэну сделать вывод: большой карп прожил более девятнадцати лет. Более того, карп признал Лу Чаншэна своим хозяином, демонстрируя поведение, сравнимое с сознанием двухлетнего ребёнка.

‎

‎Но это было не единственное, что принесло Лу Чаншэну радость. За два года постоянной заботы о животных его собственный фундамент стал крепким, настолько, что он предсказывал себе достижение первого уровня Очищения Ци в ближайшие два года. Два месяца оставалось до его десяти лет, и это была решающая стадия подготовки.

‎

‎Помимо заботы о животных, Лу Чаншэн наладил связи с окружающими людьми. Он торговался с торговцами, предлагал им защиту от бандитов, обменивал товары на услуги и вещи быта. Торговцы быстро оценили его умение налаживать связи и осторожно обращались с ним, зная, что нарушение соглашений обернётся потерей безопасности. Бандиты же, понимая, что Лу Чаншэн не прост, предпочитали держаться в стороне.

‎

‎Однажды, когда торговцы пытались пройти хребет Скрытого Тумана, их нашли мёртвыми. Лу Чаншэн, расследуя это, понял, что виноваты головорезы и бандиты, скрывавшиеся в хребте. С этого момента торговцы перестали спорить о цене за его защиту — напротив, они стали увеличивать плату, понимая, что безопасность стоит гораздо больше.

‎

‎Лу Чаншэн с улыбкой наблюдал за этим, понимая, что он превратил потенциальную угрозу в союзников. Те, кто хотел ограбить его, теперь стали защитниками, словно старожилами в его окрестностях. Каждое утро, заботясь о кроликах, курицах и карпах, он укреплял не только свой фундамент, но и связи с внешним миром.

‎

‎Два года прошли быстро, но каждый день был наполнен действиями, решениями и наблюдениями. Каждая крошка корма, каждая капля воды, каждый взгляд на животных и торговцев — всё это стало частью его жизни, его подготовки к великим делам, которые ещё предстояло совершить.

‎

‎Лу Чаншэн понимал, что настоящая сила заключается не только в боевой мощи, но и в умении управлять ресурсами, заботиться о жизни вокруг себя и строить сеть поддержки. Этот урок, усвоенный через ежедневные заботы о животных и взаимодействие с людьми, был ценнее любой боевой техники.

‎

‎Под кроной старой ивы, что уже не одно десятилетие склонялась к зеркалу тихого озера, Лу Чаншэн медленно опустился на камень, приглаженный временем. Он закрыл глаза и вдохнул полной грудью — аромат свежей травы, влажного воздуха и лёгкой прохлады, что всегда исходила от воды, проник в его тело, словно обещая покой. Ветер мягко тронул его волосы, листья ивы зашелестели, будто шептали древние тайны.

‎

‎«Даже если весь мир стремится вперёд, стоит ли мне спешить? Разве не прекраснее остановиться и услышать этот шёпот?» — мелькнула мысль.

‎

‎Он чувствовал, как напряжение, накопившееся за последние дни, понемногу растворяется. Казалось, сам воздух здесь был насыщен тишиной и благоговением. Лу Чаншэн всегда любил это место — оно напоминало ему о том, что даже в мире борьбы и жестокости есть уголки, где душа может обрести пристанище.

‎

‎Он медленно выдохнул, собираясь войти в состояние медитации. В такие моменты реальность отступала: границы тела становились зыбкими, мысли — прозрачными, словно лёгкий туман над водой. Мир исчезал, и оставалось только дыхание — ровное, бесконечное, как само течение времени.

‎

‎Но внезапно всё оборвалось.

‎

‎«Тук-тук».

‎

‎Глухой стук нарушил гармонию.

‎

‎Сначала тихий, словно неуверенный. Лу Чаншэн даже подумал, что это мог быть звук ветки, ударившейся о ворота. Но спустя пару мгновений стук повторился — настойчивый, уверенный, требовательный.

‎

‎«Тук-тук-тук».

‎

‎Лу Чаншэн нахмурил брови. Он медленно открыл глаза, в которых промелькнула тень раздражения. Его внутренний покой был разрушен — и он слишком хорошо знал: даже в самых укромных местах мира не спрячешься от людей.

‎

‎«Сколько бы я ни искал уединения, всегда найдётся тот, кто постучит. Может, это и есть предназначение судьбы — постоянно напоминать, что ты не можешь принадлежать только себе?»

‎

‎Он поднялся. Его шаги были размеренными, но лёгкими, будто сам воздух подталкивал его вперёд. Когда он подошёл к воротам, стук прозвучал вновь, ещё громче.

‎

‎

Глава 6 Дерзкая Сюэ Яо

‎— Ха, кто-то слишком уж настойчив, — пробормотал он себе под нос, и в его голосе прозвучала ирония.

‎

‎Распахнув ворота, он увидел мужчину средних лет.

‎

‎Тот был высок, широкоплеч и имел густые чёрные волосы, в которых пробивались лёгкие нити седины. На лице играла улыбка — тёплая, чуть хитрая, но в то же время серьёзная, как у человека, умеющего сочетать в себе и шутку, и заботу. В его глазах отражалась глубина прожитых лет и та уверенность, что рождается только у тех, кто многое видел и пережил.

‎

‎Это был Сюэ Фэн — торговец, которого Лу Чаншэн однажды спас.

‎

‎— Маленький Лу, — с притворным укором сказал Сюэ Фэн, — ты что, совсем забыл старого друга? Я уж думал, придётся ворота выламывать!

‎

‎Лу Чаншэн чуть приподнял бровь, уголки его губ тронула лёгкая тень улыбки.

‎

‎— Старый Фэн, не стоит драматизировать. Я был… занят. — Он нарочно сделал паузу, оставив слово висеть в воздухе.

‎

‎Занят… Чем? Медитацией? Размышлениями о том, как течёт время и как быстро увядает жизнь? Для обычных людей такие занятия казались бы праздностью. Но для Лу Чаншэна это было важнее любой торговли, любой суеты мира.

‎

‎Сюэ Фэн усмехнулся и, не дожидаясь приглашения, шагнул ближе.

‎

‎— Я пришёл не один, — сказал он серьёзнее. — Хочу познакомить тебя со своей семьёй.

‎

‎Он обернулся и сделал знак рукой.

‎

‎Из-за его спины вышла женщина. Её движения были мягкими, словно она скользила, не касаясь земли. В её облике сочетались простота и достоинство: глаза тёплые, спокойные, а на лице — лёгкая улыбка, скрывающая внутреннюю строгость. Это была Лин Цянь, жена Сюэ Фэна.

‎

‎Следом появился юноша лет четырнадцати. Высокий для своего возраста, с прямой осанкой и уже оформившейся мужественностью. Его взгляд был серьёзен, а в каждом движении угадывалась гордость — как будто он уже ощущал себя взрослым и готовым принять на себя ответственность за семью. Это был его сын, Сюэ Лэн.

‎

‎Но сразу после него, словно вихрь, выскочила девочка лет девяти. Она была лёгкой, как весенний ветер, и её яркое фиолетовое платье трепетало при каждом движении. В её глазах сверкали озорные искры, а улыбка была дерзкой и открытой. Это была Сюэ Яо, его младшая дочь.

‎

‎Лу Чаншэн невольно прищурился. Он трижды цокнул языком, после чего взглянул на Сюэ Фэна с лёгкой усмешкой:

‎

‎— Хорошая семья у тебя, Старый Фэн.

‎

‎Он сделал приглашающий жест, и они вошли в дом.

‎

‎Внутри, к удивлению гостей, всё выглядело совсем иначе, чем можно было ожидать от одинокой хижины на окраине. Стены были украшены резными узорами — простыми, но изящными. В углу стоял маленький очаг, от которого исходило мягкое тепло. На полках аккуратно размещались сосуды и свитки. Всё вокруг дышало простотой и в то же время — скрытой гармонией.

‎

‎Сюэ Фэн не удержался и присвистнул.

‎

‎— Маленький Лу, твоя хижина будто преобразилась! В прошлый раз здесь всё было куда скромнее. — Его взгляд блуждал по деталям, словно он искал тайну, скрытую в этом месте.

‎

‎Лу Чаншэн ничего не ответил. Он только слегка улыбнулся и предложил:

‎

‎— Пойдёмте лучше во двор.

‎

‎Там, под кроной ивы, гостей ждал каменный стол и несколько стульев. На столе стоял чайник, из которого поднимался лёгкий пар, рядом лежали свежие фрукты.

‎

‎Они расселись.

‎

‎Солнечный свет пробивался сквозь листву, оставляя на земле золотые узоры. Пение птиц переплеталось с шелестом ветра, а лёгкая прохлада делала воздух особенно чистым. Казалось, сама природа приготовила эту встречу.

‎

‎Но как только они устроились, маленькая Сюэ Яо, не теряя времени, начала крутить головой. Её взгляд бегал по двору, по дому, по окрестностям. Она явно что-то искала.

‎

‎— Папа, — вдруг выпалила она, — а где его родители?

‎

‎Её голос прозвучал неожиданно громко. Сначала она повернулась к отцу, потом — прямо к Лу Чаншэну. В её глазах сверкало любопытство, лишённое всякого страха.

‎

‎Сюэ Фэн замер, Лин Цянь нахмурилась.

‎

‎Лу Чаншэн на мгновение замолчал. Его взгляд стал глубоким, словно он смотрел не на девочку, а куда-то сквозь неё — в прошлое, в свои воспоминания.

‎

‎Родители… В этой жизни или в прошлой? И там, и здесь — для него они были чужими людьми. В одной жизни он не получил тепла, в другой его отвергли. Может ли человек называться сиротой дважды?

‎

‎Но он не позволил этим мыслям отразиться на лице. Наоборот, его губы тронула лёгкая улыбка.

‎

‎— Мисс Сюэ права. Моих родителей здесь нет… Они выгнали меня, — произнёс он спокойно.

‎

‎Эти слова прозвучали просто, но в них была скрытая тяжесть.

‎

‎Сюэ Фэн вздрогнул, Лин Цянь прикрыла рот рукой, а юный Сюэ Лэн нахмурился. Даже маленькая Сюэ Яо, казалось, впервые задумалась о том, что её вопрос мог быть слишком дерзким.

‎

‎Но Лу Чаншэн продолжил, теперь уже с лёгкой усмешкой, глядя прямо на Сюэ Фэна:

‎

‎— Старый Фэн, твои дети ещё не знают жестокости мира. Может, оставишь их у меня? Пусть познают.

‎

‎После слов Лу Чаншэна над двором повисла тишина. Даже птицы, казалось, замолчали, а ветер стих, словно прислушиваясь к сказанному.

‎

‎Сюэ Фэн заморгал, его улыбка исчезла. Он кашлянул в кулак, пытаясь смягчить неловкость.

‎— Маленький Лу, ты шутишь? — спросил он, но в его голосе прозвучала неуверенность.

‎

‎Лу Чаншэн откинулся на спинку каменного стула. В его позе чувствовалось безразличие, но глаза оставались пристальными, внимательными.

‎— Шутишь ли ты, когда жизнь бросает тебя на улицу? — тихо произнёс он. — Нет, я не шучу.

‎

‎Его взгляд скользнул на Сюэ Лэна и Сюэ Яо. Брат и сестра сидели рядом, но вели себя по-разному.

‎Старший, Сюэ Лэн, нахмурил брови. В его взгляде появилось нечто взрослое, как будто он уже понял тяжесть слов Лу Чаншэна. А младшая, Сюэ Яо, наоборот, изогнула губы в упрямую линию, будто хотела возразить, но не знала как.

‎

‎— Старый Фэн, — снова заговорил Лу Чаншэн, — ты всю жизнь заботился о своей семье. Ты хочешь, чтобы твои дети выросли в тепле и заботе. Но ты ведь знаешь, мир не будет к ним милосерден.

‎

‎Он поднял чайную чашку и медленно сделал глоток. Ветер чуть шевельнул его волосы, тень ивы качнулась.

‎— Что, если они останутся со мной хотя бы ненадолго? Они узнают вкус холода, тяжести, одиночества. Может, тогда они поймут, что такое истинная сила.

‎

‎Сюэ Фэн нахмурился ещё сильнее.

‎— Ты говоришь так, будто хочешь воспитывать их, как… как монах в горах. Но они мои дети, Лу. Я не могу так просто оставить их.

‎

‎Лин Цянь молчала, но её взгляд метался между мужем и Лу Чаншэном. В её глазах была тревога, но и странное уважение — она чувствовала, что слова этого юноши исходят не от каприза, а от чего-то более глубокого.

‎

‎Маленькая Сюэ Яо тем временем наклонилась вперёд и спросила прямо:

‎— А что, если мы не захотим оставаться?

‎

‎Лу Чаншэн перевёл взгляд на неё. Его глаза смягчились, и в них мелькнула едва заметная тень улыбки.

‎— Тогда ты уйдёшь. Я никого не держу силой. Но знай: иногда то, что мы не хотим, становится самым важным испытанием.

‎

‎Девочка нахмурилась и отвернулась. А Сюэ Лэн сжал кулаки — не от злости, а от решимости. Он уже понял: отец приведёт его сюда не просто так.

‎

‎Сюэ Фэн вздохнул.

‎— Маленький Лу… Ты спас мне жизнь. Я доверяю тебе. Но… — он посмотрел на детей, потом на жену, потом снова на Лу Чаншэна. — Ты должен пообещать, что не сломаешь их.

‎

‎Лу Чаншэн поставил чашку на стол.

‎— Я не ломаю. Я открываю. — Его голос был тихим, но в нём звучала твёрдость.

‎

‎Тогда Лин Цянь впервые заговорила.

‎— Фэн, — сказала она мягко, но твёрдо. — Я вижу: этот юноша не такой, как все. Он скрывает в себе силу, которую мы не понимаем. Может, именно у него дети узнают то, чего мы не сможем дать.

‎

‎Сюэ Фэн опустил голову. Ветер снова зашелестел листьями.

‎Через несколько мгновений он тяжело кивнул.

‎— Хорошо. Пусть останутся.

‎

‎Маленькая Сюэ Яо ахнула, но Сюэ Лэн положил руку ей на плечо.

‎— Мы справимся, — сказал он, и в его голосе звучала уверенность, больше подходящая взрослому, чем подростку.

‎

‎Лу Чаншэн лишь слегка кивнул. В его глазах не было радости или удивления — будто всё это он предвидел заранее.

‎

‎Первые дни

‎

‎Когда Сюэ Фэн и Лин Цянь ушли, оставив детей, двор снова наполнился тишиной.

‎Сюэ Яо сначала пыталась держаться гордо, но быстро заскучала. Она бродила по двору, заглядывала в дом, трогала всё, что попадалось на глаза.

‎— Здесь пусто, — заявила она. — Совсем пусто. И скучно!

‎

‎Сюэ Лэн, напротив, сел на камень и закрыл глаза, стараясь повторить за Лу Чаншэном его позу. Но через пару минут заёрзал — неподвижность давалась ему тяжело.

‎

‎Лу Чаншэн наблюдал за ними молча. Его лицо оставалось спокойным, но внутри он ощущал лёгкую теплоту. Дети — как чистые страницы. Каждый день рядом с ними — возможность написать новую историю.

‎

‎— Завтра вы проснётесь рано, — произнёс он вечером. — Солнце ещё не поднимется, а вы уже будете работать.

‎

‎— Работать? — воскликнула Сюэ Яо. — Я думала, мы будем тренироваться, как герои из сказок!

‎

‎— Работа — и есть тренировка, — ответил Лу Чаншэн. — Кто не может поднять воду из колодца или нарубить дров, тот не поднимет и меча.

‎

‎Юноша и девочка переглянулись.

‎Сюэ Лэн кивнул — он принял слова без лишних споров. А вот Сюэ Яо надула губы, но возражать не стала.

‎

‎Этой ночью они спали неспокойно: новые стены, новая обстановка, отсутствие родителей. Лу Чаншэн сидел под ивой и слушал их дыхание. В его душе зародилось странное чувство — что, возможно, он впервые в жизни не совсем один.

‎

‎«Может, это и есть настоящее испытание? Не для них, а для меня», — подумал он, глядя на звёзды.

‎Утро

‎

‎На рассвете он разбудил их.

‎Сюэ Яо ворчала, укрывалась одеялом, но Лу Чаншэн просто поднял её на руки и вынес во двор. Девочка возмущённо замахала руками, но быстро смолкла, увидев розовый свет, разливающийся над озером.

‎

‎— Красиво… — прошептала она, забыв даже про недовольство.

‎

‎Сюэ Лэн уже стоял рядом, сдержанно глядя на горизонт.

‎

‎— Сегодня вы начнёте с простого, — сказал Лу Чаншэн. — Приручите утро. Если вы сможете встретить его без жалоб, вы сможете встретить и день.

‎

‎Он протянул им по деревянному ведру.

‎— Колодец вон там. Принесите воду.

‎

‎Сюэ Яо посмотрела на ведро так, словно это была непосильная ноша.

‎— Но оно же тяжёлое!

‎

‎— Тяжесть — часть пути, — ответил Лу Чаншэн.

‎

‎Юноша взял ведро первым. Он был силён для своего возраста, но даже ему пришлось приложить усилия. Девочка шла следом, ворчала, но всё же старалась не отставать.

‎

‎Лу Чаншэн смотрел на них и чувствовал лёгкую улыбку на губах.

‎Да, именно так. Они узнают цену усилий. А я… я, возможно, узнаю цену заботы.

‎

‎Колодец находился неподалёку, за изгородью, но для детей путь показался длинным.

‎Сюэ Лэн сразу взял ведро и пошёл первым. Металл звякнул, дерево скрипнуло, и мальчик сжал зубы, но не подал вида.

‎

‎Сюэ Яо подняла своё ведро двумя руками и тут же надулась:

‎— Оно тяжёлое! Я не смогу!

‎

‎— Сможешь, — ответил Лу Чаншэн.

‎

‎Она топнула ногой, но пошла. Вода в колодце оказалась ледяной, и, когда они начали поднимать её, руки быстро заныли. Сюэ Лэн молчал, только напрягал плечи. Сюэ Яо сначала кричала: «Слишком много!», но, заметив, что брат тянет молча, прикусила губу и замолчала.

‎

‎Когда они вернулись во двор, каждый нёс своё ведро с таким видом, словно несёт весь мир.

‎

‎Лу Чаншэн посмотрел на них внимательно.

‎— Хорошо. Теперь ещё два раза.

‎

‎— Что?! — воскликнула Сюэ Яо.

‎

‎Сюэ Лэн только кивнул и снова пошёл.

‎

‎Да, именно так, — подумал Лу Чаншэн. — Сила рождается не из одного усилия, а из повторения. Мир не спросит, устал ли ты.

‎

‎После воды он дал им топор и указал на поленницу.

‎— Нарубите дров.

‎

‎Сюэ Яо схватила топор и попробовала замахнуться. Лезвие ударило по дереву, но лишь слегка рассекло кору. Она отпрянула, испугавшись громкого звука.

‎— Опасно!

‎

‎— Опасность учит осторожности, — сказал Лу Чаншэн.

‎

‎Сюэ Лэн встал рядом. Он поднял топор аккуратно, медленно, и ударил более точно. Щепки разлетелись, и девочка посмотрела на него с завистью.

‎— Нечестно, у тебя получается!

‎

‎— Значит, учись, — спокойно ответил брат.

‎

‎Лу Чаншэн сидел под ивой и наблюдал. В его глазах не было суровости, но и мягкости тоже. Он не подсказывал, не поправлял. Он знал: детям нужно самим услышать вес топора, почувствовать дрожь в руках, ощутить запах свежего дерева.

‎

‎Каждая мелочь — урок. Кто-то видит только тяжесть, кто-то — возможность. Всё зависит от сердца.

‎

‎Когда дрова были нарублены и сложены, дети тяжело дышали, их лица были красными. Сюэ Яо села прямо на землю и уставилась на Лу Чаншэна.

‎— Зачем всё это? Мы думали, ты будешь учить нас боевым приёмам, а не таскать воду!

‎

‎Лу Чаншэн медленно поднял взгляд на неё.

‎— Ты хочешь удар мечом, не умея держать топор? Хочешь летать по воздуху, не умея ходить по земле?

‎

‎Девочка нахмурилась, но промолчала.

‎

‎Сюэ Лэн же поднялся и сказал серьёзно:

‎— Я понимаю. Сначала нужно укрепить тело.

‎

‎Лу Чаншэн посмотрел на него чуть дольше обычного. В его глазах мелькнула тень удовлетворения.

‎— Тело — это начало. Но не конец.

‎

‎Вечером они сидели на крыльце. Сюэ Яо положила голову на колени брата и жаловалась:

‎— У меня руки болят. Ноги тоже. Даже волосы болят!

‎

‎Сюэ Лэн только улыбнулся, уставший, но довольный.

‎— Ты всё равно справилась.

‎

‎Лу Чаншэн сидел чуть в стороне. В руках у него была чашка чая, остывшая, но он её не пил. Он смотрел на детей и думал:

‎

‎Я хотел испытать их. Но, похоже, испытание ждет меня. Я никогда не жил так, чтобы рядом был чей-то смех, чьи-то жалобы, чьё-то дыхание. Может быть, они не просто мои ученики. Может быть, они — мои учителя.

‎

‎Над озером разливался закат, иволга пропела свою песню. Вечер лёг на землю мягкой тенью.

‎

‎Свет едва пробивался сквозь окна, когда во дворе зашуршали листья ивы. Лу Чаншэн сидел в привычной позе — спина прямая, глаза прикрыты, дыхание ровное. В его тишине чувствовалась сила: мир вокруг словно подстраивался под ритм его сердца.

‎

‎В доме слышались шорохи. Первым проснулся Сюэ Лэн. Он приподнялся, сжал зубы от усталости, но не позволил себе снова лечь. Вчерашний день вымотал его, но в глубине души мальчик почувствовал странное удовлетворение. Я сделал то, чего не думал, что смогу. Если сумел вчера, значит, смогу и сегодня.

‎

‎Сюэ Яо, напротив, ворочалась дольше. Она заворчала, когда брат толкнул её в плечо:

‎— Вставай. Учитель ждёт.

‎

‎— Ненавижу это слово… «учитель»… — пробормотала она, но всё же поднялась.

‎

‎Они вышли во двор. Там их встретил свежий утренний воздух, напоенный ароматом травы и влажной земли. Над озером клубился лёгкий туман, и тишину нарушало лишь пение ранних птиц.

‎

‎Лу Чаншэн открыл глаза и посмотрел на них.

‎— Сядьте.

‎

‎Молчание и дыхание

‎

‎Дети переглянулись.

‎— Сесть? — переспросила Сюэ Яо. — Просто сесть?

‎

‎— Да. Сесть. И слушать.

<

Глава 7 Звук Тишины

Сюэ Лэн сел сразу, скопировав позу учителя. Он сложил руки на коленях и закрыл глаза. Сначала было трудно — мысли сбивались, тело ныло. Но вскоре он уловил: в дыхании есть ритм, и этот ритм соединяет его с землёй и небом.

‎

‎Сюэ Яо попыталась сделать то же самое. Посидела минуту, потом открыла один глаз и украдкой посмотрела на брата. Он сидел неподвижно, будто каменная статуя. Девочка закусила губу и заёрзала.

‎— Это скучно! Что мы должны делать?

‎

‎— Слушать, — тихо ответил Лу Чаншэн.

‎

‎— Кого слушать? Здесь же тишина!

‎

‎Учитель посмотрел на неё спокойно.

‎— А разве тишина — это не звук?

‎

‎Девочка нахмурилась, но снова закрыла глаза. Вначале она слышала только собственное дыхание. Потом — стук сердца. А потом вдруг заметила: за окном шумит ветер в кронах, по воде скользит плеск, вдали блеют козы. И это всё — тоже «звуки тишины».

‎

‎Она открыла глаза и замерла. Мир вокруг показался другим — ярче, живее.

‎

‎Но долго сидеть она не могла. Уже через десять минут Сюэ Яо вскочила и зашагала по двору.

‎— Я не понимаю, чему это нас учит! Это же не тренировка!

‎

‎Лу Чаншэн не изменил позы.

‎— Ты хочешь силы. Но сила без терпения — это меч без ножен. Он режет даже того, кто его держит.

‎

‎— Тогда дай нам мечи! — вспыхнула девочка. — Мы справимся!

‎

‎Сюэ Лэн открыл глаза и строго посмотрел на неё:

‎— Замолчи.

‎

‎Сюэ Яо от неожиданности прикусила язык. Обычно брат редко говорил так резко.

‎

‎— Учитель прав, — добавил он. — Если мы не сможем просто сидеть, как сможем учиться большему?

‎

‎Лу Чаншэн бросил на него короткий взгляд. В этом взгляде не было похвалы, но внутри его что-то мягко дрогнуло.

‎

‎Дети снова сели. Сюэ Яо сидела недовольно, но уже не спорила. Сюэ Лэн закрыл глаза и углубился в дыхание. А Лу Чаншэн, глядя на них, поймал себя на странной мысли:

‎

‎Я всегда думал, что не способен учить. Что во мне нет терпения для этого. Но, может быть, терпение приходит тогда, когда есть те, ради кого оно нужно?

‎

‎Он опустил взгляд на озеро. Вода была спокойной, как зеркало. И в этом отражении он увидел не только себя, но и две маленькие фигурки рядом.

‎

‎Они ещё не понимают, но их присутствие уже меняет меня. Может, это и есть настоящий урок терпения — не для них, а для меня.

‎

‎Мир шёл своим чередом, не зная, что здесь, у старой ивы, трое людей учатся самой простой и самой трудной науке — быть спокойными.

‎

‎Лу Чаншэн поднялся.

‎— Хватит на сегодня.

‎

‎Сюэ Яо вскочила с облегчением.

‎— Наконец-то!

‎

‎Сюэ Лэн встал молча, но в его глазах было что-то новое. Спокойствие. Уверенность.

‎

‎Учитель посмотрел на них и сказал тихо:

‎— Завтра будем сидеть дольше.

‎

‎Лицо Сюэ Яо вытянулось.

‎— Что?!

‎

‎Но Сюэ Лэн лишь кивнул.

‎

‎Солнце поднималось выше, и воздух постепенно наполнялся теплом. Дети уже успели выполнить привычные утренние дела — натаскали воду, сложили дрова, подмели двор. Их лица горели, руки ныл и, но они упрямо старались не жаловаться.

‎

‎— Сегодня, — сказал Лу Чаншэн, когда они уселись отдохнуть, — вы будете учиться смотреть.

‎

‎Сюэ Яо моргнула.

‎— Смотреть?

‎

‎— На воду.

‎

‎Они подошли к озеру. Его поверхность блестела, отражая облака, птиц и лёгкие порывы ветра. Лу Чаншэн сел на берег и жестом показал детям присоединиться.

‎

‎— Смотрите на поверхность. Не отводите взгляд. Пусть мысли бегут, как хотят. Но вы оставайтесь с водой.

‎

‎Сюэ Яо сначала хихикала: ей казалось смешным сидеть и «пялиться» на озеро. Но вскоре её смех иссяк. Вода оказалась странно завораживающей: на ней появлялись круги, когда падала листва, пробегали блики, отражались тени.

‎

‎Сюэ Лэн же смотрел серьёзно, не мигая. Он чувствовал, что за этой простой вещью скрывается что-то важное. В какой-то миг ему даже показалось, что озеро «дышит» вместе с ним.

‎

‎

‎Через полчаса Сюэ Яо не выдержала.

‎— Зачем всё это?! Я ничего не понимаю!

‎

‎Лу Чаншэн не ответил. Он лишь бросил в воду камешек. Круги медленно разошлись по поверхности, затем исчезли.

‎

‎— Видишь? — спросил он.

‎

‎— Вижу, — буркнула девочка.

‎

‎— Мысли — как этот камень. Они нарушают покой. Но если ждать достаточно долго, вода снова станет гладкой.

‎

‎Сюэ Яо нахмурилась.

‎— Но ждать скучно!

‎

‎— Скука — это тоже мысль. Если перестанешь кормить её вниманием, она исчезнет.

‎

‎Она отвернулась, но внутри что-то дрогнуло. Впервые девочка задумалась: может, её нетерпение — это и есть её слабость?

‎

‎

‎К вечеру Лу Чаншэн собрал их во дворе.

‎— Теперь считайте дыхание.

‎

‎Он показал: медленно вдохнул, выдохнул, тихо сказал «один».

‎— До десяти. Потом сначала. Если собьётесь — возвращайтесь к началу.

‎

‎Сюэ Лэн сразу закрыл глаза и начал считать. Его лицо стало серьёзным, он выглядел так, словно каждое число врезается ему в память.

‎

‎Сюэ Яо попробовала.

‎«Один… два… три…»

‎Мысли тут же сбились: а что завтра на обед? А если пойти поиграть с козлятами?

‎Она нахмурилась и начала сначала. Потом снова сбилась. Потом опять.

‎

‎— Это невозможно! — воскликнула она и уронила руки.

‎

‎Лу Чаншэн посмотрел на неё мягко, но твёрдо.

‎— Невозможное становится возможным, когда ты перестаёшь думать, что это невозможно.

‎

‎Девочка прикусила губу и снова закрыла глаза.

‎

‎Вечер

‎

‎Солнце клонилось к закату. Дети сидели на крыльце, уставшие, но тихие. Даже Сюэ Яо не жаловалась вслух. В её глазах мелькало раздражение, но и любопытство тоже.

‎

‎— Учитель, — спросил вдруг Сюэ Лэн, — сколько нужно терпения, чтобы стать сильным?

‎

‎Лу Чаншэн посмотрел на него и ответил:

‎— Сколько хватит, чтобы перестать задавать этот вопрос.

‎

‎Мальчик задумался и больше не произнёс ни слова.

‎

‎Сюэ Яо зевнула и положила голову ему на плечо.

‎— Мне всё равно кажется, что ты странный, учитель, — пробормотала она. — Но… может быть, не такой скучный, как я думала.

‎

‎Лу Чаншэн впервые за долгое время позволил себе улыбнуться. Лёгкая тень радости коснулась его лица и тут же исчезла.

‎

‎Терпение… — подумал он. — Оно приходит не через силу, а через связь. Может быть, эти дети — мой настоящий экзамен.

‎

‎Над озером зажглись первые звёзды. И в их свете тихий двор казался частью бесконечного неба.

‎

‎Лу Чаншэн сидел на крыльце. Его взгляд был устремлён на гладь воды, но мысли блуждали далеко. Он чувствовал лёгкую усталость — не от труда, а от внутреннего напряжения. Учить других оказалось тяжелее, чем он когда-либо представлял.

‎

‎За дверью тихо шевельнулись дети.

‎

‎

‎Сюэ Яо лежала, уставившись в потолок. Сон не приходил.

‎— Всё это глупо, — шептала она едва слышно, чтобы брат не услышал. — Сидеть, смотреть, считать дыхание… Разве так становятся сильными?

‎

‎Она вспомнила рассказы из города: про героев, что размахивали мечами, про мастеров, что могли разбить камень кулаком. Её воображение рисовало картины сражений и побед. А здесь… тишина, скука, ожидание.

‎

‎Может, он просто старик в теле ребенка, который ничего не умеет? Может, мы зря теряем время?

‎

‎Эта мысль тревожила её сильнее всего.

‎

‎— Ты не спишь? — раздался рядом тихий голос Сюэ Лэна.

‎

‎— Нет, — вздохнула девочка. — А ты?

‎

‎— Тоже нет.

‎

‎— Лэн… может, уйдём отсюда? Вернёмся в город . Там хотя бы весело.

‎

‎Мальчик долго молчал. Потом ответил:

‎— Я думал об этом. Но знаешь… внутри у меня есть чувство, что учитель не зря заставляет нас ждать.

‎

‎— Чувство? — фыркнула Сюэ Яо. — А что нам с этого чувства?

‎

‎— Не знаю. Но когда я сидел у воды, было так… будто я слышу что-то большее, чем просто ветер. Будто мир вокруг говорит со мной.

‎

‎Девочка нахмурилась. Её всегда раздражало, когда брат уходил в свои «глубокие мысли». Но в этот раз в его голосе звучала такая уверенность, что она не нашла, что возразить.

‎

‎— Ты слишком серьёзный, — пробормотала она и отвернулась. — А я… я просто не хочу всю жизнь сидеть и слушать ветер.

‎

‎Снаружи Лу Чаншэн слышал каждое их слово. Его сердце сжалось.

‎

‎Может быть, я действительно слишком строг? Они ещё дети. Стоит ли заставлять их проходить тем путём, что сам я шёл годами?

‎

‎Он закрыл глаза. Воспоминания нахлынули: годы одиночества, бесконечные медитации, когда казалось, что мир забыл о нём. Он выстоял, но сколько это стоило сил…

‎

‎Я не хочу, чтобы они страдали так же. Но и лёгких путей нет. Настоящая сила рождается только в терпении.

‎

‎Он поднял взгляд на звёзды. Там, в холодной выси, мерцал безмолвный свет — такой же вечный, как дыхание земли.

‎

‎Может, я учу их не боевым искусствам. Может, я просто учу их жить.

‎

‎

‎Он обернулся к дому. За тонкой стеной лежали двое маленьких людей, доверивших ему свою судьбу. И впервые за многие годы Лу Чаншэн ощутил странную теплоту.

‎

‎Они ещё не мои дети. Но если бы… если бы судьба подарила мне шанс… я бы хотел, чтобы у меня были такие.

‎

‎Улыбка коснулась его губ, но тут же растворилась в ночи. Он встал, поправил засов двери и тихо прошёлся по двору.

‎

‎Озеро отражало луну, и в этом отражении он увидел себя — не старого странника, а человека, которому неожиданно дали второй шанс.

‎

‎

‎Ветер донёс запах травы и сырой земли. Ночь обещала перемены: в сердцах детей зарождались сомнения, в сердце учителя — ответственность.

‎

‎Завтра их ждёт новый день. Но пока — лишь тишина, в которой каждый из них искал ответы на вопросы, которые ещё не умел сформулировать.

‎

‎Солнечные лучи мягко пробивались сквозь листву деревьев, отражаясь в воде, словно тысячи золотых искр. Воздух был свежим, наполненным ароматом трав и влажной земли. Лу Чаншэн уже сидел на берегу озера, медленно наблюдая, как лёгкий туман рассеивается под лучами солнца.

‎

‎Сюэ Лэн подошёл первым, осторожно, как всегда. Он присел рядом, глаза ещё полузакрыты от сна, но взгляд был сосредоточен.

‎

‎— Учитель… — начал он тихо. — Сегодня что будем делать?

‎

‎Лу Чаншэн лишь улыбнулся, лёгкая тень волнения пробежала по его лицу.

‎— Сегодня — движение. Но не любое, а осознанное. Каждое движение должно быть как дыхание.

‎

‎

‎Сюэ Яо, напротив, пришла с ярким блеском в глазах. Она не была готова к спокойным упражнениям: в голове крутились мысли о приключениях, боях, героях из деревни.

‎

‎— Движение? — выкрикнула она, подпрыгнув на месте. — Я хочу настоящую тренировку! Бить камни, поднимать тяжести, бегать до упаду!

‎

‎— Нет, — сказал Лу Чаншэн спокойно. — Мы учимся контролю. Не силе тела, а силе разума.

‎

‎— Но это скучно! — взвизгнула девочка. — Я не хочу сидеть и дышать!

‎

‎Лу Чаншэн внимательно посмотрел на неё. Он видел её огонь, упрямство и желание быть сильной. Это были качества, которые можно было направить, но требовалось терпение.

‎

‎— Ты хочешь силы, — сказал он мягко. — Но чтобы управлять силой, нужно управлять собой.

‎

‎Сюэ Яо нахмурилась, но её глаза загорелись ещё ярче. Её упрямство стало первой искрой, первой проверкой для учителя.

‎

‎

‎Лу Чаншэн поднялся, сделал несколько медленных движений рукой, как будто чертил невидимые линии в воздухе.

‎— Повторяйте. Каждое движение должно быть точным.

‎

‎Сюэ Лэн повторял аккуратно, сосредоточенно, его движения были плавными, как вода в озере.

‎

‎Сюэ Яо же, через минуту, потеряла терпение. Она начала ускорять движения, делала всё с лишней силой, игнорируя инструкцию.

‎

‎— Стоп! — крикнул Лу Чаншэн. — Почему так спешишь?

‎

‎— Потому что это скучно! — выкрикнула девочка. — Я не хочу медленно! Я хочу быстро!

‎

‎Учитель сделал шаг к ней, и в его глазах появилась мягкая, но твёрдая решимость.

‎— Быстро — это легко. Медленно — трудно. И именно трудное формирует характер.

‎

‎Сюэ Яо уставилась на него, молча, впервые почувствовав, что её упрямство может быть направлено не против него, а ради неё самой.

‎

‎

‎Лу Чаншэн вернулся к озеру, наблюдая, как дети стараются следовать его указаниям. Внутри его сердца была странная смесь тревоги и радости.

‎

‎Они сопротивляются… Но это хорошо. Сопротивление — признак жизни. Значит, они слышат меня.

‎

‎Он позволил себе лёгкую улыбку. В этот момент он понял, что воспитание требует не только силы, но и терпения, и немного хитрости.

‎

‎Когда солнце клонилось к закату, дети, уставшие, но довольные, сидели на берегу. Сюэ Яо больше не спорила, а лишь тихо наблюдала за своими руками, как за инструментами, которые вчера казались бесполезными.

‎

‎— Сегодня было тяжело, — сказала она тихо. — Но… что-то в этом есть.

‎

‎Сюэ Лэн кивнул, впервые испытывая некую внутреннюю гордость.

‎

‎Лу Чаншэн посмотрел на них обоих и впервые ощутил, что его усилия приносят плоды. Он знал: впереди ещё долгий путь, но первые искры упрямства уже превратились в первые проблески понимания.

‎

‎Над озером зажглись звёзды. И в этом свете маленькая группа людей, ещё вчера чужих друг другу, стала чем-то большим — началом будущего, где терпение, упорство и упрямство соединялись в одну целую жизнь.

‎

‎Солнечный свет мягко падал сквозь ветви деревьев, заливая землю теплом. Роса искрилась на траве, а лёгкий ветер шевелил листья, создавая тихую музыку леса. Лу Чаншэн уже стоял на опушке, его взгляд пронзал даль, словно он видел невидимое.

‎

‎— Сегодня, — сказал он, — вы столкнётесь с первым испытанием. Не физическим, а внутренним.

‎

‎Сюэ Яо нахмурилась:

‎— Снова эти скучные медитации?

‎

‎— Нет, — ответил Лу Чаншэн, слегка улыбнувшись. — На этот раз вам придётся использовать то, что вы уже изучили: терпение, наблюдение и контроль себя.

‎

‎Он привёл детей к небольшому ручью, который протекал через лес. На первый взгляд вода казалась обычной, но Лу Чаншэн указал на камни, едва выступающие из потока.

‎

‎— Вам нужно будет пройти через ручей, используя только камни. Ни шагов в воду, ни падений. Каждый неверный шаг — возвращение в начало.

‎

‎Сюэ Лэн приподнял бровь:

‎— Это всё?

‎

‎— Это не всё, — сказал Лу Чаншэн. — Ваш внутренний покой будет проверен.

‎

‎Сюэ Яо покрутила глазами:

‎— Отлично. Я первая!

‎

‎Она шагнула на первый камень, уверенно, но через мгновение споткнулась. Камень оказался скользким. Девочка чуть не упала, но вовремя удержалась руками. Её лицо покраснело, а сердце билось так, что казалось, вот-вот выскочит.

‎

‎— Снова! — крикнул Лу Чаншэн, но без гнева. — Сконцентрируйся. Вспомни, что говорил я о дыхании и наблюдении.

‎

‎

‎Сюэ Яо глубоко вдохнула, глаза её сузились, руки слегка расставлены для равновесия. Она начала двигаться медленно, каждый шаг тщательно контролируя, наблюдая за камнями, за водой, за собственным дыханием.

‎

‎Сюэ Лэн шёл тихо за ней, его движения были плавны и уверены, почти как у взрослого мастера. Он не торопился, внимательно следя за сестрой, готовый поддержать, если понадобится.

‎

‎Лу Чаншэн наблюдал за ними издалека. Он видел каждую деталь — напряжение, внутреннюю борьбу, маленькие победы. И впервые он почувствовал, как его методы начинают действовать.

‎

‎

‎Сюэ Яо пересекла ручей полностью. Она остановилась на другом берегу, обессиленная, но глаза её горели.

‎

‎— Я… я сделала это! — вскрикнула она, смеясь и плача одновременно.

‎

‎Сюэ Лэн тихо подошёл, хлопнул её по плечу и сказал:

‎— Я знал, что у тебя получится.

‎

‎Лу Чаншэн подошёл к ним, тихо. Его глаза были спокойны, но в них мерцала лёгкая гордость.

‎

‎— Вы оба молодцы. Сегодня вы узнали, что сила — не только в теле, но и в уме, в терпении, в осознанности.

‎

‎

‎Поздним вечером, когда солнце клонилось к закату, дети сидели на берегу озера, обессиленные, но довольные.

‎

‎— Сегодня я поняла, — сказала Сюэ Яо, — что даже если я упрямая, медленно и терпеливо можно пройти то, что казалось невозможным.

‎

‎Сюэ Лэн кивнул, впервые ощущая настоящую гордость за себя.

‎

‎Лу Чаншэн смотрел на них и тихо думал:

‎Это только начало. Но первые шаги сделаны. Их внутренний мир начал меняться. И если они продолжат так расти… они смогут выдержать ещё больше.

‎

‎Над озером зажглись первые звёзды. В их свете маленький двор, маленький ручей и двое детей, только что познавших труд настоящей концентрации, казались частью чего-то большего — большой вселенной, в которой каждый шаг, каждое дыхание имели значение

‎

Глава 8 Тишина и Буря

Солнечные лучи ещё только начинали скользить по глади озера, когда Лу Чаншэн проснулся. Ветер колыхал ветви ивы, принося свежий аромат трав и озерной воды. Он встал, потянулся и почувствовал, как энергия раннего утра мягко наполняет его тело.

‎

‎Дети уже были на ногах. Сюэ Яо в своей привычной спешке готовила завтрак у костра, а Сюэ Лэн аккуратно накрывал на небольшой столик из дерева и камня. Утро было тихим, но наполненным теплотой и живостью — маленькая идиллия, которая казалась Лу Чаншэну почти нереальной.

‎

‎— Доброе утро, — сказал он, подходя к столу. Его взгляд встретился с глазами детей, и на мгновение сердце наполнилось странной, мягкой радостью.

‎

‎— Доброе утро, старший брат Лу, — сказала Сюэ Яо, бросая быстрый взгляд, полный дерзости и веселья, но с лёгкой улыбкой, которая выдавала её скрытую нежность.

‎

‎— Доброе утро, — тихо ответил Сюэ Лэн, слегка поклонившись, но глаза его искрились гордостью.

‎

‎

‎Завтрак прошёл спокойно. Дети радовались простым вещам: свежие фрукты, ароматный травяной чай, звук птиц над озером. Лу Чаншэн наблюдал за ними и впервые почувствовал лёгкость в душе.

‎

‎Скорее всего, это первый раз, когда я чувствую себя настоящим наставником… и частью семьи, — подумал он.

‎

‎Сюэ Яо заметила, что Лу Чаншэн улыбнулся, и не смогла удержаться:

‎— Старший брат Лу, ты улыбаешься!

‎

‎Он повернулся к ней с лёгкой усмешкой:

‎— Да, иногда радость — это тоже часть силы.

‎

‎Слова показались детям странными, но в них ощущалась глубина, которую они ещё не могли полностью понять.

‎

‎

‎После завтрака Лу Чаншэн предложил немного движения: лёгкие упражнения и игры, чтобы дети могли развить координацию и внутреннюю концентрацию.

‎

‎Сюэ Яо бросилась первой, смех её звенел, как колокольчики. Сюэ Лэн шёл более осторожно, но в каждом движении ощущалась его сила и сосредоточенность.

‎

‎Лу Чаншэн наблюдал за ними, а мысли его блуждали. Он понимал, что радость, смех и лёгкая шутка — не пустяки. Они укрепляли дух, учили доверять и поддерживать друг друга.

‎

‎Даже небольшая радость может стать опорой в будущем… — думал он.

‎

‎

‎Когда солнце клонилось к закату, дети сели рядом с Лу Чаншэном у озера. Тишина была мягкой, но наполненной смыслом.

‎

‎— Сегодня было… весело, — сказала Сюэ Яо, слегка покраснев. — Я думала, что обучение всегда скучное.

‎

‎— А я понял, — тихо добавил Сюэ Лэн, — что можно быть сильным и при этом радоваться мелочам.

‎

‎Лу Чаншэн улыбнулся. В его груди заиграла тихая радость — впервые он ощущал, что его усилия начинают давать плоды не только в знаниях детей, но и в их сердце.

‎

‎Может быть, это и есть маленькая гармония, о которой я мечтал…

‎

‎

‎Ночью, когда дети уже спали, Лу Чаншэн вышел к озеру. Лёгкий ветер трепал его волосы, и отражение луны в воде казалось почти живым. Вспоминая день, он тихо улыбнулся: мягкий смех, искорки в глазах детей, тепло, которое они подарили.

‎

‎И вдруг он понял: в этом тихом мире, в этих маленьких радостях и заботе друг о друге, есть что-то глубоко ценное. Что-то, что может стать основой для будущего — не только силы, но и любви, доверия, близости.

‎

‎Может быть, я сам давно искал именно этого…

‎

‎Над озером зажглись первые звёзды. Тишина ночи, лёгкий шелест листвы и тихое дыхание детей создали ощущение, что мир только начал открывать свои тайны. А Лу Чаншэн впервые почувствовал, что настоящая радость и сила могут идти рука об руку.

‎

‎Утро начиналось спокойно. Озеро лежало неподвижным зеркалом, отражая ясное небо и склонившиеся над водой деревья. Дети радостно плескались на мелководье, смеялись, бросали друг в друга капли воды.

‎

‎Лу Чаншэн сидел неподалёку, наблюдая за ними. Его взгляд был мягким, но в глубине глаз скрывалось что-то тревожное. Он чувствовал — в этом спокойствии таится испытание, которое им всем предстоит.

‎

‎Озеро… оно слишком тихое сегодня. Слишком ровное. Это не случайность.

‎

‎

‎Сначала всё показалось игрой: на воде появились маленькие круги, будто кто-то бросил камешек. Потом волны стали шире и сильнее. Сюэ Яо засмеялась:

‎

‎— Смотри! Озеро играет с нами!

‎

‎Но Сюэ Лэн нахмурился. Его взгляд стал серьёзным, он почувствовал неладное.

‎

‎— Это не игра, сестра.

‎

‎В этот момент волна поднялась выше, чем обычно. Дети инстинктивно отступили, а из глубины послышалось глухое урчание, словно под водой дышало что-то большое.

‎

‎

‎Из середины озера вдруг поднялась тёмная тень. Это было не чудовище, а скорее вихрь — маленький водоворот, стремительно разрастающийся. Вода завращалась, затягивая листья и ветки, а потом пошла в сторону детей.

‎

‎— Учитель! — крикнула Сюэ Яо, в её голосе смешались испуг и паника.

‎

‎Лу Чаншэн поднялся, его взгляд стал твёрдым.

‎

‎— Это и есть ваше испытание. Не бегите. Вспомните дыхание. Вспомните равновесие. Управляйте собой!

‎

‎

‎Сюэ Лэн сделал шаг вперёд. Его лицо было спокойным, дыхание ровным. Он встал так, как учил Лу Чаншэн, и позволил воде ударить в него. Волна качнула его, но он удержался.

‎

‎— Дыши, сестра, — сказал он твёрдо. — Не сопротивляйся, а слушай воду.

‎

‎Сюэ Яо дрожала, сердце билось в груди, но она посмотрела на брата и медленно вдохнула. Волна ударила, её качнуло, но она удержала равновесие.

‎

‎Я смогу… если не буду спешить… — повторяла она про себя.

‎

‎

‎Вихрь вскоре потерял силу. Озеро вновь успокоилось, вода снова стала прозрачной и тихой.

‎

‎Дети тяжело дышали, но их глаза горели. Они только что прошли через первый реальный страх — и выстояли.

‎

‎Лу Чаншэн подошёл к ним, его взгляд был мягким, но серьёзным.

‎

‎— Сегодня вы поняли: опасность всегда приходит неожиданно. Но тот, кто умеет управлять собой, сможет устоять даже перед стихией.

‎

‎Сюэ Яо улыбнулась сквозь слёзы:

‎— Я боялась… но теперь чувствую, что могу больше.

‎

‎Сюэ Лэн кивнул, его голос был тихим, но уверенным:

‎— Мы справимся с любым испытанием.

‎

‎

‎Позднее, когда озеро вновь сияло в свете луны, Лу Чаншэн сидел в тишине. Внутри него было странное чувство — тревога, но и гордость.

‎

‎Они прошли испытание. Но это только начало. Мир полон бурь и водоворотов, куда сильнее этого. Сумеют ли они сохранить этот внутренний покой, когда столкнутся с настоящими опасностями?..

‎

‎Над водой мерцали звёзды, а в душе Лу Чаншэна рождалась уверенность: да, эти дети способны на большее, чем он ожидал.

‎

‎День был тяжёлым. Дети таскали воду, кололи дрова, а затем пытались повторять движения меча, показанные Лу Чаншэном. Силы были на исходе, но в глазах Сюэ Яо и Сюэ Лэна горел упорный огонь.

‎

‎Когда солнце скрылось за горами, они разожгли костёр. Пламя тихо потрескивало, согревая усталые тела.

‎

‎— Учитель, — Сюэ Яо протянула ему кружку с горячим отваром. — Попей. Сегодня ты устал не меньше нас.

‎

‎Лу Чаншэн удивлённо посмотрел на неё. В её движении не было наивной поспешности, лишь забота, такая простая и чистая, что он невольно задержал взгляд.

‎

‎

‎Он взял кружку, и их пальцы на миг соприкоснулись. Внутри всё дрогнуло, но он быстро отвёл глаза.

‎— Спасибо, Яо.

‎

‎Она улыбнулась — устало, но тепло. Её лицо в отблесках огня казалось ещё мягче.

‎

‎— Сегодня, когда я поднимала вёдра, думала, что сдамся, — тихо сказала она. — Но потом… я вспомнила твой взгляд. Ты никогда не смотришь на нас как на слабых.

‎

‎Лу Чаншэн замер. Ему хотелось сказать: я просто хочу, чтобы вы выжили. Но он заметил, как серьёзно и нежно она смотрит на него — и слова застряли.

‎

‎

‎Сюэ Лэн уже спал, уткнувшись в одеяло. Его дыхание было ровным, словно он не замечал того, что рождалось рядом.

‎

‎Сюэ Яо тоже устала, но не спешила отходить. Она смотрела на пламя, а потом на своего учителя.

‎

‎— Я не боюсь трудностей, если ты рядом, — прошептала она почти неслышно.

‎

‎Лу Чаншэн сделал вид, что не услышал. Но сердце его забилось чуть быстрее.

‎

‎

‎Они долго сидели молча. Между ними не было слов — только треск огня и тихий шелест леса. Но именно в этой тишине рождалось что-то новое: доверие, привязанность… и первая тонкая искра, которую нельзя было назвать ни дружбой, ни простой благодарностью.

‎

‎На рассвете они снова вышли во двор. Воздух был свежим и холодным. Лу Чаншэн поставил перед детьми два больших вёдра, наполненных водой.

‎

‎— Сегодня вы должны пронести их до конца тропы и обратно. Не пролейте ни капли.

‎

‎Сюэ Лэн застонал, глядя на тяжёлые вёдра.

‎— Учитель, это невозможно!

‎

‎— Возможно, — тихо ответил Лу Чаншэн. — Нужно не сила, а терпение.

‎

‎Сюэ Яо взяла вёдра первой. Её руки дрожали, плечи ныли, но она шагнула вперёд.

‎

‎

‎Лу Чаншэн наблюдал за её движением. Каждый шаг был тяжёлым, но в её лице была решимость, которая невольно тронула его сердце.

‎

‎— Ты можешь, — сказал он спокойно, когда увидел, как она замедлилась. — Не думай о тяжести, думай о дыхании.

‎

‎Его голос был ровный, но в нём прозвучала незаметная мягкость, которую уловила только она.

‎

‎Сюэ Яо на миг подняла взгляд на учителя. И в этот миг тяжесть будто стала чуть легче.

‎

‎

‎Сюэ Лэн, конечно, не мог отстать. Он закинул вёдра на плечи и побежал вперёд, стараясь обогнать сестру. Вода расплескалась через край.

‎

‎— Лэн, — голос Лу Чаншэна стал строгим. — Побеждать в пустом состязании нет смысла. Сила без дисциплины — обуза.

‎

‎Мальчик скрипнул зубами, но замедлил шаг.

‎

‎

‎Когда они вернулись, Сюэ Яо опустила вёдра и рухнула на землю, тяжело дыша. Лицо её покраснело, руки дрожали.

‎

‎Лу Чаншэн подошёл и протянул ей флягу.

‎— Хорошо справилась.

‎

‎Она взяла её обеими руками. Их пальцы снова соприкоснулись, и Сюэ Яо опустила глаза, чтобы скрыть лёгкий румянец.

‎

‎— Если бы не твои слова, я бы упала, — тихо сказала она.

‎

‎Он хотел ответить строго — ты справилась сама — но вместо этого посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало.

‎

‎

‎Поздно вечером, когда Лэн уже спал, Сюэ Яо снова задержалась у костра. Она осторожно спросила:

‎— Учитель… почему ты всегда так спокоен? Даже когда мы падаем от усталости.

‎

‎Он долго молчал, потом ответил:

‎— Если я позволю себе дрожать — вы потеряете опору.

‎

‎Она улыбнулась мягко.

‎— Тогда позволь мне хотя бы немного поддержать тебя.

‎

‎Лу Чаншэн удивлённо посмотрел на неё. В её словах не было дерзости — только искреннее желание быть рядом.

‎

‎Опасно… — подумал он. Но сердце всё же потеплело.

‎

‎Ночью Лу Чаншэн не спал. Он сидел на пороге дома, глядя на тёмный лес. Тишина была обманчива — он слишком хорошо знал, что за спокойствием всегда приходит буря.

‎

‎Сзади послышались лёгкие шаги.

‎— Учитель, ты опять не отдыхаешь?

‎

‎Это была Сюэ Яо. Она держала в руках тонкое одеяло и чашку горячего настоя.

‎

‎— Ты должна спать, — сказал он, нахмурившись.

‎

‎— А ты? — её голос был мягкий, но в нём слышался упрёк.

‎

‎

‎Она накинула одеяло ему на плечи, а потом протянула чашку.

‎— Я сделала настой. Он успокаивает. Попробуй.

‎

‎Лу Чаншэн взял её ладонь вместе с чашкой — осторожно, словно боялся ранить. На мгновение их пальцы переплелись. Обычный жест заботы вдруг обжёг его сильнее огня.

‎

‎Он отвёл взгляд, делая вид, что сосредоточен на напитке. Но в душе понимал: рядом с этой девочкой стены, которые он возводил годами, начинают рушиться.

‎

‎

‎— Учитель… — тихо начала она, глядя на тьму леса. — Когда я была маленькой, я часто боялась темноты. Казалось, что в ней прячутся чудовища.

‎

‎Она замолчала, потом добавила:

‎— Но сейчас я не боюсь. Потому что ты рядом.

‎

‎Её слова ударили глубже, чем она могла представить.

‎

‎Лу Чаншэн посмотрел на неё. В её глазах отражался лунный свет, и в этом взгляде не было страха — только доверие и что-то ещё, тёплое и тихое.

‎

‎— Яо… — он хотел остановить её, но вместо этого сказал: — Если придут чудовища, я встану первым.

‎

‎

‎Она улыбнулась, и на её губах заиграл свет костра.

‎— Я верю. Но всё равно… иногда хочется быть рядом не только ради защиты.

‎

‎Эти слова повисли в ночи, как неосторожное признание. Лу Чаншэн замер, не находя ответа. Он знал: между ними вырастает нечто, чего он не должен допустить. Но в тот момент он впервые позволил себе просто молчать рядом с ней.

‎

‎

‎Когда Сюэ Яо вернулась в дом, Лу Чаншэн остался сидеть один. Он смотрел на луну и думал:

‎Я не имею права на слабость. Но почему же рядом с ней сердце больше не слушает разума?..

‎

‎Днём небо внезапно затянуло тучами, и над деревней разразился сильный дождь. Гром гремел, молнии вспыхивали над горами. Дети бросились прятаться, но Лу Чаншэн не позволил им расслабиться.

‎

‎— Мир не ждёт, пока погода будет благосклонна, — сказал он. — Истинная стойкость рождается именно в трудностях.

‎

‎Он вывел их во двор и велел отрабатывать стойку меча под потоками дождя.

‎

‎Сюэ Яо стиснула зубы, вода текла по её лицу, волосы прилипли к щекам. Руки дрожали, ноги вязли в грязи.

‎

‎Лу Чаншэн видел, как трудно ей стоять, и шагнул ближе.

‎— Яо, не смотри на дождь. Смотри внутрь себя. Стойка держится не на мышцах, а на сердце.

‎

‎Его голос прорезал шум грозы. Она подняла глаза — и в его взгляде прочла уверенность, которой ей самой не хватало. И вдруг, несмотря на ливень, ей стало теплее.

‎

‎

‎Когда упражнение закончилось, Сюэ Яо рухнула на колени. Лу Чаншэн подошёл, помог подняться, обхватив её под локти.

‎

‎Она на секунду прижалась к нему, уставшая, но живая. Сердце билось так громко, что ей показалось — он услышит.

‎

‎— Ты хорошо справилась, — тихо сказал он. — Даже слишком хорошо для первого раза.

‎

‎Она улыбнулась сквозь усталость.

‎— Только потому, что ты рядом.

‎

‎

‎Позднее, когда буря утихла, Сюэ Лэн давно уже спал. Сюэ Яо сидела у окна, глядя на капли, стекающие по стеклу. Лу Чаншэн вошёл, собираясь проверить, всё ли в порядке.

‎

‎— Учитель, — сказала она, не поворачиваясь. — Ты ведь знаешь… я хочу стать сильной не только ради себя.

‎

‎Он остановился.

‎— Ради кого?

‎

‎Она замялась, потом тихо ответила:

‎— Ради семьи и окружающих людей.

‎

‎Лу Чаншэн почувствовал, как сердце сжалось. Он должен был остановить её, но вместо этого лишь подошёл ближе и накрыл её плечо своим плащом.

‎

‎— Тогда будь осторожна. Если ты упадёшь, мне будет больнее, чем тебе.

‎

‎

‎Эта ночь стала первой, когда они оба ясно ощутили: между ними рождается нечто, чему трудно дать имя. Не любовь ещё, но и не просто связь учителя и ученицы. Это было что-то глубже — опасное, но неотвратимое.

‎

‎Он вспомнил слова "сердце ни прикажешь"

‎

‎Сидя под ивой над стуле, Лу Чаншэн медлено пил чай и смотрел на окружающую среду, не зная об этом он нашёл внутренний гармонии в себя.

‎

‎После долгого времени проснулись Сюэ Лэн и Сюэ Яо, Сюэ Яо как обычно принёс приготовленную еду и подал всем.

‎

‎Медлено все наслаждались моментом тишины и разговоривали ,Сюэ Яо как обычно разговоривал с всеми , а Сюэ Лэн как брат кивал ему.

<

Глава 9 Ублюдочная Система

Рано утром первые лучи солнца осторожно пробивались сквозь тонкие, слегка выцветшие занавески, которые висели на маленьком окошке старой деревянной хижины. Свет был мягким, нежным, словно сама природа не спешила разрушать покой, ещё остававшийся в доме после ночи. Он ложился на пол тёплыми золотистыми полосами, на поверхность старого стола с глубокими трещинами, которые с годами превратились в узор, похожий на сеть древних письмен, и на отполированную до блеска лавку. Казалось, даже самые простые вещи в этой хижине хранили в себе частицу памяти, и каждое утро свет оживлял её, пробуждая историю.

‎

‎Ветер снаружи играл с листьями, и от этого в комнату врывались тонкие струйки свежего воздуха, наполненные ароматом утренней росы и далеких цветущих деревьев. Было в этом запахе что-то особенное — лёгкая прохлада, смешанная с тонким шлейфом сладости, который обещал день, полный жизни. В этом мире, полном мистики, таинств и скрытых сил, каждое утро воспринималось не как обыденность, а как маленькое чудо. Казалось, даже сам воздух вибрировал неуловимыми колебаниями духовной энергии, и внимательный человек мог услышать её шёпот.

‎

‎Лу Чаншэн медленно открыл глаза. Его ресницы слегка дрогнули, и свет утреннего солнца коснулся зрачков, в которых на миг отразился целый мир. Он потянулся, чувствуя, как мышцы, ещё недавно связанные ленивым сном, постепенно наполняются силой. Каждое движение было неторопливым, размеренным, словно он наслаждался самой возможностью проснуться. Когда он поставил ноги на пол, холод досок тут же пробрал его, и он на секунду задержал дыхание, ощущая каждую неровность подушечками стоп.

‎

‎Он поднялся, и привычный кашель слегка сотряс его грудь. Словно отгоняя остатки сна, он вышел к иве, раскинувшей свои ветви у края небольшой террасы. Сев на ветку, Лу Чаншэн позволил лёгкому утреннему ветру трепать свои волосы. Его волосы были чёрными, словно сама пустота, и на фоне золотого рассвета выглядели особенно резкими.

‎

‎Он смотрел вдаль, на пруд, притаившийся за хижиной. Вода там была кристально чистой, и солнечные лучи отражались от её поверхности игривыми бликами, переливаясь то золотом, то серебром. Казалось, будто сама река времени в этот момент течёт сквозь пруд, показывая Лу Чаншэну, что утро всегда несёт с собой новую страницу жизни.

‎

‎Постепенно тишину хижины начали разбавлять звуки пробуждения. Первой зашуршала Сюэ Яо. Она вышла сонная, с глазами, всё ещё затуманенными ночными снами, и с волосами, в которых запутался ветер. Несмотря на это, её движения были удивительно мягкими, и даже простое хождение по дому напоминало плавный танец. В руках у неё было блюдо, аккуратно приготовленное ещё вечером — запах свежих трав и лёгкого бульона распространился по хижине, и утро стало казаться ещё теплее.

‎

‎Следом за сестрой проснулась Сюэ Лэн. В отличие от неё он всегда был бодрым и энергичным: шаг твёрдый, движения собранные, глаза ясные. Первым делом он подал воду, затем занялся хозяйственными мелочами, словно его тело само помнило каждое действие.

‎

‎Мир вокруг окончательно ожил. Пение птиц за окном сливалось с тихим журчанием воды, и даже шелест листвы становился музыкой, создавая удивительный утренний оркестр.

‎

‎Лу Чаншэн сел за стол, спокойно взял в руки блюдо, приготовленное Сюэ Яо. Первые кусочки пищи уже коснулись его губ, но в этот момент случилось то, что он никогда не ожидал.

‎

‎Прямо внутри головы раздался голос. Он не был похож на человеческий — он звучал чётко, властно, словно сам небесный свиток заговорил с ним.

‎

‎«[Обнаружено, что вам исполнилось 10 лет. И вы сделали ещё один шаг к своему пути. Награда: карта лотереи низкого ранга]»

‎

‎Эти слова стали для него как удар грома среди ясного неба. Лу Чаншэн замер, кусок еды застрял у него в горле, дыхание сбилось, а лицо в одно мгновение стало красным, словно спелый плод, только что сорванный с ветки. Его тело предательски дрогнуло, он упал на пол, отчаянно хрипя:

‎

‎— Во… вода… дайте воду…

‎

‎Сюэ Яо в испуге застыла, не зная, как реагировать. Её губы приоткрылись, но ни звука не сорвалось. Зато Сюэ Лэн действовал быстро: он подбежал, схватил чашку, наполнил её водой и поднёс к губам Лу Чаншэна.

‎

‎Тот выпил одну, потом вторую, потом третью чашку подряд, словно только вода могла вернуть его к жизни. Холодная жидкость разливалась по телу, постепенно утихомиривая хаос внутри. Его дыхание стало ровнее, сердце перестало колотиться, и наконец он смог взглянуть на Сюэ Лэна. В этом взгляде было всё — благодарность, усталость, напряжение.

‎

‎— Старший Лу, что случилось? — спросил Сюэ Лэн, помогая ему подняться с пола, но в его глазах явно читалось: «Надеюсь, ты не подавился кашей моей сестры».

‎

‎Но Лу Чаншэн не хотел раскрывать правду. Его лицо хранило маску спокойствия, хотя внутри бушевал целый ураган. Он лишь отмахнулся и, сжав руки в кулаки так сильно, что побелели костяшки, направился к себе в хижину.

‎

‎— Система… система… — пробормотал он, едва переступив порог. Его голос дрожал. Он снова и снова звал её, но в ответ была только тишина. Ни звука, ни шороха. Словно слова растворялись в пустоте.

‎

‎Наконец, раздражение одолело его:

‎

‎— Система, открой панель характеристик!

‎

‎И в тот же миг перед его глазами вспыхнула полупрозрачная панель. Она не просто появилась — словно само пространство, время и небеса подчинились его приказу.

‎

‎Перед глазами Лу Чаншэна открылась полупрозрачная панель, словно сотканная из чистого света и тени. Она колебалась, дышала, будто являлась живым существом, а не бездушной конструкцией. Каждая буква, каждый символ были отчётливы, словно высечены в камне, но при этом мягко переливались, будто отражая бесконечность самого неба.

‎

‎

‎---

‎

‎[Имя: Лу Чаншэн]

‎

‎Возраст: 10

‎

‎Способности: духовный корень 7 ранга

‎

‎Талант: Глаз Провидения (даровано системой)

‎

‎Телосложение: нет

‎

‎Совершенствование: Смертный

‎

‎Боевая мощь: Очищение Ци 1 уровня

‎Потомки: 0

‎

‎[Системное хранилище: карта лотереи низкого ранга, набор новичка]

‎

‎

‎---

‎

‎Сердце Лу Чаншэна билось так громко, что он слышал его стук в ушах. Впервые за две сотни лет одиночества и безысходности перед ним открылось нечто, что могло изменить всё. Он медленно провёл пальцем по воздуху, словно опасаясь, что при малейшем движении панель исчезнет.

‎

‎— Ублюдочная система… — выдохнул он срывающимся голосом, — ты знаешь, как я тебя ждал? Триста лет… целых триста…

‎

‎Он не пытался скрывать эмоции. В его словах чувствовалась горечь, накопленная десятилетиями, и восторг, разрывающий грудь. Слёзы подступили к глазам, но он сдержал их. Ему нельзя было показывать слабость — даже перед самим собой.

‎

‎Его взгляд упал на «карту лотереи низкого ранга». Внутри зажглось любопытство, словно дитя, впервые увидевшее мир.

‎

‎— Что ж… посмотрим, что за дар принесла судьба, — пробормотал он и активировал карту.

‎

‎Перед его глазами появилась новая проекция, разделённая на восемь сияющих сфер. Каждая из них словно притягивала его к себе.

‎

‎1. Сотни Искусств

‎

‎

‎2. Пилюлы

‎

‎

‎3. Талисман

‎

‎

‎4. Артефакт

‎

‎

‎5. Духовные Животные

‎

‎

‎6. Другое

‎

‎

‎7. Небесные материалы и земные сокровища

‎

‎

‎8. Техника совершенствования

‎

‎

‎

‎Лу Чаншэн нахмурился. Его пальцы медленно скользнули по воздуху, почти касаясь сфер, но так и не выбирая ни одну. Взгляд его стал холодным, мысли — острыми, как клинок.

‎

‎— Чаще всего опасность скрывается там, где её меньше всего ищут… — проговорил он тихо, словно делился мудростью с самим собой. — Значит, выбираем «Другое».

‎

‎Сфера загорелась, и сразу же перед ним закружилось колесо фортуны, переливающееся восемью цветами. Оно вращалось стремительно, словно судьба сама решила испытать его терпение. Мгновение растянулось в вечность, но вот — колесо остановилось, и пространство прорезал радостный, праздничный голос системы:

‎

‎«[Поздравляем! Вы получили технику совершенствования: Писание Дао — Воплощение Небес.]»

‎

‎В тот же миг в его сознание ворвался поток информации. Он был резким, мощным, словно океан обрушился на неподготовленную лодку. Голова разрывалась от боли, перед глазами всё плыло.

‎

‎— Неужели… я… буду первым идиотом, кто умрёт, получив технику? — прохрипел он, схватившись за голову.

‎

‎Кровь прилила к лицу, дыхание сбилось, тело обмякло. Он попытался удержаться, но ноги предали его. Лу Чаншэн пошатнулся, схватил дверь хижины, словно надеялся выстоять, но силы оставили его. Он рухнул на пол и потерял сознание.

‎

‎Мир погрузился в тишину. Только солнечный свет продолжал струиться в комнату, будто небеса и не заметили его страдания.

‎

‎Внутри хижины царила удивительная картина. Мужчина лежал на постели с бледным лицом, и даже слабость не могла скрыть его природной красоты. В его чертах было что-то возвышенное, словно он был не человеком, а духом, сошедшим с горных вершин. Рядом сидела девушка — стройная, изящная, с белоснежной кожей и длинными ногами. На ней было лёгкое фиолетовое платье, прозрачное, как туман над рекой. Она смотрела на Лу Чаншэна с тревогой, в её взгляде читалась искренняя забота, редкая для этого сурового мира.

‎

‎Когда Лу Чаншэн очнулся, первое, что он заметил — её глаза. В них было тепло, которого он не ощущал уже много лет. На миг ему показалось, что он вернулся в прошлое — в тот далекий, потерянный мир, где ещё существовала искренность.

‎

‎Он приподнялся, тяжело дыша, и мысленно начал анализировать технику, что едва не убила его при передаче.

‎

‎

‎---

‎

‎1. Она напрямую связана с Дао — не с конкретным путём, а с тем, который сам откроет человек.

‎

‎

‎2. Создаёт воплощения, полностью копирующие навыки, сознание и путь совершенствования оригинала.

‎

‎

‎3. Количество воплощений не ограничено, но создание требует времени, небесных и земных материалов, лекарств.

‎

‎

‎4. Может использоваться для усиления любых других техник.

‎

‎

‎5. Позволяет копировать родословные представителей иных видов.

‎

‎

‎

‎

‎---

‎

‎— Это… слишком… — прошептал Лу Чаншэн, прижимая руку к груди. Но вместо ужаса в глазах его зажёгся огонь. Он понимал: подобная техника могла стать его дорогой к вершине.

‎

‎В этот момент рядом зашевелилась Сюэ Яо. Она открыла глаза, сонные и немного затуманенные, и, увидев его, воскликнула:

‎

‎— Старший брат Лу, ты проснулся!

‎

‎Не сдержавшись, девушка резко поднялась и кинулась к нему. Она обняла его так крепко, будто боялась, что он снова исчезнет. Её руки дрожали, сердце стучало быстро-быстро, и Лу Чаншэн чувствовал этот ритм своим телом. На миг ему показалось, что это её сердце пытается вернуть жизнь и в его грудь.

‎

‎Тёплое прикосновение застало его врасплох. Он, привыкший к холодному одиночеству, впервые ощутил чужое тепло — и не от костра, а от сердца. Сюэ Яо уткнулась лицом в его плечо, её длинные волосы мягко коснулись его кожи, источая едва уловимый аромат весенних цветов.

‎

‎Лу Чаншэн, обычно сдержанный и холодный, на секунду позволил себе слабость. Он осторожно поднял руку и коснулся её спины. Его пальцы дрогнули — он сам удивился, как много силы требовалось, чтобы не оттолкнуть её, а, наоборот, удержать.

‎

‎Мир будто замер. Шум ветра за окном стих, птицы умолкли, и только двое дышали в унисон. Для Лу Чаншэна это был странный момент — не битва, не откровение, а нечто куда более опасное: близость, которой он давно лишён.

‎

‎«Столько лет… и я почти забыл, каково это — быть не одному», — мелькнула мысль.

‎

‎Сюэ Яо прижалась ещё крепче, словно желая убедиться, что он действительно здесь, рядом, живой.

‎

‎И впервые за триста лет Лу Чаншэн позволил себе короткий миг тишины — и ощущение, что он нужен кому-то.

‎

‎Сюэ Яо, смутившись собственной внезапной искренности, чуть отстранилась, но её глаза всё ещё сияли радостью. Щёки налились лёгким румянцем, и она опустила взгляд, будто стеснялась своих чувств. Лу Чаншэн хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Впервые за многие годы он ощущал, что молчание говорит больше, чем любые объяснения.

‎

‎Он ещё держал её за руку, когда дверь внезапно распахнулась.

‎

‎В хижину стремительно вошёл Сюэ Лэн. Его шаг был быстрым, но, заметив картину перед собой, он резко замер. Его взгляд, полный удивления и тревоги, метнулся от сестры к Лу Чаншэну. На мгновение в его глазах сверкнула искра — смесь ревности, недоумения и чего-то ещё, чего он сам, возможно, не осознавал.

‎

‎Сюэ Яо, словно пойманная на месте преступления, вспыхнула от смущения и мгновенно выскользнула из объятий Лу Чаншэна. Она торопливо поправила волосы и, не сказав ни слова, выбежала наружу, её лёгкий смех и быстрые шаги растворились за дверью.

‎

‎В хижине остались только двое.

‎

‎Между ними воцарилась тишина, прерываемая лишь далёким пением птиц и журчанием пруда за домом. Сюэ Лэн медленно сделал шаг вперёд, и его губы растянулись в натянутую, слишком вежливую улыбку.

‎

‎— Старший Лу, вы пришли в себя… — произнёс он, чуть склонив голову в почтительном поклоне.

‎

‎Лу Чаншэн внимательно посмотрел на него. Его чёрные волосы слегка колыхались от лёгкого ветерка, проникавшего сквозь дверь, а глаза оставались спокойными и непроницаемыми, словно глубокая бездонная ночь. Он видел, что скрывается за этой улыбкой: настороженность, ревность, внутренний конфликт.

‎

‎Он не сказал ни слова, только чуть приподнял бровь, словно намекая: «Я всё понял, но говорить об этом не буду».

‎

‎Сюэ Лэн почувствовал, как по его спине пробежал холодок, но он заставил себя сохранить спокойствие.

‎

‎Тишина вновь опустилась на хижину, и лишь тонкий аромат духов Сюэ Яо ещё витал в воздухе, оставшийся после её поспешного ухода, напоминая каждому из мужчин о том, что только что произошло.

‎

‎Когда дверь за Сюэ Яо и Сюэ Лэем окончательно закрылась, Лу Чаншэн остался один в тишине. Только лёгкое скрипение деревянных досок и ритмичное дыхание его собственного тела нарушали покой хижины.

‎

‎Он медленно сел на край постели, опустив ладони на колени. Мгновение назад его сердце, неожиданно согретое теплом объятий, всё ещё билось неровно. Но теперь оно постепенно возвращалось к прежнему, строгому ритму.

‎

‎«Тепло… забота… Как давно я всё это забыл?» — мелькнула мысль. На лице Лу Чаншэна появилось едва заметное выражение — смесь тоски и неожиданной благодарности. Но, словно вспомнив о главном, он выдохнул и резко встряхнул головой, отгоняя лишние эмоции.

‎

‎Перед его глазами вновь вспыхнула панель системы. Сияющие строки и символы, словно вырезанные из самого пространства, пульсировали таинственным светом. Он невольно задержал дыхание, когда взгляд упал на название новой техники:

‎

‎«Писания Дао: Воплощение Небес ».

‎

‎В груди возникло странное чувство — смесь восхищения, жадности и опаски.

‎

‎— Небесное… Воплощение… — медленно повторил он, будто пробуя слова на вкус.

‎

‎Стоило лишь сосредоточиться, как сознание затопил поток информации. Словно небесная река обрушилась на его разум. Символы, формулы, картины космоса и сияющих звёзд мелькали одно за другим. В каждой вспышке — знание, в каждом миге — истина, а за истиной сразу же пропасть, готовая поглотить.

‎

‎Его тело задрожало. Горло сжалось, глаза налились кровью, и резкая боль прострелила виски.

‎

‎— Чёрт… — стиснув зубы, выдохнул он. — Если так пойдёт дальше, я не то что освою… я взорвусь прямо здесь.

‎

‎Он упал на колени, держась за голову, дыхание сбилось. Казалось, что даже воздух в хижине стал плотным и давил на грудь.

‎

‎Он упал на колени, держась за голову, дыхание сбилось. Казалось, что даже воздух в хижине стал плотным и давил на грудь.

Глава 10 Прощание Лу Чаншэна

‎— Чёрт… — стиснув зубы, выдохнул он. — Если так пойдёт дальше, я не то что освою… я взорвусь прямо здесь.

‎

‎Он упал на колени, держась за голову, дыхание сбилось. Казалось, что даже воздух в хижине стал плотным и давил на грудь.

‎

‎Но в этом хаосе он начал различать структуру.

‎

‎1. Эта техника не связывала его с конкретным путём. Она позволяла ему самому формировать собственное Дао, опираясь не на чужие понимание, а на своё понимание мира.

‎

‎

‎2. Она давала возможность создавать воплощения. Эти воплощения не были простыми иллюзиями — они полностью копировали сознание, навыки и даже уровень культивации оригинала.

‎

‎

‎3. Количество копий не имело ограничений. Но для их сотворения требовалось огромное количество ресурсов: небесных и земных материалов, редких лекарств, артефактов.

‎

‎

‎4. Воплощения усиливали другие техники. Каждая копия могла параллельно совершенствовать иной путь, ускоряя прогресс в разы.

‎

‎

‎5. Самое страшное и самое заманчивое… — с помощью этой техники можно было копировать даже родословные существ. Их врождённые таланты, духовные силы, божественные особенности.

‎

‎Мысли вихрем проносились в голове. Лу Чаншэн тяжело дышал, но в уголках его губ появилась тонкая, почти безумная улыбка.

‎

‎— Ха… Ха-ха… Эта техника… — он сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Она либо возвысит меня над небесами, либо разорвёт на куски.

‎

‎В его глазах вспыхнул мрачный огонь.

‎

‎«Я ждал триста лет… и теперь небеса сами подкинули мне такой шанс. Даже если это ловушка… я всё равно схвачу её обеими руками».

‎

‎Хижина вновь погрузилась в тишину. Снаружи ветер колыхал ветви ивы, и мягкие солнечные лучи ложились на лицо Лу Чаншэна. Но теперь он выглядел не просто мальчиком десяти лет — в его взгляде отражался опыт, накопленный веками, и решимость, которая могла бы потрясти само небо.

‎

‎Полдень уже уверенно вступал в свои права. Солнечные лучи пробивались сквозь тонкие прорехи в листве старых деревьев, и каждое золотое пятно света, проскользнувшее сквозь зелёный покров, ложилось на землю мягким ковром. Воздух был густым, тёплым, насыщенным ароматом нагретой травы и слабым запахом влажной земли, что ещё не до конца высохла после утренней росы.

‎

‎Хижина, в которой жил Лу Чаншэн, стояла чуть поодаль от деревни, словно старалась укрыться в полутени рощицы. Её деревянные стены были неровные, кое-где потемневшие от времени, но ухоженные: хозяин любил заботиться о своём доме, пусть и не показывал этого словами. Скрип дверей, лёгкий запах древесной смолы — всё это придавало жилищу особую простоту и теплоту, которая так отличалась от шумного и беспокойного мира деревни.

‎

‎И именно в этот полдень тишина хижины была нарушена: в дверь постучали. Не громко, но настойчиво.

‎

‎Лу Чаншэн, сидевший за низким деревянным столиком, поднял глаза. Его движения были медленными, будто он заранее знал, кто стоит за дверью. Он глубоко вдохнул, словно готовясь к чему-то важному, и тихо сказал:

‎

‎— Входи.

‎

‎Дверь отворилась, и в хижину шагнул высокий мужчина. Его волосы, собранные в простой узел, уже начали седеть на висках. Взгляд был серьёзным, но в глубине глаз светилось что-то мягкое, тёплое. Это был Сюэ Фэн.

‎

‎Он вошёл не один — за ним следовали двое подростков: его дочь Сюэ Яо и сын Сюэ Лэн. Они чуть поодаль замерли у порога, будто уважая тишину дома Лу Чаншэна.

‎

‎Сюэ Фэн остановился посреди комнаты и на мгновение прикрыл глаза. Он медленно повернул голову и посмотрел на своих детей. В его взгляде сквозила тоска, та самая тоска, которая рождается только в сердце отца, вынужденного быть вдали от тех, кто для него дороже всего.

‎

‎— Маленький Лу… — заговорил он негромко, обращаясь к хозяину хижины. Его голос звучал искренне, почти дрожал. — Спасибо тебе. Я вижу, что мой сын и дочь… они действительно выросли. Настоящие. Сильные.

‎

‎Слова его были просты, но в них звучала неподдельная благодарность.

‎

‎Сюэ Яо и Сюэ Лэн, стоявшие позади, услышали отца и одновременно, почти синхронно, шагнули вперёд. Они опустились на колени перед Лу Чаншэном и, склонив головы, произнесли слова почтения.

‎

‎Лу Чаншэн слегка замер. На его лице появилось лёгкое смущение, он поспешил подняться и сделал рукой жест, показывая, что этого не нужно.

‎

‎— Ну что ты, старый Фэн, — сказал он с неловкой улыбкой, — не стоит им преклоняться передо мной.

‎

‎И, будто прикрывая своё смущение, Лу Чаншэн машинально коснулся рукой волос на своей голове. Это было его привычное движение, которое он делал, когда не знал, как выразить свои чувства.

‎

‎Некоторое время все молчали. В хижине слышался только тихий скрип деревянного пола и далёкий крик птицы из леса.

‎

‎И тогда Лу Чаншэн вдруг произнёс фразу, в которой звучала лёгкая загадка:

‎

‎— Старый Фэн… возможно, я уйду.

‎

‎Эти слова повисли в воздухе тяжёлым камнем.

‎

‎Сюэ Фэн на мгновение остолбенел. Его лицо, только что тёплое и мягкое, стало напряжённым. Он хотел что-то спросить, но язык словно не повиновался.

‎

‎А Сюэ Яо, стоявшая чуть позади отца, почувствовала, как её сердце словно сжали изнутри. Оно забилось быстро, неравномерно, будто пытаясь вырваться из груди.

‎

‎«Почему моё сердце так сильно бьётся?» — мелькнуло у неё в голове.

‎

‎Она не понимала, откуда эта боль. Слова Лу Чаншэна задели её глубже, чем она могла объяснить. Слёзы подступили к глазам, и, едва сдерживая их, девушка прижала ладонь к лицу, пытаясь незаметно стереть влагу.

‎

‎— Почему… мне так больно? — тихо прошептала она едва слышно для себя.

‎

‎Но Лу Чаншэн услышал. Он заметил её дрожь, её слёзы, хоть она и старалась их скрыть. Потому что он сам знал такие эмоции, когда-то давно, ещё в прошлой жизни. И только тот, кто проходил через подобное, мог понять и увидеть скрытое в глазах другого.

‎

‎Сюэ Яо подняла взгляд и встретилась с ним глазами. В её прекрасных глазах блестели капельки слёз, и в этот момент она выглядела особенно трогательно.

‎

‎— Старший брат Лу… когда ты вернёшься? — её голос прозвучал тихо, но в нём звучала неподдельная боль.

‎

‎Никто в комнате этого не заметил. Никто, кроме Лу Чаншэна.

‎

‎Он долго молчал. Слова будто застряли в его горле. Он смотрел на неё и видел в её глазах ту тоску, которую невозможно было выразить словами.

‎

‎Наконец, он сказал:

‎

‎— Возможно, я вернусь через восемь… десять лет. А, возможно, и вовсе нет.

‎

‎Эти слова прозвучали так спокойно, но в них чувствовалась твёрдость.

‎

‎Культиватор — это тот, кто идёт против небес. А небеса не прощают тех, кто бросает им вызов. Лу Чаншэн понимал это лучше других, и потому говорил честно, без утешительных обещаний.

‎

‎Сюэ Яо прикусила губу, и её тонкие пальцы судорожно сжали ткань платья. Она не знала, как скрыть свою боль.

‎

‎Сюэ Лэн, до этого молча наблюдавший за всем, наконец нарушил тишину. Его голос дрогнул, но в нём звучала решимость:

‎

‎— Учитель… а могу ли я пойти с тобой?

‎

‎Эти слова заставили всех обернуться к нему.

‎

‎Сюэ Фэн, который до этого молчал, хотел что-то сказать, но, встретив искренний взгляд сына, остановился. Слова застыли на его языке. Он только тяжело вздохнул.

‎

‎Лу Чаншэн посмотрел на Сюэ Лэна. В его глазах было много чувств — грусть, забота, сомнение. Он хотел сразу отказать, но промолчал.

‎

‎И лишь спустя мгновение произнёс:

‎

‎— Если ты пойдёшь со мной, то можешь… и не вернуться.

‎

‎Он сказал это с искренней заботой, как старший, который знает цену пути.

‎

‎А в глубине души Лу Чаншэн почувствовал странные эмоции. То, чего он не испытывал много лет. Что-то мягкое, тёплое, что он когда-то закрыл глубоко в своём сердце, стараясь больше не открывать.

‎

‎Сюэ Лэн опустил голову. Он хотел что-то ещё сказать, но его остановила рука отца.

‎

‎В хижине снова воцарилась тишина. Казалось, даже воздух стал тяжелее. Тени от солнечных лучей медленно ползли по деревянному полу, разделяя время на тонкие полосы. Каждый вдох, каждый взгляд — всё стало слишком значимым, словно сама природа затаила дыхание, слушая их разговор.

‎

‎Лу Чаншэн сидел неподвижно. В его сердце шёл бой, который нельзя было увидеть со стороны. Он, человек, что прошёл через жизнь и смерть, дважды проживший своё существование, понимал: всё, что происходит сейчас, для него не просто слова. За этим стояли судьбы людей, судьбы детей, которые уже невольно прикипели к нему душой.

‎

‎Он опустил взгляд на свои руки. Тонкие пальцы, с лёгкими мозолями от работы с деревом и землёй, дрогнули. «Почему я позволяю себе это?» — думал он. — «Я ведь всегда хотел держаться в стороне, жить тихо, не вмешиваясь…»

‎

‎Но в глубине сердца вспыхивала искра. Та самая, которую он много лет старательно прятал.

‎

‎Он поднял глаза. Его взгляд встретился со взглядом Сюэ Яо.

‎

‎Девушка всё ещё не могла успокоиться. В её сердце бушевала буря. Слова «я уйду» прозвучали для неё как удар грома среди ясного неба. Она не понимала, почему это ранит её так сильно. Казалось бы — он всего лишь человек, старший брат, наставник… но почему же так больно от мысли, что он может исчезнуть?

‎

‎«Если он уйдёт, то… что будет со мной?» — спрашивала она саму себя, но ответа не находила.

‎

‎Её пальцы до сих пор сжимали платье. Она чувствовала, как под кожей дрожат руки. Хотела закричать, удержать его, но язык будто не слушался. Слёзы всё ещё предательски блестели в уголках глаз.

‎

‎И всё же она нашла в себе силы задать тот самый вопрос: «Когда ты вернёшься?» — и услышала ответ, холодный и честный: «Может через восемь… десять лет, а может и никогда».

‎

‎Эти слова резали сердце острее любого клинка.

‎

‎Она сделала шаг вперёд. Хотела снова заговорить, но остановилась. Вместо слов её взгляд сказал больше — в нём была мольба, надежда и страх.

‎

‎Лу Чаншэн понял это. Понял и отвернулся, будто боясь, что если он задержится в её глазах ещё на миг — то сломается.

‎

‎Тем временем Сюэ Лэн стоял чуть поодаль, но внутри него тоже бушевала настоящая буря. Его сердце билось сильно, словно стремилось вырваться наружу. «Учитель, я хочу идти с тобой…» — эти слова он уже произнёс, но разве этого достаточно? Разве он сможет убедить?

‎

‎Он видел в Лу Чаншэне пример, силу, смысл, к которому так тянулась его душа.

‎

‎И всё же он боялся. Да, в глубине души сидел страх. А что если он не вернётся? Что если его слова окажутся правдой?

‎

‎Его отец, Сюэ Фэн, заметил этот страх. Но он не стал говорить. Потому что знал: есть вещи, которые каждый должен решить сам. Он мог только смотреть на сына и молча поддерживать его своим присутствием.

‎

‎Сюэ Фэн перевёл взгляд на Лу Чаншэна.

‎

‎— Ты действительно решил уйти? — тихо спросил он, впервые за долгое время нарушив молчание.

‎

‎Голос его был спокойным, но в нём ощущалась тяжесть.

‎

‎Лу Чаншэн поднял глаза. В его зрачках отражался свет окна, и этот свет казался далёким, холодным.

‎

‎— Возможно, — ответил он коротко.

‎

‎Эти два слова прозвучали как приговор.

‎

‎Сюэ Фэн закрыл глаза и тяжело вздохнул. В его сердце было много эмоций, но он не стал спорить.

‎

‎

‎За стенами хижины ветер колыхал листья. Где-то вдалеке лаяла собака. В этом простом деревенском звуке была вся жизнь — спокойная, размеренная. И именно поэтому контраст между этой тишиной и тяжестью слов в комнате был особенно сильным.

‎

‎Лу Чаншэн посмотрел на Сюэ Яо. Его губы дрогнули, он хотел что-то сказать, но замолчал. Внутри него шёл спор — говорить ли о том, что он видит её боль? Сказать ли, что ему самому тяжело?

‎

‎Он сжал кулаки. «Нет, — подумал он. — Нельзя. Если я покажу слабость, она не сможет отпустить. А мне нужно идти…»

‎

‎Но в глубине души он уже знал: этот день останется в памяти навсегда.

‎

‎Сюэ Яо тем временем снова отвернулась. Она сделала вид, что смотрит в сторону, но уголком глаза всё равно ловила каждый его жест. Она хотела, чтобы он заметил её, но боялась, что он и так всё видит.

‎

‎— Учитель… — снова заговорил Сюэ Лэн. Его голос звучал дрожащим, но решительным. — Даже если это опасно… даже если я могу не вернуться… я всё равно хочу пойти с тобой.

‎

‎Сюэ Фэн сжал губы. Его пальцы, сложенные за спиной, едва заметно дрогнули.

‎

‎А Лу Чаншэн, услышав эти слова, посмотрел прямо в глаза юноше. В его взгляде было и уважение, и тревога, и то особое чувство, которое испытывает наставник, когда ученик впервые делает свой осознанный выбор.

‎

‎Он хотел сказать «нет». Он должен был сказать «нет». Но язык не повиновался.

‎

‎— Ты слишком молод, — наконец произнёс он. — Этот путь не прощает ошибок.

‎

‎Сюэ Лэн хотел возразить, но в этот момент рука его отца легла ему на плечо. Лёгкое, но твёрдое прикосновение остановило его.

‎

‎— Довольно, сын, — тихо сказал Сюэ Фэн.

‎

‎Сюэ Лэн опустил голову. Его губы дрожали, глаза блестели от сдерживаемых слёз.

‎

‎А Лу Чаншэн отвернулся, чтобы никто не заметил, как и его собственное сердце дрогнуло.

‎

‎Время в хижине словно застыло.

‎Казалось, даже солнечный свет, пробивавшийся сквозь узкие щели в стенах, стал густым и тяжёлым, как мёд, медленно стекающий по деревянным доскам. Пыльные частицы, кружившиеся в воздухе, то замирали, то снова плыли в лучах солнца, словно сами небеса слушали их разговор.

‎

‎Лу Чаншэн сидел неподвижно, но внутри него бушевал ураган. Он хотел встать, уйти, разорвать эту тишину, но что-то удерживало его. Его взгляд снова и снова возвращался к лицам этих людей — простых, но таких дорогих.

‎

‎Сюэ Фэн стоял сзади, прямо и спокойно, но в его молчании было больше слов, чем можно было произнести вслух. Он понимал, что сейчас идёт не просто разговор — решается судьба. Судьба его детей, судьба Лу Чаншэна, да и, возможно, его самого.

‎

‎Сюэ Лэн всё ещё сжимал кулаки. Его плечи дрожали, и хотя он пытался держаться прямо, по его глазам было видно — он готов броситься вперёд, умолять, спорить, даже кричать, если понадобится. Но рука отца на его плече удерживала его. Эта рука говорила: «Подожди. Всё придёт своим временем».

‎

‎А Сюэ Яо…

‎Её мир в этот миг сузился до одного человека. Всё вокруг — хижина, отец, брат, шум ветра за стенами — исчезло. Она видела только Лу Чаншэна. Каждый его жест, каждый взгляд, даже дыхание отзывалось в её сердце.

‎

‎Она не понимала, откуда это чувство. Оно появилось внезапно, как весенний дождь, который разливается над землёй без предупреждения. И чем больше она старалась его заглушить, тем сильнее оно становилось.

‎

‎«Почему мне так больно?» — снова и снова спрашивала она себя. — «Почему я хочу, чтобы он остался? Разве я имею право просить об этом? Его путь не для меня… но почему тогда я не могу отпустить?»

‎

‎Она подняла глаза, и в них блестели слёзы. Но это были не слабые слёзы ребёнка, а слёзы души, которая впервые коснулась чего-то неизведанного.

‎

‎Лу Чаншэн заметил их. Его сердце дрогнуло, но он тут же заставил себя отвернуться. Он знал: если задержится в её взгляде хоть на миг, то скажет лишнее. А он не имел права. Его путь был тернист и опасен, и тянуть кого-то за собой — значит обречь.

‎

‎Но всё же, в глубине души, он чувствовал тепло. Тепло, которое давно забыл.

‎

‎— Жизнь … — тихо заговорил он, нарушая тишину. — Это не дорога радости. Это дорога испытаний. Каждый шаг на ней может стать последним. Я не знаю, вернусь ли я. И именно поэтому не хочу давать обещаний.

‎

‎

‎Его голос был спокоен, но в каждом слове звучала тяжесть прожитого опыта.

‎

‎Сюэ Лэн сжал кулаки сильнее, так что костяшки побелели.

‎

<

Глава 11 Разлом Пустоты

Когда все ушли, хижина вновь погрузилась в тишину. Лу Чаншэн медленно закрыл дверь, словно запечатывал не просто жилище, а целый мир, который только что покинул его гостей. Деревянные створки со скрипом сомкнулись, и тонкая полоска солнечного света исчезла, оставив внутри мягкий полумрак.

‎

‎Он прошёл внутрь, но не стал зажигать свечу. Вместо этого тихо вышел на задний дворик, туда, где старая ива раскинула свои ветви над каменной скамьёй. Сев на неё, Лу прикрыл глаза и позволил себе глубокий вдох. Ветерок колыхал листву, и казалось, будто сама природа пыталась утешить его.

‎

‎Но внутри него не было спокойствия. Внутри бушевала буря. Сдержанные до этого чувства обрушились с силой прилива. Он сам не понимал, почему так сильно привязался к тем детям, к Сюэ Яо и Сюэ Лэну. Вроде бы всего лишь ученики, да и видел он их не так давно. Но в его сердце уже поселилась эта странная, жгучая тоска — словно что-то большее связывало их души.

‎

‎«Я культиватор… — напоминал он себе. — Мой путь — это путь неба. А путь неба — это идти против него. Культиватор всегда идёт против течения, против судьбы, против ограничений. И небеса никогда не прощают тех, кто осмеливается бросить им вызов».

‎

‎Он открыл глаза и посмотрел на гладь озера, отражающую вечернее солнце. Мысли одна за другой всплывали, как падающие в воду листья. Воспоминания об этих днях, о последних неделях, всплывали в его памяти слишком ярко.

‎

‎Перед глазами вновь возник Сюэ Яо — его дерзкий взгляд, который так легко вспыхивал огнём. Эти ночи, когда они оставались вдвоём, когда мальчик не давал ему покоя своими вопросами, своей прямотой, своей искренностью… Лу помнил, как пытался держать лицо холодным и равнодушным, но внутри не мог совладать с собственными эмоциями.

‎

‎Сердце, давно погребённое под слоями равнодушия, оттаивало. И это его пугало больше, чем все враги и битвы.

‎

‎Лу резко поднялся, словно желая стряхнуть с себя воспоминания, и в его глазах появился холод. Он силой воли прогнал нахлынувшие чувства, затолкал их глубоко внутрь души, туда, где они не смогут мешать.

‎

‎Он был культиватором. Он должен быть непоколебимым.

‎

‎Не имея иных дел, Лу Чаншэн отправился на озеро. Лодка, привязанная к старому деревянному помосту, слегка покачивалась на воде. Он шагнул в неё легко, словно его тело было невесомым. Сев в центр, сложил руки в медитативной печати, закрыл глаза и погрузился в дыхание.

‎

‎Ветер стих, и только тихие плески воды сопровождали его практику. В этом состоянии время теряло смысл.

‎

‎Сколько прошло часов — неясно. Возможно, дни. Может быть, недели. Но постепенно буря эмоций утихала. Океан его внутреннего мира становился всё спокойнее.

‎

‎Когда Лу наконец открыл глаза, взгляд его был холодным и чистым, словно зеркало, омытое дождём.

‎

‎Он вернулся в хижину, занялся обычными делами. Для постороннего глаза это казалось странным — великий культиватор, способный вызвать бурю одним движением руки, кормил куриц, подбрасывал горсть зёрен петуху, следил за карпами в пруду. Но именно в этих мелочах он находил равновесие.

‎

‎Дни текли, словно река. Один за другим они уходили в вечность. Неделя пролетела незаметно, и только когда Лу вновь сел у ивы, он осознал — он всё ещё не ушёл в своё путешествие.

‎

‎

‎Первоначальный план был прост: покинуть это место, отправиться искать новые возможности, перехватить те шансы, которые могли достаться другим.

‎

‎Но внутри Лу жил другой мотив, более скрытый и более мрачный. Его враги из прошлой жизни уже шагнули на путь культивации в этом мире. И хотя духовная энергия здесь ещё не пробудилась в полной мере, им повезло — они нашли наследия древних культиваторов. Силы прошлого, оставленные в забытых руинах.

‎

‎Они уже начали свой путь. А значит, он тоже должен был идти.

‎

‎Лу думал об этом, сидя в лодке посреди озера. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах блеснул лёгкий огонёк — смесь предвкушения и вызова.

‎

‎«Если небеса снова поставят меня лицом к лицу с ними, я не уступлю. Даже если придётся идти по самому краю гибели, я возьму своё».

‎

‎Он закрыл глаза и продолжил медитацию.

‎

‎Вечер был тихим. Воздух пах водой и прелыми листьями. Ива на берегу шелестела ветвями, словно шептала о чём-то давнем и сокровенном. Луна поднималась над озером, её отражение дрожало на волнах.

‎

‎Лу сидел неподвижно, его дыхание было ровным.

‎

‎И вдруг… поверхность воды изменилась.

‎

‎Сначала лёгкая рябь, почти незаметная. Она разошлась кругами, словно кто-то бросил невидимый камень. Лу открыл глаза, и его взгляд тут же стал острым.

‎

‎В центре озера воздух словно задрожал. Пространство треснуло, как тонкое стекло, и в нём открылся разлом. Из него тянуло силой, чёрной и бездонной.

‎

‎Разлом пустоты.

‎

‎Лодка качнулась, и Лу мгновенно схватился за её край.

‎

‎Сила притяжения была ужасной. Она втягивала всё живое, но странным образом не трогала ни воду, ни дерево, ни камни. Только живое. Только то, что имело душу.

‎

‎Лу напрягся, пальцы вцепились в дерево лодки. Боль прострелила руки, кровь переставала приливать к пальцам, кожа бледнела. Но он не отпускал.

‎

‎Секунды казались вечностью. Сила росла. Его руки дрожали, мышцы горели от напряжения.

‎

‎И в один миг… пальцы предали его.

‎

‎Лодка выскользнула из рук, и тело Лу подняло в воздух, унося к зияющему разлому.

‎

‎Всё вокруг исчезало. Только холодная тьма и ревущая сила пустоты.

‎

‎И тогда, в этот миг, на его лице появилось не отчаяние, а холодная усмешка.

‎

‎— Ха-ха-ха… — смех сорвался с его губ, гулкий, словно издевательский вызов. — Значит, таковы вы, небеса? Сначала даруете проблеск надежды, позволяете ощутить тепло и привязанность… а потом забираете всё! Вы называете себя справедливыми? Нет! Вы — лишь жестокие палачи, что наслаждаются страданиями смертных!

‎

‎Он смотрел прямо в разлом, словно в глаза самой судьбе.

‎

‎— Если это мой конец, знайте: даже погибая, я презираю вас!

‎

‎Его тело всё глубже втягивало в пустоту.

‎

‎Разлом пустоты раскрылся всё шире, и его свирепая тяга поглощала мир вокруг. Казалось, что даже воздух трещит, сопротивляясь этому искажению реальности. Озеро, до этого спокойное, забурлило, и на поверхности поднялись волны, словно сама вода боялась оказаться рядом с этой воронкой.

‎

‎Тело Лу Чаншэна несло в бездну. Он попытался использовать духовное дыхание, напряг духовные каналы, но быстро понял: силы, против которых он борется, слишком велики. Ни техника дыхания, ни внутренний контроль энергии не могли остановить то, что было рождено самой бездной между мирами.

‎

‎Сквозь холод его глаз всё равно мелькнула едва заметная искра — не страха, но вызова.

‎

‎Его сознание в этот миг стало острым, как лезвие. Смерть, которую другие встречали с воплями, с отчаянием, он встречал с ясностью. Каждый вдох, каждый удар сердца становился последним и оттого — бесконечно ценным.

‎

‎Ветер, несущий запах ивы.

‎Тепло солнца на коже.

‎Голоса детей, которые ещё недавно звучали рядом.

‎Смех Сюэ Яо, тихий взгляд Сюэ Лэна.

‎

‎Все эти образы вспыхивали, один за другим, обжигая сердце.

‎

‎Лу стиснул зубы.

‎

‎— Небеса… — его голос прорезал гул воронки. — Я жил, сражался и умирал снова и снова. Я принял ваше правило — идти против вас. Но почему вы снова лишаете меня выбора? Почему именно сейчас, когда я позволил себе… быть человеком?

‎

‎Он закрыл глаза, но тьма, в которую он погружался, не исчезала. Она была везде. Разлом пустоты не просто втягивал тело — он впивался в душу. Это было похоже на то, как тысяча рук тянет изнутри, рвёт связки сознания.

‎

‎Внутри него начали всплывать картины прошлого. Не этого мира — прошлого существования.

‎

‎Он вновь видел себя на вершине горы, стоящего в белых одеждах, залитого кровью врагов. Он вспоминал те дни, когда каждый шаг вперёд давался сквозь кровь и смерть. Врагов было бесчисленное множество, и каждый раз он шёл против них один.

‎

‎«Я привык к одиночеству… — подумал он. — Но почему именно сейчас одиночество стало тяжёлым? Почему сейчас я впервые… не хочу уходить?»

‎

‎Его дыхание сбилось. Пустота тянула сильнее, и тело уже почти исчезало в её пасти.

‎

‎И тогда он рассмеялся. Смех был низким, полным горечи, но также решимости.

‎

‎— Ха-ха-ха! Вы называете себя небесами? Нет! Вы — жестокие игроки, что используют души как игрушки! Вы даруете мне учеников, позволяете почувствовать привязанность, а потом вырываете это из моих рук! Какое же это равновесие? Это издевательство!

‎

‎Его голос разнёсся по озеру, отражаясь эхом в горах. Даже птицы в лесу, услышав этот крик, вспорхнули в небо.

‎

‎Но тьма не слушала. Она безразлична. У пустоты не было ни слуха, ни сердца. Она лишь тянула, лишь жрала всё, что могло попасть в её пасть.

‎

‎Лу закрыл глаза, и его внутренний мир ожил.

‎

‎Перед ним вновь возникли Сюэ Яо и Сюэ Лэн. Мальчик с серьёзным взглядом и девочка с тёплыми, серьёзными глазами. Они стояли перед ним, словно тени воспоминаний.

‎

‎— Старший брат Лу… — раздался в сознании голос Сюэ Яо, дрожащий, полный боли. — Когда ты вернёшься?

‎

‎И сердце Лу содрогнулось.

‎

‎Он вспомнил тот миг. Вспомнил, как глаза ребёнка наполнились слезами, но он сдержался, не позволил им упасть. Вспомнил, как в груди у него самого сжалось, когда услышал этот вопрос.

‎

‎А теперь — он уходил. Не по своей воле, но уходил. И, возможно, уже никогда не вернётся.

‎

‎Разлом стал шире, и тьма поглотила его по грудь. Но даже тогда Лу не умолкал.

‎

‎— Если даже я умру в этой пустоте, знайте, небеса! — его голос был хриплым, но мощным. — Мой дух не подчинится вам! Я презираю вас! Я проклинаю вашу несправедливость!

‎

‎В его глазах блеснули слёзы, но не слабости — слёзы ярости.

‎

‎— Вы думаете, что я исчезну? Нет! Даже если вы сотрёте моё тело, даже если распылите мою душу, частица меня останется! И эта частица будет помнить… и однажды снова встанет против вас!

‎

‎Воронка ревела всё сильнее, и его голос тонул в её гуле.

‎

‎Мир вокруг терял очертания. Сначала исчез берег. Потом ива. Потом небо. Осталась только бескрайняя тьма.

‎

‎Лу ощущал, как каждая клетка его тела ломается. Но вместе с этим он ощущал и странное чувство освобождения.

‎

‎«Так вот оно… — подумал он. — Вот что значит умереть по-настоящему. Не на поле боя, не от руки врага… а от рук самих небес».

‎

‎Его губы искривила слабая улыбка.

‎

‎— Если это конец… пусть так. Но я уйду, не покорившись.

‎

‎И в следующий миг его полностью поглотила пустота.

‎

‎

‎Под раскидистым деревом, чья крона тянулась к самому небу, неподвижно лежал мужчина. Его тело, словно выброшенное на берег после долгого плавания, было покрыто пылью и мелкими листьями. Но даже в таком состоянии в его облике было нечто незыблемое — то, что невозможно было скрыть ни грязью, ни усталостью.

‎

‎Это был Лу Чаншэн.

‎

‎Его дыхание было неровным, грудь тяжело поднималась и опускалась, словно каждый вдох давался через невидимую боль. Но несмотря на это, черты его лица оставались величественными. Холодная резкость подбородка, тонкие губы, брови, будто вырезанные резцом, и глаза — даже сквозь беспамятство они несли в себе ярость, непреклонность. Казалось, что даже во сне он не сдаётся, даже во сне продолжает бороться.

‎

‎Любой, взглянув на него, мог бы подумать, что видит самое прекрасное создание под небесами. Но это была не пустая красота, не нежная хрупкость, а ледяная, пугающая гармония, которую невозможно было не заметить. Холод, отталкивающий и в то же время завораживающий.

‎

‎Солнечный луч пробился сквозь листву и упал на его лицо. Тепло коснулось век, и они слегка дрогнули. Через миг — снова. И вот уже Лу Чаншэн медленно открыл глаза.

‎

‎Сначала всё вокруг было размытым. Белёсый свет, рассыпающийся на сотни искр. Нечёткие силуэты ветвей. Лёгкий шёпот ветра. Но постепенно картина собралась воедино, и он осознал — он не там, где должен быть.

‎

‎— …Где я? — хрипло произнёс он, сам удивившись звуку своего голоса.

‎

‎Память вернулась рывком. Озеро. Разлом пустоты. Тьма, рвущая тело на куски. Последние слова, выкрикнутые небесам. А потом — пустота. Полное небытие.

‎

‎Он был уверен, что умер. Уверен, что от него не останется даже крошечной искры.

‎

‎И всё же он здесь. Живой. Снова дышит.

‎

‎Лу Чаншэн резко сел, опершись на ладони. Листва тихо зашелестела, а с ветвей упали капли росы, скользнув по его плечу. Он нахмурился, проводя рукой по груди. Там, где должны были остаться следы от разрыва, не было ничего. Ни крови, ни ран. Только ощущение слабости, будто все его силы вытянули за пределы возможного.

‎

‎Он поднял голову и впервые огляделся.

‎

‎Перед ним раскинулся мир, не похожий ни на один, что он видел прежде. Воздух был чист и прозрачен, так что казалось, будто каждое дыхание наполняет лёгкие жидким светом. Трава под ногами мерцала, словно в её соках текли капли росы, смешанные с духовной энергией. Вдалеке клубились горы, такие высокие, что их вершины терялись в облаках, и казалось, будто они держат само небо.

‎

‎Но сильнее всего поражало не это.

‎

‎Пространство вокруг было… слишком живым. Каждая веточка, каждый лепесток, каждый камень будто дышал. Они не были просто частью природы — они излучали энергию, слабую, но отчётливую. Лу Чаншэн закрыл глаза и тут же почувствовал, как эта энергия касается его кожи, словно тысячи мягких нитей, обволакивающих его тело.

‎

‎Это было похоже на сон.

‎

‎Но Лу Чаншэн слишком хорошо знал разницу между сном и реальностью.

‎

‎— Тайное царство… — прошептал он, едва сдержав дрожь в голосе.

‎

‎Внутри него поднялась буря эмоций.

‎

‎Сначала — гнев. Как он выжил? Кто позволил ему жить? Разве небеса, против которых он бросал вызов, решили подарить ему ещё одну насмешку?

‎

‎— Вы издеваетесь… — прошептал он сквозь зубы. — Сначала бросаете в пасть пустоты, а теперь кидаете сюда? Что это? Кара? Проверка? Или просто игра?

‎

‎Он сжал кулаки так сильно, что ногти вонзились в ладони. Боль вернула ему ясность.

‎

‎Затем пришёл страх. Тот редкий, почти забытый страх, который он испытывал лишь в минуты, когда стоял на краю настоящей смерти. Ведь он не знал, что это за место. Царство ли это богов? Ловушка ли? Или промежуточный мир между жизнью и забвением?

‎

‎И, наконец, в глубине его сердца родилось другое чувство.

‎

‎Лу Чаншэн не был обычным человеком. Его природа, его жизнь культиватора, всё его прошлое — это вечный путь вперёд, против небес. И если перед ним раскрылась новая тайна, значит, у него появился шанс.

‎

‎Он медленно встал, ощутив, как дрожат ноги. Его тело всё ещё было ослаблено, но дух — наоборот, стал чище и твёрже.

‎

‎«Если это царство решило принять меня, — подумал он, — то я вырву из него всё, что оно скрывает. Пусть небеса знают: я не стану пешкой в их игре».

‎

‎Он сделал шаг. Земля под ногами мягко пружинила, словно приветствуя его. С ветвей упала птица с перьями, переливающимися, как драгоценные камни. Она посмотрела на него и не улетела, а наоборот, села рядом, издавая мелодичный звук, похожий на звон колокольчиков.

‎

‎Лу нахмурился. Он чувствовал — это место не просто полно энергии. Оно было создано по какой-то причине.

‎

‎Его разум метался, возвращаясь к воспоминаниям о пустоте. В тот миг, когда он падал, он ясно ощущал — конец близок. Но в самом последнем мгновении, перед тем как сознание исчезло, он почувствовал нечто. Словно чья-то рука вытянула его наружу, сорвала с края небытия и швырнула сюда.

‎

‎Чья рука? И зачем?

‎

‎Эти мысли не давали покоя.

‎

Он закрыл глаза и позволил духовной энергии тайного царства проникнуть в его меридианы. Ощущение была странным. С одной стороны духовная энергия текла мягко, слова целительная река .

Глава 12 Башня

Он закрыл глаза и позволил энергии тайного царства проникнуть в его меридиани . Ощущение было странным. С одной стороны, энергия текла мягко, словно целительная река. С другой — в её глубине скрывалась необузданная мощь, словно он прикоснулся к спящему зверю.

‎

‎— Это место… — прошептал он. — Оно не похоже на мир смертных. Но и не похоже на простые иллюзии.

‎

‎Гнев внутри вновь поднялся.

‎

‎— Небеса! — сказал он, и его голос отозвался эхом среди деревьев. — Вы думали, что я умру? Вы надеялись стереть меня? Нет! Даже если это ваша новая клетка — я разорву её! Даже если это ваш обман — я раскрою его!

‎

‎Его глаза сверкнули, и в груди зажёгся огонь.

‎

‎Он ещё не знал, что ждёт его в глубинах тайного царства. Но одно он понял точно: его путь не закончилась.

‎

‎В технике совершенствование "Воплощение Небес" написано что

‎для того чтобы создать тайное царство нужен минимум уровень Бога Преобразования, — пробормотал Лу Чаншэн, его голос утонул в тишине, разлетаясь эхом по густым рощам.

‎

‎Эти слова были не просто размышлением. В них звучала зависть, досада, горечь. Ведь он понимал — кто бы ни создал это место, тот обладал силой, которая несоизмеримо выше его нынешней. Таких, как он, в этом царстве могли стереть одним лишь взглядом.

‎

‎Он медленно шагал вперёд, пальцы иногда касались коры деревьев, покрытых сияющей зеленью. Воздух был густым, наполненным духовной энергией, и казалось, что каждое дыхание наполняет его жилы не силой, а чем-то большим, чем-то первородным.

‎

‎В обычном мире для того, чтобы сделать крошечный шаг в культивации, требовались месяцы, годы, десятилетия. Здесь же — достаточно было посидеть под этим деревом, вдохнуть этот воздух, и тело само начинало медленно укрепляться.

‎

‎«Если бы я мог остаться здесь хотя бы на сто лет… — думал он, — я бы прорвал все границы. Я бы поднялся к вершинам, откуда смотрят вниз даже на небеса».

‎

‎Но в следующую секунду он сам же оборвал собственные мысли.

‎

‎— Глупость, — сказал он, усмехнувшись себе под нос. — У меня нет времени.

‎

‎Его глаза заострились. Внутри вспыхнула холодная решимость. Пусть это место манило его, пусть обещало быстрый прогресс, но он знал — его путь иное. Чтобы выжить в долгосрочной перспективе, ему нужно не поддаваться соблазнам, а искать возможности украсть судьбу других. Он слишком хорошо понимал: сила, полученная от природы, сладка, но не вечна. Настоящий прорыв рождается из борьбы, крови, риска.

‎Несмотря на то что он был перерождённым, несмотря на воспоминания прошлой жизни, в глубине его души всё ещё теплилась одна маленькая, почти детская надежда.

‎

‎Надежда на долгую жизнь.

‎

‎Не на величие, не на славу, не на трон. Просто — прожить долго. Увидеть закаты. Улыбнуться солнцу. Услышать, как ветер играет в листве. Почувствовать тепло костра.

‎

‎«В прошлой жизни я потерял всё, — думал он, бродя по безмолвным долинам. — Здесь же я получил шанс. Пусть небеса насмехаются, пусть они называют меня безумцем. Я всё равно ухвачусь за этот шанс».

‎

‎Три с половиной часа он шёл через леса и поляны, не зная усталости. Но каждая минута приносила новые муки.

‎

‎Сколько сокровищ встретил он на своём пути!

‎

‎Вершины скал, на которых цвели цветы с лепестками, сияющими, словно звёзды. Ручьи, в которых вместо воды струилась чистая духовная энергия. Деревья, кора которых источала аромат, способный укрепить душу. Камни, покрытые письменами, которые явно содержали следы древних формаций.

‎

‎Но он не знал, как ими пользоваться.

‎

‎Он был свидетелем богатства, но не обладателем. Он мог видеть — но не мог взять.

‎

‎И каждый раз, проходя мимо, его сердце сжималось, словно кто-то вонзал в него нож.

‎

‎— Какая игра судьбы, — выдохнул он однажды, остановившись у источника, чья вода струилась серебристым светом. Его лицо было искажено болью. — Впервые в жизни мне выпала такая возможность… и я не могу ничего сделать.

‎

‎Он стоял там долго, глядя, как вода падает вниз, образуя радугу в воздухе. В груди у него поднималась тяжесть, почти невыносимая. Но, стиснув зубы, он всё же отвернулся и пошёл дальше.

‎

‎«Судьба, небеса… вы смеётесь надо мной, да? Но смейтесь, сколько хотите. Даже если вы лишаете меня шанса, я всё равно найду другой».

‎Несмотря на то что он самовсавершенствовалься, его тело всё ещё оставалось слишком слабым. Он не мог бесконечно идти без сна и пищи. Да, он мог питаться энергией, но она не заменяла еды полностью. Она лишь подпитывала его, но не насыщала.

‎

‎«Я ещё даже не вступил в пути самосовершенствования, — мрачно думал он, — и пока что я всё ещё слишком близок к обычным смертным».

‎

‎Это осознание давило. Но оно же делало его осторожнее.

‎

‎Первое, что нужно было сделать — создать оружие. Без оружия он здесь был ничем.

‎

‎И, словно в подтверждение его мыслей, вскоре он увидел зверей.

‎

‎Кролики. Казалось бы — простые создания. Но они двигались быстрее, чем глаз успевал уловить. Их шерсть сияла, как серебро. Их глаза светились разумом.

‎

‎Олени. Их рога излучали мягкое свечение, и от каждого шага земля под ними словно оживала.

‎

‎Кабаны. Огромные, словно скалы, с глазами, полными дикости. Их дыхание было горячим, как пар из горных глубин.

‎

‎И Лу Чаншэн понял: это не обычные звери. Это духовные существа, созданные самим царством. Они были быстрее, сильнее и умнее любых животных из его прошлого мира.

‎

‎Сражение с ними без оружия? Безумие.

‎

‎Он сжал кулаки, его глаза сверкнули.

‎

‎«Если я не создам хотя бы примитивное оружие, я здесь не протяну и недели».

‎

‎Он обошёл деревья, выискивая нужную древесину. Ветки должны быть прямыми, но упругими. Он выбрал ветви дикого дуба, крепкого, как железо, но не слишком тяжёлого. Нашёл три одинаковых по длине — чуть выше его роста. Их пришлось выламывать, раскачивая всем телом, опираясь ногами.

‎

‎Затем он нашёл плоский камень, острый с одного края. Приложив его к дереву, прикинул — подойдёт. Сел на землю, начал оббивать его другим камнем, час за часом, пока не получил треугольный наконечник.

‎

‎Он снял с деревьев тонкую кору, разорвал её на волокна. Смочил их в воде, разжёг небольшой костёр и подсушил. Получились прочные нити, которыми он обмотал наконечник и прочно привязал к древку. Место соединения он прожёг на огне, чтобы укрепить.

‎

‎— Одно копьё — для ближнего боя. Одно — метательное. Одно — про запас.

‎

‎Он знал, что не имеет права на ошибку.

‎

‎Солнце уже клонялось к закату, когда он встал и взял копья в руки. Его ладони были в занозах, но взгляд твёрд.

‎

‎— Всё готово. Теперь — охота.

‎Он шёл вдоль ручья, стараясь не наступать на сучья. Прислушивался: к звукам леса, к треску, к взмаху крыльев птиц. Через некоторое время он нашёл следы.

‎

‎— Копыта. Широкие. Трое, нет — четверо.

‎

‎Земля была мягкой, и следы были свежи — значит, звери недалеко.

‎

‎Он крался часами, пока не услышал хруст. Аккуратно приподнялся за кустом.

‎

‎На небольшой поляне паслась стая лесных оленей — четверо взрослых и один молодой, которого они явно оберегали. Их тела были покрыты светлой шерстью, на лбу у одного из них — тусклый знак: вихреобразное пятно духовной энергии.

‎

‎— Зверь первого ранга… низшей ступени. Он слабее меня, если я не промахнусь. Но если увижу меня — убежит, и стая утащит его. Мне нужно отрезать его от остальных.

‎Он начал двигаться в обход, используя склон, чтобы подойти с подветренной стороны. За час выбрал идеальное место — низкий холм, с камнями и кустами.

‎

‎Он положил два копья рядом, третье зажал в руках.

‎

‎Ждал.

‎

‎Долго.

‎

‎И вот, молодой олень, как будто отделившись от стаи, начал подбираться к кустам ближе к нему. Пахло сочной травой — Лу Чаншэн сам положил её туда час назад.

‎

‎Он поднялся из укрытия тихо, как тень, метнул копьё всей силой.

‎

‎Звук был глухой — копьё вошло в бок оленя. Он завыл, вскочил, но шатался. Другие олени метнулись в лес, а раненый побежал в сторону ущелья.

‎

‎— Бежать не дам.

‎Лу взял второе копьё и бросился следом. Он не был быстрее — но зверь был ранен. Через сто шагов олень упал на бок.

‎

‎Он бил копытами, вырывался, но Лу Чаншэн вскочил на него, взял своё копьё-крюк и воткнул в горло.

‎

‎Брызнула кровь. Горячая, вязкая. Он дрожал, но не от страха — от истощения и жажды.

‎

‎Смерть настала быстро.

‎

‎Он долго сидел рядом, тяжело дыша. Потом положил руку на голову зверя.

‎

‎— Спасибо. Твоя жизнь — станет моей.

‎

‎Он не знал всех премудростей охоты, но знал главное:

‎

‎Кровь нужно слить — вырезал сонную артерию.

‎

‎Шкуру снял аккуратно, сохранив как можно больше — она пригодится.

‎

‎Мясо вырезал кусками — не по правилам, а по логике: бёдра, плечи, рёбра.

‎

‎Кости выложил отдельно. Из них — сделает иглы, наконечники.

‎

‎Из желудка вытащил полупереваренные травы — возможно, среди них есть целебные.

‎

‎Разведя костёр, он пожарил мясо на остриях копий. Запах наполнил лес — дым густо шёл вверх. Он ел молча, прожёвывая долго, пока в животе не стало тепло.

‎

‎— Это — оставлю на завтра.

‎

‎Он положил часть мяса в свёрток, часть — коптил на ветках, сделав простой каркас.

‎

‎На следующее утро, с коптящимся мясом за плечами и новым копьём в руке, он начал идти в сторону горы.

‎

‎Прошло десять долгих дней.

‎Лу Чаншэн, истощённый, но твёрдый в своём намерении, наконец достиг того места, куда стремился с самого начала. Перед его взором раскинулась величественная гора. Она возвышалась над землёй, словно сама рука небес, простершаяся к облакам.

‎

‎Гора была такой высокой, что взгляд Лу не смог охватить её вершину. Где-то там, в вышине, клубились облака, и их белоснежные клочья то закрывали, то приоткрывали очертания каменных уступов. Казалось, что сама гора пронзала небеса. Воздух здесь был разреженным, холодным, а каждый вдох приносил в лёгкие свежесть, смешанную с тяжёлым привкусом таинственности.

‎

‎Лу Чаншэн остановился у подножия. Его лицо было усталым, но взгляд оставался холодным и решительным. Он понимал: то, что ждёт его наверху, может изменить его судьбу. Но прежде чем думать о вершине, нужно было решить куда более приземлённую задачу — как добраться туда.

‎

‎Путь вверх пролегал по каменной лестнице, вырубленной в теле горы. Она была такой длинной, что её конец терялся в густой дымке облаков. Это было словно бесконечное испытание, созданное специально для тех, кто осмелится бросить вызов высоте.

‎

‎— Каждый шаг будет словно битва… — тихо прошептал он, разглядывая первую ступень.

‎

‎Он понимал, что многократные спуски и подъёмы ради воды и пищи сделают путь невозможным. Чтобы пройти этот путь до конца, нужно было создать телегу — грубую, но надёжную — которая позволит ему собрать запас воды и еды на несколько дней и тащить её за собой.

‎

‎Он сел у подножия, вдохнул прохладный воздух и, прикрыв глаза, начал размышлять.

‎— Колёса здесь — обуза… — пробормотал он. — На лестнице они только будут мешать. Но если… если сделать полозья, как у саней? Да. Нужно что-то, что сможет скользить по камню, по земле, по дереву. Без лишнего, только сила и прочность.

‎

‎Так начался его труд.

‎

‎Для основы он выбрал дуб. Среди деревьев, растущих у подножия, он нашёл несколько молодых, но достаточно крепких стволов. Толстые и ровные, они идеально подходили для «плавников» телеги. Два вытянутых дубовых полоза станут её фундаментом, прочной основой, которая выдержит вес и удары камней.

‎

‎Поперечные балки он сделал из акации. Эта древесина отличалась упругостью и твёрдостью, а значит, могла соединить дубовые полозья, образуя устойчивый каркас. С каждым ударом каменного ножа он выравнивал срезы, подгонял торцы.

‎

‎Для поверхности он использовал кору сосны. Её он расплющил и аккуратно закрепил на верхней части конструкции. Так мясо и добытые продукты не будут пачкаться о древесину и не впитают в себя запах смолы.

‎

‎Но самым хитрым решением стало «скользящее основание». Лу Чаншэн долго искал гладкие, округлые каменные плиты. Когда он наконец нашёл подходящие, то вырезал углубления в дубовых полозьях и вставил туда каменные «лыжи». Прочные, гладкие, они должны были скользить по лестнице и камню куда лучше, чем простое дерево.

‎

‎Крепления он сделал из костей зверей. Тщательно вырезав из них острые клинья, он обжёг их в костре, закалив. Эти «гвозди» он вбил с поразительной точностью, а затем обвязал всё лианами и высушенной жилой оленя.

‎

‎— Должно выдержать… — пробормотал он, проверяя прочность.

‎

‎Повод для тяги он сделал из тех же жил. С помощью петли, напоминающей упряжь, он распределил нагрузку на плечи и грудь, чтобы руки не рвались под тяжестью.

‎

‎Работа заняла почти сутки. Он очищал стволы от коры, выравнивал, подгонял каждую деталь. Самым трудным оказалось состыковать балки и полозья. Он вырезал глубокие пазы, вставлял торцы, пока всё не стало единым целым. Ещё больше времени ушло на закрепление каменной подошвы. Для этого он вымачивал лианы в воде, делая их гибкими, а затем туго обматывал камни, пока те не сели плотно и надёжно.

‎

‎Наконец, телега была готова. Грубая, тяжёлая, но внушающая уверенность. Без колёс, но с прочной опорой, она могла выдержать долгий путь вверх.

‎

‎

‎Лу Чаншэн встал, накинул упряжь на грудь и попробовал двинуть телегу. Сначала она не сдвинулась ни на дюйм. Он стиснул зубы, вдохнул глубже и рванул. Древесина хрустнула, камни заскрежетали — и телега сдвинулась.

‎

‎

‎Каждый шаг был борьбой. Камни гремели, лианы натягивались, а пот струился по его лицу. С каждым метром лестница становилась всё круче. Иногда он останавливался, вытирая лоб, и, переводя дыхание, смотрел вверх. Но конца не было видно. Лестница уходила в бесконечность.

‎

‎Прошла неделя. Он питался экономно, делил каждый кусок сушёного мяса, пил воду маленькими глотками. Лицо его осунулось, губы потрескались, но глаза оставались твёрдыми.

‎

‎И вот, наконец, облака рассеялись, и он увидел верхушку. Последние шаги были самыми тяжёлыми. Его одежда, когда-то белоснежная, превратилась в грязные лохмотья. Волосы свалялись, руки покрылись мозолями.

‎

‎Добравшись до вершины, Лу Чаншэн, словно мёртвый, рухнул на землю. Пот заливал лицо, дыхание вырывалось с хрипом. Он раскинул руки и уставился в небо, позволяя телу отдохнуть. И через мгновение сон забрал его без остатка.

‎

‎

‎Спустя три часа он очнулся. Медленно открыл глаза, поднялся и увидел то, ради чего стоило пройти весь этот ад.

‎

‎Перед ним возвышался дворец. Но не простой дворец — а величественное творение, словно сотканное из самой духовной энергии. Его крыши уходили в облака, стены сияли, отражая свет солнца, а ворота были такими огромными, что казалось: их могут открыть лишь титаны.

‎

‎В самом центре возвышалась башня. Девять этажей. Каждый из них был украшен изысканными узорами, сияющими в лучах света. Башня была словно артерия, соединяющая землю и небеса. Она излучала силу, таинственность и притягательность, от которой невозможно было отвести взгляд.

‎

<

Сообщение от автора

Иногда мне кажется, что я иду по бесконечной дороге во тьме. Вокруг пустота, ни звука, ни голоса, и каждый шаг даётся тяжело. Но стоит лишь взглянуть на вашу поддержку — и во тьме загораются маленькие огоньки. Они словно звёзды в холодном небе. Небольшие, хрупкие, но такие яркие. И именно эти звёзды не дают мне потеряться.

Каждый ваш лайк, каждый ваш тихий взгляд на мою книгу — это маленький свет. И чем больше таких огоньков, тем яснее дорога. Порой мне кажется, что без вас я бы давно остановился. Что слова потеряли бы смысл, а страницы стали бы пустыми. Но вы есть. Вы — мой свет.

Я пишу не только ради себя. Да, я вкладываю в каждую строчку свою боль, свои мечты, свои страхи и надежды. Но всё это оживает только тогда, когда вы читаете. Без вас мои слова были бы всего лишь чернилами. А с вами — они превращаются в жизнь.

Вы даже не представляете, насколько это важно. Когда я вижу, что кто-то добавил мою историю в библиотеку, что кто-то поставил лайк или просто дочитал до конца главы, — моё сердце сжимается и разжимается одновременно. Это как дыхание: вдох надежды и выдох благодарности.

Иногда мне кажется, что я всего лишь странник, потерявшийся во времени. Я иду медленно, шаг за шагом, и не знаю, куда приведёт дорога. Но каждый ваш отклик, каждая тёплая поддержка напоминает: я не один. Пусть вы далеко, пусть мы даже никогда не встретимся, но ваши сердца идут рядом с моим.

Для кого-то это просто цифры — просмотры, лайки, добавления. Но для меня это целые миры. Миры, в которых мои слова находят дом. Миры, где я нужен. Миры, где я не чужой.

Вы — причина, по которой я продолжаю. Даже если завтра станет труднее, даже если впереди миллионы знаков и тысячи страниц, я не остановлюсь. Потому что я знаю: там, где-то, есть вы. Те, кто ждёт, кто верит, кто идёт рядом со мной в этой истории.

Спасибо вам. За то, что вы есть. За то, что даёте свет моей дороге. За то, что превращаете пустоту в небо, полное звёзд.

Если вы встретите в романе имя Сюэ Лэй то это Сюэ Яо, первоначально это была его имя но когда я узнал что Лэй это мужское имя я его изменил на Яо

Глава 13 Первая Испытание

‎В самом центре возвышалась башня. Девять этажей. Каждый из них был украшен изысканными узорами, сияющими в лучах света. Башня была словно артерия, соединяющая землю и небеса. Она излучала силу, таинственность и притягательность, от которой невозможно было отвести взгляд.

— Какое величие… — только и смог прошептать Лу Чаншэн. Его сердце, обычно холодное, дрогнуло перед этой красотой.

‎

‎И он шагнул вперёд.

‎Дверь дворца была поистине исполинской.

Её высота достигала трёх метров, а ширина — полтора метра. Казалось, что это врата, созданные не для человека, а для великанов или древних бессмертных, которые когда-то властвовали в этом месте. Древесина, из которой были вырезаны двери, сияла мягким золотистым светом, словно в её волокна вплетены лучи самого солнца. Внутри чувствовалась сила — не простая, а древняя, словно сама духовная энергия покоилась в этих створках.

‎

‎Лу Чаншэн остановился перед ними. Его тело ещё болело от подъёма на гору, мышцы горели, дыхание всё ещё не восстановилось. Но сердце билось с силой, словно подсказывало: за этими дверями его ждёт то, ради чего он сражался с судьбой.

‎

‎Он протянул руки и упёрся ладонями в дверь. Древесина была холодной на ощупь, и через неё ощущалась скрытая мощь.

‎Собрав все силы, он толкнул.

‎

‎В этот миг в его сознании всплыли годы упорного выживания.

‎Все три года, что он провёл, поглощая духовную энергию, казались сном. Его центральная меридиана была повреждена, поэтому только поглотив десяти пучков энергии он мог настоящему поглощал только трёх а оставшие семь пучков духовной энергии поглощалься автоматический телом.Он помнил каждый момент боли, когда энергия, вместо того чтобы двигаться свободно, рвалась, застревала, причиняя мучительные ощущения. Но именно эта трагедия обернулась благословением: потерянная энергия не покинула его тело, а, наоборот, впиталась в него, укрепляя плоть, делая её прочнее.

‎

‎Поэтому, несмотря на юный возраст, его физическая сила достигал невероятного уровня. Для обычного человека это было немыслимо. Для культиватора — мало, но это был фундамент.

‎

‎С усилием, сквозь хруст суставов и напряжение мышц, дверь начала поддаваться. Тяжёлый скрежет наполнил воздух, словно дворец, проспавший тысячи лет, пробуждался от сна.

‎

‎И, наконец, створки распахнулись.

‎

‎Перед Лу Чаншэном открылся проход, ведущий прямиком к величественной башне, возвышающейся в сердце дворца.

‎

‎Он сделал шаг внутрь.

‎Воздух внутри дворца был густым, наполненным духовной энергией такой плотности, что казалось — он пьёт её каждой клеткой кожи. Этот воздух был тяжелее обычного, но при этом чище, напоённый неведомой свежестью.

‎

‎Прямо перед ним возвышалась башня. Девять этажей уходили ввысь, каждый из них сиял лёгким светом, отражаясь в мраморных стенах дворца. Башня была словно ось, соединяющая землю и небо, символ силы и вечности.

‎

‎Она не просто стояла — казалось, что она дышала. Лёгкие колебания энергии исходили от её стен, и каждый вдох Лу Чаншэна наполнял его тело дрожью, словно сама башня проверяла его, взвешивала его душу и решала: достоин ли он войти.

‎

‎Его сердце ускорило ритм.

‎— Вот оно… — прошептал он, не веря своим глазам.

‎

‎

‎Дорога к башне проходила через огромный зал дворца. И именно там он увидел стены, покрытые рисунками.

‎

‎Каждый сантиметр камня был расписан, словно здесь хранилась летопись, оставленная древними мастерами. Но эти картины были не просто изображениями — они будто жили. Стоило взглянуть чуть дольше, и казалось, что фигуры на них двигаются, дыхание героев ощущается в воздухе, удары мечей звенят в тишине зала.

‎

‎На каждой картине был один и тот же человек.

‎Сначала — ребёнок, едва держащий в руках деревянный меч. Его глаза были полны наивности, но в них уже горел огонь решимости.

‎Далее — юноша, сражающийся с дикими зверями. Его движения становились всё более уверенными, его тело крепло, а взгляд становился твёрдым.

‎Затем — молодой мужчина, пробивающийся через врагов, взбирающийся на вершины гор, сидящий в медитации под звёздным небом.

‎

‎Картины становились всё грандиознее.

‎На последних изображениях этот человек уже стоял над морями, держа в руке меч, излучающий сияние, способное рассекать небо. Вокруг него — армии врагов, но он один противостоял им, и его сила была безгранична.

‎

‎Это была история взросления. История пути культиватора, который из простого мальчишки стал тем, кто смог бросить вызов самому миру.

‎

‎Лу Чаншэн задержался у одной из картин. Его пальцы почти коснулись холодного мрамора.

‎— Кто ты был?.. — тихо спросил он.

‎

‎Но тут же убрал руку.

‎Нет. У него не было времени. У него не было права задерживаться. Каждый миг был важен, и сейчас он должен думать не о чужой истории, а о своей.

‎

‎

‎«Вы скажете: неуважение к хозяину этого места?» — мысленно усмехнулся он.

‎«Может быть. Но я слишком хорошо знаю мир культиваторов. Здесь сила решает всё. В этом мире нет почтения, нет справедливости, нет милосердия. Есть только мощь. Сильные издеваются над слабыми, отнимают их возможности, ломают их судьбы. Я видел это собственными глазами».

‎

‎Он вспомнил сцены, когда высокие культиваторы обращались с низшими, словно с мусором. Вспомнил холодные улыбки, насмешки, удары, от которых слабые не могли защититься. Вспомнил, как те, кто стоял выше, даже не считали нужным объяснять свои поступки.

‎

‎Всё это оставило в его душе след.

‎Именно поэтому его моральные устои не были светлыми. Он не верил в справедливость, не верил в доброту. В этом мире либо ты берёшь, либо у тебя отбирают.

‎

‎Он сделал шаг дальше, направляясь к девятиэтажной башне. Его шаги гулко отдавались под сводами дворца.

‎

‎Башня 1 этаж.

‎

‎Когда створки зала закрылись за его спиной, Лу Чаншэн открыл глаза — и его охватило чувство, будто он оказался в другом мире.

‎Это уже не было внутренним пространством башни. Нет. Здесь исчезли земля и небеса. Вокруг него тянулась бесконечная пустота, наполненная мерцающими обломками разрушенных звёзд. Огромные пласты расколотых небесных тел медленно плавали в темноте, словно осколки древнего мира, разбитого неведомой катастрофой.

‎

‎Каждый фрагмент источал тусклый свет — красный, синий, серебристый. Эти отблески ложились на лицо Лу Чаншэна, создавая ощущение, что он шагает не по земле, а по самому космосу.

‎

‎А в центре всего этого хаоса парила арена.

‎Круглая, исполинская, вырубленная из неизвестного камня, чьи края светились голубым сиянием, будто удерживая само пространство от разрушения.

‎

‎Лу Чаншэн мгновенно понял: именно здесь пройдёт испытание.

‎

‎— Значит… чтобы получить наследие, я должен его заслужить, — пробормотал он и решительно направился вперёд.

‎

‎

‎С осколка на осколок вели ступени, словно высеченные из чистого света. Каждая из них сияла мягким свечением, и стоило ступить, как в подошвах отзывалась дрожь. Казалось, эти лестницы были вырезаны из самой ткани мира.

‎

‎Поднимаясь всё выше, Лу Чаншэн ощущал: с каждым шагом его тело становится тяжелее. Сила пространства давила на него, проверяя решимость. Но он не останавливался.

‎Его дыхание рвалось, сердце колотилось, но взгляд оставался твёрдым.

‎

‎Наконец, ступив на арену, он замер.

‎Тишина. Ничего.

‎

‎— Никого нет, — произнёс он вслух.

‎

‎Он уже собирался развернуться, как вдруг камни под ногами засветились. На определённом участке арены вспыхнул кроваво-красный свет.

‎

‎Из света шагнула фигура.

‎Сначала — тень. Затем — очертания мальчика лет десяти, в традиционной красной одежде. Лицо было бледным, глаза горели странным светом, а из головы возвышались чёрные рога.

‎

‎Лу Чаншэн отшатнулся.

‎— Рога?..

‎

‎В памяти всплыли знания, полученные из наследий духовных зверей.

‎Полная трансформация в человека возможна лишь на стадии Царства Зарождающейся Души. Но если у зверя остаются признаки — рога, клыки, шерсть — значит, он достиг не выше Царства Золотого Ядра. Полутрансформация…

‎

‎— Значит, это фантом духовного зверя уровня Золотого Ядра… — глаза Лу Чаншэна сузились.

‎

‎В следующий миг фантом сорвался с места.

‎

‎Красный фантом двигался так быстро, что его тело расплывалось в воздухе, словно тень. Он рванул прямо к Лу Чаншэну, поднимая ногу для удара в шею.

‎

‎— Безрассудный противник, — процедил Лу.

‎

‎Он не стал уклоняться. Его левая рука поднялась, и он схватил ногу фантома, остановив удар. Правая тут же рванула вперёд, врезаясь в бедро врага.

‎

‎Раздался сухой хруст.

‎Фантом закричал, тело его задрожало — и тут же распалось на свет.

‎

‎Лу Чаншэн тяжело выдохнул.

‎— Вот и всё?..

‎

‎В этот миг земля под ареной задрожала.

‎Воздух сгустился, и из красного света начали проявляться новые силуэты. Сначала два. Потом пять. Десять. Двадцать.

‎

‎Они появлялись один за другим, заполняя арену, пока её поверхность не оказалась усеяна десятками фигур. Все — мальчики в красной одежде, все — с рогами, все — фантомы зверей Золотого Ядра.

‎

‎Лу Чаншэн напрягся. Его глаза сверкнули.

‎— Так вот в чём суть испытания… Не один враг. Бесконечная волна.

‎

‎Фантомы зашевелились. И в следующее мгновение вся арена взорвалась боем.

‎

‎Первые пятеро рванули на него одновременно. Их движения были слаженными, как у воинов, прошедших долгие тренировки.

‎

‎Лу Чаншэн, не теряя времени, двинулся навстречу.

‎Он уклонился от удара в голову, перехватил руку противника, вывернул её и швырнул тело фантома в двоих других. Те пошатнулись, и в этот миг его нога врезалась в грудь четвёртого. Пятый успел прыгнуть ему за спину, но Лу, предчувствуя движение, резко упал на землю и, перекатившись, ударил локтем снизу в подбородок врага.

‎

‎Пять тел рассыпались искрами.

‎

‎Но на их место тут же вышли новые. Десять. Потом двадцать.

‎

‎Арена кипела боем.

‎

‎Удары сыпались со всех сторон.

‎Кулаки, ноги, клинки из света — фантомы атаковали яростно, неутомимо. Каждый раз, когда один исчезал, на его место выходил другой.

‎

‎Лу Чаншэн чувствовал, как его мышцы горят, дыхание становится тяжёлым. Но его глаза только ярче вспыхивали.

‎

‎«Так вот оно что… Это испытание не на один бой. Это испытание на то, смогу ли я доказать миру свою силу. Смогу ли я прорваться через бесконечность».

‎

‎Он рванулся вперёд. Его кулаки и ноги стали дождём ударов. Он ломал фантомов десятками, но новые всё прибывали.

‎

‎Кровь кипела в его венах.

‎Каждое движение было отчаянным, но точным. Он вращался в вихре, будто его тело стало оружием, рождённым для разрушения.

‎

‎— Я! Не! Сломаюсь!

‎

‎Его крик разнёсся по пустоте.

‎

‎Пятеро, десять, двадцать — фантомы падали один за другим, но их место мгновенно занимали новые.

‎Красные силуэты рождались из сияния арены, как капли дождя из облаков. Их движения были одинаковыми, но с каждой новой волной они становились быстрее, жестче, смертоноснее.

‎

‎Лу Чаншэн стоял в самом центре бури. Его дыхание было ровным, но внутри он чувствовал — сердце бешено колотится, мышцы наливаются свинцом.

‎

‎«Это не бой на уничтожение. Это испытание на выдержку, на предел. Пока я не докажу силу — они не исчезнут».

‎

‎Он напряг пальцы, ощущая, как в ладонях вибрирует духовная энергия.

‎

‎— Хорошо. Значит, я докажу силой.

‎

‎

‎Тридцать фантомов окружили его плотным кольцом. Их глаза светились красным, движения синхронно вздрогнули — и весь круг сомкнулся, сжимаясь, как железные тиски.

‎

‎Лу Чаншэн взвыл, духовная энергия рванулась наружу.

‎Он прыгнул вперёд, кулак врезался в грудь ближайшего фантома, пробивая его насквозь.

‎Слева — удар ногой. Справа — ладонью в горло. Он двигался, как ураган.

‎

‎Но фантомы не останавливались. Двое прыгнули сверху, ещё трое — сзади.

‎

‎Он сделал резкий разворот, его нога описала дугу, сбивая троих сразу. В этот миг сверху обрушились двое. Лу выставил локти и принял удар на кости, а затем резко поднял плечи, отбросив врагов назад.

‎

‎— Ха! — выдохнул он и снова пошёл вперёд.

‎

‎Камни арены трескались под его шагами.

‎

‎Но как только тридцать были уничтожены, новые фантомы начали формироваться.

‎Теперь они держали в руках копья из света. Их фигуры дрожали от силы, а движения стали холоднее, смертоноснее.

‎

‎Лу Чаншэн напрягся.

‎«Теперь у них оружие…»

‎

‎Первый рванул на него, копьё свистнуло, пронзая воздух.

‎Лу успел наклонить голову, древко скользнуло по волосам, срезав несколько прядей.

‎

‎Он схватил древко обеими руками, резко дёрнул, выбивая врага из равновесия, и ударил коленом в живот фантома.

‎Тот растворился, но тут же второй копьеносец попытался пронзить его сзади.

‎

‎Лу бросил захваченный копьё в сторону и, не оборачиваясь, ударил локтем назад. Лезвие скользнуло рядом с телом, а локоть врезался в лицо фантома.

‎

‎Вокруг снова вспыхнули десятки фигур.

‎

‎Сотни фантомов.

‎Оглушительный звон ударов.

‎Красные одежды мелькали, рога сверкали, копья пронзали воздух.

‎

‎Каждое движение Лу Чаншэна было отчаянным. Он уворачивался, блокировал, атаковал. Иногда казалось, что он утонет в море врагов, что его тело не выдержит этого напора.

‎

‎Но каждый раз, когда его дыхание сбивалось, он сжимал зубы и рвал пространство вперёд.

‎

‎«Если я остановлюсь хоть на миг — они разорвут меня. Если я дрогну — я умру. Поэтому… я буду драться!»

‎

‎Кулаки разбивали кости фантомов.

‎Ноги летали, словно молоты.

‎Вены вздулись на руках, глаза полыхали решимостью.

‎

‎В какой-то момент Лу Чаншэн перестал считать врагов.

‎Его тело двигалось само. Каждый удар был точным, каждый шаг — смертельным. Он вращался, словно в танце, но этот танец был пляской смерти.

‎

‎Фантомы падали десятками. Их копья ломались, их тела разлетались искрами. Но на их место приходили новые.

‎

‎А он только кричал:

‎

‎— Давайте же! Ещё! Ещё!

‎

‎Кровь текла по его губам. На плечах и руках появлялись раны от копий, но он не обращал внимания. Его тело горело, но душа воспламенялась ещё сильнее.

‎

‎Со временем Лу Чаншэн понял: фантомы бесконечны.

‎Они будут появляться снова и снова, пока он не докажет, что достоин.

‎

‎«Тогда я должен доказать… не только силой тела, но и силой духа».

‎

‎Он закрыл глаза на миг.

‎Вдох. Выдох.

‎Его сердце забилось ровно.

‎

‎Когда он открыл глаза — в них сверкало пламя.

‎

‎Он шагнул вперёд. И каждый шаг был, как удар грома.

‎Его кулаки вспыхнули духовной энергией.

‎

‎Теперь он не просто отбивался.

‎Он ломал фантомов сотнями.

‎Его удары были, как молнии, его движения — как ураган.

‎

‎Арена дрожала от его силы.

‎Осколки звёзд вокруг начинали светиться ярче, словно признавая его ярость.

‎

‎Фантомы рассыпались сотнями, тысячи искр крутились в воздухе, но арена не пустела.

‎Вместо красных силуэтов начали формироваться огромные фигуры зверей.

‎

‎Первым появился волк с серебристой шерстью и красными глазами, его клыки были длиннее руки человека.

‎За ним — тигр, чьё тело было словно вырезано из огня, каждая его лапа оставляла следы пламени.

‎И наконец, прямо напротив Лу Чаншэна поднялся гигантский драконоподобный фантом — его тело было покрыто чёрной чешуёй, а на голове торчали изогнутые рога.

‎

‎Вся арена содрогнулась.

‎Звёздные осколки вокруг начали кружиться быстрее, словно подтверждая: испытание вышло на новый уровень.

‎

‎«Вот оно… настоящее испытание. До этого всё было лишь разогревом» — подумал Лу Чаншэн, сжимая кулаки.

‎

‎Первым бросился волк. Его скорость была пугающей: он исчез с места и возник прямо у горла Лу Чаншэна.

‎Клыки сомкнулись, воздух засвистел.

‎

‎Но Лу был готов. Он резко подался назад, ладонью схватил нижнюю челюсть зверя и ударил коленом в голову.

‎Волк завыл, но не исчез. Наоборот, он стал быстрее, его когти полоснули по груди Лу Чаншэна, оставив три глубоких раны.

‎

‎— Чёрт! — сквозь зубы прошептал он.

Глава 14 Прохождение Первого Испытание

Первым бросился волк. Его скорость была пугающей: он исчез с места и возник прямо у горла Лу Чаншэна.

‎Клыки сомкнулись, воздух засвистел.

‎

‎Но Лу был готов. Он резко подался назад, ладонью схватил нижнюю челюсть зверя и ударил коленом в голову.

‎Волк завыл, но не исчез. Наоборот, он стал быстрее, его когти полоснули по груди Лу Чаншэна, оставив три глубоких раны.

‎

‎— Чёрт! — сквозь зубы прошептал он.

‎

‎Собрав силу, он схватил волка обеими руками, поднял его над собой и со всей мощью швырнул о землю.

‎Грохот потряс арену, волк разлетелся искрами.

‎

‎Но тут же появился новый — ещё быстрее, ещё свирепее.

‎

‎«Бесконечно… значит, я должен доказать стойкость!»

‎

‎Не дав передышки, в бой вступил тигр.

‎Он раскрыл пасть, и из неё вырвался поток пламени, накрывая половину арены.

‎

‎Лу Чаншэн прыгнул вперёд, прорываясь сквозь огонь. Его волосы обгорели, кожа покрылась ожогами, но он не остановился.

‎

‎С криком он вонзил кулак в бок тигра.

‎Пламя вспыхнуло, но зверь не исчез.

‎Тигр ударил лапой, отбросив его на несколько метров.

‎

‎Каменные плиты разлетелись, тело Лу Чаншэна отозвалось болью, но он поднялся.

‎Его глаза горели.

‎

‎— Если вы звери — я стану охотником!

‎

‎Он рванул снова, уклоняясь от когтей, поднырнул под лапу тигра и ударил его в горло.

‎Пламя взорвалось, тигр растворился.

‎

‎Но тут же появился второй, а за ним третий.

‎

‎И наконец, арена содрогнулась, когда дракон издал гулкий рёв.

‎Его тело было длиной в десятки метров, чешуя сверкала мраком, а глаза излучали убийственную волю.

‎

‎Он взмахнул хвостом — и половина арены пошла трещинами.

‎Лу Чаншэн едва успел отпрыгнуть, но всё равно ощутил ударную волну, словно его кости вот-вот расколются.

‎

‎«С таким я в одиночку…» — мелькнула мысль, но он тут же её отогнал.

‎

‎— Нет! Даже если это дракон — я должен победить!

‎

‎Он собрал всю духовную энергию в кулаке.

‎Небольшое сияние вспыхнуло вокруг его руки — его собственная энергия переплелась с силой башни.

‎

‎С криком он бросился вперёд.

‎Дракон рванулся навстречу, пасть раскрылась, и воздух наполнился ревущим пламенем.

‎

‎Кулак Лу Чаншэна встретился с головой чудовища.

‎Раздался гул, словно ударил гром.

‎

‎Всё вокруг поглотил свет.

‎

‎Когда свет исчез, арена была пуста.

‎Волков не было. Тигры исчезли. Дракон растворился в воздухе.

‎

‎Лу Чаншэн стоял на коленях, тяжело дыша. Его тело было покрыто ранами, но в глазах горел несгибаемый свет.

‎

‎— Ха… ха… доказал… — выдохнул он.

‎

‎В этот момент раздался тот самый величественный голос:

‎

‎— Первое испытание пройдено.

‎— Выбери сокровище.

‎

‎Перед ним возникли девять сфер — внутри сияли яйца, артефакты, книги, кольцо и бусина.

‎

‎Лу Чаншэн поднял голову, его губы дрогнули в улыбке.

‎Все страдания, все удары, всё испытание — было не зря.

‎

‎Посчитав внимательно, Лу Чаншэн наконец понял, что внутри девяти сфер действительно скрывается невообразимое богатство. Его сердце забилось чаще, дыхание участилось — словно сама судьба играла с ним.

‎

‎Три сферы содержали яйца. Первое яйцо было насыщенного красного цвета, поверхность переливалась, и на ней проявлялись странные, незнакомые узоры, которые словно дышали собственной жизнью. Эти узоры сверкали то золотом, то багрянцем, будто на их поверхности текла застывшая кровь древнего зверя. Лу Чаншэн долго смотрел на эти знаки, но так и не смог понять их истинного смысла.

‎

‎Второе яйцо излучало мрачное и тяжёлое давление. Его скорлупа была чёрно-синей, а из-под неё медленно просачивалась странная чёрная духовная энергия. Она кружилась вокруг, словно туман, при этом казалось, что в глубине этой энергии слышатся приглушённые раскаты грома. От него веяло чем-то тёмным и в то же время величественным.

‎

‎Третье яйцо было белоснежным, его сияние было столь чистым, что над ним образовывалась мерцающая завеса, скрывающая истинную форму. Оно словно парило над поверхностью сферы, медленно вращаясь, и от этого зрелища у Лу Чаншэна рождалось странное чувство благоговения, словно он смотрел на что-то святое и недосягаемое.

‎

‎Но яйца были лишь частью этого невероятного выбора.

‎

‎В других сферах покоились артефакты и диковинные вещи. Одно оружие сразу же привлекло его внимание: оно было в форме лотоса. Этот лотос выглядел настолько красивым и нереальным, что сердце Лу Чаншэна замерло. Каждый лепесток переливался, словно был соткан из тумана далёких звёзд. Глядя на него, можно было потеряться во времени и пространстве — казалось, что ты видишь бездонное небо, усыпанное бесчисленными звёздами.

‎

‎Рядом со сферой с лотосом находилось чёрное кольцо. Его поверхность была матовой, и на первый взгляд казалась самой обыкновенной. Лу Чаншэн пристально вгляделся, но не смог заметить в нём ни малейших признаков особой силы. Однако его сердце подсказывало, что кольцо не столь просто, каким кажется.

‎

‎Далее его взгляд упал на три книги. Каждая из них источала собственную ауру.

‎На первой ярко горели символы: «Наследие алхимии». От книги исходил лёгкий аромат трав и духовных эссенций, словно она вобрала в себя дыхание бесчисленных духовных растений.

‎На второй было выведено: «Наследие оружейника». Сама обложка светилась металлическим блеском, и при взгляде на неё в голове Лу Чаншэна вспыхивали образы острых мечей, неразрушимых копий и гулких молотов.

‎На третьей крупными символами значилось: «Наследие талисмана». Она словно дышала мягким светом, а по её поверхности пробегали линии, похожие на древние печати.

‎

‎Последняя сфера хранила бусину. Её поверхность была изумрудно-зелёной, и внутри, словно в капле живого кристалла, клубились сгустки зелёной духовной энергии. Этот свет был мягким, но в то же время мощным, будто в бусине заперта сила природы и самой жизни.

‎

‎Лу Чаншэн смотрел на всё это великолепие, и в его глазах отразилось потрясение.

‎

‎— О боже мой… — сорвалось с его губ, и рука сама собой почти дотронулась до ближайшей сферы. В его сердце разгоралось желание взять всё сразу, завладеть каждым из этих сокровищ.

‎

‎Но уже в следующую секунду он заставил себя отдёрнуть руку. Его дыхание сбилось, но разум взял верх.

‎

‎— Жадность — грех, — прошептал он самому себе, чтобы унять волнение.

‎

‎Собравшись, Лу Чаншэн активировал способность своей системы — «Глаза Провидения», направив их на первое яйцо.

‎

‎Перед его глазами вспыхнули строки:

‎

‎[ Имя: Феникс (Вылупляется — 39%) ]

‎

‎Родословная: Бессмертного Императора (чистота крови — 53%)

‎

‎Совершенствование: Смертный (острая нехватка духовной энергии)

‎

[‎Боевая мощь: 1 ранг высокого уровня]

‎

‎Увидев эту информацию, Лу Чаншэн онемел. Его губы дрогнули, но слов не нашлось.

‎

‎— Родословная… Бессмертный Император? Что… что это вообще значит?.. — проговорил он в полном замешательстве.

‎

‎Он вспомнил строки из «Писаний Дао, Воплощение Небес», которые он однажды изучал. Там говорилось, что путь совершенствования делится на четыре великие главы: Смертный, Бессмертный, Божественный и, наконец, Дао.

‎

‎Сейчас он знал лишь часть первой главы — о смертных. Всё остальное было сокрыто для него в тайне. Поэтому слова «Бессмертный Император» звучали для него как нечто непостижимое, запредельное.

‎

‎Тем не менее, одно он понял точно. «Феникс»… В его прошлой жизни это имя он слышал немало раз. Феникс считался одним из величайших божественных зверей, символом вечного возрождения и бессмертия.

‎

‎Его сердце сжалось от волнения, но он заставил себя переключиться и взглянуть на второе яйцо.

‎

‎[ Имя: Тёмный Пэн Великого Грома (Вылупляется 1%) ]

‎

‎Родословная: Божественного Императора (чистота крови — 79%) (запечатано)

‎

‎Совершенствование: Смертный (нехватка духовной энергии)

‎

[‎Боевая мощь: 1 ранг высокого уровня]

‎

‎— Божественный Император?.. Что за новые загадки?! — голос Лу Чаншэна дрогнул, он рухнул на колено от потрясения.

‎

‎Его сердце едва не выскочило из груди.

‎

‎Собравшись, он перевёл взгляд на третье яйцо.

‎

‎[ Имя: Белый Дракон (Вылупляется 40%) ]

‎

‎Родословная: Бессмертного Императора (чистота крови — 58%)

‎

‎Совершенствование: Смертный (нехватка духовной энергии)

‎

[‎Боевая мощь: 1 ранг высокого уровня]

‎

‎После увиденного Лу Чаншэн только глубоко вздохнул.

‎

‎— Эти существа… они настолько велики, что я даже не могу представить себе их истинной силы. Но… что мне с этим делать?

‎

‎Он на мгновение потерялся в мыслях, но затем заставил себя отогнать их и перевёл взгляд на лотос.

‎

‎Это оружие завораживало его всё сильнее. Оно пульсировало мягким светом, его лепестки то разгорались серо-синим сиянием, то вспыхивали оранжево-красным, будто отражая дыхание звёзд.

‎

‎Он снова использовал Глаза Провидения, и система высветила строки:

‎

‎[ Имя: Звёздный Лотос ]

‎

‎Ранг: Приобретённый духовный артефакт высшего ранга

‎

‎[Описание: может значительно увеличить скорость совершенствования владельца.]

‎

‎Увидев это, Лу Чаншэн не смог сдержать радостного возгласа.

‎

‎— Такой артефакт! Это… это именно то, что мне нужно!

‎

‎Он дрожащими руками указал на лотос, выбирая его из девяти сфер.

‎

‎Сфера разлетелась на осколки, и Звёздный Лотос медленно опустился ему прямо в ладони.

‎

‎Смотря на него вблизи, Лу Чаншэн почувствовал, как сердце переполняется восторгом. Он едва мог поверить, что теперь этот артефакт принадлежит ему.

‎

‎— С таким сокровищем… я смогу совершенствоваться в разы быстрее других, — прошептал он, и в его глазах загорелся решительный огонь.

‎

‎Теперь он ясно понимал: сила — превыше всего.

‎Если у тебя нет силы защитить себя, то какой смысл в любых сокровищах?

‎

‎Он сжал лотос крепче, и в груди зажглась уверенность.

‎

‎Это было лишь начало.

‎

‎Башня задрожала.

‎

‎Тонкие трещины пробежали по каменным плитам пола, словно сама древняя конструкция, стоявшая здесь тысячелетиями, вдруг решила напомнить о своей мощи и тайне. Гул шёл от стен и поднимался всё выше, вибрация проникала в кости, заставляя сердце Лу Чаншэна биться чаще.

‎

‎— Второй этаж… — прошептал он одними губами, почти не слыша себя.

‎

‎Перед его глазами вспыхнул свет, и в одно мгновение всё вокруг изменилось.

‎

‎Пол под ногами покрылся льдом. Белый иней пополз по плитам, поднимаясь всё выше, словно невидимая рука пыталась заточить его в гроб из холода. Огненные узоры на стенах, что горели раньше, будто прожигая само пространство, теперь погасли. Всё вокруг погрузилось в полумрак, лишь слабое свечение отражалось от ледяной поверхности.

‎

‎Лу Чаншэн сделал осторожный шаг вперёд — и земля ушла из-под ног.

‎

‎Мир перевернулся.

‎Сначала было ощущение падения, будто он летел в бездонную пропасть. Ветер свистел в ушах, сердце ушло в пятки. Но вот — падения не оказалось. Рывок, и вдруг он стоял на ногах.

‎

‎Только стоял он уже не в башне.

‎

‎Перед ним простиралась бескрайняя белоснежная пустота. Ни горизонта, ни неба, ни земли — лишь одно сплошное сияние, от которого слепило глаза. Всё вокруг было нереальным, словно он оказался внутри сна.

‎

‎И в ту же секунду на него обрушилось давление.

‎

‎Оно пришло без предупреждения. Резко. Безжалостно. Словно тысячи гор в одно мгновение рухнули ему на плечи. Каждая клетка тела завопила от боли. Кости затрещали, будто их начали дробить изнутри молотами. Вены вздулись, покраснели, кожа покрылась липким потом.

‎

‎— Гх… — из горла вырвался сиплый звук.

‎

‎Лу Чаншэн сделал попытку вдохнуть. Лёгкие сжались, словно невидимая ладонь схватила их в кулак и начала давить. Каждый глоток воздуха был похож на острый нож, разрезающий грудную клетку изнутри.

‎

‎Он опустил взгляд на свои руки — и заметил, что даже кожа на них начала трескаться. Маленькие капли крови выступили и медленно стекали вниз, окрашивая белоснежный пол алыми пятнами.

‎

‎"Испытание…" — понял он.

‎

‎Колени предательски дрожали, мышцы дёргались, отказываясь слушаться. Всего через несколько мгновений он рухнул на одно колено. Звук удара костей о белый пол прозвучал громче грома.

‎

‎Тело ломалось.

‎Позвоночник будто пытались размолоть в пыль. Сердце билось слишком быстро, готовое вот-вот взорваться.

‎

‎"Зачем ты стоишь?" — прозвучал голос. Он был тихим, но в то же время таким явным, будто возник прямо в его голове.

‎"Ты всё равно слаб. Ты уже падал раньше."

‎

‎Они не были чужими. Это был он сам. Его собственные мысли.

‎

‎Лу Чаншэн закрыл глаза. И увидел.

‎

‎Вспышки прошлого.

‎

‎Первая жизнь. Земля.

‎Детство, где не было тепла. Комната, пропахшая плесенью. Крики. Удары. Холодные, равнодушные взгляды. Как он мечтал о простом — о том, чтобы его кто-то обнял, сказал доброе слово. Но вместо этого — наказания. Он выходил ночью под дождь и стоял, подставив лицо холодным каплям, лишь чтобы почувствовать: мир ещё живой, а он ещё дышит.

‎

‎Вторая жизнь. Мир культивации.

‎Его тело оказалось безнадёжным. Когда меридианы не выдержали и лопнули, он лежал в луже собственной крови. В ушах звучал смех врагов, их слова о том, что он — пустое место, ошибка, позор. Он помнил, как тогда не смог встать. Он снова упал.

‎

‎"Ты всегда падаешь. Ты всегда проигрываешь."

‎

‎Голоса разрывали разум, как когти.

‎

‎Кости застонали, будто вот-вот сломаются. Глаза налились кровью, и мир перед ним стал красноватым, словно пропитанным болью.

‎

‎Смерть уже подкрадывалась. Он чувствовал её дыхание.

‎

‎Но там, глубоко внутри, что-то дрогнуло.

‎

‎Маленький, едва заметный огонёк.

‎

‎"Да, я падал… Но разве это конец? Я ведь жив. Я снова поднялся."

‎

‎Воспоминание.

‎Он снова увидел себя маленьким, сидящим у костра. Сам сделал огонь. Сам поймал рыбу. Сам приготовил её. И это было счастье. Маленькое, хрупкое — но настоящее.

‎

‎Он вспомнил и другой миг. Когда во второй жизни, даже без сил, он всё равно встал и сражался. Пусть проиграл, но защищал слабых. Пусть пал, но не предал себя.

‎

‎— Несчастья… — прошептал он, стиснув зубы так сильно, что десны закровоточили. — Это не кандалы. Это фундамент. Они ломают тело, но рождают дух.

‎

‎Кровь потекла по губам, окрашивая белый пол ещё сильнее.

‎

‎Он шатался, но сделал шаг вперёд. Один.

‎

‎Давление усилилось, будто сам мир решил уничтожить его. Но он сделал второй шаг.

‎

‎— Я… не… упаду…

‎

‎Каждый шаг был пыткой. Вены лопались, кожа трескалась, мышцы рвались. Но он шёл.

‎

‎"Я падал… но вставал."

‎"Меня били… но я жил."

‎"Я страдал… но я мечтал."

‎

‎Он шагал даже тогда, когда лёгкие отказывались работать. Он шагал, когда сердце едва билось. Он шагал, когда сознание утопало во мраке.

‎

‎И когда силы оставили его, он рухнул на колени. Но не упал полностью. Сжав кулаки, ударил себя в грудь, чтобы сердце снова заколотилось, и прохрипел:

‎

‎— Даже если умру… я умру стоя!

‎

‎Белый мир задрожал. Словно сама пустота услышала его крик. Свет вспыхнул, яркий, обжигающий. Давление исчезло.

‎

‎Он лежал, тяжело дыша, весь в крови и поту. Но глаза горели.

‎

‎"Выносливость… это не про силу тела. Это про волю. Боль ломает плоть, но рождает несгибаемый дух."

‎

‎Лу Чаншэн лежал, тяжело дыша. Пот и кровь стекали с него, образуя тёмные пятна на белом полу. Казалось, всё закончилось. Давление исчезло. Белая пустота вокруг стала спокойной, безмолвной.

‎

‎Но чем дольше он смотрел вперёд, тем сильнее чувствовал: испытание ещё не завершено.

‎

‎Мир не отпустил его.

‎

‎Сначала появилась тишина. Настоящая, пугающая тишина. Не было слышно даже его дыхания, даже ударов сердца. Будто он оказался в могиле.

‎

‎А затем — удар.

‎

‎Воздух сжал его, словно гигантский кулак. Невидимая сила поднялась со всех сторон, обрушиваясь на кости. Давление, которое прежде раздавило бы гору, теперь стало ещё тяжелее.

‎

‎— Кха-а!.. — он захрипел, вырывая из себя кровь.

‎

<

Глава 15 Второе Испытание

Воздух сжал его, словно гигантский кулак. Невидимая сила поднялась со всех сторон, обрушиваясь на кости. Давление, которое прежде раздавило бы гору, теперь стало ещё тяжелее.

‎

‎— Кха-а!.. — он захрипел, вырывая из себя кровь.

Вены на шее вздулись, лицо покраснело, глаза налились алым. Кости застонали, словно металл, гнущийся под прессом.

‎

‎Он упал на четвереньки. Ладони заскрипели по белому полу. Кровь из треснувшей кожи оставила алые полосы.

‎

‎"Встань."

‎

‎Голос прозвучал внутри. Не тот, что раньше шептал о слабости. Другой. Спокойный. Твёрдый.

‎

‎"Встань. Ты ведь знаешь, что ещё не всё."

‎

‎— Я… знаю… — прохрипел он, чувствуя, как каждая клетка сопротивляется.

‎

‎Он попытался подняться, но давление навалилось ещё сильнее. Позвоночник хрустнул. Казалось, ещё миг — и он переломится пополам.

‎

‎"Ты думаешь, сможешь выстоять? Снова ошибаешься."

‎

‎Это вернулся тот первый голос. Сомнение. Ядовитое и холодное.

‎

‎"Вспомни, как ты бежал. Как ты всегда прятался. Ты трус, Лу Чаншэн. Твои шаги — это лишь жалкие попытки."

‎

‎И снова образы.

‎

‎Первая жизнь.

‎Мальчик стоит в тёмной комнате. На полу разбитая кружка. Мужчина кричит, лицо искажено яростью. Рука поднимается — и удар. Потом ещё. Потом ещё.

‎Мальчик закрывает голову руками, но это не спасает.

‎"Ты ничтожество!" — голос отца режет уши.

‎

‎Вторая жизнь.

‎Юноша-культиватор, измождённый, стоит напротив группы врагов. Их насмешки, их издёвки. Его меч дрожит в руках. Он понимает: силы нет. Но бежать нельзя. Он бросается вперёд… и падает. Кровь заливает губы. Смех врагов гремит громче грома.

‎

‎"Ты всегда проигрываешь."

‎"Ты всегда падаешь."

‎"Ты всегда один."

‎

‎— Замолчи! — крик вырвался из его горла, и вместе с ним вышла кровь.

‎

‎Но голос не замолчал. Он стал ещё громче.

‎

‎"Ты хочешь снова подняться? Ради чего? Ты ведь знаешь: счастья не будет. Тебя снова предадут. Снова побьют. Снова растопчут."

‎

‎Лу Чаншэн сжал кулаки. Кровь стекала с пальцев, оставляя тёмные следы.

‎

‎"Может, и так… — подумал он, едва удерживая сознание, — но даже если всё это правда… Я не позволю вам решать за меня. Я сам решаю, упасть или встать."

‎

‎Он снова попытался подняться.

‎Сначала — колени.

‎Затем — спина, хрустящая от боли.

‎И наконец — ноги.

‎

‎Он встал.

‎

‎Давление усилилось, словно само пространство решило наказать его за дерзость.

‎

‎Но в этот момент Лу Чаншэн улыбнулся. Слабая, кривоватая улыбка, в которой было больше крови, чем радости.

‎

‎— Вот так… и должно быть.

‎

‎Он шагнул вперёд.

‎

‎Каждый шаг звучал, как удар колокола. Белый пол дрожал, белое небо гудело. Мир реагировал на его движение, словно сам он был вызовом этому испытанию.

‎

‎И с каждым шагом перед глазами вставали новые воспоминания.

‎

‎Третья картина.

‎Он сидит под дождём. Вода хлещет по лицу, смешиваясь со слезами. Он один. Совсем один. Никто не протянул ему руку. И всё же он смотрит в небо. "Когда-нибудь я стану сильным," — думает мальчик.

‎

‎Четвёртая картина.

‎Он, уже юноша, снова падает. На этот раз — от удара врага. Внутри пустота. Меридианы рвутся. Но он тянет руку, прикрывая ребёнка, стоящего за его спиной. Пусть он погибнет, но другой останется жив.

‎

‎"Ты всегда был слабым," — нашёптывали голоса.

‎"Но ты всегда вставал," — отвечал он сам себе.

‎

‎И снова шаг.

‎

‎Давление ломало его тело, кровь сочилась из глаз, ушей, носа. Он был похож на окровавленное чудовище, но продолжал двигаться.

‎

‎"Я падал… но вставал."

‎"Я страдал… но не сдавался."

‎"Я жил… и буду жить."

‎

‎Он шагал.

‎Даже когда зрение потемнело.

‎Даже когда сердце билось так, будто готово разорваться.

‎Даже когда разум утопал в голосах боли.

‎

‎И вот, когда силы снова оставили его, он рухнул на колени. Белый пол окрасился красным.

‎

‎Но он не упал полностью.

‎Он сжал кулаки, ударил себя в грудь так, что кости застонали, и прохрипел:

‎

‎— Даже если умру… я умру стоя!

‎

‎Белый мир содрогнулся. Свет вспыхнул ярче солнца. Давление отступило.

‎

‎Но Лу Чаншэн уже знал: испытание не окончено. Это была лишь вторая волна.

‎

‎Тяжёлый вдох. Кровь капала с губ. Казалось, что всё уже позади — но вдруг пространство изменилось.

‎

‎Белая пустота вокруг него дрогнула, и на землю упала тень.

‎Она вытянулась, удлинилась — и вдруг превратилась в песочные часы.

‎

‎Огромные, высотой с гору.

‎Кристально-прозрачные, они висели в воздухе, сверкая холодным светом.

‎

‎Сверху вниз медленно сыпался золотой песок.

‎Каждое зерно падало с гулом, будто рушился каменный утёс.

‎

‎Лу Чаншэн ощутил, как давление усилилось в десятки раз.

‎

‎Но теперь оно было иным.

‎Не только тело ломалось.

‎Каждая секунда, проведённая здесь, тянулась, словно целая жизнь.

‎

‎Сначала он почувствовал усталость.

‎Тело будто отработало десять лет непрерывного труда. Суставы хрустели, дыхание стало тяжёлым.

‎

‎"Это… ускорение времени?"

‎

‎Мысли мелькнули — и тут же замедлились. Время текло странно: каждая мысль рождалась, будто через вязкий мёд.

‎

‎Он сделал шаг.

‎Песок упал.

‎И вдруг на его лице появились морщины.

‎

‎Шаг.

‎Песок.

‎Волосы стали седыми.

‎

‎Шаг.

‎Песок.

‎Спина согнулась, кости захрустели, будто вот-вот развалятся в прах.

‎

‎"Нет… это иллюзия… это не может быть правдой!"

‎

‎Но боль была настоящей.

‎Старость давила на него, как глыба.

‎Каждый вдох становился пыткой, лёгкие горели.

‎

‎Прошли годы.

‎Прошли десятилетия.

‎

‎В этом мире времени он жил тысячелетия, но всё ещё шагал.

‎

‎— Я… не… упаду…

‎

‎Голос был сиплым, будто из горла высохшего старика. Но глаза всё ещё горели.

‎

‎И тогда испытание усилилось.

‎

‎Песочные часы перевернулись.

‎И он снова оказался молодым.

‎

‎Кости вновь стали крепкими. Мышцы налились силой. Морщины исчезли.

‎

‎На миг он даже вдохнул полной грудью — и испытал облегчение.

‎

‎Но уже через несколько шагов время рванулось вперёд.

‎Его волосы снова поседели.

‎Глаза затуманились.

‎Зубы выпадали один за другим.

‎

‎И так — снова и снова.

‎

‎Молодость. Старость. Молодость. Старость.

‎Цикл ломал его не меньше, чем давление.

‎

‎"Я проживаю тысячи жизней… только чтобы сделать несколько шагов…" — осознал он.

‎

‎Мысли стали размываться.

‎Он забывал, кто он. Забывал, зачем идёт.

‎

‎Иногда ему казалось, что прошло десять тысяч лет. Что он умер сотни раз и снова ожил.

‎Старость лишала памяти.

‎Молодость возвращала — только чтобы снова отнять.

‎

‎— Хватит… — прошептал он. — Я… больше не могу…

‎

‎Колени дрожали. Всё тело было покрыто морщинами. Он выглядел как древний старик, которому суждено умереть через мгновение.

‎

‎Но в этот миг — где-то в глубине его существа — вспыхнула искра.

‎

‎Он вспомнил:

‎Себя, маленького, у костра.

‎Себя, падающего в крови.

‎Себя, встающего вновь.

‎

‎"Даже если время хочет стереть меня… оно не сотрёт мою волю."

‎

‎Лу Чаншэн поднял голову.

‎Сквозь мутные глаза он посмотрел на песочные часы.

‎

‎— Пусть пройдут тысячи лет… десятки тысяч… сотни тысяч… я всё равно пойду.

‎

‎Он ударил себя кулаком в грудь. Старческое тело треснуло, кости сломались — но вместе с криком он сделал шаг.

‎

‎Затем ещё один.

‎И ещё.

‎

‎Каждый шаг — вечность.

‎Каждый шаг — жизнь.

‎Каждый шаг — борьба против времени, самой беспощадной силы в мире.

‎

‎Песок в часах засиял.

‎Они задрожали, затем раскололись пополам.

‎

‎Мир наполнился светом.

‎Молодость вернулась окончательно. Раны затянулись. Давление исчезло.

‎

‎Лу Чаншэн рухнул на землю, тяжело дыша.

‎Но глаза его сияли, как два факела в ночи.

‎

‎— Даже если пройдут десять тысяч лет… моя воля не исчезнет.

‎

‎Он прошёл второе испытание .

‎

‎В тишине, нарушаемой лишь эхом его собственного дыхания, башня дрогнула.

‎Где-то в самой её глубине зазвучал голос — глубокий, древний, словно исходящий не из воздуха, а из самой сути пространства.

‎

‎— Вы прошли второе испытание. Теперь выберите сокровище.

‎

‎Эти слова разнеслись гулом по заледеневшему полу, отражаясь от стен, на которых вновь вспыхнули едва заметные огненные узоры.

‎И перед Лу Чаншэном, словно откликнувшись на приказ, появились восемь сфер.

‎

‎Они зависли в воздухе, сияя мягким светом, будто каждая хранила в себе целый мир.

‎Некоторые светились теплом, другие излучали холод, третьи казались почти пустыми, но тянули внимание так, что сердце начинало биться быстрее.

‎

‎Лу Чаншэн всматривался в них, и в глазах его отразилось напряжение.

‎Испытание выжгло его до предела — каждое дыхание отзывалось болью, каждое движение отзывалось тяжестью в костях.

‎Но именно теперь, в этот миг, он понимал: следующее испытание будет ещё страшнее.

‎

‎Поэтому сокровище, которое он выберет, должно не просто блестеть или казаться полезным. Оно должно быть тем, что поможет ему выстоять.

‎

‎Лу опустил взгляд на свою грудь.

‎На шее висел маленький кулон — Звёздный Лотос.

‎Когда-то он казался всего лишь украшением, но в прошлом испытании его свет сдержал часть давления, подарил ему крошечный миг отдыха.

‎

‎"Каждый артефакт может спасти жизнь в башне," — подумал он.

‎Мысли стали чётче, и глаза зажглись новым светом.

‎

‎— Первое испытание было испытанием силы.

‎— Второе испытание — испытанием выносливости.

‎— Оба они проверяли тело.

‎

‎Слова прозвучали в его разуме, словно он выговаривал их себе самому, чтобы яснее осознать истину.

‎

‎"Если всё так, то впереди ждёт испытание, которое будет ещё глубже. И выбрать сокровище нужно с умом. Даже малое преимущество может стать решающим."

‎

‎Он шагнул ближе к сферам.

‎Первая, привлёкшая внимание, содержала внутри себя крошечную бусину. Она светилась мягким светом, словно в её глубине отражалось небо.

‎

‎Перед его глазами всплыло описание:

‎

‎[Имя: Бусина Мира]

‎

‎Ранг: Высший Бессмертный артефакт

‎

[‎Описание: способна ускорять выращивание небесных сокровищ и земных материалов.]

‎

‎Лу нахмурился.

‎Слова были ясны, но его сердце оставалось холодным.

‎

‎— "Выращивание небесных сокровищ? Земных материалов?.. Я ничего об этом не знаю. Для меня это бесполезно."

‎

‎Он покачал головой.

‎Да, возможно, для алхимика или мастера формирования такая вещь была бы сокровищем бесценным.

‎Но для него, идущего по пути непреклонной воли и силы, эта бусина лишь отвлекала.

‎

‎— "Нет. Это не моё."

‎

‎Его взгляд скользнул дальше.

‎И тогда он увидел чёрное кольцо.

‎

‎Оно лежало в сфере, спокойно и неподвижно, но словно тянуло к себе весь свет вокруг.

‎Кольцо было простым, гладким, но на его верхушке сиял странный кристалл — не то чёрный, не то прозрачный, переливающийся глубокими тенями.

‎

‎Сфера дрогнула, и перед Лу всплыли строки:

‎

‎[Имя: Пространственное кольцо]

‎

‎Ранг: Низший Бессмертный артефакт

‎

‎[Описание: кольцо пространства хозяина этого тайного царства.]

‎

‎В тот же миг дыхание Лу сбилось.

‎Грудь сжалась, сердце пропустило удар.

‎

‎— "Кольцо… хозяина… тайного царства?!"

‎

‎Он широко распахнул глаза.

‎Сколько он слышал легенд о пространственных артефактах — и почти все они были слишком слабы или имели ограниченное использование. Но это…

‎

‎Это было кольцо создателя.

‎Того, кто воздвиг саму башню.

‎Того, чья сила явно превосходила пределы обычного культиватора.

‎

‎Лу Чаншэн протянул руку, и пальцы дрожали.

‎Не от слабости после испытания — от трепета.

‎

‎Он вспомнил строки из своей техники — «Совершенствование Воплощения Небес».

‎Там говорилось о пути культивации смертных:

‎

‎1. Очищение Ци

‎

‎2. Создание Фундамента

‎

‎3. Золотое Ядро

‎

‎4. Зарождение Души (Зародыш)

‎

‎5. Бог Преобразования

‎

‎6. Слияние Пустоты

‎7. Стадия Гармония

‎

‎8. Преодоление Невзгод

‎

‎9. Махаяна

‎

‎И лишь после уровня Бога Преобразования можно было создать собственное тайное царство.

‎И то — при помощи древних методов или редчайших артефактов.

‎

‎А это царство…

‎Оно было огромным.

‎Башня, сокровища, испытания — всё это выходило за пределы обычных возможностей.

‎

‎Создатель этого места явно был существом, чья сила возвышалась выше Бога Преобразования.

‎

‎Лу Чаншэн глубоко вдохнул.

‎Сомнений не осталось.

‎

‎Сфера дрогнула и раскололась на тысячи осколков.

‎Кольцо, окружённое чёрным сиянием, выскользнуло из света и мягко легло прямо ему на ладонь.

‎

‎Оно было холодным, но в то же время от него исходила странная тяжесть — как будто он держал не металл, а целое пространство.

‎

‎Лу долго смотрел на него.

‎В глазах его отражалось одновременно изумление, уважение и лёгкий страх.

‎

‎— "Кольцо хозяина тайного царства… Я ещё не понимаю, что в нём скрыто. Но одно ясно — оно не простое."

‎

‎Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и позволил себе миг отдыха.

‎Второе испытание истощило его до самого основания, и тело дрожало, словно готовое рухнуть.

‎

‎Но времени не было.

‎Башня не ждала.

‎

‎И потому, едва он ощутил, что сердце снова бьётся ровнее, он поднялся.

‎Сжал кольцо в руке.

‎

‎И сделал шаг вперёд.

‎

‎— Пусть начнётся третье испытание.

‎

‎Башня всегда пахла холодом. Холод был не только в каменных стенах, он сидел в воздухе, в полу, в каждом его вдохе. Лу Чаншэн давно привык к нему, как привыкают к вечной боли: неприятно, но привычно, так что уже не замечаешь. Когда стены в очередной раз начали растворяться, он ждал того же самого.

‎

‎Он знал, что будет дальше. Знал до мелочей.

‎

‎Сначала — резкий удар, словно тысячи игл вонзаются сразу в каждую жилу. Потом — тьма, тяжёлая, давящая, в которой даже собственные мысли становятся невыносимо громкими. Потом — новые иллюзии, новые муки, новые испытания, где он будет кричать, сражаться, умирать и снова подниматься.

‎

‎Так было всегда. Башня не знала жалости.

‎

‎Он приготовился.

‎

‎Пальцы его дрожали, но взгляд оставался твёрдым. Он сидел на каменном полу, спина упёрта в шершавую колонну. Слабость в мышцах говорила, что прошли дни, может быть недели с момента последнего испытания. Но внутри, глубоко в груди, горела крошечная искра упрямства. Именно она позволяла ему подниматься раз за разом.

‎

‎«Пусть будет ещё боль… Я выдержу», — сказал он себе.

‎

‎Камни вокруг задымились. Тёмные линии, похожие на трещины, пошли по стенам, и башня начала таять, словно воск на свече. Воздух завибрировал, и Лу Чаншэн закрыл глаза, готовясь к удару.

‎

‎Но удара не было.

‎

‎Не было боли.

‎Не было холода.

‎Не было крика, который обычно разрывал его горло.

‎

‎Было… тепло.

‎

‎Он резко открыл глаза.

‎

‎Его тело больше не лежало на холодном камне. Он ощутил под собой мягкость — древесные доски, покрытые тонким слоем ткани. Нечто пружинило под его спиной. Он медленно провёл рукой и понял — это кровать. Настоящая, деревянная, пусть старая, но крепкая.

‎

‎Одеяло.

‎

‎Он приподнялся и коснулся его пальцами. Ткань была грубой, но чистой. Она пахла свежим воздухом и чем-то тёплым, солнечным, будто её сушили на ветру.

‎

‎Он вдохнул глубже.

‎

‎Запахи. Они ударили по нему так резко, что сердце содрогнулось.

‎Не сырость и плесень, не гниение камня, не железо крови, к которым он привык.

‎А запах хлеба. Свежего хлеба. Тёплого. С хрустящей коркой.

‎

‎Запах молока.

‎Свежее, ещё тёплое, будто только что надоенное.

‎

‎Лу Чаншэн замер.

‎

‎Это не могло быть правдой.

‎

‎Он медленно повернул голову к окну. Сквозь деревянную раму пробивался мягкий золотой свет. Это не был свет факелов, не мертвенный блеск заклинаний башни. Это был солнечный свет. Настоящее солнце. Тёплое, ровное, доброе.

‎

‎Где-то за окном щебетали птицы. Они перебрасывались звуками, будто смеялись друг над другом, спорили, перебивали друг друга звонкими трелями.

‎

‎Он слушал, и грудь его сжималась.

‎

‎«Это сон», — подумал он. — «Должно быть, сон. Башня играет со мной…»

‎

‎Но если это сон, почему он чувствует, как одеяло щекочет кожу? Почему он ощущает каждую занозу в деревянной спинке кровати? Почему дыхание у него лёгкое, свободное, будто он впервые за тысячу лет вдохнул полной грудью?

‎

‎Он опустил ноги на пол. Доски тихо скрипнули. Тёплые. Даже пол был тёплым.

Глава 16 Третий Испытание , Радость

«Это сон», — подумал он. — «Должно быть, сон. Башня играет со мной…»

‎

‎Но если это сон, почему он чувствует, как одеяло щекочет кожу? Почему он ощущает каждую занозу в деревянной спинке кровати? Почему дыхание у него лёгкое, свободное, будто он впервые за тысячу лет вдохнул полной грудью?

‎

‎Он опустил ноги на пол. Доски тихо скрипнули. Тёплые. Даже пол был тёплым.

‎

‎Его сердце колотилось, как у пойманного зверя. Он не верил, что всё это реально, но боялся разрушить момент движением или мыслью.

‎

‎И тут он услышал её голос.

‎

‎— Ты проснулся.

‎

‎Женский голос. Мягкий, спокойный, тёплый. Не властный, не зловещий, не обжигающий — нет. Голос, в котором была забота.

‎

‎Лу Чаншэн обернулся.

‎

‎И увидел её.

‎

‎Женщина стояла у изголовья. Её лицо было простым, но светлым. Глаза — тёплые, тёмные, словно в них отражалось само небо. Улыбка мягкая, спокойная. На ней было простое платье, чистое, слегка выцветшее. Она смотрела на него так, словно ждала века.

‎

‎Его сердце дрогнуло.

‎

‎Он не знал её. Никогда раньше не видел этого лица. Но внутри что-то откликнулось. Будто именно её он ждал всё это время. Будто именно её недоставало в тех бесконечных жизнях, что он проживал.

‎

‎— Иди, — сказала она, улыбнувшись. — Дети ждут тебя.

‎

‎Слова ударили в него громом.

‎

‎Дети.

‎

‎Он хотел спросить, хотел возразить, но язык не слушался. Она говорила так естественно, будто он всегда здесь жил, будто дети действительно его ждали.

‎

‎Он поднялся. Ноги дрожали. Но он сделал шаг.

‎

‎Ощутил под пальцами деревянную дверь. Толкнул её.

‎

‎И вышел во двор.

‎

‎ Дверь со скрипом открылась.

‎

‎Перед ним был двор. Небольшой, огороженный старым, но крепким деревянным забором. На краю двора росло вишнёвое дерево. Его ветви раскинулись широко, и на них висели бело-розовые цветы, ещё свежие, будто только что распустились. Лёгкий ветер срывал лепестки, и они кружились в воздухе, словно снег, но тёплый, мягкий, живой.

‎

‎Лу Чаншэн сделал шаг.

‎

‎Под ногами зашуршала трава. Настоящая. Живая. Он наклонился, дотронулся до неё пальцами — и она согнулась, пружинисто поднялась обратно. В груди что-то болезненно кольнуло. Башня никогда не позволяла ему видеть такого.

‎

‎И тут он услышал.

‎

‎— Папа!

‎

‎Голос был тонкий, звонкий. Детский.

‎

‎Он замер, словно пронзённый молнией.

‎

‎— Папа! — уже два голоса. Два детских смеха, перекатывающихся по двору, как колокольчики на ветру.

‎

‎Он поднял голову.

‎

‎Во дворе бегали двое детей. Мальчик и девочка. Мальчик чуть старше, волосы растрёпанные, глаза сверкают озорством. Девочка помладше, косы подпрыгивают при каждом шаге, глаза сияют, как два утренних озера. Они бежали к нему, вытягивая руки.

‎

‎— Папа!

‎

‎Лу Чаншэн отступил на шаг. Его дыхание сбилось. Это было слишком. Слишком для его сердца, слишком для его памяти. Слишком для того, кто провёл столько лет в отчаяние, теряя всех, кто ему был дорог.

‎

‎Он хотел сказать: «Нет… Я не ваш отец». Хотел оттолкнуть их, защититься. Но губы дрожали, и слова не выходили.

‎

‎Дети подбежали и обняли его за ноги. Маленькие руки, тёплые, живые. Настоящие.

‎

‎— Папа, мы ждали тебя! — радостно закричала девочка.

‎— Ты долго спал! — добавил мальчик, заглядывая ему в глаза.

‎

‎Лу Чаншэн стоял, не двигаясь. Внутри бушевал шторм.

‎

‎«Это иллюзия. Башня играет со мной. Она хочет, чтобы я поверил. Она хочет сломать меня сладостью, а не болью».

‎

‎Но руки детей были тёплыми. Слёзы, внезапно наполнившие его глаза, были солёными. Сердце билось так, будто впервые за столетия нашло ритм.

‎

‎Он рухнул на колени. Его пальцы дрожали, когда он обнял их обоих. Обнял крепко, словно боялся, что они исчезнут. Щёки прижались к его груди, детский смех разлился по двору, как звон ручья.

‎

‎И тогда он впервые за многие, многие жизни заплакал.

‎

‎Слёзы текли по его лицу свободно, без сдерживания. Он рыдал, как ребёнок, но вместе с тем улыбался сквозь слёзы.

‎

‎— Папа… — тихо прошептала девочка, прижимаясь к нему.

‎— Мы скучали… — добавил мальчик.

‎

‎Он не знал, что сказать. Его горло было сжато. Он только гладил их волосы, чувствуя под пальцами мягкие пряди, слушал их смех и собственный хриплый плач.

‎

‎В тот момент он забыл про башню. Забыл про иллюзии, про бессмертие, про боль. Забыл про всё.

‎

‎Он был отцом.

‎Он был дома.

‎И в его руках было счастье, которое он не смел мечтать испытать.

‎

‎Сначала он боялся проснуться.

‎

‎Каждый раз, закрывая глаза, Лу Чаншэн думал: «Когда я открою их снова, я окажусь на холодном каменном полу башни. Это исчезнет. Всё исчезнет».

‎

‎Но утро возвращало его не в камень, а в тепло.

‎

‎Он просыпался на деревянной кровати, под одеялом, пахнущим солнцем. Утренний свет мягко падал через окно, рисуя золотые полосы на полу. Слышался скрип телеги вдали, звон капель — кто-то нес воду, и капли падали в ведро.

‎

‎А рядом — дыхание. Ровное, спокойное.

‎

‎Он поворачивал голову и видел её. Женщина лежала рядом, её волосы разметались по подушке, губы слегка приоткрыты, на щеках мягкий румянец. Когда он смотрел на неё, в сердце поднималась странная, непривычная тишина — не пустота, а именно покой.

‎

‎И тогда, будто чувствуя его взгляд, она открывала глаза.

‎

‎— Ты проснулся, — каждый раз произносила она одними и теми же словами, но так по-разному: иногда с улыбкой, иногда сонным голосом, иногда чуть игриво, иногда серьёзно.

‎

‎И каждый раз он чувствовал, будто слышит это впервые.

‎

‎Затем появлялся запах хлеба.

‎

‎Он выходил на кухню — простую, деревянную, но живую. На столе стояла глиняная кружка с молоком, испускала пар миска с похлёбкой. Запах хлеба был густым, он обволакивал, и Лу Чаншэн, привыкший к скудной пище башни, иногда просто сидел и вдыхал его, не решаясь притронуться.

‎

‎Дети вбегали на кухню первыми. Они ещё не умывались, волосы растрёпаны, глаза горят, они кричали: «Папа! Папа, смотри!» — и показывали какие-то камушки, палочки, найденные во дворе. Казалось, каждая мелочь была для них сокровищем.

‎

‎Он сидел за столом, смотрел, как жена наливает похлёбку, как дети ссорятся из-за ложки, как солнечный луч играет на деревянной поверхности стола — и не понимал, как сердце может быть таким тяжёлым и лёгким одновременно.

‎

‎Иногда он спрашивал себя: «Это правда?»

‎

‎Башня всегда давала испытания болью. Он был готов к пыткам, к давлению, к ударам. Но здесь… здесь ему давали счастье. И именно оно пугало больше всего.

‎

‎Он пробовал искать трещины.

‎

‎Смотрел на лица соседей в деревне — каждый раз они приветствовали его одинаковыми словами, одинаковым жестом. Он подмечал это. Но потом дети тянули его за руку: «Папа, пойдём!» — и он шёл.

‎

‎Он говорил себе: «Это обман. Это иллюзия. Башня проверяет меня».

‎

‎Но в то же время — разве иллюзия могла подарить ему тепло рук дочери? Смех сына? Тишину вечера, когда он сидел у дома и слушал, как ветер шелестит вишнёвыми лепестками?

‎

‎Он жил между этими двумя мыслями.

‎

‎Сначала осторожно. Как будто боялся прикасаться к этой реальности, боялся поверить в неё. Он работал в поле — держал в руках мотыгу, чувствовал тяжесть земли, запах пыли, видел, как поднимается пот на его ладонях. Вечером возвращался усталым, но дети бежали к нему, жена встречала его улыбкой, и усталость растворялась, словно её и не было.

‎

‎Однажды вечером он сел под деревом, дети носились по двору, жена вышла и села рядом. Она протянула ему чашку тёплого молока.

‎

‎— Устал? — спросила.

‎

‎Он посмотрел на неё. Долго, внимательно. Хотел спросить: «Кто ты? Почему ты здесь? Почему ты зовёшь меня мужем?» Но губы дрогнули, и он только кивнул.

‎

‎— Но ты счастлив, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос, а как утверждение.

‎

‎Он не нашёл сил возразить.

‎

‎Внутри него бушевал вихрь сомнений, но поверх этого вихря была тишина. Тишина, похожая на счастье.

‎

‎И в ту ночь, впервые за многие годы, он заснул без страха.

‎

‎Поле было реальнее любых иллюзий.

‎

‎Сначала Лу Чаншэн стоял на его краю, глядя на сухую землю. Ветер шевелил высокие стебли травы у обочины, солнце било в глаза, а где-то вдали кричала птица. Всё это казалось слишком ярким. Слишком правильным.

‎

‎Его ладонь легла на деревянную рукоять мотыги. Древесина была шероховатой, мозолистой от множества рук, пахла землёй и потом. Он поднял её, ударил по земле. Глухой звук. Глыба почвы разлетелась, в нос ударил сухой запах пыли.

‎

‎«Слишком реально», — подумал он.

‎

‎Каждое движение было настоящим. Руки уставали, спина ломила, ноги наливались тяжестью. Пот капал на землю, оставляя тёмные пятна. Он останавливался, выпрямлялся, смотрел на горизонт. А потом снова втыкал мотыгу в почву.

‎

‎В башне его учили терпеть боль. Здесь же он учился терпеть усталость.

‎

‎Дети выбегали к нему — босые, с растрёпанными волосами, их щёки пылали от бега.

‎

‎— Папа, дай я попробую! — сын хватал за рукоять мотыги и с трудом поднимал её. — Смотри, я тоже могу!

‎

‎И ударял по земле, но мотыга едва врезалась, земля оставалась неподвижной. Он пыхтел, сопел, а потом с гордостью смотрел на отца.

‎

‎Дочь приносила ему воду в глиняной кружке. Вода была тёплой, немного с запахом глины, но он пил её так жадно, будто это был нектар.

‎

‎Жена иногда приходила, стояла у края поля, поправляла волосы, что выбились из косы, и просто смотрела. Когда её глаза встречались с его взглядом, в груди у него возникало странное ощущение — не боль, не тоска, а что-то мягкое, как прикосновение.

‎

‎Вечером они возвращались домой. Дети тащили друг за другом связки травы, хвастались, кто принёс больше. Жена накрывала на стол. Хлеб, похлёбка, немного овощей. Всё было простым, но он ел это так, словно никогда раньше не знал вкуса еды.

‎

‎Иногда он ловил себя на том, что сидит и смотрит на них. Просто смотрит. На то, как сын дует на горячую похлёбку, как дочь хохочет, как жена поправляет им волосы.

‎

‎И в такие моменты уголки его губ дрожали. Сначала это было похоже на судорогу. Но потом… потом он понял, что улыбается.

‎

‎Сначала осторожно, будто боялся, что улыбка разрушит всё.

‎Потом шире, глубже, громче — до смеха.

‎

‎Дети удивлялись:

‎— Папа смеётся! Папа смеётся!

‎

‎И он действительно смеялся. Смеялся так, что глаза наполнялись слезами. Смеялся, потому что впервые за многие жизни не чувствовал боли.

‎

‎В ту ночь он долго не мог уснуть. Лежал рядом с женой, слушал её дыхание, смотрел в потолок.

‎

‎«Башня, — подумал он. — Если это твоя пытка, то ты жестока. Ты даёшь мне то, чего я никогда не имел. Ты даёшь мне семью. Ты хочешь, чтобы я вцепился в это зубами, а потом вырвешь у меня…»

‎

‎Он сжал кулаки под одеялом. Но вместе с этим внутри звучал другой голос:

‎

‎«А если… если это не иллюзия? Если это награда? Если мне позволено… наконец-то позволено… быть счастливым?»

‎

‎И он впервые за многие годы заснул с улыбкой.

‎

‎На рассвете он проснулся от криков петуха.

‎Звук был настолько обычным, что Лу Чаншэн долго лежал, вглядываясь в потолок, слушая, как жена тихо поворачивается рядом, как дети сопят в соседней комнате.

‎Такое простое утро… но для него оно было чудом.

‎

‎— Ты идёшь в деревню? — спросила жена, подавая ему чистую одежду. — У нас заканчивается соль. Возьми корзину.

‎

‎Он кивнул, словно это было самое естественное в мире. Но внутри всё дрожало.

‎В деревню. Значит, там есть люди. Живые, настоящие. Или же… актёры в спектакле башни.

‎

‎Он взял плетёную корзину и пошёл по дороге.

‎

‎Путь занял недолго. Солнце поднималось над горизонтом, заливая всё золотым светом. По обочинам дороги росли травы, бабочки перелетали с цветка на цветок. Вдали он слышал лай собак, звон колокольчика на коровьей шее.

‎

‎И вот — деревня.

‎

‎Десяток домов с соломенными крышами. Дым поднимался из труб. Женщины полоскали бельё у колодца, дети носились с палками в руках, воображая, что это мечи. Мужчины сидели на лавке и обсуждали что-то громко, со смехом.

‎

‎Лу Чаншэн остановился, вглядываясь.

‎

‎Все было слишком… мирным. Слишком правильным. Как картина, написанная рукой мастера.

‎

‎К нему подошёл сосед — высокий мужчина с густой бородой и широкими плечами. Он хлопнул его по плечу.

‎

‎— Эй, Чаншэн! Ты рано сегодня. За солью?

‎

‎Голос был дружелюбным, улыбка искренней. Но в глазах Лу Чаншэн увидел странную пустоту — как если бы свет был нарисован, но глубины не существовало.

‎

‎— Да, — кивнул он, — за солью.

‎

‎— Хорошо-хорошо, у Лао Чжана ещё есть. Иди, он как раз на рынке.

‎

‎Лу Чаншэн шагнул дальше.

‎

‎Соседка у колодца подняла голову, улыбнулась:

‎— Доброе утро, Чаншэн. День сегодня ясный, урожай будет хорошим.

‎

‎Он чуть не споткнулся. Те же слова. С той же интонацией. Словно кто-то нажал на одну и ту же ноту в музыкальной шкатулке.

‎

‎Через несколько шагов он услышал их снова — от другой женщины.

‎— Доброе утро, Чаншэн. День сегодня ясный, урожай будет хорошим.

‎

‎Холод прошёл по его спине.

‎

‎Он оглянулся. Дети смеялись, гоняясь друг за другом. Но их смех тоже был одинаковым — как будто повторялась одна и та же запись. Сначала он не замечал этого, потому что сердце было занято теплом. Но теперь… теперь слух ловил каждую повторяющуюся интонацию.

‎

‎«Нет, — подумал он. — Я слишком подозрителен. Слишком привык к ловушкам башни».

‎

‎Он пошёл дальше. Нашёл Лао Чжана, купил соль. Старик кивал, что-то ворчал о ценах и погоде. Вроде бы всё выглядело естественно.

‎

‎Но когда он повернулся уходить, старик сказал:

‎— День сегодня ясный, урожай будет хорошим.

‎

‎Лу Чаншэн замер.

‎Пальцы, сжимающие корзину, побелели.

‎

‎Он вышел из деревни, шагал быстро, почти бегом. Сердце билось тяжело, дыхание рвалось.

‎

‎Когда он вернулся домой, дети выбежали к нему навстречу.

‎— Папа! Папа вернулся! Что ты принёс?

‎

‎И их голоса тоже были слишком одинаковыми.

‎

‎Он смотрел на них, и на миг в сердце кольнул страх.

‎Но потом дочь обняла его за ногу, сын заглянул снизу вверх с сияющими глазами, и этот страх растворился.

‎

‎«Даже если это иллюзия… пусть. Пусть это иллюзия. Но разве счастье от того становится менее настоящим?»

‎

‎Он прижал их к себе, крепко, как будто боялся потерять.

‎А внутри уже поселилась трещина.

‎

‎Сумерки опустились на деревню.

‎Солнце медленно сползло за холмы, небо стало густо-фиолетовым, и первые звёзды робко зажглись над крышей дома. В воздухе пахло свежескошенной травой и дымом от очага.

‎

‎Лу Чаншэн сидел во дворе, возле костра. Огонь потрескивал, выбрасывая искры в темноту. Жена рядом аккуратно разложила миски, дети таскали дрова и смеялись, когда случайно роняли поленья на землю.

‎

‎— Осторожнее, — мягко сказал он, но в голосе не было строгости, лишь забота.

‎

‎Сын закинул ветку в костёр, с интересом глядя, как пламя её пожирает.

‎— Папа, а огонь — он живой?

‎

‎Лу Чаншэн замер. Вопрос пронзил его глубже, чем ожидалось.

‎

‎В его памяти вспыхнули картины: бесконечные огненные иллюзии башни, горящие стены, пламя, в котором он умирал и возрождался снова. Там огонь был судом, болью, разрушением.

‎

‎Но здесь… пламя было мягким. Тёплым. Оно грело руки детей, отражалось в глазах жены, освещало их лица.

‎

‎— Да, — наконец произнёс он. — Огонь живой. Но у него два сердца. Одно — жгёт и разрушает. Другое — защищает и согревает.

‎

‎Дочь задумчиво кивнула, словно её маленькое сердце уже понимало такие слова.

‎Жена посмотрела на него долгим взглядом, в котором было удивление: как он умеет говорить так просто и так глубоко одновременно.

<

Глава 17 Отчаяние

Они ужинали. Хлеб, похлёбка, немного рыбы. Всё было скромно, но за этим столом царила радость, которую он не мог описать. Дети спорили, кто быстрее съест кусок хлеба. Жена улыбалась, разливая похлёбку, поправляла им волосы.

‎

‎А потом сын встал и сказал:

‎— Папа, я хочу спеть.

‎

‎Он запел простую песенку — ту, что дети подхватывают на улицах. Голос был ещё детский, неуверенный, но чистый. Дочь сразу присоединилась, сбиваясь, смеясь, но стараясь попадать в ноты.

‎

‎И Лу Чаншэн вдруг поймал себя на том, что слушает, затаив дыхание.

‎

‎Сколько лет он провёл в башне? Сколько страданий, испытаний, вечного молчания? И теперь — вот оно, самое простое счастье: дети поют у костра.

‎

‎Жена наклонилась к нему.

‎— Ты улыбаешься.

‎

‎Он коснулся лица — и действительно. Улыбка, настоящая, мягкая, не вынужденная.

‎

‎— Я… — он выдохнул. — Я и забыл, как это.

‎

‎Его голос дрогнул.

‎

‎Дети смеялись, плясали вокруг костра. Искры взлетали в небо, словно маленькие звёзды. Жена тихо положила руку на его ладонь, и он сжал её — осторожно, но крепко, будто боялся, что она исчезнет.

‎

‎И в этот миг Лу Чаншэн сказал себе:

‎

‎«Пусть это сон. Пусть это иллюзия. Но даже если так… разве сон не может быть настоящим, пока ты в нём живёшь? Я выбираю верить. Я выбираю быть счастливым — даже если завтра башня отнимет это у меня».

‎

‎Он закрыл глаза, слушая детский смех и треск огня.

‎И впервые за многие жизни уснул без страха.

‎

‎Годы в этом мире текли мягко, как вода в тихой реке. Сначала он чувствовал каждый день остро, боялся, что всё это исчезнет в любую минуту. Но со временем страх отступил — и будни начали перетекать друг в друга, образуя настоящую жизнь.

‎

‎Сын пошёл в школу при храме, что стоял на окраине деревни. Лу Чаншэн сам отводил его туда, гордый, хотя сердце щемило.

‎— Папа, я выучу все иероглифы! — обещал мальчик.

‎— И научишь меня, — отвечал он, пряча улыбку.

‎Дочь бегала за ним по двору, тянула его за рукав, когда он брал мотыгу:

‎— Папа, а я тоже помогу!

‎И он, притворяясь строгим, давал ей лёгкую работу — собрать травинки, принести воды в маленьком кувшине. Она сияла от счастья, будто совершала подвиг.

‎

‎По вечерам семья садилась за один стол. Иногда жена готовила лапшу, иногда простую похлёбку. Но еда всегда казалась вкуснее любой, что он пробовал прежде. Может быть, потому что теперь он ел не в одиночестве, а слушая смех детей,

‎

‎Пришла зима.

‎Снег лёг на крыши, дети бегали по двору, строили снежные крепости. Сын защищал сестру, размахивая палкой, как мечом, а дочь визжала от восторга, изображая принцессу.

‎Он смотрел на них и смеялся, забывая, что он бессмертный, что когда-то был мудрецом и воином.

‎

‎Весной снег сошёл. Цветы расцвели, и дочь снова запела.

‎Сын уже умел чинить крышу, помогал соседям.

‎И в каждом их движении он видел: «Они растут. Они живут. Это не иллюзия. Это — моя реальность».

‎Сын вырос. Его плечи стали широкими, голос — глубоким, шаг — уверенным. Он уже не просто помогал отцу, а сам мог вести хозяйство.

‎

‎Однажды, вернувшись из соседней деревни, он тихо сказал:

‎— Отец, я нашёл ту, что станет моей женой.

‎

‎В глазах его была искра — та самая, что бывает у мужчин, впервые узнавших любовь.

‎И сердце Лу Чаншэна дрогнуло.

‎Он смотрел на сына и видел в нём не мальчишку, что когда-то гордо нёс домой первую рыбу, а мужчину, готового нести ответственность.

‎Свадьба была простой, деревенской. Соседи пришли с хлебом и винами, жены соседей — с лепёшками и фруктами.

‎Дочь плясала на празднике, смеясь, а сын держал свою жену за руку так крепко, будто боялся, что мир украдёт её.

‎

‎Лу Чаншэн смотрел и думал: «Так и должно быть. Так и должна течь жизнь».

‎

‎Дочь — дорога в чужую деревню

‎

‎Но вскоре настал и другой день.

‎Дочь, та самая девочка, что когда-то плела венки и пела у окна, подошла к нему.

‎

‎— Папа… я ухожу. — Она говорила тихо, но твёрдо. — Меня ждут в другой деревне. Там моя судьба.

‎

‎Он молчал. Смотрел на неё и видел не взрослую девушку, а ту малышку, что тянула его за рукав: «Папа, дай я помогу!»

‎Но теперь она была женщиной. Её глаза горели решимостью, и он понял: удерживать её — значит сломать её счастье.

‎

‎В тот вечер он впервые плакал не от боли, а от гордости и тоски.

‎Он обнял дочь так крепко, словно хотел навсегда запомнить её тепло.

‎

‎— Иди. — Его голос дрожал. — Живи так, как подсказывает сердце.

‎

‎И она ушла. Оставив после себя пустоту — и одновременно свет.

‎

‎Годы текли. Сын привёл в дом жену. Потом в доме раздался первый крик ребёнка.

‎

‎Лу Чаншэн держал на руках крошечное существо — своего внука. Тепло этого маленького тела пробивалось в самую глубину души.

‎Он никогда не знал, что радость может быть такой.

‎

‎Внуки росли, бегали по двору.

‎Сначала один. Потом ещё. Потом ещё.

‎И снова дом наполнился смехом, беготнёй, криками:

‎— Дедушка! Дедушка!

‎

‎Они тянулись к нему руками, скакали вокруг, требовали рассказов и игр.

‎Он учил их писать иероглифы, показывал, как пахать землю, рассказывал старые сказки.

‎

‎И каждый раз думал: «Я прожил ещё одну жизнь. Я увидел то, чего всегда лишали меня испытания».

‎

‎Жена всё ещё была рядом. Её волосы стали седыми, руки морщинистыми, но в глазах горел всё тот же мягкий свет.

‎Они сидели под вишнёвым деревом и молчали. Им не нужны были слова. Всё сказано в этой тишине.

‎

‎Иногда она улыбалась и говорила:

‎— Посмотри, какой ты стал дедушка.

‎Он смеялся. Но внутри чувствовал спокойствие, которого никогда не знал.

‎

‎Годы текли, как вода в реке.

‎Сначала тонкой струйкой времени, потом — бурным потоком, что незаметно уносит всё вокруг.

‎Когда-то его волосы были чёрными, блестели в солнечном свете. Теперь в них сияло серебро.

‎Сначала несколько прядей. Потом больше. А затем он однажды посмотрелся в отражение ведра с водой — и понял, что чёрного почти не осталось.

‎

‎Но ему было всё равно.

‎С каждым новым серебряным волосом он чувствовал не боль, а спокойствие.

‎Это был знак: он прожил жизнь. Он позволил времени течь.

‎

‎Руки, что дрожат

‎

‎Руки его стали дрожать. Когда-то он мог держать меч, и горы тряслись от силы его удара. Теперь же иногда даже чашка с водой звенела в его пальцах.

‎Но внуки смеялись и подбегали помочь, подставляя свои маленькие ладошки.

‎

‎— Дедушка, дай я подержу! — кричал младший.

‎— Дедушка, не переживай, мы рядом! — добавлял старший.

‎

‎И он чувствовал: дрожь в руках не страшна, пока у него есть эти детские ладошки.

‎Внуки росли быстрее, чем он успевал осознавать.

‎Вчера они ещё тянулись к нему руками, прося сказку. Сегодня они уже помогали в поле, смеялись, соревнуясь, кто принесёт больше дров.

‎Он учил их тому, что знал сам. Но всё чаще ловил себя на мысли: они знают больше, чем он ожидал.

‎

‎Они учились не только у него, но и у самой жизни.

‎

‎— Дедушка, а ты правда когда-то был сильным воином? — спрашивал один из них.

‎Он улыбался.

‎— Был… Но теперь мне куда дороже просто сидеть с вами у костра.

‎

‎Жена рядом

‎

‎Жена всё ещё сидела рядом с ним.

‎Их разговоры стали короче, но тёплее.

‎Они понимали друг друга с полувзгляда.

‎

‎Вечерами они выходили под вишнёвое дерево. Сначала держались за руки. Потом просто сидели рядом, когда сил уже не хватало на долгие беседы.

‎И каждый закат, окрашенный в алый свет, был для них праздником.

‎

‎Слова о счастье

‎

‎Однажды, когда солнце клонилось к горизонту, жена посмотрела на него. Её лицо было покрыто морщинами, но глаза… в них светилось то же тепло, что и много лет назад.

‎

‎— Мы прожили долгую жизнь, — сказала она тихо. — Ты счастлив?

‎

‎Он молчал.

‎Смотрел на внуков, что бегали во дворе. Слушал их смех, похожий на звон колокольчиков. Чувствовал её руку в своей ладони — тёплую, родную, вечную.

‎

‎Закрыл глаза и прошептал:

‎— Да… если даже умру сейчас — я счастлив.

‎

‎И в этот миг он не лгал.

‎Он действительно был счастлив. Настолько, насколько это возможно для человека, пережившего тысячи страданий.

‎

‎То был обычный вечер.

‎Они сидели под вишнёвым деревом.

‎Солнце окрашивало небо в золото, лёгкий ветерок играл в волосах, а внуки смеялись во дворе.

‎

‎Лу Чаншэн чувствовал: всё правильно. Всё так, как и должно быть.

‎Сердце было тихим, словно наконец достигло покоя, к которому он стремился всю жизнь.

‎

‎Он посмотрел на жену. Она улыбнулась — и этого было достаточно.

‎

‎Вдруг земля под ногами дрогнула.

‎Сначала слегка, едва заметно, будто прошёл тяжёлый обоз.

‎Потом сильнее. Деревья закачались, вишнёвые лепестки сорвались с ветвей и закружились в воздухе, как в последнем танце.

‎

‎Лу Чаншэн нахмурился.

‎Он хотел встать — но ноги словно приросли к земле.

‎Над ними небо стало чернеть.

‎Закатные краски исчезли, будто кто-то стёр их грубой рукой.

‎Тьма расползалась по небесам, заглушая свет, давя, словно каменная плита.

‎

‎Внуки перестали смеяться.

‎Они смотрели вверх с испугом. Их маленькие лица искажались, губы дрожали.

‎

‎— Дедушка… что это? — тихо спросил младший.

‎

‎Но он не знал, что ответить.

‎Деревня загорелась внезапно.

‎Сначала один дом вспыхнул, как сухая солома. Потом другой.

‎Огонь охватил улицы, перекинулся на поля.

‎Жар ударил в лицо. Крики разнеслись по округе.

‎

‎И всё было слишком знакомо.

‎Слишком резким, слишком ярким, слишком реальным.

‎

‎Лу Чаншэн поднялся.

‎— Быстро! Идите сюда! — крикнул он детям и внукам.

‎

‎Они бежали к нему. Но пламя поднималось быстрее.

‎

‎Сначала исчез сосед, что всегда здоровался одинаковыми словами. Его лицо вытянулось, глаза стали пустыми, а тело распалось дымом.

‎Потом начали исчезать стены домов, превращаясь в чёрный пепел.

‎Земля под ногами трескалась, как сухая кожа.

‎

‎И самое страшное — семья.

‎Жена, дети, внуки. Их лица дрожали, словно отражения в воде.

‎Они протягивали к нему руки.

‎

‎— Почему ты уходишь? — спросила жена. — Мы ведь твой смысл… твой свет.

‎— Папа! — закричали дети. — Не оставляй нас!

‎

‎Голоса были полны боли. Но глаза — уже пустые.

‎

‎Он рванулся вперёд, хотел обнять их, удержать, спасти.

‎Но его руки проходили сквозь их тела, как сквозь туман.

‎

‎— Нет! Я останусь! Я не уйду! — крик его сорвал горло.

‎Он хватал воздух, пытался прижать к себе хотя бы одного из них, но пальцы сжимали пустоту.

‎

‎Иллюзия треснула.

‎Мир раскололся, как зеркало, разлетаясь на тысячи осколков.

‎

‎Он рухнул на каменный пол.

‎Огня больше не было. Ни жены, ни детей, ни внуков. Только холодный камень и гулкое молчание башни.

‎

‎Тело дрожало, как после болезни.

‎А в сердце зияла пустота. Будто он действительно прожил жизнь… и умер в её конце.

‎

‎Слёзы катились по его лицу. Он не пытался их остановить.

‎— Я… потерял их, — шептал он. — Я потерял… снова.

‎

‎И башня молчала.

‎

‎Он лежал на каменном полу, глядя в пустоту.

‎Тело не слушалось, дыхание было сбито, а сердце казалось разбитым на тысячи осколков.

‎

‎Слёзы текли по щекам.

‎Но он не выл. Он не кричал.

‎Все крики остались там — в мире, который он потерял.

‎

‎Башня молчала.

‎Холодные стены давили, и казалось, будто сама реальность насмехается над ним.

‎

‎Старик в теле молодого

‎

‎Он поднял руку.

‎На ладони лежали серебряные пряди волос. Он провёл пальцами по голове и почувствовал: волосы действительно стали седыми.

‎

‎В иллюзии он прожил десятки лет.

‎И теперь, даже вернувшись в своё тело, он не мог стряхнуть с себя ощущение прожитой старости.

‎

‎В его глазах появилось что-то новое.

‎Пустота. Но в этой пустоте — глубина, которой прежде не было.

‎

‎— Значит, так… — прошептал он. Голос был хриплым, словно и вправду прожил жизнь в страданиях и усталости.

‎— Счастье… лишь иллюзия. Башня подарила мне его, чтобы отнять. Чтобы напомнить: оно не принадлежит мне.

‎

‎Он закрыл глаза и вдохнул глубоко.

‎Внутри было пусто.

‎Но эта пустота не разрушала его — наоборот, она становилась опорой.

‎

‎— Если счастье — иллюзия, тогда пусть моим путём станет несчастье. Пусть боль и потери станут моей основой.

‎

‎Он опёрся на руки и медленно поднялся.

‎Колени дрожали, спина ломила, дыхание перехватывало. Но он стоял.

‎Каждое движение отдавалось болью, но в этой боли было что-то чистое.

‎

‎Он сделал шаг.

‎Башня молчала.

‎Он сделал второй.

‎И каждый шаг был как вызов — не башне, а самому себе.

‎

‎Он сел на камень у входа в зал и поднял глаза к небу.

‎Там не было звёзд. Только серое, мёртвое пространство.

‎

‎Но внутри…

‎Где-то глубоко он слышал детский смех.

‎Не как рану. Не как боль.

‎А как клеймо, как печать, что останется с ним навсегда.

‎

‎— Настоящее счастье слишком сладко, чтобы быть правдой, — прошептал он. — Настоящее счастье рождается только из несчастья.

‎

‎Башня отняла у него всё.

‎Но подарила истину.

‎

‎И с этой истиной Лу Чаншэн шагнул дальше.

‎

‎Он посмотрел на небо, затянутое тяжёлыми тучами. Серое полотно давило на грудь, словно само небо решило опуститься ближе к земле, чтобы придавить его своим холодом и безмолвием. Ветер скользил по каменным плитам дворцового двора, поднимал обрывки пепла и крохотные клочья сухих листьев. Эти звуки, лёгкие и хрупкие, будто насмешливо напоминали о хрупкости человеческой жизни.

‎

‎Лу Чаншэн вышел из дворца медленно, с лицом холодным и решительным, хотя в глубине глаз таилась усталость, которую невозможно было скрыть. Его шаги звучали гулко по каменным плитам, и каждый из них будто эхом отдавался в сердце. Он остановился у широкой лестницы, ведущей вниз, и опустился прямо на верхнюю ступень, не заботясь о том, что одежда его давно пропитана кровью и изорвана в клочья.

‎

‎Сердце билось неровно. Мысли возвращались к прошедшему месяцу — месяцу боли, испытаний, криков, которые он держал глубоко в себе. Он не позволял себе стонать. Он не позволял себе слабости. Но сейчас, когда оставался один под серым небом, скорбь, накопленная в душе, прорвалась наружу.

‎

‎— Слабость… — прошептал он, и губы его дрогнули.

‎

‎Одежда висела на нём лохмотьями, тёмные пятна крови засохли, превратив ткань в жёсткий панцирь. Лицо было изрезано глубокими порезами, на щеках и висках застыла корка крови. Казалось, от прежнего облика того Лу Чаншэна, которого уважали, остались лишь бледные очертания. Всё остальное стерло время, боль и собственная борьба.

‎

‎«Почему я хочу бессмертия?..» — мысль пришла сама собой, словно нож, режущий по сердцу. — «Зачем я к нему стремлюсь? Ради чего? Ради кого?»

‎

‎Он поднял взгляд в небо, и тучи, тяжёлые и неподвижные, словно сами ждали ответа.

‎

‎— Даже сейчас я страдаю, — произнёс он вслух, голос его дрожал, но в глазах пылал холодный огонь. — Что же будет потом? После бессмертия? Бесконечные страдания?.. Для чего бессмертие?.. Зачем оно существует?..

‎

‎Слова растворялись в пустоте. Никто не отвечал.

‎

‎Он опустил голову и заставил себя замолчать. Долго сидел так, пока дыхание не выровнялось. Его пальцы машинально потянулись к кулону на груди — звёздному лотосу, похожему на выточенный из света. Камень был холоден и гладок, но при долгом взгляде в его глубинах мелькали едва заметные огоньки, как далёкие звёзды в бескрайнем небе.

‎

‎Лу снял кулон, сжал его в ладони и долго смотрел, будто пытался найти ответ в этом сиянии. И, наконец, закрыл глаза.

‎

‎Он начал медитировать. Тихо, сосредоточенно, выравнивая дыхание, ощущая каждый вдох и выдох, как будто сливаясь с каменными ступенями под собой, с холодным ветром, с небом, затянутым тучами.

‎

‎Час прошёл, может, больше. Когда он открыл глаза, в их глубине отражалась печаль.

‎

‎— Совершенствование не ускорилось, — сказал он раздражённо, вслух. Голос сорвался, и в нём зазвучала горечь.

‎

‎Он хотел ударить кулаком по камню, но остановился. В груди клокотала злость. Сердце снова стало неспокойным.

‎

‎— Проклятье… ублюдочная система… — прошипел он сквозь зубы.

‎

‎Мир словно издевался над ним. Всё, что у него было, — лишь жалкие осколки силы, разбитые мечты и тело, полное ран.

Глава 18 Синий Яйцо

— Проклятье… ублюдочная система… — прошипел он сквозь зубы.

‎

‎Мир словно издевался над ним. Всё, что у него было, — лишь жалкие осколки силы, разбитые мечты и тело, полное ран.

‎

‎Он закрыл глаза, заставляя себя успокоиться. Дышал медленно, глубоко. Слова сорвались тихо, будто он говорил сам с собой, будто боялся, что его услышит само небо:

‎

‎— Мне остаётся только создать воплощение…

‎

‎Эта мысль холодом прошла по телу. Но он знал: чем выше ступень культивации, тем сложнее создать воплощение. Сейчас же он был смертным, даже не вступившим на путь самосовершенствования.

‎

‎Он горько усмехнулся.

‎

‎— Я — никто. Смертный, беспомощный, слабый… — шепнул он, сжимая кулак до боли. — Но именно сейчас мне и нужно культивировать.

‎

‎В этом месте духовная энергия была гуще, чем где-либо ещё. Сто раз больше, чем внизу, за пределами дворца. Здесь она обволакивала тело, проникала в кости, звенела в крови. Здесь можно было ускорить путь в десять раз, а может, и больше.

‎

‎Но прежде нужно было решить простое: тело. Он устало обернулся. Рядом стояла телега, на которой лежали мешки с едой и водой. Столько, сколько он смог унести. Взгляд упал на лестницу, уходящую вниз во тьму. Бесконечные ступени, от одного вида которых кружилась голова.

‎

‎Он вздохнул и, не сказав ни слова, впрягся в телегу, начиная спускаться вниз.

‎

‎Лестница уходила вниз, словно бесконечный поток камня, теряющийся в тумане. Каждый её пролёт был широким, но при этом неестественно крутым, и когда Лу Чаншэн посмотрел в глубину, ему показалось, что она никогда не закончится. Туман клубился у подножия, словно живой, скрывая от взгляда землю. Казалось, он тянулся в самое сердце мира, к месту, где свет не касался даже воздуха.

‎

‎Телега за его спиной скрипнула, и звук отразился в гулкой пустоте. Этот скрип был неприятным — он напоминал старческий хрип, стон умирающего. Лу остановился, чтобы проверить ремни, которыми привязал её к плечам. Всё держалось, но вес казался чудовищным. Пища, вода — всё, что должно было дать жизнь, теперь стало его оковами.

‎

‎Он сделал первый шаг вниз. Камень был влажным от ночной сырости, и подошвы скользнули. Лу вцепился в край телеги, удерживая равновесие, и сердце его пропустило удар. Тело отозвалось болью — раны на руках разошлись, из-под подсохших корок снова выступила кровь.

‎

‎«Даже лестница хочет меня убить…» — горькая мысль промелькнула в голове.

‎

‎Но он не остановился.

‎

‎Шаг за шагом. Медленно.

‎

‎Каждый вдох был тяжёлым, как будто воздух сопротивлялся его лёгким. Каждое движение отдавалось тупой болью в мышцах и суставах. Он чувствовал, как телега тянет его назад, словно хочет вернуть обратно, к дворцу, к заточению, к боли.

‎

‎Иногда он поднимал взгляд. Серое небо нависало сверху, но чем ниже он спускался, тем меньше становилось его видно. Туман поднимался, обволакивал ноги, грудь, плечи, пока, наконец, не остались только несколько шагов лестницы впереди. Всё остальное скрывала белая бездна.

‎

‎В этой тишине его мысли стали громче.

‎

‎«Я слаб… слишком слаб…»

‎

‎Он вспомнил тех, кто смеялся над ним. Вспомнил холодные взгляды, усмешки. Даже сейчас, когда он стоял на краю жизни и смерти, образы этих людей всплывали перед глазами.

‎

‎«Но они — ничто. Если я выдержу… если дойду… если сумею стать сильнее… тогда я заставлю их замолчать. Я не останусь в грязи. Не стану прахом».

‎

‎Ноги дрожали, но он шёл.

‎

‎Шаг. Ещё шаг. Скрип телеги. Влажный камень под ногами.

‎

‎Он не знал, сколько прошло времени. Минуты? Часы? День? В этом тумане терялось всё: небо, земля, время. Был только он, телега и бесконечная лестница.

‎

‎Иногда ему казалось, что позади слышатся шаги. Тихие, осторожные. Но когда он останавливался и вслушивался, слышал только собственное дыхание и стук сердца.

‎

‎«Туман играет со мной…» — сказал он сам себе, но это не принесло облегчения.

‎

‎В какой-то момент он заметил, что пальцы побелели — так сильно он вцепился в ремень телеги. Он разжал их, но через несколько минут снова поймал себя на том же.

‎

‎Силы уходили. Но внутри, под всем этим отчаянием, росло что-то другое. Не злость, не страх. Решимость.

‎

‎Каждый шаг вниз был шагом в неизвестность, но и шагом вперёд, прочь от жалкого прошлого.

‎

‎Он вспомнил слова, услышанные когда-то от старика из деревни:

‎

‎«Чтобы достичь вершины, нужно пройти через пропасть. Тот, кто боится глубины, никогда не поднимется к небу».

‎

‎Эти слова казались тогда простой поговоркой. Но сейчас они врезались в сознание, словно истина, выжженная на камне.

‎

‎Лу стиснул зубы и шагнул дальше.

‎

‎Лестница тянулась вниз, словно сама душа мира решила проверить его решимость. Каменные ступени были широкими, но каждая — изъедена временем, трещины шли по ним, будто следы когтей древнего зверя. Иногда на них скапливалась вода, и тогда они отражали бледный свет, пробивающийся сквозь туман, — и Лу Чаншэну казалось, что он идёт по лезвию, тонкому и скользкому, где одно неверное движение может стоить жизни.

‎

‎Телега тянула назад, сковывала, как кандалы. Ремни впивались в плечи, оставляя на коже кровавые борозды. Каждый шаг отдавался болью в спине. Казалось, будто сама тяжесть мира навалилась на него.

‎

‎Он спустился ещё на десятки ступеней и остановился, чтобы перевести дыхание. Воздух здесь был сырой и холодный, с привкусом каменной пыли. В нём было что-то удушающее, словно невидимая рука сжимала его горло.

‎

‎Он оглянулся назад. Сверху лестница уходила в серое марево, дворца уже не было видно. Там осталась его прежняя жизнь — жалкая, измученная, полная боли. Здесь начиналось что-то иное. Но куда именно вела эта дорога? В пропасть? К свету? К гибели? Или к бессмертию?..

‎

‎Мысли текли медленно, вязко, будто и сами стали частью тумана.

‎

‎«Смерть… бессмертие… В чём разница? Если вечная жизнь — это лишь вечная боль… может быть, смерть куда милосерднее?..»

‎

‎На мгновение он представил себя мёртвым: тело его покоится в сырой земле, черви ползут по костям, а мир забывает его имя. Эта картина почему-то показалась ему спокойной. Но в то же время внутри что-то взорвалось.

‎

‎— Нет… — прошептал он. — Я не позволю себе исчезнуть.

‎

‎Его голос утонул в тумане, и эхо, искажённое и глухое, вернулось к нему так, будто говорил кто-то другой.

‎

‎— Не позволю…

‎

‎Он шагнул дальше.

‎

‎Телега снова скрипнула. Скрип становился всё громче, всё отчётливее. Иногда Лу ловил себя на том, что этот звук напоминает ему плач ребёнка, или стоны умирающего. Он мотал головой, прогоняя наваждения, но они возвращались.

‎

‎Шаг. Скрип. Вдох. Шаг. Скрип. Вдох.

‎

‎Так тянулись часы.

‎

‎Иногда ему казалось, что лестница не ведёт вниз, а сама крутится вокруг него, и он снова и снова оказывается в одном и том же месте. Тогда он останавливался и касался рукой стены, чувствуя холодный камень. «Нет, я иду вперёд. Я должен идти».

‎

‎Он снова вспоминал слова старика: «Тот, кто боится глубины, никогда не достигнет неба».

‎

‎И улыбался криво, почти безумно.

‎

‎— Я не боюсь… — бормотал он. — Я не боюсь.

‎

‎Но сердце билось так, что хотелось зажать его руками, чтобы оно не вырвалось наружу.

‎

‎Однажды он споткнулся. Камень под ногой был скользким, и он потерял равновесие. Телега рванула его назад. Он успел ухватиться за край ступени, и руки тут же покрылись новой кровью. Ладони горели, в ушах звенело. Ещё чуть-чуть — и он скатился бы вниз вместе с телегой, превратившись в бесформенную массу.

‎

‎Он лежал на ступени, прижимаясь щекой к холодному камню, и тяжело дышал. В этот момент в голове всплыли лица. Мать, которую он почти не помнил. Старый сосед, когда-то подбросивший ему кусок хлеба. Девушка с чёрными глазами, которая смеялась, когда он впервые упал на тренировке.

‎

‎Все они были призраками, размытыми, далекими. Но они смотрели на него.

‎

‎«Если я умру здесь… никто и не вспомнит обо мне. Даже не заметят».

‎

‎Эта мысль обожгла сильнее, чем боль. Он стиснул зубы, поднялся, заставил себя подтянуть телегу, вцепился в ремни и пошёл дальше.

‎

‎Шаг. Скрип. Вдох.

‎

‎Снова и снова.

‎

‎Иногда он останавливался, садился на край ступени и смотрел вниз. Но внизу всё так же клубился туман. Он был похож на кипящую реку молока, бездонную и вечную. Иногда в этом тумане ему мерещились тени. Огромные силуэты, медленно двигающиеся, будто чудовища из древних сказаний.

‎

‎Он не знал, галлюцинации это или правда. Но сердце каждый раз сжималось от страха.

‎

‎— Они не для меня… — шептал он. — Это всё не для меня.

‎

‎И снова вставал.

‎

‎Время перестало иметь значение. Он чувствовал только усталость. Ноги стали тяжёлыми, как камень. Плечи жгло. Глаза слезились от ветра и сырости. Но он продолжал.

‎

‎«Пусть я упаду тысячу раз. Пусть буду ползти. Но я не остановлюсь».

‎

‎И вот, спустя, казалось, вечность, он заметил: туман впереди начал рассеиваться. Сквозь белую пелену проступили очертания земли. Низ лестницы.

‎

‎Сердце забилось быстрее. Силы, которых не было, вдруг вернулись. Он сделал ещё шаг. И ещё. Телега скрипела громче, но он не слышал её. Он видел только тёмный край земли, где лестница обрывалась.

‎

‎И когда его нога ступила на последнюю ступень, он замер.

‎

‎Перед ним простирался лес. Густой, древний, мрачный. Деревья поднимались высоко, их стволы были толстыми, словно колонны, а кроны переплетались так плотно, что небо исчезало. В воздухе висел запах сырости и гнили.

‎

‎Это было новое испытание.

‎

‎Но Лу Чаншэн стоял и смотрел на этот лес — и в его глазах впервые за долгое время вспыхнуло что-то похожее на жизнь.

‎

‎— Я дошёл, — сказал он тихо.

‎

‎Телега за его спиной замерла. Скрип стих. И в этой тишине он понял: это только начало.

‎

‎Лу Чаншэн не помнил, сколько прошло времени, с тех пор как он ступил в этот лес. В тумане лестницы время растворялось, здесь же оно будто вытекало из тела вместе с силой. С каждым шагом голод сжимал его нутро, словно там поселился зверь, грызущий изнутри, требующий пищи, требующий подчиниться.

‎

‎Он думал, что переживёт боль. Боль он знал — она была его спутницей всю жизнь. Раны, усталость, холод, побои, всё это не ломало его окончательн

‎Но голод… голод был другим. Он не просто изматывал тело — он подтачивал разум. Мысли становились вязкими, рассыпались.

‎

‎Телега за спиной скрипела всё медленнее. Иногда он останавливался и ловил себя на странной мысли: «А что если бросить её здесь?..» Лёгкий соблазн. Всего лишь один жест — и плечи освободятся, спина перестанет гореть.

‎

‎Но стоило этой мысли задержаться дольше, как внутри поднималась другая — тяжёлая, угрюмая: «Если брошу её — значит, всё, конец. Тогда и идти не стоит. Тогда я тот же, что раньше: жалкий, слабый, бессильный».

‎

‎И он снова тянул её, стиснув зубы, не позволяя себе облегчения.

‎

‎Силы таяли. Ноги налились свинцом, губы потрескались, во рту стоял вкус крови. Он шёл, шёл, пока вдруг не понял — если не найдёт хоть что-то, он просто рухнет и не встанет.

‎

‎

‎Шаги становились всё медленнее. Казалось, он идёт сквозь вязкое болото, хотя под ногами лишь листья и корни.

‎

‎Лу Чаншэн спустился с горы, ощущая лёгкую усталость и голод — вполне естественное состояние после долгого пути. Он держал копьё в руках, внимательно осматривая окрестности. Каждый шаг был рассчитан: лесные тропы, камни и корни под ногами могли скрывать опасность.

‎

‎Он подошёл к озеру, где планировал устроить привал. Природа вокруг была тихой, но напряжённой. Вода тихо плескалась о камни, ветер едва шелестел листьями деревьев. Здесь он мог временно отдохнуть и заняться самосовершенствованием, но сначала нужно было позаботиться о еде.

‎

‎Лу внимательно осмотрел окрестности. На горах заметил дичку, а неподалёку — небольшую птичью гнездо с яйцом. Его глаза загорелись, но он не бросился сломя голову. Его движения были осторожными, каждое действие продумано. Он подобрался к гнезду убедился, что птица далеко.

‎

‎Яйцо было синим, как безоблачное небо ранним утром, когда весь мир ещё будто держит дыхание перед началом дня. Его поверхность мягко поблёскивала в золотых лучах солнца, словно сама скорлупа впитала в себя сияние небес и теперь возвращала его наружу — тихим, но завораживающим светом. На ней переливались слабые отблески, будто играли не солнечные лучи, а живые искры, затерявшиеся в прозрачной толще скорлупы.

‎

‎Время от времени по яйцу пробегали едва заметные разряды энергии — крохотные молнии, скользившие по изгибам, точно змейки, оставляющие на мгновение яркий след и тут же растворяющиеся, словно их никогда и не было. Но глаза Лу Чаншэна видели: эти следы оставались в памяти, как призрачные линии, будто нечто большее скрывалось за обычной скорлупой.

‎

‎Особенно завораживали узоры, которыми было исписано яйцо. Они казались случайными, но стоило взглянуть на них чуть дольше, как узоры начинали складываться в нечто цельное: линии пересекались, изгибались, образуя причудливые символы, напоминавшие древние письмена или рисунки, которые невозможно было до конца понять. Стоило Лу приглядеться внимательнее, как узоры словно проникали глубже, скользили внутрь сознания, открывая неясные образы — то ли картины из далёкого прошлого, то ли предостережения будущего.

‎

‎Лу Чаншэн почувствовал, как по спине пробежал холодок. Ощущение было двойственным: тревожное, будто его хотят предупредить о беде, и в то же время манящее, словно невидимый голос звал его приблизиться и принять тайное знание.

‎

‎Он сжал кулаки. В груди разлилось странное чувство, будто держит он в руках не простое яйцо, а целую судьбу — чужую и свою одновременно.

‎

‎Спуск с горы оказался испытанием не меньшим, чем само нахождение яйца. Камни, покрытые влажным мхом, скользили под ногами, угрожая сбить равновесие при малейшей неосторожности. Каждый шаг требовал внимательности: чуть замешкайся — и можно было сорваться вниз, где острые камни ждали падения, готовые разорвать тело на куски.

‎

‎Лу Чаншэн двигался осторожно, но уверенно. Его ладони хватались за выступы, поросшие лианами, цеплялись за корни, которые выглядывали из земли, словно старые пальцы, цепляющиеся за жизнь. Дыхание оставалось спокойным, ритмичным — он не позволял себе торопиться, но и не останавливался. Каждое движение было рассчитано, каждый шаг — взвешен.

‎

‎Голод напоминал о себе лёгким гулом в животе. Это чувство было привычным, словно тихий спутник, всегда где-то рядом. Оно не сводило с ума, не ломало волю — скорее служило напоминанием о том, что тело слабое и его нужно питать, если хочешь жить. Лу чуть усмехнулся, подумав, что голод — наименьшая из его проблем сегодня.

‎

<

Глава 19 Син Чэн

‎Голод напоминал о себе лёгким гулом в животе. Это чувство было привычным, словно тихий спутник, всегда где-то рядом. Оно не сводило с ума, не ломало волю — скорее служило напоминанием о том, что тело слабое и его нужно питать, если хочешь жить. Лу чуть усмехнулся, подумав, что голод — наименьшая из его проблем сегодня.

‎Наконец он достиг подножия и вышел к озеру. Гладкая поверхность воды отражала небеса так чисто, что казалось, будто смотришь в другое измерение. Вода слегка дрожала, колыхаемая лёгким ветерком, и каждый её рябь играла солнечными бликами, словно само озеро дышало.

‎Лу сложил хворост, разжёг костёр. Языки пламени поднялись вверх, охватывая камни и выпуская лёгкий треск. Огонь разогнал сырость и холод, наполнил воздух мягким теплом. Свет отражался в озере, создавая иллюзию второго костра под водой.

‎Он осторожно положил яйцо под раскидистое дерево у берега, будто укладывал на покой святыню. Его движения были предельно бережными .

‎Он сел рядом, положил рядом заготовленную еду и позволил телу расслабиться. В груди постепенно разливался покой. Но покой оказался обманчивым.

‎---

‎Высоко в горах, среди облаков, где ветра пели холодные песни, синяя птица вернулась к своему гнезду. Её перья сияли, словно сотканы из молний, каждый взмах крыльев сопровождался лёгким электрическим треском. Но когда её взгляд упал на пустое гнездо, мир вокруг замер.

‎Её глаза налились яростью. По телу пробежали волны электричества, вспыхивая разрядами на перьях. Из груди птицы вырвался крик — не звук, а вопль самой природы, который разнёсся по горам и эхом прокатился далеко, сотрясая землю и воздух. Это был крик боли, отчаяния и ярости.

‎Кто посмел украсть её дитя?

‎Размашисто взмахнув крыльями, птица взмыла в небо. Каждый взмах разрывал облака, воздух трещал от электричества. Сама небесная высь будто отозвалась на её гнев: небо завибрировало, наполнилось искрами.

‎Она неслась к озеру.

‎---

‎А у костра Лу Чаншэн сидел, закрыв глаза. Его дыхание стало ровным, он вошёл в медитацию, но внутри не было покоя. Как только веки сомкнулись, перед ним вспыхнула иллюзия: женщина с мягкой улыбкой, её глаза светились теплом; рядом играли дети, смеялись, бегали, тянули к нему руки. Счастье, которое казалось столь реальным, что сердце дрогнуло.

‎Он резко открыл глаза. Взгляд его упал на яйцо под деревом. Лицо вновь стало холодным, как камень. Это была иллюзия, ловушка сознания, которая хотела отвлечь. Но сейчас он не имел права на слабость.

‎В небе раздался первый гром.

‎Синяя птица появилась над озером, как сама буря, воплощённая в перьях и молниях. Её крылья раздвигали воздух с оглушительным треском, каждый взмах посылал разряды энергии, которые рябью расходились по воде, поднимая брызги на несколько метров вверх. Свет молний играл на воде, отражаясь в её глубине, словно сам океан загорелся.

‎Лу Чаншэн почувствовал холодок по спине. Сердце забилось быстрее, но разум оставался ясным. Он видел каждое движение птицы, чувствовал, как воздух дрожит от её силы. Инстинкты, выработанные за годы тренировок и опасных путешествий, подсказывали ему: сейчас нет времени на страх, есть только действие.

‎Он поднял яйцо на руки, словно щит. Его пальцы крепко сжимали скорлупу. В тот момент перед глазами промелькнули образы: родные лица, улыбка, смех, простые радости и потери. Ему пришлось глубоко вдохнуть, чтобы отбросить иллюзии и сосредоточиться на настоящем — на синей птице, которая стремительно падала к нему, словно буря с крыльями.

‎Птица крикнула, раздаваясь громовым эхом. Из её клюва вырвался первый раскат молнии. Он ударил прямо в Лу, заставив тело отлететь назад. Камни под ним треснули от силы удара, а кровь закапала с губ, оставляя красные следы на пыли.

‎Лу поднялся мгновенно, боль пульсировала в каждой мышце, но разум был непоколебим. Он стиснул зубы, разогнув тело, и в глазах его вспыхнул холодный огонь.

‎

‎Птица ещё больше разозлилась. С её крыльев посыпались мелкие молнии, которые ударяли в землю, воду и камни вокруг. Один разряд за другим, словно сама природа решила остановить его. Каждый удар оставлял ожоги на коже, выжигая мышцы электричеством, заставляя дрожать всё тело.

‎Лу схватил копьё. Он попытался отбить молнию, но энергия была слишком сильной. Копьё треснуло, а затем разлетелось на куски. Следующий удар пробил грудь Лу, откинув его на несколько метров. Он плюнул ещё один комок крови, стиснув кулаки.

‎

‎«Если я выживу… — промелькнуло в голове. — Ты будешь первым, кого я убью».

‎

‎Он поджал губы, сметая кровь с лица, и поднял второе копьё. Бег к озеру был единственным шансом.

‎

‎Птица заметила движение и устремилась за ним. Разряды её крыльев били в воду, в камни, создавая вспышки и треск. Лу падал, вставал, уклонялся, чувствуя, как молнии жгут тело, оставляя ожоги и покалывания. Но разум оставался собранным: дыхание ровное, движения точные, глаза сосредоточены.

‎

‎До озера оставалось немного, но птица была быстрее. Её когти срезали воздух, словно режущие лезвия, готовые схватить добычу. Лу метнулся к воде.

‎

‎В этот момент из глубины озера вспыхнула энергия. Она сгустилась, подняла воду, будто сама стихия вмешалась. Птица замерла, глаза сузились от неожиданного сопротивления. Это дало Лу шанс. Он нырнул глубже, чувствуя, как вода обжигает тело, но защищает от ударов молний.

‎

‎На дне озера он заметил большую кость, излучающую золотое свечение. Она была внушительной — словно реликвия давно ушедшей эпохи. Лу почувствовал прилив силы, но сразу же отвёл взгляд, осторожно опускаясь ниже. Давление воды уменьшилось, и он смог глубоко вдохнуть, собираясь с силами.

‎

‎Он активировал глаз проведения. Перед глазами открылся текст:

‎

‎[Имя: Кость Феникса]

‎

‎Ранг: Император бессмертных

‎

‎[Описание: Кость Феникса, при прорыве не смог пройти испытание небес и умер]

‎

‎Долгое время Лу стоял в раздумьях. Когда он приблизился к кости, из неё вдруг вырвался дух огромной алой птицы. Величие феникса заставило Лу ощутить себя простым смертным перед лицом бессмертного. Дух окинул Лу взглядом, задержавшись на его ранах, на шраме от когтей, пересекающем грудь. Пронзительный крик птицы разнёсся по озеру, а Лу мысленно перебирал в памяти все события своей жизни — строительство хижины, встречу с Сюэ Фэном, испытания, получение техники совершенствования.

‎

‎И откуда-то в глубине сознания всплыл образ Сюэ Яо и той девушки из иллюзии, и в груди поднялось чувство, которое он не мог описать.

‎

‎Закрыв глаза, Лу подумал: смерть лучше, чем страдания. Но именно в тот миг кольцо на его руке вспыхнуло золотым светом, вытесняя дух феникса из тела Лу. Из кольца вышел мужчина средних лет, с чёрными волосами и белыми одеждами, глаза его сияли, словно звёзды в ночном небе. «Прочь от моего наследника», — произнёс он, и дух феникса отступил.

‎

‎

‎Феникс завопил. Этот крик был громом из прошлого, в нём звучали тысячи лет гордости и отчаяния. Облака в небе вспыхнули красным пламенем, словно загорелись от его дыхания. Озеро, мирно спавшее столетиями, поднялось столбами кипящей воды.

‎

‎Огненные перья падали с небес, как метеоры, и каждый оставлял в воздухе трещину. Но мужчина стоял прямо, словно не позволял самому небу рухнуть.

‎

‎— Ты давно умер, — холодно сказал он. — Мёртвому не к лицу тревожить живых.

‎

‎Феникс взревел снова, и в его пламени слышался протест: «Я вечен! Я не умираю!» Его тело охватили тысячи узоров, словно кости мира вспыхнули в огне.

‎

‎Жар поднялся такой силы, что камни на берегу треснули, горы дрожали, а воздух стал колоть лёгкие, будто каждый вдох прожигал изнутри.

‎дух из кольцо сделал шаг вперёд. И в этот миг пространство задрожало. Вода застыла в воздухе, пламя погасло на мгновение.

‎

‎— Чем дольше цепляешься за жизнь, тем глубже рана. Позволь мне завершить твоё страдание.

‎

‎Феникс взмыл вверх. Его крылья раскинулись, заслоняя небо. Каждое движение рождало новый мир пламени. Озеро закипело, превращаясь в море огня.

‎

‎Он обрушился вниз. Клюв ударил, и пламя, подобное сотне вулканов, обрушилось на духа кольцо.

‎

‎Мужчина поднял ладонь. Девять узоров вспыхнули, вращаясь, как девять миров. Пламя ударило в них, и пространство взорвалось. Озеро поднялось на сотни метров, вода и огонь смешались, сотворив кипящую туманную бурю.

‎

‎

‎Феникс закричал вновь. С его тела сорвались перья, и каждое стало копьём огня. Тысячи огненных копий устремились вниз. В каждом чувствовался разрушения — как если бы сама вселенная отвернулась от жизни.

‎

‎дух кольцо сжал кулак. Пространство вокруг него замерло. Копья ударяли — и одно за другим взрывались, оставляя вспышки, словно тысячи солнц сгорали в небесах.

‎

‎— Камень твёрд, но капля воды, падая тысячу лет, его разрушит. Ты — лишь камень, феникс.

‎

‎Феникс ответил криком, и новый поток перьев взмыл в небеса.

‎

‎Феникс обернулся пламенем. Его тело стало подобием красной звезды, сияющей так ярко, что мир едва держался. Крылья разорвали воздух, и сам горизонт пошёл трещинами.

‎

‎— «Я — вечный! Я возрождаюсь снова и снова!» — его крик разносился, словно голос самой стихии.

‎

‎дух кольцо шагнул вперёд. Его глаза сверкнули холодным светом, а девять узоров засияли так, будто каждая точка света была вселенной.

‎

‎— Даже тысяча лет огня не остановит приход зимы. Даже вечный птице падать приходится вниз.

‎

‎Они столкнулись. Ладонь и крыло сошлись в одной точке.

‎

‎Взрыв разорвал пространство. Небо содрогнулось, озеро исчезло, превращаясь в испарение. Горы рухнули, словно карты из бумаги. Мир не выдерживал их прикосновения.

‎

‎Феникс горел. Его тело исчезало, но голос звучал, будто пытался убедить саму вечность:

‎

‎— «Я — бесконечен! В каждом огне моё начало, в каждом конце — моё возрождение!»

‎

‎дух кольцо посмотрел на него, и его слова были подобны холодному ветру:

‎

‎— Река течёт к морю и никогда не возвращается. Дерево умирает — и падает в землю. Даже солнце закат встречает каждый день. Ты не вечен, феникс. Ты просто слишком долго боялся конца.

‎

‎Феникс заревел, но его тело уже трескалось, распадаясь на искры.

‎

‎— Ты — птица. Я — человек. Но человек идёт дальше, потому что знает конец. Даже небеса склоняются перед теми, кто не боится.

‎

‎Феникс взвился в последний раз. Его крылья были объяты пламенем, в котором звучала тысячелетняя гордость. Но крик оборвался, и тело великой птицы разлетелось на миллионы искр.

‎

‎Огненные точки наполнили небо, как бесчисленные звёзды. Они падали в озеро, тонули в воздухе, превращая всё вокруг в море красного сияния. Но эти искры не гасли — наоборот, каждая жила собственной жизнью, словно содержала в себе дыхание вечности.

‎

‎дух кольцо поднял руку. Его силуэт уже был прозрачным, но девять узоров вокруг ладони засияли вновь, превращаясь в девять вращающихся миров. Они начали втягивать искры.

‎

‎Миллионы огненных точек закружились, словно река, уходящая в бездну. Они сливались, собирались, пока над ладонью Син Чэна не возникло сияющее солнце, сотканное из чистого пламени.

‎

‎— Огонь угасает, но искры становятся семенами, — тихо сказал он. — Даже пепел хранит жизнь.

‎

‎Его глаза сверкнули мягко. Он посмотрел на Лу Чаншэна каторый бессознательно лежал на землю в глубине озеры.

‎

‎— Это исток феникса. Его страдание, его упрямство, его вечный огонь. Всё это — твоё.

‎

‎Он сделал движение рукой, и сияющее солнце из искр разорвалось, превратившись в поток света.

‎

‎Превративщийся в поток света искры из сияющего солнца начали входить в тело.

‎

‎Лу Чаншэн открыл глаза, едва удерживаясь в сознании. Он увидел, как фигура в белых одеждах тает в воздухе.

‎— Н-нет… — прохрипел он. — Ты… исчезаешь?..

‎

‎Дух кольцо повернулся к нему. Его взгляд был мягким, но в глубине глаз сверкала звёздная решимость.

‎— Мальчик… моя имя Син Чэн. Ты прошёл мои испытания. Отныне путь твой будет только твоим. Я дал тебе всё, что мог. Больше… у меня ничего не осталось.

‎

‎Его силуэт рассыпался золотыми искрами. Голос эхом прошёлся по пространству:

‎— Помни… счастье рождается из несчастья. И даже если ты будешь один против мира… иди вперёд.

‎

‎И он исчез.

‎

‎Кольцо на руке Лу потускнело. В нём не чувствовалось ни малейшего присутствия.

‎Тишина.

‎

‎Лу Чаншэн упал на колени, его руки дрожали. В груди пылала исток феникса, его меридианы разрывались и заживали снова. Лицо перекосило от боли.

‎Но в тот же миг внутри что-то щёлкнуло. Огромный поток духовной энергии пронёсся по его телу, заполняя каждую жилку.

‎

‎Он закричал, и его голос прокатился эхом по всему озеру.

‎Затем он замер.

‎Дыхание стало ровным. Его аура резко выросла, прорываясь через барьеры.

‎

‎— Очищение Ци… второй уровень… третий… четвёртый....восьмой— прошептал он сам себе, чувствуя, как его сила поднимается.

‎И остановилась.

‎— девятый я не смогу… — в его глазах мелькнула холодная усмешка. — Даже дар феникса не смог излечить мои искалеченные меридианы.

‎

‎Он поднял голову к пустоте над озером.

‎— Старший Син Чэн… спасибо. Я не забуду.

‎

‎Лу Чаншэн долго молчал. В груди пылал огонь, рвал его изнутри, но он не обращал внимания.

‎Медленно он опустился на колени. Камни под ним были острыми, кровь выступила на лбу, когда он трижды ударился о землю.

‎

‎— Старший Син Чэн… — его голос дрогнул, но глаза оставались холодными. — Ты исчез, а я остался. Ты ушёл в небытие, чтобы я смог сделать ещё один вдох. Разве это справедливо?..

‎

‎Он закрыл глаза. Перед ним вновь промелькнула жизнь в иллюзии: жена, ребёнок, радость, потеря… счастье, за которым всегда приходило несчастье.

‎— Я понял, — прошептал он. — Счастье — это миг, рождённый из боли. Несчастье — корни, из которых прорастает радость. Если не знаешь горя, как узнаешь тепло? Если не испытал одиночество, как поймёшь цену семьи?

‎

‎Он вновь ударился лбом об землю.

‎— Я не смею называть себя твоим учеником. Но я… не прикололся. Я не боялся. Даже когда смерть смотрела мне в глаза — я смотрел в ответ.

‎

‎Его дыхание стало прерывистым, но слова лились дальше, словно река, прорвавшая плотину.

‎

‎— Что такое жизнь? Для обычного человека — еда, кров, семья. Для культиватора — это путь против небес. Шаг за шагом, пока не останешься один.

‎

‎Что такое смерть? Конец для тела, но не конец для воли. Если воля крепка — даже в небытии останется след.

‎

‎Он посмотрел в пустоту, туда, где рассеялся дух.

‎— Ты сказал: даже фениксы умирают. Я запомнил. Я — не феникс, не дракон. Я — всего лишь муравей. Но даже муравей может ползти вперёд, пока не выжжет путь своими шагами.

‎

‎Его тело дрожало, но в глазах не было ни страха, ни сомнений.

‎

‎— Сегодня я всего лишь восьмой уровень Очищения Ци. Жалкая искра. Но однажды я поднимусь так высоко, что небеса опустят взор. И если весь мир станет врагом — пусть так. Я не остановлюсь.

‎

‎Он сделал последний поклон. Камень под его лбом треснул.

‎— Перед небесами. Перед миром. Перед самим собой. Я, Лу Чаншэн, клянусь: я пройду свой путь до конца. Пусть он будет в крови и одиночестве. Пусть впереди лишь смерть. Но я проживу жизнь, за которую не будет стыдно.

‎

‎В тот миг тишина раскололась.

‎

‎Вода озера задрожала, как от дыхания гиганта. С неба, где не было ни облаков, ни солнца, вдруг раздался глухой раскат грома.

‎Тёмные волны поднялись, но не обрушились, а зависли в воздухе, словно сама природа затаила дыхание.

‎

‎Сердце Лу Чаншэна забилось сильнее. Он поднял голову и увидел, как на мгновение всё пространство вокруг озера изменилось.

‎В небе мелькнули едва заметные тени — будто тысячи древних зверей и птиц склонили головы.

‎В воде вспыхнул отблеск, похожий на феникса, но тут же исчез, словно это было лишь иллюзией.

‎

‎И затем… всё снова стало тихо

Глава 20 Кость Феникса

И затем… всё снова стало тихо.

‎

‎Никаких даров. Никаких наград. Только ощущение, будто сам мир посмотрел на него — и запомнил его клятву.

‎

‎Лу Чаншэн тяжело вздохнул. Его тело болело, его меридианы были изранены, но в сердце горел огонь, который уже ничто не мог погасить.

‎

‎Сидя в глубине озера, Лу Чаншэн погрузился в самосовершенствование, и его взгляд обратился внутрь, к собственному даньтяню.

‎

‎В даньтяне пылал алый огонь, полученный им из истока феникса. Это было не просто пламя, а вечный огонь бессмертного императора феникса — его жар напоминал дыхание древнего существа, способного сжечь небеса и возродить землю. Пламя шептало древние песни, от которых душа Лу содрогалась, и казалось, что каждый его вздох сливался с биением сердца огня.

‎

‎После долгого времени самовсавершенствование он встал из земли и его взор обратилась в сторону костя феникса каторый светилось золотым цветом и имела узоры.

‎

‎Лу Чаншэн долго думал , и после раздумия он коснулась кость феникса .

‎

‎Вечер спускался на землю тяжёлым, густым дыханием. Небо медленно окрашивалось в тёмные оттенки, будто само предчувствовало надвигающееся событие. Солнце уже почти скрывалось за горизонтом, оставляя на облаках последние алые мазки, и эти мазки казались кровью, пролитой небесами. Ветер стих, лес замер, даже насекомые, обычно шумящие в это время, словно исчезли. Природа чувствовала приближение чего-то великого.

‎

‎В центре этой застывшей тишины стояло одинокое дерево — древний кедр, толстый, с растрескавшейся корой, чьи ветви тянулись к небесам, будто умоляя их о пощаде. У его подножия лежали старые листья, и воздух вокруг был пропитан запахом смолы и сырой земли.

‎

‎И там, на самой верхушке этого дерева, сидел он.

‎

‎Феникс.

‎

‎Его перья сияли в последних лучах заката, переливаясь огнём — золотым, алым, медным, словно в них заключили сам свет уходящего дня. Глаза птицы были подобны двум озёрам расплавленного янтаря, и в этих глазах отражалась не только сила, но и глубокая тоска.

‎

‎Он знал: пришло время.

‎

‎Тело феникса дрожало от жара, что начинал рваться наружу. Этот жар был не просто теплом — это было пламя самой сущности, пламя, которое сжигало всё лишнее, разрушало старое, чтобы на его месте могло появиться новое. Но для этого нужен был ритуал. Место. Уединение. И тишина.

‎

‎Птица раскинула свои могучие крылья, и воздух вокруг задрожал, как поверхность воды, когда в неё бросают камень. Лес содрогнулся от мощи движения. Один взмах — и листья взвились в воздух, словно тысячи зелёных бабочек, кружась вокруг древнего существа.

‎

‎Феникс поднял голову к небу и издала крик — протяжный, звонкий, наполненный огнём. Это был зов, объявление миру: "Не приближайтесь. Здесь моё место. Здесь будет моя смерть и моё рождение."

‎

‎Голос его разнёсся далеко, и звери, услышав его, бросились прочь. Олень, стоявший у ручья, замер на мгновение, потом рванулся в чащу. Птицы взлетели стаями, скрываясь за горизонтом. Даже волки, которые обычно не боялись огня, поджали хвосты и скрылись в лесу.

‎

‎Феникс медленно расправил крылья во всю ширь. В этот миг его силуэт заслонил свет уходящего дня, и казалось, что на небе появилась вторая заря — живая, пылающая.

‎

‎Он начал свой танец.

‎

‎Взмах. Ещё один. Каждое движение сопровождалось искрами, сыпавшимися с его перьев. Они падали вниз, на сухую траву, на старые ветки, и всё вокруг мгновенно загоралась. Пламя разрасталось, облизывая землю, взбираясь по стволам деревьев, и воздух наполнился треском горящих ветвей и сладковатым запахом смолы.

‎

‎Феникс кружил над местом, которое сам избрал для своей смерти. Он создавал огненную стену, обжигающий барьер, чтобы никто — ни зверь, ни человек, ни дух — не смог приблизиться.

‎

‎Его крылья светились так ярко, что лес вокруг будто превратился в день. Но это был не солнечный свет, а свет разрушения, свет очищающего огня.

‎

‎Огонь поднимался всё выше. Уже полыхали деревья, падали гнилушки, лопались шишки. Дым клубился вверх, тянулся в небо чёрными полосами.

‎

‎И феникс не останавливался.

‎

‎Его глаза горели решимостью. Он понимал, что отныне нет пути назад. В этом огне он сам будет сожжён, до костей, до праха, до самой души. Но в этом же огне он возродится — новым, сильным, чистым.

‎

‎Пламя разгоралось всё ярче. Оно распространялось, пожирая всё вокруг. Ещё миг — и уже целая поляна была превращена в море огня. Феникс опустился в самый центр этого бушующего пламени и сложил крылья.

‎

‎Он закрыл глаза.

‎

‎И в этот миг, когда огонь коснулся его перьев, начался настоящий ритуал.

‎

‎Огонь, что ещё мгновение назад был стеной вокруг, теперь проникал внутрь. Не просто обжигал поверхность, но входил в самую сущность, заставляя каждую клетку вибрировать, каждая капля крови превращалась в расплавленный поток.

‎

‎Феникс стоял в центре пламени неподвижно. Его крылья были сложены, перья горели, трещали, как сухие ветки. Но он не пытался взлететь, не пытался уйти. Он знал: это путь, от которого нельзя свернуть.

‎

‎Пламя взбиралось по его телу, начиная с когтей. Лапы, некогда украшенные золотым блеском, теперь обугливались, теряли форму. Чёрные трещины расползались по когтям, и каждый раз, когда трещина раскалывала их до конца, изнутри вырывался новый поток огня.

‎

‎Это было похоже на смерть и рождение одновременно.

‎

‎Перья феникса, каждое из которых светилось как маленькое солнце, одно за другим вспыхивали и превращались в пепел. Они срывались с его тела, подхваченные вихрями жара, кружили вокруг, словно тысячи маленьких комет, и падали вниз, растворяясь в пламенном море.

‎

‎Запах горящей плоти и пера был тяжёлым, удушливым. Но в этом запахе было что-то величественное, почти священное — как в дыме благовоний, что возносятся к небесам.

‎

‎Глаза феникса оставались открытыми. Они больше не отражали внешний мир. В них теперь горела только внутренняя бездна — тьма, в которой вспыхивали искры нового начала. Он смотрел не на деревья, не на огонь, а куда-то дальше, за пределы этой реальности.

‎

‎С каждым мгновением жар становился сильнее. Воздух был таким плотным, что его можно было трогать руками, но он обжигал до костей. Деревья вокруг трещали и рушились, падали одно за другим, и каждый удар сопровожался всплеском искр, будто само небо бросало молнии вниз.

‎

‎Тело феникса трясло от боли. Его крылья дёрнулись, потом снова упали. Он поднял голову к небу и крикнул.

‎

‎Но этот крик был уже не гордый зов владыки небес. Это был крик боли. Долгий, пронзительный, наполненный треском огня и дыханием смерти. В нём было всё: страдание, отчаяние, и вместе с тем — смирение.

‎

‎Пламя охватило его полностью. Теперь его силуэт уже трудно было различить. С каждой секундой он становился лишь огненной тенью, расплывающейся в бушующем море.

‎

‎Но феникс не сопротивлялся.

‎

‎Он позволял огню сжигать себя до конца. Он позволял ему разрывать плоть, обугливать кости, плавить кровь. Его сердце, некогда пылавшее вечным пламенем, теперь взрывалось внутри, с каждым ударом выбрасывая всплески огня, пока не превратилось в огненный шар.

‎

‎Ветер, рождённый жаром, ревел вокруг. Казалось, что мир исчезает, превращается в одну единую стихию — огонь. Земля трещала, камни плавились, даже воздух дрожал, как стекло, готовое лопнуть.

‎

‎И в центре этого ада стоял он — феникс, который умирал.

‎

‎Пламя пробилось внутрь его груди. Вскоре всё тело стало напоминать хрупкую оболочку, наполненную светом. Тонкие трещины пробежали по его коже, и из каждой трещины вырывался ослепительный свет.

‎

‎Это была смерть. Но смерть величественная.

‎

‎Феникс поднял голову в последний раз. Его глаза вспыхнули последними искрами сознания. И с этими искрами он издал тихий, едва слышный звук — не крик, не стон, а скорее шёпот, обращённый небу:

‎

‎— Пусть будет так...

‎

‎И в следующую секунду его тело взорвалось.

‎

‎Огромная вспышка света, ослепительная, будто тысячи молний ударили одновременно. Всё вокруг было сметено этой волной: деревья разлетелись, земля треснула, камни обратились в пыль. Ветер унёс обугленные обломки, но они тут же догорели и рассыпались в воздухе.

‎

‎От феникса ничего не осталось.

‎

‎Только пепел.

‎

‎Огонь бушевал долго. Он рвал землю, пожирал корни, вырывал соки из стволов, пока не оставил после себя лишь чёрные обугленные останки. Но даже у безжалостного пламени есть предел.

‎

‎И настал миг, когда всё стихло.

‎

‎Ветер, наполненный горечью дыма, пронёсся над опустошённым пространством и исчез. Небо, ещё недавно горевшее от бликов огня, теперь было мрачным, затянутым густыми облаками. Они закрыли даже звёзды, будто сама ночь не желала смотреть на то, что произошло.

‎

‎Тишина была полной.

‎

‎Не слышно ни капли воды, ни шороха травы, ни вздоха живого существа. Всё вокруг стало мёртвым. Земля потрескалась, словно её сердце было разорвано изнутри. Камни почернели, стали хрупкими, и каждый шаг по ним превращал их в пыль.

‎

‎В центре этого выжженного круга лежала горка пепла.

‎

‎И всё.

‎

‎Не осталось величественного феникса, не осталось даже его костей. Всё было сожжено до конца, до самой сути, так что даже смерть не оставила следа. Только пепел — серый, безжизненный, рассыпающийся от малейшего дуновения.

‎

‎Но именно в этой безжизненности было что-то странное.

‎

‎Пепел словно дышал.

‎

‎Это дыхание было не сразу заметно. Оно было тихим, скрытым, как будто сама земля делала первый робкий вдох после гибели. Сначала это был лишь лёгкий шевелящийся поток, будто невидимая рука коснулась пепла и заставила его вздрогнуть.

‎

‎Ветер? Нет. Ветер стих давно.

‎

‎Это был внутренний импульс.

‎

‎Пепел сдвинулся снова. Сначала едва заметно, затем чуть сильнее. Крошечные частицы поднимались в воздух, кружили, сталкивались друг с другом, словно искали форму.

‎

‎И тут всё пространство наполнилось странным запахом. Не дымом, не гарью, а чем-то другим — свежим, живым. Запах был похож на первый дождь после долгой засухи, на дыхание весны, когда снег тает, открывая землю.

‎

‎Пепел продолжал двигаться.

‎

‎Казалось, он подчиняется какому-то ритму. Поднимается и опадает, словно сердце, что давно замолчало, начинает вновь стучать. Раз… пауза… два… пауза… три…

‎

‎Чем дальше, тем сильнее.

‎

‎И вот, в самом центре серой горки, пробежала искра. Едва заметная, словно маленький огонёк от кремня. Она мигнула и исчезла. Но за ней появилась другая. Ещё одна. И ещё.

‎

‎Скоро их стало десятки.

‎

‎Маленькие светлячки пробегали внутри пепла, соединялись, рассыпались, снова появлялись. В каждом всполохе было что-то новое — обещание жизни.

‎

‎И наконец, раздался звук.

‎

‎Едва слышный, тонкий, но отчётливый. Это был не крик и не треск. Это был вздох.

‎

‎Пепел шевельнулся всем своим телом, поднялся вверх, как будто подчиняясь этому дыханию. Из центра вырвался луч света — тонкий, но такой яркий, что разрезал ночную тьму. Он пробил облака, оттолкнул мрак, и небеса впервые за долгое время осветились чистым сиянием.

‎

‎И в этом свете начало рождаться нечто новое.

‎

‎Луч света, вырвавшийся из пепла, не угас. Он рос, становился толще, ярче, заполнял собой всю выжженную землю. Его сияние было мягким, но в то же время слепящим: оно не жгло, но от него невозможно было отвести взгляд.

‎

‎Пепел вокруг начал тянуться к свету. Сначала маленькие крупицы, затем целые облака серой пыли поднимались в воздух,

‎

‎Пепел становился костью.

‎

‎Сначала показались тонкие линии, как будто кто-то чертил их невидимым пером в пространстве. Из этих линий вырастали хрупкие, светящиеся нити, переплетавшиеся друг с другом. Постепенно они становились плотнее, тяжелее, пока не превратились в кости — длинные, изогнутые, с тончайшими прожилками, словно наполненные огнём изнутри.

‎

‎Это был каркас. Основание нового тела феникса.

‎

‎Затем кости начали соединяться. Позвоночник собрался из десятков светящихся сегментов. К нему присоединились рёбра, словно сияющие дуги, охватывающие пустоту. Лапы складывались из суставов, когти вытягивались вперёд, острые, но ещё прозрачные, словно сделанные из стекла.

‎

‎Каждая деталь рождалась медленно, с паузами, будто сама вселенная вздыхала после каждого движения.

‎

‎Когда скелет завершился, пришёл черёд плоти.

‎

‎Пепел, остававшийся на земле, снова поднялся и начал ложиться на кости. Но это уже был не обычный пепел — он светился изнутри, словно каждая частица несла в себе искру жизни. Сначала появились сухожилия, тонкие, как струны, тянущиеся от кости к кости. Потом — мышцы, словно горячие реки, покрывающие основу.

‎

‎Тело постепенно наполнялось силой.

‎

‎Когда плоть обрела форму, пришёл черёд кожи. Она ложилась тонким слоем, сначала прозрачным, как плёнка, затем крепла, темнела, и наконец засияла красноватым огненным оттенком.

‎

‎Но главное было впереди.

‎

‎Свет вокруг стал пульсировать. Он разливался по воздуху, пробегал по телу феникса и превращался в перья.

‎

‎Сначала они появлялись одно за другим — маленькие, хрупкие, как ростки весной. Потом росли, вытягивались, раскрывались. Первые перья были белоснежными, словно из чистого света, но постепенно они начали меняться.

‎

‎Белый становился золотым.

‎Золотой — алым.

‎А алый переходил в огненный, в багряный, в ярко-оранжевый, пока всё тело не покрылось сияющей мозаикой.

‎

‎Каждое перо светилось своим собственным пламенем. Одно — мягким золотым. Другое — ярким красным. Третье — глубоким, медным. Вместе они складывались в узор, похожий на пламя, которое никогда не гаснет.

‎

‎Крылья расправились сами собой. Они ещё не были живыми в полной мере, но уже напоминали два огромных солнца. От их размаха исходили волны жара, и воздух дрожал, будто приветствуя рождение нового владыки.

‎

‎Голова поднялась. Сначала показался клюв — острый, изящный, словно вырезанный из алмаза. Потом глаза — два уголька, тёмные, безжизненные. Но с каждым мгновением в них появлялся свет. Сначала тусклый, затем всё ярче.

‎

‎И наконец — они загорелись.

‎

‎Глаза вспыхнули янтарём, как два сияющих костра. И в этот миг мир вокруг содрогнулся. Казалось, сама земля почувствовала — жизнь вернулась.

‎

‎Но феникс пока не двигался.

‎

‎Его новое тело было собрано, но дыхание ещё не пришло. Он лежал в пепле, как статуя, созданная из света и огня, ожидая момента, когда первый вдох оживит его окончательно.

‎

‎

‎Тишина затянулась.

‎

‎Небо висело тяжёлым сводом, земля лежала мёртвой и чёрной, а в центре — неподвижный силуэт феникса. Его тело сияло, но это сияние было холодным, как отблеск далёких звёзд. Он был собран, но ещё не жил.

‎

‎И вдруг — дрожь.

‎

‎Она началась глубоко внутри, словно сердце, что молчало целую вечность, наконец решилось ударить. Один глухой толчок. Второй. Третий — сильнее. И вместе с ним по телу феникса пробежала волна света.

‎

‎Грудь его приподнялась. Сначала едва заметно. Потом глубже. Воздух вокруг сжался, будто сам мир задержал дыхание, и тут он вдохнул.

‎

‎Первый вдох.

‎

‎Он был тяжёлым, прерывистым, похожим на стон. В этом вдохе чувствовались все муки смерти, вся тяжесть прожитого огня. Но в нём же была и сила — чистая, свежая, словно в лёгкие ворвался сам рассвет.

<

Глава 21 Кокон

‎Первый вдох.

‎Он был тяжёлым, прерывистым, похожим на стон. В этом вдохе чувствовались все муки смерти, вся тяжесть прожитого огня. Но в нём же была и сила — чистая, свежая, словно в лёгкие ворвался сам рассвет.

С этим вдохом глаза феникса вспыхнули сильнее. В них загорелось настоящее пламя. Оно не просто отражало свет, оно горело изнутри. Янтарный блеск сменился золотым сиянием, которое разрезало тьму.

‎

‎Феникс поднял голову. Его клюв раскрылся. И тогда раздался звук.

‎

‎Крик.

‎

‎Он был не похож на прежние. Это был не зов господина небес и не стон умирающего. Это был глас рождения.

‎

‎Он пронзил мир, расколол ночь. В этом крике звучало всё — и пламя, и ветер, и всплеск океана, и удар молнии. Это был крик существа, что умерло и снова вернулось, преодолев само время.

‎

‎Воздух содрогнулся. Облака, затянувшие небо, разлетелись в стороны, будто их разорвала невидимая рука. Взору открылись звёзды, яркие, холодные, и среди них вспыхнула новая, сияющая особенно сильно — как знак, что феникс возродился.

‎

‎Пламя, что угасло, вспыхнуло вновь. Но теперь оно было другим.

‎

‎Оно не уничтожало, не сжигало. Оно согревало. Огонь феникса лился мягким светом, и там, где он касался земли, появлялась жизнь. На обугленной почве пробивались крошечные ростки. Камни, почерневшие от жара, покрывались мхом. Воздух, ещё недавно удушливый, наполнился запахом свежести.

‎

‎Феникс расправил крылья.

‎

‎Они сияли так ярко, что напоминали два гигантских солнца, поднявшихся над землёй. С каждым взмахом огонь спадал с его перьев и падал на землю, превращаясь не в пепел, а в искры жизни.

‎

‎Он сделал шаг. Его когти коснулись земли, и там, где они оставили след, выросли цветы. Красные, золотые, оранжевые — словно отражение его перьев.

‎

‎Феникс взмахнул крыльями снова. В этот раз он поднялся над землёй. Ветер, рождённый его движением, унёс дым, очистил воздух. И над мёртвой пустошью, что была выжжена его смертью, начал рождаться новый мир.

‎

‎Феникс закричал ещё раз — громче, чище. Его голос был клятвой:

‎

‎"Я умер. Я возродился. И теперь я — вечность."

‎

‎Крик феникса ещё долго висел в воздухе. Его эхо отражалось от небес, скользило по земле, проникало в самую глубину камней. Казалось, сама вселенная прислушивается, замирает, чтобы впитать этот звук.

‎

‎И тогда произошло чудо.

‎

‎Пепел, оставшийся на земле, начал двигаться. Но теперь он не клубился тёмными облаками, а превращался в искры. Каждая частица загоралась, как крошечная звезда, и падала на землю. И там, где они ложились, рождалась жизнь.

‎

‎Сначала это были тонкие зелёные ростки. Едва заметные, хрупкие, словно колеблющиеся от собственного существования. Но свет феникса касался их, и они крепли, расправляли листья, тянулись вверх.

‎

‎Сухая, потрескавшаяся почва мягчала. В её трещинах появлялась влага, собираясь в крошечные капли. Эти капли росли, стекали вниз и сливались в ручейки.

‎

‎Там, где недавно бушевал огонь, теперь журчала вода.

‎

‎Ручейки сливались в потоки, и в их отражении сиял свет феникса, словно в каждой волне горело крошечное солнце.

‎

‎Камни, почерневшие и мёртвые, начинали менять цвет. На их поверхности проступали мох и лишайники. Потом появились первые цветы. Они раскрывались прямо на глазах — алые, жёлтые, золотые, словно маленькие копии перьев феникса.

‎

‎Воздух наполнился ароматом. Это был запах свежести, смешанный с теплом. Он напоминал весну, когда первый раз за сезон тает снег, и лето, когда солнце согревает цветущие поля.

‎

‎Феникс стоял в центре всего этого преображения, величественный и неподвижный, как столп света. Его крылья были раскрыты, и каждая искра, слетающая с них, падала на землю и превращалась в жизнь.

‎

‎Но он не только исцелял землю.

‎

‎Животные, испуганные и скрывшиеся во время огня, начали возвращаться. Сначала робкие шаги — маленький зверёк показался из-за камня, остановился, принюхался, и, не чувствуя больше страха, сделал ещё шаг. Потом другой. Потом целая стая птиц спустилась с неба, окружив феникса. Их перья блестели в его свете, и они пели, как будто приветствуя его.

‎

‎Даже насекомые — крошечные, почти незаметные — начали рождаться прямо здесь, из воздуха, из влажной земли. Их крылья переливались в лучах огня, и они кружили вокруг феникса, словно вокруг своего солнца.

‎

‎Каждое дыхание феникса было дыханием нового мира.

‎

‎Он расправил крылья снова и медленно взмахнул ими. От этого движения по земле разошлась невидимая волна. Там, куда доходила её сила, оживала почва, рождались деревья, росли травы.

‎

‎И вот, уже не пустошь окружала его, а зелёная, свежая, живая земля. Ветви молодых деревьев тянулись вверх, в небо, словно хотели прикоснуться к его крыльям. Цветы раскрывали лепестки, обращаясь к его свету, как к солнцу.

‎

‎Феникс сделал шаг вперёд. Его когти снова коснулись земли. И снова в том месте, где они оставили след, выросли цветы. Но теперь это были не случайные ростки, а целые узоры. Путь, по которому шёл феникс, превращался в дорожку из огненных цветов, сияющих на фоне зелени.

‎

‎Он остановился и посмотрел вокруг.

‎

‎Его глаза, горевшие янтарём, отражали всё это преображение. В них читалась не гордыня, не власть, а спокойствие. Он видел: смерть не была напрасной. То, что он уничтожил огнём, он же вернул к жизни — только сильнее, чище, прекраснее.

‎

‎И в этот миг мир понял: феникс не просто возродился сам. Он возродил всё вокруг.

‎

‎В один миг, словно из тумана тяжёлого сна, Лу Чаншэн пришёл в себя. Его дыхание было прерывистым, грудь слегка вздымалась, и на лбу выступили капли пота. Он быстро, почти инстинктивно, убрал руку от кости феникса, словно опасался, что прикосновение к этой реликвии может сжечь его дотла или пробудить ещё более грозные силы. В груди всё ещё гулко отзывалась та неведомая дрожь, которую он ощутил, когда в его сознании вспыхнули и начали литься нескончаемым потоком чужие воспоминания.

‎

‎Эти образы были яркими, как молнии в ночном небе. Они накатывали один за другим, заполняя каждую клеточку его существа: картины древних битв, взмахи крыльев, рёв, от которого тряслись горы. Лу Чаншэн стиснул зубы — среди этих картин он увидел момент возрождения феникса. Эта сцена была настолько величественной и сокрушительной, что сердце его пропустило удар, а в душе вспыхнуло озарение. В памяти всплыло — его техника совершенствования «Воплощение Небес»!

‎

‎Он почти забыл о ней за годы культивации и борьбы за выживание, но теперь, словно сама судьба напомнила, техника вернулась в его разум. Воспоминания ясно указывали: для создания воплощения требуется не только духовная энергия, но и небесные сокровища, а также земные материалы. Эти слова эхом отразились в его голове, и внезапная мысль промелькнула в сознании, ослепительно ясная — кость феникса!

‎

‎Да, именно она! Она сама по себе являлась сокровищем, соединившим в себе и небесное, и земное. Её огонь, её наследие, её кровь и плоть — всё это подходило идеально. «Эта кость способна заменить сразу десятки редчайших ингредиентов, — подумал он, глаза его блеснули, — это шанс!»

‎

‎Но одно препятствие оставалось непреложным: кровь духа. Та самая, которая появляется лишь тогда, когда человек действительно вступает на путь культиватора, соединяясь с самим источником его жизни. Без этой крови создание воплощения было невозможным, даже если под рукой окажутся бесчисленные сокровища.

‎

‎Лу Чаншэн глубоко вдохнул и медленно выдохнул, стараясь успокоить колотящееся сердце. Он понял, что должен сначала привести себя в порядок. Немедленно сев в медитацию, он выровнял дыхание, постепенно погружаясь в состояние покоя. Его тело стало неподвижным, словно каменная статуя, но внутри кипела работа — кровь разогревалась, меридианы очищались, сознание становилось яснее, а духовная энергия начинала струиться плавно и ровно, подобно прозрачному ручью в горах.

‎

‎С каждой минутой его состояние укреплялось. Вскоре он почувствовал, что его дух и плоть находятся в гармонии, как остро заточенный клинок, готовый разить врагов.

‎

‎Лу Чаншэн не был простым культиватором начального уровня. Он уже давно превзошёл середину царства Очищения Ци. В этом царстве, начиная с четвёртого уровня, культиваторы могли обходиться без пищи, сна и даже без воды на протяжении недель, а порой и месяцев. Лу же достиг восьмого уровня — поздней стадии. Это был предел, граница, где каждый шаг давался через кровь и страдания.

‎

‎В его памяти ясно обозначилось: средняя стадия — четвёртый уровень, поздняя стадия — седьмой, а предел наступает, когда культиватор достигает вершины царства, за которой остаётся только одна дорога — пробиться в новое, более высокое царство.

‎

‎Открыв глаза после длительной медитации, Лу Чаншэн ощутил необычайную ясность. Его взгляд пал на кольцо, что сверкало на его пальце. Оно казалось простым, но он знал — внутри скрываются тайны и возможности. Встав с холодной земли, он подошёл ближе к кости феникса. От неё исходил такой яркий золотой свет, что глаза невольно щурились, а сердце учащало ритм. Свет был настолько ослепительным, что любой смертный мог бы лишиться рассудка, лишь взглянув на него слишком долго.

‎

‎Прошла неделя. Семь долгих дней Лу Чаншэн приводил себя в порядок, очищая тело и дух. И именно в этот период он сделал поразительное открытие: он смог почувствовать и что может управлять огнём феникса, полученный вместо с истоком феникса. Более того, он узнал ещё одну потрясающую вещь — исток феникса, не угас окончательно. Он продолжал жить в кости и, мало того, незримыми потоками вливался в его собственное тело, медленно, но уверенно поднимая его уровень культивации.

‎

‎— Вот оно… настоящий дар , — прошептал Лу Чаншэн, и глаза его загорелись огнём решимости.

‎

‎Он поднял руку и сосредоточил всю волю в одном пальце. Медленно, с усилием, он приложил его к своему лбу. Некоторое время он сидел неподвижно, словно собирался с силами, и наконец из точки между его бровями медленно выступила капля алой крови. Но это была не простая кровь — это была его кровь духа, сгусток самой жизненной силы, источник его связи с небом и землёй.

‎

‎Эта капля мерцала, словно миниатюрное солнце. От неё исходила аура, заставлявшая воздух дрожать.

‎

‎Собрав вокруг себя духовную энергию, Лу Чаншэн осторожно направил эту каплю кости феникса. Его руки дрожали, но в глазах пылала стальная решимость. Он знал — этот момент станет поворотным в его судьбе.

‎

‎Капля крови духа, вырвавшись из-под его контроля, скользнула в сторону сияющей кости феникса. Она двигалась медленно, словно каждая доля секунды тянулась вечностью. Воздух вокруг задрожал, будто сама небесная ткань пыталась сопротивляться тому, что вот-вот должно было произойти.

‎

‎Когда алая капля коснулась поверхности кости, та мгновенно вспыхнула ослепительным светом. Казалось, золотое сияние прорезало тьму, словно новый рассвет родился прямо в этом подземном царстве. Кость застонала, будто живая, и попыталась вырваться из хватки чужеродной энергии. Она словно возмутилась: «Как смертный смеет связывать мою бессмертную сущность своей ничтожной кровью?»

‎

‎Сначала казалось, что кость намерена отвергнуть дар, выбросить из себя каплю крови духа, как тело извергает яд. Но в тот самый миг в сознании Лу Чаншэна вспыхнуло воспоминание — как когда Син Чэн уничтожил дух феникса, лишив его возможности сопротивляться до конца. Кость осталась без воли, её гордый дух давно угас, и именно поэтому она не смогла по-настоящему изгнать кровь.

‎

‎Вместо этого из тела Лу Чаншэна вырвалось алое пламя. Оно вспыхнуло прямо на его ладони — яркое, живое, словно сгусток небесного огня, способного разорвать небеса и возродить землю. Пламя рванулось вверх, и воздух вокруг задрожал, словно мир хотел рассыпаться на осколки.

‎

‎Лу Чаншэн затаил дыхание. Это было его пламя, но в нём явно чувствовалось что-то древнее, первородное, что-то от рода фениксов. Почувствовав его, кость феникса перестала сопротивляться. Она словно узнала родной огонь и подчинилась, признавая в нём волю крови своего собственного клана.

‎

‎— Отлично… значит, мы сможем стать единым, — прошептал Лу, с трудом удерживая пламя под контролем.

‎

‎Сел в позу лотоса, он сосредоточился, погрузившись в свою технику совершенствования «Воплощение Небес». С каждым вздохом его дыхание становилось всё глубже и ровнее. Веки его дрожали, но мысли были предельно ясными. Когда он открыл глаза, в них горели два алых факела.

‎

‎Собрав всю волю, Лу направил пламя прямо в кость. Огонь жадно обволок её, разгораясь всё сильнее. Сначала кость сопротивлялась, трещала, будто не желая уступать. Но вскоре её золотая поверхность засияла ярче, и стало очевидно: сопротивление исчезает.

‎

‎Неделя прошла в постоянной борьбе. Семь дней и семь ночей Лу Чаншэн не знал сна, не открывал глаз и не сдвинулся с места. Его тело было истощено, но дух горел, словно вечный факел. Всё это время алая плазма его пламени пожирала кость феникса, переплавляя её, превращая из твёрдого, величественного останка в густую, сияющую золотую жидкость.

‎

‎К концу седьмого дня кость полностью растаяла, превратившись в кипящую субстанцию, ярче любого золота. Её свет озарял всё озеру.

‎

‎Капля крови духа, некогда введённая в кость, теперь слилась с золотой жидкостью, и их союз казался неразрывным. Внутри этой смеси рождалась новая форма, полная силы и тайны.

‎

‎И вдруг жидкость вспыхнула ослепительным светом. Яркость была такой, что Лу Чаншэн прикрыл глаза ладонью, иначе бы его зрение не выдержало. Но именно в этот миг он почувствовал: настал час!

‎

‎Он вновь сосредоточился, призвав свою технику. Внутри него всё зазвенело, словно тысячи невидимых колокольчиков звонили в унисон. По всему тайному царству вспыхнули вихри духовной энергии. Они поднялись, словно пламя свечей, и ринулись в одну точку — туда, где сидел Лу Чаншэн.

‎

‎Энергия текла, словно река, и даже самые дремлющие существа этого мира пробудились.

‎

‎Высоко в горах Синая птица с единственным глазом резко вскинула голову. Её взгляд стал холоден, как сталь, и она издала крик, полный величия, будто заявляла, что именно она — истинный владыка небес.

‎

‎Глубоко в пещере зашевелилась гигантская тень. Камни сыпались с потолка, земля дрожала, и вскоре наружу вышел огромный медведь бурого цвета. Он поднялся на задние лапы, и его рёв прогремел, как удар грома, перекрыв даже вой ветра.

‎

‎В ледяных землях озеро затрещало, лёд раскололся, и наружу выбралась гигантская белая черепаха, ростом с гору. Её панцирь блестел, словно выточенный из чистого кристалла.

‎

‎В далёких горах, где тучи никогда не рассеивались, из глубин пещеры вышел чёрный дракон. Два алых глаза горели, словно два факела в ночи. Он осторожно отпустил огромную кость, которую сжимал, и, развернувшись, поднялся в небо. Его рёв, громоподобный и нестерпимый, прокатился по всей области. От этого звука даже самые смелые звери вздрогнули и в панике бросились прочь, спасаясь от невидимой угрозы.

‎

‎А в огненных землях внутри кипящей лавы распахнулись глаза пылающего пса. Его зрачки светились раскалённым металлом. Он посмотрел в сторону потока духовной энергии, собравшегося в одном месте, и зарычал, словно объявляя себя хозяином этой территории.

‎

‎Всё вокруг грохотало, бурлило и дрожало, а Лу Чаншэн оставался недвижимым. Лицо его побледнело, пот стекал по вискам, но он не сдвинулся ни на йоту. Перед ним формировался кокон.

‎

‎Этот кокон не был обычным. Он состоял из чистейшей духовной энергии, собравшейся со всего тайного царства. Его золотая поверхность сияла, словно сам кусок солнца спустился в глубины озера. Внутри же плескалась золотая жидкость, смешанная с его кровью духа.

‎

‎Лу Чаншэн достиг предела. Его тело дрожало от перенапряжения, но он не отводил взгляда от кокона. Он знал: внутри рождается его воплощение.

‎

‎Кокон продолжал расти. Его золотое сияние стало настолько ярким, что казалось — ещё немного, и он пронзит толщу земли и взорвётся в небесах. Духовная энергия со всего тайного царства, словно безвольные рабы, стекалась сюда нескончаемыми потоками. Даже спустя часы этот процесс не прекращался — наоборот, становился лишь мощнее.

‎

Глава 22 Воплощение

Кокон продолжал расти. Его золотое сияние стало настолько ярким, что казалось — ещё немного, и он пронзит толщу земли и взорвётся в небесах. Духовная энергия со всего тайного царства, словно безвольные рабы, стекалась сюда нескончаемыми потоками. Даже спустя часы этот процесс не прекращался — наоборот, становился лишь мощнее.

‎

‎Лу Чаншэн сидел прямо перед коконом, его лицо было бледным, а губы пересохшими. Взгляд его, однако, оставался твёрдым. Каждый миг ощущался, как шаг через пропасть. Он понимал: если потеряет контроль, кокон разорвётся, и всё его усилие обернётся прахом.

‎

‎— Потерпи… ещё немного… — едва слышно прошептал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к кокону.

‎

‎Он вновь перевёл взгляд на золотой кокон. Внутри кипела жизнь. Жидкость, образовавшаяся из расплавленной кости феникса, была наполнена его собственной кровью духа. Слияние этих двух начал создало основу, из которой зародится новое существо — его воплощение.

‎

‎Одежда Лу Чаншэна висела на нём лохмотьями. Она давно была изодрана в битве с синей птицей, а остатки окончательно пропитались потом, пока он неделями плавил кость феникса. Сейчас ткань выглядела так, будто её сожгли и растоптали. Но ни об одежде, ни о ранах он не думал. Всё его внимание было приковано только к кокону.

‎

‎— Из этого кокона… из этой крови и пламени… родится моё воплощение, — сказал он сам себе. — Осталось лишь дождаться.

‎

‎Он понимал: процесс займёт время. Возможно, несколько дней, возможно, неделю. Но результат стоил того. Когда кокон раскроется, мир увидит новую форму, отражение самого Лу Чаншэна, его второе «я».

‎

‎Понимая, что оставаться здесь опасно, он медленно поднялся. Каждый шаг давался с трудом — тело было словно налито свинцом. Он вышел из области, где формировался кокон. И в тот самый миг, когда он покинул её пределы, мощный поток воды хлынул в пустоту, заполняя пещеру. Озеро вернуло себе прежний облик, скрыв тайну от посторонних глаз.

‎

‎ Он вспомнил — ещё совсем недавно, находясь на пороге первого уровня очищения Ци, он едва мог продержаться под водой десять минут. Тело его задыхалось, а сердце колотилось так, будто готово разорваться. Но теперь всё изменилось. После прорыва, после поглощения истока феникса его тело закалилось, и сейчас он мог выдерживать под водой не часы, а целый день.

‎

‎Я действительно изменился… — мелькнула мысль, и на губах его появилась слабая тень улыбки.

‎

‎Но Лу Чаншэн не утонул. Он сжал челюсти и сосредоточился. Его тело наполнилось силой, дыхание замедлилось, и он удерживал жизнь в каждой клеточке. Под водой он чувствовал себя иначе — словно часть его слилась с этим миром.

‎

‎Однако радость длилась недолго. Он вдруг ощутил, как в его теле что-то надломилось. Внутренняя сила дрогнула и ослабла. Его культивация, которая ещё недавно достигала восьмого уровня очищения Ци, стремительно падала.

‎

‎Он резко остановился, сердце ухнуло вниз.

‎

‎— Нет… — прошептал он, сжав кулаки.

‎

‎Создание воплощения требовало жертв. Он знал это, но всё равно надеялся, что цена окажется меньше. Теперь же он ясно почувствовал: его уровень упал. С восьмого на седьмой.

‎

‎Это было как падение с вершины горы. Разум понимал, что это неизбежно, но сердце сжималось от боли. Он ощутил, как его сила утекает, как будто тысячи тонких ножей пронзают его меридианы.

‎

‎— Если бы не исток феникса… — горько усмехнулся он, — я бы потерял ещё больше.

‎

‎И это была правда. Кровь духа, потраченная ради воплощение, ослабила его до предела. Если бы не золотой исток феникса, тихо питающий его изнутри, он действительно скатился бы ещё ниже — к шестому уровню.

‎

‎Но всё же падение произошло. Он потерял один шаг своего пути, один уровень, ради будущего. Ради создания воплощения.

‎

‎Лу Чаншэн поднял глаза. Несмотря на усталость и горечь, в них вспыхнуло упрямое пламя.

‎

‎— Пусть так… — сказал он тихо. — Но я восстановлюсь. Я поднимусь снова. А когда этот кокон раскроется… я уже не буду тем, кем был прежде.

‎

‎Его голос утонул в грохоте воды, но внутри он чувствовал, что это клятва. Клятва самому себе и всему миру.

‎

‎Выйдя из озера, Лу Чаншэн медленно выбрался на берег. Его шаги были тяжёлыми, вода стекала с одежды тонкими струйками и падала на землю, образуя крошечные лужицы. Он добрался до дерева, что росло прямо у кромки воды, и, опустившись под его крону, сел, позволив влажной траве немного остудить усталое тело.

‎

‎Перед ним простиралось озеро — гладкое и спокойное, его поверхность чуть подрагивала от лёгкого ветерка. Вода сияла мягким светом, отражая небо. Лу Чаншэн поднял взгляд вверх. Там, в вышине, простиралось чистое, бескрайнее небо. Некоторое время он пристально вглядывался в небесную синь, словно надеялся заметить хотя бы лёгкий силуэт пролетающей птицы. Но ни одного крыла, ни малейшего движения он так и не увидел. Небо оставалось безмолвным, пустым и холодным.

‎

‎Его губы дрогнули, и он устало вздохнул, словно вместе с дыханием выпустил и тень разочарования.

‎

‎Он достиг позднего уровня Очищения Ци, но, несмотря на это, до сих пор не сумел перекультивировать ни одной боевой техники. Эта мысль грызла его изнутри. Без боевых техник он чувствовал себя так, словно воин вышел на поле боя без оружия. Как бы ни был он вынослив, как бы ни укрепил тело, — без клинка в руках он оставался уязвимым.

‎

‎Во второй своей жизни он был культиватором меча. Эта память была глубоко запечатлена в его душе, словно тень прошлого, от которой невозможно избавиться. Тогда он практиковал боевую технику третьего ранга высшего уровня — «Созерцание Девяти Мечей». Если бы его культивировали до совершенства то каждый удар меча нёс бы силу совершенство Золотого Ядра.

‎

‎Боевые техники в этом мире были разделены на девять рангов. Первый ранг был самым низким, почти бесполезным для настоящих мастеров. Девятый же считался величайшим, даруя силу, способную перевернуть мир и бросить вызов самому Небу. Но и этого деления было недостаточно: каждый ранг имел четыре уровня — низший, средний, высокий и высший. И только немногие техники достигали уровня «высший», приближаясь к самому Дао.

‎

‎«Созерцание Девяти Мечей» было не просто техникой, а истинным искусством. Оно делилось на три главы, каждая из которых вела культиватора глубже по пути меча. В своей прошлой жизни Лу Чаншэн сумел достичь лишь совершенство первой главы. Но даже это дало ему возможность сконденсировать девять духовных мечей. Эти мечи были словно продолжение его души, и каждый из них по силе был равен магическому артефакту низкого ранга. Девять мечей, рождённых из духовной энергии, могли сокрушить врага, если бы он даже обладал крепкой защитой.

‎

‎Он понимал: даже не имея в руках этой боевой техники сейчас, он всё равно стал сильнее, чем был в прошлой жизни. Ведь в нынешнем перерождении он культивировал технику совершенствования уровня Писания Дао.

‎

‎Эта техника не была простой. Она указывала не на отдельное умение или силу, а вела напрямую к самому Дао. Её глубина была столь велика, что каждое дыхание, каждая медитация, каждый шаг по пути делали его ближе к истине.

‎

‎У разных культиваторов разные силы, и это всегда зависело от той техники, что они практиковали. Техника высокого ранга несла в себе уникальные свойства и позволяла шагнуть дальше, чем другие могли себе позволить. Техника низкого ранга же оставляла лишь ограничения, связывала и не давала выйти за пределы своей формы.

‎

‎Поэтому всё было предельно ясно: чем выше ранг техники, тем выше сила её хозяина.

‎

‎После того как Лу Чаншэн немного восстановил силы, в его сознании вновь возникла мысль о «Созерцании Девяти Мечей». Чтобы вернуть утраченное и подняться на прежний уровень, ему нужно было сконденсировать девять духовных мечей, каждый из которых рождался из духовной энергии внутри его дантяня.

‎

‎Этот процесс был невероятно сложным. Превратить неуправляемый поток духовной энергии в чёткую форму клинка — значило вложить месяцы, а порой и годы тяжёлой медитации. Но Лу Чаншэн имел преимущество: его техника совершенствования была чрезвычайно высокого ранга. Благодаря этому духовная энергия внутри его тела отличалась чистотой и силой, и именно это сокращало время, необходимое для конденсации первого меча.

‎

‎Он сел в тишине, закрыв глаза. Веки дрожали, дыхание постепенно выравнивалось. Мысли затихли. Прошло много часов в сосредоточенной медитации, прежде чем он вновь открыл глаза.

‎

‎Поднявшись с влажной земли у подножия дерева, он на мгновение замер. Его взгляд скользнул к далёкой горе, где на вершине покоилось гнездо синей птицы. Сердце его невольно наполнилось воспоминанием о боли и обиде. Но, вдохнув глубже и сжав кулаки, он сумел успокоиться, отодвигая в сторону всплеск гнева. Вражда оставалась в прошлом — сейчас его ждал иной путь.

‎

‎Развернувшись, он направился к озеру. Вода встретила его прохладой, и он без колебаний нырнул, уходя в холодную глубину.

‎

‎На дне его взору предстало величественное зрелище: кокон, в котором рождалось его воплощение. Он вырос до половины человеческого роста, и в золотом сиянии уже угадывались смутные очертания тела.

‎

‎Лу Чаншэн замер, зачарованно наблюдая. Его сердце забилось сильнее. «Моя техника… она действительно творит чудо», — промелькнуло в его мыслях. Это было похоже на создание самой жизни, и в тот миг он испытал трепет. Но радость вскоре сменилась тревогой: он вспомнил, что пробыл в тайном царстве уже больше трёх месяцев. В его хижине остались петух и курицы, которых он не кормил всё это время. «Всё имеет свою цену», — с горечью подумал он и вновь погрузился в воспоминания о пройденных испытаниях.

‎

‎В третий испытание башни его волосы из тёмного оттенка стали белыми, а синяя птица едва не лишила его жизни. И только бездействие и одиночество подтолкнули его к тому, чтобы снова обратиться к самосовершенствованию и технике меча.

‎

‎Прошло четыре дня.

‎

‎Лу Чаншэн вновь сидел в глубине озера перед коконом, что теперь вырос уже до двух метров. Его поверхность переливалась, словно золотой металл, и казалось, что сама вода вокруг дышит вместе с ним.

‎

‎Вдруг он открыл глаза. На губах появилась редкая улыбка: за эти несколько дней он сумел сконденсировать половину одного меча. В прошлой жизни на это у него ушло три долгих года. Теперь же внутри дантяня сияла форма наполовину завершённого клинка, от которого исходила таинственная, величественная аура.

‎

‎Это был лишь полумеч, но благодаря чистоте и силе его духовной энергии, дарованной техникой «Воплощение Небеса», он уже превосходил те мечи, которые в прошлой жизни он завершал полностью. Но он также понимал: чем больше мечей будет сконденсировано, тем труднее станет создавать новые. Каждое последующее усилие потребует в несколько раз больше времени и воли.

‎

‎И вот, в один из мгновений его медитации сознание дрогнуло. Он почувствовал зов — его воплощение было готово. Лу Чаншэн поднял взгляд и устремил его на кокон.

‎

‎Тот осветился золотым светом. Постепенно сияние стало сгущаться, словно собиралось воедино, и температура в воде начала расти. Внутри кокона вспыхнули языки пламени — яркие, алые, будто частицы восходящего солнца. Они были дикими, но в то же время упорядоченными, словно откликались на невидимую волю. Их сила казалась древней и сокровенной, такой, что человек невольно ощущал благоговение.

‎

‎Пламя разгоралось всё сильнее, и кокон затрещал, покрываясь трещинами. Вода вокруг бурлила, пузырьки поднимались кверху, а давление становилось почти невыносимым.

‎

‎Наконец раздался хруст, и оболочка кокона раскололась. Из его останков вышел подросток лет десяти. Его лицо было тонким и красивым, черты напоминали самого Лу Чаншэна. Брови были чёткими и выразительными, глаза — алыми, горящими изнутри, а длинные волосы ниспадали красными прядями, переливаясь словно пламя. На его лбу проступал узор феникса — таинственный знак, придающий облику благородство и величие.

‎

‎Это было его воплощение.

‎

‎Его тело было полностью обнажённым, кожа блестела под слабым светом, пробивавшимся сквозь листву, словно сама природа хотела подчеркнуть момент перерождения. Но внезапно, в следующую секунду, произошло нечто удивительное. Все разрушенные части кокона, что до этого висели в воздухе, словно пепел после пожара, начали медленно собираться обратно. Казалось, что невидимая сила управляла ими, стягивая каждую крупицу, каждый клочок тонкой материи к телу Лу Чаншэна.

‎

‎Фрагменты, подобные чёрным искрам, постепенно сложились в единое целое, и перед его глазами начала проявляться одежда. Она не была простой — это было одеяние, рожденное из самого кокона, из накопленной в нём силы и духа. Сначала возникли мягкие внутренние слои ткани, плотно облегающие его тело, даря ощущение комфорта и силы. Затем поверх них сформировался длинный чёрный плащ с высоким воротником, ниспадающий до земли широкими складками. Плащ был украшен узорами, напоминающими древние письмена, которые едва заметно мерцали серебристым сиянием.

‎

‎На груди появилась туника глубокого чёрного цвета, в ткань которой были вплетены тонкие линии алого и золотого отлива — они придавали одежде величественный и одновременно мрачный вид. Рукава были широкими, с серебристыми краями, словно сотканными из лунного света. На его поясе закрепился чёрный пояс с узором в виде извивающихся драконов, каждый из которых словно жил своей жизнью и в любой миг мог ожить.

‎

‎Когда одежда полностью сложилась, от Лу Чаншэна исходила аура величия и мрака. Чёрное одеяние словно подчёркивало его статус — человека, что шагнул за пределы обычного пути, человека, чья сила и тайны скрыты от простых смертных.

‎

‎Затем, не колеблясь ни на мгновение, он поднялся в воздух. Его тело вздрогнуло, и словно по велению неведомой силы, он ринулся в сторону одного из воплощений. Движение было естественным, словно заранее предначертанным. И в тот же миг, как только он достиг его, одежда сама подстроилась, окутала форму воплощения и идеально легла на него.

‎

‎Тело воплощения вздрогнуло, а затем открыло глаза — и на нём уже была та самая величественная чёрная одежда, которая словно создавала ауру неприступного мрака и силы.

‎

‎Лу Чаншэн задержал взгляд на своём воплощении. Оно стояло прямо напротив него, и в тот миг между ними словно протянулась невидимая нить — тонкая, но прочная, как сама судьба. Их глаза встретились, и не нужно было ни слов, ни жестов. Достаточно было лишь одного взгляда, чтобы понять: они связаны куда глубже, чем просто тело и тень. Это было понимание на уровне души, когда одно существо отражает мысли другого так ясно, будто они — два зеркала, смотрящие друг в друга.

‎

<

Глава 23 Путь Звёзд

Воплощение слегка приподняло подбородок, и в его движении сквозила величественная осанка, словно в нём действительно текла кровь древнего феникса. Даже молчание между ними было наполнено смыслом, оно звучало громче любых слов.

‎

‎— Я буду называть тебя… телом феникса, — наконец произнёс Лу Чаншэн, его голос дрогнул от едва заметного любопытства и благоговейного чувства.

‎

‎Воплощение медленно кивнуло. Его губы чуть дрогнули, и спокойное «Да» вырвалось наружу. Казалось, это слово звучало не как простое согласие, а как клятва, отголосок величия и гордости феникса. В его тоне ощущалась непоколебимая уверенность, словно сам воздух вокруг стал тяжелее, наполнившись древней аурой.

‎

‎И тут произошло нечто странное и величественное. В сознании Лу Чаншэна вспыхнула вспышка света, и в тот же миг в его голову ворвалась наследственная память феникса. Сначала это был хаотичный поток — образы, чувства, голоса и крики, треск крыльев, полыхающих пламенем, и рёв небесного ветра. Но уже через несколько мгновений память обрела форму. Она хлынула в его разум подобно безбрежной реке, унося всё на своём пути.

‎

‎Лу Чаншэн ощутил, как бесконечные воспоминания — гордость, сражения, полёты над бездонными пропастями, бессмертные песни фениксов — всё это закружилось в его голове. Его разум был словно поле битвы, где сталкивались волны памяти и его собственное сознание.

‎

‎— Какая мощь… — шепнул он сам себе, чувствуя, как в груди рождается дрожь.

‎

‎Не колеблясь, он быстро сел на землю, скрестив ноги и выровняв дыхание. Его лицо оставалось спокойным, но в глубине глаз отражался шторм — он начал переваривать всё это бескрайнее наследие. Каждое воспоминание было подобно искре, что могла либо осветить его путь, либо сжечь изнутри, если он не выдержит.

‎

‎Воплощение феникса тоже изменилось. Оно плавно опустилось на землю, повторяя позу Лу Чаншэна, словно отражение в зеркале. Его глаза закрылись, дыхание замедлилось, и вокруг него начал струиться слабый поток ауры. Казалось, само воплощение впитывает в себя ту же память, ту же гордость, и вместе с этим рождается нечто большее — единство двух сущностей, связанных одной судьбой.

‎

‎Так они сидели напротив друг друга: человек и его воплощение, оба окутанные светом памяти феникса. И в тишине, нарушаемой лишь шорохом ветра и далёким пением птиц.

‎

‎

‎После долгого времени, проведённого в тишине и сосредоточении, Лу Чаншэн наконец открыл глаза. Его тело слегка пошатнулось, словно он только что вернулся из бескрайнего мира иллюзий и воспоминаний. И в тот же миг перед ним вновь проявилось тело феникса —его воплощение . Но Лу не стал ничего говорить. Лишь спокойно посмотрел на него, в глубине взгляда мелькнула тень признания, и, не отвлекаясь более ни на что, он вновь погрузился в медитацию.

‎

‎— Вот что это значит… — произнёс он едва слышно, и в голосе его прозвучала смесь возбуждения и восхищения. На его губах отразилась лёгкая тень улыбки, будто сама судьба подарила ему редкий дар, и он впервые позволил себе каплю удовлетворения.

‎

‎Его взгляд невольно скользнул вниз, остановившись на кольце, которое поблёскивало на его пальце. Это было пространственное кольцо Син Чэна. Каждый раз, когда Лу смотрел на него, сердце его невольно сжималось. Ведь именно этот человек, пусть и ценой собственной судьбы, протянул ему руку помощи. За три жизни, что он прожил, никто и никогда по-настоящему не заступался за него. Никто, кроме Син Чэна. И именно поэтому благодарность Лу Чаншэна была безмерна — тихая, глубоко спрятанная, но неподдельная.

‎

‎Он глубоко вдохнул, затем, не раздумывая, слегка надрезал палец. Яркая капля крови выступила на коже и тут же сорвалась вниз, падая прямо на поверхность кольца.

‎

‎В тот же миг кольцо ожило. Оно будто жадно потянулось навстречу его крови, словно голодный зверь, и впитало её в себя до последней капли. Лу едва заметно вздрогнул, когда ощутил, как между ним и кольцом образовалась связь. В его сознании тут же вспыхнула новая волна информации — знание о кольце, его сущность, его правила, его скрытая глубина.

‎

‎Он закрыл глаза и сосредоточился. С помощью божественного чувства Лу направил свой взор внутрь кольца.

‎

‎Божественное чувство — это дар, который появляется лишь у культиваторов с четвёртого уровня стадии Очищения Ци. У кого-то оно слабое, едва различающее очертания предметов, у кого-то — сильное, способное постичь самые тонкие нити мира. Всё зависит от силы души и совершенства пути, по которому идёт человек.

‎

‎А у Лу Чаншэна… у него было нечто особенное. Он прожил три жизни, и каждая из них оставила на его душе след, утончая её, закаляя её словно сталь в пламени. Он культивировал технику уровня Писания Дао — высшего уровня, недоступному даже богам. Как ни взгляни, его душа и его техника находились на пике. Поэтому его божественное чувство теперь было невероятно мощным — в два раза сильнее того, что он имел в прошлой жизни.

‎

‎В прошлой жизни его чувство распространялось лишь на десять метров. Сейчас же — оно охватывало пространство радиусом тридцать метров, позволяя видеть, чувствовать и постигать то, что было скрыто от обычных людей.

‎

‎И вот, углубившись внутрь кольца, Лу Чаншэн замер. Его сознание, словно упавшая в океан капля, погрузилось в бездонное пространство. Там, внутри кольца, раскинулось необъятное пространство, настолько огромное, что он не смог разглядеть его конца. Величие этой внутренней вселенной заставляло сердце замирать. Но больше всего поражало то, что посреди этого бескрайнего мира возвышался величественный монолитный стел.

‎

‎Он был как ось небес, как столп, соединяющий землю и небо. От него исходило ощущение древности и силы, которое невозможно было описать словами.

‎

‎В один момент перед монолитной стелой появилась проекция человека.

‎

‎«Я… Син Чэн…» — голос звучал, словно раскаты грома, но внутри него дрожала бездна тоски.

‎«Я начал как слабый смертный, тот, чьё имя никто не знал и чьё существование было незначительным. Я шёл по дороге, устланной кровью, шрамами и предательством. Я рвал цепи судьбы, я бросал вызов небесам, я рубил даже тех, кого мир называл непоколебимыми. Я стоял один против Императоров, и всё же устоял. Мир вознёс меня и назвал величайшим Бессмертным Королём…»

‎

‎Он сделал паузу, и дыхание его стало тяжелее, словно с каждым словом из него уходила жизнь.

‎«Но что значил этот титул для меня? Что я обрёл? Не радость… не свет… не любовь… Лишь страдания. Лишь вечную борьбу. Каждый шаг, каждый вздох был отравлен болью. Я поднимался всё выше и выше, но чем выше я поднимался, тем холоднее становилось вокруг. В конце, когда я достиг вершины, я понял… там не ждёт ничего. Только пустота. Я был один. Всегда один».

‎

‎Голос дрогнул, словно в нём отозвались тысячи несбывшихся надежд.

‎«Наследник мой… если эти слова доходят до тебя, запомни: даже величайший из Королей не смог избежать своей судьбы. Даже я. Я сражался, я жил для борьбы, но я не победил. Я проиграл самому страшному врагу — своему сердцу. Запомни: жадность — это гниль, что разъедает душу изнутри. Она делает брата врагом, она превращает союз в предательство, и в конце она уничтожает всё. Когда жадность рождается в сердце, даже если ты бессмертен — ты уже мёртв».

‎

‎Тишина, но затем слова зазвучали снова, тяжелее, горше, словно сама вечность оплакивала их.

‎«Я создал новый путь… Путь, которого не было до меня. Путь Звёзд. Это был мой вызов небесам, мой крик миру: что человек не должен быть рабом судьбы. В этом пути сияли бесчисленные небеса, в нём горели звёзды, что должны были вести к свободе. Я хотел подарить его миру, я хотел, чтобы мой путь стал путём для тех, кто придёт после…»

‎

‎В голосе зазвенела ярость и боль.

‎«Но алчность! Алчность тех, кто называл себя Императорами! Они не могли терпеть, что я открыл новый путь, не могли позволить, чтобы я шагнул туда, куда они не смогли. Их сердца были полны зависти и жадности. И из-за этого… меня настигла смерть. Я пал не от судьбы. Я пал не от небес. Я пал от рук тех, кто жаждал украсть то, что я создал!»

‎

‎Последние слова были словно крик, разрывающий пространство.

‎«Наследник мой… если ты продолжишь мой путь — иди осторожно. Звёзды сияют ярко, но их свет привлекает тех, кто хочет украсть его. Не повтори моей ошибки. Не отдай своё сердце жадности. Пусть моё падение станет твоим крылом».

‎

‎И голос стих, но в его эхо ощущалась такая боль, что даже самый холодный человек, услышав это, почувствовал бы, как внутри сжимается сердце, а глаза предательски увлажняются.

‎

‎Услышав последние слова Син Чэна, сердце Лу Чаншэна болезненно дрогнуло. Ему показалось, будто чужая судьба нашла в нём собственное отражение. Ведь и в его жизни никогда не было тепла… С самого детства он был одиноким. Никто не протянул ему руку, никто не согрел его сердце добрым словом. Люди вокруг лишь отталкивали его, презирали, словно он был чужим в этом мире.

‎

‎И в тот миг он словно понял — именно поэтому слова Син Чэна проникли так глубоко. Его душа, всегда скрытая за маской равнодушия, отозвалась на каждую ноту боли.

‎Он почувствовал к Син Чэну не просто уважение — нет, это было нечто большее. Симпатия, сродни братской, словно они были связаны одной нитью судьбы, протянутой через вечность.

‎

‎Проекция Син Чэна застыла перед ним, словно глядя куда-то вдаль, за пределы времени и пространства. В её взгляде было нечто такое, отчего душа Лу Чаншэна задрожала. Внутри него поднялась волна трепета, будто сам воздух вокруг давил своей божественной тяжестью. И вот — губы проекции дрогнули, начали шевелиться, складываясь в слова… но звука не было. Ни шёпота, ни дыхания. Только тишина, от которой становилось ещё больнее.

‎

‎И тогда образ рассеялся, словно звезда, угасшая в ночном небе. Пространство погрузилось в пустоту. Осталось лишь тяжёлое, почти божественное чувство в груди Лу Чаншэна — словно сам Син Чэн вложил в него частицу своей скорби и надежды.

‎

‎Его взгляд, всё ещё дрожащий от потрясения, обратился туда, где на невидимой полке покоилась книга. Медленно, почти благоговейно, он протянул руку. Пространственное кольцо дрогнуло, и в ладони Лу Чаншэна оказалась древняя книга.

‎

‎На её обложке золотыми письменами сияли слова: «Путь Звёзд».

‎От книги исходило величие, будто в её страницах заключено дыхание самой вечности. Лу Чаншэн сжал её крепче, и сердце его переполнила тяжесть.

‎

‎— Из-за тебя… — тихо прошептал он. — Из-за тебя погиб такой человек…

‎

‎Он не смог сдержать вздоха. Его грудь сдавило чувство несправедливости.

‎Столько бессмертных, столько гордых императоров, но лишь Син Чэн, тот, кто пытался разорвать оковы, нашёл в себе смелость идти против небес. И именно он пал, оставив после себя только прах и это наследие.

‎

‎И знаете… за всю свою жизнь Лу Чаншэн ещё никогда не называл никого «замечательным человеком».

‎Почему он сказал это сейчас? Было ли это из-за скрытой симпатии?

‎Или потому что в судьбах их обоих жила одна и та же печать одиночества?

‎

‎Он не знал ответа. Но впервые в сердце Лу Чаншэна появилась искра уважения — искра, которая могла однажды разгореться во что-то большее.

‎

‎Вы знаете… Лу Чаншэн всю жизнь считался эгоистом. Но ведь он не родился таким. Нет, в его сердце когда-то была теплота, мягкость и желание делиться с другими. В детстве он был готов отдать последнее ради улыбки близкого человека, но мир оказался слишком жесток, слишком холоден к тем, кто слишком открыт. И именно этот мир, беспощадный и безжалостный, словно каменоломня, дробил его душу, пока из неё не исчезла вся наивность.

‎

‎Он стал эгоистом не потому, что хотел этого, а потому, что иначе не выжил бы. Каждый шаг, каждый вдох приходилось отвоёвывать у судьбы, словно он жил на краю пропасти, где малейшая ошибка могла обернуться падением. Его сердце постепенно закрылось, словно железные ворота, защищая его от предательства, от боли, от бесконечных ударов судьбы.

‎

‎Но как ни странно, даже за этими ржавыми решётками, даже за холодным камнем одиночества, в нём всё ещё оставалась крошечная искра человечности, которую он сам перестал замечать. И вот, однажды, сам того не понимая, он обнаружил, что в глубине его души зародилось чувство, не похожее на всё, что он испытывал прежде.

‎

‎Это было не слепое доверие, не наивная вера — нет, подобное давно умерло в нём. Это было уважение. Чистое, искреннее, словно ручей, пробившийся сквозь мёртвую землю. Он даже не понял, как оно появилось. Казалось, что его сердце, всегда сжатое в кулак, вдруг позволило себе разжаться и пропустить этот тёплый свет.

‎

‎И пусть весь мир когда-то сделал его эгоистом, пусть он стал холодным и расчётливым… но это маленькое уважение, эта крошечная искра — доказательство, что его сердце ещё не умерло окончательно.

‎

‎

‎Когда Лу Чаншэн осторожно раскрыл книгу и его взгляд упал на первые строки, он не смог сдержать удивлённого вздоха.

‎— Каким же гением был Син Чэн, чтобы создать это… — промелькнуло в его голове, и сердце его дрогнуло.

‎

‎Страницы источали древнее величие, словно каждая буква была написана не пером, а самой судьбой. Прочитав лишь вступление, Лу Чаншэн ощутил, как всё его тело охватил лёгкий озноб. Его разум был потрясён — это было нечто, что выходило за пределы привычного понимания. Он действительно был шокирован, словно перед ним открылся новый мир, который он раньше даже не мог представить.

‎

‎Особенно его задели строки, вписанные словно огнём:

‎«Если небеса не справедливы — то изменим сами небеса».

‎

‎Прочитав эти слова, Лу Чаншэн замер. Они будто проникли прямо в его душу. В них была дерзость, была сила, была решимость человека, который не боялся бросить вызов самому миру. И в этот момент он в очередной раз осознал, насколько велик был Син Чэн.

‎

‎Идея, изложенная в книге, казалась безумной и гениальной одновременно. Син Чэн не искал лёгкого пути. Он вырвал саму суть истока мироздания и на её основе соткал свой собственный путь. Путь, который он назвал Путём Звёзд.

‎

‎Его суть была поразительно ясной: культиватор, идущий этим путём, шаг за шагом внутри себя создаёт собственную вселенную.

‎Не просто силу, не просто духовные корни или энергию — а целый мир, в котором есть начало, развитие и завершение.

‎

‎Лу Чаншэн почти ощущал, как в его теле рождается дрожь. Мысль о том, что внутри него однажды может зародиться звёздная туманность, затем вспыхнуть метеоритным дождём, а после уплотниться в сияющее ядро звезды… захватила его разум и лишила покоя.

‎

‎Дальше, на страницах, было описано, что в мире смертных по Пути Звёзд существует три великих уровня культивации. Каждый из них разделён на три этапа, и каждый этап равен целому царству.

‎

‎I.туманость

‎1.

‎2.

‎3.

‎II.метеор

‎1.

‎2.

‎3.

‎III.Ядро Звезды

‎1.

‎2.

‎3.

‎

‎Чтобы ступить на этот бесконечный путь звёзд и туманов, культиватор должен не просто сидеть в медитации.

‎Он обязан день за днём, вдох за вдохом, шаг за шагом вбирать в себя духовную энергию, рассеянную в пространстве. Она входила в тело словно прохладный поток горной реки, обволакивала каждую клеточку и растворялась внутри, словно исчезала бесследно. Но на самом деле исчезновения не было — энергия накапливалась, сгущалась, превращалась в невидимую завесу.

‎

‎И лишь тогда, когда в теле культиватора духовная энергия начинала кружиться, сгущаться и образовывать лёгкий туман, начинался первый этап — Этап Туманности.

‎Это была лишь первая ступень, первый шажок к бездне Небес, но именно с него рождался настоящий путь.

‎

‎Каждый из этапов — будь то первый, второй или третий — разделялся на четыре фазы: раннюю, среднюю, позднюю и совершенства.

‎Таков был закон, установленный Небесами.

‎Только пройдя все эти шаги, человек мог приблизиться к следующей грани силы.

Глава 24 Решимость

Только пройдя все эти шаги, человек мог приблизиться к следующей грани силы.

‎

‎Прочитав об этом, Лу Чаншэн невольно вспомнил о своей центральной меридиане.

‎Она была его благословением и проклятием одновременно.

‎Из-за её особенностей, всякий раз, когда он поглощал десять пучков духовной энергии, в его меридиане оставалось лишь три. Остальные семь не исчезали, но всасывались в его тело сами по себе, без всякого контроля. Они не превращались в энергию для техники или боевых приёмов, но укрепляли плоть, кости, кровь, делая его тело всё более могущественным.

‎

‎Именно благодаря этой странной особенности он и вырос таким.

‎Сейчас, находясь всего лишь на седьмом уровне Очищения Ци, Лу Чаншэн мог голыми руками сражаться против закалённого железа, отражать удары оружия, словно его плоть была литой сталью. Он не тратил духовную энергию, чтобы усилить себя — его тело само становилось оружием.

‎

‎Стоило лишь вспомнить Исток Феникса…

‎Из десяти частей его пылающего истока лишь три подняли его духовную силу — с порого первого уровня Очищения Ци сразу до восьмого. Но оставшиеся семь частей были поглощены его телом, растворились в его крови, костях, в его дыхании.

‎И теперь не нужно было даже говорить о том, насколько чудовищно возросла его сила.

‎

‎Узнав всё это, Лу Чаншэн словно очутился в новом, неизведанном мире. Ему казалось, что всё это время он жил в тесной темноте, не подозревая об истинной широте небес. В его сердце вспыхнула горькая мысль: он действительно был подобен лягушке на дне колодца, которая видит только крошечный кусочек неба и думает, что это и есть весь мир.

‎

‎Если бы не создание воплощения тела феникса, если бы не эта странная случайность, то, возможно, он так никогда бы и не узнал всей правды.

‎Наследственной памяти рода феникса Лу Чаншэн напрямую не получил. Вместо этого ему досталось из тело феникса, сотворённое из кости истинного феникса — существа уровня Бессмертного Императора.

‎

‎И всё же, даже в этой кости, овеянной вечностью и силой, скрывалась частичка того, что когда-то принадлежало великому роду. Там оставалась память. Там были запечатлены наследие, кровь и воля фениксов. И это было не что иное, как память величайшего из них, того, кто возвышался над всем своим родом, как солнце над небом.

‎

‎Лу Чаншэн понимал: всё, что связано с его воплощениями — самосовершенствование, память, опыт, даже мельчайшие воспоминания — всё это в итоге возвращается к нему самому.

‎И потому, когда тело феникса пробудило наследственную память, то эта память перетекла в его душу, словно река, впадающая в океан.

‎

‎Он поднял взгляд и невольно посмотрел в сторону, где его тело феникса погрузилось в самосовершенствование. Но слов здесь было не нужно. Между ними не существовало преград. Одна душа, два тела. Одного взгляда хватало, чтобы понять друг друга до конца, безмолвно, глубже, чем можно выразить словами.

‎

‎Лу Чаншэн медленно, осторожно поднял руку и коснулся шеи. На тонкой нити висел кулон звёздного лотоса. Когда-то он был огромным, словно отдельное пространство, в котором мог уместиться целый дом. Но сейчас он сжался, уменьшился до простого украшения, которое можно было принять за обычный кулон.

‎

‎Сжав его в ладони, Лу Чаншэн вдохнул глубже. Он уже знал, что делать. Осторожно прикусив палец, он позволил капле алой крови стечь вниз. Она упала на поверхность звёздного лотоса и в тот же миг исчезла — артефакт жадно впитал её, словно бездонная бездна, не оставив ни единого следа.

‎

‎И тогда это случилось.

‎В одно мгновение лотос начал расти, увеличиваться в размере. Он расправил свои лепестки, и вскоре перед Лу Чаншэном предстал его изначальный облик. Каждый лепесток сиял таинственным светом, переливаясь, будто был соткан из тумана далеких звёзд и дыхания самой вселенной.

‎Глядя на него, невозможно было понять, где кончается реальность и начинается иллюзия. Казалось, что он видит само ночное небо, усыпанное бесчисленными звёздами, бездонное и вечное. В этот миг время словно замерло.

‎

‎Как ни странно, но все эти артефакты, какими бы великими они ни казались, были лишены сознания. И только благодаря наследственной памяти рода феникса Лу Чаншэн узнал правду: артефакты тоже имеют свою иерархию, свои ступени силы.

‎

‎В мире смертных они делились так:

‎

‎1. Магический артефакт.

‎

‎2. Духовный артефакт.

‎

‎3. Артефакт Дхармы.

‎

‎4. Артефакт Великого Императора.

‎

‎Каждая из этих категорий в свою очередь делилась ещё на четыре ступени — низкого, среднего, высокого и высшего ранга.

‎

‎Но это было лишь начало.

‎В мире бессмертных существовали артефакты куда более высокого порядка:

‎

‎1. Бессмертный артефакт.

‎

‎

‎2. Приобретённый артефакт.

‎

‎

‎3. Врожденный артефакт.

‎

‎

‎

‎И каждый из них также имел деление по рангу — низкий, средний, высокий и высший.

‎

‎Секрет заключался в том, что начиная уже с уровня духовного артефакта, предмет обретал подобие сознания. Пусть оно было слабым, как у новорождённого ребёнка, но оно всё же существовало. А чем выше ранг артефакта, тем сильнее становилось его сознание, тем ярче проявлялась его сила и тем более могущественными становились его эффекты.

‎

‎И Лу Чаншэн, стоящий перед сияющий звёздный лотос, чувствовал — его путь только начинается. Ведь Звёздный Лотос был не просто редким артефактом. Это был высший приобретённый артефакт, чья ценность превосходила даже врождённые. В этом заключалась его истинная уникальность — не каждый врождённый артефакт способен на то, что умел Звёздный Лотос. Он мог ускорять процесс самосовершенствования, и причём настолько, что даже среди артефактов высокого ранга такие способности встречались чрезвычайно редко.

‎

‎Из наследственной памяти фениксов Лу Чаншэн узнал ещё многое, но особенно его потряс один факт. Оказывается, при создании артефакта у него рождалось собственное сознание. Однако хозяин или создатель артефакта имел право уничтожить это сознание, лишив артефакт воли.

‎По размышлениям Лу Чаншэна, именно это и сделал Син Чэн. Он уничтожил сознание всех своих артефактов.

‎Причина оставалась загадкой: сделал ли он это из осторожности, чтобы не оставить слабых мест? Или из холодной решимости, чтобы ничто не могло мешать его пути? Но сам факт вызывал у Лу Чаншэна странное, тягостное чувство.

‎

‎Долго раздумывать над этим он не стал. Вызвав взглядом своё тело феникса, он ощутил лёгкий отклик в душе. В следующее мгновение тело феникса открыло глаза. Те глаза сверкали величественным, царственным алым светом, словно в них отражались языки пламени вечности. Медленно, с безмолвным достоинством, оно поднялось, ступило вперёд и подошло к Лу Чаншэну.

‎Затем воплощение, не говоря ни слова, плавно опустилось, усевшись прямо в центр сияющего Звёздного Лотоса.

‎

‎Прошло немного времени, и Лу Чаншэн ощутил нечто удивительное. Впервые за все годы своего пути он почувствовал подлинное удовольствие от самосовершенствования. Никогда раньше практика не дарила ему такого покоя и комфорта. Казалось, его тело растворялось в потоке энергии, а разум обретал гармонию с бесконечной звездной бездной.

‎

‎Звёздный Лотос действительно обладал невероятной силой. Его воздействие ускоряло процесс культивации в два раза, и Лу Чаншэн ясно ощущал этот прорыв.

‎Но вместе с этим он понимал: ничто в этом мире не даётся даром. Бесплатный сыр всегда скрывается в мышеловке.

‎

‎Даже будучи артефактом высшего приобретённого ранга, Лотос не мог увеличить скорость самосовершенствования более чем в два раза. Чтобы достичь ещё большего ускорения, нужно было располагать поистине огромным количеством духовных камней, а также небесными сокровищами и редчайшими земными материалами.

‎

‎И лишь когда он достигнет следующего рубежа — уровня Создания Фундамента, — тогда Звёздный Лотос сможет раскрыть новые возможности и увеличить скорость его практики ещё сильнее. Но до тех пор этот чудесный артефакт оставался лишь инструментом, который подталкивал его вперёд, требуя взамен немалую цену.

‎

‎Оставив своё тело феникса погружённым в медитацию внутри сияющего Звёздного Лотоса, Лу Чаншэн неспешно поднялся. Он бросил последний взгляд на своё воплощение, сидевшее в центре артефакта, словно древний божественный страж, и, слегка кивнув самому себе, направился к поверхности.

‎Его фигура плавно поднялась из глубин озера, прозрачная вода стекала с его плеч и одежды, отражая блики света, будто осколки звёзд.

‎

‎Под его стопами медленно возник полупрозрачный меч — полу-меч, сконцентрированный из духовной энергии. Это было воплощение боевой техники «Созерцания Девяти Мечей». Даже в своей неполной форме он источал остроту, способную рассечь пространство.

‎Лёгким движением Лу Чаншэн взмыл ввысь, и полумеч понёс его вперёд, разрезая воздух.

‎

‎Его цель была ясна. Он направлялся к тем горам, где некогда столкнулся с синей птицей, что едва не лишила его жизни.

‎В тот раз он был слаб, и его сила оказалась недостаточной, чтобы противостоять этой свирепой твари. Но теперь всё изменилось. Теперь его тело было иным, его душа стала глубже, его сила возросла. И он чувствовал: настал момент воздать должное. Настал момент мести.

‎

‎Паря в небесах, Лу Чаншэн впервые отчётливо ощутил, насколько велико это таинственное царство. Он ещё даже не достиг его края, и перед ним раскидывались безграничные просторы, словно сама бесконечность.

‎Собрав волю в кулак, он выпустил наружу своё божественное чувство и начал сканировать пространство. Каждый клочок земли, каждую тень скал и лесов он исследовал, выискивая что-то необычное, что могло бы указать на скрытые тайны этого места.

‎

‎Но его внимание вновь и вновь возвращалось к горе, величественной и величавой, что вздымалась вдали. Её вершины упирались в небеса, а по склонам тянулись гряды холмов, будто подчинённых стражей. Среди них выделялся один — самый большой холм, и именно там, в его сердце, находилось гнездо синей птицы.

‎

‎Его взгляд сузился, в глазах зажглось решимостью пламя. Он не собирался отступать.

‎

‎Полёт занял несколько минут. Ветер трепал его волосы и одежду, но он даже не замечал этого — все его чувства были устремлены вперёд.

‎И вот, вскоре он достиг вершины той самой горы. Перед ним открылся вид на гнездо, спрятанное среди каменных уступов.

‎

‎Медленно спустившись с полумеча, он ступил на твёрдую землю. Его божественное чувство тут же распространилось, охватывая каждый уголок горы, исследуя её тайные ходы и укрытия.

‎Убедившись, что всё готово, он опустился на землю, скрестив ноги в позе лотоса.

‎Его дыхание стало ровным, его сердце — спокойным, но в глубине глаз горел тихий огонь. Он был готов.

‎

‎Полу-меч растворился в теле Лу Чаншэна и осел в его даньтяне, словно застывший клинок в бездне пылающей печи. Внутри его тела металл и духовная энергия слились воедино, создавая тихий, еле слышный звон, отзывающийся в каждом сосуде и меридиане. Это не было оружие во внешнем мире — это был меч в его сердце, меч, готовый вырваться наружу в момент, когда того потребует бой.

‎

‎Семь часов он сидел в тишине, словно каменная статуя, словно сама гора приняла его в свои объятия. Ветер шептал в ушах, листья шелестели внизу, а облака лениво тянулись над головою. Но в этой кажущейся гармонии Лу Чаншэн чувствовал лишь пустоту.

‎Ни малейшей тени на небе.

‎Ни взмаха крыла.

‎Даже слабейшее перо синей птицы не показалось в этих небесах.

‎

‎Время текло вязко, словно мёд. Каждая минута казалась часом, каждый час — вечностью. Но он не шевелился. Его глаза были закрыты, но в глубине сознания дух оставался настороже. Он выстраивал в уме картины грядущего сражения, представлял, как острие его меча пронзит молниеносное тело птицы.

‎

‎Прошли ещё часы. Небо окрасилось в тяжёлые серые оттенки, словно предчувствовало грозу. Воздух стал вязким, электрическим, дыхание в груди словно цеплялось за невидимые нити. И тогда мир содрогнулся.

‎

‎Гул.

‎Глухой, тянущийся, как первый раскат барабана перед началом войны.

‎

‎Лу Чаншэн открыл глаза. Его зрачки сузились до острия иглы.

‎

‎Среди клубящихся облаков, там, где мрак и свет сливались воедино, показался силуэт. Огромный, величественный, неумолимый. Это была она. Синяя птица.

‎

‎Она не просто летела — она властвовала над небесами. Каждое движение её крыльев было подобно удару молота по небесному своду. Воздух взрывался от её взмахов, небеса стонали, будто сама ткань мира рвалась под её присутствием.

‎

‎Перья её сияли, словно выточенные из чистой молнии. Каждый изгиб её тела был олицетворением бури. Ветер во всём тайном царстве изменил направление, словно признавал её господство.

‎

‎С каждым взмахом крыльев рождались разряды. Сначала они были короткими, как вспышки далёких молний. Но вот один из них ударил в гору рядом с Лу Чаншэном. Камень зашипел и начал плавиться, превращаясь в чёрное стекло.

‎Это было предупреждение.

‎Это был вызов.

‎

‎Свет молний отражался в глазах птицы. Они были не глазами зверя, а глазами небесной стихии, полными ярости и холодного величия. Она не просто смотрела на мир. Она судила его.

‎

‎Лу Чаншэн поднялся с земли. Его шаги были медленными, но каждая клетка тела вибрировала от сдержанной силы. Он смотрел на птицу и ощущал, как между ними рождается невидимая нить.

‎Нить ненависти.

‎Нить памяти о том дне, когда он был слаб и едва не погиб.

‎

‎Теперь всё изменилось.

‎

‎Он сжал кулак. Внутри даньтяна звенел его полу-меч, словно откликался на зов грядущей битвы. Синая птица была сама буря, сама стихия, воплощённая в перьях и громе. Но в сердце Лу Чаншэна пылал иной огонь — огонь человека, готового бросить вызов небу.

‎

‎Настало время расплаты.

‎

‎Полу-меч Лу Чаншэна вырвался из дантяня и завис в воздухе, колыхаясь в потоках духовной энергии. Его ладонь крепко сжала рукоять, и он слился с клинком, словно стал одним целым. Сгусток света вытянулся в прямую линию, и Лу, не колеблясь, рванул навстречу синей птице.

‎

‎Сверху, среди тяжёлых облаков, огромная тень распахнула крылья. Синяя птица издала пронзительный крик, от которого воздух задрожал, а у Лу закололо в ушах. В её клюве начал собираться шар молнии — с каждым мгновением он разгорался всё ярче, потрескивал, срывая с воздуха искры.

‎

‎— Сейчас или никогда, — стиснул зубы Лу Чаншэн и, собрав силу в кулак, ударил навстречу.

‎

‎Шар сорвался вниз и рванул прямо в него. В момент столкновения всё вокруг ослепило белым светом, треск был такой, будто раскололось небо. Сгусток молнии взорвался, окатив Лу волной оглушающей силы. Кулак дрогнул, кости звеняще отозвались болью, но он не остановился. Стиснув зубы, он ещё раз рванул кулаком вперёд. Вторая волна силы пробила шар, и тот разлетелся на сотни искр, растаявших в воздухе.

<

Глава 25 Битва

Но Лу не успел перевести дух. Птица уже обрушивалась сверху. Её глаза сверкнули холодным светом, и в следующий миг массивное тело с неестественной лёгкостью врезалось в пространство перед ним. Лу вскинул полу-меч и нанёс удар, клинок встретился с крылом.

‎

‎Раздался звонкий, резкий звук, будто металл ударил о металл. От удара его руки задрожали, а тело отлетело на несколько шагов назад. Птица закричала, замахнула другим крылом, и удар, полный ярости, снёс воздух вокруг.

‎

‎— Ха! — Лу коротко выдохнул и успел блокировать, но сила отразилась в груди и отбросила его ещё дальше.

‎

‎Он едва удержался на ногах, снова поднялся в воздух и рванул вперёд, атакуя. Полу-меч, вспыхивая холодным светом, бил в корпус птицы. Клинок резал перья, но они были крепче, чем сталь, и лишь оставляли тонкие следы. Синяя птица издала пронзительный крик и развернулась, встречая его ударами клюва.

‎

‎Один, два, три удара — каждый раз Лу едва уходил в сторону, чувствуя, как острие клюва рассекало воздух у лица. На четвёртый он не успел и выставил меч. Столкновение было таким, что клинок взвизгнул, а по руке прошла острая боль.

‎

‎Лу заскрежетал зубами. Кулак, обвитый духовной энергией, рванул вперёд, прямо в бок птицы. Глухой удар, тело противника содрогнулось, но птица, не думая отступать, тут же ударила крылом. Силы было так много, что Лу с размаху врезался в скалу. Камень разлетелся, обдав его пылью и осколками.

‎

‎Он закашлялся, выплюнул сгусток крови, но глаза его горели. Снова поднимаясь, он рванул вперёд, и полу-меч сверкнул, рассекая воздух.

‎

‎— Давай же! — выдохнул он, и меч врезался прямо в грудь птицы.

‎

‎На этот раз удар оказался точнее: птица взревела, её пронзительный крик заставил горы дрожать. Лу видел, как в её глазах вспыхнула ярость.

‎

‎Она расправила крылья, и по ним прошли полосы молний. В следующее мгновение десятки тонких электрических разрядов рванулись во все стороны, накрывая пространство вокруг. Лу вскрикнул, перекатился в воздухе, но молнии настигли его. Тело дёрнулось, мышцы свело, запах гари заполнил воздух.

‎

‎Стиснув зубы, он усилием воли подавил дрожь, собрал остатки духовной энергии и рванул вперёд. Меч сверкнул, ударил снова и снова. Каждый удар отзывался болью в руках, каждый блок птицы рвал его тело изнутри, но он не сдавался.

‎

‎— Я не отступлю… — прошептал Лу, и глаза его горели, как пламя.

‎

‎Бой становился всё яростнее. Они обменивались ударами снова и снова: клюв против кулака, крылья против меча, молнии против духа. Каждый их удар сопровождался вспышкой, гулом, треском, и всё вокруг превращалось в поле разрушений.

‎

‎Лу Чаншэн, стиснув зубы до скрипа, рванулся вперёд. Его взгляд вспыхнул мрачным огнём, а тело напряглось до предела, словно в нём пробудился дикий зверь. Он не думал о боли, о ранах, о том, что каждая кость трещит — всё его существо охватило одно желание: добраться до синей птицы и сокрушить её.

‎

‎Он метнулся вперёд так стремительно, что воздух завыл, разрываясь под его рывком. Его движения стали резкими, почти безрассудными, но в этом безумии чувствовалась какая-то первобытная сила. Словно в этот миг Лу перестал быть человеком и превратился в раненого хищника, который, несмотря на кровь и слабость, бросается на врага, превосходящего его в силе.

‎

‎В груди кипела ярость, она гнала его вперёд. Каждый взмах руки, каждый шаг в воздухе был похож на удар сердца, что гремело в унисон с раскатами небесного грома. Его глаза сузились, дыхание стало тяжёлым, но он не останавливался.

‎

‎И вот, словно дикая тень, он ринулся прямо к синей птице — не человек, а воплощение ярости и упрямства. Лу бросился к ней, как бешеный зверь, готовый вырвать свою победу даже ценой собственной жизни.

‎

‎Не давая себе времени, Лу бросился вперёд. Полу-меч под ним дрожал, как будто готов был рассыпаться в любой момент, но он удерживал его духовной энергией. Добравшись до птицы, он со всей силы ударил её кулаком в грудь.

‎

‎Синяя птица, не ожидавшая прямого столкновения, отлетела вниз, расплескав вокруг себя поток перьев. Но вскоре её огромные крылья расправились, и она снова взмыла вверх.

‎

‎Её глаза сузились. Взмах крыльев — и в воздухе раздался гул. Второй взмах — гул стал громче. Третий — воздух задрожал. Четвёртый — мелкие молнии скользнули по её перьям. Пятый — и в его сторону сорвался поток грома.

‎

‎Лу поднял кулак и встретил удар. Сила прошила его тело, словно его кости били палками изнутри. Он отлетел назад, едва удержав дыхание, и почувствовал, как по губам потекла кровь.

‎

‎Он тяжело задыхался. Его руки дрожали. Но он не отводил взгляда.

‎Синяя птица снова расправила крылья. Их бой только начинался.

‎

‎Лу Чаншэн тяжело дышал, его грудь вздымалась, будто в ней бушевала буря. Полу-меч растворился, и он парил в воздухе, используя лишь остатки духовной энергии, что удерживали его тело. В этот момент он решился на безумный шаг. Сжав кулаки, он собрал всю силу в ладонях, и, словно цветок, распустившийся в буре, полу-меч преобразился в ослепительный поток света и со всей мощью ударил прямо в грудь синей птицы.

‎

‎Раздался душераздирающий крик, от которого задрожали облака. Звук пронзил небо, словно сама вселенная стонала от боли. Огромное тело птицы содрогнулось, её алые глаза на миг наполнились страданием, а из груди посыпались перья, вспыхивающие искрами молний.

‎

‎Лу поспешно отозвал полу-меч, надеясь повторить трюк, но не успел. Синяя птица резко взмыла ввысь. Она поднялась так высоко, что превратилась в крошечную точку, скрывшись среди туч. На какое-то время небо стало пустым, и Лу настороженно обводил взглядом пространство, сердце его бешено колотилось.

‎

‎Но внезапно воздух прорезал гул — низкий, давящий, словно сама небесная твердь рушилась вниз. Птица показалась снова. Она сложила крылья, и её гигантское тело, подобно копью, устремилось вниз с ужасающей скоростью. Это было падение орла, смертельное пикирование, от которого земля и небо трепетали.

‎

‎Увидев это приближение своим божественным чувством, Лу Чаншэн почувствовал, как его зрачки сузились. Он мгновенно вскочил на полу-меч и рванул прочь, но даже на пределе скорости он понимал: синяя птица падала быстрее, чем он мог бежать.

‎

‎— Чёрт! — сквозь зубы прорычал он.

‎

‎Ещё миг — и вокруг него сомкнулась сеть из молний. Тысячи нитей из электричества вспыхнули, словно небесная паутина. Он рванулся вперёд и изо всех сил ударил по одной из молний. Грохот! Его тело отбросило назад, грудь обожгло.

‎

‎Он снова ударил — и снова был отброшен, словно пойманный зверь в клетке.

‎

‎Птица уже достигла его. В клюве сверкнула ярость, и Лу, собрав остатки сил, ударил прямо в её клюв. Его кулак встретился с твёрдостью, равной горной скале. В тот же миг кости его руки треснули, и из трещин хлынула кровь. Боль была такой, что перед глазами потемнело. Лу закричал, но даже этот крик утонул в громе разряда.

‎

‎Клюв птицы не отступил. Напротив, он двинулся дальше и со всего размаха ударил прямо в грудь Лу Чаншэна. Воздух вырвался из лёгких, сердце на миг остановилось, а тело его, словно подбитый камень, устремилось вниз.

‎

‎Они падали вместе. Лу пытался оттолкнуться, но тело не слушалось. Каждый вдох сопровождался болью, клюв птицы всё глубже вонзался в его грудь, будто хотел пробить сердце.

‎

‎С громом они врезались в землю. Грудь Лу разорвалась от боли, в глазах плясали звёзды. Он едва дышал. Синяя птица взмыла вверх, желая убедиться, что враг мёртв. В её глазах сверкнула гордость — она ожидала увидеть безжизненное тело, растянутое на земле.

‎

‎Но когда она опустила взгляд, то увидела: в груди Лу действительно сиял глубокий след от её клюва, но перед самым сердцем стоял полу-меч. Он дрожал, готовый рассыпаться в любой миг, но именно он спас его от верной смерти.

‎

‎— Ах… — Лу с трудом поднялся, сплёвывая кровь. Его губы дрожали, дыхание было тяжёлым, но взгляд оставался твёрдым.

‎

‎Силы едва хватало стоять, но он снова призвал полу-меч и, шатаясь, поднялся в воздух. Синяя птица издала гневный крик и ринулась за ним.

‎

‎В её клюве загорелся новый шар молнии. Она бросила его, и разряд с треском пронзил воздух. Лу попытался уйти, но не успел — шар врезался в его тело. Его отбросило, полу-меч дрогнул и рассыпался, а сам он упал вниз, в глубокий овраг.

‎

‎Удар о землю выбил из него дыхание. Снова хлынула кровь, теперь уже двумя потоками. Его руки были сломаны, тело содрогалось от боли, а кожа покрылась холодным потом. Он поднялся в позе лотоса, тяжело дыша, и почувствовал, что каждое движение причиняет мучения.

‎

‎А в небе уже снова звучал крик синей птицы. Она не собиралась останавливаться.

‎

‎Лу Чаншэн знал: ещё один удар — и конец.

‎

‎Синяя птица, сверкнув злобным светом в глазах, развернула свои крылья, окрашенные в оттенки ночного неба, и с пронзительным криком сорвалась вниз. Её когти, длинные и острые, как кривые клинки, сверкнули в воздухе, готовые одним единственным ударом разорвать Лу Чаншэна на части. Казалось, само небо содрогнулось от её яростного броска, а ветер вокруг превратился в поток смертоносных лезвий. В тот миг гибель, безжалостная и неминуемая, стремительно приближалась к молодому культиватору.

‎

‎Но вдруг пространство озарилось сиянием, от которого побледнело само солнце. И в следующий миг перед взором всех вспыхнуло величественное тело феникса — существа, сотканного из вечного огня. Каждое его движение излучало сияние, словно языки пламени бессмертного костра, что никогда не угасает. Феникс, воплощение гордости и силы, в каждом движении ощущалось величие древнего рода. Его глаза горели холодной решимостью, и, не колеблясь ни на миг, он ринулся навстречу синей птице.

‎

‎В его правой руке возник полу-меч, словно выкованный из самой сути огня и света. Тело феникс собрал в кулак всё своё могущество, все крохи энергии, что пульсировали в его бессмертных костях, и вложил их в один-единственный удар. Этот удар был подобен клятве, проклятию и правосудию небес одновременно. Воздух взорвался от столкновения, и мир вокруг содрогнулся.

‎

‎Удар достиг цели.

‎

‎Синяя птица с диким визгом была отброшена прочь. Её огромное тело пронеслось по воздуху, оставляя за собой кроваво-синий след, и рухнуло вдалеке. Земля затрещала, деревья ломались, словно были лишь тонкими веточками. Столкновение было настолько сокрушительным, что горы вдалеке будто пошатнулись.

‎

‎Это было не случайно. Тело феникса, созданное из кости бессмертного императора, несло в себе силу, неподвластную обыденным законам. Даже сам воздух трепетал перед его присутствием. Его мощь была неотразимой на своём уровне, и в этот миг он превзошёл всё, что могло противостоять ему.

‎

‎Феникс не стал терять времени. , он стремительно подхватил Лу Чаншэна. Основное тела был истерзан боем: грудь пронзала страшная рана, из которой текла кровь, руки свисали безжизненно, сломанные под тяжестью удара. Его дыхание было прерывистым, глаза полуприкрыты. Казалось, что сама смерть уже положила на него руку. Но феникс не позволил этой руке сомкнуться окончательно.

‎

‎Скоростью молнии он помчался прочь, прямо к озеру, чьи воды мерцали вдалеке.

‎

‎Синяя птица, шатаясь и заливаясь гневом, наконец поднялась в воздух. Её глаза полыхали безумной злобой, а крик разнёсся по небесам, заставляя зверей в лесу прижаться к земле. Она вновь взмыла в небо и, обрушивая на землю вихри, кинулась искать жертву. Но когда её взгляд обшарил окрестности, то Лу Чаншэна нигде не оказалось.

‎

‎Исчез.

‎

‎Этот жалкий смертный, который не знал страха, сумел уйти у него из-под когтей.

‎

‎Взбешённая птица закричала так, что воздух содрогнулся. Гнев кипел в её груди, словно вулкан, готовый разорвать землю. Её перья распушились, будто острия копий, а крылья рассекали воздух, создавая шторм. Она кружила над горами, над долинами, ища того, кто осмелился оскорбить её величие.

‎

‎Но в это время, глубоко под поверхностью озера, где тихо мерцали волны и царила прохлада, тело феникса осторожно опустило израненного Лу Чаншэна. Феникс склонился над ним, глядя на основное тело , столь тяжело пострадавшее. Его глаза мерцнули решимостью.

‎

‎Феникс сел в позе лотоса напротив и начал передавать ему свою духовную энергию. Вечное пламя, горящее в его груди, переливалось потоками света и проникало в тело Лу Чаншэна, омывая его меридианы, заживляя плоть и укрепляя дух.

‎

‎А над водой раздавался крик синей птицы.

‎

‎Она была унижена.

‎

‎Это был второй раз, когда её сразили. Второй раз, когда её гордость растоптали. А ведь она считала себя королём региона, властелином небес, перед которым склоняются все звери. Если другие владыки узнают о её поражении, если слухи разлетятся, то её имя станет насмешкой.

‎

‎Её сердце кипело яростью.

‎

‎— Нет! — её крик потряс небеса. — Я уничтожу тебя! Я вырву твою душу и сотру её в пыль!

‎

‎Она взмывала выше и выше, испуская волны убийственной ауры. Воздух вокруг дрожал, и даже облака не смели приближаться. В её глазах горела ненависть, которая уже переросла в безумие.

‎

‎Прошло три долгих дня.

‎

‎Лу Чаншэн, наконец, пришёл в себя. Его глаза медленно распахнулись, и в них на мгновение мелькнуло пустое отражение боли и усталости, прежде чем взгляд прояснился. Он долго молчал, глядя в пустоту над собой, будто пытался понять, действительно ли он жив, или всё ещё мечется на грани между жизнью и смертью. Лишь спустя несколько мгновений на его лице появилась тень раздумья.

‎

‎Мысли возвращали его к тому сражению, что едва не стоило ему жизни. Если бы в тот момент тело феникса, сотканное из вечного пламени и кости бессмертного императора, не начало самосовершенствоваться, восстанавливая духовную энергию и укрепляя его плоть, то он давно бы превратился в прах под когтями синей птицы. Каждый миг в бою был словно шаг по лезвию клинка, и только благодаря фениксу, чья сила до последнего обволакивала его, он сумел выстоять.

‎

‎Лу Чаншэн тяжело выдохнул и, стиснув зубы, подумал:

‎«До тех пор, пока я не достигну совершенства стадии Очищения Ци, я не имею права искать повторной встречи с этой тварью… Не имею права!»

‎

‎С этими мыслями он сделал попытку подняться, но едва его тело пошевелилось, как резкая боль пронзила грудь. Рана, в форме клюва, словно напоминала о себе с новой силой. Боль была такой острой, что дыхание сбилось, а в висках застучала кровь. Лицо Лу Чаншэна побледнело, и он поспешно вернулся в первоначальную позу, вновь садясь на землю.

‎

‎Он осторожно посмотрел вниз и увидел: хотя переломы костей рук и других частей тела уже затянулись, и даже следы сильнейших ушибов исчезли, но именно та зловещая рана в груди упорно отказывалась заживать. Она будто хранила в себе силу синей птицы, не позволяя телу восстановиться полностью.

‎

‎«Проклятье…» — тихо прошептал он, чувствуя, как слабость вновь накатывает на него.

‎

‎Он вспомнил слова, что говорил себе ранее: прошло четыре месяца, которые он провёл здесь, в этом месте. Время текло медленно, но именно оно должно было стать его союзником. Четыре месяца — это и много, и мало. Достаточно для восстановления, но слишком мало, чтобы полностью вырваться из-под гнёта судьбы.

‎

‎Его взгляд скользнул на кольцо-пространство, сияющее на его пальце. Это кольцо было особенным — ядро самого тайного царства. С его помощью Лу Чаншэн мог свободно входить и выходить из этого мира, словно между двумя реальностями не существовало преград. Пространство кольца манило, в нём хранилась не только его надежда, но и скрытая опасность.

Глава 26 Лагерь разбойников

И тут в памяти ожили слова Син Чэна:

‎

‎— Жадность — это худшее качество в этом мире. Даже я, король среди королей, не смог избежать своей судьбы.

‎

‎Эти слова эхом отозвались в его сердце. Лу Чаншэн невольно сжал кулак, и на лице проступило упрямство.

‎

‎«Судьба? Ха!» — мрачно подумал он. — «Если судьба существует, то почему она столь несправедлива ко мне? Почему одним даровано величие с рождения, а другим приходится рваться зубами и когтями, чтобы выжить? Почему?»

‎

‎Он не верил в судьбу. Он не хотел верить. Для него судьба была лишь оковами, которые небеса навязывают слабым, чтобы те оставались внизу.

‎

‎Его глаза, налитые решимостью, скользнули к телу феникса. Великий огненный дух по-прежнему сидел неподалёку. Всё тело излучало мягкое золотое сияние. Вокруг него плавно текли потоки духовной энергии, словно огненные реки, и они непрерывно направлялись в сторону Лу Чаншэна.

‎

‎Феникс продолжал передавать свою силу, стремясь ускорить восстановление основного тела. Его облик был величественен и спокоен, но в этой неподвижности чувствовалась напряжённость, будто каждое мгновение отдачи энергии давалось ему ценой боли.

‎

‎Лу Чаншэн смотрел на него долго. И чем дольше он смотрел, тем сильнее понимал: если бы не его создание, если бы не его сила, то он давно лежал бы мёртвым в лесу, а его имя исчезло бы, не оставив следа.

‎

‎Прошло уже четыре дня.

‎

‎Лу Чаншэн медленно поднялся с земли, чувствуя, как тело отзывается тяжестью и тупой болью. Его движения были осторожными, словно каждое прикосновение воздуха к коже отзывалось слабым уколом. Он опустил взгляд и внимательно посмотрел на рану в груди. На её месте всё ещё зиял глубокий след от клюва синей птицы, но теперь он заметил — ткань медленно, с трудом, но всё же восстанавливалась. Рана не затягивалась быстро, как переломы или ушибы, но каждый день оставлял в ней крошечный след исцеления.

‎

‎Лёгкий вздох вырвался из его губ.

‎«Медленно… слишком медленно. Но всё же это лучше, чем ничего».

‎

‎Он направился к выходу из озера, но, прежде чем покинуть его глубины, ещё раз задержал взгляд на теле феникса.

‎

‎Огненное воплощение сидело внутри Звёздного Лотоса. А вся фигура излучала ровное сияние, будто поглощённое бесконечной медитацией. С каждым мгновением казалось, что он становится чище, сильнее, словно сливается с небесами.

‎

‎На мгновение Лу Чаншэн задумался, а затем протянул руку. С помощью кольца-пространства он достал книгу на обложке которого чётко проступали слова: «Путь Звёзд». Эта книга хранила в себе глубокие тайны и методы, и именно её он решил отдать фениксу.

‎

‎— Возьми, — тихо сказал он, передавая книгу огненному телу. — Возможно, именно это поможет тебе стать ещё сильнее.

‎

‎Феникс принял дар, не открывая глаз, продолжая своё самосовершенствование. Его пламя чуть дрогнуло, словно в знак согласия.

‎

‎Лу Чаншэн больше не оглядывался. Он не позволил себе ни лишней эмоции, ни слабости. Развернувшись, он шагнул прочь, оставляя за спиной озеро и тело феникса, словно знал: их пути на время расходятся.

‎

‎Когда он выбрался на поверхность, перед ним открылось небо, наполненное тихим сиянием. И тут прямо перед ним разверзся разлом пустоты. Тёмная трещина, словно зияющий шрам между мирами, медленно вращалась, источая холодное свечение. Лу остановился и глянул вниз, в глубину разлома.

‎

‎И память ожила. Он вспомнил первый раз, когда попал сюда. Воспоминания вспыхнули резкими картинами: тьма, неизвестность, страх и дрожь в сердце. Тогда он ещё не знал, что ждёт его по ту сторону, и шаг в разлом казался безумием.

‎

‎Теперь же всё было иначе.

‎

‎Он выдохнул и тихо произнёс:

‎— В этот раз… я готов.

‎

‎Без дальнейших раздумий он ступил в разлом пустоты. В одно мгновение пространство вокруг него смялось, исчезло, и всё тело словно утонуло в бездне.

‎

‎А затем — резкий свет.

‎

‎Лу Чаншэн моргнул и понял, что стоит прямо перед своей хижиной. Он осмотрелся по сторонам, ожидая подвоха, ожидая очередной проверки или странного сюрприза, как это случалось раньше. Но ничего не произошло. Никаких иллюзий, никаких странных существ или ловушек. Просто тишина и знакомый вид его скромного жилища.

‎

‎Он слегка усмехнулся.

‎— Значит, в этот раз — без неожиданностей…

‎

‎И, сделав шаг вперёд, направился к двери своей хижины.

‎

‎Когда Лу Чаншэн вошёл в хижину и заметил чужое присутствие, его настороженность лишь усилилась. Взмахом сознания он развернул своё божественное чувство и сразу понял, кто это был. Сидящая в одной из комнат, скрестив руки на коленях, с прямой спиной и ясным взглядом.

‎

‎Это была Сюэ Яо.

‎

‎Фигура её была изящна и одновременно строга: тонкая талия, изящные плечи, прямые, как струи воды, чёрные волосы, аккуратно собранные лентой. Но в её облике не было холодности или надменности — наоборот, её присутствие заполняло хижину особой мягкостью, словно тихий лунный свет проник внутрь и осветил каждый угол.

‎

‎Лу Чаншэн остановился. В груди его промелькнуло странное чувство. Взгляд, который он бросил на неё, был полон сложных эмоций.

‎

‎Увидев, что за то время, пока его не было в хижине, Сюэ Яо не забывала заботиться о его курицах, петухе и карпах в пруду, Лу Чаншэн ощутил в сердце лёгкую горечь.

‎Она заботилась о нём так, словно он был частью её семьи. Но именно это и делало уход ещё тяжелее.

‎

‎— Здесь… больше нет ничего, что держит меня, — прошептал он едва слышно, словно самому себе.

‎

‎Он медленно развернулся и шагнул в сторону тёмной чащи леса. Ветки хлестали по плечам, одежда и так изорванная в клочья, цеплялась за сучья. Белые волосы спадали на спину, колыхаясь при каждом шаге, а алые пятна крови на одежде уже давно высохли, но всё равно выдавали его изнурённое состояние.

‎

‎Пройдя мимо места, где разбойники недавно возвели свою базу, Лу Чаншэн остановился. Мысль, словно ржавая игла, снова и снова прокалывала его разум:

‎

‎«Если я уйду… они ведь обязательно принесут беды семье Сюэ Фэна. Они не оставят всё просто так».

‎

‎Каждый раз, когда это сомнение поднималось в сердце, Лу Чаншэн чувствовал, что Небеса сами подталкивают его к решению. Наконец он стиснул зубы и, с холодным блеском в глазах, сделал шаг вперёд.

‎

‎— Раз уж дорого ведёт меня сюда… — пробормотал он. — Значит, я не могу уйти, пока не оставлю после себя предупреждение.

‎

‎Он вошёл в лагерь разбойников. С каждым шагом его аура становилась всё тяжелее. Давление уровня Очищения Ци, седьмой ступени, обрушилось на весь лагерь, словно гора рухнула на плечи обитателей.

‎

‎Разбойники, почувствовав жгучее давление, один за другим выскочили наружу. Их лица побледнели, колени дрожали, многие падали наземь, не в силах выдержать эту силу. В глазах каждого сквозил ужас — перед ними стоял не человек, а демон в облике человека.

‎

‎Его одежда превратилась в изорванные лохмотья, тело покрывали пятна засохшей крови, а белоснежные волосы, спадавшие на спину, придавали ему вид призрака, пришедшего из ада.

‎

‎— Э-это… — один из разбойников заикался, не в силах закончить фразу.

‎

‎И тут из толпы вышел глава шайки, Линь Хай. Его лицо стало мертвенно-бледным, губы дрожали. В памяти всплыла сцена, которую он никогда не мог забыть: маленький юноша, словно безжалостный призрак, в одиночку едва не уничтожил всю их шайку в Хребте Скрытого Тумана.

‎Он тогда чудом выжил… и теперь этот «маленький демон» снова стоял перед ним.

‎

‎Сжав зубы, Линь Хай упал на колени, ударившись лбом о землю.

‎

‎— В-великий мастер Лу… — голос его дрожал. — Что… что вам от нас нужно?

‎

‎Лу Чаншэн посмотрел на него холодным, как лед, взглядом. Его глаза казались бездушными, но за этой холодностью скрывался невидимый огонь решимости.

‎

‎— Линь Хай, — произнёс он низким голосом, от которого по спинам разбойников пробежал холод. — Я ухожу из Хребта. Возможно, на десять лет… а может и больше.

‎

‎Он сделал шаг вперёд, и аура усилилась так, что земля под ногами заскрипела.

‎

‎— За всё это время ты и твои люди не посмеете даже приблизиться к семье Сюэ Фэна. Если хоть один волос упадёт с их головы… я вернусь.

‎

‎Его голос прозвучал как приговор, а слова будто врезались в саму душу каждого, кто стоял поблизости.

‎

‎Линь Хай задрожал, ещё сильнее прижался лбом к земле и, не смея поднять глаз, пробормотал:

‎

‎— Да, Великий мастер Лу… мы поклянёмся… никто не посмеет тронуть их.

‎

‎С этими словами он ударил лбом о землю ещё раз, кровь выступила на коже, но Линь Хай не остановился — лишь бы показать, что его слова не пустой звук.

‎

‎Аура Лу Чаншэна постепенно рассеялась, но образ демона в изорванной одежде и белых волосах ещё долго будет стоять в глазах каждого разбойника.

‎

‎Немного помолчав, Лу Чаншэн прищурил глаза. Его взгляд словно пронзал насквозь, и в этом холодном блеске таилось что-то неумолимое.

‎

‎— Линь Хай… — голос его прозвучал низко и медленно, как удар колокола. — Ты ведь всё это время следил за мной, не так ли? Скажи… сколько дней я отсутствовал в Хребте?

‎

‎С этими словами его лицо оставалось холодным, словно высеченным изо льда. Взгляд не дрогнул, и даже тени жалости в нём не было.

‎

‎Линь Хай почувствовал, как его тело предательски задрожало. Казалось, что само пространство вокруг сгущается, давит, лишает воздуха. Пот ручьями стекал по его лицу, слипая волосы и заливая глаза.

‎

‎Он не осмелился поднять головы. Лбом всё ещё упирался в землю, и голос его, срывающийся от страха, прозвучал хрипло и прерывисто:

‎

‎— В… великий мастер Лу… вы отсутствовали… четыре дня…

‎

‎Его спина согнулась ещё сильнее, а слова прозвучали так, словно он признавался в смертельном преступлении. Каждое дыхание Лу Чаншэна казалось ему приговором, и он чувствовал, что ещё одно неверное слово — и его жизнь оборвётся здесь же.

‎

‎Лу Чаншэн молчал, глядя на него сверху вниз. Его холодный взгляд и тяжёлая тишина висели над лагерем, как клинок, готовый упасть в любой миг.

‎

‎Слова Линь Хая, будто яд, медленно проникли в сердце Лу Чаншэна. Его глаза на мгновение дрогнули, и в груди пронёсся острый укол — холодный, как игла льда.

‎

‎Четыре месяца… — эхом отозвалось в его сознании. — Значит, в тайном царстве прошло четыре месяца, тогда как в реальном мире — всего четыре дня…

‎

‎Эта мысль разрезала его душу пополам. Он понимал: если он на самом деле покинет хребет на десять лет… или даже дольше… то время в тайном царстве потечёт иначе. Его тело феникса, каким бы сильным оно ни было, не сможет противостоять безжалостному течению лет. Продолжительность жизни достигнет предела, и смерть придёт не от врага, не от раны — а от истощения самой сущности.

‎

‎Лу Чаншэн медленно выдохнул, и его плечи чуть дрогнули. Белые волосы, тронутые туманом ночного ветра, опустились на лицо, скрыв в нём тень печали.

‎

‎— Если я уйду на десять лет… — пробормотал он едва слышно, будто самому себе, — …то, когда вернусь, моё тело феникса уже будет мертво…

‎

‎Глубокая тишина легла на лагерь разбойников. Никто не посмел шелохнуться, ведь даже дыхание Лу Чаншэна в этот миг было тяжёлым и страшным.

‎

‎Лу Чаншэн, немного поразмыслив, принял решение — пространственные кольца должны быть переданы телу феникса. Но прежде чем сделать этот шаг, он с горечью посмотрел на себя. Его одежда, израненная, разорванная и пропитанная кровью, больше напоминала тряпьё, чем одеяние cultivатора. От былого величия не осталось ничего, лишь белые волосы и тело, исполосованное ранами, свидетельствовали о пережитых испытаниях.

‎

‎— Линь Хай, — холодно произнёс он, его голос разнёсся по базе разбойников, словно удар колокола, — у вас найдётся одежда?

‎

‎Главарь, не смея даже поднять голову, тут же ответил с дрожью в голосе:

‎

‎— В-великий мастер Лу… да, да! Конечно, у нас есть одежда!

‎

‎Он чувствовал, что малейшая задержка или ложь могли бы стоить ему жизни.

‎

‎Лу Чаншэна провели в отдельную комнату, где лежало несколько комплектов одежды, приготовленных поспешно, словно для жертвоприношения. Он не спешил. Сначала омыл руки в кувшине с холодной водой, смыл кровь, оставшуюся после испытаний, и только затем облачился в новую одежду.

‎

‎Когда он вышел из комнаты, вся база разбойников погрузилась в мёртвую тишину. Перед их глазами предстал человек, чей облик было невозможно описать простыми словами. Белоснежные волосы ниспадали до плеч свободным потоком, отражая холодный блеск факелов. Его новая одежда, тоже белая, словно сотканная из лунного света, подчёркивала его стройность и холодное величие.

‎

‎В этот миг он выглядел не как человек, а как небесное создание, сошедшее из-за пределов мира. Его красота сочетала в себе и мёртвую холодность, и живое величие. Для разбойников, привыкших к крови и грязи, он казался недосягаемым божеством.

‎

‎Они не смели даже вздохнуть громко.

‎

‎Линь Хай, увидев, как Лу Чаншэн вышел из комнаты уже в новой одежде, почувствовал, как по его телу пробежала дрожь. Этот человек, словно явившийся из-за пределов мира, теперь выглядел ещё страшнее. Но вместе со страхом в его сердце зародилась и мысль — вот шанс! Шанс склонить этого демона в свою сторону, показать себя «верным псом» и сохранить жизнь.

‎

‎— В-великий мастер Лу… — Линь Хай поспешно поднял голову, изобразив лживую улыбку, и заговорил с той самой лживой вкрадчивостью, которой всегда пользовался, когда хотел выжить. — Эта одежда… она словно создана специально для вас! Вы выглядите величественно, словно небесный бессмертный, сошедший на землю.

‎

‎Он говорил, облизывая губы, стараясь казаться преданным и почтительным. Но в его глазах мелькала привычная хитрость — та, что всегда выдавала его истинные мысли.

‎

‎Лу Чаншэн медленно повернул голову, и его взгляд, холодный как лёд, впился в Линь Хая. На мгновение вся база будто застыла.

‎

‎— Не подлизывайся, Линь Хай, — его голос прозвучал низко, сдержанно, но в нём чувствовалась угроза, от которой по коже пробегал мороз.

‎

‎Холодный блеск в его глазах был страшнее любой ауры давления. Он не кричал, не угрожал — но этого взгляда было достаточно, чтобы Линь Хай понял: ещё одно лишнее слово, и он потеряет голову.

‎

‎Лу Чаншэн ненавидел подобные притворные слова. В его сердце всегда вызывали отвращение такие люди — те, кто ползали и лгали, чтобы угодить сильному. Он видел в них слабость, продажность и пустоту, которые не заслуживали ни уважения, ни доверия.

‎

‎Линь Хай, ощутив этот взгляд, будто провалился в бездну. Его улыбка дрогнула, и он быстро уткнулся лицом в землю, прижимаясь лбом к холодному полу, боясь издать хоть звук.

‎

‎Ничего не говоря, Лу Чаншэн, с холодным лицом и молчаливой тенью на сердце, развернулся и покинул базу разбойников. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными, и вскоре он растворился в глубине леса, словно призрак, которого невозможно удержать.

‎

‎Через некоторое время он вышел к знакомому озеру. Небо отражалось в его глади, как зеркало, а ветер рябил воду, создавая иллюзию, будто сама поверхность дрожит от напряжения.

‎

<

Глава 27 Мастер боевых искусств

Ничего не говоря, Лу Чаншэн, с холодным лицом и молчаливой тенью на сердце, развернулся и покинул базу разбойников. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными, и вскоре он растворился в глубине леса, словно призрак, которого невозможно удержать.

‎

‎Через некоторое время он вышел к знакомому озеру. Небо отражалось в его глади, как зеркало, а ветер рябил воду, создавая иллюзию, будто сама поверхность дрожит от напряжения.

‎

‎Лу Чаншэн прищурился, и в следующий миг освободил свою божественную чувствительность. Его духовное восприятие, словно тысячи нитей света, распространилось по окрестностям, охватывая каждую травинку, каждую каплю влаги. Он внимательно просканировал озеро и хижину, что стояла неподалёку.

‎

‎«Если меня увидит Сюэ Яо…» — мелькнула мысль в его сердце.

‎

‎Почувствовав знакомую ауру, Лу заметил, что Сюэ Яо по-прежнему сидит в одной из хижин. Убедившись в этом, он не стал терять времени. Взмахнув рукой, он сдержанно вдохнул духовную энергию, и его тело, словно скользящий луч света, быстро исчезло, погружаясь под воду озера.

‎

‎Там, в глубине, он остановился. На его ладони засветилось кольцо — тусклый, мрачный, но вместе с тем чарующий чёрный свет пробился из его поверхности. В следующий миг пространство дрогнуло.

‎

‎Прямо перед Лу Чаншэном медленно открылся разлом пустоты — чёрная трещина, из которой веяло бездной. Вода вокруг завибрировала, словно сама природа боялась этой щели между мирами.

‎

‎Войдя в разлом пустоты, Лу Чаншэн ощутил, как пространство вокруг него искажается, словно тысячи невидимых рук тянут его в бездну. Но уже через миг его тело оказалось в знакомом месте — в тайном царстве, глубоко под поверхностью озера, где он оставил для культивации своё тело феникса.

‎

‎Из темных глубин вода заволновалась, и в следующий момент из бездны медленно поднялось тело феникса. Его взгляд был холодным и непоколебимым, но, увидев истинное тело, оно остановилось, будто ожидая приказа.

‎

‎— Вот, возьми пространственное кольцо, — произнёс Лу Чаншэн, протягивая руку. Его голос звучал глухо, но в нём чувствовалась скрытая тяжесть. — Внешний мир… там прошло всего четыре часа.

‎

‎Глаза тела феникса слегка дрогнули. Услышав эти слова, оно осознало смысл, скрытый в них, и холодный свет мелькнул в его взгляде. Оно коротко кивнуло и спросило:

‎

‎— Сколько дней прошло здесь, в тайном царстве, пока меня не было?

‎

‎— Шесть дней, — ровным голосом ответило тело феникса, и его лицо осталось таким же бесстрастным, словно оно говорило о чём-то обыденном, хотя в этой разнице времени скрывалась смертельная опасность.

‎

‎Некоторое время оба молчали, будто каждый из них пытался уловить дыхание другого. Затем Лу Чаншэн глубоко вздохнул и передал пространственное кольцо своему воплощению. В тот же миг кольцо на руке феникса засветилось густым чёрным светом, словно в нём открылся портал в иное измерение. Пространство задрожало, и между Лу Чаншэном и его воплощением вновь разверзся разлом пустоты.

‎

‎Лу Чаншэн, не колеблясь, шагнул внутрь, растворяясь в темноте. А тело феникса, глядя ему вслед, тихо произнесло:

‎

‎— Путь Бессмертного полон трудностей… береги себя.

‎

‎Появившись у поверхности озера, Лу Чаншэн спокойно вышел из глубин и, не задерживаясь, растворился в тени густого леса.

‎

‎Его мысли были холодны и расчётливы: «Я должен украсть все возможности у других. Ведь каждый из них может стать моим врагом... или же союзником. Но лучше заранее перестраховаться» — глубоко размышлял он про себя.

‎

‎В памяти всплыл недавний бой с синей птицей. Именно она уничтожила его полумеч, созданный из концентрированной духовной энергии с помощью техники «Созерцание Девяти Мечей». После разрушения осталась лишь слабая, почти незаметная зародышная форма полумеча. Но иза удара птицы он сжёг зародышную форму меча чтобы быстро востоновить полу-меч каторый ещё раз был уничтожен синей птицей.

‎

‎Лу Чаншэн тяжело вдохнул. Теперь, чтобы заново культивировать эту технику, нужно будет вложить ещё больше сил и времени, чтобы восстановить зародышную форму полумеча.

‎

‎Прошёл всего один день.

‎

‎Лу Чаншэн уже давно покинул хребет Скрытого Тумана и двигался в сторону страны Мин. Его шаги были твёрдыми, но сердце оставалось сосредоточенным и холодным. Хребет Скрытого Тумана относился к владениям страны Лянь, однако истинной целью Лу было совсем иное.

‎

‎Он стремился достать плод, способный продлить жизнь. Этот редчайший дар рос не здесь, а в соседней стране Мин. Потому его путь лежал именно туда — сквозь горы, леса и опасности, скрытые в каждом шаге.

‎

‎Мир, в котором он жил сейчас, в глазах простых людей был всего лишь миром боевых искусств. Но Лу Чаншэн знал: это лишь временная оболочка. Когда пройдут шестнадцать лет, духовная энергия пробудится вновь. И тогда те, кто рождён с духовными корнями, получат шанс вступить на путь самосовершенствования.

‎

‎Но духовные корни — это редчайший дар. Среди тысяч людей только один обладал обычным духовным корнем. Среди миллионов лишь один рождался с корнем среднего уровня. А чтобы родился тот, кто несёт в себе духовный корень высшего уровня, требовались миллиарды жизней.

‎

‎О земных и небесных духовных корнях даже говорить не приходилось. Их существование было подобно мифу. На целой планете за все её эпохи мог и не появиться ни один культиватор с духовным корнем небесного ранга.

‎

‎Духовные корни делились на девять рангов.

‎

‎От девятого до седьмого относились к низшему уровню.

‎

‎От шестого до четвёртого — к среднему.

‎

‎От третьего до первого — к высшему.

‎

‎Выше же стояли земной духовный корень и легендарный, почти недостижимый небесный духовный корень.

‎

‎

‎Разница между каждым рангом была словно пропасть между небесами и землёй.

‎

‎Человек, обладавший духовным корнем восьмого ранга, при огромных усилиях мог достичь лишь царства Создания Основы. Но тот, кто родился с девятым рангом, даже посвятив всю жизнь культивации, без помощи небесных сокровищ и редчайших земных материалов, так и не смог бы достичь этой ступени.

‎

‎А что уж говорить о тех, кто обладал духовными корнями высшего уровня. Один только их талант позволял им за то же время достичь вершин, которые для остальных оставались вечной мечтой.

‎

‎Между ними и теми, кто имел лишь низшие корни, разница была не меньше, чем между небом и землёй, между вечным светом звёзд и тусклым огнём угасшей свечи.

‎

‎Эта мысль отчётливо звучала в сердце Лу Чаншэна. Ведь в будущем, когда духовная энергия пробудится, мир изменится до неузнаваемости. Те, у кого будут духовные корни, поднимутся, остальные же останутся лишь пылью под их ногами.

‎

‎У Лу Чаншэна был духовный корень лишь седьмого ранга. С первого взгляда это выглядело как посредственность. Однако его путь никогда не был лёгким. Главная причина крылась в его центральных меридианах: вся духовная энергия, которую он поглощал, распределялась крайне странным образом. Лишь тридцать процентов проходили через его меридианы и использовались для совершенствования, тогда как оставшиеся семьдесят процентов растворялись в теле, укрепляя плоть, кости и кровь.

‎

‎Эта особенность была одновременно и проклятием, и благословением. Проклятием — потому что скорость его продвижения в культивации едва ли превышала скорость обладателя духовного корня девятого ранга, то есть самого низкого и бесперспективного. Но и благословением — потому что семьдесят процентов духовной энергии, уходившей в тело, ковали его плоть словно божественный молот кузнеца. Его тело становилось крепким как сталь, его основа была прочнее, чем у любого обычного культиватора. Именно эта особенность и позволила Лу Чаншэну в прошлой жизни стать одним из самых сильных людей своего времени.

‎

‎Царство Создания Основы… Сказать легко, но достичь — почти невозможно. В его прошлой жизни никто не смог ступить в это царство. Все культиваторы древности однажды исчезли, словно растворились в реке времени, и потому учителей, способных провести учеников через прорыв, не существовало. Люди культивировали вслепую, опираясь на неполные записи, и в итоге умирали, так и не достигнув нового уровня.

‎

‎Тексты старых техник культивации вроде бы содержали описания о том, как совершить прорыв, но на деле — это были лишь пустые слова. Знания о ключевых условиях, о скрытых требованиях, о том, что именно нужно телу и духу в момент прорыва, были утеряны. Даже Лу Чаншэн, прожив сотни лет, в прошлой жизни не смог найти ответа.

‎

‎Ведь он сам пережил подобное. Когда-то он случайно раздобыл таинственный плод, съев который, увеличил продолжительность своей жизни на триста лет. Но так и не узнал его имени, его истинной природы. Он лишь смутно понимал, что этот плод был чем-то древним и могущественным.

‎

‎Теперь же у него появилась сила, которой у него не было прежде, — глаз Провидения, функция системы. С его помощью Лу Чаншэн мог видеть истинные названия сокровищ, различать их ранг, свойства и даже скрытые особенности. Это стало его оружием в новом пути.

‎

‎Кроме того, в его распоряжении была ещё и наследственная память рода Феникса. Именно из неё Лу Чаншэн узнал одну простую, но страшную истину:

‎культиватор не способен поглотить небесное сокровище или земной материал, если их уровень слишком сильно превосходит его собственное царство.

‎

‎Чем выше уровень небесного или земного сокровища, тем сильнее и чище их целебная сила. Но в то же время — тем труднее её переварить. Слабый культиватор, попытавшийся поглотить слишком могущественный небесный сокровищ и земных материалов, рисковал тем, что его тело разорвёт изнутри. Он попросту взорвётся от неспособности удержать целебную силу, которой хотел обладать.

‎

‎И всё же, существовали исключения. Были особые небесные сокровища и материалы, которые можно было поглотить на любом уровне. Их сила словно подстраивалась под человека, и они не разрушали его основу. Но такие дары встречались крайне редко, настолько, что даже в легендах их упоминали всего лишь вскользь.

‎

‎Мир культивации был суров и строг в своих законах. Даже сокровища, как и техники, имели собственную иерархию. Небесные сокровища и земные материалы делились на девять рангов, подобно уровням культивации. Каждый ранг соответствовал целому царству, и внутри этих рангов существовало ещё деление — на низший, средний, высокий и высший уровень.

‎

‎Хребет Скрытого Тумана протянулся вдоль самой границы страны Лянь и соседней страны Мин. Для простого смертного пересечь эти земли — задача не из лёгких. Путешествие могло занять долгие недели, и всё зависело от того, откуда он начинал свой путь и куда именно стремился попасть. Густые леса, крутые склоны и вечные туманы делали дорогу тяжёлой, а порой и смертельно опасной.

‎

‎Лу Чаншэн же, находившийся на седьмом уровне стадии Очищения Ци, не боялся подобных трудностей. Наоборот — для него это было лишь пустяком. Его сила намного превосходила всех, кто жил в этих землях. В стране Лянь не существовало никого, кто мог бы сравниться с ним. Даже если взглянуть шире — в соседних странах картина была схожей.

‎

‎Это и неудивительно. Ведь сейчас сам мир ещё спал. Духовная энергия ещё не пробудилась, и случиться это должно было лишь через шестнадцать лет. До этого момента люди могли полагаться лишь на собственное тело и боевые искусства. Мир был не миром культиваторов, а миром воинов, в котором правили те, кто закалил свои кости, кровь и дыхание.

‎Лу смог заниматься самосовершенствования потому что он поглощает энергия природы и трансформирует в духовную энергию.

‎Однако даже среди мастеров боевых искусств не было никого, кто мог бы стоять рядом с Лу Чаншэном. Их сила, хоть и великая для простого смертного, в глазах настоящего культиватора казалась лишь жалким подобием.

‎

‎Чтобы лучше понять разницу, люди разделили уровни мастеров боевых искусств. Эта иерархия помогала обозначить границы человеческих возможностей:

‎

‎1. Третьеклассный мастер — по силе равен лишь культиватору первого уровня Очищения Ци.

‎

‎

‎2. Второклассный мастер — мог сравниться с культиватором на пике первого уровня Очищения Ци.

‎

‎

‎3. Первоклассный мастер — его сила соответствовала второму уровню Очищения Ци.

‎

‎

‎4. Великий мастер — считался равным культиватору третьего уровня Очищения Ци.

‎

‎

‎5. Непревзойдённый мастер — мог стоять вровень с теми, кто достиг четвёртого уровня Очищения Ци.

‎

‎

‎6. Мастер Жизни и Смерти — обладал силой, равной пятому уровню Очищения Ци.

‎

‎

‎7. Бог боевых искусств — считался вершиной пути в мире смертных, его мощь приравнивалась к шестому уровню Очищения Ци.

‎

‎

‎

‎Но сейчас, в этом времени и мире, Богов боевых искусств не существовало вовсе. Причина проста: чтобы ступить на этот уровень, требовалось иметь хотя бы начальные основы настоящей культивации — достигнуть хотя бы первого уровня Очищения Ци.

‎

‎Смертные, какими бы талантливыми они ни были, не могли пробить эту стену. Их путь обрывался, так и не дотянувшись до небес.

‎

‎А Лу Чаншэн, обладавший уже седьмым уровнем Очищения Ци, в этом мире выглядел словно недостижимая вершина. Он был подобен живому божеству среди людей, и никто даже не мог приблизиться к его силе.

‎

‎По мнению Лу Чаншэна, все искусства боя, которыми так гордились смертные, в действительности были порождением древних культиваторов. Однако он до конца не понимал, зачем именно те оставили такие наследия людям, лишённым духовных корней. Возможно, чтобы слабые могли хоть немного защищать себя. А может, это было лишь слабое эхо великих техник, обрывки от величия, когда-то рассеянного в этом мире.

‎

‎Сейчас Лу Чаншэн уже не был похож на обычного человека. Его тело давно превзошло пределы смертных. Ему не нужно было ежедневно есть или спать, чтобы поддерживать силы. Одного приёма пищи и короткого отдыха в месяц хватало, чтобы оставаться полным энергии. Даже если полностью отказаться от еды и сна, он мог продержаться целый месяц, и это не оставило бы в нём и следа слабости.

‎

‎Стоя на одной из высоких горных вершин, что отделяли страну Лянь от страны Мин, Лу Чаншэн задумчиво всматривался в даль. Ветер свистел в ушах, гнал клочья тумана и развевал его белые волосы, спадавшие на плечи. Горы простирались перед ним, словно древняя стена, разделяющая миры.

‎

‎Медленно опустившись на землю и сев в позу лотоса, Лу Чаншэн закрыл глаза. Дорога отняла у него немало энергии, и тело требовало восстановления. Его тело феникса в это время не занималось обычным самосовершенствованием, оно было полностью погружено в изучение Пути Звёзд. Однако сколько бы он ни пытался уловить следы или зацепки, указывающие на начало первого этапа — Туманности, — ничего не находил.

‎

‎И всё же он не тревожился. Всё придёт в своё время. Сейчас его главная цель была иной — завладеть плодом, способным продлить жизнь. Всё остальное подождёт.

‎

‎Прошла неделя.

‎

‎На рассвете, медленно поднимаясь с земли, Лу Чаншэн открыл глаза. Внутри его даньтянь что-то засияло, и в следующий миг из тела вырвалась зародышная форма полумеча. За три дня упорной медитации он полностью восстановил свои силы, а ещё четыре дня посвятил оттачиванию боевой техники «Созерцание Девяти Мечей».

‎

‎В этот раз он не полагался только на духовную энергию. Используя исток феникса, он шаг за шагом укреплял своё самосовершенствование, и вскоре зародышная форма полумеча обрела прежнюю силу.

‎

‎Но это было лишь начало. Чтобы полумеч превратился в настоящий, полноценный меч, требовалось время. А времени у Лу Чаншэна не было — сначала он обязан был раздобыть плод, и лишь потом уже думать о дальнейшем совершенствовании.

‎

‎Полумеч изменился: его прежний облик растворился, уступив место алому клинку, вокруг которого колыхалось слабое пламя. Словно живой, он пульсировал в руке Лу Чаншэна, откликаясь на каждое движение души.

<

Глава 28 Удача

Полумеч изменился: его прежний облик растворился, уступив место алому клинку, вокруг которого колыхалось слабое пламя. Словно живой, он пульсировал в руке Лу Чаншэна, откликаясь на каждое движение души.

‎

‎Встав на свой огненный полумеч, Лу Чаншэн поднялся в воздух и взмыл к вершине горы. Пересекать хребет можно было и пешком, по окольным дорогам, но это заняло бы слишком много времени.

‎

‎Добравшись до пика, он бросил последний взгляд в сторону страны Лянь. А затем, медленно снижаясь на противоположный склон, направился к земле, что раскинулась впереди — к стране Мин.

‎

‎Эти горы служили естественной границей между двумя государствами. И, быть может, именно благодаря этому здесь веками не велось войн. Лишь мастера боевых искусств иногда сталкивались друг с другом на узких горных тропах, но для простых смертных это место было тихим рубежом, разделяющим судьбы.

‎

‎Лу Чаншэн достиг противоположного склона и направился к ближайшему городу.

‎На границе страны Мин было четыре города, и третий из них находился ближе всего. Кроме того, именно оттуда начинался самый короткий путь к месту, где рос плод.

‎

‎— Нужно поспешить, — сказал он себе, крепче опираясь на рукоять полумеча и поднимаясь в небо.

‎

‎Когда путники на дороге увидели его, они тут же остановились и поклонились. И это было понятно: только мастер уровня Непревзойдённого мог летать на мече. Такие люди всегда становились главами школ или фракций, поэтому каждый смертный инстинктивно проявлял уважение.

‎

‎Лу, глядя вдаль, размышлял вслух:

‎— Если я доберусь до города Чуюаня за три дня, то плод смогу найти минимум за месяц.

‎

‎Через три с половиной дня он уже стоял на своём полумече перед воротами огромного города. Высокие стены уходили в небо, а над ними развевались флаги с гербом Мин. Глядя на знакомые очертания, Лу слегка усмехнулся:

‎

‎— Помню, в прошлой жизни я впервые пришёл сюда… тогда я прятал свою силу, думал, что так будет безопаснее. — Его глаза сузились. — Но результат оказался другим. Меня предали. Даже те, кто называл себя моими близкими.

‎

‎Внутри у него холодно кольнуло. Сделав глубокий вдох, он посмотрел на ворота и твёрдо сказал себе:

‎— В этой жизни я не буду прятаться. Пусть все видят мою силу.

‎

‎И, не опускаясь на землю, он продолжил полёт прямо в город. Полумеч скользил по воздуху, оставляя за собой алый след. Люди внизу с удивлением поднимали головы, а в их взглядах читалось одновременно восхищение и страх.

‎

‎Стражники у ворот, заметив его, побледнели, но тут же бросились навстречу, почти бегом.

‎

‎— Г-господин! — сказал один из них, кланяясь так низко, что касался руками земли. — Добро пожаловать! Пожалуйста, войдите.

‎

‎Другой поспешно протянул ему пропуск:

‎— Для вас ворота всегда открыты.

‎

‎Лу спокойно кивнул, даже не удостоив их долгим взглядом. Он лишь слегка усмехнулся и подумал:

‎

‎— Вот оно… уважение, которого у меня не было раньше. Всё потому, что я больше не скрываю себя.

‎

‎Войдя в город, Лу Чаншэн оказался среди шумной толпы. Узкие улицы были заполнены торговцами, которые наперебой кричали, расхваливая свои товары.

‎

‎— Свежее мясо! Только сегодня, только для вас! — орал мясник, махая окровавленным ножом.

‎— Ткани из дальних земель! Подешевле не найдёте! — перекрикивал его торговец в пёстром халате.

‎— Лекарственные травы! Настоящие, собранные в горах! — сиплым голосом звал старик с корзинами.

‎

‎Голоса сливались в один гул, словно город жил своим собственным дыханием. Люди толкались, спорили, смеялись — каждый спешил ухватить своё.

‎

‎Но Лу Чаншэн даже не повернул головы. Его глаза оставались холодными, взгляд устремлён вперёд. Внутри он подумал:

‎

‎— Всё это лишь шум. Для меня сейчас важнее путь.

‎

‎Пройдя мимо толпы, он быстро отыскал приличную гостиницу. Вывеска над дверью была слегка покосившейся, но внутри слышались голоса и звон чаш.

‎

‎— Ночлег здесь подойдёт, — тихо сказал он самому себе.

‎

‎Сейчас солнце ещё висело высоко, но он знал — через пару часов город погрузится в темноту. Лучше было восстановить силы ночью, а с рассветом снова отправиться в путь.

‎

‎Из-за того, что Лу Чаншэн был культиватором, его тело давно перестало соответствовать возрасту. Хотя по годам ему было всего десять, внешне он напоминал юношу лет восемнадцати, а может быть, и старше. Лицо спокойное, взгляд глубокий, в нём угадывалась тень прожитых судеб, которую невозможно встретить у обычного ребёнка.

‎

‎Он сидел в гостиничном зале на мягком диване. Воздух был наполнен запахом жареного мяса, свежего хлеба и вина, раздавались голоса посетителей, но всё это словно не касалось его. Лу сидел неподвижно, скрестив ноги, погрузившись в самосовершенствование. Тонкая нить энергии медленно циркулировала по его меридианам, укрепляя тело и дух.

‎

‎Спустя некоторое время он открыл глаза, глубоко вдохнул и поднялся. Подойдя к окну, он отдёрнул тяжёлую штору и взглянул на город.

‎

‎Перед его взором раскинулся город Чуюан — каменные стены, крыши с изогнутыми кверху краями, пёстрая толпа на улицах, торговцы с телегами, дети, гоняющиеся друг за другом. Издали доносился звон колокольчиков и лай собак.

‎

‎— Красиво… — тихо произнёс он, но в голосе не звучало восторга.

‎

‎Он уже видел миры ярче и величественнее. В прошлых жизнях его взгляду открывались города с дворцами, устремлёнными к небесам, и реки, сиявшие, словно из чистого золота. В сравнении с тем, что он пережил, город Чуюан казался обычным, ничем не примечательным городом, спрятанным на окраине страны.

‎

‎— Для смертных это, возможно, чудо… но для меня — лишь ещё одна остановка на пути, — с лёгкой усмешкой подумал он.

‎

‎Он отошёл от окна, медленно сел обратно и закрыл глаза, продолжив свой путь самосовершенствования.

‎

‎Рано утром Лу Чаншэн медленно поднялся с ложа и, покинув гостиницу, направился на рынок камней. Он решил проверить свою способность «глаза проведения» — особую функцию системы.

‎

‎Через некоторое время перед ним раскинулась оживлённая площадь. Рынок камней славился тем, что здесь продавали необработанные каменные глыбы, внутри которых могли скрываться редкие нефриты, минералы или иные ценные материалы.

‎

‎Войдя на рынок, Лу Чаншэн выпустил свои божественные чувства, охватывая взглядом павильоны, где выставлялись необработанные камни. Его духовное восприятие пронизывало пространство, словно лёгкий ветер скользил меж прилавков.

‎

‎— Вот это подойдёт, — прошептал он, задержав внимание на одном из павильонов.

‎

‎Его вывеска гласила: «Сияющий нефрит». Именно туда Лу Чаншэн и направился, ощущая, что судьба приготовила ему очередное испытание.

‎

‎Внутри павильона «Сияющий нефрит» царила полумгла, освещённая лишь тусклым светом масляных ламп. На деревянных полках громоздились десятки каменных кусков самых разных форм и размеров. Некоторые были покрыты зелёным налётом, другие выглядели словно обычные булыжники, но за их внешней неприметностью могла скрываться сокровищница.

‎

‎Торговец с хитрым прищуром тут же заметил нового посетителя.

‎— Господин хочет испытать удачу? — с улыбкой произнёс он, явно угадав цель юноши. — Здесь каждый камень может оказаться богатством… или обманом. Всё решает небесное благословение.

‎

‎Лу Чаншэн не ответил, лишь слегка кивнул. Он подошёл к груде необработанных камней.

‎

‎Актывиров Глаза Проведения и начал сканировать груду необработанных камней.

‎

‎Использования Глаза Проведения имеел ограничений по душе если твоя душа сильная то можешь использовать его почти бесконечно раз , слабая то несколько раз в день.

‎

‎Душа Лу Чаншэна был сильный поэтому он мог использовать его почти день без отдыха.

‎

‎После некоторого времени сканирования необработанных камней он ничего не нашел и разочарована пошел в другой павильон.

‎

‎После четыре часа

‎

‎По искав все павильон Лу не нашел что бы его мог по интересовать и разочарована вернулься гостиницу и оплатил ночлег.

‎

‎

<